/ Language: Русский / Genre:sf_history / Series: Вещий князь

Властелин Руси

Андрей Посняков

Спокойная жизнь ладожского наместника Хельги неожиданно обрывается трагедией — на охоте погибает князь Рюрик. Новгородцы просят ярла возглавить северные дружины и повести их на далекий Царьград, за богатством и славой. Вскоре Хельги начинает догадываться, что за этими событиями стоит его самый главный враг — черный друид Форгайл Коэл, сознающий, что симбиоз двух душ молодого варяжского ярла и русского музыканта из далекого будущего — может остановить его на пути к власти. На этот раз друид решает действовать с двух сторон — в прошлом и в будущем…

Андрей Посняков

Властелин Руси

Глава 1

СТО ДЕВ

Февраль 866 г. Киевщина

…языческие жрецы приносили человеческие жертвы: «и убивашета многы жены и имения их имашета собе».

Б. А. Рыбаков. Язычество Древней Руси

Снег, мокрый, серый, мерзкий, пополам с нудным дождиком, затянул пеленою Подол и Почайну с пристанью для заморских гостей. Где-то над ними едва угадывались увенчанные деревянными стенами вершины Щековицы и Градка, видно их было плохо, снег слепил глаза, заставляя надвигать на лоб шапки и капюшоны.

— Разгневался, Перун-батюшка, — поглядев на небо, закряхтел высокий жилистый старик, простоволосый, с густой бородой и бесцветными, глубоко посаженными глазами. Длинная одежда его все была запорошена снегом. Под ногами, обутыми в подвязанные к икрам кожаные поршни, чавкала жирная грязь.

— Чего-то не встречает нас Вельвед-волхв, — нагнал старца идущий позади него парень. Впрочем, и не парень уже — молодой мужик, длинный, носатый, тощий — точно в таком же длинном одеянии, как и старик. Следом, отворачивая лицо от снега, шел еще один — пухленький и круглолицый, с глазами цвета потухших углей.

— Не для всякого путника расстарается Вельвед, — оглянулся с усмешкой старец. На груди его сухо звякнуло ожерелье из высушенных змеиных голов. — Да и не знает, поди, о нас волхв. Знал бы — меня б встретил, — старец горделиво сверкнул глазами. — О вас и не знаю… — он качнул головой. — Невелики бояре. Ну, инда неча стоять. Кувор, ты хвастал — Киев ведаешь?

— Ведаю, — кивнул круглолицый, и большой висловатый нос его смешно дернулся. — В позапрошлую зиму немало постранствовал тут. Нас, чаровников да кудесников, жаловал тогда Дир-князь.

— Да и сейчас жалует, — довольно осклабился тощий.

— Верно, брате Войтигор, жалует, — повернулся к нему старец. — Жалует, да только не всех — на что ему облакогонители? Право, не знаю, зачем ты и пристал к нам? — Бесцветные глазки старца с презрением взглянули на Войтигора. Тот покраснел, скрипнул зубами:

— Эвон, как баешь, Колимог… Зря.

— Да ты ж, поди, и крови человечьей боишься? — не унимался старец. — У вас, облакогонителей, и жертв-то путевых нет.

— Да как это нет? — Молодой волхв не на шутку разволновался. — А моления о дожде, что ж, думаешь, так просто проходят? Ежели засуха, петухами да лошадью не обойдешься — случается, требуют боги и человека.

— Вот именно, что «случается», — засмеялся Колимог. — А тут, чую, другая тебя работа ждет.

— И что ж с того? Да нешто я…

— Успокойся, друже, — пухлый Кувор положил Войтигору руку на плечо. — Колимог-волхв не обидеть тебя хочет. Сомневается — а ну, как рука у тебя не набита? Ведь дела нас ждут великие…

— А ты не сомневайся, Колиможе, — шмыгнув носом, жрец стряхнул налипший на веки снег. — К тому ж… — он бросил быстрый взгляд на Кувора, — …чаровники тоже не особо-то человечьими жертвами славятся.

— Не скажи, — желчно расхохотался толстяк. — Меня сам Дир-князь знает!

— Да неужели?

— Ну, может, и подзабыл уже. — Вздохнув, Кувор потеребил за рукав старца: — Куда идем-то, брат Колимог?

— В корчму Мечислава-людина, — обернулся к нему старец. — Таковую ведаешь ли?

Круглолицый волхв усмехнулся:

— Еще бы не ведать…

А снег все шел, мокрый и мерзкий, смешивался с растаявшей грязью, делая непроезжими пути-дорожки, вот уж верно говорят — нет хуже оттепели в сечень-месяц. Да, что и говорить, и январь-то стоял не особо морозный, а тут, к весне ближе, совсем задождило, как и сказано — «прольет Велес на дороги — зиме убирати ноги»!

Над усадьбой, затерявшейся в лесу у Глубочицы да Притыки, стоял густой туман, мокрый снег тяжело оседал на крытой камышом крыше вросшей в землю избы, облипал раскидистые ветви старой березы, что росла на заднем дворе, за амбаром, густым ноздреватым слоем покрывал узкую, расчищенную к воротам дорожку. Пусто было во дворе, даже пес не высовывал головы из будки, только лишь в хлеву, у амбара, глухо мычали коровы.

В избе было темно, душно — от протопленного не так давно очага тянуло дымом. Покряхтев, поднялась с широкой лавки простоволосая баба с грубым, словно высеченным из камня лицом — крепкая, высокая, словно башня. Схватила стоявшую на столе рядом с лавкой крынку, отпила.

— Добрый квасок, — глянула за очаг, где у стены сонно ворочался кто-то. — Эй, Вятша! Хватит почивать, парень. Иди-ка лучше снег от ворот покидай, инда, чую, ни пройти, ни проехать будет. Ну, что лежишь? Подымайся, кому говорю?

— Встаю, встаю, тетка Любомира, — потянулся за очагом молодой парень, почти отрок еще — светлорусый, светлоглазый, жилистый. Почесал рукою под сердцем, там, где синело изображение волка, глянул в полутьме на хозяйку. — Отвернулась бы, тетка. Оденусь.

— Фу, — фыркнула та. — Да чего я там у тебя не видала?

Однако отвернулась, подошла к волоковому оконцу, убрала ставенку — с улицы сразу пахнуло сыростью. Вятша поежился, натягивая рубаху. Любомира искоса глянула на него — ладный парень вырос. Живет блудом с Лобзею, приживалкой, что отправлена третьего дня в Киев, к Мечиславу, как тот и наказывал. Эх, Мечислав, Мечиславе, чтой-то долгонько тебя не было! Любомира, вздохнув, ухмыльнулась. А может, и не надо никакого Мечислава? Эвон, Вятша-то… Жаль, Лобзю любит… Так, а Онфиска-то чего дрыхнет? Любомира посмотрела в другой угол:

— Эй, дева! Животина кормлена ли? Куча тряпья в углу зашевелилась.

— Кормлена, матушка, — выглянуло из-под волчьей шкуры круглое девичье лицо. — С утречка еще раннего.

— Ну, так все равно не спи, — хмуро распорядилась хозяйка. — Мало ль работы в доме?

Вятша накинул на плечи полушубок:

— Лопата на месте ли?

— А куда вчерась ставил, там и бери, — махнула рукой Любомира. А ведь ладен, парень-то! Эх, если б не Лобзя…

Отрок задержался в дверях:

— Тетка Любомира, как вычищу, схожу к Притыке? Может, и Лобзю нашу встречу…

— Да никуда она не денется, Лобзя твоя, — недовольно усмехнулась хозяйка. — Хотя и верно — давно бы уж пора ей возвернуться.

— Вот и я говорю!

— Ну, сходишь, — Любомира милостиво кивнула. — Двор почисти сначала.

— Почищу, — кивнув, Вятша выбрался из избы. Ох, и смурно же было кругом! Серо, промозгло, противно. Плюнув, отрок отыскал у амбара лопату. Обернулся к избе — низенькой, еле-еле торчавшей из-под снега. Из волокового оконца потянуло дымком — видно, Онфиска разжигала очаг.

— Инда, и поснедаем, — ткнув лопатой в снег, сам себе улыбнулся Вятша, вспоминая, остались ли еще вчерашние мясные щи иль доела их тетка?

Гремя цепью, вылез из будки пес — большой, кудлатый. Увидав отрока, завилял хвостом, заскулил умильно.

— Нету любимицы твоей, Орайко, — засмеялся Вятша. — Некому тебе мясца кинуть. Ну, пожди, возвернется, поди, скоро…

Пес улегся было на снег, вытянул лапы, да тут же вскочил — видно, попал в мокрое — закрутил головой, отряхиваясь. Псина изрядная — теленок, не пес! Подкармливала его, бывало, Лобзя. Эх, Лобзя, Лобзя… Крепкая, румяная дева с толстой русой косою — из-за тебя ведь и задержался Вятша у тетки Любомиры, не ты бы, так… И кто он сейчас у хозяйки? Холоп? Закуп? Рядович? Или вдач? Ну, не холоп, точно. А вот девки, те — да, холопки. Вот и Лобзя… Сколько раз уговаривал ее убежать, да та все отнекивалась — куда бежать-то? И вправду — куда? Может, не так уж и хорошо было у Любомиры — вечная работа да скука, от которой в иные вечера сводило скулы, — но ведь не так и плохо. Всегда при деле, поесть есть чего, изба теплая, да — какая-никакая — защита. Правда, та еще Любомира змея, однако одному-то, без рода, и совсем плохо. Так хоть куда ни шло. Вот и боялась Лобзя, как ни уговаривал ее отрок. Все отнекивалась, ждала чего-то. Да сейчас-то, с Вятшей, на усадьбе уж куда веселее. А вот раньше-то как жили? В Киев — Лобзя рассказывала — и то куда как редко выбирались, на торг только. А уж на праздник какой, так: «Дома сидите, девки! Чай, работы много». Вот так и жили. Да и сейчас так же живут — работа — сон, сон — работа. Господи… И чего Любомира Лобзю в город послала? Скорей бы уже вернулась дева. Баньку бы истопили, хорошо б еще и тетка к Мечиславу ушла — мало ли, дела какие срочные? — а уж тогда… Вятша представил обнаженную пышногрудую деву и, помотав головой, прикусил губу. Эх, Лобзя, Лобзя…

Чуть приоткрыв дверь, Любомира наблюдала за парнем. Экий и вправду ладный. И как ловко управляется по хозяйству — эвон, полушубок в снег скинул, лопатки под рубахою так и ходят… А ведь Мечислава еще долгонько ждать. Раньше травня-месяца вряд ли и приедет. И чего ж его ждать?

— Эй, Онфиска, — Любомира обернулась к очагу, — сходи-ка побыстрей за хворостом, а я за огнем погляжу.

— Так ведь хватает дровишек-то? — удивленно взглянула на нее дева.

— Сходи, говорю! — с угрозой в голосе повторила хозяйка. — Ну!

Пожав плечами, Онфиска накинула на плечи полушубок.

— Ты куда ж это направилась, дева? — воткнув лопату в снег, выпрямился Вятша.

— За хворостом хозяйка послала, — Онфиска махнула рукою. Тоже ладная вся, крепкая, грудастая, как и Лобзя. Только Лобзя куда как покрасивше будет!

— За хворостом? — удивился отрок. — Так есть же!

Ничего не ответив, Онфиска ушла за ворота. Проводив ее взглядом, Вятша поплевал на руки…

— Эй, подь-ко сюда, парень, — услышал он негромкий зов. Обернулся…

Стоявшая в дверях тетка манила его в дом и — странное дело — улыбалась. С чего бы?

Пожав плечами, юноша направился в дом.

Внутри пахло дымом и чем-то кислым — видно, тетка разогревала вчерашние щи. Из окна тянуло холодком, в дальнем углу чадяще горел светец.

— Глянь-ко, — Любомира кивнула на выдвинутый из-под лавки сундук — большой, крепкий, обитый позеленевшими медными полосами.

— Завалялась тут у меня рубашенция. Сымай-ко свою, примеришь.

— А что, сегодня праздник какой? — удивился Вятша и, расстегнув застежку на вороте, через голову стянул рубаху.

Тяжело дыша, Любомира внезапно огладила его ладонью по спине и, развернув за плечи, притянула к себе:

— Ладный-то ты какой, Вятша!

Губы ее, толстые и мясистые, жарко накрыли губы парня, сильные руки по-хозяйски повалили на лавку.

— Втроем будем жить, отроче, — быстро шептала женщина. — Я, ты и Лобзя. А хошь — так и Онфиску возьмем… Уж так сладко будет! И чего я, дурища, раньше ждала?

— Видно, Мечислава боялась, — еле вырвавшись из ее объятий, едко промолвил Вятша.

— А и боялась, — Любомира согласно кивнула. — Больно уж приезжал часто… Ну а посейчас-то… Что сидишь, иди ж, поласкай меня?

Хозяйка бесстыдно задрала рубаху, заголив крепкое угловатое тело. Тяжелая грудь ее висела, словно у свиноматки. Вятше вдруг стало противно — он инстинктивно подвинулся ближе к двери. Любомира притянула его руками:

— Ну, давай же, вьюнош… Давай…

— Так… Онфиска же… — пытался выбраться из-под нее Вятша.

— И что же, что Онфиска? — шептала не на шутку распалившаяся хозяйка, не понимая, вернее не желая понимать, что — потная и противная — вызывает у парня лишь отвращение.

— Потом, тетка Любомира, — отбивался он. — Потом, ладно?

— Нет, не потом, — женщина повысила голос. — Сейчас! А ну… Что ж ты, брезгуешь?

Вятша оттолкнул назойливую, едва не стащившую с него порты бабу.

Та взбеленилась вдруг, словно необъезженная кобылица:

— Ах, брезгуешь, тварь?

Ударила парня ладонью по лицу. Потом еще раз… схватила висевшие на стене вожжи…

— На, гад, получай! Получай

Удар за ударом посыпались на несчастного Вятшу. На спине, на груди и плечах вспыхнули кровавые полосы.

— Уймись, уймись, тетка!

Ох, напрасно взывал он! Любомира разошлась не на шутку — окровавленные вожжи в ее руках мелькали все чаще, силушкой не обидели боги.

— Получай!

Метнувшись к столу, Вятша схватил нож, сверкнул глазами:

— Уйди… Всеми богами прошу!

— Уйди? — завидев острое лезвие, попятилась Любомира. — Это ты мне говоришь, щенок? — Она неожиданно выпрямилась, отбросив в сторону вожжи, и громко сказала: — Вон! Вон с моего двора, приблудыш. И чтоб ноги твоей здесь никогда не было.

— Да и ладно, — озлился Вятша. — И уйду.

Не спуская глаз с разъяренной хозяйки — знал, та способна на многое, — бочком обошел лавку и, прихватив брошенную на пол рубаху, вихрем метнулся наружу.

— Ну, и к лучшему, — уходя со двора, шептал он. — Сейчас бы только повстречать Лобзю…

— Тварь… — выглянув из избы, плюнула в снег Любомира. Тяжелая грудь ее колыхалась. Сердце вдруг пронзило острое чувство потери. Может, не так надо было? Не так быстро, не так настойчиво, постепенно… Постепенно… Да уж слишком хотелось. И кто он вообще такой, этот приблудыш, чтобы… Жаль, конечно, работника, да и ладно. Ничего, жили без парня ране. А про него потом не забыть шепнуть Мечиславу — ограбил-де да сбег. Пущай-ко через людишек своих прищучит…

Еще раз плюнув, Любомира раздраженно пнула в бок выскочившего из будки Орая и скрылась в избе. С вязанкою хвороста за плечами во двор вошла Онфиска. Покачала головой, погладив собаку:

— Ох, Вятша, Вятша… И чего подался в бега, парень? Нешто плохо тут было?

Повстречавший Онфису отрок не рассказал ей о том, что давеча случилось в избе. Не успел, да и, честно говоря, не очень хотелось рассказывать.

Несмотря на муторную погоду, Киев давно уже проснулся, шумел у пристани Торг, кричал рынок и на Подоле, шныряли средь торговых рядов мальчишки — торговцы горячим сбитнем, пирожники, квасники:

— Эх, и сбитень, горячий, пахучий, на травке муравчатой!

— А вот пироги, с пылу с жару, лепешки рассыпчатые!

— Кваску не желаешь отведать ли, человече?

— Не желаю, — отмахнулся высокий белобрысый парень, тут же закашлялся, прикрыв лицо рукою, свернув, скрылся в толпе. Эх, не нужно было идти через рынок, да так к Копыреву концу ближе получалось. Однако, кажется, не узнали пока. Пока не узнали… Интересно, сколько еще можно будет таиться? Белобрысый вздохнул. Сейчас-то еще ладно, а как на весну повернет да пригреет солнышко? Да и сейчас — вона, почитай, на торгу все сбитники-пирожники-квасники Мечиславу-людину мзду платят. Не говоря уже о колпачниках, эвон, стоят, в кучу сгрудившись, рыщут глазенками, дурачков выискивают. Да, пожалуй, и нашли — длиннобородого мужичагу с конем. По виду — смерд. Эх, зря ты ляму-то раззявил, бородище! Выиграют у тебя все, обманут — и пойдешь себе обратно пешком, без коня, да кабы еще и не голым. Впрочем, твое дело. Отвернувшись от азартно обступивших заезжего смерда колпачников, белобрысый быстро пошел прочь.

Миновав вечевую площадь, свернул в узкую улочку — жестянщиков, проскочил мимо кузни и, обойдя грозно возвышающиеся на горе укрепления Градка-детинца, спустился к Копыреву концу — не самому худому району Киева, заселенному преимущественно торговым людом. Прибавив шаг, улыбнулся чему-то и, завернув за ограду, оказался у приземистого здания постоялого двора. Войдя, поклонился, крикнул весело:

— Здорово, дядько Зверин!

Хозяин двора — коренастый, заросший волосом почти до самых глаз — буркнул в ответ что-то не особо приветливое. Вошедший не обиделся, уселся за длинный стол, шутливо толкнув плечом тощего неприметного мужичка в теплом бобровом плаще внакидку:

— Почто грустишь, дядько Микола? Мужичок лишь махнул рукою да подвинул парню

кружку:

— Пей, Ярил, угощаю.

— Вот, благодарствую! А то от Зверина покуда дождесся…

Белобрысый с видимым удовольствием отхлебнул хмельной сикеры, стрельнул глазами по гостевой зале.

— А зазноба твоя возле очага крутилась уже, — усмехнулся Микола. — Раненько, видать, поднялася. — Он снова грустно потупился. — Эх, жи-и-знь…

— Что, в колпачки на торгу сыграл? — участливо поинтересовался Ярил. — Говорил ведь тебе.

Микола лишь махнул рукою. Ярил поднял кружку, улыбнулся широко, почувствовав, как легли на его плечи нежные девичьи руки.

— Пришел уже, Яриле? — смуглая темноокая девчонка с длинной черной косою ласково провела ему ладонью по щеке. Из дальнего угла подозрительно обернулся Зверин. Девчонка тут же отдернула руку.

— Пришел, Любима, — обернувшись, подмигнул деве Ярил. — А чего на пристани делать-то? Досок не подвезли — сыро.

Любима бросила быстрый взгляд на хозяина двора:

— Погоди, вот с обеда ляжет почивать батюшка, поговорим, ладно?

— На то и надеюсь, — усмехнулся Ярил, провожая влюбленными глазами идущую вдоль длинной скамьи деву. Ох, и краса же! Смуглява, черноброва, стройна, а уж коса — черная, словно беззвездная ночь. Жаль, конечно, батюшка ее тот еще мерин. Не особо-то возлюбил он недавно вернувшегося из дальних северных краев парня, хоть и водилось у того попервости серебришко. Правда, недолго. Справил Любиме подарки — браслеты, кольца височные, ожерельице златое. Было серебришко — и нету. Снова гол как сокол, как и не уезжал никуда. Старым промыслом заниматься — мошенничать — уж и не лежала душа, да и не дал бы Мечислав, быстро прознал бы. Подумал-подумал Ярил да нанялся в артель плотницкую, куда ж еще-то? Навык есть, работа хоть и тяжелая, да веселая, вольная, сам себе, почитай, хозяин: хочешь — работай, не хочешь — скатертью дорога. За сезон неплохо заработать можно. Правда — не сезон еще, не сезон. Вот и косился Зверин — Ярил Зевота? Да на что такой зять — голь-шмоль-теребень? Другого искать надобно, вот, говорят, Харинтий Гусь овдовел недавно — купчина знатный. Шесть больших ладей у Харинтия и хоромы не хуже боярских! Вот бы кого в зятья. Правда, поговаривают, всегда хватало жен у Харинтия, да вот сейчас задумал сразу троих в дом привести. Вот тут-то и вспоминал Зверин о христианах — поклонниках распятого Бога, коим только одну жену разрешалось имети. Хорошо б и Харинтий был таким вот христианином — ужо тогда бы… Зверин вздохнул, украдкой посмотрев на дочь.

Ярил еле дождался полдня. Уж и не вытерпел, вышел с постоялого двора на улицу — хоть и лепил снег — прогулялся, до Подола не доходя, вернулся весь вымокший, да как раз вовремя — косматый Зверин почивать улегся, не слыхать его было в зале. Оглядевшись по сторонам, парень обошел стол и юркнул в неприметный дверной проем, ведущий в полутемные покои, освещаемые чадящим светильником. Почти на ощупь поднялся по лестнице вверх, в небольшой закуток с широким сундуком-ложем, покрытым мягкими бобровыми шкурами. На сундуке, повернувшись к маленькому, затянутому бычьим пузырем оконцу, сидела дева в узкой червленой тунике, надетой поверх длинной рубахи и подпоясанной желтым витым пояском с кистями.

— Любима! — прошептал Ярил, откидывая закрывавший закуток полог из толстой узорчатой ткани.

Девушка обернулась, стрельнув темными глазами, иссиня-черные волосы ее стягивал серебряный обруч. Увидев вошедшего, Любима радостно улыбнулась:

— Яриле!

Зевота крепко обнял ее, целуя в губы.

— Тише, тише… Еще войдет кто-нибудь, — оглядываясь, девушка чуть оттолкнула парня. — Не отпускает батюшка за тебя, — погрустнев, шепнула она.

Ярил пожал плечами:

— Так я еще и не сватался!

— Ты-то не сватался, а вот другие… — Любима махнула рукой.

— Кто же? — насторожился парень.

— Да не бойся, батюшка всем от ворот поворот дал. Не по нраву пришлися… — Немного помолчав, девчонка вдруг лукаво улыбнулась: — Правда, я сама ему на ушко до их прихода много чего про женихов тех нашептывала, да не врала, почитай, говорила всю правду. А допрежь того Порубор помогал, выспрашивал.

— И как Порубор поживает? Что-то давненько его не видел.

— На охоту опять кого-то повел. Сказал — княжьих.

— Подзаработает парень… А когда вернется, не сказывал?

Любима пожала плечами:

— Кто знает? По этакой-то погоде, может, и к вечеру придет, если к дружку своему не заскочит, Вятше. — Девушка вдруг тихонько засмеялась и, обхватив Ярила за шею, шепнула на ухо: — А ты про Порубора просто так спрашивал?

Юноша вздрогнул и тоже рассмеялся: ну, умна дева, догадлива. Конечно же, не просто так он про Порубора выспрашивал, дело к нему имел небольшое. Хотел Ярил летом заимку сложить в тех местах, куда Порубор людей знатных на охоты водит. Все честь по чести: просторная изба с конюшней, частокол от зверья всякого, амбары — этакий постоялый двор, только не для купцов, а для охотников. Он хозяин — за сезон серебришка подкопить можно, и от гостей, и самому охотой промыслить. А потом уже и свататься. Не голь-шмоль какая-нибудь — хозяин! Пожить однова там, в лесу, с Любимой, можно и делянку распахать, да завлечь крестьян-смердов, со временем оно и получится, как задумано. А в Киеве — Ярил то хорошо понимал — ему жизни нет, покуда Дирмунд-князь властвует. Мечислав-людин, враг Ярилин давнишний, князя — доверенное лицо, вот так-то! Мечислав мстителен, не даст заниматься никаким делом — не убьет, подослав людишек, так разорит! А про заимку-то покуда еще прознает, да, может, и не прознает вовсе. Вот бы и хорошо все устроилось — и дело верное, и рядом с Киевом, с Любимой! Надоело уже Ярилу на чужой сторонушке счастья да богатства пытать, никак не хотел он больше расставаться надолго с суженой.

— Кажется, неплохо ты придумал, Яриле, — выслушав его несколько сумбурную речь, улыбнулась девушка. — Постоялый двор… Порубор жаловался — инда б и отдохнули б охотнички-гости, да негде. Вот, будет теперь — где…

— Хорошо б близ дороги дворище поставить, — вслух рассуждала Любима. — Иль хотя бы дорожку к нему провести, чтоб купцы знали — вот и еще лишний навар, вернее, совсем не лишний. Однако… — Она вдруг смешно сморщила нос. — Однако лесных шишей-лиходеев в округе полно, чай…

— С ними договоримся, — мотнул головой парень. — Я многих с Почайны знаю, а все больше с тех краев лиходейничают. Придется и им отстегивать долю малую, иначе пожгут дворище… Ой, Любима! — Он всплеснул руками. — Ну и размечталися ж мы. Дворище! Да с амбарами, да с конюшней. Еще ведь и простой заимки нет, да и место не присмотрено даже.

— Присмотришь, — усмехнувшись, кивнула дева. — Батюшке покуда говорить не будем, а как пойдут дела — вот уж тогда поглядим, как он тебе откажет. Да еще ежели ты сватов хороших отыщешь…

— Да, — Ярил вздохнул. — Есть у меня знакомцы важные, да покуда все в Ладоге.

Любима засмеялась:

— Ничего. Дело-то наше не быстрое. Кто знает, как еще все обернется? Ты тут Порубора и пожди, в избенке его. Чай, холодно у реки-то? Зевота пожал плечами:

— Да не так холодно, люба, как сыро. Почитай, вода у самого очага плещет.

С момента приезда из Ладоги Ярил жил на пристали, в небольшой хижине, выстроенной еще летом артельными плотниками, многие из которых — да почти все — зиму проводили дома. Не только киевские были люди, но и смоленские, и изборские, и даже с ростовской земли. Народ все умелый — корабельщики. Ладью починить-сладить, причал обложить бревнами — на все руки были. Сейчас вот придет весна — тогда и потянутся заказчики — с ладьями, с починками, потом и заморские гости явятся, ромеи, в общем, до осени прожить можно. А к осени, чай, и заимка уже будет. Вот, с Порубором переговорить только. Насчет места.

— В избенке, говоришь, подождать? — Ярил поднял глаза. — А батюшка твой не разгневается?

— Да он и не прознает! А что очаг разожжен будет, так скажу — Порубор самолично просил натопить к возвращению. Ну, что сидишь? Пошли, пока батюшка не проснулся. А Порубор, может, уже и придет ближе к ночи. Эвон, снег-то хлещет, какая тут охота!

Избенка Порубора — маленькая, вкопанная в землю хижина с глинобитным полом и полукруглым очагом в углу — была выстроена на заднем дворе, за амбарами. Зверин тому не противился — парень все ж, хоть и дальний, да родич, к тому же — проводник изрядный, с богатейшими людьми знается!

— Ну, вон, — открыв дверь, кивнула Любима. — Тут и дровишки припасены, и светильник. Ты пока очаг разжигай, а я к вечеру поесть принесу.

Чмокнув парня в щеку, девушка убежала. Ярил проводил взглядом стройную фигурку в красной тунике и, сглотнув слюну, занялся очагом. За время отсутствия хозяина хижина выстыла и отсырела, не хуже той, что у пристани. Однако у этой имелось очень и очень большое преимущество — Любима была совсем рядом!

Едва повернувшись — тесновато кругом, — Ярил отыскал у очага огниво, солому и сухие куски бересты. Высек искру — занялось веселое желтое пламя, потянулся от очага легкий дымок, полез в нос, растекся по стенам. Чихнув, юноша вытащил из волокового оконца заслонку, зажег в глиняной плошке сальный светильник и уселся на лавку, вернее, на узкий сундук, положив локти на стол. И только после этого с любопытством оглядел тесное помещение. Очаг, и тут же — чуть не впритык — стол, сундук, напротив — какие-то полочки у самой крыши — вот и все Поруборово богатство. Любопытствуя, Ярил, привстав, потянулся к полке, захватив несколько кусков пергамента и выделанной бересты. На них были изображены реки, деревья, звери. Даже и подписано что-то мелкими буквицами — глаголицей. Ярил сощурил глаза — кое-что понимал в грамоте, прочел по слогам:

— По энтой дороге токмо зимою, а по весне нехорошо вельми. Сказано Велимиром-гостем.

Рядом были нарисованы деревья и звери — бобер, лось, кабан.

— Молодец, отроче! — поглядев грамотки, восхитился Ярил. — Все свои угодья метит, да не только те, что сам ведает, а и с иных слов.

Вообще же, Зевота сильно уважал Порубора, дальнего Любимина родича. Несмотря на младой возраст — парню не было еще и шестнадцати, — Порубор уже снискал себе популярность в кругах средней руки купцов и ремесленников, иногда желавших развлечься охотою, — все звериные тропы отрок знал. Такое впечатление, с детства, и знания свои умножал, справедливо полагая, что именно они его и кормят. Значительную часть доходов отрок тратил на одежку, Ярил даже подшучивал- «ровно девица». Порубор не обижался, говаривал мягко:

— Нет, не прав ты, Яриле. В моем деле одежка не меньше звериных угодий стоит. Не один я места окрестные ведаю — и многие так же. И кого же люди важные в проводники возьмут? Думаешь, первого попавшегося? Мурло нечесаное в рубище? Этакой заведет… Нет, по одежке сперва встречают! Красива на мне рубаха, да плащ аглицкий алый, оно и видно — человече изрядный, не шпынь какой-нибудь.

Наблюдая, как пляшет в очаге огонь, Ярил разлегся на сундуке. Да, хороший парень Порубор, да и нужный. И его в долю взять — а как же?

Во дворе послышались чьи-то шаги. Порубор? А больше — кому? Ну, наконец-то! Вскочив с сундука, Ярил бросился к двери…

— Вятша? — Он недоумевающе взглянул на хмурого русоголового парня. — А где же…

— Не пришел еще Поруборе, — усмехнулся Вятша. — Я вот решил его навестить, а Любима сюда послала, с лепешками да кашей… — Он поставил на стол большое деревянное блюдо. — Квасу, сказала, попозжей сама принесет.

— Ну, поедим, что делать. — Ярил потер руки. — Ты чего такой смурной, парень?

— Девчонка моя пропала, Лобзя, — отрок вздохнул. — Третьего дня по хозяйкиному велению в Киев послана. До сих пор нет. Заходил к Мечиславу-людину, тот сказал — сразу и ушла дева, сукна штуку забрав — затем ее и посылала хозяйка.

Зевота покачал головой:

— Так, может, в лесах где-нибудь заплутала? Мало ли…

— Вот потому Порубор мне и нужен, — кивнул Вятша. — Коли что — всяко сыскать поможет.

— А давно ты с усадьбы?

— Да с утра ушел, раненько…

— Так, может, и дома уже твоя девица?

— Может, и дома, — посмотрев на Ярила враз погрустневшими глазами, тихо ответил Вятша и еще тише добавил: — Только мне-то теперь туда ход заказан.

Зачем-то оглянувшись на дверь, он рассказал Зевоте обо всем, что случилось с ним утром. Потом лениво поковырялся ложкой в каше и снова посмотрел на Ярила:

— Совета у тебя попрошу, друже. Ты ж человече бывалый.

— Бывалый-то бывалый, — усмехнулся Ярил. — Да только и мне шастать без нужды по Киеву — живота лишиться. Мечислав-то — недруг мой давний, да ты и сам то ведаешь. Но ты не журись, Вятша, ужо знакомцев про деву твою поспрошаю. Мало ль — в городе где-нибудь задержалась.

— Да где ей тут задерживаться-то? Почитай, окромя Мечислава, и знакомых-то нет.

— Так, друже ж ты мой! — привстав, Ярил обнял Вятшу за плечи. — Не хочу тебя пугать, но Мечислав-людин — это такой гад, что всякое быть может.

Вятша вздрогнул, с ужасом взглянув на собеседника:

— Так ты думаешь…

— Ничего я пока не думаю, — Зевота положил руку ему на плечо. — Искать будем. Помогу, не сомневайся, все одно на пристанях сейчас никакой работы нету… Однако ж кажется мне — с усадьбы начинать надо. Ну, инда пождем Порубора, может, и он чего присоветует? Ежели заплутала, чай, не пропадет в лесу твоя дева?

— Да уж не пропадет, — улыбнулся Вятша. — Девка справная.

Порубор объявился наследующий день, утром. Войдя в избенку, аккуратно повесил к очагу вымокший полушубок и шапку, взглянув на спящих на сундуке гостей, покачал головой — и как не свалились? Нагнувшись, подергал за ногу Вятшу:

— Эй, хватит спать, чай, день уже! Вздрогнув, Вятша уселся на сундуке, едва не спихнув на пол Ярила, захлопал спросонья глазами:

— Поруборе!

Друзья обнялись, растолкали Зевоту.

— Вставай, подымайся, Яриле! Порубор пришел.

— О Поруборе! — Приоткрыв левый глаз, Ярил воззрился на отрока.

Кареглазый, румяный, с черными, как у Любимы, волосами, тот, улыбаясь, поправил набивной пояс с привешенным к нему узким хазарским кинжалом:

— Давненько ждете?

— Да вторую седмицу уже, — расхохотался Ярил.

— Да? — Порубор тоже рассмеялся. — А Любима сказала — вчера только пришли. Ну, рассказывайте, как жили-поживали, да чего в Киеве-граде деется? Я-то одичал в лесах, аки зверище дикое.

Ярил кивнул Вятше:

— Рассказывай, парень.

Выслушав, Порубор помрачнел, полностью согласившись с Зевотой в том, что искать пропавшую деву нужно либо в родной усадьбе, либо у Мечислава.

— Гостей ромейских нету пока, людокрады зря озорничать не будут, — почесав затылок, пояснил он. — Значит, только то и остается. Ну, ежели и впрямь в лесу не заплутала.

— По такому снегу — может.

Проговорили долго, все обсуждали, с чего начать поиски, да в конце концов согласились с Ярилом — тот предложил все ж таки сперва прояснить корчму Мечислава.

— Только я туда не ходок, — честно предупредил он.

Порубор кивнул.

— Есть у меня на примете один важный купец, — задумчиво протянул он. — Тоже, говорят, поохотиться надумал — дело завлекательное, да и мясо ни в каком доме лишним не будет, хоть у смерда, хоть у купца, хоть у боярина любого. Ежели дорожку не перебежит Ерофей Конь, столкуемся с гостем. Вот, в корчму Мечислава и приглашу.

Ярил бросил на отрока быстрый взгляд:

— Что за гость-то?

— Изрядный гость, важнейший купчище. — Пору-бор потер ладонями румяные щеки. — Уж ежели Ерошка Конь не…

— Да кто же? Отрок улыбнулся.

— Харинтий Гусь, — значительно постучав кулаком по столу, произнес он.

— Харинтий?! — разом воскликнули гости.

— Харинтий, Харинтий, не ослышались, — повторил Порубор. На губах его играла довольная улыбка.

Еще б было не радоваться! Харинтий Гусь — человек в Киеве не последний. Удачливый купец и работорговец, человек, имевший немалый вес во всех гильдиях киевских — и не только киевских — купцов, Харинтий мог позволить себе любую охоту, практически не считаясь с затратами. А поскольку леса близ самого Киева в большинстве своем принадлежали либо крестьянским общинам-вервям, либо боярам, либо самому князю, Харинтий Гусь мог рассчитывать только на относительно дальние пущи, что, принимая во внимание и свиту купца, было лишь на руку Порубору в смысле оплаты. Лишь бы только удачу не перебил давний конкурент Ерофей Конь, промышлявший тем же самым, что и отрок. Перехватить Харинтия Ерофей вполне мог — окрестные леса знал как свои пять пальцев. Впрочем, Порубор выглядел не в пример представительнее и вполне обоснованно надеялся на свой успех. Надев лучший кафтан и синий, шитый серебром плащ, он уже днем отыскал ярыжек купца и, представившись, назначил встречу в корчме Мечислава-людина. Знал, отличавшийся веселым нравом Харинтий обожает подобные заведения.

К встрече с купцом Порубор готовился тщательно. Согнав с сундука гостей, выбрал из трех рубах лучшую — ярко-зеленую, с желто-красной вышивкой по вороту, рукавам и подолу. Поверх рубахи надел узкий варяжский кафтанец из толстого сукна теплого желтовато-коричневого цвета, подпоясался наборным пояском, накинул на плечи плащ, длинные волосы убрал под бобровую шапку с красным околышем.

— Ну, жених! — восхитился Ярил Зевота. — Как есть жених. Порубор, а давай тебя женим? По летам — пора уже.

Отрок сконфуженно покраснел, опустив глаза долу.

— Ну вас, — отмахнулся он. — Ждите, к ночи явлюсь.

— Ну да, будем мы без дела тебя дожидаться! — Ярил засмеялся. — К пристаням пока сходим, да на торг — тихохонько. Может, чего и выясним, верно, Вятша?

Вятша кивнул.

Ничего они так и не выяснили, хоть и шлялись по Подолу да пристани почти целый день. Правда, мужик один говаривал на пристани, дескать, какой-то богатый купец собирает дев-белошвеек платы да плащи узорами вышивать-изукрашивать.

— Может, к купчине этому и подалась твоя Лобзя? — встретившись у Копырева конца с Вятшей, предположил Ярил.

— Вряд ли, — парень покачал головой. — Ну, какая из нее белошвейка? Да даже если и ушла, уж мне-то сказала бы. Хотя, конечно, проверить можно. Где, ты говоришь, девок шить собирают?

— А леший его знает, — Зевота махнул рукой. — Так и не ясно. Даже как купца звать — и то никто ничего.

— Но ведь девы-то как-то находят?

— Находят. И мы найдем. Только уж не сегодня, — Ярил посмотрел на лиловое вечернее небо. — Завтра. Да и Порубору уж пора появиться. Нешто до ночи в корчме сидеть? Народец там лихой собирается…

— Эвон! — показывая на угол ведущей с Подола улицы, перебил его Вятша. — Вон не Порубор ли?

На углу показался всадник на гнедом коне. Рысью проскочив по улице, он повернул на Копырев конец.

— Порубор! — разом закричали Вятша с Ярилом. — Поруборе!

Всадник остановил коня, обернулся.

— Ну? — радостно улыбнулся Вятша. — Я же говорил — он.

На постоялый двор Зверина пошли вместе. Спешившийся Порубор взял коня под уздцы и неспешно рассказывал о своей встрече с Харинтием. Сперва похвастал — Харинтий Гусь и в самом деле интересовался охотою, был у него, оказывается, старый знакомец, сурожец Евстафий Догорол, по приезде которого, в конце травня-месяца, Харинтий и решил устроить охоту.

— С чего это он о травне беспокоится, когда еще зима на дворе? — недоверчиво переспросил Вятша.

Ответил не Порубор, Ярил:

— Ас того, друже, что Харинтий — купчина не из дурных и привык все дела решать не спеша, загодя.

— Верно, Яриле, — согласно кивнул Порубор. — Велел Харинтий заранее угодья присмотреть, да, как снег стает, его самого провести… Купчина умнейший, я думаю — дела у него какие-то наклевываются с этим сурожцем, вот и хочет он переговорить с ним в спокойствии, подальше от людских глаз.

— Подальше? — усмехнулся Зевота. — А печенегов не боится?

— Не, не боится. Говорит — у него и с ними дела имеются. Да, теперь по поводу твоей просьбы. — Порубор посмотрел на Вятшу. — Спрашивал я Харинтия о девах. Вызнал — собирает дев-рукодельниц какой-то купчина.

— Тю! Это мы и сами вызнали, — махнул рукою Ярил. — Правда, не знаем пока, что за купец. Харинтий о том не сказывал?

— Не сказывал. — Порубор зачем-то оглянулся и, понизив голос, поведал о том, что, по всему, Харинтий сильно сомневается в наличии такого купца — не потянуть купчине мастериц, накладно слишком, да и не стоит овчинка выделки, куда как легче все уже готовое приобрести.

— Но ведь девок-то собирает кто-то! — не выдержав, перебил отрока Вятша. — Мы ж на Подоле слыхали.

— Ходят такие слухи, — кивнул Порубор. — Но кто и зачем — никто не ведает. Если кто из купцов — Харинтий уж всяко бы знал.

— Да, дело темное, — протянул Вятша.

— А еще волхвов в Киеве много стало, — помолчав, промолвил Ярил. — Эвон, на торгу их сколько!

Да и на пристани трех встретил. Хвастали, их сам князь привечает. Ой, не к добру то… Да ты не переживай, парень. Завтра еще разок пройдемся, послушаем, посмотрим. А вообще, лучше б было усадьбу тетки Любомиры проведать. Может, и там уже давно твоя дева?

— Может быть, — Вятша кивнул. — Завтра с утра и пойду, посмотрю издали. Ежели Лобзя там, уж всяко увижу.

— Волхвы, говоришь? — Порубор задумчиво посмотрел на Ярила. — Князь собирает? А почему только волхвов? А волхвиц что, не надобно?

— Волхвиц? — Зевота сдвинул на затылок шапку и прошептал: — А ведь и правда! Никакие те девы не мастерицы — волхвицы они, чаровницы-колдуньи… Видал, к Зверину на постоялый двор сразу двое волхвов пришли, сегодня же их и выспросим, а, Поруборе?

— Конечно, выспросим, — подмигнул отрок. — Чай, не пересохла еще у Зверина брага!

Утром разошлись: Вятша направился к усадьбе, а Порубор с Ярилом Зевотой, прихватив с разрешения Зверина пару лошадей из конюшни, выехали из города через южные ворота и поскакали к Роси-реке, именно туда, как вчера проболтались изрядно захмелевшие от даровой браги волхвы — Войтигор с Кувором, — и должны были вскоре пойти все кудесники, собравшиеся в Киеве по воле князя Дира.

— Волхвовать будем, — поднял вверх палец носатый Войтигор. — На теплую весну да на дождики летние. То — к урожаю.

— Ага, на весну, как же, — смеясь, перебил приятеля пьяный Кувор, круглолицый, с глазами цвета потухших углей. — На войну кудесничать будем, вот что! Слыхал я, о чем Колимог с Мечиславом-корчмарем шептались. Так что — к войне, к войне все…

— Ас кем воевать-то, с печенегами али хазарами?

— С ромеями… но — тссс! О том пока никому… Вот как князь прикажет, доберемся до Роси-реки, а уж тогда… Уж тогда с ромеями сладим! Ужо наберем в Царьграде богатств да дев темнооких.

— Так и вы, что ли, с войском в Царьград пойдете?

— А чего б нам не пойти, отроче, коли князь скажет? — Икнув, круглолицый волхв рассмеялся мелким противным смехом.

Послушав волхвов, скакали теперь Ярил с Порубором на юг, к Роси-реке. Не близок путь был, однако по наезженной зимней дорожке скакалось легко, тем более что погода на мороз повернула. Выглянуло из-за облаков ласковое желтое солнышко, вспыхнуло самоцветами в заснеженных ветках деревьев, золотом засияло в сугробах, синих, как нависшее над ними, очистившееся от разноцветных туч небо.

Ехали долго, ночевали в заимках, тщательно помеченных на пергаментной карте, что прихватил с собой Порубор, а где было возможно — просили приюта у старост встречавшихся по пути селений, небольших, в пять-шесть дворов, окруженных оградой из крепких бревен. Ограда та — от зверей больше, от лихих людей нет иной защиты, чем княжье слово.

Долго ли, коротко ли — а и показалась наконец Рось-река — конечно, поуже Днепра-батюшки, но тоже довольно широкая, привольная, окруженная высокими холмами-утесами, покрытыми густым смешанным лесом. Проехав немного вдоль реки, повернули на север, словно бы обратно, углубляясь в почти непроходимые чащи. Узкую лесную дорожку — путь для саней-волокуш — со всех сторон обступали деревья: березы, осины, сосны, попадался иногда и бук с грабом. Деревья росли так густо, что лучи солнца почти не достигали пути, впрочем, холодно не было — лес и холмы надежно укрывали от ветра.

— Удивляюсь я тебе, Поруборе, — покачал головой Ярил. — Ты и эти места знаешь?

— Ни разу не был, — помолчав, не сразу отозвался отрок. — Вот, зарисовал со слов купцов да охотников. — Улыбнувшись, он вытащил из-за пазухи карту. — Ничего, не заплутали покуда… И о твоей просьбе я не забыл, Яриле. Ты присматривай, присматривай место.

— А не далековато? — поинтересовался Зевота. -

Эвон, забрались-то!

— Ближе к Киеву — княжеские угодья да боярские. — Порубор усмехнулся. — Кто ж тебе разрешит там постоялый двор ставить? Да не так тут и далеко — мы-то с тобой вкруголя едем. Мыслю — должна и прямая дорожка быть. Как ей не быть-то? Ежели столько волхвов да волхвиц князья призвали — капище задумано преизрядное!

— Отыскать бы его только…

— Чай, не иголка, отыщем! Сейчас поедим, выберем сосну иди дуб повыше — глянем.

На деревья забирались по очереди, не раз и не два, а ничего даже отдаленно напоминающего капище — никаких строений, ни украшенных жертвами и ленточками дубов — видно не было. Да и дорожка стала гораздо хуже, сузившись до предела и больше напоминая звериную тропу. Если и было капище — то следовало признать правоту Порубора — вел к нему и другой, более удобный и быстрый путь. Только вот про него никто не знал, даже в окрестных селищах. — Интересно почему? — вслух рассуждал Ярил, соскребая снег с подбитых беличьими шкурками лыж, — лошадей они давно уже оставили во встретившемся по пути селении, там же раздобыли и лыжи в обмен на сердоликовые бусины, прихваченные с собою запасливым Зевотой. — А потому, — оглядываясь, продолжал он, — что колдовские дела — тайные. Нельзя простому человеку знать, как князь с волхвами у богов победу выпрашивает.

— Тайные? — Порубор зябко повел плечами. — Не люблю я этих тайных дел. И волхвов не люблю тоже… День уже клонился к вечеру — путники выбрали подходящую полянку и принялись очищать место для костра, используя в качестве лопат широкие лыжи. Очищая небольшой, диаметром в две сажени, круг, слежавшийся снег аккуратно — кирпичиками — укладывали по краям, от зверья и ветра. Впрочем, ветра тут и так не было, а вот насчет зверья… Ночью пришли волки! Их голодный вой поначалу слышался где-то в отдалении, но постепенно приближался, так что проснувшийся Порубор, вскочив, увидел, как сверкнули волчьи глаза за деревьями, уже совсем близко. Быстро растолкав спутников, он закинул за плечи мешок и кивнул на высокий дуб, почти у подножия которого они и устроили бивуак с костром и шалашом из веток. — Полезли-ко на деревину, Яриле. Эвон — волки!

— Вижу, что волки, — Зевота протер глаза снегом. — Хорошо, лошадей в селище оставили. Уай! Да их тут стая!

. Прихватив пожитки, ребята со всех ног бросились к дубу, чувствуя за спиною щелканье зубов и яростное дыханье хищников.

— Что, серые твари? — удобно примостившись на суку, свесил вниз ноги Ярил. — Взяли? То-то же!

Прыгайте, прыгайте…

Поплотней запахнув полушубок, Порубор привязался веревками к ветке:

— До утра далеко, посплю, пожалуй.

— Не боишься замерзнуть?

— Не боюсь. Эвон, кажись, опять на дождь повернуло.

— Интересно, долго нам тут куковать?

— А, ты про волков? — Порубор широко зевнул. — Да не будут они тут до утра сидеть, уйдут — в лесу добычи хватит. Спи, Яриле, только привяжись покрепче.

Крупными хлопьями повалил мокрый снег, покрывая притулившихся среди веток путников. Серые бестии внизу еще повыли, поклацали зубами да несолоно хлебавши исчезли за деревьями, растворясь в ночи. Видно, и в самом деле решили поискать более реальной добычи. Порубор давно посапывал, уткнувшись лицом в кору, а Ярилу долго не спалось, все лезли в голову всякие мысли — о Любиме, о собственном постоялом дворе, о серебришке. Последнее — вроде бы и мелочь, а как без него плохо! Решил, ежели вдруг не получится со двором — пойти на Царьград с княжьей дружиной. Уж ежели и вправду постарались волхвы — победа будет знатной, и добычи хватит на всех. Можно будет привезти Любиме разноцветные ромейские ткани, золотые мониста, браслеты и серьги, а дедке Зверину… дедке Зверину… Что же такое подарить дедке Зверину?

Будущий тесть, как-никак… Может, паволоки? Да зачем ему паволоки, он же не женщина. Тогда какой-нибудь кинжал или меч — всяко в хозяйстве сгодится. А лучше — пару крепких рабов… Нет, крепких не возьмет Зверин — осторожный, лучше быстроногих мальчиков, чтоб не ждать гостям…

— Эй, Яриле, Яриле! Просыпайся, солнце-то, эвон… Зевота приоткрыл левый глаз. И тут же закрыл — прямо в зрачок ударило солнце. Протерев глаза руками, Ярил посмотрел вниз — да, волков и вправду не было. А может, за деревьями притаились? Ждут?

— Да нету там никого, — спускаясь, засмеялся Порубор. — Смотри-ка, тучи какие! — Отрок восхищенно присвистнул.

Ярил покрутил головой — ив самом деле, было на что взглянуть. По небу, зеленовато-голубому, как бурное море, проносились гонимые ветром облака — ярко-зеленые, желто-фиолетовые, оранжевые, — подсвеченные снизу сверкающим золотом солнца. Сияние это делало бегущие облака какими-то ненастоящими — волшебными, праздничными, какие они бывают, наверное, только где-то в ином, более счастливом мире. Внизу, от холма, где ночевали путники, тянулся поросший редколесьем распадок. С дуба хорошо были видны покрытые снегом кусты терновника и малины, они уходили вдаль прихотливо изгибающейся линией, словно кто-то нарочно сплел вместе их ветви этаким сияющим на солнце плетнем… плетнем…

Ярил присмотрелся внимательней: линия кустов — или плетня? — сильно походила на изображение человека, огромного круглоголового великана с разбросанными далеко в стороны руками и широко расставленными ногами. Левая нога почти касалась подножия холма с дубом, а голова словно бы прилегала на другой холм, густо поросший сосною. Где-то посередине, примерно в районе сердца, смутно угадывалось какое-то строение… Частокол!

— Что ты там увидел, Ярил? — поинтересовался с земли Порубор.

— А? — вздрогнув, переспросил Зевота и улыбнулся. — Мы с тобой, кажется, искали капище…

Спустившись на лыжах с холма, путники осторожно пошли вдоль кустов. И в самом деле, кое-где из-под снега торчал плетень, обогнув который они увидели перед собой высокий частокол из крепких сосновых бревен.

— Не стоит торопиться, — вытаскивая из-за спины лук, шепнул Ярил. — Мало ли — кто там? — Скинув лыжи, он обернулся к отроку. — Я осторожненько гляну, а ты прикрой, ежели что.

Порубор кивнул, налаживая стрелу. Укрылся за ближайшим кустом, зорко посматривая, как подбирается к частоколу приятель. У самого входа он резко упал на живот и чуть прополз по снегу вперед, к узкому проему меж бревнами. Заглянул и, обернувшись, помахал рукою:

— Пусто! Но что-то там есть такое… Я посмотрю быстренько. Ты жди, Поруборе. — Встав на ноги, Ярил скрылся из виду. Его долго не было. Порубор уж извертелся весь за кустом, потом, держа перед собой лук с налаженной на тетиву стрелою, стал медленно подбираться к частоколу… и едва не поразил выбежавшего из-за частокола Ярила.

— Волхвы? — в ужасе воскликнул отрок. Вид у Зевоты был хмурый.

— Волхвы? Нет, хуже!

— Хуже?

— Да что говорить, пойдем, сам все увидишь… Да брось ты лук, там нет никого живого…

Произнесенные Ярилом слова как нельзя лучше характеризовали то, что предстало глазам Порубора за частоколом. Это и вправду было капище, судя по огромному идолу с оскаленным злобным лицом. Вырезанный из ясеня, он стоял прямо перед входом, мерзкий, с вытянутыми вперед когтепалыми руками-лапами, словно хотел сграбастать любого, осмелившегося потревожить его покой. Вокруг него толпились идолы поменьше — такие же противные, корявые, острозубые, а уж за ними, так же кругом, торчали колья… много, много кольев, не один десяток и не два. И на каждый… На каждый кол была насажена голова женщины!

— Их здесь сотня, — положив руку на плечо обомлевшего отрока, прошептал Ярил. — Сто принесенных в жертву дев… Сто дев.

— Что-то не очень эти боги похожи на наших, — так же шепотом отозвался Порубор. — Хотя главный чем-то похож на Перуна… А рядом, с лицом в виде черепа, — Мокошь? Так, значит, вот… — Отрок замолк, и глаза его округлились.

— Узнал кого-то? — тихо спросил Ярил. Порубор молча показал на одну из голов, прямо перед скалившим зубы идолом.

Зевота уже догадался, кого узнал его юный приятель. Лишь уточнил:

— Лобзя? Отрок кивнул:

— Бедный Вятша… Хорошо, что его здесь нет. Путники переглянулись.

Отрубленные головы, казалось, смотрели прямо на них, словно бы вопрошая: а кто тут осмелился нарушить их мертвый покой? Под каждой из голов натекла лужица крови, стая ворон, взявшись неизвестно откуда, кружила вокруг, дожидаясь, покуда живые покинут обитель мертвых. Кое-кто из них, осмелев, уже садился на дальние головы, с жутким карканьем выклевывая глаза.

— Да, здесь одни женщины. — Ярил еще раз обвел глазами кровавое капище. — Вот, значит, зачем… Сто дев. Интересно, куда они дели тела? Наверное, сожгли, откуда-то тянет горелым… Да, не повезло Вятше. Впрочем, и многим другим. И ведь никто точно не знал, так, ходили разные слухи… Надо же — сто дев!

— Сто дев, — как эхо, повторил Порубор.

Глава 2

ОХОТА

Февраль 866 г. Южное Приладожье

На великом добре не погибают ли?

На малем худе проживают ли?

Безумным Бог не промышляет ли?

А с умом по двором не ходят ли?

На море и на великих реках плавающих

Бог не спасает ли?

А на малых источницех и на лужах

Не утопают ли?

Предисловие книги сея добрый читателю.

«Сокровища древнерусской литературы»: анонимное стихотворство — «Предисловия многоразлична».

Недалеко, за холмом, глухо протрубил рог. Хельги стегнул коня, оглянулся — скачущие за ним всадники в разноцветных плащах азартно скалили зубы. Пущенные по следу зверя собаки с лаем неслись впереди, выбрасывая из-под лап снег. Повсюду слышались крики, хоть и следовало поостеречься — не распугать дичь — да, впрочем, чего уж? Даже самый глухой тетерев давно услыхал сладостные для всякого охотника звуки облавы — смех, громкие крики загонщиков, ржание лошадей, яростный собачий лай.

— Ату его, ату! — науськивали несущихся молниями псов ловчие — молодые веселые парни. — Ату!

Судя по следам, впереди был огромных размеров секач — знатная добыча. Хельги чутко прислушивался к зимнему лесу — не одна ватага загонщиков была выставлена им в честь приезда именитого гостя. Сам Рюрик — могущественный северный князь, муж сестры Хельги Еффинды — вот уже третий день гостил у своего родственника, молодого ладожского ярла. Сначала были пиры — с утра и до глубокой ночи, с песнями, плясками и ристалищами, затем пришел черед охоте. И вот уже с лаем несутся псы по ноздреватому голубому снегу, и трубит охотничий рог, и слышатся кругом радостные крики; богато одетые всадники — свита Рюрика и люди Хельги — несутся меж деревьями на сильных сытых конях, ласковый ветер остужает разгоряченные погоней лица, а в ярко-голубом небе ослепительно сияет солнце.

— Ату его, ату!

Вся свора с лаем неслась по следу. И вот уже впереди, казалось — совсем рядом, мелькнула за деревьями бурая ощетинившаяся туша. Зверь пер напролом, через колючие кусты подлеска, рвался к реке, видно, хотел укрыться в густых камышах, а то и просто уводил охотников от стада.

— Ату!

Хельги чувствовал, как радостно вскипала у него в жилах кровь. Быстрей, быстрей! Конь вынес ярла на вершину холма — там уже дожидался вырвавшийся вперед Рюрик — вислоусый, с длинной седовато-пегою бородою. Светлые глаза его смотрели из-под кустистых бровей, казалось, с насмешкою — дескать, что вы тут мельтешите? И в самом деле, князь давно уже мог нагнать кабана, да ждал чуть запоздавшую свиту. Охота без зрителей — не охота, а так, промысел простолюдинов. Иное дело сейчас…

— Ну, и где вас носило? — с притворной суровостью воскликнул Рюрик, когда молодой ярл осадил перед ним коня.

— Сперва прошлись берегом, князь, — со смехом ответил Хельги. — Загонщики видали там лося.

— Лося? — Князь оживился. — Достойная добыча! Хотя и вепрь — тоже ничего. Надеюсь, мы его не упустим.

Рюрик привстал в седле, немолодой, но вполне еще крепкий и полный сил. Оглянувшись, махнул рукою и, тронув поводья, помчался с холма вниз, по кабаньему следу.

Хельги проводил его долгим взглядом. Он не поскакал вслед за веселой кавалькадой, главный на этой охоте — гость. Ему и почетное право первому забить зверя. Чуть поотстав, ярл поискал глазами сокольничих. Ага, вот они, на залитой солнцем поляне. Подъехал к ним, подставив прирученному соколу руку в толстой перчатке.

— Там, в деревах, похоже, тетерев, княже, — показал рукой один из сокольничих, худой востроглазый парень с чуть свернутым на левый бок носом.

— Вижу, — Хельги кивнул, снимая с головы сокола черный колпак. Задавая направление, подбросил на руке птицу: — Хоп!

Ловчие всплеснули руками, за деревьями затрепыхалась жирная тяжелая туша. Сокол, взлетев над поляной, углядел ее зорким взглядом и, сложив крылья, камнем полетел вниз. Налетев, ударил тетерева клювом, заставив судорожно забиться. Полетели на снег перья и мелкие капельки крови…

— Молодец, Хьесульф, — осторожно возвратив на руку, похвалил сокола Хельги. — Хорошая птица. Жаль, придется тебя подарить Рюрику… ну, да ничего не поделаешь. Однако как там? — Он прислушался. — Похоже, они уже настигли вепря.

Ярл пришпорил коня, понесся стрелой, пригнув голову к гриве. Вышибая слезы, забили по лицу тяжелые ветки, засвистел в ушах теплый, по-весеннему влажный ветер.

Когда ярл прискакал к охотникам, все уже было кончено. Пораженный коротким копьем в сердце, громадный секач лежал на снегу, орошенном кровью. Слуги князя уже свежевали добычу, отбрасывая в сторону дымящиеся сизые кишки.

— Князь убил его с одного удара, — обернувшись, пояснил Снорри. Светлые волосы на непокрытой его голове смешно торчали в разные стороны, раскраснелись щеки, а улыбка была совсем еще детской. Хельги потрепал старого дружка по плечу. На сколько же Снорри моложе его? Года на четыре? Ну да, где-то так… Давно пора бы ему жениться.

— Ты что-то задумал, ярл? — фыркнул вдруг Снорри. — Уж больно хитро смотришь.

— Что-то давненько ты не заходил к нам в гости, парень, — ярл засмеялся. — Вот и Сельма про тебя спрашивала, как, мол, там наш Снорри?

— Сельма, видно, хочет меня женить, — расхохотался молодой воин. — Не так, ярл?

— Может, и так. Кто их поймет, этих женщин? Но, я думаю, все же следует дать ей шанс.

— Ага, за мой счет?

— Рад видеть вас счастливыми, — незаметно подошел к ним Рюрик. — Знатная выходит охота. Да и боги тоже радуются — послали и синее небо, и солнце. Недаром мы принесли им хорошие жертвы… И еще принесем. — Князь взглянул на кабанью голову.

— Да, это хорошая жертва, — кивнул Хельги-ярл. — Боги, несомненно, будут ею довольны. Не хочешь ли взглянуть на ловчих птиц, князь? Мои сокольничие ждут на поляне.

— С птицами успеем всегда, — резонно возразил Рюрик. — Говорят, твои люди где-то видели лося?

— Видели. — Хельги жестом подозвал загонщиков. — Покажите князю след.

— Благодарю тебя, ярл, — вскакивая в седло, усмехнулся Рюрик. — Не надо столько людей, я возьму этого лося сам!

Хлестнув коня, он поскакал следом за ловчими. Ярл кивнул Снорри:

— Езжай следом и присмотри.

Молодой воин понимающе кивнул и тронул коня. Хельги задумчиво посмотрел вслед быстро исчезающей за деревьями кавалькаде. Он, конечно, на всякий случай, послал для пригляду верного человека, хотя… Хотя точно знал — ничего с Рюриком не случится! И не может случиться еще много лет, как и вряд ли что-нибудь может произойти с ним самим. Второе сознание ярла — сознание человека, жившего в далеком будущем, — ясно говорило ему об этом. Ясно и беспрекословно, безо всяких там «может быть», «вероятно» и «кажется». Все было заранее предопределено судьбой. И путь Рюрика, и путь Хельги… и путь Черного друида Форгайла, обделывавшего свои мерзкие дела под личиной киевского князя Дира — Дирмунда Заики из Бильрест-фьорда. Друид хотел абсолютной власти и получил бы ее от своих гнусных богов, жаждущих человеческой крови, вернее, уже почти получил. Только еще жив был Хаскульд, реальный киевский князь, а Дирмунд довольствовался лишь жалкой ролью соправителя. К тому же Хаскульд ему не очень-то доверял после того, как Дирмунд тайком попытался создать капище древнего кельтского бога и верную только ему дружину из юношей-волков. Ни то ни другое у друида не вышло благодаря вмешательству Хельги, как не получилось и опорочить молодого властителя Ладоги перед окрестными жителями, используя страх, ложь и предательство. Страх, ложь и предательство… Именно на этом и хотел выстроить Дирмунд башню своей власти. Чтобы все следили друг за другом, чтобы все доносили, чтоб все боялись. У него не вышло в тот раз… Не прошло и здесь… Но ведь может, в конце концов, получиться снова в Киеве! Если только Хаскульд и его дружина хоть на миг потеряют бдительность или отправятся куда-нибудь в далекий поход, скажем, на Царьград, а такое вполне может случиться. И если Дирмунд под каким-либо предлогом останется в Киеве… Нет, таки Хаскульд еще не настолько глуп… Да, не глуп, но и не вечен! И после его смерти Дирмунд развернется сполна. Следовало бы лишить его такой возможности… Самому захватить Киев? Не хватит сил. Пока не хватит… Но время идет, и покуда он, Хельги-ярл, укрепляет свою власть в Ладоге, Черный друид тем временем под личиной Дирмунда преспокойно обделывает свои делишки и замышляет разную гнусь. А ведь на этот раз у него вполне может получиться, если Хаскульд потеряет чутье. Хельги знал, что придет тот день, когда он сам станет властелином Киева, но до этого дня еще так далеко! Но и приблизить его нельзя, ибо, как говорят скальды: «Никто не избегнет норн приговора!»

Норны, слепые девы судьбы, плетут свою пряжу из человеческих жизней, и никому не дано ничего изменить.

— Никто не избегнет норн приговора, — усмехнулся ярл, вспомнив, как закончилась ничем давняя его встреча с друидом. «Вещий князь, Вещий Олег» — так все чаще называли его в Ладоге, ибо Хельги во многих случаях знал все наперед. Вот и сейчас северный князь несся себе за добычей, а молодой ярл знал, что через несколько лет у Рюрика родится сын, что нарекут его Ингваром, что долгие годы вместо Ингвара будет властвовать он, Олег-Хельги, и что погибнет в конце концов Ингвар страшной смертью в древлянской земле, погибнет из-за собственной алчности, а жена его, Ольга, страшно отомстит простоватым древлянским старейшинам. Правда, это уже совсем другая история, но так будет, именно так, ибо «никто не избегнет норн приговора».

Пригнувшись в седле, Рюрик гнал коня по лосиному следу. Ловчие поотстали, да и не имели права лезть вперед. Это был еще не очень матерый зверь, видно было, как тяжело ходили его бока от сорванного погоней дыхания. Набравшись смелости, собаки уже хватали зверя за бока, он упирался, пару псов все ж таки достал копытами, и с раскроенными черепами те покатились на снег. И след у этого зверя был каким-то странным, словно бы раздвоенным. Князь придержал коня, нагнулся… Ну да, двойной! Вон у сосны он снова появляется, словно зверь совершил здесь длинный прыжок.

Указав на тяжело дышавшего лося, Рюрик махнул рукой ловчим:

— Держите!

Сам же резко направил коня в сторону небольшой поляны, располагавшейся над обрывом, почти на самом берегу Волхова. Придерживая коня, Рюрик осторожно перехватил в руке копье и тут увидел другого, матерого и сильного лося! Огромный самец с развесистыми рогами, стоя в засыпанных снегом кустах, недобро косился на охотника большим красноватым глазом. Страшная горбатая морда его, бурая, с желтовато-белесыми проплешинами, медленно поворачивалась к человеку. Да, нелегко будет взять такого красавца! Рюрик спешился, похлопав коня по холке. Чувствовал, сейчас лось бросится, больше выжидать нечего…

И лось бросился! Стремительно, будто лесная бабочка, а не туша весом в тридцать пудов! На это, как опытный охотник, и надеялся князь, потому и спешивался…

И — даже будучи уже готовым — едва успел отскочить в сторону. Огромная бурая туша пронеслась мимо, на миг задержалась, терзая копытами снег. И вот этого-то мига и хватило Рюрику, чтобы нанести точный, выверенный годами удар! В левое подбрюшье, снизу вверх, в сердце. Ах, какой был удар! Стремительный, точный, сильный. Передние ноги лося подломились, и он с ревом ткнулся мордой в сугроб возле старого, почти полностью скрытого снегом пня.

Рюрик улыбнулся, он имел полное право гордиться собою. Далеко не каждый охотник может вот так, в одиночку, справиться с матерым зверем. Щурясь от яркого солнца, князь посмотрел на небо, не выдержав, поставил ногу на еще теплое лосиное тело. Возле пня, выбираясь из снега, метнулась вдруг быстрая черная тень — князь даже не понял, как ядовитые зубы впились ему в горло. И небо над его головой вдруг сделалось черным, а солнце померкло. Коченея, Рюрик упал лицом в снег, рядом с поверженным красавцем лосем… Один из ловчих, прибежавший на зов князя быстрее других, изумленно посмотрел на сосну, росшую рядом с пнем. Вроде бы показалось… Он потер глаза… И вправду — показалось. Обернулся — на поляну уже бежали люди.

— Беда, ярл! — На поляну с сокольничими выскочил Снорри. Спрыгнув с коня, подбежал к Хельги. — Князь Рюрик погиб!

— Как погиб? — изумленно встрепенулся Хельги. — Но ведь еще рано! — Он ударил коня. — Скачем же скорей, Снорри!

Рюрик лежал на расстеленном на снегу плаще, рядом с поверженным лосем.

— Видно, зверь ударил копытом в грудь, — тихо прошептал Снорри. — Такое случается на охоте, ведь правда?

Ничего не ответив, Хельги наклонился к Рюрику — да, тот был мертв. Опустив голову, ярл молча постоял, скорбно поджав губы, потом вскинул глаза на слуг:

— Забирайте тело.

Солнце все так же безмятежно сияло в голубом небе, на ветках деревьев весело чирикали птицы, где-то рядом трубили рога носившихся по лесу ватаг — еще не знали! — над красным от крови снегом поднимался пар. По велению ярла слуги уносили в Ладогу тело погибшего князя.

— Слишком рано, — глядя им вслед, шептал Хельги. — Слишком рано… И — почему Рюрик?

Стоявший рядом Снорри — верный воин и друг — обернулся:

— Что ты там шепчешь, ярл?

— Странная смерть, — тихо откликнулся Хельги. Снорри пожал плечами:

— Да что в ней странного-то? Ну, ударил лось копытом — бывает. Князь умер как воин!

Траурный кортеж растянулся по льду Волхова аж на две ромейские мили. Первыми ехали вельможи Рюрика и Хельги. Судя по их вполне жизнерадостному виду, смерть князя вовсе не произвела на них особо тяжелого впечатления. Да и ни на кого — каждый понимал, смерть — лишь ступень в иной, более лучший мир, а Рюрик умер достойно, значит, нужно не грустить, а радоваться. Вызывало озабоченность другое — кто будет княжить теперь? Кто-нибудь из рода Рюрика или… Или вновь запылают города и усадьбы? Чтобы такого не случилось, надобно выбрать самого авторитетного… такого, как молодой ладожский ярл Хельги. Он и знатен, и родич Рюрику, и умен, как мало кто другой — не зря же его так прозвали — Вещий. Да и показал уже свое умение править. Казалось, нет лучше кандидатуры… Но, может быть, это только казалось? Ведь Хельги-ярла никто не знал в стольном городе Рюрика — Новгороде. Вернее, знали, но не так, чтоб уж очень хорошо. А надо, чтоб узнали. Так думали многие из ладожских бояр, так думали и в Новгороде, и рядом — на Городище Рюрика — укрепленном замке на берегу Волхова. Именно туда и привезли мертвое тело князя. Простоволосая Еффинда выбежала к мужу босая, упав на грудь, зарыдала, царапая ногтями щеки. Не потому, что потеряла рассудок от горя — по традиции так было надо. Прорыдав некоторое время, в дальнейшем общалась с братцем Хельги вполне адекватно, даже пару раз улыбнулась, когда ярл рассказывал о дочерях. Смерть сама по себе вовсе не являлась чем-то горестным в этом молодом мире, полном диких предрассудков и суеверий. Всего лишь ступень… Однако в случае с Рюриком дело осложнялось проблемой наследования власти. Рюрик был достаточно авторитетным князем, сильным верной дружиной и хорошо налаженными связями. Как-то встретят его преемника новгородские бояре и градские старцы? Как-то рассудит вече?

— Со старцами надобно прояснить, — кивнул Конхобар Ирландец. — Вече рассудит так, как они захотят. Есть еще дружина, но что хочет дружина, понятно — серебра, золота, драгоценных тканей. Это все можно получить, совершив хороший набег.

— Царьград? — Хельги вскинул глаза, с удовлетворением чувствуя, что не зря взял с собою ушлого Ирландца.

Они сидели за столом в прохладной светлице, ожидая назначенной на завтра тризны. По просьбе ярла вдова Рюрика Еффинда приказала без особой надобности не допускать в дом никого — в дверях постоянно стояли вооруженные стражи.

— Я переговорил по пути с некоторыми боярами, — делился впечатлениями Конхобар. — И знаешь, ярл, многие из них будут рады сменить исстарившегося Рюрика на более молодого князя. Молодого и активного.

— Ага, чтобы самим управлять за его спиною!

— И это вполне может быть, ярл. — Ирландец сухо рассмеялся. — Главное, взять власть… Не говори ничего, но нам на руку нежданная смерть Рюрика. Ведь появилась возможность подчинить себе весь север Гардара — Альдегьюборг, Хольмгард, Изборск, Белоозеро! А дальше можно будет прибрать к рукам и Смоленск, и Любеч, и — что там говорить — Киев! Не забывай, Киев куда более удобен для нападения на империю ромеев, нежели Хольмгард-Новгород, не говоря уже об Альдегьюборге. А ведь именно с этих набегов кормится большая часть дружины. А ее нужно ублажать, чтобы она была верной.

— Знаю, — Хельги кивнул.

Киев… Да, если б взять его на меч — можно было бы окончательно справиться с друидом. А для этого нужна власть. Может, и в самом деле смерть Рюрика придется кстати? Ведь пришлась же! Но чуть позже…

— Я тут поразмышлял немного, — усмехнулся ярл. — О тех, кто поможет мне взять власть. Они же могут и помешать. Это бояре, дружина, вече… Чего надо боярам и дружине, понятно, а вот вече… это простые люди. Думаю, им, как и в Ладоге, нужен покой. Покой, для того чтобы спокойно пахать и сеять, охотиться и ловить рыбу, для того чтобы просто жить, не ища богатств в чужих странах.

— Покой? — Ирландец вскинул глаза. — Ну да, это именно то, что нужно черному люду. Вот только этот покой никак не совместить с алчностью бояр и дружины.

— Бояре и сами в дружине.

— Э, брось, ярл. Уже далеко не все. Многие исподтишка захватывают общинные земли, закабаляют смердов и кормятся уже с них. Так происходит и здесь, ш на юге, в Киеве, везде.

— И будет происходить дальше, — согласно кивнул Хельги. — Так вот, насчет покоя для черных людей, Нужно дать им закон и порядок — и четкое соблюдение этого порядка.

— Такое, как теперь в Альдегьюборге? — Узкие губы Ирландца изогнулись в улыбке. — Но для этого опять-таки нужна дружина, а она мечтает о далеких походах. Это и богатство и слава.

— Пусть мечтает, — Хельги махнул рукой. — Дружина получит походы. А порядок в подвластных мне землях будет поддерживать другая, младшая, дружина…

— Так ведь и та…

— …которую мы наберем из смердов. Вернее, из их младших детей.

— Понял тебя, ярл, — расхохотался Ирландец. — Идея Дирмунда насчет юношей-волков?

— Ну, не совсем то же самое, но… где-то так, — уклончиво отозвался Хельги. — Надеюсь, ты прихватил с собой верных людей, Конхобар?

— Обижаешь, князь! Пришлось даже снять несколько человек — самых умных — с усадьбы Ермила Кобылы… Кстати, ни Лейв, ни Борич Огнищанин там так и не объявились.

— Бежали к своему хозяину, — хохотнул ярл. — Куда ж еще-то? Правда, насчет Борича не уверен…

Конхобар вскинул глаза:

— Есть у меня на Огнищанина кое-что.. .хотя… надо бы получше проверить.

— Проверяй. — Хельги пожал плечами. — Не это сейчас главное. Твои люди сегодня же отправятся в Хольмгард. Думаю, не надо учить, что и как им там говорить?

Глава 3

ТРИЗНА

Февраль 866 г. Рюриково Городище

И пришла женщина-старуха, которую называют ангел смерти… она убивает девушек. И я увидел, что она старуха богатырка, здоровенная, мрачная.

Ибн-Фадлан о русах

Целый день слуги и рабы сгребали с вершины холма снег. Начали еще утром, во многолюдстве, чтоб успеть к вечеру пятницы — ибо именно этот день считался лучшим для похорон. На вершине очищенного от снега холма сложили погребальный костер из дубовых и березовых дров — краду. Костер словно бы крал из внешнего мира покойного и положенные вместе с ним вещи, а Рюрика замыслили похоронить не как ютландского конунга, а как владетельного славянского князя, которым, по сути, он давно уже и являлся. На краду, как и положено, вознесли ладью — небольшой корабль в специально сложенный на корме шалаш, усадили покойника, облаченного в белые одежды. По обе руки от умершего князя положили златое оружие — копья, мечи, луки со стрелами, — пищу и питье в золотой и серебряной посуде. Парчовые ромейские ткани устлали днище ладьи, а на мачте взвилось синее знамя — дань традиции викингов. Синий стяг — стяг битвы, вечной битвы в Валгалле, куда попадают все герои и куда наконец попадет и Рюрик, по крайней мере так верили собравшиеся вокруг норманны, многие из которых когда-то стояли вместе с умершим конунгом на борту драккара — «коня волны», «пенителя бурунов», — уверенно разрезавшего серые волны холодного Северного моря.

— Скоро сожгут, — улучив момент, шепнул Хельги Ирландцу. — Дровишки сухие — хорошо гореть будет. Где ж местная знать?

— Вон они, поднимаются, — усмехнулся Ирландец, кивнув на подножие холма. — Первого ты, думаю, знаешь — это Хаснульф, Рюриков воевода. Нам он, наверное, не очень-то интересен, потому как туп, словно дерево.

— Не скажи, — внимательно наблюдая за поднимающимся к погребальному костру толстяком, скривил губы Хельги. — Хоть он и глуп, а дружина ему верит…

Ярл сделал несколько шагов навстречу тучному воеводе:

— Приветствую тебя, о достойнейший Хаснульф! Пусть боги всегда посылают тебе удачу. Клянусь, я подумывал о тебе и раньше, когда еще был жив князь. Хотел позвать тебя к себе, да постеснялся…

— Чего же? — Хаснульф заинтересованно поднял глаза; маленькие, заплывшие жиром, они явно не светились излишком ума.

— Постеснялся оскорбить тебя, предложив возглавить часть войска, ведь такая малая участь разве по чести столь достойному воеводе?

— Вижу, ты не по годам мудр, ярл, — купился на грубую лесть Хаснульф. — Знай, я всегда рад буду быть во главе войска.

— И я подумывал — вот бы оставить славного Хаснульфа, если только…

— Что — «если только»?

— Если люди из Хольмгарда доверят мне править, — совсем тихо произнес ярл, так чтоб услышал лишь воевода.

Воевода услышал и, при подходе остальных, едва успел прикрыть рот, искривившийся в довольной усмешке.

— О людях Хольмгарда поговорим после тризны, ярл, — отходя, шепнул он. Хельги кивнул с самой серьезной миной и обернулся к Ирландцу:

— Ну, говори, кто тут есть кто? Только не очень громко.

— Понял тебя, ярл, — Конхобар подошел ближе. — Тогда начну с самых опасных. Тот высокий старик в белых одеждах, тощий, с крючковатым носом и глазами как у сумасшедшего зайца, — жрец Малибор. Его поддержат волхвы и часть купцов. К тому же он имеет влияние и на черных людей. Хочет сделать князем одного из местных, правда, не знаю пока кого, но это и не так важно. Очень опасный тип, не смотри, что вид у него дурацкий. Однако куда опаснее его старшая сестрица Кармана, ты ее увидишь позже. Вот кто, похоже, в этой парочке главный. За Малибором, чуть в стороне, еще один старец, в черном плаще, видишь?

— Мосластый такой, с длинной седой бородой?

— Да, да. Он и есть. Это Всетислав, боярин из местных. Говорят, поддерживал против Рюрика Вадима Храброго, потом вроде бы помирились… даже внучку свою за Рюрика отдал, младшей женою, однако сейчас не исключено, что начнет мутить воду. А за ним бояре и почти все вече. Кто еще… Те двое бояр в бобровых шапках малоинтересны — наверняка в случае чего поддержат Всетислава, остальные… Честно говоря, про остальных я мало слышал. Все больше рассказывали про Всетислава да про Малибора с Карманой.

— Ладно. — Хельги всмотрелся в собирающуюся на похороны толпу. Бояре, дружинники и прочие знатные и именитые мужи стояли наособицу, со стороны реки. Народец попроще — младшая дружина, купцы, людины — расположился поодаль, вокруг маленьких костерков, сложенных на освобожденной от снега земле правильным концентрическим кругом, центром которого являлась ладья с покойным князем. Часть молодых воинов, обнаженных по пояс, выстроилась в ряд от крады до белого шатра, разбитого чуть поодаль. У шатра с завываниями и клекотом суетился жрец Малибор, словно бы поторапливая кого-то.

— Там, внутри, жрица Кармана и молодая жена, что вскоре последует за умершим мужем, — шепотом пояснил Конхобар.

Хельги-ярл вздрогнул:

— Сестрица Еффинда?!

И тут же улыбнулся собственной глупости — сестрица Еффинда, окруженная служанками, стояла поодаль, в черной, подбитой соболями накидке, и отнюдь не походила на обезумевшую от горя вдову.

— Они сожгут вместе с князем одну из его младших жен, не считая наложниц, — пояснил очевидное Ирландец.

— Младшую, значит? — растягивая слова, повторил ярл. — Но ты сказал, она внучка того боярина, Всетислава… Судя по его виду, он ее любит. Что ж допускает такое? Влияния не хватает?

— Влияния-то, пожалуй, хватает, — усмехнулся Ирландец. — Да как нарушить традицию? Что народ скажет?

— А то, что ему наплетут жрецы, — понимающе кивнул ярл. — Хоть и жаль старому внучку, только тут главное — самому не подставиться. Подставишься — и все, смерть и поругание всему роду. Уж лучше и впрямь пожертвовать внучкой, пусть даже любимой… Однако жаль старика — ишь как убивается.

И в самом деле, по щекам Всетислава катились слезы.

Взвыв особенно громко, волхв Малибор раскорявился перед шатром и распахнул полог.

— Входите! — обернувшись к толпе, возопил он. Трое молодых мужчин, также обнаженных по пояс, вошли в шатер, из которого послышались стоны.

— Прежде чем взойти на костер, она совокупится с ними по очереди, — тихо пояснил Конхобар. — По крайней мере, именно так мне рассказывали недавно… О, вот уже выходят. Быстро!

Из шатра, в сопровождении омерзительного вида старухи — видно, той самой пресловутой жрицы Карманы, — вышла, опираясь на плечи мужчин, белокожая красавица с детским беззащитным лицом и распущенными по плечам волосами. Из всей одежды на ней были лишь золотая пектораль и браслеты.

— Алуша, — пролетел в толпе шепоток. — Жена…

— Алуша, — одними губами произнес боярин Всетислав и, не стесняясь, заплакал.

— Кажется, девчонка не в себе, — присмотрелся к верной супружнице Хельги.

— Ну да, — усмехнулся Ирландец. — Одурманили настойкой мухоморов или еще какой дрянью… Что бы ни говорили, не очень-то охота помирать, только начав жить. Особенно такой смертью.

— Послушай-ка, Конхобар, — понизив голос, Хельги отвел приятеля в сторону. — Я думаю, дров в костре явно не хватит.

— Что тебе до их дров, ярл?

— Наши люди могли бы и поднести дровишек. Заодно и… — Ярл внимательно посмотрел на Ирландца.

— Понял тебя, о хитрейший, — засмеялся в ответ тот. — Только вот где мы раздобудем девку? Ладно, придумаем что-нибудь… Только вот хорошо бы еще этими мухоморами напоить старуху… и тех, кто взойдет на ладью, ну, этих трех воинов, что вышли из шатра.

— Предоставь это мне, Конхобар, — криво улыбнулся ярл. — И займись делом.

— Послушай, ярл! Я не очень-то боюсь гнева богов, но то, что делаешь ты, это… — Не договорив, Ирландец махнул рукой и растворился в толпе простолюдинов.

Не теряя времени, Хельги подошел к Хаснульфу, красный нос которого и частые отлучки кое о чем говорили весьма красноречиво:

— А что, неплохо было бы промочить горло?

— Верно, ярл! — тут же оживился Хаснульф. — Нечего и ждать до заката! Пойдем-ка, есть тут кое-что…

Повернувшись, воевода быстро направился к шатру. Хельги едва поспевал за ним. Обойдя полог, они протиснулись сквозь толпу и приблизились к шатру сзади.

— Погоди-ка… Как орать начнут, влезем.

Они чуть подождали… Ага, вот от крады послышались крики и завывания.

— Вот я вижу своего отца и свою мать! — произнес жалобный девичий голосок, и толпа снова завыла.

— Лезем! — Хаснульф решительно отдернул край полога.

— «А он не такой уж тупой, каким кажется! — с удовлетворением подумал ярл, следуя за воеводой. — И уж, по крайней мере, не трус — это точно!»

В шатре, рядом с ложем и жаровней, покрытой синими догорающими углями, стояло два больших котла из начищенной до золотого сияния бронзы. В котлах плескалось какое-то питье. Не долго думая, Хаснульф схватил валяющийся на ложе корец резного дерева. Зачерпнул и, сделав блаженный глоток, протянул Хельги:

— Пей, ярл! Хороша бражка, пахучая.

— Я уж чую — смердит на весь шатер… А они сюда не ворвутся?

— Не, пока кричат, не ворвутся, ты уж мне поверь, я уж эту братию знаю, — приложив руку к груди, заверил воевода.

Снаружи по-прежнему раздавались крики, кажется, они стали еще громче. И еще громче и как-то потерянно звучал нежный девичий голосок:

— Вижу своего господина сидящим в красивом саду, с ним мужи и отроки. Он зовет меня… Зовет меня… Зовет!

Толпа взвыла в экстазе.

— Все, нам пора, — тронул ярла за рукав Хаснульф. — Сейчас ворвутся… Эй, что ты делаешь?

С холодной усмешкой на устах Хельги вылил остатки пахучей браги в котел с каким-то подозрительным варевом, видно тем, что опаивали несчастную деву.

Они едва успели покинуть шатер, как откинулся полог и внутрь одновременно вошли — а скорей, влетели — волхв Малибор и Кармана. За ним вошли полуобнаженные воины.

— Пейте, вой! — зачерпнула корец Кармана. — Сейчас вам понадобятся силы.

Выпила и сама, скривилась:

— Какой пес смешал напитки? — Потом махнула рукой. — А, теперь все равно…

Пошатываясь, вышла из шатра, прихватив с собою широкий нож и веревки.

А обнаженную деву уже подняли на ладью, провели в устроенный на корме шалаш с покойным князем. Рядом, у мачты, ждали связанные наложницы. Кармана с широким ножом в руках подошла к одной из несчастных дев и уверенным движением всадила нож в сердце. Дернувшись, девушка завалилась на покрытые парчою доски, и в этот момент жрица перерезала ей горло. Подошла к следующей… И тут промахнулась, всадив кинжал в живот. Выгнувшись, наложница закричала от боли.

— Кричи, кричи, дева! — подняв к небу окровавленный нож, возопила Кармана. — Твой господин ждет тебя!

Затем жрица хладнокровно зарезала третью девушку и четвертую… словно баранов или кур, отрезанные головы которых, впрочем, тоже уже валялись в ладье. Рюрик собирался отъезжать в загробный мир пусть и раньше положенного ему времени, зато со всем возможным комфортом.

— Четыре, — пьяно пересчитала мертвых наложниц Кармана. — А Еффинда обещала-то пятерых. Одну, видно, зажилила, курва скупая! Ух, гадина… Однако где ж парни? Эй, вой! Воины! Прекрасная вдова ждет вас в ладье для таинства любви. Помогите же ей предстать перед мужем достойно — радостной и возбужденной!

Трое воинов, обнажившись, взбежали по снегу в ладью. Один по пути запнулся о мачту и чуть было не грохнулся навзничь. Жрица придержала его за локоть:

— Ух, змеи! А я-то думаю — кто вылакал в шатре всю бражку?! Что, не могли подождать немного? У, отродье, чтоб вас взяла Мокошь. Ну, иди же, чего стоишь… Да не на меня пялься, чучело, в шатер иди… Туда, туда, иди же!

Жрица — чернявая, морщинистая, с длинным, похожим на вороний клюв носом и без передних зубов — вытерла окровавленный нож о парчу. Слава богам, несмотря на возраст, силенки еще были. Ну, что там, в шатре, натешились воины? Впрочем, ждать некогда, чай, хоть и оттепель, да зима — вполне и замерзнуть можно.

Прихватив веревку, Кармана решительно вошла в шатер — молодой воин, тот, самый последний, доделывал свое любовное дело. Постанывая, мерно колыхалась дева, на груди ее, маленькой, совсем еще девичьей, позвякивало золотое ожерелье, длинные светлые волосы закрывали лицо. На все это невозмутимо смотрел мертвый Рюрик.

— Ну, хватит, хватит, отползай, — подняв нож, Кармана похлопала воина по ягодицам и взглянула на остальных. — Нате вам веревку. Все, приступаем!

Воины накинули веревку на тонкую шею девушки и по знаку волхвицы принялись разом душить. Несчастная захрипела, выгнулась… Кармана примерилась и несколько раз вонзила ей под ребро нож. Потекла кровь…

— Начинайте, — выйдя из шалаша, Кармана кивнула Малибору. Жрец подал знак — и в краде полыхнуло пламя!

Вообще-то, погребальный костер должен был зажечь близкий родственник мужского пола — за неимением у Рюрика такового (кроме отнюдь не близкого Хельги) перед тризной специально приняли в род сильного молодого парня. Он и зажег краду.

— Се сва оне иде! — отшатнувшись от жаркого пламени, возопил жрец, и воины в такт его словам забили палками о щиты.

— А тут же отверзятся врата она, А войдешь — се есть красен Ирий, А тамо Pa-река тече…

Хельги не особенно прислушивался к словам Малибора, честно говоря, его больше заботил Ирландец. А того что-то совсем не было видно… хотя нет — появился. Как раз уже и начиналась собственно тризна — принесли столы с хмельным и закусками, и молодые воины приготовились к ристалищу.

За дымом погребального костра клонилось к закату солнце — именно за ним и спешил сейчас покойный князь со своими наложницами.

— Не хочешь ли принять участие в тризне, брат мой? — неслышно подошла к Хельги Еффинда, старшая жена Рюрика, а теперь — свободная, как птица, вдовица. Располнела Еффинда за последние годы, однако ж не потеряла былой красоты — лицо по-прежнему было белым, а щеки — румяными, лишь наполнилась округлостью стать.

Улыбнувшись, Хельги взглянул на живот сестрицы.

— Когда родится сын, назови — Ингвар, — тихо сказал он.

— Мы все сделали, как надо, ярл, — подойдя к Хельги, украдкой шепнул Ирландец. — Тем более слуги не управились вовремя с дровишками, все время подтаскивали, так что, выходит, мы и им помогли.

— А где взяли девку?

— Там же, в ладье, — цинично усмехнулся Ирландец. — Наложница, ей так и так умирать. Надели ей на шею ожерелье, волосы на лицо начесали, а ту, настоящую, одели по-быстрому в мужское платье — делов-то! Тем более в этакой-то суматохе… Чу? Кажется, тебя зовут принять участие в тризне, ярл?

— Отлично! — Хельги потер руки.

Ирландец взглянул на него, как на полного идиота.

— Ты что, в самом деле собираешься сражаться с этими опившимися полудурками? — Он кивнул на молодых воинов, уже звеневших мечами по краям догорающего костра.

— Я что, похож на умалишенного берсерка? — оскорбился ярл. — Конечно нет. Сражаться я вовсе не собираюсь, а вот попить пива, меду и браги… Ты видишь, нам уже машет наш друг Хаснульф!

— Воевода Хаснульф — наш друг? — Ирландец восхищенно присвистнул.

— А как же? — расхохотался ярл. — Идем же скорей, он, видно, уже утомился ждать.

— Постой-ка немного, ярл, — подергал губу Ирландец. — Что нам делать с той, настоящей?

— А где она сейчас? Надеюсь, не брошена голой в лесу?

— Нет, мы спрятали ее в твоих покоях и приставили верную стражу.

— И правильно поступили, Конхобар. Вот пусть она там и посидит, в себя придет немного. Тем более что ее безутешный дед, боярин Всетислав, похоже, топит горе в вине. Вот ему в этом и поможем. Заодно поговорим.

Усмехнувшись, ярл потер виски и быстро направился к столам, чувствуя, как кто-то внутри активно не принимает всего происходящего, протестуя против страшной смерти невинных девушек жуткой головной болью.

— Что поделаешь, — сам себе тихо сказал ярл. — Это тризна, и всё равно кто-то обязательно должен был умереть.

Вокруг уже звенели мечи и звучали погребальные речи. Кто-то плакал, кто-то, наоборот, смеялся, в погребальном костре бушевало пламя, и удушливый черный дым закрывал клонившееся к закату солнце.

Глава 4

ГРОМ ГРЕМИТ

Март 866 г. Киев

По всей вероятности, общественные магические действия производили мужчины-волхвы…

Б. А. Рыбаков. Язычество Древней Руси

— Не тот! Не тот! Зря я доверился глупой твари, все перепутавшей, лучше бы послал кого-нибудь. — Князь Дирмунд злобно пнул подвернувшуюся под ногу кошку. Жалобно мяукнув, та юркнула в приоткрытую дверь горницы. Кликнув слугу, Дирмунд велел позвать волхва Вельведа, что давно уже дожидался в гостевой зале.

— Звал, княже? — войдя, низко поклонился волхв — среднего роста, с узким морщинистым лицом и темными маленькими глазками, недобро смотревшими из-под кустистых бровей. Сейчас, правда, глазки излучали полнейшее подобострастие и любовь.

— Звал, звал, Вельвед. — Дирмунд указал вошедшему на лавку. — Наше новое колдовство не вполне удалось, — почесав длинный нос, честно признался он. — Верные люди донесли — на берегу Волхова-реки недавно справили тризну по могучему князю.

Вельвед вскинул глаза:

— Так разве не этого мы и хотели, мой повелитель?

— Нет, — князь усмехнулся. — Тризну справили по князю Рюрику, а недоносок Хельги жив и здравствует. И мы сами, с помощью заклинаний и жертв, расчистили ему дорогу к власти!

— Так, может, стоит попытаться еще раз? — Волхв испытующе взглянул на друида. — Не вышло один раз, выйдет в другой. Снова направить змея…

— Да-да, змея… — задумчиво кивнул Дирмунд. — Я точно знаю — именно от змея примет смерть Хельги, — он вздохнул, — ну, вот послали змея, вытащили колдовством из снегов — и что? Этот безмозглый летучий червяк погубил совсем не того! Ты советуешь попытаться еще раз? Снова словить дев, принести в жертву, снова вызвать змея, направить его — а теперь это будет куда труднее — и что дальше? Вдруг и на этот раз тварь промахнется? Я даже не знаю, может, она вообще уже давно сдохла от холода, ведь мои заклятья не вечны… — Друид помолчал и добавил, подумав: — И не стоит недооценивать Хельги. Я уже сталкивался с ним однажды и не смог убить. Это не говоря о попытках, предпринятых моими людьми, тем же Лейвом и Истомой. Нет, думаю, не просто так промахнулся змей… Хельги силен, очень силен, и сила его все возрастает.

— Неужто никак нельзя с ним справиться? — недоверчиво почмокал губами волхв. — Видал я этого Хельги — варяг как варяг, ничего особенного. Вот дружок его, Конхобар Ирландец, мыслю, куда как хитрее.

— Конхобар? — Дирмунд с горечью рассмеялся. — Да, Конхобар опасен. Проклятый предатель, он был когда-то моим первым помощником, а потом изменил мне.

— И до сих пор жив? — изумился Вельвед.

— Жив до поры до времени. — Друид сверкнул своими черными очами так яростно, что у волхва отпали всяческие сомнения насчет дальнейшей судьбы несчастного Ирландца.

— Погубив Хельги, я достану и отступника Конхобара, — зловещим шепотом произнес Дирмунд. — Никуда он от меня не денется, а смерть его будет страшной. Главное — победить ярла. Признаюсь, наших способностей не хватило, чтобы его погубить… думаю, он пользуется покровительством Белеса, ведь Велес — бог северных болот и туманов.

— Да, Велес могуч. — Вельвед пошевелил кустистыми бровями. — В ильменских и ладожских землях он может тягаться могуществом с самим громовержцем Перуном, не говоря уже о других богах. И варяжские боги — они ведь тоже с севера. А вот если выманить князя Хельги сюда, к нам?

— Был он уже здесь. И ничего… Хотя, ты прав, могущество северных богов здесь сильно ослабнет. Но ему помогают не только боги, но и некто из далекой земли, которой еще нет.

— Как это — «которой еще нет»? — осмелился переспросить волхв.

Не удостоив его ответом, друид поднялся с резного деревянного кресла и принялся ходить по горнице из угла в угол. Длинный нос его смешно выдавался вперед, рыжеватая редкая бороденка подрагивала в такт шагам, лишь пронзительные черные очи резко контрастировали с затрапезным обликом князя — в них сверились недюжинный ум, коварство и злоба. Друид думал. Выманить Хельги на юг, к восстановленным святилищам древних богов? Да, сила ярла здесь заметно уменьшится, уменьшится и заступа богов… Правда, Хельги уже был здесь, и тогда попытка расправиться с ним не удалась. И все равно, стоит попытаться еще. В конце концов, тогда здесь не было столько волхвов. Заманить Хельги в святилище, снова принести в жертву сто дев, и… И ярл вполне может уйти, словно бы он вообще неуязвим… неуязвим… он… часть его. Да! Друида вдруг осенило. Глаза его вспыхнули темным огнем, тонкие губы растянулись в улыбке. Ну да, как же он раньше не догадался? Ведь какая-то часть ярла, несомненно, находится не в нем самом, а… скажем, в той далекой стране, где пряталась Магн дуль Бресал, отступница Магн, когда-то подававшая большие надежды молодая жрица. И теперь ясно, почему Хельги с такой непоколебимой яростью встал на его пути к власти. Конечно же, это интриги Магн! Надо убрать ее, впрочем — не только ее, но и того, кто стал частью ярла и чье присутствие можно было бы давно угадать, если б только хватило времени немного подумать. Итак, волхв прав — нужно заманить сюда Хельги! Заманить и нанести удар… Два удара! Два одновременных удара, один — здесь, в жертвеннике, а другой… — друид усмехнулся. — Другой — в той далекой стране, куда уже не раз проникало его колдовство и откуда был столь удачно вытащен помощник — недавно погибший Варг. Может, лучше б было оставить его там? Нет, вряд ли он справился бы, тут нужно действовать самому. И не сразу, а тщательно подготовившись.

— Надеюсь, никто не пронюхал про наш новый храм? — обернувшись к Вельведу, резко спросил Друид.

— Что ты, князь, — испуганно замахал руками тот. — Дороги к нему неведомы.

— Тогда скоро принесем новые жертвы. — Дирмунд улыбнулся.

— А вот, боюсь, это не удастся, мой господин, — тихо возразил волхв. — Весна, чай, распутица. Вряд ли мы сможем туда добраться до того, как просохнет земля.

Выслушав его, друид согласно кивнул — о распутице он что-то и не подумал. Да-а… Что ж, выходит, несколько месяцев в году боги будут обходиться без жертв? Тогда как же рассчитывать на их благоволение, и это в то время, когда оно столь нужно? И как посеять в жителях страх? А страх нужен обязательно — ведь только из людей, изведавших всепроникающий страх, получаются хорошие рабы, преданные до глубины души своему господину, которого они боятся и уважают. Человек — животное, и чем сильнее его ударить, тем больше уважения он будет испытывать к бьющему. Но стоит только ослабить хватку — все, пиши пропало, весь авторитет придется восстанавливать снова. Вот как сейчас… Дирмунд вздохнул.

— Пусть волхвы поставят идолов здесь, в Киеве, — неожиданно повелел он.

Вельвед вздрогнул:

— Боюсь, киевляне не примут их, княже!

— Ты не понял меня, волхв. — Дирмунд презрительно прищурил глаза. — Разве жители Киева не поклоняются Перуну, Даждь-богу, Мокоши, да тому же Велесу? Вот и пусть волхвы поставят везде, где можно, идолы Перуну и Мокоши — Грозе и Смерти. А уж кому пойдут жертвы — другой вопрос. Может, и этим достойным богам достанется тоже?! — Друид хрипло рассмеялся. — Пусть волхвы ходят по улицам и пророчествуют о жутких знамениях, предвещающих конец света. Пусть не устают повторять это всегда и везде, и пусть каждый человек знает — спасти гибнущий мир может только кровь! Красная человеческая кровь, которую так любят боги. И пусть так же потихоньку привечают к себе молодых дев. Пусть не шатаются по улицам косматые и немытые, пусть имеют вид добрый и приятный, а речи — медоточивые и обволакивающие, пусть каждая пришедшая к жертвеннику дева почувствует в волхве своего самого лучшего друга! Это тяжело, я знаю. Но когда придет время… Эти девы понадобятся нам уже летом. Ступай же, волхв, и поторопись! И помни — я буду встречаться с тобою лишь иногда — не стоит без нужды дразнить Хаскульда-князя.

— Исполню все, что велел, — уходя, низко поклонился Вельвед.

Друид проводил его взглядом. Кажется, Истома Мозгляк присоветовал ему неплохого помощника — умного, хитрого и, похоже, верного. Впрочем, никогда не стоит слишком доверять людям.

Март-протальник выдался хмурый. То, бывало, с утра выглянет ласковое солнышко, позолотит крыши, а к обеду, глянь, — и уже затянула небо серая хмарь, посыпался мокрый снежок с дождиком, засвистел ветер, бросая в лица прохожих мокрые льдинки, а к вечеру — раз — и тишина, безветрие, и ясное звездное небо с полной золотистой луною. Такой вот март выпал.

Таким вот звездным вечером, почти что уже ночью, девки пряли в горнице, что на постоялом дворе Зверина. Две подружки-хохотушки — Любима и рыжая смешливая Речка, на которую посмотришь — волей-неволею улыбнешься — до чего задорница девка: улыбчивая, яркая, словно пылающее закатом солнце, а уж веснушек — больше, чем колосков в поле!

— Ну, вот, — поправив веретено, продолжала рассказывать Речка. — А другой волхв там — совсем молодой парень, ну, как наш Порубор, даже, может, и помоложе…

— Да помоложе-то — уж совсем дите! — не выдержав, фыркнула Любима.

— А красивый какой, — не слушая ее, мечтательно говорила Речка. — Темненький, но не как Пору-бор, а чуть посветлее, волосы длинные, мягкие, узким ремешочком связаны, глаза нездешние, светлые… Велимором кличут.

— Ты за пряжей-то следи, Речка! — нагнувшись, Любима подняла уроненную подружкой прялку, красивую, с резным изображением солнышка и русалок.

Речка вздохнула и вдруг подсела к подруге близко-близко, заглянула в глаза:

— Любима, а вот скажи без утайки — красивая я… или так, не очень?

— Тьфу ты, — рассмеявшись, Любима обняла подругу. — Ну, конечно, красивая, Реченька, о чем говорить-то? А тебе, видно, понравился тот молодой волхв, о котором рассказываешь, ну, признайся!

Речка зарделась. Круглые щеки ее покраснели и напоминали два наливных августовских яблока. Посмотрев на подружку, Любима снова не выдержала — рассмеялась, да и кто другой выдержал бы, слишком уж смешная была девчонка.

— А мне Ярил нравится, — погладив Речку по волосам, призналась Любима. — Да вот только не хочет батюшка отпускать за него, голь-шмоль, говорит, ни богатства у него, ни представительности. Ну, да богатство дело наживное… Много чего замыслил Ярил, глядишь, что и выйдет — ума-то ему не занимать, ну, да ты и сама знаешь.

— Знаю, — кивнул Речка и, замолчав, принялась сучить пряжу. На губах ее играла мечтательная улыбка.

— Вот, с Порубором в дальнюю дорожку ушли, к Роси-реке, местечко под дворище присматривать, — тихо говорила про суженого Любима. — Скоро уже и вернуться должны, чай, присмотрели.

— А Порубор, что ж, не присмотрел еще себе невесту? — отвлеклась от своих мыслей Речка.

Любима отмахнулась:

— Да рановато ему еще.

— Чего ж рановато? Парень красивый, видный.

— Серьезный он слишком, — пожаловалась Любима. — Сама знаешь, девы таких не очень-то любят. Так, верно, и проживет в бобылях, коли не попадется такая, что силком скрутит.

— Ой, а к нам на волхвование много всяких дев ходит! — всплеснув руками, поведала Речка. — И Сам-вина, кузнеца Панфила дочка, и Радислава с Подола, и многие… Слушай-ка, а давай и ты сходишь! Увидишь, как весело. В пятницу вечерком и пойдем.

— Не выйдет в пятницу-то, — с видимым сожалением отозвалась Любима. — Батюшка не отпустит, в пятницу вечером да в субботу самая работа, народу много — купцы на торжище приедут, людины… Вот если б как-нибудь днем.

Речка расхохоталась вдруг, показывая крупные ослепительно белые зубы:

— Так завтра мы как раз днем собираемся. Не все, правда… Пойдем, а?

— А и сходить, что ли? — Любима задумалась. — Все равно, когда еще Ярил с Порубором вернутся. И чего днями дома сидеть?

— Верно. Так пойдешь?

— Инда пойдем завтра, — наконец решилась Любима. — И в самом-то деле!

Назавтра нарядились девки. Речка — в белую, с вышивкою, рубаху, поверх — варяжский сарафан, темно-синий, сборчатый, заколотый двумя бронзовыми фибулами, начищенными так, что больно глазам, и не скажешь, что бронзовые, — золотые, как есть золотые! Поверх этой одежки накинула шубку бобровую, желтым немецким сукном крытую, на ноги постолы кожаные, обмотки белые, льняные, узким золоченым ремешком перевитые, — ух и дева-краса, пухленькая, толстощекая, а в шубке-то этой еще и шире, чем есть, казалась. Смешная! Любима тоже с утра принарядилась, очаг затопив да слуг пошпыняв для порядку, — видя такое усердие, дедко Зверин уступил, отпустил днем на прогулку, строго-настрого наказав, чтоб ужо к вечеру возвернулась. Еле дождалась подружку дева, все по двору бегала, в ворота выглядывала. А уж Речка-то издали еще рукой замахала, бежала — подпрыгивала:

— Ну, что, отпустил батюшка?

— Отпустил, — обняла подружку Любима. — Сказал, хоть до темноты гулять можно. Ну, идем, что ли?

— Идем! Ух, и красива ж ты, Любимка! — Речка беззлобно ущипнула подружку за бок. Любима засмеялась. И в самом деле, по улице шли — парни встречные шеи свернули. Еще бы! Этакая-то краса — Любима. Волосы воронова крыла из-под шапки бобровой по плечам распущены — старухи пусть плюются, а молодые завидуют. Зеленая туника — узкая шерстяная, до самых пят, поверх — небрежно плащик наброшен, не бобровый, беличий, ветер распахнет полы — вся фигурка видна, вот и посворачивали головы парни, поразевали рты, а кто и в лужу свалился.

— Эй, девы, орешками угостить? — это уж на Подоле, в виду Градка, повстречался молодой парень. Подружки переглянулись, отнекиваться не стали, подставили ладошки:

— Ну, угости.

Парень насыпал орехов, заглянул в глаза Любиме:

— Как хоть звать-то тебя, дева?

— Пафнония, ромейского гостя женка.

— Ой, врешь, поди?

— Да ладно, не верь!

Со смехом девчонки пошли дальше. А солнце, переменчивое весеннее солнце, так и сияло, выпорхнув из-за облачка, снег таял, и в лужах отражалось голубое небо. Мимо проскакал отряд грилей — в кольчугах, на сытых конях, с красными, обитыми по крагам медью щитами. Гриди тоже свернули шеи, а кое-кто и помахал девкам, невзначай пустив коня в лужу.

— Вот ведь, обрызгали, змеи! — погрозила им кулаком Речка.

— Да не сердись ты, день-то какой хороший сегодня!

— И вправду…

— Ну, где твое капище? Небось, за тридевять земель, на Щековице?

— А вот и не угадала! На Подоле, только ближе к Глубочице.

— Тоже не близехонько. Говоришь, весело там?

— Да уж, не грустно.

На самом краю Подола, в березовой рощице, уже собрался народ — все больше молодые девчонки и парни. Посреди небольшой вытоптанной полянки был вкопан украшенный ленточками идол — похоже, Перун, рядом с ним кругом стояли идолы поменьше. Двое одетых в длинные балахоны волхвов — высокий носатый и пухленький, с круглым лицом — периодически воздевая руки к небу, неспешно прохаживались рядом с идолами и что-то вполголоса напевали. Молодежь переговаривалась и смеялась. Кто-то окликнул Речку, та обернулась, помахала рукою…

— Вельвед! — вдруг пролетел в толпе шепоток. — Вельвед-волхв.

Все расступились, давая дорогу приехавшему на гнедом коне волхву — бровастому, морщинистому, с темными, глубоко посаженными глазками-щелочками. В пегую бороду жреца были вплетены алые ленточки. Опираясь на посох с позолоченным навершьем в виде человеческого черепа, Вельвед важно прошествовал к идолам. За ним поспешал красивый юноша, темноволосый и светлоглазый, с большим беглым петухом под мышкой.

— Это и есть твой любимчик? — обернулась к подружке Любима. — Красив, ничего не скажешь.

— Велимор-волхв, — тихо пояснила Речка. — Самый молодой из всех. Смотри, что дальше будет. Сам Вельвед здесь — кудесник изрядный.

Любима с любопытством вытянула шею. Бровастый Вельвед, дойдя наконец до главного идола, повернулся и три раза ударил посохом в снег. Собравшиеся притихли.

— Злые вести принес я вам, люди, — громко возвестил волхв. — Вчера на Подоле родился двухголовый козленок, а еще раньше — телятя о трех главах. Не к добру то, люди, ой, не к добру. Чую, дуют над Киевом черные ветра, шевелят под снегом траву-одолень, задувают под крыши. Зло, зло летит над вашими головами, бойтесь же и паситеся! И травень месяц стоит — видите? — то дождь, то солнце ясное, а то ветра буранные. Никогда такого не было, нынче — есть. Смерть, смерть крыла свои черные растопырила, чуя я ее, чую…

Отбросив в сторону посох, Вельвед упал лицом в снег, завыл, раздирая в кровь щеки:

— Горе нам, горе!

— Горе нам! Горе! — эхом подхватили волхвы. В толпе кто-то завизжал, кто-то заплакал.

— Не бойтеся, люди, — вдруг вскочил на ноги Вельвед. Звякнуло на его морщинистой шее ожерелье из золотых черепов. — Боги хотят жертвы! И будут милостивы, если мы будем их чтить… — Он обернулся к отроку, и тот с поклоном передал ему трепыхающегося белого петуха.

Вельвед вытащил из-за пояса нож:

— Прими же, Перун, нашу жертву! Отрубленная петушиная голова упала в снег, кровь брызнула прямо на идола. Волхвы — и снова кто-то в толпе — громко запели:

Славься, славься, Перун-громовержец!
Славься, славься!

— Славься, славься! — подхватили в толпе, кто-то опять завизжал. Собравшиеся, по знаку волхвов, обряди друг друга за плечи и, ритмично покачиваясь, продолжали петь, все громче и громче:

Славься, славься!
Славься…

Казалось, в небе померкло солнце и весенний день превратился в темный осенний вечер. Не было уже видно ни ясного голубого неба, ни белых веселых облачков, ни березок — один лишь ритмичный мотив:

— Славься, славься!

Вдруг главный жрец, размахнувшись, стукнул порохом по березе. Все замолкли, волхвы — и многие из собравшихся — с рыданиями повалились в снег, терзая себе ногтями лица.

Речка, поглядев вокруг пустыми глазами, тоже сделала попытку упасть… и упала бы, кабы ее не поддержала Любима.

А Вельвед неожиданно бросился бежать прочь и исчез среди берез. К орошенному кровью идолу подошел светлоглазый отрок — Велимор.

— Ой, не плачьте, не рыдайте, люди добрые, — гонким мальчишеским голосом задорно воскликнул он. — Принял громовержец Перун нашу жертву, и тъма-злобище прошла на этот раз стороною. Так возрадуемся ж тому, люди!

Выхватив неизвестно откуда бубен, он забил по нему ладонью, запел, подпрыгивая в ритм песне:

Весна, весна,
Приди к нам, весна!

Подбежал к девкам, схватил крайнюю за руку:

— А ну, в хоровод, девы! А дальше уж пошла потеха! И песни-то пели:

Приди к нам, весна,
С калиною-малиною,
С черною смородиной,
С цветами лазоревыми,
С травушкой-муравушкой!

И через зажженный костер прыгали, и пироги-лепешки ели, пивом да сбитнем запивали! Потом завязали Велимору глаза — тот пошел ловить дев, споткнувшись, растянулся со смехом на снегу…

Речка ткнула подружку рукой:

— Ну, как?

— А вроде и впрямь весело! — откликнулась та. — А начиналось-то как? Вот уж никогда б не подумала…

А мы просо сеяли,
А мы просо сеяли,
Ой, дид-лало, сеяли!

Закружились в пляске девчонки — парней-то не так много и было — запели, заголосили — весело! Потом принялись в корзинах кататься — с горки да на Глубочицу, да по льду — так, что дух захватывало!

Многие поскидывали шубы и шапки, побросали прямо на снег, разрумянились — жарко. Молодой волхв обернулся к Любиме, взял за руку, улыбнулся:

— А ну, наперегонки, во-он до той березы?

— А давай еще и Речку возьмем?

— Речку? Вот ту, рыжую? Давай.

И побежали. И до березины, и вокруг, гонялись друг за другом, покуда не повалились от усталости в снег.

— Придешь еще к нам? — жарко прошептал на ухо Любиме Велимор. — Приходи… с Речкой.

— Попробую, — улыбнулась девушка. Все, что говорил тот страшный волхв, Вельвед, показалось ей кошмарным сном. Ведь сейчас-то было так весело!

Не заметили, как и стемнело.

— Ой, никак вечер уже? — отыскивая глазами подружку, спохватилась Любима. — Эй, Реченька, Речка! Домой пора, батюшка уж, поди, заждался!

— Домой так домой, — подбежав, кинулась ей на шею Речка. — Все равно уж расходятся все.

Горели воткнутые в снег факелы, каждый уходящий подходил к идолам, кланялся и благодарил за веселье.

— Ништо! — широко улыбаясь, кланялись в ответ волхвы — длинный и пухленький. Стоящий чуть поодаль Велимор провожал каждого ласковым словом. — Жду вас, красавицы девы, — почтительным поклоном простился он с Любимой и Речкой. — Обязательно приходите еще. Речка знает — куда.

— Какая хорошая у него улыбка — ясная, добрая, — прошептала на ухо подружке Любима.

— Да… — тихо откликнулась Речка. — И какой он красивый! Велимор, Велиморе…

В черном бархатном небе желтыми искорками сверкали звезды. Рассыпал жаркие искры костер, и стоявшие кругом идолы отбрасывали на снег корявые темные тени.

Выбравшись из берез, Вельвед-волхв пристально оглядел своих и скривил губы в улыбке.

— Неплохо поработали сегодня, — скупо похвалил он. — Однако ты, отроче! — Он с силой ткнул посохом в грудь Велимору. Тот пошатнулся и скривился от боли.

— Ты почто нос воротишь от рыжей? — нехорошо усмехнулся Вельвед. — Плетей захотел, отроче? — Глаза его грозно прищурились.

— Н-нет, — запинаясь, ответил отрок. — Я н-ни-чего…

— Смотри у меня! — погрозил посохом волхв. — Позвал всех, кого надо?

— Позвал, господине.

— Ну, хоть так, — волхв замолчал, обернулся. — .Эти чего ждут? — Он указал на группу парней, переминавшихся с ноги на ногу неподалеку.

— Известно чего — оплаты! — хохотнул круглолицый Кувор. — Кто кричал, кто подпевал, кто приплясывал. Все, как ты велел, господине!

— Ах, да, — Вельвед почесал бороду и прищелкнул пальцами. — Войтигор, проплати. — Он снял с пояса калиту и протянул высокому волхву с длинным носом. Пожаловался:

— Мне бы еще Колимога проверить. Где он, на Подоле?

— На Щековице должен.

— Эх, не близко… Ну, поскакал я. Ты серебришко-то зря не трать, Войтигоре, я ведь проверю, — взгромоздясь на лошадь, на прощанье погрозил посохом он.

Проводив его взглядом, Войтигор подозвал парней:

— Тебе резана, тебе, тебе… а вам — на двоих одна!

— Почто так, волхвоче?

— А невпопад выкрикивали! В следующий раз будете, как надо. Ну, все, что ли? — Он обернулся. — Идем в корчму, брат Куворе? Бражки хлебнем, чай, заработали.

— Идем, — ухмыльнулся Кувор. — Стой. А этот гусь где? Эй, Велимор!

— Тут я, в кусточках, — послышался из-за берез тоненький жалобный голос. — Живот прихватило.

— От страха, верно! — Войтигор засмеялся. — Эвон как плетей испугался. А и поделом — не гневи Вельведа, что скажет, то и сполняй!

— Да я ж и сполняю… — глухо ответили из темноты.

Не вернулись Ярил с Порубором и к пятнице. Напрасно все глаза проглядела Любима — не покажется ли за воротами суженый? Нет, не показался. Сам Зверин головою качал, на дочку глядючи. Не выдержал, послал ближе к полудню на торг — пущай дщерь проветрится, инда извелась вся.

— Паволоки купи себе на рубаху летнюю, да замок на амбар новый, — отсчитывая серебряные дирхемы, строго напутствовал Зверин. — Калитой зря не сверкай, да до темна не шатайся, народишко на торгу разный ходит — татей хватает.

— Ужо не беспокойся, батюшка, — уходя, поклонилась дева, поплотней запахнула платок — небо-то не как вчера — хмурилось, вот-вот заплачет дождем, а то и мокрым снегом.

Выйдя на улицу — грязи-то! — Любима повернула рыло назад, спросить у батюшки лошадь, да встретила подружку-веселушку, рыжую Речку. Та заулыбалась, замахала рукою, подбежав, обняла:

— Куда ж, подруженька, путь держишь? Али батюшка к нам отпустил?

— Не, не отпустил, — Любима грустно улыбнулась. — На торг послал, за замком да паволоками. Дома-то сидючи, уж извелась вся — что-то не идут наши, не случилось ли с ними чего?

— Не журись, подруженька, дорожка-то у них дальняя… А давай-ко и я с тобой на торг загляну?

— Давай! — обрадовалась Любима. — Вместе-то все веселее.

Обойдя глубокую лужу, свернули к Подолу, чуть поднялись ко Градку, прошлись мосточком, спустились — во-он он, Подол, далеко тянется! Маячат крышами дома-усадебки, с садами, амбарами, хлевами. По левую руку, чуть ближе к Глубочице-речке — кузницы, кажется по всему Подолу наковален звон слышен. С правой стороны, на высоком холме — укрепленный град — детинец с высокой стеной, с башнями, из крепких бревен сложенными. Перед стеною ров — перекинут узенький мостик, в случае чего раз — и нет его. От рва почти до пристани, через весь Подол, вал — не от врага, от пожаров. Пожар — дело страшное, не убежишь от него, не скроешься, оглянуться не успеешь, как все, что рук не покладая копил, в прах обернется. Потому и боялись пожара, особенно коли лето стояло в сухости. Для того и на торжище колодцы выкопаны. Мимо них-то и прошли девы, отгоняя назойливых сбитенщиков да лепешечников — и без того сыты.

— Вона, замочники, — указала пальцем Речка. — За стремянниками да копейщиками.

— Сама знаю, что за копейщиками. Туда и идем… Эй, господине, замки добрые есть ли?

— Как не быть, краса-дева? Тебе для чего замок-то? Поди, для амбара?

— Угадал, для амбара.

— Ну, вот этот бери, не пожалеешь. — Кузнец или его помощник вытащил из груды лежавших на деревянном прилавке-рядке замков один, щелкнул по нему ногтем. Звонко зазвенело железо, словно колокол в храме распятого бога, что сложили не так давно на Подоле ромейские купцы-гости.

— Беру, — кивнула Любима, не глядя. Ткнула в бок засмотревшуюся на мониста Речку. — Пошли, нам еще паволоки купить надо.

Купили и паволоки у сурожца, светло-зеленые, голубые, розовые. Любима взглянула в небо — хоть и смурно, да до темна еще далеко вроде. А тут и Речка:

— А пошли-кось в одно место сходим. Ну, куда в тот раз волхвы звали.

— Да, весело тогда было, — улыбнулась Любима. — Можно бы и зайти, время есть. А куда они звали?

— Да недалеко тут, почти что пристани изба.

— Ого! Хорошо хоть не на Щековицу. Что ж, идем поглядим… А не рано?

— Да не рано, — беспечно махнула рукою Речка. — Там, когда ни приди, завсегда рады.

Их и вправду встретили радушно — чуть ли на шею не кинулись. Кроме уже знакомых волхвов — носатого с кругломордым и отрока Велимора — в просторной избе находился еще и высокий жилистый старик с густой бородой и какими-то бесцветными, глубоко посаженными глазами. На шее старика болталось ожерелье из высушенных змеиных голов.

— Это наш старший, Колимог-волхв, — нагнувшись, шепнул Велимор, и, по-девчачьи поправив волосы, предложил: — Да вы раздевайтесь, — он предупредительно вытянул вперед руки, — и не стойте в дверях, проходите в горницу.

Гостьи переглянулись, хихикнули — в горницу так в горницу.

В горнице — довольно просторной для обычного глинобитного дома — дымился сложенный в углу очаг. В подвешенном над очагом котле шипело-булькало варево, и синий дым, клубясь, поднимался к волоковой дыре в крыше. Потрескивая и чадя, горели два светильника по углам, прыгали по стенам угловатые тени. Полумрак, широкие лавки вдоль стен, застланные мягкими шкурами… не слишком ли мягкими? Что-то на миг насторожило вдруг Любиму — то ли эти широкие лавки, то ли странный запах варева в котле, то ли медоточивые улыбки волхвов. Уйти отсюда, что ли? Да нет, Речке вроде бы нравится — вон как ухлестывает за ней Велимор-отрок. То прижмется как бы невзначай, то заглянет в глаза, то по руке погладит. А Речка аж вся млеет. Эх, дева, дева… Немного погодя появились и другие гости, тоже все молодые девчонки. Заходили запросто, бросали на лавку шубы, кивали волхвам, как старым знакомым, переглядывались, шептались о чем-то, смеялись — обычные посиделки. И что с того, что кругом волхвы?

В горнице быстро стало жарко, запахло сладкими благовониями — Любима даже хотела попросить кого-нибудь из хозяев распахнуть дверь… Однако увидала, как молодой волхв, наоборот, вставил в пазы засов.

— Испейте, гостюшки дорогие! — Велимор с поклоном и улыбкой на устах поставил прямо на глинобитный пол большие деревянные кружки.

Гостьи выпили почти разом, правда, Любима лишь пригубила — кто знает почему? Наверное, вспомнила слащавые улыбки волхвов?

На середину горницы вышел молодой волхв Велимор, пригладив волосы, в руке бубен:

Аще песенны сказания
О Перуне-громовержце,
О Мокоши — сырой земле!

— О Мокоши — сырой-земле! — вслед за остальными волхвами хором повторили все.

— Плывет по небу лыбедь-птица, — продолжал отрок.

По небу лазоревому, тучами убранному,
А с тучи той бьет сине молния!

— Бьет сине молния! — повторили волхвы.

Старец со змеиным ожерельем пристально оглядел девок и незаметно для них подмигнул Велимору. Тот, кивнув, поднял вверх бубен. Заколотил, заколошматил все чаще и чаще:

— Бом-бом! Бом-бом!

— Гром гремит! Гром гремит! — зачастили волхвы. — Бом-бом!

— Аще счастливицы девы! В пляс! В пляс!

— Бом-бом!

— Гром гремит! В пляс, в пляс!

Словно притянутые невидимой нитью, девушки повскакали с лавок и закружили по горнице, едва не сбив с ног успевшего отскочить к очагу отрока.

— Гром гремит! Гром гремит!

Положив руки друг другу на плечи, все чаще покачивались девы в такт ударам бубнов. Глаза их — васильковые, зеленые, карие — закатывались, на губах у многих выступила белая пена.

— Гром гремит! Гром гремит! Летит лыбедь-птица!

— Пора! — Старый волхв Колимог ткнул под ребро юного жреца Велимора. Тот кивнул и, подхватив бубен, ворвался в середину девичьего круга.

— Гром гремит! Гром! Гром! — изгибаясь, заорал Велимор, забил в бубен, со лба его, умащенного благовониями, полетели капли тяжелого пота.

— Летит лыбедь-птица! Летит! — забыв обо всем, тянули к ему руки девы.

А молодой волхв вертелся все быстрее и быстрее, увлекая за собой хоровод дев. Старый Колимог бросил в очаг пахучие травы — повалил густой зелено-синий дым, в углах погасли светильники. Сразу же сделалось темно, как в пещере, лишь, отражаясь в девичьих глазах, мерцало в очаге зеленое пламя. Кружившиеся в экстазе девушки, казалось, уже не помнили ничего — лишь бы быть здесь, лишь бы вдыхать благовония, лишь бы касаться юного тела жреца.

— Гром! Гром! — надрывался тот, извиваясь.

— Летит! Летит птица! — протягивая руки, кричали девы. Кто-то уже скинул с себя тунику, обнажив стройное, мокрое от пота тело. Примеру одной последовали и другие, правда, не все — оставалась в одежде рыжая Речка, еще несколько девушек в углу и Любима, ощутившая вдруг, как кто-то резким движением разорвал у нее на спине тунику вместе с рубашкой. Обнажились смуглые плечи, чьи-то старческие руки, больно стиснув грудь, зашарили под одеждой.

— Гром! Гром! — катаясь по полу, визжал Велимор. Обнаженные девы бросились к нему… А Любима, нагнувшись, схватила с полу тяжелую кружку и что есть силы огрела ею охальника. Обернулась…

Держась за голову, старец со змеиным ожерельем тяжело повалился на лавку.

— Бежим, Речка! — Придерживая спадающую с плеч тунику, Любима схватила подругу за руку и бросилась к двери. С ходу вышибла засов, оттолкнув плечом носатого волхва — тот, словно пушинка, полетел в угол.

— Бежим! — Любима вытолкала на улицу Речку. Следом за ней выскочили еще несколько девушек из тех, что жались в углу.

Уже давно стемнело, и над крышами изб мерцали звезды.

— Держите одежку, девы! — кто-то из выбежавших выбросил на двор охапку шуб и плащей.

Быстро одевшись, девушки со всех ног бросились прочь. Странно, но никто за ними не гнался. Юному жрецу Велимору было не до того, старец Колимог, стеная, валялся на лавке, ушибленный тяжелой кружкой, а двое других волхвов — Войтигор с Кувором — покуда сообразили, покуда выбежали во двор…

— Ищи их теперь, свищи, — зачем-то понюхав воздух, резонно произнес Войтигор.

— Хватит в темень таращиться, — Кувор похлопал его по плечу. — Все одно не догоним, а Вельвед, думаю, и не прознает. Пошли-ка лучше в избу — чай, есть еще там, кем поживиться!

— И правда, брате! — Волхвы переглянулись и с глумливым смехом направились обратно в избу. А там уж начиналась настоящая свистопляска…

— Во, явились наконец! — Дедко Зверин, узрев входящих в залу дев, с силой ухнул об пол ухватом. Воспросил грозно: — Ну, где шлялись?

— Не ругайся, батюшка! — с плачем бросилась к нему Любима. Следом за ней, зарыдав, упала на колени и Речка:

— Не гневайся!

— Я-то не гневаюсь, — криво усмехнулся Зверин. — Эвон, кое-кто упарился уже вас дожидаться! — Он кивнул на скамью, где, удивленно глядя на ревущих девчонок, сидели трое — Порубор, Ярил и Вятша.

— Здоровы будьте, девы! — покачал головой Ярил. — И прям, где были-то?

— Где гром гремит, — с нервным смешком махнула рукой Любима.

Глава 5

АЛУША

Март 866 г. Новгород

Новгородская история конца девятого — начала одиннадцатого века освещена источниками чрезвычайно слабо, тускло. Единичные и обрывочные сведения летописей… известные наперечет, упоминания скандинавских саг о столице Северной Руси, именуемой Хольмгард, добытые в последние десятилетия не столь уж и обильные археологические данные… Поэтому многое из его истории (если не вся история) остается в сфере предположений и догадок. Проделаем и мы свой путь по этой зыбкой почве.

И. Я. Фроянов. Мятежный Новгород

На левом берегу седого Волхова привольно раскинулись огороженные высокой деревянной стеною усадьбы Нового Города. Все улицы, часть которых — еще только часть — вымощена положенными на коровьи челюсти бревнами, спускались к торговой площади, к реке, к пристаням-вымолам, параллельно речным ворам весь город пересекала на пробой длинная улица, которая так и называлась — Пробойная, на ней, близ Торга, селились богатые купцы и бояре, все на левом берегу. На правом же пока лишь только ветер шумел, да чуть вверх по реке, ближе к Ильмень-озеру, возвышалась на крутом холме крепость покойного Рюрика, омываемая водами трех рек — Волхова, Волховца и Жилотуга. Внизу, у холма, далеко выдавался мыс, образуя удобную гавань с причалами для ладей. Там же стояли длинные приземистые амбары для хранения сетей, стойла для скота, глинобитные печи для выпечки хлебов и лепешек. Над всем этим гордо возвышалась крепость, именно к ней — а не к Новгороду — больше подходило название Хольмгард — «Город на острове». Именно там, за крепостными стенами, жили дружинники и лучшие люди князя.

Поднявшись на квадратную башню, Хельги-ярл внимательно посмотрел в сторону Нового Города — именно оттуда он каждый день ждал вестей, а они все не приходили. Что-то не ездили на санях-волокушах торговцы по санному речному пути и не возвращались соглядатаи, посланные Ирландцем, — может, опасались за крепость льда? Да нет, не время еще в марте-месяце вскрываться северным рекам, не время. Чего ж не едет никто?

Ярл вздохнул — кажется, он знал причину. Все решалось сейчас не здесь, в крепости Рюрика, а там, в набиравшем силу Новгороде — городе бояр и купцов. Еще совсем недавно побаивавшиеся Рюрика, видно, теперь они решили, что настал тот заветный час, когда можно вручить власть своему человеку — и этот человек у каждой группы был свой. Одни хотели одного, другие — другого, остальные — третьего, некоторые вообще ничего не хотели, кроме как, пользуясь безвластием, половить рыбку в мутной воде, как было уже не так и давно и закончилось призванием Рюрика. Нет, не нужна сейчас смута, выгодна она лишь Киеву, вернее — Дирмунду-князю. Кстати, странная смерть Рюрика — не на его ли черной совести? Три дня назад Хельги отослал часть своих людей обратно в Ладогу, передав с ними тайный приказ молодому тиуну Найдену — тщательно разобраться во всех обстоятельствах гибели Рюрика. Ярл был уверен — Найден выяснит все, что только возможно. Пока же главные дела вершились вовсе не в Ладоге. Здесь именно в этот момент решалась судьба северных земель Руси! Погрязнут ли они в усобицах или укрепятся под властью сильного и авторитетного князя — другого пути просто не было. Хельги еще раз приложил ладонь к глазам — небо хоть и хмурилось, да сквозь ватные разрывы облаков нет-нет да и проглядывало солнце. Дни стояли хорошие, теплые, правда, иногда дождило — но это все же лучше, чем мороз или вьюга. Снизу, с подножия холма, потянулись к небу дымы — хлебопеки затапливали свои печи.

— Князь! — Ярл обернулся на зов.

Позади него стоял старый слуга Рюрика. Лицо его было красным, дыхание — тяжелым и частым, видно, бежал. Как же его звали? Кажется, Стивор.

— Князь, по твоим покоям кто-то ходит! — с поклоном промолвил старик. — Я хорошо слышал чьи-то осторожные шаги. Хотел послать гридей, да решил сначала сообщить тебе.

— Ты верно решил, Стивор, — кивнул Хельги. — Я сам во всем разберусь.

— Не нужна ли помощь?

— Ты предлагаешь помощь мне, сыну племени фьордов?

— О, не гневайся, светлый княже! — Слуга со стоком повалился на колени.

Ярл положил ему руки на плечи:

— Встань, старик! Иди лучше к Еффинде, вдове и моей сестрице. Думаю, она больше нуждается в помощи, нежели я.

Поклонившись, слуга поднялся на ноги и с неожиданным проворством спустился вниз. Немного подождав, Хельги направился следом.

На княжьей усадьбе челядь встречала его почтительными поклонами, похоже, для этих людей уже давно стало ясно — кто будет князем. Ярл усмехнулся и, помахав рукою мелькнувшей на крытой галерее закутанной в глухой платок сестре, резко повернул к Рюриковым покоям — высокой просторной избе на подклети. Быстро поднявшись по крутым ступенькам крыльца, Хельги три раза топнул ногами — будто бы сбивая снег, и, кашлянув, отворил дверь.

— Не бойся, Алуша, это я, — тихо сказал он, тщательно запирая дверь на засов.

— А я услышала твой голос, князь, — выходя из-за печки, засмеялась дева. Одетая в мужское платье — узкие порты и тунику, с подстриженными, смешно торчавшими волосами и маленькой, едва угадывавшейся под просторной одежкой грудью, она напоминала мальчишку с ярко-голубыми глазами, родинкой на левой щеке и длинными, загнутыми кверху ресницами.

— Долго мне еще скрываться? — уселась она на лавку, и ярл засмеялся — такие вопросы и смех — это хороший знак, девчонка явно оклемалась после всей той мерзости, что происходила на тризне. Первое время она вообще не могла понять, что происходит, и почему-то принимала Хельги за дух умершего мужа.

— Я жду вестников, — улыбнулся ярл. — Как только они прибудут, поверь, твое вынужденное заточение кончится. Слава богам, ты уже больше не плачешь!

— Я уже выплакала все слезы, — прошептала Алуша. — И не знаю, что со мной будет дальше. Куда я пойду? И кому нужна?

Хельги ласково потрепал ее рукою по волосам:

— Дальше у тебя будет долгая и, я надеюсь, счастливая жизнь с новым мужем и с новым именем. Вот мужу-то ты и будешь нужна, да еще своему деду, боярину Всетиславу.

— Дед любит меня, — задумчиво кивнула Алуша. — Но я очень боюсь гнева богов — ведь я обманула их.

— Не бойся, — рассмеялся ярл, — ведь богов обманула не ты, а я и мои люди, а это такие лиходеи, что плюют на любых богов…

— Все равно, — покачала головой девушка. — Ведь то, что я совершила… Я даже не знаю, смогу ли жить?

— Ладно, не переживай раньше времени. Лучше подумай, как тебе обрадуется дед!

В дверь неожиданно застучали. Хельги вздрогнул и громко спросил — кто?

— Вернулись люди из Новгорода, ярл! Услыхав голос Ирландца, ярл быстро отодвинул

засов:

— Входи.

— Я могу говорить свободно? — войдя, осмотрелся Ирландец. Увидев прятавшуюся в углу, за круглой печью, девушку, неожиданно подмигнул ей и показал язык.

— Говори, — Хельги засмеялся. — Только по-норвежски. Вряд ли дева поймет что-нибудь из нашей беседы.

— И то верно. — Сняв шапку и плащ, Конхобар уселся на лавку. Узкое, чуть желтоватое лицо его прямо-таки светилось важностью. Ярл протянул ему серебряный кубок с элем:

— Испей. Вижу, наш человек принес важные вести.

Ирландец кивнул, вытер губы рукавом зеленой туники и не торопясь поведал о том, что происходило в Новгороде сразу же после смерти Рюрика.

Интриги начались, когда еще не успели угаснуть угли погребальной крады. Волхв Малибор и Кармана, не прельстившись дармовым пивом, спешно покинули крепость уже на следующий же день и, вернувшись в город, тут же принялись мутить воду. Уже к обеду на торгу и на пристани, на всех городских площадях и улицах появились какие-то бабки-прорицательницы, песнопевцы-слепцы, кудесники, брызжущие слюной. Все в один голос твердили, что велением богов новым князем должен стать Квакуш — внебрачный сын Малибора, прижитый, дескать, от какой-то таинственной девы из рода давно умершего князя Гостомысла, дочь которого, Умила, приходилась матерью Рюрику. Да и сам Малибор — как, кстати, тут же и выяснилось — тоже происходит из древнего и почтенного рода, родственного Гостомыслу и Вадиму Храброму. Так что для волхвов все складывалось как нельзя удачно, не считая того факта, что Квакуш был больной на голову, о чем все в Новгороде хорошо знали. И знали, кто будет править от его имени. Это вполне устраивало волхвов, таким образом укреплявших свою власть и влияние — Малибор с Карманой опирались в основном именно на купцов из не особо богатых и какую-то часть бояр, привлеченных возможностью поживиться по велению богов общинными землями. Что боги повелят именно так, их в этом заверили Малибор и Кармана. Все волхвы, сказители, гадалки — в общем, весь «административно-психологический ресурс», все, так сказать масс-медиа были брошены на агитацию простолюдинов, составлявших большинство из мужиков-вечников. В этих волхвах, кудесниках и гадалках, в их громком декларировании близости к богам и состояла главная сила клана Малибора — Карманы. Слабостью же их неожиданно оказались деньги.

— Даже не всем волхвам заплатили, остальные же и близко не видали ни кун, ни гривн, ни резан, — засмеялся Ирландец и попросил, если возможно, плеснуть ему еще пива.

— Возможно, — улыбнулся Хельги. — Налей нам, Алуша! И себя не забудь тоже.

Опростав кубок, Конхобар продолжил свой рассказ дальше.

Другой влиятельный клан группировался, как правильно угадали ярл и Ирландец, вокруг боярина Всетислава. Богатые купцы, бояре, даже ушкуйники — разбойный люд, чем-то родственный викингам по укладу жизни, — в общем, все люди, не стесненные в средствах, хотели видеть правителем человека, который мог бы обеспечить их интересы и выгоду — навести порядок в окрестных лесах и на речных волоках, не допускать порчи монеты и обеспечить выход к богатым южным странам, в первую очередь — к могущественной Империи ромеев. А для этого нужно было подчинить себе Киев — ключевой город на пути из варяг в греки, что могло быть по плечу только сильному князю с многочисленной и мощной дружиной. По сути, клану боярина Всетислава было все равно, кто станет княжить, варяг или славянин, лишь бы он смог обеспечить их интересы.

— Волхв Малибор несколько раз тайно встречался с боярами, — понизив голос, доложил Ирландец. — О чем именно говорили — выяснить не удалось.

— Да что тут выяснять, догадаться можно, — пожал плечами ярл. — Наверняка Малибор обещал боярам немедленный поход на Царьград и помощь богов, что немаловажно — нельзя забывать, что может совершить искренняя вера! Волхвы вполне могут уговорить самых влиятельных бояр — и чаша весов качнется в их сторону. А после победы, я думаю, с ними обязательно снюхается Дирмунд! Как говорят местные — рыбак рыбака…

Конхобар вздрогнул.

— Я тоже думал об этом, — тихо признался он.

— Надо проверить, не привезли ли волхвам серебро с юга.

— Ну, это вряд ли, — усмехнулся Ирландец. — Просто-напросто не успеют, реки-то еще во льдах, а зимние пути подрастаяли. Хотя если все затянется… Да, этот вопрос нельзя упускать из виду.

Хельги-ярл задумчиво уставился в стену. Он не мог себе позволить проиграть в битве за власть, и вовсе не потому, что, как и всякий викинг, так хотел властвовать. Вернее, не только поэтому. От него, именно от него, зависело сейчас — будет ли Серверная Русь богатой и процветающей или сверзится в пучину усобиц и братоубийственных войн, а то и еще похуже — станет легкой добычей наползающего с юга Зла, ведь черный друид не преминет стакнуться с волхвами. Сакральное колдовское государство во главе с друидами и волхвами, спаянное жестоким террором и кровью, — бред? А ведь вполне может сложиться! И чтобы не допустить этого, нужно стать властелином Руси, путь даже пока только Северной.

Улыбнувшись, Хельги повернулся к Ирландцу:

— Поблагодари верных людей, Конхобар.

— Уже, — кивнул тот.

— Тогда теперь — наш черед. Пусть наши люди сегодня же возвращаются в Новгород к Всетиславу и передадут просьбу Хаснульфа о встрече…

— Хаснульфа?

— Да, да! Дружина Рюрика — это третья сила. И бояре должны склониться к ней, а не к волхвам. В конце концов, они же должны понимать, что дружина — и только дружина — может гарантировать порядок и походы в Империю. Вряд ли Малибор и Кармана так уж успели задурить всем головы.

— Но Хаснульф… — Конхобар немного помолчал и резко вскинул глаза. — А он сам не желает ли стать князем?

— Ума не хватит, — громко рассмеялся Хельги. — Если б можно было обойтись одной лишь грубой силой, я не сомневаюсь, что воевода поступил бы именно так! Я даже толковал с ним на эту тему… Дескать, захватить власть — полдела, надо еще суметь ее удержать, а это — расчеты, интриги, серебро… В общем, Хаснульф, — хоть и не ума палата, а сообразил, что в князья ему лезть не стоит. Быть воеводой — вполне почетная должность, но, при известном раскладе, можно ее и лишиться. Кстати, почему к Хаснульфу не подбивали клинья волхвы?

— Боятся, что их не поддержит дружина, в ней много норманнов. Что им чужие боги?

— Но ведь Рюрик был погребен по местному обряду! — Хельги с силой стукнул ладонью по столу, так что подпрыгнули кубки. — Не верю я, что волхвы не будут пытаться… Не сейчас, так позже. Надо уберечь от них дружину, Конхобар! Дружину… и Хаснульфа. — Ярл вскочил с лавки. — Действовать! Немедленно действовать!

Не прошло и пары часов, как верные люди ярла были отправлены Конхобаром в Новгород. Они шли на лыжах по льду Волхова — расстояние до города было невелико. По обе стороны реки вздымались плоские сопки, поросшие сосной, березой и елью, на склонах холмов и у подножия виднелись заросли ольхи и ракиты, перемежаемые в оврагах орешником и малиной. Тусклое серое небо, казалось, прижимало кусты к земле, покрытой слежавшимся голубоватым снегом. Посланцы ярла ходко шли по накатанному санному следу и вскоре превратились в едва заметные черные точки.

Выйдя из ворот крепости, к хлебопекам неспешно спускался молодой парень — слуга — простоволосый, с редковатой бородкою и красноватыми, слезящимися от какой-то болезни глазами. Овчинный полушубок, онучи, натянутый на самые глаза треух, мешок за плечами — парень ничем особенным не выделялся средь прочих слуг, только на груди, под рубахою, висела отрубленная куриная лапа — знак, врученный волхвом Малибором. Спустившись по склонам к давно уже топившимся печам, он, опершись на плетень, некоторое время смотрел, как, переворачивая лепешки, ловко орудуют длинными лопатами хлебопеки, потом отошел чуть в сторону, оглянулся и ухватил за рукав стоявшего в группе дожидающихся хлебов слуг парнишку:

— Здрав будь, Микул.

— И ты, Онгузе…

— По здорову ли матушка? Как зуб-то, прошел?

— Да хвала богам, ничего. Прошел зуб, не болит боле.

— Помогла, значит, травушка-то?

— Помогла. Век тебя благодарить буду! — Не меня, — Онгуз понизил голос, — Малибора-кудесника благодари — его травка. — Помолчав, парень оглянулся по сторонам. — Есть у меня дело к тебе, Микул.

— Говори, все исполню.

— Хлебы не отнесешь ли в дом господина моего, Хаснульфа-воеводы? Я подзадержусь маленько, хочу силки проверить. Для себя ставил, не для воеводы. Ты, ежели кто наверху будет спрашивать, скажи — где-то у печей хаживал Онгуз, да, видно, подзадержался.

— Сполню.

— На вот, возьми-ка мешок. Опосля заходи на зайчатинку.

— Зайду, Онгузе.

Простившись с Микулом, Онгуз быстро пошел вдоль реки, к ольховым зарослям, оказавшись у которых снова оглянулся и, не заметив ничего подозрительного, вытащил из сугроба заранее припрятанные лыжи. Выйдя на середину реки, встал на санный путь, оттолкнулся… и вскоре уже подъезжал к новгородской пристани. Обойдя торчащий изо льда и снега вымол, сложенный из толстых серых бревен, поднялся к открытым воротам.

— На торг, человече? — спросил его вооруженный копьем стражник.

— На торг, на торг, господине, — растянув губы в улыбке, закивал Онгуз. — Хаснульф-воевода послал…

— Ну, проходи, проходи, не стой, — Стражник разочарованно отвернулся. Связываться с воеводскими слугами — себе дороже.

Пошатавшись по широкой торговой площади, на которую выходило сразу несколько улиц, Онгуз подошел к одному из дальних рядков, поманил пальцем мелкого востроносенького торговца. Тот кивнул и, попросив соседа присмотреть за товаром — глиняными свистульками, игрушками и прочей мелочью, — отошел в сторону.

— Мир тебе, дядько Крыж.

— И тебе тако же. Чего звал?

— Хозяину передай — варяг Хельги живет в избе с каким-то молодым парнем, кто такой — не знаю, может, слуга, может — так, для утехи. Окромя того, есть у варягов в городе соглядатаи. Соглядатаи эти сегодня с утра пришли в градец и сразу же ушли обратно, да быстрехонько. Видать, поручено им что-то важное.

Один такой краснолицый, длинный, в полушубке нагольном, другой усатый, третий — с бородой рыжей.

— Мало ль в городе усатых, краснолицых да рыжих? — засмеялся торговец. — Ладно, передам. К кому ходят, не ведаешь ли?

— Покуда не ведаю. Вечерком служек порасспрошу. И вот что, — Онгуз замялся. — Мне б зайчатинки прикупить незадорого. Не знаешь, торгует кто ль подешевше?

— Зайчатинки, говоришь? — Крыж улыбнулся. — Эвон, к тому рядку пойди, Сарка-охотника спросишь, скажешь, что от меня, он цену и скинет.

— Вот и славно! А есть зайчатина-то у него?

— Как не быть, друже!

Вечер навалился внезапно, не как всегда, почти без сумерек. Просто с обеда еще собралась на юге, у Ильменя, густая клочковатая синь, да, быстро расширяясь, поглотила все небо. И так-то пасмурно было, а тут и совсем стемнело, тихо так стало, страшно, как бывает в затишье перед бурей. Буря, правда, слава богам, не разразилась, но снег пошел, повалил густыми пушистыми хлопьями, словно вернулась зима. И то сказать, март хоть и протальник, да на севере — месяц зимний. На улице стемнело, хотя вроде и было-то не так поздно, подзадержавшиеся хлебопеки, косясь на нависшую над головами тучу, быстро поднимались к малым воротам. Пропустив их, молодой страж потянул на себя тяжелую створку.

— Эй, эй, паря! — заголосил выбежавший из ольховых зарослей человек, в котором стражник признал одного из местных служек. Прикрикнул недовольно, чтоб пошевеливался.

— Да бегу, бегу я, — взобрался к воротам слуга и, переведя дух, вытер слезящиеся глаза. — Уф, успел.

— Проходи, проходи, не стой тут, — поторопил страж, закрывая ворота.

— Иду… Силки проверял, думал — возьму зайчика, так нет — шиш, — расстроенно развел руками служка. — Что ж, придется теперь уж пустых щец похлебать.

— Ага, пустых, как же, — буркнул ему вслед воин. — Нешто тебе мало от боярина достается?

Пройдя от ворот к усадьбам, слуга юркнул в одну из курных избенок.

Растянувшись на лавке, накрытой медвежьей шкурой, Хельги-ярл привычно подложил под голову скатанный плащ. В дальнем углу, у пышущей жаром печки, тихо посапывала Алуша. Слава богам, хоть больше не плакала, видно, и впрямь оклемалась, не как в прошлые ночи — одни рыдания да стоны. Эх, дева, дева… Ничего, кончатся скоро твои страдания!

Довольно улыбнувшись, Хельги перевернулся на бок. Как и всякий викинг в чужой стороне, он спал не раздеваясь, положив по правую руку меч. Тихо было в избе, лишь потрескивали в круглой печке дрова, только снаружи что-то скребло по крыше — то ли ветки, то ли ночная птица.

Алуша у печки заворочалась, застонала и вдруг вскочила с ложа — растрепанная, в широкой мужской рубахе — и, закрыв руками лицо, застонала.

— Что такое? — встрепенулся ярл. — Аль приснилось чего?

— Мне страшно, княже… — прошептала девушка. — Чу! Скребет кто-то по крыше когтистой лапой! Не посланец ли обманутых нами богов?

Пробежав босиком по полу, девчонка, дрожа, уселась на лавку ярла. Хельги ласково погладил ее по спине:

— Ну, не дрожи, что ты… Я ж с тобою, верно?

— Так-то оно так, — тихо отозвалась Алуша. — Да все равно страшно. — Она испуганно покосилась на дверь. — Кажется, будто там стоит кто-то…

— Кто же там может стоять? — рассмеялся ярл. Встав, отодвинул засов, выглянул наружу.- Нету тут никого! Хочешь, сама посмотри?

Девушка подбежала к двери, выглянула:

— И в самом деле, нет… Давай вожжем светильник?

Клацнуло огниво. Разгоняя темноту, вспыхнуло желтое дрожащее пламя.

Алуша уселась на лавку, подтянув к подбородку колени:

— Не прогоняй меня, ладно?

— Сиди, что ж…

Хельги отвернулся, чувствуя, как девушка улеглась рядом.

— Погладь меня, — тихо попросила она.

Ярл провел ладонью по ее стриженным в кружок волосам.

— Не так, — прошептал дева. — Подожди…

Она поднялась и, встав на колени, резким движением скинула через голову рубаху. В желтом пламени светильника вспыхнуло обнаженное тело. Погладив себя по бокам, Алуша несмело улыбнулась и бросилась на грудь ярлу.

— Ты ведь не прогонишь меня сейчас, правда? Взяв руку Хельги, девушка осторожно провела ею по своему животу, по маленькой груди с затвердевшими коричневыми сосками…

— Будь моим в эту ночь, князь, — попросила она. — Поверь, мне не нужно ничего больше…

В очаге догорали дровишки, а сидевший за столом Онгуз облизывал жирные пальцы:

— Ну, как, Микул? Хорош зайчик?

— Куда как хорош, — дожевывая, улыбнулся Микул. — Уваристый! Здорово, что тебе повезло сегодня. Не каждый день дичинку едим.

— Да уж, не каждый, — вытирая рукавом глаза, мелко засмеялся Онгуз; стекая по редкой бороденке его, капал на стол жир. Подобрав жирные пятна краюшкой, воеводский слуга с хитрецой взглянул на приятеля:

— А что, Микул, ты ведь здесь всех молодых парней знаешь?

— Как и ты, — Микул пожал плечами. — Зачем спрашиваешь?

— Так, — отмахнулся Онгуз. — Не знаешь, кто из них варяжскому князю прислуживает? Помнится, в их дружине младых отроков не было,

— И я не видел.

— Значит, из наших кто-то.

— И что тебе до него?

— Думаю, не мой ли должничок это, Немил? С Покрова резану должен, а никак его не встретить.

— Тю, Немил, говоришь? — рассмеялся Микул. — Да Немил вторую седмицу уже, как в Новгород подался, к родичам. Надоело, сказал, тут, в служках. Он давно уйти собирался.

— То и я слыхал, — покивал головой Онгуз, не далее как сегодня днем лично видевший Немила на новгородском торге. — Одначе всяко может быть. Говорят, он-то варяжскому гостю и служит! Вот бы узнать — так или нет?

Микул пожал плечами:

— Пойди да узнай — делов-то!

— Э, не скажи, парень! — Онгуз важно поднял вверх лоснящийся от жира палец. — Он ведь меня испугаться может. Возьмет да сбежит — как я тогда его сыщу?

— Вообще-то, верно, — почесав кудлатую голову, согласился Микул. — Знатная у тебя брага, Онгузе!

Сразу видно — воеводская, я уж так опьянел, как… как… как не знаю кто.

— Пей, пей, друже. — Онгуз подлил в кружки браги. — Проверить, не Немил ли в служках, поможешь ли? А я уж с тобой потом поделюсь резаной…

— Не просьба! — Микул пьяно махнул рукой. — Прям посейчас и проверю, — пошатываясь, он поднялся с лавки.

— Князя-то варяжского не боишься?

— А чего его бояться? Не человек он, что ли? В случае чего скажу — избой обознался…

— Дров лучше возьми, — хрипло посоветовал Онгуз. — Скажешь — печь протопить пришел.

— И то верно! Ох, и хитер ты, Онгузе…

— Хитер не хитер… Матушке-то своей, чай, не говорил, куда пошел?

— Что я, совсем без ума? Сказал — хозяину допоздна буду служить сегодня. Да и не поздно ведь еще, темно просто… Инда пойду! — Микул решительно потянулся за полушубком и вышел, тяжело хлопнув дверью.

Немного выждав, Онгуз нащупал висевший на поясе нож и, выскочив на улицу, быстро пошел вслед за Микулом. Валил мокрыми хлопьями снег, и черное тяжелое небо висело над самыми крышами.

Прихватив от поленницы охапку дров, Микул, бесцеремонно отстранив плечом стража, поднялся по тяжелой лестнице в княжьи хоромы и скрылся в сенях… Спрятавшийся за амбаром Онгуз затаил дыхание. Дверь почти сразу открылась, и на пороге появился Микул, уже без дров. С крайне озадаченным видом он быстро спустился с крыльца и, почесывая затылок, пошел прочь. Онгуз за амбаром сунул нож за пояс:

— Кажись, пронесло…

В тот же миг на крыльцо выскочил молодой варяжский князь — с непокрытой головой, в темно-голубом плаще, накинутом поверх домашней туники. Что-то спросив у стража, он подозрительно оглядел двор.

— Нет, не пронесло. — Вытащив нож, Онгуз покачал головой и, словно ночной тать, крадучись двинулся вслед за удалявшимся в ночь парнем. Догнав, оглянулся и тихонько позвал:

— Микуле! Парень обернулся:

— А, это ты…

— Ну, кто там? По глазам вижу — Немил? Микул пьяно расхохотался:

— Не, не Немил, друже!

— А кто ж тогда? Гляжу, узнал ведь?

— Узнал, узнал… Не парень то — девка!

— Девка?!

— И знаешь кто? Алушка. Княжеска молодшая женка!

— Окстись, парень! Ей ж сожгли на краде.

— Не знаю, кого там сожгли, а только Алушка это, я уж хорошо видел.

— Может, помстилось?

— Ага, как же! И плечи ее голые помстились, и родинка на щеке. Алушку-то я хорошо знал, почитай, всех прочих была к нам, слугам, добрей да милее.

— Вот так, значит… — Онгуз прислушался. Со стороны княжьих хором гулко залаяли псы.

— Ты как частокол-то прошел, Микуле?

— А там наши все. Чай, меня-то каждая собака знает.

— Вот это-то и нехорошо, — прошептал Онгуз и, улучив момент, всадил приятелю нож в сердце.

Тихо охнув, тот повалился в сугроб. Оглянувшись по сторонам, Онгуз расстегнул на себе полушубок и, сняв с груди куриную лапу, надел ее на шею остывающему Микулу.

Не на шутку взволнованный, вошел в княжьи хоромы Конхобар Ирландец.

— Плохо дело, ярл. — Выслушав все, он почесал левое ухо. — Знаешь, я бы на твоем месте отдал приказ немедленно отыскать этого парня.

— Уже отдал, — кивнул ярл.

— Не надо никого искать, — подойдя к столу, усмехнулась Алуша. — Я хорошо его знаю, это Микул, наш челядин. Неплохой парень.

— Что значит — «неплохой»? — Ярл вдруг осекся. — Ты понимаешь наш язык?

Девушка обиженно поджала губы:

— Не такая уж я глупая. И не забывайте, кем был мой муж Рюрик.

— Нет, ты не глупая, — посмотрел на нее Ирландец. — Это мы с ярлом глупцы. Ты знаешь, где живет этот Микул?

— Да.

— И можешь сейчас показать?

Алуша кивнула и накинула на худенькие плечи плащ с капюшоном. Все трое вышли на улицу, ярл махнул уже ожидающим у крыльца воинам. Через предупредительно распахнутые стражем ворота процессия вслед за скрывавшейся под плащом девчонкой направилась к курным избенкам слуг, во множестве жавшихся почти к самому частоколу. Перед одной из изб Алуша замедлила шаг и обернулась:

— Кажется, здесь… Я как-то отдала Микулу остатки пира, заметила — он унес их сюда…

Хельги усмехнулся. Эх, Микул, Микул, не вовремя сунулся ты со своими дровишками. Впрочем, чего зря метать икру? Что такое случилось-то? Ну, узнал — узнал, узнал! — парень Алушу, придется теперь посидеть ему под замком седмицу-другую. Поговорить с ним придется, поугрожать, предупредить, чтоб не болтал. Уляжется все, потом, пожалуйста, — пусть болтает, кто ж ему поверит? Хельги скосил глаза на Ирландца и хмыкнул. Не сомневался — уж тот-то разрешил бы эту проблему весьма кардинально, и бедным в таком случае оказался бы несчастный слуга. Наверное, Конхобар был бы по-своему прав — нет человека, нет и проблемы. Дикие, суровые времена… Ярл обернулся к воинам:

— Ну что? Входим.

Он первым вошел в избу — из темноты пахнуло навозом, видно, за перегородкой зимой держали скотину. Хельги велел принести факелы, и вскоре по закопченным стенам заплясали оранжевые отблески пламени. Убранство нехитрое — стол, лавка, широкий сундук-ложе, небольшая печка в углу, из-за перегородки выглядывает коровья морда. Не так уж и плохо живется челяди — ишь, скот держат. Корова вон, поросенок, утки…

Кто-то из дружинников по знаку ярла шевельнул спящую на сундуке женщину.

— Вставай, мать! Да проснись же! — Наклонившись ближе, воин перевернул спящую на спину… и отпрянул. Морщинистое старушечье лицо с судорожно открытым в последнем выдохе ртом представляло собой ужасный оскал смерти.

— Да она ж мертвая, — разочарованно констатировал воин. — Умерла бабка.

— Если не убита, — шепнул на ухо ярлу Ирландец.

— Быстро позвать лекаря! — приказал Хельги.

— Боюсь, вряд ли они его отыщут, — покачал головой Конхобар.

— А где ж он? — Ярл бросил на него быстрый взгляд.

— Там же, где сейчас и Рюрик, и его слуги, — несколько сконфуженно отозвался Ирландец. — Ты же сам просил им заняться.

— Ах, ну да, ну да… — Хельги вздохнул. Не хотелось обижать верного помощника, а то высказал бы ему все, что сейчас думал. Впрочем, Ирландец вряд ли понял бы причину его недовольства, как не поняли бы его ни стоящие рядом воины, ни эта стриженая девчонка, Алуша… Да и сам-то ярл себя бы не понял, если б не Тот, кто…

— Быстро обыскать округу. — Хельги потянул за рукав деву. — У этого слуги были приятели?

— Кто ж его знает? — пожала та плечами. — Наверное, были.

Дружинники уже растягивались цепью…

Труп отыскали быстро, хоть и был он тщательно закидан снегом.

— Да, это Микул, — опознала слугу Алуша. — Несчастный…

После того как в сугробе отыскали тело, Хельги-ярл переговорил с Ирландцем. Оба пришли к одинаковому выводу — раскрутить действия с Алушей и ее дедом Всетиславом следовало как можно раньше. Хоть и запретили выпускать из ворот слуг, однако ж такая ситуация не могла продержаться долго — и хлебопекам нужно было начинать выпечку, были свои дела и у рыбаков, и у охотников. Следовало признать — вражеского шпиона они просмотрели, как это ни казалось обидным, а проверить всех жителей крепости не хватило б пока ни сил, ни людей. Поэтому оставалось одно — поторапливаться, некогда было особо рассуждать, и ярл приказал седлать лошадей. Шпиона следовало опередить во что бы то ни стало.

Еще не рассвело, как дружина ладожского ярла, стараясь не очень греметь кольчугами и оружьем, спустилась с холма на лед Волхова и на рысях понеслась к Новгороду.

— И к чему такая спешка? — недоумевал поднятый с постели воевода. Правда, особенно-то и не ругался — Хельги-ярл сразу же угостил его изрядной порцией браги и по приезде в город обещал еще, к тому же и подначивал:

— Только ты прямо с утра, как приедем, выбери самую лучшую корчму, благородный Хаснульф, такую, где тебя больше всего уважают.

— Да меня во всех уважают! — довольно хорохорился в седле Хаснульф. — Попробовали бы не уважать.

— Это счастье — иметь такого уважаемого друга! — подъезжая к городским воротам, польстил Хельги и попросил: — Ну-ка, покличь кого-нибудь из этих бездельников, именующих себя городской стражей.

«Бездельники», узнав воеводу, без лишних разговоров отворили ворота.

— Едем? — подкрутив усы, ухмыльнулся Хаснульф. — Не знаю, что у тебя за дела, ярл, но корчму я выберу знатную!

— Надеюсь, с хорошим пивом!

— О, тебе понравится, не сомневайся. — Воевода громко захохотал, его объемистое чрево заколыхалось, словно подернутое волнами море.

— Слава воеводе Хаснульфу! — въезжая в город, громко воскликнул Хельги, и польщенный воевода, разгладив бороду, приосанился в седле.

Ярл обернулся:

— Я не зря позвал тебя, друг мой, свет твоей благородной славы падает на меня сияющим нимбом… Я давно хотел подарить тебе сочиненную мною вису, ее можно читать лишь на рассвете.

— Так уже рассветает! — радостно оживился Хаснульф, гордо оглядывая дружину. Вис ему раньше никто не дарил, и никакой скальд не прославлял его славные подвиги, кроме как вот теперь — молодой ладожский ярл, коего, что греха таить, еще не так давно воевода считал самонадеянным гордецом. И вот этот гордец на поверку оказался весьма почтительным и, право, куда больше других достойным носить титул князя северных славянских земель.

— Читай же свою вису, ярл! — привстав в стременах, громко, чтоб слышали все, закричал воевода. Это был миг торжества его славы.

Хельги прокашлялся и, ритмично раскачиваясь, торжественно начал:

Воины станом
Встали чеканным,
Хаснульфа-хевдинга
Славить за дело.

Хаснульф аж покраснел от удовольствия: как истинный викинг, он хорошо понимал, что только волшебное слово скальда делает человека бессмертным.

Бил, как прибой,
Булатный бой,
Викинги плыли,
Рюрик вел их,
И с ним — воевода могучий,
Что статью
Многих великанов
Величавее был.
Плыли драккары
Дорогами волн
И впереди
Не заметили камень,
Уснул и кормчий,
И только Хаснульф-путеволитель,
Славный герой,
От бед дружину избавил!

— От бед дружину избавил, — потрясенный до глубины души, шепотом повторил воевода. А ведь, и в самом деле, был такой случай, когда шли с Рюриком по бурным водам Нево, озера-моря, и едва не налетели на камни. Откуда ж стало известно об этом Хельги?

— Память людей не забудет хевдинга, и асы подскажут имя героя, — со всей возможной торжественностью ответил ярл, не так давно узнавший о давнем происшествии от Конхобара Ирландца, собиравшего все сплетни при дворе покойного князя.

— Иди же в корчму, славный Хаснульф, — улыбнулся ярл. — И жди, я скоро буду, лишь отведу достойным родителям их сына, что был у меня в дружине. — Он кивнул на стриженую Алушу.

— Красивый парень, — кивнул воевода. — Ну, однако, буду ждать. Поскорей расправляйся с делами, и примемся пировать. В корчме однорукого Кивра, что у Торга. Да всякий покажет.

— Найдем, — помахав рукою, засмеялся ярл.

Усадьба боярина Всетислава щетинилась частоколом. За высокими, вкопанными в землю бревнами возвышались островерхие срубы. Среди покрытых снегом деревьев виднелись также крыши хлевов и амбаров. Подъехав ближе, Хельги заколотил в ворота.

— Кого там несет в этакую-то рань? — недовольно высунулся из надвратной башенки заспанный страж.

— Передай своему господину — ладожский правитель Хельги, сын Сигурда, желает беседовать с ним, как вчера договаривались.

— Хельги, сын Сигурда? — хрипло переспросили из глубины двора. — Что ж, входите. Я не ждал так скоро…

Хорошо смазанные ворота бесшумно распахнулись, и небольшой отряд ладожского ярла медленно въехал во двор. Почти у самых ворот в окружении большого числа вооруженных копьями и мечами людей стоял высокий седобородый человек в синем плаще-корзне — боярин Всетислав. Хельги спешился и, бросив поводья дружиннику, приветствовал хозяина усадьбы:

— Да будут твои стада тучными, а нивы полными колосьев, а душа твоя пусть да пребудет в мире.

— Мир и тебе, ладожский князь. — Боярин усмехнулся в усы и указал жестом на крыльцо, ведущее в хоромы. — Входите же! Ты и твои люди.

Алуша вдруг сделала попытку броситься к деду, Ирландец едва успел удержать ее, шепнул:

— Еще не время! Слишком уж много глаз…

— Я слышал, с вами приехал и воевода Хаснульф? — показал свою осведомленность боярин.

— Да, — Хельги кивнул. — Он чуть подзадержится с делами.

— Не стойте же на пороге, проходите в дом.

В жарко натопленной горнице ярко горели дорогие восковые свечи. Тянулись вдоль стен резные лавки, в центре, вокруг стола, стояли деревянные кресла, крытые золоченой ромейской парчою.

— Мы хотели б говорить с глазу на глаз, — без обиняков сказал ярл.

Всетислав кивнул:

— Внизу, в горнице, накрыты столы для ваших спутников. Впрочем, их так мало…

— Смею думать — мы приехали к другу.

— А ты смелый, князь! — усмехнулся боярин. — Хотя… все когда-то бывают смелыми. Отведай моего меда.

— С удовольствием, но сначала о деле. Я хочу сделать тебе подарок, почтеннейший Всетислав. Подарить раба… Вот он.

С этими словами Хельги-ярл подвел к столу скромно стоявшую у самого порога Алушу и резким движением руки сбросил с нее плащ.

— Красивый отрок, — подслеповато прищурился боярин.

— Красивый, — охотно согласился ярл. — Только это не отрок.

— Как — не отрок?

— А дева… Всмотрись-ка внимательней, почтеннейший Всетислав.

Боярин подошел ближе… и вдруг, охнув, закрыл глаза рукой:

— Нет, не может быть… Алуша кинулась на шею деду.

Чуть позже они уселись за стол втроем — оправившийся от первого потрясения Всетислав, Хельги и Конхобар Ирландец. Верный, но не склонный к интригам и излишним умствованиям Снорри отправился с дружиной в корчму к Хаснульфу.

— Нет, мы вовсе не обманули богов, — с усмешкой доказывал боярину Хельги. — Разве может смертный обмануть их? Значит, они сами сочли, что срок твоей внучки еще не пришел. Иначе б нам никак не удалось ее выручить. Непонятно только, почему волхвы решили с ней так поступить? Или они не знали о твоем влиянии в Новгороде и округе?

— Знали, — глухо усмехнулся боярин. — И незадолго до смерти Рюрика предлагали мне союз. Я отказал этим проходимцам!

— Понятно, — ярл кивнул. — Поэтому они и решили отомстить. Я вижу, ты тоже не очень-то веришь в богов, Всетислав?

— Я стар и много чего повидал.

— А волхвы просчитались. Теперь такой союз предлагаю тебе я — Хельги-ярл, родич старшей жены Рюрика и ладожский повелитель.

— Я должен подумать, — старый боярин пристально посмотрел на ярла. — Что получат от твоего правления новгородцы?

— О том и поговорим. Хочешь — прямо сейчас, а хочешь — позднее.

— В общем-то, я догадываюсь… У тебя сильная дружина, князь?

— Весьма! И не забывай о дружине моего друга Хаснульфа!

— Что ж… похоже, мы и в самом деле сможем договориться.

— За этим я сюда и пришел, почтеннейший господин.

Через пару недель в оскудевший людьми род боярина Всетислава с соблюдением всех необходимых обрядов была принята молодая невольница из далеких фризских земель, нареченная новым именем — Изяслава. Любуясь на молодую красавицу, многочисленные гости перемигивались — знаем, мол, зачем ее принял в род одинокий боярин, все дети и внуки которого полегли в давних усобицах. И никто из них не догадывался, что Всетислав ввел в род родную внучку, прах которой покоился якобы в кургане, насыпанном над могилой усопшего Рюрика. Никто об этом не знал, кроме самого боярина, Изяславы-Алуши и Хельги с Ирландцем. И еще знали волхвы — Малибор и Кармана — знали, но помалкивали. А что бы они стали говорить?

Глава 6

ВЫСТРЕЛ

Апрель 866 г. Ладога

«860-е годы. Ладога короткий срок является столицей формирующегося русского государства…»

И. В. Дубов. Новые источники по истории Древней Руси

Само слово «дружина» происходит от слова «друг».

В. В. Амельченко. Дружины Древней Руси

На правом берегу Волхова, за могучими соснами, за черными елями, за рощей березовой, за овражком, в орешнике, притулилось дворище — небольшая усадебка. Срубленная в «обло» изба, амбаришко, частокол из тонких, но крепких бревен, колодец — и все. Ни овина — сушить злаки, ни гумна — молотить, ни хлева. И поблизости — ни распаханного полюшка, ни пастбища; сошел снег — одни дикие урочища да буреломы кругом. Да и усадебка — за кустами, за овражками, кто не знает пути — вряд ли найдет, а как пойдет листва, так и не увидит даже. За усадьбой, до самой Свири-реки, тянулась широкая полоса паленого леса — черные стволы мертвых деревьев угрюмо царапали небо. Не водилось там ни дичи, ни рыбы в лесных озерках, лишь вдалеке или, наоборот, ближе к Волхову, недавно скинувшему лед. Про усадьбу ту немногие знали — Вячко-весянин, ладожский житель, после большого пожарища для себя выстроил, да так и оставил — на всякий случай, чтоб было где отсидеться. Кроме Вячки лишь его родичи про дворище тайное ведали. Удобно расположено было, неприметненько, и от Ладоги не так далеко — за полдня доберешься. По зиме еще как-то приходил сюда Вячко посмотреть зайцев да боровую птицу — мало-мало удалось подстрелить, а в силки так и вообще никто не попался, хотя до пожара лесного видимо-невидимо было дичи. Плюнув, ушел тогда Вячко, оставив у очага огниво да мешочек соли — мало ли, забредет кто из дальних родичей. И не ошибся…

Всю зиму, весь март-протальник и половину апреля-березозола, простояла пустой усадебка, а как пригрело солнышко да потаял снег на полянах, объявились нежданно-негаданно и гости, вернее, гостья — молодая златовласая дева с синими, как васильки, глазами — Ладислава.

Одетая в мужское платье — не в женском же бродить по лесам — прошла неприметными тропками, миновала овражек — вот и ореховые кусты… Где ж усадебка? Обманул Вячко иль сама заплутала? Да нет, вон, по левую руку, приметина — осина с обожженной вершиной, видно, ударила когда-то молния. Рядом, у самого оврага, — корявая сосна с отщепом. Все точно…

Походив по орешнику, девушка наконец увидела серые колья ограды. Хорошо спрятал усадебку Вячко — искать будешь, и то не заметишь.

Улыбнувшись, Ладислава толкнула рукою воротца. Осмотрев маленький двор, набрала из колодца воды в небольшую кадку, вылила в прокопченный козелок, потянулась к огниву — и вот уже затрепетало в очаге радостное желтое пламя. Достав из заплечного мешка немного муки, кореньев и высушенного на солнце мяса, девушка бросила все это в котел, помешала длинной деревянной ложкой похлебку и задумчиво уставилась на огонь. Нет, не вышло убежать от любви, хоть и пыталась. Прожила в дальних краях, а после встречи с ярлом сердце не выдержало и уж не находило больше покоя. Закрывала глаза — и виделся, как живой, молодой варяжский витязь с волосами цвета спелой пшеницы и синими, как море, глазами. Хельги… Хельги-ярл…

Ладислава смахнула со щеки непрошеную слезу, вздохнула… и опять улыбнулась. Подумалось вдруг — скоро уже, скоро…

Быстро похлебав варева, дева, прихватив котомку, выскочила на улицу, к колодцу. Зачерпнула воды, поставила на колодезь тяжелую кадку. С голубого неба ласково смотрело солнышко, хорошо так грело, почти по-летнему. Ладислава стянула через голову рубаху, сбросила порты, встала у колодца нагая. Зачерпнув корцом водицы, полила на голову, взвизгнула — холодна, однако. Достала из котомки мыльный корень, натерла кожу, потом, закрыв глаза, ухнула на себя из корца. Эх, и холодно же! Хорошо хоть — солнце… Вымывшись, вытерлась рушником, висевшим там же, в избе, вытащила длинную рубаху, белую, льняную, поверх — голубую тунику, узкую, с золотым шитьем по рукавам и подолу, — подарок любимого. К ней же и сердоликовые бусы — целое состояние — и бронзовые подвески-уточки — то Дивьян подарил, Дишка, светлоглазый весянский отрок, с кем провела не так давно Ладислава долгую тревожную зиму. Расчесав волосы костяным гребнем, стянула их серебряным обручем, глянула на свое отражение в кадке. Сама себя похвалила — ух и ладна, ух и пригожа, краса-девица. А туника-то, туника, а подвески, бусы! Много ли надо для девичьей радости? Хорошо, что взяла все с собой, хоть и отговаривал Дишка и смеялся обидно — лишний, говорил, груз не лень за плечами тащить? Да, конечно же, не лень, своя ноша не тянет! Теперь вот хоть на человека похожа, не на лесное страшилище. Жаль вот, румян да сурьмы не было. Ну и ладно, и без того красны щеки, а брови — чернены. Нет, пожалуй, недостаточно чернены… светловатые какие-то. Не дело это, не дело. Угольком подчернить, что ли? А и угольком. Ух, жжется… Ага — теперь совсем хорошо, теперь можно…

Закрыв за собою воротца, девушка ловко перепрыгнула через овражек и быстро пошла по узенькой тропке, старательно обходя почерневшие, еще не успевшие растаять сугробы. Над головою ее ярко светило солнце.

Обойдя холм, Ладислава прошла сосняком, низко пригнувшись, нырнула под елки — все одно, набралось хвои в волосы — и выбежала на круто спускавшийся к реке берег. Вот он, седой батюшка-Волхов — широк, могуч, светел! Девушка, прикрыв ладонью глаза, посмотрела в сторону Ладоги. Вон она, там, кажется, даже видны стены… А вот и лодка — легкий челнок-однодревка. Моноксил, как его называют ромеи. Челнок подплывал все ближе, все чаще и радостней вздымалась высокая грудь Ладиславы, вот уже можно было разглядеть орудующего веслом человека… Седобород, плюгавист. Одет в какое-то рубище… Не он… Не он.

Девушка тяжко вздохнула. Плывущий в челне дедко Нихряй едва не перевернулся, увидев на дальнем берегу боярышню в ярко-голубом одеянии. Откуда она здесь, посреди лесной чащи? Иль поблазнилось? Нихряй снова оглянулся — взгляд его внезапно наткнулся на небольшой островок, по которому прыгали ушастые зверьки. Зайцы! Собственно, за тем он и плыл… Позабыв о привидевшейся боярышне, дед проворно заработал веслом…

А Ладислава так и простояла на берегу почти до самого вечера. Скрылось за тучами солнце, пошел дождь сильный, весенний, настоящий ливень. Тут же промокнув до нитки, девушка последний раз взглянула на туманную речную дымку… Нет, теперь уж вряд ли… Что ж, Вячко не передал просьбы? Или какие-то неотложные дела задержали ярла?

Вся в слезах, прибежала дева в усадьбу. Скинув мокрую одежду, протянула к очагу руки… Чуть слышно скрипнула дверь. Схватив с лавки нож, Ладислава обернулась…

— Еле нашел тебя, — сбрасывая плащ, с улыбкой произнес Хельги. Девушка, не выдержав больше, бросилась к нему на шею.

— Любый, любый… — шептала она, глотая слезы…

Сельма, дочь Торкеля-бонда из Снольди-Хольма и законная супруга ладожского ярла, сидя на низенькой лавке, тихо напевала дочерям колыбельную. Трое дочек народилось у них с Хельги — Сигрид, Сигне и Сайма — все крепенькие, веселые, на загляденье, а вот сына пока не дали боги. Может, их о том плохо просили? Сельма вздохнула, погладила по светлым волосам старшую, Сигрид, — быстро летит время, давно ли была еще в колыбели Сигрид, а уж вот и руны складывать научилась, еще лет пять-шесть — и нужно присматривать жениха. Поцеловав уснувших детей, супруга ярла на цыпочках вышла из горницы. Осторожно прикрыв дверь, поднялась на галерею, оперлась на точеные столбики — шел дождь, звонкий, теплый, барабанил по крышам, покрывал пузырьками лужи… Скоро лето. И опять ее ярл отправится в дальний поход. Что ж, это всегда было и будет — жене викинга не пристало жаловаться. Дело мужчины — воевать, дело женщины — рожать детей и ждать возвращения мужа. Только так — и никак иначе… Но так хотелось бы, чтоб было хоть чуточку по-другому! Многое умела Сельма, и еще большему научилась. Знала, в какое время и как нужно стричь овец и где, на каких лугах более сочные травы — туда и велеть отвести коров. Ведала и чем отличается куна от ногаты, тем же, чем и обычный серебряный дирхем от «тяжелого», умела и прясть, и вести хозяйство, и торговать. И защищаться, если б на то пошло, тоже умела — метко била из лука. Ничего не скажешь, Хельги-ярл мог быть спокоен за свой тыл. К тому же жене ладожского князя пришлось научиться теперь разбираться в политике. Кто есть кто в самой Ладоге, в окрестных землях, в Новгороде, сколько коровьих шкур должен отдать дальний староста Келагаст, и сколько — ближние, кого надо принять в любое время дня и ночи, а кто может и подождать… Целая наука. Хорошо хоть, в случае чего были под рукой надежные люди — тот же тиун Найден с молодою женой Маленой или Снорри — нет, тот хоть и предан, да слишком прост. Ирландец… Вот уж о ком Сельме вспоминать не хотелось — так и не смогла забыть давних трений, хоть вроде и сильно изменился с той поры Конхобар. Все равно неприятно было его видеть, особенно когда рядом не было Хельги… Да, скоро лето, и опять не будет мужа. Как он там, в дальних походах? Не грустит ли, не мучается, помнит ли о ней? Любит ли чужих женщин? Да, наверное, как и все… Лишь бы не забывал. Сельма вздохнула. И вздрогнула вдруг, увидав подъезжающего к воротам Ирландца. Вот уж, накликала, видно… Спешившись, Конхобар постучал в ворота. Бросился из будки челядин — молодой расторопный парень, — распахнул створку, поклонясь, взял под уздцы лошадь. Потемневший от дождя зеленый плащ Ирландца мелькнул у крыльца. Сельма встретила гостя в нижней светлице:

— Проходи, господин.

Конхобар поклонился, сбросил плащ на руки подбежавшему слуге, уселся на лавку, забарабанил пальцами по столу:

— По здорову ли ярл?

— По здорову, — коротко отозвалась Сельма. — Только нет его, ушел с Акинфием-зодчим осматривать стены.

— Что ж они — в дождь-то?

— Вышли — еще солнце было. Ты подожди, может, сейчас и вернутся.

— Подожду. — Кивнув, Ирландец поднял серебряный кубок, испил предложенного хозяйкой меда. Похвалил, вытерев узенькую бородку:

— Добрый напиток. Найден-тиун не приходил ли?

— Нет, и его не было, — покачала головой Сельма. — А что, должен был зайти?

— И не один, — скупо улыбнулся Ирландец.

Он так и не дождался ярла. Просидел до темноты, выпил еще пару кубков, потом поклонился, ушел. Уже на улице, недалеко от хором Торольва Ногаты, встретил тиуна Найдена. Лохматый, вымокший, грязный, тот нахлестывал лошадь и, не заметив Ирландца, обрызгал его водицей из лужи.

— Эй, постой, господине! — окликнул тот тиуна. Найден обернулся, придержал лошадь:

— Князь у себя ли?

— Нет его, не вернулся еще со стен.

— Жаль… — Тиун закусил губу. — Я ведь к нему еду.

— Вижу, узнал что-то важное?

— Да… Помнишь, я говорил про ловчих? Так вот, вернулся с охоты тот, кто остался еще не допрошенным…

— Ну-ка, ну-ка… — Крайне заинтересованный Ирландец подъехал ближе. — Завернем-ка на мою усадьбу, нечего тут орать на весь город.

— Вот и славно, — улыбнулся Найден. — Заодно и посушимся. Давненько не бывал у тебя, господине!

Конхобар хмыкнул и поворотил лошадь.

Найден вернулся с дальних лесных земель не один — с девицей Маленой. Свадьбы не играли, просто стали жить вместе, поселившись в избе скрывшегося неизвестно куда Борича. Ох, как хотел с ним посчитаться Найден за все унижения Малены! Вовремя сбежал Огнищанин, вовремя. Интересно, как догадался? Или предупредил кто? Загадка эта никак не давала покоя молодому тиуну, он даже подсылал своего человечка в корчму Ермила Кобылы, не без оснований считавшуюся самым злачным местом в городе. И все без толку! Так и не проговорился Ермил, а допросить его с пристрастием не давал Ирландец, плотно окруживший корчмаря своими соглядатаями и неизвестно чего выжидавший.

Пройдя по просторному двору Ирландца, вошли в дом. Молодая служанка только что затопила в горнице печь, было душно.

— Может, дверь приоткроем? — отдуваясь, предложил Найден.

Конхобар отрицательно покачал головой и предложил подняться в светлицу.

— И у стен бывают уши, — шепотом пояснил он.

В светлице было прохладно, из открытого окна тянуло свежестью и дождевой хмарью.

— Ну? — Усевшись за стол, Конхобар пристально взглянул на гостя. — Рассказывай!

— Да нечего особо рассказывать, — пожал плечами Найден. — Одни домыслы… Ловчий видел кое-что… Будто бы на Рюрика-князя набросился… ты не поверишь… летающий змей!

— Змей? — переспросив, вздрогнул Ирландец. — Он точно его видел?

— Да нет, мельком…

— И ярл говорил что-то о змеях, — тихо произнес Конхобар. — Правда, давно… Эта новость его явно заинтересует, Найден.

— Если ловчий не врет.

— Врет? Если бы врал, мог бы придумать что-нибудь более правдоподобное, нежели змей зимой. Да еще летучий. — Ирландец рассмеялся.

Сельма едва заснула в эту ночь — да и то все снились кошмары: окровавленные мечи, буря, рваные полосатые паруса драккаров, нож, летящий прямо ей в сердце.

— О боги! — Вся в поту, Сельма села на ложе. Вернувшийся ближе к ночи супруг похрапывал рядом.

— Хельги, — тихонько позвала женщина. Ярл открыл глаза.

— Мне страшно!

— Да?

— И снятся странные сны… какие-то окровавленные мечи, ладьи с разорванными парусами, кинжалы. Может, позвать завтра толкователей снов?

— Что ж, позови, если хочешь… Скоро я покину тебя.

— Я знаю. Опять поход. Куда на этот раз?

— В Миклагард, град древнего императора Константина.

— А как же полюдье?

— Придется послать верных людей. Новгородская дружина, бояре, купцы — всем нужен Миклагард!

— Новгородцы? При чем здесь они? Или…

— Вот именно, милая! Ты скоро станешь великой княгиней Севера.

— Мне все равно страшно, мой ярл. Тем более после твоих слов. Думаю, путь к власти не прост, хоть ты и родич погибшему Рюрику. Тебе будут мешать.

— Да… я боюсь за тебя и детей. Вам нужно быть осторожней.

— Будем, милый…

Сельма крепко прижалась к мужу — нагая, молодая, белокожая, с глазами, как воды далеких фьордов. Хельги ласково погладил ее по спине. Выгнувшись, словно кошка, женщина тихо застонала.

— Я так ждала тебя, — зашептала она, крепко обнимая ярла…

Молодой парень в крашенном черникой плаще сошел рано утром с небольшой ладьи новгородского купца Словуна, первой из числа кораблей, что закачаются скоро у причалов Ладоги. По низкому берегу стелился от Волхова густой белый туман, так что не было видно другого берега, лишь смутно угадывались покрытые лесом сопки. Поправив плащ, парень направился к городским воротам, еще закрытым ввиду раннего времени; поглядывая на мощные стены, смешался там с толпой приехавших на торг смердов. Мужики, усевшись на молодую травку, перекусывали лепешками с рыбой. Поздоровавшись, подсел к ним и парень. Смерды угостили его жирным лещом:

— На вот, поснедай с нами.

— Благодарствую. А долго еще ждать?

— Да нет, немного осталось. На торжище собрался, паря?

— Да так… Корчму Ермила Кобылы не скажете, как найти?

— Ого, с утра — прямо и в корчму! Вот это дело!

Посмеявшись, мужики объяснили, а потом принялись травить байки. Один рассказал о девах-русалках, другой хвастал уловом — широко разведя руками, показывал размер словленной недавно рыбы. Изрядная выходила рыбина, уж никак не меньше русалки. Мужики смеялись и недоверчиво покачивали головами.

— А я вот вчерась деву на холме у реки видел! Красивая — глаз не оторвать, а уж одета — все золотом блещет — настоящая боярышня!

— Так-таки вся и блещет?

— Ой, не бреши, дед ко Нехряй.

— А, пес с вами, не хотите, не верьте.

Старик перевозчик обиженно махнул рукой. Вытерев рукавом слезящиеся глаза, парень подсел к нему:

— Скажи-ка, господине, ты местный?

— Тутошний, — горделиво кивнул Нехряй.

— А что, правду говорят, супружница князя вашего красива вельми?

— Красива, паря, да не про твою честь! Парень почесал реденькую бородку, признался:

— Я вот в Новгороде с дружками поспорил, что увижу княгиню ладожскую.

— Ой, не простое дело, — дед покачал головою. — Разве что только на праздник какой.

— А все ж таки? Может, сподоблюсь? Да ты расскажи хоть — какая она? Темненькая? Светлая?

— Светлая, — Нехряй почесал затылок. — Ужо на усадебку ее попасть можно.

— А как?

— Да хоть так прийти, запросто, в закупы поверстаться.

— Ну уж, сразу и в закупы, — обиделся парень.

— Только не одному идти, а вон с мужиками-смердами — те припасы повезут, а уж их-то боярышня наша самолично завсегда принимает. Сама и пересчитает, и, ежели надо, взвесит — умна, сметлива.

— А что любит? Может, песни-сказки какие?

— Вот тут уж не знаю, — дед вдруг подозрительно взглянул на парня. — А чего это ты тут выспрашиваешь? Поспорил, говоришь? А вот отведу тебя сейчас к воям…

Сидевшие у пристани смерды вдруг повскакали на ноги и замахали руками:

— Эй, Нехряй! Дед! Перевозчик!

— Ась? — оглянулся Нехряй. — Что такое?

— Уши прочисти, старче! Слышь, с того берега лодку кричат! Перевозчик ты али кто?

— Лодку кричат? — радостно потер руки дед. — Так это мы сейчас… Это мы быстро.

Позабыв про подозрительного парня, он проворно побежал к челноку. Оттолкнулся веслом от пристани, закричал:

— Эй, эй, ждите!

А парень со слезящимися глазами — бочком, тишком — подошел к самым воротам, дождался, когда откроют, и вместе со смердами свободно прошел в город.

— Инда повезло тебе, Онгузе, — сам себе прошептал он, сворачивая к корчме Ермила Кобылы.

А забывший про него перевозчик уже подгребал к тому берегу, принимая на борт челнока двоих — смуглого молодого человека с нездешними, карими, вытянутыми к вискам глазами и русоволосого отрока с круглым лицом и вздернутым кверху носом.

— Добрались, слава Господу! — усевшись в челнок, перекрестился смуглолицый, а отрок незаметно поплевал в воду.

— Никифор! Друже, Никифор, ты ли? Вот те раз! И откуда ж ты здесь? — Хельги от всей души обнял старого друга. — Зачем пожаловал? Иль устал уже от своей глуши? А кто это с тобой, уж не Дивьян ли? Точно — Дивьян! Скажи-ка, как вытянулся — и не узнать. Рад вас видеть обоих, сейчас велю слугам, чтоб накормили…

— Да нам бы…

— Нет, нет, Никифор, не хочу и слушать. О делах потом говорить будешь… Эй, слуга, что там за шум на заднем дворе?

— Смерды привезли дань, господине, хозяйка уже принимает.

— Принимает? Ну, как примет, пусть поднимается сюда, есть тут с кем ей повидаться.

— Не слыхал ли про новгородского гостя Словуна? Обещался первым в Ладоге быть…

— После обо всем, после. Сперва выпьем за встречу!

Хельги потчевал гостей. Никифор, улыбаясь, рассказывал о житье-бытье своего скита, а Дивьян стеснялся и старался забиться подальше в угол.

После ухода Лады-чижи — сестрицы Лады — совсем тяжко ему стало. Одиноко. Скучно, да и соседушка, наволоцкий староста Келагаст, подбирался с наездами — там луг под пастбище заберет, тут — озерко лесное, глянь — уже и часть угодий захапал, дескать, всегда те земли наволоцкому роду принадлежали. А Дивьян что? Один… Тяжко без роду. Однако и в чужом роду плохо — как ни звал, как ни уговаривал Келагаст, а все ж не пошел к нему парень, лучше уж одному жить — да своей усадьбой. Жениться вот только, выбрать кого-нибудь из соседних куневичских девок, они, говорят, работящие. А Лада-чижа, что ж, у нее своя жизнь, и не задержится она надолго в дальней усадьбе покойного старика Конди, ныне принадлежащей Дивьяну. Один, один-одинешенек останется парень, а ушлые соседушки давно уж втянут к земле старого Конди свои длинные загребущие руки. Особенно Келагаст. Пустует, говорит, землица-то! А чего ж ей не пустовать-то, коли некому обрабатывать? Дивьян на сто частей не разорвется. Хорошо хоть помогает еще Лада-чижа. С тяжелым сердцем отпустил ее Дивьян на родную сторонушку, знал — сидит сейчас дева на заимке старого Вячки, дальнего родича. Так, может, и ему, Дивьяну, туда навсегда податься? Нет, с грустью-печалью не совладать потом будет, да и как это — прозябать на чужой стороне, когда собственная земля есть? Вот бы позвать туда кого, да ведь кто пойдет-то к Дивьяну? Скажут — мал еще, едва молоко на губах обсохло, а туда же — в хозяева-однодворцы лезет. Кто он сейчас — малолетний охотник Дишка, ни известности у него, ни авторитета, а вот бы знатным воином — многие б тогда к нему потянулись, и из Келагастовых людей даже.

— Возьми, себе в дружину, — улучив момент, попросился Дивьян. — Не смотри, что мал, — стрелою белку в глаз бью.

— Знаю, — хохотнул Хельги. — Славы, богатства, почестей захотелось?

— Не нужны мне почести, — отрок нахмурился. — А слава и богатство — нужны. Не для себя — род возрождать буду!

— Хорошее дело, — одобрительно отозвался ярл. — Вот что, есть у меня дружина молодшая, командует ею искуснейший воин, Снорри.

— Знаю Снорри! — обрадованно воскликнул Дивьян. — К нему — пойду. Возьмет ли?

— Возьмет, куда бы он делся? — Ярл задумчиво посмотрел на отрока. — Только вот меч тебе надобно справить да доспех какой-никакой…

— У меня две серебрины есть, — похвалился Дивьян. — Ужо доспех куплю на торжище!

Хельги с Никифором засмеялись.

— Боюсь, не хватит твоих сребреников. — Встав со скамьи, ярл положил руку отроку на плечо. — Идем-ка.

— Ну, а я пока — к пристани, — поднялся с лавки Никифор. — Видал там кораблишко. Жаль, не спросил — Словуна ли?

— К Сельме загляни на дворище, — обернулся ярл. — Она рада будет.

Пройдя мимо ворот, Хельги подвел Дивьяна к большому амбару и, отвязав от пояса ключ, отпер замок:

— Входи, отроче!

Дивьян сделал шаг и замер: вдоль стен амбара, на специально сделанных полках, лежало оружие — несколько мечей в красных кожаных ножнах, короткие копья-сулицы, рогатины с длинными, заточенными с двух сторон лезвиями-навершьями, пара кривых хазарских сабель, шлемы с бармицами, войлочные подшлемники, панцири из толстой бычьей кожи, палицы, сложенные в обратку луки. На стенах висели серебристо-серые кольчуги и длинные, вытянутые книзу щиты.

— Выбирай!

— Вот из всего этого? — Дивьян не в силах был поверить. — Я заплачу… — потянувшись к кольчуге, конфузливо добавил он.

— Конечно, заплатишь, — хлопнул его по плечу ярл. — С добычи. Скоро в поход, парень.

Отрок скосил глаза, спросил шепотом:

— А куда поход-то?

— В Царьград, парень!

— В Царьград! — ахнул Дивьян. Он, конечно, слышал от Лады-чижи про богатую Империю ромеев, но, честно говоря, не очень-то верил, что существует таская на самом деле.

— Рот закрой, муха залетит, — сдерживая смех, посоветовал Хельги и потянулся к стене. — Вот тебе кольчужица, как раз, должно, налезет, вот меч — извини, с одной стороны заточен, хороший в бою добудешь, ну а шлем — потом сходишь в кузницу… вот лук со стрелами, копье… щит великоват для тебя, пока так обойдешься, все одно больше стрелами действовать будешь, ну а на стражу пошлют — щит спросишь у Лашка, не забыл такого еще?

— И Лашк здесь?

— Где ж еще быть хорошим воинам, как не в моей дружине? Ты же ведь тоже ко мне пришел, не к кому иному… Ну, ступай, чего стоишь? Младшая дружина в поле сейчас, в игрищах ратных, там их и отыщешь, из дальних ворот выйдя. Ну а заплутаешь, так спросишь — всякий покажет.

Дивьян низко поклонился:

— Благодарю тебя, княже. Так я пойду?

— Иди, иди… Отблагодаришь верною службой, — глядя вслед громыхающему железом отроку, усмехнулся ладожский ярл.

Между тем на заднем дворе стоящая у больших весов Сельма тщательно следила, как молодой тиун Найден взвешивает монеты.

— Три дирхема тяжелых, — про себя проговаривал он. — Два обычных, пяток вообще неизвестно каких — надо бы из них резаны сделать, а, госпожа?

— Делай, — кивнула Сельма. — В кузне ножницы.

— Да, так и поступлю — все удобней считать будет.

— Не откладывай, делай, а я уж тут сама посмотрю, не впервой, чай.

Поклонившись, Найден быстро собрал разнокалиберные монеты в горшок и, завернув его в плащ, направился на дальний край двора, к кузне. Проводив его взглядом, Сельма повернулась к смердам:

— Ну, давайте шкуры считать. Сколько с вас нужно?

— Полсорока и пять, госпожа.

— Хм… двадцать пять, значит. Ладно. Давайте двигайте воз во-он к тому амбару да разгружайте.

Смерды споро принялись за работу, лишь один — молодой простоволосый парень — скромно потупившись, стоял в сторонке.

— Ты чего здесь? — строго взглянула на него Сельма. Парень упал на колени:

— К тебе, матушка! На службишку пришел наняться.

— Так и нанимайся, подожди вон тиуна. Чего умеешь-то? Грамоту ведаешь?

— Малость мерекаю, госпожа, — хитро прищурился парень, вытирая слезящиеся глаза.

— Грамотеи нужны. Ряд составим — не пожалеешь, может, и до тиуна дослужишься. Чего еще знаешь? Сны толковать не умеешь ли?

— Могу, госпожа. Какой сон? Скажи — истолкую.

Вздохнув, Сельма испытующе посмотрела на парня. Обычный, ничуть не похожий на волхва-предсказателя.

— Ладьи снились, море бушующее, — тихо поведала она, — и главное — ножи и мечи окровавленные. А нож-то — мне прямо в сердце!

— То не к добру сон, матушка, — низко поклонился толкователь.

— Сама знаю, что не к добру.

Парень — Онгуз — снова протер глаза: ох, не затем посылал его волхв Малибор, чтобы тут сны толковать… хотя грех таким удобным случаем не воспользоваться.

— Ну, что молчишь? — с усмешкой переспросила Сельма.

— Сон твой не к тебе, госпожа, а к мужу твоему капанье имеет, — решительно произнес Онгуз. — Будет его точить болезнь тайная, а чтоб того не случилось, надобно тебе самой у богов милостей вымолить. Как — скажу, если спросишь. Супруг-то твой ночью из дому выходит? Во двор там, чего проверить, или на галерею…

— Пожалуй, на галерею. Там, в уголке, постоять любит, воздухом ночным подышать.

— Воздухом, значит. А когда он…

— Вижу, о снах толкуете, моя госпожа! — быстро подойдя к Сельме, склонился в полупоклоне чернявый молодой человек в длинном коричневом балахоне, подпоясанном простой веревкою.

Женщина обернулась:

— Никифор! Вот уж не гадали, не ждали. Пойдем скорей в горницу, не здесь же разговаривать будем. Ты зачем приехал-то?

— За книгами. Словун, новгородский гость, прошлым летом привезти обещал. Эй, парень, ты на пристани не был сегодня?

— Не был, — угрюмо покачал головою Онгуз и, льстиво посмотрев на Сельму, спросил:

— Так мне тиуна-то ждать, матушка?

— Жди… — кивнула та. — Ежели и впрямь грамоту знаешь, может, и возьмем тебя.

Поклонившись, Онгуз скромно отошел в сторонку и, прислонившись к ограде, принялся дожидаться тиуна.

— А я б на твоем месте не брал его, — поднимаясь в горницу, шепнул Никифор. — Взгляд уж больно виляющий да голос льстивый. Сладко поет. Говоришь, и сны он растолковывал? Поди, серебришка за это просил? Нет? Странно. Очень странно. А чего ж он тогда? Ах, не успел, видно… Ты серебра-то ему не давай, обойдется, пусть поначалу покажет, как работать умеет.

— Покажет. Найден уж всяко его проверит. Сельма уселась на лавку прямо напротив гостя.

Уперла подбородок в ладони, улыбнулась:

— Ну, рассказывай про свою обитель! Многих приохотил к вере?

— Покуда не многих, — покачал головою монах. — Места-то пустынные, лесные… Ну, зато и молитве ничто не мешает да книжной премудрости.

Никифор кратко рассказал о дальнем монастыре, ските, что устроил с подачи ярла в дальних весянских лесах. Рассказывал легко, весело и даже не догадывался, что стоящий у забора слезливый парень ругает его сейчас самыми гнусными словами.

— Вот гад чернявый, — шептал про себя Онгуз. — И появился же ты как раз в это время… Теперь когда еще представится случай. Ага, вот и тиун, кажется. Прочь уйти аль попытаться? Инда попытаюсь….

От кузницы, позвякивая полным серебра горшком, неспешно возвращался Найден. В малиновой длинной тунике, подпоясанной желтым поясом, на поясе висели кинжал и чернильница.

Отступив от забора, Онгуз поклонился:

— Госпожа тебя ждать наказала. На службишку пришел наниматься.

— Грамоте разумеешь?

— Буквицы ведаю.

— Проверим. Ты сам из какого рода?

— Э… — Онгуз замялся. — Не местный я.

— Это, брат, плохо. Мы с недавних пор невесть кого не берем. А то взяли как-то одного… Тьфу! Ну, коли грамотей, двух дружков-послухов приведи, чтоб за тебя поручились — тогда и разговаривать будем.

— Приведу, господине. — Онгуз низко склонил голову и быстро покинул усадьбу.

— А и не зря зашел, — оглянувшись, усмехнулся он. — Хоть что-то высмотрел.

Еще немного постояв у усадьбы ярла, он махнул рукой и направился в корчму Ермила Кобылы.

— Не знаю, что тебе и сказать, господине. — Корчмарь почесал бороду. Мосластое, вытянутое лицо его и в самом деле чем-то напоминало кобылью морду. — Из княжьих людей ко мне мало кто заходит, окромя ирландского витязя Конхобара, да и тот что-то давненько не был.

— Вот как? — пожал плечами Онгуз. — Малибор мне другое говаривал.

— Не знаю, что тебе там говаривал волхв, а я скажу как есть — пустая это затея. В детинец, на княжью усадьбу, вряд ли ты проберешься, так что…

— Только что оттуда, — не удержавшись, похвастал Онгуз. — Правда, конечно, случай помог. В следующий раз, наверное, трудновато будет… Тем более ни ты, ни твои люди за меня не поручатся.

— Зачем нам зря подставляться?

— Вот и я говорю, — посланец волхвов задумчиво покивал головой. — Что ж, придется другие пути-дорожки выгадывать. Есть у меня одна мысль, чтоб ни тебя, ни меня не подставить.

— Какая еще мысль? — Ермил Кобыла подозрительно воззрился на гостя. Ох, не нравился ему этот мокроглазый шпынь, да вот обещал когда-то Малибору помочь, ежели что.

Вытерев глаза, гость посмотрел на него и вдруг улыбнулся:

— Скажи-ка, любезнейший господин, раз княжья челядь в корчму к тебе не заходит — дорого — так, может, они в другом месте собираются?

— Да нигде они не собираются, это у вас в Новгороде порядки вольные, а у нас, чтоб челядин где ни попало шатался, да быть такого не может!

— Хорошо, не челядин. Скажем, дружинник… Внешнюю стену кто охраняет? Младшая дружина?

— Ну, наверное, они. Больше некому.

— А ристалища у них часто бывают?

— У молодших — часто, — кивнул Ермил. — Эвон, сразу за южными воротцами, на лугу.

— На лугу, говоришь…

С утра уже палило солнце — конец апреля-березозола, а все ж жарит уже, словно лето. Так бывало частенько, по всем приметам — май-травень зело холодным будет. А сейчас что ж — почки на деревьях разбухли, а на некоторых так и вообще появились уже клейкие нежно-зеленые листики. Разопрела земля. Тепло — вроде бы и сажать можно. Однако не торопились люди, землицу — да, рыхлили бороной суковаткой, — а чтоб семена бросить, это уж последним глупцом быть надо. Будут, будут еще и утренние морозцы, и холод, и проливные дожди, и, не дай-то боги, снег. Вот и не спешили с севом. А что тепло было — так то и неплохо, после зимней стужи погреться. Особенно после полудня. Уж так жарило!

Прятавшийся в кустах Дивьян поправил на голове тяжелый шлем. Снять бы его, да старшой строго-настрого запретил, Снорри. Молод варяг, а учитель строгий, не раз и не два гонял уже вокруг рощицы всю младшую дружину, особенно новичков — Дивьяна, Лашка, еще нескольких парней с ближних усадеб. Сначала бегали — в кольчугах, с мечами, копьями, в шлемах тяжелых, — затем воинские игрища устраивали. Кто кого быстрее тупой стрелой поразит? Ну, здесь-то Дивьяну равных почти не было — чай, с раннего детства охотник. Вот и сейчас — притаился в низине, за кусточками — хоть и маленькие еще листья, а все ж какое-никакое укрытие. Ага, вон кто-то бежит поверху… Ну-ка!

Дивьян осторожно натянул лук, и пущенная стрела, просвистев в воздухе, звякнула тупым концом о кольчугу.

— Есть! — засмеялся Дивьян.

— А вот и ничего подобного! — сорвав с головы шлем, рассердился белобрысый Лашк. — В настоящем бою стрела твоя по мне б лишь скользнула.

— Так в настоящем бою я тебе б в шею целил!

— Чего ж сейчас-то не целил? Рассуди, Снорри.

— Оба не правы, — подойдя к ним, усмехнулся молодой викинг. Светловолосый, длинный, с заплетенной в косички бородкой, он совсем не казался таким бывалым воином, каким на самом деле был. Так, обычный парень, не бородка б в косичках — не скажешь, что и варяг.

— Ты, Дивьян, и в самом деле зря стрелял по кольчуге… А что касается Лашка. Хорошая стрела, да еще пущенная из доброго лука, с такого расстояния вполне может пробить и кольчугу. Особенно такую ржавую, как твоя. — Снорри насмешливо провел рукой по колечкам. — Ты что ее, вообще никогда не чистишь?

— Да вчера только…

— Чтоб сегодня к вечеру, да с песочком, — Снорри погрозил кулаком Лашку и быстро повернулся к Дивьяну. — А как у тебя, парень? У-у… скоро мокрицы заведутся. Посмотрим, как у остальных. — Повелительным жестом он подозвал стоявших чуть поодаль дружинников, выстроил в ряд, быстро провел ладонью по кольчугам. — Что ж, хоть у вас порядок… Быстро собирайтесь домой.

Дружинники — молодые безусые парни — повеселели. Лашк шутливо толкнул Дивьяна в спину, подмигнул:

— Еще и на торг сбегать успеем!

— А вы чего встали? — оглянулся на них Снорри. — Вас моя команда не касается. Провинились — остаетесь собирать стрелы. Все, что сегодня выпустили. Кольчуги при этом не снимать.

— А шлемы?

— Шлемы? Леший с вами, можно. Но смотрите у меня — стрелы собрать все до одной. А вечером будете чистить кольчуги, и если завтра увижу, что не блестят…

— Будут блестеть, Снорри-воин! Выстроившись в две колонны, младшая дружина

Снорри направилась по дороге к воротам. Пришедшие поглазеть на ристалища девчонки, улыбаясь, махали им руками.

— Вот бы и нам так, — Лашк завистливо посмотрел на девок. — Может, сбегаем, познакомимся хоть с одной?

— Стрелы собирай, — хмуро отозвался Дивьян. — Вон одну уже пропустил.

— Пить хочется, — подняв стрелу, вытер со лба пот Лашк.

Дивьян усмехнулся:

— И мне.

Оба переглянулись.

— Интересно, стоит еще у моста Олисей?

— Наверное, стоит… Как всегда, с квасом… если наши сейчас не выпили.

— Не должны б выпить, они прямо в город пойдут.

— Сбегаем? Быстро — туда и обратно. А стрелы потом дособираем, чай, до темноты-то еще далеко.

Квасник Олисей появился у моста не так и давно, с неделю. Сначала, как и многие, посматривал на ристалище, потом стал приходить с большим бочонком кваса и двумя деревянными кружками. Брал недорого, по медяхе за кружку. Прознав про то, другие квасники тут же составили ему конкуренцию, даже, говорят, чуть не побили, правда, за Олисея вступился кто-то — отстали. С тех пор стояли рядком, когда младшая дружина возвращалась с ристалищ. Пока ждали, угощали квасом любопытных девчонок. Много было квасников, но самый упорный — Олисей: многие уж уходили, а он самого последнего воина всегда дожидался. Вот и сейчас стоял у мостика.

— Эй, Олисей, Олисей! — замахали руками ребята. — Не уходи, подожди-ка… В долг можно?

— Пейте, пейте, — вытирая слезящиеся глаза, добродушно откликнулся квасник. — Остался квасок-то.

— А девы ушли уже? — напившись, спросил Лашк. Олисей хохотнул:

— Там твои девы, в березах венки плетут. Где вот цветы нашли, интересно?

— Так есть же уже, желтенькие… Дишка, сбегаем мигом?

— Беги без меня, только не задерживайся. Я покуда еще кружицу выпью. Знатный у тебя квасок, Олисей.

— Стараюсь… — Квасник искоса осмотрел Дивьяна. — Кажись, сегодня ты изо всех самый меткий.

— Да уж, — отмахнулся отрок. — Только все одно стрелы собирать оставлен.

— Что ж так?

— Да кольчужка не чищена.

— Это плохо, — показывая гнилые зубы, засмеялся квасник. — Да и шлем тебе великоват все же. И старый он, проржавел весь.

— Знаю, — кивнул Дивьян. — Только не по средствам мне пока новый. Ужо вот в поход сходим…

— Нешто в этаком шлеме — и в поход? — удивился квасник.

Отрок пожал плечами:

— А что делать-то?

Оглянувшись на березовую рощицу, откуда легкий, пахнущий травами ветерок приносил девичий смех, Олисей понизил голос:

— Есть у меня оружейник-приятель… Да и делать-то ничего особо не надо…

В задумчивости вернулся Дивьян в длинный дом младшей дружины. Сняв кольчугу, вышел во двор, набрал прямо в шлем песочку, принялся яростно драить заржавленные колечки.

— Дырку смотри не протри, — пряча улыбку, заметил проходящий мимо Снорри.

— Не протру, одначе. Я сегодня не в страже?

— Не в страже, — усмехнулся молодой викинг. — Назавтра готовься, а сегодня дружок твой, Лашк.

— Угу…

Начистив кольчугу, Дивьян довольно повесил ее на стену над своей лавкой, вымылся у колодца и, надев рубаху, вышел со двора в город.

— К оружейнику, — бросил он, проходя мимо воротного стража. Тот понимающе кивнул — и самому бы сходить не мешало, да средств нет.

Немного проплутав по улицам, Дивьян обогнул пологий холм и, пройдя кустами, оказался у длинного плетня из тонких жердей, тянувшегося, казалось, вокруг всего холма. Озадаченно почесав затылок, справился у прохожего мужика в синей, расстегнутой на волосатой груди рубахе:

— Ермила Лошади корчма здесь ли?

— Какой еще Лошади? — хмуро переспросил мужик и тут же осклабился: — А наверное, ты про Кобылу спрашиваешь?

— Ну да, про Кобылу. Да я ж так и говорю.

— Ну, тогда иди вдоль плетня, паря.

Уже стемнело, когда, выйдя из корчмы, Дивьян, поправив за спиной лук, направился прямо к Детинцу. К самым стенам не подошел, как и условились, схоронился за липой и стал ждать.

Теплый ветерок ласково шевелил молодую листву, где-то совсем рядом щебетали птицы, над самым ухом надоедливо жужжал шмель. Зажглись первые звезды.

Отрок взглянул на верхнюю галерею и пожал плечами. Попасть — плевое дело! Это даже не белке в глаз. Правда, что-то пока не видно там никакого идола. Хотя Олисей сказал, его к ночи вытаскивают, чтоб не пугаться. А может, и не вынесут сегодня? Тогда зря время потеряно, и плакал горючими слезами варяжский шлем, красивый и легкий. Жаль, если так… О, нет! Вроде бы вышел кто-то… Ага… Вот хоть и не видно ничего, а прикинуть можно. Во-он в том углу идол. На прикид бить придется, темно. Ну, Олисей, задачка-то трудна оказалась! Но тоже не белка… Так… Пожалуй, пора…

Дивьян наложил на тетиву стрелу. Черную, с тремя желтыми кружочками у оперенья. Стрелу эту и должны опознать.

Все, можно бить. Светлей уже вряд ли будет. На три пальца влево, чуть выше… вот примерно так… ежели высота идола такая, как и указывал квасник. Сказал — с человека. Ну и ладно…

Просвистев, стрела ушла на галерею… Кто-то громко вскрикнул, и Дишка вздрогнул — идол же не может кричать! Однако где же…

— Молодец, парень, — тихо произнесли у него за плечами. — Хороший выстрел… Думаю, князь после такого уже не встанет.

— Князь?! — холодея, переспросил Дивьян.

— Князь, князь, — ухмыльнулся в темноте Олисей-квасник — посланец волхвов Онгуз. — Ты хорошо поработал, отроче. А теперь — умри!

Тускло блеснув в желтом свете звезд, широкое лезвие ножа вошло Дивьяну в грудь.

Глава 7

ЗМЕИНАЯ ЯМА

Май 866 г. Ладога

…в деревянную клеть пробирается «змея подземельная», «змея подколодная», но богатырь готов к этому…

Б. А. Рыбаков. Язычество Древней Руси

На берегу Волхова, чуть выше Ладоги, в распадке, затерявшемся меж сопок, покрытых сосной, осиной и елью, поднимались вверх вкопанные в землю столбы с вырезанными изображениями богов — идолы. Велес, Святовит, Перун… Идолы почернели от времени, и теперь неясно было, кто из богов — кто? Не было видно и остатков жертвований — ни полусгнивших костяков на ветках, ни засохшей крови на губах идолов, ни даже разноцветных ленточек. Когда-то ведущая к капищу тропка заросла папоротниками — высокими, густо-зелеными, чуть колыхающимися от дуновения ветра. Казалось, никогда больше не ступит сюда нога человека, если только не забредет случайно усталый путник — охотник иль рыболов — да не бросит богам мелкую дичь или рыбу. Тихо вокруг было, даже птицы не пели, лишь многочисленные пауки плели свою паутину, да под замшелыми камнями шипели проснувшиеся от зимней спячки змеи. Одну такую чуть было не раздавил грубый сапог идущего от берега человека. Змея — черная, с зигзагообразной полоскою на спине — подняла голову, зашипела… И едва успела убраться прочь — сапог чуть было не расплющил ей голову.

— Осторожнее, брат Велимор, — придержав путника за рукав, сказала следующая за ним жилистая старуха, морщинистая и смуглая, с ожерельем из человечьих зубов поверх длинной грубой туники. — Не подави наших змеек. Эй, Малибор! — Она повысила голос, и ушедший далеко вперед тощий крючконосый жрец обернулся:

— Что такое, Кармана?

— Не беги, подожди нас. Гость наш, наверное, не привык к таким лесищам, как здесь. А, человече? — Она бросила насмешливый взгляд на гостя — молодого смазливого парня, почти совсем еще мальчика, темноволосого, с какими-то наивными светло-голубыми глазами.

— Да уж, не особо-то по нраву таскаться с вами по буреломам, — не скрывая неудовольствия, буркнул гость. — Что, поближе к Новгороду не нашлось капища? Все по лесам таитесь? А Вельвед-волхв мне в Киеве другое говорил.

— Значит, не нашлось другого, — отозвалась уязвленная Кармана. Не нравился ей этот красавчик, да приходилось терпеть — посланец самого Вельведа, а Вельвед был когда-то волхвом знатным, одними заклятьями, говорят, сгубил когда-то мерянского князя Миронега, да прознали про то княжьи, хотели схватить — пришлось Вельведу скрываться, и не где-нибудь, а в самой Ладоге, при дворе молодого правителя Олега. Впрочем, сама-то Кармана отнюдь не считала себя ниже Вельведа, а боялась и уважала лишь одного — того, кто стоял за бежавшим в Киев волхвом. А о нем слухи блуждали разные… Вот и приходилось терпеть и Вельведа, и этого мальчишку, посланного жрецом будто бы в оскорбление — неужели никого не нашлось поосновательнее, постарше?

— Шагу прибавь, брате, — Кармана едва удержалась, чтоб не подтолкнуть гостя в спину.

Тот обернулся, бросил с усмешкой:

— А слуги-то твои, сестра, не заплутают?

— Чай, не заплутают, — глухо отозвалась жрица. — Дорогу ведают. Да ведь и ноша у них тяжела.

— Это баран-то тяжелый? — Велимор неожиданно рассмеялся, и звонкий смех его разнесся далеко по лесу, отдаваясь глуховатым, затихающим эхом.

— Баран? — засмеялась и Кармана, отрывисто, гулко, словно ворона закаркала. — Плохо ты о нас думаешь, брат! Мы ведь не зря забрались почти к самой Ладоге — а слуги свою работу знают, верно, брат Малибор?

Шагавший впереди волхв обернулся, кивнул — словно пытался клюнуть кого-то своим длинным крючком-носом.

Вставало солнце. Вспыхнули желтым огнем вершины сосен, зазолотились стволы, весело защебетали утренние птицы, а в распадке еще струился туман — серый, холодный, почти осязаемо липкий.

— Долго еще идти? — нетерпеливо поинтересовался Велимор.

Кармана ничего не ответила, лишь усмехнулась. Вот уж послали на голову гостюшку… Выкобенивается, гад, знает, что все исполнят, как скажет. Ух, если б не Вельвед-волхв да не стоящий за ним Великий Черный жрец… Всадить этому заносчивому выскочке нож под ребро, напоить истосковавшихся идолов свежей молодой кровью или — еще лучше — связать руки да бросить в змеиную яму…

Наконец тропа заметно расширилась — это было хорошо видно, даже несмотря на папоротники, — за осинами и молодыми дубками замаячили почерневшие от времени идолы.

— Змеиное капище, — зловеще прошептала Кармана. — Сейчас позаброшено, но бывали когда-то времена, рассказывала бабка…

Велимор пожал плечами:

— И где же слуги?

— Придут, — оскалила зубы жрица. — У них свое заданье.

— А без них никак не начать? — поджал губы гость и тут же засмеялся. — Ах, да, баран же у них остался. Что ж, подождем. — Он демонстративно уселся на ближайший поваленный бурей ствол.

Вне себя от внезапно нахлынувшего бешенства, Кармана прошла чуть вперед, к Малибору.

— Самолично удавила бы эту заносчивую тварь, -оглядываясь на беспечно насвистывающего посланца, прошептала она. — Ну, Вельвед, неужели не мог прислать кого получше? Не нашлось у него других волхвов, что ли?

— Значит, не нашлось, — пригладив редкие растрепавшиеся волосики, кивнул волхв. — Вельведу виднее. Он всегда чудил, еще у Миронега…

— Это которого заклятьем сгубил? Узнать бы — каким?

— Заклятьем? Плохо ты его знаешь, Кармана! Станет Вельвед зря заклятья тратить, как же! Капнул яду в бражку — вот и нет князя. Потом, правда, еле убежал, затаился.

— Вот и нам бы так с Олегом ладожским, — понизила голос жрица. — А не посылать этого дурошлепа, Онгуза. Твоя ведь задумка.

— А что? — Малибор вскинул брови. — Чем плох Онгуз?

— Да ведь попадется!

— И пусть. Не убьем князя, так хоть страх посеем.

— Ага, посеем, как же… Однако, чу! — Она вдруг замолкла и прислушалась. — Похоже — наши.

За деревьями, и в самом деле, показались слуги — четверо молодых крепких парней с одинаковыми несколько туповатыми лицами, словно вытесанными из камня. Двое из них тащили за плечами большие трепыхающиеся мешки, такой же мешок, только поменьше, был и у замыкающего.

— Все исполнили, как велели, — заметив волхвов, низко поклонился идущий первым.

— Где взяли? — взглянув на мешки, поинтересовалась Кармана.

— Где и было сказано, — пожал плечами парень. — Одного — на пастбище, другого в челне.

— В челне? — как ужаленный подскочил Мали-бор. — Я ж сказал — только на пастбище!

— Так на пастбище только один был, а вы ж велели двоих.

— О чем шум? — Велимор бесцеремонно вмешался в беседу. — Объясните-ка, чем тот, что в челне, хуже того, что на пастбище?

— А тем, брате, — вздохнула Кармана, — что пастушонка на пастбище хватятся, в лучшем случае, к вечеру. А вот того, что в челне… Кто знает, может, сейчас уже ищут? — Она вдруг зашипела на слуг: — Вам же говорено было — взять двоих с пастбища!

— Так не было там двоих.

— И что? Обошлись бы одним.

— Ладно, что теперь спорить, — махнул рукой Малибор. — Сейчас и начнем проворненько. Челн-то хоть затопили?

— Затопили, господине.

— Ну, хоть на это умишка хватило… Одначе не стойте, тащите всех к капищу…

Поклонившись, слуги развязали мешки. В одном — меньшем — трепыхался средних размеров барашек с грязновато-белой шерстью, в двух других были люди, два молодых парня: один — темно-русый, с круглым румяным лицом и вздернутым носом, худенький, но жилистый, крепкий; другой — значительно младше, белоголовый, смуглый, с широко распахнутыми глазами, серо-голубыми, как холодные воды Волхова. Он все оглядывался и никак не мог понять, где очутился. И главное, почему? Другой, тот, что постарше, был без сознания. На заросшем затылке запеклась кровь.

— Вы его не порешили, а? — Малибор строго посмотрел на слуг. Те виновато потупились.

— Он драться принялся. — Один из парней показал на явственно проступавший под глазом синяк. — Пришлось оглоушить.

— «Оглоушить»! — передразнил жрец. — Ладно, для ямы и такой сойдет… — Он переглянулся с Карманой и чуть улыбнулся. — А вообще-то, пусть гостюшка выбирает.

Поднявшись, посланец Вельведа кивнул. Подошел ближе к будущим жертвам. Вот тот, что лежит без сознания, крепок. Значит, будет мучиться дольше… может быть. А может быть, сразу помрет — кто знает? Башка-то пробита. Эвон, так и не пришел в себя до сих пор. Нагнувшись, молодой волхв похлопал круглолицего по щекам. Тот застонал, заморгал веками, но так и не пришел в сознанье.

— Этот — вам, — усмехнувшись, Велимор поднялся и, подойдя к плачущему отроку, взял его за подбородок, заглянув в глаза. Увидел в них страх, улыбнулся удовлетворенно и махнул рукой слугам:

— Снимите с него рубаху и подвесьте за ноги. Отрок трепыхнулся было — куда там! Сильные руки враз сорвали с него рубаху, привязали к ногам веревку:

— Куда вздергивать, господине? Молодой волхв огляделся.

— Да, вон, хоть на эту сосну, — он кивнул на кривое, росшее прямо напротив идолов дерево.

Слуги споро исполнили приказание. Любопытствуя, Малибор и Кармана подошли ближе. Велимор все с той же усмешкой, вытащив из-за пояса нож, ловко надрезал висящему вниз головой отроку вены. Закапала кровь, дымящаяся, густая, похожая цветом на темное ромейское вино. Молодой жрец слизнул ее с ножа, обернулся… Всякое повидали Малибор и Кармана, но того, что произошло дальше, не видели уже давно! Волимир вдруг крутнулся на пятке, взвыл, словно волк, и, отбросив нож в сторону, принялся зубами грызть несчастному отроку шею… Тот несколько раз дернулся, заверещал…

Когда все было кончено, Велимор повернул к жрецам окровавленное лицо. В широко открытых глазах его светилась радость.

Малибор и Кармана переглянулись и одобрительно хмыкнули. Похоже, именно того человека прислал Вельвед… того, кого надо.

— Ах, да, чуть не забыл. — Посланец улыбнулся и, вытащив из заплечного мешка узкий стальной прут, проткнул жертве сердце.

Кармана, подойдя, положила руку на плечо молодого жреца:

— Теперь наша очередь.

Вместе с Малибором они подтащили так и не пришедшего в сознание парня к глубокой, прикрытой старым лапником яме, полной ядовитых змей, и, без лишних слов столкнув его туда, выпрямились, отряхивая от налипшей земли руки.

Еще не успокоившийся до конца Велимор с любопытством заглянул в яму — жуткие скользкие кольца, темно-серые, шевелились, словно дождевые черви.

— Неплохо придумано, — тяжело дыша, кивнул он. — Похоже, он уже мертв.

— Боги приняли жертвы! — Малибор с Карманой, одновременно упав на колени, воздели руки к небу и заголосили. Тем временем слуги занялись бараном…

Велимор присоединился к ним, вспоминая всех богов, которых знал… и которых велел обязательно вспомнить жрец Вельвед. Как же их? Кром… Мадг… Морри-ган… Главный, кажется, Кром. Кром Кровавый — Кром Кройх. Да, не забыть бы отрезать голову… И тому, что в змеиной яме. Впрочем, вряд ли кто туда полезет, придется обойтись одним. И еще одно не забыть…

Подняв с земли нож, молодой жрец стесал со ствола дерева часть коры и окунул палец в лужу натекшей у корней крови…

Солнце еще не успело склониться к полудню, как вся компания, отмывшись от крови в холодной воде Волхова, погрузилась в узкую стремительную ладью. Слуги выгребли на середину реки и поставили парус.

Дивьян очнулся от ощущения чего-то холодного, мерзкого, ползающего словно бы по всему телу. Сдерживая стон, он чуть приоткрыл глаза — и увидел прямо перед собой узкую змеиную морду. Немигающе пусто смотрели глаза гада, узкий раздвоенный язычок щекотал губы. Дивьян подавил дрожь. Подумаешь, очутился в яме со змеями, эко дело! Могло быть и хуже — бросили б, оглушенного, в Волхов, лежал бы сейчас на дне, с русалками. Они такие же, как змеи, — склизкие, с хвостами. И с ними — верховный их господин, Ящер.

Сидит, сидит Ящер
Под ракитовым кустом…

Нет, петь, пожалуй, не надо. Мало ли, не понравится хозяевам ямы. Вон их тут сколько! Шипят, ползают… Но вроде спокойны. Ежели сразу не укусили — есть шанс выбраться, главное, их не тревожить. Змея — зверь бесхитростный, нервный, каждого куста боится, со страху и цапнуть может. Дивьян, как и любой охотник из весянских родов, ползучих гадов ничуточки не боялся. Знал — человек для змеи не добыча, проглотить его она не сможет, и даже палец отгрызть, в отличие, скажем, от хорька иль куницы, неспособна вовсе. Мирная несчастная тварь. Поди-ко, поползай на голом брюхе! Труслива, всего опасается, врагов у нее хватает — и колючий зверь неглик-еж, и хищная птица. Бедная, бедная змея, кю, как ее прозывали весяне. Надо только не шевелиться, лежать спокойненько — эвон, солнышко-пяйвяйн поднимается, светит все ярче, пригревает. Недолго будут кю-змеи в своей яме сидеть, выберутся на охоту или так, подремать на солнце, свернувшись колечком на каком-нибудь горячем камне. Лежи себе, шевели хвостом — хорошо! Только вот птицы… Сожрут ведь и, как звать, не спросят. Глаз да глаз за ними. А глаз у змейки подслеповатый, почти ничего, прямо сказать, и не видит, заместо глаз да рук — один язычок раздвоенный, а язычком не больно-то птицу почуешь. Потому лучше б не на камне греться, а где-нибудь рядом. Да только не понимает этого змея — мозгов мало, вот и выползает на камень, а тут уж ее коршун-птица — хвать! — хорошее, вкусное мясо. Или неглик-еж подкатится незаметно, или барсук — вот уж зверь хитрющий, не то что змея. Бона, солнышко-то печет, припекает. Ползите, ползите, змейки, грейтесь да лягух-тритонов ловите. А покуда главное — не напугать, не шевельнуться невзначай, а то ведь точно — укусят со страху-то! А голова прямо раскалывается… Это тот, длинный, приложился каменюкой. Эх, не везет в последнее время Дивьяну, нигде счастья нет, куда ни кинь! То этот гад Олисей чуть нож под ребро не всунул, то вот, теперь… Кабы не Хельги-князь, валялся бы тогда близ хором, под деревьями, мертвый. Хорошо, выскочил тот коршуном, быстро спеленал Олисея… Олисея? Онгуз — имечко его гнусное, и никакой он не квасник вовсе — волхв иль помощник волхвов. Хорошо, что все так обернулось. Оказывается, в корчме-то у Ермила Кобылы Хельги-князь соглядатаев своих давно уже имел, а уж те каждый день отчитывались, когда — перед князем, когда — перед доверенным его человеком, Ирландцем, вот и мужик тот, в синей рубахе, на волосатой груди распахнутой, что встретился по пути Дивьяну, таким соглядатаем оказался. Тут же и велел князь позвать к себе Дивьяна, все повыспросил, велел малую кольчужицу под рубаху поддеть да исполнить все, как просил Олисей, Онгуз то есть. Дивьян и исполнил — так и схватили вражину. Что уж там князь с Ирландцем у Онгуза этого вызнали, Дивьяну то не особо и интересно было, выпросил у воеводы своего, Снорри, свободный денек, да с утречка пораньше отправился на тот берег Волхова, навестить сестрицу названую, Ладу чижу — не было у Дивьяна родней человечка. Навестил… Почти уже и добрался, да вот… Сиди теперь в яме, жди, когда змеи наверх повылазят. Хорошо еще, хоть так обошлось все.

Проследить бы за вражьими мордами, да, видно, уплыли давно морды те, не догонишь. К тому же его-то челнок старенький, у деда Нехряя-перевозчика выпрошенный, на дно пустили. Ух, собаки!

Осторожно оглядевшись — похоже, змей уже не было, — Дивьян медленно подтянул к животу ноги и продел их сквозь связанные за спиной руки, так чтобы те оказались впереди. Скосил глаза — нет, вроде никто рядом не ползал. Перебирая связанными ногатой, подобрался к нависающим корням, уцепился… И еле успел отдернуть руки от метнувшейся черной тени. Ишь ты, не разглядел змейку! Едва ведь не цапнула… Ну, что шипишь? Давай, ползи, ползи отсюда…

Дождавшись, когда змея уползет, юноша уцепился-таки за корень, подтянулся, выбрался на поверхность… и замер. Рядом с ним, напротив черных замшелых идолов, висело на корявой ветке сосны обезглавленное тело. Светловолосая голова была насажена на свежевкопанный кол прямо перед идолами. Папоротники кругом были забрызганы кровью. Дивьян передернул плечами — а ведь и он мог бы закончить так свои дни. Хорошо — толкнули в яму. Он огляделся и вздрогнул — на стволе сосны, обращенном в сторону идолом, на освобожденном от коры сколе кровавились две зигзагообразные руны — благодаря Ладе-чиже отрок даже знал, как они называются, — «Сиг»! Но кто их тут вырезал? Снова варяги? Что-то не очень-то походили на них схватившие Дивьяна парни. А может, они из той же компании, что и схваченный Олисей-Онгуз? Надо поспешать и поскорее рассказать все князю, он умный, сообразит… Юноша бросился вниз по тропе… и вдруг, схватившись за голову, тяжело осел на землю. В глазах потемнело, на затылке снова выступила запекшаяся было кровь. Теряя сознание, Дивьян привалился к поваленному стволу ели…

— Я бы не очень-то доверял его словам, — поднялся с лавки Конхобар Ирландец. Узкое сухое лицо его выражало озабоченность. — Слишком уж легко он согласился сотрудничать с нами.

— А куда ему было деться? — усмехнулся ладожский ярл. — Я думаю, ожидая смерти, он просто-напросто выбрал жизнь.

— Вот это-то меня и беспокоит, — Ирландец почесал подбородок. — Слишком уж быстро.

— Никто нас не заставляет полностью доверяться ему, — пожал плечами Хельги. — Нужно лишь использовать его… лишь использовать… Он ведь неплохо знает новгородских кудесников и вполне может быть связующим звеном между ними и нами. Эти волхвы… Они вовсе не так глупы, как показались на тризне. Сделать так, чтоб меня поразил кто-то из дружины, посеять недоверие и рознь — совсем неплохо придумано.

— Этот Олисей-Онгуз может оказаться не единственным, — хмуро заметил Конхобар.

— Может, — ярл согласно кивнул. — Поэтому я и хочу оставить тебя в Ладоге. Проследишь.

Поклонившись, Ирландец покинул покои ярла.

Спустившись немного погодя во двор, Хельги велел седлать коня. Вот-вот должен был явиться Акинфий — ославянившийся ромей-архитектор, с коим нужно было завершить все прикидки насчет новой надвратной башни и новой, возможно даже каменной, крепости. Ага, вот он, в воротах — белолицый, мускулистый, подтянутый, в нарядной зеленой тунике и легком плаще тусклого багрянца. Завидев спустившегося с крыльца ярла, зодчий поклонился, приложив руку к груди:

— Рад приветствовать тебя, князь!

— И я рад тебя видеть, Акинфий. Велю, чтобы подали тебе лошадь.

Зодчий снова поклонился.

Прихватив с собою несколько человек из дружины — не столько для охраны, сколько для солидности, — оба вскочили на коней и поехали к пристани, именно оттуда следовало начинать все прикидки, тянувшиеся, по мнению ярла, уже недопустимо долго.

— Лучше заранее все хорошо просчитать, — словно услыхав мысли князя, повернулся к нему ромей, — чем потом перестраивать.

— Да уж, это так… — согласился ярл. — Только все равно хотелось бы побыстрее.

Встречающиеся на пути прохожие, большей частью мелкие торговцы, рыбаки и смерды, узнавая правителя, поспешно снимали шапки и кланялись. Хельги рассеянно посматривал вокруг — ему не давала покоя недавняя беседа с Ирландцем. И в самом деле, может, не следовало доверять Онгузу? Хитрый он был какой-то, себе на уме, скользкий…

Остановились у пристани. Спешились. Седой Волхов мерно нес свои воды, покачивались у причалов пузатые купеческие суда, клонились к самой воде ивы, в ольховых зарослях кричали сойки. Повсюду уже зеленела трава, яркими солнышками светились мохнатые одуванчики, летали прозрачнокрылые стрекозы и разноцветные бабочки. Не верилось, что где-то совсем рядом, как рассказывал Онгуз, таилось среди лесов старое заброшенное капище с идолами-столбами и костями многочисленных жертв, зарытыми в землю. А еще там была змеиная яма — для особо утонченной жертвы. О капище этом Онгуз слыхал лишь мельком, как-то в разговоре с кем-то упомянул его волхв Малибор, вот, дескать, в старину было танков… Хельги пожал плечами — ну, капище и капище, и что с того? Мало ли кругом капищ? В конце концов, жертвы богам нужно же приносить где-то. Правда, вот змеиная яма… как-то не вяжется она с местными поверьями. Хотя почему нет? Местные люди с уважением относятся к разного рода ползучим гадам — впрочем, их тут только два — уж да гадюка. Велес-бог — это в Киеве он скотий бог, а тут больше змеиный. Покровитель подземного царства. Хотя человеческих жертв он никогда и не требовал, довольствовался петухами и — раз в год — белой кобылой. В Ладоге была пара святилищ с вполне лояльными к новой власти волхвами. Змеиная яма… Чушь какая. Хельги подошел к Акинфию, деловито измерявшему площадь ворот большой деревянной линейкой. Зодчий что-то шептал про себя, прикидывая, какое потребуется количество камней и леса. Ярл не стал ему мешать, спустился к Волхову, встал у самой воды, глядя вдаль, на серо-голубые волны. Где-то далеко, на излучине, возникла темная точка. Ладья? Нет, скорее, рыбацкий челнок. Или вообще — села на воду чайка…

Хельги отвернулся, посмотрел в другую сторону, на пузатые корабли. Кажется, вон тот, крайний кнорр принадлежит Торольву Ногате, прижимистому ладожскому купцу, а вот этот, ближний, с высокими надстройками на носу и корме, украшенными круглыми синими щитами, — судно Ульфа Бондар-сена, гостя из Скирингссал. Опять приплыл купец, привез фризские ткани, франкские мечи, английскую медь. Нужное дело. Ярл с удовольствием оглянулся на Ладогу. После случившегося четыре года назад пожара снова расцвел город, ощетинился высокой стеной, крепостными башнями, разросся мастерскими и кузницами, трехэтажными хоромами, усадьбами, торговыми площадями. Вон даже здесь слышно, как клокочет на торгу людское море. Богат град, красив, могуч! А сунься какой враг? Не только стенами да башнями силен — людьми. Всяк уважал молодого князя за порядок, за силу, за справедливость. И каждый — от богатого боярина до самого распоследнего смерда — чувствовал княжью защиту. Уже больше года, как не рыскали по дальним и ближним лесам разбойничьи шайки — все покорились князю, а кто не покорился… Что ж, приходилось применять силу. Все знали — для-ради Ладоги много чего сделал князь Хельги, и делает, и, дадут боги, будет делать и дальше.

Ярл улыбнулся, прошелся от пристаней вдоль реки. Темная точка, появившаяся на излучине, между тем выросла, переместилась ближе, превратившись в быстро приближающийся челнок. Хельги присмотрелся: в челноке сидели двое — пассажир на носу — лохматый, с перевязанной тряпицею головой, парень, и на корме… сноровисто орудующая веслом златовласая дева в мужской короткой тунике… Ладислава!

Не удержавшись, ярл замахал руками. Увидев его, помахали с челна и девушка… и лохматый парень, в котором по мере приближения челна Хельги, к удивлению своему, признал младшего гридя Дивьяна. Это ж где его так угораздило?

Приподнятый нос челнока с разгона ткнулся в берег.

— На бережку отыскала, — положив весло на дно, кивнула на юношу Ладислава. — Валялся ни жив ни мертв у старого капища… Хотела к себе утащить, на усадьбу, куда там! Едва оклемался: вези, говорит, в город.

— И что ж ты там делал, у капища? — с любопытством поинтересовался ярл.

Дивьян потрогал окровавленную повязку и, чуть улыбнувшись, поправил:

— Не у капища, а у змеиной ямы. Эвон, чуть не кусили. Кю!

— У змеиной ямы? — переспросил Хельги.

— Да, у змеиной ямы. Я покажу после…

В голубом небе весело сверкало солнышко, отражаясь в воде длинной золотой полосою. Покачивались у причалов суда, в ольховых зарослях кричали чайки.

Глава 8

КНЯЗЬ СЕВЕРА

Май 866 г. Новгород

Почитание Олега в словенской земле было бы невозможно, если б местное население ассоциировало с ним насилие… установление даннической зависимости. Репутация Олега у славян была совсем иная.

И. Я. Фроянов. Мятежный Новгород

В двадцать пятый день мая мало кто выходил с раннего утра на луг или в поле. Даже смерды и те выжидали, когда высушит поднявшееся в небо солнышко медвяные росы. Верили — худые в этот день росы, нехорошие. Пробежится кто по худой росе — взрослый человек или ребенок, — обязательно заболеет, зачахнет. Потом зови волхвов — заговаривать.

Сквозь пелену облаков тускло светило едва взошедшее солнце, пустынны были луга на левом берегу Волхова, у самых стен Нового Города. А вот по дорогам ехали уже на торжище купцы, не боялись рос, торговля дороже. Поскрипывая, катились к городским воротам груженые возы — лыко, бревна, дичина, тяжелые, вымоченные в моче кожи. У пристаней-вымолов стояли первые купеческие ладьи с сукном, вином, крицами, зачиналась торговлишка. Уже разложились на торговой площади и кузнецы, и деревщики, и суконщики, забегала-замельтешила мелкая шелупонь — лепешечники-квасники-сбитники — запели зазывные песни:

Ой, на яру, на яру,
Девы-девицы гуляли,
Сквас-сбитень пили, пили…

Кто-то из солидных купцов, отвлекшись от рядка, подозвал сбитенщика: — А налей-ка! Испил, вытер бороду:

— Вкусно. Плесни-ка еще, паря. А сбитенщик, ясно, и рад:

— Пейте на здоровьице, люди добрые! Ой, на яру, на яру… — наклонился к торговцам: — Квакуш, говорят, как станет князем, торговлишку поднимет высоко! От бояр защитит и от нахапников.

— Квакуш? — Купчина, тот самый, что первый подозвал сбитенщика, с усмешкой прищурил глаза. — Так он, говорят, зело на голову слаб.

Остальные обидно засмеялись.

— Ничего и не слаб, из зависти врут люди, — тоже посмеялся сбитенщик, понизил голос. — Да и советники у него люди не из последних, вот хоть взять Малибора-кудесника.

— Да, кудесник Малибор умен дюже, — согласно покивали купцы.

— На вече Квакуша в князья выкрикнуть — торговым людям от того одна польза!

— Выкрикнуть, говоришь? Ужо поглядим. Торговцы чесали бороды и переговаривались. Не к одним купцам подходил сбитенщик, ко многим, везде одно говорил — за Квакуша и Малибора — и не только один он. Много таких было. Бояре знатные о том ведь не думали, вообще, купчин толстобрюхих за людей не считали, не говоря уж об однодворцах и тем паче смердах. Среди своих, бояр да дружинников знатных, порекли — выкрикнуть на княжение ладожского князя Олега. Умен князь и ловок, недаром Вещим прозвали. И порядок у него наведен в Ладоге — Дружина сильна. К тому ж дальний поход задумал Олег. В Царьград, не куда-нибудь! От того боярам-дружинникам одна прибыль. А вот что касается смердов да однодворцев…

— И на что нам тот Царьград? — говаривали. — Смертушку только на чужой стороне сыскивать. Мы уж лучше тут будем — вона, видать по всему, лен хорошо уродится и конопля.

— Верно говорите, люди, — кивали, подзуживая народ, сбитенщики-квасники. — Выкрикнем Квакуша нашего — и ни в какой Царьград не пойдем, иначе ж принудит нас Олег ладожский.

Так вот — от одного к другому, к третьему — и разносились по Новгороду слухи. Всетиславу и прочим то ведомо было, да только что толку? Плечами пожимали да насмехались:

— Тю, людишки худые, черные, нешто по-ихнему будет?

А квасники меж тем все наговаривали, все шептали, все разносили слухи…

Хельги-ярл остановился не в самом Новгороде, хоть и звал Всетислав. Расположился на Рюриковом дворище с частью дружины, поболтал с сестрицей — умершего князя вдовой — та беременна была, так снова напомнил: как родится сын, чтоб назвала Ингварем. Потом походил задумчиво по двору, потребовав коня, выехал из ворот на холм, спешился в голубых травах. Захолонуло сердце. Эх, небо синее, густой батюшка-лес, Волхов могучий, бескрайнее Нево-озеро! Да разве ж обоймет, удержит все это человечья длань, хоть и княжеская, да ведь не всемогущая? Что человек перед этими сопками, перед светлым небом, перед вековым бором? Так, игрушка богов… И все же… И все же нужно спешить, нужно стать новгородским князем, ибо без этого снова ввергнется все в пучину кровавых усобиц, как было когда-то до Рюрика.

— Здрав будь, княже, — услышал Хельги у себя за спиной тихий вкрадчивый голос.

Обернулся с усмешкой — давно ждал — скривил губы:

— Что-то не очень ты весел, Онгуз?

— А чего веселиться-то зря, князь? Как ты приказал, все обсказал волхвам.

— Ну?

— Сказали — поговорим. Пусть приходит.

— А что Кармана?

— Тоже к разговору склоняется. Квакуш-то уж больно не люб в граде. Что на голову дурной — о том все судачат. Так что, князь, думаю, разговор будет.

— Вот и отлично. — Хельги ловко вскочил в седло. — Скажи, пусть к вечеру приходят на Заручевье.

Подняв на дыбы коня, ярл погнал его лугом. Летела из-под копыт трава и желтые цветы-одуванчики, а пахло — сосновой смолой, травой-муравой, влажной речною пеной — так пахло, что, казалось, не выдержит, разорвется, грудь.

— Скачи, скачи, князь, — прошептал вслед удаляющему ярлу Онгуз. — А я уж в обрат — слова твои передам, кому надоть.

Вытерев слезящиеся глаза, поправил под рубахой медную куриную лапу, новую, что недавно пожаловал ему волхв Малибор. Вздохнул полной грудью да пошел себе потихоньку вниз, к лодкам. Не дойдя до пристани, свернул к хлебопекам — дымились уже с самого утра круглые, огороженные плетнями печки. Подошел, поздоровался, беседу завел-затеял:

— А что, мужички, под росу-то медвяну не угодили?

— Да уберегли боги!

— Вот и хорошо, вот и славненько. Чего ж вы так раненько сегодня? Нешто в крепости все хлебы поели?

— Так ведь гости, парниша! Ольг-князь с Ладоги, и с ним дружина верная, хорошо, хоть не вся, часть только, а и то человек с полсорока будет.

— С полсорока, говорите… Ну, инда Велес вам в помощь, работнички!

— Лучше уж — Сварог, — пошутил кто-то из хлебопеков. — Огонь в печах веселей гореть будет!

Попрощавшись, Онгуз спустился к лодке, вытащил из кустов весло, оттолкнулся и быстро погреб вниз по реке — к Новгороду. Когда лодка его превратилась в едва заметную точку, подъехал к мужикам-хлебопекам сам Хельги-ярл. Пожелал удачи в работе, поговорил о чем-то и, улыбаясь, поскакал в крепость.

— Говоришь, человек с полсорока? — волхв Мали-бор задумчиво переспросил Онгуза. Усмехнулся. — Не велика и дружина…

— Дело не в том, велика или нет, иногда и обученности вполне хватит, — войдя в дверь, резонно заявила Кармана.

Малибор вздрогнул — вот уж проныра-ведьма, все про всех ведает!

— Не так уж они и обучены, — пожал плечами Онгуз. — Это молодшая дружина, отроки-гриди, старших-то да обученных Хельги-князь у себя в Ладоге оставил. Неспокойно, чай, там — в князей стрелы мечут.

— Так ведь промахнулся твой стрелок-человечек!

— Ну, так что? Все равно опаска у князя осталась. Не один, так другой, не тот, так этот. Вот и поостерегся дружину всю с собой забирать.

— Он верно говорит, — усевшись на сундук, заметила жрица. Темные глаза ее смотрели пытливо и строго. — И где Хельги-князь объявил встречу?

— В Заручевье.

— В Заручевье? — подавшись вперед, переспросила Кармана. — Так это ж у нас… А что же он? Мог назначить и на том берегу, в крепости, или рядом.

— Не хочет лишних ушей, — улыбнулся Онгуз. — Не всем он в крепости доверяет.

— Правильно делает, — засмеявшись, кивнул Малибор. — Я б на его месте тоже не доверял тамошним, особенно толстяку Хаснульфу. Этот-то родную мать запродаст за кружку пива.

— Да, Хаснульф ладожан не жалует. Как бы только не снюхался с Всетиславом, — Кармана скривила губы. — Старик женил наконец свою обманную вдовицу-внучку?

— Нет еще, — покачал головой Малибор. — Переменил только имя — теперь Алушка нареченная Изяслава, якобы рабыня бывшая, — жрец злобно выдохнул. — Жаль, мы не распознали подмену на тризне! Тогда мало бы Всетиславу не показалось.

— Пить надо было меньше, — сварливо огрызнулась старуха.

— Кто бы говорил! — ответил волхв. — Ладно, хватит собачиться, мать. Давай-ко лучше помыслим, что нам вечером делать на Заручевье.

— И то дело. — Кармана согласно кивнула и бросила подозрительный взгляд на Онгуза.

— Ты еще здесь, парень? Пожди здесь, во дворе, потом, как поговорим, кликнем. — Она проводила парня глазами, дождалась, когда притворилась за ним дверь, и снова взглянула на Малибора. Поинтересовалась, куда это запропастился молодой волхв, посланец самого Вельведа.

— Рабыню он вчерась на торгу прикупил, — ухмыльнулся жрец. — В амбар увел, тешиться.

— То-то она там орет — слыхала.

— Так он и кнуты с собой взял, и ножи всякие. Вельвед-волхв тоже, помнится, любил вытворять такое. Иную девку бывало, так застегает — у той, бедной, аж кожа слезает. Ну, инда пес с ним, пущай себе тешится, нам он умничаньем своим не мешает.

— Верно, — Кармана кивнула. — И то сказать — пронырлив больно.

Так и не позвали в избу молодого волхва Велимора. А тот и не рвался — сжав от счастья губы, стегал кнутом молодую рабыню, как его самого когда-то стегали волхвы за малейшую провинность.

— Получай, тля! Получай! — растянув губы в гнусной ухмылке, приговаривал Велимор. Вся черная душа его пела, наполняясь извращенно-чувственной радостью истязаний. — Получай, тля! Получай…

Послушав доносившиеся из амбара вопли, Онгуз поднялся со ступенек крыльца и направился к летней печке, что давно уже дымилась под крытым дранкой навесом. Похоже, старый угрюмый слуга пек там вкусные просяные лепешки. Может, и угостит дед?

А в амбаре все вопила дева…

Слуга, гад, дал лепешку, да только старую, зачерствевшую, новых пожалел, хорек старый! Ну и ладно, и старую погрызть пока можно, вот еще бы кваску.

— А может, тебе и бражки, и пива, и медов травчатых? — нехорошо усмехнулся слуга. — Инда хозяин скажет, тогда и дам, уразумел, паря?

Онгуз пожал плечами. Уразумел — чего тут не уразуметь? Хотел было что-нибудь обидное бросить слуге, оскорбить как-нибудь, да не успел, вот ведь незадача какая! Выглянув на крыльцо, уже вовсю кликал его волхв. Быстро поднявшись в избу, Онгуз получил необходимые указания и побежал за пристань, к капищу, где гордо возвышались над Волховом расписанные яркими красками идолы.

— Рубить на берегу ольху? — удивленно переглянулись волхвы. — Что, Малибор ничего умнее не мог придумать? И куда все везти? В Заручевье? Так там же болото! Да ладно, сделаем, как сказано. Нам что? В Заручевье так в Заручевье.

Отобедав в обществе явно обрадованного его приезду воеводы Хаснульфа, Хельги-ярл переговорил с ним обо всем, о чем считал нужным, и, выйдя на крыльцо, попрощался с воеводой до вечера.

— Поеду в Новгород, — пояснил он. — Вели подать ладейку.

— Большую аль малую? — переспросил Хаснульф.

— Малую, на несколько воинов.

— А лошадей?

— Там Всетислав встретит.

— Боярину поклон. Да обязательно в корчму загляну, ту, что у торжища, помнишь? — Воевода засмеялся.

— Помню, — отбросив со лба волосы, улыбнулся ладожский ярл. — Загляну обязательно, если успею.

Через некоторое время небольшая ладья с Хельги и дюжиной младших дружинников на борту отвалила от пристани и, выбравшись на быстрину, ходко пошла к Новгороду.

Заручевье находилось к западу от Новгорода, меж болот и поросших смешанным лесом сопок. Если на правом берегу Волхова было больше веселых берез, плакучих ив и светлых, рвущихся в небо сосен, то здесь, на левобережье, преобладали колючие заросли можжевельника и сумрачные темные ели. Туда мало кто ездил, и для встречи вдали от чужих глаз место было вполне подходящим, тем более что и лежало ближе к Рюриковой крепости, так что добраться туда можно было и не въезжая в город, что и сделал Хельги вместе с частью дружины.

— Можете пока не надевать шлемы, — выбираясь из ладьи, разрешил он, добродушно оглядываясь на юных, в большинстве своем безусых еще воинов: Дивьяна, светлоголового Лашка и прочих.

Тянувшие сети в виду берега рыбаки тоже дивились на молодых воинов, с интересом разглядывая их вооружение — копья, стрелы, мечи и блестящие, ярко начищенные кольчуги. Видя такое внимание, отроки возгордились, приосанились, поправили за плечами тяжелые миндалевидные щиты и старались не болтать зря. Впрочем, и так не особо болтали, горды были — князь избрал именно их… Хотя некоторые — Хельги искоса взглянул на Дивьяна с Лашком — и напросились сами. К добру иль на свою голову — кто скажет теперь?

Миновав сопку, небольшая дружина углубилась в лес и, пройдя берегом неширокого ручья, свернула к болотам. Скрылись за холмом городские стены, места вокруг потянулись пустынные, дикие, ни леса толком, ни луга, одни ручьи да болота — сплошная неудобь.

— Вот, здесь, пожалуй, и остановимся. — Ярл с усмешкой кивнул на большое поле, тянувшееся от ручья до болота и заросшее по краям густой ольхою.

— Странно это, — тихо произнес вдруг Дивьян. — Не должна б ольха здесь расти эдак вот густо. Не должна…

— Да брось ты, Дишка, — улыбнулся Лашк. — Мало что где растет, вон у родичей моих в Наволоке…

— Что это? — Дивьян вздрогнул, не веря своим глазам. — Да это же, это…

Ольховые заросли откинулись в стороны, словно срубленные, а выбежавшие из них воины в кольчугах и шлемах, выставив вперед копья, быстро пошли прямо на растерявшихся отроков. Их было много, куда больше, чем малочисленная дружина Хельги. В такт тяжелым шагам мерно покачивались копья…

— И что вы на них пялитесь, вой? С засадой никогда не встречались? — Ярл насмешливо осмотрел своих и приказал: — Воткнуть щиты в землю. Да не так, кругом… Вот. Приготовить луки… Прицелиться…

Враги надвигались со всех сторон.

Надвинув на лоб шлем, ярл махнул рукой. Со свистом полетели стрелы. Несколько вражьих воев со стоном упало в ручей, остальные залегли. Пропели над головами юной дружины стрелы…

— Дурни, — засмеялся ярл. — Поистине, тот, кто устроил засаду, вовсе не ведает воинского дела. Сначала окружили — теперь стреляют. В кого? Друг в друга?

— Так и есть, князь! — азартно воскликнул Лашк, увидев, как прилетевшая на излете стрела едва не поразила одного из вражеских воев, наступавших со стороны Волхова. — Зато мы можем стрелять вволю!

— Бейте! — с улыбкой скомандовал Хельги.

И вновь полетели стрелы. Враги уже не рисковали наступать плотным строем и передвигались исключительно перебежками. Но все же их было слишком много, слишком…

— У нас скоро кончатся стрелы, князь! — оглянувшись, предупредил Лашк.

Хельги кивнул, продолжая улыбаться. Он стоял в центре образованного щитами кольца, за каждым щитом укрывался молодой воин. А не так уж и плохо их обучил Снорри! Не паникуют, подчиняются приказам, сноровисто выбирают цель.

— Все, — бросив на траву лук, доложил Дивьян и гордо улыбнулся. — Теперь мы все умрем за тебя, князь!

— Умрем с честью, как воины! — подхватили остальные.

— Смотри, князь! — Лашк показал рукой в сторону, где из-за холма показалась конница. — Думаю, не так-то просто им будет нас взять. Это хорошо, что мы прихватили щиты, теперь пусть попробуют…

Дивьян вдруг белкой выпрыгнул из-за щита и, схватив лежащую в траве стрелу, повернулся назад.

— Сейчас я убью их главного, — со смехом обещал он. — Ну и толстяк, и как только лошадь под ним не проваливается?

— Эй, эй! — Хельги в два прыжка оказался возле Дивьяна и вырвал у него лук. — Не стоит обижать нашего друга, славного воеводу Хаснульфа.

— Хаснульфа? — удивленно переглянулись воины. В глазах их зажглась надежда.

— Ну да, Хаснульфа, — как ни в чем не бывало подтвердил ярл. — Не знаю, как вы, а я именно его дожидался. И он не опоздал, прибыл вовремя!

— Слава воеводе Хаснульфу! — Дружинники радостно замахали руками. — Слава мудрому князю!

— Теперь я понимаю, почему его прозвали Вещим, — глядя на разбегающихся в ужасе врагов, тихо промолвил Дивьян. — Он и это предвидел.

— Не предвидел, а организовал! — обернувшись к нему, назидательно произнес Хельги. — Думаешь, легко было?

Дивьян хоть и медленно, но наконец догадался, ахнул:

— Так, значит…

— Придержи язык, парень, — тихо приказал ярл, кивая на затянутых в блестящие кольчуги мальчишек, радостно Подбрасывающих вверх копья. — Судя по всему, они верят, что это просто удача. Что ж, пусть верят…

Мечи почти не звенели — вражье воинство, завидев броненосную дружину, опрометью бросилось прочь, кто куда. А над поляной, над болотами и ручьями, над телами убитых врагов и червлеными, воткнутыми в землю щитами плескалось поднятое на копье синее боевое знамя — стяг Хельги-ярла.

Хоронясь в высокой траве, сверзился в ручей Онгуз. Наглотавшись холодной водицы, выбрался на другой берег и, придерживая штаны рукой, пригибаясь, побежал к Волхову. Мелькали вокруг колючие кусты и заросли крапивы, вот и болотце — брызнула из-под ног коричневая жирная жижа — холм, а за холмом широкий серо-голубой разлив — Волхов. Волхов-батюшка.

— Помогли, помогли боги, — отплевываясь от грязи, Онгуз быстро спустился к воде. Замахал рукой рыбакам:

— Эй, робяты…

— Что?! — в ужасе спрыгивая с кресла, переспросил соглядатая Малибор. — Разгромлены? Как — разгромлены? Не может быть!

— Может, может, господине, — изогнулся в поклоне Онгуз. — Нас кто-то предал!

— Так они вскоре будут здесь, — засуетился волхв. — Бежать, немедля бежать… Коня, коня мне!

— И куда ж ты собрался, кудесник Малибор? — войдя в горницу, с ухмылкой поинтересовался молодой жрец Велимор. Руки его были в крови. — Я только что принес хорошую жертву богам, — жутко улыбаясь, похвалился он. — Так что ж такого случилось?

— Нас перехитрили и предали, — опустив руки, скорбно произнес волхв. — Мы устроили засаду… и были коварно разбиты!

— Засаду? — удивленно переспросил молодой жрец. — На кого?

— На этого варяжского выскочку — Хельги!

— Что?! — Велимор подпрыгнул, как ужаленный. — Что я слышу? Вы хотели убить ладожского наместника? О, глупцы, глупцы… Не убивать вы его должны, а сделать все для того, чтоб он стал вашим князем!

— Не ослышался ли я, отроче?! — Сверкнув глазами, старый волхв поднял вверх посох.

Велимор прикрыл голову руками.

— Это не мои слова, но слова кудесника Вельведа и того, кто стоит за ним. Если ударишь меня, бойся же, волхв, их гнева!

— Вельвед? — Малибор опустил посох. — Но что ему до наших дел?

— Ладожский наместник должен стать князем, — с нажимом повторил молодой жрец. — Стать — и тут же уйти с дружиною на Царьград. Через Киев… А уж потом поставите княжить, кого вам надо. Но пока… Таков строгий наказ Вельведа и того, кто стоит за ним.

— Наказ, — шепотом повторил волхв, костистые плечи его поникли, крючковатый нос опустился к полу. Малибор напоминал сейчас вымокшую под ливнем ворону, а не грозного кудесника-жреца. — Но ведь ты сам… — Он вскинул глаза. — Ведь ты сам, Велимор, пытался колдовать у самой Ладоги. Для чего мы приносили жертвы в заброшенном капище? Не для того ли, чтоб погубить Хельги?

Велимор холодно улыбнулся:

— Нет, волхв, вовсе не для того. Это было не колдовство, это был просто знак. Напоминание, приветствие ладожскому князю!

— Как приветствие? От кого?

— От кого — Хельги-наместник хорошо знает. Как сказал Вельвед — лучше, чем кто-либо другой. И, получив такую весть, ладожский князь уж никак не засидится в своих болотах. В этом все дело, а не в том, про что вы с Карманой подумали… Князь узнает, кто устроил засаду?

— Непременно, — грустно кивнул волхв. — Достаточно просто подвергнуть пыткам любого.

— Тогда уходим. Есть здесь, куда податься?

— Боюсь, что теперь — нет. Я бросил в засаду всех своих людей…

— Вот старый дурень! — отвернувшись, еле слышно прошептал Велимор. — А что, у Карманы нет никакой лесной хижины?

— Есть старое капище…

— Опять капище! Все капища будут прочесаны по приказу Хельги!

— Тогда… мм… Калит, однодворец! Это не так далеко от Новгорода… на лодке можно.

— Так что же ты стоишь, старик? Бежим! И вот еще что… Скажи своим людям, пусть болтают везде не о Квакуше, а о Хельги. Дескать, именно такой князь нам и нужен.

— Сделаем, — кивнув, заверил волхв и перевел глаза на Онгуза. — Все слыхал, парень?

Слуга кивнул.

— Тогда что ж ты стоишь? Стрелою лети на Торг!

Над Новгородом, над седыми волнами Волхова, далеко-далеко разносился гул воинских барабанов. За городскими стенами, в лугах и на берегу, горели костры, трепетало яркое оранжево-желтое пламя, и красные жгучие искры летели в темное, покрытое облаками небо. Вокруг костров водила хоровод молодежь, люди посолидней толпились у поставленных прямо на улицах столов с яствами и хмельным пивом, отовсюду слышались песни и здравицы:

— Ликуй, славный князь Олег Вещий! Славься на долгие века!

На белом коне, в окружении дружины, гордо проезжал по улицам Олег-Хельги, сын Сигурда, сына Трюггви, еще недавно — искатель приключений, вольный разбойный ярл, потом — наместник Рюрика и ладожский правитель, а ныне законный князь северной Руси! Князь севера!

Глава 9

КИЕВСКИЕ ВОЛХВЫ

Июнь — июль 866 г. Киев

Каково было значение волхвов в языческое среде, мы уже видели на примере Новгорода.

Б. А. Рыбаков. Язычество Древней Руси

Радость стояла в Киеве — в месяц изок прибыли в город ладьи северного князя Олега. Отражалось в блестящих шлемах солнце, на бортах ладей ярко сверкали червленые щиты, реяли на ветру разноцветные стяги. Народ с любопытством толпился у пристани — поглядеть, повеселиться, а кое-кто — и поискать знакомых. Хоть и не малая дружина у новгородского князя, а все же у Хаскульда-Аскольда больше. И кораблей больше, и воинов, и вообще — Киев Новгорода да Ладоги побогаче будет.

Сам князь Хаскульд — густобородый, осанистый, плотный — верхом на белом коне степенно спускался к реке с Подола, окружающая его дружина, казалось, излучала довольство и удаль. Хорохорясь, сидели в седлах ратники в начищенных бронях-кольчугах, с круглыми щитами и копьями. Посматривали свысока на северные ладьи — мы-то, мол, Киев, всем городам отец, а вы-то кто будете? Меря, весь, чудь белоглазая? Постукивая посохами, гремя ожерельями из птичьих костей, шныряли в толпе волхвы. Похмыкивали, нашептывали — дескать, бают, новгородцы да ладожане Велеса выше всех богов ставят, не скотий он бог у них, — змеиный, вот и начнется в Киеве змеиное лето, ни пройти ни проехать будет от мерзких ядовитых тварей. Словам тем верили киевляне — и впрямь, змей в это лето много было — ив огороды заползали, и в баньки, и в дома даже. Может, лето сухое да жаркое? Иль и в самом деле — правду рекут кудесники?

Северные ладьи величаво подошли к причалам, вспенили воду весла — ткнулись в мостки ясеневые борта, причалили.

— Слава князю Олегу! — несмело закричали в толпе. Хаскульд усмехнулся — не так кричат, когда дорогого гостя встречают. Подъехав ближе, спешился, опираясь на руки витязей, встал у причала. Так же степенно сошел ему навстречу с ладьи князь Олег — Хельги-ярл. Легкий ветер трепал светлые волосы ярла, развевал за плечами темно-голубой, расшитый серебром плащ. Блестела кольчуга, украшенная на груди золочеными бляшками, меч с навершьем из самоцветов покоился в красных сафьяновых ножнах.

— Рад видеть тебя, Аскольд-князь, — громко, по-славянски, произнес Хельги. — Я вижу, у тебя много хороших воинов.

— Здрав будь, Олег, — так же по-славянски отвечал Хаскульд. — И я рад тебе.

Князья обнялись, и пронеслись над Днепром, затихая, ликующие крики толпы.

— Дирмунд-конунг приболел малость, — понизив голос, пояснил киевский князь. — Лихоманка скрутила, третьего дня, воздыхая, поехал на святилище к Роси-реке, просить у богов здоровья. Думал к твоему приезду вернуться, да вот, не успел, видно.

— За Дирмундом особый присмотр требуется, — еще тише напомнил ярл.

Хаскульд понимающе усмехнулся:

— Я знаю.

Хельги был напряжен, хоть и не показывал этого. Став новгородским князем, он вынужден был оправдать чаяния богатых купцов и дружины — объявить дальний поход на Царьград — за славою, за богатством, за честью. С радостью восприняла эту весть дружина, а вот ярл — с грустью и тяжелым сердцем. Тем более что как-то уж слишком вовремя пристатились и киевские послы — позвали идти на Царьград совместно с киевским князем. С болью в душе покинул Хельги Новгород и Ладогу, оставив вместо себя Ирландца, который наверняка сумеет разглядеть все интриги в зародыше и быстро подавить их, особо не стесняясь в средствах. По крайней мере, за тыл можно быть более-менее уверенным. Ежели что, Конхобар с Найденом наведут порядок, для того имеется у них ополчение — часть младшей дружины. Хоть и очень не хотели оставаться отроки, а все ж пришлось — никуда не денешься против княжьего слова. Да и не должно быть никаких особых волнений ни в Новгороде — ярл не забывал о поддержке влиятельного боярина Всетислава, — ни уж тем более в Ладоге, где авторитет Хельги недосягаемо высок. И все равно что-то томило душу… А может быть, ярл просто скучал? По Сельме с дочками… и по Ладиславе…

— Они явились, мой князь! — Выбежав в просторную, выстроенную на берегу Роси-реки, напротив капища, избу, посланец — молодой длинноносый парень с костяным ожерельем волхва — бросился на колени перед Дирмундом. Князь пожевал рыжеватый ус, вскинув глаза, окатил вздрогнувшего волхва чернотою:

— Явились? Что ж… Все идет, как задумано.

Походив немного по горнице, он задумчиво посмотрел на не смеющего подняться с колен посланца. Поинтересовался, как идут дела в новом капище у самых порогов.

— Не знаю, мой повелитель, — опустив голову, честно признался волхв. — Путь туда не близок, а гонцов давненько уж не было у Вельведа.

— Я заставлю Вельведа самого бежать к порогам! — в ярости воскликнул Дирмунд. — Как это — нет вестей? Немедленно узнать!

Посланник стукнулся лбом в пол, залепетал в страхе:

— Исполню, все исполню, о мой князь… хоть и далек путь, да…

— Далек путь, — чуть успокоившись, усмехнулся Дирмунд. — Ив самом деле — далек. Впрочем, думаю, Лейв с Истомой там все устроят как надо. Эх, хоть бы кто-нибудь из них был в Киеве! Нельзя: Лейв — сила, Истома — ум. Только в паре и могут работать. Хорошо, хоть есть еще Вельвед с его волхвами да корчмарь Мечислав… Эй, парень, а ну, поднимись-ка с колен! Вставай, вставай… Подойди к окну? Ты облакогонитель?

Дирмунд внимательно рассматривал молодого волхва. Длинный, весь какой-то нескладный, носатый, с реденькой узкой бородкой, он явно не производил впечатления солидного человека. Да то и не надо было друиду, вовсе — не то, другое… совсем другое.

— Так ты облакогонитель? — взглянув посланцу в глаза, еще раз повторил свой вопрос друид.

Парень вздрогнул и снова повалился на колени:

— Не погуби, отец родной, — обманул я Вельведа, облакогонителем назвавшись, почета вельми хотел да власти. Чародей я, не облакогонитель, с чарой все что угодно сотворю, особливо ежели отвар какой изготовить, да и заклятья чаровные ведаю…

— Значит, чаровник… — задумчиво протянул Дирмунд. — Слушай меня, чаровник! Вернешься немедля в Киев, к Вельведу, скажешь, чтоб следил за прибывшим князем, глаз не отрывая!

— Скажу, повелитель!

— И главное, пусть сей же день пришлет мне волхва помоложе: Обязательно из облакогонителей, не чаровника, не хранильника, не кобника, только облакогонителя. Найдется у него такой?

— Да есть один. — Волхв посветлел лицом. — Даже двое: один — Колимог, старый, другой совсем молодой, Велимор.

— Старый мне не нужен, а вот молодой… Надеюсь, он не жирен и в ногах быстр?

— Не жирен, повелитель! И быстр.

— Тогда ступай, — милостиво кивнул друид. — Надеюсь, ты все запомнил?

Посланец кивнул.

— И пусть Вельвед не затягивает с девами. Скоро, чай, понадобятся! — Выпроводив молодого волхва, Дирмунд сверкнул глазами и глухо рассмеялся.

Ярил Зевота целый день шатался по пристани, высмотрел, конечно, знакомого — самого князя Хельги, да не подойти было — не тот случай. Ярл все с Аскольдом-князем толковал, так, вместе, одвуконь, и поскакали на Гору, в Детинец, не удалось подойти, да и дружина вокруг опять же. А надо было подойти — на строительство задуманной заимки — да что там заимки, двора постоялого! — требовались немалые средства, а их пока не было. Даже у взятого в подельники Порубора — тоже. Не так уж и много зарабатывал он на охотах. На жизнь, конечно, хватало, на одежку красивую, но на усадьбу — вряд ли. Вот бы на Царьград с дружиной пойти! Да, риск — зато и златом-серебром к осени вполне разжиться можно. Только не в киевскую дружину пойти — много там врагов-недоброжелателей, да хоть тот же Дирмунд-князь, вот уж с кем не хотелось бы встречаться — а в дружину северную, новгородскую, что прибыла с Хельги-ярлом. Ну, или в молодшую, к Снорри. Вот и бегал Ярил у пристани, шатался, да, похоже, зря все! Прибывшие разбили шатры прямо на берегу, у ладей, видно, опасались чего-то, иль просто не предоставил им покоев в Киеве Аскольд-князь, блюдя спокойствие горожан. Даже приказал окружить пристань хорошо вооруженной стражей — чтоб к чужим никого не пропускали. Вот и бегал Зевота, шарился — звенело б в калите серебришко, уж всяко, знал бы, как подойти. Хорошо б и Вятшу с собой прихватить, а то совсем извелся парень после гибели девчонки своей, Лобзи, почернел лицом, даже кинулся было поджигать усадьбу Любомиры — еле отговорили. Любомира-то тут при чем? Не она ж Лобзю принесла в жертву. Мечислав-людин? И он вряд ли. На что ему? Мечислав уж такой пес — без своей выгоды шагу не ступит.

— Волхвы ее закрутили, — при первой же встрече высказал мысль Порубор. — Да и не только ее, многих…

— Волхвы? — Вятша поначалу не поверил, да и Ярил сомневался. Но вот когда явились с вохвования девы — Любима с Речкой, — тогда уж ясно все стало. Точно — волхвы! И направляет их Дирмунд, кому еще-то? Тут уж ни у Ярила, ни у Вятши, ни даже у Порубора сомнений не было. Встречались ранее с князем, приходилось. Лучше б никогда больше встреч таких не было.

После того, хорошенько девок порасспросив, исчез Вятша, сгинул. И ведь что самое главное: не сказал никому ничего! Даже дружку своему закадычному Порубору. Впрочем, Порубор тогда уже повел на охоту знаменитого работорговца Харинтия Гуся с приехавшим сурожским гостем — Евстафием Догоролом. Красив был сурожец, несмотря на то, что в возрасте, чернявый, глазастый, хоть и с горбом, зато веселый и историй разных знал множество. Порубору такие люди нравились, хоть и был сам скромен, дальше ехать некуда, бывало, и слова клещами не вытянешь. Может, и говорил ему что Вятша, да как теперь узнать? Ушел Порубор в леса с Харинтием и его гостем, не скоро теперь прибудет. А Вятша… Пес его знает, где этот Вятша. Месть, как видно, замыслил, только как он отомстит Дирмунду? Сам ведь знает — людской силе князь неподвластен. А может, не Дирмунду мстить решил — волхвам. Уж больно много их в Киеве последнее время, куда больше, чем всегда. Мало им капищ, так ходят по пристаням-торжищам, все чего-то вынюхивают, народ смущают.

Безуспешно попытавшись пробиться к ладьям, Ярил Зевота едва не сбил с ног молодого носатого парня, длинного и нескладного, с посохом волхва и ожерельем из птичьих костей на груди. Волхв… Волхв?

Волхв!

— Эй, кудесник! — Ярил схватил волхва за рукав. — Чудеса творить можешь ли?

Волхв обернулся:

— Смотря как заплатишь.

— Резану дам, не обижу!

— Резану? А что делать-то?

— Да глаза стражникам отвести — всего и делов.

— Глаза? Чара нужна… Нет у меня посейчас при себе чары…

— Ну, как знаешь… Я к другим пойду, к кобникам. Повыкобениваются у стражей, попляшут, я тем временем и проскочу. Да, пойду к кобникам.

— Постой! — Воровато оглянувшись, носатый понизил голос. — Посейчас не могу, спешу очень, а вот вечером… Да ты слушай! Подожди, не ходи к кобникам, они тебя обманут, да и не сотворят ничего, а чара — дело верное.

— Ладно. Встретимся у ворот, на Подоле.

Ярил проводил молодого волхва взглядом и вдруг похолодел, увидев, что его окружили колпачники — люди корчемщика Мечислава.

— Ты ли, Яриле? — сладенько улыбаясь, поинтересовался один из них, чернобородый, смуглый, с широким носом. — А пойдем-ка в корчму, отметим встречу!

Ярил было дернулся — его тут же схватили за руки и сунули под ребро нож.

— Однако идем, парень!

Встав из-за стола, Хельги поблагодарил Хаскульда за прием, за мед-пиво. Пир и в самом деле был знатен — жаренный на вертеле кабан, утки, осетр в ромейском вине, сладкие палочки из настоя лопуха, перепела, запеченные с пахучими травами, рыба — соленая, вяленая, вареная, — заварные хлеба с хрустящей корочкой, стоялые меды — липовые, клеверные, малиновые, — хмельной олус, бражица ягодная, да чего только не было! Хельги, правда, ел мало, в основном разговаривал, зато Хаснульф… Дорвался до еды воевода, будто триста лет не кормили. Ел — только кости на зубах хрустели, да летел вокруг жир. Хватал маслеными руками золотые кубки, вливал в себя мед-брагу, снова жевал и снова пил, покуда в бессилии не откинулся к стенке.

— Уфф! — еле вымолвил. — Знатная у тебя еда, Хаскульд-конунг.

Посмотрев на него, киевский князь усмехнулся:

— Во здравие дорогим гостям!

Хельги обмахнулся рукой — в горнице, несмотря на открытую дверь, было жарко. По обе стороны от двери стояла пара гридей: с этой стороны — киевские, в сенях — гости.

— Жарковато! — поблагодарив хозяина, улыбнулся ярл. — Пойду на крыльцо, подышу…

— И я туда ж посейчас выйду, — пообещал Хаскульд. — Посижу вот еще немного…

Хельги-ярл вышел — расслабленный, улыбающийся… Оказавшись в сенях, обернулся к гридям — куда и расслабленность-то вся девалась, и улыбка. Оглянувшись, нагнулся к дружинникам, шепнул строго:

— Слушайте, Дивьян, Лашк… Сейчас вас сменят, поедете по моему приказу на пристань… да чуть не доедете. Встанете у торжища, там народу много, особо приглядываться никто не будет. В переметных сумах — одежка простая, на тебя, Дивьян, как раз налезет. Скинешь кольчужку… Лашк с конями останется, а ты побежишь на Копырев конец, спросишь постоялый двор дедки Зверина…

Услыхав приближающиеся шаги, ярл поспешно вышел на крыльцо.

Лишь ближе к вечеру Хельги и обожравшийся Хаснульф в сопровождении воинов не спеша поехали к пристани. Спустились от Детинца к Подолу, закрывая от шума уши, проехали Жестянницкой улицей, свернули на Кузнецкую, потом — на Оружную, вон и торжище показалось — тоже шума хватало.

— Погоди-ка, — обернулся ярл к Хаснульфу. — А не пройтись ли нам по торжищу? Все одно до ночи долгонько еще.

Спешившись и бросив поводья гридям, Хельги быстро направился к торговым рядам, так что дружинники едва поспевали за ним. Чуть отойдя, ярл обернулся к воинам:

— Пройдитесь по краю площади, поищите наших.

— Так вон же они, княже! — вытянул руку один из гридей. — Точно, наши! Отроки, Лашк с Дивьяном.

Хельги и сам уже заметил молодых воинов, улыбнулся.

— Ну? — спросил, едва те спешились, подбежали.

— Зверина двор отыскали, — коротко доложил Дивьян. — Только нет там Порубора — хозяин говорит, в дальние леса с купцами подался, на охоты повел.

— А Любима, дева?

— Любима-дева сказывала — Ярил на пристанях живет… жил до нашего прихода, с утра на дворе появился, а сейчас где — не знает. Как придет, передаст, что спрашивали.

— Н-да, — ярл неопределенно хмыкнул. Какой-то мужик — низенького роста, чернявый, с окладистой бородой и густой, стриженной под горшок шевелюрой, подойдя ближе, вдруг низко поклонился:

— Здрав будь, не знаю, кто ты, купец али боярин.

— Считай — боярин, — усмехнулся Хельги. — Чего надобно, человече?

— От Копырева конца за отроком твоим иду, — хитро улыбнулся мужик. Дивьян конфузливо отвернулся.

— И что? — покачав головою — ох, Дивьяне, Дивьяне! — насмешливо спросил ярл.

— Отрок твой про Порубора-проводника выспрашивал, так нет его, ушел с купцами. Коли надо куда — скажи только. Проведу, не сомневайся, не хуже Порубора.

— А ты кто ж таков будешь?

— Проводник не из последних, — мужик горделиво выпятил грудь. — В Киеве меня всякий знает. Ерофей Конь кличут.

— Да не нужен мне проводник, — безразлично бросил Хельги.

— А чего ж тогда спрашивал? — удивился Ерофей Конь. — И Ярила еще, Зевоту?

— Ярила? — Ярл скосил глаза. — А он ведь тут где-то должен быть, так?

— Так, да не так, боярин! — прищурился Ерофей. — Хочешь, про Ярила поведаю?

Ярл обернулся:

— Выдать ему куну!

— Куну? — обрадованно переспросил Конь. — Вот дело! Так слушай же, — он понизил голос. — Ярила Зевоту только что при мне схватила теребень Мечислава-людина. Куда потащили, не знаю, но думаю, что в корчму. Куда ж еще-то?

Хельги задумчиво посмотрел вдаль, туда, где отливала густой синевой широкая лента Днепра. Дружинники удивленно переглядывались. Надо же — князь, а запросто разговаривает с каким-то посконным мужичагой, по виду — смердом смердейшим. Удивительно то, необычно, совсем на других князей не похоже. Князь — так гордиться должен, от посконных рыл нос воротить горделиво! А Олег что вытворяет? Самолично глаголет, не брезгует. Странный князь, странный…

Оглянувшись на дружину, ярл усмехнулся, словно подслушал их мысли. Да если б он был обычным викингом, да действовал бы с оглядкой на обычаи, да на веленье богов, разве ж добился бы всего в столь краткие сроки? Вот и сейчас — не стал бы по торжищу рыскать, не послал бы Дивьяна к Зверину. Именно Дивьяна, лесного жителя, это он там, у себя в лесах, был ловким, а тут, в большом шумном городе, терялся, дрожал, словно лист на ветру, хоть и не показывал вида. На то и рассчитывал ярл — если и не отыщет Дивьян никого, так внимание обязательно привлечет нездешностью своей, необычностью. Слишком уж таращится по сторонам парень, слишком уж скован, словно на лбу написано — чужой! Такого да не заметить кому надо? Правда, все ж таки переживал князь, посылая на постоялый двор отрока, — не забыл бы тот громко обещать резану за сведения о тех, кого ищет! Видно, не забыл… Так вот и Порубор отыскался, и Ярил Зевота. Ярил-то ярлу, пожалуй, сейчас нужнее всех — киевлянин, знает все и всех, пронырлив, нахрапист, нагл. Хитер, но ему вполне можно верить — старый знакомец, и немало чего пройдено вместе. Именно такой человек и поможет быстро разобраться в том, что творится сейчас в Киеве. Где на самом деле Дирмунд, да почему так много волхвов, да что говорят о пришельцах и почему — именно так? О том не расскажут ни самому Хельги, ни Хаснульфу, ни даже Дивьяну с Лашком. А Ярил свой, местный. Тем более — свой в кругах шпыней да татей, а уж те завсегда больше обычных людей ведают. Нужен был Ярил новгородскому князю, верный, пронырливый, хитрый, такой, что в любое игольное ушко влезет и, что самое главное, обратно вылезет. Неужто достал-таки его Мечислав? Ах, как не вовремя! Не вовремя… Не вовремя?

— Едем в шатер, — махнул дружине Хельги. — Чай, не вечер еще. Не вечер.

Проходя мимо длинного стола, Мечислав-людин внимательно осматривал корчму, тускло освещенную дрожащим пламенем дешевых сальных свечей. У стены, на лавках, вольготно расположились колпачники, сбитенщики, тати, даже головники, из тех, что орудуют ножом в темных переулках, проливая невинную кровь. Впрочем, кто ее только не проливает? Вон хоть те же волхвы, что сидели своим кругом близ очага. Облакогонители, чаровники, кобники — гремят костями на шеях, жадно заедают брагу жареным мясом, спорят о чем-то, ругаются. Все не простые волхвы — над другими начальники. Главного дожидаются, бровастого Вельведа, что, говорят, пользуется поддержкою Дирмунда-князя. Дирмунд, Дир… И что толку теперь в его поддержке, коли Аскольд давно отстранил его от власти? Все меньше бывал Дир в Киеве, все больше ошивался в лесах, и что там делал — ведали одни боги да волчьи стаи. От той деятельности Мечиславу не было ни жарко ни холодно. Аскольдовы вот доставать стали, примучивать — плати, говорят, мыто! Плати… Попробовали б они такое сказать, коли б была у Дирмунда сила! Хоть и пытается вернуть былое князь, да что-то не очень получается. То ли Хаскульд-Аскольд слишком силен, то ли сам Дир что-то не то делает. Волхвов собирает, бездельников, годных разве что на то, чтобы именем богов пудрить людям мозги. Знавал Мечислав нескольких кудесников, да хоть того же старика Колимога — тот еще выжига, за просто так слова не скажет.

И девок, говорят, охоч на моленьях тискать. Ну, девки девками, а за постой давненько не плачено! Напомнить, что ль, как придет, Вельведу? Что-то долго нет волхва… А ведь еще с предателем поговорить надо! Корчмарь ухмыльнулся — осанистый, волосатый, сильный, похожий на вставшего на дыбы медведя. Хороший подарок сделали ему сегодня колпачники, поймали, привели переветника — а и поделом тебе, Ярил, как ни бегай, а от Мечислава-людина не убежишь! Щелкнув пальцами, корчмарь подозвал служку, велел принести колпачникам еще пару кувшинов с недавно сваренным пивом. Те обрадовались, зашумели, хмель брал свое. Вот уже и затянули вразнобой песни, а самые ушлые сговариваются обмануть на колпачках не кого-нибудь, а волхвов!

— В колпачки? — переспросив, обернулся к ним молодой волхв, темненький, светлоглазый красавчик. Улыбался, а глаза смурные. Видно, тоже пьян уже изрядно. Обернулся к своим:

— Тут колпачники сыгрануть хотят!

— Охолонь, Велиморе, — строго глянул на него старик Колимог. — Подождем Вельведа-кудесника, обговорим все, а уж потом делай как знаешь.

Несолоно хлебавши колпачник — молодой хитроватый парень, примерно одного возраста с красивым волхвом — вернулся к своим.

— Не хотят, говоришь? — оглянулся на него немолодой седоватый мужик с переломанным носом, Кедрован, староста колпачной ватаги. — Инда не вечер еще… Метай, человече!

— Запросто! — Светловолосый парень с рыжей бородкой, по виду — купец не из бедных — высыпал из деревянного стаканчика кости. — Дюжина без одной!

— Моя очередь. — Кедрован загремел стаканчиком, метнул. — Дюжина!

Парень усмехнулся, швырнул на стол блестящий арабский дирхем — ногату:

Везет тебе, человече. И говорила ведь мне матушка — не играй, сыне, в кости. Вот я и не играю.

— Как это — не играешь? — удивился колпачник. — А сейчас что же делаешь?

— Так, развлекаюсь, — широко улыбнулся парень, а глаза остались прежними, внимательными и холодными. Не нравился Кедровану такой взгляд, и пришедшие с купчиной приятели — сильные молодые парни — тоже не нравились. Ишь сидят, ухмыляются — ножей на поясах вроде бы не видать, да кто знает, что за пазухами? Умен был Кедрован, осторожен — дал отыграться купчине. Кто его знает, что за люди? Сегодня купец, завтра разбойник.

Служка с лучиной полез было зажечь потухшую свечку. Купец только бровью повел — один из его парней тут же перехватил руку с лучиной.

— Не надо, паря, и без того светло нам. Служка пожал плечами — светло так светло. Мечислав-людин остановился возле неприметной, ведущей на задний двор двери. Вроде спокойненько все. Вон — волхвы, вон — колпачники да тати. Все свои, чужих нет, пожалуй… А это что за парни у стены? Из новых, видно? Тоже тати, известно, — разве ж простой человек сюда, в корчму, на ночь глядя зайдет?

— Здравы будьте, братие! — незаметно проскользнув к очагу, повернулся к своим бровастый кудесник — Вельвед-волхв. — Вижу, давно дожидаетесь.

Посмотрев на него, Мечислав-людин кивнул служке и вышел на задний двор. Прошелся в темноте до амбара, стукнул кулаком в дверь:

— Спишь ли, Яриле?

В амбаре зашевелились.

— Чего хотел, дядько Мечислав? — раздался изнутри глуховатый голос Зевоты.

— Убивать тебя пришел, — усмехнулся корчмарь. — За переветничество твое, за предательство!

— Нешто я тебя предал, дядько? — удивился за дверью Ярил.

— Ну, пусть не меня, князя.

— А тебе что за дело до князя? Он что, твой родич?

Мечислав промолчал, задумался. Постоял так, посмотрел на звезды. Где-то далеко за Щековицеи лаяли собаки. И в самом деле, что-то расхотелось Мечиславу расправляться с Зевотою, прошла уж давно первая злость, да, честно говоря, не верилось, что и словят. Так ведь словили-таки, напрасно Ярил-дурень в Киев приперся, теперь вот что угодно с ним сделать можно. Корчмарь улыбнулся:

— Велю тебя на цепь посадить, заместо пса лютейшего. Сиди лай.

— Много ль я, на цепи сидючи, пользы тебе принесу?

— Пользы? А и что ж…

Мечислав зашевелил губами, словно бы подсчитывал что-то… а ведь и в самом деле — подсчитывал, а закончив, улыбнулся. Жаль, не видел той улыбки Ярил.

— В общем, так, Зевота, — оглянувшись на корчму — показалось, вроде как скрипнула дверь, — тихо произнес корчмарь. — Убивать я тебя не буду… пока. И на цепь не посажу, раздумал. Обидел ты меня когда-то сильно…

— То разве ж обида, дядько?

— И вот за обиду ту ты мне ответишь. Полета ногат — думаю, вполне хватит.

— Полета?! Да ты в уме ль, Мечиславе? Где ж я тебе столько наберу?

— И сроку тебе — до осени, — невозмутимо закончил корчмарь. — Где соберешь — твои заботы. И помни — я про девицу твою ведаю, ты-то, может, и убежишь, а она…

Ярил молчал.

— Выходи, — Мечислав отдернул засов. — Сейчас сведу тебя с волхвами, а дальше уж сам смекай — у них серебришко водится.

— С волхвами?! — отряхивая с колен солому, переспросил Зевота. — Что ж, веди, показывай.

Они вошли в корчму, и Мечислав, велев парню ждать в уголке, направился к очагу, около которого сидели волхвы. Прошептал что-то кому-то на ухо, обернувшись, подозвал жестом Ярила. Пожав плечами, тот подошел ближе. Навстречу ему поднялся с лавки среднего роста человек с морщинистым, похожим на старую тряпку лицом и кустистыми бровями, не узнать которые, наверное, было бы невозможно.

— Дядько! — не сдержавшись, воскликнул Ярил. — Вот так встреча!

— Молчи, — зыркнув глазами, шепнул бровастый волхв. Вельвед, как его называли здесь, или Борич Огнищанин — в далекой Ладоге. — После поговорим, сейчас садись, выпей с нами!

Обняв парня за плечи, Вельвед усадил его на скамью рядом с толстым волхвом Корчагой.

— Выпьем? — хлопнул осоловелыми глазами тот.

— Выпьем, — согласно кивнул Ярил, подставляя кружку.

Между тем Вельвед отвел хозяина корчмы в сторону.

— Его надо немедленно убить, — кивнув на Ярила, зашептал он.

— Надо — сделаем. — Мечислав с усмешкой пожал плечами. — Только вот людно сейчас. Подождем малость.

Вельвед пошевелил бровями и возвратился к своим. Почему-то не поверил он Мечиславу, неведомо почему. Уж слишком легко тот согласился убить парня, с которым, как видно, связывал определенные надежды, иначе б не привел к их столу. Нет, не стоит надеяться на корчмаря. Лучше на своих. Кому поручить? Тому, кому можно хоть немного довериться. Сколько здесь таких? Раз, два… Н-да-а, пальцев на одной руке хватит. Вот, к примеру, Кувор. Может, его попросить? Нет, слишком уж толст, неухватист, поди, и не сладит с парнем. Колимог слишком стар, длинноносого Войтигора где-то собаки носят… Велимор-отрок? А что… Парень злой, кровь любит. Только — сладит ли? А вот и поглядим, на что годится!

Вельвед похлопал по плечу Велимора, вызвал на двор:

— Вот что, брате. Парня того, что корчмарь привел, видел?

— Ну да, — кивнул молодой волхв. — Белобрысый такой, длинный.

— Прирежешь его на обратном пути.

Отрок вскинул глаза:

— Как это?

— Как порося иль барана. Справишься?

— Справлюсь, мой господин. Я ж из облакогонителей, а они все могут.

Молодой купец с рыжей, крашенной охрой бородкой, в очередной раз бросив кости, встал, увидев, как прощается с корчмарем Ярил. Дождавшись, когда парень вышел, повернулся к своим, приказал чуть слышно:

— Задержите волхвов.

Сам же быстро последовал за Ярилом, краем глаза приметив, как выскочил из корчмы черноволосый отрок.

— Стой, Яриле, — нагнав Зевоту, глухо позвал купец.

Ярил оглянулся и удивленно хлопнул ресницами:

— Князь!

— Тихо! — огляделся по сторонам ярл. — Думаю, Борич Огнищанин вряд ли отпустит тебя живым. Вон кусты — спрячемся и посмотрим.

На небе ярко сверкала золотая половинка луны, освещая где-то далеко внизу усадьбы Подола, Днепр и пристань с ладьями.

Забравшись в кусты, густые, словно специально посаженные для того, чтобы меньше ходили, Хельги и Ярил затаили дыханье. Долго ждать не пришлось — запыхавшись, выбежал из-за поворота молодой черноволосый волхв, тот самый, что вышел из корчмы вслед за ярлом. За поясом его торчал длинный широкий нож.

— Хм, — презрительно пожал плечами Ярил. — С таким бы я и сам сладил.

— Думаю, у него будут помощники. — Хельги прислушался к доносившемуся откуда-то — видимо, из корчмы — шуму и тут же поправился: — Вернее, должны были быть…

— Что значит — «ушел»? — грозно сдвинув брови, распалялся Вельвед. — Это ты не сумел догнать! И не говори мне, что ты не знаешь Щековицу, было время узнать.

Поднявшись с лавки, он нервно заходил по узкой горнице в небольшой, пристроенной к главному зданию корчмы гостевой избе. Кроме самого Вельведа, в избе находились только самые доверенные лица — старый жрец Колимог с ожерельем из высушенных змеиных голов и толстый кудесник Кувор. В углу, низко опустив голову, всхлипывал Велимор.

— И что нам теперь с тобой делать? — Вельвед возмущенно затряс кулаками.

— Самое малое, постегать кнутом, — с усмешкой заметил старик Колимог.

— И то верно, брате… — Старший жрец потянулся за висевшей на стене плеткой.

— Не надо плетьми, — испуганно заверещал отрок. — Я убью его, убью…

Оттолкнув поднявшегося с лавки Кувора, он вдруг опрометью бросился к двери. Та отворилась, с силой ударив отрока в лоб.

— Что это у вас тут такое, а? — заглядывая в горницу, с любопытством осведомился носатый молодой волхв — Войтигор.

— А, Войтигоре! — злобно ощерился Вельвед. — И где ж тебя носило все эти дни?

— Едва в болотах не сгинул, — не моргнув глазом, соврал Войтигор. — Путь-то от Роси-реки не близок. Кое-что важное велел передать тебе Дир-князь.

— Важное? — Бровастый жрец зыркнул на остальных. — А ну, пошли все в сени. Ты, Велимор, смотри не вздумай бежать… А ты куда, Колимог? Останься.

Дождавшись, когда все ненужные ушли, он выжидательно уставился на Войтигора:

— Ну, теперь говори.

— Дир-князь хочет знать все, что делается у порогов, — сухо поведал тот. — И чтобы те, кто там, получали бы приказы вовремя, как можно быстрее.

— Что ж, пусть с соколами приказы свои шлет, — недовольно буркнул Вельвед. — Наша-то какая задача?

— А такая! Хочет князь иметь у себя нашего верного человека, молодого и преданного.

— Ты ж чем не подошел? — усмехнулся Колимог. — Аль не молод?

— Я не облакогонитель…

— А князю, значит, обязательно нужен облакогонитель? — задумчиво переспросил Вельвед. — Преданный, верный… молодой…

— И чтоб не толстяк, как наш Кувор!

— И чтоб не толстый… для чего ж ему все это? Хотя… — Сумрачное лицо волхва вдруг озарила догадка. — Ну да! — вскричал он. — Конечно же, облакогонитель! Ведь только облакогонители могут свободно обращаться в… А ну-ка, брат Колимог, что ты скажешь о Велиморе?

— О Велиморе? — Старый жрец пожал плечами. — Неглуп, труслив преизрядно, до непотребства жесток, любит поизгаляться над жертвами, но один на один напасть на кого вряд ли отважится.

— Это я уже понял, — кивнул Вельвед. — Но вот достаточно ли он предан?

— Велимор труслив, а значит, боится хозяина и будет служить верой и правдой, хотя бы за один страх, что тоже немало, — Колимог засмеялся. — Если получит возможность безнаказанно творить все, что захочет, а хочет он многого, и себя высоко ценит. Это перед тобой он хнычет, потому как боится.

— И правильно делает, — засмеялся Вельвед. — Он ведь, кажется, облакогонитель, наш младой друг Велимор?

— Ну да, и неоднократно тем хвастал.

— Так, так… А ну-ка, Войтигор, покличь сюда отрока… Что за шум там, в корчме?

— Да не шум там, а драка!

Хельги-ярл и Зевота, дождавшись у подножия Щековицы возвратившейся из корчмы дружины, направились вниз, к Подолу, где и свернули к Копыреву концу.

— Там и заночуем, — к радости Ярила сказал ярл. — Навестим старого Зверина.

Дворищанин встретил их с радостью, как и дочка его, Любима. Впрочем, та все ж таки больше смотрела на Ярила.

— Что там было с волхвами? — уже сидя за столом, спросил князь у Снорри.

— Ничего особенного, — обгладывая вареную куриную ногу, усмехнулся тот. — Так, стравили меж собой волхвов да татей, с тем и ушли. Лашк, вон, ножку кудеснику подставил, а я колпачника незаметно толкнул. Так и пошло… Ух, и хорошая же драка получилась — жаль, не поучаствовали.

— Поучаствуете еще, — хохотнул ярл. — С царьградцами… Ярил, тебя я хочу использовать.

— Всегда рад служить тебе, княже!

— Мне нужно знать все о волхвах.

— Я и знаю.

— Нет, ты не понял. — Хельги покачал головою. — Я должен знать о них не просто все, а вообще все! Кому служит Борич Огнищанин, как так вышло, что он оказался волхвом, зачем их так много скопилось в городе, кому они служат? В общем — многое. Если нужно будет серебро — дам.

— Серебро? — Ярил усмехнулся. — Пока нужна только одна резана. Ждал меня кто-то у пристани вечером, и, выходит, напрасно. Ничего, думаю, придет завтра, больно уж очи алчные. Вот тогда и пригодится твоя резана.

— Может, отослать в надежное место Любиму? — вскинул глаза ярл.

Ярил покачал головой:

— Не нужно. До осени никто ее не тронет, Мечислав слово держит. А осенью… осенью будет видно. Лучше возьми меня в дружину, князь!

— Ты ж не воин.

— Все равно. Лишним не буду.

— Хорошо, считай, договорились. Но сперва о волхвах мне все выведай. Помни — у тебя меньше трех дней. Потом отчаливаем!

— На Царьград? — недоверчиво улыбнулся Дивьян.

— Туда, — с усмешкой махнул рукою Хельги.

Ярил Зевота объявился в его шатре к исходу второго дня. Усталый, но довольный, он с удовольствием осушил поднесенную слугой кружку с пенящимся пивом и тут же попросил еще.

— Ну, что удалось вызнать? — наклонившись, вкрадчиво спросил Хельги-ярл.

— Многое, — улыбнулся Зевота.

— Так не томи, поведай!

— Волхвов собирает Дирмунд…

— Ну, о том я и без тебя догадывался… Что Вельвед?

— Борич Огнищанин был волхвом и раньше, еще до того, как оказался в Ладоге, и в рабстве ромейском побывал, и при дворе мерянского князя Миронега, ну, про смерть которого ходят разные слухи. Мыслю — а не Борич ли приложил там руку?

— Не пойман — не вор, — усмехнулся Хельги.

— У Миронега остался сын.

— А вот это уже интересней… И что, он еще не начал мстить?

— И не начнет. Еще ребенком он был продан в рабство ромеям. Или сначала в Киев, а уж потом ромеям, в общем, с той поры — больше десяти лет — ни слуху ни духу. Звали, кажется, Ксаном.

— Вряд ли ему оставили прежнее имя… Что волхвы?

— Их много. Кобники, хранильники, ведуны, чародеи…

Подняв руку, Хельги-ярл попросил Ярила уделить больше внимания каждой из категорий кудесников и был вполне удивлен — волхвы Гардара казались одинаковыми, пожалуй, только выходцам с далекого Севера.

— Кобники, — прихлебывая пиво, рассказывал Ярил, — те по полету птиц о судьбе гадают, предсказывают, а когда гадают, пляшут — кобенятся. Чаровники — те воду в чарах заговаривают, настои разные. Чародеи — то же, что чаровники, только более сильные. Хранильники обереги разные делают, волшебники лес да луга заговаривают, и пашню могут, чтоб уродилося жито, могут и наоборот заговорить, чтоб не уродилось, есть еще потворники-знахари, те болезни наговорами лечат, баяны да кощунники — те песни поют-сказывают, еще ведуны да ведьмы — те многое о судьбах людских ведают. Ну а всего больше — облакогонителей. Те и самые важные — они и заклятья от засухи знают, и дожди предсказывают, повелевают облаками и даже могут затмить луну и солнце! А также, когда надо, могут превращаться в волков — волкодлаки.

Хельги непроизвольно вздрогнул:

— Видал я таких волков. Не знаю, облакогонителями ли они были, но оборотнями-волкодлаками — точно! Ты еще кузнецов забыл упомянуть — вот уж кто настоящие кудесники. Был у меня когда-то учитель, Велунд, великий был мастер, много чего знал и предвидел. Недаром же мудрость, замысловатость, уменье особое коварством в славянской земле прозывают, от слова — ковать… Чего еще вызнал?

— Сегодня еще в остатний раз со знакомцем новым встречаюсь, волхвом. Войтигором кличут — презанятный парень, а уж как серебришко любит! — Ярил присвистнул.

— Волхвы все серебришко любят, — рассмеялся ярл. — Но, похоже, он тебе уже все рассказал, не так?

— Не знаю. — Зевота пожал плечами. — Может, и все…

— Мне б самому с ним переговорить, устроишь? — подумав, неожиданно предложил Хельги.

— А чего ж? — улыбнулся Ярил.

Они встретились с волхвом следующим утром, в корчме на Подоле, близ бушующего людской толпою торжища. Людно было и в корчме — служки едва успевали наполнять кружки. Многолюдство, впрочем, беседе не мешало — большинство гостей заглядывали в корчму перед или после торгов промочить горло. Ярл в одежде купца, Ярил Зевота и волхв Войтигор сели в углу, там было уютней. Войтигор и в самом деле оказался, пользуясь Ярилиным языком, презанятный парнем, длинноносым, смешным, нескладным, с большим радужным синяком под левым глазом.

— Где ж так угораздило? — представив Хельги как своего старого друга, купца, покачал головою Ярил.

— А, колпачники, твари! — со злостью махнул рукой волхв. — Я ж чаровник, Яриле, колпачки их насквозь вижу. Знаешь, как они нас не любят, колпачники эти?

— И правильно не любят, — хохотнул ярл. — Вы ж им дураков околпачивать не даете!

— А по мне так, коли ты дурень, так играй во что хошь, — пожав плечами, заметил Ярил. — Только уж потом не маши руками, не возмущайся. Сам и виноват, не кто-нибудь.

— Да, дурней везде хватает, — приподнявшись на лавке, Хельги махнул служке и обернулся к волхву: — И среди ваших ведь тоже они не редкость?

— Бывает, попадаются, — кивнул тот. — Есть вот у меня один молодой парень, знакомец, Велимор. Тоже волхв, только молодой еще, гунявый. Так ведь повезло ему, не смотрите, что дурень, моление о дожде вымолвить толком не может, а еще облакогонителем себя считает. Короче, служит теперь у самого князя, неизвестно, за какие заслуги. Везет дуракам! — Войтигор завистливо вздохнул. — А тут бьешься, бьешься, да все без толку — ни уважения, ни богатства, ни чести.

— Бывает, — поддакнул ярл. — Неужто самому Аскольду дурень тот теперь служит?

— Не, не Аскольду, — Войтигор махнул рукой. — Другому, Диру.

— Так ведь тот, кажется, не особо силен.

— Не особо… — Волхв вдруг прикусил язык, обернулся и, завидев в дверях толстяка с костяным ожерельем и посохом, проворно юркнул под стол.

— То дружок мой, Кувор, — высунувшись, просипел он. — Старший наш, Вельвед-волхв, не любит, когда кто-то по корчмам с утра шастает. А Кувор хоть и приятель, да гад, каких мало, — ужо донесет всяко!

— Так и ты на него донеси, — наклонившись, посоветовал князь. — Скажи, прямо с утра, людей не стыдясь, хлестал волхв Кувор пиво, едва не лопнул!

Войтигор под столом озадаченно почесал затылок — видно, такая простая идея не приходила ему в голову.

— А и правда, донести? — вылезая из-под стола, вслух подумал он.

Простившись с волхвом, Хельги отправился на пристань, а Ярил — на постоялый двор Зверина проститься с Любимой. Все ж таки, как и обещал, взял парня князь в свою дружину! А в военном походе уж можно нажить серебришка. Правда, можно и голову сложить, но об этом Ярилу что-то не думалось. Над Подолом и Щековицей, над Копыревым концом, над Детинцем и пристанью светило жаркое солнце.

Глава 10

ВОЛКОДЛАК

Июнь 866 г. Днепровские пороги

Волхвы, знающие заклятья от засухи, производящие точные расчеты оптимальных сроков дождей, рассматривались народом как особые существа, умеющие превращаться в волков…

Б. А. Рыбаков. Язычество Древней Руси

Шум падающей воды был слышен далеко над могучим Днепром, эхом отдавался в скалах, уходя, растекался по берегам, докатываясь до Великой степи, где таились в высокой траве, поджидая купеческий караван, стремительные узкоглазые всадники. На правом берегу реки, на возвышенности, рос смешанный лес, постепенно переходивший кое-где в самые настоящие заросли — бук и жимолость, дуб и липа, орешник и желтоватый дрок разрослись здесь столь буйно, что непосвященный путник вряд ли рассмотрел бы ведущие меж кручами тропы. Словно бы их и не было, хотя… Если хорошо присмотреться, можно было б увидеть и разбросанные головешки костров, и обглоданные кости, и даже полусгнившее весло, неведомо как оказавшееся здесь, на круче, ведь ладьи перетаскивали волоком по низкому левому берегу. Справа же, с высоких утесов, открывался великолепнейший вид на порог — сверкая на солнце, грозно ревела падающая с высоты в четыре сажени вода, разбиваясь внизу пенными брызгами; зазевайся чуть кормчий — и затянет ладью стремнина, разобьет в щепки об острые камни.

Пятеро любовались падающей с кручи водой. Жизнерадостный широколицый толстяк с узкой черною бородою, приятно-смуглявый грек с горбом на спине и трое совсем юных парней — один белокожий, с легким румянцем на лице и длинными черными волосами, в ярко-желтой, подпоясанной синим пояском рубахе, в узких варяжских штанах, заправленных в легкие башмаки лошадиной кожи; двое других — смуглявые, как и горбатый грек, — одеты попроще, в серые туники.

— Что, Евстафий, — обернулся к греку толстяк. — Чай, немало тут кораблей погибло! Одно слово — Ненасытец.

Грек согласно кивнул, красивое лицо его на миг стало печальным. Но — только на миг. Никто и моргнуть не успел, как на губах его вновь заиграла лукавая улыбка.

— А не выпить ли нам вина, друже Харинтий? — заранее потирая руки, осведомился он.

— Охотно! — расхохотался толстяк и обернулся к смуглявым слугам: — Эй, ребята, а ну сбегайте на корабль да принесите нам амфору доброго сурожского винца!

— И чего-нибудь поесть не забудьте, — вдогонку им крикнул грек. — Сладких лепешек, маслин, и того зайца, что мы подстрелили вчера.

Кивнув, слуги скрылись из виду.

— Хорошо, что мы все-таки решили идти кораблем, а не трястись на лошадях, как предлагал Порубор. — Грек бросил взгляд на темноволосого отрока в желтой рубахе, скромно присевшего чуть в стороне на большой плоский камень.

— Ваше дело, — хлопнув ресницами, пожал плечами тот. — На корабле, может, и лучше, да только вот не слишком ли далеко мы забрались? Можно было бы и куда как ближе дичи найти — и косуль, и зайцев, и даже кабанов-вепрей.

— Ничего, Порубор, друже, — подойдя к камню, толстяк Харинтий обнял парня за плечи. — Это последнее наше место, завтра с утра вертаем обратно!

Порубор едва скрыл радость. Хоть и платили неплохо, а все ж не на месте было сердце — уж больно далеко отплыли от дома. Зря он согласился на корабль, конно бы так далеко не уехали, однако ж, как говорится, хозяин-барин. Слава богам, вроде бы закончится скоро их путешествие. А ведь не так и много дичи запромыслили наниматели, да и не дичь им была нужна — то Порубор давно уж понял — известный киевский купец и работорговец Харинтий Гусь и его сурожский компаньон Евстафий Догорол искали не косуль и зайцев, а место, пригодное для тайного склада. Такое, чтоб было недалеко от реки и вместе с тем не близко, желательно — на правом берегу, на левом — кочевники-печенеги, да и так расположенное — вдали от селищ и погостов, — чтоб никто бы не догадался. Торговля — наука хитрая, не всяк человек к ней склад имеет, много чего знать да уметь надобно, расчеты вести изрядно. Вот, к примеру, как Харинтий с греком замыслили — склады, амбары тайные, им для того понадобились, чтобы в случае чего — рраз! — и придержать товар, да хоть тех же рабов, выждать до конца сезона, а потом, как поднимутся цены, быстро подвезти на киевский рынок. Неплохая задумка эта исходила от Евстафия, а Харинтий Гусь его поддержал, даже постучал себе кулаком по лбу — почему ж сам-то раньше не догадался? Зато вот теперь, потрепав по волосам Порубора, оглянулся на компаньона, левый глаз прищурив хитро:

— А неплохо бы нам здесь крепостицу малую выстроить, острожек. Канаты припасти, весла, даже ладьи целиком, хотя бы и однодревки, припасы разные, товарец, какой обычно везут из Киева, — мед, кожи, рухляди мягкие.

Грек вопросительно поднял глаза.

— От Киева до Ненасытца, считай, три порога: «Не спи», «Остров» и «Шум», и с обратного пути — «Заводь», «Кипящий» и «Малый» — тоже три получается.«Ненасытен» — как раз середина. Мало ль ладеек бьется и с той и с другой стороны? А чтоб больше билось, можно и каменья иногда подкладывать… Побьются некоторые и вообще в щепы, а у иных и товарец весь в воде окажется. Что делать? А тут им и ремонт, и доски, и весла, и товар… пусть дороже, чем в Киеве, но все ж дешевле, чем в Царьграде. Мед да меха, кстати, можно и тут, на месте, присматривать. А, как задумка?

Евстафий Догорол лишь усмехнулся:

— Может, и выйдет. А может, и разоримся с тобой. Впрочем, купцы мы иль кто? Если разоренья бояться, зачем вообще торговать?

— Ах, хорошо сказал, сурожец! — восхитился Харинтий Гусь. — По такому случаю и выпить не грех. Ну, где там слуги? А, идут… еле тащатся. Да что у вас там, ноги отнялись, что ли?

Дождавшись наконец слуг, Харинтий собственноручно разлил из амфоры вино по легким кубкам из тонкого английского олова. Прищурив глаз, оглянулся на грека:

— Разбавлять будем аль так, по-царьградски?

— По-царьградски, — засмеявшись, махнул рукой сурожец.

— Эй, эй, господине! Я так не могу, — запротестовал Порубор. — Мне бы лучше разбавить.

— Разбавляй, — засмеялся купец. — Вон вода, в малом кувшинце.

Все трое выпили, заели маслинами и сушеными персиками, после чего засобирались пройтись по округе, поискать место для острожка. Торопились — солнце уже садилось за дальними кряжами, еще немного — и сгустятся сумерки, навалится непроглядная южная ночь, черная, как глаза ромейских женщин. Наказав слугам разжечь костер, Харинтий Гусь пошел впереди, оглянулся:

— Знаешь эти места, Поруборе?

— Так же, как и вы, — пожал плечами отрок. — Далеко уж больно.

— Ну, тогда смотрите хорошенько!

До захода солнца они взобрались на пологий холм, поросший орешником и буком. За холмом темнел распадок, маячило вдали что-то похожее на частокол, хотя, скорее всего, конечно, кусты — откуда тут частоколу взяться? Да, вон и листья зеленеют, и… Колья какие-то? Жаль, темнеет уже, не видно, а в распадок спускаться не близко, до темноты не успеть, да и не очень-то и хотелось, потом ведь подниматься придется. Потому, посовещавшись, решили повернуть обратно — место и впрямь было удобным, чего еще смотреть-то? Это потом уж, когда привезут работников или — еще лучше — используют транзитом рабов — вот уж тогда и посмотреть можно будет да прикинуть, что где строить. А сейчас — чего уж? Время только зря тратить, чай, ночь скоро.

Повернувшись, купцы пошли назад. Порубор, спотыкаясь о камни, едва поспевал за ними.

— Быстрей, отроче! — обернувшись, крикнул ему Харинтий Гусь. — Вино скиснет.

Купцы захохотали, и гулкое эхо отразилось от кряжей.

— Да уж, скиснет тут с вами, пожалуй, — усмехнулся про себя Порубор и вдруг, запнувшись о корень, смешно замахал руками, не удержался, упал. Блеснул рядом маленький светлый кружок. Отрок быстро схватил его… и почувствовал на себе чей-то недобрый взгляд. Поднял голову… и в ужасе замер! Прямо на него глядел из кустов поджарый желтовато-пегий волк! Жесткая шерсть на его загривке вздыбилась, из полу-

раскрытой окровавленной пасти торчали желтоватые клыки, желтые глаза дышали хищной злобой. Зверь зарычал, напрягся, из пасти его закапала красная слюна… Иль то была кровь? Успел уже кого-то сожрать? Впрочем, какая разница? Ведь вот сейчас прыгнет! Располосует когтями грудь, перекусит мощными челюстями горло. Ну, нет! Не отрывая взгляда от приготовившегося к нападению волка, Порубор потянулся к ножу… отроку на миг показалось, что зверь ухмыльнулся! Мол, что мне твой ножичек… Ну, что ж ты? Метнись же скорей серою молнией! Ожидание — хуже смерти.

— Эй, отроче!

— Поруборе!

— Ты что там потерял, парень? Этак и вправду скиснет наше доброе сурожское вино!

Послышались быстро приближающиеся шаги — это возвращались купцы. Глаза волка потухли, и, к удивлению своему, Порубор ясно заметил возникший в них страх. Заскулив, словно нашкодивший щенок, зверь неловко метнулся в сторону и исчез за кустами.

— Ну, и чего ты тут разлегся?

— Волк!

— Волк? И что? Да они сейчас сытые…

— И вот еще… — Встав на ноги, Порубор разжал кулак. Маленькая, обрезанная по краям монетка с витиеватою арабскою вязью.

Купцы переглянулись:

— Резана!

— Здесь вот и нашел, — пояснил Порубор. — Вон, у камня…

— Новая, — попробовав монету на зуб, тихо произнес Харинтий. — Значит, не такое уж тут и безлюдье… Ничего, разберемся. Нашел — видно, на счастье, — купец неожиданно рассмеялся. — Знаешь, о ком, отроче, мы говорили по пути с Евстафием?

— О ком же?

— О тебе! Ты ведь почти постоянно в Киеве?

— Ну да, — Порубор похолодел от внезапно нахлынувшей радости. Купцы — настоящие богачи, наверняка предложат что-нибудь дельное. Хотя могут и обмануть, тут уж ухо надобно держать востро.

— Нам нужен там свой человек, — улыбнувшись, пояснил грек. — Видишь ли, юноша, господин Харинтий — купец и не может постоянно сидеть на одном месте. А все его люди давно известны нашим… э… как бы это выразиться, не врагам, а…

— Торговым соперникам, — подсказал Харинтий.

— Вот, вот… А ты — человек новый, в смысле — никто не свяжет тебя с нами. Хотя… — Грек замолчал и, неожиданно схватив Порубора за руку, быстро спросил: — За сколько можно купить на киевском рынке стадо в две сотни баранов?

— Думаю, за сорок серебряных гривен, — несколько растерявшись, мотнул головой Порубор.

— Хм… Молодец! — похвалил Евстафий. — А сколько в киевской гривне ромейских золотых солидов?

— Нисколько. Две гривны дают за один золотой.

— А сколько кун в гривне?

— Двадцать и пять, или двадцать ногат — «тяжелых» дирхемов, или пятьдесят резан — монет разных, обрезанных для одинаковости веса ножницами, или двадцать серебряных ромейских монет — денариев, за которые дают по одной беличьей шкурке или зеленую сердоликовую бусину.

Евстафий Догорол повернулся к Харинтию:

— А он и в самом деле неглуп! Последний вопрос — сколько стадий в ромейской миле?

— Восемь, — без запинки отвечал Порубор. — А в каждой стадии ровно две сотни сорок и четыре шага.

— Хорошо, — кивнул головой грек. — Похоже, ты нам подходишь.

Отрок смущенно улыбнулся. Впереди, уже рядом, виднелся огонь костра. Можно было, конечно, перекусить и на ладье — но купцы не доверяли нанятым людям. Ладья — небольшое ходкое судно — не принадлежала ни Харинтию, ни Догоролу, а в Киеве среди купцов были распущены слухи, что оба купца отправились на ближнюю охоту, недалеко, за Почайну, потому и взяли проводника Порубора. На самом же деле…

— А где, интересно, слуги? — выйдя к костру, обернулся грек. — И кувшин опрокинут… Напал на них кто, что ли? Иль подрались? Эй, Калликт, Илия! Хм… Не откликаются…

— Да вот же один, разлегся! — Харинтий Гусь ткнул пальцем в темный, росший чуть в стороне куст, под которым, раскинув руки, лежал вниз лицом слуга — молодой сурожец.

Подойдя к нему, купец наклонился и, перевернув парня на спину, отшатнулся. Горло несчастного слуги было растерзано, белели перекушенные жилы, и густая красная кровь обильно пропитала тунику. Широко раскрытые глаза подернулись пеленой смерти.

— Волк, — прошептал Порубор. — Помните, я говорил вам о волке?

Второй слуга был обнаружен почти у самой реки. Он лежал на спине, неловко подвернув под себя руку, с нелепо задранной головой.

— А этого убил вовсе не волк! — осмотрев труп, нахмурился Харинтий.

— Или сам с кручи свалился, — пожал плечами грек. — Жаль парней, верные были слуги. Надо похоронить их по христианскому обряду.

Вернувшись на ладью, купцы потребовали от кормчего усилить бдительность и даже отойти от берега на три сажени. Хотя кому надо — мог и подплыть, сам по себе или, скажем, на небольшом челноке.

— Волки не умеют грести, — грустно пошутил сурожец.

— Как не умеют они и ломать шеи, — обернувшись, тихо произнес Харинтий Гусь.

На вершине холма, около старого дуба, тускло освещенная звездами и месяцем, возникла вдруг поджарая тень волка. Выбежав на поляну, зверь поднял окровавленную морду к звездам и тихо завыл, словно бы разговаривая с кем-то. Немного повыв, он прижался к земле — не взрослый волк, но и не волчонок уже, так, одно-двухлеток — вытянув передние лапы, тонкие, покрытые темной желтовато-пегой шерстью, вонзился когтями в землю и зарычал, но не с ненавистью и не так, как рычат при виде врага или добычи, по-другому, обиженно и как будто от боли. Выгнувшись, зверь перевернулся на спину, показав светло-желтое брюхо, поджав хвост, засучил лапами, потом, снова взвыв, встал на лапы и, перевернувшись через голову, зарычал, царапая когтями землю. Темная шерсть его, чуть светлеющая к загривку и брюху, стала вдруг отваливаться клочьями, зарозовела кожа. Волчья морда с оскаленной пастью стала вдруг втягиваться, делаться плоской, скрюченные когти превратились в человеческие пальцы, под шерстью загривка обнажилась спина и худые плечи. Выгнувшись в последний раз, полуволк-получеловек сбросил с себя остатки звериной шкуры, окончательно представ в облике красивого темноволосого парня. Грудь его все еще тяжело вздымалась, на губах запеклась кровь.

Осмотревшись, юноша быстро юркнул в кусты, к дубу, и достал из дупла спрятанную там одежду — длинную тунику волхва. Одевшись, повесил на шею ожерелье из высушенных змеиных голов — подарок кудесника Колимога, — подошел к дубу и громко, по-утиному крякнул три раза подряд. Со стороны тропы, ведущей к распадку, послышался ответный крик, и из темноты вышел на освещенную узкой луною поляну тощий чернявый мужик в плаще, крашенном корой дуба, с круглым, как бубен, лицом и хитроватым взглядом.

Наконец-то! — посмотрев на тяжело дышавшего парня, осклабился он. — Давно ждем тебя, Велимор-волхв, что-то ты на сей раз припозднился. Ну, пошли, Лейв ожидает тебя у острога.

— Ваши стражи совсем потеряли страх, — сквозь зубы процедил Велимор. — Какие-то купцы шастают по тайным тропам… Я убил двух, но остальные могут вернуться!

— Не беспокойся об этом, брат, — сухо кивнул чернявый. — Что приказал повелитель?

— Ждать, — молодой волхв скривил в усмешке губы. — Ждать и готовиться к великой жертве!

— Надоело ждать, — идя впереди по тропе, пожаловался мужик. — Скучно! А вот, кажется, и Лейв! — Он снова крякнул.

— Как поживает повелитель? — с обожанием глядя на Велимора, выступил из кустов Лейв Копытная Лужа, еще более располневший, обрюзгший, с кошачьими усиками и одутловатым, расплывшимся, словно квашня, лицом.

— Повелитель велит ждать, — ответил за волхва проводник.

— Помолчи, друже Истома, — перебил его Лейв. — Я хочу услышать слова посланника.

— Да, ждать, — подтвердил волхв. — Я уже говорил брату Истоме.

— Чего ждать?

— Кораблей! Князь Аскольд и Олег с севера вот-вот отправятся в поход на Царьград, здесь удобное место, чтобы исполнить все чаяния Повелителя Дира.

— Но их будет слишком много! — опасливо прошептал Истома. Истома Мозгляк — именно под таким прозвищем он был известен в Киеве и далекой Ладоге.

— Да, — поспешно согласился с ним Лейв, вовсе не представлявший из себя образец храбрости, — у нас мало воинов, одни волхвы.

— Волхвы иногда бывают посильней всяких воинов, — с усмешкой ответил юный посланец друида. — Самое главное: повелитель наказывал хранить тайну. А у вас тут под носом неизвестный корабль.

— Известный, волхв, — быстро перебил его Истома Мозгляк. — Мои люди следят за ним с момента появления.

— Так чего же вы ждете?

— Ничего, — Мозгляк переглянулся с Лейвом. — Судя по луне, наши люди уже должны бы напасть… О! Слышите — крики?! Идем посмотрим.

Все трое быстро направились к берегу.

А там, на воде, уже кипела схватка! Звенели мечи, в темном воздухе пели стрелы. Пущенные наугад, они большей частью не причиняли вреда и, проносясь над ладьей, на излете падали в воду. Вниз по течению ревел водопад.

— Ага, вот тебе! — Порубор огрел веслом пытавшегося влезть в ладью вражеского воина и обернулся к остальным. Толстый Харинтий Гусь ожесточенно махал сразу двумя мечами, заставляя влезших в ладью врагов в ужасе жаться к бортам. Двое с раскроенными черепами уже валялись под ногами не на шутку разбушевавшегося купца. Его компаньон, сурожец Евстафий Догорол, придерживая раненую руку, орудовал коротким копьем, остальные воины-гребцы во главе с кормщиком тоже отбивались довольно умело.

— Еще лодки, вон! — вскрикнув, Порубор попытался веслом оттолкнуть приблизившийся к борту ладьи челн, полный вражеских воинов. Откуда взялись они здесь? И на печенегов не похожи, да и нет их на этом берегу… Рассуждать сейчас было некогда, нужно было драться. Враги появились внезапно, подплыли на многих челнах, окружив ладью, словно собаки лисицу. Врасплох не застали, конечно — Харинтий с Евстафием Догоролом люди бывалые, — но все ж приходилось туго, уж больно много оказалось нападавших. И как только они тут очутились?

Над головой пропела стрела, Порубор пригнулся и вдруг почувствовал, что ладью и приставшие к ней челны все быстрее сносит вниз, к порогу, прозванному Ненасытцом. Угрожающий гул его слышался все ближе, еще немного — и будет уже не повернуть и не выбраться.

Отмахнувшись подобранным копьем от врага, отрок тронул за плечо грека — тот оказался в этот момент ближе других — и крикнул ему:

— Порог!

Евстафий кивнул, обернулся… и едва успел отбить летящее в грудь копье. Ряды оборонявшихся между тем таяли. Пронзенный стрелой, упал за борт кормчий, двое раненных в грудь воинов со стоном вытянулась у опущенной мачты… А течение становилось быстрее!

— Мы не уйдем на ладье, поздно! — обернулся к Догоролу Харинтий. — Челнок! Только челнок.

Грек ткнул Порубора локтем:

— Слыхал, парень? А ну, быстро!

Нырнув под ноги одному из вражеских воинов, купец ловко перебрался на пустой челнок. Туда же прыгнул и Харинтий, всадив на прощанье оба меча в подбежавших воинов, махнул рукой отроку:

— Давай!

Оттолкнув врага и почувствовав, как что-то вдруг ожгло правую руку, Порубор перегнулся через борт и упал прямо в черную воду.

Быстрина закружила его, понесла на ревущие камни! Туда же несло и ладью. Заметив это, нападавшие враз попрыгали в реку. Кто-то, перебравшись обратно в челн, поспешно заработал веслом. Захлебывающийся Порубор уже не видел ничего, черная пучина с огромной скоростью несла его к смерти.

— Держи, брате! — услышал он чей-то голос, из последних сил ухватился за брошенную веревку и, подтянутый к берегу, стукнулся головой о прибрежный камень. И свет померк в его глазах.

Отрок не увидел, как, тяжело перевалившись через порог, с треском ухнула вниз ладья, как уносило в пучину обезумевших от страха людей, как совсем неприметно уходил вверх по реке челнок с купцами.

— Эх, отроче, отроче, — оглянувшись на водопад, с сожалением произнес Харинтий. — Ну, да теперь ничего не поделать. Гребанем, друже?

— Гребанем, — стиснув от боли зубы, усмехнулся сурожец.

— Я хочу его крови! — указав на вытащенного из воды парня в желтой рубахе, произнес Велимор.

— Почему именно этого? — удивленно спросил его Истома Мозгляк. — Ты можешь взять любого. Хоть вон того, — он кивнул на мускулистого гребца, — уж он-то все посолидней.

— Нет, этого, — упрямо повторил волхв. — И немедленно. Сами знаете, днем я не смогу перевоплотиться, а Повелитель должен узнать все как можно быстрее.

— Ну, хочешь, так получай! — Истома махнул рукою. — Потащишь с собой? Только смотри, он полумертвый, еще не выдержит, сдохнет.

— Не успеет, — вскидывая на плечи пленника, ухмыльнулся молодой жрец — волкодлак-оборотень.

Он утащил жертву на холм, привязал к дереву, похлопал ладонями по щекам.

Порубор со стоном открыл глаза, осмотрелся…

Глянув на него, Велимор скинул с себя одежду и, встав на четвереньки, приблизился к отроку. Тот в ужасе распахнул глаза, увидев, как красивое лицо подобравшегося к нему светлоглазого парня вдруг принялось вытягиваться вперед, превращаясь в оскаленную волчью морду. Заскрипела кожа, треснули кости, дернувшись всем телом, волкодлак вытянулся, завыл, протянул к горлу Порубора страшные когтепалые руки. Отрок откинул голову, больно ударившись затылком о ствол дерева. И даже не застонал, хотя и в самом деле было очень больно. Но что эта боль по сравнению с тем, что его ожидало сейчас! Погибнуть в муках, быть заживо пожранным волкодлаком — страшная, нелюдская смерть. Закрыв глаза, Порубор зашептал молитвы… У самого горла клацнули острые зубы…

Звеняще пропев, пущенная из ближнего леса стрела, попав волкодаку в спину, вылезла из груди, закровавилась чуть пониже сосков острым металлическим жалом.

Жутко завыв, так и не успевший превратиться в волка оборотень покатился по траве и, изогнувшись, замер…

Порубор покрутил головой. Кто же…

— Рад видеть тебя, Поруборе!

— Вятша!!!

Отрок не верил своим глазам — пред ним и в самом деле стоял старинный друг Вятша, с кем когда-то немало было пережито. А может, это просто кажется? Порубор зажмурил глаза… снова открыл. Нет, Вятша никуда не исчез, так и стоял перед ним на фоне быстро светлеющего неба, в узких варяжских штанах, обнаженный по пояс. А на груди, у сердца — синее изображение волка.

— Ты как же здесь, друже?

— Следил за волхвами. Давно уже, — развязывая зубами веревки, кратко пояснил Вятша. — Целое осиное гнездо у них здесь. Жаль, мы ничего не сможем с этим поделать. Что у тебя с рукой? Ранили? Ничего, перевяжем! Не журись, друг! Выберемся…

— А я и не сомневаюсь, — слабо улыбнулся Порубор. — Только побыстрее надо. И там, у реки, поискать челнок…

— Поищем, — кивнул Вятша. — А не найдем, так и пешком выберемся. Я тут много троп знаю. — Он вдруг оглянулся и озадаченно открыл рот. — А где же этот?

— Ты забыл? Волкодлака нельзя убить простой стрелой, друже! — покачал головой Порубор.

— Ну я и дурень! Надо было вырезать осиновый колышек… Как же он не набросился-то на нас?

— Думаю, не успел… — отрок кивнул на посветлевшее небо.

За рекою, над бескрайними голубыми степями, вставало солнце.

Глава 11

УХОД

Июнь 866 г. Рось-река

В Сказании есть выразительный штрих… Имеем в виду религиозный аспект их жизни, засвидетельствованный сооружением «идолопоклонных» курганов и холмов, где совершались жертвоприношения.

И. Я. Фроянов. Древняя Русь

Хельги-ярл давно ждал засады. Можно сказать, даже жаждал ее всей душою, желая поскорее сойтись с Черным друидом в честной схватке, как уже было когда-то несколько лет назад и, увы, закончилось ничем. Но теперь, похоже, друиду удалось изменить время, что и увидели все на примере Рюрика, который, конечно, должен был умереть, но почти на десяток лет позже. Хельги даже точно ощущал, на сколько — ровно на тринадцать лет раньше погиб новгородский князь Рюрик, Рюрик Ютландец, уважаемый всеми конунг и северный русский князь, наследником которого стал теперь Хельги-ярл — князь Олег, прозванный Вещим. Рюрик умер не просто так — его судьбу изменил Дирмунд, вернее, Черный друид Форгайл, действующий от имени второго киевского князя. Если Дирмунду как-то удалось изменить приговор норн, кто знает, не может ли этим воспользоваться Хельги? Если нить судьбы Ютландца была перебита раньше, почему не может прерваться судьба друида Дирмунда? Или — судьба его, Хельги. Но тут уж как повезет, в этом смысле ярл верил в себя и свою удачу, недаром когда-то давно говорила ему девушка-жрица Магн дуль Бресал:. «Ты, тот, кто может…»

«…остановить черное дело друида», — мысленно продолжил ярл, стоя на корме ладьи, рядом с кормчим. Вся северная дружина уместилась на пятнадцати кораблях, всего же их отошло от Киева около сотни! Вместительные, украшенные червлеными щитами насады — суда с надставными бортами, юркие челны-моноксилы, широкие плоскодонные лодки — в них везли лошадей — все это были, конечно, не драккары — быстрокрылые кони моря, но все же, все же… Хельги даже почувствовал давно знакомый азарт, словно перед ним был не Днепр, а дорога ладей — бескрайняя синева моря. Кажется, вот-вот — и за излучиной покажутся низкие берега восточной Англии.

— Трепещите, англы! — со смехом бросил Снорри. — Помнишь, ярл, как тогда, в Мерсии?

Хельги тоже засмеялся:

— Еще б не помнить…

Хотел было сложить приличествующую случаю вису, да раздумал. Кто тут оценит ее, кроме Снорри да еще нескольких норманнов? Хаснульф и его люди были на других кораблях, вон впереди реяли на мачтах их боевые стяги. А Хельги не торопился, поджидал кое-кого, да и так, имел еще планы. Хотя, конечно, по всем обычаям, следовало бы плыть впереди, рядом с ладьей Хаскульда. Ярл уважал обычаи, но полностью игнорировал их, когда дело касалось выгоды, неважно какой, материальной или военной. Он посмотрел назад, высокий и красивый князь северных русских земель! Русы — так еще называли славян, так называли и служивших им норманнов, ведь, призвав Рюрика со словами «Володей нами!», на самом деле хитрые русичи хотели сказать совсем другое: «Управляй!» А это очень непростая работа, и, без ложной скромности, Хельги-ярл, или — Олег, как все чаще называли его даже свои норманны, мог считать, что вполне справился с ней в Ладоге. Ни один ладожский житель не мог сказать о нем плохого слова, и вовсе не потому что боялся, а потому, что явственно ощущал, как лучше и удобнее стало жить под властною рукой варяжского князя и верной ему дружины, в большинстве своем уже состоявшей не из варягов, а из словен, веси, кривичей… Кого только не было, даже затесались рыжеусый фриз Скайлинг и — уж совсем неведомо как — два печенега, Орай с Хакимом. Два дружка «не разлей вода», Орай — маленький, кривоногий, смуглый, Хаким, наоборот, яркий кудрявый блондин, по виду — настоящий викинг из истинных детей фьордов. Вон они, на веслах, а рядом — тоже дружки закадычные — Дивьян с Лашком. Лашк понаглей, поуверенней, Дивьян — тихушник, упрется глазами в землю, слова лишнего не вытянешь. Хорошие парни! Все хоть сейчас голову сложат за князя Олега да за воеводу своего, Снорри. Снорри — умелый, опытнейший воин, побывавший в таких передрягах, что мало кому и присниться-то могут, и в них уцелевший, и приобретший — давно уже — славу, истинную славу викинга, о которой слагали свои песни скальды -

Витязи станом
Стали чеканным!
Бил волн прибой,
Булатный бой.

Да, молодцы один к одному, ничего не скажешь. А сколько уже и погибло их, не упомнить… Не упомнить? Хельги не забыл никого, особенно друзей детства. Ингви Рыжий Червь, Харальд Бочонок, Свейн… Все вы теперь в Валгалле, где вечный пир и вечная битва. В Валгалле и в памяти Хельги-ярла. Интересно, помнит ли их Снорри? Хельги помахал рукою:

— Эй, Снорри-ярл! Не хочешь ли выпить со мною пива?

— Из твоего кубка? Почту за великую честь.

В два прыжка молодой воевода был уже на корме. Высокий, белобрысый, с мальчишеской задорной улыбкой… да, ему было не так уж и много за двадцать.

— Ингви? Харальд? Конечно, помню, ярл, — посмурнев ликом, тихо ответил он. — Я всегда пью за них на пирах и перед битвой. А ты помнишь лагеря Эгиля? И как мы искали его секиру, и ты нашел, а мы утерли нос задаваке Фриддлейву, сыну Свейна Копителя Коров!

— А как злились братья Альвсены за то, что чуть не сожгли их сарай!

— Поделом скупердяям… Помнишь, был на усадьбе Альвсенов мерзкий и противный, сопленосый Лейв, совсем еще мелкий, я тогда нечаянно толкнул его в копытную лужу. С тех пор, говорят, его так и прозвали.

— И немало гадостей он принес нам и нашим людям, — заметил ярл.

— Жаль, я не убил его прямо тогда! — азартно заявил Снорри и, немного помолчав, спросил: — Когда же мы прекратим тащиться позади всех, князь?

— Когда дождемся моего человека, — допив кубок, пояснил Хельги-ярл.

Нетерпеливого воеводу ответ не устроил.

— А если он вообще никогда не явится?

— Ждем.до вечера, а с утра прибавим ходу.

— Вот это дело, князь! Я поговорю со своими, мы мигом обставим изнеженных задавак Хаскульда. Увидят, как гребут настоящие викинги!

Хельги еле подавил смех. Подумалось вдруг, а кого это Снорри держит здесь за истинных викингов? Лашка с Дивьяном или печенегов? Видно, их, а первые-то двое у него в любимчиках ходят, хоть и не признает того Снорри.

Ярл всмотрелся в берег. Вроде как челнок бьется бортом о волны… Нет, показалось. Хельги вздохнул. Жаль, не успел Ярил Зевота раскрутить своего дружка-волхва до отъезда. Что ж, на все нужно время, другое дело, что у Хельги в связи с отплытием времени-то как раз и не было. Вот и подзадержался Ярил, а был бы здесь Ирландец, сказал бы — «и правильно сделал». Поход походом, но иные, вполне мирные на первый взгляд комбинации иногда побольше любого похода значат. Вот как, например, сейчас, с Ярилом и новым его знакомцем — молодым волхвом Войтигором. Чувствовал князь, можно через него не только на Борича-Вельведа выйти, но и на кого повыше. На кого, собственно, и надо было! И ведь только в последний день, к вечеру, проговорился про то Войтигор. Про тайную крепость на Роси-реке, где отсиживался, якобы уехав примучить восставших древлян, второй киевский князь, а фактически просто боярин, Дирмунд. Хельги как услыхал про крепость от Ярила, так чуть не затрясся — крепостица тайная, это вполне было в духе Дирмунда, вполне! Сколько было у него этих тайных крепостей да капищ? И сколько еще есть? Кто ведает? Очень может быть — что волхв-чаровник Войтигор. Эти его речи о молодом волхве-облакогонителе… к чему они? И Рось-река…

На ночь причалили к берегу, выставив сторожу. Запалили костер, сварили пойманную тут же рыбу. Такие же костры сотнями светлячков светились по всему берегу, за излучиной и дальше, словно бы сами звезды сошли на землю, упали на берег, повторяя изгибы реки.

— Красиво, — посмотрев в освещенную пламенем сотен костров ночь, мечтательно произнес Дивьян. — Бывало, и мы так с Ладой-чижей соберемся ночью за рыбой… Ты спишь, что ли, Лашк? Вот и вправду ленивец! Ну, спи, спи… Ужо разбужу, как наша очередь на сторожу придет.

Дивьян осторожно накрыл друга плащом. Знал — долго спать не придется, времечко быстро летит. И вправду, пока чистили оружие и котлы, срубали ветки для шалашей и подстилок, уже и стемнело так, что руку вытяни — не увидишь. Часть костров — большая часть — погасла, но все ж некоторые горели — отпугнуть зверье да комаров дымом, ну и вернувшимся со стражи гридям хлебнуть горячего сбитню.

Дивьян даже и не успел толком закемарить. Пока котел песком чистил — его очередь — потом кольчужку — не почистишь, так не успеешь и оглянуться, как изойдет вся кольчуга коричневой ржавчиной, порвется, словно сгнившая рыбачья сеть. Покончив с котлом и кольчугой, Дивьян наконец повалился на пахучие ветки, потеснив сопящего Лашка. Казалось, только глаза закрыл, как затряс его за плечо Орай-печенег:

— Лашка, Дишка, вставайте! Ваша очередь стражить.

В караул собрались быстро — само собой, спали одетые, при оружье, натянули только кольчужки, да луки со стрелами прихватили, хоть и темно. А сторожа их до первого свету длилась. Может, и пригодятся луки?

— Своих не пристрелите, — напутствовал их Снорри. И когда он только спал?

— Ну, уж ты и скажешь, господин воевода! — уходя в кусты, обиженно отозвался Лашк.

Пробравшись вербою, остановились у старого дуба, тут — по знаку Снорри — разошлись. Лашк остался у дуба, а Дивьян прошел чуть правее, к рябиновым зарослям. Эх, была б осень — поел бы рябинки, хороша ягода, и не приторна, и сытна. А еще ее с медом есть можно иль с кореньями сладкими, а уж какая брага из нее выходит — хмельна, духовита! Такой брагою богов да лесных духов славить — одно удовольствие. Дивьян облизнулся и прислушался: показалось, вроде бы кто-то тихонько свистнул. Или нет? Может, птица? Жаворонок или соловей. Так ведь ночь, какие жаворонки? Да и для соловушки поздновато. Вот! Вот, опять свистнул! И кто? Кажется, будто бы откуда-то сверху… Вон с той осины! Точно, кто-то прячется в ветках.

Не долго думая, Дивьян сдернул с плеч лук и наугад послал в осину стрелу. Замерев, прислушался, стараясь поточнее определить направление следующего выстрела. Подумалось — вот бы лазутчика подшибить, как бы был горд Снорри! Уж тогда не вспомнил бы про то, как обманулся Дивьян с квасником Олисеем. Вот уж правда и есть, совсем по-дурацки тогда все вышло. Хорошо, хоть соглядатаи княжьи повсюду были. А если б не было? Страшно себе представить! Убил бы, сам того не желая, князя, и подняли бы головы затаившиеся враги-недобитки, уж тогда-то бы наволоцкий староста Келагаст наверняка захватил бы старые угодья рода Конди. Что б тогда делал Дивьян? А сейчас Хельги-князь ясно сказал — земля того, кто ею издревле володел в своем праве! Пока хоть последний родич остался. Вот Дивьян и есть последний… Сгинет — прихватит земельку Келагаст? А вот уж как бы не так! Еще один родич имеется — Лада-чижа, о том Келагаст не ведает. Так что не достанутся ему ни Палуйский журчащий ручей, ни Черная река, ни Шуг-озеро. Все отсудит, заберет Ладислава, не по силе, по правде! А чтоб правда без силы не зачахла, на то у Хельги-князя верная дружина имеется, в том числе и он — Дивьян.

Однако на осине зашевелились. Дивьян наложил стрелу…

— Не вздумай стрелять, Дишка! — громко произнесли с осины. — Попадешь еще, не дай боги.

— Кто ты? — спросил Дивьян, тут же — как учили — перекатываясь на другое место, чтобы не послали на голос стрелу — бывали случаи.

— Остынь, говорю, — послышался из темноты тот же голос, уже гораздо ближе. — Ярил я! Да смотри же!

— И правда, Ярил, — поднялся из травы Дивьян. Хорошо — посветлело чуть, хоть разглядел.

— Так я и ждал, когда посветлеет, — с улыбкой сообщил Ярил. Нечесаный, исхудавший, в разорванной шерстяной тунике. — Веди к князю!

— Нельзя, что ты! — покачал головою Дивьян. — Мы ведь в стороже. Подождешь до рассвета?

— Подождал бы, — Ярил усмехнулся. — Да только время не терпит. Известие дюже важное.

Отрок пожал плечами:

— Тогда иди сам. Только ежели спросят, громко кричи: «Сварог и Мокошь!» Это слова на ночь тайные.

— Чего ж ты их орешь на весь лес? — резонно посетовал Зевота. — Шепнул бы на ушко… Ладно, пошел я.

Зашуршали за парнем сходящиеся ветви рябины.

Выслушав Ярила, Хельги-ярл поднял дружину. Не всю, лишь малую часть — и той должно было хватить вполне, ибо не в воинской силе тут дело, вернее, не только в ней. Зевота шел впереди, обходя ямы, за ним — ярл и дружинники. Светало, и на фоне быстро окрашивающегося лазурью неба четко выделялись черные стволы деревьев.

— Вон тут тропинка, — нагнувшись, оглянулся Ярил. — Войтигор сказывал, от дуба сразу направо, а уж дальше — в сторону Роси-реки.

— Так быстрее на ладье!

— Нет, чаровник сказал, не быстрее. Да и ждут они с реки, опасаются. А тропа эта тайная, для своих. Войтигор мне ее зело пьяным поведал — хвастал.

Ничего не ответив, Хельги-ярл лишь прибавил шагу. По словам Зевоты, если верить Войтигору, идти было не так уж и далеко, только требовалось не слишком шуметь, дабы не вызвать ненужной подозрительности стражников Дирмунда-князя.

Лес постепенно становился гуще, а росная трава под ногами — ниже. Вот уже пошли мхи, а березы, осины и липы сменились мохнатыми елями. Шуршали под ногами желто-коричневые иголки, в низинах густо рос папоротник. Где-то рядом долбил кору дятел, а впереди гулко куковала кукушка. Миновав небольшой овражек, отряд новгородского князя пробрался сквозь бурелом и неожиданно уткнулся в толстые бревна ограды.

— Я же сказал — недалеко, — прошептал Ярил. — Прав чаровник оказался. Дальше и я, сам помню, хаживал с Порубором. Вон, в той стороне, где елка, капище. Там сто дев, ну, я рассказывал…

Хельги угрюмо кивнул. Кажется, он догадался, каким образом друиду удалось изменить ход событий. Сто дев, одновременно принесенных в жертву, — вряд ли кто из богов устоит перед таким роскошным подношеньем!

— Орай, Хаким, Лашк, — обернувшись, позвал князь ближайших к нему воинов. — Идите с Ярилом. Подожжете жертвенник, да смотрите, чтоб только пепел остался от этого мерзкого капища!

— Но как же…

— Идите! И помните — это очень важное дело. Исполните его с честью.

— Мог бы про то и не гаварит, кынязь! — смешно, с акцентом, произнес кривоногий Орай. — Мы всэ — люды чести!

— В этом не сомневаюсь! — усмехнулся ярл. — Удачи! Мы же, — он поглядел на Снорри, — потревожим это осиное гнездо, или, как бы сказал Конхобар Ирландец, подержим руки в гнезде гадюк. Авось пообломают зубы!

Снорри беззвучно засмеялся:

— Штурмуем ворота, ярл?

— Нет, сначала попробуем постучаться. Подойдя ближе к воротам, ярл громко стукнул в них рукоятью меча.

— Чего надо?.. — высунулся из небольшой калитки стражник. И, даже не застонав, повалился навзничь. Тяжелая секира Скайлинга-фриза снесла ему полчерепа вместе с частью шлема.

Фриз горделиво поправил усы, рыжие, как хвост лисицы.

— Зажирели совсем, — покачал головой ярл. — Видно, и вправду не ждут с этой стороны нападения.

— Похоже, они его вообще не ждут, — резонно поправил Снорри. — Докажем им, что они ошибаются?

Хельги поднял правую руку, прислушался.

— Вперед! — сказал он. — Да помогут нам боги.

Собственно, как такового боя не было — лишь скоротечная стычка. Быстро проникнув во двор, дружинники не стали зря терять время, посшибав стрелами оказавшихся у стен воинов. Затем часть дружины окружила просторную избу, другая же часть растеклась по всему двору, проверяя амбар и конюшни. Почти все защитники крепости, судя по одеяниям — волхвы, предпочли сдаться на милость победителя. Ну а кто долго раздумывал, тут же знакомился с острыми мечами дружины.

— Где князь? — сумрачно оглядывая пленных, спросил ярл. — Предупреждаю, если я не найду его, вы будете сожжены, как и все ваше капище! — Он кивнул в сторону леса, откуда уже поднимался в небо столб черного удушливого дыма.

— Там, где колодец, есть подземный ход, — неохотно выдавил высокий жилистый старик с густой бородой и бесцветными, глубоко посаженными глазами. — Вряд ли вы догоните князя.

— А вот посмотрим, — усмехнулся ярл, спрыгивая на сухое дно колодца.

Подземный ход, узкий и сумрачный, вывел Хельги и последовавших за ним воинов в глубокий овраг, густо заросший папоротником и дроком. Над оврагом склонялись широкие ветви елей, за ними блестела река — Рось. Слева валили клубы густого дыма.

— Вот они! — выбравшись из оврага, Снорри указал на бегущих вдоль реки людей.

— Догнать! — приказал ярл и сам пустился в погоню.

Хлестали по лицу колючие ветки, в мягком мху пружинили ноги, мелькали по сторонам кусты и деревья. Быстро оценив обстановку, Хельги улыбнулся — облава растянулась вдоль реки полумесяцем, и он ясно видел, что беглецам не уйти. Ну, никак! Никоим образом! Вот их уже окружили — жалкие, тяжело дышащие люди, и среди них — Дирмунд! В желтом плаще, длинноносый, с рыжей жидковатой бородкой. Такой же жалкий, как и все остальные. Увидев Хельги, он поднял глаза — жуткие черные глаза друида — и неожиданно улыбнулся:

— Я дано ждал тебя, ярл!

— Знаю, — угрюмо кивнул Хельги.

— И ты также знаешь, что никто из собравшихся здесь людей не сможет убить меня, — с глумливой усмешкой заметил друид. — Никто, кроме тебя! Только ты тот, кто может.

Он буквально повторил слова, когда-то произнесенные Магн, опозоренной им жрицей.

— Так сразимся же, и пусть боги даруют смерть недостойному! — воскликнул друид и воздел руки к небу. — Вон островок, он совсем мал. — Он кивнул на островок недалеко от берега, и в самом деле длиной лишь в пару десятков шагов. — Вот челн. — Дирмунд указал на привязанную к мосткам утлую однодревку. — Его вполне хватит для двоих. Так ты идешь?

— Иду! — Хельги решительно вытащил меч из ножен, обернулся. — Не мешайте нам.

Дружина стояла потупясь.

Никем не задерживаемый, друид вытащил из кустов весло и уселся в челнок, но никуда не уплыл — хотя Хельги, чуть задержавшись, специально предоставил ему такую возможность:

— Я дождусь наконец тебя, ярл? Или раздумал?

Не ответив, Хельги уселся в лодку и перерубил связывающую ее с мостками веревку. Друид послушно заработал веслом.

— Дивьян, Лашк, Орай, — тихо шепнул Снорри. — Разденьтесь, прихватите луки и быстро на тот берег. Чтоб, ежели что… А мы уж тут поглядим.

— Поняли тебя, воевода, — кивнули все трое. Полетели на песок шлемы, кольчуги, рубахи…

Тем временем челнок достиг островка. Выйдя на берег, Хельги-ярл и Дирмунд направились к кривой сосне, росшей почти ровно посередине острова. Подле сосны виднелась неширокая, усыпанная прошлогодней хвоей поляна, за которой густо разросся дрок.

— По-моему, вполне подходящее место, — вполне дружелюбно кивнул на поляну друид.

— По-моему, тоже. — Хельги взмахнул мечом. — Защищайся же, темная тварь!

— Э, не так быстро… — Друид попятился и вдруг возопил: — Велимор!

Серой стремительной тенью выскочил из кустов волк с раскрытой пастью и, зарычав, бросился на ярла.

Хельги взмахнул мечом — и с ужасом почувствовал, как острое лезвие, не причиняя никакого вреда, прошло через волчью шею.

Волкодлак! Оборотень… Что ж… Имеется кое-что и на это.

Снорри и стоявшие на берегу воины тоже заметили, что на острове происходит что-то неладное. Хотя они и не слышали слов, но все видели. И выпрыгнувшего из кустов волка, и сгинувшего неизвестно куда Дирмунда-князя.

На бегу скидывая кольчуги, дружинники бросились в реку вслед за молодым воеводой. И не смогли проплыть ни сажени! Вода — светлая радостная летняя водичка — вдруг потемнела, превратившись в вязкий кисель.

— Вот так-то лучше, — прошептав заклинание до конца, засмеялся спрятавшийся в камышах Дирмунд. Оглянулся на волкодлака — что-то тот вяло действует, — с усмешкой достал спрятанный на груди камень. Волшебный камень Лиа Фаль — украденный символ древней ирландской веры. Подняв его вверх, зашептал заклятия…

А Хельги тем временем громко читал вису:

Злобу уйми,
Не клацай зубами,
Фафнира сын.
Знай, меч мой — осиновым колом
Стать может теперь
Для тебя,
Тьмою рожденный,
Фафнира сын.

И виса сделала свое дело! Да и не могла не сделать, недаром умение сочинять считалось важным искусством, недаром учил этому Велунд — колдун-кузнец, учитель и наставник юного Хельги.

Злобные глаза оборотня вдруг потухли, и сам он словно стал меньше, съежился, заскулил, закрыв лапами морду. Еще бы — рифмованное волшебное слово имеет страшную силу — им можно ранить, а можно убить, и все равно — человек ли перед тобой, великан ли, или оборотень-волкодлак с острыми, как лезвие секиры, клыками.

Прочитав последнюю строчку, Хельги поднял меч, чтобы побыстрее покончить с порождением Локи… Волк вдруг жалобно заскулил, заводил носом и, отпрыгнув в сторону, побежал в камыши, словно его там ждал кто-то. А может, и ждал? Тот же Дирмунд! Ну, коварный нидинг, сейчас ты за все ответишь сполна!

Не раздумывая, Хельги-ярл бросился следом за волкодлаком. А, вот они, в камышах, друид вроде как прогоняет волка, бьет его палкой, вот обернулся… Ага — явный испуг появился в черных глазах друида. Хельги с хохотом поднял меч… Что это за камень в руках у Дирмунда? Да это же Лиа Фаль, о, боги…

Вспышка!

Яркий, зеленовато-сиреневый взрыв.

И — никого.

Ни Дирмунда-друида, ни волкодлака. Один угрюмо сидящий на песке Хельги да плывущие к нему воины верной дружины.

— Ты снова перехитрил меня, друид, — поднимаясь, вздохнул ярл. — Впрочем, наша битва еще не закончена, и я отыщу тебя, куда бы ты ни скрылся, ибо сказано: я — тот, кто может! А значит, больше некому, верно, ребята?

Князь весело подмигнул воинам.

Глава 12

БАБУШКА ИЗ КАНАДЫ

Наши дни. Северная Норвегия

…Широкое туловище, втянутая шея, сова сидит неподвижно, ослепленная ярким светом. Рядом мелькнула какая-то тень, это вторая сова перелетела на другую ветку. Потом, расправив крылья, она улетает прочь, первая сова летит за ней. И обе скрываются в темноте.

Бьерг Вик. Старые подружки должны держаться друг друга

Аксель подогнал свой синий «СААБ»-такси ближе к площади, где останавливались рейсовые автобусы- огромные красно-синие «Неопланы», сверкающие подсветкой и лаком, и транспортные средства попроще — длинные и узкие, как селедки, «Швебусы». Автобусов было много, как и всегда в рождественские каникулы. Детские хоккейные команды, туристы, добропорядочные бюргеры, приехавшие навестить родственников, и публика совсем иного сорта — волосатые молодые люди в кожаных куртках с заклепками, в узких черных джинсах и высоких ботинках, у некоторых на лице черно-белый грим. Явно собрались на очередной фестиваль в Черный лес, мелькали уже по городу афиши.

Таксист вдруг насторожился — от остановившегося неподалеку городского автобуса прямо к нему, неуверенно оглядываясь по сторонам, продвигались двое — небольшого роста старушенция в белой теплой куртке и с выкрашенными в розовый цвет волосами, завитыми «мелким бесом», и с нею темноволосый подросток лет шестнадцати в старых порванных джинсах, свитере и заштопанной на локтях куртке — подобную одежку можно отыскать, наверное, только на какой-нибудь свалке. Светлые глаза парня казались испуганными, и вообще он был какой-то неадекватный, словно не от мира сего, — так шарахнулся в сторону от проскочившего мимо мотоцикла, словно увидел исчадие ада. Хорошо, старушенция крепко держала его за руку — попробуй вырвись.

Дождавшись, когда странная парочка подойдет ближе, Аксель завел двигатель:

— Куда едем, любезная госпожа?

— Ммм… Куда? — «любезная госпожа» со страхом оглядела машину, Аксель даже обиделся — не такой уж его «СААБ» и страшный, бывают автомобили гораздо хуже. Выскочив из салона, распахнул заднюю дверь:

— Прошу!

Неадекватный подросток — ну, точно, не все дома! — снова сделал попытку удрать, безжалостно пресеченную старухой. Резко выпрямившись, та взглянула на него черными, вспыхнувшими неожиданным бешенством глазами и, кивнув на такси, повелительно произнесла:

— Полезай!

Парень съежился, сделавшись еще более потерянным и несчастным, и, затравленно оглянувшись на бабку, со вздохом полез в салон.

— Так куда везти? — спросил старушенцию Аксель. Та прикрыла глаза, словно что-то припоминая, было такое впечатление, что она яростно копается в. собственных мозгах, если, конечно, они у нее еще были. Похлопав ресницами, старуха неожиданно протянула таксисту паспорт.

— Анна-Ханса Херредаг, — недоуменно пожав плечами, прочитал Аксель. — Гражданка Канады. Добро пожаловать в Норвегию! В гости к кому или так?

— В гости, — кивнула бабка, розовые кудряшки ее смешно дернулись. — Э-э… Бильрест-фьорд… усадьба Сигурда… Снольди-Хольм.

— Снольди-Хольм? — обрадованно переспросил таксист. — Так бы сразу и сказали! Вмиг домчу.

Проехав узкими улочками, синий «СААБ» вырулил на пригородное шоссе и прибавил скорость. Сзади послышались какие-то странные звуки. Впрочем, чего уж странного — это придурковатого парня вырвало! Вот, блин…

— Он вытрет, — сурово пообещала бабуля. «Меня на заднем сиденье укачивает», — вспомнил вдруг Аксель слова знакомого мальчишки, Ханса, родители которого погибли месяца полтора назад. Парень с тех пор так и жил один в двухэтажном доме на самой окраине Снольди-Хольма, местные власти что-то не торопились принимать какое-либо решение, впрочем, может, просто забыли? Не до того было на Рождество, не до Ханса. А тому что — покойные родители оставили на банковской карточке приличное количество крон, по крайней мере парню пока хватало, да и из благотворительного общества помогали, навещали частенько — что русская медсестра Марина из клиники доктора Норденшельда, что супруга Акселя — Марта. Но, конечно, долго так не могло продолжаться. Сколько Хансу? Даже, пожалуй, нет еще и четырнадцати. Марта говорила, у него из всех родственников только какая-то двоюродная бабка-прабабка в Канаде… В Канаде… Кстати, она и владела почти половиной дома.

Аксель обернулся, чуть сбросив скорость:

— Так вы из Канады, фру?

— Гм… да.

— И едете в Снольди-Хольм… Случайно, не к маленькому Хансу?

— К Хансу? — бабка снова прикрыла глаза, посидела молча. — О да, да, к Хансу. Это мой… мой родич.

— А этот парень, видно, внук?

— О, не внук, нет. Э… воспитанник!

— Ах, воспитанник… Подъезжаем. Вон тот дом с красной крышей и садом.

Аксель притормозил у самых ворот. Выйдя из машины, предупредительно распахнул дверь, помогая бабуле выбраться, и тут только обратил внимание на отсутствие у нее багажа. Ни чемодана, ни саквояжа, ни сумки! Даже дамского ридикюля со всякими там помадами, салфетками, тушью и прочим добром — и того не было. Однако странно… Может, оставили на вокзале? Или что похуже случилось?

— Багаж-то ваш, что, украли?

— Ба-гаж? — Старушенция на секунду прикрыла глаза и весело закивала. — О, да, да! Украли.

Да, та еще бабка! Хотя, с другой стороны, лучше уж, наверное, с ней жить, чем в приюте. Все ж какая-никакая, а родственница.

Прибывшие гости поднялись на крыльцо и что есть силы забарабанили в дверь. Аксель пожал плечами — что, позвонить-то никак было?

Впрочем, похоже, дома никого не было. Где же Ханс? А, наверное, еще в школе. Хотя нет, в какой школе? Каникулы… Ага, вот и он! Проснулся наконец.

В окне верхнего этажа появилась заспанная физиономия Ханса. Он так и сбежал вниз — щуплый, светло-русый, растрепанный — босиком, в распахнутой на груди пижаме.

— Привет, Ханс, долго спишь, — помахал ему Аксель.

Тот покрутил головой, непонимающе глядя на старушенцию и прибывшего с ней парня.

— Это родственники твои, — пояснил таксист. — Говорят, из Канады.

— Из Канады? Так вы — Анна-Ханса! — Губы мальчика растянулись в улыбке. — Мама про вас рассказывала. — Глаза его на миг погрустнели. — Что ж вы стоите на пороге? Проходите в дом! А где ваши вещи? А это кто? Ваш внук? Парень, тебя как зовут? Ты с нами будешь жить?

Аксель уселся в машину и поехал обратно в Гронг. Вечером концерт — наверняка кто-нибудь из размалеванной молодежи поедет на концертную площадку в Черном лесу.

Полицейский инспектор Ньерд Плеске, молодой человек лет двадцати трех, белобрысый и сероглазый, симпатичный, из тех, про которых женщины говорят — «душка», — вовсе не был плейбоем. И вовсе не потому, что не любил женщин, нет, он просто стеснялся. С детства таким был, стеснительным, даже познакомиться с девчонкой и то робел, так что девушки с ним знакомились сами и брали всю инициативу на себя, справедливо полагая, что вряд ли дождутся ее от такого интроверта. Войдя в сознательный возраст, Ньерд пытался с этим бороться, даже профессию выбрал самую что ни на есть общественную — всегда в гуще людей, тут уж никуда не деться. К делу своему относился добросовестно, однако высовываться не любил, потому и считался всего лишь обычным служакой из тех, что звезд с неба не хватают. А Ньерду, в общем-то, и не нужно было звезд, достаточно было уважения коллег, а в особенности — начальника, пожилого седовласого комиссара, чем-то похожего на неповоротливого добродушного сенбернара.

Вот он уже теребил по рации, не особо-то доверяя мобильным:

— Ну, что там, Ньерд?

— Подъезжаю, — обгоняя синий девятисотый «СААБ»-такси, доложил инспектор.

— Чего-то долго, — недовольно проскрипел динамик. — Как разберешься, сообщай немедленно.

Свистнув, рация отключилась.

— Хм, долго, — пожал плечами Ньерд. — Да вообще-то не так уж и долго.

Припарковав служебный «вольво» около уже оцепленной полицейскими автобусной остановки, он вышел из машины и направился к месту происшествия. Представляться не требовалось — не такой уж большой город, все полицейские друг друга знали. Напротив павильона сверкал огням белый микроавтобус с зеркальной надписью на капоте — «Амбуланс».

— Так он, говорите, жив? — Ньерд взял за локоть врача — лысоватого и пожилого. Тот кивнул на затащенные в машину носилки.

— Ну да, жив. Только в коме. Вообще, странный парень, одет в какое-то рубище.

Инспектор тщательно осмотрел неподвижное тело молодого мужчины — бледного, длинноносого, с реденькой рыжей бородкой и длинными волосами. Одет он был и в самом деле довольно странно — в грязный длинный балахон, узкие штаны с браслетами, плащ — такой, как показывают в фильмах про викингов. На кожаном поясе — вроде как пустые ножны от меча и какая-то сумка, вроде той, что носят туристы.

— Документов никаких?

— Нет, — доложил один из полицейских. Ньерд почесал затылок:

— Похоже, напрасно нас вызвали… Девчонки какие-то звонили, орали — мертвый на остановке. А он, оказывается, жив. Видно, плохо стало, вот и упал.

Полицейский опустил глаза:

— Так мы ж сообщили…

— Сообщили, — скептически усмехнулся инспектор. — А вообще, может такое быть, чтобы человек вдруг внезапно впал в кому? — Он повернулся к медикам.

— Был похожий случай, — кивнул лысоватый врач. — С тем русским парнем, помните?

— Ну да, ну да, — рассеянно покивал Ньерд. — Он, кажется, до сих пор в клинике?

— Да, у доктора Норденшельда. Говорят, интереснейший случай.

— Так и этого, может, туда? Врач рассмеялся:

— За русского заплатила музыкальная ассоциация, а кто заплатит за этого?

— Музыкальная ассоциация? — инспектор насторожился. — Так, может, и этот — музыкант? У них сегодня очередное сборище в Черном лесу. Потому и одет так.

— Да, — кивнул медик. — Там всяких придурков хватает. Музыкант, говорите? Что ж, придет в себя — скажет.

В стоящем рядом «вольво» вновь запищала рация. Ньерд открыл дверцу:

— Да, комиссар? Нет, комиссар. Похоже, не наш случай. Да, да, все равно посмотрю, раз уж приехал.

Инспектор вернулся к остановке. Пригладил рукой растрепавшиеся от ветра волосы, мельком взглянул на часы. Пять часов вечера, а уже заметно стемнело. Вокруг зажглись фонари, и сиреневые снежинки закружились в волшебном рождественском танце. Хорошо как, красиво…

— Комиссар, нам уже можно идти?

— Я не комиссар, я инспектор, — оглянувшись, машинально поправил Ньерд. Сзади стояли две девчонки — они, видно, и позвонили в полицию, заметив лежащее в сугробе тело. Одна темненькая, с косичками, лет тринадцати-четырнадцати, в зеленой куртке и голубых джинсах, другая постарше года на два, глазастенькая крашеная блондиночка, в легкой, украшенной стразами курточке из мягкой черной кожи и таких же джинсах.

— Я — Дагне, — представилась блондинка. — Дагне Ленстад, а это моя подружка, Блесси. Мы ждали автобуса, дурачились, бросались снежками, забежали за остановку, а там… прямо напротив контейнера.

Ньерд посмотрел на выкрашенный в яркий желто-зеленый цвет контейнер для старых вещей — интересно, полицейские там уже посмотрели?

Записав адреса девчонок, инспектор подошел к контейнеру. Было такое впечатление, что там не так давно кто-то копался — рядом, на снегу, были разбросаны какие-то детские вещи, вполне хорошие на вид джинсы, растерзанная женская сумка. Инспектор нагнулся… Пусто! Нет, кое-что есть — ключи и жетон от камеры хранения. Интересно, что же, никто не обращался по поводу кражи? И вещи в камере хранения… хотя, конечно, этот вопрос можно решить и без жетона.

Микроавтобус «Амбуланс», хлопнув дверями, мягко отъехал от остановки. Отпустив полицейских, инспектор уселся в машину, доложился начальству:

— Так и есть, не наш случай… Да, да, как очнется, обязательно съезжу, — и поехал домой ужинать.

Снег падал все сильней; мягкие и пушистые снежинки кружились в разноцветных огнях реклам.

Ханс, уже переодетый в джинсы и черную майку с логотипом известных «блэкушников» «Димму Боргир», угощал нежданно свалившихся на голову родственников тем, что нашлось в холодильнике, — замороженными котлетами, колой и остатками вишневого мороженого. Канадская бабуся Анна-Ханса не проявляла никакого интереса к приготовлению пищи, а уж о ее воспитаннике нечего было и говорить — настолько тот был странным. И ведь нельзя сказать, чтобы Ханс не пытался его разговорить, ничего подобного! Правда, тот ничего не отвечал… А, так ведь он же из Канады — ясно, ничего по-норвежски не понимает.

— Спик инглиш? Парень отшатнулся.

— Тоже не понимаешь? — Ханс почесал свою светлую шевелюру и улыбнулся: — А, ты, наверное, франкоязычный?! Же вудре… Э… Парле ва… Парле ву… Тьфу! Французского я точно не знаю… Будем объясняться на пальцах. Да что ж ты такой неразговорчивый?

Вообще, очень странным был этот парень, бабкин воспитанник, очень странным. Даже, как зовут, не смог ответить без бабусиной помощи, только промычал что-то — Велл… Мэллл.

— Вэлмор, что ли?

— Вэлмор, — бабуля скривила губы в улыбке. — Он, как бы это сказать, не совсем… э…

— Не совсем нормальный, что ли? — не выдержал Ханс.

— Вот. Да! Именно так.

— Оно и видно. А он с ножом не бросится?

— Нет, не бросится… Если я не прикажу.

Ханс вежливо улыбнулся — шутит старушка. Когда перешли к мороженому и коле, зазвонил мобильник. Бабка вздрогнула, но быстро совладала с собой, а вот Вэлмор чуть не упал со стула, бедняга!

Звонил Нильс, приятель, просил срочно приехать в молодежный клуб — нежданно-негаданно появились еще какие-то претенденты на аппаратуру.

— Какие еще претенденты? — недовольно переспросил Ханс.

— Из твоей, между прочим, школы!

— Из моей?

— Ну, может, из соседней. Ты приезжай давай, я уже позвонил Стигне.

Нильс отключился. Стигне, это была девчонка из их группы. Собственно, до ее появления никакой группы и не было, так, лабали на гитарах, Нильс — на соло, Ханс — на басу, да выступали иногда по клубам, зазвав кого-нибудь на роль ударника и звукача-режиссера. А вот перед самым Рождеством наконец отыскали ударника, вернее, ударницу — Стигне, высокую, длинноволосую, симпатичную. Тогда же и название придумали — «Шоколад Кинге» — «Шоколадные короли», так с тех пор и назывались. Репетировали постоянно, в молодежном клубе, принадлежавшем какой-то благотворительной организации и владевшем парой усилителей, комбиками, ударной установкой и монитором. И вот теперь, похоже, объявились конкуренты. Интересно, кто такие?

— Я тут отлучусь по делам, — накинул куртку Ханс. — Телевизор в холле, постельное белье в шкафу. Не скучайте. Если захотите в город, запасной ключ над входной дверью, на гвоздике. Ну, пока, вечером буду.

Простившись с гостями, Ханс пулей вылетел из дому — как раз сейчас должен был подойти автобус. Если повезет, Стигне как раз на него и сядет.

Едва Ханс покинул дом, темноволосый парень повалился на колени:

— О мой повелитель! Где мы?

— Очень и очень далеко, — сверкнув черными глазами, усмехнулась бабуся — Анна-Ханса Херредаг — гражданка Канады. — Мне нужно отправить обратно тело… Мое старое тело. Пусть Дирмунд Заика хоть немного побудет собой… и сыграет роль князя! Чувствую, много придется разгребать после него… Однако приходится идти на риск и надеяться только на верных слуг и на помощь богов, которые и так слишком милостивы ко мне, ведь это они помогли вернуть Камень! Обратившийся в несчастную старуху Черный друид Форгайл Коэл торжествующе вытащил из кармана куртки ярко сверкнувший Камень. Лиа Фаль — колдовской символ Ирландии, зов ее кельтских богов.

— Но… как же мы теперь отыщем твое старое тело, мой князь? — осторожно поинтересовался отрок.

— А нам и не нужно его искать, Велимор, — глухо засмеялся друид. — Надо лишь произнести заклятие над Камнем… И обагрить его человеческой кровью.

— Ночью убьем этого? — понимающе кивнул молодой волхв.

— Нет. — Друид мотнул головой, и розовые, мелко завитые волосы его смешно затряслись. — Он может пригодиться.

— Тогда возьми мою! — поднял глаза Велимор. — Всю, до последней капли.

Друид потянулся к лежащему на столе ножу:

— По-видимому, так и придется сделать. Не бойся, я не возьму всю…

Содрогнувшись, волхв Велимор закатал рукав, обнажая вены. Видно было, как задрожали от страха его губы.

Полыхнув глазами, друид резко полоснул лезвием прямо по локтевому сгибу. Волхв дернулся, и на стол брызнула темная кровь.

— О великий Кром Кройх! — возопил друид. — О Морриган, о Дагд, о богиня Дану, испейте же ваш любимый напиток, насладитесь же и помогите…

Он упал на пол, покатился, забившись в судорогах, и в уголках накрашенных ярко-красной помадой губ выступила пена…

— О Кром!

Марина Левкина, русская медсестра из частной клиники доктора Норденшельда, звонила в дверь уже довольно долго. На собрании членов благотворительной организации было решено оказывать трагически лишившемуся обоих родителей мальчику — Хансу Йохансену — всемерно возможную помощь. Вот и сейчас, по дороге на работу, Марина завезла Хансу продукты, из которых на выходных намеревалась сварить суп. Интересно, сколько еще бедному ребенку жить одному? Хотя это, наверное, уж куда лучше, чем в приюте. Все-таки родной дом, хоть и опустевший, но все же…

Однако же что ж он не открывает? Ведь договаривались… Левкина достала мобильник… Никакого ответа! То есть гудки-то шли, и длинные, только вот трубку никто не брал. И главное, музыки в доме слышно не было… Может, Ханс ушел куда-нибудь? Придется заехать в следующий раз или попросить Марту, жену таксиста Акселя… Кстати, вот Акселю-то и удобней всех будет завезти, все равно каждый день мотается в Снольди-Хольм и обратно. Марина пошла обратно к машине — не новому, но вполне еще боеспособному «форду-сиесте» — обернулась в воротах… В нижнем окне, где столовая, дернулась штора.

Проснулся, наверное!

Марина вновь поднялась на крыльцо, позвонила…

Дверь открыла улыбчивая старушка с ярко-розовыми кудрявыми волосами.

— Я Анна-Ханса Херредаг, — не переставая улыбаться, представилась она, держа за спиною руки. — Гражданка Канады.

— А, так вы бабушка Ханса! — с облегчением воскликнула Левкина. — А мы уж так вас ждали. Возьмите продукты, — она поставил на порог тяжелую сумку, — это от благотворительной организации, я там в волонтерах. А где же Ханс, небось, спит еще?

— Ушел, — улыбнулась бабуся. — Придет вечером. Из-за его спины выглянул бледный темноволосый подросток с испуганным лицом дебила.

— Гу даг! — поздоровалась с ним Марина. Не ответив, парень тут же убежал внутрь коридора. Правая рука его, в локте, была замотана окровавленной тряпкой.

Мой воспитанник, Вэлмор, — кратко пояснила бабуля. — Рада была вас видеть. Со стуком захлопнулась дверь.

— Я тоже. — Пожав плечами, Марина пошла к машине, почти физически ощущая две пары глаз, устремленных ей в спину.

— Странные какие-то родственники у Ханса, — покачала она головой, отъезжая. — Ну, все равно не чужие. Теперь-то уж точно не заберут парня в приют. — Она улыбнулась: завтра, да, да, уже завтра, из Петербурга прилетает мать с маленьким сыном-первоклассником, которого Марина не видела аж с лета. Уже были куплены подарки, аккуратно сложены в спальне: матери — теплая пуховая куртка, а сыну — кроссовки и игрушечная железная дорога, очень даже не дешевая, между прочим.

— Кто это был, повелитель? — боязливо озираясь, поинтересовался волхв Велимор.

Друид отмахнулся:

— Не знаю. Какая-то женщина.

Форгайл Коэл думал. Зря, ох зря, взял он с собой этого трусоватого парня. Обуза! Самая настоящая обуза. Сам-то друид мог пользоваться знаниями того, чье тело и мозг захватил черным заклятием, а вот что касалось молодого киевского волхва. Может, его убить? Нет, слишком поздно. Значит, нужно как-то использовать, чтоб зря хлеб не ел… Тем более что ему теперь и хлеб-то не нужен, только кровь, живая кровь, ведь Велимор — оборотень, а это может и пригодиться. Пока, правда, неизвестно зачем и как, но кто знает? Эх, был бы жив Варг! Он-то местный, уж с его-то помощью враз отыскали бы и отступницу Магн… и Того, кто составлял вторую часть Хельги-ярла! Того, кто может… Страшно подумать — что именно может.

Друид скосил глаза на Велимора. Тот притулился в углу дивана и медленно потягивал чай из большой красной чашки, сработанной из неизвестного легкого материала… из «пластмассы» — подсказывало чужое знание. Встав, Форгайл подошел к окну, внимательно осматривая округу, чувствуя, как волхв следит за ним затравленным взглядом. С нехорошей усмешкой друид повернулся к незнакомому серебристому предмету, похожему… да вообще ни на что не похожему! Сундук какой-то. В мозгу всплыло название — телевизор — и какая-то «Санта-Барбара». А вот если нажать на эту штучку…

Друид так и сделал.

— …приветствует вас, уважаемые господа телезрители!

Появился в «сундуке» какой-то лохматый мужик в голубой одежде, завидев которого Велимор с воем убежал в спальню.

— Мы, Ральф Гриль и оператор Ларе Кенстади, желаем вам приятного вечера. К криминальным новостям. Инспектор Ньерд Плеске любезно согласился ответить на некоторые наши вопросы. Добрый вечер, инспектор.

— Здравствуйте…

Друид приглушил звук и поднялся в спальню, где буквально за шиворот вытащил из-под кровати волхва.

— Сядь и смотри, — жестко приказал он. — Если не хочешь, чтобы я превратил тебя в камень.

Дрожа всем телом, Велимор спустился по лестнице.

— Это всего лишь картинки, — кивнул на работающий телевизор Форгайл. — Они не могут напасть на тебя и причинить вред. Как и ты не можешь с ними ничего сделать, ну разве что выключить. Но от этого они не перестанут существовать. — Друид выключил телевизор и снова включил. — Чувствую, где-то здесь рядом должна быть еще одна управляющая штука — пульт. Ага, вот, кажется, она… Ну-ка, подай-ка, Велимор. Да не бойся, это же не змея, не укусит! Вот…

На экране вновь возник лохматый мужик и рядом с ним — другой, молоденький и белобрысый. Время от времени их лица сменялись движущимися картинками.

— О! — Узнав автобусную остановку, Велимор показал пальцем на экран.

— Вижу, — сухо кивнул друид и прибавил звук. Что-то не понравилось ему такое внимание к месту их появления.

— …случайно оказавшимися здесь девушками. Пострадавший, чье имя сейчас устанавливается, вовсе не стал жертвой преступников, а, скорее всего, потерял сознание от причин, так сказать, внутреннего характера, которые сейчас устанавливают медики…

На экране вдруг появилось огромное фото Дирмуда. Велимор отшатнулся:

— Так это же…

— Да, это я. Вернее, князь Дирмунд. И что с того?

Экран крупно наехал на белобрысого:

— И последний, можно сказать, провокационный вопрос. Правда ли, говорят, что незнакомец тайно исчез из городской больницы?

— Без комментариев.

— Наше колдовство подействовало, Велимор, — выключив телевизор, облегченно улыбнулся Форгайл.

— Об этом тебе сказал этот сундук?

— А ты не так уж и глуп, волхв. Тебе следует побыстрее привыкнуть к тому, что тебя окружает, иначе ты будешь мне не помощником, а обузой. Сможешь?

— Прикажи, и я попробую, мой господин.

— Завтра же попрошу Ханса показать тебе город.

— Ханс — это наш парень?

— Ну да. Какой-то мой внук или правнук, точно не разберу.

— Твой внук?!

— Ну, внук этой женщины, в теле которой я нахожусь. Боги помогли нам — теперь не нужно скрываться и вызывать ненужные подозрения у местных жителей. Можно приступить к главному — к поиску. Жаль, тебе не осилить язык… Впрочем, для начала перестань смотреть на все так, словно тебя стукнули дубиной по голове. В здешних поселениях имеются самодвижущиеся повозки, они называются… — друид прикрыл глаза, — автомобиль, трамвай, автобус. В доме тоже много чего есть, чему не следует удивляться. Пойдем, я покажу… А заодно посмотрю и сам.

Форгайл засмеялся.

Когда Ханс вечером вернулся домой, бабуля из Канады объясняла своему воспитаннику, как пользоваться унитазом. Тот понятливо кивал и даже несколько раз отважился спустить воду.

Инспектор Ньерд Плеске все-таки посетил камеру хранения. Багаж — большой пластиковый чемодан на колесиках и саквояж желтой кожи — был на месте. Ньерд не поленился осмотреть его — таблетки от давления и головной боли, теплые носки, свитер, перчатки, шерстяная кофта — вещи, какие возят с собой бальзаковского возраста дамы, в боковом кармашке саквояжа — фотография светловолосого мальчика с подписью на обратной стороне — «Ханс. 13 лет». Внук, наверное…

Вернув вещи на место, Ньерд отыскал администратора зала, оказавшегося высокой улыбчивой девушкой, которой инспектор вручил найденный жетон, попросив позвонить, ежели хозяева вещей так и не объявятся.

— Ну, конечно, позвоню, — улыбнулась девушка — ей очень шли темно-красный приталенный пиджак с эмблемой транспортной компании и черная, чуть выше колен, юбка. — Да вы и сами можете звонить, инспектор. Телефон вон, на стене. — Она кивнула на крупные зеленые цифры. — Спросите Фриду.

— Хорошо, — прощаясь, кивнул Ньерд. Уже подходя к машине, обернулся — стоящая за прозрачными дверями девушка смотрела на него. И даже махнула рукой!

Инспектор тоже помахал в ответ… Красивая девушка. И кажется, добрая. А хорошо было бы пойти с ней, скажем, в кафе или на дискотеку. Впрочем, чего уж там в кафе! В ресторан «Христиания» — самый шикарный в городе. Ньерд зажмурил глаза, представив эту девушку, Фриду, в шикарном черном платье с голой спиной и рядом — себя, в темно-синем, недавно подаренном родителями костюме, в сверкающей ослепительной белизною сорочке, при галстуке… Мечты, мечты… Садясь в машину, инспектор еще раз оглянулся. Фриды уже не было. Жаль…

Он выехал на центральную улицу и резко нажал на тормоз — какой-то подросток резко выскочил из-за угла, едва не попав под колеса. Хорошо, Ньерд успел затормозить, а парень, бросившись в сторону, поскользнулся, упал. Инспектор быстро выпрыгнул из машины, помог парню подняться. Вроде бы цел.

— Как ты?

Подросток непонимающе замотал головой, черная шевелюра его растрепалась, в светлых, широко раскрытых глазах явственно читался испуг.

— Имя, фамилия? — представившись, привычно поинтересовался Ньерд.

— Вэлмор его зовут, он иностранец, — подбежал к инспектору белобрысый мальчишка в черной, с заклепками, курточке, распахнутой на груди. На свитере просматривались изображение каких-то черепастых уродцев и непонятная надпись.

— А ты-то хоть кто?

— Ханс Йохансен из Снольди-Хольма.

— А, — вспомнил инспектор. — Это у вас там недели две назад девчонка пропала?

— У нас, — улыбнувшись, кивнул пацан. — Стигне. Только она нашлась почти сразу.

— Да уж, — Ньерд усмехнулся. — Рассказывал комиссар… Парень тот, с ножом, не объявлялся?

— Не видал, — Ханс повертел головой. — Я думал, вы его давно уж поймали.

— Не все так сразу, — вступился за честь мундира инспектор. — Этот твой приятель, он что, немой?

— Говорю ж, иностранец. Из Канады приехал, вместе с моей бабушкой.

— С бабушкой? — Ньерд вспомнил вдруг чемодан… Ну, конечно! То-то этот белобрысый сразу показался знакомым — «Ханс. 13 лет».

— А твоя бабушка, случайно, ничего не теряла? Ханс пожал плечами:

— Не знаю. Если только вещи — совсем пустая приехала, ни сумки, ни чемодана.

— Что ж сразу-то не обратилась? Эх, бабули, бабули… Слушай-ка, — Ньерд порылся в кармане. — На, перепиши телефон… Пусть твоя бабуля позвонит, спросит Фриду. Она ей вещи и выдаст!

— Ой, спасибо, инспектор!

— Энд ю, — Ньерл повернулся к нарушителю, стоявшему у машины с самым дурацким видом — открыв рот, парень во все глаза таращился на мигающий светофор. — Хэй, мистер!

— Он франкоязычный.

— Месье! Никакой реакции.

— Да бросьте, инспектор, — махнул рукой Ханс. — У Вэлмора, похоже, не все дома. — Он крутнул пальцами у виска и пожаловался: — Прогуливаю вот его — бабушка попросила — будто у меня своих дел нет!

— Получше присматривай за своим родственником, — садясь в машину, предупредил Ньерд. — И вообще, гуляли бы вы где потише. — Он посмотрел на поток машин, с рычанием сорвавшийся от светофора.

Оглянулся на них и Вэлмор. Задрожав всем телом, схватил Ханса за руку, даже вскрикнул от ужаса.

— Ну и ну, — покачал головой Ньерд. — Он что, у себя в Канаде машин не видел?

Ханс повел плечом:

— Может, из резервации…

Проводив взглядом отъехавший «вольво» инспектора, он оглянулся на родственника:

— Эй, Вел! Ты и в самом деле больше не выкидывай таких штук, ладно? Не то попадешь под машину… Ну, что? Пошли, покажу тебе клуб. Посмотришь, как мы играем, может, понравится.

— О любезнейший юноша! — схватив Ханса за руку, неожиданно бросился на колени Вэлмор. — Веди скорей меня обратно в дом, ибо не в силах я справиться с этими смрадными железными чудищами, рыкающими, аки львы. Смерть, смерть моя близка!

— Да поднимись ты, — с досадой сплюнул на тротуар Ханс. На них уже начинали оглядываться прохожие. — И сколько раз тебя предупреждать, не говори по-французски, я все равно его не понимаю. Ну, вставай же! Идем…