/ Language: Русский / Genre:sf_history / Series: Новгородская сага

Шпага Софийского дома

Андрей Посняков

Все громче бряцает оружием московский князь Иван Третий, все чаще бросает алчные взгляды на свободную новгородскую землю. Интриги, предательство, битвы... В эпицентре этих событий – наш современник Олег Завойский, старший дознаватель РУВД, внезапно провалившийся в прошлое.

Именно там, в пятнадцатом веке, находит он верных друзей и любимую женщину. А родина – это родина. Во все времена. И далекий потомок новгородских дружинников берется за оружие, чтобы защищать свою страну от могущественных врагов…


2004 ru Sansarych FB Editor v2.0 08 June 2008 http://litres.ru/ Текст предоставлен автором c87b0e6c-5b51-4a1a-b51e-f95651ef3279 1.0 АндрейПосняков8d842642-68c7-102b-94c2-fc330996d25d Новгородская сага. Книга 1. Шпага Софийского дома. Крылов Санкт-Петербург 2004 5-94371-697-1

Андрей Посняков

Новгородская сага. Книга 1. Шпага Софийского дома.

Глава 1

Санкт-Петербург – Тихвин – район…

Полны чудес сказания давно минувших дней

Про громкие деяния былых богатырей,

Про их пиры, забавы, несчастие и горе

И распри их кровавые услышите вы вскоре.

«Песнь о Нибелунгах», Авентюра Первая

– Прэ?

– Пп… Прэ!

– Не слышу! Прэ?

– Прэ!!!

– Алле!

Маска на лицо. Салют.

Атака!

Черт… Достал-таки… Отводка…

Ах, ты так! Отбив… Теперь ты? Отводка… Снова ты? Опять отбив…

А теперь – моя очередь! Флэш-атака! Рраз.. раз… раз… Лампочка! Есть укол!!! Ура! Еще укол!

Все?!

Последняя схватка…

Рапиры отключены…

Судьи?

«Равное количество уколов»…

«Завойский начал атаку первый…» «…был тактически прав…»

«тактически прав»

Победа!

* * *

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

Об отказе в возбуждении уголовного дела

Г. С.-Петербург. 14.06. 200… г.

Ст. дознаватель Н-ского РУВД г. С.-Петербурга майор милиции Завойский О. И., рассмотрев материал проверки КП № 1313 от 4.06.200… г.

УСТАНОВИЛ:

Что же такое установил-то?

Старший дознаватель, майор милиции Олег Иваныч Завойский оторвался от экрана компьютера и задумчиво почесал затылок. Он почему-то туго соображал сегодня… Хм… Почему-то? Олег Иваныч поморщился и помянул пролетевшие выходные нехорошим словом. Собственно, выходной-то был один – 12 июня, какой-то там День. Тринадцатое число уже потом к выходному присовокупилось, само собою. Выйти на работу после празднования Дня представлялось решительно невозможным действием… Начали, как всегда, в кабинете, начальник отделения дознания речугу какую-то произнес, выпили… Потом к Кольке Вострикову на хату поехали, к соседу Олега Иваныча по кабинету, капитану. А чего бы не поехать, к Кольке-то, если супружница его напрочь отсутствовала, – третьего дня еще уехала навестить престарелых родителей. На дачу, в Кирпичное. Колька, конечно, с ней не поехал, сказал, что дежурит, – больно надо в такой День на огороде горбатиться. В этом вопросе Олег Иваныч был с ним полностью согласен, его первая жена тоже имела родственников с дачей, так что Олег хорошо понимал, какое это «удовольствие» – пахать на пяти сотках в выходные, как в праздники, так и в обычные скоромные дни.

Вторая жена Олега Иваныча дачи, слава богу, не имела, ни с родственниками, ни без, однако сама собой являлась дамой с характером и претензиями. И терпеть неопределенное социальное положение трудоголика-мужа отказалась со временем наотрез, из принципиальных соображений. Ну что это, скажите за, на фиг, профессия такая – дознаватель? Ладно бы следователь прокуратуры… или, еще лучше, налоговой…

Кто б туда только взял Олег Иваныча, с его среднетехническим образованием?

Восемнадцать лет тому назад закончил Олег холодильный техникум, что на Бассейной, рядом с баней и кинотеатром «Зенит», – вот и все образование. С отличием окончил, на одни пятерки. Затесалась, правда, пара троек, не в них дело. Зато был чемпионом техникума по фехтованию на рапирах! Среди юниоров. Рядом еще одна секция была – мотокросс – туда Игорек Рощин ходил, дружбан, нынче старший участковый в области, он и Олега звал, да тот отказывался – не нравилось ему, как мотоциклы рычали, то ли дело – фехтование: все так чинно, красиво, по-старинному…

* * *

– Фехтование – есть искусство наносить удары, не получая их. Необходимость тронуть противника, избегая его ударов, делает искусство фехтования чрезвычайно сложным и трудным, ибо к глазу, который видит и предупреждает, к рассудку, который обсуждает и решает, к руке, которая выполняет, необходимо прибавить точность и быстроту, дабы дать надлежащую жизнь оружию! Поняли? Надлежащую жизнь оружию! А не то, что Завойский вчера проделывал с несчастным клинком. Мучил его, как… Тьфу… Иначе как онанизмом это назвать сложно… Чего смеетесь, это не я сказал, а Жан-Батист Мольер… Нет, не про онанизм… Про жизнь оружия… Ладно, посмеялись и будет… К бою… Прэ?

– Прэ!!!

– Олег, потом к штанге… Зачем-зачем… Силы копи, шпагу пробовать будем… Алле!

Атака… Удар…

Еще…

Еще…

Еще!

Укол… Укол? Лампочка! Есть укол!

Снова атака! Раз!!!

Рраз! И чемпион!

С такими-то успехами можно было и в Техноложку рвануть. А что? Запросто… Да только вот беда, ступил Олег Иваныч, как выражалась первая его супружница, «не на хороший путь». Поработал маленько по специальности, поделал мороженое, да и – как зарплату вовремя платить перестали – бросил все к чертям собачьим. Подался в милицию, благо там в те времена платили. Ну, не так много, конечно, как хотелось бы, но хоть не задерживали. Опером поначалу побегал, потом в дознание бросили – не очень-то спросив, между прочим… Олег не обижался – работа ему нравилась, было в ней что-то такое шебутное… Как в детской игре в прятки.

Какая у опера работа?

А как в сказке: пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что… а потом, как в песне Макаревича: «Я нашел не то, что искал, а искал не то, что хотел»… В общем, нескучно было. Хлопотно, правда… «Кто не спрятался – я не виноват!»

Бумаги, бумаги, бумаги, засада, бумаги, задержание, бумаги, бумаги, допрос, бумаги, бумаги, бумаги, бу… И так сутками!

Первая супружница продержалась в этаком темпе три года. Потом сбежала. К родителям, у которых участок. Видимо, решила заняться сельским хозяйством. Хорошо, хоть детей не было… «Олег, давай сначала поживем для себя!» Пожили… Супруга номер два, которая с характером, не выдержала и года… Ну, вторую Олегу было не очень жаль… ну, не то чтобы не очень, но не так, как первую… Тот-то развод он сильно переживал. Даже попытался запить. С запоем не получилось – не мог Олег с таким упорством водку жрать, как его старшие товарищи, противно становилось, хоть и любил компанию. Попил-попил с недельку, потом случайно глянул на себя в зеркало – батюшки-святы, это что еще за небритая образина? А ведь был Олег Иваныч мужчиной видным: эдакий высокий светлоглазый блондин, на левой щеке родинка… нет, не во всю щеку, а маленькая, изящная… короче, женщинам господин майор нравился. Как, впрочем, и они ему. Вот только с семейной жизнью больше никак не складывалось… То ли девки такие попадались, то ли сам Олег на молоко дул… Ладно, может, найдется еще какая…

– Аппчхи!!! – на весь кабинет чихнул Олег Иваныч, от души чихнул, аж бумаги на сейфе пошатнулись, некоторые – попадали…

И где только простудился? Наверное, в кабинете – больше негде – вон, форточка-то открыта… Закрыть бы, да лень…

Походил Олег Иваныч по кабинету, открыл баночку пива, выкинул в форточку. Бросил недовольный взгляд на валяющийся на подоконнике (прямо на горах бланков) недавно сорвавшийся со стены карниз со шторами. Повесить бы, да некогда все…

Резко распахнулась дверь. Без стука, естественно… Начальник, черт его, принесла нелегкая…

– А, господин майор! – нехорошо осклабился начальник. – Рад наконец видеть вас на рабочем месте, сэр! А где этот?

Под словом «этот», видимо, подразумевался капитан Востриков.

– Я ж тебе говорил, Иваныч, не надо с Колькой пить! – устало вздохнув, начальник уселся на стул и, недовольно покосившись на календарик с портретом группы «Кисс», прикнопленный старым меломаном майором Завойским прямо под текстом присяги сотрудников ОВД, вздохнул: – Тебе вон ничего, а он наверняка в запой ушел! А между прочим, конец квартала, ты в курсе, да?

Олег Иваныч лениво кивнул.

– Ну, а раз в курсе… Ты, слышь, с выходом дел уж постарайся, Иваныч, – просительно произнес начальник. – Только не заболей… А я тебе – все что угодно… В разумных пределах, конечно… Ты, кажется, в отгулы хотел, куда-то там съездить… В этот, как его… Тихвин, да?

Олег пожал плечами:

– У нас дело по тихвинским лесорубам висит, черным… у Вострикова… Но там, считай, – конфетка… Колька говорил, чуть-чуть осталось…

Услыхав про тихвинское лесное дело, начальник воспрянул духом. Дело сие находилось под личным контролем районного прокурора Чемоданова, все возможные сроки по нему вышли, но, по словам Вострикова, дознание вроде бы приближалось к концу…

К концу-то к концу… Только Олег Иваныч лучше всякого другого – даже лучше начальника – знал, что это только так кажется. Сунешься опись составлять – то бумажки какой нет, то характеристики, то очная ставка не проведена, а если и проведена, то не с теми, с кем бы надо, короче – не говори гоп, пока не перепрыгнешь…

– Да, если б мы это дело сбагрили, можно было б сколь угодно карточек в Информационный центр направить… – мечтательно произнес начальник (в отличие от дослуживавшего до пенсии Олега, он делал карьеру). – Валерик, – (так он за глаза называл прокурора), – подписал бы, авансом… А уж мы б потом потихоньку разгреблись бы, в первый раз, что ли… Слушай, Иваныч! – начальник неожиданно схватил Олега за рукав, словно боялся, что тот сейчас улетит из кабинета прямиком в открытую форточку. – Ты, если что, помоги Колянычу по лесорубам, а? А всякой своей мелочью потом займешься, не торопясь… Придет он, Колька-то, глянь свежим взглядом, че как… Лады? Да не чихай ты!

Олег Иваныч хмыкнул. Идея начальника отвлечься от всякой надоевшей до печенок дряни и помочь коллеге, по зрелому размышлению, была не так уж и дурна, как казалось поначалу. Можно будет под это дело и в Тихвин скататься, к старому дружбану Рощину в гости, Рощин там старшим участковым пашет, в поселке каком-то… то ли Шугозеро… то ли в Пашозеро… Олег их все время путал, хоть и бывал в каждом по нескольку раз на рыбалке… В общем, в каком-то Озере…

– Ладно, согласен, – кивнул головой Олег Иваныч. – Поможем, чем можем. Только это… тачка-то у меня того, второй месяц в ремонте.

– А, после того столба, – понимающе ухмыльнулся начальник. – Так в Тихвин автобусы ходят, с Обводного… Или, вон, электрички… Если что, командировочные выпишем сразу, раз такое дело. Да, – уходя, начальник обернулся, неодобрительно окинув взглядом кабинет, – коли этот черт Востриков придет, вы хоть карниз повесьте, а то у оперов проверяющий из Главка – вдруг и к нам заглянет, неудобно. Да и злой он, как сто чертей… Пока шел, кто-то из наших ему прямо на башку банку пивную кинул. Снайперы, блин…

– Ну, это опера, кто же еще-то… У них всегда из окон чего только не летит – то бутылки, то презервативы. А вообще… – Олег Иваныч поднял указательный палец. – Не хрен всяким там проверяющим под окнами шляться!

Появившийся к вечеру Востриков – маленький, худой, взъерошенный, чем-то похожий на трудного подростка – бросив презрительный взгляд на карниз, предложил приклеить его к обоям скотчем. Что и сделали.

А дело по лесу Олег Иваныч просмотрел за полчаса. Так, довольно бегло… Но уже и после этого было ясно, что ехать в Тихвин придется: нет допроса одного из свидетелей, сторожа леспромхоза, а его показания здесь будут в тему, других бы тоже передопросить не мешает, в свете новых, недавно открывшихся данных… ну и не хватает протокола осмотра орудия преступления – лесовоза «Урал» с фишкой. Всего их три, лесовоза. Два в деле имеются, а третьего – нет. Ни протокола осмотра, ни фото, ни, на худой конец, расписки. И главное, не замылить-то его никак – во всех допросах фигурирует. Делать нечего, придется ехать.

Аапчхи!

Прилепленный скотчем карниз с грохотом свалился на стол. Будьте здоровы, Олег Иваныч!

Он приехал в Тихвин около девяти вечера.

Выйдя из автобуса, вытащил из ушей наушники плеера и завращал головой, выискивая приятеля. Пассажиры на посадочной платформе – их было не так уж много – лениво ругали городские власти. Несколько поддатого вида парней вывалились из какого-то небольшого питейного заведения и, пошатываясь, поплелись вдоль по улице, в охотку – громко и весело – матерясь. Напротив питейного заведения росли несколько тополей – ветер играл белым невесомым пухом, нес его по площади, скатывая в мягкие шарики, швырял в лица прохожих. Под тополями, сидя на старых картофельных ящиках, лаялись, не поделив клиентов, торговки подсолнечными семечками…

И ведь хорошо лаялись, собаки, не просто так, с выдумкой. Да с такой… ну, блин! Ну, молодцы, бабки, просто виртуозы устного народного творчества!

Это ж надо!

Олег Иваныч восхищенно присвистнул.

Последний раз столь образную речь пришлось ему слышать лет пять назад, когда арестовывал Валеру Лошадь – знаменитого питерского ломщика, признанного Невским народным судом особо опасным рецидивистом еще в далеком семьдесят пятом году – завершающем году девятой пятилетки. Именно в этом году и привела мама юного Олега в фехтовальную секцию…

* * *

– Э, нет, сразу рапиру не хватай… Сегодня побегаем… Теперь – в первую позицию… Нога сюда… рука сюда… Да не этакой раскорякой… Вот! Уже на что-то похоже…

– …держать легко и нежно, как полевой цветок! Что ты ее так судорожно хватаешь, Олежа? Это же рапира, а не курица, не улетит. Рапира легка и стремительна, клинок быстр и неуловим, бой – ураган! Рапира – основа тактики, фундамент мастерства… вашего мастерства, ребята! Кто спросил о шпаге? Да, шпага повеселее. Бой – как игра! Блеск, красота! Однако шпага – не рапира. Тяжелей и массивней. Первое время у вас от нее руки отвалятся… Лет с пятнадцати шпагой начнем… Если доживете… Шучу… Прэ?

– Прэ!!!

– Алле!!!

На вокзальной площади вокруг торговок носились мелкие дети какого-то вполне бомжеватого вида. Дети клянчили семечки, попрошайничали и тоже ругались, не уступая в образности ни торговкам, ни, на взгляд Олег Иваныча, даже самому Валере-Лошади, а уж тот знал толк в матерщине.

Оранжевое остывающее солнце медленно катилось вниз, к зеленовато-пепельной полосе далекого леса. Меж лесом и автостанцией сквозь заросли кустов и деревьев кое-где проблескивала серебристая лента реки.

Из-за подъезжавшего к остановке автобуса выскочил, тарахтя, ярко-желтый ментовский мотоцикл. Промчался по улице, поднимая тучу пыли, и шумно затормозил напротив Олега. Усатый мотоциклист – Олег Иваныч сразу узнал Рощина – в темных противосолнечных очках и джинсах – приветливо махнул рукой и кивнул на коляску:

– Здорово, Иваныч! Немного задержался, оперативка, мать ее… Ну садись, садись, поехали!

Олег Иваныч хорошо себе представлял стиль езды бывшего мотокроссмена Рощина, а потому не торопился воспользоваться его любезным предложением. Лишь убедившись, что никакой другой милицейской техники поблизости не наблюдается, со вздохом полез в коляску.

– Тут у меня коньяк с собой, – на всякий пожарный предупредил он, – так что ты не очень-то ковбойствуй – разобьется.

Услыхав про коньяк, Рощин еще больше заулыбался, растопорщил по-гусарски усы и, не долго думая, предложил его тут же и выпить. А чтоб не расплескать! Пожав плечами, Олег отказался. Уж слишком хорошо он знал приятеля…

– Не хочешь, как хочешь, – ничуть не обидевшись, повел плечом Рощин. – Ну, тогда поехали!

Взревев двигателем, мотоцикл (марки «Урал») рванулся вперед, словно застоявшийся без дела боевой конь. Олега Иваныча вдавило в спинку сиденья, словно космонавта на взлете.

Поехали…

Нет, это мирное слово вряд ли подходило к Игорю Рощину и его дикому мотоциклу!

Поскакали, полетели, помчались, все быстрее и быстрее, не обращая особого внимания на желтые мигающие светофоры. Каждую маячившую впереди машину Рощин воспринимал как личное оскорбление… Но на городских улицах было еще ничего, терпимо… Хуже стало, когда выбрались за город. С треском прокатив по асфальту, Игорь крикнул: «Держись, сейчас малехо срежем!» – и резко – Олег, наученный горьким опытом, крепко держался за ручку – свернул с шоссе на какую-то лесную дорогу. Подпрыгивая на ухабах, мотоцикл понесся среди корявых сосен стремительным падающим «Челленджером». Дико трясло, особенно в коляске. Видимо, это было приятно Рощину, потому как скорости он не снизил, а наоборот – прибавил…

Олег Иваныч даже не смог бы сказать, когда, в какой момент Рощин выехал на ровную дорогу, влетел в живописный поселок и, разочарованно заглушив двигатель, остановился напротив двухэтажного здания, выстроенного в колониальном стиле и облицованного облупившейся розовой штукатуркой, довольно пошлой, на взгляд старшего дознавателя. По обеим сторонам двухстворчатой двери висело несколько вывесок: «Райпотребкооперация», «Администрация волости» и «Отделение милиции»…

Слава те, Господи, приехали. Даже коньяк не разбили!

На улице было хорошо – тепло, и не так жарко, как днем, – солнце только что село, и лишь только где-то за озером да за лесом проблескивали кое-где оранжевые лучи…

В сквере напротив играли мальчишки. Может, в прятки, а может – во что-то военное. Стреляли из луков по мишеням. На ночь глядя. Куда только родители смотрят? Хотя, с другой стороны, лето все-таки, да не так уж и поздно – одиннадцати нет…

Какой-то пацан – мелкий, светлоголовый, пробежал мимо, придерживая что-то под мышкой, кажется, лук со стрелами. Одну обронил на ходу, Робин Гуд, блин…

Олег Иваныч поднял стрелу, так, от нечего делать. Хорошая стрела оказалась, совсем не похожая на детскую игрушку. Тяжелая, тщательно отполированная, со злым металлическим острием и иссиня-чернымм перьями. И кажется, сделана – будто вчера. По крайней мере, не так давно… Пожав плечами, Олег Иваныч выкинул стрелу в заросли лопухов и двинулся вслед за вышедшим из отделения Рощиным…

Назавтра, передопросив как надо «злодеев» и свидетелей, Олег Иваныч провел пару очных ставок. Хорошо провел, без всяких там заморочек, еще раз передопросил сторожа и лесорубов, даже, на всякий случай, списал в дежурке кое-что с карточек учета правонарушений.

Как раз подошел Рощин, посмотрел, усмехнулся в усы и, как бы между прочим, поинтересовался насчет рыбалки.

Олег встрепенулся. На рыбалку, конечно, хотелось. И не столько из-за рыбы, – рыбу можно, в конце концов, и в магазине купить, – а из-за общения. Посидеть с Игорьком у костра, выпить водки, вспомнить молодость, холодильный техникум, а то ведь все время как-то и не до того было… Эх, хорошо бы! Да не получится – материалы дела надо срочно в Питер отправить, конец квартала, ёшкин кот…

– Так и отправь! – хмыкнул Рощин. – У нас завтра ребята в ХОЗУ за формой едут. Завезут твои бумаги куда скажешь… Ну, жбанчик потом выкатишь… Шучу! И без жбана как надо сделают, в лучшем виде!

Олег Иваныч, конечно, обрадовался, знамо дело, но виду не показал, кивнул нехотя Рощину, уговорил, мол, красноречивый, а на душе сделалось весело, светло и приятно, как всегда бывало с ним после тяжелой, качественно выполненной работы. Качественно выполненной…

Нет, не может быть, чтобы все было вот так вот хорошо! Как говорится – когда очень хорошо – это уже нехорошо. Как получилось-то? Приехал, увидел, допросил! Да еще и с делом обвиняемых ознакомил, в тот же день, хоть и нарушение. Прямо не дознаватель, а Юлий Цезарь пополам со Спинозой. Не верится что-то! Олег Иваныч давно уже научился относиться к себе критически и даже с юмором, иногда переходящим в сатиру. Вот и сейчас, позвонив в Питер Вострикову, чтоб встречал дело, уселся на стол, допил пиво, задумался… Ощущение было такое, будто что-то забыл, недоделал… Что же?

За окном томился июньский полдень, солнечный, жаркий, с пронзительной синью неба и зеркальной гладью озера. С озера доносился радостный шум, визг и веселые ребячьи крики. Залетевший в распахнутую форточку теплый ветер сбросил со стола бумаги и принялся играть занавесками. В дежурке азартно стучали костяшками домино. Где-то в коридоре заливисто смеялся Рощин. Один Олег угрюмо сидел в кабинете и думал. Опять же – чихал иногда. Правда, уже реже… В основном – мыслил. Искал в бочке меда ложку дегтя…

И нашел ведь!

Лесовоз, мать его ети!

Тот, третий. Который не осмотренный. И неизвестно куда исчезнувший.

Конечно, для доказухи, скорее всего, и двух машин хватит. Может быть. Лесовоз… Процентов восемьдесят – и без него пойдет дело, даже – девяносто… девяносто пять! Но… Но… Но… Короче, лесовоз нужно было искать. Причем, ясно дело, не самому Олегу – чего он тут найдет-то? – а местным. Которые, если на своем не настоять, с места не сдвинутся.

– Да найдем мы твою «фишку», не переживай! – клятвенно заверил Рощин. – В леспромхоз ребята уже поехали, да и Федор, гаишник, в курсе. Если что – задержит. Короче, поехали собираться. Как куда? На рыбалку, конечно!

Озеро оказалось небольшим, прозрачным, с холодной даже сейчас, в июне, водой, чистой, как горный хрусталь. Ничуть не затянутое ряской, оно вовсе не собиралось превращаться в болото, как десятки прочих лесных водоемов, слишком много ключей било на дне. Ветра не было целый день, в спокойной озерной воде отражались высокие, уходящие в небо сосны, темно-зеленые заросли ивы, палатка-двухместка и желтый «Урал», по уши, вернее, по руль, забрызганный грязью. Такие тут были дороги.

– Тащи, тащи! Заснул, что ли?! – азартно зашептал Рощин, тихонько толкая в плечо задумавшегося приятеля. Тот вздрогнул, плавно потащил леску, наблюдая в воде тусклую черную тень. Щука!

– Давай, давай… Потихоньку ее, потихоньку… Только не чихай, я тебя прошу! Эх! Сорвалась! Ушла, змея этакая…

Да и черт с ней, в принципе, со щукой. Зато какая красота вокруг! И тишина… Эх, сюда б пару стоваттных колонок и – «Дип Перпл»! С песенкой типа «Спейс тракинг» – камоон! камоон! камооон!

Да… Не мешало бы, а то уж больно тихо – только лишь где-то рядом чуть слышно пели цикады… Впрочем, откуда здесь цикады? Сверчки или эти, как их, кузнечики…

– Фигечики! – усмехнулся Рощин. – Ты, Иваныч, таких кузнечиков вчера целое утро допрашивал. Лес пилят. Километрах в трех… Слышь – пила работает? Хорошая пила – «Йонсеред» или «Хуксварна», стоит как три моих «Урала»… То-то на дороге следы от мотика были. «Минск» или «Восход» – на них только и проедешь – до фига тут по деревням подобной техники, незарегистрированной, между прочим… Ночью можно посидеть, у дорожки. Посмотреть, кто там лиходейничает. Хотя лесопорубочный у них наверняка в порядке, судя по пилам. Ну, хоть попугать малехо, чтоб замандражировали. Ты как, Иваныч? Попугаем? Ну, и славненько.

Вечером запалили костер, быстренько почистили рыбу, покромсали картошку, лук. Открыли водку, выпили по одной и блаженно растянулись прямо на земле – ждали ухи. В котелке аппетитно булькало. Рощин помешивал варево большой алюминиевой ложкой, пробовал, иногда добавлял чего-то: то соли, то перцу, а потом и водки влил, целую стопку. Олег Иваныч порезал хлеба, понаблюдал, исходя слюной, за манипуляциями приятеля, не выдержал, отошел к озеру. Посидел немного на камне, потом прошелся по бережку, хотел было искупаться, наклонился, потрогал рукой воду – раздумал, уж больно водичка студеная… Оба! А что это там блестит такое, в песочке?

Протянул руку… Монета! Небольшая, не очень-то круглая, с выбитым изображением двух фигур в окружении каких-то точек или выпуклостей. Старинная… А блестит-то как, серебро, что ли? Олег Иваныч подбросил находку на руке – тяжелая, точно – серебряная – прочел на оборотной стороне – «НОВАГОРОД». Действительно – старинная… Только – полное впечатление, что не так уж и давно чеканенная. Вон как блестит-то! Новье! Чудны дела твои, Господи…

– Тут много таких находят, – оценил монету Рощин. – Завтра пошаримся у берега, может, клад какой обнаружим, а, Олег? Представляешь, тысяч на сто баксов… А, блин! – Рощин сильно подул на дымящуюся ложку, осторожненько попробовал, состроил довольную морду. – Все, Иваныч, давай миски!

Вдруг он приподнялся на локтях и предостерегающе поднял палец. Олег прислушался… Справа от озера, со стороны дороги – если ее можно, конечно, так обозвать – послышался приглушенный шум двигателя. Трактор?

– Ага, трактор. Что ему тут делать-то? Лесовоз с фишкой! Доедай, да сходим, что ли, посмотрим.

Оставив мотоцикл у палатки – идти-то метров тридцать, – коллеги быстрым шагом направились в сторону лесной дороги. Шагавший впереди Рощин отмахивался от надоедливых комаров сорванной с попавшейся по пути березы веткой. Шум двигателя приближался, становился натужным, воющим – дорожка была та еще, да и лесовоз явно шел не пустым. Вот, метрах в двадцати за деревьями мелькнула серовато-зеленая крыша кабины с башенкой погрузчика-фискарса, по-простому – «фишки». Еще несколько натужных двигательных вздохов, и на пригорок, где в ожидании стояли Олег Иваныч с Рощиным, медленно выполз тяжелый, под завязку груженный «паленым» лесом «Урал». Тот самый? А черт его знает – номер был залеплен грязью. Специально? Скорее всего, а впрочем, по такой-то дороге не очень-то и надо стараться. Грязи хватает.

Бурая тупая морда «Урала» поравнялась с сотрудниками милиции. В кабине сидело двое. Незнакомые.

Рощин вытащил из кармана ксиву – остановить, проверить – и помахал ею перед проплывающим ветровым стеклом. Сидевший за рулем детина – угрюмый, небритый, в надвинутой на самые глаза кепочке – бросил на участкового презрительный взгляд, зачем-то пожал плечами… И, прибавив скорость, преспокойно проехал мимо. Олег Иваныч еле успел отпрыгнуть в сторону.

– Вот, козел! – проводив глазами быстро спускающийся с пригорка лесовоз, выругался Рощин. – Ладно, посчитаемся… Иваныч, бегом к мотоциклу!

Приятели бросились к озеру. Олег чуть поотстал, оглянулся, уж очень хотелось ему рассмотреть номер. Тот лесовоз – не тот? А вдруг… Напрасно глаза таращил! Сзади номера вообще не было. То есть он, скорее всего, был, но на самом низу прицепа-роспуска —закрытый длинными, чуть ли не волочившимися по дороге вершинами сосен – хлыстами. Которые, по требованиям техники безопасности, все-таки полагалось отпиливать, чтобы не задеть кого на поворотах. Эти – не отпилили. Торопились, видно, сволочи… Ла-адно…

Слева от дороги, вернее, между дорогой и озером, послышался треск мотоцикла. Туристы? Рыбаки? Подростки? Или это возвращались те, что пилили? Ладно, догоним – посмотрим. Где же, черт побери, Рощин? Что-то он непозволительно долго возится…

Срезав путь через кусты орешника, Олег выбрался на поляну, к палатке. Здесь было заметно светлее, чем в лесу, хотя костер почти догорел, по крайней мере, его тлеющие головешки давали довольно мало света. Зато простор, озеро, луна, большая, непривычно серебряная…

Рощин, чертыхаясь, возился с «Уралом».

– Провода оторвали, козлы вонючие, – обернулся он. – Не видал там мотоцикла?

– Нет… слышал только.

– Вот и я… слышал. Ну, попадутся только, уроды, – участковый вытер пот со лба, оставив широкую маслянистую полосу. – Главное, эти-то стопудово местные, знали, где здесь обычно рыбачат… По тропке проехали, вон следы…

Провозившись с мотоциклом минут двадцать, Рощин наконец завел двигатель, кивнул Олегу. Тот не заставил себя долго упрашивать, хотя, в принципе, участковый мог обойтись и без него. Они вовсе не собирались преследовать лесовоз – без оружия и формы, главное было – сообщить о его предполагаемом пути в отделение, а уж там встретят… Если успеют. Телефон – в ближайшей деревне, сотовые тут отродясь не брали… Так что вся надежда на обычную связь да на дежурную смену. И еще хорошо бы, надеялся Олег Иваныч, чтоб лесовоз оказался тот. Тогда вообще все было бы замечательно. Поставили б «фишку» на штрафстоянку, оформили вещдоком, не торопясь осмотрели бы…

Рощин нагнулся к коляске:

– Держись, Иваныч, сейчас побыстрее поедем!

Олег кивнул. Побыстрее так побыстрее… да и нужно было, вообще-то, побыстрее. Он здесь во всем с Рощиным соглашался. Это его земля, рощинская, он тут участковый, а стало быть – главный, за все ответственный. Да и опыта в сугубо местных делах Игорю не занимать. А Олег Иваныч кто? Гость. Хоть и по работе приехал, а тем не менее… Стыдно гостю обижать хозяина недоверием. Стыдно, да и для дело вредно. Потому и держался Олег на вторых ролях, Рощину поддакивая, понимал: округа – Игорька вотчина. Вперед него не лез, не выпендривался… Только, хорошо зная приятеля, сел в коляску – при рискованной манере рощинской езды с заднего-то сиденья враз улетишь в какую-нибудь канаву. И даже – вместе с сиденьем. В этом смысле в коляске было безопасней. Однако и выпрыгнуть, если что, трудновато. Ну, о плохом Олег Иваныч не думал – доверял Рощину, а тот и рад – мчался даже быстрей, чем всегда, хотя, казалось бы, куда уж быстрее…

Выскочив на грунтовку, резко прибавили скорость, убористо вписываясь в поворот. Свет фары отразился от чего-то блестящего, оранжевого… Отражатели? Точно.

Рощин тормознул. Подобрался осторожненько задним ходом…

Велосипед!

Валяется себе в кустах. Обычная «Десна», черт знает какого года выпуска, с черной рамой и блестящими крыльями. Спицы на колесах украшены узором из тонкой золотистой проволоки и тремя круглыми оранжевыми катафотами. Они-то и сверкали.

– Подростки, – не слезая с седла, уверенно заявил Рощин. – Нас увидели – спрятались. Ладно, на обратном пути разберемся, если застанем.

Олег удивился:

– А чего им прятаться-то?

– Так пьяные. Или трахались. А скорее всего – и то, и другое сразу. Сегодня ж пятница – в местном клубе танцы. Кстати, оттуда и позвоним. Поехали.

Проскочив еще пару поворотов, выскочили на околицу, где в неровном свете желтого качающегося на ветру фонаря смутно угадывались очертания одноэтажного строения с большим крыльцом под покосившейся треугольной крышей и двумя деревянными колоннами, эдакий портик а-ля «архитектура демократических Афин». Судя по тусовавшейся на крыльце толпе подростков – это и был местный очаг культуры. Сиречь – клуб. Странное, по нынешним временам, дело – работающий.

– Мама, я полюбила бандита! – подпевал сидевший на перилах крыльца молодняк музыке, доносившейся из распахнутой двери клуба.

– Во репертуар, а? – подмигнул участковый. – Нет чтоб «наша служба и опасна и трудна»! Ладно, пойду проверю этот вертеп, заодно позвоню. Ты подожди пока, Иваныч.

Кивнув на ходу подросткам, старший участковый скрылся в призывно распахнутой двери вертепа…

Подожди так подожди… Под пристальными взглядами тинейджеров Олег Иваныч неуклюже выбрался из коляски – а попробуйте «уклюже» после эдакой тряски! – и, держа в руке снятый шлем, подошел к крыльцу, поздоровался.

– Здрасьте, – вразнобой отозвались подростки, вполне вежливо. Кто-то даже опасливо – «а чего этот мужик в ментовском мотике делает?!» – припрятал с глаз долой бутылочку пива. Олег Иваныч улыбнулся. Никакой вражды к тусующимся подросткам он не испытывал, скорее наоборот. Тинейджеры – тоже люди, только еще не очень взрослые – и у каждого в черепушке мозги, способные иногда кое-что запомнить, и пара глаз – кое-что замечающих.

Вот и эти… Мордочки хитрые, самому старшему – или старшей, кто их тут разберет, – лет четырнадцать.

– Курите, ребята.

Положив на крыльцо шлем, Олег Иваныч щедрой рукой протянул подросткам прихваченную из коляски пачку рощинских «Мальборо». А и чьих же еще – сам-то не курил…

Кое-кто взял, поблагодарил вежливо. Особо обнаглев, одна девчонка предложила пиво. Олег Иваныч не отказался, конечно, когда это он от пива отказывался. Тоже поблагодарил, присел на перила – дети подвинулись…

– Вы, дяденька, наверное, следователь? – спросили.

Олег Иваныч чуть пивом не подавился. Что, у него профессиональная принадлежность на лбу написана, причем – крупными буквами?

– Просто следователи всегда сигаретами угощают, ну, в фильмах, – пояснила девочка с выкрашенными в ядовито-голубой цвет волосами – Мальвина, блин… – Сейчас что-нибудь спрашивать начнете, нет?

– Начну, – усмехнулся Олег. – Вот пиво ваше допью… – он с шумом высосал банку и, аккуратно поставив ее на ступеньку, осведомился насчет лесовоза.

– Не, не проезжал, – хором заверили ребята. – Проехал бы – видели, вон дорога-то, рядом… Мотоцикл? Типа «Минска»? Не-а, тоже не было. Да не врем, честно. Они ведь могли и на повертку свернуть. Ой, может, Дрюня видел, он только что приехал, вон, чей мопед… Позвать, дяденька, Дрюню-то?

– Видел лесовоз, – тут же закивал Дрюня, которого по просьбе Олега Иваныча быстренько вытащили из притона разврата. – Мотоцикла – не видел, врать не буду, а лесовоз видел. С фишкой и лесом.

Вообще, это был очень колоритный тип, этот самый Дрюня. Олег Иваныч таких даже в Питере встречал не часто. На вид всего-то лет четырнадцать, самое большее – пятнадцать, зато весь в кольцах, словно какой-нибудь папуас. Блестящие такие кольца, небольшие, но, видно, тяжелые. В ушах минимум штук по пять, одно – в носу, по два – в бровях, и даже в животе поблескивало кольцо, продетое прямо через пупок. Дрюня, видно, потому и рубаху на животе узлом завязал повыше – хвастал. И не больно же было протыкать-то.

– Не, дяденька, не больно, если в хорошем салоне. Хотите, адресок дам?

– Спасибо, обязательно запишу, – от всего сердца заверил Олег Иваныч. – Только попозже. Лесовоз-то куда делся?

– Да куда ему деться, – махнул рукой Дрюня. – На повертку, кажись, свернул. Ну да, точно. Номер? Ну, блин… Конечно, не заметил, на кой мне номера ихние. Да, «Урал», «Урал», точно! Что я, машин не знаю? Подробнее… А подробнее, может, Колька расскажет, брательник двоюродный. Я-то на мопеде ехал, а он сзади, на велике. Вот, должен бы уже подъехать…

Брательник на велике. А, случайно, велик у него не «Десна» с синей рамой? Ах, да? И еще с блестящими крыльями… А он, вообще, в каком состоянии, брательник-то?

– Да трезвый, – уверил Дрюня, сам подобного впечатления отнюдь не производивший. – Это я бутылку пива с утра выпил, с бабкой. Ну там, в обед бражки… И все… А у Кольки-то мать вчера приехала. Строгая. Даже в клуб его еле отпустила. Он ведь помладше меня будет.

На крыльце появился Рощин. Вышел из вертепа, живой и невредимый. Только помятый малость да на шее губная помада.

Заработал, затрещал двигатель, участковый махнул ребятам, и, быстро набрав скорость, мотоцикл скрылся из виду.

У того поворота, с велосипедом, Рощин аккуратно притормозил, не глуша двигатель.

Ну вот он, велик. Лежит и правда как-то неестественно. Словно слетел с дороги, отброшенный неведомой силой. Впрочем, такой ли уж неведомой? Олег напрягся. За свою жизнь он повидал немало подобных ситуаций. Особенно когда выпадало дежурство в составе следственно-оперативной группы. Ну да, вот и след шин. А удар наверняка был мощным. Тогда где же велосипедист? Ушел домой, испугался? Нет… Олег Иваныч с сомнением покачал головой. Нет, Игорек! Не ушел и не испугался. Слишком силен удар. Наверняка во-он в тех кустах… Ну-ка, сходим, проверим…

Рощин развернул фару.

Кювет… Глубокий, словно хороший овраг. Кусты – жимолость или вереск, а может, орешник, черт их знает – сейчас не видно… Олег Иваныч раздвинул ветки, испачкав пальцы в… Он приблизил руку к глазам… Вязкий, почти черный в призрачном свете фары сгусток… А вон еще там, на ветках. Кровь… Пополам с мозгами. Ага! Вот и тело! Вернее, труп.

Он лежал на боку, нелепо подогнув руку. «Брательник Колька». Прилично одет – в джинсиках и светлой рубашке, разорванной на груди. Волосы светлые, растрепанные. Верхняя часть черепа, слева, была снесена начисто, открывая часть мозга. Левый глаз, вырванный из глазницы, висел на глазном нерве кровавым осклизлым шаром.

Тьфу ты… А ведь мертвяк – мертвее не бывает. Ну, нашли себе работу.

– Только жмурика нам и не хватало для полного счастья, – тяжело вздохнув, согласился Рощин. – Придется обратно в клуб ехать, звонить. Думаешь, эти его, лесовозники?

– Тут и думать нечего, – невесело усмехнулся Олег. – Наверняка хлыстами, на повороте. Сходил, блин, на танцы пацан. Ну, коззлы… И смылись. Свидетелей тоже, как назло… Только косвенные. Спилят они хлысты, выкинут – все: ничего не докажем.

– Посидишь, Иваныч? Я быстро…

Олег Иваныч чихнул.

Серебристая луна висела над черным лесом, освещая открытую на повороте кромку грунтовки. На кромке, свесив ноги в кювет, сидел старший дознаватель Олег Иванович Завойский, смотрел на еще теплый труп мальчика и думал. Не про судьбу-злодейку думал и не жалел парня… хотя, нет, жалел, конечно… но… Мысли старшего дознавателя имели гораздо более профессиональное направление…

Свидетели…

Этот Дрюня, брательник. Хорошо. Ребята в клубе, которым Дрюня про брата Кольку рассказывал, что едет, мол… Немного хуже, но ладно. Мы с Рощиным. Ну, это на худой конец. Косвенные все – ну что поделать. А что тут имеется? Следы шин. Не очень четкие, правда… да труп с раной. Полбашки снесло. Микрочастицы? А почему бы и нет? Можно и экспертизу назначить. Если б, конечно, хлысты было с чем сравнивать. Интересно, следак прокурорский приедет? Вряд ли. Убийство-то неумышленное. По неосторожности, в общем-то. Нет, скорее преступная небрежность. Тоже срок не хилый. Да еще неоказание помощи. Солидный букет. На таком фоне – самовольная порубка – детская забава. Конечно, если хороший адвокат. Но хороший адвокат и деньги хорошие затребует. Очень хорошие. Пожалуй, весь их сегодняшний лес на гонорар и уйдет, да как бы и не больше. Так что, если эти хмыри не дураки… если не дураки. Бросят они весь лес к черту да смоются. Про лесовоз заявят, что угнали неизвестные лица. Кавказской национальности, мда-а… А если жадные, то и бросать ничего не станут. Просто отпилят хлысты до установленного размера, и все. Кстати, насчет свидетелей…. Пильщики, те, что на мотоцикле. Ой, не зря они так шустро затихарились. Может, видели что?

Приехал Рощин, оставил «Урал» в сторонке. Подошел, сел рядом, закурил. «Ну, как рыбалка?» – спросил. Шутит, зараза…

Рощин перевел взгляд на труп. Помолчал. Подумал… И высказал те же опасения, что и Олег Иваныч. Насчет хлыстов.

– Догнать бы да изъять с понятыми, тогда б не отвертелись!

– Ха… С понятыми! Может, тебе еще и ключ от квартиры… или блюдечко с голубой каемочкой?

В белесом небе, низко над деревьями, полыхали красно-синие зарницы. Они быстро приближались, становились ярче, насыщеннее. Замелькали за деревьями фары, и к месту происшествия, лихо тормознув, подкатила бело-голубая гаишная «пятерка».

– Из отделения вызвал, – пояснил Рощин. – Поохраняют следы преступления до приезда группы. А что, нам, что ли, с тобой тут выходной портить? Мы лучше пока до повертки прокатимся, глянем… Ты как, Олег?

Олег Иваныч кивнул. Конечно, глянем.

Разогнавшись поначалу, Рощин резко сбросил скорость и притормозил у неприметного съезда с дороги. На песчаной полузаросшей колее, перед мостом через узкую речку, виднелись четкие отпечатки протектора. Олег Иваныч догадался, какого… И также догадался – почему Рощин тут тормознул.

Параллельно речке по дороге медленно полз лесовоз!

Ага! Попались, голубчики!

Узревшим добычу коршуном милицейский «Урал» понесся вниз, подскакивая на ухабах. Лесовоз, словно почувствовав что-то неладное, прибавил скорость. Скорее всего, заметили, гады, фару. А как без нее-то? Даже Рощин не настолько упертый спортсмен, чтоб вслепую по лесистым холмам кататься.

Ну, покатаемся.

Темная, с потушенными огнями, громада лесовоза возникла неожиданно близко, прямо за поворотом. Рощин даже притормозил, чтоб не врезаться прямо в хлысты. Дорога была узкой, обогнать лесовоз не представлялось пока никакой возможности. Приходилось ждать. Так они и ехали со скоростью километров пятьдесят, лишь иногда, на спусках, лесовоз выжимал больше. А удобного случая все не представлялось – по обеим сторонам дороги, без всякой обочины, тянулись в ночное небо деревья. Черные, высокие, хищные, они размахивали на ветру корявыми ветками, словно некие ужасные враждебные существа. Пару раз каждого ощутимо припечатало по лбу. Хорошо Рощину – он хоть в каске. А Олег Иваныч свою, кажется, в клубе оставил, на крылечке, раззява.

Интересно, долго так придется ехать? А если сломаемся? Или бензин закончится? Впрочем, должен же быть хоть какой-то просвет в этом диком лесу!

Хлопнула дверь кабины. Кто-то из злодеев вылез к фискарсу? Они там что, каскадеры или самоубийцы? Или…

Или допетрили про бревнышки, сволочи?! Пара сваленных на ходу лесин – и нет сзади мотоцикла!

– Игорь! Тормоз!

Рощин тормознул, конечно. Но, кажется, было уже поздно!

Налетев на сброшенные на дорогу бревна, мотоцикл медленно – как казалось Олегу – и красиво взмыл в воздух, делая эффектное сальто-мортале.

Рощин мягко спланировал в реку и очумело затряс головой.

Олегу Иванычу повезло меньше.

Выброшенный из коляски мощной силой инерции, он пролетел метров пять, словно пущенный из пращи камень, и, уже на излете, втемяшился башкой в попавшуюся на пути березу. Вот тут-то Олег и вспомнил про опрометчиво забытый шлем! Еще успел подумать об ухе2, что оставалась там, в котелке, на озере. Вкусная была уха. Вот поймать бы злодеев, а потом…

А потом он потерял сознание.

Глава 2

Шугозерье

Пусть разразит меня на этом месте гром,

Пусть прослыву везде первейшим подлецом,

Коль дам себя смирить почтением иль страхом

И сам не порешу всего единым махом!

Жан-Батист Мольер, «Тартюф, или Обманщик» (комедия в пяти действиях)

В березовых ветвях пересвистывались ночные птицы. Ночной ветерок шевелил листву, шуршал в кустах жимолости, гнал по белесому небу редкие облака. Где-то неподалеку в лесу ухал филин.

Олег очнулся от холода. Его рубашка с короткими рукавами не очень-то грела сейчас, светлой июньской ночью, не такой уж и теплой в это время. Голова раскалывалась, словно с жуткого похмелья, чего с Олегом Иванычем не случалось уже лет десять, несмотря на все перипетии службы

Слава Богу, хоть жив! А где, интересно, Рощин? Ну, лесные-то воры, понятно, – уехали, а мотоцикл-то где? Неужто в реку свалился, вместе с Игорем?

Олег поднялся на колени и осмотрелся.

А нету никого! И ничего. Ни Рощина, ни мотоцикла. Не имеется таковых, как на горизонте, так и в ближайших окрестностях! Тогда напрашивается вопрос – неужели Игорь разбился? Но тогда и «Урал» должен где-то быть, не утащили же его «злодеи» на лесовозе…

Олег Иваныч помассировал голову – «были б мозги – было бы сотрясение» – и еще раз осмотрелся, теперь уже более внимательно.

Речка, лес, темные кусты, овраг. А вот и береза. Значит, где-то тут должна быть дорога. Однако надобно выбираться.

Пошатываясь, он сделал несколько шагов в направлении дороги. Таковой почему-то не усматривалось! Но ведь должна же она где-то быть, не пролетел же он сотню метров, не птица все-таки. Обошел заросли – дорога упорно не желала находиться. Бросил взгляд на реку. В общем-то, неплохо, что она тут есть! По реке можно как раз к деревне выйти, не так уж далеко они и отъехали-то… вон, клуб на том берегу должен быть… Может, все-таки обождать до утра? Да нет, чего ждать, ночи-то светлые. Да и голова вроде бы уже меньше болит. Сотрясение, конечно, есть… но не такое уж и большое.

Махнув рукой на поиски дороги, Олег Иваныч углубился в лес, стараясь идти на звук журчащей воды.

Лес оказался густым, диким. Под ногами трещали какие-то корни, и скрюченные ветки деревьев маячили на светлом фоне неба черным колдовским кружевом. На мотоцикл даже и намека не было. Как и на Рощина.

Олег вдруг замедлил шаг.

Метрах в десяти впереди, за кустами, у реки, горел костер. Трое мужчин, переговариваясь, варили что-то в подвешенном над костром котелке.

Рыбаки! Ох, блин… Уж эти-то наверняка что-то слышали.

Ну, вот и спросим! Заодно – ухи похлебаем.

Не особенно таясь, Олег Иваныч прибавил шагу. И чуть было не налетел на страшное рогатое существо, возникшее вдруг на пути его!

Олег Иваныч вздрогнул и попятился. Однако странное существо оставалось неподвижным, не проявляя никаких попыток агрессии. Один из рогов существа был явно меньше другого… А шеи вовсе не было! Как и тела!

Господи! Голова! Коровья голова, зачем-то насаженная на шест! Один рог отпилен… Кажется, не так давно был в дежурке разговор насчет пропавшей коровы. И как раз с обломанным рогом.

Стараясь не шуметь, Олег нырнул в кусты, стараясь незаметно подобраться к рыбакам как можно ближе. Они оказались очень странными, эти рыбаки! Нигде не было заметно ни удочек, ни снастей, да и гнусный запах, исходящий от клокотавшего в котле варева, не напоминал запах ухи. Четверо сидевших у костра отрывисто переговаривались между собой. Собственно, сидело трое, третий лежал на спине в довольно-таки неудобной позе. Присмотревшись, Олег заметил и пятого. Одетый в какую-то темную хламиду, тот лежал чуть в стороне от костра, широко раскинув в стороны руки. Спит, что ли? Скорее всего – пьян в доску. А что – с рыбаками такое бывает. Зачем вот им только корова понадобилась? А может, корову и не они вовсе? Может, волки. Ну да – волки. А эти просто наткнулись на буренкины остатки. Тогда чего ж я тут лежу, как полный идиот? – задал сам себе вопрос Олег, поднимаясь на ноги. И тут же упал на землю!

Ночную тишину прорезал крик ужаса и боли! Это кричал тот, что лежал у костра. Подросток, почти ребенок… Громадный мужик со спутанной бородой, почерпнув половником горячее варево из котла, лил его на заголенную грудь мальчишки.

– А ну, говори, шпынь, куды вы с Онисифором собирались?! – дождавшись, когда парень перестанет кричать, угрожающе произнес он. – Скажешь?

– Да не знаю я ничего, вот те крест, не знаю! – жалобно простонал пацан. – Он ведь ничего мне не рек, ни словечечка…

– Ах, ни словечечка? – мужик злобно пнул подростка в бок. – Сдохнешь, тварь! А нут-ко, Митря, ворочай яво на брюхо. От так. Остатний раз спрашиваю, паскуда, скажешь? Тады умрешь легко, как барашек. А не то засеку до смерти!

– Да не знаю я.

– Ах, ты так? Ну-ну!

С этими словами мужик вытащил из-за пояса ременную плеть, примерился и со свистом рассек воздух. Полетели вокруг кровавые брызги…

– Шильники! Хари! Шпыни проклятые! – в ужасе завопил мальчишка.

«Шильники» лишь мерзко захохотали.

– Давай, давай яво, Тямоха! – подбадривал амбала невысокий мужичок с редкой козлиной бороденкой, видимо Митря.

А уж одеты… Ха! Бомжи! Господи, ну конечно. Доходяги. Один, тот, что с кнутом, здоровый, да и то…

– А-апчхи!!! – Ну, чихнул так чихнул!

Бомжары аж вздрогнули, особливо тот, что с бородой. Ну, не фиг теперь и сидеть, давно пора выбраться…

– Так, это что ж у вас тут происходит, господа? – выйдя из-за кустов, громко осведомился Олег Иваныч, опираясь на прихваченную по пути палку. Он знал, как нужно разговаривать с подобной публикой. – Статья «сто шестнадцать в чистейшем виде» – побои. Хотя… Может быть, даже истязания. Чего пасть раззявил, борода многогрешная, пойдешь свидетелем – в лучшем для тебя случае!

– Сзади, кормилец! – крикнул валявшийся у костра пацан.

Олег Иваныч резко отпрыгнул в сторону. И вовремя! Просвистев в воздухе, небольшой топорик с закругленным лезвием воткнулся в росшую неподалеку сосну.

– Ах вы так, сволочи? Алле!!!

Резким ударом палкой по шее (Прэ!) Олег Иваныч избавился от самого опасного бомжа – амбалистого мужика с черной всклокоченной бородищей.

Еще есть герои? А? Ах, есть… Ну-ну, иди-иди сюда, козлиная борода. Прэ? Что башкой качаешь? На, получи, фашист, гранату. Ага, не нравится! И враг бежит, бежит, бежит! Эм-то что еще за явление, месье? Ах, вы тоже хотите получить свою долю? Знаешь, мужик, надоело мне что-то палкой махать. Может быть, попробуем «загиб руки за спину», или нет… лучше «рычаг руки наружу». Полетай, парень.

Ох, и низко же полетел… К дождю, видно.

Использовав изученный во время служебной подготовки прием, Олег Иваныч легко отшвырнул от себя третьего бомжару – чернявого, чем-то похожего на цыгана, мужика с выбитым глазом. Глухо заскулив, тот быстро отполз в кусты.

Так… Олег осмотрелся. Вроде бы здесь должен быть еще один, тот, что спит. Ага, вот он… Ну ни фига ж себе, комедия!

Тот, что «спал» у кустов, вряд ли был опасен – он лежал на спине, устремив к небу широко открытые недвижные глаза, из груди его торчала стрела с черным глянцевитым оперением!

– Ну и делишки тут у вас творятся, господа опустившиеся личности! – озабоченно присвистнул Олег Иваныч, распутывая лежащему пацану руки. – Хоть стой, хоть падай!

– Спасибо тебе, боярин! – улыбнулся тот. – Век буду Господа молить! В Софейском храме свечу поставлю… Ой, смотри, смотри, князь!

Очнувшийся амбал – тот, кого называли Тимохой, – подбирался к Олегу с большим ножом в руке и нехорошо улыбался. Огромный, словно скала, уверенный в собственном превосходстве над этим бледным, вышедшим из лесу мужиком.

– Ой, счас я тебя пощекочу, паря! – гнусаво захохотал он. – Ой, пощекочу, ох уж и посмеемся!

Издав злобный вопль, амбал с грацией голодного волка бросился на соперника…

– Рано радуешься, козел, – на лету заломав Тимохе руку, улыбнулся в ответ Олег Иваныч. – Я ведь все-таки за команду ГУВД когда-то выступал. И не только по фехтованию, но и по самбо.

С громкими воплями Тимоха схватился за руку и волчком завертелся на земле.

– Вроде все, – взглянув на так и не пришедшего в себя Митрю, задумчиво произнес Олег Иваныч и обернулся к костру в поисках мальчишки: – Эй, парень, ты где?

– А ну, стой!

Резко развернувшись на месте, Олег увидел прямо перед собой того цыганистого, одноглазого… Одноглазый целился в него… из арбалета!

– Ну ни фига ж себе, бомж позорный! – удивился Олег Иваныч. – Вот сукин кот… А ведь сейчас выстрелит, сволочь.

«Сволочь» выстрелить не успела…

Внезапно ойкнув, одноглазый схватился за шею и с хрипом рухнул прямо в костер. В шее его торчала рукоятка ножа…

– Хороший ножик был у Тимохи, – неслышно вышедший из-за сосны мальчишка с силой вытащил нож из шеи убитого. – Теперь и мне послужит. Здорово ты их, боярин! – посмотрев на состояние Тимохи и Митри, уважительно произнес пацан. – Однако, время… Сейчас подчистим тут все.

Поигрывая ножом, пацан подошел к лежащему Митре.

Ну, дела-а-а, блин! Целые делища!

Олег Иваныч не верил своим глазам.

Даже был несколько шокирован!

Даже весь чих пропал!

Даже…

Этот тщедушный белобрысый подросток только что, на его глазах, убил человека – пусть бандита, но все же – и теперь явно собирался перерезать горло еще одному, а то и двоим… Ну и дела.

– Стой, стой, парень!

Бросившись к пацану, Олег схватил его в охапку и отшвырнул прочь от Митри. Быстро вскочивший на ноги пацан удивленно зыркнул на него синими, враз ставшими злобными глазами.

– Ты что же это, кормилец? – сжав губы, прошептал он и, сжав в руке нож, бросился на Олега.

– Псих! – отбирая от мальчишки нож, убежденно произнес Олег Иваныч. – Да и все они тут – психи. А ведь и правда психи!

– Ну, ты… Не очень-то кулаками махай, а то враз руки пообрываю, чистильщик хренов! – усадив мальчишку на землю, Олег Иваныч сильно хлестнул его по щекам. Может, хоть так в чувство придет, а то налетает, словно раненый коршун.

Ну вот, вроде успокоился.

– Мир? – Олег Иваныч протянул мальчишке руку и улыбнулся.

Тот исподлобья взглянул на него, недоверчиво хмыкнул… и тоже растянул губы в улыбке:

– Мир, кормилец!

– Брянский волк тебе кормилец, – сплюнул Олег Иваныч. – Насмотрятся на ночь всяких «Иванов Васильевичей», потом ходят, выпендриваются.

Где-то внизу по реке послышались крики. Пацан вздрогнул и прислушался.

– Уходить надо, боярин!

– Ох, сказал бы я тебе… – обидевшись на «боярина», покачал головой Олег. – Сейчас сюда люди придут. Очень может быть, участковый. А у нас, между прочим, труп… даже два, ежели считать и того, что со стрелой. Я, конечно, скажу…

– Какие ж это люди, боярин? – перебив, грустно усмехнулся пацан. – Шильники это! Воры! Шпыни ушкуйные!

– Шильники какие-то… А может, лесорубы? Те самые, твари лесовозные? Тогда совсем плохо, тогда рвать надо, иначе дорого мне обойдутся эти трупешники. Свидетель-то совсем никакой – псих, одно слово. Хм… Шильники… – бормотал про себя Олег Иваныч. – И что за слово такое? Санитары, что ли? Ну, они-то как раз тебе и нужны, судя по всему. Ну, блин, попал! Ни Рощина, ни мотоцикла, сам чуть не убился. Сижу теперь тут, в компании трупов, раненых и сумасшедшего психа!

– Уходим, боярин, ну же!

Мальчишка схватил Олега за руку и потащил в лес. Махнув рукой, старший дознаватель последовал за ним, здраво рассудив, что лучше уж лес с психом, чем поляна с трупами.

Олег Иваныч проснулся от ощущения резко навалившегося тепла. Открыв глаза, вздрогнул и никак не мог врубиться спросонья, что он вообще здесь делает – на траве, в зарослях орешника и рябины. Господи! Да ведь…

– Здрав буди, боярин! – выбрался из кустов вчерашний пацан-псих. Светлоголовый, синеглазый, в странной длинной рубахе навыпуск, какого-то непонятного синевато-малинового цвета. На ногах парня красовались… не поймешь – что. Что-то похожее на лапти, только кожаные, с многочисленными ремешками. За пояс из узорчатой ткани с металлическими бляшками был небрежно засунут длинный нож с костяной рукоятью. Тот самый, которым…

– Что главой качаешь, кормилец? – усмехнулся пацан.

Олег Иваныч поморщился – опять эти дурацкие слова: боярин, кормилец… Да и на «ты». Нет, конечно, подростки все непосредственны, но не до такой же степени, чтобы тыкать абсолютно незнакомому взрослому.

– Зови меня просто Олег Иваныч, – вздохнув, посоветовал Олег и, в свою очередь, поинтересовался именем неожиданного знакомца.

Тот представился тоже как-то странно: «Вольный слуга софейский Григорий, Федосеев сын, Сафонов». Вот так-то. Не просто Гриша Сафонов, а Федосеев сын. Да еще какой-то «слуга софейский»! Нет, ну точно – псих! Интересно, а чего такого от него хотели вызнать?

– И сам не знаю, бо… Олег, свет Иваныч, – пожал плечами Гришаня (так он разрешил себя называть), – догадываюсь только…

Историю, в двух словах изложенную «софейским слугой» Гришаней, Олег Иваныч что-то не очень и понял. Какой-то «Онисифор-инок да Пимен, софейский ключник»… опять – софейский! Вот с этим Онисифором и прибыл сюда Гришаня, аж из Новгорода, зачем – то Онисифор знал да Пимен.

– Он ведь мне ничего и не говорил, Онисифор-инок, – потянулся Гришаня, – так ведь и я не в сенях найденный, смекнул, что к чему. Злато-серебро Пимен-ключник с Онисифором, взалкав, ищут! А еще иноки… То злато, что вез с Заволочья софейский ушкуйник Олекса. Вез, да не довез, напали лихие люди, шильники, всех поубивали, а злата-серебра не нашли – схоронил его где-то Олекса, как чувствовал. Онуфрий Ноздря из всех ушкуйников один упасся, возъявился в Новгороде, пришел в храм Святой Софии, ко владыке Ионе. Однако до Ионы так и не дошел – Пимен перехватил, ключник. Отправил Онуфрия восвояси, ко владыке бросился, рек: надобно, мол, побыстрее обонежские списки составить – сколько кто чего должен Софейскому Дому, в общем, послал Онисифора, со людьми софейскими, из коих всех Онисифор со списками в обрат отправил, одного меня с собой взял, потому как места мне тутошние знакомы, а на Спасском погосте Шугозерском – дядька мой живет – своеземец Мефодий…

Гришаня замолк вдруг, напряженно вслушиваясь в утреннюю тишину леса. В кустах пели жаворонки и еще какие-то птицы, рядом, под самым Гришаниным носом деловито жужжал шмель.

– Когда отъезжали, слух по Новгороду прошел, будто Онуфрий Ноздря живота лишился, – отмахнувшись от шмеля, тихо промолвил отрок. – Утоп, грят, по пьяни в Волхове. А третьего дня эти появились, – Гришаня сплюнул, – Окаянные – Тимоха Рысь у них за главного, да еще Митря Упадыш Козлиная Борода, да Ондрюха Цыганский Рот. Тот, кого я ножиком… Зря ты не дал остальных прирезать, боярин, ой, зря! Намучаемся еще с ними.

Выслушав, Олег Иваныч с сожалением посмотрел на Гришу. Вот ведь как случается, вроде умный парень, а псих! Полный шизофреник. Хотя, может, в чем-то его рассказ и соответствовал истине, по крайней мере в том, что касалось «лихих людей шильников». С ними-то и сам Олег Иваныч столкнулся, не далее как вчерашним вечером. И весьма близко столкнулся…

Внимательно посмотрев на задумавшегося Олега, Гришаня вдруг упал на спину и принялся громко хохотать, приложив к животу руки.

– Обувка у тебя смешная, Олег Иваныч, – сквозь смех пояснил он. – Да и порты. А про рубаху уж и молчу!

Олег Иваныч пожал плечами. Ни в своих кроссовках, ни в джинсах, ни тем более в рубашке «от Армани» он почему-то ничего смешного не находил… в отличие от юного психа.

– «Дженова Джеанс»!

Прочитав надпись на лейбле, Гришаня перестал хохотать и важно сообщил, что надпись «латынская», а Дженова – «фряжской земли град». Он еще что-то порывался сообщить по поводу одежды нового знакомца, однако вдруг замолчал и затаился в кустах, увлекая за собой Олега. Ему, видите ли, показалось, будто ветка в лесу хрустнула.

А ведь не показалось!

Ветка действительно хрустнула!

Под ногами людей, коих Гришаня с Олегом Иванычем сначала услышали, а потом и увидели.

Их было двое, бородатых мужиков в блестящих кольчугах! Один держал в руках меч! Другой – лук и стрелы.

Мать моя женщина! – покачал головой Олег Иваныч.

Маски-шоу продолжались.

Выйдя на опушку леса, мужики остановились неподалеку от зарослей орешника, под которыми прятались Олег и Гришаня.

– Послышалось те, Митяй, – сказал тот, что с мечом. – Грю, послышалось…

Митяй пожал могучими плечами, пробормотал, что вроде как тут кто-то «хохотаху», потом махнул рукой, пошли, мол, и оба повернули обратно, сообща решив сказать какому-то «Тямохе», что никого не нашли… Тямохе… Какому-то? Хм… Интересно, как там у него с рукой?

Олег Иваныч осторожно поднялся на ноги, разминая затекшие руки, и спросил у своего юного спутника, не знает ли тот и в самом деле, где клад «софейских ушкуйников». Просто так спросил, безо всякой задней мысли.

Гришаня испуганно зыркнул на него синими своими глазами.

– Что ты, кормилец? – убежденно возразил он. – Кабы знал, разве не сказал бы Тимохе? Тогда б они меня и не пытали. Сразу б живота лишили, как только б нашли.

Олег Иваныч только покачал головой. У него давно уже созрела весьма здравая мысль поскорее покончить со всей этой бодягой и выбраться отсюда в более цивилизованное место, хотя бы в ближайшую деревню. «Юный псих» Гришаня эту идею поддержал со всей душою, только предупредил, что идти надо осторожно, опасаясь банды Тимохи. Ну, это Олег и без него знал.

Спор вышел только относительно путей отхода. Олег Иваныч хотел выйти на грунтовку и там поймать какой-нибудь транспорт, а Гришаня звал спуститься к реке, мотивируя тем, что никакой дороги в здешних местах никогда и не было. Ну, что с больного взять! «Не было». Это тогда как же лесовоз ехал, по болоту, что ли?

– Бросим медяху? – Гришаня повозился с поясом и вытащил оттуда мелкую, чуть больше ногтя, монету. – Хошь, сам кинь, Олег Иваныч!

Олег удивленно осмотрел монету: с одной стороны – русалка с крыльями, с другой – надпись: «Пуло московское».

– Ну, Гриша, выпадет русалка – идем к дороге транспортину ловить…

– Кого ловить? И зачем?

Кидать монеты Олег Иваныч умел. В отделе еще насобачился, в старые времена, в должности дежурного опера, каждое дежурство с ребятами тренировались, пока замполит, сука, не прикрыл, проигравшись.

Конечно, выпала русалка.

Они добросовестно шерстили местность часа три. Дороги не было! Овраг был, березы были, а дороги не было! Ни грунтовой, ни лесной даже. Да и в лесу-то – ни просеки, ни противопожарных рвов. Глушь, одним словом.

– Ну что, к реке, кормилец? – издевательски подмигнул Гришаня. – Дурная-то головушка ногам покоя не даст!

Пробормотав себе под нос о том, что еще как сказать, у кого дурнее головушка, Олег Иваныч последовал вслед за юным психом.

Они спустились к реке и сразу увидели лодку. Очень необычную лодку. Большую, вместительную, со сложенной мачтой, метров десять в длину – целый корабль, лодья. По нарощенным дощатым бортам висели круглые деревянные щиты, выкрашенные красным и обитые полосками блестящего на солнце металла. Люди… Наверняка какой-нибудь клуб исторических реконструкций, а эти наверняка викингов изображают, причем не очень удачно – кораблишко совсем не похож на норманнский драккар – слишком уж груб да приземист… Черт!

Размашисто шагавший Олег Иваныч с ходу наткнулся на внезапно застывшего Гришаню.

– Тсс! – приложив палец к губам, обернулся тот, кивая на лагерь, разбитый рядом с лодьей. У полупотухшего, но еще малость дымящегося костра, опуская прямо в котелок большие деревянные ложки, сидели Тимоха Рысь и козлобородый Митря. Правая рука Тимохи была заключена в березовые лубки и тщательно перевязана тряпками.

– Ну? – Тимоха повернулся к вышедшим из леса парням в кольчугах, с мечами и луками.

– Нетути нигде, – парни синхронно пожали плечами.

– Да и пес с ими, – вытирая с бороды остатки холодной ухи, махнул рукой Митря. – Неужто в Новгороде они от нас упасутся? Там их и достанем, шпыней ненадобных!

– Гришка-то все ж Софейского дома служка, архиепископа человек, Ионы, – опасливо протянул Тимоха. – Непросто будет в Новгороде его прищучить.

– Да что ты, Рысь! Иона стар уже, – гнусаво засмеялся Митря. – Да и неужто Ставр-то, боярин, боле нам не заступа?

– Молчи про боярина, молчи! – замахал руками Тимоха, проливая уху на мелкий речной песок. – Давай, скликай всех, поплывем уж.

– Боярин Ставр, – провожая взглядом отплывающую лодью, тихо прошептал Гришаня. – Ах вот оно что. Ну, Олег Иваныч, боюсь, втравил я тебя…

– Не переживай, Гриша, – усмехнулся Олег. – Не из таких передряг выпрыгивали!

– Нет, ты не понимаешь, боярин, – упрямо покачал головой отрок. – Смерть грозит нам лютая, неминучая. Даже ежели доберемся до Новгорода, Господина Великого, и то с опасением жить придется. А до Новгорода ой как далече.

– Ладно, хватит тебе причитать! Где там, говоришь, деревня-то? Вниз по реке?

– Пахиткин погост, – кивнул Гриша. – Верст с десяток. Кабы эти шпыни ране не добрались, хоть его и не видно с реки, погост-то. Доберутся – спалят. Ну, пошли, что ли? Ой…

Схватившись за грудь, Гришаня глухо застонал и привалился к попавшейся на пути березе. Вчерашние пытки не прошли даром – кожа на груди парня покраснела, а кое-где пошла волдырями.

– Вот только сейчас и почуял, – слабо улыбнулся Гриша. – Ты не думай, я враз оклемаюсь. А на погосте – медвежьим жиром…

– В медпункт бы тебя! – хмыкнул Олег Иваныч. – «Медвежьим жиром»…

Пахиткин погост действительно был не так уж и виден с реки. Только если хорошо присмотреться, виднелась меж сосновыми кронами крыша из серебристой дранки. К небольшим мосткам на левом берегу реки вела чуть заметная тропка. У мостков покачивалась лодка-долбленка, а чуть позади, в заводи, виднелись поплавки сетей. Судя по всему – бандиты Тимохи Рыси явно проплыли мимо.

Олег Иваныч с Гришаней поднялись вверх по тропинке и, выйдя на залитую солнцем опушку, оказались прямо перед оградой из толстых бревен. Раскачивающиеся на ветру ворота были призывно распахнуты. Две избы, соединенные сенями, все под одной крышей, перпендикулярно к сеням пристроены хозяйственные постройки: хлев, овин, рига. В хлеву мычали коровы.

Олег Иваныч открыл дверь и оказался в темных сенях, настолько темных, что еле смог найти ручку другой двери, ведущей в жилую избу.

Лавки, длинный стол вдоль стены, высокая печь с небольшой печуркой. В печурку вмазан котел. В котле – еще теплое варево. Закопченные стены и потолок – печь явно топилась по-черному. Прялка в углу, тканые половики, деревянная посуда. Такое впечатление, что хозяева только что куда-то ушли, отлучились на минуту.

– Ну вот, – осмотревшись, громко сказал Гришаня, – здесь мы и отдохнем, подождем хозяев… А не поспать ли пока?

Гришаня улегся на лавку и потянул за собой Олега.

– Кажется, мы попались, – тихо прошептал он. – На нас нападут прямо сейчас, может, только чуть-чуть позже. – Отрок снова повысил голос: – Ах, как славно выспаться!

– Да, пожалуй, – так же громко согласился Олег Иваныч и тихо поинтересовался, с чего это Гришаня решил, что здесь их ожидает засада.

– Да со всего, кормилец! – возбужденно зашептал отрок. – Собак не слыхать, скотина с утра не кормлена – вон, как мычит, – а варево до сих пор в печке… А тишина? Ты слышишь? Такой тиши тут и быть не может. Хозяева, скорее всего, убиты. Жаль, один нож у нас… Эх, боярин, что ж ты без оружья-то?

– Сам не знаю, – усмехнулся Олег Иваныч. – Обычно без базуки из дому не вылажу, а тут вот, бес попутал. Может, выйдем наружу?

– Уже не выйдем! Слышишь?

Олег Иваныч явственно услышал чьи-то крадущиеся шаги снаружи, у двери, и пожалел, что не подсчитал точное количество бандитов – было б ясно, на что рассчитывать. А не подсчитал, потому как и предположить не мог, что еще раз с ними встретится, тем более при таких условиях. Как назло, и телефона-то в доме нет…

– Ровно полтора десятка, считая самого Тимоху, – отозвался Гриша. – Однако надо выбираться, кормилец.

Надо выбираться… Окна? Что за черт! Олег только сейчас обратил внимание на то, что окон, нормальных, с рамами и стеклами, окон, в доме не было. Были маленькие закопченные дыры, закрывающиеся узкими досками. Олег Иваныч на цыпочках подошел к дальнему окну, осторожно отодвинул доску. Н-да… Только кошка и пролезет. Ну, может, еще и собака, если хорошо постарается.

Черт! Гришаня!

Гришаня уже сбросил рубаху и выглянул наружу. Да, хорошо ему вчера досталось… Окно выходило на задний двор и, судя по довольной роже оглянувшегося Гришки, на заднем дворе никого не было.

– Не думай, Олег Иваныч, я тя не брошу, – успокоил Гришаня, поцеловал висевший на груди серебристый крестик, размашисто перекрестился и с помощью Олега с трудом протиснулся наружу…

– Держи-ко, боярин! – заглянув в избу, он протянул Олегу нож. – Я уж тут чем-нибудь разживусь…

Входная дверь распахнулась от резкого удара ноги. На пороге возникли ушкуйники во главе с козлобородым Митрей. Их было трое, включая самого Митрю, все в кольчугах и с мечами. Увидев Олега, Митря опасливо попятился.

– Вяжи яво, робяты!

«Робяты», усмехнувшись, вложили мечи в ножны и молча, с этакой наигранной ленцой, направились к Олегу Иванычу. Усмехались они зря.

Схватив ухват, Олег с ходу вырубил одного. Остальные выхватили мечи. Поздновато спохватились, парни! Ухват хоть и не шпага, но и вы фехтовальщики никакие! Ан гард? Эт ву прэ? Готовы к бою?

Видно – не очень.

Оставшиеся на ногах бандиты несколько обескураженно ретировалась в сени и принялась совещаться…

Получив передышку, Олег Иваныч усмехнулся и быстренько связал валявшегося под столом ушкуйника его же разноцветным поясом. Однако эти психи весьма буйны. Что ж, придется поучить их уму-разуму, раз поблизости нет санитаров!

Два меча и нож! Неплохо, хотя лучше б один ПМ.

– Слышь, шпынь, а где дружок-то твой? – тряся козлиной бородкой, заглянул в горницу бомж Митря.

Ничего не говоря, Олег Иваныч схватил с полки глиняную крынку со сметаной и запустил ее в ненавистную рожу. Жаль, не попал! Однако Митря в испуге убрался. Правда, вскоре заглянул снова.

– Не серчай, батюшка, – льстиво проговорил он, – ты ведь-то нам и не нужон! Иди себе куда шел, а?

Олег Иваныч схватил с полки другую крынку. Не очень-то он доверял всем этим сумасшедшим. Хотя, наверное, на переговоры пойти стоило. Потянуть время.

– Эй, крэйзи пипл! Подь сюда!

В приоткрывшейся двери вновь возникла физиономия Митри.

– Ты не меня ль зовешь, батюшка?

– Тебя, тебя! Значит, так: сейчас все отходите к воротам, к тем, что мне вон в то оконце видно. Я спокойно выхожу и иду «куда шел». Вам ведь это нужно, убогие?

– Угу, угу, – фальшиво улыбаясь, закивал Митря. – Счас уходим, батюшка!

– Тамбовский волк тебе батюшка, – пробормотал вдогонку Олег Иваныч.

Однако надо было что-то решать. Было бы крайне неосторожно выходить на открытое пространство, подставляясь под возможные стрелы. Но другого способа покинуть не слишком гостеприимную избу Олег не видел. Что ж, остается ограда. Не такая уж она и высокая.

Выскочив из избы, Олег Иваныч резко свернул в сторону и одним махом перевалил через двухметровые колья ограды, краем глаза увидев изумленные лица маячивших у ворот «шильников».

Он приземлился не очень удачно, чуть было не подвернул ногу – сказывалась кабинетная жизнь и отсутствие ежедневных тренировок. Присев, он осторожно ощупал голень. Болит, но особых проблем нет. Значит, так…

– Сиди где сидишь! – раздался чуть в стороне грубый насмешливый голос, и в поваленный ствол дерева напротив Олега впилась стрела.

Они оказались умнее, чем он думал, эти бомжы-психи. Выставили окружение по всему периметру усадьбы. Но как же прошел Гришаня? Повезло? А может, и не прошел, может, лежит, связанный, на днище большой лодки, куда сейчас вели Олега.

Сидевший у костра Тимоха Рысь ощерил зубы – увидел пойманного, погладил сломанную руку и сделал повелительный жест ушкуйникам. Без лишних слов те подтащили пленника ближе к лодке и вопросительно уставились на своего предводителя.

– Вяжи к дереву, – махнул рукой тот. – Опосля поговорим. Пока пообедаем.

Высокая корявая береза с толстым стволом и кривыми, почерневшими от времени ветками росла у самой тропки. Сноровисто привязав Олега, ушкуйники отошли к костру, оставив сторожа – молодого парня с круглым, словно бы вечно удивленным лицом и рачьими, навыкат, глазами.

– У, вражина! – сторож беззлобно пнул пленника ногой в живот и, найдя место посуше, уселся на траву.

Олег Иваныч попытался пошевелить руками – куда там, вязали на совесть! Интересно, что им от него надо, если, конечно, отмести мотивы личной мести. Впрочем, и этого вполне хватало, чтобы отправиться на тот свет, и, вполне возможно, по частям. Подобная перспектива его устраивала не очень. Радовало лишь то, что Гришани нигде видно не было. Хотя с ним могли разделаться и раньше, да и что сможет сделать один подросток против полутора десятков вооруженных до зубов головорезов? Олег Иваныч вдруг поймал себя на мысли, что перестал рассматривать злодеев, как и Гришку, в качестве пациентов палаты номер шесть. Привык, что ли? Да и, если отбросить весь этот псевдосредневековый антураж, эти ребята не очень-то походили на сумасшедших, даже и на бомжей уже как-то не тянули. А вот на каких-нибудь братков на отдыхе – вполне. Вот только баб почему-то с ними не было. А может, и в самом деле есть клад? Не зря ведь Гришаня ему голову морочил всякими ключниками. Как там его? Онисифор, кажется… инок…

В голове быстро созрел план, и когда, сытно отрыгивая после еды, к нему подошел Тимоха Рысь в сопровождении козлобородого Митри, Олег Иваныч уже был полностью готов к беседе.

– Што, шпынь ненадобный, погутарим? – Тимоха вытащил из-за пояса нож. – Сперва я тебе гляделки выколю, а уж опосля…

Он придвинулся ближе, нагнулся, с ненавистью вглядываясь Олегу в лицо. Пленник ощутил смрадный запах, шедший изо рта бандита. Тимоха поднял нож, и торжествующая ухмылка исказила его лицо, ухмылка садиста и психопата!

– А ты об иноке Онисифоре ничего не хочешь услышать, Тимоша? – как ни в чем не бывало поинтересовался коварный Олег Иваныч.

Разбойник вздрогнул, подозрительно уставился на жертву, но нож не опустил, так и держал у лица пленника.

– Так вот, о злате, – нарочито громко продолжал Олег, и Тимоха тут же зажал ему рот своей огромной ручищей.

– Молчи, молчи, черт, – злобно прошептал он и обернулся к ушкуйникам, с любопытством обступившим березу с пленником.

– Что столпилися, ангелы мои? – ласково произнес Тимоха и так зыркнул на своих людей, что те попятились. – А ну быстро готовить лодью, упыри чертовы! – выругался он. – Ишь, стоят тут, уши развесили… Пшли!

Ушкуйники разбежались, остался лишь один Митря Козлиная Борода.

– У меня от него секретов нетути, – кивнул Тимоха. – Ну, реки про Онисифора-то!

– В общем, так, атаман, дело это серьезное и не всякому по силам, – Олег Иваныч мысленно поаплодировал себе и чуть было не расхохотался, увидев до крайности заинтересованные рожи ушкуйников. – Короче, Онисифор не так просто искал, – еще тише зашептал он. – Был у него план, карта…

– Я ж те грил, Тимоха, грил! – всплеснул руками Митря. – Карта! Чертеж Обонежский…

– Берег он ее пуще зеницы ока, Онисифор-то, даже мне отксерить не дал, не говоря уж о Гришке-отроке, а как почуял нехорошее…

– Спрятал!!! – эхом продолжили разбойники.

– Молодцы, верно мыслите! – одобрительно кивнул Олег Иваныч. – Схоронил в тайном месте. Только без меня вам ее не найти, карту-то, уж больно место то дикое.

– Покажешь – умрешь легко, не сумлевайся, – поощрительно улыбнулся Тимоха. – Ножичком по горлу и… – ушкуйник засмеялся.

– Вы меня убивать-то не торопитесь, – поостерег разбойников Олег Иваныч. – Всегда успеете, ежели что. А я еще много всяких разных тайн знаю. Вот бы к вам в банду?

– В какую еще банду? В ватагу, что ль? Ин ладно, – отряхивая с колен землю, решил Тимоха. – Покажешь, там видно будет. Может, и возьмем в ватагу-то. Дерешься-то ты хоть куды! – Он повернулся к копошащимся у лодьи ушкуйникам: – Эй, отвяжите его. Только покамест руки не ослобоняйте. Пока так походишь, милок, а дале… дале поглядим.

«Ну вот, уже лучше», – подумал Олег Иваныч, шагая под пристальными взглядами конвоиров. Позади шли Тимоха и Митря.

– Не верю я ему, ой не верю, – тихо шептал Митря. – Убить его надоть, как чертеж найдем, убить!

– И я такожде мыслю, – согласно кивнул Тимоха и нехорошо усмехнулся.

Ночью Олег Иваныч спал на лодье, под присмотром того самого круглолицего парня. Страж клевал носом и, просыпаясь, то и дело бормотал молитву. Светлое небо затянули низкие тяжелые тучи, запахло надвигающимся дождем. Где-то в лесу злобно выли волки. Потом вдруг стихло все, даже ветер, слышно стало, как рядом, в омуте, плеснула рыба. Олегу не спалось, во-первых, было жестко, а во-вторых, мысли его были озабочены предстоящим днем. Как долго удастся водить бандитов за нос пресловутым кладом? День, от силы три. А дальше его басням не поверят даже самые беспросветно тупые ублюдки, типа нынешнего караульного. И где, черт побери, Рощин? Раз мотоцикла нет, значит, скорее всего, он жив. Тогда – где его черти носят, когда на обслуживаемом участке такое творится?

За бортом снова плеснула рыба. Ночной страж никак не реагировал, кемарил, привалившись к борту и смешно раскрыв рот. Рыбина плеснулась уже у самого борта. Видимо, большая, сом или лосось… Олег не успел дальше подумать, увидев, как после очередного всплеска за борта лодьи уцепились чьи-то руки, а затем показалась мокрая голова и плечи. Гришаня!

Подмигнув Олегу, подросток скрылся за бортом. «Тут он!» – прошептал кому-то во тьму.

И началось!

Неведомо откуда полезли в разбойничью лодью бородатые вооруженные люди! Целый отряд, человек двадцать. Кто с топором, кто с ножом, кто с дрекольем. На одном блеснули серебром пластинчатые латы…

Все кончилось почти сразу. Некому было сопротивляться. Кое-кто из ушкуйников был убит сразу, не успев ничего понять, кто-то пытался бежать в лес – и напарывался на сидящих в засаде. Спаслись лишь двое, Тимоха и Митря, они не ночевали в лодье, а спали вдали, на кострище. Как только засверкали ножи, неслышными тенями бросились они в омут и, вынырнув на другом берегу, исчезли, растворились в пелене начавшегося дождя… Ну, да пес с ними…

Напавшие были людьми своеземца Мефодия, родного Гришаниного дядьки. Выпрыгнув в окно, Гришка поначалу кошкой ходил вдоль ограды, чуть было не столкнулся с ушкуйниками Рыси, затем, поняв, что ничего ему тут не светит, обежал остальные дома погоста – там никого не было, кроме еще не остывших трупов. Там-то и повстречался Гришаня с охотничьей ватагой Мефодия. Чего и следовало ожидать, ведь места вокруг были заселенные. Не одна ватага, так другая б встретилась, желающие, чай, нашлись бы помочь софейскому служке. Ну, дядька так дядька. Еще и лучше.

Усадьба Мефодия располагалась в центре Спасского погоста, на Шугозерье, рядом с деревянной одноглавой церквушкой. Принадлежащий Мефодию шестистенный сруб из трех клетей – «теплая изба» с печкой, «светлая изба» без печки и просторные сени с крытым крыльцом, на взгляд Олега, стоили немалых денег. А во дворе были еще хозпостройки и баня, такая замечательная, в какой Олег в жизни никогда не парился, а теперь вот довелось…

После баньки – вот где попарился-то наконец! – разомлев и переодевшись в чистую подаренную хозяином рубаху, Олег Иваныч с удовольствием растянулся на широкой, крытой звериными шкурами лавке в ожидании ужина. Сновали туда-сюда домочадцы хозяина, бросали украдкой любопытные взгляды. А среди местных девок попадались очень даже ничего, чернобровые дивчины… Пол в «светлой» горнице был устлан домоткаными циновками-половиками, как сказал Мефодий, по обычаю местной веси, лавки, скамейки, сундуки – все в типичном древнерусском стиле и тоже наверняка не дешевое. В красном углу – иконы старинного письма, выглядели они, впрочем, довольно ново. Олегу, правда, казалось, что не хватает в избе какой-то привычной детали… только вот какой… А вот какой – телевизора! И телефона не видно, и гаража во дворе почему-то нет, а ведь хозяин явно не нищий бюджетник, при таких-то хоромах не грех иметь и тачку, не обязательно новую, но вместительную, какой-нибудь «фольксваген-пассат».

Олег Иваныч вышел на крыльцо, присел на высоких ступеньках. Погост располагался на вершине холма, и с усадьбы открывался замечательный вид на округу. Слева – Большое Шугозерское озеро, прямо – озеро поменьше, Среднее, загаженное местными очистными, чуть дальше еще одно, Маленькое, с чистейшей прозрачной водой…

А где же школа?

Черт побери!

Где автостанция, кирпичные пятиэтажки, желтое здание местной администрации? Где, наконец, шоссе?

Может, это и не Шугозеро вовсе?

Олег Иваныч покачал головой. Да нет, Шугозеро. Местность уж слишком узнаваема, частенько бывал здесь. Но где же все? Олег похолодел, и тоска навалилась вдруг на его сердце. Стрелы, мечи, ушкуйники, старинные, словно только что напечатанные деньги… Олег Иваныч уже знал причину, но не хотел верить…

На крыльцо вышел Гришаня с плетенным из березовой коры туесом, присел рядом.

– Кваску, Олег Иваныч?

Олег не отказался, хлебнул – чудесный квас, даже хмельной – поставил туес на ступеньку. Спросил, холодея:

– Какой сейчас год, Гришаня?

Гришаня аж квасом поперхнулся:

– Да что ты, кормилец?

– Ну, а все-таки?

– Лето шесть тысяч девятьсот семьдесят восьмое кончается!

– Какое, какое?!

– От сотворения мира.

Олег Иваныч охватил голову руками:

– А… А – не от сотворения мира?

– От рождества Христова – одна тысяча четыреста семидесятое.

– Тысяча четыреста семидесятое… – машинально повторил Олег. – Боже! Пятнадцатый век!

Глава 3

Тихвинский (Пречистенский) погост. Июнь 1470 г.

…я видел деву —

милее нет:

сияньем дланей

она озаряла…

«Старшая Эдда»

Горячий воск стекал по тонкой свече, горячими каплями застывая на руке Олега. Рядом, в полумраке церковного благолепия, горячо молился Гришаня, по щекам его текли слезы.

– Пресвятая Богородица Тихвинская… – шептали губы подростка, глаза его благоговейно взирали на икону Божьей матери – Одигитрию Тихвинскую. Олег Иваныч тоже испытывал волнение, хоть никогда не считал себя слишком религиозным. Тем не менее… То, что он до сих пор жив, в значительной степени можно было объяснить только чудом…

В Пречистенский Тихвинский погост Олег и Гришаня прибыли вместе с людьми своеземца Мефодия, тем нужно было на местный рынок. Мефодий крепко обнял обоих на прощанье и даже прослезился. Подарил Олегу новую пестротканую рубаху и ярко-голубой зипун немецкого сукна с медными пуговицами. Затем посмотрел на развалившиеся кроссовки бывшего майора и, подумав, вытащил из сундука пару коротких сапог лошадиной кожи с тисненым узором. Сапоги оказались впору – нигде не жали, не промокали и, несмотря на отсутствие каблуков, были вполне удобны.

Почему Олег Иваныч решил последовать с Гришаней, а не остался у Мефодия, он и сам толком ответить не мог. Ну, сидел бы у Мефодия, охотился бы. Может, набрел бы случайно на то самое место, где… где открывалась дыра во времени, что ли, если так можно выразиться. Но, вообще, не факт, что набрел бы. Он уж и забыл, где это. Только приблизительно помнил, и то не был уверен… А вдруг дыра эта уже больше и не открывается? А если и открывается, то, может, раз в сто лет? Значит, не стоит сидеть сиднем у черта на куличках, а попытаться добраться до того же Новгорода, а там… Что «там», Олег Иваныч пока представлял себе крайне приблизительно, вернее, почти вообще никак. Правда, еще со школы помнил о том, что средневековый Новгород был красивым и богатым городом, которому постоянно приходилось отражать нападения крестоносцев да разных прочих шведов. Вот, пожалуй, и все.

Олег Иваныч отпустил небольшую бородку, перевязал отросшие волосы узким кожаным ремешком и, в дареном зипуне, сапогах и пестрой рубахе, ничем не отличался от местных жителей, правда, кроме джинсов, кои он, по здравому размышлению, оставил – уж больно прочными и удобными они были, к тому ж почти не отличались от местных портов, ежели не очень присматриваться…

Он перекрестился на Тихвинскую Одигитрию – может, поможет?

Народу здесь, в церкви Успения Богородицы, толпилось много и всякого. Начиная от зажиточных своеземцев и купцов и заканчивая откровенными оборванцами крайне подозрительно вида, встречаться с которыми в темных безлюдных местах даже Олегу, несмотря на все фехтовальные приемы да самбо, не хотелось бы. Хряпнут кистенем по башке – никакое самбо не поможет! Вообще, времечко вокруг стояло лихое – без оружия народ на улицу выходить не рисковал, нож или узкий кинжал завсегда к поясам пристегивал, а больше всего – кистень. Вот и Олег Иваныч с подачи Гришани обзавелся таковым сразу же по приезде – таскал повсюду при себе в калите, на поясе, рядом с двумя серебряными новгородскими деньгами и горстью медной мелочи. Монеты представляли собой трофеи, добытые от ушкуйников Тимохи Рыси и честно поделенные между всеми сражавшимися, включая Олега Иваныча с Гришаней.

Сняв шапки, люди истово молились, Олег Иваныч, на всякий случай придерживая на поясе кошель-калиту, украдкой рассматривал молящихся, не очень-то желая увидеть среди них угрюмую рожу Тимохи или козлиную бородку Митри. Нет, покуда таковых видно не было.

Внимание его привлекла молодая женщина, поставившая аж две свечки на помин души. В длинном черном покрывале, в черных же, ниспадающих до самой земли одеждах, с бледным красивым лицом и большими золотисто-карими глазами, она казалась словно сошедшей с иконы. Он смотрел на нее не отрываясь, уже не украдкой, и женщина вдруг что-то почувствовала, обернулась, встретившись взглядом с Олегом. Тот вздрогнул – в красивых золотистых глазах ее стояло целое море печали и застывшей неизбывной боли…

Он молчал всю дорогу до двора отца Филофея – настоятеля Успенской церкви, где они с Гришаней остановились, потом уже, вечером, когда сели ужинать, спросил, словно бы невзначай, кто такая.

– Нет, не знаю, – покачал головой Гришаня, – Но, кажется, видал в Новгороде. Давай у отца Филофея спросим.

– Новгородская боярыня Софья, – тихо ответил отец Филофей, – вдова боярина Григория Заволоцкого. Несчастная женщина – мужа московиты в стычке убили да двоих деток лихоманка спалила. Вот ведь судьба… Каждый год сюда приезжает помолиться Тихвинской. Щедро на приход жертвует. Однако пора и почивать, – батюшка широко зевнул, перекрестил рот и поинтересовался, каким путем «братие» собирается ехать в Новгород – на лодье али по суху.

– Да нам, в принципе, все едино, – встретившись взглядом с Гришаней, махнул рукой Олег Иваныч. – Лишь бы побыстрее.

– Побыстрее, говорите… – отец Филофей помолчал, раздумывая, а после посоветовал завтра пошариться по торговым рядам, зайти в корчму, в общем, поспрошать, кто из купцов когда в Новгород едет. Многолюдный Тихвинский погост стоял на пересечении целых пяти торговых дорог – Московской, Новгородской, Ладожской, Устюжской и Зарубежской, – так что найти подходящий купеческий караван особых проблем не составляло. А по суху он отправляется иль по воде – дело десятое. Олег Иваныч даже поначалу предлагал одним добираться, отец Филофей с Гришаней аж сбитнем захлебнулись, услыхав такое. Да он и сам понял, что сморозил явную глупость. На дорогах «шалили», так что ехать вдвоем-втроем – верная смерть. Ограбят и живота лишат – к бабке не ходи! Путешественники, купцы да богомольцы сбивались в ватаги. Так и безопасней, и веселее.

На следующий день Олег Иваныч с Гришаней разделились. Гришаня работал в первую половину дня – шатался по торговым рядам да по богомольям, а вечером настала очередь Олега. Сменив щегольской голубой зипун на затрапезный кафтанишко, старший дознаватель Н-ского РУВД, майор милиции Олег Иванович Завойский, сунув за пазуху кистень, отправился в корчму Кривого Спиридона – самое известное злачное место погоста.

Вызвездило, и серебристый месяц повис в бледно-синем небе, зацепившись рогами за набежавшее облако. Грязные улицы погоста лежали под ногами Олега Иваныча, и тот удивлялся: куда-то подевались нарядные торговцы, исчезли степенные богомольцы и женщины. Впрочем, нет… Относительно последних…

Две отделившиеся от ветхого забора фигуры внезапно заступили ему путь. Олег Иваныч вытащил кистень…

– Не торопись, князь! – насмешливо протянул хриплый женский голос. Две женщины неопределенного возраста, одетые в отрепья, стояли перед майором.

– Возьми меня, князь, не пожалеешь! – вцепилась одна в его руку, тряся давно не мытыми волосами и обдавая стойким запахом перегара. Олег брезгливо отпрянул. Вторая, такая же пьяная, усмехнувшись, распахнула одежды, обнажив бледное немощное тело. Потасканные груди ее висели, чуть покачивались, словно две перезрелые груши…

«Гулящие жёнки», – Олег Иваныч вспомнил, как называл подобных женщин Гришаня, предупреждая, чтоб берег кошель. Вздрогнув, он резко хлопнул себя по поясу, ощутив неожиданно звонкий шлепок. Одна из «гетер», ойкнув, отдернула руку. Посыпалась мелочь. Слава богу, серебро Олег Иваныч предусмотрительно оставил у Гришани.

Сразу потеряв весь любвеобильный пыл, потаскушки бросились на траву, схватили друг дружку за волосы и, рыча, принялись делить медяки.

Олег в сердцах плюнул. Узнать, как добраться до корчмы Кривого Спиридона, у данных личностей не представлялось возможным… Выскочивший было из закоулка низкорослый мужичонка в заячьем армяке, устрашась, тут же ретировался.

– Эдак можно всех людишек распугать, – справедливо рассудил Олег Иваныч и решил в дальнейшем проявлять большую толерантность. Одинокая девичья фигура, попавшаяся ему навстречу, способствовала его намерениям как нельзя лучше. Просвещенный ушлым Гришаней, Олег Иваныч точно знал, что ни одна приличная женщина в ночное время на улицу посада не выйдет. Значит, и эта была тоже из падших.

– Эй, гражданочка, не подскажете, как пройти в библиотеку? – пошутил он. «Гражданочка» с готовностью обернулась… Она оказалась не такая потасканная, как прежние, довольно молода, на вид лет пятнадцати, и недурна собою.

– Спрашивал чего, боярин? – сверкнули серые глазищи из-под светлой челки.

– Спрашивал… До Спиридоновой корчмы далеко ль будет?

– А рядом, – девчонка махнула рукой. – Хошь, провожу?

– Ну, проводи, коль охота, – согласно кивнул майор, и девчонка тут же подхватил его под руку. Они не успели пройти и пяти шагов, как Олег Иваныч почувствовал, что кто-то осторожно потрепал его за локоть. Он напряженно обернулся. Снова тот же небольшой мужичок в заячьем армяке.

– Хозяин, за девчонку заплатить бы надо, – просительно сказал мужичок. – Три пула.

Ясно – сутенер. Но три пула – это он загнул.

– Хватит и одного медяка, друг любезный, – вспомнив указания Гришани, быстро сторговался Олег. Мужичок кивнул, получил плату, обернулся и громко свистнул. Маячившие шагах в двадцати сзади трое амбалов с внушительного вида дубинами свернули в узкий переулок меж двумя заборами. Где-то истошно залаяли собаки.

Повеселевшая девчонка настойчиво потащила майора вперед.

Корчма Кривого Спиридона располагалась на самой окраине погоста, на берегу речки Тихвинки, рядом с грузовой пристанью. Напротив корчмы была устроена коновязь, огороженная покосившимся частоколом, за частоколом скособочилось наспех сбитое из неструганых досок строение, по виду – кузница…

Обычный дом-шестистенок, как и у Мефодия, только малость пошире да поприземистее, сруб словно врос в землю, а на крытой дерном крыше росли небольшие березки. В корчме гуляли: сквозь открытые волоковые оконца разносились похабная ругань и несвязные обрывки песен…

Взойдя на крыльцо, Олег Иваныч едва успел отпрянуть: из распахнувшейся от хорошего удара двери вылетело расхристанное тело и, приземлившись у коновязи, заливисто захрапело. М-да, однако, нравы…

– Ну, чего встал, боярин? – подмигнула девица. – Идем, что ли?

Внутри оказалось неожиданно просторно, но дымно. Оставшийся от топки печи дым еще не успел выветриться и ел глаза, стелясь под потолком сизым туманом. Почти всю середину помещения занимал грубо сколоченный стол, а вдоль стен тянулись длинные широкие лавки, ничем не покрытые, но отполированные почти до зеркального блеска задницами гостей. Судя по количеству сидевшего за столом народа, заведение, несомненно, пользовалось популярностью, что, в общем-то, было понятно. Погост-то располагался на перекрестке пяти дорог, и это еще не считая речных путей. Хозяин, высоченный мужик, одноглазый, с кривовато подстриженной бородой, был одет в просторную рубаху яркого василькового цвета и вообще выглядел довольно преуспевающе, чего никак нельзя было сказать о его неказистых служках-приказчиках, сновавших туда-сюда с большими глиняными кувшинами в руках. Олег Иваныч и юная жрица любви уселись в угол и сделали заказ. Вернее, заказывала Олегова спутница, сам-то он пока не очень хорошо разбирался в местных напитках. Служка быстро принес жбан твореного вина и деревянное блюдо с солеными огурцами, с поклоном поставил на край стола. Огурцы Олегу Иванычу понравились, а вот вино не очень. По вкусу это пойло напоминало плохую паленую водку, чем, в сущности, и являлось. Майор с неудовольствием отставил в сторону деревянную стопку и настоятельно рекомендовал своей даме заказать что-нибудь другое. Служка принес туес пьяной березовицы – забродившего березового сока – тоже не бог весь что, но на безрыбье и хлорка – творог. Олег Иваныч сильно сомневался, чтоб в этом вертепе имелось приличное вино…

Неспешно прихлебывая березовицу, Олег сумел свести знакомство с сидевшим рядом торговым человеком Иваном Костромичом. Уже изрядно навеселе, Иван угостил нового знакомца «вареной» медовухой и поведал, что гулеванит здесь последнюю ночь, потому как вскорости отправляется в Новгород на двух стругах с воском. Воск Костромич надеялся выгодно продать.

– Ни черта у тебя не выйдет с воском, ганзейцы давно уж с Новгородом не торгуют, – усмехнулся Олег Иваныч, показывая хорошее знакомство с предметом разговора, почерпнутое в беседах с Гришаней.

Иван оторвался от жбана и уважительно посмотрел на собутыльника.

– Ты, я вижу, в торговле толк знаешь, – он с размаху хлопнул майора по плечу. – Только я не переживаю насчет воску, не купят ганзейцы, купит Орден али свеи. Так что проживем. Лишь бы по пути людишки лихие не напали, тати!

– Да, кстати, о татях, – оживился слегка захмелевший дознаватель. – Я тоже в Новгород добираюсь, вместе с приятелем. Нельзя ль с вами?

В ответ Костромич радостно засмеялся и заверил, что таким хорошим людям, как его новый знакомец Олег, завсегда готов услужить и даже тому чрезвычайно рад будет…

– Много за провоз не возьму, деньгу московскую кинете – и все дела! – обняв Олега за шею, пьяно кричал Иван. – Поутру приходи на пристань, сговоримся.

Занятый весьма продуктивным разговором, Олег Иваныч не обращал внимания ни на свою спутницу, ни на гулеванивших в корчме людей. Последних насчитывалось человек тридцать, а то и больше. Все они постоянно приходили-выходили, орали песни, ругались, целовались с размалеванными женщинами и временами били друг другу морды. В общем, бражничали.

Довольный собою, Олег Иваныч наконец решил, что пора и честь знать. Вставая, он вдруг вспомнил о своей даме, хотя, честно говоря, не очень-то и нужна была ему эта юная потаскушка. Он обернулся, так, больше по инерции, женщина все-таки, и никого рядом не обнаружил.

– Ну и черт с тобой, – махнул рукой. – Баба с возу, кобыле легче…

Он бросил взгляд на противоположный край стола и медленно опустился на лавку. На широкой скамье, покрытой волчьей шкурой, распустив золотистые волосы по плечам и сжимая в руках большую глиняную кружку, сидела его неверная спутница и громко смеялась. Но вовсе не она привлекла внимание Олега. Рядом, на той же скамье, обняв смеющуюся девчонку за талию, сидел кровавый ушкуйник Тимоха Рысь. Почтительно подошедший к столу хозяин самолично наливал разбойнику пиво.

– Ну, дела, – покачал головой Олег Иваныч. Нет, он не боялся, что Тимоха его узнает. В корчме было достаточно темно, да и вид майор имел соответствующий: вряд ли кто из его прежних знакомых признал бы сейчас в этом бородатом мужике в потрепанном армячишке и рубахе-пестряди старшего дознавателя одного из питерских РУВД.

Тем не менее Олег Иваныч не был настолько пьян, чтобы полностью игнорировать возможную опасность. Сердечно простившись с Костромичом, он быстро прошел мимо Тимохи и, сбежав по крыльцу, оказался на улице… Светало. На востоке, за церковью, алела утренняя зорька. Над рекой струился редкий туман.

– Однако в какую же сторону идти? – спросил он сам себя и вдруг услыхал позади чью-то легкую торопливую поступь. Обернулся…

– Куда ж ты пропал, кормилец?

Перед ним стояла недавняя спутница, юная «гулящая жёнка», и улыбалась. Улыбка у нее была ничего себе, приятной.

Ни слова не говоря, девчонка подошла ближе, встала на цыпочки и жарко поцеловала старшего дознавателя в губы.

– Пойдем в овсы, пойдем, ну? – целуя, шептала она, увлекая за собою Олега. И тот не нашел сил сопротивляться.

У нее оказалось удивительно красивое тело, молодое, упругое, с набухшими колокольцами грудей.

А в искусстве любви девчонка оказалась столь искусной, что Олег Иваныч на время забыл, где находится.

Потом, лежа посреди овсяного поля, он смотрел в быстро светлеющее небо и ни о чем не думал. Просто наслаждался тишиной, покоем, пением жаворонка и юной красавицей, доверчиво прижавшейся к нему нагим жарким телом.

– Приходи еще, – поцеловав Олега в грудь, тихо попросила она. – За реку, на Фишовицу. Там усадьба. Спросишь Тоньку-Заразу. Это я и есть. Придешь?

– Не обещаю, – честно ответил Олег. – Кстати, а что это за крутой мен так настойчиво лапал тебя сегодня за столиком?

– Какой еще… Ах… – Тонька прикусила язык и прижалась теснее. – Это страшный человек, – прошептала она, – Тимоха Рысь, ушкуйник из Новгорода. Выспрашивал про богомольцев, кто там есть побогаче да куда путь держат.

– Ах, он смерд, холопья рожа! – выругался дознаватель. – Чаю, недоброе затеял, пес! А ну-ка, Тоня, с этого момента поподробнее…

– Боюсь я, боярин, – помолчав, призналась Тонька. – Тимоха сказал, ежели что – враз язык отрежет! Да ничего и не ведаю я боле. Иди лучше сюда, князь мой…

И вновь, уже в который раз, почувствовал Олег Иваныч еще не растраченный жар молодого Тонькиного тела.

– Еще… Еще, боярин… Еще… – изгибаясь, страстно стонала девчонка.

А над овсяным полем вставало желтое летнее солнце. Солнце одна тысяча четыреста семидесятого года.

Поутру отправились на пристань, толковать с Иваном Костромичом. Груженые струги купца тяжело покачивались в темных водах реки, словно жирные беломорские нерпы. Люди купца сновали взад и вперед по перекинутым на берег узким дощатым мостикам, что-то таскали, приколачивали, смолили. Видно, готовились к отплытию…

Иван встретил гостей приветливо, налил по чарке твореного вина, угостил пирогом с рыбой. Столковались, как и просил купец, за одну московскую деньгу, что соответствовало половине новгородской или псковской, но при этом до самого Новгорода – на купецких харчах. Иван поскреб затылок, повздыхал притворно и широко улыбнулся – ударили по рукам…

Солнце немилосердно жарило плечи, когда Олег и Гришаня надумали возвращаться на двор отца Филофея. Струги отправлялись завтра, и нужно было успеть подкрепиться, выспаться да помолиться за добрый путь в церкви Успения. Иван Костромич проводил гостей до берега, похлопал Олега Иваныча по спине, наказав не проспать – отплывать намечалось поутру рано…

Уходя, майор кинул случайный взгляд на скопление людей у корчмы Кривого Спиридона. Кто-то что-то кричал, кто-то ругался вполголоса, кто – плакал. Олег стукнул себя по лбу, вспомнив, что так и не предупредил боярыню Софью. Это ведь о ней выспрашивал вчера ушкуйник Тимоха Рысь, больше не о ком. Кто тут еще из богатых богомольцев имелся-то?

Прибавив шагу, Олег Иваныч с Гришаней быстро зашагали по узкой дороге, тянувшейся меж заборами из покосившихся кольев, мимо корчмы с коновязью с привязанными к ней лошадьми в сбруе. Судя по более чем приличному виду коней, днем вертеп Спиридона Кривого посещали и вполне достойные люди. Видно, функции вертепа корчма начинала выполнять ближе к ночи. Совсем как некоторые заведения во времена Олеговой юности: вечером – ресторан, днем – рабочая столовая.

Вокруг примыкавшей к коновязи ограде толпились чем-то возбужденные люди. Кто-то из приказчиков что-то выспрашивал у толстого рыжебородого дядьки в поношенном зипуне.

– Да от поутру выхожу с корчмы, гляжу – лежит… Прибитая, спаси Господи…

Толстяк размашисто перекрестился на маячившую вдалеке главу церкви Успения. Приказчик что-то тихо уточнил… Вообще, это сильно напомнило Олегу Иванычу процедуру первичного опроса свидетелей.

Он с любопытством обернулся… и замер, пораженный: на покосившихся кольях ограды, лицом к реке, было распято обнаженное тело Тоньки-Заразы! Мертвые глаза девчонки, казалось, смотрели прямо на Олега, вокруг рта, стекая на шею и грудь, запеклась черная кровь. Прямо над головою Тоньки огромным ржавым гвоздем был прибит сизый человеческий язык, видимо Тонькин. По языку ползали жирные темно-зеленые мухи…

– «Тимоха Рысь обещал язык отрезать…», – справившись с порывами тошноты, вспомнил Олег Иваныч и решительно направился к приказчику, отвел в сторону…

Узнав Гришаню, тот благосклонно выслушал Олега, заявив, что Спиридон Кривой уже ждет пыток в порубе, а что касаемо Тимохи Рыси, то – не пойман, не вор… К тому же Тонька-Зараза оказалось беглой холопкой, прижившейся у фишовского смерда Емельки Плюгавого, известного тихвинского сутенера. Так что предстояло еще выяснить ее хозяина да выспросить, что он хочет за порчу своей вещи – холопки Тоньки. А пока хозяин не найден, вскорости и Спиридона придется выпустить, предварительно для порядку пытав, а за что его держать в порубе, даже если он и признается в чем, – терпильца-то нет!

Даа… законы… Впрочем, как и там, дома. Попробуй-ка без терпилы-то.

Олег Иваныч покачал головой и поклялся сделать все, чтобы наказать убийцу. В том, что подобную гнусность сотворил именно Тимоха Рысь, он не сомневался.

Вечер выдался тихим, благостным. По бархатно-золотистому небу медленно плыли прозрачные невесомые облака, подсвеченные снизу оранжевым заходящим солнцем, в вересковых кустах у ограды двора отца Филофея заливисто свистел соловей.

– Эк, как выводит, собака! Казалось бы – совсем неприметная птаха, а вот, поди ж ты… – сидевший у подоконника Гришаня аж прослезился от удовольствия.

– Поистине, райская услада, – согласно кивнул вошедший в горницу отец Филофей и протянул смурно сидевшему на лавке Олегу кусок бересты с костяным стержнем.

– Вот те писало, как просил.

Кивком головы поблагодарив хозяина, майор быстро набросал на специально выделанной берестяной коре пару строк крупными печатными буквами. Тщательно свернул кору в трубочку, перевязав крепкой вощеной нитью, позвал Гришаню:

– Знаешь, где богомольцев двор?

Тот кивнул.

– Летаху! Не в службу, а в дружбу… Передашь боярыне Софье!

В светелке жарко горели свечи, их трепещущее желтое пламя отражалось в окладах икон, пахло благовониями и топленым жиром. Упав на колени перед иконой, истово молилась боярыня Софья. Черные одежды ее распластались по выскобленному дощатому полу, словно крылья раненой птицы. Вот уже второй год не было у нее ни убитого москвитянами мужа, ни деток, унесенных лихоманкой. Второй год боярыня собиралась принять монашеский постриг, лишь желание закончить дела сдерживали ее – мечтала поставить часовню на перекрестке дорог, и отец Филофей обещал помочь ей в этом богоугодном деле.

Чуть слышно скрипнула дверь…

– Матушка!

– Чего тебе, Никодим?

– Послание тобе малец принес.

– Что за малец?

– Убег уже.

Дрожащими руками боярыня развернула бересту…

«Любезная госпожа Софья! Опасайся разбойника Тимохи Рыся и его банды. Когда отправишься в путь, усиль охрану, и пусть тебе будет удача. Друг».

Любезная госпожа… Давно ее так никто не называл. Кроме разве что отвергнутого любовника боярина Ставра. Но это не Ставр, нет, да и откуда ему здесь взяться? Записка написана как-то странно, не совсем по-русски, видно, писал иностранец, свей или немец… а «банда» – вообще фряжское слово. Фрязин? Миланец, генуэзец или венецианский гость? А может быть, он из Кафы? Да, скорее всего, из Кафы, прибыл с московскими купцами.

– Никодим!

Верный слуга бросился в горницу.

– Пойдешь в ряды, узнаешь, нет ли средь купцов фрязина или немца. Да смотри у меня, как в прошлый раз, не упейся, а то живо батогов отведаешь!

– Как можно, матушка! В точности все исполню.

Софья подошла к окну, провожая бегущего слугу задумчивым взглядом. Жаль, что этот неведомый друг фрязин или немец. Был бы лучше новгородец… красивый, высокий, с русой кудрявой бородкой, с глазами цвета свейской стали, как у того, что был тогда в церкви. О, Боже, что за грешные мысли.

Упав на пол, боярыня вновь принялась молиться.

Красива была боярыня Софья. Красива, умна, образованна, да еще и богата. Только вот счастья у нее не было.

Хороши были струги костромского купца Ивана, крепкие, вместительные, на веслах и под парусом ходкие. Вез Иван в Новгород воск да рыбу соленую – осетров волжских, что царь-рыбой прозваны. Окромя этого были на стругах и бочки с медом, большие, пузатые, какие называют беременными, и мед в них был сладок, вязок и душист. Солидную прибыль сулили Ивану товары его. Хоть и не торговал сейчас Новгород с ганзейцами, однако сведущие люди сказывали, на воск да мед купец всегда найдется, не ганзейцы, так свеи иль орденские немцы, да еще про голландцев с англичанами слухи ходили… Правда, Иван этим слухам не очень-то верил – уж больно сильна Ганза, вендские купцы ни за что голландцев к Новгороду не пустят… хотя, может, какой шальной кораблишко и прорвется через Зундский пролив.

– Чего с ганзейцами-то не поделили? – возлежа на небольшой площадке на корме, интересовался Иван у Гришани. – Ни им не выгодно, ни нам, ни самим новгородцам…

Гришаня в который раз пояснял, что ганзейские гости уж слишком оборзели. И сукна у них короткие, в тюке гораздо меньше, чем сказано, и селедка в бочках крупная пополам с мелкой черт-те как положена, да и воск они «колупают», а что отколупано – то их. В общем, никакого сладу. А когда купцы новгородские «заморские» возмутились, ганзейцы обиделись, совсем перестали в Новгород товары возить. Ну, то Ливонскому магистру на руку, флот орденский ничуть не хуже ганзейского, а пожалуй, и лучше.

– Но, Иван свет Федотыч, ганзейцы или Ливонский Орден – не твоя забота! Тебе ж товар все равно новагородским купцам сдавать, оптом, так ведь? – Гришаня пытливо взглянул на купца. Тот усмехнулся, отворачиваясь, так что даже лежащий рядом Олег догадался – не очень-то хочется костромичу новгородцам товар сдавать, куда как выгодней было бы напрямик иноземцу какому… выгоднее, но и опасней – новгородские купцы людишки ушлые, обид себе не прощают. Потому и отвернулся купец от Гришани, замолк, не хотел продолжать неприятную тему.

На ночь пристали к берегу. Может быть, безопаснее бы было встать на середине реки, но речка Тихвинка не столь широка, чтобы этот маневр послужил достаточной защитой от разбойников, коими данные берега кишмя кишели. Вся надежда была на воев-охранников да на многолюдство – кроме Ивана Костромича с караваном плыли еще несколько купцов из разных мест, всего насчитывалось восемнадцать стругов, да народу боле трех сотен душ, все в кольчугах да панцирях, с топорами да самострелами, а на «Сивке» – главном костромском струге даже имелась пара небольших пушечек-бомбарделл. Попробуй-ка напади, супостат-шильник!

Жгли костры, ужинали, все темнее становились ночи, пока еще теплые. Выставили сторожей, Олег Иваныч тоже вызвался, засиделся без дела, заскучал – чего ж не поразмяться малость, не послушать бывалых людей байки…

Они сидели в дозоре вдвоем, укрывшись за кустами малины, – Олег и Силантий Ржа – здоровенный мужик, профессиональный воин, нанятый Иваном Костромичом в качестве начальника охраны. Силантий тоже решил поразмять кости, лично проверить стражей.

– Так и побили нас татары, еле убег! – шепотом рассказывал Силантий. – Но мы с ними еще посчитаемся, придет время. Вот на обратном пути на Москву подамся, к Великому князю Московскому Ивану Васильевичу, говорят, он воев землицей испомещает за верную службу. Это б неплохо, землицу-то, с парой деревенек, с холопами. Ну, можно и одну деревеньку, бог с ней. Чу!

Силантий замолк, настороженно вслушиваясь.

– Блазнится – скачет кто-то, – обернувшись, прошептал он, и Олег крепче сжал шестопер, выданный купцом Иваном вместе с короткой кольчугой, вязанной из плоских колец, и кривоватым засапожным ножом в зеленых сафьяновых ножнах. Осторожно поднявшись, Силантий махнул рукой: – Пойдем-ка, посмотрим, Олег.

Слева от них чуть слышно плескала река, справа тянулся низкий поросший смешанным лесом берег. Двумя бесшумными тенями воины скользили между стволами деревьев, лишь угадывающимися в плотном тумане. Идущий впереди Силантий вдруг замер, предостерегающе поднял руку. Олег остановился, пристально вглядываясь вперед. Там, за ивовыми зарослями, угадывалась небольшая группа спешившихся всадников в темных одеждах. Негромко переговариваясь, всадники старательно оборачивали копыта коней тряпками.

– Тати! – уверенно шепнул Силантий. – Но не по нашу душу, уж больно их мало.

Олег Иваныч насчитал с добрый десяток ночных рыцарей наживы. Все, как на подбор, крепкие мужики, вооруженные короткими мечами и палицами. Кой у кого за спиной были приторочены колчаны со стрелами.

– Шильники, – презрительно сплюнул Силантий. – Ни оружья путнего, ни броней. Думаю, на богомольцев собрались поохотиться.

Олег вздрогнул. На богомольцев? Знавал он одну богомолицу, весьма зажиточную, чтобы быть привлекательной добычей для разбойников… боярыню Софью. Но ведь ее ж предупреждали. А может, они вовсе и не по Софьину душу.

– Вот бы шугануть тварей! – неожиданно предложил он.

– Вдвоем не управимся, – озабоченно усмехнулся Силантий. – А вот сейчас вернемся, покличем охотных. Двух копий, думаю, хватит.

Олег Иваныч хотел было возразить, что мало, но прикусил язык, вовремя вспомнив, что копье означает не только вид оружия, но и боевую единицу, типа нашего взвода.

Одинокая усадьба притулилась на поросшем редколесьем холме, у впадения Тихвинки-реки в Сясь, что на языке издавна проживавшей в здешних местах веси означало – комариная. Да уж, чего-чего, а комарья здесь хватало – не спасал даже дым, стлавшийся под крышей синеватой дымкой. Ограда в два человеческих роста, сложенная из крепких бревен, окружала двор по всему периметру, служа хорошей защитой от зверья и лихих людишек – мелкие шайки «шильников» не очень-то рисковали напасть на хорошо укрепленную усадьбу.

Новгородская боярыня Софья молилась в светелке, освещенной лишь лампадой под иконой Матери Божьей. Тусклый свет пламени дрожал под задувающим сквозь открытое оконце ветром, рисовал на стенах прыгающие угловатые тени. На сундуке, большом и широком, были постелены волчьи шкуры – постель проезжей боярыне, вместе со своими людьми попросившей ночлега у хозяина усадьбы Фрола, софейского служилого человека.

Окончив молитву, Софья присела на лавке у окна, слушая, как поет где-то в кустах чаровник соловей. Не спалось нынче ночью боярыне, то ли слишком переутомилась в пути, то ли ложе было недостаточно мягким, а скорее всего, нахлынула на Софью тоска-кручина, частая, да, по правде сказать, и единственная подруга. Так и сидела боярыня, опершись на локоть, и не замечала, как по белому лицу ее текут соленые слезы. Где-то на дворе залаял пес… Женщина вздрогнула, но лай тут же оборвался, столь же внезапно. И снова наступила тишина, нарушаемая лишь трелью соловья за окном да гундосьим комариным ноем.

Огромный, черный с подпалинами пес, уже мертвый, валялся в луже собственной крови. С надвратной башни свисал головой вниз ночной страж – в груди его торчала стрела. Человек в темном кафтане обтер об убитую собаку окровавленный меч, прислушался к чему-то и, подойдя к стене, снял с нее ременный аркан, с помощью которого и проник на двор минутой раньше. Оглядываясь, он осторожно направился к воротам…

Эх, Фрол, Фрол, софейский служка! Зря понадеялся ты на крепость стен да на зоркость стражи, давно уже не нападали на усадьбу разбойничьи шайки, последний раз тому лет пять будет. Ну, и вот снова беда пришла…

С криками, шумом и руганью повалила в распахнутые ворота ночная ватага! Закричали истошно женщины, навзрыд заплакали дети.

– Беда, матушка! – ворвался в покои боярыни верный слуга Никодим. – Бежать надо!

– Где же хозяин, воины? – быстро собираясь, спросила боярыня.

Никодим в ответ лишь махнул рукой.

Вслед за слугою Софья выскользнула из светелки. Горела подожженная напавшими рига. Поднявшийся ветер раздувал пламя, разносил по двору черный смолистый дым, в клубах которого бегали сражающиеся люди. Богомольцы в длинных развевающихся одеждах, слуги хозяина Фрола, люди Софьи, разбойники в блестящих кольчугах, с мечами и копьями. Часть «шильников», преодолев нестройное сопротивление богомольцев, прорвалась к хозяйскому дому и пыталась проникнуть внутрь. Однако не тут-то было! Софейский человек Фрол успел забаррикадировать дверь и успешно обстреливал нападавших из лука сквозь узкое волоковое оконце. Парочка разбойничьих трупов уже валялась рядом с избой, торчащие из них стрелы свидетельствовали о меткости и решительности хозяина и его людей. Поскучневшие «шильники» скопились за крыльцом и принялись совещаться.

– А ну, робяты, ташшы огня! – выкрикнул кто-то, и несколько человек побежало к горевшей риге за головнями.

– Пожжем, пожжем его! – радостно галдели нападавшие, и только их предводитель – сурового вида мужик с черной всклокоченной бородой – озабоченно хмурил брови.

– Где же боярыня? – оглянувшись на своего соратника с редкой козлиной бородкой, прошептал он. – Где ее сундуки, каменья узорчатые? Где злато-серебро?

– Ну, это тебе виднее, Тимоша, – угрюмо пожал плечами козлобородый. – Ты ведь о ней разузнал… А нут-ко!

Он вдруг запнулся на полуслове, показав пальцем в противоположный угол усадьбы. Там к овину метнулись двое…

– Они! – обрадовался вожак. – Пошли-ко, Митря, тут и без нас управятся.

Спрятавшиеся в овине люди не успели ничего предпринять – распахнутая ногой дверь лишь жалобно скрипнула, слетая с петель.

Возникший на входе Тимоха Рысь сбил с ног бросившегося на него Никодима, кивнул Митре, займись, мол. Сам же направился в угол, улыбаясь и млея от предвкушаемого удовольствия, на ходу поигрывая тяжелой татарской плетью.

– Что тебе надобно от новгородской боярыни, шпынь? – уперев руки в бока, гордо осведомилась Софья. Она совсем перестала бояться – бежать все равно было некуда. В черном, с серебряными нитями, летнике, в такого же цвета покрывале, высокая, разрумянившаяся от гнева, боярыня Софья была настолько обворожительно красива, что разбойник на миг растерялся. Обернулся к Митре, сказал, чтоб тот утащил Никодима на двор. Проводив Митрю глазами, резко повернулся, впился взглядом в Софью…

– У меня нет здесь ни злата, ни серебра, – надменно молвила та. – Если ты хочешь выкупа, ты его получишь. Но позже. И отпусти моего слугу.

– Нет, боярыня, – покачал головой Тимоха. Подойдя ближе, он схватил Софью за руку. – Не злато мне нужно.

С этими словами разбойник сорвал с головы боярыни покрывало и впился губами в ее червленые губы.

– Уйди, уйди, смерд! – отпрянула Софья, волосы ее водопадом рассыпались по плечам, золотисто-карие глаза сверкали.

Тимоха лишь гнусно ухмыльнулся и протянул к боярыне свои корявые лапы.

Не долго думая, Софья выхватила из-за пояса разбойника плеть и, ударив его по лицу, выбежала наружу.

Там, за оградой, была воля! Были леса, поля, перелески, река. Было где спрятаться-укрыться, было у кого просить помощи… Так скорей же! Пусть волосы развеваются за спиной, словно у продажной девки, этот стыд можно и пережить, пусть неудобно бежать… А это кто еще? Оказавшийся на пути боярыни разбойник горько пожалел об этом: Софья с разбега ударила его ногой в пах и, схватив за волосы, несколько раз приложила коленом. Меч разбойника со звоном упал на деревянные плашки двора. Занятые штурмом хозяйской избы, нападавшие не обратили на произошедшее никакого внимания. Сквозь распахнутые настежь ворота была видна блестящая лента реки.

– Еще немного, – подбадривая себя, прошептала боярыня, – немного… и Никодима жалко…

Она почти успела добежать до ворот, когда Митря метнул ей вослед окованную железом палицу. Не успев даже вскрикнуть, пораженная в голову новгородская боярыня Софья упала навзничь в горящие угли догорающей риги…

Глава 4

Южное Приладожье. Июнь 1470 г.

Тот рыцарь был достойный человек,

С тех пор как в первый свой ушел набег,

Не посрамил он рыцарского рода;

Джефри Чосер, «Кентерберийские рассказы»

Густой дым поднимался за лесом, с той стороны, где стояла усадьба Фрола. Черные, разносимые ветром клубы стлались почти над самой землею, цеплялись за корявые вершины сосен, медленно поднимались в высокое блекло-синее небо. По небу бежали редкие облака, не облака даже, а так, облачка, почти не дававшие тени. День – видно по всему – ожидался жаркий, уже и сейчас поднявшееся над лесом солнце заметно припекало в спину.

Олег Иваныч поежился, повел плечами под кольчугой и, оглянувшись на идущих позади воинов, прибавил шагу, догоняя Силантия Ржу. Тот выглядел основательно, как и положено настоящему кондотьеру, продающему свой меч, но не продающемуся, по крайней мере за мелкие деньги. Щегольской, красный с золотом, плащ, поверх кольчуги – черненый панцирь, стальные, такого же цвета, поножи, на золоченом поясе – меч в зеленых сафьяновых ножнах, рядом – кинжал. В правой руке Силантий сжимал устрашающих размеров секиру. Щиты воины оставили в лодьях, хоть и были защищены лишь легкими бронями, да не те люди шпыни болотные, коих шугануть собирались, чтоб ради них в полный бранный комплект облачаться. И так разбегутся, коли жизнь мила.

К «рэнглеровскому» ремню Олега тоже был приторочен меч. Тяжел, зараза, куда там шпаге. Намаешься отмахиваться! Долго не повертишь – рука устанет, потому и движения должны быть резкие, точные, экономные, словно у плотника-профессионала, забивающего одним ударом пятинные гвозди. Новгородской работы кольчуга была красива и удобна, закрывала руки до локтей и ноги до половины бедра и, казалось, практически ничего не весила, настолько качественно были подогнаны кольца, кое-где переходящие внахлест. И нигде ничего не терло и не звякало, хотя, конечно, было жарковато – под кольчугу Олег Иваныч – как и прочие – надел специальную поддеву из тонкого войлока.

Ветер приносил запах гари. Силантий остановился, повернулся к воинам, предостерегающе подняв руку. Впрочем, и без того все и так поняли – скоро. Их было немного – всего полтора десятка – воинов, нанятых Иваном Костромичом. Сам купец, в пластинчатых латах и закрытом шлеме, важно шагал сзади. По тому, как ловко передвигался купец, как обращался с оружием, Олег Иваныч сделал для себя вывод о том, что Иван вряд ли уступит в бою тому же Силантию, хотя купец, а не воин. Рядом с Иваном, прикрывая его, шли два приказчика-служки, тоже в кольчугах, хотя и не столь богатых, как у Силантия, с рогатинами и самострелом. О возможностях последнего Олег Иваныч уже имел представление и наказал себе как можно быстрее научиться владеть им, для начала хотя бы на уровне Гришани. Отрока с собой не взяли, хоть тот и просился. Силантий сказал – «Не фиг!», а Иван Костромич одобрительно кивнул. И правильно, как посчитал Олег Иваныч, не фиг! Навоюется еще, успеет. Сам-то он чувствовал в крови давно забытый азарт… и нельзя сказать, чтобы это было плохое чувство!

Усадьба открылась неожиданно, как только дружина Силантия Ржи выбралась из вересковых кустов на пригорок. Чуть выше, на холме, за деревьями, виднелась бревенчатая ограда, частокол и распахнутые настежь ворота. По двору бегали подозрительные типы с рогатинами и дубинами, кто-то кричал, кто-то отчаянно ругался, доносился истошный женский визг, прерываемый озлобленным звяканьем железа.

– Ну, вперед, други! – улыбнувшись, кивнул дружинникам Силантий и, подбросив в руке секиру, быстро зашагал вперед.

– Вы четверо, – он на ходу обернулся, – зайдете сзади, там, где покос.

Четверо воинов сноровисто свернули на еле заметную стежку.

– А вы… – Силантий посмотрел на Костромича с приказчиками, – со стороны речки.

Купец одобрительно кивнул, словно придирчивый учитель, довольный ответом ученика.

Ровным шагом, прикрывая друг друга, воины Силантия Ржи вошли во двор горящей усадьбы. Их появление поначалу произвело шок, но «шильники» быстро опомнились и, с ходу потеряв несколько человек, заняли круговую оборону, медленно отступая к овину.

Окровавленная секира мелькала над сверкающим шлемом Силантия с методичностью парового молота. Олег Иваныч старался не отставать от него, по мере сил орудуя мечом, – пока получалось не очень. Привык к рапире… Один из разбойников даже чуть было не поразил его дубиной – еле успел увернуться и совсем забыл про меч. Зато вспомнил самбо: сразу же нанес противнику удар ногой в пах. Удар был силен – согнувшийся пополам разбойник, выронив дубину, тяжело повалился на землю, однако и Олег Иваныч хорошо отбил себе ногу об его кольчугу. Хромая, обернулся, услыхав предупреждающий крик Силантия. С разбега налетели двое.

Отбив мечом брошенную рогатину, Олег Иваныч нанес удар по незащищенной руке одного из бандитов. Кровавым веером полетели на землю отрубленные пальцы, усадьбу пронзил дикий вопль боли. Олег отшвырнул подальше упавший меч. Можно было, правда, попытаться сражаться двумя мечами, но пока это выглядело бы чистой воды пижонством – Олег Иваныч и с одним-то мечом еще не наловчился хорошо управляться… хотя – привыкал помаленьку и орудовал клинком все ловчее, как когда-то рапирой, а потом – шпагой…

Зажимая пораненную кисть, разбойник отбежал в сторону, тут же получил палицей по кумполу и распластался на земле, раскинув в стороны руки.

– Готов, – констатировал факт Олег Иваныч. – Однако где же второй?

А второй был уже рядом! Мерзко ухмыляясь, он ловко метнул длинный тяжелый нож. Олег усмехнулся, уж эти-то штучки были ему известны. Учили. Увернулся – нож вонзился в воротный столб. Воткнувшись, задрожал, зазвенел злобно. Вытащив нож из столба, Олег Иваныч тут же метнул его обратно, хотя за результат уверен не был – не метал он раньше ножиков, не приходилось как-то… Нож попал прямо в левый глаз изумленному супостату. Тот повалился навзничь, даже не успев застонать. Олег Иваныч перевел дух и осмотрелся. Судя по всему, дело подходило к концу. Шайка разбойников не могла долго противостоять профессионалам, а в том, что все дружинники Силантия Ржи таковыми являлись, Олег имел наглядную возможность убедиться.

Часть шильников уже сдалась в плен и понуро стояла около ограды со связанными за спиной руками. Уцелевшие жители усадьбы прохаживались рядом, ругались и плевали разбойникам в морды.

Несколько бандитов решили спастись бегством, спустившись к реке. Судя по появившимся оттуда Ивану Костромичу и его приказчикам, вытирающим мечи от крови пучками травы, эта затея им не очень-то удалась. Как и тем их сотоварищам, кои пытались удрать через покос.

Сражение подходило к концу.

Тыльной стороной кисти Олег Иваныч вытер пот со лба и огляделся. На заднем дворе, у овина, воины Силантия ловко скручивали еще двоих. Отошедшие от испуга служки принялись тушить хозяйскую избу, споро таская из реки воду большими деревянными кадками. Злобно шипели догоравшие угли, и сбитое пламя нехотя отползало внутрь дома, откуда при первой же возможности выскочили наружу своеземец Фрол и его оружные люди. Радостно приветствуя неожиданных спасителей, они плевали в сторону пленных ватажников и бросали на них не сулящие ничего хорошего взгляды. Обгоревшая борода Фрола победно топорщилась, словно выцветший татарский бунчук.

Двое служек в очередной раз выплеснули воду из кадок, развернулись под шипение углей, навострились обратно, к реке… неприметные, чуть ссутулившиеся, в дешевых пестрядинных рубахах. А вот рядом с ними… нет, за ними… а вот уже и впереди них, прямо за воротами, блеснула серебром кольчужная бронь… Вражина!

Выхватив меч, Олег Иваныч бросился в погоню – он сразу узнал в пытающемся скрыться разбойнике своего личного врага Тимоху по прозвищу Рысь.

– Стой, гад!

В три прыжка догнав «шильника», он с ходу нанес сокрушительный удар. Тимоха ловко отбил меч огромной секирой и, узнав догнавшего, ухмыльнулся:

– Ну, собачий сын, посчитаемся!

Он обрушил на Олега целый каскад ударов, так что тому пришлось бы худо, ежели б не врожденная ловкость и кое-какие специфические навыки. Казалось, в Тимоху вселился дьявол – с такой силой он орудовал своим страшным орудием. Лезвие секиры описывало в воздухе блестящие дуги, сравнимые разве что с работающим самолетным винтом, дикие глаза разбойника сверкали, словно глаза мартовского кота, рожу наискосок пересекал свежий кровавый шрам – след удара Софьи.

– Ххэк! – выдохнул шильник, Олег Иваныч в который раз еле-еле успел увернуться. Тяжелое лезвие лишь на излете скользнуло по шлему, однако звон, образовавшийся в его голове, по своему качеству был ничуть не хуже колокольного.

– Ххэк!

Секира снова просвистела мимо уха. Вообще-то, Олегу Иванычу это стало уже надоедать. Фехтовальщик он или нет? Черт с ним, с мечом, обломится так обломится. А ну-ка… Ан гард! К бою! Алле!

Выставив вперед правую ногу, Олег Иваныч контратаковал злодея, нанеся ему ряд нестрашных, но весьма болезненных уколов в правую руку. Эх, если б не кольчуга… Ладно, черт с ней. Сделав обманный финт влево, Олег Иваныч уклонился от промелькнувшей секиры и сделал вид, что хочет поразить противника в правый глаз. По крайней мере, острие меча в последующем выпаде было направлено именно туда. Тимоха вынужден был перейти к обороне. А вот теперь – снова атака! Выпад, отбив, обманный финт… От столкновения клинка с лезвием секиры только искры летели! Даст бог, меч не сломается, выдержит! Выпад… Удар! Эх, черт, он же в кольчуге… Запыхавшийся разбойник не ожидал такого. Заоглядывался, уходя в защиту… Ага, не нравится, сучья вошь!

Правильно… Теперь главное – вызвать с помощью обманных финтов ряд атакующих действий, которые можно будет легко отразить, поскольку именно они и ожидались… А потом – резкий переход в ответную атаку – рипост. Основа французской школы.

Ну, что, собачий сын, ты там заснул никак?

А ну-ка – к бою! Ан гард! Алле… Атака… Выпад… Ложный финт вправо… Вот сейчас он должен открыться… Ага, так и есть. Открывается… Ну, теперь – снизу в шею… Алле!

Олег Иваныч ринулся вперед… и вдруг завалился навзничь, словно куль с мукой! Незаметно подобравшийся сзади Митря Козлиная Борода ударил его ниже колен оглоблей. Ах ты ж, сволочь… Олег Иваныч выронил меч.

– Посмотри водоносов, – приказал Тимоха Митре, и тот, понятливо кивнув, кинулся вниз, к реке, на ходу доставая из сапога длинный узкий ножик.

Злорадно прищурясь, разбойничий вожак, перебрасывая из руки в руку секиру, медленно подошел к поверженной жертве. Он тяжело дышал, измотанный атаками Олега Иваныча, зверское выражение лица не сулило последнему ничего хорошего. Олег лежал на земле, у самых ворот, распахнутых и жалобно скрипящих под дуновением ветра. Надежды на помощь не было – воины Силантия были заняты в усадьбе. Судя по сдавленным крикам, служки-водоносы тоже уже больше не представляли никакой угрозы для Тимохи и Митри. Жалобно скрипели ворота, фигура разбойника угрожающе маячила на светло-голубом фоне неба. Олег Иваныч краем глаза увидел вдруг растущие рядом с ним колокольчики и нежно-желтые соцветия кашки. Темная тень ворот на миг заслонила солнце.

Тимоха примерился и, злобно зарычав, высоко поднял секиру. Угрожающе склонив вперед голову, примерился для последнего удара…

Захватив обеими руками створку ворот, Олег Иваныч резко толкнул ее прямо на шильника.

Получи, фашист, гранату!

Тяжелая, обитая ржавым железом створка впечаталась разбойнику прямо в лоб!

И поделом, не фиг башку вперед выставлять.

Глухо застонав, Тимоха опрокинулся навзничь, словно кукла-неваляшка, правда, в отличие от нее, не встал, а быстро метнулся в сторону – с усадьбы на помощь Олегу уже бежал Силантий Ржа.

Ни Тимохи, ни Митри они так и не нашли.

Да, собственно, никто их не искал особо: ну, прошлись Олег Иваныч с Силантием вдоль реки, на этом и закончили. Пес с ними, с уродами этими, чай и поважнее дела есть…

Ближе к вечеру, когда солнце клонилось к золотистым вершинам дальнего леса, мимо разоренной усадьбы Фрола прошли богомольцы. Молодые и старые, пожилые и почти совсем дети, в справных кафтанах и в рубищах – все они возвращались от Богоматери Тихвинской, у которой искали спасения, совета и веры. Вместе с богомольцами двигались груженые телеги купцов, охраняемые вооруженной стражей. И тех, и других было довольно много, кавалькада растянулась на пару верст и представляла собою весьма внушительное зрелище. С этим же караваном продолжила свой путь и новгородская боярыня Софья. Бледная, с полотняной повязкой на лбу, она лежала в возке, охраняемая верным слугой Никодимом, и возносила молитвы. За чудесное свое спасение молилась боярыня, за то, что дал Бог избежать позора, за убиенных разбойниками слуг, за воинов, что так вовремя пришли на помощь. Кажется, среди них был и тот, светлоглазый… из Тихвинской Успенской церкви. Не он ли и предупреждал запиской о шильниках? Правда, не особо-то Софья вняла сему предупреждению – на слуг понадеялась, на охрану да на имя свое, не последнее в Новгороде, Господине Великом!

Вот и поплатилась. А ведь могло быть и хуже!

Боярыня покачала головой и, выглянув из возка, подозвала шагавшего рядом слугу:

– Чьи вои нам столь славно помогли, Никодим?

– Костромского купца Ивана, госпожа Софья.

– Костромского купца. – Боярыня задумчиво улыбнулась. – И что же, они тоже едут с нами?

– Плывут, госпожа. У них несколько стругов. Скорее, даже раньше нас будут.

– Вот как… Что ж, обязательно поглядим по приезду костромские товары.

Серые, похожие на огромные валуны волны терзали низкие берега Ладоги, лизали их холодными шершавыми языками, яростно вспениваясь прибоем; с волнами сливалось низкое свинцовое небо. Погода быстро портилась – сгинуло неизвестно куда солнце, подул, завыл, забуранил низовой ветер все сильнее и сильнее, затрещали высокие сосны по берегам, затащились по течению реки ивы.

Струги Ивана Костромича, вытащенные носами на берег, укрывались в устье Сяси – комариной реки, не спеша вырываться на буйные ладожские просторы. И правда – куда спешить? Разве только диаволу в пасть. В такую-то погоду плыть – не приведи господь! Хоть и велико Нево-озеро, а все ж не море – хрястнет корабль о берег – мало не покажется: и лодью в куски разнесет, и товары выкинет на радость местным шпыням. Шалили шпыни-то, не смотрели на Ладожскую крепость, хоть и близко та стояла, но и места были, где укрыться-спрятаться: хочешь – в леса, тропками стежками неведомыми, хочешь – в болота, гатями тайными, а в случае чего – в само Нево-озеро, а там и Валаам-остров и много чего еще.

Знали о разбойниках купцы, потому и опасались, не спали. Жгли кострища, поглядывали да выставили дозоры оружные. А ветер плевался дождем, смурным и холодным, словно и не лето сейчас, и не светило третьего дня ласковое солнышко, не парило, не припекало, не грело. Словно всю жизнь тут так было – серо, муторно, холодно.

Олег Иваныч поежился, отворачиваясь от дождя, затем махнул рукой – один черт промок уже – и, поправив на поясе меч, прибавил шагу, догоняя ушедшего вперед Силантия. Оба, майор и старшой дружины, шатались на ночь глядя не просто так – проверяли караулы, заставы тайные, что окружали купеческий лагерь. Без сторожи – никак, погода-то в самый раз для дел лихих, нехороших, так что стерегись, купец, пасись вора-разбойника, молись да надейся. На Господа Бога да на охрану дружинную.

Пройдя вдоль реки, они вышли к берегу озера. Озеро… Как хорошее море! Олег Иваныч порадовался – хорошо, что их лодьи сейчас в реке, можно сказать, в относительно тихой заводи, а не там, в бурных водах…

– Вовремя мы укрылись, – словно отвечая на его мысли, произнес Силантий и улыбнулся: – Иван свое дело знает.

Он подошел ближе к разбушевавшемуся не на шутку озеру и с минуту вглядывался в серую промозглую хмарь. Лицо его, обветренное и мокрое от дождя, вдруг нахмурилось.

– Нут-ко, Иваныч, глянь…

Силантий указал в самую середину бушующих волн. Олег присмотрелся – но так ничего и не увидал и вопросительно оглянулся.

– Блазнится, корабль, – встревоженно пояснил воин. – А наших что-то не видно! Уснули, что ли, заразы?

– Сам ты зараза, дядюшка Силантий, – раздался из кустов обиженный голос Гришани. Парень сегодня напросился-таки в дозор вместе с парой дружинников, вернее, они его напросили – уж больно веселым малым тот оказался – такие байки травил – любо-дорого послушать, уши в трубочку сворачивались. И веселые – о купце Тите Титыче, и страшные – о воеводе валашском Владе, и срамные – о греческом звере Китоврасе. Последние больше всего дружинникам да купцам нравились.

По этой причине не хотел его в дозор посылать опытный Силантий, да уж больно Гришаня просился, тем более – в таком деле пара зорких глаз совсем не помеха.

– Корабль, говорите? – Гришаня озабоченно завертел головой. – Нет, не вижу.

Выбравшиеся из кустов дозорные тоже ничего не подтвердили. Надо сказать, устроились они на славу – так замаскировались, что Силантий с Олегом Иванычем, хоть и в двух шагах стояли, а не обнаружили бы, коли Гришаня не выскочил.

– Молодцы, робята, – скупо похвалил Силантий. – Дозорьте дальше, поутру сменим.

– Стой-ка, дядюшка! – Гришаня схватил начальника стражи за руку. – Вон, сосенка подходящая. Забраться?

– Давай. Смотри, чтоб ветром не сдуло.

Взобравшись на вершину корявой сосны, одиноко торчащей за большими черными валунами, Гришаня поудобнее устроился на толстом суку и пристально вгляделся в волны.

– Ну, что там?

– Ничего пока. Ой! Есть!

Отрок привстал, рискуя свалиться вниз и сломать себе шею.

– Корабль! – заглушая шум ветра, прокричал он.

– Лодья?

– Нет, – Гришаня помотал головою. – Говорю же – корабль. Когг. Пузатый, с двумя мачтами… одна, кажется, сломана.

– Ганзеец.

– Нет, дядюшка, не ганзеец, их уж давненько у нас не бывало, обиделись. Скорее, свей али орденский немец.

– Куда, куда плывет-то?

– А куда волны несут. Нет, поворачивает. Прямо на камни попер, чучело худое!

– И чего его на камни-то понесло? Ага, понятно…

Силантий Ржа усмехнулся, показав рукой чуть в сторону. Там, за каменистым распадком, примерно в полверсте от них, поднимался в небо густой черный дым.

Нет, все-таки нельзя сказать, что поднимался. Иногда поднимался, иногда стелился по волнам, иногда уносился к лесу, а то вообще пропадал, этот чертов дым, впрочем, видимо, с судна он был хорошо виден.

– Шпыни! – слезая с сосны, с гневом произнес Гришаня. – Нарочно костер развели, купцов приманивают. Шуганем, а, дядюшка?

– С чего бы нам немцам-то помогать? – недовольно отозвался Силантий. – Друзья они нам, что ли? Но сходить – сходим, глянем на всякий случай.

Все пятеро, включая Гришаню и воинов, не обращая внимания на дождь, ходко пошли вдоль берега. Зазевавшись, Гришаня чуть было не свалился в яму, шагавший сзади Олег Иваныч успел подхватить его руками.

– Куда смотришь-то, чудо?

– На Силантия, – обернувшись, неожиданно ответил отрок. – Чудной он какой-то. Орденские немцы, говорит, нам не друзья. А по-моему, с одними орденскими немцами Новгород сейчас только и дружен. Ганза торговлишку свернула, обиделась, что по старине своевольничать не дадут – своими бочками мерить да воск колупать. Осторожней, Олег Иваныч, тут яма. Свеи со своими делами не управятся, Казимир литовский – себе на уме хитрован, плесковичи смотрят волками лютейшими, о Москве уж и сказать противно честному новгородцу… Ой!

Оступившись, Гришаня все-таки полетел мордой в грязь.

– Так тебе и надо, – позлорадствовал Олег Иваныч. – Меньше гундосить будешь! Силантий ему не нравится… Силантий те что, новгородец, немцев любить? Нет. Он, кажется, костромской, а то и вообще – москвич, или, как ты говоришь, московит, нет?

– И то правда, – размазывая по физиономии липкую грязь, улыбнулся Гришаня. – Умный ты человек, Иваныч! Но Силантий… – отрок помолчал, вглядываясь вперед, где шли уже значительно оторвавшиеся от них воины, – Силантий – вельми подозрителен!

– «Вельми подозрителен»! – хмыкнув, передразнил Олег Иваныч. – Под ноги лучше смотри, тоже мне, Мюллер нашелся…

Майор хотел добавить что-нибудь еще, посмешнее да пообиднее, – он всегда так справлялся с отвратительной погодой, – но вдруг столкнулся взглядом с Гришаней. Нехороший у того взгляд был, ох нехороший… Такой взгляд, подозрительный да холодный, видел Олег Иваныч только в прошлой своей жизни. У работников отдела собственной безопасности ГУВД Санкт-Петербурга и области, чтоб им пусто было.

Страшный треск вдруг потряс округу, и Олег перешел на бег – судя по всему, орденский (или чей он там был) корабль все-таки попался в ловушку.

– Стойте!

Хорошо, майор услышал на бегу приглушенный зов притаившегося в кустах Силантия, схватил за руку Гришаню, плюхнулся с разбега в пропитанный промозглой влагой мох, распластался. Подняв тучу брызг, рядом приземлился Гришаня.

– Вот они, тварюги. – Силантий Ржа коротко кивнул на низкий, поросший колючим кустарником берег.

– А вот и когг, – в тон ему отозвался Гришаня, – не очень повезло шпыням-то!

В распадке между камнями горел костер из смолистых сосновых веток – для дымности. Рядом с костром суетились «тварюги» – человек около двадцати («пол-сорока», как посчитал Силантий). Высокий человек с всклокоченной бородой и в низко надвинутом на глаза шлеме с бармицей – видимо, предводитель шайки, – отдавая распоряжения, размахивал самострелом. Остальные были вооружены весьма разномастно: кто с рогатиной, кто с луком, кто с дубиной. И окольчужены не все, многие – в нагрудниках из бычьих шкур с пришитыми металлическими пластинками. Как это воинство собиралось расправиться с экипажем торгового судна – одному богу известно, видно, надеялись на крушение. На то, что выбросят волны корабль, предварительно хорошенько шмякнув его о камни, а тут уж – не растеряются… Видно, раньше все эдак и проходило, только вот теперь разбойникам не повезло, как верно заметил Гришаня. Когг, двухмачтовое пузатое судно, длиной метров тридцать, с выпуклыми бортами и надстройками на корме и в носовой части, действительно хорошо приложился о подводные камни и быстро тонул, что, наверное, не особенно соответствовало разбойничьим планам, ибо пограбить несчастное судно не получалось – не бросаться же в бурные волны, в самом-то деле, так и потонуть недолго! Так что с чужими товарами шильники пролетели, как фанера над Парижем. Осталось только надеяться на то, что волны все-таки кое-что выкинут, да на возможных пленных. За богатого немецкого «гостя» можно попытаться получить выкуп, а на худой конец, и просто поживиться одежкой да оружьем. А может, и кошель кто с собой прихватил, дураков на свете хватает…

Очередная волна ударила в когг, так что тот аж затрещал, а с настроек посыпались в воду прикрепленные для защиты от стрел треугольные щиты с черными восьмиконечными крестами на белом фоне – корабль и в самом деле оказался орденским.

«Тевтонские псы-рыцари, – вспомнил Олег Иваныч из истории, – злейшие враги Руси».

Ревел ветер, дул все сильнее, огромные волны терзали когг, словно волки добычу. Они накатывались одна за другой, свинцово-серые, злые. Удар… и шипение… Еще удар… Еще пара-тройка ударов – и напоровшийся на подводные скалы корабль развалится на куски…

С терпящего крушение судна, одну за другой, спустили три лодки. Две сразу перевернулись, а третья – ничего, ловко проскользнула между камнями и направилась к берегу. Сколько в ней людей, было не разглядеть из-за дождя, волн и ветра. Видно только – что значительно меньше десятка. Гребцы старательно орудовали веслами, кто-то махал рукой суетящимся на берегу «шильникам». Видно, немецкие купцы еще не до конца просекли тему. Впрочем, может, и просекли, только деваться им было некуда, разве что на дно!

Лодка успешно миновала подводные валуны и ткнулась носом в песок. Высокий светловолосый человек в желтоватых ботфортах и короткой куртке-вамсе ловко выпрыгнул на берег. И тут же вытащил из ножен меч! Видимо, быстро догадался, что делают здесь все эти люди. Ботфорты, вероятно, стоили не дешево, да и темно-фиолетовый вамс был расшит серебром. Богатый купец…

Но – золоченый пояс!

У купца?

И надменный взгляд…

– Рыцарь! – шепотом пояснил Гришаня.

Знатная добыча будет сегодня у «шильников». Правда – если будет…

Ничего не выясняя, рыцарь сразил наповал сразу двух набежавших на него бандитов и, перебросив в руках меч, повернулся к остальным.

– Ловко! – одобрительно шепнул Силантий.

– Только бесполезно, – тут же прошептал Гришаня. – Вон, у тех-то самострелы. Да и больше их.

Разбойники обступили высадившихся из лодки людей. По знаку старшего тут же пристрелили победнее одетых, оставив в живых лишь трех человек, включая рыцаря в ботфортах. Обреченные немцы встали теснее, плечом к плечу, ощетинились мечами и ждали. Нападавшие больше не торопились. Вожак что-то сказал рыцарю, тот гордо покрутил головой. Один из разбойников, уперев в землю стремя самострела, ловко орудовал воротом, натягивая тетиву. Наконец натянул, вставил короткую стрелу-болт, с почтением протянул самострел главному. Тот медленно поднял страшное оружие, снял мешающий прицелиться шлем, зачем-то обернулся…

Тимоха Рысь!

Олег Иваныч переглянулся с Гришаней.

– Это наши враги! – кивнув на разбойников, шепнул он Силантию. – Те, что сожгли усадьбу Фрола.

Силантий кивнул, больше ничего пояснять не следовало. Гришаня вытащил из-за пазухи тоненький ремешок пращи. Нашел на земле подходящий камень, раскрутил.

Уронив самострел, Тимоха Рысь схватился за голову.

В тот же момент рыцарь прыгнул, перевернувшись через голову, и, оказавшись позади разбойников, сразу же нанес удар. Один из нападавших упал, другие сориентировались быстрее. Кто-то метнул короткое копье-сулицу, поразив рыцаря в плечо. Звякнул о валун выпавший меч…

Зря, зря не надел рыцарь латы… Хотя зачем их надевать-то в бурю? Чтобы ко дну быстрее пойти?

Побледнев, рыцарь подхватил левой рукой сулицу. Разбойники окружили его, словно вороны падшую лошадь. Спутники рыцаря уже лежали на земле, пронзенные стрелами, впрочем, один, кажется, еще дышал…

– Пасись, братцы! – увидев воинов Силантия Ржи, заорал благим матом кто-то из шильников. – Пасись!

Разбойники бросились в разные стороны. Их предводитель Тимоха бежал быстрее всех.

Вытащив меч, Олег Иваныч погнался за ним:

– Стой! Стой, сволочь, не уйдешь!

Было понятно, почему Тимоха Рысь отступил, – наверняка принял купеческий дозор за большой отряд ладожского посадника, время от времени чистившего окрестные леса от подобной своры. Бежал Тимоха уверенно, не оглядываясь, словно точно знал – куда. А может – и вправду знал?

Олег Иваныч еле поспевал за ним – блестящая кольчуга разбойника сверкала далеко за деревьями, освещаемая ярко-желтым лучом солнца, прорвавшимся наконец сквозь серую промозглую мглу. Ветер уносил тучи, небо светлело, сквозь золотистые, стремительно редевшие облака проглядывало васильковыми разрывами небо. Чистое, прозрачное, высокое… Черт, быстро бежит, сволочь!

Пару раз поскользнувшись на скользкой глинистой тропке, Олег Иваныч вдруг сообразил, что потерял врага из виду. В принципе, конечно, Тимохе некуда было деться – вряд ли он свалил в лес, хотя… кто его знает, мог и затаиться где-нибудь за кустами, вон, хоть за той вербой… Лежит, собака, ухмыляется да готовится метнуть в преследователя острый засапожный нож.

Майор настолько живо вдруг представил себе эту картину, что, не теряя скорости, прыгнул к вербе. Никакого Тимохи там, конечно, не было.

– Его счастье! – хмуро подумал Олег Иваныч, выбираясь из лесных дебрей на песчаный простор побережья.

– Оба-на!

Он вдруг резко остановился, пригнувшись: у самого берега покачивались три приземистых широких судна. На берегу деятельно суетились люди, не воины по одежде (длинные черные рясы и такого же цвета шапки). Скорее больше похожие на монахов. Жарким пламенем горели костры, в подвешенных над ними котлах что-то аппетитно булькало. Рядом с кострами, на подстеленную парусину, раскладывали вытащенные с кораблей какие-то бочки, березовые туеса, подозрительно пахнущие протухшей рыбой свертки. Действиями носильщиков распоряжался небольшой сухонький старичок, белобородый, тоже в рясе и колпаке, с посохом. Несмотря на возраст, передвигался он довольно проворно, даже пару раз огрел посохом какого-то не слишком поворотливого служку. Судя по всему, опасности эти люди не представляли, скорее наоборот – были бы легкой добычей любой местной шайки, типа Тимохиной.

– Даже сторожей не выставили, раззявы, – беззлобно сплюнул Олег Иваныч и вдруг почувствовал шеей острое жало копья.

– А ну-тко, поворотись, паря, – грозно приказали сзади, – да меч свой брось… только медленно!

Делать нечего, коль уж так глупо влип. Олег Иваныч медленно, как приказали, «поворотился». Перед ним стояли двое в рясах, один с копьем, другой с самострелом. Стояли грамотно: тот, что с копьем, – напротив, с самострелом – чуть левее. Линия выстрела не перекрывалась, а что может сделать самострел, Олег уже хорошо себе представлял. Кольчуга точно не спасет. Однако куда ж делся Тимоха? Да и вообще, почему он от него бежал, да еще с такой прытью? Ведь вполне мог остановиться, вытащить меч – и тогда еще неизвестно, кто кого. Значит, было куда бежать?

– Кто таков? – вопросил старичок, буравя Олега внимательными, глубоко посаженными глазками. Да и не таким уж он и старичком оказался, при ближайшем рассмотрении – седобород, это верно, однако жилист, ловок, ухватист – огреет посохом – мало не покажется точно!

– Завойский Олег Иваныч, софийский служилый человек, – вспомнив Гришаню, уверенно отрекомендовался майор. «Софийский служилый человек» – это должно было вызывать уважение в здешних местах, полностью принадлежащих новгородской церкви, сиречь – Софийскому (на местном наречии – Софейскому) дому. Сам глава Новгородской церкви – архиепископ – являлся важным должностным лицом – определял не только духовные дела, но и всю внешнюю политику Новгорода, а также являлся председателем суда. Высок был и престиж его подчиненных – воинов, чиновников, писцов – «служилых людей софийских».

Реакция «старичка», однако, оказалась весьма неожиданной: выронив посох, тот вдруг упер руки в бока… и засмеялся, высоко запрокинув голову и тряся жиденькой бороденкой. Да не просто засмеялся, а, точнее будет сказано, – заржал, как сивый мерин. Ему, поначалу несмело, а затем все громче, вторили служки и воины, даже те, кто таскал с лодей тюки.

Пленник, не зная пока, как воспринимать таковую вот оценку себя любимого, тоже натянуто улыбнулся.

– Что лыбишься, пес? – резко прекратив смех, строгим голосом осведомился седобородый. – Ежели ты софийский, так почему ж я, Феофилакт-игумен, про тебя доселе не ведал, а?

– Так и я про тебя не ведал, – пожал плечами несколько обидевшийся Олег. – Подумаешь, игумен. Видали мы таких игуменов. Ни от кого про тебя не слышал, ни от Гришани, отрока софийского, ни от этого… Варсонофия-ключника.

Феофилакт задумчиво почесал бородку, помолчал и осведомился, откуда Олег Иваныч знает Варсонофия и Гришаню?

Ну вот, давно бы так! Вопрос насчет Варсонофия майор проигнорировал, а Гришаню, наоборот, расписал со всеми подробностями.

– Так ты недавно нанятый? – выслушав рассказ, помягчел игумен. – Так бы сразу и сказал… Говоришь, Тимоха Рысь тут промышляет?

Олег Иваныч кивнул.

– Ай, шильник, – выругался Феофилакт. – Ой не ладно, ой не ладно.

– Да что не ладно-то? – удивился Олег. – Разбойничает себе потихоньку, козлина безрогая.

– Да то не ладно, что не тут его место, а в Новгороде! – неожиданно взорвался игумен. – Кто-то ж его сюда прислал, с такими же шильниками свел, зачем вот только? Впрочем, того тебе знать не надобно, – монах махнул рукой. – Давай, веди к купцам, посмотрим, какие купцы… Пошли, робяты. Покамест его не развязывай. А ты иди, только бежать не удумай – стрела быстро достанет.

– Нужно больно, – буркнул Олег Иваныч.

Вся процессия – игумен Феофилакт с полдесятком воинов да связанный по рукам Олег – ходко направилась вдоль берега, обходя валуны и каменные распадки. Песок под ногами сменился влажным пружинящим мхом, впереди, за деревьями, блеснула излучина реки, вскоре показались и струги.

– Олег Иваныч! Вот ты где! – выбежал из-за орехового куста Гришаня. – А мы тебя уж обыскались, думали, куда сгинул? А ты вот с кем…

Гришаня подошел ближе и низко поклонился игумену:

– Здрав будь, отче Феофилакт!

– И тебе здравие, Григорий-отрок, – улыбнулся монах. – Все трудишься во послание Варсонофьево?

– Тружусь, отче, – согласился Гришаня и кивнул на Олега: – Что ж вы нашего человека связали, али тать он лесной?

– Тать – не тать, на лбу не написано, – резонно возразил игумен, однако ж шепнул людишкам, чтоб развязали пленника.

Олег Иваныч был несколько удивлен непосредственной манерой общения всех этих людей, включая Гришаню и Феофилакта. Раньше ему почему-то думалось, что жители Средневековья должны обязательно изъясняться эдаким велеречиво-церковным стилем, типа «азм есмь червь», «вельми понеже» и так далее. Нет, было, конечно, и подобное, типа любимого Гришаниного выражения «каменья метаху и всех побиваху», однако в большинстве случаев все тутошние Олеговы знакомцы выражались вполне понятно и доходчиво, причем весьма кратко, метко и живо.

Иван Костромич пригласил игумена и его людей к костру, отведать ушицы. Те не отказались, игумен вообще все больше производил на Олега впечатление парня не промах. Стоило только послушать, как ловко он выспрашивает у Ивана и Силантия количество и вид товаров, водоизмещение стругов, вооружение воинов, а особенно обстоятельства крушения немецкого судна. Причем все это с мягкой отеческой улыбкой, под ушицу с медовухой. Сам-то Феофилакт, как лицо духовное, медовуху не пользовал, однако щедро угощал собеседников, включая Гришаню и орденского немца – единственного выжившего во время столкновения с шильниками. Ливонский рыцарь Куно фон Вейтлингер (так звали немца) сидел на парчовой подстилке с перевязанной серой тряпицей рукою и аппетитно прихлебывал дымящуюся уху большой оловянной ложкой. От чарки рыцарь тоже не отказывался, опрокидывал сразу, не морщась, впрочем, не заметно было, чтоб сильно пьянел. Так, раскраснелся только, да все чаще тряс светлой мелко-кудрявистой шевелюрой, отгоняя комаров и мошек. Даже произнес тост – он неплохо говорил по-русски, этот ливонец, – за спасших его людей, особенно – за «герра Олега Ивановитча». Герру Олегу Иванычу рыцарь чем-то напомнил бородатого солиста группы «АББА», очень уж был похож, только посветлее и кудрявый.

За гладью озера садилось солнце. Шитая серебром короткая куртка рыцаря и золоченая рукоять его меча отсвечивали красным. Кровавым… как почему-то подумалось Олегу Иванычу, никаких хороших слов о ливонских рыцарях он в прежней своей жизни не слышал, вернее – не читал. Жадные и трусливые псы, мечтающие только об одном – поработить и ограбить великодушный русский народ. Неизвестно, как насчет жадности, но впечатления, что он трус, рыцарь Куно никак не производил – вон как здорово орудовал мечом, один против десятка! Да и вообще, он был Олегу Иванычу чем-то симпатичен – учен, красноречив, вежлив.

– Прошу вас, сир, принять от меня этот скромный дар! – с этими словами фон Вейтлингер протянул Олегу тонкий кинжал в черных изящных ножнах, инкрустированных золотом. – Знайте, в Ливонии у вас есть надежный друг!

– Весьма благодарен, сэр! – торжественно ответствовал Олег Иваныч и замялся. Следовало тоже что-нибудь подарить рыцарю, какую-нибудь безделушку типа двуручного меча или ожерелья из изумрудов… Вот только, как назло, ничего подобного в наличии не наблюдалось… разве что «рэнглеровский» ремень в джинсах. А что? Чем плох подарок? Настоящая кожа… по крайней мере, так уверял продавец на «Звездном» рынке. Впрочем, у них тут вообще нет ничего искусственного. Но и такого ремня тоже ни у кого не сыщется!

Уже ближе к вечеру, когда гости собрались уходить, Олег Иваныч наконец решился. Он вообще не любил казаться неучтивым. Снял ремень, скрутил жгутом, поискал глазами рыцаря… Черт побери, да где же он? Ага, стоит в сторонке, беседует о чем-то с игуменом.

Обойдя костер, не спеша направился к ним… и вдруг замер, не пройдя и половины пути. Феофилакт и ливонец беседовали по-немецки! Олег Иваныч передернул плечами. Сам он в детстве учил – если так можно выразиться – английский, но и немецкую речь мог узнать, хотя и не понимал. Но ведь рыцарь Куно фон Вейтлингер прекрасно знает русский! Так какого же черта… А может, тут дело не в рыцаре, а в игумене… уж больно ухватки у Феофилакта-инока своеобразные… Словно б и не молился всю жизнь, а изучал основы оперативно-розыскной деятельности в спецшколе при ГУВД Санкт-Петербурга и области. Ох, не прост игумен, ох, не прост. Да и вообще, кто тут прост-то? Олег Иваныч сплюнул. Окружающие люди мало соответствовали его представлениям о «древних русичах», простых, доброжелательных и открытых. Ну, Феофилакт с рыцарем, понятно… Однако и Иван Костромич – ему-то какое дело до их беседы – уши навострил, привстал с бревна, на котором сидел, поближе к реке придвинулся – понятно, по воде-то звук лучше идет. Рядом Силантий Ржа… бесхитростный воин, прямой и честный. Ну, честный, это, пожалуй что, и так, а вот насчет бесхитростного… Олег Иваныч хорошо помнил, как не хотел Силантий ввязываться в бой из-за немцев. И видел, как здесь, у костра, тот же Силантий весело хлопал рыцаря по плечу, улыбался, рассказывал что-то веселое, в общем, вел себя так, словно встретил лучшего друга после долгих лет разлуки. И что ему от этого немца надо?

А Гришаня? Ведь следит, змей, за Костромичом и Силантием, осторожно, правда, так, что и понимающему человеку не очень заметно. Но если хорошо присмотреться… Вон, у кострища, служки сняли котел, собрались тащить к реке, мыть… А вот Гришаня сидит, не шевелится, только нет-нет да и зыркнет синими своими глазищами то на Ивана, то на Силантия. Вот спустился Силантий к реке – дивное дело – и Гришаня туда же! Котел помочь мыть якобы… Нужен ему тот котел… Может, спросить его начистоту? А пожалуй, так и сделаю, как случай представится.

Феофилакт с фон Вейтлингером закончили свои тайные беседы, и игумен начал прощаться. И то правда – ночь на дворе, вернее в лесу. Пора и честь знать. Тем более – завтра плыть. И так задержались – дальше некуда, эдак вовек до Новгорода не добраться. Ливонец изъявил желание дожидаться своих в устье Волхова, два орденских судна наверняка еще болтались по Ладоге, в лучшем случае – чинили такелаж где-нибудь в укромном местечке. Игумен Феофилакт любезно предложил рыцарю свои услуги, что никаких подозрений ни у кого не вызвало – ну в самом деле, не на голой же земле спать благородному рыцарю, на игуменском-то струге куда как сподручней. Олег Иваныч лишь только хмыкнул.

Благословив Ивана Костромича и его людей, Феофилакт со служками скрылся в темнеющих кустах. Фон Вейтлингер чуть задержался, собираясь… интересно, а что ему было собирать-то? Ливонец походил себе по берегу, зачем-то взошел на струг Костромича, спустился по шатким мосткам обратно, оглянулся… Почти все уже разбрелись по стругам спать, лишь Олег задумчиво сидел у догорающего костра, да Гришаня зачем-то шастал вдоль берега – раков, что ли, ловил.

Ага, раков, как же! Фон Вейтлингера – вот кого! Подойдя к немцу, отрок сказал что-то вполголоса, оборачиваясь незаметно на струги (ну, это он думал, что не заметно, Олег Иваныч-то еще не окончательно в бревно превратился, хоть и выпил изрядно). Внимательно выслушав отрока, рыцарь кивнул, о чем-то заговорил сам. Олег Иваныч напряг слух, сам не понимая, зачем ему это нужно, просто с детства страдал любопытством. В ночной тишине было отчетливо слышно каждое слово. Ну, почти каждое… Слышно, но ни фига не понятно! Говорили-то по-немецки! Ну, Гришаня, ну, фрукт… Интересно, откуда он знает немецкий? А откуда и Феофилакт… Может, у них тут, в Новгороде, немецкий в каждой школе учат по этим… берестяным грамотам…

Наконец, видимо, договорившись, рыцарь пожал Гришане руку, прощаясь. Высокая фигура ливонца растворилась в ночи за деревьями.

– Слышь, Гриша, а кой ляд игумен по озеру на лодьях плавает, ему что, в монастыре делать нечего? – поднявшись с бревна, как бы невзначай поинтересовался Олег. С вопросом о немецком языке он решил погодить, успеется. Гришаня засмеялся и пояснил, словно первокласснику, что монастырь-то у Феофилакта далеко, аккурат у самого Новгорода, а земли монастырские и по брегам Нево-озера есть, тот же монастырь Никольско-Медведский, что в устье Волхова, недавно отремонтированный. Да и людишки Феофилактовы рыбкой промышляют, зверем, бортничают, за ними пригляд нужен, а какой пригляд без хозяина? Вот Феофилакт и ездит иногда, приглядывает. А как людишкам без пригляду? Эдак монастырская братия без рыбы останется, чем тогда чернецы постничать будут, корой, что ли, березовой?

– Экий ты, Олег Иваныч, право слово, непонятливый, – посетовал слегка захмелевший отрок. – Допрежь чем спросить, головой подумать надо!

– Спасибо за науку, Григорий свет Федосеевич, – обиделся Олег. – А то ведь куда уж нам уж.

Слегка щелкнув Гришаню по лбу, чтоб не очень задавался, он подошел к догорающему костру, уселся на поваленное дерево и долго, до ряби в глазах, смотрел на сине-красные угли, думал. В голове шумело от выпитой медовухи.

Захрустели хворостом чьи-то шаги. Олег Иваныч повернул голову – Гришаня. Причесанный, в красивой лазоревой рубахе, шитой серебристыми нитками. Примостился рядом, протянул принесенный туес:

– Испей-ко, Иваныч.

Олег глотнул. Квас исполненный, хмельной. Вкусно. Нет, все-таки неплохой парень Гришаня, хоть и ушлый слишком.

– Чевой-то ты, Олег Иваныч, пояс свой в руках держишь, бить кого-то собрался? – приняв туес обратно, поинтересовался отрок. А и правда, чего? Олег усмехнулся: ну надо же – хотел ведь ливонцу подарить пояс-то, а вот поди ж ты, совсем из башки вылетело.

– Так догоним! – почему-то обрадовался Гришаня. – Рыцарь-то вдоль реки идет, а мы напрямик, лесом. Пойдем, а, Иваныч?

– Ну, сходим, пожалуй. А то что-то совсем сна нет.

Ага, нет, как же! Башка, как бубен, в веки хоть спички вставляй, чтоб не закрывались. Чем шляться черт-те где по лесу, Олег Иваныч, конечно, всхрапнул бы сейчас на струге минут шестьсот будьте-нате, однако вот поперся вслед за Гришаней. А все любопытство, чтоб его…

Ливонца нагнали быстро – то ли тот еле шел, то ли просто стоял, дожидался.

Увидев Олега Иваныча, рыцарь обрадовался, улыбнулся широко, будто родного брата встретил, Гришане «данке» сказал, а тот, дурак, и кивнул, прокололся, ну уж теперь-то от вопросов не отвертится, налим скользкий.

Рыцарь чуть поклонился:

– Не позволит ли достопочтенный сир Олег сказать ему пару слов наедине?

Олег Иваныч хмыкнул:

– Позволит… Гришаня, исчезни!

Отрок кивнул и скрылся в зарослях ореха-лещины. Пошел обратно? Ну, это вряд ли, наверняка затаился за кустами и подслушивает. А какая ему в том корысть? А ливонец какого черта с ним, с Олегом, собрался секретничать? Ведь Гришаня-то, надо полагать, и без того в курсе всего. Вот только чего «всего»?

– В суровые времена даже друзья не должны знать лишнего, – проводив отрока взглядом, тихо произнес рыцарь. – Пройдемте ближе к реке, любезнейший господин Олег, ибо каждое дерево в этом лесу может иметь уши…

«Любезнейший господин Олег» молча спустился к реке вслед за ливонцем.

– Мне рекомендовали вас, господин Олег, как благородного человека, состоящего на службе Новгородского герренсрата и близкого к архиепископу Ионе, – присев на камень, торжественно произнес фон Вейтлингер. Услыхав такое, Олег Иваныч важно качнул головой, а про себя ахнул, испытав непреодолимое желание хорошенько надрать уши Гришане, ибо кто еще мог его «рекомендовать», как не ушлый отрок. Ну, Гришаня, ну, козлик. Надо же – герренсрат какой-то, Иона… Олег Иваныч ни про кого ни сном ни духом… однако надул важно щеки, приготовился дальше слушать.

– Я – ливонский рыцарь Куно фон Вейтлингер, направляюсь в Новгород с очень важным делом…

«Ежу понятно, что не рыбу ловить!» – подумал Олег.

– …по поручению Орденского магистра Вольтуса фон Герзе, надеюсь, хорошо известного своим благородством и вам, господин Олег.

Олег Иваныч кивнул. (Впервые слышу! Вольтус какой-то…)

– Однако судьба полна превратностей, и лишь немногим людям уготовано знать ее прихотливые изгибы…

Рыцарь распространялся насчет судьбы довольно долго, с ненужными, по мнению Олега, литературными изысками, а в конце своей цветистой речи признал, что он, Куно фон Вейтлингер, к сожалению, смертен (а что, раньше в этом сомневался, что ли?). А раз смертен, то его миссия находится под угрозой. Особенно теперь, когда оставшиеся корабли Ордена находятся черт-те где, многие люди убиты, а он сам спасся от разбойников лишь чудом да милостью господина Олега.

– Только игумен Феофилакт знает теперь о моей тайне, – продолжал рыцарь, – однако он не скоро будет в Новгороде. Григорий хоть и умен, но, к сожалению, еще мальчик и не выдержит пыток…

(А я, значит, выдержу?! Ничего себе заявочки!)

– …тем более что он, кажется, низкого звания…

(Интересно, кем меня-то Гришаня представил – боярином или князем?)

– …Вы же, как доверенное лицо архиепископа, несомненно, имеете определенное влияние…

(Вот, значит, как… доверенное лицо! И не кого-нибудь, а архиепископа… Этого самого Ионы, надо думать!)

– …поэтому я доверяюсь вам, как самому себе…

(Спасибо за доверие! Как бы оно мне боком не вышло…)

– …и прошу передать господину архиепископу и Новгородскому герренсрату: магистр Вольтус фон Герзе готов поддержать Новгород против московитов и Пскова. Но пусть и Новгород тоже поддержит Орден в отношениях с Псковом, извечным врагом Великого Новгорода…

(Ну, насчет Пскова, как извечного врага Новгорода, ты, наверное погорячился, парень… хотя все может быть, кто вас тут знает…)

– Мы готовы даже поддержать ваши вполне справедливые претензии к Ганзейскому Союзу и выступить посредником в отношениях с Любеком, Ревелем и прочими городами Ганзы… Нет, нет, не хмурьтесь, действительно готовы…

– Да не хмурюсь я, Куно, – комара вот со лба согнал. А сообщение твое обязательно передам, ежели сподоблюсь.

– Рад довериться столь благородному мужу!

– Спасибо за добрые слова. Да, вот еще что…

Чуть смущаясь – все-таки не так уж и велик подарок, ну, да главное внимание, – Олег Иваныч вручил рыцарю ремень, попрощался и медленно пошел обратно. Фон Вейтлингер тоже исчез за деревьями. Олег так и не понял, понравился ли ему подарок, – слишком темно было, чтобы пристально всматриваться в выражение лица рыцаря, да и некогда, по правде сказать.

Пройдя шагов тридцать, майор ощутил вдруг какое-то беспокойство – поблизости что-то не видно было Гришани. Ушел, не став дожидаться? Это ушлый-то софейский служка? Ага, сейчас! Что-то слабо верится. Тогда где же он?

Ответ на этот вопрос Олег Иваныч получил почти сразу, как только свернул чуть в сторону от реки. Поперек тропы лицом вниз лежало чье-то тело. Чье-то? Рубаха-то уж слишком яркая, даже в полутьме небесно-голубым сияет, да блестит в лунном свете серебряная вышивка по вороту и подолу. Гришаня! Стонет… Значит, еще жив! Но кто же…

Олег Иваныч бросился к отроку. И неяркий свет июньской ночи вдруг померк в глазах майора. Нет, он не потерял сознание – просто на голову Олегу, осторожно подкравшись сзади, набросили большой пыльный мешок из-под муки.

«Хорошо – не из-под перца!» – чихая, подумал Олег Иваныч, чувствуя, как несколько человек скручивают ему руки.

– Будешь дергаться – пришьем! – шепотом пообещал чей-то приглушенный бас. И убьют – с них станется! Олег Иваныч и не дергался, зачем? Против нескольких рыл, да еще с мешком на башке, не очень-то сладишь. Пока не прибили – и то ладно, а уж потом… потом видно будет. Гришаню вот только жалко. Правда, вроде бы жив, но эти уроды ведь и добить могут: сунут нож под лопатку – секундное дело. Впрочем, в данной ситуации он, Олег Иваныч Завойский, к сожалению, ничем Гришане помочь не может. Самому бы упастись как-нибудь. Интересно, зачем он им нужен? Еще интереснее – кому это – «им»?

Немного протащив пленника по лесной тропе, неизвестные ночные тати черными тенями спустились к реке (сквозь мешок было хорошо слышно плесканье волн). Чьи-то гулкие голоса. Команды. Ругань. Узкое помещение… мокрый пол… нет, не пол – палуба, или, скорее, дно. Ого! И еще, кажется, кто-то рядом! Черт, как бы освободиться от этого мешочка. Жаль, руками не получится. Вот если б за что-то зацепиться… Хоть сучок какой-нибудь или гвоздик.

Олег Иваныч пошарил вокруг связанными за спиной руками. Пошарил…хм… если можно так выразиться. Покрутился, чувствуя неподвижное, лежащее рядом тело.

– Эй, товарищ! Господин! Тьфу ты…

Ни ответа, ни привета. Ладно, придется самому. Ну-ка, что там у него… Вроде ноги. Ага, точно, башмак. Пятка. А надо бы – носок. Так-так. Еще немного…

– Вам, господин майор, в цирке выступать можно! – весело похвалил себя Олег Иваныч, стаскивая с головы мешок, зацепленный за носок башмака лежащего рядом человека.

Обстановка вокруг более всего напоминала гроб, только сырой. Мокрые доски по всему периметру, а сверху, в щелястых досках, пропускающих внутрь тусклый утренний свет, что-то вроде лаза, прикрытого бычьей шкурой. В высоту около метра, а в ширину дай бог с половину того. Прямо пенал какой-то, не повернуться. Да еще и сосед рядом – «отель „Атлантик“, двухкоешный нумер». И кто же этот товарищ по несчастью?

Мама дорогая!

Ну, не прошло и года!

Куно фон Вейтлингер, ливонский рыцарь, собственной персоной! Все в той же сиреневой, с серебром, курточке-вамсе и узких штанах. Только без меча и кинжала. И в полной отключке! Саданули сзади чем-то тяжелым, типа кистеня, – видал Олег Иваныч у воинов Силантия Ржи такую штуку. На совесть саданули – и тяжкого вреда здоровью вроде бы нет, и – лежит доблестный рыцарь Куно, не шевелится. Ага, зашевелился все-таки, застонал. Ну, давай, давай, милый, просыпайся, давно пора!

Очнувшийся рыцарь открыл глаза и очумело уставился на Олега Иваныча.

– С пробуждением вас, ваше сиятельство, – криво усмехнулся майор и, покосившись на узкую дверь, сразу же приложил палец к губам: – Ругаться не советую, сэр, не время!

Перехватив взгляд Олега, ливонец так же с подозрением посмотрел на затянутый шкурой лаз в потолке.

– Меня они зацепили кистенем, а вас? – морщась от боли, шепотом спросил рыцарь.

– Мешок на голову. Куно, давай без церемоний, на «ты». Припечатать кому-нибудь сейчас сможешь?

– Э? – ливонец непонимающе посмотрел на Олега.

– Ах, да… не совсем въезжаешь… Битва! Драка! Бой! Понимаешь?

Рыцарь закивал. Бледное лицо его понемногу розовело – значит, тяжких телесных точно нет, максимум – сотрясение.

– Короче, надо отсюда как-то выбираться, – резюмировал Олег Иваныч. – И, желательно, побыстрее. Вряд ли нас захватили из праздного любопытства, да и на простой киднэппинг с целью выкупа тоже что-то не очень похоже. Для этой цели им только ты мог пригодиться, но никак уж не моя скромная персона.

– Полагаю, все дело в моей миссии, – сурово поджав губы, тихо произнес рыцарь, – за мною, вероятно, следили.

– Весьма глубокомысленное замечание. Впрочем, скорее всего – верное. Значит, мы с тобой носители важных государственных секретов. Черт, и угораздило же!

– Вероятно, нас будут пытать, – согласился ливонец.

– Вот и я о том же. Ай, как скверно-то.

Фон Вейтлингер замолк и многозначительно поднял глаза к небу. Вернее, к потолку, к лазу, затянутому бычьей шкурой. По потолку ходили. Впрочем, для тех, кто ходил, это был не потолок, а палуба. Ощутимо покачивало – судя по всему, это было какое-то небольшое судно. Интересно, чье? Разбойничье? Вполне возможно, местные людишки промышляют еще и пиратством. Тогда почему наверху такая тишь? Ни те удалых песен, ни похвальбы славными подвигами на ниве экспроприаций чужой собственности. Даже ругань и то вроде бы поутихла. Что за пираты такие, притихшие? Может, кого опасаются? Ан, нет!

Качка заметно усилилась, за бортами зашипела вода – видно, корабль прибавил скорость. Наверху раздался довольный смех вперемешку с руганью. Прогнулся под чьими-то шагами потолок, откинулась шкура.

В узкий прямоугольник лаза заглянула противная улыбающаяся рожа козлобородого Митри!

– Што, шпыни, поймалися? – Митря довольно затряс жидкой свалявшейся бороденкой.

– Отвали, чучело, – угрюмо бросил Олег Иваныч. – А то сейчас как плюну в глаз!

– Ужо поимеешь за чучело-то! – погрозил кулаком Митря и, обернувшись, прокричал кому-то: – Стяпашка, глянь, развязались, шпыни-то. Нут-ко, слазьте-ка вниз, робяты!

Он отступил в сторону, и в узкое обиталище пленников спрыгнули двое молодых крепких парней в застиранных, выбеленных солнцем и ветрами, рубахах. Незлобиво пнув пленников, они тщательно перевязали стягивающие руки ремни, обильно смачивая их какой-то дурно пахнущей жидкостью. Пока перевязывали, Олег размял затекшие запястья…

– Ну все, бывайте! – двинув попавшегося под ногу Олега под ребра, весело попрощались «робяты», ловко выбираясь на палубу.

Олег Иваныч задумался. С чего это они так радуются? Ну, поймали кое-кого, и что? Не такая уж и заслуга. А! Может, проскочили удачно мимо кого-нибудь? Типа стругов Костромича или Феофилакта. Совсем скверно, ежели так: выходит, могли б Олег с Куно немного шумнуть и… Что «и», майор не додумал, помешал Куно, поинтересовавшись дальнейшими планами «господина Олега».

– Для начала хорошо б осмотреться, а то черт его знает, где мы? Куда плывем-то? Ежели в открытом море… пардон, в озере, – один расклад, а если рядом берег – совсем другой. Кстати, не попробовать ли развязаться? Мне что-то кажется, наша недалекая охрана чересчур самонадеянна. А ну-ка…

Олег Иваныч подтянул ноги к животу. Миг – и стягивающие руки ремни оказались перед его зубами. Ну и пахло ж от них!

– Стой, господин Олег! – непритворно ужаснулся ливонец, разгадав явные намерения Олега. – Ты что, никогда не сталкивался с подобным?

Олег Иваныч пожал плечами. С чем «подобным»-то?

Рыцарь только покачал головой. Оказывается, люди козлобородого Митри не были такими уж «лямыми». Во-первых, как пояснил фон Вейтлингер, жидкость (он называл и состав, да Олег не запомнил – к чему?) была ядовита. А во-вторых – она быстро твердела и простые сыромятные ремни приобретали крепость цемента. В чем и убедился Олег Иваныч, попытавшись пошевелить руками.

– Как же они нас потом сами-то развяжут, сволочи?

– Зачем развязывать? – удивился рыцарь. – Можно распилить осторожненько!

– Ну и суки…

Олег Иваныч сплюнул на пол и раздраженно ударил связанными руками в заднюю стенку. Доска чуть спружинила. Что-то полетело на палубу, открыв в заднем борту судна маленький – в полсантиметра – глазок. Сучок, чтоб его… Через такую дырку не удерешь. Однако посмотреть вполне можно, все ж лучше, чем пялиться в щели наверху – окромя неба да сапог пиратов ни хрена не видно.

Нет, Бог никак не хотел сжалиться над несчастными пленниками – никакого берега поблизости было не видно. Да и не только поблизости. Безбрежная даль Нево-озера. Впрочем… Что-то маячило за кормою, поднимая пенистые брызги. Олег присмотрелся. Лодка! Маленький челнок, привязанный к стругу прочной веревкой. Фон Вейтлингер тоже вдосталь поразглядывал его, поцокал языком зачем-то. Потом оторвался от дырки, взглянул на соседа и перевел внимательный взгляд серых, почти как у Олега Иваныча, глаз на кормовую стенку. Стенка как стенка. На вид – вполне крепкая. Но ведь и стягивающие руки ремешки отнюдь не мягки – замечательно хорошо затвердели, качественно! Постарались «шильники», дай бог, на свои дурные головы!

– Какой хороший цемент! – довольно произнес Олег Иваныч с акцентом «Василия Алибабаевича». – Как ты считаешь, Куно, вышибем?

– С трех ударов! – улыбнулся ливонец. – Если не помешают… Доски совсем прогнили.

– А мы сейчас и не будем, – зашептал майор. – Подождем. Глянь-ка на небо! – он кивнул на верхние щели, сквозь которые виднелась уже не нежная синь неба, а угрюмая тучевая серость. Да и качка стала явно сильнее! Чтобы сидеть ровно, пленникам приходилось сильно упираться ногами в противоположную стенку.

– Надо успеть, – прислушиваясь к доносящемуся снаружи вою усилившегося ветра, предупредил рыцарь. – В бурю они пристанут к берегу. Хотя… – он помрачнел, – …хотя могут и уйти на широкую воду. В море бывалые моряки именно так и делают. Что ж, у нас, похоже, нет большого выбора!

Ветер становился все сильнее, свинцом угрюмилось небо, волны – спины морских коней – бросали струг в разные стороны, словно неумелый игрок легкий теннисный мячик. По верхней палубе забарабанили крупные дождевые капли. Все чаще и чаще… Громыхнуло. А потом та-а-ак качнуло! Словно в яму ухнули!

Олег Иваныч – человек насквозь сухопутный – внезапно почувствовал себя плохо. Этого еще не хватало! Стиснув зубы, он подполз поближе к корме и с силой ударил в нее ногами. Кроме отбитых пяток, никакого видимого эффекта действия его не произвели – то ли удар был недостаточно силен, то ли доски, вопреки предположению фон Вейтлингера, оказались не такими уж и гнилыми.

– О, нет, господин Олег, не так! – ливонец поднял повыше руки. – Вот этим узлом… Вот сюда… – он показал на пару досок, видимо, более гнилых. – С ударом грома – разом ухнем!

С ударом грома ухнули! Разом!

Да так, что бедная доска треснула сразу аж в двух местах! И тут же огромный водяной пласт с непостижимой силой ворвался внутрь, припечатав сотоварищей к стенке. Каморка быстро наполнялась водой, так что еще немного и…

Одно утешение – разбойникам явно было не до Олега с рыцарем – судя по оглушающему сухому треску, у них обломилась мачта.

Напор воды вдруг ослаб – судно заметно «клюнуло» носом, то ли напоролось на камни, то ли просто скатывалось с волны, черт его знает, вовсе не этот вопрос тревожил сейчас пленников, внезапно почуявших близкую – вот она, рядом! – свободу.

Выломав еще пару досок, Олег и фон Вейтлингер, уцепившись сцепленными пальцами за веревку, поочередно ухнули в воду… Слава Богу, хоть не холодно, лето все-таки, но тем не менее в бурных волнах со связанными руками – приятного мало. Олег Иваныч так, например, очень обрадовался, когда с помощью ливонского рыцаря оказался наконец в лодке. Хотя, если рассудить хорошенько, радостного в этом было мало – утлый дощаник посреди разгулявшейся стихии. Веревку скоро сорвало – не пришлось и перебивать, – и оторвавшаяся от корабля лодка пустилась в вольное плавание.

Выл ветер протяжно и гулко, бесновались вокруг свинцовые волны. Покрытые белесовато-коричневыми шапками пены, они накатывались на утлый челн, словно огромные живые горы. Казалось, каждая из них может стать последней. Впрочем, что – казалось – так оно и было!

«Два дурака в одном тазу пустились по морю в грозу», – вспомнилось вдруг Олегу Иванычу. Примерно такие стишки читала ему бабушка в раннем детстве.

Выбрались, блин, на свободу, два придурка. Один дурацкие стихи вспоминает, другой… А другой вообще с ума спятил – принялся терзать лодку, и без того утлую, пытаясь отломить кусок кормы. Это чтоб поскорее потонуть, наверное. Чтоб не мучиться… Таки отломил, собака! Затем выбил ногой скамейку, бросил Олегу:

– Гребите, майн герр!

Хм… Гребите… Куда, интересно?

– Держим лодку носом к волне, ясно?

Да ясно, куда уж яснее. Олег Иваныч кивнул. Носом к волне… Да хоть хреном – похоже, один черт!

Особенно наглая волна накрыла вдруг беглецов с головами. Олег Иваныч уж думал – все, амба, ан нет, выплыли. Водичку изо ртов повыплевывали, вновь веслами замахали, вернее досками…

Разбойничьего струга уже давно не было видно. Сгинул, пропал, словно призрак. То ли на берег выбросился, то ли унесся в глубь озера, то ли разбился о подводные камни. А может, и так затонул, нахлебавшись водицы, – дырочку-то Олег с рыцарем не фиговую в корме проделали, так что туда ему и дорога, на дно, стругу бандитскому, окаянному. Впрочем, похоже, и им то же светит…

Вот еще одна волна захлестнула лодку, еле выплыли. Позади шла, нагоняла, другая. Вполне можно и не вынырнуть.

Рыцарь неожиданно обернулся. Улыбнулся ободряюще, ткнув доской в небо. Действительно, плотная пелена облаков, похожая на овсяный кисель, заметно посветлела, улыбнулась голубоватым разрывом, сквозь который показался на мгновенье золотистый луч спрятавшегося солнца. Блеснул, упал на вершину волны, враз сделав ее бирюзовой, жутковато красивой, и пропал, словно и не было. Обозленная волна яростно подхватила лодку. Что-то узрев впереди, ливонец вскрикнул от ужаса. Олег Иваныч присмотрелся – черная громада острова внезапно замаячила перед ними. Лодку неудержимо несло на скалы… Беглецы даже не успели ничего сообразить, как подхваченное волною утлое суденышко с размаху шваркнулось о прибрежные скалы. Слава богу, не очень сильно! Нет, лодка, конечно, сразу потопла, но ее пассажиры никаких травм не получили, а, оказавшись в воде, сноровисто погребли к берегу. Правда, слово «погребли» не совсем подходило к способу передвижения невольных пловцов – ну-ка погребите-ка со связанными руками, попробуйте… Передвигались как могли: где – отталкиваясь ногами от дна, где – «по-собачьи», – по определению Олега Иваныча, именно таким стилем он плавал в далеком детстве. Очередная коварная волна сбила его с ног. Несмотря на это, Олег обрадовался, поскольку почувствовал коленями песчаный, чуть притопленный волнами берег.

Это оказался остров, небольшой, вытянутый в длину шагов на пятьдесят и в десяток шириною. Кроме травы да редких кустов – то ли ракиты, то ли вербы, Олег Иваныч был не силен в биологии, – никакой иной растительности в ближайшей видимости не наблюдалось. С одной стороны островка угрожающе торчали скалы, противоположный же край был уныло-песчаным. Другой земли поблизости видно не было, а может, просто было не разглядеть, в дождь-то. Выбравшись на берег, Олег Иваныч обессиленно уселся на песок и молча смотрел на падающие в воду капли. При этом вяло подумал, что хорошо бы сделать запас пресной воды, как и полагается всем, потерпевшим кораблекрушение. Подумал и мысленно покрутил пальцем у виска – какой, к чертям собачьим, запас, когда тут этой самой пресной воды – до хрена и больше, озеро же, чай, кругом, не море! Олег повернулся сообщить сию радостную весть рыцарю, но передумал. Ливонец молился, и это было правильно. Олег Иваныч помолился бы тоже, только вот не знал – как. Ни одной молитвы воспитанный во времена воинствующего атеизма майор, грешным делом, не ведал, а благодарить Господа простыми словами стеснялся. Вон как немец-то выкобенивается, тут тебе и «Патер ностер», и «Санта Мария», и прочее…

Не дожидаясь ночи, они завалились спать под ближайшим кустом, подстелив на мокрую траву наломанных веток. Олег отрубился сразу же, да и рыцарь недолго ворочался на своем неуютном ложе. Спали крепко, без сновидений, как и положено людям, весьма утомленным. А дождь все не кончался, собака, так и лил как из ведра, лишь иногда чуть ослабевал, чтобы затем вновь припустить с прежней силой.

Утром сияло солнце. Сверкало, отражаясь в зеленоватых волнах расплавленным золотом. Кроме солнца, в волнах отражался невысокий, поросший кустарником берег, камни и две нелепые фигуры, забравшиеся в воду по самую шею. Олег и фон Вейтлингер отмачивали в воде стягивающие руки ремни. Вчера как-то недосуг было этим заняться, а вот сегодня – сам бог велел. И вода в озере теплая, и солнышко светит. Да и времени свободного – хоть отбавляй. Впрочем, насчет времени беглецы не переживали – вряд ли они долго задержатся на острове. Озеро – не океан-море, рыбаки всяко сыщутся. Не сегодня, так завтра, не завтра, так через неделю. Ну, в крайнем случае, зимой можно и по льду. Ну это уж в очень крайнем… Одежда жертв кораблекрушения сохла на бережку рядом, делать пока было абсолютно нечего – со связанными руками не очень-то рыбу половишь, – Олег Иваныч с рыцарем развлекались светской беседой. Говорил, в основном, немец, Олег больше спрашивал, как-то уж так исхитрился, а может, профессия давала себя знать, да и вообще… В положении Олега каждый бы постарался узнать хоть что-нибудь об окружающем мире. О конце пятнадцатого века, сиречь. Сам-то Олег Иваныч этот период представлял весьма смутно, да и то только потому, что лет пять назад пытался поступить в Академию МВД. Пытался плохо – больше пьянствовал, как раз недавно развелся, но историю подучил немножко. Правда – не очень хорошо. По школьному учебнику для седьмого класса. Исторических романов он на дух не переносил «из-за скукоты», больше предпочитал фантастику. И это еще ничего, вот его сосед по кабинету, Коля Востриков, так тот вообще никакой литературы не читал, кроме обвинительных заключений в уголовных делах, кои самолично же и печатал. Так что, можно сказать, не таким уж неандертальцем в истории был Олег Иваныч, помнил и об Иване Третьем, и его прогрессивном деле собирания воедино всех русских земель. Как было написано в учебнике, все русские люди, как один, спали и видели, как бы скорее объединиться под верховной властью Великого Московского князя. Ну, были, конечно, отщепенцы. В очень-очень умеренном количестве, просто – тьфу. Всякие там Марфы Борецкие, князья Курбские и прочие тохтамыши. Впрочем, Курбский, кажется, не из той оперы…

В реальной же средневековой жизни ох как оказалось разобраться непросто! Вот Гришаня. Русский, а как москвичей не любит! Причем принципиально не любит. Вон как присматривал за Силантием да Костромичом-купчиной, уж те-то, похоже, горой за Ивана Третьего. А Гришаня шушукается с ливонцем этим, как его… псом-рыцарем, во! Жаль, не спросишь уже его ни о чем…

Олег Иваныч вздохнул и задумался. О том, каким же образом построить предварительный опрос рыцаря. Ну, или даже допрос. Типа как свидетеля. Так прямо и представил себе чистый лист уголовного дела. Что там первым-то идет? Ну да, имя, фамилия… Это, положим, ясно. Фон Вейтлингер, Куно. Проживающий по адресу…

– Куно, а ты вообще откуда?

«Пес-рыцарь» заулыбался, тряхнул мокрыми волосами и пояснил, что из Феллина.

– Ясно. А где это?

Ливонец подавился слюной и бросил на Олега недоуменный взгляд.

– Ах да, Феллин, – качнул головой тот. – Никогда не был. Кажется, чуть правее Стокгольма…

– Что ты, боярин? Стокгольм совсем в другой стороне!

– Да знаю, знаю. А Рига от вас далеко?

– Не очень. Но Нарва все-таки ближе.

Олег Иваныч обрадовался, услыхав про Нарву. Бывал когда-то, как же. Значит, этот самый Феллин – в Прибалтике. Теперь можно было продолжать дальше. В ходе неторопливой беседы в голове Олега Иваныча сам собою сложился некий виртуальный протокол допроса. Выглядел он так:

Фон Вейтлингер, Куно. Проживает по адресу: г. Феллин, Прибалтика, в трехэтажном доме рядом с ратушной площадью. Там же, вероятно, и прописан.

Двадцать восемь лет. Профессия – рыцарь Ливонского ордена. Национальность – ливонский (прибалтийский) немец. Родные языки – немецкий, эстонский, русский. Хорошо владеет шведским (если не врет). С эстонским языком понятно: вырос среди слуг-эстонцев, с русским тоже – нянька была русская, потом, по поручению магистра, специализировался на новгородских и псковских делах. В обоих городах бывал неоднократно с деловыми визитами. Смел, расчетлив. Ну, в этом Олег Иваныч самолично уже убедился. Образован. Умен. Несомненно – себе на уме. Характер… Олег усмехнулся. Для завершения портрета рыцаря так и просилось знаменитое: «характер нордический, стойкий»…

Ливонец вытащил из воды руки:

– По-моему, можно попробовать снять. Помогайте.

Освободиться от ремней удалось достаточно быстро. Намокшие, они раскисли и легко вытягивались из узлов.

Поужинали сырой, чуть подвяленной на солнце рыбой, которую удалось поймать рыцарю с помощью двух камней и рубахи. Олег Иваныч принимал посильное участие в ловле в качестве загонщика – громко шумел и топал по воде ногами. Неожиданно для него сырое мясо проскочило в желудок легко, словно Олег всю свою жизнь питался таким вот образом. Желудок не протестовал, наоборот – урчал довольно, требуя новой порции. Поужинав, прилегли на горячий, нагревшийся за день песочек, уставились в высокое небо, синее-синее, с медленно плывущими облаками, белыми, клочковатыми, похожими на сказочные замки. Олег Иваныч нет-нет да и бросал на рыцаря победные взгляды – ловко он его раскрутил, целое досье составил, профессионал все-таки, не хухры-мухры!

Рыцарь фон Вейтлингер довольно щурился. Он тоже составил досье на своего спутника, и ничуть не хуже старшего дознавателя:

«Новгородец. Судя по речи – судейский. Скорее всего, заведует владычным судом, вполне возможно – разбирает тяжбы. Скорее всего, настроен антимосковски. Имеет разветвленные связи среди Новгородского герренсрата и Софийского дома. Был послан в Обонежье с тайной миссией. По-видимому, самим архиепископом Ионой. Миссия настолько тайная, что о ней не знает даже игумен Феофилакт. А ведь Феофилакт близок к Ионе! Уже само по себе это многое говорит о посланнике. О миссии молчит – умеет хранить тайны, ну, это понятно, иного б и не послали. Никогда не был в Ливонии, о Нарве – врет, там нет ни таких зданий, ни таких улиц, которые он описывал. Эта ложь непонятна, хотя – черт с ней. Главное – он явно согласится быть посредником, если дело дойдет до организации переговоров между Орденом и Новгородским герренсратом, Господой, как его там называют…»

Так они и нежились на песочке, улыбаясь каждый своим мыслям. Олег Иваныч Завойский, старший дознаватель Н-ского РУВД города Санкт-Петербурга, и Куно фон Фейтлингер, ливонский рыцарь, полномочный представитель Вольтуса фон Герзе, магистра Ливонского ордена…

Ливонский орден. Вернее, отделение Тевтонского ордена в Ливонии, как он когда-то официально именовался. Давным-давно, во времена крестовых походов, в Иерусалиме немецкими рыцарями был основан орден Святой Марии Тевтонской. Чуть позже, чем орден рыцарей Храма Соломона, или госпитальеров. После того как сарацины вынудили христиан уйти из Палестины, руководство ордена попросило приюта на западных землях Священной Римской империи. Германский император разрешил. Еще бы… Слишком выгодным все представлялось: крестовый поход на пруссов, прибалтов, русских. Захват новых земель, колонизация, крещение язычников. Все так и было. Были битвы, были захваты, было могущество… рухнувшее щестьдесят лет назад под ударами поляков и литовцев… (Олег Иваныч посчитал, не поленился, 1410 год получился… вот только что там за битва была – не помнил.). С тех пор отделение Тевтонского ордена в Ливонии (нынешних Эстонии и Латвии, когда-то населенных древними племенами ливов) все чаще именовалась Ливонским орденом, хотя формально и подчинялось тевтонцам, пока во внутренних орденских разборках не победила так называемая «вестфальская» партия – партия приверженцев самостоятельной политики ордена. Ливонцы владели прибалтийскими городами, имели лучший на Балтике флот (о том же говорил когда-то Гришаня, как он, интересно, там, выжил ли?), земельные претензии к Пскову да устойчивую репутацию склочников, усиленно раздувавшуюся ганзейцами. Ганза – основной торговый конкурент ордена. Да еще есть и поляки, и Дания… Слава господу, хоть шведы пока внутренними распрями заняты. Зато Рижский архиепископ… И ревельцы… Вот уж кому палец в рот не клади – враз откусят и скажут, что так и было! А ведь когда-то орден почти единолично владел Ригой, теперь же пришлось делить власть с архиепископом. К тому же и Ревель с Дерптом фактически управлялись сами собой, не очень-то слушаясь орденского магистра. Такие вот невеселые дела… Еще и псковичи зарятся на мирные орденские земли, вот, отняли, к примеру, замечательный Красный городок, не отдают, сволочи, как бедные ливонцы ни просят…

Из всех рассказов фон Вейтлингера у Олега создалось устойчивое представление о Ливонском ордене как о крайне миролюбивом государстве, которое алчные и вороватые соседи (поляки, псковичи и прочая сволочь) не ставят ни в кельнский грош и всячески норовят побольнее обидеть. Ну просто только ленивый не пнет! Одни у ордена закадычные друзья остались – новгородцы. Особенно как две зимы назад заключили в Нарве выгодное новгородским купцам соглашение об унификации вощаного веса. Это мероприятие фон Вейтлингер хорошо запомнил, поскольку во многом сам его и организовывал, совместно с новгородским послом, господином Марком Панфильевым, купеческим старостой. На вопрос, знает ли такового Олег, тот глубокомысленно покивал, мол, знаю, конечно, только вот, к сожалению, встречаться не часто приходится, текучка заела.

Они провели на острове три дня. Солнечных, теплых, несуетных. Ловили рыбу да коротали время за приятной беседой. Добрались и до птичьих яиц на скалах. Олег даже попытался сварить их в горячем песке – напрасные хлопоты, чай, не Африка – пришлось так выпить, сырыми… А ничего, вкусно.

Олег Иваныч даже забывал иногда, где он, спохватывался только когда рыцарь хлопал глазами очумело в ответ на вопрос о новой серии «Звездных войн» или о его отношении к господину Жириновскому…

К исходу третьих суток на горизонте показался парус. Он быстро приближался, но новоявленные робинзоны отнюдь не спешили плакать от радости и привлекать к себе излишнее внимание, размахивая рубахами и шапками. Впрочем, шапок у них не было… Ну, дело не в шапках, дело в судне. А вдруг – разбойники? Недаром же Феофилакт говорил о банде Тимохи Рыси, что должна у них здесь быть хоть какая-то база. Ну, база нашлась – плавучая, а раз есть один пиратский корабль, почему ж их не может оказаться два или больше?

Выслушав логичную речь товарища по несчастью, фон Вейтлингер согласился и укрылся вместе с ним за кустами. И вовремя!

Корабль уже приблизился настолько, что стало можно различить высокие надстройки на носу и корме, большой белый парус, надувшийся ветром, круглый выпуклый корпус.

– «Благословенная Марта»! – выскочив из-за кустов, радостно закричал ливонец и забегал по берегу, размахивая руками.

– Нам очень повезло, – пояснил он Олегу. – Это «Благословенная Марта» – судно Иоганна Штюрмера, купца из Нарвы! Я его хорошо знаю.

– Будем надеяться, что и он тебя не забыл, – пробормотал про себя Олег Иваныч, скептически разглядывая корабль.

Там, видно, заметили рыцаря: матросы бросились к парусу. Через несколько минут судно бросило якорь в нескольких саженях от острова. Спущенная с когга лодка ходко летела по волнам, навстречу фон Вейтлингеру, стоявшему по колено в воде и посылавшему благодарные взгляды в небо…

Глава 5

Новгород. Июнь—июль 1470 г.

Вверх по Дунаю судно в конце концов пошло,

Но тут переломилось широкое весло.

Хоть не нашлось другого, не оробел смельчак.

Ремнем подшитым он связал обломки кое-как.

«Песнь о Нибелунгах», Авентюра Двадцать пятая

Орденский корабль «Благословенная Марта», пользуясь попутным ветром, на всех парусах шел вверх по Волхову. Это был двухмачтовый когг, построенный на Любекской верфи лет пять назад по заказу почтенного нарвского негоцианта герра Иоганна Штюрмера, к слову сказать, бывшего пирата. Но это все грешки молодости. Вот уже лет десять, как уважаемый герр порвал со своим богопротивным занятием и ныне являлся не только богатым купцом, но и влиятельным членом герренсрата Нарвы. О том, что и относительно честная жизнь может иногда приносить неплохие доходы, красноречиво свидетельствовал объемистых размеров кошель прекрасно выделанной свиной кожи, важно висевший на толстом животе хозяина – круглого вечно улыбающегося толстячка с небольшой черной бородкой и хитрыми цыганистыми глазами. Одет герр Штюрмер был неброско, но дорого: черная бархатная куртка, вышитая толстыми золотыми нитками; рукава, по последней моде, с прорезями, сквозь которые торчит желтая шелковая рубашка, стоившая, пожалуй, целое состояние. На груди массивная золотая цепь, почти как у братков, только поизящнее, на ногах зеленые замшевые башмаки с длинными загибающимися кверху носами. Хоть и не полагалось носить таковые простому купцу, только какому-нибудь барону или, там, герцогу, однако герр Штюрмер, похоже, плевал на подобные запреты. Выпендривался, а скорее, вовсе не был простым купцом. Вообще, как успел заметить Олег, в пятнадцатом веке простые честные люди встречались почему-то крайне редко – все больше – с двойным, а то и с тройным дном. Конечно, это, может, только Олегу такие попадались, но тем не менее…

На плечи владельца (а по совместительству – и капитана) «Благословенной Марты» был небрежно наброшен короткий, подбитый бобровым мехом плащ, явно не лишний в здешних местах даже летом.

Олег Иваныч, представленный рыцарем Куно в качестве чуть ли не родного брата, пользовался на судне большой свободой – ему было разрешено пребывать где заблагорассудится, хоть на клотике или бушприте. Ну, туда Олегу, естественно, не очень хотелось, однако воспользоваться любезностью капитана он не преминул и уже следующим днем, выспавшись в каморке боцмана – худющего молчаливого немца, принялся с любопытством осматривать судно. Никто ему в этом не препятствовал. Только вот чувствовал Олег постоянно чей-то пригляд за собой, на который, впрочем, не обижался, понимал – иначе нельзя. То боцман внезапно оказывался рядом, то кто-нибудь из команды, по мнению Олега – сонмища весьма подозрительных личностей с физиономиями висельников. Кто без глаза, кто без уха, кто со шрамом в пол-лица. Красавцы, одним словом. Поглядев на них, Олег хмыкнул. Не далее как вчера вечером за кувшином рейнского уважаемый герр капитан вдохновенно пудрил ему мозги насчет того, что завязал с пиратством. Это с эдакими-то харями? Да их хоть сейчас можно в следственный изолятор! Всех скопом. Даже под подписку отпускать некого!

Облокотившись на мощный брус ограждения, Олег Иваныч стоял на кормовой площадке, с любопытством осматривая небольшую длинную пушечку – кулеврину, устанавливаемую на борту в специальное отверстие с помощью металлического штыря с вилкой, ну, точь-в-точь как весло на лодке. Пушечка, по уверению капитана, стрелявшая почти на тысячу шагов двадцатимиллиметровыми металлическими шариками, аккуратно лежала на палубе вдоль борта с висящими щитами. Рядом, в специальном сундучке, хранились боеприпасы. Такая же пушка, только помощнее, установленная на специальном деревянном лафете (она называлась бомбарда), располагалась на носу и метала каменные ядра на полторы тысячи шагов. Олег Иваныч лично взвесил одно из ядер в руке – выходило почти с полкило – и не поверил боцману. Врет, поди, собака. Чтоб этакое чугунное уродище да бабахнуло метров на семьсот? Весьма сомнительно.

Он перевел взгляд назад, где в серебристо-голубой дали белели стены Ладожской крепости, оставленной ими час назад, и вздохнул, вспомнив Гришаню. Все-таки жалко пацана, погиб ни за грош. Впрочем, может, и не погиб… хотя, конечно, не стоит зря надеяться. Не такие это люди – Тимоха Рысь и компания, – чтоб оставлять живых свидетелей. А струг, с которого так удачно бежали Олег с рыцарем Куно, скорее всего, затонул вместе с козлобородым Митрей и остальной шпаной. Туда им и дорога! Но, с другой стороны, неплохо было бы их сейчас встретить, скажем, во-о-он за той излучиной да бабахнуть из носовой бомбарды, чтоб щепки полетели! Заодно посмотреть, как эта средневековая пушка стреляет. Бьет на полторы тысячи шагов, или врал боцман?

«Благословенная Марта» шла вперед, оставляя позади себя белый пенный след. Вообще, она производила впечатление весьма добротного судна. Была в ее простых, даже несколько примитивных, обводах какая-то надежность, основательность, что ли. Не фешенебельная яхта, конечно, но плыть можно. И даже вполне комфортно, не то что на бандитском струге. Интересно, что у нее в трюме? Ах да, кажется, вчера капитан говорил, что сукно да селедка. Сукно в тюках, селедка в бочках. Ну да, одна такая бочка, уже открытая, стояла в… каюте? нет… скорее – в каморке… капитана. Тот еще хвастал, что, мол, рыбинка к рыбинке, не как у ганзейских прощелыг, которые так и норовят в одну бочку и нормальную рыбу засунуть, и мелочь всякую, в общем – некондицион, или – третий сорт не брак! Да еще и запрет был новгородцам эти бочки вскрывать при покупке. По какому-то там Нибурову миру. И сукна нельзя из тюков раскатывать… ну, тут тоже господа ганзейцы не терялись, сукно скатывали меньше указанного, да еще и дрянное пытались всучить. А поди проверь! Нельзя – и точка! А сами-то, волки тряпочные, все новгородские товары тщательно проверяли, особенно – воск. Имели такое право. Возьмут – и отколупнут кусок, изрядного весу, между прочим. Им с того колупания прямая выгода – все, что отколупнуто, – даром достается. Такие вот порядочки. Потому-то новгородцы и поперли против, дескать, надоело, давайте по-честному торговаться. По-честному… А на фига ганзейцам по-честному, коли они монополисты? Орденский флот хоть и сильный, да торговцев там мало, Ганзе не конкуренты, так, смех один. Англичан да голландцев ганзейцы ни в жизнь к Новгороду не подпустят, а шведы пока своими проблемами заняты. Что-то неладно пока в королевстве шведском. Вот ганзейцы и пользуются. Обиделись на новгородцев, подлюки, а те что такого и просили-то? Честно торговать – всего и делов. Нет, не хотят честно. Монопольную прибыль им подавай. Барыши. Ишь, выпендрились – торговлю закрыли, двор свой в Новгороде опечатали, думают, шиш вам, а не селедка с сукном. Ну, посмотрим, как дальше. Без торговлишки-то и самим ганзейцам не очень. Это уж они так, на испуг хотят взять. Ладно. Много чего узнал про ганзейцев Олег Иваныч за вчерашний вечер. Фон Вейтлингер аж переводить устал – язык заплетался. А достопочтенный герр Штюрмер все говорил и говорил. И про ганзейцев, и про Рижского архиепископа, по словам капитана – сволочь, какой свет не видывал со времен Ноева ковчега. И еще – про псковичей да про московитов. Ах да, еще про поляков… По всему выходило – только и остались хорошие люди на свете: сами ливонцы да новгородцы. Ну что ж, Олег Иваныч был рад оказаться в компании «хороших». Впрочем, характеристики остальных людишек – хоть и кивал согласно – он воспринял с изрядной долей скепсиса…

К полудню на палубу выполз рыцарь Куно с кувшинчиком рейнского и парой кислых моченых яблок, коих имелась у капитана целая бочка. Олег их вчера есть не мог – до чего кислые, а вот рыцарь хрумкал да еще нахваливал, вкусно, мол. Ну, тут уж тот случай, когда о вкусах не спорят.

Винца Олег Иваныч с удовольствием выкушал, а вот от яблока отказался, кушайте сами, благородный рыцарь Куно, премного благодарны.

– Ну, как хочешь, – фон Вейтлингер пожал плечами. Отхлебнул из кувшина, пожевал яблочко – Олег аж скривился – потом оглянулся и шепотом осведомился, не забыл ли благороднейший господин Олег их разговор относительно тайной миссии рыцаря.

– Не забыл, не забыл, помню, – заверил Олег Иваныч. – Только ты ведь и сам сейчас в Новгороде будешь.

– Я – одно дело, но если и ты напомнишь, как лицо приближенное…

– Ладно… напомню. Хм… тоже мне – приближенное лицо. Интересно, к кому?

– Что-что?

– Это я о своем, о девичьем. Обязательно передам архиепископу все, что ты просил, Куно, даже не сомневайся… при первом же удобном случае.

«Благословенная Марта» на всех парусах неслась к Новгороду.

По обоим берегам седого Волхова тянулись высокие сопки, покрытые еловым лесом. Позади осталась Ладога – крупный населенный пункт, насчитывающий больше сотни дворов. Ладожская крепость, сложенная из крупных известняковых плит, произвела на Олега Иваныча достойное впечатление. Высокая, мощная. С трех сторон – вода: Волхов, ров и речка Ладожка. Попробуй, возьми такую! Внутри посада, населенного ремесленниками и торговцами, желто-серые домишки посадских окружали добротные храмы, главный из них – Георгиевский собор приглянулся Олегу Иванычу своей неброской красотою и какой-то совершенной законченностью форм, хотя и не отличавшихся геометрической правильностью. Известняк – камень мягкий, крошащийся. Попробуй, выстрой. Из любопытства Олег Иваныч даже заглянул внутрь, пока герр Штюрмер нанимал лоцмана. В храме царила полутьма, солнце, скрытое за густой пеленой облачности, и на улице-то было не очень-то ярким, тем более здесь, в узком глухом помещении с маленькими оконцами. Лишь когда Олег Иваныч собрался уходить, внезапно вырвавшийся из-за облаков луч проник внутрь, высветив убранство храма. Удивительно – но оно стало вдруг каким-то совсем по-домашнему уютным, теплым, доброжелательным. Золотистые оклады икон в алтаре, неяркие фрески, тянувшиеся в несколько поясов до самого потолка, все это благолепие охватило Олега Иваныча, ненавязчиво мягко, но настолько неудержимо, что – от природы мало во что верящий дознаватель – внезапно ощутил прилив благоговения и гордости. Гордости за то, что он тоже, черт побери, русский! В южной части храма, в дьяконнике, почти во весь рост был изображен святой Георгий, уже поразивший змия. Выражение лица его, усталого, но довольного успешно исполненным делом, казалось, что-то говорило Олегу. Что-то?

– Фигня! Прорвемся! – именно такие слова слышались Олегу Иванычу.

Он покинул храм с какой-то грустной радостью и ощущением щемящего счастья, исходящего от появившейся внутренней убежденности в правильности избранного пути. Вот если б еще с Гришаней все было в порядке… И с Рощиным…

Уходя, Олег Иваныч украдкой перекрестился.

Иоганн Штюрмер с нанятым лоцманом уже подходили к пристани, когда Олег Иваныч нагнал их. «Благословенная Марта» легко покачивалась на волнах. Высокие мачты ее, чуть наклоненные к носу, придавали облику судна строгую величавость. Все-таки «Благословенная Марта» была не только надежным, но и очень красивым судном. Обычные купеческие струги рядом с ней как-то терялись, словно серые утки рядом с прекрасным лебедем.

Они отплыли сразу, как только пришли на корабль. Серовато-белые стены Ладоги быстро сделались незаметными на фоне зеленовато-бурых лесистых сопок, лишь ладожские храмы долго еще сверкали на солнце белыми, словно сахар, свечками. Поменьше – Георгиевский собор, и значительно больше – Успенский.

Ночью «Благословенная Марта» пришвартовалась к пристани Гостиного Поля – небольшого населенного пункта у начала знаменитых волховских порогов. Рядом с деревянной пристанью тянулись приземистые строения – склады товаров иноземных и новгородских купцов. Олег Иваныч увидел их утром, когда, еле продрав глаза – до полночи пили вино в теплой компании капитана и фон Вейтлингера, – попытался привести себя в чувство пригоршней холодненькой утренней водицы. Приведя «морду лица» в более-менее приличное, по здешним меркам, состояние, Олег Иваныч решил немного пройтись. Обозреть, так сказать, окрестности. Очень уж ему не понравился вид струга, пришвартованного параллельно пристани чуть ниже «Благословенной Марты». Почему не понравился, Олег Иваныч не смог бы объяснить толком. Не понравился – и все. Можно сказать – интуиция. А интуиции Олег Иваныч, как опытный дознаватель, привык доверять. Не целиком, конечно, но все-таки… Корма у струга была какой-то странной. Необычной, что ли. Только что в ней необычного такого? Олег спрыгнул на берег – несмотря на раннее время, напротив пристани уже начинался торг – средневековые люди вставали рано, с солнышком, и так же рано ложились. Это вот Олег Иваныч вчера засиделся, с собутыльниками… Потолкался для вида по рынку, приценился к куску ярко-красного аксамитового сукна – зря приценивался, потом еле отбился от настойчивых привязок продавца – отбившись, направился к пристани. Шел быстрым шагом, насвистывая что-то на мотив «Дыма над водой» и вызывая косые взгляды – не любили тут свистунов, нехорошим это делом считалось – свистеть. Олег Иваныч это с ходу просек, свистеть перестал, да и торопиться. Это только нехорошие люди торопятся, шильники всякие да шпыни ненадобные. А куда торопятся – ясное дело, пакость какую-нибудь устроить, для хорошего-то дела торопыжность эта ну никак не нужна… Небрежно заложив руки за спину, он с крайне озабоченным видом – но не торопясь, упаси Боже! – прошествовал мимо подозрительного судна. Смотрел внимательно, однако – искоса, как бы и не смотрел вовсе. Но примечал все. И новые доски – беловато-желтые – на корме приметил. Ага… Новые досочки, значит. И мачта вроде новая. А старая где? Не она ль недавно сломалась, да с таким треском – аж под палубой было слыхать. А досочки? Не взамен ли тех, выбитых лично Олегом Иванычем в компании с ливонским рыцарем Куно?

Ах, шильники, видно, не судьба вам была сгинуть в пучине. Верно народ говорит – кому повешену быть, тот не утонет! А не нанести ли визит на этот пиратский крейсер? Совместно с благородным рыцарем Куно фон Вейтлингером… Повод только найти. А впрочем, не очень-то нужен был, по здешним понятиям, повод. Морды христопродавные не понравились – вот вам и повод, чего еще надо-то?!

– Господин Олег!

Олег обернулся – рыцарь Куно. Бледноватый после вчерашнего. За ним угрюмо маячил капитан Иоганн Штюрмер. Чего же угрюмо-то? Утро – вон какое солнечное!

И вправду, день зачинался замечательный: светлый и какой-то праздничный, с прозрачным, дрожащим над дальним лесом маревом и пронзительно синим небом, чуть тронутым кое-где белыми мазками облачности. Легкий ветерок шевелил листья росших на самом берегу берез, небольших, видно недавно посаженных – уж слишком ровно росли.

Капитан Штюрмер притулился к березе и сплюнул.

– Лоцман пропал, – хмуро пояснил Куно. – Как это по-русски? Плакали наши денежки!

Пожав плечами, Олег Иваныч предложил нанять другого, на что рыцарь возразил, что сделать это не так легко, как кажется, поскольку буквально дня три назад прошел в Новгород большой купеческий караван – все местные лоцманы с ним и ушли.

Большой купеческий караван. Наверняка Иван Костромич и прочие. Жаль вот, Гришаня только… Олег вздохнул и кивнул на струг с новой кормой:

– Ничего не напоминает, Куно?

– Что? Этот корабль… – рыцарь внимательно присмотрелся и вздрогнул: – О! О, майн Гот!!!

Не говоря больше ни слова, он вытащил из ножен меч и бросился к стругу. С разбега перескочил на корму и скрылся в небольшом помещении трюма… том самом…

Особо не раздумывая, Олег Иваныч последовал его примеру, чувствуя за плечами дыхание капитана «Благословенной Марты».

Струг качнулся, и он едва не свалился за борт, успев уцепиться за мачту. Тут же на палубу поднялся Куно фон Вейтлингер.

– Там, – нехорошо усмехаясь, он кивнул вниз, а потом посмотрел почему-то на Штюрмера, – там наш лоцман!

Нанятый в Ладоге лоцман – молодой кудрявый парень – лежал неподвижно, уткнувшись лицом в мокрые доски трюма. Под левой лопаткой его торчала костяная рукоятка ножа.

– Статья сто пятая, – цинично, но, к сожалению, верно, констатировал Олег Иваныч. – Умышленное убийство. Однако неплохо засадили, – он осторожно потрогал нож. – Между третьим и четвертым ребром. Профессионально сработали, сволочи!

Выбравшись на палубу, они поспешно покинули пустынное судно. Почему разбойники бросили струг? Зачем убили лоцмана? Ну, с лоцманом, допустим, понятно – парня ликвидировали, чтобы задержать ливонцев, – другого объяснения Олег Иваныч пока не видел. Но разве человеческая жизнь соизмерима с этим желанием? Вполне. И в двадцать первом-то веке часто убивают практически ни за что. Выгодно убить – убили. Ливонцев задержали? Да, на какое-то время – несомненно. И струг бросили, не пожалели. А ведь он денег стоит, струг-то. Стали бы простые разбойники-ушкуи этак вот поступать? Да ни в жисть! Значит… Значит, не интересуют их мелкие проблемы, типа струга. Значит, гораздо большие деньги на кону, значит, платит им кто-то, и хорошо платит! Прав был игумен Феофилакт насчет разбойничьей базы, денег и высокого покровителя.

– Борода, что у козлища, – молвил кто-то из прибрежных торговцев в ответ на беглые расспросы Олега Иваныча.

Борода, что у козлища… Митря! Стопудово, Митря, – к бабке не ходи!

За Гостиным Полем берега Волхова стали ниже – уже не было видно крутых, поросших темных еловым лесом сопок, зато стало больше болот – унылых, однообразных, плоских. Лишь иногда встречающиеся небольшие – по два-три двора – деревеньки слегка разнообразили путь. Встретился по пути и большой посад – все как положено, с крепостью и каменным храмом, – но «Благословенная Марта» не стала делать там остановку – было слишком дорого время – капитан Штюрмер надеялся, если повезет, взять лоцмана в Грузино – последнем крупном селении перед знаменитыми волховскими порогами. Потому – спешили.

Успели до темна. Грузино действительно оказалось крупным и богатым селом, с новыми – еще, казалось, пахнущими смолой – избами и следами недавнего пожара. На пригорке, рядом с выгоревшей пустошью, деловито перестукивались топоры – к зиме торопились поставить срубы. И не какие-нибудь захудалые, а высокие, в двенадцать венцов – хоромины, а не избы. Видно, богато жили гру2зинцы. Да и как не жить – на левом берегу Волхова, как раз напротив села, заканчивалась дорога, серо-желтая, пыльная, с вытоптанной травой – по всему видать, частенько пользовались дорогой-то, не забрасывали. Внизу, у реки, толпились люди. Сбились в кучу лошади, коровы, повозки. От левого берега к Грузино деловито сновали многочисленные плоты и лодки. Амбалистые мужичишки споро перегружали грузы. С телег – на плоты. С плотов – на телеги. Отсюда и название – Грузино. От грузов да грузчиков. Ишь, как ловко орудуют, шельмы.

Олег Иваныч засмотрелся на перевозчиков и даже не заметил, как, повинуясь команде капитана, «Благословенная Марта» неслышно подошла к причалу.

Они все-таки нашли лоцмана. После долгих уговоров взяли местного рыбака – старого, с развесистыми седыми усами, деда «сто лет в обед». И то повезло – все, кто помоложе, либо промышляли рыбу в Ладоге, либо ушли с караваном.

– Пройдем, ништо! – заверил дед, аккуратно заворачивая в тряпицу несколько серебряных рейнских грошей. – Вода есть, много воды-от. Дожди почитай с Троицы поливали, дня три токмо ведро. Пройде-о-ом. Канатом за камни зацепимся. Да были б людищи посильнее, а вода – она вынесет.

Вода действительно вынесла. Да и людишки, тянувшие канат против течения, оказались на высоте. Только один бог знает, скольких нервов это стоило капитану Штюрмеру и его боцману!

Огромные камни торчали в воде повсюду, словно зубы сказочного дракона. Мимо «Благословенной Марты» неслись по течению обломки карбасов и лодок. Сумасшедшей водяной каруселью они вертелись в водоворотах, исчезали где-то в глубине и снова всплывали, с треском ударяясь о камни. От этого звука хватался за сердце капитан Иоганн Штюрмер, морщился рыцарь Куно и даже Олег Иваныч с опаской посматривал за борт. Было чего бояться! Волховские пороги – это вам не шторм на Балтике, это намного хуже! Были моменты, когда думалось – все, не выплывем – с такой силой течение сносило на камни! Вот-вот лопнет канат – и неуправляемое судно бросит кормой на камни! И ведь не выплывешь – течение! Доказывай потом Господу Богу, что ты в двадцатом веке родился, а здесь очутился, можно сказать, случайно, и вовсе не корысти ради.

– Добрая когга! – когда вышли на чистую воду, одобрительно отозвался о корабле старый рыбак. – И шкипер – не в лесу найденный…

– Вы тоже смелый человек, – перевел фон Вейтлингер слова капитана. – И очень опытный кормщик. Вот вам еще грош, заслужили.

Еще пара дней – и все почувствовали приближение большого города. Все чаще мелькали по берегам деревни, попадались и монастыри – в основном, деревянные, но добротной постройки, с высокими храмами, сложенными из белого известняка. Заметные издалека, храмы сверкали на солнце, словно знамение. Олег Иваныч даже перекрестился, хоть и не считал себя верующим человеком. Ну, полным атеистом тоже не считал. Так, не поймешь кто, как и большинство. Красят яйца на Пасху, иногда ходят в церковь, детей, правда, крестят, это уж обязательно, но… Попроси кого прочесть Символ веры, прочтут? Вот и Олег Иваныч сомневался…

Все больше лодей, стругов, лодчонок сновало по седым водам Волхова. Купцы, рыбаки, перевозчики, монахи – все торопились, спешили, словно боялись опоздать куда-то. Куда-то? Олег Иваныч и сам уже нетерпеливо поглядывал вперед, все ждал, ну когда же, когда?

А вот он, Господин Великий Новгород!

Выплыл из-за поворота белым лебедем стен, вознесся к небесам маковками церквей, растекся по Волхову колокольным звоном. Вверх, вверх – ярусами храмы – и главный – Святой Софии: сияют закомары пиленым сахаром, в куполах золотом плавится солнце! Справа – торг с лавками-рядами, впереди – мост. Кипит, волнуется, не затихает ни на минуту людское море. Всем угодят гости-купцы: и знатному воину, что приценивается к броням да панцирям новгородским, и фряжским, и свейским. Даже нюрнбергские есть – знаменитого мастера Зельцера работы, что привезены тайно свейским гостями; и боярыне – вон идет, с мамками да девками дворовыми, глаза серые, с поволокой, не одного парня стрелой любовной ранили, стреляют по сторонам, разбегаются – и фландрского сукна зеленого, словно майская трава, и парчи персидской, а есть еще и ювелирный ряд, златокузнецы-рукодельцы уж такие перстни-колечки-серьги сотворят – красоты неописуемой, так и тает женское сердце, как мед в печи. Чуть дальше пройти – рыба, и ганзейская селедка в бочках, и своя, волховская, – караси да карпы. А мясо, мясо – так и пахнет разделанной требухой, хоть нос затыкай да беги без оглядки – оно понятно, что пахнет, чай, жара стоит, не зима ведь.

Бегают по торгу мальчишки:

– А вот кому сбитень, сбитень кому?

– Квас, квас, стоялый, холодненький, только что с погребу!

– Сбитень, сбиться – пить не упиться!

– Квас-квасок, налетай, браток!

– Сбитень…

– Эй, малый, ну-ка, нацеди квасу. Да не жалей, лей больше. Ух! Хорош! И правда – ледяной. На вот тебе…

– Ой, батюшка-боярин, у меня и сдачи нет. А вон меняла, кормилец!

– Рейнский грош? Запросто разменяем. Вот те две деньги московские… А счас и их…

Расплатившись с продавцом кваса, Олег Иваныч вышел с шумного торга на Ярославов двор, полюбовался на церкви и, пройдя мимо кирпичного степенного помоста, оказался прямиком у моста через Волхов. Большой мост, широкий, усадистый – на мосту тоже лавки купеческие. Торгуют…

Целью Олега Иваныча была Софийская сторона, точнее – двор архиепископа Ионы, владычный, как его тут называли.

«Благословенная Марта», счастливо избегнув всех опасностей нелегкого пути, умиротворенно покачивалась на мелкой ряби, пришвартованная у немецкого вымола. Капитан Иоганн Штюрмер предложил Олегу переночевать на когге – ганзейский двор, где можно было бы остановиться с удобством, пару лет назад был ликвидирован обидчивыми ганзейцами. Вывезен вместе с приказчиками. Вообще, немцев в Новгороде нынче стало поменьше, больше свеев, иногда даже попадались голландцы и датчане – как они миновали строгое око Ганзы, только бог ведал да изменчивое моряцкое счастье…

Олег Иваныч лишь благодарно кивнул в ответ на искреннее предложение ливонца – ночевать ему действительно было негде. Да и не только ночевать. Ладно… Для начала – исполнить обещание, данное рыцарю Куно фон Вейтлингеру, – поговорить с архиепископом или с его людьми, к кому подпустят. Потом пошататься по пристаням-вымолам, поискать Ивана Костромича да Силантия. Мало ли, помогут чем. Да и про Гришаню узнать. Что да как, да где схоронили.

Перейдя мост, он оказался на левом берегу Волхова, на Софийской стороне. Мощный земляной вал. Каменные стены. Этакий город в городе. Кремль, Детинец. Просторное место, обнесенное каменной стеной с башнями и воротами. Внутри находились церкви, в том числе и церковь Святой Софьи Премудрости Божией – знаменитая Софья. Уносилась ввысь белая громада собора. Купола сияли так, что Олег Иваныч даже прикрыл глаза рукой. Ну его в баню. Противосолнечных очков что-то он на торгу не видел. Однако куда же дальше… Как там разносчик кваса сказал? От Софийского храма направо. Мимо какой-то церкви… Богоявления, кажется. Или – Преображения, на воротах. Нет, не на тех воротах, на Прусских… Василия церковь… Вот та вроде. А дальше – куда? Там и дороги-то нет. Спросить у кого? Эй, малый! Ага… Понял… Владычный двор, говоришь? Вижу! По Бискуплей улице? Это вот по этой, что ли? Ясненько.

Чуть позади Софийского собора Олег Иваныч свернул направо и, пройдя еще немного, оказался на Владычном дворе – в резиденции новгородского архиепископа Ионы. По левую руку располагалась Владычная палата, также прозываемая Грановитой, не так давно выстроенная по указу владыки Евфимия, судебные избы и несколько дворов, многие из которых также были построены по приказу Евфимия. Он много чего строил, этот Евфимий, прямо не архиепископ, а архитектор какой-то. Даже в Ладоге, как говорил рыцарь Куно, Евфимий что-то там перестраивал…

Строгая, готическая красота – в строительстве принимали участие немцы – терялась в глубокой тени. У ворот стояла стража. Упертая.

– Не пропустим к владыке, зело хворает. Да и кто ты таков-то? Сейчас быстро в поруб!

А ведь и правда арестуют, с них станется. Где-то за рекой, на Торговой стороне, гулко ударил колокол…

Олег Иваныч бочком-бочком направился было обратно…

– Не пущай его, робята!

Ну вот, дождался! Какой-то здоровенный детина схватил его за руку. Другой – в блестящем шлеме с бармицей вытащил за меч. Со стороны крепостной башни им на помощь бежало еще человек пять, в кольчугах, шлемах и с копьями.

Олег Иваныч затравленно оглянулся. Влип так влип! Олег уже был достаточно знаком со здешними нравами, чтоб понимать – сначала в подвал кинут, а уж опосля будут разбираться, кто таков да зачем владыку видеть хотел. И это «опосля» могло затянуться о-о-очень надолго.

– А ну, шагай-ка в поруб!

– Стойте-ка!

Знакомый голос. Звонкий, пронзительный, ломкий. Олег обернулся.

Отрок. Червленый зипун с блестящей тесьмой, лазоревая рубаха. Стоит подбоченясь, смотрит гордо. Светлые волосы стянуты ремешком, глаза – синие, как море. Гришаня!

– Гришаня!!!

– Батюшки святы… Никак, Олег Иваныч?!

Миг – и Гришаня бросился Олегу на шею. Крупные слезы катились из глаз отрока – в эти суровые времена и взрослые воины совсем не стеснялись плакать.

Олег Иваныч тоже почувствовал что-то такое в горле… Но справился, проглотил комок, погладил Гришаню по голове, буркнул – не поймешь что. На самом-то деле рад был Олег Иваныч, ой как рад! Пожалуй, не было у него на этом свете сейчас человека ближе, чем этот софийский отрок… Софийский отрок… Следовательно – человек служилый, исполняющий поручения самого новгородского владыки – архиепископа. Не малая должность в Новгороде была у отрока.

– Гришаня, мне б к владыке!

– Сделаем, Олег Иваныч, сделаем. Онуфрий, что ты встал? Это ж старый мой товарищ и благородный воин. Ну, не ворчи, не ворчи. Вижу, что службу несете не за страх, доложу владыке. Пойдем, Олег Иваныч, провожу!

Узкая лестница. Темень после улицы – хоть и горели свечи. Снова стража. Без слов пропустили – видно, знали Гришаню. Просторный зал, несколько мрачноватые, опирающиеся на столб своды. В кресле, у стены, старец. Черная ряса, сморщенное высохшее лицо, борода, белая как лунь, в руках золоченый посох. Иона…

– Человек к тебе, владыко, – бухнулся на колени Гришаня…

– Вижу, что человек. Исчезни, отрок!

Вблизи он оказался не таким уж и старым, новгородский архиепископ Иона, скорее – изможденным, осунувшимся. Больным. Умные глубоко посаженные глаза неопределенного цвета цепко смотрели на Олега.

– Говоришь, поможет орден против Ивана? – внимательно выслушав сообщение, задумчиво молвил Иона. – Это, конечно, взамен нашей помощи супротив псковичей, чтоб им пусто было. Против Пскова мы поможем, они у нас в печенках сидят. А вот против Ивана… – архиепископ вдруг замолк, закашлялся надрывно, отхаркиваясь кровавыми сгустками в большую серебряную чашу.

– Супротив Ивана – боюсь, не выдюжит орден, – откашлявшись, твердо произнес он. – Не те уж рыцари, что прежде, не те. Под Грюнвальдом-то им хвост поприжали. Вот ежели б с рыцарями еще б и Казимир Литовский… Тот тоже Ивана не жалует. Однако хитер, собака, и осторожен вельми, аки лис. Спору нет, сторожкость тут нужна, с Иваном-то. Особливо – нам, Новгороду, Господину Великому! Хлеб с низовьев перехватит Иван – и что? Свеи, литовцы, продадут? Так не так уж у них у самих его много… Ганзейцы? Те хитрованы великие. Не торгуется им, вишь. Что ты про рыцаря молвил? Придет?

– Как только согласитесь на встречу, э… сэр! – заверил Олег Иваныч, не совсем точно представляя себе, каким образом следует обращаться к лицу столь высокого духовного сана. Монсеньором его, что ли, называть? Или – ваше высокопреосвященство?

– Передай – завтра в полдень, на дворе Ивановской сотни. Пусть будет одет как купец. Дело якобы разобрать торговое. Уразумел? – впавшие глаза старца сурово мерцали в полутьме зала.

Олег Иваныч хотел было от себя предложить для встречи пароль – типа «Вам не нужен славянский шкаф?» – а что, уж если играть в шпионов, так по-взрослому. И так все происходящее сильно напоминало ему джеймсбондовский боевик. Олег даже и рот уже открыл, чтобы сказать… Но осекся!

Уж слишком величественно выглядел архиепископ – даже больной, – и явно не было у него никакого намерения шутить, потому как весьма и весьма серьезные вопросы затрагивала завтрашняя встреча.

– И сам языком не больно-то мели, воин, – напоследок предупредил Иона. – Укоротим быстро!

Олег Иваныч несколько даже обиделся, хотел было возразить, да Иона уже махнул рукой – иди, мол.

Неловко поклонившись, Олег направился к выходу. Солнечные лучи, проникая сквозь цветные витражи в окнах, окрашивали пол синим, зеленым и желтым, в желтых световых столбиках была сильно заметна пыль. Олег Иваныч не удержался – чихнул-таки на выходе.

– Будь здрав, – вежливо шепнули в ухо.

Олег вздрогнул.

– Возьми-ка, – взявшаяся неизвестно откуда высокая фигура в рясе и монашеском клобуке протянула ему небольшой кожаный мешочек. – Служи верно Великому Новгороду! – с этим напутствием фигура растворилась в пыльном сумраке владычной палаты.

На улице сияло солнце. Олег Иваныч остановился на высоких ступеньках крыльца, подбросил на ладони мешочек. Звякнуло. Интересно, что там? Вот бы брильянты!

Развязал… Фиг! Серебро. «Деньга новгородска». Что ж – и то дело.

– Гуляем, Гришаня! – он хлопнул по плечу подошедшего отрока. Тот вдруг охнул, побледнел и медленно осел на ступеньки.

– Разбойники тогда так кистенем по кумполу врезали, – отдышавшись, пожаловался Гришаня. – До сих пор башку кружит! Пойдем в кельи, Иваныч. Кваску выпьем. Расскажешь, как сам-то.

Гришанина келья оказалась рядом – через двор. Небольшая, но неожиданно светлая, она была, к удивлению Олега Иваныча, вся завалена толстыми пергаментными книгами в богато украшенных переплетах. На дубовом столике – надо сказать, довольно изящном – у самого окна лежала раскрытая книга с рисунками – настолько изумительно красивыми, что даже как-то не верилось, что в столь грубые времена может существовать подобное чудо! А чудо – вот оно! Ярко сияет свежими разноцветными красками – небесно-синими, изумрудно-зелеными, яично-желтыми.

Между книгой и стопкой аккуратно нарезанной бумаги – как определил Олег, формата примерно А-4 – в чинном порядке были расставлены круглые баночки с красками, сделанные из какого-то полудрагоценного камня: из сердолика или яшмы. Перед столом стоял резной табурет из дуба, обитый поверху плотной узорчатой тканью.

– Переписываю тут помаленьку, – усевшись на табурет, небрежно пояснил Гришаня и, схватив лежащую рядом кисть (или писало – черт его знает, как называется), принялся усердно водить ею по раскрытой странице, время от времени окуная в краску.

Олег Иваныч хмыкнул. Из-под кисти Гришани явственно вырисовывалась заглавная буква «М». Только не просто буква – а целая картинка в виде двух мужиков с неводами. Довольно смешных, надо сказать. Еще смешнее Олегу Иванычу стало, когда Гришаня, закончив вырисовывать сети, аккуратно приписал мужичкам пару фраз. На современный Олегу язык они переводились примерно так: «Ты сеть-то будешь тащить, а? Да пошел ты!»

– Ловко! – одобрительно кивнул Олег. – Надеюсь, книга не божественная?

– А и божественная, так и что? – лукаво ухмыльнулся Гришаня. – Я тут, вообще-то, хотел не такое изобразить. Мужика да двух бабищ хотел, словно они… ой, ладно, дальше не буду – срамно больно. Да ты садись, садись, Олег Иваныч, чего встал? – Отрок вскочил с табурета и, пододвинув его Олегу, схватил с подоконника какую-то книгу: – На, посмотри, покуда я за пивом сбегаю! Это «Александрия». Ух, до чего ж мудрена книжица! – Гришаня аж передернул плечами. – Про Александра, царя македонского, да про разные дивные страны. Феофилакту переписываю, игумену. Ну ты посмотри, я мигом!

Прихлебывая принесенное пиво, Олег Иваныч принялся расспрашивать Гришу относительно Новгородской политики. Вопросы мотивировал хитро – дескать, давно в городе не был, все на усадьбе дальней. Да Гришаня и не интересовался особо его мотивацией – знай, мыслию по древу растекался. Олег Иваныч еле успевал запоминать. А после рассказа Гришиного – выводы сделал. Архиепископ (по местному – владыко) Иона, судя по всему, являлся чем-то вроде министра иностранных дел Новгородской республики, по крайней мере – практически полностью определял и контролировал всю внешнюю политику Новгорода. А расстановка сил на политическом небосклоне была следующей: бывшие заклятые враги новгородцев, ливонские рыцари, давно потеряли свое могущество и, находясь в окружении врагов и конкурентов – тех же поляков, литовцев, псковичей, ну, и Москвы, конечно, – были более чем склонны к дружбе с Великим Новгородом. В первую очередь – против Пскова, с которым давно уже имели взаимные территориальные склоки. Псковичи, около ста лет назад отделившиеся от республики, всячески противились любому вмешательству Новгорода в их дела, что новгородцы, к слову, по старой памяти себе позволяли, к тому же Псков выступал и как торговый конкурент Новгорода. Потому и отношения между ними были весьма натянутыми. Да еще псковичей всячески настраивала против Новгорода Москва. Государь московский Иван спал и видел Новгород покоренным. Литва и Польша – государства, находившиеся в союзе-унии, имевшие общего короля – Казимира, издавна враждовали с Ливонским орденом и при первой же возможности всячески его гноили. Рыцари, конечно, огрызались, да уж силы у них были не те, что раньше. Били со всех сторон, еще и в самой Ливонии – конкуренты в лице архиепископа Рижского и прочих духовных владетелей. Не говоря уж о Ганзе – союзе Северо-Немецких городов – монополисте в торговле с Новгородом. Могущественная Ганза относилась к республике по-разному – больше мирно торговала, но вот в данное время все отношения союза с республикой были разорваны – новгородцы добивались равноправия в международной торговле, а этого ганзейцы, естественно, никак не хотели – чего ради им терять монопольную прибыль? Потому и объявила Ганза Новгороду нечто вроде блокады – и сама товары не везла, и другим не давала, по мере возможностей. Выжидали ганзейцы – блокада, она им, конечно, невыгодна, но еще более невыгодна купцам новгородским. Те уж и теребили архиепископа-министра – склоняли к соглашению с Ганзой. Швеция с Данией пока, слава Богу, больше своими внутренними распрями заняты – не до русских проблем им сейчас. Москва… Вот, по словам Гриши, самый главный враг Новгорода! Сколотив войско крепкое, от себя полностью зависимое, давно уж Иван III Московский на богатства да земли новгородские смотрел алчно, да хитер был – куда там Иуде – все захваты свои объяснял желанием русское государство строить, с собой, любимым во главе, естественно, именно Московию и называл Русью – хотя, по правде сказать, было то княжество не чем иным, как углом медвежьим, дальним да диким, только вот ресурсов имело немерено да войско сильнейшее. Ну, кроме откровенной силы, глава русской церкви православной, митрополит Филипп – в Москве жил. А потому и объявлял себя князь московский Иван ничтоже сумняшеся защитником православия, причем – единственным. И как хитро все поворачивал, змей! Только Москву называл Русью, хоть, скажем, в том же Великом княжестве Литовском уж намного больше русского народу жило, да еще плюс к этому народу Тверь, плюс Псков, плюс, само собой, Новгород… Большую проблему Москва представляла собою для Новгорода. Во-первых, открытый конфликт с ней был нежелателен, как по военным, так и по идеологическим мотивам: Москва – центр православия. Кроме того, московский князь контролировал всю торговлю низовым хлебом, то есть зерном, выращенным в центральных и южных русских землях. А от этого хлеба сильно зависел Новгород, если не сказать больше… Да и пятнадцати лет не прошло, как воевал Новгородские земли московский князь Василий Темный, отец нынешнего великого князя Ивана. По Ялжебицкому миру уплатили новгородцы десять тысяч рублей серебром контрибуции, да наложил Василий свою лапу на волости Новгородские – Бежицу, Волок Ламский, Вологду. Да и верховный суд с тех пор принадлежал московскому князю – именно ему должны были новгородцы высказывать «свои обиды», именно у него «искать управу». Хорошо хоть вольности свои сохранили, да новый князь, Иван, тем недоволен был, время выжидал да искал «обиды» мнимые.

Олег Иваныч покачал головой.

Итак, вкратце на данный момент получалось следующее:

Ливонский орден – вынужденный союзник Новгорода, Литва и Польша – враг ордену, но не враг Новгороду, поскольку враг Москве. Псков – друг Москве, враг ордену, Новгороду, Литве. Татары еще были… Те – Москве то враги, то друзья. Так же и Литве… Новгороду? Далековато они от Новгорода, хотя, под московской рукой, тоже пограбить могут… Самый же хитрый и коварный враг Новгорода – Москва, которая, ежели разобраться, в перспективе – и Пскову враг тоже, хотя в данный момент – и друг… Да, запутанная ситуация, без ста грамм не разберешься… За кого же в этой ситуации он, Олег Иваныч? Ну, пока, конечно, за Новгород, как наиболее симпатичный по своему (республиканскому) устройству, да и друзья здесь появились уже. Почему не Орден? Ведь там тоже друзья имеются: рыцарь Куно, купец Иоганн Штюрмер. Так ведь сам-то Олег Иваныч, чай, не немец, а природный русак, и патриотизм ему уж никак не чужд! Так что – Новгород! И город русский, и друзья, и человек, даже незнатный, здесь кой-какие права имеет. Уж куда лучше Москвы, где главным принципом государственной власти, по словам того же Гриши, была пошлая пословица, ненавидимая Олегом Иванычем еще с оперских времен. Пословица такая: «Я начальник – ты дурак!» И никаких прав. Распоряжения начальства благоговейно исполнить – вот самое главное право московское. И единственное… Нет, Олегу Иванычу с такими правилами не по пути!

За рекой вдруг ухнул колокол. Не просто так ухнул – тревожно, зовуще, настойчиво! Ухнув – замолк ненадолго… Затем – опять… И потом уже не останавливался – звенел, словно кремлевские куранты в новогоднюю ночь. Пожар тут у них, что ли? Иль бьют кого?

– Вече! – занырнул в келью едва убежавший Гришаня. – Бежим, Олег Иваныч, не покричим, так посмотрим! А ну, давай, давай, успеем еще пива выпить!

С явным неудовольствием Олег Иваныч уступил настойчивым просьбам отрока. Уж больно не хотелось опять тащиться за реку на Торговую сторону – а ведь именно оттуда долетали до Софийского двора зовущие колокольные звоны.

Ой, неохота тащиться. Ну да ладно. Черт с ним, с вечем ихним. Главное, Гришаня жив, только, похоже, свихнулся малехо на почве сексуальных рисунков в божественных книжицах. Чего он там вместо рыбаков хотел изобразить-то?

Гришаня ускорил ход, почти бежал уже, и Олег Иваныч вынужден был не отставать от него. Выскочив из Владычного двора, пробежали мимо каменных стен Детинца, чуть свернули – Олег едва не упал – понеслись дальше в компании таких же сумасшедших торопыг. Все эти люди – в богатых одеждах и не очень, видно, с радостью побросали работу ради участия в вече. Как же, это у них типа народного собрания или Государственной думы. Ну и народу! И все к мосту ломятся! Не провалился бы, не так уж он и широк, мостик-то.

– Куда прешь, морда, сейчас как двину! – не выдержав, заругался Гришаня на какого-то не в меру резвого мастерового в кожаном фартуке, чуть было не столкнувшего отрока в реку. Тот, не слыша ругательств, молча ввинчивался в толпу. А толпа все прибывала! На площади между Никольским собором и церковью Параскевы Пятницы уже собралось человек триста, а то и больше. И шли еще! С Ивановской улицы – купчины в богатых кафтанах с узорочьем, с Плотницкого конца – народишко поскромнее, ремесленники, с конца Славенского – и тех, и других хватало, а еще по мосту, с Софийской стороны, народец так и пер, словно медом намазано. Ну и правильно – телевизоров нету, где еще парламентские дебаты увидишь? Интересно, драться будут? Улица на улицу, конец на конец. Гришаня уверял, что уличане – будут обязательно. Он же отвел Олега Иваныча чуть в сторону, ближе к церкви Параскевы Пятницы – по уверениям отрока, здесь было самое удобное место: не у самого помоста, конечно, однако и слышно не худо и видно. Заодно и не затопчут, как в обрат ломанутся.

Собравшиеся новгородские граждане шумели уже на все Ярославово дворище, аккуратно мощенное деревянными плашками. Вполголоса гомонили, судачили. Ждали важных людей. Топтались на деревянном – а кое-где и костяном – настиле. Олег Иваныч уже отметил про себя особенность новгородских улиц. Хоть и из дерева мостовая – а вот поди ж ты, ни ухабов, ни трещин. Тщательно вымощены, еще бы, специальный кодекс «Устав о мостех» еще двести лет назад издан! Там конкретно сказано, кто за какой дорогой следить должен. Попробуй нарушь. Вот и следили, ремонтировали, новые настилы делали – Бискуплей улицей, к примеру, сам архиепископ – владыка – занимался. Потому и дороги – сказка, а не дороги, хоть и из дерева. Такие бы – да в нынешнем Санкт-Петербурге! Только уж дудки, куда там! Нету в народе прежнего старания, нету…

– Ты, Гришаня, объясни мне, тихвинскому человечку темному, что тут да как, – тихонько попросил Олег Иваныч, надоело ему хлопать глазами, ни во что не врубаясь.

– Конечно! – Гришаня и рад стараться: – Вон, смотри прямо, видишь, Олег Иваныч, степенной помост. Да не туда смотришь, там Вечевая башня… Во-о-он, куда люди поднимаются… кирпичный… Вон, в кресла уселись… То – Господа, Совет Господ. Немцы герренсратом кличут. Еще «Сотней золотых поясов» называют, а по-нашему, по-новгородски, так Господа будет. Посадники, тысяцкие, бояре. А вот, в центре – нынешний посадник, степенной. Рядом – в красном кафтане – тысяцкий… ополчением командует. Не, не с черной бородой. С черной бородой – то купеческий староста, он туда ненадолго зашел, сейчас спустится. Женщина? Какая женщина? А… То Борецкая, Марфа. Боярыня, бывшего посадника вдова, Исаака Андреевича. Рядом с ней, видишь, красивый такой, в зеленом плаще – боярин Ставр. Ставр Илекович, знатнейший боярин, через год, может, посадником будет. Если выберут. Впрочем – могут и не выбрать. Лют, говорят, боярин, да на расправу крут. А вон левее, то…

Частью и раньше знал, а частью – из рассказа Гришани уразумел Олег Иваныч, что городское вече собирается не часто, а по важным причинам. Типа войны, мира и выборов. До выборов вроде было еще рано, значит, оставалась внешняя политика. Рассудив так, Олег Иваныч не ошибся. Яростные речи выступающих в основном касались Пскова. Ораторы один за другим ругали нахальных псковичей, нагло кинувших в поруб новгородских купцов. О том, что в Софийской темнице тоже томилось несколько псковских жителей (о чем Олегу шепотом поведал Гришаня), как-то умалчивалось. Может, не знали, а скорее всего – говорить не хотели, не до того было. И в самом деле! Псковичи уж до того распоясались, что не захотели признавать владыку новгородского – архиепископа Иону. В симонии обвинили. Что это за слово такое, Олег Иваныч не знал, и поначалу подумал, что – педофилия или гомосексуализм. Потом спросил у Гришани. Оказалось – обычное взяточничество да расхищение местной госсобственности. Всего-то! Однако против Пскова речи лились одна гневливей другой. Видно, новгородцы обиделись крепко. Покончив со Псковом (что за решение приняли, Олег не уследил – задумался, да и вообще, тут все так орали, словно резаные!), принялись за Москву. За московитского князя Ивана. Что, дескать, руки у него больно загребущие, на новгородские вольности зарится, Ялжебицкий договор, что с отцом его, Василием Темным, заключен был, ни во что не ставит, Вологду своей взаправду считает, не новгородской. В общем, тот еще фрукт, этот московский князь Иван. Может, сдружиться супротив него с Ливонским орденом да Казимиром Литовским? Тут мнения собравшихся разделились, причем на степенном помосте все было тихо-мирно, никто особенно ни за кого не выступал, так только, щеки надували, а вот на площади, где собрался народишко попроще, долго не думали. Сторонники Москвы против «казимирских» затеяли хорошую драку – Олег с Гришаней еле успели убраться за церковь от греха подальше. Ну их в баню, в реку еще сроют – с них станется, с политиков хреновых! Примерно треть собравшихся деловито ушла на мост – драться. Со стороны Волхова доносились крики, а здесь, на площади, стало значительно спокойнее. Настолько спокойнее, что вернувшийся на свое место Олег хорошо слышал выступление боярина Ставра – по словам Гришани – крупного новгородского олигарха, вот уже третий раз подряд безуспешно баллотирующегося на должность посадника. Не везло что-то боярину на выборах, хоть и деньги были – то ли пиар-кампанию как следует не продумал, поленился, то ли соперники уж больно ушлые попались. Скорее – последнее. Сам боярин Олегу Иванычу понравился – высокий, красивый, с приятным лицом и небольшой светлой бородкой. Одет неброско, но дорого – темно-зеленый плащ из аксамита, кафтан черного бархата, красные сафьяновые сапоги. Свою предвыборную речь Ставр построил грамотно – сначала произнес несколько общих фраз на тему внешней политики, поругал псковичей, Казимира и московского князя, потом перешел к более насущным проблемам. Напомнил жителям Неревского конца о том, что их мостовая не ремонтировалась аж с 1236 года, и это несмотря на все обещания городских властей, а уж он-то, боярин Ставр, эту мостовую враз починит – уж и лес привезен, на Ивановском вымоле лежит, сохнет, неверующие могут хоть сейчас сходить и убедиться. Кроме того, жителям Неревского конца (видимо, они пока и составляли основу электората боярина) был обещан водопровод из деревянных труб и дождевая канализация. Все обещания Ставра – как, впрочем, и его политических конкурентов – были весьма конкретны – пустых слов, типа «молодым – работу, старикам – заботу», слышно не было. Или сам боярин был такой умный, или его спичрайтеры. В общем, общался с электоратом боярин Ставр очень толково. Олегу понравилось.

– Вообще-то он большой богач, этот боярин Ставр, – на обратном пути рассказывал Гриша. – И далеко не дурак. Усадьба у Федоровского ручья – самая большая в Новгороде – его. Еще земли в Бежецком верхе, в Обонежье и, говорят, в Заволочье. Ушкуйников у него три бригады, в Мезени рыбий зуб промышляют. Чего б еще, казалось? Живи и радуйся! Ан нет! Не таков боярин Ставр. Власти, вишь, хочет! Ой, смотри, смотри! – Гришаня остановился в виду Волховского моста, иначе прозываемого Великим. – Может, не пойдем по мостику-то?

Собравшиеся на Великом мосту вечники уже разбились на две примерно равные по количеству группы – и теперь накаляли обстановку перед хорошей дракой. Лаялись – по словам Гришани. Причем хорошо лаялись, собаки, – с выдумкой, вкусом и неподдельной страстью.

Кто-то кого-то обозвал «богомерзкими харями», в ответ послышалось «латынцы – поганыи пианицы». «Поганыи пианицы» – судя по выкрикам, сторонники Казимира Литовского, больше не разговаривали – со стороны Ярославова дворища к ним уже бежала подмога. Дождавшись подкрепления, «пианицы» с воплями ринулись в атаку. «Богомерзкие хари» тоже ждать не стали – ломанулись вперед с воплями не менее громкими. Многие размахивали кольями, кое-кто крутил над головой кистень. На середине моста сошлись с криком. И пошли друг друга бить! Колотить, колошматить, метелить! Брызнула первая кровь. Крики усилились. Кого-то уже скинули в Волхов. Шумящая на мосту распаленная толпа смешалась… уже и не ясно было, кто тут за Казимира, а кто за Ивана, не это теперь было главное, другое – успеть, ударить, пустить юшку ближайшему соседу. Стон стоял над Волховом, яростные крики дерущихся сливались в раскатистый, далеко слышимый гул. Уже целые гроздья человеческих тел сыпались с моста вниз, орошая кровью свинцовые воды Волхова. Кто-то выплывал – счастливцы, а многие и тонули. Несколько десятков лодок, наспех сбитых плотиков, утлых челнов неслись к мосту со всех вымолов, подбирали упавших, везли к берегу. Не бесплатно, разумеется.

– Курвы богопротивные, – выразился в адрес дерущихся Гришаня и сплюнул. – Токмо бы подраться! Скопячеся в сонмища, всех побиваху и в Волхов метаху. Тьфу! Пойдем, Олег Иваныч, к речке, нечего тут смотреть, очи поганить. Лодочник, эй, лодочник! Перевезешь за монетку в полпирога? За две? Креста на тебе нет, шильник! Стой, стой! Ладно… Держи вот. Чтоб тебе подавиться… Поехали, Олег Иваныч!

Отрок дернул Олега за полу кафтана. Оторвавшись от зрелища, Олег Иваныч быстро уселся в лодку. Поплыли. У моста, на вымоле – а именно туда смотрел наблюдательный Олег Иваныч, вовсе не на драку – какие-то неприметные людишки сноровисто перевязывали раненых, кому-то давали кол и отправляли обратно на мост, драться, а кого-то уносили вниз, к лодкам, предварительно одарив чем-то из кожаных мешочков. Чем-то? Несколько раз приметил Олег Иваныч знакомый денежный блеск. Драка-то не просто так была, видно, кто-то ее хорошо подпитывал – надо думать, и не только деньгами, а и расположением, дружбой, покровительством. За вымолом, в кустах, промелькнула пару раз смутно знакомая фигура в темно-зеленом плаще… Боярин Ставр. Деловито распорядился, махнул рукой на Софийскую сторону – несколько человек – неприметных сереньких людишек – бросились к заранее приготовленным лодкам. Поплыли на другой берег – быстро поплыли, вмиг обогнали лодчонку, нанятую Олегом с Гришаней. На том берегу высадились, принялись подбирать раненых… Замелькали перевязочные тряпицы, зазвенели монеты. Молодец, боярин Ставр! Олег Иваныч усмехнулся. Обе стороны финансирует! И «литовцев», и «московитов». Тем временем – ловит рыбку в мутной воде: наверняка победит на выборах. Одно слово – гибкий политик, или, как говаривал вождь мировой революции Владимир Ильич Ленин, «политическая проститутка». Что, в общем-то, по сути одно и то же.

Не успели они войти в Гришанину келью, как на крыльце затопали. Гришаня остановился, оглянулся, пропустив вперед Олега Иваныча. Задержался чуть на пороге, поздоровался звонко:

– Здрав буди, отче Феофилакт!

– Будь здрав и ты, отрок! Как там моя «Александрия»?

Феофилакт, игумен Вежищского монастыря, сухонький, седобородый, жилистый, в обычной своей черной простой рясе, с посохом, вошел в Гришанину келью… да так и застыл у порога, увидев Олега Иваныча, живого и невредимого.

– Святый Боже! Никак, господине Олег?!

Олег Иваныч с достоинством поклонился.

– А ливонец? – сверкнув глазами, тихо поинтересовался игумен.

– Все в порядке с ливонцем, – так же тихо ответил Олег Иваныч. – О том Ионе доложено…

Фефилакт удовлетворенно кивнул – видно, очень нужен был Новгороду ливонский рыцарь Куно, вернее, не именно он, а поддержка ордена. Довольно потер руки, прошелся взад-вперед по келье, подошел к столу, внимательно взглянул на рукопись…

– Оуйй! – заверещал вдруг неосторожно приблизившийся к нему Гришаня, ловко схваченный за ухо крепкой рукой игумна.

– Глумы рисуешь, богопротивец? – кивнув на заставицу с изображением рыбаков, язвительно осведомился Феофилакт и зачем-то подмигнул Олегу.

– Предерзко, глумливо, богопротивно, – добавил он дребезжащим голосом. – Однако… Однако смешно, не спорю. И лепо вельми. Ух, поганец… – игумен приблизил к глазам лицо отрока, взглянул строго: – На Москве за то – костер, ведаешь?

– Ведаю, отче, – скривившись, кивнул Гришаня. – Однако ведь и Ефросин, монах Белозерский, так же пишет…

– Монастырь Кирилло-Белозерский далече еси, – отпуская ухо отрока, продолжал воспитательную беседу игумен. – И от Новгорода далече, и от Москвы. И Ефросин-инок – муж ученейший, не тебе чета! А ты… Ты, я вижу, стригольник?!

Гришаня побледнел. Синие, как море, глаза его испуганно забегали, по щекам потекли слезы. Упав на колени, отрок припал губами к руке игумена:

– Не погуби, отче Феофилакт. А я… А я что хошь для тебя…

– Слыхал, господине Олег, богопротивные речи сего стригольника? – не дожидаясь ответа, Феофилакт усмехнулся, поднял со стола книжицу, поднес к глазам.

– Талант тебе великий Господом даден, – обернулся он к Гришане. – За то прощаю. Не меня благодари, но Господа! Милосерден еси Бог наш… За то, что сотворил, по утрам два раза по сорок молитвы читать будешь. Да поклоны бить не забудь! И пива не пить те шестнадцать ден, и квасу хмельного, ибо:

Пианство землю пусту створяет,

А людей добрых и равных в рабство повергает!

О ком молва в людех? О пианици!

Кому очи сини? Пианици!

Кому оханье велико? Пианици!

Кому горе на горе? Пианици!

«Слов о Хмелю» сие есть, опосля перепишешь. Запомнил, отрок богомерзкий?

– Запомнил, отче! Перепишу сейчас же и все, как есть, поклоны отобью, не сомневайся!

– Не мне сомневаться, глупой! Господу еси! Ну, работай… – Феофилакт прихватил поставленный в угол посох. – Ишь, удумал, рыбаков… ха-ха… и смешно ведь… О, Господи, прости меня, грешного… – размашисто перекрестясь, он обернулся в дверях: – Господине Олег, иди-ко за мной!

Бросив взгляд на притихшего Гришаню, Олег Иваныч пожал плечами и вышел на крыльцо вслед за игуменом. Над владычным двором, мощенным деревянными плахами, отполированными множеством ног, сияло жаркое июльское солнце. Отражалось – больно глазам – в белых стенах церквей и башен Детинца, играло разноцветьем в слюдяных окнах Грановитой палаты. Стояла тишь, лишь с Волхова еще доносились иногда редкие крики. Было душно. Парило. Выйдя на крыльцо из прохладной кельи, Олег Иваныч сразу же покрылся потом. Еще бы – кафтан-то, чай, не дырявый! А ходить в рубахе с коротким рукавом тут было как-то не принято.

В палатах, куда они вошли с игуменом, царил полумрак. Олег Иваныч даже не разобрал со свету, где он и что перед ним – потом только, как попривыкли глаза – увидел: палата велика, с низким потолком, узкими оконцами, и сумрачна. Длинный стол, пара скамеек, лавки вдоль стен, в углу – иконы в окладах. Зеленый огонек лампады…

– Ловко! – одобрительно кивнул Феофилакт, выслушав рассказ Олега. – Митря, говоришь, бороденка, что у козла? Хм… Кажись, знаю такого. Митря Упадыш – звать злодея сего, да вот только чей он? Да и Тимоха Рысь – чей? Хорошо бы узнать. – Острый взгляд игумена уперся прямо в глаза Олега. – Вот ты и узнаешь, господин Олег! – громко произнес он. – С сего дня – беру тебя к себе на службу! Отказываться не советую, потому как – кто ты есть? Не новгородец, обонежец, тихвинец, а то – и подале откуда… Так?

Олег Иваныч кивнул, чувствуя, что совсем не стоит возражать сейчас этому человеку, имеющему не столь маленький вес в политической жизни Великого Новгорода…

– Ни связей у тя в Новгороде, ни покровителей, ни друзей каких… окромя Гришани-отрока. И с шильниками ты ловко, на Нево-озере… Потому и беру. Ближним служилым человеком, да не простым – житьим. А дело твое такое будет, слушай: много врагов у Новгорода, и в самом граде, и опричь…

Долго говорил игумен. Растекался мыслию по древу, туманно и велеречиво. О величии Новгорода рассказывал, о вольностях новгородских, о псковичах мерзких, об ордене, о Казимире Литовском и о московском князе Иване Васильевиче, каковой опаснее для Новгорода, чем все остальные вместе взятые… А может, и во благо Новгороду дружить с Иваном? Для веры православной – уж точно, во благо. Потому и не очень-то ругал Феофилакт Ивана Васильевича, великого московского князя, чаще хвалил… Но так – пополам с руганью. Сомневался.

Говорил, говорил, говорил игумен… Перемежал слова с молитвами, кивал то на небо, то на иконы. А затем, говоря современным Олегу Иванычу языком, предложил ему возглавить собственную службу безопасности. Не просто так возглавить, с перспективой. С перспективой превратиться когда-нибудь – архиепископ Иона стар и болен – в начальника службы безопасности всей Новгородской республики!

Что и говорить – довольно неожиданная карьера для скромного старшего дознавателя! Не очень-то спокойная должность. Своей смертью точно помереть не дадут, так уж тут принято. Но, с другой стороны, куда деваться-то? Правильно мыслит игумен – некуда, негде даже главу преклонить. А с другой стороны… Дело-то вроде – знакомое! Азарт, азарт почувствовал вдруг Олег Иваныч, такой, какой был у него когда-то в молодости, лет с десяток назад, когда дневал и ночевал на работе, опером. И платили плохо, и недосыпал, а часто и откровенно голоден был, но… Но был азарт, томленье некое сладкое, предвкушенье – то, без чего и жить-то противно. Было ведь все это, было… Только вот – куда делось потом, как ушел Олег Иваныч с оперов в старшие дознаватели. Вернее, не сам ушел, его «ушли» – заставили: в отделении дознания давно некомплект был, а Олег уж очень туда подходил, опыта много. Нет, бывал иногда и в дознании азарт, особенно когда дело сложное да интересное, но… Губился тот азарт на корню начальником да прокурором. А вот здесь… Чем черт не шутит, кажется, нашлось и ему дело в Новгородской республике. Азартное, непростое дело! Аж дух застыл… Тут и еще одно соображенье взыграло – карьерное, хоть и не бы Олег карьеристом. Феофилакт-то к архиепископу Ионе близок, сиречь – к министру иностранных дел. А что, ежели и он, Олег Иваныч, нужность свою показав, важным человеком станет – ну, не архиепископом, конечно, а замом, по оперработе? Говоря по-старому – товарищем министра. Эх, жаль, аналога МВД у них тут нет – ну тоже, тут кое-что Иона совмещает, напополам с посадником. Потом, может, и создать министерство-то? Под собственным чутким руководством. А пока главное – работа. Эх, азарт, азарт… Сладостное, давно позабытое чувство… Не ждал, не гадал Олег Иваныч, что еще раз испытает его, а вот, похоже, придется! Что ж, дай, как говорится, Господи!

На Торговой стороне, на Славенском конце древнем, меж двух сходящихся улиц – Ильинской и Славной – располагалась небольшая – дом с подклетью, амбар да баня – усадьба, огороженная высоким тыном. Узкие окна фасада выходили на запад, на глухие стены каменных башен городских укреплений. Если выйти за ворота и сделать несколько сот шагов вдоль по заросшей вереском улице Славной, можно было оказаться прямо у городских ворот, тех, что «на Славне». Перейти мостик через ров и выйти на запыленную дорогу с твердой, утрамбованной колесами повозок колеей. Дорога вела на юг, к московитам. Если же, выйдя из ворот, свернуть направо, по Ильинской, – немного погодя упрешься в глухую башню, откуда потом или назад возвращайся, или бери круто вправо, мимо оврага, мимо пустоши, мимо ореховых кустов и березовой рощицы, – если не заплутаешь, выйдешь снова на Славную, а уж там дальше не ошибешься – все прямо да прямо, к Торгу. В удобном месте располагалась усадьба – и не на самом виду, и до Ярославова дворища с мостом не так уж и далеко, а по мосту – и на Владычный двор. Правда, туда можно было и на лодке добраться – еще быстрей получалось. Выйти из воротной башни, повернуть налево, спуститься к Волхову – там, в кустиках, неприметный вымол – небольшой мосточек, лодка, шалашик рядышком. В шалашике том рыбачки – дедко Евфимий со внуками. Не простые рыбачки – верные Феофилактовы люди. Летом да весною в шалашике жили, рыбкой волховской промышляли, да за лодкой приглядывали, а случись чего – весла в руки, и на Владычный двор. К мосточкам тем, случись нужда, и крупное судно могло причалить, ежели, конечно, кормщик место знал – с реки-то ничего не было видно: ни мосточков, ни лодки, ни шалашика. Одни заросли. По осени же дедко Евфимий – крепкий еще старичок, да и внуки его – косая сажень оглобли двадцатилетние – бросали шалашик да переселялись в усадьбу. Ту, что между Ильинской и Славной. Усадьба тоже принадлежала игумену Феофилакту, вернее, монастырю его, но то роли не играло. Пожертвовала когда-то усадебку под старость одна одинокая боярыня на помин души. Феофилакт-игумен не будь дурак, сразу смекнул – и самому пригодится усадьба, мало ли. По-тихому оприходовал, мало кто и знал про нее. Дом подновили, клеть подправили, перебрали тын – любо-дорого стало, живи да радуйся. Да работай во славу Господа… и Феофилакта-игумена…

Вот в этой-то усадебке и поселился Олег Иваныч, человек теперь не простой, «житий», хитрыми Феофилактовыми делами заведующий. А дел таких много набиралось: лодьи монастырские придут – обеспечь охрану, доводчики с Нево-озера появятся с вестью какой – вези на Владычный двор, да сперва проверь, те ли люди, а пуще всего интересовало Феофилакта, кто что думает в Новгороде, кто чем дышит и, главное, с кем. Найди-позови-встреть людишек нужных, что по всему городу шатаются, все видят, все знают, все поведают. А людишек этих сперва ведь еще и приветить нужно. Кого деньгами, кого посулами, а кого и силой. Вставал Олег Иваныч ни свет ни заря – брал кого-нибудь из оглоедов дедковых, да отправлялся на вымолы, на Торг, на Софийскую. В склады, в кабаки, в места непотребные. Туда, где народу тьма-тьмущая, где снуют-орут-пьют. Там и было для Олега Иваныча словно сладким медом мазано. Садился неприметненько за стол, кружку квасу заказывал, да не столь пил, сколь вокруг смотрел, глазами зыркал. Примечал: этот на вино да лесть падок, а тот – на девок, а вон, сам-третий – обезденежел, вот-вот вконец пропьется. Подсылал к таким оглоедов, угощал корчмой с пирогами, деньгами ссуживал, для кого-то мог и на стоялый медок разориться – денежки-то не свои, Феофилактовы, хоть и спрашивал за них игумен строго. Называл Олег Иваныч действия свои просто – вербовка агентуры. И хоть информации пока было – кот наплакал, – не торопился Олег, знал – курочка по зернышку клюет. Главное – начало было сделано, появились у него в разных местах люди свои, неприметные, да сведущие. Особо важных звал Олег Иваныч в шалашик, крепко расспрашивал, пивом-медом поил, опосля сидел до петухов на усадебке, все важное записывал на листочках коры березовой, белой, выделанной – любо-дорого писалом скрипеть-поскрипывать… Эх, азарт, азарт! Здорово-то как, черт возьми!

«Московитские люди» – ремесленники и купцы большей частью средних доходов, связанные с низовой торговлей и, в целях расширения сбыта, заинтересованные в покровительстве сильного московского князя. К этой же группе относится значительная часть так называемых «черных» людей – с низкими доходами и ярко выраженным стремлением искать счастье в православной вере. Именно Москву считают они оплотом православия из-за нахождения там митрополита. Вообще, среди многих «простых» новгородцев в последнее время – 5—10 лет – распространяется понятие общей русской идеи, првавославия и единого русского государства с центром в Москве. Источниками подобных настроений, скорее всего, являются агенты московского князя Ивана Васильевича в торговой среде. Задача на будущее: выяснить – кто распространяет подобные идеи и с какой целью.

Олег Иваныч перечитал записи, подумал и перечеркнул наискось слова «с какой целью». И так, в общем-то, ясно – с какой… Главное – кто?

Отложив «московитов» в большой, сплетенный из лыка, короб, Олег пододвинул ближе к себе березовые «карточки» на «западников», коих записал пока наскоро, без деления на «литовцев», «ливонцев» и прочих.

«Сторонники союза с Литвой»… Марфа Борецкая, вдова посадника Исаака Борецкого. Справка: посадник Исаак, в ходе минувшей междоусобной войны (т. н. «неустроения»), проходившей в Московском княжестве и имевшей целью борьбу за московский престол, показал себя преданным сторонником Василия Темного, отца нынешнего московского князя Ивана. Вопрос: за каким чертом Марфе нужно поддерживать Казимира? Сохранить свои привилегии? Так Иван Московский, пожалуй, их тоже сохранит, тем более родственникам таких преданных людей, как посадник Исаак. Вопрос: за каким чертом боярыня Марфа Борецкая призывает к союзу с Казимиром? Ответ: она и не призывает. Сведения ничем не подтверждаются. Одни слухи. Кому выгодно их распространять? Возможный ответ: конкурентам Марфы и ее сыновей в предвыборной гонке. Как вариант – боярину Ставру. Но боярин Ставр, как один из богатейших новгородских олигархов, объективно должен быть заинтересован в сохранении независимости Новгородской республики. В этом же заинтересована и семья Борецких. Стимул действовать по-другому – большая заинтересованность в покровительстве. Ивана? Казимира? Ордена? Конкретные стимулы: посулы, деньги, шантаж? Прояснить.

Голова шла кругом. Олег Иваныч вышел на высокое крыльцо, щелкнул пальцами – служка Пафнутий вмиг метнулся в клеть, за квасом. Вообще, этого Пафнутия – непонятного, кособокого мужичонку в сером неприметном армяке – убить было мало за вчерашний прокол. После сытного обеда поленился, варнак, да и не разбудил задремавшего Олега для встречи с агентом. Агент был пономарем церкви Святого Михаила, что располагалась на улице Прусской, напрямик от Детинца. Доверенных лиц духовного, или, скажем так, – околодуховного – звания у Олега Иваныча в агентах еще не было, пономарь этот был первой ласточкой, потому и хотелось лично с ним пообщаться, прощупать на предмет анти– или промосковитских настроений. Просидев вчера часа два, пономарь так и ушел восвояси, Олег Иваныч так о нем бы и не узнал, если б не проболтался Акинфий, сторож. Акинфий этот был тоже себе на уме детина. Нелюдимый, угрюмый, до самых глаз заросший густой черной бородой, он, такое впечатление, был приставлен Феофилактом для слежения не только за воротами, но и за всем обслуживающим усадьбу персоналом. Во всяком случае, оглоеды дедки Евфимия откровенно побаивались сторожа – Олег неоднократно замечал их испуганные взгляды, хотя, казалось бы, – кого бояться здоровенным молодым детинам? Вот и про Пафнутия Акинфий доложил с видимой радостью. А ведь, если по справедливости разобраться, и сам бы мог разбудить Олега Иваныча, да только, видно, не входило это в его обязанности. Такой вот человек был сторож Акинфий. Себе на уме. Да и Феофилакт-игумен – не дурак далеко – все знал, что на усадьбе творится да чего Олег Иваныч поделывает – работает или на лавке спину отлеживает.

– Баньку, Олег Иваныч? – вынырнув из клети с кувшином пахучего прохладного квасу, заискивающе осведомился, казалось, еще больше завалившийся на левый бок Пафнутий.

Олег отхлебнул с наслаждением – а и вкусен, зараза, квас-то, да и хмелен изрядно! – подумал, махнул рукой:

– А и баньку! Топи к вечеру. Приду с Владычного, попаримся, кости погреем!

Олег Иваныч потянулся, посмотрел на затянутое бледно-серыми тучками солнышко – не задождило бы, – поднялся обратно в избу, накинул кафтан лазоревый, со шнуровьем, подпоясался, бросил в карман кистень… Эх, шпагу бы!

Заказал третьего дня Олег Иваныч подобную штуку Никите Анкудееву, знатному новгородскому оружейнику, что на Щитной жил, долго втолковывал – «типа, как меч, только лезвие тоньше, легче да изящней». Никита послушал, головой покачал, потом усмехнулся, сказал – знает, что за оружье: «в гишпаньской земле эспадой кличут», как татарская сабля, только «прямая да вострая». Сторговались за четыре деньги – дорого, да черт с ним, деньги-то Феофилактовы. Теперь вот, к пятнице, будет у Олега шпага. Тогда можно и без кистеня по злачным местечкам шляться – ну-ка, шильники, суньтесь!

– К вечеру ждите, – простился Олег Иваныч, зашагал все быстрее вдоль по Славной, прошел воротную башню, кивнул стражам, словно знакомцам давним, – те ответили, еще бы не ответить: прикормлены не так давно были – пивом да медом стоялым угощал их, теперь издалека здоровались.

Вот и мостик, поворот, овражек – с разбега его – опа! Прямо в лужу, да черт с ней, все равно к вечеру дождь будет. А вот и шалашик.

– Эй, дедко, буди оглоедов!

Хороша, быстра лодка, ловко гребут оглоеды, Мишаня с Кудином, внуки Евфимиевы. Ходко плывут, берега – так и летят, не успел Олег оглянуться – а уж и мост показался, да все ближе, ближе…

Эх, хорошо! Есть дело – важное, нужное – не только Феофилакту, бери больше – Новгороду – азартное, есть, даже, тьфу-тьфу, любимая… Эх, Софья, боярыня-краса! Есть жизнь… Жизнь – не прозябание мерзостное! Господи, спасибо тебе!

Впрочем, некогда было Олегу Иванычу особо в эмоции погружаться. Улыбнулся, отмахнулся рукой – думал. Сидел на скамье, в мысли мудрые погруженный. «Московитов» да «литовцев» рассовал сегодня по коробам, пока только примерно, но и то – дело. Остались еще еретики – стригольники да «жидовчины». Кто это такие – Олег Иваныч пока ни сном ни духом не ведал, однако наказ Феофилактов строг был: «особливо этих»! Кои супротив Святой Троицы да супротив веры православной и служителей ее ревностных. Типа самого Феофилакта. Да тут у них все такие – щуки зубастые, что Феофилакт, что Пимен-ключник, что сам владыка Иона. На Пимена с Ионой тоже надо было компромата накопать, о том Феофилакт просил тщательно, прямо имен не называл, змей многоопытный, но и так было понятно. Гришаню к этим делам Олег не хотел приплетать – молод еще, а вот пономарь с церкви Святого Михаила – это то, что надо! Уж больно удобно место у церкви. Для святых отцов удобно и служек их. На краю стороны Софийской, стену городскую с крыльца видать, но и от двора владычного рукой подать: выбрался из Детинца, Земляной город прошел, через вал, через Новинку перевалил, и шуруй себе прямо по пустынной Прусской. Везде в Новгороде боярские усадьбы стояли, на разных улицах, но Прусскую – издревле повелось – любили бояре особливо. Там и строились, кому везло. Тут и церковь – давай, замаливай грехи, коли есть, а коли нету – так свечку кому поставь. И лишних глаз нету – все на владычном дворе остались. Очень удобно с Господом пообщаться! А это дело для местных людей – важное, Олег Иваныч то давно просек и даже сам как-то проникся. Вообще, привыкать потихоньку начал к средневековой жизни. Чего греха таить – нравилось ему. Нравился Новгород, и люди новгородские, и обычаи их. Да обычаи-то не сильно от современных российских отличались. Те же олигархи, тот же электорат, те же выборы. Только что телевидения нет, слава те, господи! А насчет службы – так и она почти ничем не отличалась от того, чем Олег Иваныч всю жизнь занимался. «Закон об оперативно-розыскной деятельности» в действии! Люди Феофилактовы подчинялись Олегу беспрекословно – уважали – чуяли знающего специалиста, да и сам игумен, когда наезжал внезапно да просматривал Олеговы записи, нет-нет да и усмехался понимающе, видно было – доволен. Да и чему ж ему недовольным-то быть? Профессионал – он и в Африке профессионал, тем более в Новгородской республике!

А какие прекрасные вещи окружали Олега Иваныча! Чудо – а не вещи! Кресло так кресло – мягко, удобно, усидчиво, не какая-нибудь там крутящаяся офисная фигня. Одежка натуральная, льняная, в жару в такой не жарко, в холод не холодно, сапоги – куда там «Рибоку»! А еда! А напитки! Никогда Олег Иваныч так вкусно не ел, не пил так сладко, даже в пост. Рыба – белорыбица, красная, осетровая, селедка ганзейская – во рту тает, да с лучком, да с маслицем, мясо – сочное, аж стекает по подбородку, пироги на торгу – с чем душа пожелает, с корочкой, хрустящие, мимо идешь – купишь, не удержишься, а уж квасы хмельные малиновые, пиво немецкое, мальвазея, меды стоялые, березовица пьяная… ох уж эта березовица. Хватанул как-то в корчме полкружки – кинулся к гуслярам, «Дым над водой» пытался на гуслях изобразить, не получилось – слуха-то отродясь не было, хоть меломан – с детства тяжелый рок собирал, динозавров, типа «Дип Перпл», «Блэк Саббат», «Назарет». Да и попеть любил всласть, особливо когда выпьет – хоть ни слуха, ни голоса… А вот уж – раззудись, душа!

– С тобой идем, Олег Иваныч, али тута?

Во! Задумался, не заметил, как и приплыли. Ткнулись носом у моста в вымол.

Подумав, не стал брать с собой оглоедов – уж больно приметные – да и недалеко тут, велел у моста ждать, сам же вышел, к Детинцу направился, шаг прибавив, – дождик-то накрапывал уже, черт такой.

Гришаня встретил радостно, на шею кинулся – гость такой! Угостил пивом – цельная бочка под столом стояла – хоть и запретил ему Феофилакт пиво пить шестнадцать дней, так дни те давно прошли.

Выпили. Гриша посмотрел на гостя лукаво, улыбнулся, помолчал, потом спросил ни с того ни с сего:

– Чего ж ты не женишься, Олег Иваныч?

Олег Иваныч пивом поперхнулся. Это с какой радости ему жениться-то? Был уже печальный опыт, спасибо. Зачем ему жена-то? Обед Пафнутий и так приготовит – пальчики оближешь, а ежели насчет секса… или, как тут говаривали, «утех плотских»… так вертепы да бани на что? Девки там на любой вкус – ласковые да в любви умелые! Только плати, а нечем платить, так и так обслужат, за спасибо, – чего ж хорошему человеку не услужить?

Вот хоть позавчера. Сидел Олег Иваныч себе дома, на Ильинской, к вечеру уж так заработался – голова, словно котел, загудела. От дел оторвавшись, посмотрел в окно – ах и вечер – теплый, тихий, душевный – чего ж взаперти-то сидеть, пойти, что ли, развеяться? На танцы сходить, в клуб местный… Ну, клубов, конечно, не было, было нечто вроде: корчмы уличанские, где жители улицы собирались частенько, вскладчину пиво варили. Вот и третьего дня староста Ильинский к Олег Иванычу на усадьбу явился, насчет взноса на пиво. Мол, проставляйся, человек служилый! А Олег Иваныч и рад. Деньжат кинул щедро – благо, Феофилакт не жадничал… Корчма не так и далеко была, на Ильинской, кварталах в двух… Пафнутий с Акинфием идти отказались – годы не те, – а оглоеды на реке рыбу ловили… Ну, и черт с ними. Плюнул Олег Иваныч, кафтан надел лазоревый – и в корчму. С улицы уже музыка слышна была – гусли, свирели, бубны, голоса девичьи.

Юность ранняя Олег Иванычу вспомнилась, деревня – как, «тридцать третьего» портвешку в кустах тяпнув, ходили с друзьями-обормотами на танцы. Эх, раззудись, душа! Правда, завтра работы много…

Ну ладно – маленько посидеть – да спать.

Маленько… Куда там – маленько. К утру только домой приперся!

Поначалу все чинно-благородно было. Вошел Олег Иваныч, на иконы перекрестясь, поклонился степенно. Познакомился. Ничего мужики оказались. Все свои, с Ильинской улицы. Панфил, Неждан, Геронтий. Игнат, староста. Он Олега Иваныча и представил, впрочем, чего уж представлять было – знали уж все о новом человеке софийском. Ну, одно дело знать – другое ближе знакомство свести.

Свели, блин… Сначала одна кружка. Потом другая, третья. За знакомство, да за здоровье, да за праздник… На восьмой кружке Олег Иваныч за бубен схватился – музыкантам подыгрывать, на десятой – танцевать вышел, вместе с Панфилом да Игнатом, старостой. Да девки еще какие-то были. Не, не какие-то, а очень даже ничего девки! Вольные, новгородские. Одна – с косою до полу, глаза, словно лес, зеленые. Закружила Олега Иваныча так, что у него перед глазами все кутерьмой пошло. Вот Панфил, вот Игнат, вот Геронтий… А где же девки? А вот и они… А бубен? Бубен-то он зачем в руке держит? А глаза-то у девицы – ну, зелень, зелень – как там в песне – у беды глаза зеленые, не простят, не пощадят…

Точно – не пощадили! Да Олег Иваныч, честно сказать, и не сопротивлялся особо. В себя пришел только на улице, куда Анфиска, девчонка зеленоглазая, вытащила. А губы-то у нее какие… зовущие… С жаром поцеловал Анфиску Олег Иваныч, почувствовал, как рванулось к нему молодое девичье тело. К кустам пошли, к стене городской. Там, на лужайке, сама с себя сарафан с рубахой стянула Анфиска. Смеясь, в траву повалилась, руки к Олегу протянула. Тут и мертвый не устоит.

К утру, Анфиску до двора проводив, – удивлен был Олег Иваныч: усадьба-то Анфискина знатна была. Хоть и жила она там приживалкою. Замуж собралася за конюха, вот и гулеванила последний раз, с подругами. Напоследок поцеловала Олега Иваныча – прощай, сказала… Больше не встречал ее Олег.

Ух и глазищи у нее были…

Так что жениться Олегу Иванычу было пока незачем. Правда… Правда, была одна боярыня… Светленькая, с глазами как чай… Софья… Чувствовал к ней Олег особое влечение, благоговейное какое-то, не такое совсем, естественно, как к тем «жёнкам». Казалось – вот только увидеть боярыню – и всю неделю можно счастливым ходить. Не думал не гадал Олег Иваныч, что способен еще на подобные чувства. А что касаемо девок, Анфиски той же, так это – со всяким случиться может. В конце концов, не женат же он еще! Девки девками. А Софья… Софья – совсем другое дело… Где ж только она, интересно? Сколько информации стекалось к Олегу Иванычу – о Софье ничегошеньки! Словно и не живет она в городе, а так, доживает. Ни в «московской» партии ее нет, и к «литовцам» не прибилась. Политически пассивна, в общем. Так это и к лучшему, когда молодая жена… Тьфу ты.

– Гришаня, ты к чему про женитьбу-то?

– Книжицу новую переписываю, – не удержался, похвастал Гришаня. – «Слово о женах, о добрых и злых»…

– О, ну тут я тебе много чего могу дополнить, особенно про «злых». Ну-ка, почитай-ко, пока дождь пройдет!

– Почитать? Изволь, господине!

Гришаня приосанился, начал нараспев, с выражением:

– Добрая жена мужа своего любит и доброхот во всем,

А злая жена мужа своего по хребту биеть немилостиво!

А добрая жена главу своему мужу чешеть и милуеть его,

А злая жена по рту и по зубам батогом биеть…

А добрая жена по утробе гладить мужа своего,

А злая жена по брюху обухом биеть…

– Хватит, хватит, – увидев через оконце просветы в тучах, замахал руками Олег. – Вот они, какие, оказывается, жены-то бывают! По хребту бьют да по брюху обухом. А ты спрашиваешь – чего не женишься! Сам вот женись, пусть тебя по брюху обухом… Мудрая какая книжица.

– Ефросина… Феофилакту-игумену переписываю.

Олег Иваныч допил пиво, вытер мокрые губы тыльной стороной руки и, вспомнив, спросил про стригольников.

Гришаня притих, глянул подозрительно: чего, мол, выспрашиваешь?

Олег Иваныч взъерошил ему волосы, пояснил успокаивающе:

– Не под тебя копаю, отрок.

– Сидят по домам, стригольники-от, – нехотя поведал Гришаня. – Там и молятся, в церковь не ходят, говорят: в церкви мздоимцы суть, да многие священниками не по достоянию поставляемы, а по мзде. Не надо, говорят, церкви, всяк человек – сам себе церковь.

– А ты, Гришаня, откуда про них знаешь?

– Так… знаю… Ты же говорил, что не под меня копаешь?

– Ладно, ладно, не под тебя. И много на Новгороде тех стригольников?

– О! Сонмища!

Олег Иваныч покачал головой. Сонмища! Это ж надо! Черт бы их всех…

Дождь между тем закончился, в окошке Гришаниной кельи радостно улыбалось синее высокое небо, чистое, светящееся, как иконы местного, новгородского, письма.

Олег Иваныч вышел из Детинца, миновал Земляной город и, перейдя по деревянному мостику ров, свернул на Новинку – улицу, после дождика грязную, топкую, давно не мощенную – бревна, эвон-ко, сгнили, гнулись под тяжестью его шагов, скрипели, сердечные. По обеим сторонам улицы росли березы да елки, росли настолько часто, что даже трудно было заметить отходившую по правую руку Прусскую улицу, утопавшую в яблоневых садах многочисленных боярских усадеб.

Жара спала, воздух был свеж и прозрачен, остатки пролившейся дождем тучи поспешно убегали куда-то далеко к горизонту, уходили, чуть погромыхивая на прощанье, на юг, в дикую московитскую сторону. Идти было легко – улицу недавно сызнова замостили, вкусно пахло свежесрубленным деревом, смолой и опилками. Олег Иваныч даже напевал что-то вполголоса – то ли из старого репертуара «Машины времени», то ли недавнее: «…а злая жена мужа бьеть по хребту!»…

Однако вот и церковь. Храм Святого Михаила. Каменный, одноглавый. Сахарно-белый, как и все новгородские церкви. Где же пономарь? Зайти – узнать. Заодно свечку поставить, во здравие рабов Божьих новгородцев.

– Боярышня, не передадите свечечку?

Стоявшая впереди, у иконостаса, напротив дьякона со свечками, «боярышня» обернулась.

Темный, серебром шитый, платок. Глаза… Теплые, золотисто-коричневые… вдруг сверкнули, расширились…

Софья! Господи, неужели правда?

Боярыня Софья!

Как дурак стоял Олег Иваныч, пялился. Нет, чтоб поклониться галантно, невзначай встречу назначив… Да и боярыня тоже хороша – даже не улыбнулась, только ресницами захлопала – вниз-вверх, вниз-вверх. А ресницы долгие, загнутые, сурьмой персидской крашенные…

Молча, словно смущаясь чем-то, протянула боярыня свечку.

Опомнился Олег Иваныч, взял – до руки Софьиной дотронулся случайно – словно огнем ожгло! Вот не думал не гадал старший дознаватель – циник да бабник тот еще, что втюрится эдак на старости лет. Улыбаясь широко, стоял, не замечая, как капал горячий воск со свечки. Забыл и про пономаря.

Вышел из церкви, встал, к стеночке прислонившись. Сорвал травину – в рот, из угла в угол губами перекатывал. Показалась боярыня с бабками да слугами. Села в возок, двумя белыми лошадками запряженный, обернулась… Олег Иваныч не удержался – помахал рукою. Улыбнулась боярыня Софья, показалось на миг – нет в мире ничего краше ее улыбки. Тронулся возок, потянулись позади слуги да бабки, да девки дворовые. За ними и Олег Иваныч. Шел, не отставал, про пономаря вспомнил, правда, да решил, подумав, – успеется еще, будет время.

Вокруг одуряюще пахли яблоневые сады, птицы что-то пели в зеленом узорочье листьев, по обочинам мостовой пробивались средь многотравья лиловые цветы колокольчиков.

Не доезжая Новинки, возок остановился, выбежавший вперед слуга быстро распахнул ворота. Не маленькая усадьба у Софьи! Богатая – каменные палаты, терем узорчатый, амбаров число превеликое, двор дубовыми плахами вымощен, выметен начисто – видно, следит боярыня за хозяйством, не лентяйствует, как иные.

Угол Новинки и Прусской – запомнил адресок Олег Иваныч, усмехнулся про себя, хорошо усмехнулся, по-доброму, надеждами тешась.

Оглоеды ждали у лодки.

Эх, как хорошо все складывается! – глядя в свинцовые воды Волхова, думал Олег Иваныч. – Глядишь, и с Софьей повезет. Только не накаркать бы.

С Волховского моста на лодку пристально смотрели двое. Один – одет богато, в плаще темно-зеленом – боярин Ставр, а вот другой… Мелкий, угодливый, все на Олега указывал да мелко тряс козлиной своей бородою. Ой, накаркал-таки Олег Иваныч, ой, накаркал!

Проводив лодку с Олегом взглядом, боярин бросил козлобородому мелкую монету и, вскочив в седло вороного коня, подведенного расторопным холопом, вскачь помчался на Торг.

Поднявшийся ветер уносил к югу разорванные остатки туч. Темнело. На Волхове поднимались волны.

Ой, накаркал Олег Иваныч…

Глава 6

Новгород. Август—сентябрь 1470 г.

Он связал ее руки и ноги,

А потом стал подыскивать нож:

Который из них хорош?

(Их здесь много, широких и длинных,

Для дел отнюдь не невинных.)

Гартман фон дер Ауэ, «Бедный Генрих»

Олег Иваныч поднялся поутру рано – только что показавшееся из-за городских стен солнце, сонное, смурное, оранжево-красное, еще не успело войти в полную силу, не налилось еще ослепительным золотым жаром, не парило, не слепило глаза окаянно. Тихо вокруг было. Тихо, свежо и по-утреннему прозрачно.

Надев лучший кафтан – надо бы сегодня заглянуть на владычный двор, а туда худо одеваться негоже, – Олег Иваныч перекусил вчерашним пирогом с красной рыбкой, выкушал полчашки икры, запил малиновым кваском и, перекрестившись на иконы в углу, велел Пафнутию седлать коня. Хоть и никакой пока был наездник Олег Иваныч, однако положение обязывало – неча пехом шастать, словно шпынь ненадобный. Пафнутий специально подобрал смирного каурого конька – чтоб не расшибся хозяин с непривычки. Заседлал, расчесал гриву щеткой – хоть куда конек получился, не хуже других, правда, сонливый малость, ну да быстрота – она не всегда к спеху бывает.

Взгромоздившись в седло, Олег Иваныч милостиво кивнул Пафнутию и, осторожненько выехав со двора, мелкой неспешной рысью поскакал по Славной улице в сторону Большой Московской дороги. Хорошо скакалось Олегу, славно! И то – это ж не к прокурору с ранья нестись просроченные дела продлевать пачками. Нет – тут сам себе хозяин. Ну, почти… Помахивая плеточкой, кланялся Олег Иваныч знакомым купцам, шествующим на торжище, вежливо здоровался с мастеровым людом, кивал народу помельче – квасным торговцам да разносчикам, Максюте-пирожнику кивнул на особицу – угодил Максюта вчерашними пирогами – грибниками да рыбниками, вон и с утра Олег остатками лакомился – вкусно! Пирожник ухмыльнулся польщенно, поклонился низехонько, приглашал за пирогами захаживать. Ну да до того ли Олегу Иванычу? Будет он самолично за пирогами захаживать, как же! Пафнутия пошлет иль оглоедов. А пироги у Максюты действительно замечательные – прямо во рту тают.

Недоезжая Торга, Олег Иваныч свернул на Пробойную. Солнце уже поднялось, пожелтело, ухмылялось въедливо – ужо, мол, к обеду пожарю, ждите! Народу на улицах встречалось все больше, уже и не только торговцы-разносчики-мастеровые, но и поважнее люди попадались – купцы Ивановской сотни, что с немцами да шведами торговали, и даже полтора боярина на пути встретилось. Полтора – это потому как с одним-то боярином самолично раскланялся Олег Иваныч, а вот с другим… А вот с другим – другая штука вышла. Видел тот боярин очень хорошо Феофилактова человека служилого, однако сам не показывался – средь яблонь хоронился-прятался за оградою усадьбы своей собственной, что на пути Олега оказалася, – на улице Пробойной, недоходя Федоровского ручья. Рядом с боярином, средь листвы густой, и второй скрывался – старый знакомец – плюгавый такой мужичонка с бороденкой козлиной. Все кивал в Олегову сторону да знай нашептывал что-то боярину, покуда не скрылся Олег Иваныч из виду, за ручей проехавши. Отошел тогда боярин от ограды, почесал бородку щегольскую, задумался. Красив был боярин, лицом пригож и собою статен, одно плохое – глаза: серо-голубые да неживые какие-то, словно у снулой рыбы, так на людей смотрят, вроде и нет их тут, людей-то. Нехорошие глаза были у боярина, словно бы оловянные, да и душа, надо сказать, глазам вполне соответствовала.

Миновав длинные стены боярской усадьбы, Олег Иваныч переехал по мостику Федоровский ручей и оказался на Большой Московской дороге – главной улице Плотницкого конца, населенного мастеровым людом. Разные были мастеровые – кузнецы-бронники-щитники – у кого одна кузня да курная избенка, а у кого и хоромины под стать боярским. Кто клиента-заказчика ждать замучится, а к кому и в очередь выстраиваются, сделай, мол, мастер-ста, а уж за нами не заржавеет. К таким-то мастерам и относился оружейник Анкудеев Никита. Не просто Никита – Никита Тимофеевич! Мастер был знатный, кудесник, а не мастер, по словам ганзейцев, – пока был еще их двор на Новеграде – ничуть не хуже мастеров нюрнбергских Никита Анкудеев был, не хуже, а может, еще и получше. Усадьба его на Щитной улице – еловыми бревнами мощена, тыном крепким ограждена. Две кузни, амбары. Изба – не изба, хоромы двухэтажные, каменные. Как трудился Никита – так и жил, вот уж кому по труду и честь. Три дочки у мастера – о том знал Олег – за важных людей замуж выданы, хоть не за бояр, да за «житьих», не за шильников каких ненадобных, у кого шиш в кармане да вошь на аркане.

Перед воротами спешился Олег Иваныч, постучал вежливо. Да его уж и так заметили – распахнули ворота, ученик-служка конька каурого под уздцы взял, отвел к конюшне, овсом потчевал. Сам хозяин из кузни вышел – кому надо, знали уже в Новгороде Олега Иваныча – фартук одернул, в поклоне склонился, кивнул помощникам – притащили кваску ледяного. Поклонился и гость, испил кваску, похвалил, о здоровье сведался, потом и к делу…

Усмехнулся в усы Никита-Мастер, самолично вручил заказанное – «в гишпаньских землях эспадой прозываемую». Руки за спину заложил, прищурился хитровато – как-то оценят его рукоделие?

Одного взгляда хватило Олегу Иванычу, чтоб восхищенно присвистнуть. Не шпага получилась – птица! Легка, прочна, удобна – словно по руке его кована. Эфес узорчатый чернен, серебром тронут, клинок хладен и светл, на подошве клеймо – «Никита Анкудинъ Ковалъ». Да уж, мастерство оружейника того стоило, чтоб навек запечатленным быть. Хоть и недешево обошлась Олегу шпага – да уж тут тот случай, когда никаких денег не жаль.

Слова вспомнились: «Шпагу нужно держать, как птицу. Сильно сожмешь – задушишь, слабо – улетит…»

Алле! Взрезала воздух холодная сталь – с ходу несколько приемов провел Олег – не забыл еще, оказывается, «где мои семнадцать лет». Полетели с деревьев срезанные – словно бритвой – ветки. Никита-Мастер и подмастерья его взглянули на заказчика с уважением.

– Видно, живал ты и во фряжских землях, – молвил Никита. – Ишь как раскорячился-то… Олешка, неси ножны.

Ножны. Тоже черные, с серебром. Шпагу в ножны. Ножны к поясу. Вот так. Ну-ка, теперь суньтесь, шильники! Шпага в умелых руках – это вам не кистень.

Пришпорив коня, Олег Иваныч, поднимая пыль, поскакал вдоль по Щитной. Московская дорога… Федоровский ручей – интересно, если б моста не было, перескочил бы с маху? Боярская усадьба – видно, богатый боярин-то. Пробойная. Тоже кузни да оружейники. Ивановская. Большая шестиугольная башня, напротив – деревья – Соловецкий сад. Вот и Торг.

– Пироги, пироги с зайчатиной!

– Квас, квасок, налетай на глоток!

– Селедка, селедка любекская, во рту тает!

– Пироги, пироги! С грибами, с визигой, с икоркою!

– А вот кому сбитень! Попробуй сбитня, боярин, век такого не пивал!

Отмахиваясь от надоедливых разносчиков, Олег Иваныч проехал к Волховскому мосту. Шедшая по мосту навстречу толпа мужиков что-то сердито кричала. Требовала освободить каких-то плесковичей. Под мостом в седых водах горело солнце, ветер разносил холодные брызги, в небе сварливо кричали чайки.

Эх, хорошо! Свежо, прохладно. Однако солнце-то уже припекать начинает.

Вот и Детинец. Владычный двор.

Перекрестившись на купола Софьи, Олег Иваныч спрыгнул с лошади у Грановитой палаты. Сунул поводья стражнику, спросил про Феофилакта. Приехал уже игумен, поутру ранехонько, сейчас с владыкой беседует – плох владыка-то, немощен – «господина Олега», как приедет, обождать просили.

Что ж, обождать – так обождать. Поправив на поясе шпагу, Олег Иваныч вошел в сумрачную прохладу палаты.

Феофилакт появился внезапно, кивнул страже, чтоб вышли, уселся напротив Олега на лавку, посмотрел внимательно.

– Задание будет тебе, Иваныч, скорое!

Олег кивнул, скорое так скорое, он вообще в последнее время не волокитничал, не то что раньше, в Н-ском РОВД дознавателем. Да и там-то – только потому, что дел выходило уж слишком много, никак не справиться, потому приходилось какие херить, а какие – продлевать раза по два.

– Видал ли, господине, что дивного, покуда сюда шел?

Хм… Дивного? Задумался Олег Иваныч. Да ничего вроде такого и не было, дивного. Ну, народишко только на мосту попался малость ушибленный – с утра уж митинговали за каких-то плесковичей.

– То верно, Иваныч, – покивал игумен, видно, попал Олег своим предположением в самую точку. – Месяц уж как, а то и поболе, худые мужики, шильники, речи ведут предерзкие супротив Ионы-владыки: ослобоните, мол, плесковичей, братиев наших, ино сами ослобоним!

– А что за плесковичи, отче Феофилакт?

– Будто не ведаешь? – игумен прищурился. – Впрочем, можешь и не ведать. По зиме еще, а то и ранее, кинули во Пскове наших купцов в поруб – якобы не купцы это, а соглядатаи. За сим начали плесковичи Иону-владыку ругать препогано, словно силу какую почуяли. Думаю, московитскую. Ох, не зря людишки московские во Псков зачастили, ох, не на радость Новгороду Великому, на горе! Вот владыко и приказал хватать плесковичей. И посейчас они в порубе владычном. Давно сидят, ироды. И вот смекай, Иваныч, сидели-сидели плесковичи в порубе, никому до них и дел никаких не было, а тут вдруг как припекло! Уж седмиц шесть ползут по Новгороду слухи поганые, да шильники Иону ругают всяко, да и не только Иону, а и весь Господин Великий Новгород. За плесковичей та заступа… Смекаешь?

Олег задумался. Шесть седмиц – это примерно с конца июня, ну, скажем, с июля. До этого, ежели Феофилакту верить, была тишь да гладь да Божья благодать, а ныне – вон что. Да и мужиков этих видал неоднократно Олег Иваныч, вот и сегодня на мосту встретил. Специально пока ими не интересовался, но приметил – рожи-то все время одни и те же. И числом немалым. По виду – весьма небогаты. А что значит бедному человеку не работать, а почти каждый день с утра глотки рвать? А значит это – значительная финансовая подпитка у них имеется, иначе б на что жить тогда? И подпитка эта началась как раз с июля… ну, или с конца июня. Господи, так как раз и сам Олег Иваныч примерно в то время в Новгороде появился!

Выслушав Олега, игумен снова кивнул, со всеми предложениями согласился и, вручив мешочек с серебром – весьма кстати, – велел действовать немедля.

– Сегодня-завтра пошли людишек своих на Торг, пусть приметят кого надобно, – пояснил Феофилакт, вставая. – А то скоро выпускать придется, плесковичей-то, московитского князя Ивана люди за них просят. Ну, кто просит, мы знаем, а остальных ты приметь, Иваныч! Приметь! Я по обителям на лодьях отправляюсь, так ты, ежели что проведаешь, прямо владыке докладывай, Ионе, меня не дожидайся!

В задумчивости вышел Олег Иваныч после беседы с игуменом. Сел на коня – поехал к себе, в усадьбу. Проезжая Параскеву Пятницу, приметил – вот этот, с косой бородой, точно тут недели две ошивается… и этот, с рваной ноздрей… и вон тот… Кто ж вас нанял, ребята? В общем-то, вопрос несложный, не вопрос даже, так, игрушки детские. Можно прямо сейчас отправить оглоедов, чтобы схватили, да поспрошать с пристрастием. А можно хитрее сделать – проследить тайно, были для того агенты – пирожники, да квасники, да сбитенщики, да прочие кожемяки. Возле одного такого и остановился Олег Иваныч. Слез с коня, попил квасу, шепнул, чтоб шел к Никольскому. У Никольского собора огляделся, стал неприметно в кустиках. Тут и агент. Выслушал, кивнул, взял деньгу, довольно хмыкнул. Не за одно это задание плату получил, еще и за прежнее. Исчез… Олег Иваныч – снова на Торг – к пирожникам. Тоже отозвал, на этот раз – к Параскеве Пятнице. Потом еще пару раз, упарился – много агентов было, недаром Олег Иваныч хлебы Феофилактовы ел. Затем к помосту вечному подъехал, глянул невзначай…

– А вот кому квасу, квасу кому?

– Пироги, пироги! С мясом. С горохом, с белорыбицей

– Сбитень, сбитень, пожалеешь – не выпьешь!

Ага, вот они, агенты, работают! Пирожник кособородого пирогами потчует, квасники вокруг Рваной Ноздри крутятся – все при деле. Нет, никуда не денутся шильники!

К вечеру явились. Не в усадьбу на Славной – больно надо Олегу Иванычу свою дислокацию рассекречивать – мало ли что. Для таких дел много укромных мест было. Вот хоть на Рогатице, у церкви Ипатия, иль у Федоровского ручья, иль на Лубянице, у башни…

Все полученные от агентов сведения Олег Иваныч, на память не надеясь, записывал на коре березовой, что по тем временам – вместо блокнота. Ночью зажег свечу, за стол уселся – разбирать да мыслить. Пафнутий яблоневого квасу принес, блинов – чтоб веселей сиделось. Поклонился, уходя, дверь прикрыл тихонько, видел – занят господин важной работой.

С березовых грамоток перенес Олег Иваныч информацию на бумагу – для удобства. Хоть и недешево стоила бумага – полденьги пачка, а уж всяко подешевле пергамена. Вспомнил, грамотки сжигая, – просил пару листов Гришаня, Ефросиньевы изыски, да «глумы», да «кощуны» богомерзкие переписывать… ох, доиграется парень, ох, доиграется. Но листы все ж надо ему занести – обещал ведь.

Итак, что получается?

Олег Иваныч пододвинул листы поближе.

Вот – Косая Борода. И куда же эта бородища многогрешная отправилась после, так сказать, трудового дня – сиречь: криков, стенаний и ругани у вечевой башни? А направилась борода прямиком – ну никакой конспирации – в питейное заведение некоего господина Явдохи, что на улице Буяна, рядом с башней. Не так и далеко от Ярославова дворища, поленились шильники глубже конспирироваться. Встречался с высоким чернобородым мужиком в червленом зипуне да в рубахе выбеленной, по вороту красными петухами вышитой… он бы еще табличку на себя повесил: «Организатор и вдохновитель тайных сборищ»! Под рубахой у чернобородого – кольчуга. О чем разговаривали, агент (квасник) не слышал (хотя кольчугу под рубахой приметил!). От Явдохи Косая Бородища поперлась на самую окраину, аж на Загородскую, где и скрылась в каком-то притоне. Конкретный адрес притона прилагался – «у кончища улыцы, промеж башен, видна церква Бориса и Глеба». Олег Иваныч подивился – совсем обнаглели содержатели притонов – у самых церквей вертепы свои устраивают, ни Бога не боятся, ни власти новгородской, поганцы злоковарные!

Рваная Ноздря… Опять к Явдохе! Да, неизвестные «доброхоты» разнообразием явок не отличались. Что ж, им же хуже. Опять чернобородый мужик… Интересно, хоть кто-нибудь догадался за ним проследить? А ведь догадались! Агент тот значился у Олега Иваныча под номером тринадцать. Олексаха-сбитенщик. Молодец Олексаха – достоин награды. Еще и донесение толковое самолично составил – видно, время было, либо… либо хочет сделать карьеру. Желание вполне понятное – не все же сбитнем торговать, а потому заслуживает всяческого поощрения. Чего в грамоте-то? Ну и накарякал – не разобрать, может, еще один светильник зажечь? Вот, так лучше…

«Муж сы бороды черней с Явдохина двора на вымол идяшеть на струги купецкие струг тот от моста третий». От моста третий!

Ну, Олексаха, быть тебе старшим опером!

Завтра же послать оглоедов. Или нет, нельзя самому-то. Получится вроде как незаконный арест. Что там говорил Феофилакт-игумен, прямо Ионе докладывать? Вот завтра и доложим, по утречку. Никуда не денутся шильники – к тайности-то не особо привыкли, видно, не очень раньше за ними следили – вот и обнаглели.

С утра доложившись владыке – Иона, казалось, доживает последние дни, настолько он был высохшим и желтым, а ведь не так стар еще, – Олег Иваныч зашел в келью Гришани, отдать обещанную бумагу. Сам Иона покровительствовал отроку – покойный отец мальчика, как недавно узнал Олег от Пафнутия, приходился архиепископу каким-то родственником: то ли троюродным братом, то ли двоюродным племянником. Потому и была у Гришани своя келья, потому и не придирались к нему, – а ведь послушать рассуждения Гришины – так чистый стригольник! «И святые отцы-игумены мзду берут, и монахи – пианицы», это уже не говоря о всяких глумах да кощунах, типа непристойных анекдотов о звере Китоврасе. Известно, кому подражает – Ефросину, монаху белозерскому, ученостью славному. Однако монастырь Ефросинов – у черта на куличках, на Белоозере, там что хочешь пиши – далеко больно имать. А Гришаня-то, чай, ближе. Хорошо, новгородское правление известной терпимостью славится, да и Иона заступится, ежели что…

Гришанина келья оказалась пустой, отрок отсутствовал – носили где-то собаки, иначе не скажешь. На столе, как всегда, в беспорядке навалены книги, разбросаны берестяные грамотки, писала, листы. Олег взял один:

«Учение о круглости земной». Ну вот, так и знал! Неосторожен отрок – от такого-то учения за версту кострищем разит!

– Здравствуй многая лета, Олег Иваныч, гость дорогой! – вбежал в келью Гришаня, рад был Олегу – видно.

– И ты здрав будь, – кивнул «дорогой гость». – Все глумы да кощуны выписываешь?

– Ну, ты как Иона заговорил, иль Феофилакт-игумен… – рассмеялся отрок. – Не сердись, кваску вот выпей… Или хочешь медку стоялого?

– Откуда у тебя медок стоялый, пианица? – удивился Олег Иваныч. – Впрочем, плесни чарочку!

– То не у меня, – наливая гостю из большой баклаги, смущенно пояснил Гришаня, – то от встречи с ливонским рыцарем Куно осталось – ты его знаешь – ездили мы с ним на встречу – я толмачил. Ну, и осталось – прихватил, чего добру зазря пропадать? Сам не пью, так вот тебя угощу. Вкусно?

– Ядрено!

Олег Иваныч вытер бороду рукавом, крякнул. Не спрашивая Гришаню, налил себе еще.

– Пимен-ключник про тебя пытал намедни, – обернувшись на дверь, тихо сказал отрок. – Нехорошо пытал, корявисто: все вызнать хотел: кто ты таков, да откуда взялся, да что на Паше-реке делал…

– Хм… Пытал, говоришь? А ты что?

– А я что? Все как есть обсказал – что человек ты непростой, роду не мужицкого, землица у тебя была на Обонежье, да, почитай, всю пожгли ушкуйники – вот и пришлось тебе в Новгород идти, счастья искать на старости лет. Про ушкуйника Олексу еще Пимен выпытывал, не знаешь ли ты, мол, чего – я сказал, что не знаешь… Ведь так?

Олег кивнул. Очень не понравился ему пристальный интерес ключника к его персоне. Да и сам Пимен – владычный ключник – не вызывал особого доверия: черен был да носом горбат – на грека больше походил, не на русского. Хотя, слышал Олег и это, службу его у Феофилакта одобрял – как, интересно, прознал про то? – и сильно не любил московитов, может, от большой любви к Новгороду, а может, и по личным каким причинам.

– Все правильно сказал ты, Гришаня, – еще раз кивнул Олег Иваныч. – А ежели еще Пимен, иль еще кто, про меня расспрашивать будет – шепни!

Пимен вызвал его дня через два. Вечером вызвал, поздненько – уж и небо вызвездилось – ночи темнее стали. Прислал лодку с гребцами. Встретил ласково, сбитнем угощал, улыбался, про жизнь расспрашивал. Хорошо беседу вел, настойчиво – «легендированный допрос» называется.

Олег Иваныч – хоть и профессионалом был – чувствовал себя неловко, особенно когда дело касалось его «прежней» жизни. Путался в названиях деревень, в новгородских землях, даже – в церковных праздниках. Ничего толкового не мог рассказать и об ушкуйнике Олексе, не знал просто. Знал только, что очень интересовались Олексой Тимоха Рысь да козлобородый Митря. Вернее, не столько Олексой интересовались, сколько сокровищами его, неизвестно куда пропавшими. Господи! А не эта ли тема так интересует святого старца? Ишь, как подобрался весь, когда речь зашла о шильниках. Выслушав, отпрянул недовольно, посмотрел недоверчиво. Олег Иваныч хорошо понимал его – сам бы такому подозреваемому, который в «трех соснах» путается, ни в жисть не поверил. По «сто двадцать второй» тормознул бы для острастки, в ИВС бросил, оперов знакомых бы попросил человечка своего подсадить, послушать. Глядишь, что и выплыло бы. Так бы просто не отпустил.

– Что ж, мил человек, – притворно вздохнул Пимен, – иди покуда. Как вспомнишь чего – скажешь.

Хм… Интересно, как это – «иди»? Что, Пимен глупее паровоза? Ан нет! Схватили тут же, едва вышел за порог палаты. Профессионально схватили, грамотно. Двое – за руки, третий – шпагу рванул, аж пояс затрещал, четвертый с пятым подстраховывали, мало ли что, вдруг задержанный сопротивление окажет представителям власти?

Олег усмехнулся. Ага, как же! Один против пятерых – это надо полным идиотом быть или Шварценеггером, впрочем, различий тут мало.

Лучше спокойно подумать, как из этой передряги выпутаться. Все-таки он теперь при должности. Правда, на частной службе, но ведь Феофилакт-игумен не так уж и мало в Новгороде значит. Значит, и «житий человек» Олег Иваныч в Новгороде не последний и расправиться с ним втихую будет затруднительно даже для Пимена. Тем более что незаконно все это, да и смысла в расправе для ключника нет никакого, потому – вряд ли он будет обострять обстановку. Пимен совсем не производил впечатления глупого или неуравновешенного человека. А законы новгородские нарушил ключник – по законам тем никто не мог быть арестован без суда, а подлежащий суду обязательно через приставов судебных извещение об том получал, и ежели к суду не являлся, то посылалось другое извещенье, а затем и третье – уж потом только приволочь могли – и то осторожненько, чтоб не помять никак по пути – пытки-то обычно не применялись.

Вышли на улицу – вызвездило – впрочем, на востоке уже алеет, и небо заметно посветлело, вот-вот – и пропадут звезды, останется только месяц – светлый, полупрозрачный, серебряный. Вокруг тишина, слышно лишь, как перекликаются стражники на башнях. Воздух свеж – дыши, не надышишься, с Волхова туманная дымка стелется.

Сначала прошли в кузню – уже и огонь развели, когда только успели, шильники? Кузнец – угрюмого вида детина ловко сковал руки Олега тяжелыми, крепкими даже на вид, цепями. Хорошенькое дело… Так и шли дальше – под унылое звяканье. Вот он какой, пресловутый звон кандальный!

А вот и поруб. Местный аналог изолятора временного содержания. Дверь из кованого железа, полуподвал, довольно просторный, но душно, потому как народу – под завязку. На земляном полу сено. Хорошо, хоть не очень сыро.

Улегшись в углу, меж двумя мужиками в поношенных зипунишках, Олег Иваныч поворочался немного, пытался придумать что-нибудь, выстроить, так сказать, план действий. Хорошо бы знать, чего Пимену надо. Сокровища ушкуйника Олексы? Так про них ни черта не знал Олег Иваныч, да и вообще – из всех сокровищ в том краю только монеты серебряные видал… и те, судя по всему, – фальшивые. А не в них ли дело? Что б придумать-то?

Ворочался, ворочался Олег Иваныч – да и уснул, так ничего и не придумав. Спать уж очень хотелось. А когда проснулся…

Когда Олег Иваныч проснулся, судя по галдению вокруг, был уже день. Соседи по узилищу занимались кто чем. Кто разговаривал, кто азартно играл в неведомо как пронесенные кости, кто валялся на соломе, устремив обиженный взгляд в потолок. В противоположном углу, у двери, кто-то громко жаловался на жизнь… А рядом с Олегом… Рядом с ним, на соломе, сидели его старые знакомцы – купец Иван Костромич и профессиональный воин Силантий Ржа. Вот те раз! Эти-то как здесь?

Олег Иваныч продрал глаза, приподнялся:

– Матерь Божья? Неужто ты, Иваныч?! Жив-невредим! Глянь-ко, Силантий, – и кафтан на ем новый!

Олег тоже был рад встретить Ивана с Силантием. Обнялись, звеня цепями, поколотили друг друга по плечам, уселись, заговорили. Вообще-то, тут не принято было слишком интересоваться – кто здесь и за что. Тем не менее Олеговы знакомцы наперебой принялись жаловаться на полнейший произвол новгородских властей.

– Ни за что, ни про что взяли, закон нарушив изветно! – размахивая руками, кричал Иван Костромич. Ему поддакивая, кивал черной окладистой бородой Силантий:

– Вчера поутру, не успели со струга выйти…

Во всех бедах Иван обвинял конкурентов – купцов из Вологды, которым грозил заступою московского князя. Тем же грозилось и новгородцам.

– Вот и плесковичей они зря обидели, – гулко произнес Силантий, когда речь зашла о Новгороде. Иван Костромич бросил на него быстрый взгляд, словно приказал что-то – Олег Иваныч заметил, – и Силантий тут же послушно умолк, предоставив вести беседу напарнику.

Впрочем, говорил-то больше Олег Иваныч. Рассказывал. И о разбойном струге, и о буре, о том, как спаслись с ливонцем только молитвою да милостью Божьей. Иван с Силантием слушали, кивали сочувственно. Потом, когда не о чем стало говорить, улеглись рядком на соломе. Иван уставился в потолок, Силантий захрапел, а Олег Иваныч сунул в рот соломинку – думал.

Он и раньше подозревал, что не простые это люди – купец Иван Костромич да его подручный Силантий. А уж соединив последние события – догадался, кто они такие. «Взяли прямо со струга»… Струг наверняка – третий от моста. Питейное заведение Явдохи на Загородской. Чернобородый мужик, финансирующий пиар-кампанию по освобождению захваченных по указке Ионы псковичей. Силантий. Стопудово – Силантий! Потому и работал топорно – как воин, а не профессиональный шпион, типа Ивана Костромича. Вот и не укрылся от недреманного ока Олексахи – агента Олегова. Да Олексаха такой агент, что любо-дорого: пронырлив, увертлив, ловок. Поди скройся от такого, да еще в его родном городе! И Олег бы навряд ли скрылся, куда уж Силантию.

Выходит, если бы не бурная деятельность Олега, не сидели бы здесь ни Иван, ни Силантий. Выходит, Олег Иваныч виноват в этом? Выходит – так. Однако ведь и Иван с Силантием – далеко не агнцы Божии и не за честным торговым промыслом понесло их в Новгород. Знали, на что шли. И Олег Иваныч всего лишь честно выполнял свой долг перед Новгородской республикой. Или – перед Феофилактом? Ну, нет, в данном случае – как раз перед республикой, которую с полным правом мог считать своей новой родиной. Если б судьба сложилась иначе, то, вполне возможно, Олег так же честно работал бы на Москву… хотя – вряд ли… судя по тому, что узнал Олег Иваныч про Москву и порядки московские… «я начальник – ты дурак», ишь ты… не по нему такое, не по нему!

Ну вот, разбросала злодейка судьба старых знакомцев по разные стороны баррикад. Се ля ви – как говорят французы. Судьба играет человеком – а человек играет на трубе. Пошло, банально – но точнее не скажешь. Хорошие люди были Иван Костромич и Силантий Ржа – храбрые, дружелюбные, честные – в этом Олег успел убедиться на собственном опыте. Но, увы, – играли они на другой стороне. Хотя… несмотря на это, Олег не смог считать их врагами. Уж слишком близко знал. Как мало кого здесь.

По поведению Ивана и Силантия никак нельзя было сказать, что они так уж тяготились арестом. Скорее воспринимали его как досадную задержку, вполне решаемую. Надеялись на заступничество московского князя Ивана? А почему бы и нет? Если они ему так верно служат, то почему бы князю…

В двери заглянули тюремщики – жутковатого вида бугаи в серых гремящих кольчугах. Раздавая пинки не успевшим убраться в сторону шильникам, они направились прямо к Олегу. Нет, то есть не к Олегу… а к Ивану с Силантием.

Вежливо справились – кто такие, удостоверились, попросили подняться и пройти к выходу.

Не били, не кричали, не ругались. Даже чуть ли не кланялись. Видно, и вправду – дал-таки московский князь заступу верным людям. То есть не сам князь, конечно, а его официальные представители в Новгороде. До Москвы-то восемь дней пути…

– Ну, прощевай, Иваныч, – пожал Олегу руку Силантий, а Иван Костромич ободряюще сжал плечо. – Может, когда и свидимся. Кому передать что?

Это спросил уже Иван, шепотом, чуть подзадержавшись, чтоб не услышали бугаи-тюремщики.

– Передать? – Олег Иваныч встрепенулся, черт, кому же… Впрочем, как это – кому?

– Помнишь Гришаню-отрока?

Громыхнув железом, захлопнулась за ушедшими дверь, и Олегу на миг стало очень грустно. Как-то не приходилось ему раньше, в прежние-то свои оперско-дознавательские времена, в подобных местах сиживать. Берег Бог, хоть и извилист оперской путь, частенько с тюремными нарами пересекается… Олега Бог миловал. В той жизни. А в этой вот пришлось на своей шкуре почувствовать все арестантские прелести.

Подвал – Олег Иваныч по привычке называл его камерой – был даже удобен. Мягкое сено, в углу – забранная решеткой выгребная яма с журчащим ручьем в глубине. Надо же – и здесь канализация имеется. Запах, правда… однако бывало и хуже. Да и народу не так много. Нет, и не мало, но уж и не так, чтоб по очереди спать. Нормально народу. Все больше – судя по одежке – приличного. Нет, были и откровенные злодеи, но – в очень небольшом количестве. А так – по виду, больше купцы да дьяки-чиновники. Стопудово – задержанцы по линии местного ОБЭП. За всякие там обвесы-недовесы-перевесы. Дьяки – конечно, за взятки. Ух, мздоимцы! Берут и берут, все-то им, дьяволам, мало. Во все времена мало, вот уж поистине коррупция бессмертна! А вот еще одна группка – тихушники в рясах. Либо монахи-расстриги, либо эти… как их… стригольники!

Ближе к вечеру монахи как-то незаметно оказались в Олеговом углу – заняв место Ивана и Силантия. Вели себя спокойно – да и вообще, в этом порубе особо буйных не было – что-то вполголоса обсуждали, смеялись… Олег прислушался…

– Есть такая страна – Индея, – тихо рассказывал один из монахов, по виду – ровесник Олега. – Живут там мудрецы-рахманы. Нет у них ни земледелия, ни железа, ни храмов, ни риз, ни огня, ни злата, ни серебра, ни вина, ни мясоедения, ни царя, ни купли, ни продажи, ни зависти, ни вельмож, ни татьбы…

Ни вельмож, ни зависти, ни татьбы… Утопия какая-то! Олег Иваныч вздохнул. Эх, рассказать бы им о будущем. Об их будущем, а его, Олега, настоящем. Ничегошеньки-то в мире не меняется: вельможи, зависть, татьба как были, так и есть и, наверное, всегда будут.

– …ни разбоя, ни игр нет в той Индее, инда нет ни свары, ни боя…

Олег улыбнулся, улегся поудобнее на соломе. Интересно было послушать монаха. Или священника – в этом Олег Иваныч пока не очень разбирался, по рясе определить трудно.

Но то, что священник стригольник, – было абсолютно точно. Особенно когда монахи завели речь о церковных иерархах-мздоимцах, о злате-серебре, об отказе от «богачества»…

Закончив разговоры, главный стригольник – тот, что рассказывал, остальные называли его отцом Алексеем – достал откуда-то небольшой мешочек из темной плотной ткани, развязал… Достал большой пирог, разломил, разделил между всеми своими по-братски.

Олег Иваныч сглотнул слюну. С утра не кормили и, видно, вечером тоже не собирались. Не помешало бы, черт возьми, перекусить хоть немного, а то ведь так и загнуться недолго.

– Садись с нами, мил человек, – отец Алексей вдруг обернулся к Олегу и протянул большой кусок пирога. С рыбой. А запах – ууу, что за запах…

– Спасибо, отче, – отбросив ложную скромность, поблагодарил Олег и с удовольствием впился в пирог зубами. Не заметил, как и проглотил. Примостился ближе, спросил разрешения рассказки послушать.

– Слушай, мил человек! – рассмеялся отец Алексей. – Мы свои мысли в секретах не держим и зла никому не желаем. А что здесь сейчас – так то по наветам мздоимцев-игуменов. Думаю, скоро выпустят, нет за нами никаких вин!

Глаза у отца Алексея были ярко-голубыми, добрыми, веки чуть в морщинках, лицо исхудавшее, но не строгое, а приветливое, даже радостное – это в узилище-то! – а уж когда священник принялся рассказывать анекдоты – так заразительно захохотал, что полпоруба не выдержало, присоединилось. Вот они какие, еретики-стригольники. Ничего в них, оказывается, нет мрачновато-сектантского, наоборот скорее. А этот отец Алексей – видно, весьма приличный человек, по крайней мере производит такое впечатление.

Даже несмотря на явно неприличные песни, кои стригольники начали исполнять сначала вполголоса, а уж потом – и громче. Остальные обитатели камеры поначалу крестились, а потом, поди ж ты, тоже начали подпевать. Да и Олег Иваныч…

А злая жена мужа по хребту палкой биеть!

Палкой!

Биеть!

Уж эту-то песню про добрых и злых жен он знал. От Гришани. Теперь подпевал азартно – хоть ни слуха, ни голоса – а чего, спрашивается, сидеть-мурыжиться, коль пошла такая веселуха?

Все подпевали. И шильники, и стригольники, и мздоимцы-дьяки, и житьи люди. Никто и не заметил, как тихонько приоткрылась дверь и бугай-охранник уселся прямо на порог, подставив под подбородок руку. Слушал.

Слушал-слушал, да и загоготал, да так громко, что и сам устыдился. Оборвалась песня, закончился смех, и только раскаты его могучего хохота сотрясали отсыревшие стены подвала…

– Ой! – заметив заинтересованные взгляды арестованных, охранник смущенно закрыл рот рукой и вскочил на ноги.

– Водицы испить принеси, человече! – попросил кто-то.

Ничего не говоря, тюремщик захлопнул дверь. Немного погодя отпер снова – поставил посреди камеры деревянное ведро с чистой ключевой водой. Студеной – аж зубы сводило.

– Спаси тя Господи, мил человек! – перекрестился отец Алексей…

Понемногу все успокоились, испив воды, начали укладываться спать. Все затихло. Только слышны были иногда чьи-то стоны, да храп раздавался из разных углов поруба.

Тихо вошел тюремщик, забрал пустое ведро. Усмехнулся:

– Палкой – биеть, хо-хо… это ж надо. Спою-ко завтра куму. Палкой биеть… хо-хо-хо…

Захлопнулась дверь. Затихло все – что внутри, что снаружи. Через узкое, под самым потолком, оконце слышно только было, как перекрикиваются на башнях стражники.

– Славен Неревский конец!

– Плотницкий конец сла-а-авен!

– Людин сла-авен!

– Славенский…

Прошло трое суток, а может, и более. Выпустили стригольников, исчезли многие житьи люди, стало больше «черных» мужиков худородных, катал ярмарочных да прочей мелкошпынистой шушеры. Злее стали разговоры, никто уж не пел песен, не рассказывал историй – все больше дрались, били друг друга смертным боем, пока не вмешивались бугаи тюремщики.

Совсем загрустил Олег Иваныч – ни еды ему не присылали, ни на допросы не вели – забыли, что ли?

А так и вышло – забыли!

Пимена-ключника Иона по монастырям отправил – списки составлять, кому чего да куда, да кто что должен церкви новгородской – дому Софийскому. Поехал Пимен, что поделать, – на то и ключник. Гришаню же – так и не предупредили его москвичи, не успели – услал с поручением отец Варсонофий, владычный духовник. В дальний монастырь услал – за преученой книжицей. Как и Феофилакт, падок был Варсонофий до книжной премудрости. Но все больше божественное любил, строгое. Чтоб глумы какие, смех да кощуны – ни-ни! Упаси, Боже!

Феофилактовы люди – Пафнутий с Акинфием да дедко Евфимий с оглоедами своими – так и вообще ничего не предпринимали. А и зачем? Нету хозяина – значит, надо так! Дела Олега Иваныча – сплошь тайные, начни-ко что выяснять – точно башку потеряешь! Объявится, в первый раз, что ли.

Так вот и позабыли, позабросили господина Олега! Хоть волком вой или, вот, помирай с голоду. Хорошо, народ кругом христианский, хоть и шильники, – последним куском делились, да не с одним Олегом. Так бы точно помер! Погиб голодной смертью.

В ту ночь Олегу Иванычу было особенно грустно. Вспомнились вдруг старые друзья – коллеги: Колька Востриков, Игорек Рощин и прочие. Хорошо они тогда с Игорем рыбку половили! А на мотоцикле как гоняли? То есть в смысле – гонял-то Рощин, Олег в колясочке сидел скромненько, что, принимая во внимание стиль рощинский езды, – уже само по себе подвигом было немалым. Интересно, повесил ли Востриков карниз в кабинете или нет? Скорее всего – нет… И что с делами Олеговыми? Сейчас бы уже вернулся в Питер, закатились бы в кабак, с тем же Востриковым, оттянулись бы по полной программе. Если бы… если бы… А с другой стороны: все здесь, в Новгороде, хорошо, вот только в порубе плохо… ну, ведь не вечно тут сидеть, кто знает… Кто знает? А кто посадил – тот и знает! Пимен-ключник, черт чернявый! Ладно, черт с ним, с Пименом, найдется в конце концов и на него управа… Выберемся из передряги – не из таких выбирались. Интересно, что же Гришаня никак не действует? Видно, не сообщил ему Иван Костромич, не до того было или не дали. Что ж теперь – сгнить здесь?

Сон что-то никак не шел – может, на нервной почве бессонница, а может, не фиг было днем дрыхнуть. Олег Иваныч тихонько матюгнулся и попытался думать о чем-нибудь приятном. Например, о боярыне Софье. О волосах ее, словно лен светлых, о глазах золотисто-карих. А что, если сватов заслать? Нет… Вдруг откажет? Хоть Олег Иваныч и при должности, да все ж не боярин – не ровня старинному роду Заволоцких. Но, правду сказать, должность у Олега не маленькая, хоть и незаметная, да важная… и не только для Феофилакта-игумна важная, но и для Новгорода, Господина Великого. Другой вопрос – богат Олег Иваныч иль беден? Вроде бы не беден – вон какую шпагу справил, дорогущую, и жалованье у него приличное… а с другой стороны взять – и не богат вовсе – ни палат каменных, ни теремов, ни амбаров. Даже деревеньки какой завалящей – и то нет! Усадьба на Славне, слуги – не его, Феофилактовы.

Олег Иваныч вздохнул. Тяжело вздохнул, с горечью душевной. По всему выходило – рановато ему еще Софью-боярыню сватать, сперва на жизнь заработать надо. Взяток, что ли, побрать? Так не дают, ироды! Эх, Софья, Софья… Хороша боярыня, да не про Олегову честь. Не то что сватов – эк, размечтался – но и так, в гости зайти, и то совестно – зачем, скажет, приперся? Чего такого надобно? А насчет богатства – так это, в общем-то, дело наживное… Можно ведь, при известном старании, и в бояре пробиться, а там… А там – как Софья… А вдруг – не захочет?

Тьфу! Не мысли у Олега Иваныча были – одно расстройство.

Не знал он, не ведал, что в светлом тереме на улице Прусской не спала сейчас и Софья. Ворочалась на широком ложе, встала – простоволосая – вышла босиком в сени, дверь на крыльцо распахнула, вдыхала полной грудью свежий ночной воздух. Соловей пел-заливался в кустах, за оградой квакали лягухи. Боярыня попила в сенях квасу, оставила дверь приоткрытой, улеглась снова. Нет, не спалось ей. Вспомнила, как боярин Ставр недавно присылал людей. Велела прогнать со двора. Красив, спору нет, боярин, и богат, и роду знатного, – но не люб он Софье, не люб, и все тут! А она, боярыня Софья, свободная новгородская гражданка, не какая-нибудь забитая московитка, которую силком замуж выдают – есть у варваров-московитов такой обычай, о том слыхала Софья. Ну, Новгород не Москва – покуда свободна – ни за что не пойдет за нелюбого. Боярин Ставр… Красив, статен, бородка аккуратно подстрижена, нос с горбинкой, породистый, глаза… а вот глаза оловянные, словно неживые. И мстителен, сказывают, мстителен и злопамятен, ну на это Софье наплевать и забыть – станет она еще кого бояться, у самой и людей и злата станется. Правда, насчет злата… Не так уж и много было его у боярыни. Зато – гордости много, хоть и грех это. Строга боярыня Софья, и торг вести может умело, и управительница хоть куда, слуги да холопы дворовые единого взгляда слушаются, о том не зная, что госпожа их властная – женщина все же, и, как любой женщине, хочется ей опереться на мужское плечо, выказать всю свою мягкость да нежность, как бывало мужу покойному выказывала, жаль, столь мало пожили… а вдруг… вдруг найдется еще мужчина, которого сможет она полюбить без оглядки, бросить всю себя, словно в омут, отдаться новой любви своей яростно и страстно, как уже было когда-то? Да было ли? Да нет, было… все было: и ночи, любовного огня полные, и жаркие объятия… И может, будет еще все? Ведь не такая она и старая – тридцати нет. Представилось вдруг Софье – словно возлежит она снова на жарком ложе, обнаженная, красивая, страстная, – и ласкают ее сильные мужские руки, глубоко и нежно… нет, не о покойном муже воспоминание то было, хоть и любила его когда-то боярыня… не о нем… Грезился ей тот самый мужчина. С родинкой на левой щеке, с глазами, как волховская вода…

Господи, прости меня, грешную!

Вся в холодному поту, спрыгнула с ложа боярыня! Бросилась на колени перед киотом, молилась страстно… попутал бес – согрешила в мыслях… Прости, Господи!

Кланялась боярыня Софья иконам, крестное знамение клала, а в глубине души знала – так и осталось то сладкое томление, что называют греховным. Пусть греховное, пусть в глубине, но хорошо, что осталось! Разве любовь греховна?

Олег Иваныч на заметил, как забылся в какой-то дреме. Слушал сквозь сон перекличку стражей на башнях: Славен Неревский конец! Плотницкий славен! – вздрогнул вдруг – скрипнула дверь. Приоткрыл глаза – тюремная сторожа. Два бугая. К нему…

Растолкали, вставай, мол. Вставать? Куда? Может, на пытку? Хотя вроде б не применяли пыток в Новгороде… А куда тогда?

Там узнаешь!

Интересно, где «там»?

Алел восход за Волховом, растекался по свинцовым водам широкой кровавою полосою. В светлеющем небе таяли звезды. Золотистые поначалу, они быстро бледнели, на глазах исчезая совсем. С реки тянуло свежестью. Выйдя на улицу, Олег Иваныч вздохнул с наслаждением.

Что за люди вокруг? Трое всадников. Богатая сбруя. Еще одна лошадь – пуста под седлом.

– Садись, господине Олег!

Называют по имени… Подсаживают… Что ж, Бог не выдаст, свинья не съест! Поехали. Медленно, словно так и надо. Стражники распахивают ворота. Тоже, будто так и надо, безо всяких там разговоров. Проехали Детинец… Мост…

– Потерпи, господине, скоро цепи снимем!

Надо же! Кто ж эти неведомые друзья? Люди Гришани? Феофилакта? Ивана Костромича? Пес их знает. Ладно, пока с ними – вряд ли уже хуже будет.

Проехали мост, растолкали дремавшую стражу у Ярославова дворища, у Никольского свернули на Пробойную – знакомая дорожка, именно по ней не так давно ездил Олег Иваныч к оружейнику Никите на Шитную. Вот и Федоровский ручей, журчит, играет течением. Не доезжая до ручья, свернули в призывно распахнутые ворота богатой усадьбы. Господский дом – каменный, в три этажа, амбары, конюшни, склады, своя кузня.

Молотобойцы в кузне уже раздували огонь кожаными мехами. Кузнец взял осторожненько скованные руки Олега, положил на наковальню, стукнул тихонько пробойником – спали оковы, как и не было.

– Прошу за мной, господине!

Поклонился вышколенный холоп, челядин дворовый, в богатый кафтан одетый. Вперед важно прошествовал. За ним – Олег Иваныч, запястья после цепей потираючи…

Высокое крыльцо, узорчатое, под кленовой крышей. Ступеньки широкие, в две ступни, захочешь – не споткнешься. Перила в виде греческих статуй резаные. Двери – есть в Софийском соборе Сигтунские ворота красоты неописуемой – так тут ничуть не хуже, правда, поменьше малость.

Челядин, двери отворив, склонился в поклоне вежливом. Тут и сам хозяин.

Вышел навстречу, будто к дорогому гостю. Весь собой красив, голубоглаз, статен, в кафтане, золотыми нитками вышитом.

– Проходи, Олег Иваныч, будь гостем!

С первого взгляда узнал Олег Иваныч хозяина. Боярин Ставр – знаменитый новгородский олигарх. Муж, красотой приметливый, обходительности отменной.

– Откушай, гость дорогой, что Бог послал! Чай, оголодал в порубе-то?

Гость дорогой откушать не отказался. Все выкушал, что послал Бог боярину Ставру: и кашу реповую с медом, и щи с потрохами гусиными, и с мясом пирог, и рыбник, и полбой просяной не побрезговал. Запил кваском малиновым, ах, хорош квасок у боярина, только уж хмельной больно, сразу в сон потянуло.

Заклевал носом Олег Иваныч – будто настоящий сон сморил! Не заметил, как взяли его слуги боярские под белы рученьки, сапоги с него сняли да спать уложили на лавку широкую, шкурами волчьими устланную.

Как смежились его веки – враз исчезла с уст Ставра улыбка любезная. Другое лицо у боярина стало – жесткое, властное, совсем неприветливое.

– Глаз не спущать! – кивнув на спящего, тихо бросил он слугам. – Как проснется – ко мне.

Однако…

Олег Иваныч прекрасно расслышал слова боярина, не так уж на самом деле и спать хотел, притворялся больше. Глаз не спущать… Не понравились эти слова Олегу Иванычу, совсем не понравились. Однако – и любопытство брало, оказывается, он совсем ничего не знал о хозяине, о боярине Ставре. Нет, знал, конечно, что Ставр Илекович – боярин знатный, в «сто золотых поясов» входит – элиту новгородского боярства, и земель у него немало, и злата-серебра. Впрочем, поговаривали, жаден боярин, однако никакого оперативного подтверждения тому не было – слухи одни. Ну, слухи – они везде слухи.

Часа через два открыл глаза Олег Иваныч, сел на лавке, потянулся довольно. Челядин тут как тут – с квасом. Испил Олег Иваныч, губы рукавом – по местному обычаю – вытер, тут другой холоп – пожалте к боярину!

Ну, пожалте – так пожалте!

Поднялся вслед за слугой по лестнице в кабинет боярский.

Большой кабинет был у боярина Ставра, со столом огромным из мореного дуба, с лавками, с креслами резными. В окнах – слюда в переплете свинцовом, на столе подсвечник серебряный, свечи – чистый воск, горят ярко. В углу, на поставце – кольчуга с панцирем да островерхий шелом с бармицей, рядом – полный доспех ливонский, рыцарский, латами называемый. Красив доспех, блескуч, гладок – свечки тусклым золотом в блестящих боках отражаются.

– Нюрнбергских мастеров работа, – перехватив заинтересованный взгляд гостя, пояснил Ставр. – Больших денег стоит. И у орденских немцев мало у кого такой есть, у комтуров токмо да у магистра фон Герзе. Кстати, как там друже фон Вейтлингер поживает, ливонский рыцарь Куно?

Боярин пытливо уставился на Олега. Тот пожал плечами:

– Пес его знает, как он поживает… давненько не виделись.

Ответив, Олег Иваныч задумался, пытаясь сообразить, откуда Ставр знает о его знакомстве с ливонцем. От Гришани? Хм… Вряд ли. Скорее – от Феофилакта. Нет, тому тоже нет смысла в излишней огласке… как и Ионе. Значит – от московитов? От Ивана с Силантием? Но откуда их может знать Ставр? А черт его знает, откуда. Но – знает, раз спрашивает. В общем – одни сплошные загадки.

На настойчиво повторенный Ставром вопрос относительно ливонского рыцаря Олег Иваныч, подумав, отвечал очень осторожно, расплывчато. Никакой конкретики: да, с рыцарем знаком, но не очень близко. Пиратский струг? Да, было дело, чуть не потопли, хорошо нарвский когг по пути приключился, не то бы… Поручения владыке? Нет, ни о чем таком рыцарь не просил, не упоминал даже, да и с чего бы ему? В Новгород прибыли вместе – это да, с тех пор не встречались. Капитана «Благословенной Марты» как зовут? Ну, уж ты и спросил, Ставр Илекович, откуда ж все упомнить? Кстати, а ты сам-то, господине, как про меня узнал? Ах, есть верные люди? Понятно. Тогда, может, ответишь, зачем меня-то из поруба высвободил?

– Разговор к тебе имею, Олег Иваныч, – сладко улыбнулся Ставр. – И предложение…

– Тогда можно сначала предложение? – усмехнулся в ответ Олег Иваныч. – А уж опосля и разговор будет.

Ставр надолго задумался, поиграл вытащенным из-за пояса миланской работы кинжалом, затем нехотя кивнул и неожиданно предложил Олегу перейти к нему на службу.

– Человек ты, я вижу, упорный, знающий, – подольстил боярин, – а жалованьем я тебя не обижу. Ну, как, согласен?

– Я бы со всем нашим удовольствием, – еще шире улыбнулся Олег Иваныч. – Да вот беда – уже связан договором с игуменом Феофилактом. Помогаю ему чем могу… в торговых делах. Так что рад бы, но не могу, над собою пока не властен!

– Так я ж тебя и не тороплю, – обиделся Ставр. – Подумай месяцок-другой, поработай пока на Феофилакта, ну, а потом всегда тебе место будет. Знаю – воин ты знатный, мне таковые нужны. И служба у меня – не чета Феофилактовой, торговой – ты ж воин, не купчина какой. Впрочем, уговаривать не буду, надумаешь – скажешь! Один еще вопрос к тебе напоследок. Говорят, ты часто бывал в Обонежье?

– Ну, допустим, бывал. А что?

– Онисифор-инок! – подавшись вперед, прошептал боярин. – Ты ведь сильно помог ему?

Ну вот – и этот туда же! Все сокровища ищет. А может… А может, у него другой интерес? Пожал плечами Олег Иваныч:

– Онисифор? Впервые слышу. Нет, помог, конечно, но не ему, а Гришане, софейскому отроку. А об Онисифоре этом и не слыхивал никогда.

Странная это была беседа. Чувствовал Ставр, что недоговаривает что-то Олег Иваныч, да поделать ничего не мог – пытать бы его, конечно, пыткой огненной или на дыбе, да нельзя – Феофилакт обидится, а ссориться с ним не с руки сейчас. Слишком много людей в курсе, кто узника из поруба вытащил, хоть и незаконно тот туда брошен был. Мзду свою получили, правда, да ведь, как прижмет – сразу заговорят. Стоп, а о ком заговорят? У них что, на лбу написано, у тех, кто мзду платил, что они Ставровы люди? Нет, не написано. Поди знай, что за люди, мало ли в Новгороде мужиков. Коли так, тогда, конечно, все-таки пытать. С выдумкой пытать, до смерти лютой, потом зарыть где-нибудь у Федоровского ручья либо ночью в Волхов кинуть – ищи-свищи. А кто этого человека, Олега, в поруб кинул? Пимен, владычный ключник. Верные люди говорят – так просто кинул, для острастки, да выпустить забыл, уехал – потому и не сильно выступать будет, если на свободе Олег окажется, скорее – поблагодарит, не надо причину выдумывать, выпуская. А выпустить пришлось бы – Феофилактовы люди Пимену не по зубам, не тот это волчина. Да и не по закону задержание-то… Еще и Варсонофий, зараза, при владычном дворе воду мутит. Собрались, вороны. Иона, владыка, уж слишком долго на этом свете зажился. Ну, да об этом после. Значит, Феофилактов муж этот самый Олег, Олег, сын Иванов. По торговой части служит. А и пусть себе служит! Вот и подступ к Феофилакту-игумену! Так не пытать этого Олега Иваныча надобно, а ублажить, словно брата родного! Да приветить так, чтоб почаще захаживал. Рассказывал, что да как Феофилакт-игумен поделывает, что мыслит. Ну, и ловок ты, Ставр Илекович, ничего не скажешь, ловок – ишь, чего удумал, умная голова!

Посмурневшая было физиономия боярина снова озарилась радостной улыбкой.

– А не испить ли нам мальвазеи фряжской в честь твоего освобождения? – встав на ноги, Ставр весело хлопнул гостя по плечу. – Или рейнского? Ты чего больше любишь?

– Портвейн «три семерки», – не удержавшись, буркнул Олег Иваныч. Потом добавил, что и от мальвазеи не откажется. От его взгляда вовсе не ускользнула быстрая перемена в поведении боярина. Сначала сиял, как тульский пряник, потом скуксился, затем опять воспрянул. Неспроста все это, ох, неспроста… Ох, хитер боярин, коварен, мягко стелет – да как бы жестко спать не пришлось!

Забегала дворовая челядь по двору боярскому, забегала, засуетилась. Яства понесли из летней кухни прямо в кабинет Ставров. Большой кувшин с мальвазеей водрузили на стол, черненый кувшин, серебряный. Рядом два кувшина поменьше – с рейнским. Ну, и медок стоялый, квас бражливый – куда ж без них-то?

Не раз и не два расспрашивал еще Ставр, пока бражничали, все выведать старался, да не на таковского напал – Олег Иваныч-то закален был в родном РОВД в борьбе с зеленым змием, что ему эта мальвазея, на один глоток только. Уж и сам Ставр не рассчитал – упился, захрапел, к стенке откинувшись. Олег к тому времени уже, на лавке растянувшись, похрапывал. Пьян якобы… Однако, как только смежились боярские очи, гость встрепенулся, подозрительно оглядел горницу и, специально пошатываясь, вышел на крыльцо. Постоял немного, подышал воздухом и, пройдясь по двору, подошел к воротам. Никто никаких препятствий в этом Олегу Иванычу не чинил, наоборот – выскочивший невесть откуда стражник, почтительно поклонившись, в миг распахнул ворота и даже осведомился, не нуждается ли дорогой гость в провожатых. Олег Иваныч не нуждался, в чем тут же заверил стражника и, выйдя за ворота, быстрым шагом направился по Пробойной в сторону Торга.

В воздухе плавился вечер – тихий, спокойный, благостный. У церкви Дмитрия Солунского, на паперти, сидели нищие – такие же благостные, тихие, богобоязненные. Кланялись низехонько, благодаря за подаяние, убирали мелочь в торбы и мелко крестились. Рядом, на пустыре, мальчишки играли в бейсбол маленьким тряпичным мячиком. С криком да посвистом ловко лупили по нему деревянными битами. Нет, кажется, здесь эта игра называется лаптой.

Олег Иваныч подошел ближе, уселся на скамейку под липами, вместе с прочими зрителями. Смотрел на игру, думал. Возвращаться на усадьбу? А вдруг там засада? Он, Олег Иваныч, в подобном случае точно бы отправил туда парочку оперов. Хотя – нет. Ставр же говорил о том, что Пимен-ключник в отъезде, а кроме него Олегом заниматься просто некому, никому он больше в порубе не нужен. Да и на Феофилактово подворье людишек послать – не всякий решится. Поэтому на усадьбу можно возвращаться спокойно. Нет там никакой засады и быть не может!

Поднявшись на ноги, Олег Иваныч направился дальше. По пути свернул на Ивановскую, к Торгу – выпил в долг сбитня у знакомого продавца – недавно завербованного агента Олексахи. Тот глазами замигал, Олега увидев, – имею, мол, сообщение. Олег Иваныч понял, кивнул, шепнул – у Никольского. Там и встретились, под старой вербою.

Сведения, переданные агентом, особенно неожиданными, в общем, не были. Олексаха поведал, что не так давно взятые по его наводке московиты – двое мужиков с именами Иван да Силантий – снова объявились на Ивановском вымоле, где ругательски ругали новгородские власти, смущая собравшийся народ срамными словами, и хвалились могуществом своего господина – московитского князя Ивана. Два дня назад отплыли на всех стругах вниз по Волхову, видно, к Москве. Ну, это и так понятно было.

Так же агент сообщил о подозрительных монахах – стригольниках, во главе со священником по имени Алексей. Монахи те, дескать, супротив монастырей выступают да против мздоимства церковного…

Последнее сообщение Олексахи касалось лично Олега. Третьего дня им очень интересовались некоторые людишки – холопы некоего боярина Ставра. Расспрашивали да выпытывали – что за новый человек служилый появился у Феофилакта-игумена? Зря выпытывали – никто на торгу Олега Иваныча не знал, может, где в другом месте что вызнали.

– Откуда известно, что именно Ставровы люди?

– Проследил, господине. Прикинулся своим в доску – вместе к Явдохе ходили, в корчму на Загородскую.

– Далеко ж вас черти носили!

– Так у тех шильников там свой интерес имеется – Явдоха им в долг наливает. Вообще, Явдоха этот – тот еще шпынь.

– Вот и займись им. – Олег Иваныч похлопал Олексаху по плечу. – Походи в корчму, винища попей, думаю, учить тебя не надо. Обо всем докладывай исправно. Деньги получишь позже. Не обману, не думай.

Простившись с агентом, Олег Иваныч еще немного постоял у вербы, посмотрел на клонившееся к закату солнце – изжелта-красное, чем-то похожее на большое перезрелое яблоко, – напился из ближнего колодца водицы, немного подумал, пожал плечами и решительным шагом направился на Ильинскую, к усадьбе. Видок у него был весьма специфический – некоторые особо нервные прохожие шарахались. Рубаха у ворота разорвана, кафтан не подпоясан, расхристан, борода всклокочена, на голове будто галки гнездо вили. Вдобавок винищем разит на полверсты.

В усадьбе на углу Ильинской и Славны возвращению Олега Иваныча обрадовались. А чего бы не радоваться-то, человек он был – хоть и при должности важной – простой, некичливый, вежливый. Зря к дворне не цеплялся, никого не наказывал, да по чести – и не за что было.

Налево скособоченный татарскою саблей сторож Пафнутий, получив указание, отправился топить баню. Нелюдимый Акинфий, заросший бородою до глаз, был послан в шалашик, к дедке Евфимию – звать париться да наказать оглоедам смотаться по-быстрому на владычный двор, пока ворота не заперты, спросить там Гришаню-отрока, привезти, ежели на месте тот.

Вечером собрались все. Сам Олег Иваныч, дедко Евфимий, Гришаня… Парились. Дед Евфимий уж так усердно махал веником, что Гришаня, не выдержав, стрелой вылетел на двор, прыгнув в большую бочку с дождевой водицей, специально для этой цели стоявшей у самой ограды, под яблонями.

Олег Иваныч покрякал-покрякал под дедовыми вениками – тоже выскочил. На скамейку у бани уселся, в рушник закутался. Тут и Пафнутий с кваском. Гришаня из бочки выскочил, тоже пить захотелось.

– Эх вы, парильщики, – выглянул из бани дед, красный, распаренный, довольный – дальше некуда. – Давай-ко еще по заходу!

Олег отмахнулся, хватит, мол, покуда, а там посмотрим.

– Был в обители дальней, – вытерев губы рукой, важно изрек Гришаня. – Вот, к полудню только вернулся. Ну, и книжицы там, Олег Иваныч! Знатные книжицы… – Отрок мечтательно прикрыл глаза. – Четьи-минеи, само собой, да сказки: о разных странах, о людях тамошних, о мудрецах-рахманах, что в стране Индейской живут…

– Нет там ни злата, ни серебра, ни татьбы, ни боя, – вспомнив отца Алексея, с ходу процитировал Олег Иваныч, с удовольствием наблюдая, как удивленно округлились синие Гришанины зенки. Прямо на лоб полезли.

– Откуда, Олег Иваныч, сие знаешь-то?

– От верблюда. Газеты надо читать, а не глумы с кощунами перебелять усердно!

– Чего? Чего надо читать, господине? – недопонял Гришаня и, не дождавшись ответа, похвастал: – А о звере-вельблюдии я слыхал от гостей бухарских…

– Как там Пимен-ключник? – поставив кувшин с квасом, вскользь поинтересовался Олег Иваныч. – Поди, вернулся уже?

Отрок покачал головой:

– Нет, не вернулся. Дня через три будет, Иона сказывал. Да, Олег Иваныч, что я сказать-то хотел! – Гришаня с размаху хлопнул себя по коленкам. – Как возвратились сегодня, зашли по пути в церковь, на Прусской, Святого Михайлы… – отрок вдруг улыбнулся, продолжил: – Там боярыня одна молилась, красивая, словно лебедь.

– Софья! – помимо воли вырвалось у Олега.

– Софья, Софья… – снова усмехнулся Гришаня. – К ней я тогда записку носил, на посаде Тихвинском, помнишь? Так вот, она меня тоже узнала. Из церквы выйдя, говорила ласково. Про тебя расспрашивала, между прочим. Кто, да что, да как… Не просто так спрашивала, Олег Иваныч, не любопытства ради. Ты уж мне поверь, я в таких делах зело ухватист, вон, когда Ульянка, вощаника Петра дочка, про меня у Верки-воробьихи спрашивала, я тоже поначалу не понял, а уж потом-то, как в баню стылую Ульянка меня затащила, тогда… – Гришаня вздохнул и почему-то чуть покраснел. Отпив квасу, продолжил:

– Так и Софья.

– Думаешь, в баню меня затащит? Ну, ты, Гришаня, и глумливец, однако!

Гришаня обиделся, надул губы.

– Да я не про то вовсе, – буркнул. Потом отмяк, рассказал обстоятельно. Как да про что Софья выспрашивала – выходит, отнюдь не безразличен боярыне Олег Иваныч, отнюдь…

Потом, когда улеглись почивать, снова долго не мог заснуть Олег. Виделось: шагает по васильковому полю Софья – волосы золотом по плечам стелются, в карих, широко раскрытых глазах отражается солнце. Ветер играет волосами боярыни, нежно, весело, ласково. Улыбается Софья – хоть и не видел Олег никогда улыбки ее – представлял, как раздвигаются чуть пухлые губы, как проявляются на щеках ямочки… Боже, как светла улыбка твоя, боярыня Софья! А ветер все сильнее, не ветер уже – буря, закрутились вокруг боярыни сорванные васильки, словно в колдовском танце, метнулись волосы золотым водопадом – бежит Софья, несет ее ветер. Куда? А рядом с ней… кто же, кто?

Прищурился Олег…

– Спишь ли, Олег Иваныч? – с полатей Гришанин голос.

– Спал. Пока ты не спросил.

– А я сказать хотел, что про тебя обсказал Софье, сказать?

– Ну, сделай милость.

– Что человек ты знатный, – сказывал, – да при должности важной, духовной, не каждому по уму даденой, и то сказал, что нету у тебя ни жены-государыни, ни малых детушек. Про то боярыня особливо спрашивала.

– Спрашивала? Спрашивала… Ладно, хватит болтать, спи давай.

Олег Иваныч поднялся на лавке, нашарил рукой корец с квасом. Выпил.

Не думал, не гадал Олег Иваныч, что не одному ему грезится сегодня боярыня Софья. Боярину Ставру тоже нехорошо спалося, хоть и пьян был изрядно.

Вертелся в постели боярин, скрипел страшно зубами, а губы сами собой шептали – Софья!

Софья! Софья! Софья!

Взять, обнять крепко, бросить на широкое ложе – моя! Моя! Моя! Ах, томленье любовное… Никого не любил в этой жизни боярин Ставр – ни отца, ни мать покойных, ни прежнюю жену, тайным зельем загубленную. Только Софью! Так обладать хотел красавицей златовласной – спасу нет, а та все отказывала. Что ж, не добром, так силой. Силой! Силой! Силой! Схватить, привезти, обнять… А там, дальше, кто знает, может, и слюбится? Только вот властна боярыня, горда больно и свободу свою знает. Эх, кабы на Москве дело было! Уж там-то баб не особо спрашивают – ремень на шею и в церковь. А потом плетьми, чтоб боялись. Чтоб уважали господина-мужа своего! Не то в Новгороде, ух, порядки мужицкие! Хоть и знатен боярин Ставр, а за такое дело по голове не погладят. Владычный суд быстро укорот даст. Но ведь – хочется! Хочется! Хочется! Софью! Схватить, увезти, сорвать летник, сарафан, рубаху – и плетью по нагому телу, красивому, бархатистому, нежному… Так, чтоб кровавые брызги!.. Как с прежней женой… та долго не вытерпела, дура… Пожаловаться грозилась – новгородская кровь, пришлось отравить, курву. А и поделом, слушай мужа своего, господина! Эхх, сюда б Софью… Да плетку верную…

Проснулся боярин Ставр, сел на кровати, очами сверкнул люто.

– Митря! – позвал.

Явился Митря – козлобородый, Упадыш прозванием, что по дню от гостя Олега в клети прятался. Вытянулся угодливо, ждал.

– Девку! – скрипнул зубами Ставр. – Холопку дворовую. Ту, пятнадцатилетнюю, с волосами, что лен.

Митря Упадыш кивнул понятливо. Выбежал с усмешкой глумливою, мига не прошло – вернулся: верные слуги притащили девку – светлоглазую, испуганную. Волосы – словно лен, выбеленные.

– Вяжи к лавке.

Митре да прочим слугам и говорить не надобно – распластали на лавке девку, рубаху сорвав. Та закричала испуганно, неладное чувствуя…

Кричишь?

Так вот тебе кляп!

Теперь только мычание доносилось чуть слышно. По щекам девчонки стекали слезы.

Плачешь?

Так еще не так заплачешь сегодня!

Прочь все!

Плетка… Удар… Кровавая полоса вдоль груди… Еще удар… Еще одна полоса… И только слабый вскрик, кляпом задержанный…

После многих ударов – девка уж и кричать перестала – набросился на нее Ставр, словно зверь дикий. Рычал, кусал, ругался. Удовлетворив страсть, отвалился на ложе, кликнул Митрю да служек:

– Пользуйте.

Бедная девчонка.

Она уже даже не плакала.

– Хватит… Переверните спиной кверху. Вот так. Теперь похожа. Похожа на Софью. Что стоите? Прочь пошли!

Боярин Ставр снова схватил плетку с железными крючьями вышитыми…

Хлестал по спине белой, пока не устал. Приговаривал:

– Вот тебе, Софья, вот тебе! На! На! На! Получай, дура!

Летели на пол лоскутья кожи, брызгала кровь. Боярин не унимался. Глаза его закатились, с тонких, искривленных в злобной ухмылке губ стекала пена.

Получай, боярыня Софья!

Софья! Софья! Софья…

Обессиленный, упал боярин. Отдышался, оделся, пнул сапогом девчонку. Та не шевелилась.

– Митря!

– Тута, боярин!

– Скормите собакам!

– Так сыты, батюшка!

– Тогда – в ручей. Мне вас учить?

– Исполним все, батюшка, не сомневайся, не в первый раз ведь.

Истерзанное тело несчастной девчонки вынесли с усадьбы через потайной ход и бросили в Федоровский ручей. Темные воды с плеском сомкнулись, приняв очередную жертву боярина Ставра. Не первую и не последнюю…

– Ну, вот и славненько.

Митря Упадыш потер руки и размашисто перекрестился на угадывающуюся за ручьем черную громаду церкви Федора Стратилата, выстроенную новгородским посадником Семеном Андреевичем в лето 1361 года.

Глава 7

Новгород. Сентябрь—октябрь 1470 г.

Уйди, проклятый дьявол, не мешай нам.

Ты адом сделал радостную землю,

Проклятьями и стонами наполнил.

Коль радует тебя вид гнусных дел —

Вот образец твоей кровавой бойни.

Шекспир, «Ричард III»

Хорошо хоть шпага отыскалась! Удивительно – в этакой-то передряге.

Да и конек каурый стоял себе спокойненько во владычной конюшне, там его и обнаружил Олег Иваныч сразу после встречи с игуменом. А шпагу… Шпагу начальник владычной стражи возвернул самолично. Не гневайся, мол, Олег свет Иваныч, и не думай – мы, стражники, мужи благородные.

Еще в начале сентября, сразу после празднования Нового года (лета 6979 от сотворения мира), имел Олег Иваныч тайную беседу с Феофилактом. Усмехнулся игумен, узнав про интриги Пименовы, да молвил Олегу, чтоб работал, как прежде, а Пимена-ключника – и в голову б не брал. Тем более – не по закону арест-то. Правда, игумен настоятельно рекомендовал на владычном дворе без особой нужды пока не светиться, да какая в том нужда у господина Олега? Вот, шпагу только забрал, да коня – спасибо стражникам, сохранили. В таком разе Олег Иваныч их в корчму позвал, недалече, на Ямскую, – угостил медком стоялым да корчмой – водкою неочищенной да с травами-зельем – кто до корчмы охотник. Друзьями теперь стали Олег Иваныч и владычные стражники, приходи, говорили, друже, – завсегда тебя примем. Ну, пока нужды в них не было.

Да, еще кое-что говорил Феофилакт-игумен, голос до шепота понизив. О новгородском боярине Ставре. Богат, вишь, Ставр, да властолюбив, да знатен. Ну, что знатен – понятно, а вот насчет богатства – Феофилакт сильно сомневался. Жизнь-то боярин вел раздольную, а на какие шиши – неизвестно. Были у него мастеровые, но не очень много, были, конечно, и вотчины – но не так, чтоб уж очень богатые. В общем, не по доходам жил Ставр, дебет с кредитом не сходился. Вот и просил игумен посмотреть за боярином. Не впрямую просил – намекал только, ну, да Олег Иваныч понятливый, на пальцах объяснять не надо. Боярин Ставр, Ставр Илекович… Олег и сам хотел бы про него узнать побольше, особенно – после встречи. Осторожно следовало действовать, тихой сапой, напролом не лезть – не спугнуть боярина, не обидеть – чувствовал Олег Иваныч свой долг перед ним за освобождение свое из владычного поруба. Потому и любопытство умеривал. Решил про себя – желание Феофилакта исполнить – за Ставром последить – но не ревностно, а так, между делом, отчетности ради. Послать агента посмышленей, того же Олексаху-сбитенщика, пусть людишек боярских поищет да средь оных потопчется. Глядишь, что и вызнает. А самому заниматься Ставром Олег Иваныч считал не очень этичным. По указанным выше причинам. Человек к нему, можно сказать, со всей душой – из поруба вытащил, угостил на славу – правда, в своих непонятных пока целях – но тем не менее. Подобное поведение вполне заслуживало доброго отношения, а Олег Иваныч не из тех людей был, что сделанного добра не помнят.

Вот и, входя во владычную палату, столкнулся в сенях со Ставром – тот пришел на ливонское сукно Ионе-архиепископу жаловаться – купил, дескать, несколько кип – все короткие оказались. Ставр улыбнулся ласково – обаятелен был, надо признать, красив да статен – тряхнул светлыми кудрями, дорогу уступил вежливо – проходи, мол, друже Олег Иваныч, да не чинись, в гости заглядывай.

В гости… Бог даст, заглянем и в гости. Да пока некогда, да и, честно говоря, не лежит душа к боярину, хоть и знатен он, и богат, да обаятелен опять же. Но вот не лежит – и все тут. В гости… Опять будет к сотрудничеству склонять, корчму подливать в чашу, да и сам пить не отставая, оловянными глазами посматривая. Ну его в баню. Неловко как-то на Ставровой усадьбе, нехорошо, не приветисто…

Опосля, на конька каурого садясь, краем глаза увидал Олег Иваныч, как прошмыгнул боярин из кельи Гришаниной. Ну, что к Гришане заходил боярин – понятно – тоже книжник известный, но почему ж столь проныристо? По крыльцу слетел, вскакнул на коня, пришпорил – только его и видели. Нехороша быстрота эта, не от Господа – от Лукавого – то Олег Иваныч давно запомнил, от отца Алексея, стригольника. Ну и что, что стригольник он, – зато человек хороший и мысли излагает дельные. Говорят, на Москве Иван Васильевич, князь, привечает стригольников, разумные беседы с ними ведет да во всем советуется. Ну, в последнем Олег сомневался. Насколько он знал московского князя Ивана (не лично – по рассказам, конечно), тот вряд ли слушался чьих-то советов, ну а насчет бесед со стригольниками – очень может быть. Иван Васильевич вполне мог на церковные богатства да земли зариться. Тут ему стригольничьи речи – в самую масть приходятся…

Уехал боярин Ставр со двора владычного, ускакал с людишками своими, яко тать ночной, или, говоря общепринятым языком, – смылся довольно быстро. Ну, да пес с ним…

Олег Иваныч поднялся к отроку. Тот обрадовался, конечно, квасу предложил хмельного – и откуда у него этот квас, верно, хитростью из владычного погреба черпает, – однако тих был и задумчив как-то. Книжицами новыми не хвастал, глумы да кощуны не читывал, так, болтал ни о чем, на вопросы Олега невпопад отвечая. В общем, смурной какой-то был Гришаня, словно сам не свой. Даже от предложения посидеть на Ямской в корчме, песен попеть со стражниками да с девками тамошними, отказался – что было уж совсем на него не похоже. Ставр, что ли, на отрока так подействовал? Спросить? Да ну его… Захочет – сам скажет, неча зря в душу лезть.

Простившись с Гришаней, Олег Иваныч поехал на Торг. Не то чтоб очень надобно ему что-нибудь купить было – все равно другой-то дороги на Славну да Ильинскую нет, окромя как через торжище тащиться. Дедко Евфимий с оглоедами у Феофилакта на охоту отпросились, звали и Олега, да тот отказался, не до охоты сейчас, больно дел много. Потому и пустовал шалашик тайный на берегу Волхова, не было лодочников. Да и похолодало опять же. Днем-то ничего, жарко даже бывало, а вот ночью – хлад да туман.

А сентябрь выдался нынче чудный. Не дождливый вовсе, с чистым ярко-синим небом, красно-золотыми деревьями, прозрачными, дрожащими паутинками, летящими по ветру навстречу солнцу. С птичьими стаями, тянувшимися к югу. С кисло-сладким запахом созревших яблок, грудами лежащих на прилавках. А белые новгородские церкви? Олег Иваныч даже остановился посередине моста – не выдержал, залюбовался… Ну до чего ж красив Господин Великий Новгород! Красив, богат, могуществен! Белые стены башен, отражающиеся в синих, в цвет неба, водах могучего Волхова. Яблоневые сады в усадьбах. Строгая красота храмов. Торг… Чего там только сейчас, по осени, не было! Целые ряды рыбы, соленой, копченой, вяленой, свежая – рядом, на пристанях-вымолах, сколько угодно, напротив – горы лесных орехов, грибов, ягод – брусники да клюквы, чуть дальше – дичь битая, за лето жирок нагулявшая, – рябчики, тетерева, утки; и все дешево – воз увезешь за медное пуло… Ну, не воз, так полвоза – точно! Полон народу Торг. Продавцы, покупатели, посредники, сбытчики, весники, менялы, просто ротозеи-зеваки, да еще не забыть квасников-пирожников-сбитенщиков…

– А вот кому пироги, пироги с грибами?

– А на яблоки налетай, всего полпула!

– Рябчик-глухарчик – сваришь – пальчики оближешь!

– Сбитень, сбитень, кому сбитня?

– Квас, квасок, подставляй роток!

– А ну-ка налей, паря! Вот те… Ой! Калиту с пояса срезали – курвы-ы-ы-ы!!! Сволочуги проклятые, курвины дети!

А не зевай – так тебе и надо, пришел на Торг, так не стой, рот раззявив!

– А ну-ка, кто смелый да хитрован весь? Угадай-ка, под какой чаркой горошина?

О! Совсем знакомое игрище!

Олег Иваныч коня у стражи торговой привязал, ближе подошел, любопытствуя.

– Сивая борода ставит полденьги! Еще кто сыщется? Ага, дед… Сколько-сколько? Полпула? Пошел ты со своим пулом. Грош рейнский – это другое дело. Кручу-верчу – обмануть не хочу!

От наблюдения за местным вариантом лохотрона Олега Иваныча отвлекло чье-то легкое дерганье за рукав. Оглянулся – Олексаха-сбитенщик, агент тайный.

– Ну-тко, паря, налей сбитню… Ух, хорош. Пошли к возам, отольешь в корчажку.

У возов, за Параскевой Пятницей, красавицей-церковью, златокрестной, белостенной, чуднокупольной, разговор пошел другой. Сперва доложил агент Олексаха о стригольниках – что, говорят, на Москву подались, к Ивану, князю Великому, – затем поведал о немчинах – ганзейцах или ливонцах, что по Торгу ходили пронырливо, да не столь медом-воском-мехом интересовались, сколь выпытывали про псковичей – не хотят ли, мол, новгородцы войной на них идти.

– Ты-то сам что мыслишь, господине? – не удержался, спросил Олексаха. – Неужто и вправду воевать будем псковичей?

– Спаси Господи! – Олег Иваныч вполне искренне – он совсем не собирался ни с кем воевать – перекрестился на золотые кресты храма. – Не должно быть с псковичами брани, не должно! Ну-ко, плесни сбитню… Эх, хорош…

– На малине-ягоде настаиваю, – похвастал агент. – Завсегда в прибытке… Да, еще тут одна безделица, может, ты и слыхал уже – на Федоровском ручье мертвую женку выловили, тому назад – седмицу. Истерзана – словно зверем лютым!

Олексаха поежился и выказал предположение о появлении в Новгороде Великом адского исчадия – злобного оборотня-недолюдка.

– В общем, как стемнеет, людишки у Федоровского ручья не ходят, волкодлака пасутся. И самое-то главное – храм ведь там рядом, на ручью-то, Федора Стратилата. – Олексаха понизил голос: – Так ту девку истерзанную – прям напротив храма… Ох, за грехи наши, Господи! Не впервой уж.

Олег Иваныч насторожился. Как это не впервой? Ах, и раньше из ручья растерзанных девок вылавливали? И не только девок… обоего полу – и отроковиц, и отроков… Видно, оборотень-то не дурак, мясо помягче да повкусней любит, упаси, Господи.

– Не впервой, говоришь? – Олег Иваныч почувствовал знакомый азарт сыщицкий, томление, которое, сказать по чести, многого в его жизни стоило! Поднял с земли прут и начертил на песке две пересекающиеся линии.

– Смотри, Олексаха. Вот Федоровский ручей, вот Пробойная, мост, Московская дорога… вот другой мост… Тут вот – церковь Федора Стратилата. Понимаешь меня?

– Да не дурак уж, вижу. Вон здесь, на Пробойной, Димитрия Солунского храм. Тут… Тут усадьба… и здесь… и вот тут… Чьи усадьбы – не помню, но узнать смогу, если надо.

– Узнай, узнай, Олександр, потом покумекаем. Ну, и где тут выловили телеса истерзанные?

– А вот тут, – агент прищурился, – ближе к башням – отроковица – прошлый год, на Пасху. Здесь, не доходя церкви, – уже этим летом, аккурат после Троицы… тоже девка. Под мостом, недалече, прошлым летом, на Ильин день – парень – без головы, спаси Родимец! – Олексаха испуганно перекрестился, перевел взгляд на заинтересованное лицо Олега и вдруг улыбнулся:

– Видно, всем миром богопротивного волкодлака ловить собралися, коли ты спрашиваешь, господине?

Олег Иваныч хмыкнул. Ни в каких оборотней, волкодлаков и прочих богомерзких тварей он не верил. Не водились они когда-то в Питере и здесь не водятся. А вот насчет сексуальных маньяков – дело другое. Очень может быть. Живет себе спокойненько у себя в усадьбе за воротами крепкими, периодически кровь пуская очередной жертве, – холопов да челядь дворовую кто искать-то станет? Никто, знамо дело. Потому и занятие это… как бы помягче выразиться… судебной перспективы не имело – холопы за людей даже в вольном Новгороде почти что не шли. То есть не то чтобы вещи, а навроде того. Маньякам да богопротивцам разным полное раздолье! Бесчинствуй – не хочу. Хотя, конечно, и холопы в суд пожаловаться могли… ежели б живы осталися.

– Олександр, ну-ко припомни еще какие-либо убийства – холопов али челядинов дворовых.

Олексаха задумался, почесал поочередно то белобрысую голову, то чуть поросший светлым пушком подбородок. Было Олексахе от роду лет двадцать, не больше, но толковый, спору нету. Олегу Иванычу в питерские еще времена уж такие молодые кадры попадались, после школы милиции, что хоть стой, хоть падай: то свидетеля изобьют – дескать, похож очень на обвиняемого, то дело так заволокитят – дальше ехать некуда, то еще чего-нибудь подобное учудят. В общем, глаз да глаз за всеми «молодыми специалистами», кроме ну очень редких исключений, надобен. Вот к таковым исключениям и относился Олександр Патрикеев сын, Гордиев, сбитенщик. Был Олексаха почти круглый сирота – матушка в негодный год сгорела от лихоманки, тятеньку-ополченца на войне сгубили то ли татары, то ли московского князя Василия воины. Сколь себя помнил, жил Олександр приживалой у дальних-дальних родичей – троюродного бобыля-дядьки – в хижине – избой-то назвать невместно – на окраине Неревского конца, в самом конце улицы Кузьмодемьянской. Дядька племянника еле терпел, дармоедом считая, хотя какой дармоед Олексаха? Почитай, сбитнем тем дядька и кормился. Правда, варево варить помогал – когда не пьян был, да только вот редко такое случалось, стихи про пианицу – словно про Олексахиного дядьку сложены.

– Холопов али челядинов, – задумчиво произнес агент. – Однако не слыхивал я, чтоб кого из них живота лишали. Нет, может, и убивали, конечно, да тайно, на усадьбах – кто ж за холопа жалиться побежит?

– А ежели б кто пожаловался?

– А ежели б кто пожаловался? – Олексаха хитро улыбнулся. – Не знаю, как князев суд, а суд владычный, думаю, не шибко бы залюбил того хозяина, что своего холопа живота лишил, ведь и у холопов всяко душа есть, а раз есть – убивать, даже и холопа с челядином, грех есть!

Олег Иваныч ухмыльнулся. Ну до чего ж ловок Олексаха! С таким рассудком ему б в Санкт-Петербургскую коллегию адвокатов прямая дорога. Иль, в крайнем случае, председателем какого-нибудь районного суда. Да, жаль, не в Питере они, а в Новгороде. А раз так – пускай Олексаха пока младшим опером побегает, опыта понаберется.

– Сей же вечер весь ручей обегу! – перекрестился парень. – Хоть и боязно.

– Лиходеев боишься?

– Тьфу-ты, лиходеев… Волкодлака богомерзкого пасусь, господине!

Простившись с Олексахой, Олег Иваныч проводил глазами его длинную нескладную фигуру в старом, латанном на локтях, зипуне, немного обождал и сам направился к Никольскому собору через торговую площадь.

Народу на Торге не убыло, а пожалуй, что и прибыло – спать после обеда, в отличие, скажем, от москвичей, деятельные новгородцы не любили, слишком много дел было, куда тут спать – к ночи бы управиться!

Шумел, гомонил торг, разливалось рядами людское море. Особо толклись у хлебных рядов – запасались на зиму, спешили, своего-то хлеба в Новгороде не было, не росло почти жито, а ежели и росло где, так в редкое лето вызревать успевало. В рыбных рядах шумели поменьше – рыба речная да озерная – она никуда не денется, а селедки ганзейской – так той и так давно не видели, как свернули ганзейцы всю свою торговлишку, обидевшись. Ну, черт с ней, с селедкой, и без селедки прожить можно. На мясном ряду уж и торговлю всю прикрыли – мало чего и было, – понятно, не сезон, вот зимой, по морозцу, – тут самое время туши на торг везти, не протухнут, а ныне сентябрь – месяц жаркий, говядину да свининку бить рано. Зато огородники: лук, чеснок, репа, капуста – все дешево, бери не хочу.

Олег Иваныч прошел мясной ряд, рыбный, свернул под навес, к стригалям-цирюльникам, подстриг бороду, купил у разносчика-мальчишки пирог с визигой, не стесняясь, на ходу, закусывал, шпагу рукой придерживая – вещь дорогая, а новгородские тати пронырливы – враз утянут, опосля не наищешься. Шел, по сторонам посматривая, у оружейников задержался чуть… Спору нет, хороши, конечно, брони новгородские, и накладные, и пластинчатые, и кольчатые, да знающие люди сказывали, все равно лучше немецкого рыцарского доспеха нет. Прочен, красив, удобен! А что уж очень тяжел – так враки это! Нет, турнирный-то доспех, спору нет, увесист, а вот боевой… Прикупить бы, да вот дорог, собака, – словно «мерседес» шестисотый. Олег Иваныч вздохнул, повертел в руках короткий меч – довольно красивый – и вдруг услышал краем уха лающую немецкую речь. Конечно, на торгу такое не в диковину, и не сам немецкий говор привлек внимание Феофилактова сыщика, нет, не говор… а голос! Уж больно знаком! Да и не так уж много у Олега Иваныча в Новгороде знакомых немцев.

Ну да, вот вам, пожалуйста, – стоит через два ряда ливонский рыцарь Куно фон Вейтлингер, торгует кольчужку, ругается. В сиреневой рыцарской курточке-котте, в длинном бордовом плаще, куничьим мехом подбитым, хоть и не холодно пока, да видно – для шика. На голове мягкая круглая шапочка с длинным пером зеленым, падают на плащ белокурые волосы…

Выпить, что ли, медку с ливонцем?

– Куно! Эй, Куно… Фон Вейтлингер, мать твою. Тьфу, не докричишься…

Олег Иваныч бросил меч и, придерживая шпагу, торопливо пошел вдоль рядов, стараясь не терять ливонца из виду. Ну и, конечно же, потерял. Уж слишком много народу вокруг было. Да еще если б стояли, а то ведь колготились, гомонили, ругались! До драк кой-где доходило. Ну вот ведь около этого ряда немец только что и стоял, с продавцом ругался… И где ж он теперь? Не продавец, рыцарь!

Олег Иваныч, остановясь, заоглядывался.

Вот, может… Нет, рожа рязанская. А, вот он… Нет, и этот не тот. А у того плащ вроде похож… и шапка… Вот, сейчас обернется… Нет, не Куно! У рыцаря борода ухоженная, клинышком, а у этого – длинная, спутанная да редкая – ровно как у козла. Стоп!

А не Митря ли это часом, Упадыш?

Так и есть! Он, собственной персоной.

Выжил, не утонул, не погиб страшной смертью в бурных водах озера Нево. И Тимоха Рысь, дьявольское отродье, тоже наверняка где-то здесь, в Новгороде. Пианствует в Неревских кабаках, кутит в вертепах Плотницкого, разбойничает на окраинах Людина. Шильник! Ворует, насильничает, убивает… Олег вспомнил Тоньку-Заразу, тихвинскую «гулящую жёнку» – совсем еще юную девчонку, погибшую страшной смертью от руки Тимохи.

Митря Упадыш между тем, купив пару пирогов с требухой, неспешно направился к Ивановской улице. В корчму? Вполне возможно.

Осторожно, стараясь не отставать – не настолько хорошо еще изучил город, – Олег Иваныч двинулся за ним, зажимая нос рукою – шильник задержался у кожевенников. Вонючие шкуры грудами лежали прямо на земле, вокруг прохаживались ко всему привыкшие продавцы – как на подбор, дюжие бородатые мужичаги с кулаками с Олегову голову. Упадыш подошел к ним, спросил о чем-то, оглянулся…

Олег Иваныч пригнулся.

…сторговал у одного из мужиков пару длинных хлыстов бычьей кожи, снова оглянулся…

Олег Иваныч отвернулся к разносчику.

…расплатился, быстрым вороватым движением сунул хлысты под плащ и с толпой покупателей пошел по Лубянице – улице, проходившей прямо через Торг.

У Ивановской уже, возле церкви Иоанна Предтечи на Опоках, Олег Иваныч чуть было не потерял шильника, снова увидев ливонца фон Вейтлингера. Рыцарь о чем-то спорил с одним богато одетым купцом – видно, «заморским гостем», с заграницей торгующим, членом могущественной корпорации «Ивановское „сто“». Именно ивановцам – самым богатым купцам – принадлежала церковь Иоанна Предтечи, выполняя, наряду с духовной, еще и полезно-хозяйственную роль. В церкви (и только в ней!) за специальную пошлину взвешивали воск и мед – основные товары новгородского экспорта. Там же хранились эталоны городских мер и заседал торговый суд, разбиравший коммерческие споры. Перестроенная заново при архиепископе Евфимии, церковь Иоанна Предтечи сохранила строгий древний облик. Толстые, гладкие, лишенные каких либо архитектурных излишеств, стены говорили не о красоте, а о богатстве и мощи.

Видимо, о чем-то договорившись с купцом, фон Вейтлингер простился с ним и, не заметив Олега, направился к Готскому двору. Около каменного храма Святого Георгия, за деревьями, мелькнул знакомый плащ… Митря?

Черт с ним, с ливонцем, встретимся еще.

Точно – Митря!

Ну, держись, козлиная борода!

Козлиная борода, не оглядываясь, свернул в узкую щель между двумя оградами. Олег Иваныч насторожился, немного выждал и юркнул туда же.

Сутулая фигура Митри как раз скрывалась за поворотом. Быстро пройдя дворами, Олег вслед за шильником выбрался на знакомую улицу Буяна. Там Митря тоже отыскал какую-то щель. Шел уверенно, беспечно даже, видно, хорошо знал маршрут и не раз им пользовался.

Вышли на Рогатицу, потом – на Иворова. На Славкова… Впереди, за кустами, блеснула водица… Федоровский ручей! Интере-е-есно. Мостик… Сейчас Митря его перейдет и направится на Загородскую, в кабак Явдохи. Нет, не перешел. Двинулся вдоль ручья по неприметной тропинке. Черт, а скользко-то!

Слева синел небом ручей, справа золотилась березовая роща. Лучи сентябрьского солнца играли в листве, застывшей, невесомой, праздничной. Было тихо, словно на кладбище. Ни дуновения ветерка, ни шелеста листьев, ни птичьих криков. Березы недвижны, словно нарисованные. Выше, за деревьями, виднелись кресты церкви Дмитрия Солунского, что у Пробойной. Был здесь уже Олег Иваныч. И не так давно. Вот и Пробойная, вот мост, вон, за ручьем, храм Федора Стратилата. А вот и…

Вот и усадьба боярина Ставра!

Высокая ограда, крепкие, из дуба, ворота. Во дворе усадьбы, за оградою, истошно лаяли псы.

На Пробойной оказалось довольно людно. Олег Иваныч удивился, потом хлопнул себя по лбу: «Господи, воскресенье ведь!»

Возвращаясь с Торга, группами проходили ремесленники, уже немного пьяные, шумные, веселые. Задирались незлобно, громко хохотали, сговариваясь завернуть в кабак. У церкви Федора Стратилата толпился празднично одетый люд. По всей Пробойной растянулся длинный обоз. Крепкие лошади, запряженные попарно, прядая ушами, тащили тяжело груженные возы к Московской дороге. Довольные возчики – видно, торговля была удачной – весело перекрикивались.

Олега Иваныча вполне устраивало подобное людское скопище – не надо было особо таиться от вдруг ставшего подозрительным Митри. А того народишко явно расстроил. Покрутившись в виду Ставровой усадьбы, словно собака, Упадыш злобно сплюнул, оглянулся и, едва не попав под воз, решительно направился к мосту.

Ну, ясно, к Явдохе, пьянствовать. Только какого черта он у усадьбы Ставра крутился? Может, украсть чего хотел, тать? Надо бы предупредить боярина при случае, что за люди к его усадьбе приглядываются.

Не доходя до моста, Митря еще раз оглянулся… и неожиданно свернул прямо в придорожные кусты. Внезапно отлить захотел? Что ж, бывает. Однако что-то долго…

Олег Иваныч осторожно подошел к кустам, прислушался. Ни звука. А не продолжается ли дальше тропинка? Та, что вдоль ручья?

Оценив пришедшую в голову мысль как вполне здравую, Олег решительно шагнул в заросли чертополоха.

Мысль его полностью подтвердилась – тропинка была. Полузаброшенная, неприметная, она петляла между буйными зарослями ивы, меж ракитовыми кустами и колючим терновником. Олег Иваныч про себя чертыхнулся, оставив на терновнике клок ткани с рукава. Хороший кафтан был. Красивый, удобный, лазоревый, с вышивкой серебристой по обшлагам да по вороту. Ладно, пес с ним – Пафнутий заштопает. Но где же, черт побери, Митря? Куда исчез, в ручей, что ли, бросился? Даа… Бросится такой, как же. Как бы кого другого не сбросил.

Олег Иваныч на всякий случай вытащил из ножен шпагу. Кто его знает, место глухое, безлюдное, хоть на другой стороне Федора Стратилата храм. Вот он – прямо напротив. Сияют кресты золоченые – глазам больно. Отражаются в ручье белые стены. На паперти шумят – здесь слышно. Так что, ежели крикнуть, пожалуй, услышат.

А вот впереди…

Вот он, Митря! Никуда не делся, голубчик. Что ж ты остановился-то? Заоглядывался… Оглядывайся, не оглядывайся – все равно ни фига не увидишь – кустов-то вокруг, экие заросли, словно специально посажены.

Немного постояв, словно к чему-то прислушиваясь, Митря Упадыш тряхнул козлиной бороденкой, склонился к кустам, словно шепнул что-то, и… и исчез, как и не было!

Чудны дела твои, Господи! В яму, что ль, какую свалился?

Выждав некоторое время, Олег Иваныч осторожно подошел к кусту. Куст как куст – сирень или орешник, а может, и терень, Олег Иваныч не очень в кустах разбирался. Нет, вот эта ветка, с колючками, – явно терновник. А тут – на сирень похоже. А вот здесь – вообще орехи! С чего бы это трем разным кустам эдак сплестись, прямо извращение какое-то. А ни с того ни с сего не сплестись им никогда, да еще так густо, узорчато, словно нарочно…

Ну, конечно, нарочно!

Вон, в глубине, кажется, лаз! Узко, неудобно, сыро – но пролезть можно. Ага – а вот и дверь! Небольшая, медными листами обитая! Ну, Сим-сим, откройся!

«Сим-сим» открылся, стоило Олегу чуть потянуть за край двери. То ли Митря забыл за собой закрыть, то ли вообще тут задвижки не было. Нет, вот она, задвижка-то… засов целый. Хороший засов, прочный… Значит, забыл-таки шильник закрыть… Ну и мы не будем, мало ли… А ход-то ведет не иначе как в Ставрову усадьбу! И Митря это хорошо знал. И не только знал, но и не раз пользовался! Значит, не просто так он у боярских ворот ошивался. Видно, побоялся стучать при народе. А Ставр хитер, не хочет свои тайные связи перед электоратом афишировать, тем более в преддверии выборов. Ну и знакомцы у боярина, однако! Откровенные бандюги. Впрочем, чему удивляться, он же местный олигарх все-таки. Видно, неудивительно будет встретить на боярском подворье и Тимоху Рысь!

Олег Иваныч скрипнул зубами, осмотрелся.

Подземный ход представлял из себя узкий, обшитый досками лаз, сырой и темный. Впрочем, впереди явственно проглядывала белая полоска света.

Пригнувшись, Олег осторожно зашагал туда… и тут же попятился. А ну как люк-то позади захлопнется? Или захлопнет кто. Как тогда выбираться? Гм… Что ж сделать-то? Судя по всему, там где-то наверху петелечки должны быть. Ага. Вот они… А мы их во-от так… во-от эдак… Ну, вроде все. Теперь – и в ход можно спуститься.

Доски старые, кое-где уже подгнили… некоторые – свежие, белые – видно, недавно поменянные. Деревянная лестница. Скользкие от влаги ступеньки… Осторожно наверх… Щели в потолке. Сквозь них приглушенный свет. Люк. Какое-то небольшое помещение. Медленно открыть. Так… Вроде никого. Пыль, сено, снопы какие-то. Овин. Чьи-то шаги, разговоры снаружи. Шаги приближались, и Олег Иваныч быстро зарылся в сено.

Двое остановились у самой стены овина. Митря Упадыш и богатейший боярин Ставр. Говорили вполголоса, продолжая начатую беседу. Митря в чем-то оправдывался да гнусавенько подхихикивал, почтительно слушая выговоры боярина. Олег припал к щели в стене ухом.

– …зажился на свете Иона, чуешь?

– Чую, господине. Так, может, его…

– Без тебя сделают. Если не струсят. Ну, а если струсят – вместо одного покойника два будет. А так второго потом сюда, попытаем… кнутиком маленько побьем. Ты, кстати, купил?

– Обижаешь, батюшка! Цельных два. Из самолучшей бычачьей кожи. Хребет можно перешибить, запросто!

– Вот и проверим скоро. Может, что и вызнаем про Олексу-ушкуйника, что вы не смогли на Обонежье вызнать, что он там вынюхивал, пес, да что узнать успел…

– Так, батюшка боярин…

– Молчи! От лености все от вашей да лихоимства!

– Прости, кормилец!

– Прости… Где сегодня встреча, у Явдохи?

– У него, батюшка.

– Я рядом буду, в доме соседнем. Потом ко мне приведешь, понял?

– Исполню в точности, батюшка князь, не сомневайся!

– А я и не сомневаюсь! Сомневался бы… Ха-ха… Ладно… Иди, скажи там, чтоб коней готовили и людей оружных… Посейчас и поедем!

Быстрой рысью простучали удаляющиеся шаги Митри. Боярин Ставр прошелся вдоль овина – слышно было, как поскрипывали под его тяжестью дубовые плашки двора – что-то пробормотал про себя, затем шаги его стихли. Видно, ушел…

Олег Иваныч перевел дух. Вот вам и боярин Ставр! Вот вам и честная предвыборная кампания! Иона, видишь ли, зажился. Да еще и кнуты бычьей кожи… кого-то бить, не иначе! А Иону-то что – травануть хотят? Не исключено – тут смысл однозначный. Но – кто? Кто-то из ближайшего окружения архиепископа? Скорее всего. Тот же Варсонофий или… Пимен! Пимен, ключник! Так они, выходит, заодно со Ставром? Или – раньше не были заодно, а теперь стакнулись? На почве совместной ненависти к Ионе. Тем более Пимен ведь не зря выспрашивал про ушкуйника Олексу! И шильники, Тимоха с Митрей, о нем пытали. И вот сейчас – Ставр! Дался им этот Олекса… Неужель столь велико спрятанное сокровище? И зачем оно Ставру, что, у него денег мало? Вон усадьбина какая, в наши б времена – на трех «шестисотых» ездил, куда еще-то? Впрочем, а кто сказал, что Ставр столь богат? Тот же игумен Феофилакт недавно говорил совсем обратное! Что доходы боярские весьма невелики, вотчины неурожайны, холопи разбегаются, торговлю боярин ведет неумело. А усадьба? Хоромы? Значит – криминал. Причем вполне откровенный. Серебришко-то фальшивое – не его ль рук дело? Правда, не доказать пока. Тогда понятны и шашни Ставра с Митрей, и его интерес к миссии ушкуйника Олексы. Понятно, но опять-таки – пока недоказуемо. Понятно и покровительство, оказанное ему, Олегу. Навязчиво предлагаемая дружба. Опасается Ставр Феофиолакта, ой, пасется! И не зря, в общем-то, пасется. Вон он, Феофилакт-то, сколь ловок оказывается! Что ни предположение – все в точку. Так и Олег Иваныч для того работает. А может, не на того работает? Какая, черт возьми, разница между боярином Ставром и игуменом Феофилактом? Оба властны, хитры, пронырливы. Правда, Ставр еще и алчен, а вот за Феофилактом такого вроде бы не замечено. Да и все дела Феофилактовы – Новгородской республике явно на пользу, а вот о Ставровых такого явно не скажешь. Да и другое ясно, лютые Олеговы недруги – Митря с Тимохой – Ставровы люди… по крайней мере, Митря – точно. Значит, все правильно. Значит – правильная эта служба, у Феофилакта… Да и прав Феофилакт, в чем-то подозревая Ставра. В чем-то? Так тут мокруха готовится! Да не простая мокруха, а самое настоящее политическое убийство, причем – тайное.

Ну и Ставр, ну, блин, боярская морда! Мало того, что покровитель откровенных бандюков – Тимохи и Митри, так еще и отравитель в придачу, и, может быть, как-то связан с фальшивомонетчиками. Да и кнуты эти из бычьей кожи… И зачем они приличному богобоязненному человеку? Ай, Ставр, ай, козлина! Ну, вообще-то, пора бы и выбираться отсюдова.

На дворе заржали кони, послышались разговоры, крики, бряцанье оружия – видно, Ставровы люди деятельно готовились к выезду. Минут пять орали, бренчали, ругались – наконец собрались. Процокали по двору копыта коней, скрипнули ворота… Все стихло.

Олег Иваныч зашевелился в сене… Чу!

Чьи-то неторопливые шаги приблизились к самому овину. Медленно распахнулась дверь. Олег Иваныч затаился. Плюгавенький мужичонка в справном кафтане темно-красного цвета и алых сафьяновых сапогах – видимо, мажордом-управитель – по-хозяйски прошелся по овину, поставил упавший сноп, что-то буркнув про себя, захлопнул крышку подземного хода. Затем вдруг настороженно обернулся. Заметил чужого? Олег Иваныч потянулся за шпагой. Мажордом, казалось, смотрел прямо на него. Смотрел… Потом пожал плечами, отвернулся и медленно направился к выходу.

Олег Иваныч перевел дух.

Не дойдя до распахнутой двери несколько шагов, управитель вдруг с неожиданным проворством выскочил на улицу.

– А посиди-ка тут, шильник! – язвительно произнес он, закрыв входную дверь на засов. – Ишь, схоронился. Эй, робяты! С овина – глаз не спущать! Ужо, приедет боярин, разберется. Да все-то не идите. Вы, двое… И ты, Онисим тож… За мной пошли. Да быстрей шевелитесь-то!

Разоблаченный шпион Олег Иваныч досадливо сплюнул на пол, распахнул захлопнутый люк и торопливо полез вниз. В лицо пахнуло сыростью и гнилью. Поморщившись, незадачливый сыщик зацепился шпагой за ступеньку и с грохотом рухнул наземь.

Вот уж поистине: поспешишь – людей насмешишь!

Хорошо, рук-ног не поломал. Так отделался, синяками. Однако следовало поторапливаться.

Поднявшись на ноги, ударился головой в потолок, матюгнулся и, пошатываясь, направился к выходу.

Мокрые доски, сочащиеся влагой. Темень. А вот, кажется, и выход.

Олег Иваныч нащупал левой рукой дверцу, ткнул… Не тут-то было! Сыщик пнул дверь ногою, затем навалился всем телом. Результат тот же. Снаружи дверь, видимо, подперли ломиком. Хотя каким, к черту, ломиком? Деревиной какой-нибудь… или камнем привалили тяжелым… Зря, что ли, этот плюгавень дворовых с собой звал? Ну, хитры, сволочуги. Хорошо, перед тем как сюда влезть, предусмотрел кое-что – петельки расшатал шпажкой. Теперь и вынулись осторожненько. Так… тихо… Ага… Вот и просвет… Чу! Что там за разговоры? А! Охрана, так сказать. Прямо тут, в кусточках. Пара оглоедов с дубинками.

Как там по-французски? Ан гард! К бою!

Эт ву прэ, господа хорошие?

Олег Иваныч выскочил из отброшенного в сторону люка, словно черт из преисподней! Они даже не сообразили ничего, эти два оглоеда. Не успели и дубинами махнуть, хотя если б успели – не сладко пришлось бы Олегу Иванчу, даже со шпагой.. Однако он этого не стал дожидаться – резкий выпад, благо оглоеды стояли близко друг к другу, два молниеносных укола – один в сердце, другой, правда, чуть вскользь.

Альт! Конец боя. Адье, господа!

Труп – или трупы – тут оставить? Или – в Федоровский ручей, от греха подальше? В ручей…Трупы…

Какая-то отрывочная мысля беспокойно закружилась в мозгу, только вот никак не поймать ее было, не ухватить. Однако не пропадала мысль, кружила, сволочь такая, кружила, беспокоила. Трупы в Федоровском ручье. Не просто трупы – истерзанные. Пытанные с размахом, с выдумкой. И очень уж подземный ход у боярина в таком разе удобный. И кнуты бычьи… Спинным мозгом, чутьем оперским почувствовал Олег Иваныч в боярине Ставре страшного кровавого маньяка-убийцу. Только доказательств тому не было никаких. Что ж – пока нет, так будут! Азарт!

Олег Иваныч осторожно вышел из-за кустов и прислушался – за ручьем благовестили к вечерне колокола церкви Федора Стратилата.

По пути завернул в храм на Пробойной – в Дмитрия Солунского церковь. Поставил свечечку во спасение, отстоял службу. Выйдя из церкви после вечерни, едва не столкнулся нос к носу с нарядными всадниками, с гиканьем несущимися вдоль по мощеной улице. Сытые кони прядали ушами и ржали, звенела сбруя. То возвращались люди боярина Ставра. Сам боярин скакал впереди на красивом белом коне. Темно-зеленый плащ его развевался за спиной, словно крылья огромной птицы. Длинные волосы, кудлатясь, выбились из-под шапки, оловянные глаза холодно зыркнули в сторону храма. Олег Иваныч поспешно отвернулся.

По пути завернул на Торг, с Олексахой-сбитенщиком встретился, про ход подземный рассказал, Ставров.

– Ставр, говоришь, кормилец? Ну-ну… – Олексаха задумался, потом переспросил про ход – какой он, голая землица или досками обшит.

– Досками, – кивнул Олег Иваныч. – Мокрыми, занозистыми… А зачем тебе те доски?

– Да затем, кормилец, – Олексаха усмехнулся. – У той убитой девки, что недавно в ручье выловили, почитай, цельный бок в занозах! – быстро выпалил он. – Видать, тащили неаккуратно…

– И я думаю, что Ставр там при делах, – Олег Иваныч скрипнул зубами. – Хотя прямых доказательств нет, отвертится. Скажет – мало ли у кого потайной ход с досками? От лихих людей-то!

– Ты поузнавай, про Ставра-то, – почесал бороду Олег Иваныч. – Тайно поузнавай, ненавязчиво. С кем живет, куда ходит, чем дышит, вообще – что за человек. Сплетни пособирай всякие.

Олексаха кивнул. Домой пошли вместе – зазноба у Олексахи была, рядом почти с усадебкой Олеговой, на Славенском, на улице Нутной, – Настена-ткачиха, чей мужик недавно в ушкуйниках на Студеное море подался.

– Настена – баба страсть какая хорошая. Статью дородна – прям боярыня, да и нраву доброго. С мужем вот только не повезло – частенько поленом ее бивал, да хорошо, его сейчас нет. Может, еще и сгинет в ушкуйниках-то – Олексаха мечтательно прикрыл глаза. На ходу покачал головой белобрысой, видно, все думал про Настену. Потом, у усадьбы уже, простился. Отдал Олегу Иванычу грамоты – заполнены толково, разборчиво – в воротах обернулся, помахал рукою.

Проводив его взглядом, Олег Иваныч поднялся в терем, посидел немного на лавке, подумал о Ставре, да, так толком ничего и не надумав, отправился спать. Завалился на лавку, прямо на волчью шкуру, вытянул ноги – гудят, что столбы телеграфные. Хорошо сегодняшний день прошел, с пользой. А ведь мог бы и не столь удачно кончиться. Если б не предусмотрительность, та, что только с опытом немалым приходит. Молодец, Олег Иваныч! Достоин быть представленным к государственным наградам – орденам и медалям – ну, на худой конец – к внеочередному званию. Скажем, к полковничьему. Судя по должности, именно такое звание ей и соответствовало. Немалое звание… Да только б не помешало и больше! Да и службу в дальнейшем поменять бы неплохо. С частной Феофилактовой – на государственную. В общем-то, для начала трамплин неплохой. Из всех лиц, подвизающихся в местном министерстве иностранных дел – сиречь – Софийском доме (канцелярии архиепископа Ионы), – именно Феофилакт, по оценке Олега Иваныча, имел большие шансы стать министром… тьфу-ты, архиепископом, после Ионы. Ловок, оборотист, умен – и не фанатик. Фанатиков-то окружение не очень-то любит. Скажем, как, к примеру, Варсонофия, духовника Ионы, – все молится да постится Варсонофий, да с таким усердием, что кое-кто из людишек его давно, фигурально выражаясь, пальцем у виска крутит, на патрона посматривая искоса. Пимен, ключник. Внешность имеет уж больно колоритную, не русскую, греческую. Нос крючком, ликом черен. Неблагостный вид, ох, неблагостный. Маловероятно, что выберут его или Варсонофия, хотя, конечно, все может статься – пути Господни неисповедимы. Но больше всего шансов – у Феофилакта. И ум у него, и внешность, и опыт экономической деятельности – игумен крупного монастыря сродни коммерческому директору какой-нибудь крупной фирмы. К тому же и этот еще у Феофилакта… плюрализм! Никогда определенно не выскажется… хотя, может, и не очень хорошо это… Значит, скорее всего, именно Феофилакт – восходящая звезда Новгородской внешней политики. Иона-то на ладан дышит. Да его еще и отравить хотят… Так, может? Нет, это уж слишком было бы не по-честному, непорядочно просто… К тому же Феофилакт тоже навряд ли устроит Ставра. А кто его, Ставра, устроит? Да черт его знает… Из этих трех похоже, что никто… А кого тогда…

Олег Иваныч и не заметил, как уснул, словно провалился в темную глубокую яму, вроде того подземного хода. Снилось ему, будто сидит он у себя в кабинете, в родном РОВД, разложил на столе дела, перебирает их – это прекратить, это продлить, это вообще похерить… а вот это продлить… и то… и это… И таких дел, что продлевать надо, набирается штук двадцать, и сроки по всем давно и не в первый раз уж сожраны, а в папках – пара листочков – заявление, объяснение да, в лучшем случае, протокол осмотра. И будто бы заглядывает в окошко (а второй этаж!) районный прокурор Чемоданов. Смотрит на просроченные дела, противно этак щурится и злобно грозит в форточку желтым костлявым пальцем. В этот момент срывается со стены карниз со шторами, скотчем недавно прилепленный, и прищемляет грозящую прокурорскую длань. Страшно вопит районный прокурор Чемоданов, рот открывши. А зубы у него длинные, вострые, да и не зубы то вовсе – ножики! И не прокурор это, оказывается, а злобный волкодлак-оборотень! Воет оборотень, Олеговой крови хочет, лапы к нему свои страшные тянет. Уворачивается от тех лап Олег Иваныч, китель свой майорский с вешалки сорвал, отбивается. А сосед по кабинету Колька Востриков хохочет, змей, громко, да оборотня по башке упавшим карнизом хлещет. А волкодлак не унимается, опять в прокурора обратился, голосом замогильным спрашивает: «Ты зачем дела заволокитил, господин майор Завойский, а? Ни одной очной ставочки не провел, допросил кое-как, экспертиз не назначил! Характеристик с места работы обвиняемых не взял! А в некоторых – так и вообще никаких установочных данных, окромя липовой справки о судимости, в последний момент на компьютере отпечатанной! Халтура это, господин майор, не работа вовсе! Потому – крови твоей хочу-у-у-у!!! У-у-у-у-у!!!»

Воет прокурор Чемоданов, лапами острокогтистыми машет, вот-вот схватит Олега Иваныча, с костями проглотит! Да еще служебным расследованием грозится! А глаза у оборотня-прокурора выпученные, оловянные… совсем как у боярина Ставра!

Проснулся Олег Иваныч в холодном поту, спрыгнул с лавки – квасу… Напился, рукою рот вытер, сел у окна, задумался. Кто его знает, может, и есть какая правда в словах Олексахиных про боярина Ставра? Да и Иону-владыку не кто иной, как Ставр, погубить задумал. Надо бы предупредить завтра владыку, чтоб пасся. Однако как и молвить про Ставра-то? Непростой человек боярин, Иона доказухи потребует. А какая на Ставра доказуха? Так, предположения только, домыслы, интуиция. А как говорил районный прокурор Чемоданов, «интуицию свою можете в жопу засунуть, суду конкретные факты нужны!». Правильно, в общем-то, говорил… хоть и оборотень!

Олег Иваныч передернул плечами. И приснится же такое! Вроде не пил вчера, рейнское только. Так рейнское это так, сироп. Ладно, покопаем на Ставра-боярина, глядишь – и нароем чего. Ну, это завтра.

Из распахнутого окна ощутимо повеяло холодом. Слава Богу, хоть не замогильным! Обычным ночным холодом повеяло, осенним. Все равно неприятно.

Зябко поежившись, Олег Иваныч захлопнул ставни, снова улегся на лавку и, натянув до подбородка теплую шкуру, уснул, на этот раз крепко, без сновидений.

В старой, но еще вполне добротной избе на улице Нутной, в двух кварталах от усадьбы Феофилакта, так же крепко спал агент – сбитенщик Олексаха. Похрапывал, положив руку на мягкую грудь дородной ткачихи Настены. Вверху, на полатях, посапывали малолетние Настенины детки – Ванюшка и Параня. Параня иногда вскрикивала во сне – на ночь рассказал дядя Олексаша страшную сказку про злобного оборотня-волкодлака.

А «злобному оборотню» – боярину Ставру – не спалось в эту ночь. Не смыкая глаз, ходил боярин по горнице – думал. О тайном соглядатае думал, коего чуть не поймали сегодня верные слуги. Чуть не поймали… Эх, упустили, раззявы! Нифонтию-тиуну – плюгавому мужичонке – велел всыпать горячих, чтоб вдругорядь проворнее был, ну, а недоросля, того, что жив остался, как выздоровеет, решил боярин продать татарам в навечное рабство. Ну надо ж такими тупорылыми быть! Татя-то заловить сумели, а вот удержать… Того не сообразить было, что хитер да коварен тать-то! Эх, как уехал на Москву Тимоха Рысь с поручением боярским – простого дела поручить стало некому. Один Митря Упадыш – да и тот пронырлив больно. Такому и верить-то можно с большой оглядкой, а лучше – вообще не верить, как, впрочем, Ставр и делал. Повязал кровью, теперь куда он, Митря, денется?

В дверь поскреблись. Митря. Легок на помине.

– Про мальчонку, недавно купленного, спрашивал, государь?

Про какого мальчонку? Ах, да… Тонкие губы боярина искривились в усмешке. Да, велел он верным людишкам прикупить на Москве отрока – для забавы. Вот привезли сегодня, по последней воде караваном… А и правда, позабавиться? Отвлечься, все равно сон не идет.

– Веди! – кивнул Ставр, ноздри его породистого носа расширились, словно у хищника, внезапно почуявшего добычу.

– И плети не забудь. Новые! – крикнул вдогонку Ставр. Митря оглянулся, кивнул угодливо – не забуду, мол, как можно.

Мальчонка оказался темноволосый, худенький. Сапожки алые, рубаха беленого холста петухами вышита, алым парчовым поясом повязана. Остановился отрок в дверях, поклонился почтительно. Ставр его за руку взял – тонка ручонка, кожа гладкая, нежная – подвел к столу, усадил, по волосам погладил.

Отрок улыбнулся доверчиво – не знал, зачем позвали. Погоди, узнаешь еще. Верный Митря Упадыш давно уже приготовил веревки да плети. Сейчас… Сейчас, сейчас…

– На, отроче, сбитня испей, горяченького. Да вон, пирога скушай. Хочешь, небось, есть-то?

– Благодарствуйте.

Мальчишка съел кусок пирога рыбного, крошки аккуратненько смел со стола в ладошку, в рот отправил.

Ставр придвинулся ближе, положил руку на мальчишкино плечо – тонкое, словно у птенчика – провел рукой по щеке, взял за подбородок, в глаза заглянул – чувствует ли, что всего ничего жить ему осталось, да и тот остаток – в адских муках пройдет. Глаза у отрока оказались светло-синие, нет, скорей голубые… голубые…

…как кафтан у того шильника! У татя мерзкого! Только цвет лазоревый и заметил оглоед недобитый…

Черт!

Вздрогнул боярин, отпустил подбородок мальчишкин. С лавки встал, заходил вдоль стола. Нервно заходил, губу покусывая.

А ведь про ход-то потайной, чай, известно теперь! И кто знает, может, сидят уже, в кустах притаившись, соглядатаи тайные? Ждут-дожидаются – чего, сами не знают. И ведь дождались бы сегодня трупа окровавленного!

Похолодело в груди у боярина. Это ж надо – чуть не попался! Нет, не время сегодня забавляться, совсем не время. И завтра не время, и послезавтра. Пока не решится загадка о соглядатае в кафтане лазоревом. Больше ничего толком не сказал слуга-то. Лицо как лицо – обычное. Волос длинный, светлый, борода узка. Боле ничего не заметил, да и темновато было. Вот ведь олух! А сам-то Ставр – не олух ли царя небесного? Ишь, забавляться вздумал! Врагам тайным на радость. Ладно, повременим покуда. Тем слаще забава выйдет!

– Митря! Проводи отрока в спальню. Да квасу ему поставь, может, пить захочет. Тебя как звать-то, отроче?

– Онцифером кличут, боярин-батюшка.

– Ну, ступай, Онцифер, ступай. Помолись за меня на ночь.

– Помолюсь, батюшка-боярин, обязательно помолюсь. Уж таковы добры люди, как ты, оченно редко случаются.

– Ступай, ступай… Ишь, разговорился… Добры люди…

Ставр хмыкнул, провожая отрока тяжелым взглядом. Взглядом жаждущего крови оборотня-волкодлака.

Утром затянули небо низкие свинцово-серые тучи, заметно похолодало. Злобные порывы северного ветра срывали с деревьев оставшиеся листья, швыряя в лицо прохожим. Улетели на юг птицы, одни только вороны сидели на голых ветках да уныло каркали, словно предвещая несчастье.

Олег Иваныч проснулся поздно. Съел приготовленную Пафнутием яичницу, выпил горячего сбитню и, несколько приободрясь, сел заниматься делами. Систематизировал картотеку. Подробненько рассмотрел все донесения, касающиеся Ставра.

Да… Не густо.

Ничего такого, за что можно было бы зацепиться. Разложив березовые грамоты по плетеным коробам, частный сыщик, пока – частный, игумена Феофилакта махнул рукой и велел седлать лошадь. Того самого каурого конька – спокойного, неторопливого, не рысистого – что верой и правдой служил ему почти с середины лета. Обрядился в новый – на этот раз изжелта-красный – кафтан с узорами, надел желтые сапоги, шапку с золотистыми отворотами – посмотрелся в серебряное зеркало – плюнул. Не человек, а кенар какой-то! А что делать – серую-то одежду тут только совсем уж худые мужики носили – голь-переголь, бюджетники… тьфу-ты… не бюджетники – шильники, впрочем, одна суть…

Взгромоздился под дождем на лошадь – вообще-то уже довольно ловко – поехал. На ходу кивнул Акинфию, сторожу. Тот поклонился угрюмо, не потому, что Олег Иваныча недолюбливал – просто таким уж сам по себе был. Запер ворота, в сторожку спать отправился. Собака, Буян, в будку спряталась – дождь-то сильнее все!

Одному Олегу Иванычу охота пуще неволи. Проскакал по мощеной Славной, потом бес попутал свернуть – путь спрямить на Михайлова – увяз, еле выбрался. Плюнул, хлестнул коня, дальше уже никуда не сворачивал.

Несмотря на дождь, на Торгу было людно. Ну, не так, конечно, как вчера – плюнуть некуда, – но все-таки народишко был. Продавцы, покупатели, разносчики. Вон и Олексаха-сбитенщик. Интересно, узнал уже чего?

Кивнул Олексахе, встал у церкви Параскевы Пятницы, под вербою.

– Как Настена твоя, дожидалася?

– А как же! Все глазоньки, говорит, проглядела, уже почивать собиралась.

– Хм… Узнал чего про Ставра?

– Да так… – Олексаха замялся, – малость одна. В церковь он одну больно часто ходит. Никому, конечно, не возбраняется в любимый храм ходить. Однако уж больно далек тот храм от боярской усадьбы.

– И как далек?

– На Прусской. У стен почти.

– На Прусской? – Олег Иваныч присвистнул, действительно далековато. – Не Святого Михаила церковь?

– Она… Святого Михаила и есть. Сбегать к вечерне?

Олег Иваныч отрицательно покачал головой. Не надо никуда бегать, ни к обедне, ни к вечерне, ни к заутрене. Сам сходит. Вернее, съездит. Вот сейчас и съездит, несмотря что дождь. Был в церкви Святого Михаила на Прусской у Олега Иваныча свой человек – пономарь Меркуш. Давненько пономарь информацией не делился, уж не случилось ли что. Не мешало б проверить самолично. И еще… Ходит в эту церковь молиться одна боярыня, красотою лепа… Софья! Совсем забыл про нее Олег Иваныч, делами важными занимаясь. Теперь вот вспомнил… Стыдно даже стало – так ведь и не представился боярыне во время той случайной встречи. Стоял как дурак, очи долу уставя. Это он-то, Завойский Олег Иваныч, циник известный и до женского полу хваткий! Вот теперь, может… Нет, конечно, сначала дело. А волосы у боярыни словно золото, жаль, по здешней дурацкой моде их женщины под шапками да платками прячут, эдакую-то красу! Одним девчонкам незамужним дозволено косами щеголять прилюдно, а мужним женам да вдовицам – ни-ни! А вот если бы Софью по другой моде обрядить? Не в сарафан да летник, скажем, а… в джинсы с маечкой открытой? А еще лучше – в короткий топик с шортиками! Да, в топик, конечно, лучше.

Не заметил Олег Иваныч, в мысли приятные погруженный, как и мост проехал. Под мостом клубился туманом Волхов, ворчал неразборчиво, кидаясь в берег грязной коричневой пеной. Словно предчувствовал скорый конец своей летней воле.

На Детинце стражи словно и не было – хоронились от дождя в башнях. Увидев Олега Иваныча, выходить не стали, по одежке заметно – человек житий, не шпынь какой. Проезжая по владычному двору, Олег поднял глаза на Гришанину келью – закрыта ставнями. Ясно – опять Иона отрока по монастырям в поездку отправил. Ладно, свидимся еще… Ну, а пока – добрый путь.

Обернувшись, Олег Иваныч перекрестился на купола Софьи – главного храма Новгорода.

Проехал земляной город, миновал воротную башню, ров, свернул на Новинку. Чавкая, разъезжалась под копытами рыжая глина, голые кусты орешника сиротливо жались друг к другу.

Вот и Прусская. На углу – усадьба боярыни Софьи. Ухоженная усадьба, ворота новые, светлого дуба, – виден хозяйкин глаз. Так представилось Олегу – терем, чистая горница, дворовые девчонки прядут, песни поют, пересмешничают. Рядом, за длинным столом – сама хозяйка, боярыня… в шортиках и топике. По телику бразильский сериал смотрит.

Тьфу-ты… И привидится же! Главное – четко так, словно взаправду!

В церкви Святого Михаила на Прусской благовестили колокола к вечерне. Перекликались с колоколами соседних храмов: Вознесения, здесь же, на Прусской, Святой Катерины – небольшой, деревянной церквушки – недалеко, за оврагом. Стекался народ к вечерне, несмотря на дождь да слякоть, все больше и больше людей встречалось по пути Олегу. Мелькнул знакомый возок – не боярыни ли Софьи? Уж не в церковь ли Михаила поехала боярыня? Кажись в прошлый раз именно там она и молилась.

Не дожидаясь начала службы, Олег Иваныч отыскал агента – пономаря Меркуша – спросил про Ставра.

Услыхав вопрос, Меркуш – длинный, какой-то нескладный мужик с корявыми, как у гориллы, руками – усмехнулся в усы. Взял Олега Иваныча под руку, кивнул на место пред алтарем:

– Красавицу боярыню видишь?

Олег Иваныч вздрогнул. Еще б не видеть… В простом черном покрывале, в такого же цвета плаще, прямо перед иконой святого Михаила клала поклоны Софья. Бледное лицо боярыни казалось осунувшимся, или, скорее, такое впечатление создавалось приглушенным светом лампад, горящих тусклым дрожащим пламенем перед многочисленными иконами храма.

– Вижу боярыню, – тихо произнес Олег Иваныч. – Точно – красавица.

– Вот и Ставр так же мыслит! Боярыня-то частенько в нашу церкву ходит, а Ставр – как приедет, первым делом глазами – шасть! Увидит боярыню – так и простоит всю службу, а не найдет – выбежит из храма, только его и видели. Вот дело какое!

Ну, дела… Выходит, Ставр клеится к боярыне Софье? Клинья подбивает… козел! Если, конечно, пономарь Меркуш не врет – так с чего бы ему врать-то? Интересно, приедет сегодня Ставр? Вряд ли – не до того ему сейчас, надобно розыск производить: кто к нему вчера забирался, в кафтане лазоревом… Наверное, уже всех слуг достал боярин, да зря все. Обликом внешним ничем Олег Иваныч от обычного новгородца не отличался: такие же усы, бородка, длинные волнистые волосы – не мужик все ж, лапотник, чтоб волос под горшок стричь. Под кого угодно описание подпадет такое, хоть даже и под самого боярина Ставра. Пойди-ка, догадайся! А что кафтан лазоревый… Так полгорода в таком наряде ходит… у кого средств хватает, конечно. Самый модный в этом сезоне цвет. Ну, да и вот этот, желтый с красными отворотами, – тоже ничего, ярок, правда, уж больно – ну, так на то Олег Иваныч и житий человек, не голь-шмоль перекатная!

Олег и сам не заметил, как, что-то сказав Меркушу, незаметно оказался перед алтарем, рядом с Софьей. Перекрестился на икону, скосил глаза. Боярыня повернула голову… улыбнулась. Узнала.

Олег Иваныч как встал рядом с ней, так и простоял столбом всю службу. Даже не заметил, как и закончилось все, народишко к выходу потянулся. Софья тоже. Олег Иваныч – за ней, не отставая… Вот тут и познакомиться бы поближе… Да вот только как? Как тут принято с важными женщинами общаться? Надо было б давно разузнать у Гришани.

Садясь в возок, Софья оглянулась, нашла глазами Олега, кивнула приветливо, прощай, мол.

Поехали.

Сперва боярский возок со слугами, потом Олег Иваныч на коньке кауром, в кафтане желтом, шпага на поясе болтается – весь из себя боярин. Остановился возок перед усадьбой, открылись ворота, забегала дворня. И вдруг кто-то – хвать Олега Иваныча за стремя!

Ну, тут думать некогда! Шпага в воздух – птицей. А ну-ка!

– Не машись, мил человек, не тать я.

Мужик. Черная борода, чистый зипун. Собою вежлив. Морда знакомой кажется. Ну, еще б не знакомой… То ж слуга Софьин – Никодим!

– Боярыня немножко подождать просила, – оглянувшись, шепнул Никодим, – так ты уж не торопись, батюшка!

Олег Иваныч разулыбался радостно. Сказал, что никуда и не торопится. Наоборот, очень приятно ему воздухом вечерним дышать, гуляя и природою осенней любуясь. Это под проливным-то ливнем!

Ну, про ливень он не сказал, чего уж… все равно промок…

Никодим скрылся за воротами усадьбы. Почти сразу и вышел. Подбежал к Олегу, поклонился, что-то сунул в руку, да таков был. Исчез – как и не было.

Только записка в руке Олега осталась.

Он не удержался, развернул прочесть, несмотря на дождь. На бумаге фряжской записка, не на коре березовой! Почерк аккуратный, красивый, писано грамотно.

Только ни фига не понятно!

Ши… Мы… Ни черта не разобрать – тарабарская грамота какая-то. А может, шифр? А и в самом деле…

Ладно, опосля разберем. Сейчас домой поскорее.

Уже на усадьбе, переодевшись в сухое, уселся Олег Иваныч к столу, позвал Пафнутия, показал записку.

– Не розумлю, господине! – покачал головой тот. – Мы люди неказистые, простые, где уж нам письмена эдаки разобрать… Акинфий? Сторож-то? Не шути, господине, Акинфий грамоты не знает.

Да… Ну, блин, Софья. Конспираторша, блин.

А дождь все шел и шел, не переставая, барабанил брызгами в слюдяное окно, уныло стучал по крыше. Выл ветер, дул, прижимая к земле голые ветки деревьев, срывал с редких прохожих шапки. За городской стеной тяжело дышал Волхов.

Высыпав на пол охапку дров, Пафнутий растопил печку.

Постучав, вошел сторож Акинфий:

– Человек к тебе, господине.

Что еще за человек в такую погоду шастает?

– Звать ли?

– Да зови, зови.

Простучали по ступенькам крыльца шаги. Невеселые шаги, шаркающие, какие-то слякотные.

– Можно к тебе, Олег Иваныч?

– Заходи, коль пришел.

Олег оторвался от грамот…

– Батюшки святы! Гришаня! В кои-то веки… Ну, проходи, проходи, гостюшка, не стой столбом у порога… и так вон с тебя сколь воды налилося. Говорят, дождик на улице?

Гришаня чуть улыбнулся, видно, что через силу.

Мокрый темный кафтан с серебряными застежками, спутанные волосы, бледное лицо.

– Эй, Пафнутий… Где там моя чистая рубаха? Иди-ко, Гриша, переоденься, а то, не ровен час, простудишься. Эва, вымок-то, словно вплавь ко мне добирался!

– Да лучше б, наверное, и простудиться, Иваныч… – грустно ответствовал отрок и послушно вышел вслед за Пафнутием.

Через минуту вернулся. Тонкий, мокрый, смешной, в белой Олеговой рубахе – туда три таких Гришани поместятся, и еще место будет. Уселся на лавку, хлебнул сбитня, кивнул благодарственно.

Понял Олег Иваныч – гложет что-то отрока, иначе с чего б вот так, на ночь глядя, сюда переться? Да еще в ливень. Понял это Олег Иваныч, да виду не показал – не принято было тут сразу с вопросами налетать – захочет гость, сам все расскажет, грусть-печаль свою поведает. За тем ведь и пришел.

– Боюсь я, Олег Иваныч, – проводив глазами ушедшего прочь Пафнутия, прошептал Гришаня. В глазах его синих страх лютый таился.

Олег Иваныч вопросительно посмотрел на отрока.

– Третьего дня ко мне боярин Ставр захаживал, – вздохнув, молвил тот. – О книжной премудрости поначалу беседы вел, а потом…

Гришаня сглотнул слюну и замолчал, уставясь невидящим взглядом в стену.

Затем продолжил с видимым усилием:

– Потом начал рассказывать про меня… мне же… Про то, как со стригольниками знаюсь, про глумы да кощуны, про речи крамольные. Есть, говорит, и послухи… Готовы на владычном суде присягнуть…

– Эх, Гришаня, Гришаня, предупреждали ж тебя про глумы. И я, и Феофилакт-игумен…

– Предупреждали… да я ж не думал, что так станется… Что кто-то глядит за мной, приглядывает. И раньше замечал, что пропадало кой-что из кельи… Листки с парсунами, стишата. Да думал, Бог весть, может, сам девал куда.

– Думал он… Ладно, – Олег Иваныч махнул рукой. – Короче, отрок: что тебя просил сделать Ставр? Только конкретно, без этих твоих мудрствований…

– Боярин Ставр просил меня убить владыку Иону! – четко произнес отрок. – А именно: подсыпать ему в питие яду. Все. Боле ничего не просил.

Да-а…

Ясненько! Впрочем – ничего нового.

Олег Иваныч тут же вспомнил подслушанный разговор Ставра с Митрей. Значит, вот кого они решили использовать. Гришаню! Ай да боярин! Хороший ход, кто ж на Гришаню подумает? Иона его поддерживает, да и родственник все-таки, хоть и дальний. И близок отрок к владыке – по премудрости книжной касанье имеет. А на другого кого из владычных ближних… ну-ка, Ставр, надави-ка, попробуй! На Варсонофия, на Пимена-ключника, да хоть на того же Феофилакта! Рискни здоровьем… Неизвестно, как Варсонофий с Пименом, а уж Феофилакт-то точно Ставра не любит. И это еще мягко сказано. Интересно, на чем конкретно попался Гришаня?

– Давай-ко, отроче, выкладывай все свои прегрешения, а потом уж вместе посмотрим. Может, и надумаем чего… Только предупреждаю сразу – все рассказывать честно и без утайки! И со всеми подробностями! Начни со стригольников. С кем ты там общался-то? Поди, с отцом Алексеем?

– А ты откуда его знаешь, батюшка?

– От верблюда! Кто тут вопросы задает, а, Гришаня?

– Молчу, молчу. Умолк уже.

Как выяснилось из допроса, все Гришанины прегрешения по отдельности вовсе не выглядели такими уж и страшными. Ну, сходил пару раз на собрание стригольнической общины, послушал проповеди отца Алексея – человека, между прочим, весьма неглупого – и что же? Велик грех, конечно, да замолить можно. Далее: глумы да кощуны. Сиречь – глумление над святой церковью, да кощунственное сомнение в некоторых догматах веры. Тут дело серьезнее. Нехорошей статьей пахнет. Штрафом огромным – а откуда у Гришани такие деньги? Тогда – ссылка в дальний монастырь на веки вечные – это в лучшем случае. В худшем и говорить не стоит… Впрочем, сие прегрешение еще доказать надобно. Рисунки глумливые? А кто сказал, что они именно из Гришаниной кельи? Он что, их подписывал?

– Подписывал, Олег Иваныч.

– Вот идиот-то! Пес преглупейший. Рисовать – рисовал, но зачем подписывать-то?

Гришаня неожиданно улыбнулся и пояснил, что уж больно красивы картинки получились… те, которые «глумы».

– Красивы… Тьфу-ты! Знаешь, что это? Гордыня! А что есть гордыня?

– Смертный грех.

– Вот, вот! Вот теперь думай, как бы глазоньки твои красивые железом каленым не выжгли. Да только реветь сейчас не вздумай, не до того. На вот, кваску хлебни лучше. Что еще так за тобой имеется? Надеюсь, не кража государственной собственности в особо крупных размерах?

Нет, следующим Гришаниным грехом оказалась не кража… Дело похуже было. Называется: «осквернение христианских праздников языческими сексуальными игрищами». Именно так записал бы диспозицию данной статьи Олег Иваныч. А конкретно: бегали в ночь на Ивана Купалу несколько отроков с отроковицами же по лугам в чем мать родила. В том числе и Гришаня. На качелях качались. Потом через костер в том же виде скакали. Потом… В общем, предавались блуду. И это за пять с половиной веков до сексуальной революции! Ну, блуд – ладно… Раннее начало половой жизни тут в порядке вещей. Только не в ночь на Ивана Купалу! Блуд блудом – в данном случае дело не в этом. В язычестве поганом, вот в чем! Костры, качели… Будут тебе и качели – «дыба» называются – и костер, может статься, будет… Хоть и гуманен суд новгородский, да бывали случаи. Лет двадцать назад сожгли тут одних за грехи куда меньшие…

– Чего шлялся-то по лугам этим?

– Так весело ж!

– Весело ему… Ну, веселись теперь. А вообще – хорошо, хоть про меня вспомнил. Теперь вместе думать будем, как быть. Подай-ка квасу. Яд-то тебе даден уже?

– Нет еще… – Гришаня покачал головой, улыбнулся несмело.

Олег Иваныч задумался. По идее, лучше б было рассказать все Ионе, да вот только проклянет потом владыко Гришаню, родственничка своего незадачливого. На веки вечные проклянет и грехи замаливать в монастырь дальний отправит – к бабке не ходи. А ведь, кроме Ионы, еще и Пимен имеется, и Феофилакт, и Варсонофий. Да еще митрополит в Москве, церкви глава православной. Кто их знает, как они в таком разе к отроку отнесутся? Уж больно много всего набирается. Нет, ничего говорить Ионе не надо, а предупредить тайно нужно. Инкогнито. Чтоб опасался яда. А яд этот у Ставра пускай отрок возьмет… А может, не брать? Вообще, лучше б Гришане свалить куда подальше.

Услыхав про «куда подальше», Гришаня кивнул, согласился. Многое произойти может, покуда его не будет. Да и все прегрешения со временем забудутся.

Олег Иваныч усмехнулся… Ну да, забудутся, как же! Плохо Гриша Ставра-боярина знает! Однако вслух ничего не сказал, не стал расстраивать повеселевшего отрока. С чего тот радовался – было не очень понятно, вроде ведь ничего конкретно и не решили. Но, с другой стороны, выговориться, поведать страшную свою тайну знающему человеку – это само по себе было уже большим делом. Тем более – не чужой человек Гришане Олег Иваныч, как сам отрок говорил – «отца вместо»…

Потом уже, как почивать собрались, вспомнил Олег Иваныч про записку. Вытащил, разгладил бережно, подозвал Гришаню. Глянь-ка…

Гришаня голову почесал, нос смешно поморщил, сказал, что грамотку сию разгадать трудновато будет. Может, утром лучше?

– Не фиг, – тут же пресек Гришанину леность Олег Иваныч. – Понимаю, что трудно. – Усмехнулся, съязвил, не удержавшись: – Это тебе не групповуху в лугах устраивать, тут думать надо.

Отрок махнул рукой, уселся за стол, бумаги лист попросил да перо гусиное…

Начал буквицы в строчку выписывать. Аккуратно так, одну под другой. Олег Иваныч за спиной стоял, дивился.

Щ – под Б, Ш – под В, и так далее.

Гласных букв почему-то не было вовсе.

– А они и не меняются, – обернувшись, пояснил Гришаня. – То литорея книжная. Смотри, Олег Иваныч: каждой верхней буквице – нижняя соответствует, и наоборот… Видишь?

Олег Иваныч кивнул.

– А раз видишь, так на, читай теперь, а я спать пойду… Вон, буквы-то все выписаны.

Отпустив сонного Гришаню, Олег Иваныч придвинул к себе Софьину записку. Надписал сверху нужные буквы…

«Наконец благодарю тебя, господине, за спасение от злоковарных татей на пути из Тихвина. Думаю, пристало нам встретиться, если на то Божья воля будет и твое разумение. О чести моей не печалься, я женщина новугородска вольная и сама себе хозяйка, и ты, господине, порухой мне не будешь, ибо иного благородному рыцарю и вовек не сталось. О встрече договоримся через Никодима, молю тя, тайно делай сие, ибо есть у меня могущественный враг из числа новгородских herrensrat. Софья».

Ниже была приписка: «Встречи жду».

Олег Иваныч неожиданно покраснел. Давненько не получал он любовных записок, класса с пятого, но почему посчитал сию записку любовной – сказать не мог бы. Посчитал почему-то, и все тут!

«Могущественный враг»… Ну, это, знамо дело, – Ставр, кто ж еще-то? Ой, не зря он в церковь Михаила на Прусскую шляется. С Федоровского-то ручья, чай, не ближний свет.

«Встречи жду». Ах, Господи…

Олег Иваныч потянулся. За окнами кричали первые петухи. Наступало серое осеннее утро.

Глава 8

Новгород. Октябрь 1470 г.

Он сокрушенно думал: «Напрасные мечты!

Меня своей любовью не осчастливишь ты,

А без тебя в могилу сведет меня тоска».

То в жар, то в дрожь от этих дум бросало смельчака.

«Песнь о Нибелунгах», Авентюра Пятая

Как дело измены,

Как совесть тирана

Осенняя ночка темна…

Революционная песня

Ночь, холодная октябрьская ночь, была темна и ненастна. Черные, похожие на гнилые потроха тучи давили на спящий город, на каждого человечка в нем, от знатного боярина до самого худого шильника, каким-то жутким колдовским прессом. Словно чувствуя это давление, мычала неспокойно скотина в усадьбах, глухо ворчали псы. Дул ветер, швырял заряды мокрого – пополам с дождем – снега, шевелил корявые ветки деревьев, неприлично голые, склизкие. Иногда порывы ветра становились сильнее, и тогда, словно злобствуя, расходились по сторонам тучи, и проглядывал на какой-то миг месяц – большой, кроваво-красный, чем-то похожий на пережаренный блин. Потом тучи снова сходились, проглатывая попавший в ловушку месяц, как болотная тина. Каркали – кликали беду вороны, перекрикивая ветер. Где-то за городской стеной, в лесах, выли волки.

Бились о стылые берега черные воды Федоровского ручья, еще не схваченные льдом, но уже давно готовые к этому – холодные, грязные, вздувшиеся после осенних дождей почти до самого настила деревянного моста.

Вдоль ручья, оглядываясь, словно волки, медленно шли двое. Сторожились – не поскользнуться бы, не свалиться в черную хладную жижу. Возникли – словно бы ниоткуда – напротив церкви Федора Стратилата. Тащили большой мешок, вполголоса ругаясь. Вернее, тащил-то один – бугаистый мужичага. Второй – мелкий плюгавец – шагал позади, подгоняя. Погодка была нелюдская, а им в самый раз! Нет лишних глаз, и вряд ли встретится на пути запоздалый прохожий.

Ветер в который раз развел тучи. Показавшаяся на миг луна, скорее – лишь только самый ее краешек – осветила лица путников тусклым багряным светом. Тупую бородатую рожу бугая и недовольно скривившуюся физиономию плюгавого – с длинной козлиной бороденкой.

– Поторапливайся, – недовольно взглянув на луну, поморщился плюгавец. – Не ровен час…

– Так, может, тут и бросим? Все равно течением унесет.

– Цыц! – неожиданно рассердился плюгавец. – Делай что велено, а не то ужо, все обскажу боярину.

– Что ты, что ты, кормилец?! – не на шутку испугался бугай. – Я же так просто ляпнул, не подумавши…

– Вот и не мели языком почем зря! Под ноги смотри лучше.

Скрытые мраком ночи, они прошли вверх по течению ручья и вышли к городской стене, темная громада которой смутно угадывалась впереди. Справа, за черными стволами деревьев, маячила ограда усадьбы. Не богатой, но и не такой уж бедной. Не высок тын, да и не низок, за ним терем не терем, но домина справный, о двух этажах, с подклетью. К самому ручью от усадьбы спускались узкие деревянные мосточки, к мосточкам была привязана лодка-долбленка – видно, не успели хозяева прибрать на зиму, а может, и не собирались прибирать – кому она нужна-то, и так перезимует.

– Ну, пришли, кажись, – подозрительно поглядев в сторону усадьбы, тихо произнес козлобородый. – Давай, развязывай.

– Так, может, так?..

– Я те дам – так! Боярин что наказывал?

Мешок развязали. Что-то достав из него, поднесли к лодке и тихо, не раскачивая, швырнули в воду. Чуть всплеснулись черные воды ручья, всплеск этот вряд ли был слышен кому-либо, заглушенный воем ветра да истошным лаем цепных псов за оградой усадьбы.

– Ишь, разлаялись, курвы, – оглянувшись, злобно прошептал плюгавец. – Поспешать надо одначе…

– Не утянет теченьем-то? – вдруг озаботился бугай.

– Не утянет, тут каменюки кругом да топляк. Ладно, пошли, пора уж.

Той же дорогой они спустились вниз по ручью и исчезли в зарослях напротив церкви Федора Стратилата. За восточной стеной смурное небо окрасилось алым.

Олег Иваныч проснулся рано. Как положено, отстоял заутреню в ближней Ильинской церкви, на Славне, вернувшись на усадьбу, выпил горячего сбитню, да, похлебав вчерашних щей, отправился на Владычный двор. Как раз сегодня, если еще не вчера вечером, туда должен был приехать игумен Феофилакт, прямой Олегов начальник. Предстояло получить порцию ценных указаний… ну, и деньжат немного не помешало бы – поиздержался Олег Иваныч, прикупил на зиму шубу, заморским сукном крытую, да кунью шапку. Да еще сапоги, лисьим мехом подбитые. Экипировался к зиме по первому сорту. О том не тужил – Феофилакт хоть и прижимист, да не жаден – всяко подкинет серебришка на бедность.

Пришпорив каурого, Олег Иваныч, не задерживаясь, проскакал мимо Торга и, миновав мост, въехал в Детинец. Небо хмурилось, но средь серых туч все больше проявлялось светлых голубоватых просветов. Может, и распогодится еще, кто знает?

На выезде из Детинца, прямо в воротах столкнулся с Гришаней. На черном коне, в темно-синем добротном кафтане с серебряными застежками, в плаще лисьем, с важным – важнее не бывает – выражением лица, тот трусил мелкой рысью в компании нескольких дородных мужиков – тоже весьма не бедного вида, скорее всего – купцов.

– Здрав буди, Олег, свет Иваныч! – кивнул на ходу, Олега увидев, потом улыбнулся, подъехал ближе.

– Тебя, батюшка, Феофилакт-игумен с утра дожидается, в палатах владычных сидючи.