/ Language: Русский / Genre:sf_history / Series: Царьград

Удар судьбы

Андрей Посняков

Лето. Жара. Деревня. И…

…и даже в страшном сне не могло привидеться будущему студенту факультета социальных наук Лешке все то, что случится в один из жарких августовских деньков на Черном болоте, о котором среди местных жителей давно ходили самые нехорошие слухи.

Плен, рабство, побег — и постепенное осознание того, что невероятный разрыв времен зашвырнул юношу в самое темное средневековье. Однако Алексей не пал духом, обретя друзей, свободу и — кажется — любовь… И все это — в Константинополе, столице некогда великой, а ныне клонящейся к упадку Византии — Империи ромеев. Прекраснейший город, прекраснейшие девушки, должность в одном из государственных ведомств… и — интриги, интриги, интриги…

Из чиновника юноша превращается в узника, а затем — в воина пограничной стражи — акрита…


Посняков Андрей

Удар судьбы

Глава 1

Наши дни. Средняя полоса России

ПРИ ПОПАДАНИИ НА КОЖУ ПРОМЫТЬ ВОДОЙ

Деревня на своем веку повидала всякое.

Валентин Распутин. «Прощание с Матерой»

— Ну, ты и гад, Леха! Йэх! Ты зачем, паразит, трактор в болотине утопил?

Сказать, что Михалыч — Василий Михалыч Олейников, бригадир трактористов ОАО «Озерское», по старинке называемое многими — колхоз «Светлый путь» — был рассержен, это ничего не сказать. Светло-серые, с небольшим прищуром, глаза его метали молнии, ноздри возмущенно раздувались, а сомкнутая в кулак правая рука то и дело ударяла в левую ладонь — йэх! Вообще-то, Михалыч считался мужиком невредным, добрым даже, особенно если выпьет, но тут не тот выпал случай. Еще бы! Колхозное — сиречь акционерное — имущество в болоте утопить! Главное — и трактор-то почти новый, ну лет семь-восемь…

— Так зачем, а? — Бригадир снова ударил кулаком об ладонь, только вместо привычного — «йэх» — матерно выругался — трактор-то на нем числился.

Несчастный Леха, по паспорту — Алексей Сергеевич Смирнов, недавно поступил (собственными силами, без всяких там связей и денег, да и откуда деньги у детдомовца?!) в местный педуниверситет на факультет социальных наук, и теперь с гордостью считал себя студентом-историком. Радовался — ну, конечно! — и в себя верил, а в деревню, точнее, в ОАО (бывший колхоз) «Озерское», приехал подзаработать, деньги не лишние были, а трактора и — немного — сельхозмашины Лешка знал, поскольку ОАО «Озерское» старые связи не разрывало и над детдомом, что называется, «шефствовало» — было когда-то такое хорошее старое слово. Короче говоря, все детдомовские старшеклассники сельхозтехнику знали. Пусть не на таком уровне, как учащиеся ПТУ, но — знали. Вот и Лешка знал, да еще получше других, потому как был умным. Еще бы, в университет-то сам готовился, без всяких там репетиторов, откуда на них деньги? И поступил! Сам Роберт Петрович, декан факультета социальных наук, руку жал, говорил, что вот именно такие студенты им и нужны. Не в том смысле, что детдомовские, а в том, что — умные и сами всего добивающиеся.

Лешку в колхозе знали и на временную работу приняли с удовольствием — а как же, страда! Да и парень непьющий, в отличие от многих прочих. Местные ему уж и кличку придумали — «Практикант», немного не в тему, правда, лучше бы уж «Студентом» прозвали, впрочем, Лешка и на «Практиканта» не обижался. Сразу и трактор выделили, не новый, конечно, но и не самую уж развалюху. Трактор…

Вот и стоял теперь Алексей, опустив очи долу, и молчал, как партизан на допросе. А что тут скажешь? Правильно бригадир разоряется, понять можно. Вот и молчал. К тому ж знал — Михалыч долго не сердится — поорет – поорет да и успокоится.

— Тебя хоть зачем в болото-то понесло? — усевшись за старый конторский стол, вздохнул бригадир. — Нешто в обход нельзя было? А, Лешка? Чего молчишь-то?

А Лешка, чуть повернув голову, смотрел в окно на машинный двор. Видел, как — украдкой оглянувшись на нарядную — с самым деловым видом протопали к распахнутым воротам двое слесарюг. И что характерно — у каждого на плече по ржавому обрезку трубы. Видал Лешка эти трубы — валялись в лопухах у забора. По трубам этим, по слишком деловому виду, по вороватому, украдкой брошенному на нарядную взгляду даже Лешка в свои семнадцать лет сразу же догадался — куда именно направились слесаря. Пить, конечно! Даже знал — что. В Касимовке, в соседней деревне, в сельмаг в очередной раз завезли какое-то жуткое пойло — в пластиковой бутылке по тридцать два рубля литр. В отличие от прочих подобных — «Портленда», там, или «Портвейна 777», — пойло сие называлось незатейливо — «вино». Вот именно так, просто — «вино», — к которому, конечно, никакого отношения не имело, но… все лучше, чем технический спирт пить, хотя… Опа!

Лешка напрягся, увидев, как к этим двум ханурикам подошел дядька Иван, могучего вида мужичага, вечно смурной и небритый — тракторист с ДТ-75, гусеничника. Вот он-то и был сейчас нужен Лехе, да и, если разобраться, не только ему, но и всему колхозу — сиречь ОАО. Трактор-то ведь не утонул, не та машина — просто засел хорошо на старой гати, можно, конечно, лебедкой попробовать, но с гусеничником куда как надежнее. Собственно, за ним, за дядькой Иваном, Леха сюда и пришел, на машинный двор, не знал, что уже какая-то собака успела Михалычу настучать. Интересно, кто? Наверное, Ленка, почтальонша, она на своем велосипеде как раз мимо болотины проезжала. Да, наверное, Ленка, зараза, больше некому — уж больно глазастая, да и характер у нее дюже вредный. Оно и понятно — тридцать лет бабе, а мужика-то нет, хотя собою-то Ленка ох как недурна — все при всем: волосы длинные русые, глаза — темные, как у цыганки, да и фигурка — закачаешься. Вот только характер… Может, потому и сторонились ее мужики? Впрочем, сейчас не о Ленке, о дядьке Иване нужно было думать — вот-вот ведь сманят слесаря пьянствовать, паразиты! Как тогда трактор из болота вытаскивать? Да никак! Если только лебедкой попытаться…

Бригадир, в конце концов, тоже оглянулся, бросив внимательный взгляд на двор. На горе слесарюгам!

— Ах вы ж, змеи! Никак пьянствовать собрались? — Позабыв про Лешку, Михалыч схватил кепку и выскочил из нарядной. — Это куда это вы собрались, а?

— Дак, по работе…

— По какой такой работе? Я вам на ржавые трубы наряд не выписывал! А ну, пошли в слесарню!

— Да ты пойми, Михалыч…

— Пошли, я кому сказал!

Лешка тоже вышел во двор — интересно стало, как там Михалыч со слесарюгами разберется?

Погода стояла жаркая, как ей и положено в начале августа. Светло-синее, как старые джинсы, небо казалось выгоревшим, хиленькие белые облачка — так, облачишки — опасливо ползали где-то у самого горизонта, словно бы говорили — тени хотите, дождика? А вот, нате-ка, выкусите — не дождетесь!

Плохо в этакую жарищу работать, особенно перед севом — пахать, дисковать, бороновать, — сидишь в кабине как дурак, полуголый, жарища, как в адском пекле, пот грязными ручьями течет, на зубах песок поскрипывает, после работы в зеркало глянешь — мама дорогая! Черт, истинный черт! Сейчас хоть полегче — сенокос не посевное поле, пыли нет.

Между тем Михалыч, отправив незадачливых работников обратно в слесарню, вновь обратил внимание на Лешку. Сдвинул этак кепочку на затылок, сплюнул, поинтересовался язвительно:

— Ну, что делать думаешь?

— Дак вытаскивать…

— Вытаскивать! — бригадир хлопнул себя руками по ляжкам. — От, студент! Кто тебя сейчас вытащит-то, коли у нас всего три гусеничных трактора, и те все на ремонте?

— А дядю Ваню Иваничева попросить? — несмело предложил Лешка. — Он ведь должен был к пятнице с ремонта выйти… Сегодня ведь как раз пятница.

— Кого?! — неподдельно изумился Михалыч. — Иваничева?! Ваньку, что ли? Да этот черт вчера целый день пропьянствовал и сегодня, я погляжу, уж было намылился, со слесарями. Главное, как меня увидал, за старой конюшней спрятался, думает, я не вижу… — Бригадир вдруг резко замолк и задумчиво вытащил из кармана рубашки пачку «Примы». Протянул: — Будешь?

Лешка помотал головой:

— Я ж не курю, вы же знаете.

Михалыч вытащил спички, чиркнул — не зажглась, — вытащил из коробка еще одну — та же история, — выругался, с третьей попытки наконец закурил, выпустил дым и — этак искоса, со значением — посмотрел на парня:

— Вообще-то Ванька к вечеру движок переберет, там и осталось-то всего ничего…

— Вот и я говорю! — воспрянул духом Лешка.

— Перебрать-то — переберете, — задумчиво продолжил Михалыч. — Если надо, и до ночи провозится, уж он такой, коли уж начал…

— Угу!

— …только вот в субботу на работу нипочем не выйдет! Свадьба у него, вишь ли. Племянник женится.

— Это Венька, что ли?

— Он.

— Так, свадьба-то, небось, часов в двенадцать. — В серых, с чуть зеленоватым отливом, Лешкиных глазах вспыхнула желтая искорка надежды.

Бригадир не выдержал, рассмеялся:

— Хо! В двенадцать? Да нешто эти глоты до двенадцати ждать будут? С утра уже наквасятся, будь спок!

— Ну, я не знаю тогда… — Лешка устало опустился на крыльцо и шмыгнул носом. Хотелось заплакать — да нельзя, не маленький уже, семнадцать лет, в армию скоро.

Бригадир присел рядом, обдавая загрустившего парня густым клубком сигаретного дыма, и с минуту сидел молча, вглядываясь куда-то вдаль, где, за распахнутыми настежь воротами машинного двора виднелся синий кусочек реки, а за ней, на другом берегу, белела стволами березовая роща. Белое, похожее на пену для бритья облако, неизвестно откуда взявшееся, накрыло солнце, принося облегчение от зноя. Легкий ветерок шевелил росший у ворот бурьян и светлые волосы Лешки.

— Хорошо! — Михалыч вдруг улыбнулся и хитровато подмигнул. — Насчет Ваньки — это ты верно решил. Трактор-то он свой сегодня сделает… только вот мне-то его без толку в субботу звать, а вот ты — пойди, попробуй. Может, и уговоришь.

Лешка встрепенулся:

— Конечно попробую, Василий Михалыч. Сейчас же вот в мастерские и пойду!

— Давай, — бригадир хлопнул парня по плечу и предупредил: — Только ты это, смотри. Застрявший-то трактор охранять надо — болотина-то от Касимовки больно близко, а уж там ухарей хватает — разберут. Так и знай — чего не досчитаюсь, из твоей зарплаты вычту, усек?

— Усек. — Вздохнув, Лешка вытер руки об рубаху и деловито зашагал к мастерским.

К его удивлению, Иваничев согласился быстро, даже и уговаривать почти не пришлось. Только, естественно, напомнил про магарыч да переспросил, в каком именно месте застрял трактор.

— На Черном болоте, — в который раз уже пояснил Лешка, уже не столько для тракториста, сколько для подошедших слесарюг, которым, видать, тоже было интересно. — Там, ближе к Касимовке.

— А, — Иваничев понятливо хмыкнул. — Хорошо, что хоть там. Немного до Курской дуги не доехал, а то бы…

Слесаря понятливо засмеялись и закурили, стряхивая пепел под ноги с полным и хроническим пренебрежением к правилам противопожарной безопасности, красиво выписанным на большом картонном плакате, который бригадир Василий Михалыч Олейников лично приколотил над дверью, рядом с крупной табличкой «Не курить!». К указанию этому некие неопознанные полиглоты приписали еще «No smoking!» и «Ne fumons pas!» — для кого они это сделали, неизвестно, наверное, для слесарей. Слесаря иностранными языками не владели, поэтому дымили вовсю, не обращая никакого внимания на буквы — привыкли.

— Помню, Колька Курынкин как-то под Новый год на Курской дуге завалился, — усевшись на промасленную ветошь, мечтательно произнес один из слесарей, дядька Слава… Или — дядька Федя. Лешка их все равно путал, уж больно они были похожи — обоим под пятьдесят, оба низенькие, худющие и вечно пьяные.

— Да, он хорошо тогда улетел, — покивал дядька Федя… или Слава. — На Т-150 главное. Силос вез на ферму, да с ребятами выпил…

— Не силос, а навоз, — оторвавшись от пускового двигателя, авторитетно заявил Иваничев. — И не на ферму, а с фермы. Он там и выпил, с доярками. — Тракторист замолк и, подумав, добавил: — И не на Т-150, а на «Владимирце». На Т-150 — это не Колька, это Федька Касимов на «октябрьские» улетел, хорошо — без телеги.

Лешка слушал с интересом. «Курской дугой» колхозные остряки прозвали крутой поворот на склоне холма по суглинку, сразу за Черным болотом, с которого не раз и не два слетала в лежащий внизу овраг мощная сельскохозяйственная техника, и не всегда по-пьяному делу, просто поворот был уж больно опасным, скользким, а спрямить дорогу у колхозного начальства и в лучшие-то времена руки не доходили, чего уж говорить про теперь. Неподготовленному трактористу поехать там — верный способ сгубить технику. Вот и Лешка вчера тоже не рискнул — решил по гати… Проехал, блин… Вообще, если б не Ленка…

— Ты это… — повернувшись к Лешке, напомнил дядька Слава… или Федя. — Спирт лучше в нашей деревне не покупай, лучше в Касимовке, у Федотихи — у ней дешевле. Она, Федотиха-то, в крайней избе живет…

— Да знаю, — отмахнулся Лешка. Попрощавшись с ремонтниками, он вышел из мастерских и, помахав рукою все так же курившему на крыльце бригадиру, спустился к реке — там, пройдя рыбацкой тропинкой, можно было здорово сократить путь. На плесе, у бережка, купались — Лешка присмотрелся и разочарованно свистнул: знакомых не было, вернее, были, но, так, одна скелочь лет по двенадцати, не стоит и подходить. Хотя, оно, конечно, хорошо б сейчас искупнуться, да некогда — вдруг, и впрямь, с трактора чего утащат, как бригадир, типун ему на язык, предупреждал? А что? С касимовских станется, те еще ухари, до чужого добра жадные.

Парень ускорил шаг, внимательно глядя под ноги — запросто можно было наткнуться на разбитую бутылку или на что-нибудь похуже — места кругом тянулись не то чтобы людные, но весьма посещаемые, особенно в ночную пору. И тут и сям виднелись проплешины от костров, валялись вскрытые консервные банки, осколки бутылочного стекла, полиэтиленовые бутылки — «пэты», в основном, конечно, из-под пива. Да-а… В такую-то жару неплохо бы пива выпить. В касимовском сельмаге наверняка есть, у них вчера привоз был. Вот только трактор…

Немного подумав, Лешка почесал затылок и быстро спустился к плесу, где, на узком песчаном пляжике азартно играли в карты трое ребят, лет на пять помладше Лешки.

— Туз!

— Еще два!

— Еще три!

— А вот еще один!

— Не верю!!!

— Да забирай!

— Ах вы, гады!

Судя по крикам» резались в «верю — не верю», игра, конечно, малоинтеллектуальная, в отличие от того же «козла» или «тысячи», да зато веселая, как раз для такого возраста.

— Здорово, парни, — подойдя ближе, кивнул игрокам Лешка.

— О, Леха! Привет!

Все трое враз вскочили на ноги, поздоровались за руку — как же, солидно: сам Леха – практикант к ним интерес проявил. Не бог весть что, конечно, но все же…

— Пить будешь?

Это предложил самый младший, Витька Битюгов, круглолицый, краснощекий пацан, толстенький и не по-детски циничный. Его маманька тоже, как и бабка Федотиха, приторговывала паленым спиртом. Впрочем, в деревнях многие приторговывали…

— А что у вас? Спирт?

Ну, мог бы не спрашивать…

Воровато оглянувшись, Витька вытащил из-под соседнего куста полуторалитровую бутыль из-под «Пепси» с какой-то подозрительно мутноватой жидкостью.

— Только что разбавили. Вишь, еще теплая. Счас, стакан возьму…

— Да не надо, — отказался Лешка. — Некогда мне сейчас пить. Дело к вам есть.

— Что за дело?

— Да в тракторе посидеть немного… Короче, заглох я… А еще в Касимовку надо. Трактор-то оставлять — сами знаете…

— Да уж знаем. — Витька ухмыльнулся. — Посидим, чего там… Куревом угостишь?

— Куплю.

— А где трактор-то?

— Да на старой гати.

— Где?! — хором вскричали все трое. — Это на Черном болоте, что ль?

— Ну да, там…

Пацаны переглянулись — нехорошее было место, это Черное болото. И люди там ни с того ни с сего пропадали, и скот, да и вообще, слухи ходили разные. Правда, сейчас день, не ночь, но все же…

— Далеко, — шмыгнул носом Витька. — Не-а, мы не пойдем, а то потом родоки наищутся.

— Да всего-то часок посидеть… Ну, может, два.

— Ага… Два часа там, да туда идти часа полтора, да обратно — это к вечеру только дома и будем. Не, не пойдем…

— Ну, как хотите.

Разочарованно махнув рукой, Лешка отправился дальше. На пацанов, правда, не обижался — да и чего было обижаться, в сущности-то, они были правы. Черное болото — край не близкий, даже если по рыбачьей тропке. Ну и в принципе-то чего ему сейчас сделается, трактору-то, белым днем?! Ну, сидит машина в грязи — и что? Застрял, с кем не бывает?

А раз застрял, значит — тракторист где-то рядом, если не спит в кустах, так вот-вот придет — так ведь должны все рассуждать, по идее. Эх… так-то так, да все равно тревожно — не сперли бы аккумулятор. Касимовские — они такие… Лешка и сам сейчас в Касимовке жил, в общежитии, точнее, в старом бараке вместе с двумя молодыми парнями, тоже «практикантами» — Лигуровым Мишкой и усатым Рашидом из медучилища. Хорошо сейчас Рашиду, открыл себе с утреца медпункт, завалился на топчан с книжкой — красота! Не жарко, больных мало, контроля тоже нет — фельдшер в отпуске, не жизнь, а малина! Не то что в тракторе! Двигатель разогреется, кабину солнцем напечет, пылища… Ну, как говорит Рашид — «кто на что учился». Ничего, Лешка тоже уже кое-что в этой жизни смог — в университет поступил.

Теперь бы только выучиться… Ничего, выучится, он упорный… и денег на учебу подзаработает. Жаль, что областной центр далековато, а то можно было бы и во время семестра сюда на заработки приезжать…

Да, еще как бы в армию прямо из университета не забрали, бывали случаи, тем более, за Лешку-то заступиться некому, а осенью — очень уже скоро — восемнадцать лет стукнет. Ну, да даже если и заберут, так что? Отслужит да вернется, в университете восстановится… Университет… Юноша улыбнулся — с детства мечтал историком стать, копаться в древних рукописях, ездить на раскопки, в общем — вырывать у прошлого все его тайны. А приохотил его к этому не кто иной, как детдомовский воспитатель — старший воспитатель — Василий Филиппович, подсунул как-то лет пять назад пару книжек: одну про Константинополь – Царьград, другую — про раскопки Трои. Хороший человек Василий Филиппович, правильный — и к ребятам безо всякого так дурацкого сюсюканья, да, в общем-то, с большинством и не посюсюкаешь, те еще «сиротки», как в том фильме, что Василий Филиппович как-то приносил, показывал — «Республика ШКИД» называется… А еще воспитатель Филиппович очень интересно про «черных лесорубов» рассказывал — он же следователь бывший, на пенсии в воспитатели подался — какой – никакой — приработок, да и работа поинтересней, нежели охранником-вахтером где-нибудь торчать. Оказывается, для «черных» — нелегальных — бригад, которые безо всякой лицензии нагло лес воруют, самые страшные враги вовсе не милиция, у которой нормального закона нет, а такие же бригады-конкуренты. И автоматная стрельба в лесах не редкость, и гранаты, бывает, кидают, а в каком-то дальнем урочище вообще, всей бригаде головы пилами отпилили. Жуть! Вот и Василий Филиппович предупреждал, чтоб не гнались за быстрой деньгою. Вот и Лешка не гнался. Но все ж — ясно — деньги не лишние были…

Тьфу ты, черт! Юноша с маху влетел в топь, провалился, почти по колено, хорошо — в сапогах: жарко, зато по лесам-болотам ходить удобно. Выругался, выбрался на сухое — чу! Позади кто-то плюхал по топи, такое впечатление — босиком. Да ведь и вправду — босиком! И в ярко-зеленых шортах. Пацан из той троицы, светленький, темноглазый… как его? А, все равно не вспомнить.

— Я тебя кричу – кричу, а ты будто не слышишь, — обиженно промолвил пацан. — Сам ведь просил в тракторе посидеть.

Опа! Лешка не скрыл улыбки. Вот, славно как вышло, уж теперь-то он безо всякой опаски в Касимовку сходит.

— Че ж ты раньше-то… — посетовал он. — Вместе бы и шли.

— Не знаю, — мальчишка пожал плечами. — Вообще-то, я не очень-то и хотел, — вдруг честно признался он. — Да парни там пить стали, а я…

— Ну и не шел бы, раз не хотел, без тебя б управился, — усмехнувшись, Лешка подал пацану руку. — Вылезай, давай, чего в луже-то встал?

— А еще — трактор охота посмотреть, — сверкнув глазами, признался мальчишка. — И… может, ты мне еще и порулить дашь?

— Ага… — желчно усмехнулся Лешка. — На Курской дуге.

— Не-а, — пацан тоже засмеялся. — На Курской дуге не надо. Лучше уж тут, до поселка, а?

Он посмотрел на Лешку с такой надеждой, что тому вдруг почему-то стало стыдно — ведь получалось бы, что он обманет этого своего помощника… Хотя как-нибудь в следующий раз…

— Ладно, там видно будет… Ну, пошли, что ли?

— Пошли…

— Да, — на ходу обернулся Лешка. — Тебя как зовут-то?

— Вовка.

— А меня… впрочем, сам знаешь. Дружки-то твои сейчас там, на пляже, пьют, поди?

Вовка вздохнул:

— Пьют. Витек спирта отлил у матери. Она у него торгует.

— А ты, значит, не захотел?

Вообще-то, говоря честно, Лешке было наплевать, чего там захотел или не захотел какой-то малолетний шкет, и черт-то с ним, просто вот надоело идти молча, а этот Вовка — какой-никакой собеседник. Вот и спрашивал.

— Не захотел…

— Так и не пил бы!

— Ага, тебе легко говорить. — Вовка обиженно замолк.

А Лешка, между прочим, очень хорошо его понимал, особенно в этом вопросе — пить или не пить, курить или не курить и все такое. Предложили выпить, а ты отказываешься? Да ты маменькин сынок, скелочь пузатая и никто с тобой водиться не будет, наоборот, засмеют. А вот, ежели выпил, да так много, что облевался, обмочился да уснул где-нибудь под крыльцом клуба — вот тут ты герой! Настоящий герой, не придуманный. Все тебя сразу зауважают, да и сам ты будешь иногда вспоминать этак небрежненько, но со значением, для пущей важности вставляя в речь легонькие матерки: мля, вчера с Колькой Шмыгиным пили, мля, все, что горит…

И вот потом пройдет лет пять, а то и того меньше — и идет по деревне этакое пропитое чудовище: помятое, с бланшем под глазом, изо рта — перегар на гектар, работать уже не может, да и не очень-то хочет, честно говоря, предел мечтаний — насшибать рублей двадцать на спирт. А ведь еще не так давно был первым парнем на деревне, крутым себя считал, ну а сейчас — да кому ты нужен, лузер?! И жалеть таких не стоит — сам во всем виноват.

Лешка про себя усмехнулся — вообще-то, это не его собственные мысли были, а все того же Василия Филипповича, старшего воспитателя. Но — правильные мысли, Василий Филиппович не из тех людей, чтоб пургу гнать.

А Вовка этот ничего себе — умный. Надо ж, сразу сообразил: чтобы не пить — на Лешкину просьбу нужно откликнуться. Теперь-то с него взятки гладки, теперь никто из пацанов деревенских, тот же Витька — не скажет язвительно, что, слабак, мол — пить отказался. Причина уважительная — Лехе – практиканту помогал с трактором.

Ну, вот он, трактор, синий МТЗ-82: мощность 81 л.с., масса 3 тонны, число передач — вперед — 18, назад — 4, относится к тракторам тягового класса 1,4, эффективно используется при возделывании и уборке технических и овощных культур…

Осмотрев трактор — все вроде на месте, Лешка вытащил из сапога потрепанную, в мягкой обложке, книжку, недавно найденную в местной библиотеке. «Дипломатия Святослава» — так книжка называлась, и читать ее Лешке было интересно.

— Леша, а трудно трактора изучать? — заглядывая в глаза, тут же пристал Вовка.

Лешка презрительно пожал плечами:

— Ха — трактора! Ты б, Вовка, лучше про хазар да ромеев спросил!

— Ромеи? А что это?

— Не «что», а «кто»! Люди были такие в Средние века. Ух, и хитрые!

Вовка присел на корточки у самого трактора и присвистнул:

— Ну, ни фига ж себе, засел!

И в самом деле, было от чего свистеть — трактор застрял в болотине аж по самые ступицы, и теперь угрюмо синел посреди коричневато-зеленой трясины, с укоризной поблескивая стеклами. Рядом, на кочках, валялись прогнившие жерди гати, собственно, по ним Лешка тогда и выбрался.

— Что ж ты по гати-то поехал? — Вовка поднял глаза.

— А что, по Курской дуге надо было? — огрызнулся Лешка. — Темно ведь. В общем, ты тут посиди, покарауль, а я быстро.

Махнув рукой, юноша зажал в ладони тетрадку и быстро зашагал прочь.

— Леш, а Леш, — догнал его Вовка. — А можно в кабине посидеть?

— Посиди, — Лешка пожал плечами. — Только, ты когда забираться будешь, смотри, в болотине не утопии.

— Не утопну! — рассмеялся Вовка. — Я ловкий.

В Касимовку вела раздолбанная лесная дорога, по обе стороны заросшая молодым ельником и кустами малины. В другой раз Лешка, конечно, не упустил бы случая полакомиться ягодами, но только вот сейчас совсем не было времени. До Касимовки километров пять — пока-а добредешь! — а ведь еще и бабку Федотиху найти надо спирт купить, да заглянуть в общагу — кассетник с собой прихватить, чтоб веселей ждалось. На все про все — примерно час, плюс два — на дорогу. Нет, малину есть некогда, в другой раз как-нибудь. Правда, если попутный лесовоз попадется…

Лешка остановился, прислушался — нет, ни двигатель не рычит, ни пил не слышно. Вот так всегда, когда не надо, лесовозы эти так и шныряют, так и шныряют, а вот когда надобно — фиг с маслом! Ну и черт с ними. Вовка в тракторе сидит — не страшно, уж всяко не разберут, побоятся. Местных пацан всех знает, а чужие здесь не ходят: больно уж места глухие.

Лешка раскрыл тетрадку — загодя готовился к экзаменам.

Так вот и шел парень, с тетрадкой. Учил. А чего зря время терять?

Лесная дорога, обогнув холм, выбралась на грунтовку, идти сразу стало гораздо легче — не надо было перепрыгивать лужи. Лешка повеселел — до Касимовки оставалось три километра, — прибавил шагу, даже принялся напевать:

Я свободен,

Словно птица в вышине…

Нравилась парню «Ария», а еще «Король и Шут», «Наив», «Кукрыниксы», «Тринадцатое созвездие» и уж совсем не нравилась «гнусная попсятина» типа «Фабрики звезд» — вот уж чего терпеть не мог. Воспитатель, Василий Филиппович, с музыкальными Лешкиными вкусами и пристрастиями соглашался, правда, предупреждал, что по сему предмету людей судить не стоит, если человек слушает «россиянскую» попсу, так это еще не значит, что он полный дебил. Хотя, наверное, где-то рядом.

Мы верим, что есть свобода,

Пока жива мечта…

Ага! За поворотом, за ельником, замаячили наконец домишки Касимовки. Два трехэтажных, панельных, с балконами, один двухэтажный кирпичный, остальные — деревянные: выкрашенный выцветшей голубой краской клуб, построенный еще пленными немцами, сельпо с оставшейся еще от старых времен вывеской «Магазин ОРСа», почта. Около магазина, на площади, стоял молоковоз — сто тридцатый «ЗИЛ» с желтой цистерной, видать, водила решил заглянуть за пивком. Лешка сунул руку в задний карман старых джинсов, пересчитал имевшуюся наличность — вздохнул. Пересчитывай не пересчитывай — а все равно денег больше не станет. Пятьдесят рублей — десятками — ну еще мелочь — рубля три, точнее — два восемьдесят. Рублей тридцать — на спирт, двадцать — на хлеб, растянуть до понедельника — там аванс обещали. Ну, крупа еще оставалась, макароны, тушенки банка… Рашид обещался с фермы молока принести… Жить можно. А, может, на спирте сэкономить? Тем более, говорили, что он у Федотихи дешевый. Обойтись двумя червонцами, столько же — на хлеб, а на двенадцать — двенадцать восемьдесят — купить в сельпо пива. Как раз на банку «Охоты» хватит — а то жарко!

Произведя такие расчеты, Лешка повеселел и резко свернул к магазину. У дверей сельпо, на лавочке, развалясь, сидел рыжий кудлатый парень с широким, несколько простодушным лицом и вдумчиво листал какой-то гламурный журнал, от обложки которого то и дело отражались веселые солнечные зайчики. Отражались и прыгали прямо Лешке в лицо.

Юноша прищурился и, узнав в рыжем парне шофера молоковоза, вежливо поздоровался:

— Привет, Коля. Как жизнь?

— Бьет ключом! И все по голове, — пошутил водитель. — Ну, что, вытащил трактор-то?

Лешка вздохнул:

— Пока нет. Вечером дядька Ваня Иваничев обещал на «дэтэшке» дернуть.

— На «дэтэшке». — Николай мрачно сплюнул наземь. — Тут не трактором, тут груженым «Камазом» надо. Хорошо засел-то?

— Да уж, засел.

— Ну вот, я и говорю — «Камазом».

— «Камазом», — Лешка шмыгнул носом. — Где его только взять, «Камаз» – то? Ну, может, «Урал» лесовозный поедет… Да! Лесовозников и попрошу, если встречу.

— Лесовозников, — внезапно обозлился шофер. — Все дороги разбили, козлы, ни пройти ни проехать! А ремонтировать кто будет?

— Да, — согласно кивнув, Лешка присел рядом. Не так просто присел — с умыслом. Так же и разговор продолжал — по-хитрому, знал: Колька — парень несговорчивый, резкий, тут издалека начинать надо.

— Интересный журнал у тебя.

— А, «Плейбой», — Николай усмехнулся. — Братишка из города приехал — привез. Вот, думаю кабину украсить.

— О, да тут и машины, не только бабы, — Лешка заглянул в журнал. — Ни фига себе, тачки!

— Да уж, — философски изрек шофер. — Нам с тобой, Леха, на них ни в жисть не заработать. А вот какая-нибудь… — Он выругался. — Вон, пишут — одной дорогущую тачку подарили, другой… И за что, спрашивается? Да за красивую задницу, больше ни за что! Во, блин, уроды. Тут пашешь, пашешь — весь в мыле — а на зарплату смотреть тошно.

— Ну, уж нам-то с тобой никто тачку не подарит, не думай, даже и ждать нечего, — засмеялся Лешка и, посчитав прелюдию законченной, наконец, задал главный вопрос:

— Коль, а ты сейчас с фермы или на ферму?

— На ферму. Вот, зоотехника с почты дождусь — и поеду.

— А назад во сколько поедешь?

— Да через час где-то.

— До повертки подкинешь?

— Давай… Только ждать не буду — ты вот здесь, на крылечке сиди, ладно?

— Конечно! — Лешка обрадовано подпрыгнул. — Короче, я это, по делам побегу… Так не забудешь остановиться?

— Да не забуду, отстань.

Уговорившись с шофером, Лешка быстрым шагом обогнул трехэтажки и, перейдя по разбитым мосткам неширокий ручей, остановился перед длинным забором из сетки – рабицы. За забором произрастали аккуратно подстриженные смородиновые кусты, за которыми наблюдалась выложенная плиткой дорожка, ведущая к небольшому дачному домику с белыми резными наличниками и крышей из нержавейки. Красивенький такой был домик, как с картинки из глянцевого журнала. Рядом с домиком стоял новый белый автомобиль «шевроле – ланос», не такая уж и крутая тачка, вокруг которой, вооружившись тряпкой, бегала немолодая уже женщина в широкополой шляпе, красном лифчике и серых мешковатых шортах. Дачница.

— Здрасьте! — Лешка подошел к воротам и на всякий случай спросил, в каком доме живет бабка Федотиха.

— Федотиха? — дачница улыбнулась. — А во-он ее изба, у леса. Видите?

— Да вижу, спасибо.

Изба бабки Федотихи — добротный, серый, рубленный в лапу, дом под шиферной крышей — была окружена дощатым забором, поверх которого угрожающе поблескивала на солнце колючая проволока. Висевшая на калитке табличка, грозно предупреждавшая — «Осторожно, злая собака», — ничуть не напугала Лешку, со слов Ваничева он знал уже, что никакой собаки у бабки нет, а табличка рассчитана на чужих. За калиткой, на дворе у просторной, пристроенной к дому веранды, стояла бабкина машина — красная «Таврия», что было хорошим знаком — значит, Федотиха дома, а не уехала в город сдавать перекупщикам принятые у местных ягоды и грибы.

Обойдя машину, Лешка подошел к веранде и постучал в окно:

— Есть кто-нибудь?

— Иду-иду, — послышался приветливый женский голос. Дверь отворилась, и вышедшая на двор хозяйка внимательно осмотрела незваного гостя вдруг ставшим подозрительным взглядом:

— Чегой без корзинки-то? Аль где оставил? Чернику принес, лисички?

— Да нет, — улыбнулся Лешка. — Мне бы спирту чуток.

— Спирту?! — зло переспросила Федотиха. — А кто это тебе сказал, что я спиртом торгую?

— Дядя Ваня Иваничев.

— Ванька? Врет, паразит!

— Так значит, нету?

— Нету, нету, — бабка замахала руками. — И не было никогда. Иди, иди отсюда, милок, да боле не приходи. Ишь, чего захотел, спирту!

— Ну…

Враз погрустневший Лешка не знал, чего теперь и делать. Без спирта его точно никто вытаскивать не будет! У кого ж купить? Во! У Рашида в медпункте взять, на время — там-то уж наверняка есть. А потом вернуть — купить где-нибудь, кажется, в трехэтажках кто-то торгует, узнать бы точно — кто.

— Эй, парень, — у самой калитки Федотиха вдруг нагнала Лешку. — Ты сам-то кто?

— Да тракторист, на практике вот у вас.

— А, понятно, — бабка неожиданно подобрела… или это просто так показалось?

Выглядела она, надо сказать, точно так, как обычно и выглядят деревенские бабки — темная затрапезная юбка, вязаная кофта, цветастый платок, лицо продолговатое, морщинистое, с тонкими, ехидно поджатыми губами и остреньким носом и небольшими усиками над верхней губой — запоминающееся, надо сказать, лицо. Глаза непонятного цвета, прищуренные — а взгляд такой неприятный, острый, просвечивающий, словно рентген.

— Недавно, значит, у нас?

— Угу.

— То-то я тебя не знаю. Практикант… Случайно, не ты трактор в болотине утопил?

Лешка аж закашлялся от удивления — ничего себе, и суток не прошло, а уже вся деревня знает! Наверняка это почтальонша Ленка все разболтала, заразища, она, она, больше некому.

— Чего в болото-то сунулся, нешто объехать нельзя было?

— Да, думал, проеду…

— Думал он, — Федотиха оперлась на калитку. — Нехорошее место это Черное болото, — глухим голосом продолжала бабка. — Не один человек уж там сгинул и сгинет еще. Трясина, да и леший, говорят, там где-то рядом бродит.

— Леший?!

— Не хочешь, не верь. Одначе берегись, парень, оказаться на Черном болоте ночью, да еще в грозу! — Федотиха набожно перекрестилась и уже будничным тоном произнесла: — Ну, идем.

— Куда? — не понял Лешка. Оглянувшись вокруг, бабка понизила голос:

— Тебе ж спирт нужен?

— Ну.

— Сколько?

— М-мм… На двадцать рублей сколько выйдет?

— На двадцатку? Ну, грамм триста. Посудина какая при себе есть?

— Ой, — Лешка хлопнул себя рукой по лбу. — Забыл!

— «Забыл», — передразнила торговка. — Ладно, уж посмотрю у себя, может, и найду что-нибудь. Ты тут, у веранды, жди.

Сказав так, Федотиха скрылась в избе, но скоро вышла, неся в руке белую пластиковую канистру литров на пять.

— Тут, на дне, как раз грамм триста и осталось. На вот! Только канистру сегодня верни.

— Спасибо! — Лешка передал бабке деньги. — А хороший ли спирт?

— Хороший, хороший, не сомневайся, — хрипловато рассмеялась торговка. — Пей, знай, еще никто не помер. Канистру вернуть не забудь.

— Не забуду.

Не прощаясь, юноша побежал по узенькой тропке вниз, к ручью — там, кажется, валялись пластиковые бутылки. Продрался кустами, замер у самой воды — нет, никаких бутылок видно не было, наверное, унесло течением. Что ж, можно и у себя в бараке взять, уж там точно есть, Только бы успеть к молоковозу!

Сокращая путь, Лешка резко повернул влево и вышел на старую поскотину, возле соснового бора, заросшую густой травою и папоротниками. Вдоль поскотины тянулась тропинка, ведущая через ручей прямиком к трехэтажкам, ну а от них до барака — рукой подать.

— Леша! — послышался за спиной звонкий девичий голос.

Лешка оглянулся и недовольно нахмурился, увидев позади Ленку, почтальоншу. В ситцевом летнем платье с узкими лямками — голубом в белый крупный горошек — Ленка осторожно вела за руль свой старый велосипед, на багажнике которого была пристроена сумка. Н-да-а… Вот уж кого меньше всего хотелось сейчас встретить! Теперь растреплет на всю деревню, мол, практиканты спирт покупают да пьянствуют, уж за ней не заржавеет.

— Ого, канистра! Никак спиртику решил выпить?

Ну, вот оно, начинается!

— Не рано, Лешенька?

— Не рано. — Лешка демонстративно прибавил шагу.

— Ой, не беги так, — попросила девушка… нет, скорей, женщина — лет Ленке было уже под тридцать, имелся и ребенок — смешной такой мальчишка лет восьми… или девчонка.

Лешка оглянулся:

— Тороплюсь я.

Нет, вообще-то Ленка была бабой красивой — черноглазая, с длинными темно-русыми волосами — «цыганистая», как ее называли бабки. С тонкой талией и большой колыхающейся грудью, она сводила с ума многих парней и разбила уже не одну семью — за что бабы, конечно, ее не жаловали, а пару раз даже, говорят, изрядно намяли бока.

— Ой, торопится он, — Ленка хмыкнула. — Я смотрю, уже весь запарился. Попить хочешь?

— Попить? — Лешка обернулся. — А что у тебя?

— Минералка, правда, немножко. Хочешь?

— Не откажусь.

— Тогда подержи.

Передав парню руль, почтальонша вытащила из сумки пластиковую бутылку… как раз такую, какая и нужна была Лешке — перелить спирт.

— Я все выпью, можно?

— Да пей, жалко что ли… Поможешь мне через ручей перебраться? Там мостки узкие.

— Да помогу, конечно. Тебе бутылка не нужна?

— Зачем?

— Так я возьму?

— А, — Ленка язвительно расхохоталась. — Поди, спирт бодяжить?

— Да уж как-нибудь…

Разговаривая, они прошли вдоль старой поскотины и, оставив позади бор, спустились к заливному лугу. Отражаясь в текущем рядом ручье, ярко светило солнце, бледно-голубое небо дышало зноем, а изумрудно-зеленая трава в желтых точках цветов казалась мягким, как одеяла.

— Говорят, ты в институт поступил? Правда? — почтальонша искоса посмотрела на парня.

— В университет, — почему-то покраснел тот. — На факультет социальных наук — бывший исторический.

— Молодец! — женщина улыбнулась. — Это что же, историком будешь, как Владимир Иваныч, учитель наш?

— Ну, — Лешке почему-то сейчас не хотелось вдаваться в подробности.

— Красиво как! — внезапно остановилась Ленка. Лешка согласно кивнул:

— Да, ничего.

— Слышь, Леш… У меня чего-то меж лопатками чешется. Посмотри, а?

— Где…

Опустив велосипед в траву, почтальонша повернулась спиною. Лешка дотронулся до загорелого плеча:

— Здесь?

— Нет, ниже… Да ты молнию-то расстегни, не стесняйся…

Юноша сглотнул слюну.

— И лямки спусти. Вот… Почеши, а? Вот тут, под лопатками… теперь ниже… еще ниже…

Лешка хотел сказать, что куда уж ниже, но — словно язык присох! Еще бы — лифчика-то на почтальонше не было! Пальцы чувствовали тепло шелковистой кожи, скользя по изгибу позвоночника вниз, к…

— Так, так, хорошо… — шепотом командовала Ленка. — А теперь…

Она вдруг резко повернулась, ударив юношу голой большой грудью с налитыми твердыми сосками, обняла, расстегнула рубашку, целуя в губы:

— Лешенька, Леша… Пойдем… Вон, сюда, в траву…

…Высоко в небе таял реверсивный след самолета.

Лешка резко уселся и, помотав головой, потянулся к рубахе:

— Мне пора, Лен… Правда, пора.

Ленка улыбнулась:

— И мне… Приходи вечером, а?

— Сегодня точно не смогу.

— Приходи завтра. Я буду ждать.

Проворно натянув платье, женщина вновь повернулась спиной:

— Застегни… Ну, до завтра, Алеша…

Лешка счастливо вздохнул:

— До завтра… Стой, ты ж просила через мостки перевести!

— Да ладно, переберусь и сама. Беги, куда там тебе надо.

Лешка все-таки проводил почтальоншу на другой берег, там, правда, целоваться не стали — видно из домов. Лишь простились до завтра. До завтра… Завтра!

Лешка еще никогда не был так счастливо близок с женщиной, как вот сейчас, на лугу. Какая она красивая, эта Ленка! Да и характер вроде бы ничего… Как говорит бригадир Михалыч — йэх!

Помахав на прощанье, Лешка осторожно перелил спирт из канистры, тут же и разбавил ручьевой водой — ну, не болотной же потом разбавлять. Потом поплотней закрутил бутыль пробкой, взглянул на канистру — и громко захохотал, прочитав надпись на небольшой наклейке: «При попадании на кожу, промыть водой и обратиться к врачу». Ну и ну! Вот так спирт, бляха муха — «при попадании на кожу, промыть водой…»

Глава 2

Начало августа. Средняя полоса России

ЧЕРНАЯ СТРЕЛА

— Там еще осталось?

— Спиртяга? Есть маленько. Пей, я не хочу больше.

Василий Шукшин. «Охота жить»

«…И обратиться к врачу!»

Ну, ни фига ж себе! Случаем, не отравятся помощнички? Не, не должны — бабка Федотиха клялась, что еще ни один не отравился. А вдруг? Самому, что ли; сперва попробовать?

Лешка открутил пробку, понюхал…

Скривился…

Закрыл глаза…

Глотнул быстро-быстро!

И едва перевел дух, вытирая выступившие на глазах слезы, больно уж убойной штуковиной оказалось: бабкино зелье. Еще бы — «при попадании на кожу; промыть водой и обратиться к врачу»!

А, в общем, сойдет — то, что надо. Застегнув рубаху;, Лешка взял канистру и быстрым шагом направился к избе бабки Федотихи.

Федотихи дома не оказалось, а вместо красной бабкиной «Таврии» у веранды стоял синий милицейский «уазик». Спрятав канистру с бутылкой в ближайших кустах, молодой человек осторожно заглянул во двор… и сразу же столкнулся с вышедшим на крыльцо участковым — веселым молодым парнем и чине старшего лейтенанта. Звали его… блин, да как же? Лешка так и не вспомнил. — милиционер представился первым:

— Участковый уполномоченный Бобриков, Иван Иваныч.

— Леха… Э-э… Алексей.

Участковый подмигнул:

— Ты, Леха – Алексей, местный?

Лешка кивнул:

— Почти. Здесь, на практике.

— А! — Участковый, как показалось юноше — радостно — сдвинул на затылок фуражку с разлапистым двуглавым орлом. — Так это ты трактор в болотине утопил?

Тьфу-ты! И этот уже в курсе! Ну, Ленка… Хорошая, конечно, баба, но язык — что помело.

— Не, не утопил, — Лешка мотнул головой. — Застрял просто… А вам, поди, Ленка наплела, почтальонша?

— Не наплела, — старший лейтенант многозначительно поднял вверх большой палец. — А проинформировала, как и полагается любому добропорядочному гражданину. Ты ведь добропорядочный гражданин, Леха – Алексей?

Лешка не знал, что и сказать, промямлил только:

— Ну да… наверное…

— А раз гражданин, — голос участкового внезапно стал жестким. — Так исполняй свой гражданский долг. Короче — заходи, понятым будешь! — Старший лейтенант гостеприимно распахнул калитку пошире и, обернувшись во двор, закричал:

— Миха, с тебя пиво — второго понятого нашел!

Миха — угрюмого вида субъект в потертом джинсовом костюме и щегольских остроносых туфлях, на вид не намного-то и старше Лешки; судя по всему, следователь или опер — в ответ лишь призывно махнул рукой — подходи, мол.

— Здравствуйте, — Лешка поздоровался со второй понятой — той самой дачницей в мешковатых шортах, с которой не так давно уже виделся.

Та тоже узнала парня, улыбнулась:

— Встречались уже.

— Ну вот, — ухмыльнулся опер — или следователь, а, может быть, дознаватель. — Хорошо ли вы, граждане, видите вот эти посадки мака?

Лешка с дачницей переглянулись и, не сговариваясь, засмеялись:

— Да видим.

— Так вот, — ничуть не смущаясь продолжал опер (или… ). — Хочу вас просветить о том, что, согласно действующему законодательству, масличный мак относится к запрещенным к возделыванию и культивированию растениям, таким образом — налицо явное нарушение У-Ка Эр Эф.

— Так это на пироги!

— Ага, на пироги, — язвительно хмыкнул подошедший участковый. — Неужели вы, Ирина Петровна, не заметили захаживавших к гражданке Иваньковой неких не совсем адекватных личностей? Ведь по соседству живете.

— Да замечала, — Ирина Петровна — ага, вот ее как зовут, оказывается — перевела взгляд на Лешку.

Парень покраснел, хотя к неадекватным личностям себя уж никак не относил.

— Мне кажется, Иванькова спиртом торгует, — продолжала дачница. — Впрочем, это в деревне ни для кого не секрет.

— И для нас не секрет. — Старший лейтенант неожиданно вздохнул. — Только вот наказать как следует мы ее не можем — несовершенство законодательной базы… Почти такой же случай, как и с лесом — все видим, все знаем, да вот только мало что можем поделать — руки связаны.

— Тогда зачем…

— Ирина Петровна, законы не мы устанавливаем.

— Ладно, хватит вам, — снова махнул рукой хмурый. — Сейчас при вас мы запакуем вот эти вот запрещенные к возделыванию и культивированию растения в вот эти вот коробки — а вы потом распишетесь.

— А разве можно так? — дачница вскинула глаза. — Без хозяйки?

— Хозяйку, гражданку Иванькову Аграфену Федотовну, думаю, мы в ближайшее время вряд ли дождемся, — официальным тоном пояснил участковый. — А поскольку имеются веские основания полагать, что вышеуказанная гражданка Иванькова может сокрыть от следствия принадлежащую ей плантацию запрещенных к выращиванию и культивированию растений — по-простому говоря, выдрать весь мак к чертям собачьим! — и тем самым уйти от ответственности, то — изъятие мы вынуждены производить без ее присутствия.

В ответ на эту тираду Ирина Петровна лишь пожала плечами, а Лешка подумал, что ничего себе работенка у милиции — веселая — этак у всех деревенских бабок можно мак повыдергать — с чем тогда будут пироги печь?

Участковый со старшим дознавателем — тот таки представился наконец — сноровисто повыдергивали с грядок весь Федотихин мак и, упаковав его в картонные коробки, наклеили на них бумажные бирки.

— Расписывайтесь! И вот еще здесь, в протоколе…

— Так тут же ничего не написано!

— Ничего, мы потом напишем…

Участковый улыбнулся и, поправив фуражку, поблагодарил граждан понятых за проявленную сознательность, после чего, тепло простившись с дачницей, задержал в калитке Лешку, тихо поинтересовавшись, продается ли в поселковом магазине пиво?

Лешка пожал плечами:

— Вроде бы завозили в сельпо.

— Вроде бы?

— Да нет, наверное, точно… Ну да, я сам видел…

Милиционеры радостно переглянулись.

— Ну, Леха – Алексей, садись, подвезем.

Лешка, конечно, и рад бы… Да только бутыль со спиртом куда девать прикажете? Пришлось вежливо отказаться, поблагодарить… И, дождавшись, когда «уазик», переваливаясь на ухабах, исчезнет в дорожной пыли, рвануть со всех ног к кустам — за бутылкой.

Забросив пустую канистру на Федотихин двор, юноша припустил было со всех ног по тропинке, но вдруг резко остановился — вытащив из кармана рубашки мобильник, посмотрел на часы… Н-да… Пока с Ленкой… пока здесь, с милицией… Время-то! Уж конечно, ни к какому молоковозу можно было уже не спешить. Ну и черт с ним, и пешком не так далеко, Вовку только жалко — чай, заколебался уже ждать. Ничего не поделаешь, надо будет ему обязательно дать трактором порулить, вот только вытащить сперва…

— Молодой человек! — помахав рукой, окликнула от соседнего крыльца дачница Ирина Петровна. — Кваску попить не хотите? Холодненький.

Повернув голову, Лешка утер со лба пот и улыбнулся:

— Не откажусь.

— Так заходите, не стесняйтесь. Вас ведь Алексеем зовут? Нет-нет, не разувайтесь, присаживайтесь на диванчик. А вот вам и квас! — Ирина Петровна с гордостью достала из стоявшего здесь же, на веранде старого холодильника запотевшую бутылку с какой-то коричневатой жидкостью. — Свой! — не удержавшись, похвастала она, наливая квас в высокий стакан. — Пейте на здоровье!

Лешка медленно, с наслаждением, пил, с любопытством рассматривая висевшие на стенах веранды фотопортреты — благообразных седых старичков, некоторые из них даже были в старинных галстуках-бабочках.

— Родственники? — поставив стакан на стол, поинтересовался Лешка.

Хозяйка вдруг засмеялась, замахала руками:

— Ой, нет. Это ученые. Этот вот, седой — Арциховский, наш знаменитейший археолог, а вон тот, в шляпе — Греков.

— Про обоих слышал, — Лешка улыбнулся. — Арициховский — археолог, по-моему? А Греков — тот, что про Киевскую Русь писал?

— Молодец! — почему-то обрадовалась дачница. — Откуда знаешь?

— Так… Интересовался, — Лешка даже смутился. А ведь раньше, ну, года четыре еще назад, вообще истории не понимал. — Думал — ну, было все когда-то давно — и что с того? Сейчас-то все равно по-другому живут. Сейчас-то так не думаю.

— И правильно, Алеша, — Ирина Петровна вдруг посерьезнела. — Видишь ли, дело в том, что прошлое всегда влияет на будущее, влияет до сих пор. Я сама научный сотрудник, могу говорить… Впрочем, сейчас мало кто знает историю…

— Да нет, — Лешка пожал плечами. — В школе ведь проходят… — он смешно наморщил лоб, вспомнить. — Ну, вот, хоть, к примеру — «Кровавое воскресенье», и прочее… Я-то больше древнюю историю люблю, ну и средневековье…

— Да, Леша, — хозяйка безо всякого стеснения расхохоталась, да так заливисто и громко, что улыбнулся и Лешка. — Историю сейчас действительно «проходят»… Только все больше — мимо.

— А мы, к примеру, историчку совсем не слушались, она молодая была, а мы — балбесы, — признался юноша. — Вот математик — другое дело, ка-ак врежет по башке указкой — мало не покажется!

— Ай-ай-ай, — с укоризной покачала головой Ирина Петровна. — Разве ж можно детей бить?

— Можно, — с полнейшей уверенностью отозвался гость. — Даже нужно иногда… Только не очень сильно, чтоб мозги не выбить. У нас ведь в школе как было? Как у всех — кого боялись, тому урок и учили. А историчку молодую — чего ж ее бояться? Балбесы, одно слово…

— Потому историю и не знают… и не только ее. А что касается прошлого — изучать его, наверное, могут все… «проходить», как ты выразился. А вот понять — доступно не каждому.

— Чего ж там такого недоступного? Думаю, там все, как и у нас.

— Понимаешь, Алеша, это только непосвященному кажется, что — «как у нас». На самом-то деле… Те, кто жил в прошлом, не только выглядели иначе внешне, они были иными изнутри — думали так, как мы, не так действовали, воспринимали мир совершенно иначе!

Лешка удивился — он-то так пока не считал, может, оттого, что еще учиться не начал:

— Что же они, инопланетяне, что ли?

— Для нас — да.

— И все равно, — упрямо сжал губы юноша. — Мне кажется, все же есть что-то одинаковое. Вот, к примеру, напали враги — что сейчас, что в далекие времена. И что делать? Защищать свою землю от врагов, что тогда, что сейчас — ведь так?

— Так, — хозяйка согласно кивнула. — Только самое главное — знать, кто враг. Враги вовсе не обязательно скачут на лошадях и машут саблями. Бывает — сидят в правительстве.

— А, ну это — само собой, — засмеялся Лешка. — В нашем — особенно. Горючка уже столько стоит — Никакое сельское хозяйство невыгодно. Удивляюсь, кик еще эта агрофирма не развалилась.

— Уже разваливалась, Алеша. Не дали. Зоотехники, агрономы, механизаторы. Да тот же Василий Фомич, директор, его здесь по старому председателем называют. Быстро акционировались, чужих отшили, подряды взяли — хозяйствуют, даже дома вон, строят. Да ты пей-пей, не стесняйся. Еще налить?

— Да нет, спасибо, — Лешка поднялся. — Спешу очень.

— А, ну тогда, конечно…

Ирина Петровна проводила гостя до самой калитки.

— Ваш? — Лешка с уважением кивнул на «шевроле».

— Да, — хозяйка улыбнулась. — Машина — это удобно. Даже, несмотря на пробки. Ты, Алексей, заходи еще.

— Зайду, — кивнул Лешка и, осмотрев участок, добавил. — Вы, ежели что сделать трактором — ну, там, пропахать, проборонить — обращайтесь.

— Спасибо.

— Только побыстрее, пока… — Лешка постеснялся сказать про университет, получилось бы — вроде как хвастается, а хвастать он не любил. — Пока в армию не ушел.

— А когда тебе в армию?

— Осенью.

— Не страшно? Лешка хохотнул:

— А чего ее бояться? Руки есть, мозги тоже. К тому же считаю, каждый мужик должен в армии послужить. А то взять некоторых… Сидят, блин, рассуждают — «бей хачей», «Россия для русских», патриотами себя считают, а посмотришь — одного батя от армии откупил, второй закосил в больничку, третий вообще от военкомата в бега подался. Патриоты, блин! А в грудь себя руками стучат.

— Это ты правильно рассуждаешь. Очень правильно. Вот, все бы так — глядишь, и выбрались бы…

Помахав на прощанье рукой, Лешка аккуратно прикрыл за собою калитку и зашагал по тропинке к ручью. Солнце светило так яростно – весело, так ярко, что, казалось, в небе наступил какой-то праздник, на который с самого горизонта сползались гости — маленькие разноцветные облака и тучки. Рискуя споткнуться, юноша бросил на них недовольный взгляд: опасные это были гости, грозой попахивали! Не дай, боже, туч нанесет — уж тогда точно никакой «дэтэшкой» трактор не вытянуть. И даже — груженым «Камазом». Да и вообще, не очень-то улыбается бежать к Черному болоту под проливным ливнем да еще в грозу. А ведь придется, если… Лешка остановился, поднял голову, внимательно всматриваясь в небо. Да нет вроде бы, не должна гроза собраться — ветра нет. Нет-то нет, да облака-то двигаются, правда, медленно… А, черт с ними.

Пройдя по мосточкам, Леха поднялся к трехэтажкам и, обойдя валявшееся на заросшей сорняками клумбе тело одного из местных алкашей, свернул к бараку.

«Колхозное общежитие № 3» — гласила засиженная мухами вывеска, а ниже, красным маркером рукою фельдшера-практиканта Рашида было подписано: «имени монаха Бертольда Шварца» и «дешево сдаются комнаты молодым девушкам с ч.ю. и в.о.». Последняя надпись почти не врала — комнаты в бывшем общежитии действительно имелись, правда, находились они в таком состоянии, что вряд ли б подошли девушкам даже с «ч.ю», не говоря уже о «в.о.» Короче говоря, то были трущобы, по мере сил приводимые в относительно божеский вид лишь постояльцами-временщиками, типа вот, практикантов — Лешки и его друзей. Вообще-то, хоть какой-то порядок был заслугой именно Алексея, тот, как детдомовец, весьма трепетно относился к собственному жилью, пусть даже и временному. Первым делом заставил приятелей снимать у порога обувь, вымыл пол и каждый день его подметал. Стены, за неимением в сельмаге дешевых обоев, Лешка самолично обклеил плакатами с изображением российских рок-групп. Количественно преобладали «Ария» и «Король и Шут», за почти полным отсутствием прочих на местной почте. Можно, правда, было заказать, да Лешка не стал связываться — пока привезут и практика кончится.

Отперев большой амбарный замок, юноша зашел в комнату, с удовлетворением отмечая царящий там порядок — заправленные серо-голубыми казенными одеялами койки, сияющее блеском, начисто протертое скомканной газетой окно, занавешенное турецкой тюлью, застланный цветной клеенкой стол. На столе, в окружении стаканов и блюдец, стоял кассетный магнитофон «Витэк», настолько старый, что даже местные гопники на него не зарились. Впрочем, работал старичок исправно — а что еще от него и надо-то?

Аккуратно сложив магнитофон и бутыль со спиртом в небольшой рюкзачок, Лешка, откинув клеенку, выдвинул ящик стола и, подумав, отрезал несколько ломтиков дешевой чайной колбасы и треть зачерствевшего батона. Остальное оставил приятелям.

Еще раз осмотрев комнату, удовлетворенно кивнул и вместо резиновых сапог надел кроссовки — надоело уже в такую жару ноги парить! Сапоги хотел было тоже положить в рюкзак, даже наклонился, но тут же передумал — а, черт с ними, таскай тут! К трактору можно и босиком добраться, джинсы вот только подвернуть.

Выскочив из барака, Лешка прошел мимо сельпо и, справившись у подвернувшихся прохожих — не проезжал ли молоковоз с фермы? — разочарованно вздохнул. Ну, конечно же, проезжал! Часа два назад. Словно скаковая лошадь, время стремительно неслось к вечеру. Вот уже и небо стало синеть, и, кажется, зажглись над головами первые звезды. Лешка специально остановился, поднял глаза — нет, звезд не было. Была туча!

Огромная, черная, с сизовато-красным, подсвеченным заходящим солнцем, брюхом она медленно поглощала небо — неотвратимо и угрожающе, как наползающий на окоп вражеский танк. И тут грянуло, быстро, почти мгновенно — туча выбросила первый заряд молний, не дожидаясь полной оккупации неба. Сверкнуло, громыхнуло — да так, что едва не заложило уши! Где-то за лесом, в деревне, залаяли, а затем истошно завыли дворовые псы. И хлынул ливень. Пронизывающий, сбивающий с веток листву, плотный, как пулеметная очередь.

Сразу промокнув, Лешка побежал, не заметив, что почва под ногами давно стала влажной, а впереди, за деревьями открылась кочковатая, поросшая осокой и редкими низкорослыми елками пустошь — болото.

Обрадовавшись — наконец-то! — юноша с новыми силами бросился вперед, не обращая внимания на тугие водяные струи. Снова громыхнуло…

Ага, вот и трактор! А в кабине — Вовка. Да, это его силуэт чернел в синих вспышках молний.

Лешка замахал рукой:

— Эгей, Вовка, эгей!

Чего-то он там нагнулся? Спит, что ли?

Не снимая кроссовок — а, все равно вымокли — юноша в три прыжка достиг трактора. Схватившись за ручку распахнутой двери, запрыгнул в кабину… И замер!

Вовка упал на руль лицом вниз. В спине его, прямо между лопатками, торчала черная злая стрела!

— Вовка… Вовка… Вовка-а-а! — перекрикивая грозу, истошно закричал…

Глава 3

Средняя полоса России

ОТ СОТВОРЕНИЯ МИРА

И поганые жестоко расправлялись с христианами: одних посекали, а других уводили в плен.

Сказание о нашествии Едигея

…Лешка.

Убит! Вовка убит! Да еще как изуверски — стрелой! Это кто ж так постарался? Что за тварь? Маньяк? Или какие-нибудь мелкие пацаны играли, зацепили нечаянно, испугались да убежали, сволочи? Скорее второе — Лешка почему-то никак не мог представить себе маньяка, рыскающего по болотам с луком и стрелами.

Дрожащими руками юноша перевернул труп на спину — в мертвых, удивленно распахнутых глазах Вовки отражались сверкающие молнии. Все так же шел дождь, и тяжелые капли молоточками стучали по крыше. Из груди мертвого мальчишки торчала окровавленное острие… Солидный выстрел, совсем не детский. Это ж какую силищу надо иметь, чтоб вот так натянуть лук! И какой лук!

Что же теперь делать?! Лешка обнял себя за плечи, задумался. Да, ведь вот-вот, сейчас подоспеет обещанная помощь — «ДТ-75» с Иваничевым и слесарями. Должны бы они уже появиться… Хотя… приедут ли в этакий дождь? Лешка невесело улыбнулся — приедут. Ради бутылки спирта — приедут, никакой ливень не страшен.

Или — все же не дожидаться, бежать за помощью самому?

В раздумьях Лешка высунулся наружу, прислушался… И в очередной вспышке молнии увидал высунувших из-за кусточков людей! Уже приехали? Странно… Почему тогда не было слышно двигателя? Наверное, из-за грома.

— Эй! — держась за ручку двери, крикнул Лешка. — Кто здесь? Дядь Ваня, ты?!

И — словно черная молния просвистела — сдавила тугой струною горло. Юноша захрипел, ничего не понимая, схватился руками за ременную петлю. Старался ослабить, да не тут-то было — миг, и парень полетел прямо в болотную жижу.

Те двое, что скрывались в кустах, проворно подтянули его к краю болота, навалились, заломили руки.

— Эй, эй, что вы делаете?

От нападавших сильно пахло чесноком и какой-то гнилью, лиц их не было видно в темноте, но Лешка все ж таки присмотрелся — как раз полыхнула молния… Ну и жуткие же рожи! Грязные, косоглазые! Точно маньяки…

Связав пленнику руки за спиной, маньяки, бормоча какие-то непонятные слова, потащили добычу к лесу. Мало приятного ползать на брюхе, даже по скользкой траве.

— Козлы!

У самых деревьев Лешку рывком поставили на ноги, толкнув к еле заметной тропе.

— Иди! — грубо ткнули в спину.

Лешка пошел — а куда деваться? Попробуй тут побегай со связанными руками. Хоть бы скорей рассвело, хоть бы дождь кончился… Вот, кажется, меньше стал… А эти маньяки… Зачем он им? Будут издеваться, а после убьют? Запытают до смерти! Однако… Однако бедного Вовку ведь не пытали — убили сразу. Почему? Развлекались, гады — меткость свою показывали…

— Шабаш! — ухватив за плечо, парня сбили с ног и вновь куда-то поволокли. Впрочем, недалеко — на небольшую поляну. Спутав ремнями ноги, толкнули под разлапистую ель…

— Ишо один, — со вздохом пробормотал кто-то. — Как звать-то, православный?

— Алексей…

— Откель будешь, Алексий? — свистящим шепотом поинтересовались из темноты.

— Агролицей номер сорок пять, под Мценском. Слыхали? — так же шепотом отозвался Лешка.

— А, так ты с Литовских земель, паря! Неужто и до Литвы белевцы проклятущие добрались?

Лешка ничего не понимал. Литва какая-то… Белевцы… Пожав плечами, спросил:

— А вы откуда?

— Я с под Коломны. И мнози — с земли московской.

Странно как говорил незнакомец! «С под Коломны», «мнози»… Монах, что ли?

Впрочем, вовсе не это было сейчас важно.

— А эти, варвары, они кто?

— Малчат! Малчат! — с каким-то визгом вдруг заорал кто-то из «тех». Подскочил, ломая ветки — послышался свист, звук удара и слабый стон. Кнут! Вот ублюдок поганый! Лешку, правда, не задело, но тем не менее…

— После поговорим, брате…

— Малчат! Малчат! Паубивай всех!

И снова удар плетью. Мерзкий чмокающий звук — видать, подлец рассек кожу. Попавший под удар несчастный застонал. Голосок был тоненький — женщина? Ребенок?

Господи! Лешка вдруг догадался. Ну, как же! Он ведь столько про это слышал! Теперь понятно все — и странный акцент маньяков, и пленники, и даже — отчасти — стрелы. Никакие это не маньяки! Чеченцы — охотники за людьми!

Ну, совсем обнаглели — почти до Московской области добрались. Хотя чего им? Заплати на всех гаишных постах, да едь себе — вон, сколько про это по телевизору показывали. Значит, у них должна быть фура, «МАЗ» или «КАМаз». Ну да, поди, в Москву мандарины привезли или помидоры, а обратно вот — пленных, рабов. И вряд ли машина здесь, близко — скорее всего, припаркована на грунтовке. Значит, как рассветет, всех туда и поведут. Хотя, наверное, лучше бы — в темноте. Тогда чего ж они ждут? Когда дождь кончится? Нет, вероятно, поджидают подельников — ведь кто-то должен договориться с милицейским постом.

Роем пронесшиеся в Лешкиной голове мысли настроения не улучшили. Чеченские бандиты славились самыми гнусными преступлениями — могли и голову отрубить ни за что ни про что, просто так, для устрашения и собственного поганого удовольствия. Уж ему-то, Лешке, ежели что, отрубят в первую очередь — он ведь сирота, детдомовский, за него выкуп никто платить не будет. Хм… тогда зачем его брать? Просто так, наудачу? А утром допросят да ножом по горлу. Хотя, может, им и простые люди надобны, для работы во всяких там аулах. Скот пасти, навоз убирать, да мало ли… Наверное, и трактористы нужны. Трактористы… Ну уж нет, надо постараться бежать! Вот хоть сейчас — удобный случай. Развязаться бы только.

Лешка осторожно пошевелился… оп — продел через ноги руки, поднес ко рту, впился зубами в ремень… Крепко! Вязали на совесть, суки! Да еще и мокро все от дождя…

И тут совсем рядом вдруг полыхнул факел! Затрещал смолою, разгоняя ночную тьму дрожащим оранжево-желтым пламенем, показавшимся неожиданно ярким. Лешка с удивлением разглядел чеченцев — ну и рожи! Вот уж поистине разбойничьи, косоглазые. А одеты как! Женские, с загнутыми носами, сапоги, шаровары, какие-то халаты, у одного — кожаный нагрудник, а на голове — самый натуральный шлем! Остроконечный такой, железный. Боже! Еще и сабля у пояса! Ну, блин, артисты погорелого театра. Придурки!

Грозно вращая глазами, тот, что с факелом что-то повелительно произнес, и все остальные придурки забегали, заголосили, пинками поднимая пленников. А тех набралось много, правда, мало мужчин, кроме Лешки, еще двое — какой-то бородатый здоровяк и монах в рясе — наверное, он и разговаривал с Лешкой, ну да, он, кто же еще? Кроме мужиков имелись еще и женщины, вернее, девчонки, и дети — мальчишки лет восьми-двенадцати, всего человек с десяток.

Всех выстроили в колонну по одному, привязали друг к дружке, и погнали по еле заметной тропинке.

Ливень между тем наконец кончился — надо же, а Лешка и не заметил! — светало. Первые лучи солнца золотили вершины сосен. Лешка покрутил головой — что-то показалось странным. Ну, как же! Одежда! Вот уж поистине, странно были одеты пленники. В длинных серых рубахах, в каких-то смешных лапсердаках старинного покроя, кто босиком, кто — о боже! — в лаптях. С Лешки, кстати, тоже стянули кроссовки — надо же, даже на китайский дешевый ширпотреб польстились, сволочи. Мобильник, кстати, не отобрали — он сам по себе в болотину выпал. Жаль… Чего-то долго ведут… вообще-то, где-то здесь уже должна начинаться грунтовка. Или людокрады хотят пройти лесом? Ай, неудобно босиком — каждая шишка, каждая веточка, каждый бугорок чувствуется. На стекло бы не наступить, еще не хватало порезаться.

Наступил полдень, а они все шли без передыху. Солнце уже выкатило на середину неба и жарило, высушивая мокрые от ночного дождя деревья. Парило. От травы вверх поднимался белесый туман. Впереди и сзади колонны, а, если позволял путь — и по бокам — ехали на малорослых коньках бандиты. Господи… Откуда они лошадей-то взяли? Что, это не чеченцы, значит? Цыгане? Конокрады чертовы…

Лешка уже уставать начал, а они все шли и шли, а солнце пекло прямо немилосердно, даже здесь, в лесу, которому, казалось, не будет конца. Один из идущих впереди мальчишек вдруг споткнулся, упал. Конный бандит налетел на него стервятником, с оттягом ударил плетью, разрывая рубаху на худеньких детских плечах:

— Вставай, урусут! Подымайсь!

Мальчишка испуганно вскочил на ноги, зашагал, вжав голову в плечи. Мокрая от пота рубаха сочилась кровью — видать, удар рассек кожу. Лес наконец кончился, тропинка — или, уже узенькая дорожка — пошла по широкому лугу, поросшему густой зеленой травою и клевером. Идти стало трудней — жарко! К тому же сильно хотелось гм… по естественным надобностям. Да и пожрать было б неплохо, но, похоже, никто пленников кормить и не собирался. И пить, пить бы…

Миновав дубовую рощицу, дорога взобралась на холм. Лешка вытаращил глаза, силясь хотя бы приблизительно определить — где они находятся. Покрутил головой — слева, и справа, и сзади синели леса, а впереди… впереди колыхалась голубоватой травою степь без конца и без края! Пахло горькой травой и гарью. Ну, ни фига ж себе! А где же железная дорога? шоссе? По идее, где-то рядом должны быть. Ладно, машин не слыхать, но поездов! Уж их-то километров за пять слышно. Не ходят? Какая-нибудь забастовка? Или — железка совсем в другой стороне? А шоссе-то именно здесь должно быть! Солнце в правый глаз светит, значит, их ведут на юг, куда же еще-то? А раз на юг, то на севере должна остаться Калуга, а на юге — вот-вот показаться Одоев. И между ними — шоссе. А — нету!

Оба-на!

Когда нырнувшая в ложбинку дорога вновь взобралась на очередной холм, Лешка увидал справа город. Далеко, километрах в трех.

— Белев, — тихо произнес бредущий сзади монах. — Скоро придем, упаси, Господи!

Бандиты явно обрадовались, заскакали на конях, заулыбались, крича что-то друг другу гортанными голосами. Ага, там, в городе, наверное, фура. Сейчас, подойдут к шоссе — подъедет.

Лешка присмотрелся: город был какой-то странный. Ни подъемных кранов, ни высотных зданий — зато много церквей с золотистыми куполами и — такое впечатление — деревянных.

— Не молись на те церкви, друже, — неожиданно предупредил монах. — Белев, сам знаешь, не наш град — опоганенный. Сколь уж там Улуг-Махмет-царь? Два лета, а может, и того боле. Ишь, собрался, упырь, Москву сжечь — да кишка тонка, уберегла Богородица. Вот посейчас и лютует, пес. От Москвы все вокруг пожег, людей побил, кого в полон взял. Ох, грехи наши тяжкие… Ох, где ж заступники наши — Василий-князь да Дмитрий Шемяка? Хо, не с татарами безбожными ратятся они, а друг с дружкой, все стол московский делят. А поганые идут с победами на земли русские!

— Малчат! — подскочивший всадник ударил монаха плетью.

Досталось и Лешке — будто током ожгло, да больно-то как, аж дыханье перехватило!

Вот, урод! Что б ты со своего коня сверзился, чтоб тебя…

Спустившись с холма вниз, колонна вдруг остановилась у неширокой речки, через которую был перекинут узенький деревянный мостик с покосившимися перильцами из старых жердей.

— Отдыхать! — спешившись, приказал тот, что светил ночью факелом, в кожаном нагруднике и шлеме. Видать, этот парень и был среди бандитов главным — те его слушались. Интересно, с чего это они так чудно оделись? Может, и впрямь, артистами решили прикинуться? Ван Даммы, блин, недорезанные, Шоны Коннери.

Подскочивший бандюган отвязал пленников друг от друга и, гнусно ухмыльнувшись, что-то коротко бросил сквозь зубы. Судя по действиям остальных людокрадов — по очереди развязывающих пленникам руки, — несчастным разрешили оправиться. Прямо здесь, на виду, под зорким надзором. Всем — и мужикам, и женщинам, и детям.

Оправились, куда деваться? Потом напились из реки, умылись — бандюки в этом не препятствовали, однако стерегли зорко — не дернешься. У пояса сабли, в руках — короткие копья с разноцветными бунчуками, за спинами — луки, вот олухи! Автоматов незаметно, хотя, конечно, пистолеты наверняка под одежкой прячут.

— Отдыхать! — окинув пристальным взглядом выстроенных в шеренгу пленников, коротко объявил главарь, и, поворотив коня, неспешно потрусил к недалекой рощице. Туда же повели и несчастных. Снова связали, разрешили улечься в траву под кустами. Кормить, правда, не покормили, нелюди, но хоть попить дали да вымыться… Ну и сейчас привели в тень.

Лешка поворочался — лежать было неудобно, мешали связанные за спиной руки. Огляделся — жаль, не повезло вновь оказаться рядом с монахом, с которым, кажется, наладился уже контакт. Юноша повернул голову: слева от него лежал белобрысый пацан в разорванной длинной рубахе, тот самый, кого перетянули плетью, справа — шагах в трех — девчонка лет шестнадцати. Босая, с заплаканным лицом и распущенными по плечам спутанными светлорусыми волосами. В смешном — сером, с красной вышивкой — платье, больше напоминавшем длинную толстовку.

Лешка внимательно осмотрелся вокруг, намереваясь переговорить с девчонкой, но его опередили. Двое бандюков, похохатывая, подошли к пленнице и, прислонив копья в старой березе, уселись в траву рядом. Загоготали, загирчали по-своему.

— Якши!

Один погладил девчонку по коленке. Та испуганно дернулась, а второй, ухватив несчастную за плечи, растянул на траве, сноровисто задирая платье. Девчонка застонала, и ей зажали рот. Никакого белья на пленнице не было — лишь голое тело. Хищно похохатывая, бандюк погладил девчонку по животу и, ущипнув грудь, раздвинул ноги:

— Якши! Якши!

— Эшшь, шайтан!!!

Не пойми откуда взялся вдруг главарь, да что-то рассерженно крича, принялся от души охаживать подчиненных плетью. Те не выказывали никакого неудовольствия, лишь униженно кланялись, подставляя под плеть спины. Ну и дисциплинка!

— У-у! Шайтан, шайтан, шайтан! — орудуя плетью, приговаривал главный. Потом утомился, вытер со лба пот и, пинками прогнав сообщников, опустился в траву перед пленницей, засунул ей между ног руку.

Прикрыл глаза, ухмыльнулся:

— Якши!

К удивлению Лешки, насиловать не стал, наоборот, натянул на девчонку платье, и, похлопав ее по животу, ушел. Пленница разрыдалась.

— Слышь, ты это… не плачь, — Лешка попытался утешить, но куда там. — Ничего ведь не случилось пока… Еще до Чечни сколько постов! Может, и выручат…

— Это с Белева татары, — подал голос притихший слева парнишка. — Махметки-царя людишки. Разбойники!

— Какого-какого царя? — обернулся Лешка.

— Махметки, — хлопнул глазами пацан. — Улуг-Мухаммед — так его татарва называет.

— Откуда он тут взялся-то, этот Махмед? Из Чечни?

— Из Сарая Ордынского, на Итиль-реке. Оттуда его другой царь, Кучук-Махмет, выгнал, вот он со злости на Оку и подался. А другой царь ордынский, Саид-Ахмат, их обоих не любит.

— О-о, — Лешка покачал головой. — Что-то я ни черта не врубаюсь — цари какие-то, Ахметы-Мехметы… Ты сам-то кто?

— Ондрейка. С Тарусы мы… Махмета-царя войско и туда добралося. На обратном пути, от Москвы.

— А я Лешка, Алексей, мценский. Как-то ты говоришь странно… А Тарусу я знаю — недавно туда доски возил на тракторе. Ты в школе учишься или, может, в путяге?

— Учусь, — шмыгнул носом Ондрейка. — Учился у Миколы-сапожника, я ведь сирота — батюшка с матушкой да братцы-сестры в лихоманке сгорели – сгинули, вот меня Микола и подобрал, он человек хороший, добрее его на посаде никого и не было. Жаль, убили.

— Убили? Ну, у вас, в Тарусе и преступность! Я, кстати, тоже сирота, детдомовский.

— Сирота? Давай вместе держаться… хорошо б к одному хозяину попасть.

— Давай вместе, — Лешка усмехнулся. — Говоришь, на сапожника учился? В ПТУ, значит. А мастер ваш, Микола — он что, хохол?

— Кто-о?!

— Ну, с Украины?

— Не, не с окраины. Мы почти рядом с центром жили.

— А лет тебе сколько?

— Тринадцатое лето идет. А тебе?

— Семнадцать. Слышь, Дюша, ты вон ту девчонку не знаешь? — Лешка кивнул назад.

— Не, не знаю.

—Надо б ее утешить… Понимаю, что трудно. Но хоть попытаться.

Попытаться не удалось — со стороны дороги послышался вдруг стук копыт, и вылетевший на поляну всадник громко заорал:

— Маметкул, э, Маметкул!

Лешка насторожился. Ну, так и есть — бандит звал главаря, наверное, сообщить что-нибудь важное.

Маметкул — ага, значит, вот именно так звали главного — выбрался откуда-то из кустов с совершенно заспанной рожей и, недовольно скривившись, небрежно кивнул спешившемуся всаднику — мол, что еще?

— Караван, караван, — затараторил тот. — Караван якши. Хаимчи-бей!

— Хаимчи-бей? Хо?

— Хо! Хаимчи-бей!

— Якши!!!

Поговорив, главарь вышел на середину поляны, и, подбоченившись, щелкнул пальцами. Вмиг бросившие отдыхать бандиты подобострастно подали главарю копье и шлем. Шлем Маметкул тут же водрузил на голову, а на копье оперся, словно самый настоящий пижон. Остальные бандюки — и было-то их человек десять — встали чуть позади, рядом. Кое-кто — даже с небольшими круглыми щитами! Артисты, блин…

Приподнявшись, Лешка с интересом ждал — а что будет дальше? Судя по тому, что людокрады ничуть не испугались и не озаботились, а наоборот, обрадовались — ничего хорошего пленникам ожидать не приходилось. И все же…

Ага! Из-за рощицы послышался скрип колес и лошадиное ржание, а через некоторое время на поляне показалась запряженная какими-то странными быками повозка с большими колесами, несколько напоминавшая колхозную сеялку, только из дерева. Над повозкой колыхался голубой шелковый балдахин, укрепленный на длинных жердях, а под балдахином, кроме плюгавенького лысого старичка — погонщика — на мягких подушках сидел одетый в красный блестящий халат толстяк с багровым лицом и небольшой черной бородкой. Голову толстяка покрывала круглая, с поднятыми полями, шапка. Вокруг телеги скакали вооруженные копьями всадники в блестевших на солнце кольчугах! Ничего себе кино!

— Салям, Хаимчи-бей! — увидав толстяка, воскликнул Маметкул и, не дожидаясь ответа, показал рукою на пленников. — Якши полон!

Важно кивнув, гость, с помощью поспешно спрыгнувших с седел всадников, выбрался из повозки и, подойдя к бандитскому главарю, распахнул объятия.

Лешка скривился — ну, вот, целоваться еще будут, придурки!

Однако в своих предположениях юноша ошибся — Маметкул с Хаимчи-беем не целовались, лишь потерлись носами, да похлопали друг друга по спинам, после чего главарь банды вновь махнул рукою на пленников:

— Якши полон!

— Якши, якши, — недоверчиво ухмыльнувшись, Хаимчи-бей что-то отрывисто произнес.

Маметкул кивнул и, оглянувшись на своих бандюков, прищелкнул пальцами. Бандиты словно того и ждали — враз накинулись на пленников, пинками заставили встать и выстроиться на поляне в одну линию.

Дождавшись, когда уляжется суета, Хаимчи-бей в сопровождении Маметкула прошелся вдоль шеренги, внимательно осматривая каждого пленника. Некоторых отводили в сторону, а кое-кого — маленьких детей и одну женщину — оставили на месте. Девушек раздевали, но толстяк смотрел и ощупывал их без всякой похоти, а так, словно бы выбирал лошадей, даже заглядывал в рот — считал зубы. Ну, понятно — вот он, главный-то людокрад – перекупщик. Только вот средство передвижения у него, мягко говоря, не очень. А может, это специально такая телега — по лесам да болотам ездить? Может…

Дошла очередь и до Лешки. Подойдя к юноше, Хаимчи-бей ощупал мускулы и велел открыть рот — тоже еще, стоматолог нашелся!

— Родители живы?

— Сирота я…

— Плохо. Ты кто есть? Селянин? Мастеровой? Воин?

— Тракторист я, — Лешка пожал плечами. — Селянин… ну, и мастеровой.

— Какой ремесло знаешь?

— Трактора могу ремонтировать. Сеялки, бороны, плуги…

— Якши!

Работорговец кивнул Маметкулу, и Лешку отвели в сторону, где уже находились здоровенный бородач, монах, две девушки и трое парней. И что бы все это значило? Ну, догадаться нетрудно.

Хаимчи-бей между тем остановился напротив Ондрейки. Велел снять рубаху, внимательно осмотрел, ощупал и, задумчиво почесав голову, махнул рукой. Лешка обрадовался — парня отвели к ним.

Хаимчи-бей с Маметкулом отошли к повозке и принялись азартно кричать, то и дело яростно сплевывая в траву. «Торгуются», — догадался Лешка и тоже сплюнул. Ну, дожили — в родной стране уже людей ловят да продают, словно скот. Докатилась Россия-матушка! Какие там, на фиг, права человека!

Люди работорговца тем временем вырубили в рощице несколько стволов — не толстых и не очень тонких, — к которым и привязали попарно пленников. Вот так-то! И сам иди и ещё груз тащи — тут уж точно не сбежишь, при всем желании! Лешка даже слово подходящее вспомнил — ярмо. Ну, точно — ярмо. И все это в двадцать первом веке делается, можно сказать, в самом сердце России! Ну, российское правительство, ну, чмыри чертовы!

Выстроенных друг за другом пленных, только что купленных толстяком Хаимчи-беем, погнали вслед за повозкой. Арба — вот как она называется, вспомнил Лешка и чуть было не споткнулся, услыхав позади жалобный, резко оборвавшийся крик. Потом еще один, и еще… И тишина… Лишь заржали кони.

Неужели они…

— Не отставать, — обернувшись, предупредил работорговец. — Отстающих мои воины будут бить плетками. Кто упадет, выбьется из сил — сам виноват, мне не нужны слабаки.

Лешка угрюмо вздохнул — понятно… У реки стоял целый караван из таких же, сцепленных друг с другом попарно пленников. Молодых мужчин, стариков и маленьких детей почти не было, в основном — подростки да женщины. Лешка насчитал около пятидесяти пар. Сто человек! Однако!!! Это что же такое делается-то, а?!

Нехорошее, невероятное предположение вдруг возникло в его голове, оформившееся в догадку к вечеру, когда Хаимчи-бей велел устраиваться на ночлег. С измученных пленников сняли бревна, и Лешка устало повалился в траву. Сабли, невероятная жестокость, странная одежда. Полное отсутствие шоссейных и железных дорог, даже ни один самолет в небе не пролетел, а они уже немало прошли, считай, целый день перли! И странные речи монаха и Ондрейки — цари какие-то, Ахметы-Мехметы… Если представить на миг, что… Нет, не может быть! Невероятно!

Лешка обернулся к напарнику:

— Не спишь, Дюшка?

— А?

— Какой сейчас год?

— Год? Что за год? Ах, лето… Ну, это я знаю, в церкви учил — лето шесть тысяч девять сотен тридцать девятое от сотворения мира!

— Какое – какое? — с досадою переспросил Лешка. — Ты, случайно, Андрюшенька, белены не объелся?

— Не объелся, — усмехнулся отрок. В блестящих глазах его отражались огни горящих костров. — Где тут белену-то сыщешь?

— Но шесть тысяч какой-то там год — это уж слишком! Что ж мы, по-твоему, в будущем, что ли? Ничего себе, будущее! А… — Лешка вдруг вспомнил дачницу Ирину Петровну. — Вы ведь, верно, мыслите совсем по-другому…

— По-другому? — удивленно переспросил Ондрейка. — Ты из немецких земель, что ли? А ведь говорил — мценский. Ой! Так Мценск ведь под Литвой! Быстро ж вы русские лета забыли, даже и время, как немцы определяете.

— Дак какое сейчас лето… ну, по – немецкому?

— Вот, пристал! Будто сам не помнишь… От Рождества Христова?

— Ага, вот-вот, — Лешка напрягся. — Именно — от Рождества Христова.

— Сейчас сочту… Ммм… Значит, от этого отнять столько-то… будет… Одна тысяча четыреста…

Глава 4

Август 1439 г. Ордынские степи

ДИКОЕ ПОЛЕ

По своему обычаю, ордынцы на обратном пути в степи «много зла учинили земле Русской». Улу-Мухаммед, по словам летописца, «множество людей пленил, а иных иссек».

В. Каргалов. «Русь и кочевники»

…Тридцать девятый!

Е – мое! Да как же такое вообще быть может?! — А ты, Дюшка, не врешь часом?

— Вот те крест! Ой, не перекреститься-то — руки связаны. Ну, ей-богу! А чего ты сам-то? Запамятовал иль неграмотный?

— Запамятовал, — усмехнулся Лешка. — А насчет грамоты — еще пограмотней тебя буду. Как думаешь, чего с нами сделают?

Ондрейка вздохнул:

— Тут и думать нечего — в рабство погонят. А куда попадем — не знаю. Скорее всего — в Крымскую Орду, а может, и к ногайцам или в Кафу. В Кафу — лучше всего — там знающие сапожники требуются. Этак лет пяток поработать — можно и на волю выкупиться, свою мастерскую открыть.

— Экий ты меркантильный, — неприятно поразился Лешка. — А как же родина, родной дом?

— А нет у меня теперь ни родины, ни дома, — отрок отозвался кратко, со злостью. Потом, чуть помолчав, пояснил:

— Родители давно померли, Миколу – мастера убили — и кому я теперь нужон? На что жить? В закупы к какому-нибудь боярину податься? Да ни в жисть! Я уж и с детства привык на себя работать, тако и буду. В Орде, говорят, хороших мастеров ценят.

— А ты — хороший? — Лешка поддел собеседника.

— Да уж неплохой, — огрызнулся тот.

Юноша задумался: выходило, что этому прикольному пацану-сапожнику случившееся вовсе не смертельно, а даже и вовсе наоборот — можно сказать, начало карьеры. Ишь, прыткий — захотел свое дело открыть. Хотя, может, так и надо? Заниматься своим делом несмотря ни на что.

— С детства помню, плохо мы жили, немирно, — тихо продолжил Ондрейка. — Князья-то дерутся, а нас жгут, палят, убивают не хуже поганых татар. То Василий Васильевич налетит, князь Московский — на оброк поставит, то вдруг соперник его, двоюродный братец Дмитрий Шемяка с отрядом объявится — платите, мол, мне — я главнее, а то их чертов родственничек Сигизмунд Литовский под свою длань заберет, а длань у него дюже тяжелая и даже к своим боярам немилостива. Ну, это жизнь разве? Одно разорение. Вот, может, в Кафе повезет. Господи, только б в Кафу пригнали, только б в Кафу!

— Что за Кафа такая?

— Ну, сразу видно — неграмотный, а говорил! Кафы не знаешь! Город такой, навроде Сурожа, только еще богаче. Про фрязинов слыхал?

— Нет…

— Тьфу ты, неуч! — Ондрейка явно озлился. — Вот как с тобой говорить? Фряжской земли он не знает. Про папу римского хоть ведаешь?

— Про папу — ведаю, — обиженно отозвался Лешка. — Священник такой.

— Не священник, а первосвященник латынский! — наставительно произнес отрок. — Николаем зовут, папу-то. Иоанн, царь Константинопольский с ним договоры ладит — чтоб вместях в латышскую веру верить, а за это папа ему супротив безбожных агарян турок поможет! Про турок тоже не знаешь?

— А ну тебя…

Лешка усмехнулся. Ну, ничего себе выходит — какой-то средневековый пацан больше него во всяких делах смыслит, да еще и насмехается, гад…

— Ты не злися, Алексий, — подвинувшись ближе, примирительно зашептал Ондрейка. — Я понимаю, не всем же грамотеями быть. И сам-то не так давно грамоте выучился, у дьячка с нашего прихода. Думаю, мало ли, когда с мастерской развернусь — хорошее дело хорошего учета требует.

— Это ты верно сказал, — усмехнулся Лешка. — Хорошее дело — хороший учет. Ну, ладно, поспим, пожалуй, а то завтра, поди, рано подымут.

— Да уж, — Ондрейка шмыгнул носом. — Уж ясно, что рано.

Он тут же и засопел, да так сладко, словно спал в собственной постели, а не валялся здесь, в траве, связанным, под присмотром костровой стражи.

А Лешке долго не спалось, думалось. И думы все лезли — одна чернее другой. Тысяча четыреста тридцать девятый год! Даже и вообразить невозможно! Да, скорее всего — врет этот Дюшка, треплется, только вот — зачем? Потолковать бы с ним как следует, по душам… А если не врет? Если и вправду… Господи, неужели такое может быть? Ладно, поживем, увидим… если доживем, конечно, бандюганы на расправу круты. Просто кошмар какой-то? А может, снится все?! И эти костры, и тяжелые цепи на руках и ногах, и черное звездное небо? И… и мертвый Вовка с торчащим из груди окровавленным острием! Скорее, скорее проснуться, вырваться из лап жуткого кошмара. А потом можно этот сон дачнице Ирине Петровне пересказать, она ведь в истории шарит. Спросить, что к чему. Просто так, из интереса. К чему б такие страсти приснились?

Лешка и не заметил, как провалился в сон, а когда проснулся…

Когда проснулся, в глаза било низкое вечернее солнце, а откуда-то сверху доносилась музыка. Парень прислушался:

Тот садовник, что живет у леса,

У него ведь сад такой чудесный…

Ха! «Король и Шут»! Родные! Вскочив на ноги — оказывается, он уснул на полянке, под раскидистою березой, а старый магнитофон – кассетник как раз висел на ветке, играл:

Ты пойди, пойди, братец в сад чужой,

Набери цветов, принеси домой…

Ой, как здорово-то!

Где-то рядом вдруг заревел трактор. Лешка вырубил магнитофон, прислушался… Гусеничный! Юноша рванулся на треск двигателя, побежал не разбирая дороги, лишь старался не наступить на валявшиеся повсюду бутылочные осколки. Увидав вынырнувший из ельника радостно-оранжевый ДТ-75Д, заорал что есть мочи, замахал руками:

— Я здесь, дядя Ваня, я здесь!

За трактором к болотине подъехал молоковоз с желтой цистерной, вылезший из кабины водитель — рыжий Николай — принялся о чем-то болтать с Иваничевым и слесарями. Те, видать, тоже приехали на тракторе, и как только поместились в кабине?

— О, Леха! — Иваничев обрадовано потер здоровенные свои ладони. — Водки купил?

— Да я это, — Лешка замялся. — Спирт только.

— Ну, давай сюда свой спирт, — махнул рукой тракторист. — Пить будем!

Лешка поспешно вытащил из рюкзачка бутыль и несмело спросил:

— А трактор как же?

— Какой еще трактор?

— Ну, мой, «Беларусь», что в болотине-то засел.

— А! Так мы его уже вытащили. Груженым «Камазом».

— Здорово! — восхитился Лешка.

Как же он сразу-то не заметил, что никакого трактора на болоте нет! Ну, точно, вытащили.

— А где ж он есть-то?

— А Вовка, мелкий такой пацан тут ошивался, сказал, что в Касимовку его отгонит. Сказал, что ты разрешил.

— Разрешил? Вовке? А он… — Лешка замялся. — Он как, нормальный?

— Да вроде, не дурак! — разом загоготали слесарюги и тракторист Иваничев. — Да во-он, твой Вовка.

Лешка обернулся и в самом деле увидал Вовку — загорелого, в зеленых шортах, живого, здорового и веселого.

— Леш, — сверкая глазами, закричал он. — А я трактор-то в реке утопил. Еле-еле успел выскочить.

— В реке?! А ну, давай, веди, показывай!

Вовка повернулся…

И Лешка замер, словно пораженный громом — в спине мальчишки, прямо между лопатками; торчала стрела!

У юноши перехватило дыхание, как будто кто-то ударил кулаком в живот…

Да нет, не кулаком, ногой ударили — воины торговца рабами Хаимчи-бея поднимали в дорогу полон.

— А ну, поднимайтесь! Вставайте, бездельники, чтоб вас покарал Аллах! В путь, подлые свиньи!

Вот так вот…

Скрючившись от удара, Лешка едва успел отдышаться, как его снова пнули, на этот раз — в бок. Пришлось поспешно вскочить, превозмогая боль, — слишком уж не хотелось получить еще раз.

Один из воинов — плюгавенький, лысый, в чем и душа держится, а туда же — с размаху огрел Лешку плетью по спине. Вот тут уж парень не выдержал, взвыл от обиды и, позабыв страх, дернулся на обидчика, ударив того головою в лицо, а потом быстро отпрыгнул в сторону — связанным-то много не подерешься, но все же…

Лысый, хрюкнув, завалился на землю, из разбитого носа его стекала густая черно-красная кровь.

— Ну, подойди, подойди сюда, лысая башка! Не сомневайся, получишь еще, если мало!

Лешка нагнулся, дернув связанными руками за ножную веревку… ага, кажется, поддалась, теперь бы… Оп! Развязалась… Теперь бежать, бежать, пока не очнулся лысый!

Юноша бросился прочь со всех ног, ударил связанными руками дернувшегося наперерез молодого безоружного парня, как видно, слугу, и большими прыжками понесся в лес, петляя, как заяц. Сердце бешено колотилось, в ушах стучала кровь — быстрее, быстрее… Во-он к той сосне, во-он к тому оврагу, а там, а там…

А там послышался жуткий презрительный хохот. Хохот хозяина невольничьего каравана! Черт побери, не в ту сторону Лешка рванул, эх, кабы знать… От обиды выступили на глазах злые слезы…

— Взять его, — тихо приказал воинам работорговец. — Только осторожнее, не попортите. Парень, кажется, силен и ловок — такого можно хорошо продать. Что? Он ударил Мехмеда? Так тому и надо — не будет подставлять свою глупую рожу.

Со всех сторон гремели цепи — невольников снова разбивали в пары, навешивая на каждого вырубленное в лесной стороне бревно. А вокруг расстилалась голубая от трав степь, без конца и без края. Такое же безбрежное блекло-синее небо нависало над степью исполинским сверкающим на ярком солнце блюдом. В караване Хаимчи-бея кроме рабов были еще и верблюды, и запряженные волами повозки с товарами, видать, купец неплохо прибарахлился, скупая награбленное у воинов Улуг-Мухаммеда.

И снова путь, и обжигающие плети надсмотрщиков, и зной, и потрескавшиеся от жажды губы. Идти стало труднее — жарко, и многие пленники просто падали в обморок. Таких поднимали плетьми, а если не помогало — безжалостно рубили саблями. Как пояснил еще утром Ондрейка — работорговец получит хорошую прибыль, даже если дойдет всего одна десятая часть. Дерево — те бревна, что несли невольники — пожалуй, ценилось куда дороже жизни рабов.

Да уж, вот тебе и сон… Обходя зарубленного подростка, Лишка почувствовал, что его сейчас вырвет. И вырвало бы, если б было чем. Та черствая лепешка, что досталась рабам вчера, похоже, переварилась в животе без остатка.

— Вперед! Вперед, подлые собаки! — визгливо подгонял главный надсмотрщик — высоченный верзила в белом бурнусе. — И не вздумайте останавливаться, гнусные сыны Иблиса! Ибо тогда точно попадете в ад! Ха-ха-ха!

Надсмотрщик весело засмеялся над собственной шуткой. Лешка почувствовал вдруг, как бревно чуть вильнуло… а вот уже — и не чуть. Бредущего впереди Ондрейку явно шатало!

— Эй, эй, парень! — улучив момент, произнес Лешка. — Ты что? Плохо тебе? Шатает?

Отрок ничего не отвечал, но и так было видно: плохо. Да-а. Вот тебе и Кафа, вот тебе и сапожная мастерская, предприниматель чертов. Вот упадешь, живо вспорют саблей живот — да бросят умирать в жутких мучениях, истекая кровью. Как ту девчонку, как того старика, как… Нет уж, друг, держись!

— Слышь, Дюшка! — Лешка дождался, когда надсмотрщик отъедет вперед. — Ты обопрись на бревно… Ну вот, так, словно об стену… Как будет шатать — так и делай.

Невелика, конечно, помощь, но хоть что-то, другой нет. Иногда и не такой мизер спасает жизни.

Лешка почувствовал, что идти стало куда как трудней, еще бы! Он сейчас тащил груз как бы за двоих — за себя и за отрока, хорошо хоть тот весил не много. И все же было тяжело. И горячий пот затекал в глаза, и болели мускулы, а в горле давно уже пересохло, и каждый шаг давался с неимоверным трудом.

Мы верим, что есть свобода, —

тихо пел Лешка.

Пока жива мечта…

Песни «Арии», по сути, спасали сейчас ему жизнь. И не только ему.

Древние рощи полны голосов,

Шепота трав и камней…

А солнце жарило, палило, слепило, и сгоревшая на спине кожа отваливалась клочьями, а в голове шумело, как после хорошей выпивки.

К северу тянется дым от костров,

Враг рыщет в той стороне…

Казалось, прошло уже несколько суток, да что там суток — недель, а они все шли и шли. Без остановок, без воды и пищи, без отдыха. А позади, над растерзанными трупами несчастных пленников кружили стервятники черными тучами смерти.

Вот бревно снова дернулось. Качнулось… Идущий впереди отрок упал.

— Дюшка-а!!!

— Привал! — где-то в стороне послышался рыкающий бас надсмотрщика. — Привал, гнусные ублюдки!

Солнце садилось за горизонт кровавым шаром. Горечь полынно смешивалась с каким-то сладковатым запахом. Что так пахнет — клевер? Или — гниющие трупы?

Ондрейка вырубился сразу, как только улегся в траву. Провалился в тяжелый сон. Дойдет ли он? И вообще, многие ли дойдут? А если дойдут, то не позавидуют ли участи недошедших?

Бежать! Бежать, как только подвернется удобный случай. Бежать, куда угодно, одному или с кем-нибудь. Только не с Дюшкой, тот, кажется, вообще не намерен никуда бежать, уж больно сильно его привлекает Кафа. А дойдет ли?

Утром заметно посвежело, подул ветер, понес по небу узкие белесые облака. Многие невольники повеселели, да и Ондрейка чувствовал себя куда лучше, нежели вчера.

— Солнцем голову напекло, — признался он и тут же поблагодарил: — Спаси тя Бог, Алексий. Должник я теперь твой по гроб жизни. Не ты бы — сгинул.

— Да ладно, — отмахнулся Лешка. — Смотри, ловлю на слове — раскрутишься в своей Кафе, приду башмаки заказывать!

— Будешь желанным гостем, — пообещал отрок с такой важностью, словно в Кафе у него уже была собственная мастерская.

— Будет! — в ответ на Лешкин смешок убежденно отозвался Ондрейка. — Обязательно будет. Я хороший сапожник, хоть и считался учеником. Дядька Микола секретов от меня не таил, такие сапоги могу стачать — загляденье. Легкие, удобные, красивые!

— А некрасивых, значит, не делаешь? — уже на ходу поддел Лешка.

— Как можно? — искренне удивился отрок. — В первую голову мне самому вещь должна быть приятной — на то я и мастер.

Мастер он… Юноша усмехнулся. Ну и парень, ну артист — это ж надо, вот так выпендриваться, едва не погибнув! Впрочем, может, именно так и надо.

Следующий день и последующий оказались еще более легкими. Уже мало кто падал — все слабые остались там, в знойной степи, а вот здесь… здесь уже пахло морем! Все чаще попадались постоялые дворы, чайханы, встречные и попутные караваны. Вообще, местность казалась людной — казалось, вот как раз здесь-то и можно было б рвануть, затеряться. Выбрать удобную ночку… Вот только как быть с цепями? Гремят ведь, сволочи, как колонки на дискотеке, да и неудобно с этакими веригами бегать. Однако же что-то придумать надо. Неужто эти цепи настолько прочны? Ведь их, наверное, давно и постоянно используют…

Целый день, во время очередного перехода, Лешка тщательно осматривал цепи. Все примечал — вот здесь ржавина, вот здесь звено истончилось, а там, похоже, вообще разогнуть — раз плюнуть. Наверное, и оковы других невольников вряд ли были прочнее, а только их никто не рвал, то ли смельчаков не находилось, то ли некуда было бежать. Скорее, последнее.

Некуда… Ну, кому некуда, а вот ему, Лешке, Алексею Сергеевичу Смирнову, есть куда! Вернее — все равно, куда. Вот еще, не хватало — провести свои лучшие годы в рабстве у черт знает кого!

Наконец Лешка улучил-таки подходящий момент! Как раз, когда ночевали на обширном постоялом дворе — караван-сарае. Дождался, когда все уснут, бесшумно освободил руки от заранее разломанных цепей. Опа!

И осторожно пробравшись меж спящими, перемахнул через ограду, очутившись в непроглядной черноте южной ночи. Дул теплый ветер, в черном небе висели желтые звезды. Душа пела:

Я свободен, словно птица в вышине!

Лешка растер затекшие запястья.

Ну, вот она, свобода! Всего-то и дел. Выбрался!

Куда…

Глава 5

Август 1439 г. Причерноморье

ГОСТИ-СУРОЖАНЕ

Он выбрался на дорогу и, не прячась и не торопясь, пошел по ней вверх. Куда? Он не представлял, просто двигался подальше от людей, подальше от того, что ему привелось сейчас пережить.

Валентин Распутин. «Живи и помни»

…Вот теперь идти-то?

Услыхав где-то рядом стук лошадиных копыт, Лешка нырнул в кусты, спрятался. Переждал, покуда спешившиеся всадники лениво переругивались с привратником караван-сарая, и, снова выйдя на дорогу, пошел, куда глядели глаза — лишь бы подальше. Идти было темно, трудно, пару раз юноша едва не свалился в какие-то ямы, плюнул и, отойдя от дороги, завалился под первый попавшийся куст — спать. Куда дальше направиться — все равно ночью не разберешь, лучше уж подождать до утра, отдохнуть хоть чуточку, восстановить силы.

Неожиданно для себя Лешка уснул так крепко, что когда проснулся, уже вовсю жарило солнце. Ярко-синее небо, безоблачное и высокое, нависало над степью, а где-то далеко на юге, у самого горизонта, маячили в смутно-голубоватой дымке горы. Приземистые строения постоялого двора белели километрах в двух. Странно, но никакого людского движения видно не было — скорее всего, караван толстяка Хаимчи-бея уже покинул место ночлега.

Лешка задумался — интересно, почему никто не ловит сбежавшего пленника? Ленятся? Или просто нет времени? Скорее — второе. Парню вдруг жутко захотелось есть, а пить — еще больше, однако выбраться на дорогу он все же побаивался — мало ли что — поэтому, для начала осмотрелся и, заметив позади, в нескольких шагах, высокое раскидистое дерево, недолго думая, забрался на него, силясь получше рассмотреть окружающую местность. Ничего особенно нового юноша не увидел — все та же бескрайняя степь, пыльная желтовато-серая дорога, далекие горы. Впрочем, нет — за дорогой, поросшей небольшими кустами, угадывался обширный овраг — балка, — по дну которого вполне мог бы течь ручей.

Лешка еще раз осмотрелся — вроде бы никого нет — и, спрыгнув с дерева, со всех ног бросился к балке. Шуршала под ногами желтая, выжженная солнцем трава, взметнулась к небу серая дорожная пыль, затрещали кусты, с недовольным шумом выпорхнули какие-то птицы.

Парню повезло — ручей в овраге и в самом деле был! Узенький, коричневатый, но, кажется, чистый — Лешка бросился к нему, не раздумывая, упал на грудь, погрузив губы в прохладную воду, и принялся жадно пить. Боже, как хорошо-то! Напившись, юноша с большим удовольствием обмыл лицо, шею, плечи… Эх, искупаться бы, да жаль, глубины не хватает — даже не по колено — по щиколотку. Дно чистое, каменистое — ого! Тут и рыба имеется — юркие серебряные мальки! Раз есть мальки, значит — и что-то покрупнее имеется. Хорошо бы поймать — сложить из плоских камней запруду, заодно и искупаться можно будет… Искупаться — это, конечно, хорошо, спору нет. А вот насчет рыбы — что же с ней потом делать, как приготовить — спичек-то нет, костер не разведешь, да и не из чего — разве что из кустов? Н-да-а, задачка… Лешка в задумчивости уселся на камень. Убежать-то оказалось проще всего — а вот что теперь делать, как быть? Для начала хорошо бы определиться — где он. Однозначно, где-то на юге — уж больно солнце печет, да и степи кругом. Ну и горы вдали. Кавказ? Крым? Тогда и море должно где-то совсем рядом быть. Рядом… Это «рядом» может составлять километров двадцать, а то и все пятьдесят! Пойди, добреди, попробуй. Знать бы еще, в какую сторону идти. Да, еще ведь и время на дворе — тысяча четыреста тридцать девятый год] Господи, как же такое быть-то может? А может — и не может? Кто это, вообще, сказал? Какой-то подозрительный пацан — и что, ему теперь безоговорочно верить? Ну уж нет, надо еще подумать, разобраться. Итак, что имеем? Банду людокрадов — ну, это очевидно — плюс пленников, людей, надо признать, до крайности странных… как, впрочем, и бандиты. Кто они и откуда — вопрос пока оставим открытым. В общем, это то, что есть. Теперь то, чего нет. А много чего нет — ни асфальтированных шоссе, ни железной дороги, ни самолетов в небе, ни крупных городов, ни селений, ни… ни даже разбитых бутылок, пластиковых пакетов, пэтов — а уж этого-то добра повсюду должно быть в избытке, что-что, а мусорить мы умеем. И — нету! Странно. Но, с другой стороны, если за время пути не попадались на глаза ни дороги, ни населенные пункты — это еще не значит, что их нет. Ведь бандиты не дураки, чтобы вести похищенных по людным местам. Наоборот, выбрали побезлюднее, поглуше. А пешком, да на конях — потому что в этой глуши никаких проезжих дорог нет. Да, ловко все рассчитали — никакая милиция не поймает. Что ж, будем пока считать, что никакого чуда не произошло и он, Лешка, Алексей Сергеевич Смирнов, находится сейчас гм… где-нибудь на юге России. Или на Украине, в Молдавии… Да, где-то здесь. Тогда главное сейчас — выйти в людное место. К какой-нибудь деревне, железнодорожной станции или хотя бы к шоссе. Голоснуть — довезут докуда-нибудь, подбросят…

Ага, подбросят, как же! Лешка нагнулся к ручью и скривился — нечесаный, заросший, в грязных изодранных джинсах, босой. Какой водила возьмет такого? И с другой стороны, может, среди местных жителей, у бандюков свои люди имеются. То-то за беглецом никто не гнался — выйдет к деревне, тут его и схватят. Нет, похитрее надо действовать. Для начала — изменить, насколько возможно, внешность, чтоб как можно меньше походить на того в умат подозрительного типа, что отражался сейчас в ручье. Во-первых, постираться…

Лешка выбрался из оврага и внимательно осмотрелся. Никого — ни автомобилей, ни пешеходов, ни всадников. Убедившись в этом, юноша спустился к ручью, разделся и на сколько мог тщательно постирал джинсы, после чего еще раз вымылся сам. Разложив джинсы на камнях — сушиться, Лешка, за неимением расчески, пригладил волосы руками и, заглянув в ручей, улыбнулся — другое дело! Еще бы обувь… Да и джинсы рваненькие, особенно внизу. Ага! Дождавшись, когда джинсы высохнут, Лешка без особых усилий оторвал обе штанины — получились шорты. Теперь отыскать бы пляж…

Наверху, у края оврага, вдруг послышался какой-то шум. Лешка, едва успев натянуть шорты, бросился в росшие на склоне оврага кусты и затаился… так, на всякий случай. И, как оказалось, не зря! Сверху послышались быстро приближающиеся голоса и лошадиное ржание. Посыпались мелкие камешки, и к ручью спустились трое: двое парней примерно Лешкиного возраста и высокий худощавый мужчина с русой бородкой. Одеты все трое были примерно одинаково, чудно — в синие, заправленные в небольшие сапожки штаны, и белые вышитые рубахи, подпоясанные разноцветными поясами. Парни тащили с собой плетеные фляги, которые и принялись наполнять холодной ручьевой водой. Мужчина же лишь ополоснул лицо и теперь стоял, насвистывая, с самым довольным видом.

Лешка напрягся. А может, показаться? На бандюков вроде непохожи. Судя по одежке — хохлы или молдаване. Оба-на! У бородатого за поясом нож! Впрочем, даже не нож — кинжалище в украшенных блестящими камешками ножнах. А, это казаки, наверное.

Пока Лешка решался, парни набрали во фляги воду и с шутками потащили их наверх. Говорили, кстати, по-русски! Ну, точно — казаки.

— Здравствуйте, — натянув на лицо самую доброжелательную улыбку, Лешка выбрался из кустов.

— Здорово, коль не шутишь! — бородач, казалось, ничуть не удивился, лишь прищурил глаза, но это, верно, от солнца.

— Я из молодежного лагеря, — представился Лешка. — Вот, заплутал немного. Не подскажете, в какой стороне море или хотя бы шоссе?

— Море? — незнакомец вдруг улыбнулся. — А мы как раз туда и едем. — Пошли, довезем.

Довезем! Он сказал — довезем! Значит, у них есть машина, значит…

Обрадованный до глубины души, Лешка вслед за бородачом выбрался из оврага… М-да-а… Машины-то не было. Были лошади.

— Так ты русский, мил человек? — обернулся бородач.

— Русский. Меня Алексей зовут.

— А из каких мест будешь?

— Мценский.

— Ага, литовец, значит.

Господи, да что же это, Мценск — Литва, что ли?

— Я Федор, — усмехнулся незнакомец. — А то — Мишка с Терентием. — Он кивнул на парней. — Вот с Терентием на одной лошади и поедешь, только держись крепче.

— Спасибо.

— Тебе, Алексий, зачем к морю-то?

— Да… там… Там лагерь у нас, палаточный.

Федор ничего больше не сказал, лишь махнул рукой — поехали.

Лешка взгромоздился на лошадь со второй попытки, уселся, крепко обхватив руками Терентия. Тот натянул поводья и легонько стегнул лошадь плетью. Сначала ехали шагом, но потом перешли на рысь. И Лешкино сердце вдруг замерло от восторга — впечатление было такое, словно бы он летел на мотоцикле, на заднем сиденье, со скоростью километров сто пятьдесят — и здорово, и страшно, и от тебя ничего не зависит. И неудобно на лошади-то. Ну, да лучше уж плохо ехать, чем хорошо идти. И Федор этот, и парни, можно сказать, производили вполне приличное впечатление. Говорили по-русски — правда, мало — не отказались подвезти, не набрасывались, не хватали, не заламывали руки. Значит, не бандиты — точно.

Они выросли точно из-под земли — разноцветные шатры и палатки, вернее, крытые плотной тканью повозки. Вокруг расстилалась степь, рядом с повозками и шатрами паслись стреноженные кони, остро пахло навозом, какой-то похлебкой и только что выпеченным хлебом. Лешка почувствовал, как во рту загустела слюна.

Они спешились около высокого шатра. Суетившиеся вокруг повозок люди — в смешных сапогах и рубахах — не обратили на Лешку почти никакого внимания, лишь поклонились спешившемуся Федору.

— Накормите, — бросив поводья подбежавшему мальчишке, Федор кивнул на Лешку. — Поедет с нами в первой телеге. До моря.

— Э… Федор, — несмело позвал юноша. — А где же все-таки море?

— До моря день пути, — прищурился тот. — А ты думал — ближе?

— Да-а, — Лешка улыбнулся. — Далеко ж я зашел. А скажите…

— Не спрашивай пока ничего, — покачал головой Федор. — Лучше кушай — скоро в дорогу.

Один из сидевших рядом с небольшим костерком мужичков жестом подозвал Лешку и, когда парень подошел, протянул ему миску какого-то варева, похожего на жидкую овсяную кашу с мясом и пахучим маслом. Впрочем, варево оказалось вкусным. Лешка съел аж две миски — настолько оголодал, — после чего заулыбавшийся мужичок откуда-то притащил большую деревянную кружку:

— Пей, друже!

Друже! Ну, точно — казаки!

Поблагодарив, Лешка принялся с наслаждением пить. Чуть не захлебнулся — уж больно вкусное оказалось питье, чем-то походило на вино, но слабенькое. А может, это и было вино, просто сильно разбавленное холодной водою?

Пока Лешка ел, казаки споро свернули свои шатры и уселись на лошадей или в телеги. Ничего себе казаки! Какой-то цыганский табор. А может, это и вправду — цыгане. Да нет, не похожи вроде бы. Юноша покрутил головой — в основном все тут были белобрысыми, светлобородыми, чернявых попадалось мало.

— Пора, — сзади неслышно подошел Федор. — Вон телега, — он махнул рукой. — Поедешь с Саидой. Там и переоденешься.

— Спасибо, но…

Лешка хотел бы сказать, что он вовсе не нуждается ни в каком переодевании — и так хорошо, даже более чем, по этакой-то жаре. Ну, шорты, конечно, рваные. Так и что с того? Наоборот, еще и лучше — прохладнее. Да и модно.

Федор его не слушал, ушел, громко распоряжаясь отъездом — видать, он был тут за главного. Пожав плечами, юноша отдал кружку подбежавшему мужичку — жаль, не познакомились, не поговорили — и быстро вскочил в отъезжающую телегу — крытый фургон, груженный какими-то тюками и бочками, запряженный рогатыми медлительными волами.

Волами правила темноволосая девушка лет двадцати-двадцати пяти, тоненькая, смуглая, с приятным лицом и темными несколько раскосыми глазами.

— Вы — Саида? — Лешка растянул губы в улыбке.

— Саида, — девушка тоже улыбнулась и кивнула куда-то назад. — Там, на тюках, порты и рубаха. Одень.

Лешка пожал плечами:

— Да мне и так хорошо. Впрочем, если настаиваете…

Одежонка оказалась такой же чудной, как и у всех прочих — широкие сверху и сужающиеся книзу штаны и просторная рубаха из грубой, похожей на стираную джинсовку ткани. А в общем, ничего, довольно удобно.

Переодевшись, Лешка уселся впереди, рядом с девушкой. Уж что-что, а с девчонками-то он болтать умел, к тому же, кажется, Саида была здесь единственной, кто одевался обычно — короткие светло-зеленые брюки и расшитый блестящими чешуйками топик, между прочим, недешевый, Лешка как-то видал подобный на одной девчонке в дискотеке. Юноша скосил глаза, присмотрелся. Вообще, неплохо прикинута эта Саида — золотые серьги, кольца, цепочка, на ногах — какие-то кожаные плетеные башмачки, судя по всему — очень дорогие, — Лешка даже знал, как они называются — эксклюзивные! Интересно, кто она Федору? Жена? Любовница?

— А почему вы на машинах не ездите? Выпендриваетесь? Или — просто так путешествуете, на лошадях? Вообще-то, да — прикольно.

— Прикольно, — повернув голову, Саида заулыбалась и несколько раз повторила: — Прикольно. Прикольно. Прикольно!

— А мы куда едем?

— Увидишь, — Саида говорила безо всякого акцента.

— Вы — русская?

— Мы? Хм… Я — татарка.

Лешка сконфузился:

— Нет, вы не подумайте, я не с той мыслью спросил, что, мол, русские — самые-самые, татары тоже хорошие, вот у меня друг татарин, Рашид, фельдшер… А вы какую музыку слушаете? Наверное, попсу? А я вот рок люблю. Ну, там, «Ария», «Король и Шут», «Наив». Вам «Ария» нравится?

— Музыку я люблю, — засмеялась Саида. — А говоришь ты смешно: все «вы» да «вы». Я ведь тут одна.

— Ну, неудобно сразу на «ты». Я думаю, сперва получше познакомиться надо. Вы где живете?

— На Москве. Вместе с Федором.

— А Федор кто? Ну, вообще-то, я вижу, что человек не бедный.

— Конечно, не бедный. Купец!

Лешка усмехнулся:

— Да я так и понял. А вы… ой, ты… ему жена? Тьфу-ты, опять ерунду сморозил… Какая, в принципе, разница?

— Нет, не жена, — Саида ничуть не обиделась. — Можно сказать, служанка.

— Ага, — понятливо кивнул Лешка. — Значит, Федор — новый русский. А вы… то есть ты — его менеджер, так?

— Не очень понятно ты говоришь, — заметила девушка. — Сам-то откуда?

— Из-под Мценска.

— Ого! — Саида вскинула глаза. — Говорят, Сигизмунд Кейстутович, князь ваш, лют зело?

Не выдержав, Лешка покрутил пальцем у виска:

— Во! Надоели уже со своим князем! Ты еще литовцем меня обзови.

— Не нравится?

— Кому же понравится?

— Тогда проситесь под руку Василия Васильевича, московского князя!

— Кого?!

— А, — Саида кивнула. — Так ты, наверное, Шемяке больше веришь?

— Слушай, — взмолился Лешка. — Может, хватит, а? Давай лучше о музыке поговорим, а? Тебе кто больше нравится, Кипелов или Беркут? Ну, в смысле, не как мужчина… Что смотришь? Не знаешь, кто такой? Эх ты, темнота! А еще в Москве живешь. От «Фабрики» что ли фанатеешь? Ужас!

— Я скоморохов люблю.

— «Скоморохи»? Что-то не припомню такую группу. Из новых, наверное, или, наоборот, из старых. Саида, а мы сейчас куда едем?

— Куда надо. Ты уже спрашивал.

— К морю, значит?

— Ну да, к морю.

— Слушай, а ты бы не могла с Федором перетереть насчет меня? Ну, типа деньжат занять на билет? Ну, хоть до Воронежа, а уж там доберусь. Сама же говоришь, он богат, это твой Федор.

— Да уж, не беден, — Саида внезапно нахмурилась. — Федор — не мой, у него есть жена.

Ах, вот оно, значит, как!

— Что ж, бывает.

Лешка замолк, ничего не говорила и Саида, так они и ехали — молча. По обеим сторонам дороги тянулась все та же степь, изредка перемежаемая небольшими рощицами, которых постепенно становилось все больше — видать, и впрямь, подъезжали к морю или к какой-нибудь большой реке.

Значит, Федор из Москвы. Экстравагантный новорусский чудак, а Саида — его подружка, но есть и жена. Интересно… Интересно, чем они все тут заняты?

— Слышь, Саида. Федор, говоришь, торгует?

Девушка молча кивнула.

— А чем торгует? — не отставал Лешка.

— Да всем, — Саида засмеялась. — Сукном, шелком, перцем — он же сурожанин, а они на Москве многими правами пользуются, еще старым князем жалованными.

Во! Умереть — не встать! Опять князь какой-то. Может, они так Лужкова меж собой называют?

— А ты сама в Москве родилась?

— Нет, — Саида зло сплюнула на пыльную дорогу. — Не люблю Москву, ненавижу! Правители ее — сребролюбивые, жадные; сами меж собой сладить не могут — порядка нет — а все глазами хищными поглядывают на чужие земли, похотят под свои руце забрати, окаянное племя, хищники!

— Вот и мне Москва не нравится, правильно ты говоришь — больно уж хищная. Сама-то давно в Москве?

— Третье лето. — Девушка закашлялась — да и было с чего, серая дорожная пыль, поднимаясь из-под воловьих копыт, назойливо лезла в нос и глаза, забивалась в рот, противно скрипя на зубах. И это еще здесь, в первой телеге, что уж говорить о тех, кто ехал сзади.

Несколько раз подъезжал Федор, накинувший поверх рубахи какой-то невероятно гламурный пиджак — длинный, блестящий с пуговицами из драгоценных камней — интересно, на сколько такой пиджачок потянет? Тыщ на десять баксов, уж никак не менее. Круто.

Федор с Лешкой не заговаривал, лишь о чем-то спросил Саиду. Причем — не по-русски, а на каком-то непонятном языке, наверное на татарском. Ну, ясно, на татарском, на каком же еще-то?

Вот, снова подъехал, заговорил. Саида отвечала, а Лешка вслушивался в непонятные слова, для себя отметив что-то не совсем обычное в этой недолгой беседе: вроде бы как Федор что-то приказывал, а Саида оправдывалась.

— Шайтан, — когда купец отъехал, выругалась девушка и, тут же повернувшись к Лешке, поинтересовалась его родителями.

— Да умерли они давно уже, — негромко отозвался тот. — Говорил же — детдомовский я, сирота.

— Якши! — улыбнулась вдруг Саида. И Лешке почему-то очень не понравилась ее улыбка, уж больно хищной она была.

— Ты из-под Мценска, сирота… А чем занимался?

Ого! Девчонку явно потянуло на беседу. Ну и славно, все лучше, чем молча сидеть, кто знает, сколько там еще ехать?

— В университете учился, — усмехнулся Лешка. — Социальные науки изучал. А летом трактористом подрабатывал

Саида скривилась:

— Ты литовскими словами не говори, Алексий, все одно я их не понимаю: Говори по-русски.

— А я по-каковски?! По-английски, что ли?

— Так чем ты занимался?

— Сельским хозяйством! — не выдержав, Лешка повысил голос, заколебала уже эта Саида своей тупостью. — Это, надеюсь, понятно? Озимые, яровые, посевная…

— Озимые? Посевная? Понятно, — несколько разочарованно, как показалось юноше, произнесла собеседница. — Так ты крестьянин.

— Сама ты крестьянка, — разозлился Лешка. — Говорят тебе — тракторист.

— Что ж, крестьянин так крестьянин, — задумчиво протянула девушка. — Такие тоже нужны. Плохо только — уж больно ты тощий.

— Это почему ж плохо?

Саида не успела ответить — впереди показалось море! Синее, блестящее от солнца, бескрайнее!

— О нет, это не море, — девушка безжалостно оборвала Лешкину радость. — Лиман.

— Ну, все равно… Вода!

— Да, — согласилась Саида. — Вода — это славно.

На самом берегу лимана виднелись белые домики, окруженные садами, какое-то приземистое здание с длинным забором и высокая башня, похожая на пожарную каланчу. Напротив домиков, меж перевернутыми кверху килем лодками сушились рыбачьи сети.

Лешка закрутил головой, стараясь углядеть хоть кого-нибудь, однако деревня выглядела безлюдной, может быть, потому что — август, страда?

— Все работают, — пояснила Саида. — Сейчас завернем на постоялый двор.

— Слушай, — внезапно осенило Лешку. — А телефон там имеется? Ну, почта?

— Все есть, — заверила девушка и, спрыгнув с телеги, потянула парня за руку. — Идем!

— Куда? На почту?

— Ну да! Скорей же, мы здесь не можем долго стоять — надо нагнать большой караван.

— Что ж…

Вслед за девчонкой Лешка побежал к призывно распахнувшимся в высоком глухом заборе воротам. За ними, на конях, скакали Федор и двое его парней — Мишка с Терентием. Ворот они достигли одновременно. Вышедший со двора дед — седобородый, в татарской одежке, — прижав руку к сердцу, поклонился гостям и вежливо пригласил внутрь.

— Уважаемый, — попросил Лешка. — Можно от вас позвонить?

Старик лишь поклонился, и за него ответила Саида — мол, можно, идем, покажу.

Юноша пожал плечами: ну, идем так идем.

Саида провела его через дом во внутренний дворик, окруженный резной галереей и, кивнув на небольшой пруд, предложила выкупаться.

— Но я не хочу купаться, — удивленно запротестовал Лешка. — Мне бы на почту…

Он и сам не знал — зачем ему вдруг так понадобилась почта. Скорее, просто хотел убедиться, что все нормально, что… короче, что существует телефон, междугородняя связь и прочее. На фоне всего случившегося очень уж хотелось в этом убедиться. Так, на всякий случай.

— Нет, — жестко произнесла девушка. — Ты никуда не пойдешь таким грязным.

— Да ладно! — отмахнувшись, Лешка повернул к дому.

— Постой… — Саида схватила его за руку. — Да постой же!

— Чего еще? Говорю же — срочно позвонить надо. Да минутное дело! И потом, если хочешь, искупаемся…

—Я хочу сейчас… — взяв его за руки, прошептала Саида. — Пойдем, окунемся. Со мной.

— С… с тобой?! — Лешка не знал, что и думать. Они, конечно, проболтали всю дорогу, но еще не стали настолько близки, чтобы… Хотя. Может быть, у этой девчонки и мыслей таких не было… какие сейчас вот пришли в голову Лешке. Подумаешь, искупаются вдвоем, и что с того? Может, одной ей просто скучно?

— Ну?

— А ты точно будешь?

Улыбнувшись, Саида подбежала к пруду, обернулась… и, быстро сбросив одежду, кинулась в воду.

— Ну, иди же!

Однако! Как бы чего не вышло! Но… Покачав головой, Лешка, уже ни о чем таком не думая, стаскивал через голову рубаху. Плавки, впрочем, оставил, нырнул…

Не так-то тут было и глубоко, пожалуй, по грудь, впрочем, юноша не обращал на это внимания — Саида выбралась на мраморный край пруда и разлеглась там, бесстыдно голая, выставив на обозрение потрясающую фигурку. Позвала:

— Иди сюда!

— А как же Федор?

— Он мне не муж…

Лешка осторожно уселся рядом, почувствовав, как горячая рука девушки погладила его по спине, нырнула в плавки…

— Ой, Саида…

— Какие у тебя странные шальвары… Снимай их… Нет, я сама…

Лешка и сам не понимал, как очутился в объятиях знойной смуглоликой красавицы, лишь чувствовал тепло гибкого молодого тела, шелковистость кожи и горячий вкус поцелуя…

— Ты славный муж, Алексий, — тяжело дыша, прошептала Саида. — Славный и красивый. Хочу, чтоб тебе повезло… Идем.

Лешка потянулся к одежде.

— О, нет, — засмеялась девушка. — Не надо одеваться, не надо.

— Так что, так, что ли, пойдем?

— Так… Я покажу тебе еще кое-что… не здесь… Сюда сейчас придут другие… идем.

Пожав плечами, Лешка вошел в дом, очутившись в небольшой комнатке с узким топчаном, застеленным шелковым одеялом. Сквозь узкое оконце проникал дневной свет и было хорошо слышно, как во дворе пели птицы.

— Ложись, — повелительно произнесла девушка. Лешка послушно улегся.

— Перевернись на живот. Вот так…

Ласковые прикосновения невесомых рук оказались настолько приятными, что юноша невольно ощутил себя наверху блаженства. Такой массаж ему еще никто никогда не делал, вообще не делал… А вот Саида — однако, похоже, она знала толк не только в сексе. Запахло чем-то чудесным, сладким и пряным, Лешка почувствовал, как в его кожу втирают вкусно пахнущий крем… или, нет — масло. Как в восточной сказке — благовонное масло. Да — «в сказку попал», или, как в прикольном фильме «Борат» — «на трон сел, на трон сел»…

— Перевернись…

Ласковые руки девушки прошлись по груди и бедрам, да так, что юноша сладострастно застонал и, больше не в силах сдерживаться, притянул к себе прекрасную массажистку… Та не сопротивлялась…

— Ты — просто сказка! — отдышавшись, заметил Лешка. — Знаешь, я никогда не думал, что…

— Тсс! — Саида приложила палец к распаленным губам молодого любовника. — Кто-то идет…

Лешка встрепенулся:

— Влипли!

— О, не волнуйся…

— Саида! — прогрохотал за стеной чей-то голос.

— Я здесь, повелитель, — поспешно натягивая штаны, отозвалась девушка.

— Ну, как там…

Дальше они говорили по-татарски, и Лешка ничего не понимал, лишь подспудно чувствовал, что лучше б было сейчас убраться отсюда подальше.

— Вставай, — когда беседа окончилась, обернулась к нему Саида. — Нет, одеваться не надо… Еще кое-что тебе покажу…

— Как хочешь… А этот твой Фе…

— Да не вспоминай ты его! Подойди-ка лучше к окну… Повернись… Ага!

Лешку покоробило: показалось вдруг, что Саида смотрит сейчас на него так, как совсем недавно смотрел на свой живой товар толстый людокрад Хаимчи-бей.

— Хорош! — погладив юношу по плечу, неожиданно улыбнулась прелестница. — Красавец! Ну. — Она торопливо оглянулась. — Пора, идем…

Взяв юношу за руку, она повела его по длинной галерее. Лешке, конечно, не очень-то нравилось расхаживать черт-те знает где в чем мать родила, но… Некогда было и противиться! Едва обернулся спросить, как Саида втолкнула его в узкую дверь, ведущую в небольшой зал… полный народу!

Здесь был и «новорусский» торговец Федор, и Терентий с Мишкой, и еще какие-то люди в чалмах и пестрых тюрбанах, крайне не понравившиеся юноше.

— А, Алексий! — увидев его, осклабился Федор. — Вовремя.

Лешка дернулся было назад — но ощутил кожей холодные острия копий.

— Я полагаю, уважаемый Фариз, этот красивый молодой невольник заставит тебя забыть мой проигрыш!

Терентий и Мишка вдруг крепко ухватили Лешку за руки, а какой-то худощавый мужик в белом тюрбане и с огненно-рыжей бородой, подойдя ближе, раскрыл парню рот и долго ощупывал зубы.

— Да, — наконец произнес он. — Я его беру…

Глава 6

Август — сентябрь 1439 г. Крым

ДОМАШНЕЕ ХОЗЯЙСТВО ИЧИБЕЯ КАЛЫ

Главной добычей крымских татар были пленники…

В. Каргалов. Русь и кочевники

…Якши!

Лешка не помнил, как его выволокли из дома, как заковали в цепи, как бросили в какую-то жутко скрипящую арбу. Отчаянье било в виски кузнечными молотами, слесарными тисками давило грудь — значит, это все так и есть. Значит, четыреста тридцать девятый… Значит… А эта-то хороша, Саида… Предательница! Тварь! А, впрочем, он и сам был хорош… польстился… И что теперь? Да не все ли равно… Что будет… Пусть… Чего уж теперь… Пусть…

Апатия овладела Лешкой, ему стало вдруг абсолютно все равно — где он и что с ним. Тысяча четыреста тридцать девятый год? Да и фиг с ним! Жалко, что ли… Он даже брезгливо отверг протянутый кусок лепешки — и в самом деле совсем не хотел есть, ну не было никакого аппетита.

В арбу забрался рыжебородый.

— Если ты не будешь есть, я велю содрать с тебя кожу, — буднично предупредил он, внимательно оглядывая юношу. — Мой друг, московский купец Федор-сурожанин, заплатил тобой свой старый долг, который я никак не рассчитывал получить. Стало быть — ты мне ничего не стоил. Однако, коль уж ты появился, я намерен этим воспользоваться, пополнив свою казну, иначе говоря — выгодно тебя продать. Ты же, если не будешь питаться, умрешь, тем самым нанеся мне убыток. Но, раз ты все равно умрешь, я должен получить пользу от твоей смерти — то есть жестоко казнить тебя в назиданье другим. Увидев, как ты будешь мучиться и просить смерти, призадумаются многие строптивцы, которых у меня, увы, немало. Я понятно объяснил?

Лешка вздохнул:

— Понятно.

— Так будешь есть?

— Буду.

— Вот и славно, — рыжебородый усмехнулся. — Знай — у Фариза Абдула еще ни один раб не умирал по своей воле. Удивляешься, что не спрашиваю тебя — кто ты?

— Нет, не удивляюсь, — юноша покачал головой. — Тебе ведь все рассказал этот гад, Федор, а ему — Саида…

— Вах – вах, Саида, — пощелкал языком Фариз. — Красивая молодая женщина и, что характерно, умна — такое сочетание встречается очень редко. Хотя не реже, чем многие думают. Далеко пойдет Саида, да…

— Если по башке не получит, — приподнявшись на локте, угрюмо усмехнулся невольник.

Фариз рассмеялся — видать, шутка ему понравилась.

— Это ничего, что ты раб, — философски заметил он. — Сегодня — ты, а завтра, быть может — я. На все воля Аллаха! Хочешь знать, что будет с тобой?

— Догадываюсь… — Лешка вздохнул. — Впрочем, мне все равно.

— Я, как ты, наверное, уже успел понять — купец, — Фариз Абдул поудобнее устроился на арбе, видать, любил поболтать. — Торгую рабами от Кафы и Сурожа до Ор-Капу. Тебе, кстати, не очень-то повезло.

— Я заметил. Работорговец покачал головой:

— Нет, я не в том смысле. Тебе не повезло, как рабу. Не понял? Поясню. Будь ты менее привлекателен, я б продал тебя в какой-нибудь богатый дом, однако никакой хозяин тебя не купит, опасаясь за свой гарем, либо тебя придется кастрировать, а это уж чересчур хлопотное дело, поверь мне. Значит, богатый дом для тебя отпадает! Остаются любители мальчиков — тоже не самый дурной выбор — однако для тебя и он недоступен, для этих пресыщенных и изнеженных богачей ты не слишком красив, к тому же — стар. Сколько тебе лет?

— Двадцать! Даже — двадцать два, — услыхав про любителей мальчиков, Лешка нарочно прибавил возраст.

— Вот видишь! А им нужны пятнадцатилетние. Жаль, жаль, — купец покачал головой. — Для тебя это могло бы быть весьма недурно, весьма. При известной сноровке и сообразительности, ты б со временем унаследовал и дом своего хозяина, и его дело. Такие случаи бывали, и предостаточно. Но тебе, увы, они не грозят, в силу уже указанных мною причин. Остается что?

— Что?

— Остается самое плохое — покупатель-бедняк!

— Бедняк? Что, такие тоже рабов покупают?

— И еще как! Кто будет работать, покуда хозяин в набеге? Кто будет смотреть за домом, поливать сад, копать колодцы и делать еще всякую массу весьма утомительных работ? И не убежишь — под присмотром. Из Крымской орды вообще не убежишь — незаметным никак не пересечешь перешеек, слава великому хану Хаджи-Гирею. Великий хан Кючюк – Мухаммед, да продлит Аллах его годы, все делает, чтоб ни один неверный не проник в сердце благословенного полуострова и чтоб ни один раб никогда бы не смог бежать оттуда!

— Значит, ты продашь меня какому-нибудь бедняку, — угрюмо констатировал факт Лешка.

— Не «какому-нибудь», а только тому, кто сможет заплатить за тебя приличную сумму.

— Но откуда у бедняков деньги?

— А это уж их дела. Нужен раб — пусть крадут, пусть продают дочерей, пусть добывают деньги. Ну, мне пора творить намаз… Прощай до вечера, и веди себя достойно. Не кручинься и помни — не человек хозяин своей судьбы, но судьба — человека.

Спрыгнув с арбы, Фариз Абдул быстренько побежал к своим спешившимся охранникам, уже успевшим раскатать на пожухлой траве разноцветные молитвенные коврики.

— Ла илаха илла Ллаху ва Мухаммадун расулу Ллахи-и-и-и…

Как ни странно, беседа с работорговцем оказала на Лешку весьма благотворное действие. Особенно фраза — «не человек хозяин своей судьбы». Ах, не человек?! А вот посмотрим! В конце-то концов, разве он, Алексей Смирнов, выросший и возмужавший уже в двадцать первом веке, окажется неспособным переломить эту дурацкую судьбу? А вот увидим! Почему бы и не поиграть с ней, терять-то все равно нечего?! И в самом деле…

Юноша даже повеселел, с удовольствием съел лепешку и, запив ее теплой затхлой водой из большой деревянной бочки, установленной на одной из повозок, неожиданно для самого себя почувствовал себя уж совсем хорошо. В конце концов, много ли человеку надо? А здесь, кроме всего прочего, были и обворожительные женщины, та же Саида. Змея, конечно, но все же… Ах, какое у нее тело! Пожалуй, даже куда как лучше, чем у почтальонши Ленки. Эх, Ленка, Ленка, жаль, не встретимся больше с тобою… Хотя почему б не встретиться? Болото, гроза, трактор — если эти три штуки сработали в одну сторону, то почему не могут сработать в другую? Придет время, и до болота, до трактора можно будет добраться, а там — чем черт не шутит? Лешка улыбнулся — вообще-то, если хорошо разобраться, его там никто и не ждал, в своем настоящем времени. Ну, пропал и пропал, никто и не пожалеет, не вспомнит. Ну — Василий Филиппович, воспитатель, тот — да. А остальные так… Бригадир, трактористы, та же Ленка. Ну, выпьют водки за помин души, да забудут. Сгинул, мол, в болотине хороший парень Лешка Смирнов, царствие ему небесное! Ах да, Рашид еще…

И вот — все. Никому-то особо и не нужен Лешка. Даже наоборот — положенную по закону от государства квартиру можно будет кому-нибудь другому отдать или вообще — зажилить. А что? Запросто.

Ближе к вечеру невольничий караван Фариза Абдула расположился на ночлег близ неширокого ручья, по обоим своим берегам поросшего чахлыми кустиками. Перед приемом пищи рабов развязали — бежать-то все равно некуда, да и надсмотрщики хорошо знали свое дело. Здоровенный, голый по пояс невольник с грязным волосатым торсом выдал на пару рабов по миске похлебки, жидкой, но пахнувшей вполне даже вкусно, так, что у изголодавшеюся Лешки потекли слюни. В напарники ему достался молодой парень с подобострастно-испуганным лицом и бегающим взглядом, нетерпеливо посматривающий на миску. Ложек, кстати, не выдали, и нужно было просто отпивать варево через край.

Отбросив брезгливость, юноша жестом предложил миску напарнику:

— Ешь.

Без всякой благодарности, тот схватил миску и принялся жадно чавкать — жидкое варево (кажется, чечевица или что-то подобное) стекало у парня по подбородку, капало на грудь, под ноги. Лешка поежился — ну и свинья!

— Э-э, — он постучал невольника по плечу. — Ты, по ходу, не слишком увлекся? Я как бы тоже хочу!

Парень не реагировал — чавкал.

— Да дай же!

Юноша буквально вырвал у напарника миску… И, получив хороший удар в скулу, отлетел в кусты! Миска с варевом, естественно, выпала из рук и укатилась к ручью. Сидевшие рядом рабы и надсмотрщики обидно засмеялись.

Поднявшийся гнев застил глаза юноши:

— Ах ты, сволочь!

Вскочив на ноги, он бросился на обидчика. Оба парня сцепились, покатились по жухлой траве, молотя друг друга. Соперник неожиданно оказался силен — хотя по виду не скажешь, зато Лешка был куда как гибче, проворней. Вертясь ужом, выскользнул, поднялся, ударил сволочугу ногой в пах… Тот зарычал, словно дикий зверь, прыгнул, ухватив Лешку за ногу, рванул на себя — и бедный парнишка закувыркался, едва не сломав шею. Соперник навалился на него всей массой, уселся на грудь и пару раз успел ударить поверженного в лицо… пока Лешка не хрястнул его коленками в спину. Оба, словно два клеща, вцепились друг другу в горло.

Юноша видел сейчас перед собой лишь бешеные глаза вражины, его перекошенное от ненависти лицо с приоткрытым в злобной гримасе ртом, с которого стекала слюна… и, поскольку сволочуга оказался сверху, капала прямо на лицо Лешке. Холодные пальцы все сильней сдавливали горло, юноша захрипел, перед глазами его поплыли сверкающие цветные круги…

— Ах ты, собака!

Собравшись с духом, Лешка отпустил шею соперника и изо всех сил треснул ему по ушам. Враг завопил, откинулся…

— Молодец! — присев на корточки, похвалил Фариз Абдул. — Я думал — ты сдашься. А теперь — цыц! Все! Мне вовсе не с руки, чтоб вы появились на рынке исцарапанные и в синяках. Не вздумайте продолжать драку… Впрочем, я все равно велю всех на ночь связать.

На следующий день они подошли к большому валу, сложенному из серых камней и перекрывавшему узкий перешеек. Караван Фариза Абдула без всяких проволочек миновал огромные, обитые медью ворота и, выйдя на равнину, последовал дальше. Куда? О том знал лишь сам работорговец и его особо приближенные слуги. Лешка оглянулся и тут же зажмурился — в сияющей меди ворот отражалось солнце.

Сильно пахло морем и пахучими травами. Порывом соленого ветра в глаза юноши метнуло песок. Лешка зажмурился и едва не споткнулся, однако все ж удержал равновесие — лишь звякнули цепи. Хозяин, купец Фариз Абдул, оглянулся, сидя в седле, и недовольно скривился — ему были нужны сильные и выносливые рабы, а не те, которые спотыкаются. Здоровенный надсмотрщик, подскакав к юноше, в ожидании приказа выхватил плеть… Купец поморщился — и надсмотрщик, ударив плетью коня, поскакал в конец каравана.

А под ногами стелилась все та же степь, лишь трава постепенно становилась гуще, да все чаще попадались заросли алого дикого мака.

«Наркоманам бы тут понравилось», — ни к селу ни к городу подумал Лешка и почему-то улыбнулся.

Впереди, за низенькими раскидистыми деревьями, синели горы. Далеко ли до них было, близко ли — Лешка так и не смог определить, одно он знал точно — за этими горами должно быть море. Впрочем, до гор невольничий караван так и не дошел, остановился на развилке дорог. Справа тянулась степь, а слева угадывались очертания какого-то большого города с белеными домиками и башнями. Несколько всадников в треугольных меховых шапках приблизились к главе каравана, приветствовав его грубыми гортанными голосами. Фариз Абдул что-то ответил, засмеялся и, обернувшись к слуге, махнул рукой. Слуга с поклоном передал всадникам несколько блестящих монет и те удалились, обнажив в улыбках белые зубы.

— Что это за город? — Лешка обернулся к закованному в цепи соседу — угрюмому мужику, в последнее время еле волочащему ноги.

Вместо ответа тот лишь качнул головой.

Не знает… Лешка посмотрел вокруг — у кого бы узнать? Хотя, в общем, какая разница?

Судя по всему, это и был конец пути. Невольников хорошо покормили и, разделив на небольшие группы, разместили у самых повозок, натянув сверху пологи от солнца.

— Отдыхайте, — ухмыльнувшись, распорядился Фариз и, погладив бороду, добавил: — Набирайтесь сил.

Как только пленники улеглись в траву, почти всех их сморил тяжелый сон. Лешка тоже заснул и проснулся лишь от громких криков надсмотрщиков.

— Подъем, подъем, собаки! — орали те, размахивая плетьми, однако никого не били, опасаясь испортить внешний вид товара.

В багровом свете восходящего солнца город казался окрашенным кровью, лишь кое-где поблескивали золотом крыши. Длинные тени башен протянулись далеко-далеко, словно жадные щупальца гигантского осьминога. Словно старались дотянуться до каравана, ухватить зазевавшихся рабов, утащить их в свое ненасытное чрево. Однако никого не нужно было хватать, караван и так шел в город.

— Кырк-Ор, — обернувшись, Фариз Абдул горделиво указал плеткой на город. — Кючюк-Мухаммед… Кючюк…

Он неожиданно скривился и сплюнул, да и последние слова произнес таким тоном, словно подзывал сторожевого пса или прогонял свинью.

Кючюк-Мухаммед… Так, вероятно, зовут правителя. Как бы сказал Дюшка — «Кучук-Махмет-царь».

А Фариз царя, кажется, не очень любит… Такое впечатление.

Город просыпался, голосил пронзительными воплями, услыхав которые, надсмотрщики во главе с купцом вмиг попрыгали с коней и, достав коврики, принялись молиться.

— Алла илаху Алла-а-а-а…

Фариз Абдул, впрочем, не молился на улице, а вместе с особо приближенными, сняв башмаки, зашел в красивое, украшенное нарядным бирюзовым куполом здание, по обеим сторонам которого высились две башни, напоминающие стоящие на боевом взводе ракеты. Скорее всего — местная церковь. Как ее там? Мечеть, во!

Вблизи город показался Лешке вовсе не таким большим, как снаружи. Убогонький, можно сказать, был городок — несколько красивых зданий, мечети, а остальное — все заборы, заборы, заборы. Разные — из плоских серых камней, из белого известняка, даже кирпичные, только деревянных не имелось, вообще, Лешка давно приметил — дерево здесь было в дефиците. Заборы и хижины. Люди одеты кое-как — в обносках, словно нищие. А может, это и есть нищие? Сейчас начнут попрошайничать. Хотя… Вот этот вот смуглый парень с большим кувшином — явно продавец воды, а вон тот, с корзиной — лепешечник, а тот — торговец фруктами. Что у него там, за спиной? Лешка повел носом — судя по запаху, яблоки или груши.

Молитва окончилась, так же внезапно, как и началась. Вскочив на ноги, охранники свернули коврики, из мечети вышел Фариз со свитой. Тронулись дальше — по узеньким кривым улочкам, мимо высоких глухих оград. Любопытные мальчишки — полуголые и грязные — словно стая собак, бежали за караваном, крича и кидая камни. Ругаясь, надсмотрщики отгоняли их плетками — еще попортят товар. Улочки то сужались, то расширялись, а местами вообще превращались в лестницы. Наконец, сузившись в очередной раз так, что едва пройти, они вывели караван на большую площадь, окруженную белеными двухэтажными зданиями. Кое-где над площадью были натянуты разноцветные пологи, под которыми разложили свои товары торговцы. Слепила глаза золотая посуда, рядом продавали дорогое оружие — круглые щиты, сабли, остроконечные шлемы, за оружейным рядом виднелись разноцветные ткани. Впрочем, дорогого товара было немного, в основном продавали глиняные горшки и плошки, виноград, инжир, яблоки, еще какие-то диковинные фрукты, или, может, ягоды, тонкие лепешки, мясо. Несмотря на ранний час, рынок уже кишел покупателями: они азартно торговались с продавцами, бурно спорили, смеялись, ругались, дрались. На широких помостах под балдахинами пили чай… или какой другой напиток, Лешка точно не сказал бы.

Расталкивая толпу, охранники вывели караван на окраины рынка, туда, где продавали коров, баранов, коз.

— Ну, правильно, — грустно усмехнулся юноша. — И нас туда же… Тоже — скот.

Он сплюнул под ноги и едва не упал, споткнувшись о дышло какой-то телеги… Нет, это была арба, которую надсмотрщики тут же убрали с дороги, опрокидывая вместе с грузом горшков.

— Вах! Вах! Шайтан! — закричал, заругался плюгавенький человечишко с узеньким сморщенным личиком — видать, хозяин арбы.

Кто-то из надсмотрщиков небрежно толкнул его в грудь — мол, убирайся с дороги, да поскорей. Отлетев в сторону, плюгавец заплакал, заблажил, закричал тягуче:

— У-у-у, шайтан, у-у-у!

Окружавшие его торговцы скотом злорадно захохотали.

Невольников загнали в большой сарай — так же, строго по группам — мужики, женщины, дети. Мужиков — включая и Лешку — оказалось мало, всего-то десятка полтора человек, их отвели в дальний угол, видать, приберегали напоследок. Здесь же, на небольшой наковальне расковывали цепи.

Первыми на торги вывели детей, точнее сказать — подростков лет по двенадцати-тринадцати, более младшие, похоже, просто не выдержали пути, усеяв трупами долгий работорговый путь. Подростков распродали быстро — как видно, Фариз не жадничал, уступал цену. Вообще, работорговец произвел на Лешку вполне благоприятное впечатление — человек как человек, вовсе даже не злой и не вспыльчивый, наоборот, обходительный даже. Только вот профессия у него такая — людьми торговать, как какими-нибудь быками или баранами. Уважаемая, судя по всему, профессия.

Странно, но никто из находящихся в сарае девушек и женщин не плакал, не голосил, в отчаянии заламывая руки. Хотя, чего уж теперь? Дорогу выжили, а уж сейчас… Как говаривал бригадир Михалыч — «поздно пить боржоми, когда почки отваливаются». Поздно.

— Выходить! Выходить!

Надсмотрщики шустро, одного за другим, расковав цепи, вывели на утрамбованную площадку мужчин.

Фариз Абдул, улыбаясь и поглаживая бороду, расхаживал среди толпившихся покупателей, словно павлин. Что-то говорил, кивая на невольников, улыбался, шутил, балагурил, в общем, вел себя примерно как Галкин на каком-нибудь шоу.

Странно, но Лешка почему-то вовсе не чувствовал никакого унижения, которое, наверное, все-таки должен был ощущать. Но нет… Наверное, потому что наконец забрезжил хоть какой-то свет в туннеле его такой непонятной в последнее время жизни. Теперь вот будет хоть какая-то определенность. Интересно, кто его купит? Вон тот гнусный старик с лицом, как расплывшаяся книзу груша? Или толстяк с вислым носом? Или веселый молодой парень в сверкающе – гламурном халате? Или…

Услыхав объявленную цену, первым подошел старик. По его просьбе Лешку заставили снять одежду — и парень наконец ощутил запоздалый стыд. Старик ощупывал его, словно лошадь, заглядывал в рот… вот заставил несколько раз присесть, пробежаться… Что-то спросил у хозяина. Отошел, возмущенно поджав губы. Слава тебе, Господи! Не купил.

Веселый молодой парень, похоже, вообще не проявлял никакого интереса к мужчинам, что и понятно — наверняка ждал, когда на торги выставят женщин. Видать, хотел прикупить себе какую-нибудь молодую красавицу — халат постирать, песни на ночь спеть, ну и для прочего…

Опа! Исподлобья рассматривая покупателей, Лешка вдруг встретился взглядом с неким чернобородым мужичком в серой чалме. Не высокий, но и не низкий, не толстый, но и не сказать, чтоб худой, мужичок не производил никакого конкретного впечатления. Одет… скорее бедновато, впрочем, похоже, что халат из добротной ткани, просто уж очень засаленный. Возраст… Хм… Неопределенный какой-то возраст… ну, наверное, лет сорок-пятьдесят. Лешка и сам не знал, с чего привязался взглядом к этому непонятному типу? Так…

А между тем почти всех мужчин уже продали. К удивлению Лешки, буквально влет уходили отнюдь не самые молодые, а вполне даже пожилые. Ага, наверное, они знали какое-то ремесло. Тогда понятно. А вот…

К Лешке подошел тот самый, неприметный. Внимательно осмотрел, пощупал, обернулся к торговцу, что-то сказал, для наглядности подняв два пальца.

— Э-хе-хе, Ичибей! — засмеявшись, Фариз показал три пальца.

Короче, как понял Лешка, сошлись на двух с половиной. Или — на двадцати пяти, черт его знает. Монеты были блестящие, но маленькие, чуть больше ногтя. Отразившееся от одной из них солнце ударило юноше в левый глаз. Лешка зажмурился… и почувствовал, как его дернули за руку.

— Идем, — негромко приказал новый хозяин. Оказывается, у него имелся и транспорт — запряженная двумя быками арба, устланная изнутри толстым войлоком. К арбе-то Лешку и привязали за руки длинной веревкой. Наверное, хозяин опасался, чтоб по пути не сбег. Да, убежишь тут… Главное, было б куда. Ничего, сейчас нужно будет определиться, все рассчитать, обдумать… хорошо б и язык выучить, хотя бы несколько слов.

— Шагай, шагай!

Задумавшись, Лешка едва не споткнулся, тут же получив увесистую затрещину от шедшего рядом слуги — здоровенного мужичаги с бритой наголо головой. Видать, в его обязанности входил присмотр за рабами. Кроме бритоголового, который Лешке сразу же крайне не понравился, в свите неприметного мужичка Ичибея было еще трое человек. Один — мальчик с темными кудрями, — сидя рядом с хозяином, погонял волов, двое — угрюмые тощие парни — тащили на плечах объемистые корзины, те, что не вместились в арбу. Как видно, Ичибей сделал сегодня немало покупок.

Шли молча. Лешке говорить было пока не с кем, да и не о чем, к тому ж — и опасно. Парень уже не раз перехватывал пристально-злобный взгляд бритоголового. Парни с корзинами, похоже, тоже не отличались особой разговорчивостью, а хозяин Ичибей угрюмо клевал носом в арбе.

Процессия быстро миновала еще одну площадь с красивым фонтаном, охраняемым двумя воинами с длинными копьями, затем арба резко свернула вправо и оказалась у крепостной стены, прямо напротив приземистой башни с распахнутыми воротами. Судя по ржавым петлям и обленившимся толстякам – стражниками, ворота эти не закрывались вообще никогда — нападений врагов тут, похоже, не опасались. Или — надеялись на какую-то другую защиту?

Проехав ворота, арба — а следом за нею и слуги, — не спеша, покатила по неширокой степной дороге, поднимая колесами желтую скрипучую пыль. По обеим сторонам дороги росли невысокие деревья и кустарники, кое-где изредка виднелись поля, колосившиеся, на Лешкин взгляд, довольно-таки скудно. Куда веселее было глядеть на виноградники и сады — уж этого добра здесь хватало.

Дорога казалась пустынной, лишь пару раз попались встречные повозки — такие же арбы. Сидевшие в них люди здоровались с Ичибеем без особого энтузиазма, впрочем, и хозяин тоже не очень-то приветливо им кивал. В синем небе все так же неудержимо сверкало солнце, становилось жарко, и Лешка чувствовал, как бежит по спине пот.

Ичибей хлопнул по плечу кудрявого возницу, и тот проворно натянул над арбою полог, укрепив его на четырех тонких шестах. Лешка вздохнул — судя по этому действию, идти было еще долго. А как надоело уже! Все надоело. И эта унылая дорога, и угрюмые слуги, и ядерно-палящее солнце, и скрипучие колеса арбы…

Что такое? Лешка дернул головой, внезапно услыхав песню. И кто тут мог петь, неужто бритоголовый? Нет, уж слишком нежный и тонкий был голосок. Ага — это ж возница ублажает хозяина! А песня ничего, веселая, чем-то похожая на детскую считалку или песни «Рамштайн»:

Раз, два, три!

Посмотри!

Пионеры там идут,

Песню Ленину поют!

Да, очень похоже! Именно так возница и пел. Еще и в ладоши прихлопывал.

Раз, два, три,

Раз, два, три…

С такой песней идти стало гораздо легче и веселее. Ноги шагали сами собой, в такт ритмичной мелодии. Эх, еще б добавить бас и барабаны!

Лешка засмеялся, представив себе установленную на арбе ударную установку или хотя бы большие дискотечные колонки с пультом.

Раз, два, три,

Посмотри…

Здорово бы было! А если звук погромче врубить, может, и хозяина бы с арбы унесло! Валялся бы сейчас на песке, ругался, как бригадир Василий Михалыч на слесарей-пьяниц. Лешка вдруг загрустил, вспомнив колхоз «Светлый путь», практику, трактор. Вечера в сельском клубе… Чувство жуткой горечи, обмана и несправедливости нахлынуло на него с новой силой. Ну почему все так? Зачем? Так ведь просто не может быть… Не может.

Арба резко остановилась, и Лешка едва не врезался в нее лбом. Что такое? Приехали? Нет… Оказывается, лишь сделали остановку у узенького ручья. И как его еще заметили-то, в траве?

Напоили быков, напились сами. Вода оказалась противной, какой-то солоноватой и теплой, почти горячей, но все же это было вода. Пришлось пить и такую, ледяного, из холодильника, квасу или пива ведь никто не подаст! Придется пить, придется…

Утолив жажду, отправились дальше. Лешка как-то совсем перестал обращать внимание на солнце, жару и пыль, наверное, привык, а, скорее, просто стало уже все равно. Сколько они добирались до места назначения, парень не мог бы сказать — может, полдня, а может, и больше. Складывалось такое впечатление, что отмахали уже километров двадцать, а то и все двадцать пять, когда наконец быки, резко дернувшись, прибавили шагу, почуяв родное стойло. Приободрились и парни с корзинами, переглянулись, повеселев — оба тощие, смуглые, горбоносые, чем-то напоминающие общипанных орлов.

— Хей, гей! — приподнявшись в арбе, звонко закричал возница. — Хей, гей!

На крик его тут же откликнулись, и Лешка с любопытством вытянул шею. Впереди, на горном отроге вздымалась сложенная из плоских камней стена с деревянными воротами, которые тут же и распахнулись. За стеной виднелась сторожевая башня, довольно корявая, на Лешкин взгляд, и — большой, крытый черепицей дом, тоже каменный. Затолкав арбу во двор — в гору, — слуги остановились, ожидая распоряжения хозяина.

Искоса рассматривая двор, Лешка чувствовал спиной любопытные взгляды. Вот кто-то пробежал. Вот — хихикнули. Вот уронили чашку или кувшин.

Парень быстро оглянулся — нет, все пустынно. Двор, хозяйственные постройки, две крытые соломою хижины. Собака — огромный злой пес — на привязи. Интересно, почему ж он не лаял? Наверное, чуял хозяина, но лаять от радости был не приучен.

По знаку хозяина, Лешка вместе с двумя парнями разгрузили арбу и занесли корзины в амбар, после чего парни куда-то свалили, оставив только что купленного раба одного. Так и стоял Лешка посреди двора, моргал глазами, любуясь начинающимися прямо за домом предгорьями. Впрочем, ждал он недолго. Из дому вышел огненно-рыжий парень примерно одного с ним возраста, одетый в какую-то рваную безрукавку из козьей шкуры и узкие короткие штаны.

— Меня зовут Владос, — произнес парень по-русски. — Хозяин велел показать тебе твое место и объяснить наши порядки. Знаешь какое-нибудь ремесло?

Лешка отрицательно покачал головой.

— Это плохо, — усмехнулся Владос. — Тогда сейчас пойдешь таскать камни для новой ограды. Вот твой дом, — он показал на одну их хижин. — Вот дом господина, а вон там — выгребная яма, тебе придется ее чистить.

На дворе показался бритоголовый и парни.

— Ну, пока все… — поспешно закончил новый знакомец. — Иди, делай, что скажет лысый Кызгырлы, да смотри, будь с ним поосторожнее — высечет, если что не так!

Лешка вздохнул — ну, спасибо, утешил.

— Кто ти звать? — бритоголовый вперился в юношу бесцветными, как у дохлой рыбы, глазами.

— Лешка… Алексей…

— Али, — кивнул Кызгырлы. — Будешь Али. Лешка пожал плечами — Али так Али, какая разница?

— Сейчас идем таскать камни, — громко объявил лысый. — Будешь работать якши — вечером получать еда, плохо — плеть. Ясно?

Юноша кивнул: чего уж тут неясного?

Камни пришлось таскать почти до самых сумерек, которые здесь, в предгорьях, наваливались внезапно, как прыгнувший из засады волк. Вот, только что было светло, а уже — оп! Темнотища, да такая, что и собственных рук не увидишь.

Юноша чувствовал, что сильно устал, очень сильно, так, что даже есть не очень хотелось. Помня предупреждение Владоса, Лешка старался изо всех сил. Не то чтобы камни были уж очень тяжелыми — к таким никто и не подступался — просто уж больно неудобно их брать и таскать: плоские, скользкие, с острыми, рвущими кожу краями. Поди, поноси такие! Лешка едва не зашиб ногу — все ж таки, не удержал парочку, выронил. И услышал за спиной обидный смех парней. Вот уж были уроды! Нет, чтоб объяснить новичку, ну или, даже не зная языка, хотя бы поддержать жестом, доброй улыбкой — так нет же! Шептались про меж собой, все что-то шипели, как змеи, а при каждом Лешкином промахе ржали, что твои лошади, да гыркотали по-своему — очень было неприятно слушать. Да и — Лешка заметил — шланговали, твари. Когда подходил Кызгырлы — бегали, что твои кони, да и камни выбирали побольше, а как только надсмотрщик отвлекался, тут же принимались гыркотать. Сволочи, одно слово!

Один даже пнул нагнувшегося Лешку в зад. Не больно — обидно! И оба засмеялись, гнусно эдак, мерзко… Ах, вы так?! Не выдержав, юноша бросился на обидчиков, вернее, на обидчика, того, кто оказался ближе. Подскочил, с размаху ударив кулаком в челюсть! Хоть и не умел боксировать, а все ж удар вышел хороший — обидчик с воем полетел на землю. Правда, тут же вскочил и, что-то зло гыркотнув, ринулся на Лешку. Не один, конечно же, не один, а в паре со своим гнусным приятелем! Лешка четко соображал — ему нужно сейчас держаться подальше, на расстоянии удара, не дать ухватить себя, если кто-то из нападавших ухватит, второй тут же этим воспользуется. Оп! Лешка ударил ногой неосторожно подскочившего парня, не того, что начал драку, второго. Целил в пах, но попал под колено — тем не менее вражина зло заскулил.

— Ну? — Лешка запрыгал, став в боксерскую стойку. Боксировать он, конечно, не умел, но видел бои по телевизору. — Подходите, подходите, твари!

Сделав несколько выпадов, он взбил кулаками воздух. Странно, но эти манипуляции юноши весьма охладили пыл «тварей». Те переглянулись, гыркотнули по-своему, и… Ну, конечно же, можно было предвидеть! Испугавшись честной драки — хотя какая же честная двое на одного? — схватились за камни. Ну, сволочуги — они сволочуги и есть!

Лешка тоже, отпрыгнув, нагнулся, взяв в руки сразу два камня. И если соперники сдуру похватали довольно увесистые булыжники — далеко не метнешь, надорвешься! — то Лешка как раз выбрал камешки полегче, поудобнее. Выставив вперед левую ногу, ухмыльнулся недобро — учебную-то гранату он в училище на «пятерку» метал!

— А ну, положьте булыжники! — Юноша с угрозой подкинул на ладони один из камней. — Иначе и пикнуть не успеете — разобью лбы!

Надо сказать, выглядел он довольно убедительно, по крайней мере, сволочуги, хоть, кажется, и не понимали русского, но тем не менее поспешили исполнить столь настойчиво высказанную просьбу.

Наклонились, положили камни и, льстиво улыбнувшись, вытянули вперед руки ладонями вверх. Да, еще и глаза скосили, ну ясно — на надсмотрщика. Вовремя тот появился, ничего не скажешь!

Перед самой темнотой бритоголовый внимательно осмотрел притащенную с отрогов кучу и недовольно скривился. Один из парней что-то сказал ему, указывая на Лешку. Надсмотрщик кивнул и, подойдя к юноше, с размаху отвесил ему такую увесистую плюху, что Лешка кубарем полетел наземь. А два урода смеялись, сволочи! Впрочем, досталось и им, но куда в меньшей степени.

Пошатываясь от усталости, Лешка зашел в хижину и молча повалился на старую солому. Злая обида жгла грудь, не хотелось ни есть, ни что-либо делать.

— На, похлебай, — уселся рядом Владос. — Поешь, говорю, иначе завтра не сможешь работать.

— И что тогда?

— Тогда либо забьют камнями в назиданье другим, либо сбросят в пропасть. Хозяин не любит, когда его рабы бездельничают.

— А кто он, этот хозяин? — Лешка и сам не заметил, как втянулся в беседу. И в самом деле, любопытно стало, да и что отмалчиваться, коли подвернулась хоть какая-то возможность прояснить ситуацию?

— Ичибей Калы — самый богатый человек в округе, — с нарочитой — как показалось Лешке — гордостью произнес Владос. — Семь сыновей — все, как огонь, джигиты — двое погибли в земле урусутов, пятеро вновь ушли в набег.

— Понятно, — Алексей скрипнул зубами. — И не надоест им воевать?

Невидимый в темноте Владос явственно усмехнулся:

— Сердце воина — схватка, дом — седло, а жена — поверженная пленница. Джигитам хорошо — они не знают и не хотят другой жизни. Рабы — это богатство и хорошая, достойная жизнь. А где взять рабов — конечно, на войне, в набегах на земли поляков, литовцев, руссов. Хороший джигит — удачливый джигит.

— Мне кажется, — заметил Лешка, — богатства можно достичь и иначе. Не за чей-то счет.

— Я согласен с тобой, можно, — Владос тихонько засмеялся. — Как у нас, в Константинополе.

— Где?

— Боже! Такое впечатление — ты первый раз услышал!

— Да нет, — тут же соврал Лешка. — Много хорошего слыхал, конечно.

— Хорошего? — собеседник хмыкнул. — Странно. Обычно никто сейчас не хвалит нашу дряхлую империю. Даже мы сами.

— А как… Как ты оказался здесь?

— Видишь ли, мой отец, умирая, оставил мне шесть керамических мастерских…

— Ничего себе! Так это же здорово!

— И в придачу к ним — немереное количество долгов. Вот за них-то и ушли мастерские. Я, конечно, пытался занять деньги и у евреев, и у генуэзцев… Но — проценты, проценты — для них я какой-то впавший в нищету грек… К тому же у меня не было поручителей.

— Знакомая история, — Лешка слушал с большим интересом. Вот, оказывается, в Константинополе-то — почти как в России, в той, его России… — И что ты?

— А что я? — усмехнулся грек. — Нанялся на корабль к одному торговцу. Не матросом, упаси Господь — управляющим грузами.

— Ага, по-нашему — логистиком.

— Надо же! — хохотнул Владос. — Вот не знал, что и в русских княжествах до этого же дошли. Ты из каких земель?

— Из-под Мценска…

— Не слыхал, — подумав, признался собеседник. — Новгород слыхал, Москву, Киев… Впрочем, Киев — это уже в Литве.

— Да кто тебя сказал, что Киев — в Литве? — возмутился Лешка. — Отродясь такого не слыхивал!

— В какой же дыре ты жил, что не знаешь общеизвестного? Ну-ну, не обижайся… Приятно поговорить с тобой… Здесь вообще не с кем…

— Ладно, проехали… Так ты, говоришь, нанялся на корабль?

— Ну да, на «Гордость Никеи», так он назывался. Большая такая скафа с четырьмя мачтами, обширными трюмами и каютами для пассажиров. Ходили на Крит, в Александрию, в Кафу… Как-то раз попали в бурю — пришлось войти в Смирну… Там и попались туркам. Те продали перекупщикам — и вот, Владос Костадинос — здесь, в рабстве у гнусного скряги Ичи-бея! В краю, столь далеком от цивилизации, что… гм… не знаю, как и выразить…

— Что хоть три года скачи, ни до какого государства не доскачешь, — охотно подсказал Лешка. — А еще можно так: если и есть у Вселенной хоть какой-нибудь центр, то… блин, дальше забыл. Да ты что, сам не помнишь? Это про планету Татуин. «Звездные войны» смотрел?

— Звездные войны? — удивленно переспросил грек. — Красивое название. Нет, не видел. Это что, новая драма?

— Драма? — Лешка закашлялся. — Ну, можно сказать и так.

— А в каком театре шла?

— В самом продвинутом!

— А, в том, что на форуме Быка! Постой… — Владос осекся. — Откуда знаешь? Ты же ведь не был в Константинополе!

— Слыхал, — отоврался Лешка. — Ты про местные порядки обещал рассказать.

— Ага. Слушай. Итак — здесь, как ты уже успел заметить, все рабы вкалывают… ну, за небольшим исключением. Работа тяжелая, трудная, тупая… Не хочу тебя расстраивать, но здесь всегда так. Теперь о людях.

Ну, хозяина ты уже знаешь, о сыновьях его я тоже уже говорил, есть еще его жены, дочери и мальчишка Алныз — ты его тоже видел, — но все они вряд ли до тебя снизойдут. Кроме того, имеются еще скотники — рабы-грузины, сторож — армянин Легост, русских, кроме тебя, нет… как и ромеев…

— Кого?

— Ой, Али… Не слишком ли ты… как это? Тупишь! Есть такое слово?

— Да есть, — Лешка шмыгнул носом. — Только оно обидное.

— Хорошо, не буду больше его к тебе применять.

— А этот, бритый?

— Кызгырлы? Он тоже невольник, но злобен и предан хозяину, словно пес. Правда, Кызгырлы честен и даже способен иногда проявить благородство. И все же, опасайся его. Впрочем, не только его — всех, здесь каждый готов въехать в рай на горбу ближнего.

— Да я уже заметил. Эти двое горбоносых парней, что таскали камни, они…

— Каим и Гаша. Они не очень хорошие люди, Алексий… Я бы даже сказал — подлые. Скоро они заявятся, и мы не сможем больше разговаривать.

— Они тоже понимают по-русски? — удивился Лешка.

— Нет. Но обязательно доложат хозяину о том, что мы с тобой имеем привычку много разговаривать. Это очень – очень плохая привычка, по мнению нашего скряги.

— Так наш хозяин скуп?

— Не то слово. За медяху удавится. Ты заметил, как он нас кормит? Поистине в Константинополе последняя собака лучше питается.

— Да-а, — согласился юноша. — Этак недолго и ноги протянуть. А ты, Владос… Ты где работаешь? Скотник?

— О, нет, — грек расхохотался. — Я, видишь ли, хороший керамист… э-э… как это по-русски? Горшечник! Еще в детстве научился, пока у отца были мастерские. Кстати, там работало много русских, с тех пор я и знаю язык.

— Вы держали рабов?

— Хо, рабов! Как же! Наемный рабочий — так вернее сказать. Они очень неплохо зарабатывали, бывало, и по несколько солидов в месяц, правда, не все, только самые умелые. Вообще, в Константинополе живет много русских. Ну, отдельных кварталов они не составляют, так, как, к примеру, евреи или генуэзцы, но все же их достаточно много.

— Вот бы побывать в твоем городе!

Владос на это ничего не ответил, лишь вздохнул. Лешка тоже замолк и больше ничего не спрашивал, тем более что в хижину пришли Гаша с Каимом. Не вовремя приперлись, уроды!

На следующий день с раннего утра невольников выгнали на очередные работы. Владос ушел в гончарную мастерскую на заднем дворе, из соседней хижины отправились по хозяйским делам скотники, ну и, так сказать, разнорабочие тоже не остались без дела — на этот раз бритоголовый Кызгырлы погнал их копать канаву — отводить со двора водосток. Земля здесь оказалась твердая, каменистая, и большей частью приходилось орудовать не лопатой, а киркой, выгребая руками камни. Лешка на этот раз действовал похитрее — экономил силы. И — точно так же, как и его горе-напарники, Гаша с Каимом — зорко следил за надсмотрщиком. Как только тот отходил — так откровенно филонил.

— Эщщ! — как-то по-звериному осклабился Гаша (или Каим, они были чем-то похожи). — Ти, урусут! Работай! Работай1

Лешка перехватил кирку поудобней и ухмыльнулся:

— А не пошел бы ты к белой верблюдице в зад?!

— Ащщ! Щякал!

— Ну, что прищурились, уроды? — разозлился Лешка. — А ну, подходи под раздачу! Что, неохота?

Оба парня опасливо попятились — видать, хорошо помнили вчерашнюю драку. А Лещку уже несло: зло прищурив глаза, он выбрался из выкопанной наполовину канавы и, размахивая киркой, пошел, словно в последний бой.

— Стой!

Лешка обернулся: невдалеке стоял Кызгырлы и целился в него из лука.

— Ну?! — повернувшись к нему, закричал юноша. — Давай, гад, стреляй! Чего ж ты не стреляешь? А, не хочешь погубить хозяйское добро?

— Положи кирку, Али, — вдруг опустив лук, невозмутимо посоветовал бритоголовый. И где он так выучился русскому? Надо же — весь акцент пропал!

— Положи, отдохни и работай, — спокойно продолжал Кызгырлы. — Ты, конечно, будешь потом наказан. Как и эти два ишака! — надсмотрщик бросил злобный взгляд на Кайма с Гашой. Те виновато потупились.

А бритоголовый, отбросив в сторону лук, уселся на камень… если б здесь курили, так, наверное, и закурил бы — выдержка у него оказалась железная. Можно было бы, конечно, ударить его с размаху по шее, затем разогнать остальных, затем… А что затем? Лешка чувствовал, как уходит из него весь боевой запал, да и ударить с размаху безоружного как-то не получалось. Ну, просто невозможно было!

Лешка с силой воткнул в землю кирку и тяжело уселся рядом.

— Молодец, — одобрительно кивнул Кызгырлы. — Отдыхай. Вон там кувшин — можешь попить.

Лешка напился.

— Отдохнешь, начинай работать, — поднявшись на ноги, бритоголовый подобрал стрелы и лук и удалился, многозначительно посмотрев на Гашу и Кайма.

Лешка немного посидел, потом взял кирку… И работал уже так, как хотел. Получилось даже более производительней, нежели раньше. Уроды — Гаша и Каим — делали вид что Лешки вообще с ними нет. Не подкалывали, не орали, не гыркотали по-своему — лишь иногда шипели, как змеи, — «ишь, ишь». А вечером, как честно предупредил Кызгырлы, наказали всех троих. Просто говоря, разложили на вытащенных во двор козлах, да высекли. Больно, но не очень сильно, так, чтоб назавтра работать могли. Разве ж нужны хозяину больные рабы? Нет, понятно – назавтра была опять та же канава, потом еще одна, потом из камней складывали забор, после месили и таскали глину… Работы в хозяйстве Ичибея хватало. И большей частью это был труд тяжелый, монотонный и отупляющий — как раз для рабов. Каждый день одно и то же. Ну, почти одно и то же. Днем — работа, вечером — жиденькая похлебка и сон. Утро — вечер. Работа — похлебка — сон. И так, одуряюще, день за днем. По-прежнему было жарко, но по ночам все чаще затягивалось тучами небо, и шли дожди, и гремели грозы. Только Лешка их не замечал. Он вообще теперь мало что замечал… Даже с Владосом не разговаривал, а, поев, сразу же засыпал. Утро — вечер, утро — вечер. Работа — похлебка — сон…

Точно так же, впрочем, вели себя и остальные рабы. И вот однажды…

Они в очередной раз таскали глину с берега когда-то высохшего, а после вчерашней грозы — вполне полноводного ручья. Гаша с Каимом и Лешка. Все трое — большими корзинами, грязные. Кызгырлы даже не требовалось за ними никакого присмотра — и так бы никуда не делись эти почти превратившиеся во вьючных животных рабы. Тем не менее надсмотрщик, конечно, исполнял свой долг, время от времени внимательно наблюдая за невольниками. День выдался чудесный — солнечный, но не жаркий. Чистое небо блестело лазурью, с сиреневых гор долетали порывы прохладного ветерка, пахло яблоками и сливами. На зеленом лугу, недалеко от ручья, паслись тучные овцы. В вышине, над лугом, высматривая добычу, парил орел. Кызгырлы, усевшись на плоский камень и положив на колени лук, внимательно наблюдал за птицей. Конечно, барана бы она не унесла, но все же…

Лешка тащил уже черт знает какую корзину, тупо соображая, что скоро наконец и вечер. Миска теплой похлебки, сухая солома, сон. Что может быть лучше? А завтра снова работа… но лучше не думать о том, что будет завтра, гораздо приятнее жить сегодняшним днем, тогда все кажется проще, уютнее — работа, похлебка, сон; работа, похлебка, сон; работа, похлебка…

Лешка и сам не понял, что его так поразило в светлых водах ручья. Вроде пронеслось что-то, несомое быстрым течением. Пронеслось… Да мало ли грязи? И все же — прорвалось в сознание, взорвалось — господи, да что ж это было?

Пластиковая пивная бутылка! Она самая! Большая такая, родная, с вымокшей желто-синей этикеткой, самое дешевое — «Жигулевское»! Откуда она здесь… Нет… Если она здесь, то…

Бросив корзину, Лешка побежал по берегу ручья, разбрасывая по сторонам комки мокрой глины. А стремительное течение словно бы убегало от него, журчало под камнями, ловило стремниной солнце. А Леша бежал, бежал, бежал, всматривался, нисколько не опасаясь споткнуться, позабыв о корзине, о невыполненной на сегодня работе, о бритоголовом надсмотрщике Кызгырлы, обо всем…

Только бы не упустить, только бы догнать, рассмотреть… И тогда… И тогда? И тогда!

Кажется, впереди что-то блеснуло. Во-он, под тем камнем… Ага! Юноша спрыгнул в воду, нагнулся, зашарив под камнем руками… Нет! Не может быть! Он не мог так ошибиться… Ведь видел же! Точно видел. И вот…

Просто кусок старого сена — желто-коричневый, с какой-то синей прилипшей тряпкой, ничуть не похожий на полуторалитровую пластиковую бутыль. По Лешкиным щекам потекли слезы. Ну, как же? Ну, как? Как же он мог так ошибиться?

С раздражением отбросив мокрое сено, юноша запрокинул голову и посмотрел в небо — синее, чистое и высокое и долго стоял так, глотая горькие слезы.

В этот момент и накинул на него аркан бритоголовый надсмотрщик Кызгырлы. Свалил с ног, потащил по каменистой почве. Острые камни царапали щеки, больно впивались в ребра. Лешка не реагировал.

— Ты знаешь, что полагается за побег? — заглянув ему в лицо, начал было бритоголовый, но, присмотревшись, лишь махнул рукой и сделал знак парням:

— Тащите в дальний амбар. Пусть хозяин решает.

Хозяин, Ичибей Калы, выглядел зло и хмуро. Под стать ему была и охрана, и даже согнанные во двор невольники: скотоводы, привратник и прочие. В центре двора, голый по пояс, стоял Лешка — Али, — время от времени окидывая собравшихся презрительно-безразличным взглядом.

Грозно осмотрев всех, Ичибей произнес весьма прочувствованную речь, которую Лешка, может, с удовольствием бы и послушал, да только вот беда — не понимал ни слова. Впрочем, хозяин недолго злоупотреблял терпением публики. Злобно ощерившись, обернулся, дав знак Кызгырлы…

В общем-то, ничего нового. Снова козлы; вытащенные на середину двора, снова плеть, только удары на этот раз оказались куда как болезненней, крепче. Так, что Лешка едва не кричал. Но, странное дело, с каждым ударом из него выходила та апатия, что владела юношей вот уже недели три.

Лешка стиснул губы.

Бей, бей. Кызгырлы! Ударь, ударь еще. Сильнее, чтоб лопнула кожа… Что б не привыкал. Что б не казались столь уж желанными сон и похлебка. Что б знал — здесь всегда могут сделать с тобой все, что хотят. Что б наконец думал. Что б снова стал человеком! Уй!!! А не ко всему безразличным животным! Бей, бей, Кызгырлы!

Экзекуция вскоре кончилась — Лешка даже не понял, когда. Спину, конечно, жгло. Но так, вполне терпимо. А ведь бритоголовый был достаточно силен для того, чтоб одним ударом перешибить позвоночник. Мог бы… Но не делал этого, да и вообще, бил довольно щадяще — не хотел испортить хозяйское добро. Да, что и говорить — иногда скупость Ичибея Калы оборачивалась благом.

— Идем! — Кызгырлы рывком поднял парня с козел.

Сплюнув, Лешка, пошатываясь, направился к хижине.

— Нет, не туда, — негромко произнес бритоголовый. — Иди на задворье, наказание еще не закончено.

Ну, надо же, не закончено! Вот уроды. Интересно, что там они еще придумали?

Уроды придумали земляную яму, куда и бросили несчастного парня. Узенькая — не сядешь, и вместе с тем достаточно глубокая — краев рукой не достать, не вылезешь. Лешка поначалу обрадовался — подумаешь, всего-то навсего яма, ну узкая, ну глубокая — и что с того? Однако, простояв полдня, ощутил, как жутко заныла поясница. Затекли и руки — их ведь было не вытянуть, приходилось либо скрещенными держать у груди, либо, как солдат по стойке смирно — опустить вниз, либо, наоборот, поднять кверху. Так вот зачем они его развязали, собаки! Чтобы усилить мучения. Ну, садисты чертовы, чтоб вам ни дна ни покрышки. Лешка попытался сесть — но без толку, лишь поцарапал разбитую спину и чуть было не закричал от боли. Сволочи! Это ж надо такое придумать. Вроде бы ничего особенного, а вот, поди-ка, постой.

Мысли юноши между тем постепенно приобрели весьма интересную направленность. Вдруг подумалось — а все ли зло, то, что зло? Может быть, в этом зле есть и хоть какая-нибудь частичка хорошего? Вот, Кызгырлы его сейчас бил… И, можно сказать, выбил-таки раба! Заставил опять хоть что-то почувствовать, хоть что-то соображать, думать. Ведь так вроде бы получается? Несомненно, так. Вот и сейчас, на первый взгляд — плохо. Но если хорошенько подумать… Чего он был лишен все последнее время? А вот именно такой возможности — не торопясь, поразмышлять, подумать, привести в порядок мысли. А о многом нужно было бы порассуждать и обдумать — многое. Кто ему здесь друг, кто — враг? И — есть ли возможность бежать? А если есть, то куда? К морю или обратно в степь? Грек Владос — станет ли он напарником в возможном побеге? Или ему неплохо и здесь? Он ведь хороший гончар, хозяин, несомненно, его ценит. Ценит… И что с того? Ведь этот парень родился и вырос в большом городе, с театрами и прочим. Наверняка ему здесь настолько скучно, что хоть волком вой! А значит… Ох! Как болит спина! И ведь не опереться коленками о противоположную стенку — спиной-то все равно не прислонишься, болит! Огнем пышет. И еще жутко хочется пить, в горле так пересохло, что… Лешка вдруг усмехнулся: хорошо хоть, пока ничего другого не хочется. Можно себе представить, что будет, когда захочется… Интересно, долго ли собираются его здесь держать? А что если — несколько дней?! Неделю?! Тьфу… Даже думать об этом не хочется. Боже, как болит спина, как болит… болит…

Лешка стиснул зубы и, подняв голову, заметил в черноте неба звезды. Ага — выходит, ночь уже! Или, по крайней мере, вечер.

— Али!

Чу?! Показалось, вроде как кто-то позвал. Неслышно так, шепотом.

— Али, да отзовись же!

Точно позвали!

— Это ты, Владос?!

— Тсс… Я тебе сейчас опущу кувшин… Пей! Дерни за веревку, когда напьешься.

Вода! Господи!

Дрожащими руками юноша поймал небольшой привязанный к веревке кувшин, жадно припал к узкому горлышку и пил, пил, пил… Жаль, вода быстро кончилась.

— Спасибо тебе, Владос, — отправив кувшин назад, горячо поблагодарил Лешка. — Не знаю, как бы и выжил…

— Тихо… — принимая кувшин, прошептал Владос. — Я ухожу. Кажется, сюда кто-то идет.

Лешка навострил уши, прислушался. Некоторое время наверху все было тихо, настолько тихо, что юноше вдруг показалось, что его похоронили заживо. Даже сторожевые собаки не лаяли!

И вдруг… Сверху скатились кусочки земли… Что-то ударило в голову, повисло… Лешка поднял руки — плетеная фляга!

— Владос — ты?

А в ответ — тишина. Лишь дернули веревку…

Понятно — тот же рецепт.

Юноша пожал плечами и приложился к горлышку… Опа! А во фляге-то оказалась отнюдь не вода! Не вода, самое настоящее, правда, разбавленное, винишко! Ну, дела… И откуда достал его Владос? Или это не Владос, а еще один совсем незнакомый друг?! Да, наверное, именно так. Что же он молчит-то? Хоть бы голос подал. Интересная какая фляга… вовсе не плетеная, а металлическая, скорее всего, серебряная, лишь искусно сделанная под плетенку. Явно недешевая вещь. Интересно, кто ее хозяин?

— Эй, — задрав голову, тихо позвал Лешка. — Спасибо.

Флягу так же молча утянули. Послышались торопливо удаляющиеся шаги. И вот — снова! Похоже, новоявленные друзья собрались и вовсе не давать Лешке спать. Всю-то ноченьку шастают! А вообще — приятно.

Опа! На этот раз действовали без слов, молча свалив к ногам пленника веревочную лестницу!

Усмехнувшись, Лешка тут же ею и воспользовался, вылез… Увидев перед собой мрачную до ужаса знакомую фигуру.

— Идем, — тихо сказала фигура — ну, конечно же, это был Кызгырлы! Вот черт, неужели решили выпустить? Недолго музыка играла…

Однако почему кругом такая темень? Почему не зажгли факел или хотя бы свечку, ведь ветра-то нет? Экономят?

— Иди за мной и молчи, — свистящим шепотом произнес Кызгырлы.

— Но что…

— Тихо!

Схватив парня за руку, надсмотрщик осторожно (!), словно от кого-то таился (!), провел его через двор и, остановившись у галереи, что-то тихонько сказал. Скрипнула дверь, и Лешка очутился в небольшой, освещенной зеленоватым светильником комнатке с узким, застланным синим шелковым покрывалом ложем.

— Спи! — Кызгырлы показал на ложе и быстро исчез. Лешка тут же кинулся к двери — заперта и, похоже, надежно. Оконце имеется, но узенькое, с ладонь — не пролезть. Что ж, тогда будем спать — утро вечера мудренее.

Памятуя про избитую спину, юноша улегся на живот и с наслаждением растянулся. Здорово! Потрескивая, горел светильник, Лешка не задувал его специально — устал от кромешной темноты земляной ямы. Так и уснул… Правда, один раз проснулся… увидев около ложа красивую девушку! Сквозь прищуренные глаза он смог рассмотреть ее во всех подробностях — круглое симпатичное лицо с тонкими чертами, прямой слегка вздернутый носик, пухлые губы, чистый высокий лоб, подрисованные стрелками брови. И глаза — словно упавшие звезды! Кажется, черные, а может быть, зеленые или карие, синие — ничего тут не разберешь при столь тусклом свете. Незнакомка некоторое время молча смотрела на юношу и улыбалась. Затем почему-то вздохнула, погладила Лешку по волосам и почти неслышно ушла… И тотчас же в комнату заглянул Кызгырлы, зашептал, тормоша:

— Вставай. Просыпайся. Идем.

Они пришли к той же яме, надсмотрщик поставил лестницу…

— Кызгырлы… — спускаясь, оглянулся Лешка. — Кто эта девушка?

— Какая еще девушка?

— Ну, скажи! Я ведь все равно узнаю.

— Да упаси тебя Аллах хоть что-нибудь…

— Я просто хочу помолиться за ее счастье, — промолвил юноша уже из ямы.

— Гюльнуз, — убирая лестницу, тихо отозвался надсмотрщик. — Ее зовут Гюльнуз.

— Гюльнуз, — шепотом повторил Лешка. — Какое прекрасное имя…

Глава 7

Осень 1439 г. Крым

ГЮЛЬНУЗ

Была красива и юна, прелестна и невинна,

И уступил рассудок мой преступному желанью…

Поэма о Василии Дигенисе Акрите

…Гюльнуз!

К обеду Лешку выпустили из ямы уже вполне официально — нужно было снова таскать и месить глину, хозяин намеревался выгодно продать изделия Владоса на ближайшей осенней ярмарке в Кырк-Ор, а потому — спешил. По лешкиным прикидкам, стоял уже конец сентября, а то и октябрь, однако здесь по-прежнему цвели цветы, и в синем безоблачном небе ярко сияло солнце, лишь по ночам, все чаще и чаще, шли проливные дожди с грозами.

После всего случившегося Лешка словно бы возродился к жизни, обретя утраченный было задор. Еще бы! У него теперь было, по крайней мере, два друга — Владос и тот, неизвестный. Да и бритоголовый надсмотрщик Кызгырлы оказался не таким уж врагом, хоть и действовал наверняка по приказу Гюльнуз. Гюльнуз… Иногда юноше казалось, что это был сон. Таинственное вызволение из земляной ямы, узкая кушетка, сон — и красавица, возникшая словно бы ниоткуда. Поначалу Лешка полагал, что это именно она подала ему в яму флягу, но, хорошенько подумав, пришел к другому выводу. Ну, скажите пожалуйста, зачем девчонке сначала поить невольника, а затем сразу же вытаскивать из ямы? Логичнее было бы поступить наоборот. Значит, фляга принадлежала не ей. А второму неизвестному другу. Первым был Владос.

Больше он не обращал внимания на Гашу и Кайма — а пусть доносят, надсмотрщик Кызгырлы вроде как свой человек… ну, если и не свой, то… Короче говоря, эта Гюльнуз им командует.

— Гюльнуз? — поставив на пол пустую миску, Владос поднял глаза. — Изнеженная хозяйская дочка.

— Так ты ее знаешь?

— Слышал много, а видел всего один раз, правда, лицо было скрыто вуалью — они же здесь все магометане, а у магометан отношение к женщинам строгое.

— Знаю, — кивнул Лешка. — А что ты про нее слышал?

Грек задумался, наморщив лоб, взъерошил рыжую шевелюру:

— Слышал — девчонка умна и рассудительна не по годам, Ичибей в ней души не чает, и в последнее время присматривает достойного жениха.

— Жениха?

— Ну да, — Владос усмехнулся. — Понимаешь, с женихами здесь дело обстоит плохо. По правде сказать — их почти что и нет.

— Как это почти нет? — не поверил Лешка.

— Я имею в виду достойных женихов — богатых и знатных, — быстро уточнил собеседник. — Наш скряга – хозяин очень не прочь породниться со знатью или уж, в крайнем случае, с каким-нибудь богатым купцом. Ходили слухи о некоем Гвидо Сильвестри из Кафы, его люди как-то покупали у Ичибея баранов. Гвидо не прочь жениться, человек он известный, солидный, имеет несколько рыбацких фелюк и два больших торговых нефа… Вот наш скряга и задумался — с одной стороны, конечно, хорошо б стать родственником такого богача, но с другой — ведь Гвидо Сильвестри католик, как и все генуэзцы… Впрочем, такая мелочь Ичибея бы не отпугнула, коли б он был сам по себе, но вот что скажут соседи, мулла? Ведь невесте придется-таки перейти в веру жениха.

— Да, — снова покивал Лешка. — Проблема. Но согласится ли этот итальяшка породниться с нашим хозяином? Ведь по сравнению с ним Ичибей гол как сокол! У того — корабли, компания, а у этого что?

— Э, не скажи! — грек глухо расхохотался. — Вот, как ты думаешь, сколько у Ичибея слуг?

Юноша улыбнулся:

— Да тут и думать нечего, сейчас сосчитаю. Значит, мы с тобой и эти двое, — он кивнул на уже похрапывавших парней — Кайма с Гашой. — Уже четверо. Плюс Кызгырлы, еще пара надсмотрщиков, старик-привратник, скотники… Ну, десятка полтора наберется. Негусто, прямо скажем.

— Десятка полтора? — хитровато прищурился Вла-дос. — А сотню не хочешь? Да еще около тысячи голов скота, да горные пастбища, да луга, да виноградники! Да наш Ичибей богат, как древний Крез!

— Что ж он тогда живет в таком гнусном бараке? Да еще и на горшках деньги делает…

— Я ж тебе говорю — скряга! Скупердяй, каких свет не видывал. Он-то вокруг Сильвестри кругами ходит, в гости зазывает, я так полагаю — дочку ему показать. Итальянец стар и бездетен, а Гюльнуз девочка умная — лет через пять станет вдовой… и единоличной владелицей торговых и рыболовных судов! Неф — это я тебе скажу ого-го какой кораблище! Пожалуй, получше скафы. Та, правда, вместительней, зато неф скоростнее. Представляешь, Ичибей через Гюльнуз будет возить товары в Константинополь, Геную, да куда угодно! Не только б у нашего скряги дух захватило. При таких барышах можно и о вере забыть.

— Поня-атно — торговая фирма Гюльнуз и компания! Заколебутся бабки считать!

— Какие бабки?

— Ну, деньги — солиды.

— А… Ну, это уж точно. Не знаю только, как Ичибей из этого положения выйдет — с верой-то. Но, ничуть не сомневаюсь, что Гюльнуз что-нибудь придумает — умна.

— Ну, мне кажется, кроме ума, для широкой торговли нужны еще и знания, и опыт.

— Опыт придет. А знания имеются — долгое время рабом Ичибея был некий Галлоре ди Стефани больше известный, как Галлор Александрийский. Ну, тот самый, что написал учебник по торговому праву. Добирался из Александрии в Константинополь, попал в плен к каким-то гопникам, те его и продали по бросовой цене — ну, кому нужен полуслепой старик? Вот Ичибей и купил, прельстившись дешевизной. А Галлор ему и заяви — работать, мол, нигде не буду, тем более, коз там или баранов пасти — не дело это для ученого мужа. А вот, если попросишь детей твоих учить — изволь. Ичибей, хоть и скряга, но далеко не дурак — четыре года Галлор Александрийский исправно учил его младшую дочь, после чего, как и было уговорено, Ичибей с честью отпустил ученого домой, даже денег дал на дорогу. И ведь не прогадал! Все его хозяйственные расчеты Гюльнуз ведет. С тех пор и разбогател.

— Ну и ну, — Лешка недоверчиво покачал головой. — Ты мне просто какую-то сказку рассказываешь.

— Сказку? Ты просто не видел всех богатств Ичибея Калы!

Юноша взглянул на полную луну, заглядывавшую в окно хижины и тихо спросил:

— Интересно, разве Гюльнуз не хочет выйти замуж по любви? За какого-нибудь красивого джигита?

— По любви? — несказанно удивился грек. — Только нищие выходят замуж по любви и то далеко не всегда. В богатых семьях это не принято. Брак — основа для семейных компаний.

— И что же, Гюльнуз с этим согласна?

— Конечно! Она девушка умная.

— И красивая… — тихо дополнил Лешка. Владос хохотнул:

— Ну, это тебе виднее.

— Сколько же ей лет?

— Семнадцать… Старая дева по местным меркам.

— А этот старик, итальянец… Он хоть как выглядит?

— Да не знаю я, как он выглядит. Давай-ка лучше спать.

— Давай…

Лешка вздохнул и напоследок, вдруг вспомнив, спросил про сурожцев — мол, кто это такие?

— Сурожцы — жители Сурожа, Солдайи — генуэзского города здесь, в Крыму. Солдайя, конечно, не такая богатая, как Кафа, но все же.

— Что же они, русские, эти сурожцы?

— Говорю ж — генуэзцы. Генуя — есть в Италии такой очень – очень – очень богатый город. И Кафа и Сурож им принадлежат. Ну, оброк хану выплачивают… Вообще-то, есть в Солдайе и русские, но мало. Больше торгуют. В Москве, к примеру, целая купеческая компания есть, из тех, кто не только с Солдайей, со всем Крымом торгует. Так и называют себя — гости – сурожане. Их здесь не обижают, не выгодно, но и они не должны нарушать местных законов — укрывать беглых рабов, покупать краденый скот и прочее.

— Ага, — прошептал Лешка. — Теперь все понятно… Что ж, приятных сновидений, господин Владос!

— И тебе того же, дружище.

Утром почти всех рабов под руководством Кызгырлы отправили в горы, за хворостом — Ичибей Калы загодя готовился к зимнему сезону. Хоть и не сравнить, конечно, крымскую зиму с русской, однако и там уже не лето. Ярко светило солнце, освещая коричневые отроги гор, зеленые кусты самшита, желтоватые заросли дрока и ивы. Фиолетовые и темно-красные скалы отбрасывали глубокие черные тени, на узкой террасе, огражденной невысоким плетнем, паслась овечья отара, а внизу, в ущелье, журчала река.

Лешка углубился в заросли дальше всех. Не то чтобы вновь хотел убежать — знал уже, «на рывок» не получится, все местные жители непременно выдадут беглеца либо устроят на него охоту. Просто, шел себе и шел, любуясь горным пейзажем… Вот так и зашел. Быстро набрав хворосту, взвалил тяжелую вязанку на плечи, повернулся… и озадаченно застыл. Куда же теперь идти? Назад, через колючие заросли?

Но ведь их, кажется, не было. Тогда туда, к синей скале… Да-да, именно к ней… Нет. К лугу!

Шмыгнув носом, Лешка ринулся наудачу и вскоре понял, что заблудился в переплетении узеньких горных тропинок, каменистых ручьев и почти непроходимых кустарников. Скинув вязанку наземь, юноша взобрался на большой камень, вросший в землю неподалеку от белой скалы, осмотрелся и вдруг услыхал приближающийся топот копыт. Ага, вот и Кызгырлы — он один был на коне. Что ж, вязанка вполне достойная, уж наверняка куда больше, чем у других, показать не стыдно…

Лешка подбоченился, ожидая надсмотрщика… Затрещали кусты и, продираясь сквозь заросли, на небольшую полянку у камня, верхом на белом коне выехала стройная молодая девушка в белой рубахе с черной, украшенной жемчугом и золотой вышивкой жилетке и в узких черных штанах, заправленных в красные остроносые сапожки. Тонкий стан девушки перехватывал алый шелковый пояс, на груди позвякивало монисто из золотых и серебряных монет. Да, лицо скрывала голубая полупрозрачная вуаль, прикрепленная к круглой бархатной шапочке, щедро расшитой бисером.

Увидев девушку, Лешка вежливо поздоровался:

— Салам.

— Будь здоров, — со смешным акцентом — но по-русски! — произнесла незнакомка. — Кажется, так у вас говорят?

— Ты знаешь ру…

— Да, чуть-чуть… И еще я говорю по-гречески и по-итальянски, точнее сказать, на том языке, что используют в Генуе.

— Так ты Гюльнуз! — догадался Лешка. — Спасибо тебе за все!

— Не стоит благодарить, — девушка засмеялась. — Лучше помоги спешиться.

Юноша с огромным удовольствием выполнил поручение.

— Здесь есть хорошо! — усевшись прямо в траву, Гюльнуз широко раскинула руки. — Не стоять. Садись. Вот здесь. Рассказывать про свой земля. Я пойму, не волнуйся.

— Гм… — Лешка задумался. — Что же тебе рассказать?

— О себе. Кто ты? Что ты? Почему — здесь?

— Ну, — грустно улыбнулся юноша. — История обычная. Шел себе, шел, вдруг налетели… Оп! И в плену. Ну, а дальше, думаю, догадываешься…

Гюльнуз потребовала рассказать еще, что Лешка и сделал, мешая выдумку с истиной. Девушка слушала молча, лишь иногда усмехалась, а под конец разразилась обидным смехом.

— Ты говорить неправда! Я слышать о Москве и Рус-стране. Все не так. «Колхоз», «клуб», «дискотека» — не слыхала я таких непонятных слов.

— Ну, я не знаю, — Лешка развел руками. — Рассказал, как сумел.

— А теперь — спой! — не то попросила, не то приказала Гюльнуз. — Люблю слушать песня.

— Спеть? — ухмыльнулся Лешка. — Ну, это я могу… Слушай…

Надо мною тишина-а-а…

Он перепел с десяток песен «Арии», а напоследок еще добавил «Король и Шут» — «Ели мясо мужики, пивом запивали», и, похоже, вышло не так уж плохо, по крайней мере, девушка слушала внимательно и, наверное, даже улыбалась, хоть и не видно было под вуалью.

— Ну как? — закончив, поинтересовался юноша.

— Хороший песни, — девчонка кивнула. — Якши!

— Спеть еще?

— Нет… Лучше расскажи. Рассказывай, как у вас дружат. Юноша с девушкой.

— Ну, как дружат… — улыбнулся Лешка. — Гуляют вместе, ходят на танцы, целуются…

— Целуются? — юноше показалось, что голос Гюльнуз дрогнул. — Я никогда еще не… Покажи, как…

— Показать?!

— Да! Сейчас!

Девушка отбросила вуаль, и Лешка вздрогнул — ночное видение не обмануло его, дочка Ичибея Калы и в самом деле была очень красива. Милое приятное лицо, сверкающие глаза, большие, тепло-карие, с длинными загнутыми кверху ресницами. Розовые, чуть припухлые, губы раскрылись, показав ровный жемчуг зубов:

— Целовать!

Лешку уже и не нужно было просить… Обняв девчонку за талию, он поцеловал ее в раскрытые губы… сначала нежно, а потом — все сильнее… Не великий, конечно, был целовальщик, но все же…

Гюльнуз, похоже, понравилось — она растянулась на траве и, мечтательно прищурив глаза, погладила юношу по плечу:

— Ты красивый парень, Али. Отец правильно покупать тебя. Не сиди. Еще целуй. Еще…

Девушка раскинула в стороны руки, и Лешка позабыл обо всем…

Он целовал Гюльнуз в губы, в шею… Девчонка, застонав, распустила пояс и задрала рубашку, обнажая живот с вставленным в пупок драгоценным камнем:

— Целуй…

Лешка целовал, обнимая Гюльнуз за талию, задирал рубашку все выше, обнажив наконец грудь, которую юноша тут же принялся целовать со всей страстью. Рука его, погладив девушке спину, скользнула в штаны…

— Стой… — тяжело дыша, приказала Гюльнуз. — Хватит…

Лешка, конечно, продолжал бы и дальше, кто б сомневался, но скрепя сердце исполнил приказ, хоть и трудновато было. Но, в конце концов, он же не насильник в самом-то деле!

Позади хрустнула ветка. Юноша резко обернулся… Кызгырлы? Нет… Какой-то незнакомый мужик с седой бородой, в черном бурнусе. Зыркнул глазенками, ухмыльнулся и тут же скрылся в кустах. Лишь донесся удаляющийся стук копыт.

— Это Каримчи, сосед, — заправляя рубаху, негромко произнесла Гюльнуз.

Вот как! Оказывается, она тоже заметила седобородого, узнала. Однако и тот ее узнал! Что ж теперь будет?

— Все хорошо, — вдруг улыбнулась девушка. — Якши!

Прыгнув в седло, она прощально махнула рукой и, поворотив коня, исчезла в самшитовых зарослях.

А Лешка, взвалив на плечо вязанку, задумчиво зашагал следом. Где-то впереди, созывая работников, повелительно кричал Кызгырлы. Интересно, что-то теперь будет?

А ничего и не произошло. Все было, как и раньше, словно бы и не целовал Лешка в сахарные уста полуголую хозяйскую дочку, словно не застал их за этим занятием сосед. Конечно, дело такое, в Лешкины-то времена — и не особенно даже предосудительное, подумаешь, целовались — ну а больше-то ведь ничего не было! Эко дело.

Правда, как уже хорошо понимал юноша, здесь к этому относительно безвинному поступку отнеслись бы явно по-другому — и, может быть, даже очень жестоко. Но пока, как говорится, Бог миловал… Может, и обойдется?

Лешка не рассказывал о случившемся никому, даже Владосу, который почему-то день ото дня становился все грустнее, а на все вопросы обычно отшучивался. Ну, захочет рассказать о своей кручине — расскажет. Грек и рассказал как-то вечером, и причина оказалась банальной, но от этого не менее страшной. Оказывается, хозяин задумал отправить большую часть своих домашних рабов на каменоломню, так сказать, сдать в аренду — пусть приносят пользу, что еще делать зимой?

— И вот еще что, — помолчав, добавил Владос: — Алныз сказал, что о тебе Ичибей позаботился особо — живым ты из каменоломни не выйдешь, об этом он уже уговорился с подрядчиком…

Не обошлось!!!

Ну, в принципе, Лешка чего-то подобного и ждал, так что не очень и удивился. Лишь в который раз уже предложил бежать.

— Бежать, — грек покачал головой. — Бежать надо с умом — я над этим уже размышлял, думал.

— Что ж мне не сказал? — буркнул Лешка. — Вместе бы подумали. Ум хорошо — а два лучше.

— Понимаешь, — отозвался Владос несколько сконфуженным тоном. — Я ведь не так давно знаю тебя…

— Понятно. Не доверяешь!

— Не доверял, извини и не обижайся. А вот теперь, похоже, настал момент… Признаться, я планировал побег на весну, а уж никак не на осень. Но каменоломни дело такое… Придется все ускорить.

— Ну, ну, не томи! — нетерпеливо воскликнул Лешка. — Давай, выкладывай свой план, дружище! Обсудим!

— Тсс! Не так громко…

— Опасаешься этих придурков? Зря. Они давно дрыхнут, тем более — все равно ничего не понимают. Боже, как хорошо, что ты знаешь русский!

Владос усмехнулся:

— Было бы еще лучше, если бы ты понимал греческий. Я так полагаю, тебе ведь все равно, куда бежать?

— Ну… — Лешка задумался и махнул рукой. — В принципе, так. Предлагаешь махнуть в Константинополь?

— Ты очень догадлив.

— Тогда говори — как?

Друзья шептались до поздней ночи, изредка поглядывая сквозь дверную щель на залитый лунным светом двор. Тихо было кругом, лишь иногда, громыхнув цепью, взбрехивал пес да била крылами какая-то ночная птица.

Разработанный греком план в общих чертах сводился к следующему: во-первых, нужно было немного подхарчиться, что Владос уже давно проделывал, суша лепешки в печи для обжига горшков. Во-вторых, следовало выбрать удобный для побега момент, лучше всего тогда, когда будут перегонять скот на зимние пастбища — дело это муторное, суетливое, работы обычно хватает всем, но в суматохе вполне можно ускользнуть, хотя, конечно, главное дело не в этом, главное — не как ускользнуть, а куда. Куда — это в третьих. Владос предлагал перевалить через горы к морю, по весне это, наверное, можно было проделать довольно легко, но вот сейчас, осенью, когда в горных отрогах полно пастухов, заготовителей хвороста, охотников… Лешка сомневался — получится ли? Да и зачем к морю, может, лучше — на север, в степь?

— В степь? — ахнул Владос. — Да мы же не пройдем перешеек! Сам же видел — там вал, крепость. И еще — охотники за беглыми рабами. Нет, нечего и думать идти в степи.

— Но в горах тоже полно людей!

— Там есть, где укрыться. И я знаю несколько ведущих к морю троп. Уже завтра начнут перегонять скот — выберем момент, когда хозяину будет не до нас…

— Как же мы это узнаем?

— Через Алныза… Да ты его знаешь, кудрявый такой хозяйский мальчик для любви.

— Для чего?!

— Ну, понимаешь, здесь многие так поступают. Держат гарем, наложниц, мальчиков. По местным обычаям это как бы не возбраняется.

— Значит, этот Алныз…

— Да — любовник хозяина.

Лешка покачал головой:

— Неужели ему это нравится?!

— Нет, не нравится.

— Так чего ж тогда…

— Алныз еще слишком слаб для работ.

— Да лучше самая тяжелая работа, чем…

— Подожди, друг, не кипятись. Без помощи Алныза мы вряд ли сможем бежать. Он нам поможет.

— А не выдаст?

— Нет. Он ненавидит хозяина.

— Чего ж тогда не убежит?

— Куда? Вообще-то, он очень надеется на Гюльнуз — в случае удачного замужества та хочет забрать его с собой.

Лешка присвистнул;

— Ну, ничего же себе! А Ичибей его отпустит?

— Отпустит. Он считает Алныза очень преданным рабом. К тому же все мальчики имеют свойство расти — купит себе другого, выбор есть.

Они заснули уже заполночь, вернее, уснул один Владос, а Лешка долго ворочался, шуршал соломой, все никак не мог понять Гюльнуз. С чего бы та так набросилась на него? Неужели, и правда, понравился? Что это — прихоть? Или… какое-то более возвышенное чувство?

Подобные грязно-белым кучевым облакам, гонимые пастухами овечьи отары спускались с гор вниз, на зимние пастбища. В перегоне принимали участие почти все рабы Ичибея — этот скряга не мог себе позволить потерять даже хотя бы одну овечку — душила жаба. Не особо доверяя слугам, Ичибей Калы лично носился вокруг отар на белой кобыле, время от времени раздавая руководящие указания. Пастухи — мрачного вида парни неопределенной национальности — не очень-то его слушали, как видно, они знали, что делать, и без ценных хозяйских советов. Остальные же, в особенности — Гаша с Каимом — желая угодить Ичибею, выказывали такое шумное усердие, что у Лешки закрадывались вполне обоснованные подозрения по поводу целостности отар. А не хотят ли эти парни устроить себе шашлычок? В такой сутолоке можно было похерить не одного барана, не заметили бы, вернее, заметили бы, но не сразу. Скряга Ичибей, похоже, понимал это лучше всех и, не жалея, подгонял лошадь, стараясь охватить недремлющим оком как можно больший участок пути. А путь был опасен, не только для овец, но и для людей. Перевалы, узкие тропки, скалы, обрывающиеся в синие бездонные пропасти — вполне можно было свалиться, став пищей для стервятников и шакалов, во множестве обитавших в сих жутких местах.

Честно сказать, Лешка никогда не любил гор — да и видел их раньше только на картинке или по телевизору. Какие-то совершенно бесполезные скалы, камни, пропасти, узенькие террасы — короче, сплошная теснота и неудобство. Мрак, короче… Короче… Лешка вдруг усмехнулся — вспомнилось, как боролся с этим словом детдомовский воспитатель Василий Филиппович. Так и представил его нарочито строгий взгляд, добрую усмешку, аккуратно подстриженные усы:

— Ну, как ты говоришь, Алексей?! «Короче, мы такие сидим…» Здесь два лишних слова, совершенно лишних, давай, не будем говорить по-русски, как иностранцы, и попробуем их убрать. Я понимаю, очень трудно, начиная рассказ, привлечь внимание слушателей. Но ведь, кроме «короче», есть куда более красивое в данном контексте слово — «Однажды» или вот — «Как-то раз». А «такие»… Вообще убери этого паразита! Ну, попробуй теперь… «Однажды мы сидим……. Нет, все равно еще не очень красиво…

«Как-то раз сидим мы…» Вот! Вот это куда как лучше будет!

Тьфу ты! Задумавшись, Лешка едва не пропустил сбегающих с горы баранов. Хорошо, вовремя опомнился, закричал, замахал руками:

— Цоб-цобе! Цоб-цобе!

— Хорошо кричишь, громко! — выскочив из-за кустов, засмеялся Владос. — Еле тебя нашел. Кричал, кричал… Ты не слышал, что ли?

— Не слышал, — признался юноша. — А что такое случилось?

— Случилось, случилось… — Грек нервно осмотрелся по сторонам. — Брось ты этих чертовых баранов, идем.

— Что — уже? — Лешка хлопнул ресницами.

— Уже, — тихо повторил Владос. — Я только что говорил с Алнызом. Сейчас он уведет хозяина вниз, в долину. Давай, спрячемся в кустах. Быстрее!

Юношу не надо было упрашивать. Спрыгнув с невысокой скалы, друзья бросились в заросли. Острые колючки больно царапали кожу, беглецы не обращали на них никакого внимания, наоборот, радовались — никто сюда не пойдет. Выбрав местечко поудобнее, затаились рядом с козьей тропой…

— Нам нужно пропустить всех, — шепотом предупредил Владос.

Рыжие волосы грека смешно топорщились, старая рубаха была разорвана на груди, ноги обуты в грязные заштопанные ичиги. Лешка выглядел точно так же, ничуть не лучше, впрочем, пока на это было наплевать…

— Тсс! Смотри! — схватив приятеля за руку, Владос кивнул на тропу, где как раз показался Ичибей Калы верхом на белой кобыле. Рядом с ним, ухватившись за стремя, быстро шел красивый кудрявый мальчишка — Алныз. Тот еще, конечно, тип… но сейчас он помогал беглецам.

То и дело поглядывая на Ичибея, Алныз взволнованно бросал короткие рваные фразы, видимо — подгонял.

— Говорит, в долине уже собралось так много овец, что пастухи запутались — не знают, что делать, — шепотом пояснил Владос, когда тропинка наконец опустела.

— Так нам нужно поскорее наверх, — озаботился Лешка. — Чего же мы тут сидим? Бежим!

— Погоди, — грек придержал его за локоть. — Еще посидим — как бы нам не нарваться на отставших. Тсс! — Владос навострил уши. — Слышишь?

Сверху, не так и далеко, донеслось овечье блеянье.

Дождавшись, когда пройдут запоздавшие пастухи, друзья покинули свое убежище и быстро зашагали вверх по узкой тропе.

— Надо все-таки поглядывать, — на ходу рассуждал Лешка. — Вдруг еще не все прошли? Как чего подозрительное услышим — спрячемся.

— Спрячемся? — обернувшись, грек насмешливо скривился. — Хотелось бы знать — куда?

Лешка прикусил язык — и в самом деле, спрятаться здесь было негде… ну, разве что броситься со скалы вниз. Прямо как в песне:

Разбежавшись, прыгну со скалы,

Вот я был, и вот меня не стало…

Нет, прыгнуть, конечно, может быть, и придется… но вот со второй строчкой Лешка был категорически не согласен. Рано еще помирать, еще пожить хочется!

— Осторожней, — подняв вверх руку, предупредил Владос. — Сейчас пройдем по тому карнизу… и спрыгнем вниз.

— Вниз? — Лешка удивился. — Так мы же наверх идем, к перевалу!

— Вечно ты сомневаешься, — буркнул грек. — Хочешь выжить — делай, что говорю.

Протиснуться по карнизу оказалось не так-то просто, слишком уж узкой была тропа, обрывающаяся в бездонную пропасть. Что, туда и прыгать? Лешка передвигался маленькими шажочками и старался не смотреть вниз… «Разбежавшись, прыгну со скалы!»… Интересно, как здесь овцы-то проходят?

Увесистый камень, свалившийся с фиолетовой вершины горы, со свистом пролетел мимо. Камнепад! Этого еще не хватало для полного счастья. Лешка затаил дыхание, застыл, опасаясь малейшим своим движением вызвать лавину. Видал по телевизору, как это бывает…

— Не стой, здесь опасно! — протягивая руку, предупредил Владос.

— Вижу, что опасно…

Закусив губы, Лешка прижался к скале… И едва не сорвался! Сорвался бы. Полетел в пропасть, если б не вовремя поданная дружеская рука, уцепившись за которою, только и спасся.

— Держись, держись! — кричал Владос.

А ноги противно скользили по тропе, оп! Лешка почувствовал, что срывается, что еще немного, и…

Держась за корявую, выросшую прямо на скале, сосну, грек дернул его изо всех сил, буквально вырывая из каменистых лап пропасти.

Лешка вцепился в сосну:

— Господи! Неужели здесь все время так?

— Дальше будет хуже, — честно предупредил Владос. — Мы же не можем миновать перевал обычным путем… Отдышался?

— Почти.

— Теперь туда, вниз.

Легко сказать — вниз! Черная тень скалы закрывала весь вид. Черт – те знает, что там? Мягкий мох, трава или колючие кустарники, острые камни?

— Не бойся, здесь не так уж и высоко, — подбодрил грек. — Всего-то саженей пять.

Пять саженей… Да, наверное, невысоко. Знать бы еще, что такое сажень. Лешка никогда не думал, что так боится высоты. Да и откуда ему было это знать — в горах-то никогда не был. И вот, оказалось, боится! Не мог, никак не мог, не мог никоим образом заставить себя оторваться от сосны и сделать шаг в ущелье.

Грек прыгнул первым и теперь кричал из темноты:

— Давай! Ну же!

А Лешка… А Лешка не мог даже разжать пальцы. Так и стоял, держась за ветки сосны, ощущая, как течет по спине липкий холодный пот. Страшно было не только прыгать, но и даже посмотреть вниз.

— Разбежавшись, прыгну со скалы… Или, как там у «Арии»? «Раб страха»!

Ну, нет, он не раб! Был рабом, но теперь — свободен! Свободен! Но, если не прыгнет сейчас, если останется на скале, то эта недолгая свобода вновь обернется жестоким рабством, а, быть может, и лютой смертью. Делать нечего — надо прыгать! Йэх! — как говаривал бригадир Михалыч.

Собравшись с духом, юноша отпустил ветки…

— Я свободен, словно птица в небесах! Хорошая песня, черт побери! Отличная! Лешка развернулся и толкнулся ногой от скалы…

— Я забыл, что значит страх!

Он приземлился в мягкие объятия мха. Оглянулся — да, действительно, не так уж и высоко. Чего и боялся?

— Ну, наконец-то, — вынырнув из кустов, похлопал его по плечу Владос. — Посмотрим, что нам приготовил Алныз. — Он сбросил на землю объемистую котомку, развязал…

Лешка с любопытством опустился на корточки.

Лепешки, вяленое мясо, сушеные фрукты, фляга, пара длинных плащей… А плащи-то зачем? Стоп! Фляга!

Юноша быстро взял ее в руку.

Тяжелая, серебряная… с рисунком в виде переплетенных растений.

— Алныз, — прошептал Лешка. — Значит, это был Алныз… Что ж, надеюсь, и сейчас он нам искренне помогает.

Накинув плащи — в горах становилось прохладно, — беглецы зашагали к перевалу. Отроги гор угрюмо чернели на фоне пронзительно синего неба; пролетая стаями, курлыкали журавли, пахло дымом костра и кислым овечьим сыром.

— Быстрее, — поторапливал Владос. — Мы должны миновать перевал до того, как стемнеет.

Лешка молча кивал — ежу понятно. Тут и в светлое-то время только и смотри, чтобы не свалиться в какое-нибудь ущелье, а уж про темноту и нечего говорить. Коричневые, иссиня-черные, розовато-фиолетовые скалы теснили узкие — едва пройти — тропки. Дул ветер — и чем выше, тем сильнее, так, что уже приходилось опасаться — не унес бы в ущелье.

— Хорошо, что ты догадался прихватить плащи, — крикнул Лешка.

Грек непонимающе обернулся, переспросил, перекрикивая ветер:

— Что?

— Говорю — долго еще?

— Нет, нет, отдыхать не будем. Надо идти!

Лешка махнул рукой:

— А ну тебя, глухая тетеря.

И, не смотря больше по сторонам, зашагал за резко ускорившимся приятелем.

А ветер уже сбивал с ног, срывая с плеч плащи, и беглецы рады были укрыться в какой-нибудь теснине, пробраться по дну ущелья — чтобы потом снова подняться верх, подставляя ветру разгоряченные лица.

Чтоб прогнать страх — все тот же противный липкий страх высоты, — Лешка пытался припомнить песню «Смельчак и ветер» в исполнении группы «Король и Шут», но почему-то вспоминалась лишь первая строчка:

— Дул сильный ветер, крыши рвал…

Ну, еще припев — он вспомнился, когда юношу чуть было не сдуло в ущелье. Врешь, не возьмешь! Лешка уцепился за камни, силясь слиться со скалой в единое целое. Гулко, как ударная установка, бабахало в груди сердце, а обветрившееся до крови губы сами собой шептали:

Я ведь не из робких,

Все мне по плечу.

Сильный я и ловкий,

Ветра проучу!

А ветер ревел, выдувая из прищуренных глаз злые холодные слезы, старался ухватить покрепче, чтобы, завывая хохотом, сбросить беглецов в самую глубокую пропасть. Похоже, поднималась буря. Лешка цеплялся за скалы, упрямо повторяя:

Я ведь не из робких,

Все мне по плечу…

Буря разразилась не на шутку — горные вершины окутали черные тучи, полыхнула молния, и ударивший следом гром раскатами прокатился по ущельям.

— Быстрее, быстрей! — обернувшись, закричал Владос. — Там, внизу, есть одно место.

Ветер швырнул в лицо холодные брызги, да так, что Лешка едва не захлебнулся. А из того, что только что прокричал грек, расслышал лишь одно слово —внизу! Внизу?! Что, они уже взяли перевал? Юноша оглянулся назад — там, в полумгле, дыбились горы! А ведь, похоже, что так! Ура!

Сильный я и ловкий…

Ура!

Зацепившись за корень, Лешка кубарем покатился вниз, едва не сбив с ног идущего впереди приятеля. Пронесся, как сорвавшийся с крыши снег, как лавина, как летящий под откос поезд.

Йэх! — как говаривал бригадир Михалыч.

Странно, что не убился — задержали колючие заросли. Исцарапался, правда, весь, так лучше исцарапанным, чем мертвым.

— Эй, Алексий! Али-и-и! — закричал Владос. Лешка, охая, выбрался из кустов:

— Здесь я. Здесь.

Грек подбежал ближе, обнял за плечи:

— Слава Господу, жив!

— Жив! — улыбался Лешка. — Куда я денусь? Я ведь не из робких!

Владос хохотнул:

— Да я уж вижу! Лихо ты прокатился! Словно ветряная мельница.

И снова громыхнул гром. И рванул ветер. И тугие струи дождя окончательно погрузили все вокруг в темную беспросветную мглу.

— Еще чуть-чуть, — прямо в ухо прокричал Владос. — Там, внизу, есть пещера.

— Что?

— Пещера?

— Почему вчера?

— Да не вчера — пе-ще-ра! Идем!

Грек потянул приятеля за руку. Спуск стал заметно положе, а затем тропинка и вообще юркнула под кроны деревьев.

— Сюда, — остановившись у плоского камня, Владос махнул рукой.

Интересно, как он здесь разбирался, в этой мгле? Грек кивнул вперед:

— Вон, там — пещера.

Хоть убейте, но Лешка не видел в указанной стороне ничего похожего на пещеру. Там и скал-то вроде бы не было — одни кусты да деревья.

— Идем, идем! — подбадривал Владос. Господи, опять колючки! Ну, хорошо — не ущелья. Следом за греком юноша юркнул в кусты, снова царапая лицо и руки. Колючки кончились, пошел самшит, ивы…

— Эй, Владос!

Приятель внезапно пропал! Вот только что шел впереди и…

— Сюда! — донеслось из кустарников. Лешка пошел на голос…

И в самом деле, это оказалась пещера. Со всех сторон прощупывались каменистые своды, а видно ничего не было — одна кромешная тьма. Ну, хорошо хоть сухо, это уж парень чувствовал. Рядом тяжело дышал грек.

— Ты в порядке? — отдышавшись, негромко спросил Лешка.

Владос не понял:

— В чем?

— Ну, как себя чувствуешь?

— Бывало и хуже.

— Сейчас бы костерок развести, одежку просушить, согреться, — Лешка мечтательно потянулся. Да, обсушиться бы не мешало. — А то можно и воспаление легких схватить!

— Чего? — опять не понял напарник.

— Костер бы, говорю, хорошо.

— А… Сейчас разведем.

— Что? — теперь наступила Лешкина очередь удивляться. — У тебя что, спички есть?

Владос не отозвался, лишь послышались удары камня об что-то железное.

— Алныз положил в мешок огниво, — пояснил грек. — А дрова тут есть, правда, немного — этой пещерой частенько пользуются пастухи, как раз вот в таких случаях.

— Пастухи?! — Лешка насторожился. — А сюда они не придут?

— Ну и придут? Ничего… Мы тоже прикинемся пастухами Ичибея Калы. Перегоняли, мол, скот, да вот заплутали в бурю. Погодка-то…

— Да уж, так и шепчет — займи, но выпей!

— На! — Владос протянул флягу. Ту самую, серебряную, с узором.

Лешка глотнул — вино! Вкусное, согревающее.

— Ну, клево! Живем!

Тем временем грек все ж таки высек искру и, раздув трут, стал потихоньку подкладывать хворост. Трепетные язычки желтого пламени, занявшись, потянулись кверху — видать, где-то там имелось отверстие — дымоход.

Сняв мокрую рубаху, Лешка пододвинулся поближе к огню, протянул руки:

— Хорошо! Как ты думаешь. Владос, не пора ли поужинать?

— Поесть? — грек примостил рядом с костерком плащ. — А пожалуй.

Он вытащил из котомки лепешки и мясо:

— Кушайте на здоровье, уважаемый господин Али! Не прикажете ли подать жареного на вертеле кабана, фаршированного шафраном, гвоздикой и тушенными в белом вине перепелами?

— Спасибо, господин Владос, — с полным ртом отозвался Лешка. — Фаршированного кабана мы, пожалуй, оставим на завтра.

Оба захохотали. Они смеялись долго, видно, сказывалось нервное напряжение, полученное за день. А снаружи бушевала буря, и порывы ветра порою швыряли в пещеру холодные звонкие капли, плотные, как пулеметная очередь. Уютно пахло дымом.

— А наш костер не заметят? — отсмеявшись, запоздало озаботился Лешка. — Ведь ночью огонь виден издалека!

— Сейчас буря, — меланхолично отозвался грек. — И дождь. Не думаю, чтобы хоть кто-то здесь шастал в этакую непогодь. Проведем здесь ночь, а утром, пораньше, уйдем.

— Логично, — улыбнувшись, кивнул Лешка. Подстелив уже почти высохший плащ, он лег на живот и долго смотрел на огонь и незаметно уснул, вытянув руки.

Проснулся от холода — костер в пещере давно погас, а вино, увы, кончилось — Владос со смешными ужимками тряс флягу. Снаружи пробивался утренний свет, и Лешка, недолго думая, высунулся на улицу — в небе сияло солнце.

— Солнышко! Вот здорово, Владос!

Помочившись в траву, юноша повернулся к пещере… И вздрогнул — прямо перед ним, в окружении верных воинов, стоял Ичибей Калы и гнусно…

Глава 8

Осень 1439 г. Крым

СВАТЫ

Родные не смущают их, сосед им не помеха; И стыд забыв, они любви становятся рабами…

Поэма о Василии Дигенисе Акрите

…Скалил зубы!

Вот, гад! Выследил все-таки, сволочь!

Позади, за Ичибеем, маячил здоровяк Кызгырлы и кудрявый мальчишка Алныз.

И этот здесь… предатель!

По знаку хозяина, слуги, словно пущенные с тетивы стрелы, набросившись, скрутили беглецам руки.

— Шакал! — подойдя ближе, Ичибей Калы хлестнул Лешку по щекам, а затем больно пнул в бок.

Юноша застонал, скривился и, сплюнув кровь, с ненавистью уставился на хозяина:

— Сам ты шакал, паразитина! Сквалыжник чертов! Владос, переведи, брат. Пусть позлится, все веселей помирать. Скажи этому уроду, что…

— Думаю, он и сам догадывается о твоих словах, — повернув голову, через силу улыбнулся грек.

— …что у меня есть одно хорошее предложение насчет его доченьки!

— Что говорит этот пес? — нахмурившись, осведомился Ичибей Калы.

Владос добросовестно перевел и, скосив глаза, удивленно посмотрел на Лешку. Тот, ничуть не смущаясь, подмигнул приятелю, и нагло потребовал отпустить руки.

— Что ты можешь знать про мою несчастную дочь, подлая урусутская собака?! — воздев руки к небу, гневно вопросил Ичибей. — Ты же сам ее обесчестил — об это судачат все мои соседи — и скоро понесешь заслуженную кару! О, ты, шакал, не умрешь быстро, нет, ты будешь стонать, реветь, как…

— Ой, надоело уже слушать все эти угрозы, — Лешка сплюнул. — Владос, скажи ему, он намерен разговаривать по делу или так и будет брызжать слюной?

Грек подождал, пока красноречие Ичибея иссякнет, потом перевел и тут же передал ответ:

— Будет. Правда, добавил, что это все равно не спасет тебя от смерти… впрочем, и меня тоже.

— Ладно, еще посмотрим…

— Что ты задумал, Али?

— Увидишь.

Лешка вел себя так важно, будто сейчас просто-напросто снисходил до беседы с бывшим хозяином. А у самого все внутри сжималось холодом — сырая была идея, только-только пришедшая в голову. Ее бы обдумать как следует, вот тогда… Но — некогда было обдумывать.

Уступив, Ичибей для начала велел отпустить пленникам руки и усадить обоих на землю.

— Ну вот, — Лешка растер запястья. — Давно бы так… Теперь поговорим. Итак, первое. Я — хороший знакомый того богатого купца из Кафы, ну, с которым этот сквалыжный черт так породниться хочет…

— А, Гвидо Сильвестри! — вспомнил Владос и, подавив удивление, в точности перевел слова приятеля.

— Этот шакал — знакомый столь уважаемого человека? — не поверил Ичибей Калы. — А, наверное, он был у него в слугах.

— Не в слугах, а в компаньонах, — заносчиво отозвался юноша. — Просто мне не повезло, и мои корабли попали в бурю…

— Если ты скажешь, что богат — сквалыга тут же назначит выкуп, — не меняя тона, быстро предупредил Владос.

— …с тех пор я совершенно разорен! Лишь Гвидо Сильвестри всегда ссужал меня деньгами, всегда…

— Купец Гвидо — не только богат, но благороден и жалостлив, — Ичибей покивал. — Так ты, говоришь, что хорошо его знал?

— О, очень хорошо! От него я и услыхал о твоей дочери. Гвидо очень ее хвалил, и вообще отзывался восторженно. Все вздыхал — мне бы такую жену! Не пожалел бы и перейти и мусульманскую веру…

— Ну, с верой ты загнул! — предупредил Владос. — В это наш скряга ни за что не поверит, даже и толмачить не буду.

— Как знаешь… — Лешка собрался с мыслями и продолжил, старательно подавляя усмешку, — вот уж никогда не думал, что так будет горазд врать! А что делать — на кону стояла свобода и жизнь.

— Впрямь ли Гвидо Сильвестри так богат, как про него рассказывают?

Уж Ичибею ли не знать про богатства старика-итальянца? Хитер, ох, хитер старый скряга!

— Да уж не беден. Шесть кораблей у него, яхта, не хуже, чем у Абрамовича, три новых «мерина» в гараже…

— Ичибей, как и я, не знает, кто такой Абрамович, — скосил глаза грек. — Не буду про это. А вот про меринов скажу… только не три, а тридцать три! И не только мерины, но и волы, и быки, и прекрасные ИНОХОДЦЫ!

— И вот у такого богача, как Гвидо, совсем нет родственников, которым бы он мог передать свою фирму…

Последние слова ушлый Владос перевел, как «завещать все свое богатство».

— …а ведь он уже далеко не молод.

— Вах! — Ичибей всплеснул руками. — Ты что-то говорил про мою дочь?

— Да, теперь о дочери, — важно кивнул Алексей. — Хочу тебе сразу сказать, что между нами ничего такого не было… Не было, не было, клянусь честью! А что соседи насплетничали, ну, тут уж я ни при чем, — юноша развел руками. — Впрочем, это очень даже неплохо для нашего плана. Итак, твоя дочь Гюльнуз и я… в общем, в глазах соседей нас связывают какие-то там отношения. Типа любит она меня прям до безумия! Готова отдаться хоть сейчас… Э, Владос, этого не переводи! Короче, фишка вот в чем: соседи ведь скоро узнают, что у тебя был побег… узнают, узнают, не кривься, кто-нибудь да протреплется, хоть тот же красавчик Алныз.

Все, как по команде, повернув головы, посмотрели на Алныза, и тот побледнел:

— А я чего? Я ничего. Я вообще никогда ни о чем не болтаю.

— Слушай дальше, уважаемый Ичибей. Итак, соседи про побег пронюхают, тут уж не скроешь, узнают, и кто бежал… Дальше рассказывать? Ну, не тупи! Что непонятного? Если бежал я — как все почему-то считают, любовник твоей дочери — то почему бы и ей не сбежать вместе со мной… Вполне правдоподобно получится. Потерявшая голову от любви дочка сбежала с невольником. Безутешный отец рвет волосы на жо… на бороде. Все в лучших традициях российских сериалов! А на самом деле, твоя доченька, само собой, в окружении верных людей, плывет себе на каком-нибудь паруснике в Кафу, навстречу с любимым олигархом.

Ичибей покривился:

— Чушь какая!

— А по-моему — классный план! Кстати, у Гюльнуз имеется соперница… одна блондинка из подтанцовки… Глупая, но хваткая. Уж та ни за что не отдаст миллионера, только вот, как назло — я ей так нравился, спать не могла!

— Перетолмачу, что ты ее жених?

— Давай! Короче, я — жених, Владос — друг жениха — без нас двоих эта история хорошо не закончится! В общем, Ичибей, придется тебе нас отпустить, да еще и денег дать на дорогу. Ну а Гюльнуз отправляй в Кафу, да как можно быстрее!

— Ну, ты и жук, Алексий! — восхищенно присвистнул грек. — Вот уж не думал.

— Да, мы, трактористы, такие!

Ичибей Калы задумчиво посмотрел на двух аферистов и хлопнул в ладоши.

— Будете при мне, — жестко произнес он. — До самой Кафы. До тех пор, пока все не сладится. Ну, а задумаете бежать… Кожу с живых сдеру, ясно!

Да уж, неясного мало, все очень конкретно. Владос грустно покачал головой:

— Похоже, влипли мы с тобой, друже! Как та обезьяна в слоновий помет.

— Ничего, — весело подмигнул ему Лешка. — Главное, сейчас сошло. Дорога до Кафы, я так понимаю, не близкая?

— Но и не дальняя.

— Ничего! Еще посмотрим, кто во что влип!

Большая, пропахшая рыбой фелюка, принадлежавшая старому приятелю Ичибея Калы греку Никандру, неспешно разрезала носом пенные волны моря. Жгло палубу сиявшее в вышине солнце, свежий ветер наполнял паруса, над единственной мачтой судна, крича, кружили белые чайки. По левому борту фелюки лениво двигался скалистый берег, с правой же стороны открывалась безбрежная морская синь. Хитрый Ичибей, оценив Лешкин план вполне положительно, тем не менее вовсе не горел желанием отпускать беглецов — свою свободу те еще должны были заработать, устроив обещанную свадьбу. А уж потом…

Свесившись через борт, Лешка, нарушая все морские традиции, плюнул в воду:

— Сваты, блин, недорезанные! Вот уж кем никогда еще не был! Слышь, Владос! Даже свидетелем на свадьбе — и то не был, а тут сразу сватом!

— Кто ж тебя гнал?

Оба беглеца сидели рядом, на всякий случай привязанные к борту фелюки прочной пеньковой веревкой. Позади ворочал большим кормовым веслом кормщик, изредка пробегали матросы, а у самой мачты были раскинуты два небольших шатра — один для Гюльнуз, другой для ее папаши.

Вообще, Гюльнуз и не скрывала радости. Так же радовался и Алныз, и даже вечно угрюмый здоровяк Кызгырлы — последний был приставлен к девушке на правах «верного человека», чем очень гордился.

Что же касается хозяйского мальчика для любви Алныза — то тот, похоже, вышел из доверия, и лишь вмешательство Гюльнуз спасло его от наказания.

— Они меня вынудили, — улучив момент, поспешил оправдаться Алныз. — Проверили мешок, увидали лепешки, мясо… Били… Ну, я и рассказал все… Но я не желал вам зла! Клянусь!

— А, ну тебя, — лениво отмахнулся Владос, а Лешка даже подмигнул парню, в конце концов тот когда-то проявил к нему участие, там, в яме. И, наверное, не его вина, что…

— Город, по левому борту город! — вдруг встрепенулся Лешка. — Кафа!

— Нет, это еще не Кафа, успокойся, — грек покачал головой. — Кафа будет позже. Это Солдайя, Сурож.

— Сурож? — пялясь на каменную крепость, задумчиво повторил юноша. — Так вот он какой, Сурож.

Город напоминал стайку маленьких белых домиков, спускающихся с гор к морю. Зубчатые стены, грозные башни, уютная гавань с торчащими мачтами кораблей и рыбачьих лодок, кое-где — явные следы недавних разрушений и пожарищ. И море. И горы, и золотые полоски песчаных пляжей.

— Так, говоришь, скоро приедем? — Лешка обернулся к приятелю. — Пора что-нибудь думать.

— Давно пора, — усмехнулся тот. — Вообще, зря мы прогнали Алныза, он бы мог кое-что прояснить.

— А я его и не прогонял, — вполне справедливо заметил Лешка. — Это все ты. Давай, зови теперь… Поболтаем.

Как правильно рассудили приятели, Алнызу, по идее, должно было быть хорошо известно о том, что знает его хозяин о синьоре Гвидо Сильвестри, почтеннейшем негоцианте из Кафы. Никаких подробных сведений, как тут же выяснилось, у Ичибея, по сути, не было — что касалось лишь личной жизни купца, а не его прибылей, уж о них-то скряга был осведомлен досконально. Насчет же всего прочего знал лишь одно: синьор Сильвестри бездетный вдовец, не имеющий ни близких, ни дальних родственников, проживает в собственном богатом доме, в окружении преданных слуг. О Гюльнуз знает… Но вот женится на ней… нет, здесь еще, пожалуй, все было писано вилами по воде.

— Так надобно ускорить процесс! — тут же высказался Лешка. — Невеста не против, как говорится, осталось уговорить жениха.

— А вот это, пожалуй, будет трудновато, — Владос вздохнул. — Видишь ли, синьор Сильвестри всегда отличался большой подозрительностью.

— Надо что-то делать с Ичибеем, — оглянувшись по сторонам, заметил Лешка. — Одних он нас в город не выпустит, да и вообще…

— …скорее всего, пришибет где-нибудь, после того, как…

— Да… Не сам, так его люди. Тот же Кызгырлы.

— Значит, думать надо.

— Конечно — думать.

Через некоторое время за скалистым мысом показалась лазурная, изогнутая пологой подковой бухта, вокруг которой расположились каменные дома, стены и грозные башни. Тут и там виднелись шпили католических храмов, в бухте было полно кораблей, а над широким заливом повисло голубое, с палеными оттенками небо. Кафа!

Хитрый скряга Ичибей Калы дал парням всего лишь три дня, за которые новоявленные сваты и должны были устроить дело с женитьбой. Перед самым заходом в бухту Кафы, приятели нарочно поскандалили, даже демонстративно подрались — это чтоб у Ичибея не возникло нехорошей идеи оставить кого-нибудь из них на фелюке в качестве заложника. Наверное, тот так и собирался поступить, но, поразмыслив и посмотрев на побитые физиономии беглецов, брезгливо махнул рукой.

— Идите оба! Но, помните, мои люди будут приглядывать за вами и при малейшем подозрении убьют.

Лешка пожал плечами. Мог бы и не говорить, и так догадались, что не просто погулять выпускают. Ну, естественно, под строгим контролем, странно было бы, если б по-другому.

Город не знали ни тот, ни другой. Владос, правда, как-то раз бывал здесь, еще будучи ответственным за груз на скафе богатого константинопольского купца, но, кроме портовых таверн, ничего не видел. Туда для начала и отправились, в таверны. Шли, крутили по сторонам головами — больно уж интересно было. Каменные двух– и трехэтажные здания, улочки, мощенные круглым булыжником, массивные и вместе с тем, рвущиеся к небу храмы. Позади шел Кызгырлы и плевался — уж больно ему, мусульманину, не нравились питейные заведения, во множестве располагавшиеся по обеим сторонам улицы. Наверное, от этой назойливой опеки можно было бы убежать — что, подумав, и предложил Лешка — вызвав лишь скептическую ухмылку Владоса.

— Полагаю, что кроме Кызгырлы за нами присматривают еще несколько человек. Только они делают это скрытно. Ичибей Калы хоть и скряга, но совсем не дурак. Кызгырлы это так, чтоб чувствовали присмотр…

— Вот бы нам остальных вычислить!

— Думаю, куда легче будет уговорить жениться купца. К тому же помни, Ичибей обещал нам неплохо заплатить в случае удачи.

— Ты веришь этому скряге?

— Нет. Но все-таки… Приятно осознавать, что кто-то тебе должен.

Лешка засмеялся — и в самом деле приятно. Чтобы «господа сваты» не выглядели полными оборванцами, Ичибей скрепя сердце выдал им — вернее, Кызгырлы — несколько серебряных монет — дирхемов, которые друзья тут же, в порту, и потратили на торжище, облачившись в узкие штаны с остроносыми башмаками и длинные греческие хламиды с шелковыми поясами. Гламурненко так вышло — разноцветные штаны, алые шелковые пояса с медными бляшками, зеленовато-лазурные туники. Как авторитетно заявил Владос — «парни стали, хоть самим женись!». А Кызгырлы, посмотрев на все это безобразие, лишь гнусно выругался: понадевали, мол, какие-то женские платья, стыдно смотреть! Мало того! Друзья заглянули к цирюльнику, подстриглись — так, чуть-чуть — по-модному завили локоны, побрились.

— Ну, прямо хоть в модный журнал! — поглядев на себя в зеркале, ухмыльнулся Лешка. — Чем не сваты? Пойдем теперь искать жениха, Владос. Ты, кажется, говорил, что хорошо знаешь итальянский?

— Не очень хорошо. Но знаю.

— Тогда идем… — Лешка осмотрелся и, приметив уютный подвальчик с висевшей над ним завлекательной вывеской в виде кружки и кренделя, показал рукой. — Во-он, хотя бы туда.

Заведение, куда они спустились — естественно, имеете с Кызгырлы, — конечно же, оказалось харчевней. К посетителям тут же подскочил шустрый паренек в длинных полосатых чулках и, вежливо улыбаясь, поинтересовался, что угодно синьорам?

— Тебя как зовут, парень? — осматривая харчевню, спросил Владос.

— Фабио, синьор.

— Вот что, Фабио, тащи нам кувшинчик вина, чего-нибудь закусить по мелочи и… Что имеется для магометан?

— Кумыс, — Фабио скривился. — Велите сейчас подавать?

— А то когда же?

Парнишка оказался проворным — вмиг принес и вино, и кумыс, и кружки.

— Кушайте пожалуйста, синьоры. Вижу, вы не из людей Каридиса.

— Грацие. А при чем тут этот… Каридис?

— О, Каллос Каридис — известнейший скупердяй. Его слуги только что были здесь — такие же скупцы.

— А он богат, этот Каридис?

— О, очень богат.

— А молод?

— Скорее стар.

Быстро покончив с вином, друзья переглянулись, и Владос вновь подозвал Фабио, расплатиться:

— Вот что, друг, — отсчитывая монеты, негромко произнес грек. — Ты знаешь синьора Гвидо Сильвестри?

— Того, у которого корабли? Кто ж его не знает, особенно здесь, в порту?

— А что он за человек? Видишь ли, один наш знакомый хочет наняться слугой. Не знаем, стоит ли?

Вопрос был подкреплен монетой.

— Конечно, не стоит! — Монета тут же исчезла в узкой ладони служки. — Вы, синьоры, я вижу, не местные, а то бы знали, что Гвидо Сильвестри, как бы вам сказать… известен своей подозрительностью. Везде ему видятся какие-то проходимцы, готовые его облапошить, позарившись на имущество и доходы. Очень, очень подозрительный тип этот синьор Сильвестри — об этом все знают.

— Вот, значит, как? Подозрительный? И что — совсем никому не доверяет?

— Даже в дом не пускает! А слуги у него — звери! Чуть что, сразу хватаются за кинжалы.

— Как же можно так жить?! — выслушав перевод Владоса, вполне искренне ужаснулся Лешка. — Без друзей, без привязанностей, без веселых женщин. Один как перст! Ну, не считая слуг, конечно… Но ведь должно же быть у человека хоть какое-то увлечение! Не может такого быть, чтобы не было. Один марки собирает, второй — женщин, третий — деньги… Ну хоть что-нибудь!

— Кажется, он любит послушать итальянские песни. Ну да — канцоне! У него даже как-то были в гостях певцы… аж из самого Турина!

— Ну, на певцов мы с тобой точно не потянем, — Лешка шмыгнул носом. — А что, здоровье у синьора Сильвестри крепкое?

— Старый черт крепок, как дуб! — тут же заявил Фабио. — Но любит прикидываться болящим. Все лекарей к себе таскает — якобы что-то у него там болит.

— И что, никак не вылечится?

— Могила его вылечит, извините за прямоту, синьоры! Не успеют старому Гвидо одну болячку вылечить, как он сразу десять новых отыщет. Да еще лекарям нагрубит — вот, дескать, плохо лечили!

— А не собирается ли он, случайно, жениться? — Еще одна монета упала в ладонь харчевного служки.

— Раньше собирался. — Фабио вдруг наклонился и, подмигнув, понизил голос: — Но, говорят, ото всех снадобий у него сломалась кое-какая нужная мужская штука.

— Вот оно как! — Приятели переглянулись. — Что, совсем – совсем сломалась?

— Да пытался вылечить… Но, ходят слухи, напрасно! Так что теперь ни о какой женитьбе старый Гвидо и слышать не хочет! Наоборот, злится, как увидит какую-нибудь красивую девку. Всем, говорит, им одно надобно!

— Ну, это ж ясно… — Лешка уныло повернулся к Владосу. — Ну, лекари из нас точно — никакие. Еще хуже, чем певцы… А петь ты, конечно, не умеешь?

— Не умею, — со вздохом признался грек. Лешка задумчиво улыбнулся:

— А я вот могу, кажется… Только вот ни на чем не играю — лень было научиться.

— И я не играю.

— Плохо! Спроси-ка у этого, — юноша кивнул на Кызгырлы, угрюмо потягивающего кумыс.

К большому удивлению приятелей, Кызгырлы, оказывается, играл! На домре!

— Это такой инструмент типа лютни, кажется, с тремя струнами, — поспешно пояснил Владос. — Припоминаю, что еще и Алныз умеет играть и сама Гюльнуз.

Лешка замахал руками:

— Ну, эти двое нам без надобности. Нужны, как бы это сказать, совсем левые люди.

— Какие-какие?

— Ну вот, как Кызгырлы.

Бритоголовый надсмотрщик долго упирался, говорил что не дело правоверному мусульманину ублажать музыкой каких-то там христиан, да и вообще — недостойное занятие — для кого-то играть, иное дело — для собственного благолепия или для какой-нибудь пэри.

— Будет тебе пэри! — засмеялся Лешка. — Госпожа Гюльнуз устроит?

Надсмотрщик зыркнул глазами:

— Не пачкай светлое имя молодой хозяйки своим поганым языком, гнусный ишак!

— На ишака обижаться не буду, — выслушав перевод, бестрепетно промолвил Лешка. — Вообще, я на дураков редко обижаюсь. Да-да, так ему и передай — дурачина ты, скажи, почтеннейший господин Кызгырлы, не понимаешь своего счастья и счастья молодой госпожи Гюльнуз. Не поможешь нам, так и будешь до конца жизни своей хвосты коровам крутить, не дождавшись никакой осязаемой благодарности от скупого Ичибея. А если поможешь… — Лешка улыбнулся. — Ты только представь себе! Трехэтажный особняк со всякими там фронтонами и прочими красивыми штуками, кованые решетки, бассейн, подземный гараж на три «мерина». И — посреди всего этого великолепия ты — в белых шальварах! А вокруг слуги — так и суетятся, так и бегают — что для вас сделать, господин Кызгырлы, будет исполнено, господин Кызгырлы? Разрешите бегом? А из окна… нет, с лоджии… посматривает молодая вдова — старик Гвидо уж к этому времени помрет — и так, улыбаясь, говорит — о, достойнейший Кызгырлы, скажите шоферу — мы едем сегодня в боулинг!

Кызгырлы даже глаза прикрыл — до того заслушался! И в самом деле… Чем коровам хвосты крутить… В белых шальварах!

— Ладно, — сказал он. — Я согласен. Домру только надо купить.

С раннего утра они уселись в харчевне, из распахнутых окон которой хорошо просматривался дом престарелого синьора Сильвестри. Почти точно такой, как и представлял себе Лешка — трехэтажный, с красивостями. Правда, ограда была не кованая, а из камня, да и виднелся лишь верхний этаж, но тем не менее особняк производил впечатление. Весьма, весьма производил.

— Эй, почтеннейший! — Владос подозвал хозяина. — Что, слуги синьора Сильвестри часто к тебе захаживают?

— Каждый день, — важно кивнул хозяин — высокий горбоносый грек или армянин. — Вот и сейчас заглянут, прежде чем идти на рынок… А, вот и они!

В харчевню вошли двое угрюмых молодцов и, не глядя по сторонам, молча направились к дальнему столу. Лешка быстро нагнулся и подсунул им под ноги длинный гриф домры.

Один из парней чуть было не споткнулся:

— Черт побери! Это еще что тут?

— Ах вы, разбойники! — визгливо возмутился грек. — Сломали наш инструмент! Вы за это заплатите, негодяи! Непременно заплатите!

— Но, но, ты потише! — оглядываясь по сторонам, произнес слуга. — Вы вообще, кто такие?

— Ха! Ты не знаешь, кто мы такие, деревенщина? Мы знаменитые артисты из… из…

— Из Сан-Ремо!

— Да, из Италии! Здесь случайно, проездом из Константинополя в Лондон. А ты нам весь инструмент перепортил, пес худой! Давай, плати триста дирхемов!

— Сколько?! — слуги возмущенно переглянулись.

— Ну, двести пятьдесят. Домра-то — из красной египетской сосны! Чего шушукаетесь, злодеи? Ждете, когда мы позовем стражу?

Парни явно озадачились — уж никак не ожидали такого напора.

— Стража, эй, стража! — выглянув в дверь, заорал Лешка.

Слуги посмотрели в его сторону с явным страхом.

— О, вряд ли вы удержите этого господина! — нагнетал обстановку Владос.

А Кызгырлы ничего не говорил, лишь дико вращал глазами и время от времени хватался за заткнутый за пояс кинжал.

— Одно может вас спасти от позора, — неожиданно сбавил обороты грек. — У нас сейчас есть время, и мы б с удовольствием развлекли почтеннейшую публику в каком-нибудь богатом доме. У вас есть такой на примете, голодранцы?

Парни снова переглянулись, на этот раз — радостно.

— Есть, есть! — закричали они хором. — Наш господин, почтеннейший синьор Гвидо Сильвестри будет рад видеть вас, уважаемые господа музыканты!

Немного подождав внизу, в довольно-таки узком зале, приятели, а следом за ними — и Кызгырлы, поднялись по крутой лестнице на второй этаж, где их уже с нетерпением дожидался хозяин дома, пресловутый Гвидо Сильвестри — сухонький старичок с белой реденькой бородкой и обширной лысиной, на которую он тут же надел тюрбан. На шее старичка, поверх длинной бархатной куртки, сияла толстенная золотая цепь, кривые подагрические ноги смешно обтягивали модные штаны – чулки — левая штанина (или чулочина) была в желто-синюю полоску, правая — в красно-белую клетку. Острые носы башмаков загибались вверх так круто, что их приходилось привязывать к щиколотке тонкими серебряными цепочками.

— Однако, — удивленно покачал головой Лешка. — Ну и лыжи! Интересно, как он в них ходит?

— Приветствуем тебя, о почтеннейший! — с поклоном произнес Владос.

Лешка тоже вежливо кивнул, а Кызгырлы — дурачина — так и стоял со своей домрой, как пень.

— Ты странно говоришь, — вместо ответа проскрипел старик. — Слуги сказали, что вы — итальянские музыканты. Но вы никакие не итальянцы, — он зло прищурился. — Обманщики!

— Мы никого не обманывали! — гордо заверил грек. — Разве ж мы говорили твоим слугам, что итальянцы? Нет! Мы только сказали, что мы из Италии, но ведь не каждый, кто там живет, итальянец.

— Мудро ты рассуждаешь, парень, — Гвидо Сильвестри покачал головой. — В каком же городе вы жили?

— В Неаполе!

— В Неаполе? Так вот откуда твой странный говор! — губы старика презрительно скривились. — Неаполь — никакая не Италия! Так, деревня… Ну и что вы будете петь?

— Песни, почтеннейший синьор!

— Я понимаю, что не молитвы. Ну, что стоите? Пойте, раз уж пришли, а я послушаю.

Лешка вышел вперед и, обернувшись к Кызгырлы, махнул рукой:

— Играй!

— Не могу, одна струна сорвана! — через Владоса предупредил надсмотрщик, надо сказать — довольно запоздало.

— Ну и что? — усмехнулся юноша. — Играй на оставшихся двух!

— На двух? Хмм… А что играть-то?

— Да все, что хочешь. Бренчи себе на одной ноте — трям-брям, трям-брям — ну, как на «Фабрике звезд».

— Йэх, — совсем как бригадир Михалыч вздохнул Кызгырлы и, сев по-турецки на пол, ударил по струнам.

— Жанна из тех королев, — громко запел Лешка, — что любит роскошь и ночь!

Хотя слушателей было мало — старик и несколько слуг — юноша даже несколько волновался, все ж таки он пел со сцены второй раз в жизни. Первый раз было лет пять назад, в оздоровительном лагере, и тогда вышло неплохо, а значит — и сейчас получится.

— Слышишь, Жанна-а-а!

— В этой грустной песне поется о девушке, которая искала себе жениха, — усевшись рядом с хозяином дома, бесстрастно «переводил» Владос (над «переводом» друзья думали почти всю ночь). — Ей не нужны были молодые дурачки — слишком уж они глупы…

— О, да-да, очень верно подмечено, — закивал старик.

— И не нужны были бедняки — ибо они тоже не отличаются особым умом.

— То так!

— А вот люди опытные, уже пожившие — совсем другое дело!

— Вот-вот! И что, что эта девушка, нашла она своего жениха?

— А вот об этом — следующая песня!

Я свободе-е-ен,

Словно птица в небесах!

— О, как прекрасны белые пальцы Гюльнуз!

Я свободен,

Я забыл, что значит страх…

— Как строен ее стан! Как черны брови! Уши ее — словно морские раковины, а глаза — словно звезды. Лицо — как молодая луна. И лицо это печально. Скучает Гюльнуз у себя в далекой горной деревне. Хоть отец ее и богач, но… Несчастная девушка так мечтает жить в красивом доме, в большом и шумном городе!

— Гюльнуз… постой-постой! Я, кажется, о ней слышал!

— Мы тоже бывали у нее в гостях, и эти все песни — о ней.

Холодное тело к воде я поднес…

— Однажды к Гюльнуз прислал сватов молодой джигит Джульбарсы…

И в лодку ее положил…

— Молод и глуп этот Джульбарсы, — решила Гюльнуз. — Вот, если б он был опытным и богатым. И бархатный костюм его украшала бы золотая цепь…

— О-о-о! какие хорошие песни!

— И ночью он бы не лез со всякими глупостями, а спокойно б себе спал…

— У-у-у! Как верно замечено!

— У молодых ведь одна похоть на уме. Как им верить?

— Вот именно!

— Иное дело — пожилые, солидные люди — истинная надежда и опора для молодой неопытной девушки.

Лешка уже заколебался петь, уж и слова позабыл, начал все песни по новой… А хитрый грек все болтал, болтал, болтал…

Хозяин до того расчувствовался, что даже оставил гостей на обед. И, надо сказать, обед был более чем приличный — Гвидо Сильвестри не поскупился.

— О, Гюльнуз, Гюльнуз, — потягивая из серебряного кубка вино, качал головою старик. — Как бы я хотел помочь этой чудесной девушке!

— Она сейчас здесь, синьор.

— Как здесь? — Гвидо Сильвестри расплескал вино.

— Ее пригласил в гости Каллос Каридис, купец.

— Каллос Каридис? Этот поганый работорговец?! Гюльнуз что, сошла с ума?

— Она просто ищет приличного жениха. Опытного, пожилого, небедного… ну и чтоб без всяких ночных глупостей. Ей сказали, что Каллос Каридис как раз такой.

— Да он же известный скупец! — не на шутку разволновался престарелый хозяин дома. — Нет, он не пара для умной молодой девушки, совсем не пара… Вот что! А нельзя ли устроить так, чтобы Гюльнуз пришла в гости ко мне?!

— О нет, нет. Это совсем невозможно!

— А все-таки?

— Гм… ну… Знаете, нужны средства… Ну, там, подкупить слуг и все такое…

— Я готов платить!

— Ну что ж, — Владос подмигнул Лешке. — Пожалуй, попробуем… Но пока ничего не обещаем.

Все уже почти сладилось! А вот на фелюке приятелей ждал неприятный сюрприз.

Гюльнуз неожиданно пошла на попятную.

— Стать женой плешивого старика… Фи! Пожалуй, я лучше вернусь.

Лешка усмехнулся:

— Владос, скажи ей, что ее никто и не держит. Только не думаю, что ее папаша сыщет лучшего жениха. Нет, кабы она сама выбирала… Но здесь, у вас, такое невозможно даже представить. Так что — хрен редьки не слаще. Короче, мы свое дело сделали. Пускай возвращается, если хочет коровам хвосты крутить на колхозной ферме! А ведь могла бы жить, как в сказке! Молодая вдова! Особняк! Пароходы! Тьфу-ты… Корабли. Рядом — верный Кызгырлы в белых шальварах. Счет в крутом банке. Не жизнь — песня!

— Да я понимаю, — посмотрев на Лешку, девчонка вздохнула. — Я ведь не дура, не думайте. Просто вот взгрустнулось чего-то. Подумалось, может, хоть когда-нибудь будет так, что девушки сами будут выбирать себе женихов…

— Так ты сама и выбираешь… Ну, из предложенного списка.

— Да я не о том… — Вздохнув, Гюльнуз украдкой вытерла слезы и уже другим, обычным тоном, произнесла: — Ну что ж. Пожалуй, я согласна. И в самом-то деле, иначе зачем сюда ехала? К тому ж этот Гвидо Сильвестри, кажется, не самый плохой вариант.

— Вот именно, что не самый!

Дальше тему развивал Владос. А Лешка… Лешка молча сидел, уставившись в расшитый полог шатра, и слушал, как снаружи кричали чайки. На душе сделалось вдруг так погано, словно бы он только что предал лучшего друга… Нравилась ли ему Гюльнуз? Да! Желал ли он ей счастья? Конечно, от всего сердца! Значит — он все сделал правильно! Замуж за престарелого богача — пожалуй, лучший выход для умной и красивой девушки, измученной тоскливым существованием в опостылевших предгорьях. Папаша, конечно, богат — но и наследников у него много, так что Гюльнуз почти ничего там не светит. Единственный выход. Единственный. И очень даже неплохой. Вот только чувства… Их-то никуда не денешь, не спрячешь, не засунешь в чулок. С годами, конечно, притупятся… Нет, правильно они поступают, правильно! И все же — почему тогда так погано на сердце?

— А как ты думаешь, Али? — вернула парня на землю Гюльнуз.

— Что? — Лешка хлопнул глазами.

— Мы с Владосом сейчас обсуждали, как можно будет украсить дом.

— А… Герб себе придумай, Гюльнуз, — неожиданно посоветовал Лешка. — Герб — это такой знак…

— Я знаю, что такое герб, Али, — девушка мягко улыбнулась. — Учитель Галлор мне рассказывал. Герб… — Глаза ее затуманились. — У нас это пока не принято…

— Так ты будешь первой!

— Вот и я о том… Герб… Овальный итальянский щит, а на нем… на нем — по лазоревому полю — серебряные звезды… Нет, звезда, кажется, не геральдический знак… а, пусть будет…

Через день — последний из отпущенных трех — красавица Гюльнуз торжественно вошла в дом синьора Гвидо Сильвестри. Девушка произвела весьма благоприятное впечатление на престарелого богача, даже можно сказать — он был ею очарован. А Ичибей Калы с удовлетворением осматривал внутреннее убранство дома — шелковые шпалеры, портьеры синего фламандского бархата, мраморные лестницы, резная солидная мебель. Что и говорить — жених был далеко не беден.

Пир затянулся до самого вечера, естественно, к столу были допущены и «сваты». Лешка задумчиво потягивал терпкое крымское вино, время от времени бросая виноватые взгляды на виновницу торжества, А та держала себя гордо, словно настоящая горная княжна, лишь иногда улыбаясь будущему супругу.

К обеду подавали жареную и печеную рыбу, дичь, паштет из соловьиных язычков, различного вида студни, белые пшеничные лепешки, заливную телятину, тростниковый сахар и прочее, и прочее, и прочее. Владос с явным удовольствием наворачивал за обе щеки, а вот у его приятеля кусок в горло не лез. Словно ком стоял почему-то…

— Что ты думаешь насчет Ичибея? — улучив момент, шепотом спросил Лешка. — Выполнит он свое обещание?

— Думаю, нет, — так же тихо отозвался грек. — Зачем ему нас отпускать? К чему лишние свидетели? Вообще, по-моему, уже давно пора выбираться отсюда.

— Пожалуй, — Лешка взглянул на Гюльнуз и отвел глаза.

Обед, плавно перешедший в ужин, подходил к концу. Неслышно сновавшие слуги убирали грязную посуду — золотую и серебряную, — не забывая наполнять вином кубки. Гюльнуз, что-то шепнув синьору Гвидо, вышла из-за стола первой.

— Эй, Антонио, Велереччо! — вскричал хозяин. — Проводите госпожу в зеленую спальню. А мы с почтеннейшим Ичибеем, если угодно, осмотрим лавки и склады.

В сопровождении толпы слуг, они спустились по лестнице вниз. Немного выждав, туда же последовали и беглецы. Напрасно! Из дому их не выпустили!

— Хозяин запретил кому бы то ни было покидать дом до его возвращения! — вежливо, но непреклонно пояснил усатый молодец с алебардой и коротким мечом у пояса. Трое таких же стояли настороже у порот.

Лешка покривил губы:

— Поня-а-атно…

— Попробуем через окно, — негромко шепнул грек. — Кажется, там можно пройти по крышам!

Взбежав на третий этаж, они выглянули из окна… И тут же отпрянули — длинная черная стрела с оперением из орлиных перьев, зло задрожав, впилась прямо в ставню.

— Н-да-а, — парни невесело переглянулись. — Нечего сказать, обложили плотно — не выберешься. Это кто же так метко стреляет?

— У Ичибея хватает людей.

— Ну и что будем делать? Ждать до наступления полной темноты? А ты уверен, что…

— Попросим Гюльнуз! — решительно заявил Владос. — Она, в конце концов, теперь здесь хозяйка. И не в последнюю очередь — благодаря нам. Пускай поможет… Эй, парень! — он схватил за рукав пробегавшего мимо слугу. — Где тут зеленая спальня?

— Вон там, синьор, — слуга показал рукой и замялся. — Только… э… там молодая госпожа. Желает ли она вас принять?

— Желает! — резко распахнув дверь, заявила Гюльнуз таким беспрекословно-ледяным тоном, что слуга вздрогнул и с поклоном поинтересовался, не нужно ли чего-нибудь принести?

— Будет нужно — позову, — надменно бросила девушка и тут же милостиво кивнула парням: — Заходите!

Зеленая спальня вполне оправдывала свое название, представляя собой небольшой будуар с затянутыми зеленым шелком стенами и таким же шелковым балдахином над широченной деревянной кроватью с ножками в виде позолоченных львиных лап. Окна занавешивали бархатные шторы красивого изумрудного цвета; кроме кровати в комнате стоял небольшой столик и два резных полукресла.

— Мы, собственно, ненадолго… — грек задержался в дверях. — И вообще, очень торопимся — завтра утром отправляется в Константинополь попутное судно.

— А, вот вы куда решили отправиться… Я скажу отцу — он велит своим людям вас проводить…

— Вот как раз этого бы и не хотелось! Ты бы спросила у слуг, Гюльнуз, где тут запасной выход, наверняка ж имеется…

— Запасной выход? — девушка подошла к двери. — Хорошо, сейчас спрошу. Вы тут посидите пока…

Выйдя на лестницу, она громко позвала слугу и — как показалось приятелям — очень долго с ним разговаривала. После чего заглянула в спальню:

— Идемте!

Вслед за слугою — молодым чернявым парнем, одетым на итальянский манер — в тонкие штаны-чулки и кургузую бархатную курточку — вся троица спустилась на второй этаж, и, миновав трапезную, вышла к небольшой двери.

— Это выход на галерею, — пояснил слуга. — А с галереи можно пройти на улицу через лавку. Господа еще вернутся?

— О, конечно, конечно, — Владос тут же закивал.

— Тогда зайдете с парадного хода, этот я закрою на засов… Не знаю, как молодая госпожа, а хозяин терпеть не может незапертые двери.

— Я сама закрою, — негромко произнесла Гюльнуз. Слуга поклонился — как и многие здесь, в Кафе, он понимал и по-татарски и по-итальянски — и молча исчез.

Подойдя к двери, Гюльнуз обернулась:

— Ну, давайте прощаться…

Владос и Лешка по очереди обняли девушку… Лешка, пожалуй, крепче, чем надо бы.

— Прощай, Гюльнуз!

— Прощайте.

Приятели вышли на галерею. Быстро темнело, и в синем небе вспыхнули первые звезды. Быстро спустившись вниз вслед за Владосом, Лешка вдруг услыхал позади приглушенный крик:

— Али! — Обернулся.

— Постой, Али… — подбежав, Гюльнуз обняла его за плечи и крепко поцеловала в губы. — Удачи… — шептала она и улыбалась, чувствуя, как скользнувшие под одежду Лешкины руки гладили ее шелковистую кожу. Спину, живот… грудь…

— Нет, — с явным сожалением вздохнула девушка. — Не здесь… В спальне…

— Но, как же ты…

— Я сказала Гвидо, что уже не девушка! Наврала. Идем!

Не чувствуя под собой ног, Лешка взбежал в спальню. Гюльнуз, улыбаясь, улеглась на кровать, раскинув руки. Лешка склонился над девушкой, поцеловал… Полетело на пол монисто… шелковая рубаха… шальвары…

— Я знала… — обнимая юношу, прошептала Гюльнуз. — Знала, что ты будешь…

Глава 9

Осень 1439 г. Кафа.

В ПОИСКАХ ПОПУТНОГО СУДНА

Кто я? Отколе пришел? Куда направляюсь? Не знаю. И не найти никого, кто бы наставил меня.

Григорий Назианзин

…Моим первым мужчиной!

Словно соцветие сладостного цветка, словно послевкусие, оставшееся от терпкого вина — именно так Лешка вспоминал потом все то, что произошло тогда между ним и Гюльнуз. Эта запретная внезапно нахлынувшая любовь постепенно исчезала, забывалась, но, наверное, так и не исчезла до конца. Гюльнуз… Красивый цветок предгорий. И — одна из богатейших женщин Кафы! Продолжительная связь между нею и Лешкой просто не имела бы будущего, и юноша понимал это, как никто другой. И все равно, накатывала иногда щемящая грусть, от которой саднило сердце.

Выйдя через лавку на улицу, беглецы осмотрелись и быстро двинулись в направлении гавани. Уже совсем стемнело, и короткие южные сумерки на глазах превращались в ночь. Следовало спешить — как предупредил Владос, уже совсем скоро ночные стражники перегородят рогатками улицы — чтоб не шастали невидимые в темноте тати. Высыпавшие было на небо звезды медленно исчезали, затягиваемые черной дождевой тучей. Заморосило, с моря подул ветер, бросая холодную взвесь в лица припозднившихся прохожих. Закрывались ворота постоялых дворов и харчевен, откуда-то издалека доносился собачий лай, а вот в гавани, похоже, еще шумели — вывалившие из портовой таверны подгулявшие моряки горланили песни.

— О! У них и спросим!

Лешка быстро побежал к морякам, не обращая внимания на предостерегающие крики приятеля.

— Эй, парни… — подбежав, начал было он, но тут же осекся — русского-то морячки явно не знали, а вот по-гречески юноша еще разговаривал плохо. Впрочем, должны бы понять, да и вон, Владос сзади бежит…

— Нам нужен попутный корабль. Корабль, понимаете? Судно.

Вообще, подозрительная была компания, Лешка это только сейчас заметил. Пятеро — в рваных одежках, с перевязанными разноцветными платками головами — настоящие пираты, разбойники, какими их рисовали в детских книжках. Двое — бородатые мужичаги, остальные — подростки, гопота самого гнусного вида.

— Хэ! — обернувшись, один из морячков, видимо, главный — с широкой волосатой грудью и свернутым набок носом — ухмыльнулся и что-то громко сказал. Наверное, что-то нехорошее — Лешке почему-то не понравился его тон.

Трое молодых гопников тут же отбежали в стороны — ага, перекрывают возможный отход! Что ж…

Почувствовав рядом с собой чье-то дыханье, юноша ; повернул голову и облегченно перевел дух:

— Владос! Молодец, не бросил…

— Зря ты к ним подошел, — тихо произнес он. — Теперь они от нас не отстанут, пока не обберут до нитки.

— Нападем первыми, — решительно шепнул Лешка. — Ошеломим — а дальше видно будет!

А кривоносый уже гнусно смеялся, и его напарник — угрюмый жилистый мужичага — что-то коротко поддакивал, посматривая на парней кривой нехорошей улыбкой… И трое гопников ухмылялись поодаль. Не дожидаясь, пока главный разбойник выхватит нож, Лешка подошел к нему с самой обаятельной улыбкой и, еще раз вежливо повторив вопрос насчет попутного судна, резко ударил его ногой в живот. Кривоносый согнулся, выпучив глаза от неожиданности и боли — и Лешка со всей силы ударил его по затылку сомкнутыми «в замок» руками. Оглянулся — Владос тоже не терял времени даром — угрюмый согнулся и выл, держась за лицо — видать, грек, не мудрствуя лукаво, просто-напросто сделал ему «козу»!

— А теперь — бежим! — Лешка подмигнул приятелю, и оба со всех ног бросились в темноту.

Позади топали и орали пришедшие в себя морячки – разбойнички. И ведь нагнали бы, несмотря на хорошую фору, кабы беглецы, не побрезговав, не укрылись в придорожной канаве.

— Лови их! Держи! — крича и ругаясь, гопники вихрем пронеслись мимо, куда — бог весть…

— Здорово получилось, — тихо хохотнул Владос. — Хорошо, что ты догадался напасть на самых опасных — те явно не ожидали, как, впрочем, и их напарники.

Лешка улыбнулся:

— Ну, теперь куда? Не хотелось бы вновь встретиться с гопниками.

— С кем, с кем? Ах, с этими… Да пусть они себе носятся по всем окраинам, а мы вернемся обратно в гавань — ведь нам именно туда и надо.

— Пошли!

В гавани, у самого пирса, они увидели двух пареньков — похоже, что юнг. Никакой опасности парнишки не вызывали. Приятели переглянулись — вот у них и спросить про попутное судно!

— Эй, братцы! — нагнав, обратился к ним Владос. — Не скажете, какой корабль в ближайшие дни отправится в Константинополь?

— В Константинополь? — один из моряков — улыбчивый паренек, шатен, насколько можно было разглядеть при свете факелов, укрепленных на стене весовой, примерно ровесник или чуть младше Лешки — остановившись, обернулся. — А вам когда надо?

— Как можно быстрее!

— И найдется, чем заплатить?

— Конечно! — грек с готовностью похлопал по висевшему на поясе кошелю, хотя, честно сказать, деньжат в нем было маловато, для того, чтобы добраться в Константинополь, явно не хватало, тем более — двоим, тех монет, что остались от щедрот синьора Гвидо Сильвестри, и одному-то было мало. И тем не менее друзья верно рассудили — сначала отыскать попутный корабль, а уж там посмотрим. Можно ведь и наняться на весь переход палубными матросами, либо, сказавшись странствующими мимами, развлекать всю команду. Плыть-то — всего ничего!

— Подождите у весовой, — зачем-то оглянувшись, негромко произнес парень. — Попробую поговорить со шкипером одного суденышка.

— Вот бы славно! — улыбнулся Владос. — Ну, хорошо — ждем.

— Что такого сказал это парень? — усевшись на каменные ступеньки весовой, озабоченно поинтересовался Лешка.

— Обещал свести нас со шкипером идущего в Константинополь судна.

— А, — юноша усмехнулся. — То-то я и гляжу — ты смотрел на него, как на родного.

— Да ладно тебе, — отмахнулся грек. — Имей в виду, денег у нас не хватит, шкипера придется упрашивать. Надо сразу решить, что полезного мы можем делать на корабле?

— Веслами ворочать, — Лешка хохотнул. — А больше вряд ли чего. Я лично морского дела не знаю.

— Я мог бы быть помощником шкипера по пассажирам и грузу, — вполголоса прикидывал Владос. — Но, это — вряд ли, наверняка на судне уже есть помощник. Прикинуться паломниками? С них ведь много не берут… Да, может, и хватит.

Лешка тоже попытался внести свою лепту:

— Наверное, я смог бы чинить судовой дизель! Ой… здесь же нет еще никаких дизелей, даже пароходов — и тех нет… И не скоро будут!

— Эй, парни! — не добежав до весовой, позвал их новый знакомец. Даже представился — звали его Галинда.

Владос с Лешкой тоже назвали себя, сказали, что паломники, возвращались, мол, посуху, из Святой Земли с поклонения гробу Господню.

— Не знаю, возьмет ли вас шкипер, — Галинда с сомнением покачал головой.

Порывы ветра приносили с моря соленые брызги, в дополнение к мелкой дождевой взвеси, потрескивающей в смолистом пламени факелов, чьи желтые трепещущие отблески маленькими полуночными солнышками отражались в черной воде залива.

— А почему бы ему нас не взять? — гнул свою линию грек. — Мы же не какие-нибудь шаромыжники!

— Вот, если б за вас кто поручился… Есть у вас здесь родичи или друзья?

— Нет, нет, нету! — парни отозвались хорошо слаженным хором.

Еще не хватало снова встречаться с Ичибеем и его людьми! Вряд ли беглецы бы остались в живых после подобной встречи.

— Значит, нету… — Галинда качнул головой. — Точно нету?

— Клянемся святым Михаилом! — торжественно заверил Владос.

— А не болеете ли вы какими-нибудь болезнями? — новый знакомец все сомневался. — И достаточно ли вы выносливы и сильны, чтобы в случае чего исполнять тяжелую морскую работу?

— Вот в этом можешь не сомневаться! — грек горделиво выпятил грудь. — Ни один шкипер не пожалеет о том, что нас взял, клянусь Николаем Угодником!

— Хорошо, — улыбнулся Галинда. — Постараюсь уговорить шкипера — больно уж вы мне понравились. Ждите!

Повернувшись, он исчез в темноте, но вскоре вернулся, сообщив радостную весть:

— Шкипер Гарнаби Лекамбр берет вас, парни!

— Лекамбр? — переспросил Владос. — Он что, франк, латинянин?

— Наполовину. И вот что, — Галинда положил руки на плечи обоим приятелям и, в который раз оглянувшись по сторонам, понизил голос: — Шкипер не хочет, чтобы вас записывали в книгу пассажиров… ну, чтобы не платить лишнего, сами понимаете…

— Да уж ясно!

— Поэтому, чтобы не привлекать внимание портовых чиновников, сядете на корабль Лекамбра на мысе.

— На мысе? — удивился грек. — Что, судно сможет туда причалить?

— Нет, конечно же, — Галинда негромко расхохотался и пояснил, что именно там новоявленных пассажиров будет ждать лодка некоего Липоса Ионидиса, местного грека.

— Ага, Ионидис, значит. А как мы его узнаем?

— Узнаете. У него такая окладистая черная борода с проседью. Да там, на мысу, не одни вы будете.

— Что, еще пассажиры?

— Они самые. Вам еще повезло — успели. Еще бы попозже — и уже бы не влезли. Желающих хватает — шкипер Гарнаби Лекамбр дорого не берет.

— А все же сколько? — Лешка уже и сам понемногу овладевал греческим, естественно, благодаря Владосу.

— Гм… Сколько? — Галинда замялся, и это отчего-то произвело на юношу не самое благоприятное впечатление. — А сколько у вас есть?

— Двенадцать ордынских дирхемов и еще немного меди, — ответил грек.

— Двенадцать дирхемов, — повторил Галинда и улыбнулся. — Думаю, вполне хватит. Шкипер Лекамбр не гонится за большой прибылью, просто помогает людям по мере своих скромных сил. Так что, как рассветет, идите к мысу со спокойной душой! А до утра можете посидеть в какой-нибудь портовой таверне, их тут много. Рекомендую «Красного петуха» — наедитесь до отвала всего на дирхем. Только прошу, — парень сдвинул брови. — Не болтайте. Это в ваших же интересах.

— Да мы понимаем, не дети.

— Ну, вот и славно, — Галинда потер руки. — Вот и сладились. Значит, не забудьте — лодка Липоса Ионидиса.

— А успеем? — озаботился Лешка.

— Успеете. Судно Гарнаби Лекамбра выйдет в море к полудню.

На прощанье кивнув, Галинда потопал к причалу, на этот раз, чтоб уже больше не возвратиться. Проводив его взглядом, приятели поплотнее закутались в плащи и, вразнобой насвистывая что-то веселое, быстрым шагом направились к манящим огням, видневшимся прямо напротив гавани. Навстречу им попался шатающийся полуголый матросик, такое впечатление, только что пропивший последнюю рубаху.

— Эй, приятель, — обратился к нему грек. — Таверна «Красный петух» — там? — он показал рукой на огни.

— Там, там, — икнув, отозвался пьяница. — Где же ей еще быть?

И затянул какую-то лихую песню.

Таверна «Красный петух», где друзья оказались немного погодя, оказалась весьма небольшой, можно даже сказать — маленькой — три небольших столика и прилавок, за которым маячил угрюмого вида хозяин, по мнению Лешки, больше похожий на пирата, нежели на хозяина питейного заведения.

— Ну, ты сам посмотри, Владос! Бородища рыжая, брови кустами, левого глаза нет — ну, сущий разбойник!

— Все владельцы таверн — сущие разбойники, — подмигнув, весело расхохотался грек. — Тут ты верно подметил, дружище!

Друзья выбрали столик у дальней стены. Ведущая в заведение дверь была распахнута настежь, даже создавалось стойкое впечатление, что она вообще никогда не закрывалась — и порывы ветра приносили в нутро таверны промозглую дождевую хмарь, раздувая угли в небольшой жаровне и сбивая зеленоватое пламя светильников. Тот стол, что у самого прилавка, был занят пятеркой заметно подгулявших ребят, один из которых спал прямо на столе, подложив под голову руки. Остальные вели себя на удивление тихо — не галдели, не скандалили — лишь молча опрокидывали в себя кружку за кружкой. И как только в них влезало?

— Обопьются! — с осуждением покачал головой сидевший у двери юноша лет шестнадцати, одетый в длинную, почти до самых щиколоток, хламиду и черный шелковый плащ. Похоже, он путешествовал со слугой — пожилым бедновато одетым дядькой с длинной седой бородою — и сейчас, как видно, коротал время в ожидании нужного корабля.

— Эти — и обопьются?! — посмотрев на юношу, улыбнулся Лешка. — Да ни за что! Видал я таких, насмотрелся. Вот, у нас в колхозе слесаря уж на что алкоголики, а и то…

— Вы, я вижу, тоже из путешественников? — приподнялся молодой человек.

Беглецы тут же кивнули:

— Да, паломники. Добираемся из…

Лешка сильно наступил приятелю на ногу. Ишь, разболтался! Кто его знает, кто такой это парень? И — вдруг он тоже из Святой Земли? Сейчас пустится в воспоминания, расспросы… совершенно никому не нужные.

— Мы с другом добираемся в Константинополь, — на хорошем греческом языке — спасибо Владосу — произнес Лешка и учтиво поклонился.

— Вот здорово! — явно обрадовался юноша. — Так, выходит, нам по пути!

— Может быть, — уклончиво отозвался грек.

— Меня зовут Георгий. Георгий Кардай. Мы со слугой пробираемся из Святой Земли.

— Эко, вас занесло! — непритворно удивился Владос. — Где Святая Земля, а где Кафа!

— Видите ли, мы потом посетили Трапезунд, — пояснил Георгий. — У меня там родственники, к сожалению, уже умершие, — юноша улыбнулся. И вообще весь он был такой чистенький, правильный, вежливый — подобных типов Лешка раньше презрительно именовал «заучками», но — вот странно — этот никакого презрения не вызывал, скорее, наоборот.

— Я вскорости собираюсь принять постриг, — продолжал молодой человек. Длинные русые волосы его, перевязанные тоненьким ремешком, падали на узкие плечи. Лицо тоже узкое, какое-то детское — ему бы еще очки — ну, чистый «отличник». — Разрешите, мы присядем за ваш стол? Все же здесь дует.

— О, пожалуйста, пожалуйста, — Владос растекся в улыбке. — Вы уже отыскали попутный корабль?

«Отличник» посмурнел лицом — впрочем, оно и без того у него было смуглое.

— К сожалению… Хотя… — в серых глазах юноши отразились отблески нешуточной внутренней борьбы. — Скажу… — Георгий принял решение. — Вам — скажу. Кому другому бы не сказал, но вы… вы почему-то кажетесь мне людьми, вполне заслуживающими доверия. — Парнишка подсел к беглецам, наклонился и зашептал. — Есть одна возможность. Завтра с утра в Константинополь отправится судно некоего Гарная Лекамбра. Но шкипер не хочет брать пассажиров легально, с отметкой в порту… Поэтому нужно, едва рассветет…

— …пойти на косу, где будет ждать лодка чернобородого грека Ионидиса! — таким же свистящим шепотом продолжил Лешка. — Так?

— Так! — глаза Георгия удивленно округлились. — А вы откуда знаете?

— Подсказал некий парень, Галинда.

— Да-да! И нас он тоже направил. Так, значит, плывем вместе?!

— А как же! — Владос и Лешка кивнули.

Георгий тоже улыбнулся с той неподдельной радостью, какая изредка случается у новичка-отличника, внезапно обнаружившего в новом классе вместо отпетых хулиганов — себе подобных:

— Рад! Очень рад! А то, признаться, нам в последнее время не очень везло с попутчиками. Большей частью попадалось одно отребье… Вот, как за соседним столом. Без вас здесь было просто ужасно!

— Что же вы не ушли?

— Но на улице ведь еще страшнее! — вполне резонно заметил «отличник».

Беглецы, не удержавшись, расхохотались:

— Да, выходит, тебе сильно повезло, Георгий!

Парень чуть смущенно развел рукам:

— Выходит так. И слава Господу! Ах, как нам повезло — ведь, кроме этого случайно подвернувшегося судна, в Константинополь ничто не идет!

— То есть как это не идет?! — обернулся проходивший мимо стола трактирщик. — А как же «Георгий Навкратос»? Он как раз завтра отходит в Константинополь, правда, с заходом в Трапезунд. И «Кадминия», скафа армянина Каруша. Она тоже отправляется в Константинополь, как и «Громовержец» синьора Камилла Дженовезе!

Сплюнув на пол, трактирщик ушел по своим делам.

— Я не верю ни единому слову этого страшного человека! — дрожащим голосом произнес Георгий. — Вы только посмотрите на его разбойничью физиономию! Такому — кистень да в темный переулок. О, нет, я ему не верю!

— Да, тот парнишка, Галинда — гораздо симпатичнее, — согласно кивнул Владос. — Да и средств у нас маловато, особенно — для «Георгия Навкратоса».

Лешка усмехнулся:

— А что, это такой крутой лайнер, типа «Титаника»?

— «Титаник»? — переспросил Георгий. — А это еще что за судно? Что-то не слыхал? Чье оно?

— Да так, ничье, — отмахнулся Лешка и, обернувшись, посмотрел на улицу. — Нам не пора еще выходить?

Владос кивнул:

— Да, похоже, уже светает.

— И дождь вроде бы кончился! — обрадованно воскликнув, «отличник» повернулся к слуге: — Вот видишь, Мисаил! Не зря мы вчера молились.

Расплатившись с неприветливым трактирщиком, друзья вышли на улицу. На востоке, за широкой песчаной косою, уже золотилось синее, еще ночное, небо. Узенькая полоска рассвета постепенно расширялась, становилась все больше, возвещая о близком приходе дня.

— Хорошо, что мы вышли загодя, — зябко поежился Лешка. — Как раз вовремя и придем. Вон, до косы-то — шагать и шагать.

Владос кивнул. Идти и в самом деле было не близко, хорошо хоть утро выдалось спокойным и ясным, правда, довольно прохладным — «отличник» Георгий тоже кутался в плащ.

Путники прибавили шагу, стараясь миновать рынок до того, как соберется толпа. А она уже начала собираться — к гавани подъезжали какие-то возы, высокие арбы скрипели колесами, тащили свои тележки зеленщики и торговцы рыбой, громко кричали многочисленные мальчишки — торговцы лепешками и водой.

— Купи, господин, купи!

— Да отстань ты!

— Купи, не пожалеешь!

— Отстань, я сказал!

— Господин…

— Сейчас швырну в тебя камень или собачий помет!

Босоногий мальчишка – водонос наконец отстал, и Владос, обернувшись, погрозил ему кулаком. Так, на всякий случай, чтоб не замыслил ничего худого. Так, переругиваясь с торговцами, они и не заметили, как пришли, как белым песком пляжа заблестела перед глазами широкая коса — острый мыс, устремленный в море. Пенные голубовато-зеленые волны, разбиваясь о черные камни и, шипя, уползали обратно. Истошно кричали чайки, остро пахло йодом и какими-то водорослями.

Странно, но на берегу уже шаталось человек пять, деловито высматривающих среди волн большую рыбачью лодку под серым заштопанным парусом. Друзья, переглянувшись, побежали. И вовремя! Лодка, наконец, ткнулась носом в песок.

— Хей-гей! — соскочив в воду, заорал здоровенный чернобородый мужик. — Я — Липос Ионидис. Кто к шкиперу Лекамбру — садись!

Все — все! — околачивающиеся на берегу люди не заставили себя долго упрашивать. Беглецы с новым другом и его слугою тоже поспешили — запрыгнув в лодку уже буквально в последний момент.

— Ну, слава тебе, Господи! — отдышавшись, перекрестился Георгий…

Глава 10

Осень 1439 г. Черное море

БЕЛЫЕ ШАЛЬВАРЫ

О, что со мною сталось, Боже истинный? О, что со мною сталось? Пустота в душе,,.

Григорий Назианзин

… — Успели!

К толстенному валику весла была приделана ручка, похожая на блестящие гнутые трубки в спинках старых кроватей. Вся компания — Лешка с Владосом и Георгий со слугой Мисаилом — гремя цепями, остервенело ворочала тяжелое весло галеры. Да-да, именно так! Все случившееся с ними оказалось трагическим фарсом! Поиски судна привели путников к самому гнусному рабству! Их обманули, подло обманули, и самый главный обманщик — проклятый Галинда, скаливший сейчас зубы на длинном галерном помосте — куршее. Все было именно так и задумано — на дурачков. Заманили, сволочи! Схватили, обрили наполовину головы — чтобы, ежели что, легче было ловить — заковали в цепи.

«Черная лилия» — так называлась галера Гарнаби Лекамбра, бывшего христианина, а ныне — правоверного мусульманина, промышлявшего морским разбоем. Все они — и капитан Лекамбр, и гнусный мальчишка Галинда, и чернобородый грек Ионидис — оказались из одной шайки. И теперь… Что ждало теперь беглецов, пожалуй, было достаточно ясно — непосильный труд, побои, издевательства и — в конце концов — верная смерть.

Больше всех досадовал на сложившуюся ситуацию Лешка. Как же так?! Как он раньше не догадался, что все это обман, подстава?! Внезапно вынырнувший из ночи Галинда, его странные расспросы о родичах, о выносливости, о болезнях… О, теперь они отнюдь не казались странными! Юный разбойник просто-напросто выяснял — подойдут ли эти люди в гребцы? А сцена в таверне? Ведь слова трактирщика о кораблях, направляющихся в Константинополь, должны были — обязательно должны были! — насторожить всю компанию, однако подобного почему-то не случилось. Почему? Владос и Георгий со слугою в один голос твердили о воле Божией. Мол, значит, так и должно было случиться. Молиться надо, вот что! А вот Лешка так вовсе не считал. Молитвы молитвами — но надо надеяться на себя.

— Рвать надо отсюда! — перекрикивая шум волн, он повернул голову к Владосу.

— Что?! — не понял тот.

— Бежать, говорю!

— Как же отсюда убежишь?

— Придумаем!

— Ну… на все Божья воля.

Заколебали они со своей «Божьей волей»! И чего только не придумают, лишь бы самим ничего не делать. Лешка, конечно, тоже считал себя православным, как и большая часть россиян — и крещен был, и крестик у него имелся, мало того — даже в церковь заходил иногда по большим праздникам. Но вот спроси — во что веруешь? Блюдешь ли посты? И что ответить? То, что и большинство россиян.

А эти верили истово! Даже не сомневались нисколечко, что по морю – океану вполне можно доплыть до рая или, наоборот, попасть в ад. Лешке это казалось смешным… правда. Вот сейчас было не до смеха — плеть надсмотрщика уже проверила его плечи. Ожгло так, что мало не показалось! Бежать отсюда, бежать! Как бы только парней сгоношить с их «Божьей волей»? Ну вроде не дураки… Почему они так рассуждают? Попали в рабство к пиратам — причем лоханулись – то сами… так нет — «Божья воля»! Мол, тут уж ничего не поделаешь. Упаднические какие-то настроения.

Лешке вдруг вспомнилась Ирина Петровна, дачница и кандидат исторических наук. Она ведь говорила, что средневековые люди видели мир иначе, чем современные. Совсем – совсем по-другому. И соответственно поступали. Вот как сейчас — эти. «Божья воля», блин… А что если… Что если их немножко того… перепрограммировать? Стоит попытаться — все равно лучше ничего не придумаешь. Дорога-то у них сейчас одна — прямиком на тот свет. А помирать что-то не хочется. Рановато. Да и домой бы хотелось выбраться — рассказать, где был — не поверят! Нет, уж лучше не рассказывать. Или — если уж рассказывать — то, не то, что на самом деле было, а типа как бы сон интересный приснился. Только выбраться бы… Трактор, Черное болото, гроза — наверное, эти вещи как-то связаны с тем, что Лешка очутился здесь, в прошлом. Значит, наверняка имеется и обратный ход! Черное болото… Расположено недалеко от Калуги, вернее, между Калугой и Тарусой — при желании отыскать можно. Добраться бы… А для начала — с галеры сбежать, а то ведь никуда не выберешься и ничего не найдешь, так и сгинешь!

Галера уже давно шла под косым парусом, и гребцы отдыхали, пользуясь не столь уж частым моментом. На корме, согнувшись к бортам, дремали музыканты — бубен и литавры, — в обычное время задававшие темп гребле. Нельзя сказать, что на море были уж такие большие волны, не большие, скорее рябь, но — вполне чувствительно, особенно сейчас, осенью. Однако холодновато!

Лешка оглянулся, увидев позади, на линии горизонта, лиловые тучки. Такие вполне могут собраться в одну — и очень быстро. А это почти наверняка означает бурю. Значит, сейчас последует команда гребцам…

Длинный бич надсмотрщика опустился на плечи несчастных:

— Просыпайтесь, шакалы! Ишь, привыкли только жрать да спать. Нынче пришла пора поработать!

Проснувшиеся гребцы взялись за весла. Их уже не нужно было подгонять — слишком уж хорошо были видны собирающиеся на горизонте тучи.

— Пам-бам! — в унисон с барабаном ударили литавры.

Поднявшись, упали в воду тяжелые весла…

— Пам-бам!

Галера дернулась и увеличила скорость.

— Пам-бам!

Лешка уже ни о чем не думал — просто греб. Слева от него, ближе к воде, отрешенно работал Владос, справа — Георгий, его слуга Мисаил и еще один несчастный, из тех, что захватили обманом. Всего — пять человек. Вообще-то, как не так давно заметил Владос, их должны были раскидать по разным веслам — чтоб ни о чем не сговорились, — но пока не успели. Так что можно было иногда пообщаться… если б не зоркие глаза надсмотрщиков и не их жгучие плети.

— Пам-бам!

А волны уже стали больше, выгнули покатые зеленовато-бурые спины, и галера то забиралась вверх, то съезжала вниз по пологой дуге, зарываясь носом в воду.

— Быстрее, быстрее! — кричали надсмотрщики, а стоявший на корме капитан в белом берберском плаще подозрительно всматривался в небо.

— Быстрей!

Гребцы — шиурма — и сами знали, что надо быстрей, ведь в случае чего, они-то уж точно не спасутся, пойдут ко дну вместе с кораблем.

— Пам-бам! Пам-бам!

— Быстрей!!!

Лешка ворочал веслом, как каторжный, да, по сути, все они и были на каторге, только вот не по приговору суда, а в силу собственной глупости. Море дыбилось спинами волн. Трещали борта и ветер свистел в снастях. «Черная лилия» пенила веслами воду.

— Пам-бам!

В один далеко не прекрасный момент Лешка заметил вдруг, что сидевший справа от него Георгий выдохся и побледнел.

— Держись! — закричал юноша. — Держись, Георгий!

Только бы не заметил надсмотрщик! Нет, заметил, тут же ожег кнутом, пригрозив выкинуть несчастного за борт. И выкинули бы — Лешка уже видел, как это делается. Вот только сейчас… сейчас было совсем не до этого.

Море ревело! Море плевалось брызгами, и пенные волны, огромные, как дома, с уханьем били в корму.

— Левый борт! — привязавшись к кормовой мачте, громко орал капитан. — Грести! Правый борт — табань!

Гребцы навалились изо всех сил, не давая ветру развернуть галеру бортом к волнам. Тогда — все. Тогда кранты. Тогда — полный… Перевернет, утянет в морскую пучину. Лешка, как и все, хорошо понимал это. Старался.

Надсмотрщики тоже перестали махать кнутами — дошло и до них, да и не очень-то сподручно сейчас было бегать по помосту, запросто могло смыть набежавшей волной. Вот снова окатило! Лешка, отплевываясь, едва перевел дух. Еще пара-тройка таких волн и…

— Держись, Георгий!

Георгий не отвечал, двигаясь вместе с веслом, как тряпичная кукла. Восковое лицо его осунулось, широко открытые глаза смотрели непонятно куда невидящим взглядом. Изловчившись, Лешка больно ткнул парня локтем.

— А? Что? — очнулся тот.

И гребцов снова скрыла волна.

— Ты в порядке? — на американский манер поинтересовался Лешка.

Георгий лишь тяжко вздохнул и зашептал молитву.

А туча уже полностью затянула все небо, гремел гром, и синие вспышки молний озаряли бушующее море. Очередная волна наподдала галеру так, что та едва не переломилась пополам. Слава богу, узкий крепкий корпус хоть и затрещал, изогнулся, но все-таки выдержал.

Лешка оглянулся назад — их снова догоняла огромная злая волна. Еще пара таких ударов — и пишите письма. Неужели — на все Божья воля? Не хотелось бы…

— Господи, помоги! — взмолился юноша. — Не дай сгинуть вот так, глупо и зря…

— Впереди! — вдруг истошно закричал Владос. — Смотрите, что впереди! Господи!

Галеру несло прямо на скалы!

Лешка посмотрел на капитана — тот невозмутимо командовал, но вот голоса его не было слышно из-за воя ветра и грома. Музыканты тоже притихли — не тратили силы зря. Их роли взяли на себя надсмотрщики, встав по обоим бортам. Дирижировали кнутами. Кнут вниз — грести изо всех сил, кнут вверх — стоп, табань. Гребцы их хорошо понимали, видать, не впервой попадали в подобные передряги.

Черные скалы дыбились из воды прямо перед носом галеры! Словно зубы дракона. Словно поджидающий жертву хищник.

Надсмотрщик опустил кнут вниз: грести, грести, грести…

Лешка уже не чуял ни тяжести весла, ни жутко болевших мускулов…

Грести! Только вот — куда? На скалы? Капитан что, член клуба самоубийц?

А сзади коварно подбиралась волна. В снастях ревел ветер.

Посмотрев на капитана, надсмотрщик резко выбросил кнут вверх. Табань!

В корму ударила волна, высоко подбросив судно… «Черная лилия» развернулась чуть ли не под прямым углом… И — словно нитка в иголку — ломая весла, юркнула в уютную бухту.

Сверкнула молния.

— Ну, кажется, пронесло! — повернув голову к Лешке, заулыбался Владос. — Слава те, Господи, Иисусе Христе!

Там, за скалами, за каменистым мысом, билось в бессильной ярости море. А здесь, в бухточке, лишь слегка покачивало.

Слава Господу!

Они проснулись утром, подставляя тела выскочившему на небо осеннему солнышку. Пусть оно уже почти не грело, но все-таки…

— Славно мы выскочили, — улыбнулся Владос. — А я уж было думал — все. Молился.

Лешка кивнул:

— Видать, шкипер — опытнейший моряк.

— Разбойник! Надеюсь, когда-нибудь увидеть его болтающимся на рее. Это ж надо такое удумать — ни с того ни с сего хватать честных людей в гребцы! Разбойник!

Посмеявшись над искренним возмущением грека, Лешка обернулся к другому соседу, Георгию. Тот спал… нет, не спал — сидел, тупо уставившись прямо перед собою. Серые блестящие глаза его были полны слезами, потрескавшиеся губы тихо шептали молитвы.

— Эй, Георгий! Не раскисай!

— Я… я никогда… — Юноша обернулся. — Никогда не смогу больше грести… не могу…

— Сможешь, Георгий, сможешь! Надо смогать.

— Не смогать, а смочь, — машинально поправил Владос. — Учи спряжения, не ленись.

— Да, — Лешка осклабился. — Самое время учить. И самое место… Хотя… — он вдруг задумчиво улыбнулся. — Наверное, ты прав, дружище! Что еще здесь, за веслами делать-то? Тупо грести? Так быстро превратишься в скотину. А, Георгий?

Георгий не отвечал, лишь молился. Бывший слуга его, Мисаил, метнул на юношу презрительно-неприязненный взгляд, невзначай перехваченный Лешкой. Вот тебе и слуга… Казалось бы, преданный своему юному господину…

Три дня «Черная лилия» стояла в бухте — ремонтируясь и давая восстановительный отдых команде. Разбойный капитан Гарнаби Лекамбр, как видно, занимался своим промыслом уже не первый год — на галере нашлись и запасные весла, и все необходимые инструменты, включая походную кузницу. Гребцам особо расслабляться не позволяли — заставили обстругивать новую мачту, крепить весла, затем по новой перековали. С «Лешкиного» весла убрали Владоса — малолетний гад Галинда вспомнил, что видел их вместе, значит — друзья, приятели — такие и сговориться могут. К большому огорчению Лешки, его дружка грека вообще перевели на другой борт, так что теперь сложно было сказать, когда они свидятся — ведь, пользуясь хорошей погодой, галера вновь собиралась в поход.

И вот снова море. И тяжелое весло, и волны, и ветер. Хорошо, не было бури, однако почти все время приходилось грести — «Черная лилия», словно алчущий добычи волк, неспешно пробиралась вдоль гористого берега. Место Владоса занял какой-то угрюмого вида субъект, заросший до самых глаз черной, свалявшейся в колтун бородищей. На все попытки завязать знакомство, он лишь скалил по-волчьи зубы и что-то мычал. Немой, наверное.

Странно, но чем дальше, тем становилось теплее, вероятно, галера уходила на юг — переждать штормовую зиму. На мачте, в особом гнезде-корзине, почти постоянно сидел Галинда и пялил глаза на все четыре стороны. Разбойный капитан Лекамбр искал добычу. И вот, наконец, нашел. Пузатое торговое судно, распушившее белые паруса! Безо всякой охраны! Видать, понадеялись, что все пираты давно укрылись от зимних штормов.

Капитан принялся деятельно распоряжаться. Для начала опустили мачты, затем покрыли борта серо-голубой — под цвет моря — тканью. Все — чтобы жертва раньше времени не заметила пиратское судно — притаившегося среди морских волн волка. Так же, по-волчьи, принялись преследовать. Музыканты опять отдыхали, как и тогда, в бурю — только теперь, чтобы не выдать резкими звуками подкрадывающегося к жертве хищника. Лишь надсмотрщики опять дирижировали кнутами — вверх-вниз, вверх-вниз. Пока большей частью гребли — и очень-очень быстро. Лешка постепенно вошел-таки в темп, а вот Георгию было куда хуже — не зря он тогда говорил. Узкая грудь юноши часто вздымалась, тяжелое дыхание выходило через открытый рот.

«Да, не спортсмен, — с сожалением подумал Лешка. — Даже не умеет дышать… Эй, Георгий! Носом дыши, носом. Ртом — только на выдох».

Тщетно…

Мисаил что-то злобно выговаривал своему бывшему хозяину и даже, изловчившись, пару раз ткнул локтем в бок:

— Работай, чертов ишак! Греби, если не хочешь пойти на корм рыбам.

Вот так-то! Как быстро озлобился. А ведь какой раньше был обходительный, прямо золотой — лишнего слова не скажет. Н-да… Как говорил старший воспитатель Василий Филиппович — метаморфозы!

Торговое судно вставало из волн, делаясь все ближе и ближе. Большое, трехмачтовое и — увы — обреченное. На «Черной лилии» находилось около сотни головорезов, вооруженных тяжелыми саблями, короткими копьями, луками. Те, что с саблями, таились на носу, у абордажных мостков, за ними стояли копейщики, ну а позади, у самой мачты — стрелки из лука. Затаив дыхание, выжидали, жадно глотая слюни. Еще бы — корабль! Жирный пузатый «купец». Добыча!

Даже Лешка уже хорошо различал высокие надстройки на носу и корме торгового судна, флаги и вымпелы на мачтах, паруса с красными крестами.

Внезапно бабахнула пушка. Заметили! Ядро с воем пронеслось над галерой и, не причинив никакого вреда, ухнуло в море, в бессильной своей ярости подняв тучу белых брызг.

Галера дернулась — ага, оказывается, и на ней имелись пушки. И разбойные пушкари оказались куда как метче, буквально с первого выстрела сшибив заднюю мачту.

— Хур-рра!!! — жутко заорали пираты.

— Гребите, подлые свиньи!

Не теряя скорости, галера подошла к торговому судну и ткнулась носом в корму. Полетели копья, стрелы и абордажные крючья. Узкий корпус «Черной лилии» снова дернулся — есть! Прицепились! Крича и завывая, пираты бросились на штурм.

Несколько утомившийся от интенсивной гребли Лешка внезапно почувствовал себя, как в кинозале. Вокруг орали, звенели саблями, палили из пушек. Падали в воду убитые и раненые, рвались с мачт паруса, отпетые головорезы гроздьями висели на корме торгового судна. А Лешка — как и все гребцы — спокойно наблюдал за всем этим действом. Работа шиурмы пока закончилась, оставалось лишь ждать.

Пристально всмотревшись, Лешка видел, как бегали по палубе корабля две группы людей — защитники и нападающие. Да, была еще одна кучка — пассажиры, впрочем, они вели себя довольно инертно и особенного сопротивления не оказывали. Похоже даже, массами сдавались в плен. Да не похоже, а точно!

— Смотри, смотри! — азартно заорал Лешка. — Наши, кажется, побеждают!

Наши? Осекшись, он бросил взгляд на Георгия. Тот сидел, пригнувшись к веслу, полностью погруженный в себя. Ничего из происходящего вокруг, похоже, парня не интересовало. Это было плохо, очень плохо…

— Георгий! Да встрепенись же ты, парень!

— Ишак! — добавил бывший слуга. — Надо сдать его надсмотрщикам.

Он так и сказал — «сдать», насколько Лешка понимал греческий.

— Правильно! — вдруг подал голос «немой». — Давно пора выбросить этого бездельника в море. Мы все работаем — а он?

— Да, почему мы должны выдыхаться? — это высказался пятый гребец, тот, что сидел у самого борта галеры.

— Думаю, сегодня у нас появится много лишних гребцов, — злорадно кивнув на торговый корабль, просипел Мисаил.

— Да уж, — согласился «немой». — Шкипер обязательно заменит часть гребцов, разом избавившись от бездельников. И на наше весло не помешало бы взять хорошего сильного человека, а не этого хлюпика, — он пытался ударить Георгия, но не дотянулся.

Вот так вот «одновесельники» приговорили своего более слабого собрата. Ничего удивительного — с волками жить…

А вот Лешке Георгий был симпатичен, даже вызывал какую-то ностальгию по старым, еще ученическим временам. Похоже, этот чем-то напоминавший зануду – очкарика парень был и тактичным, и добрым… только больно уж неприспособленным к столь жестоким временам, а потому — слабым. А слабым здесь не выжить — это Лешка уже давно для себя уяснил.

Между тем часть пиратов, оставшись на захваченном судне, подняли паруса на еще целых мачтах и поплыли следом за развернувшейся галерой. На разбойничьем судне тоже поставили мачты и подняли паруса, пользуясь попутным ветром. Судно шло довольно ходко, и надобности в гребцах не было, наоборот, частенько приходилось тормозиться, уменьшая площадь паруса специальными веревками — фалами, — и поджидать отставшего «торговца».

Куда они сейчас направлялись? Скорее всего, в какой-нибудь схрон, делить награбленную добычу. Да, если рассуждать логически, скорее всего — так. Наверняка разбойники, оказавшись на берегу, предадутся буйному кутежу, по крайней мере, во всех пиратских фильмах, которые когда-либо смотрел Лешка, было именно так. А — раз так — значит, наверняка будет суматоха, во время которой… во время которой нужно будет обязательно попытаться бежать. Да-да! Отыскать Владоса и попытаться бежать! И прихватить с собой Георгия — ему все одно теперь терять нечего, как, впрочем, и всем им.

Бухта, куда оба корабля пришли уже ближе к вечеру, оказалась не такой уж и маленькой. Пираты встали слева, у небольшого пирса, сложенного из серых камней. Напротив же, справа, виднелось большое селение с белыми домиками и высокой сторожевой башней, которую Лешка поначалу принял за минарет. Прямо за башней, к его удивлению, располагался каменный, явно христианский храм с тремя золочеными куполами.

— Если не ошибаюсь — церковь Святой Анны, — меланхолично пояснил Георгий. — Кажется, мы — в Трапезундской империи.

— А ну-ка, поясни поподробней, — в меру своих познаний в греческом попросил Лешка. — Что это еще за империя такая?

— Да обычная… — Георгий отмахнулся, но Лешка видел, что вопрос ему приятен. — В лето одна тысяча двести четвертое от Рождества Христова, европейские рыцари – крестоносцы, подзуживаемые Венецией и Генуей, захватили и сожгли Константинополь, — важно продолжал юноша. — В Империи ромеев на долгие времена воцарился раздрай, возникло несколько государств, и Трапезундская империя — в том числе. Основал ее Алексей Комнин, бежавший из Константинополя родственник императора. С помощью своей тетки, грузинской царицы Тамары, он захватил Трапезунд и стал правителем всей западной Грузии. Конечно, сейчас турки сильно преуменьшили ее территорию, даже, можно сказать, ныне Трапезунд клонится к упадку, несмотря на весь внешний блеск. Император — Великий Комнин — платит дань турецкому султану Мураду, и я полагаю, что совсем скоро турки полностью поглотят Трапезунд. Ну, пока этого не случилось…

— Ясно, — коротко кивнул Лешка. — Значит, местные жители христиане?

— Да, христиане… Но много и поклонников Магомета.

— Жаль, что много… Вот что, Георгий… — Лешка покосился на соседей по веслу. — Ты знаешь русский?

— Только чуть-чуть.

— Жаль…

— Хватит сидеть, ленивые ишаки!

Лешкино сердце екнуло — к гребцам направились надсмотрщики и кузнец с переносной наковальней! Значит, невольников не станут держать на галере, значит…

— Будете таскать товары и вещи, куда вам скажут, — поглаживая бороду, начальственно заявил подошедший грек Ионидис. — Предупреждаю, тот, кто будет плохо работать, рискует оказаться на дне залива — у нас теперь есть из кого набрать новых гребцов! — Грек гнусно расхохотался. Веселый, как и все пираты сейчас!

Да и чего им было не веселиться? Взяли — похоже, что чисто случайно — хорошую добычу, вовремя укрылись в надежном месте — что еще нужно для изменчивого пиратского счастья? Им бы сейчас побыстрей покончить со всеми делами — и пить, гулеванить!

Вместительные трюмы захваченного разбойниками корабля оказались полны бочонками с вином, тюками сукна, золоченой посудой и какими-то объемистыми мешками. То ли там была шерсть, то ли что-то еще — бог весть. Но тяжеленные — ужас! Один едва тащили вдвоем. Идущий в паре с Лешкой Георгий уже пару раз падал, под злорадный смех шиурмы. И Лешка заметил, как «слуга Мисаил» что-то подобострастно шепнул надсмотрщику. Тот внимательно оглядел Георгия и кивнул с нехорошей усмешкой. Да-а… Похоже, медлить было нельзя.

— Ищем Владоса! — оглянувшись по сторонам, шепнул Алексей. — Посматривай.

Георгий послушно кивнул… и опять едва не свалился:

— Господи! Ну, не могу я таскать эти мешки!

— Встать! — немедленно взмахнул бичом надсмотрщик. — Поднимайся, кусок дерьма!

И град ударов посыпался на несчастного юношу.

— Он встанет, — помогая товарищу подняться, воскликнул Лешка. И ту же получил удар по спине.

— Встанет, куда денется? — расхохотался неизвестно откуда подскочивший Галинда. — А не встанет, так тем хуже для него!

Пиратский юнга глумливо захохотал.

Шепча молитвы, Георгий, пошатываясь, поднялся на ноги и уныло побрел к перекинутым с захваченного корабля сходням.

— Эй, Али! — вздрогнув, Лешка обернулся, увидел Владоса с большим бочонком на плечах.

— Ну, наконец-то, нашелся!

— Это еще как сказать, кто нашелся…

— Не будем привлекать внимание надсмотрщиков, — оглядевшись по сторонам, тихо предупредил грек. — Бери бочонок и шагай за мной. По пути и переговорим.

Лешка так и сделал, бегом — вот так усердие! — поднялся по сходням, схватил первый попавшийся бочонок, сбежав вниз, нагнал грека:

— Вот что, дружище. Хорошо бы отсюда дернуть!

— Чего? — не понял Владос.

— Сбежать, говорю. Как раз момент очень удобный. Думаю, больше такого не будет.

— Правильно думаешь, — согласился грек. — Подождем, когда совсем стемнеет.

— Э, нет, — тут же возразил Алексей. — Никогда не считай других глупее себя. Думаешь, они не удвоят ночную стражу? Обязательно закуют… да мы до темноты и не разгрузимся.

— Значит, оставят на завтра.

— На завтра? — Лешка покачал головой. — Вот уж не думаю.

Он мысленно поставил себя на место разбойничьих главарей. Все сложилось удачно, взяли хорошую добычу, теперь бы ее надежно разместить, выставить охрану, побыстрее реализовать… Нет, тянуть с этим не стоит. Хотя можно было бы пока оставить все на захваченном судне… однако, как только причалили, так сразу приступили к разгрузке. Юноша задумался. Зачем-то они торопятся… Наверное, на торговое судно уже есть покупатель, иначе, к чему такая спешка? Коли так, значит, придется работать всю ночь. А дележ награбленного, вероятно, отложат до утра, до окончания разгрузки. Вот, тогда и рвануть! Нет, ведь тогда всех гребцов снова закуют! Значит — сейчас! Сейчас — или никогда.

— Владос, а Трапезунд большой город?

— Да уж, не маленький.

— Значит, там есть, где спрятаться.

— Постой… это ты к чему?

— Да все к тому же… Где Георгий?

— Только что спустился в трюм… Не очень-то быстрый с него работник.

— Думаю, на рассвете его убьют, — замедляя шаг, тихо промолвил Лешка.

Владос молча кивнул — согласился. Трое надсмотрщиков, стоявших у черного зева трюма, с насмешкой пялились на только что вышедшего из трюма Георгия. Запыхавшийся, словно загнанная лошадь, парнишка с видимым усилием тащил на плечах небольшой тюк.

— Поменьше еще не мог взять, гяур? — один из надсмотрщиков пнул юношу в бок. Тот упал, выронив тюк. Надсмотрщики загоготали:

— Медленно ходишь, гяур.

Медленно… Лешку осенило. Замедлив шаг, он подождал несчастного парня, окликнул:

— Эй, Георгий! Есть дело.

— Дело?

Слава богу, этот парень еще не впал в апатию! Значит, есть надежда. Лешка пошел сзади:

— Не оборачивайся. Слушай.

— Да – да…

— Ты медленно ходишь…

— Я… я не могу…

— Значит, ни у кого не вызовет подозрения, если ты будешь двигаться еще медленнее.

Георгий, несмотря на предупреждение, обернулся с удивлением на лице.

— Задержись и пошарь в трюме! — быстро шепнул Алексей. — Ищи то… даже не знаю, что. В общем-то, что поможет нам бежать.

— Но ведь в трюме тоже разбойники!

— Знаю. Думай. И знай — на тебя вся надежда!

— На меня?! — в потухших глазах парня проскользнула искра авантюризма и близкой удачи. — Я сделаю, — тут же заверил он. — Обязательно сделаю. Все, что смогу.

Между тем уже стемнело, и пираты зажгли факелы, ничуть не беспокоясь, что их могут заметить с моря или со стороны селения. Впрочем, наверняка староста селения — или как он там у них называется — был для разбойников своим человеком, иначе б они не чувствовали здесь себя столь вольготно. Медным сияющим тазом на небо выкатила луна, вокруг нее уныло затанцевали звезды.

Несущие огромный тюк Владос и Лешка переглянулись. Георгий что-то задерживался. Либо он совсем упал от усталости, либо…

Ага, вот наконец показался!

— Долго ты будешь лентяйничать, подлая собака? — возмущенно крикнул стоявший у сходней разбойник. Другой схватился за плеть.

— Постой, — придержал его третий. — Ему все равно подыхать. Так пусть напоследок хоть принесет нам немного пользы.

— Да – да, пусть поработает, нечего его пороть. Больше толку!

Пираты загоготали.

— Нашел, — поравнявшись с друзьями, возбужденно шепнул Георгий. — За бочонками есть люк на верхнюю палубу. Открыт — я проверял.

— Хорошо, — Лешка невозмутимо поправил поудобнее тюк. — Значит, заходим во-он с той толпой… Эх, заметят! Их бы там задержать… Впрочем… — Он оглянулся и подмигнул. — Немного поотстаньте, а, как услышите шум — ныряйте в люк и ждите.

— Чего ждать? — не понял Георгий.

— Меня, господи!

Сердце юноши колотилось. А душа пела! И, казалось, все по плечу, все получится, непременно получится, не может такого быть, чтоб не получилось!

Войдя в трюм, Лешка дождался, когда друзья останутся позади, и нарочно споткнувшись, полетел прямо под ноги уже возвращающемуся с огромным мешком на плечах «немому».

— Ну, ты еще начни тут падать! — не удержавшись на ногах, заорал тот и едва не прикусил язык под тяжестью свалившегося сверху Мисаила.

— Ну, чего вы тут разлеглись?! — возмущались следующие…

Поигрывая плетью, отвлекся от выдачи мешков разбойник. Кивнул напарнику — мол, пойду, разберусь… Лешка живо протиснулся между ногами невольников. Схватил мешок… Подождал, пока все утихнет. И, осторожно положив мешок, рванул к люку, больно ударившись головой о дощатую переборку.

— Уй-я!

— Ты чего кричишь?

— Понастроили тут… Мы где?

— Вон лестница на верхнюю палубу.

— Так идем! Только осторожнее!

Все трое быстро поднялись по лестнице вверх и выглянули из люка. На палубе нефа до сих пор валялись неубранные трупы, хорошо видимые в медно-оранжевом свете луны. Кто-то еще стонал, у кого-то прямо из груди торчал обломок копья, а рядом валялись выпавшие из распоротого живота склизлые кишки. Лешку чуть было не вырвало, замутило… Ну вот… Парень набрал в грудь побольше воздуха — теперь еще только с самим собой проблем не хватало для полного счастья.

По счастью, палуба оказалась пуста — да и что там было охранять? Трупы?

Владос обвел глазами остальных беглецов:

— Ну? Куда теперь?

— На берег нельзя — заметят, — шепотом отозвался Лешка. — Значит, остается — море. Тут случайно не осталось никаких шлюпок?

— Чего? — не поняв, Владос с Георгием удивленно переглянулись.

— Ну, лодка. Они ведь имеются на больших кораблях.

— Да, имеются, — согласился Владос. — Обычно они привязываются за кормой на канате.

— А ну, посмотрим!

Беглецы осторожно пробрались на корму. Веревка для шлюпки имелась… увы, оборванная.

— Придется вплавь.

— Я… я не очень хорошо плаваю, — негромко предупредил Георгий.

Лешка невесело расхохотался:

— А я вообще почти как топор. Как-то вот не случилось научиться.

— Н-да-а, — Владос почесал рыжую шевелюру — вернее, полшевелюры, остальное-то было выбрито — посмотрел в море и вдруг улыбнулся. — Вам нужно будет просто чуть-чуть проплыть… до прибоя. А там дальше мелко — можете ползти по песку на коленках, главное, не высовывайтесь из воды.

— Хорошая идея! — обрадовался Лешка. — И далеко нам так ползти?

— До деревни. Верней, до причала. Уж там-то всяко найдется лодка.

Вслед за остальными Лешка, насколько мог, спустился по кормовому канату и, отпустив руки, соскользнул в черноту моря. Вынырнул, отхаркиваясь… Черт возьми — и куда тут плыть? Хорошо, поддержал под руку Владос:

— Осторожно… За мной… Вот-вот… уже немножко…

Лешка хрипел, выплевывая изо рта воду — эх, зря плавать как следует не научился. Теперь вот плюйся! Хорошо еще Владос помогает.

Набежавшая волна захлестнула плывущих парней с головой и потащила в море.

Хорошо, опять помог грек… Ну, где же он, этот чертов пляж? Лешка в какой-то момент почувствовал, как его неудержимо тянет на дно. И Владос, как назло, куда-то делся. А вода уже заливала уши… Судорожными движениями юноша замахал руками… И вдруг ощутил, что опирается ногами о дно. Отдышался… Теперь — туда, к причалу.

— Эй, парни…

Георгий протянул руку…

А вот и лодки! Много, на выбор. Жаль, что спрятаны весла.

— Берем вот эту, — деятельно распорядился Владос. — И поднимаем парус.

Отвязав канат, беглецы оттолкнули лодку от причала, устремляясь в открытое ночное море.

— Ну, слава богу, — переведя дух, Лешка тихо засмеялся. — Кажется, ушли. Только вот, доплывет ли эта скорлупка до Трапезунда?

— Должна, — улыбнулся грек. — А не доплывет, так и не надо!

— То есть как это — не надо?! — в голос завопили Георгий и Алексей.

Владос важно переложил рулевое весло:

— Я когда-то хаживал в здешних местах… Вон там, по левую руку — Трапезунд, — он показал. — По правую — Цхуми. Смею вас уверить — это весьма оживленная морская трасса. Какой-нибудь корабль нас наверняка подберет, не сегодня, так завтра.

— Ого, успокоил. Лучше уж сегодня… К тому же, кажется, уже светает!

— Светает? — вдруг заволновался грек. — И в самом деле! Это очень плохо, друзья — пираты, прочухавшись, могут выслать погоню.

— Да ладно, — Лешка отмахнулся. — Вряд ли они заметят…

— Конечно, заметят! Три человека пропали — и не заметят. Обязательно заметят, рано или поздно.

— В таком случае, лучше — поздно, — подал голос Георгий. — Кстати, нас могут и не взять на торговое судно, приняв за беглых каторжников. Посмотрите-ка на себя!

— Лучше и не смотреть! — Лешка взъерошил половину своей шевелюры, ту, что не была выбрита. — Для «Плейбоя» с «Максимом» нас точно не снимут. Разве что для «Клубнички».

Заливая море нежным золотисто-палевым светом, из-за далеких гор поднималось солнце. Над головою синело небо, а воздух был столь прозрачным и чистым, что в другое время, несомненно, вызвал бы восхищение. Ну, а сейчас погода не вызывала ничего, кроме проклятий — слишком уж далеко вокруг было видно. Лучше бы моросил дождь.

— Кажется, позади паруса! — оглянувшись, промолвил Георгий. — Лодки. Наверное, рыбаки.

— Рыбаки? — в отчаянье воскликнул Владос. — Нет, не обольщайтесь, друзья мои. Это никакие не рыбаки. Это — погоня!

На лодках тоже заметили беглецов и что-то громко заорали, видно, предлагали сдаться.

— А вот уж фиг вам! — Лешка обозленно сплюнул. — Давайте уж, поиграем в догонялки. Слава богу, ветер есть, а горючее нам без надобности. Как думаешь, Владос, уйдем?

— Если в открытое море — да. А путь к Трапезунду они давно перекрыли.

— Не дураки…

— Корабль! — неожиданно закричал Георгий. — Клянусь святым Михаилом, корабль! Во-он там, впереди. Какое-то большое торговое судно и не одно.

— Шкипер, держите курс на неизвестное судно! — шутливо распорядился Лешка.

Владос усмехнулся:

— Есть, господин капитан! Велите подать в каюту вино и привести девочек? Вы каких предпочитаете? Блондинок, брюнеток, нубиек?

— Пожалуй, предпочту нубиек. Никогда не пробовал, знаете ли!

— Тьфу ты! — не выдержав, скривился Георгий. — Нешто можно вот этак шутить?

А корабль — корабли — приближался, высокий и красивый, с четырьмя мачтами и белыми, выгнутыми надутой дугой, парусами. На верхушках мачт горделиво реяли на ветру вымпелы и флаги.

— Странные какие стяги, — всмотрелся Георгий. — Никогда таких раньше не видел.

— Почему странные? — Лешка тоже присмотрелся… Красивый такой флаг трепетал на мачте — по лазоревому полю серебряные звезды. Звезды! Серебряные! По лазоревому полю!

«Звезда ведь не геральдический знак… А, впрочем, пусть будет».

Господи, неужели…

— Эй, эй! — привстав, Лешка замахал руками. Корабль уже был совсем рядом!

— Вы кто такие? — перегнувшись через украшенный треугольными щитами фальшборт, осведомился юнга.

— Мы бежали от разбойников. Вон они, сзади!

— А, может, вы и сами разбойники? Почем нам знать? Идите своим курсом.

— Возьмите нас, мы заплатим. Можете даже взять лодку.

— Наверняка краденую! Проваливайте и не вздумайте к нам цепляться.

Вот-вот, сейчас, на мачтах взовьются все паруса, и красавец-корабль уйдет, растает среди лазурных волн, как последняя призрачная надежда.

— Постойте! — что есть мочи, закричал Лешка. — Мы — старые знакомые владелицы судна!

— Опусти им лестницу, Килос, — прозвучал грубый голос с кормы. А дальше — еще лучше: — Пушкари, готовьтесь к залпу по разбойничьим лодкам!

Господи! Лешка не поверил своим глазам — на кормовой палубе, картинно облокотясь на балюстраду, стоял… Кызгырлы! В синем шелковом тюрбане, алом плаще и… и в ослепительно белых шальварах!

Стоял и…

Глава 11

Зима 1439 г. — 1440 г. Трапезунд

КИРПИЧИ

Смотри, исполнен договор! Иди ко мне, девица!

Родосские песни любви — Стослов

…Улыбался.

«Счастливый Юсуф» — так назывался принадлежащий Гюльнуз корабль — спокойно доставил беглецов в Трапезунд. Никакие пираты за ними не гнались, видимо, убоявшись, а, скорее, просто махнули рукой да вернулись делить награбленную добычу. Некоторое время друзья провели на борту судна, и Лешка с удовольствием и какой-то светлой грустью выслушивал рассказы Кызгырлы — бывшего надсмотрщика, а ныне — доверенного лица семейного торгового дома «Гвидо Сильвестри и Гюльнуз».

— Хозяйка частенько вспоминает о тебе, Али, — кивал головой Кызгырлы. — И я обязательно поведаю ей о нашей встрече. Кстати, не хотите ли вернуться назад? Мой бывший хозяин Ичибей Калы уехал, и в Кафе вам ничего не грозит.

— Нет уж, — Владос замахал руками. — Спасибо за предложение, но все наши пути теперь ведут в Константинополь!

— Жаль, мы туда не идем. Скоро будем готовиться к свадьбе!

— Как? — удивился Лешка. — Ее еще не сыграли?

Кызгырлы заливисто расхохотался:

— Да нет, сыграли давно. Просто теперь мы женим Алныза.

— Алныза?! — на этот раз удивился грек. — Неисповедимы пути твои, Господи!

Корабли Гюльнуз пустились в обратное плавание примерно через неделю, во время которой беглецы постарались привести себя в божеский вид. Подстриглись, побрились, да на занятые у бывшего надсмотрщика — а, вернее, у вышеуказанного торгового дома — деньги прикупили не очень дорогую, но вполне добротную одежонку. И еще хватало на оплату постоялого двора и попутного судна!

Лешка, между прочим, мучился совестью:

— Как же мы вернем Гюльнуз деньги? Перешлем через какого-нибудь купца? Но, кому доверить, ведь сумма немаленькая?

— Темный ты человек, Алексий! — громко расхохотался Владос. — Извини, конечно, но сразу видно, что вырос ты где-то в жуткой глуши, в далеком далеке цивилизации. Верно, Георгий?

— Да, — Георгий тоже засмеялся и пояснил: — Мы просто-напросто зайдем в какой-нибудь банк и отправим в Кафу вексель на денежный перевод.

— Ах, вот оно что! — теперь уж захохотал и Лешка. — Значит, в банк. Значит, денежный перевод. Вот уж не знал, что у вас уже есть и банки и переводы. Интересно, Интернет еще не изобрели? А то б я, наверное не удивился!

— Сколько удивительных слов в русских диалектах — Владос наставительно поднял вверх большой палец. — Признаться, я таких слов в жизни своей не слышал, хотя с русскими общался много.

— Не с теми общался, — пошутил Лешка. Грек покривил губы:

— Может быть, может быть. Кстати, не пора ли поискать хоть какое-нибудь жилье? Ведь, между прочим, уже скоро стемнеет.

Друзья покинули гавань и зашагали вдоль по широкой улице, мимо крепких крепостных стен с высокими башнями, мимо монастырей и церквей с золочеными куполами, мимо мраморных общественных зданий с колоннами и тенистыми портиками. Трапезунд поражал сказочным великолепием дворцов и храмов, ароматом виноградников и садов, привольем оливковых рощ. А уж когда колокола церквей зазвонили к вечерне, приятели и вовсе почувствовали себя благостно и завернули в первый же попавшийся храм, поблагодарить Господа за чудесное спасение. Внутри храма царил приятный полумрак, золотистые лучи заходящего солнца, проникая сквозь узкие окна, выхватывали из полутьмы великолепные фрески, изображавшие первых христианских святых — Петра, Георгия Победоносца, Николая Угодника. Чудесные краски фресок — небесно-голубые, золотистые, палевый — казалось, светились мягким приглушенным светом. Вкусно пахло горящими восковыми свечами, ладаном и еще чем-то сладким. Облаченный в сверкающие золотом ризы священник, помахивая кадилом, скороговоркой читал молитву. Все присутствующие — а в храме было довольно многолюдно — крестились и клали поклоны особо почитаемым иконам.

Возблагодарив Господа, перекрестились и беглецы. Священник прочел каноны за здравие и за упокой, и друзья встали в очередь за свечками. Лешка исподтишка рассматривал собравшихся — все они производили на него впечатление чрезвычайно добрых и благонравных людей, да и вообще — атмосфера в храме стояла самая благостная, и юноша пожалел, что раньше, еще у себя, так редко захаживал в церковь. Хорошо хоть вот здесь зашел… И словно бы повеяло чем-то родным и до боли знакомым!

Выйдя из дверей храма после вечерни, друзья с просветленными лицами остановились у паперти. Церковь — храм Святой Софии — стояла на пологом холме, с которого открывался изумительный вид на всю округу. Солнце уже опустилось за далекие горы, но последние лучи его еще окрашивали небесный свод мягким нежно-палевым светом. Было тихо, ни ветерка и на небе — ни облачка. Лишь серебрилась луна в окружении рассыпанных мелким жемчугом звезд.

— Эй, уважаемый, — Владос задержал какого-то старичка. — Мы — паломники, возвращаемся из Святой Земли. Не подскажешь ли, где нам отыскать недорогой постоялый двор?

— Паломники?! — старичок улыбнулся, кивнул. — Святое дело! А правда ли говорят, что безбожные турки не чинят никаких препятствий тем, кто идет поклониться Гробу Господню?

— В общем-то, не чинят, — кивнул Георгий. — Хотя случается всякое. — Так что насчет постоялого двора?

Вместо ответа старичок пристально оглядел друзей и принялся дотошно расспрашивать их о роде занятий и родственниках.

— Ну, я вижу, вы люди почтенные, — наконец резюмировал он. — Но, видно, придется вас огорчить — по морю до Константинополя вы сейчас не доберетесь — не сезон, а по суше — не советую. Сами знаете — турки.

— Да уж знаем.

— Правда, случайно может зайти какое-нибудь одинокое судно. Надо следить. Есть у меня один знакомый в порту…

— Так где бы нам сегодня переночевать, дедушка? — напомнил Владос.

В ответ старичок лишь прищурился и поинтересовался, какими средствами располагают его новые знакомцы.

— А какие здесь цены?

— Недешевые! Нет, думаю, вам совсем не стоит связываться с постоялыми дворами. Поверьте мне, их хозяева такие выжиги… Тем более вам придется ждать корабля до самой весны.

— Так что же ты нам посоветуешь, добрый человек?

Старичок снова обвел всех взглядом и улыбнулся:

— А ведь можно не только прожить до весны, но и хорошо заработать!

— Да что ты говоришь? — переглянулись приятели. — И каким же образом?

— Я — староста причта церкви Святой Софии, — старичок наконец соизволил представиться. — Зовут меня Николай, Николай Скадос, и у меня есть неплохая работа для достойных людей. Ну — и жилье, разумеется.

— Ну и что же нам придется делать? — недоверчиво поинтересовался Владос. — Надеюсь, ничего предосудительного?

— О, что вы, что вы, — Николай замахал руками. — Так, кое-что привезти, отвезти… Короче говоря, будете возить кирпичи. Надеюсь, лошадьми править умеете?

— Да у меня на мотоцикл права и на грузовик скоро будут! — обиделся Лешка.

— Ваш друг не ромей? Ах да — русский. Но, видно сразу — человек достойный.

— Вы, Николай, тоже вроде бы ничего.

Старичок улыбнулся:

— Ну, так что? Согласны?

Друзья немного подумали и, договорившись об оплате, ударили по рукам. Сделку не обмывали — все ж таки стоял предрождественский пост — тем не менее настроение у всех троих парней было приподнятое. Ну, еще бы! Теперь-то жить можно — и корабля дождутся, и денег подзаработают, так, что, наверное, можно будет сразу же и осуществить перевод в Кафу. Эх, и повезло же им нынче! Ну, просто какая-то счастливая полоса настала! И давно пора бы!

Старик Николай не обманул — работа и в самом деле оказалась неплохая: нужно было возить кирпичи из загородной деревни, где располагалась мастерская некоего мрачного бородатого субъекта по имени Аристарх, на задворье у церкви Святой Софии. Возили вдвоем — Владос и Лешка, потом, уже втроем, быстренько разгружали — и Георгий, тщательно пересчитав привезенные изделия, отправлялся с докладом к «деду Николаю», как приятели прозвали меж собой старосту церковного причта. Когда выходил один рейс в день, когда два — старика, это, похоже, не очень-то волновало. Правда, в иные дни приходилось и погорбатиться немного — съездить туда-сюда раза три, а то и четыре. Стражники у ворот парней уже знали, пропускали беспрекословно и не обыскивали — да и что можно отыскать в груде только что обожженного кирпича?

Такая вот была работа. Жили приятели в небольшой каморке при церкви — довольно-таки уютной и теплой. Помещалось три узеньких ложа, застланных верблюжьими одеялами, небольшой стол, полочка, обитый медью сундук для вещей.

Трапезунд Лешке понравился — ничего не скажешь, красивый был город, да и за городом глаз нельзя было отвести от синих гор, зеленых и темно-голубых виноградников, желтых оливковых рощ. И это сейчас, зимой! Каково же будет летом? Правил городом — и всей империей, вернее, ее остатками — император Великий Комнин, которого редко кто видел и, такое впечатление, мало кто уважал, в отличие от предыдущего императора Мануила. На базаре открыто шептались, что Великий Комнин панически боится турок, впрочем, турок здесь все боялись. С другой стороны, на взгляд всех трех приятелей, император отличался гуманностью — не производил никаких публичных казней, никого не пытал, не бросал в тюрьмы, и указы его громко не зачитывали на площадях глашатаи. Правил незаметно, тихо, так, что иногда казалось, что в империи и вовсе никакой власти не было. И, говорят, пьянствовал. Но город все же был чудесен! И Лешка все чаще подумывал даже, что не стоит ехать в далекий Константинополь — а пожить здесь. Подкопить деньжат, нанять людей да двинуть на Русь — искать Черное болото. Неплохой, вполне приемлемый план.

Владос и Георгий — другое, они ведь были ромеи, и во всем мире для них имелся лишь один город — Константинополь. А Трапезунд — красивейший, чудеснейший Трапезунд — оба, не сговариваясь, презрительно именовали нищей провинциальной деревней.

Ну, что и говорить — каждому свое.

В свободное время, по вечерам и церковным праздникам, Георгий истово молился, а Владос с Лешкой открыто тосковали — дед Николай одним из условий поставил то, чтоб ребята ни с кем не общались, не заводили друзей-приятелей, дескать — это одна лишь помеха в работе и строительных делах. Мол, потерпите, парни, до весны-то не так и много осталось. Парни, конечно, терпели — больно уж условия были выгодными — но все ж тосковали, тосковали. О чем вообще может тосковать молодежь? По компаниям друзей, по посиделкам с песнями и танцами, по девчонкам. Да-да, по девчонкам! Природа брала свое, и странно бы было иначе. Иное дело — Георгий, тот истово верил и молился — вот и все развлечения. Впрочем, судя по довольному виду, парню этого хватало вполне. Ну, кому что…

И, конечно же, парни не выдержали. Первым задал провокационный вопрос Владос — они как раз остановили повозку на перекрестке — пропускали возвращавшийся со службы отряд ночной стражи. Чеканя шаг, шли тяжеловооруженные панцирники – акриты, крупные чешуйки из брони ярко блестели в лучах зимнего солнца, над шлемами покачивались плюмажи из страусиных перьев, угрожающе торчали короткие копья.

— Глянь-ка во-он туда! — воскликнул вдруг Владос. — Ну что за красивая девчонка!

— Рыжая? — Лешка присмотрелся.

— Нет. Та, что с ней рядом.

— Ах, эта… Да она, кажется, толстая!

— Сам ты толстый. Вот, что, Алексий, — пропустив воинов, грек тронул поводья и, оглянувшись по сторонам, зачем-то понизил голос: — А не гульнуть ли нам немного? Так сказать, согрешить! Пост-то, чай, давно кончился.

— А, пожалуй! — с готовностью откликнулся Лешка. — Только вот как? Боюсь, старик прознает. Мне почему-то кажется, что церковный сторож ему о нас стучит.

— Стучит?!

— Ну, докладывает.

— А, это ясно, что докладывает, — Владос хохотнул и, пригладив рыжую шевелюру, заговорщически подмигнул приятелю. — Так мы ведь не из дома будем на гулянки бегать!

— А как же тогда?

— А прямо днем… Вот, зачем нам вдвоем ехать? Телегу и один может загрузить — тяжело, конечно, но оно того стоит. В общем, предлагаю ездить за кирпичами по очереди. Сегодня — один, завтра — другой. Вот и погулять можно будет — считай, целый день! Знаешь, сколько в Трапезунде «веселых домов» — лупанариев?

Лешка усмехнулся:

— А сколько?

— Много! — со значением отозвался грек.

— Но там ведь надо девкам деньги платить.

— Во, дает! Конечно, надо. А ты что, проходимец этакий, хотел за так? Ничего-ничего, не жмотничай.

— Но денег-то маловато осталось, — озаботился Лешка.

— Так попросим у старика! Скажем, новые башмаки хотим справить.

Дед Николай деньги дал. Поворчал, но дал, в счет будущей зарплаты, так сказать — авансом. Обрадованные друзья всю ночь шептались, а утром, как только выехали за ворота церковного двора, подбросили вверх мелкую медную монетку — обол:

— Ну, голова или нос? — зажав медяху в кулак, осведомился грек.

— М-м-м… Нос! — решительно заявил Лешка.

Владос разжал руку — вместо ожидаемого изображения вражеского корабельного носа — ростра — там бугрилась кудрявобородая голова императора Мануила.

— Моя очередь! — радостно закричал грек и, хлопнув приятеля по плечу, добавил: — Не отчаивайся, ведь завтрашний день — твой!

Он спрыгнул с телеги, едва та успела завернуть за угол — и был таков.

— Везет же людям, — Лешка покачал головой и улыбнулся. И в самом деле, чего расстраиваться-то? Ведь завтрашний день — его.

А сегодня уж пришлось потрудиться. Загрузить целую телегу кирпича — и вдвоем-то не получится, а уж одному…

Святящийся, как голый зад при луне, грек внезапно вынырнул из темноты уже у самой церкви — Лешка нарочно ехал помедленнее, крутил головой. И все ж — не заметил.

— Ну, слава богу, успел! — запрыгнув на облучок, Владос перекрестился на церковный купол с большим золоченым крестом.

— Скажи спасибо, что я подождал, — буркнув, Лешка повернулся к приятелю. — Ну, как?

— Просто, как в сказке! Недалеко от старой башни есть одно заведение, я тебе расскажу, как найти…

Лупанарий Лешка отыскал сразу, заведение располагалось на втором этаже ничем не примечательной харчевни, в подробностях описанной Владосом.

— Что угодно господину? — к гостю тут же подбежал лысый трактирщик с небольшой черной бородкой и вислыми усами. — Есть хорошее вино, родосское… — трактирщик понизил голос и, весело подмигнув, осведомился: — Желаете подать на второй этаж?

— Ж-желаю, — Лешка чувствовал себя как-то скованно, все ж таки впервые в жизни посещал столь одиозное заведение, да еще и черт знает где.

— Прошу, мой господин! — поклонившись, лысый повел посетителя к лестнице, почтительно интересуясь, какую закуску подать к вину:

— Белые пышки, черные маслины, оливки?

— Оливки, — решительно кивнул юноша.

— Прошу!

Резким движением руки хозяин заведения откинул одну из тяжелых портьер, скрывавшую вход в небольшой альков, все убранство которого составляли широкое ложе и небольшой столик на гнутых деревянных ножках.

— Придется немного обождать, — гостеприимно кивнув на альков, улыбнулся хозяин. — Не очень долго… Да, извините, что спрашиваю — у вас имеются платежные средства?

Лешка без лишних слов вытащил из кошеля несколько небольших серебряных монет — денариев:

— Этого хватит?

— Вполне, — улыбнулся трактирщик. — Еще раз прошу прощения… видите ли, любезнейший господин, в последнее время развелось столько жуликов, и таких, я вам скажу, ловких, что и не отличишь от честных людей, таких, как мы с вами.

Еще раз попросив немного обождать, хозяин заведения зажег зеленоватый светильник и задернул портьеру.

Усевшись на ложе, Лешка недоуменно пожал плечами. Вино… закуска… А где же девочки? Он что, ошибся? Или не так попросил? Или это грек все напутал? Портьера внезапно качнулась, и в комнату, грациозно покачивая бедрами, вошла… нет — вплыла — пэри! Красавица из восточных сказок, с темными чуть раскосыми глазами и нежно-оливковой кожей. Полупрозрачные шальвары из тонкой зеленоватой ткани отнюдь не скрывали стройные бедра, а кроме шальвар, на красавице была лишь узенькая, затканная золотом жилетка, оставлявшая обнаженным живот с темной ямочкой пупка. Темные волосы девушки стягивал узкий серебряный обруч. Придерживая обеими руками, пэри несла на голове большое серебряное блюдо с кувшином и двумя бокалами.

— Ты просил вина, господин! — изогнувшись, красавица поставила блюдо на столик и уселась рядом с Лешкой. — Как твое имя, о благородный юноша?

— Алексей… Али… А ты?

— Меня зовут Балия.

— Ты очень красивая… Девчонка лишь усмехнулась. Лешка потянулся к кувшину:

— Выпьем вина?

— Охотно…

Рука юноши дрогнула, и рубиновые капли упали на серебро, растеклись кровавыми кляксами.

— Ложись, мой господин, — выпив вина, промолвила Балия. — Я сделаю тебе чудесный массаж!

Лешка потянулся к поясу…

— О, нет, господин. Я сама тебя раздену… Поверь, у меня это лучше получится.

Лежа на животе, быстро освобожденный от одежды юноша чувствовал, как нежные девичьи руки гладят его спину и плечи… Не выдержав, перевернулся — голая красавица грациозно изогнула спину…

— О Балия! — парень набросился на нее, словно тигр.

— Постой, постой… — шептала девушка. — Не так быстро… Я ведь никуда не спешу…

Темные соски пэри казались Лешке терпкими на вкус, кожа была горячей и шелковистой, а тело — гибким и соблазнительным.

— Балия… Балия… Балия…

Бессильно откинувшись на ложе, Лешка погладил девушку по бедру:

— Какая ты красивая, Балия!

— Красивая? — девчонка прилегла рядом и вздохнула. — О, у нас есть девушки куда красивее меня! Ты можешь их попробовать… Правда, не советую — дорого. Да и вообще…

— Нет, — Лешка покачал головой. — Мне кажется, здесь самая красивая — ты.

— Наверное, ты просто не видел других, — улыбнулась Балия. — Знаешь такой поцелуй — «вкус лотоса»?

— Нет.

— Сейчас я тебе научу… Иди сюда!

Их губы снова слились в поцелуе, долгом и страстном, Лешка никогда еще ни с кем так не целовался… даже с почтальоншей Ленкой. А руки девушки уже ласкали его тело, и твердые, налитые любовным соком соски крепко прижимались к груди…

— Балия… — сладко простонал юноша. — Поистине нет тебя прекрасней… Нет! Нет! Нет!

Они уговорились встретиться через день, и Лешка еле дождался, когда этот день наступит. На этот раз Балия танцевала для него, тихонько ударяя в бубен.

Босые ноги ее скользили по ворсистому ковру алькова, обнаженное оливковое тело изгибалось… так, что юноша увлек ее в постель, не дожидаясь окончания танца.

— Балия…

— Мне тоже хорошо с тобою, Али! Налей еще вина… Впрочем, как хочешь.

Поднявшись с ложа, девушка подошла к узенькому окну и посмотрела в небо:

— Опять тучи. Кажется, снова пойдет дождь.

— И пусть…

Балия зябко поежилась:

— Все равно, не люблю зиму. А ты?

— Замерзла? — вскочив на ноги, Лешка обнял девчонку за плечи, погладил по животу и груди…

— О, ты хочешь меня согреть, мой господин? — девчонка изогнулась, упираясь руками в край столика. Обернулась лукаво: — Что ж, я не против.

— Балия…

Потом они наконец допили вино и, обнявшись, уселись на ложе.

— Расскажи мне о себе, — попросила девчонка и, вдруг оглянувшись на портьеру, добавила шепотом: — Расскажи то, что хочешь рассказать, а чего не хочешь — не рассказывай. Абдылчак, хозяин, заставляет нас расспрашивать посетителей. Расспрашивать не просто так — с хитростью. А я не хочу хитрить — устала. Тем более, ты мне очень понравился… Ты не такой, как все. Другой. Я это чувствую!

— Да ладно, — Лешка не знал, огорчаться или радоваться. — Ну, если тебе надо — расскажу. Только предупреждаю, рассказ будет длинным.

Он рассказал Балии почти все, естественно, исключая трактор, Черное болото и прочее. Почему-то утаил и Гюльнуз, но все, что касается рабства, пиратов, побега и нынешней работы на старика Николая Скадоса — изложил в подробностях и даже с юмором.

— Так, говоришь, этот старикашка запрещает вам заводить любую дружбу? — хохотала девчонка. — А ты со своим другом все ж таки его обманули! Молодцы. Сколько он вам платит, этот старик?

— Десять денариев за каждую ездку.

— Сколько?! — Балия удивленно округлила глаза.

— Десять… А что, это мало?

Девушка пристально посмотрела на Лешку:

— Десять серебряных монет — это много, очень много, Али. Никому столько не платят. Что, вы получаете их после каждой ездки?

— Да нет… — юноша пожал плечами. — Старик обещал расплатиться потом. Правда, мы все же вытребовали у него немного.

— Потом… — тихо повторила Балия. — Ты добрый парень, Али… — Она немного помолчала, а затем продолжала серьезно и тихо: — Мне почему-то очень не нравится ваш хозяин, уж больно много он обещал заплатить.

— Думаешь, кинет? Ну, не заплатит?

— Клянусь Джебраилом, я уверена в этом! Ну, кто будет платить столько денег за такую простую работу? И… как бы не обошлось и хуже… Вот что, — девушка приподнялась, посмотрев Лешке в глаза. — Я бы на вашем месте поскорее ушла. Просто взяла бы — и скрылась. Слишком уж все подозрительно.

— Да брось ты! — расхохотался Лешка. — Думаешь себе, черт знает что. Николай Скадос — нормальный мужик… Ну, если и кинет, так и черт с ним — мы, чай, за его счет сейчас и живем.

— И все ж я б убежала.

Этот разговор с Балией оставил в Лешкиной душе неприятный осадок. И в самом деле, с чего бы деду Николаю им так много платить? Согласились бы и за меньшую плату — никуда б не делись. И впрямь, подозрительно.

Своими подозрениями — вернее сказать, подозрениями Балии — Лешка, опасаясь насмешек, не делился с друзьями, а решил для начала уяснить самому — беспочвенны они или все же нет. Просто-напросто начал повнимательнее присматриваться к тому, что творилось — сопоставлять, анализировать. Старик Николай в последнее время заставлял друзей делать по три ходки за день — так, что тем пришлось пока бросить все развлечения на стороне. Чем вызвана такая спешка, Лешка не знал и у старика не спрашивал, опасался вызвать подозрения. Пытался догадаться сам. Думал. Что такое случилось в последнее время? Выходило, что ничего. Абсолютно ничего — все так же уныло, постыло, скучно. Пригородная мастерская — кирпичи — подворье — опять мастерская. И так — по три раза в день. Но в их жизни ничего не менялось! Как же так? А если… Лешку вдруг осенило. Как-то ночью, вернее, поздним вечером, когда все уже улеглись, а ему вот что-то не спалось, юноша вдруг вспомнил одну интересную головоломку. Там нужно было соединить расположенные в три ряда точки тремя прямыми линиями. Сделать это было бы невозможно, если не видеть, что точки — это не точки, а небольшие кружки, а линии могут выходить далеко за границы рисунка. Далеко за границы… Вот именно! Лешка даже сел на постели.

А утром специально заговорил с привратником о городской жизни. И узнал такое…

— Ты знаешь, Владос, что в город приехало турецкое посольство? — поинтересовался юноша, когда повозка выехала со двора.

— Не знаю, — грек пожал плечами. — Да и не очень интересуюсь, честно сказать. Ну, посольство… Что нам до него?

— Турки приехали ровно три дня назад, — тихо пояснил Лешка. — И уже ровно три дня мы делаем по три рейса.

— Совпадение! Случайность.

— Совпадение? Может быть…

Владос расхохотался:

— Ну и мысли тебе в голову лезут! Вот что значит — три дня без женщины. Уже ведь три дня?

— Да ну тебя, Владос! — обиделся Лешка. — Я ему серьезно, а он…

— А, если серьезно, старик мне тоже весьма подозрителен, — понизив голос, признался грек. — Думаю, они не собирается нам платить. Но — пока-то мы ведь живем за его счет! Ждем себе корабля — что еще надо? Дождемся — сговоримся матросами. И никаких денег не надо!

Лешка покачал головой:

— Завидую тебе, дружище! Все-то у тебя просто выходит. А в жизни так не бывает!

— А как бывает? — завелся грек.

— Не знаю… Но точно — не просто. У нас поговорка такая есть — простота хуже воровства.

Разогнавшаяся повозка чуть было не своротила тележку зеленщика.

— Смотри, куда правишь, тетеря! — Владос выхватил у Лешки вожжи. — Заладил — просто ему, сложно… Чего это они там столпились? — привстав, он посмотрел вперед.

Лешка тоже вытянул шею, увидев впереди, у пересечения с улицей Комнинов, скопление людей и повозок.

— Во, блин — пробка!

— Там и стражники… Наверное, ждут, когда проедет кортеж правителя.

Ждали почти до обеда. Кто-то ругался, кто-то искал обходные пути, а парни просто радовались возможности повалять дурака. Тем более день-то выдался славный — теплый и солнечный.

— Смотри, смотри! — вдруг закричал грек, показывая пальцем вперед.

Лешка и сам уже увидел проехавших по широкой улице воинов на красивых конях, с чалмами и тюрбанами на головах. За спинами всадников развевались разноцветные плащи, у поясов, в золоченых ножнах висели тяжелые сабли. Разноцветные бунчуки развевались на копьях, гремели привязанные к седлам барабаны.

— Турки уезжают, — пояснил кто-то в толпе.

— Туда им и дорога — пусть катятся.

Лешка ухмыльнулся:

— Ну, что, Владос? Спорим — мы завтра съездим за кирпичами только один раз?

— Да не буду я с тобой спорить.

— Ну, давай… Ну, хоть на денарий. А я поставлю десять.

— Один к десяти? Идет!

Улыбаясь, грек тряхнул поводьями, и пустая повозка, быстро набирая ход, покатила…

Глава 12

Зима 1440 г. Трапезунд

ЛАЗУТЧИК

Глядит оно, как будто разъяренный лев,

Из-под бровей густых и нависающих,

А глаз его по мере меньше бычьего,

Налит густою кровью…

Мануил Фил

…По улице Великих Комнинов.

И впрямь Лешка оказался прав — буквально со следующего же дня у них началась череда относительного отдыха, который оба молодых человека использовали примерно одинаковым образом. Естественно, по очереди. Правда, длилась эта идиллия недолго — совсем скоро дед Николай снова потребовал возить кирпичи почаще. И что такое случилось в городе? Опять посольство? Да нет вроде бы ничего подобного не было. А что же было?

— Завтра поедем в объезд, — ложась спать, предупредил Владос.

Лешка поднял голову:

— А что случилось? Улица перекопана?

— Маневры.

— Что?!

— Понимаешь, — грек улыбнулся. — Моя знакомая девушка… ну, ты знаешь, откуда… Так вот, она сказала, что Великий Комнин проводит смотр войскам — и как раз завтра отряды панцирной пехоты промаршируют по центральным улицам.

— Смотр войск?! — волнуясь, переспросил Лешка. — Так вот значит, что…

— Ты это о чем?

— Да все о том же…

Парень задумался. Ведь так и выходило — один к одному, — как только в городе происходит какое-нибудь важное событие, так резко увеличивается число вояжей за кирпичами. Нет, это уже никакая не случайность, закономерность! Странная, говоря прямо, закономерность, странная — если не сказать больше…

Что же, получается, старик Николай — шпион? Турецкий или еще неизвестно, чей… Лешка аж вспотел. Если все непредвзято проанализировать, получается так. А через кирпичную мастерскую — с помощью ничего не подозревающих парней — он держит связь с центром! Получает задания, отправляет шифровки… ну, пусть даже не шифровки — просто сведения. Стоп! Интересно, каким же образом он их отправляет? Ну, получает — понятно как: с кирпичами, а вот отправляет… Черт его знает. А что если старик прикрепляет какой-нибудь свиток прямо непосредственно к телеге? Или прячет сведения в ярме, да мало ли что можно придумать, повозка-то немаленькая. Вот бы поискать! Да-да, прямо завтра, как раз его, Лешкина очередь… хотя нет, вместе поедут, одному на три ходки не управиться, а сведения наверняка будут — маневры-то еще не закончились. Завтра… Да, завтра и посмотреть — выбрать момент, поискать повнимательнее… Назавтра дед Николай поднял всех самолично:

— Быстрей, быстрей запрягайте, парни, — суетился он. — Да поезжайте сегодня не прямо, в обход, по Влахернской улице — от церкви налево.

— Да знаем, — зевая, махнул рукой Владос. — А с чего б это такая спешка?

— Видишь ли, — старик замялся. — Аристарх, кирпичник, собирается вскоре повысить цены. Так что нам выгодно купить и привезти кирпичи сейчас. И — как можно быстрее.

— Ну, уж поспешим, раз такое дело, — солидно заметил Лешка. — Не беспокойся, дядь Николай, не подведем.

— Да я и не беспокоюсь, — старик на миг хищно осклабился, но тут же кривоватая улыбка его стала весьма дружелюбной. — Чего мне беспокоиться-то? Вы — парни надежные. Видно, придется увеличить вам плату.

— Золотые слова! — обрадованно потер ладони грек. — Поистине золотые.

Они быстро запрягли лошадей и, усевшись в повозку, выехали с обширного подворья церкви Святой Софии. Как и советовал Николай, сразу же свернули налево и, понукая коней, покатили по узкой Влахернской улице, ведущей вдоль крепостной стены. Солнце, золотое утреннее солнце, разогнав облака, поднималось в небо. На башнях сменялась ночная стража.

Когда повозка отъехала уже достаточно далеко от подворья, Лешка неожиданно попросил остановить лошадей.

— Кажется, ось как-то не так скрипит, — посетовал он, юркая под телегу. — Я посмотрю.

— Посмотри, посмотри, — щурясь от солнца, благостно кивнул напарник. — Только не очень долго. Небось, старикан и сегодня три ездки сделать заставит. Все ему кирпичей мало…

Ничего не ответив, Лешка забрался под телегу и внимательно осмотрел днище и оси. Вроде бы ничего… Неужели старик положил сведения прямо в повозку? Но это ведь небезопасно — вдруг кто найдет?

— Ну, долго ты там? — сверху прокричал Владос.

— Иду… — Лешка прополз к задней оси и замер. — Есть!

Как раз там, за осью, и был привязан небольшой свиток, который юноша, недолго думая, сунул себе за пазуху, зачем — и сам не знал. Так… Просто…

— Все в порядке, — усаживаясь в телегу, улыбнулся парень. — Думал, ось скоро треснет… Слава богу — нет.

— Ну и вид у тебя, — тронув поводья, хохотнул грек. — Грязный, как чушка!

— Сам ты чушка, — Лешка почесал затылок и попросил остановиться где-нибудь по пути — обмыться.

— Нечего было под телегой валяться, — пробурчал Владос. — Как бы не опоздать.

— Не опоздаем. Я быстро.

Они остановились у фонтана, вымылись, напились… Лешка, улучив момент, отошел в сторону — больно уж не терпелось развернуть грамоту…

— Ну и что ты там от меня прячешь? — заглянув из – за спины, язвительно осведомился грек. — Письмо от любовницы?

— Вот, — Лешка разочарованно осмотрел какие-то непонятные символы и протянул свиток приятелю. — Висело под задней осью.

— Что?!

Ну, в конце концов, почему бы не довериться старому другу? Вредничает, насмехается — да и черт с ним. Самому-то тут все равно не разобраться.

— Ничего не понимаю, — Владос почмокал губами. — Белиберда какая-то.

— Думаю, это из-за нее мы сегодня совершим несколько ездок, — негромко пояснил Лешка.

— Ты так считаешь?

— Да. Думаю, наш хозяин не так-то прост! И главное — как бы его игры не вышли нам боком.

— А мы-то тут при чем?! — вполне искренне удивился грек. — Мы вообще ни о чем таком ни сном ни духом.

— Это все так, — Лешка задумчиво потеребил подбородок. — Вот только чаще всего такие, как мы, и попадаются. Поди потом, доказывай, что ты ни при чем. Боюсь я, дружище! Как бы не запалиться! Не зря нам старик такие деньжищи платит…

— Обещает заплатить — ты хотел сказать?

— Ну да. Обещает. Интересно, на кого он работает?

— На турок, — авторитетно заявил грек. — Или, может быть, на армян, на ордынцев… мало ли. До Трапезунда многие охочи — больно уж вкусен кусок.

— Да уж, — невесело кивнул Лёшка. — Это ты верно заметил — вкусен. Как бы только нас вместе с ним не проглотили.

Сказал — и словно накаркал!

На этот раз у восточных ворот, через которые они всегда и ездили, стояла не обычная стража, а совершенно новые люди — надменные, злые, в блестящих чешуйчатых латах и с копьями. Главный — высокий чернявый мужчина с раздвоенной, словно копыто, бородкой — презрительно выпятив губу, вразвалочку подошел к телеге:

— Куда, зачем?

— В керамическую мастерскую Аристарха, что на Валясице, — охотно пояснил Владос. — За кирпичами на ремонт подворья церкви Святой Софии.

— За кирпичами, говорите? А ну, записывайтесь в подорожную книгу! И платите три обола.

— Так мы ж пока пустые…

— Четыре!

Друзья грустно переглянулись: ничего не поделаешь, видно, придется платить. Какой-то молодой воин — совсем еще мальчишка — принес из привратной будки подорожную книгу — длиннющий папирусный свиток.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался копытобородый. — Никогда подобных книг не видел. Интересно взглянуть… — Он развернул свиток, вчитался… — Ага! Вот и вы… Владос и Алексий, возчики господина Николая Стадоса, церковного старосты. Третьего дня с утра везли кирпичи… И в обед везли. И вечером. И за день до того… Ого! Да из этих кирпичей не только церковное подворье отремонтировать, стену крепостную выстроить можно! А не уклоняется ли ваш наниматель от налогов, а?

— А мы почем знаем?

— Верно, не знаете. Но — поможете его побыстрей отыскать! — расхохотавшись, главный щелкнул пальцами. — Взять их!

Рослые стражники враз скрутили парням руки и утащили в воротную башню.

— Да что вы делаете-то, ироды? — нарочно привлекая внимание прохожих, громко ругался грек. — Это же произвол!

— Меньше болтай, дешевле отделаешься, — цинично бросил стражник и подмигнул своим. — А ну-ка, братцы, обыщем их!

Сильные руки зашарили под одеждой.

— Ой-ой! Щекотно! — задергался Владос, а Лешка… Лешка похолодел — из-за его пазухи уже вытаскивали грамоту. Развернули.

— Ого! Ну и птички залетели в наше гнездо! Господин Каландис, взгляните-ка сюда!

Господин Каландис — тот самый командир, чернявый, с раздвоенной бородкой — заглянул в караульное помещение.

— Ого! — воскликнул он, рассмотрев найденную грамоту. — Да тут пахнет хорошей наградой! Значит, так: этих, — он кивнул на побледневших друзей, — связать. Сторожить. Потом доставить, куда скажу. И смотрите у меня, отвечаете головой.

— Ну, вот оно, — уныло повесил голову Владос. — Дождались.

Лешка ничего не сказал — а что было говорить-то?

Связав руки, их поместили в узкой комнате для задержанных, забранной решеткой из толстых металлических прутьев. Двое воинов, притащив скамью, уселись рядом с решеткой и не отрывали от пленников глаз.

— И не вздумайте разговаривать! — без обиняков предупредил один из стражей. — Не то ка-ак шваркну копьем — мало не покажется.

Владос опустил голову, а Лешка… Сказать, что он был подавлен — значит, ничего не сказать. Ну, как же так?! Как же так получилось? Далась ему эта телега, эта злосчастная грамота… Ведь телегу-то не обыскивали, обыскивали седоков, и то — просто так, для профилактики. И вот, на тебе! Как назло. Да-а, вляпались. И самое главное — виноват-то во всем он, Лешка. Как теперь быть? Как смотреть в глаза Владосу? Выход один — взять все на себя, а уж там — будь что будет.

Их продержали в караулке почти до вечера, и, уже когда начинало темнеть, посадили в закрытый возок и куда-то повезли под усиленной охраной стражников. Повозку подбрасывало на ухабах, скрипели колеса, а на сердце было так муторно, что просто и не сказать как.

Ехали долго, правда, больше стояли, и Лешка даже попытался представить себе, как матерый шпион —куда везут? Впрочем — а к чему все это? Города-то они толком не знали. Скорей бы уж привезли.

Лешка старался не смотреть на Владоса, и глотал горькую слюну, чувствуя себя виноватым во всем. А грек… Грек вдруг изловчился, ткнул его локтем и вдруг весело подмигнул — мол, еще повоюем!

Как раз в этот момент повозка явно поехала медленнее, а затем и вообще остановилась. Один из сидевших внутри — вместе с арестованными — стражников откинул плотный полог, что-то громко спросил и, оглянувшись, махнул рукой:

— Вылезайте, приехали.

Один за другим узники выбрались из повозки. Уже было совсем темно и над головами холодно мерцали звезды. Холодный ветер дул откуда-то с гор, раскачивая ветви деревьев, пахло конским навозом и почему-то — розами, вернее — шиповником. А, так и есть — повернув голову, Лешка увидел обширный сад. В руках стражников, потрескивая, горели факелы, добавляя к навозу и розам свежий запах смолы.

— Ну, чего встали? — Лешку весьма ощутимо приложили по шее, парень дернулся и, вздохнув, зашагал следом за копытобородым Каландисом — тот их, оказывается, сюда и привез. Сюда… Интересно было — куда? Впрочем, чего интересного? Здоровенный трехэтажный дом, довольно угрюмый, скорее даже — крепость, если учитывать маленькие оконца и башни. Сад был окружен железной оградой, через ворота которой к дому вела посыпанная песком тропинка. Когда подошли ближе, гремя цепями, залаяли псы. Они были невидимы в сгустившейся темноте, но, судя по лаю, чувствовалось — зверюги солидные, не какие-нибудь там болонки.

Проведя арестантов длинным пустынным коридором, стражники спустились вниз, в подземелье, мрачное и сырое. Приоткрылась дверь… вторая…

В одну камеру втолкнули Лешку, в другую — Владоса. Ну, ясно — разобщили, суки… Лязгнул засов.

Внутри оказалось темно, сыро и холодно. Чтобы не озябнуть, Лешка принялся прыгать… но прыгать долго ему показалось не интересным. Тогда он стал делать вид, что заводит гусеничный трактор. Подняв ногу, забрался в кабину — вытянул руку — включил «массу». Спустился. Снял крышку с двигателя. Нагнулся, аккуратно поставил рядом. Намотал на шкив тросик. Резко, с силою, дернул. Эх, не повезло, не завелся с первого раза. Есть ли в «пускаче» бензин? Нету! Так и знал, что нету. Залить. Взять канистру. Поднять. Осторожненько… Ага! Теперь — снова шкив. Дернул! Рраз! Два! Три… Ага! Завелся… загрохотал основной. Теперь перевести рычаг, выключить пусковой движок… Ху-у, слава богу. Умаялся!

Лешка согрелся, что ему сейчас, для начала, и надо было. Теперь настала пора подумать, поразмышлять. Итак — как юноша и предполагал, вернее, как предупреждала Балия — старик Николай занимался совсем уж опасным и предосудительным делом, которое и молодым-то не всем по плечу, не говоря уже о пожилых людях — короче говоря, шпионил. И надо ж было такому случиться, что он, Лешка, как раз и попался со шпионской информацией в кармане… ну, не в кармане, за пазухой. Что ж у него теперь будут спрашивать? А что всегда спрашивают у шпионов? На кого работаешь, тайники, информаторы, связь… А ведь ничегошеньки Лешка не знает. Знал бы — выдал, конечно. Какая ему, к чертям собачьим, разница, на какой стороне быть? Но в том-то вся и штука, что ничего такого известно не было! А в истину, естественно, тюремщики не поверят. Да никто бы не поверил. «Твоя грамота? О, нет! А как у тебя оказалась? Случайно нашел под телегой. Ой, не смеши мои шнурки!»

Это уж точно — никто не повер