/ Language: Русский / Genre:adv_history / Series: Империя Великих Моголов

Вторжение в рай

Алекс Ратерфорд

Некогда маленький Бабур с удовольствием слушал рассказы отца о своих знаменитых предках, Чингисхане и Тамерлане, и не предполагал, что очень скоро сам станет правителем, основателем династии Великих Моголов. И что придет время воплощать в жизнь заветную мечту его рода — поход на Индию…

И вот настал тот час, когда Бабур во главе огромного войска подошел к пределам Индостана. За спиной остались долгие годы лишений, опасностей и кровопролитных сражений. Бабур оказался достойным славы великого Тамерлана. Но сможет ли он завладеть этим богатейшим краем? Или его постигнет судьба многих завоевателей, потерпевших неудачу в Индии? Бабур отчаянно смел и не любит терзать себя сомнениями. А между тем впереди притаилась страшная опасность, способная перечеркнуть не только его замыслы, но и саму его жизнь…


Алекс Ратерфорд

«Вторжение в рай»

Основные действующие лица

Родители, братья, сестры, бабушка и дядя Бабура:

Ахмед, владыка Самарканда, дядя.

Исан-Давлат, бабушка по материнской линии.

Джехангир, единокровный брат.

Ханзада, старшая сестра.

Кутлуг-Нигор, мать.

Умар-Шариф, владыка Ферганы, отец.

Жены Бабура:

Айша, дочь вождя манглигов.

Махам, любимая жена, мать Хумаюна.

Гульрух, мать Камрана и Аскари.

Биби-Мубарак, дочь вождя юсуфзаев.

Дильдар, мать Хиндала и Гульбадан.

Сыновья:

Хумаюн.

Камран.

Аскари.

Хиндал.

Дочь: Гульбадан-бегим, Гульбадан.

Родичи, ферганские владыки:

Азар-хан, удельный владыка — единственный не предавший из родичей Бабура.

Махмуд, владыка Кундуза.

Мирза-хан, вождь клана.

Тамбал, удельный владыка.

Ближний круг Бабура:

Бабури, бывший мальчишка с рынка, лучший друг.

Байсангар, изначально командир в Самарканде, в дальнейшем преданный военачальник Бабура, и его тесть, отец Махам.

Касим, один из политических советников, которого Бабур часто использовал в качестве посла, казначей Кабула.

Вазир-хан, молочный брат отца, в детстве и начале правления состоял при Бабуре главным наставником.

Абдул-Малик, лекарь.

Фергана:

Баба-Кваша, управитель придворного хозяйства.

Баки-бек, придворный астролог.

Фатима, начальница служанок.

Квамбар-Али, визирь.

Рехана, старуха, чья бабка находилась при войске Тимура, разграбившем Дели.

Роксана, наложница Умар-Шарифа, отца Бабура и мать Джехангира.

Вадид-Батт, управляющий Исан-Давлат, бабушки.

Ядгар, любимая блудница Бабура из публичного дома в Фергане.

Юсуф, казначей.

Племенные вожди Бабура:

Али-Дост, вождь из западной Ферганы.

Али-Гошт, конюший, впоследствии начальник снабжения войск.

Али Мазид-бек, владыка Ширукийяха.

Баба-Ясавал, воин из Герата.

Хуссейн-Мазид, глава клана сайрам, кузен Али Мазид-бека.

Главные враги Бабура в Центральной Азии:

Шейбани-хан, могущественный вождь узбекских кланов, кровный враг соплеменников Бабура и всех потомков Тимура (Тамерлана).

Персия:

Исмаил, шах Ирана.

Мулла Хусейн, шиитский мулла, служивший шаху Исмаилу.

Турция:

Али-Гули, главный канонир.

Кабул:

Балул-Айюб, великий визирь.

Хайдар-Таки, хранитель государевой печати.

Мухаммад-Муквим Аргун, вождь хазареев.

Вали-Гуль, хранитель сокровищницы.

Индия:

Бува, мать султана Ибрагима Лоди.

Фируз-хан, индийский военачальник.

Владетельный дом Гвалияра, обладатели алмаза Кох-и-Нур — «Горы света».

Рана Санга (Санграм Сингх), правитель раджпутского княжества Мевар.

Султан Ибрагим Лоди, владыка Делийского султаната и верховный правитель Индостана.

Рошанна, служанка Бувы.

Предки Бабура:

Чингисхан.

Тимур, более известный на западе под именем Тамерлан, представляющим собой искаженное Темир-ленг, «Железный хромой».

ГОРА СВЕТА

Я пишу сие, не дабы посетовать: все написанное мною — сущая правда. И не ради самовосхваления, но единственно для того, чтобы поведать о случившемся. В этой истории я был решительно настроен писать обо всем исключительно правдиво. И как результат, излил в этих строках все хорошее и дурное, что видел от отца своего, родичей и чужих людей. И да простит меня за это читающий…

«Бабур-наме», записки Бабура, основателя империи Великих Моголов.

Часть 1

НАСЛЕДНИК ТИМУРА

Глава 1

Смерть среди голубей

Стоял летний вечер 1494 года. Днем глинобитные, пропеченные солнцем стены маленькой крепости в Центральной Азии были серыми, словно слоновья шкура, но сейчас закат придавал им в глазах Бабура розоватый оттенок. Вдали виднелась тусклая, с красноватым отливом полоса реки Яксарт, что несла свои воды на запад по погружающейся в сумрак равнине. Поерзав на каменной ступеньке, Бабур снова устремил взгляд на эмира, своего отца, расхаживавшего по крепостной стене, сцепив руки на бирюзовых застежках халата. Хотя историю, которую он рассказывал своему двенадцатилетнему сыну, тот слышал уже не раз, на лице правителя читалось волнение. Впрочем, размышлял Бабур, рассказ стоил неоднократного повтора. Он слушал внимательно, не упуская то и дело всплывавшие новые детали, украшавшие повествование. А когда отец дошел до той части, которую всегда повторял слово в слово, без малейших изменений, как священную молитву, губы сына зашевелились, беззвучно проговаривая те же слова, ибо он давно помнил их наизусть.

— Так и случилось, что наш предок, великий Тимур, — Тимур Воитель, чье имя означает «Железо» и чьи кони исходили кровавым потом, когда он скакал галопом через весь мир, — создал державу, не имевшую себе равных. Хотя в молодости он получил в бою тяжкую рану, и с тех пор одна его нога была короче другой, так что его одолевала хромота, он привел под свою власть земли, простирающиеся от Дели до Средиземного моря, от изобильной Персии до диких степей у Волги. Но удовлетворился ли этим Тимур? Конечно же нет! Даже в преклонные годы он оставался крепок и силен телом, тверд, как скала, и не ведал предела в своих стремлениях. Последний его поход, совершенный девяносто лет назад, был направлен против Китая. Грохот копыт двухсот тысяч всадников отдавался в его ушах, когда он выступил на врага, и победа, несомненно, осталась бы за ним, не реши сам всемогущий Аллах призвать его к себе, дабы великий завоеватель мог вкусить отдохновение в Раю, близ престола Всевышнего. Но как славный Тимур, пусть и воистину величайший из воителей, превзошедший даже другого твоего предка, Чингисхана, сумел сие совершить? Я вижу вопрос в твоих очах, и да, ты прав, задавая его.

Видя полнейшее внимание Бабура, эмир одобрительно погладил сына по голове и вновь возвысил свой полный поэтического воодушевления голос.

— Тимур был смышлен и отважен, но прежде всего он был великим вождем, умевшим вести за собой людей. Мой отец рассказывал, что глаза его были подобны свечам, лишенным блеска, и если человек встречался взглядом с этим приглушенным светом, то уже не мог по своей воле отвести взора. Тимур же заглядывал в самые души воинов, и вещал им о славе, что будет греметь эхом на протяжении столетий, шевеля безжизненную пыль, в которую обратятся к тому времени их погребенные в земле кости. А еще он вещал о сверкающем золоте и мерцающих драгоценных камнях, о стройных красавицах, чьи черные волосы подобны шелковым занавесям, какие они видели на невольничьих рынках его прекрасной столицы, в Самарканде. Прежде же всего рассказывал о том, что им, по праву рождения, предначертано владеть миром. И когда они внимали звучному голосу Тимура, он пробуждал в их разуме видения, а в сердцах такую отвагу, что они последовали бы за ним и сквозь пылающие врата ада. И не стоит думать, сын мой, будто Тимур был варваром…

Эмир столь энергично закачал головой, что бахрома, которой был отделан его малиновый, шелковый тюрбан, метнулась из стороны в сторону.

— Нет, он был воистину просвещенным мужем. Его столица Самарканд поражала красотой и великолепием зданий, слыла цитаделью учености и познаний. Однако Тимур знал, что завоеватель не должен позволять ничему — и никому! — становиться на своем пути, а потому в достижении цели не ведал сомнений и не допускал в свою душу жалость.

Эмир прикрыл глаза, словно видя воочию славные дни своего великого предка, о котором вещал с таким искренним восторженным возбуждением, что на лбу его выступили крупные капли пота, которые он утер желтым шелковым шарфом.

Бабур, как всегда воодушевленный навеянными рассказом отца образами, улыбнулся, показывая родителю, что разделяет его горделивую радость. Но тут, прямо на его глазах, лицо отца изменилось. Его глаза, только что светившиеся лихорадочным блеском, потускнели, выражение лица сделалось безрадостным, даже мрачным. Улыбка Бабура растаяла. Обычно отец завершал свой рассказ славословием Тимуру, но сегодня эмир продолжил унылым, дрожащим голосом:

— Но я, хоть и прямой потомок великого Тимура, — кто я таков? Чем обладаю? Всего лишь Ферганой, державой протяженностью в двести миль в длину и сто в ширину. Ты только посмотри на нее: пастбище для коз и овец, окруженное с трех сторон горами!

Взмахом руки он указал на возносящиеся ввысь, окруженные облаками пики горы Бештор.

— И это в то время, когда всего в трехстах милях к западу, мой брат правит золотым Самаркандом, а на юге, за хребтом Гиндукуш, мой двоюродный брат владеет изобильным Кабулом. Я же их бедный родственник, ничтожный и презираемый, хотя кровь в моих — и твоих! — жилах, та же самая, что и у них.

— Отец…

— И пусть все мы, чем бы ни обладали, потомки царственного Тимура, — прервал его эмир дрожащим от страсти голосом, — чего стоит любой из нас в сравнении с ним? Мы бранимся, словно вожаки мелких кланов, стараясь каждый удержать, а то и прибрать к рукам жалкие клочки его некогда великой державы. И моя вина в этом столь же велика, как и моих родичей.

Теперь его голос исполнился гнева.

— Восстань ныне Тимур из мертвых, он плюнул бы нам в лица, за всю нашу глупость и ничтожество. Каждый из нас с гордостью добавляет к имени титул «мирза», напоминая всем и каждому, что он потомок великого властелина, но захотел бы он, с той же готовностью, признать нас? Не пришлось бы нам пасть перед ним на колени и молить о прощении за то, что мы столь бездарно распорядились нашим наследием, забыв о былом величии?

Сильная рука правителя до боли сжала плечо Бабура.

— Ты уже достаточно взрослый, чтобы понять меня: вот почему я говорю тебе все это. Мы в долгу перед Тимуром. Он был великим мужем, сын мой. В твоих жилах течет его кровь — никогда не забывай об этом. Стань таким, как он, если сможешь. Будь достоин своего происхождения и добейся в жизни большего, чем я.

— Я попытаюсь, отец… Обещаю.

Несколько мгновений отец молчал, внимательно всматриваясь в лицо сына, затем, с видимым удовлетворением, хмыкнул, и отвернулся. Бабур оставался неподвижен: этот внезапный страстный порыв потряс его. Осмысливая услышанное, он не сразу заметил, что солнце уже почти село. Как и многими другими вечерами, он созерцал зазубренный скалистый ландшафт, смягченный сумерками. Снизу, из быстро сгущавшейся тьмы, доносились крики мальчишек-пастухов, собиравших своих коз и овец, чтобы отогнать их в селение. К ним добавлялось мягкое, непрерывное воркование: стайка так любимых отцом белых голубей возвращалась домой, на голубятню.

Бабур услышал сорвавшийся с уст отца легкий вздох, как будто тот признал, что в жизни, как бы то ни было, есть место не только разочарованиям, но и удовольствиям. На глазах сына отец отпил прохладной воды из кожаной фляги, висевшей у него на поясе, и на лицо его вернулось умиротворенное выражение. Повернувшись, он поспешил по крыше к венчавшей ее конической голубятне, частично нависавшей над сухим оврагом внизу. Его расшитые золотом туфли из красного бархата шлепали по обожженной глине, а он уже, на ходу, протягивал руки, с нетерпением ожидая возможности приласкать своих голубок с нежностью возлюбленного. Бабура от этого зрелища воротило: с его точки зрения, безмозглые птицы были на что-то годны лишь в ощипанном виде, если приготовить их в гранатовом соусе и приправить толчеными грецкими орехами.

Мысли Бабура вновь обратились к Тимуру и его совершавшим завоевательные походы воинам. Каково это, чувствовать, что весь мир принадлежит тебе? Захватить город и увидеть, как его царь валяется в пыли у твоих ног? Да, что ни говори, а отец прав — это совсем не то, что управлять маленьким княжеством Фергана. Мелочность отцовского двора нагоняла тоску. Взять хотя бы главного визиря Квамбара-Али, потного и вонявшего, словно старый мул, да и похожего на мула со своими длинными, желтыми зубами. Вечно нашептывает что-то отцу на ухо, осматривая все вокруг выпученными, налитыми кровью глазами. Тимур наверняка отсек бы этому противному дуралею голову, не раздумывая ни минуты. Впрочем, подумалось Бабуру, возможно, он сделает это сам, когда станет правителем.

Скоро настанет время молитвы, а там и идти на женскую половину ужинать. Сын правителя вскочил со ступеньки, и в этот момент раздался оглушительный треск. Стена под его ногами содрогнулась, а через несколько секунд что-то приглушенно громыхнуло. Он непроизвольно вытянул руку, чтобы сохранить равновесие, и только тогда осознал, что ничего не видит. Что происходит? Может, это один из тех подземных толчков, что время от времени сотрясают крепость? Но нет, непохоже, звук какой-то другой. Попытавшись вздохнуть, он закашлялся, наглотавшись пыли, забитые той же, едкой пылью, глаза, стали слезиться.

Бабур инстинктивно вскинул руки, прикрывая лицо и голову, и тут услышал быстрый, приближающийся топот. Сильные руки схватили его и потащили назад, взволнованный голос произнес:

— Владыка, ты в безопасности.

Отрок узнал этот глубокий голос, он принадлежал Вазир-хану, командиру личной отцовской стражи.

— Что ты имеешь в виду?

Слова давались с трудом: во рту было слишком сухо и грязно, язык почему-то еле ворочался. Бабур сам едва понял, что произнес, и, отплевавшись, попытался заговорить снова.

— Что… случилось? — удалось произнести ему более-менее внятно. — Это землетрясение или что?

Еще произнося эту фразу, Бабур разлепил слезящиеся глаза, и сам увидел ответ. Большой участок стены, тот самый, где находилась голубятня, просто исчез, словно огромная рука великана отломила его, будто кусок лепешки. Иссушенная, потрескавшаяся на нещадном солнце глина рассыпалась: голуби порхали в воздухе, словно снежинки.

Вывернувшись из хватки старавшегося оберечь его воина, Бабур устремился вперед, вдруг с ужасом осознав, что нигде не видит отца. Что с ним случилось?

— Владыка, прошу тебя, вернись.

Холодный пот выступил на лбу отрока, когда он, добравшись до края обвалившейся стены, взглянул вниз, в ров. Сквозь клубы медленно оседавшей пыли можно было различить обломки части стены и голубятни, рухнувших на скалы, но никаких признаков отца поначалу не увидел. Потом он разглядел малиновый тюрбан, зацепившийся за торчавший из расселины в скале куст. Значит, отец упал вместе с голубятней. Он засыпан, изранен, может быть, даже мертв, с содроганием подумал Бабур.

Пока он смотрел вниз, воины с горящими факелами выбежали из ворот у подножия крепости и стали торопливо спускаться в служившее рвом скалистое ущелье.

— Шевелитесь, дурачье, живее! — ревел Вазир-хан, подскочивший к Бабуру и снова обхвативший его, от греха подальше, рукой.

В молчании они смотрели, как внизу, в оранжевом свете разгонявших сгущавшийся сумрак факелов, воины поспешно разгребали обломки.

Один из них откопал мертвого голубя и нетерпеливо отшвырнул тушку в сторону.

Отец…

Бабур никак не мог совладать с дрожью, охватившей все его тело. Внизу, во рву, где воины разгребали обломки сухой глины и камня, он приметил что-то, показавшееся ему похожим на обрывок ткани. Кусок отцовского халата. Совсем недавно материя была бледно-голубой, но сейчас, пропитавшись кровью, приобрела пурпурный оттенок. Еще несколько мгновений, и воины откопали из-под завала тело отца, показавшееся Бабуру таким же изломанным и безжизненным, как голубиный трупик. Воины подняли глаза, чтобы стоявший высоко на стене командир приказал им, что делать дальше.

Вазир-хан жестом приказал им нести тело в крепость, после чего оттащил Бабура от края и мягким усилием заставил отвернуться и не смотреть вниз. Несколько мгновений он печально, но в то же время задумчиво смотрел сверху вниз на Бабура, потом опустился на колени и коснулся лбом земли.

— Будь славен, Бабур-мирза, новый правитель Ферганы. Да воспарит душа твоего отца в Рай, подобно птице.

Бабур вытаращился на него, пытаясь уразуметь услышанное. Его отец, всего несколько мгновений назад полный жизни, теперь мертв? Он больше не услышит отцовского голоса, не ощутит на голове его теплую ладонь, не окажется в его медвежьих объятиях? Никогда больше они не поедут охотиться в долинах Ферганы, не будут сидеть по ночам бок о бок у лагерного костра, слушая, как смешивается со свистом усиливающегося ветра пение их усталых бойцов.

Он начал плакать, сначала бесшумно, потом навзрыд, содрогаясь от судорожных, рвущихся из глубины, рыданий.

Он плакал, охваченный не только печалью, но растерянностью и сомнениями. Получается, он теперь правитель… Но сможет ли он оправдать надежды своего отца и стать достойным славы великих предков?

По какой-то причине перед его внутренним взором вдруг предстало не отцовское лицо, а совсем другое, лицо мужчины постарше, скуластого, с жестким взглядом, глазами, «подобными свечам, лишенным блеска».

А вот голос, звучавший в его сознании, был отцовским и повторял, как молитву, одно и то же: «Кровь Тимура течет в моих жилах».

Губы Бабура начали повторять это снова и снова, сначала беззвучно, потом вслух, и с большей уверенностью. Он оправдает надежды отца и будет достоин великого предка.

Выпрямившись во весь рост и утерев слезы, а заодно испачкав лицо грязным рукавом, он заявил:

— Я должен сам сообщить матери, что случилось.

Хотя Фарида, прекрасная молодая жена Квамбара-Али, и возбуждала его, на сей раз он занимался с ней любовью не столь страстно, как обычно, ибо сколь бы ни было сильно вожделение, визирю не давало покоя другое. Столь внезапная и необычная кончина правителя поставила его в положение, когда подумать следовало о многом, а вот времени на размышления, если он хотел действовать, было совсем мало. Что же, теперь владыкой станет двенадцатилетний мальчишка? Возможно, да… но опять же, возможно, и нет. Поспешно ополоснув водой гениталии и снова облачившись в тяжелый, парчовый халат, визирь торопливо покинул покои Фариды и даже не оглянулся.

Шагая по внутренним переходам крепости, освещенным мерцающими масляными лампами, он уловил стенания, доносившиеся из гарема властителя. Ну что ж, покойного надлежит оплакать, и проводят эту церемонию, вне всякого сомнения, мать и бабка Бабура, та еще парочка. С ними следовало постоянно держаться настороже: как бы ни была глубока их скорбь, едва ли она заставит их хоть на миг забыть о необходимости защищать Бабура и отстаивать его интересы.

Визирь подошел к залу приемов, куда созвал остальных сановников Ферганы, и когда стражи распахнули перед ним обтянутые зеленой кожей двери, обитые бронзовыми гвоздями, и впустили, то увидел тех, кто уже прибыл раньше него.

Присутствовал плотный, коренастый казначей Юсуф, носивший на толстой шее длинную цепь с золотым ключом, знаком его сана, коротышка Баки-бек, придворный астролог, нервно теребивший пальцами четки, и жилистый, с нависавшими бровями Баба-Кваша, управитель двора. Отсутствовал лишь Вазир-хан.

Сановная троица расселась, скрестив ноги на красном, узорчатом ковре перед пустующим троном. Никем не занятый престол владыки выглядел сейчас не более, чем предметом обстановки. Бросалось в глаза, что красный бархат обивки выцвел, позолота слегка потускнела, а подушки с золотым шитьем поистерлись от времени.

— Да уж, — промолвил Квамбар-Али, обводя взглядом лица собравшихся, — ну, кто бы мог подумать?

Он умолк, желая прежде, чем продолжить, услышать остальных.

— Такова была воля Аллаха, — нарушил молчание Баки-бек.

— Очень жаль, что ты не смог предсказать это печальное событие, — ехидно промолвил Баба-Кваша. — Видать, на сей раз звезды не пожелали раскрыть тебе свои тайны.

Астролог побагровел от возмущения.

— Богу не всегда угодно, чтобы человек знал, что ему предначертано, особенно если речь идет о правителе, который в глазах своих подданных сам должен быть подобен божеству.

— Я не имел в виду ничего обидного, только имей наш эмир возможность предвидеть свою кончину, то, может, и не оставил бы во главе страны двенадцатилетнего мальчишку, который теперь наследует его трон, — с расстановкой произнес Баба-Кваша, покачивая головой.

Пульс Квамбара-Али участился.

— Вот именно. Ясно ведь, что державе для выживания необходим сильный и многоопытный правитель. Шейбани-хан с его стаей узбекских псов поднимут лай у наших ворот, едва прознают о случившемся. Он поклялся отсечь головы у всех отпрысков Тимура, выколоть им глаза и сложить из этих голов башню. И уж, конечно, зеленый юнец не сможет отвадить от Ферганы столь опасного врага.

Все закивали, с печальным и озабоченным видом, как будто все их помыслы были единственно о процветании и безопасности Ферганы.

— А ведь угрозу для нас представляют не только узбеки. Наш последний владыка сумел завести немало врагов даже в своей семье — его походы на запад, во владения собственного брата, владыки Самарканда, не могут быть забыты.

— Конечно, владыка Самарканда — великий воитель, — медленно произнес Квамбар-Али.

Перед его мысленным взором на миг предстал увесистый кошель из пурпурного бархата, набитый золотыми монетами. Тот самый, который хан, во время своего последнего посещения Ферганы, сунул ему в подставленную с готовностью руку. В ушах снова прозвучали слова соседнего правителя: «Если Фергана будет нуждаться во мне, пошли весть, и я не заставлю себя ждать». А если хан взойдет на трон своего брата, щедрая награда не заставит себя ждать и тех, кто этому поспособствует.

— Нельзя забывать и о правителе Кабула, который приходится умершему двоюродным братом и тоже происходит из дома Тимура, — промолвил Баба-Кваша, глядя визирю прямо в глаза. — Он мог бы защитить Фергану.

Квамбар-Али склонил голову в учтивом согласии, мгновенно придя к решению нынче же вечером, пока шанс не упущен, послать гонца за горы, на северо-восток, к хану Могулистана.

— Мы должны быть осторожны, — произнес он вслух, с видом глубокой задумчивости. — Нам необходимо время, чтобы все как следует обдумать и решить, что наилучшим образом соответствует интересам юного мирзы Бабура. Разумеется, трон должен достаться ему, но когда он войдет в возраст. А до той поры нам надлежит подыскать среди соседних правителей регента, который сумеет обеспечить безопасность Ферганы.

«А уж там, — подумал он про себя, — этому мальчишке Бабуру не видать трона, как своих ушей. Дело нехитрое — несчастный случай, и вопрос закрыт».

И тут все четверо сидящих мужчин напряглись — в помещение вошел Вазир-хан. Вид у него был усталый, а на смуглом, обветренном лице выделялся розовый шрам — давний след от удара мечом, лишившего его еще и правого глаза, казался совсем свежим, словно был получен не десятилетие, а всего несколько недель назад.

— Приношу свои извинения, почтеннейшие, — промолвил он, приложив ладонь к груди и кивая Квамбару-Али в знак признания того, что визирь, по своему сану, занимает среди присутствующих самое высокое положение.

— Я удвоил караулы вокруг крепости, но пока все спокойно. Тело покойного владыки готовится к погребению: обряд будет совершен завтра подобающим образом.

— Спасибо тебе, Вазир-хан. Мы все в долгу перед тобой.

— Вы обсуждали вопрос о назначении регента Ферганы? — спросил Вазир-хан, усевшись рядом с Квамбаром-Али и вперив в лицо визиря немигающий взгляд.

— Да. Мирза Бабур слишком юн для того, чтобы возложить на себя бремя правления, а нам угрожает дикая стая узбекских псов.

При упоминании узбеков визирь скривился и сделал вид, будто сплюнул.

— Спору нет, Бабур еще юн, но он единственный выживший сын нашего владыки, и его готовили к правлению чуть ли не с младенчества. Таково его предназначение, и именно этого желал для него отец. Бабур смел, решителен и схватывает все на лету. Уж мне ли не знать — как только стало ясно, что Бабур его единственный наследник, владыка приказал мне обучать его воинскому делу. Я провел немало времени, практикуя с ним бой на мечах, стрельбу из лука, показывая, как обращаться с копьем и секирой. Кроме того, Бабур не по годам смышлен. Конечно, для владыки этого маловато, но на то и нужны мы, пятеро, чтобы помогать ему в начале правления, — спокойно заявил Вазир-хан.

— Мой дорогой Вазир-хан, если бы все было так просто, — с улыбкой отозвался визирь. — В мирное время да, твой план бы вполне годился, но алчность хищных узбеков не ведает предела. Едва они прослышат о том, что владыка Ферганы умер, оставив свою державу мальчишке, как тотчас нагрянут к нам, выпустят нам потроха и овладеют нашими женщинами.

— И что ты предлагаешь, визирь?

— Нам следует обратиться к одному из родичей нашего почившего владыки с просьбой принять бразды правления и оберегать трон до тех пор, пока мирза Бабур не повзрослеет. Вопрос лишь в том, к кому обратиться.

— Понятно. Ну что ж, я всего лишь воин, и у меня сегодня вечером забот по горло. Ваши головы мудрее моей, и да поможет вам Всевышний принять верное решение.

Вазир-хан встал, поклонился и медленно вышел из тронного зала. Но едва оказавшись снаружи, он ускорил шаги и, выйдя во двор, поспешил к находившемуся по ту сторону крепости гарему покойного правителя.

Бабур сидел возле своей матери, Кутлуг-Нигор, послушно подставив голову, в то время как та поглаживала ее, запуская пальцы в длинные, черные волосы сына. Когда он, запинаясь, рассказал о случившемся, она побледнела так, что мальчик испугался, уж не лишилась ли его матушка чувств, а ее глаза лишились всякого выражения, словно женщина ослепла. И лишь потом, осознав ужасную правду, несчастная вдова стала раскачиваться вперед и назад, издавая жалобные, горестные стоны. Хотя покойный правитель, разумеется, имел наложниц, она была его единственной женой, и их связывали по-настоящему прочные узы.

Его бабушка, Исан-Давлат, перебирала струны лютни, и печальная мелодия, отдаваясь эхом, разносилась по помещению, словно мечущаяся в поисках убежища птица. Ее волосы, совершенно седые, но густые, словно у девушки, чем она любила прихвастнуть, были заплетены в переброшенную через плечо косу. Карие, как изюм, очи заметно покраснели, однако даже сейчас эта женщина сохраняла самообладание. В конце концов, как объяснила бабушка Бабуру, борясь с подступавшими слезами, она не кто-нибудь, а ханум, ведущая свой род от самого Чингисхана, прозванного Священным Правителем, великого воина, за два столетия до Тимура завоевавшего половину известного мира.

Глядя на лицо бабушки, Бабур припоминал ее постоянные споры с его отцом насчет того, кто был более великим воителем, Чингисхан или Тимур. Исан-Давлат никогда не упускала случая рассказать, что Бабур появился на свет головастым младенцем, из-за чего роды были долгими и мучительными. И она во время схваток говорила дочери, что ее отпрыск, как и Чингис, непременно появится на свет, зажав в младенческом кулачке сгусток крови, что предвещает судьбу великого завоевателя. И даже то, что этого не случилось, ничуть ее не обескуражило:

— Все равно сердцем чую, быть ему великим властителем.

Словно почувствовав, что он думает о ней, Исан-Давлат подняла глаза на внука, и тот узрел в ее взгляде нечто, чего не замечал раньше: неуверенность.

Она отложила лютню.

— Ханзада, а ну, распорядись насчет ледового шербета, — велела она своей шестнадцатилетней внучке.

На глазах Бабура его сестра, стройная, грациозная девушка, поднялась на ноги и поспешила к дверям, чтобы кликнуть служанку. У самого выхода, куда почти не достигал свет масляных ламп, она чуть не столкнулась с Фатимой, старшей прислужницей гарема, чье простое, широкое лицо было все в потеках от слез.

— Госпожа, — заговорила она прежде, чем Ханзада успела открыть рот, чтобы распорядиться насчет холодного шербета, — госпожа, Вазир-хан просит твою благородную матушку и бабушку принять его.

— Неужто нельзя подождать с этим до утра? У нас траур, и нам нужно отдохнуть перед погребением.

— Он говорит, это очень важно.

Фатима и сама умоляюще простерла руки, словно ходатайствовала за воина.

Ханзада оглянулась на мать и бабушку, те переглянулись.

— Ладно, — сказала Кутлуг-Нигор, — мы примем его. Бабур, оставь нас, пожалуйста.

— Но почему? Я останусь.

— Делай, что тебе сказано!

Его мать выпрямилась.

— Нет, — вмешалась вдруг Исан-Давлат. — Не забывай, он теперь новый владыка Ферганы. Что бы ни хотел сказать Вазир-хан, это явно касается его больше, чем любой из нас. Пусть остается.

Кутлуг-Нигор посмотрела на юное, но решительное лицо сына, на его упрямо выставленную челюсть и кивнула. Три женщины прикрыли нижнюю часть лиц платками и встали: старуха посередине, дочь и внучка по обе стороны от нее. Бабур, поднявшись, отступил от них в сторону: слова, произнесенные бабушкой, что-то в нем переменили, породили тревогу и в то же время возбуждение.

Пройдя под низкой притолокой, Вазир-хан простерся ниц перед женщинами.

— Прошу простить за вторжение, величайшие…

— В чем дело?

Сверкавшие над вуалью глаза Исан-Давлат внимательно изучали его лицо.

— Дело касается его величества, — промолвил Вазир-хан, бросив взгляд на стоявшего в сторонке, в тени Бабура. — Ему грозит опасность. Вот мы тут говорим, а в это время другие строят козни, замышляя, ради своей выгоды, лишить его трона.

— Можешь говорить прямо — кто «строит козни»? — требовательно произнесла Исан-Давлат. На ее высоких скулах проступили красные пятна, свидетельствующие о гневе.

— Мы верим тебе, Вазир-хан, — промолвила более мягко Кутлуг-Нигор. — Ты был самым преданным военачальником правителя. Более того, твоя мать была кормилицей моего мужа. Вы с ним молочные братья, а такие узы не менее прочны, чем узы крови. Думаю, именно на тебя я могу положиться в том, чтобы ты позаботился о моем сыне… защитил его, как сделал бы это отец. Пожалуйста, говори открыто. Что ты узнал?

— Темный заговор вызревает в стенах этой крепости, гнусная и бесчестная измена. Визирь и другие члены дивана, личного совета владыки, замышляют лишить Бабура трона, предложив его другому правителю. Они думают, будто я слышал лишь конец их разговора и не в курсе их изменнических замыслов, но я находился снаружи, за дверью, и слышал все. Они, разумеется, объясняют все заботой о благе державы, говорят, что твой сын еще слишком юн для престола, будто, если они не пригласят регента, который будет править, пока Бабур не повзрослеет, Фергану ждет хаос. Но все эти сановники давно подкуплены соседними правителями, и каждый постарается передать трон тому, кто его нанял. Единства между ними нет, и быть не может, а вот семена раздора они могут посеять запросто, и семена эти дадут кровавые всходы в виде соперничества, усобиц и нескончаемой кровной вражды. Но главное, кто бы ни победил в этой распре, твоему сыну долго не жить, потому что, пока он жив, он останется для победителя главной угрозой.

— Но это немыслимо. Мой сын — потомок Тимура, а жизнь родичей священна для всех членов нашего дома…

Голос Кутлуг-Нигор дрогнул, и она умолкла.

— Что мы должны сделать?

Исан-Давлат схватила Вазир-хана за руку, и он подивился тому, как сильна эта, казалось бы, иссохшая старуха. Впрочем, чему удивляться — она унаследовала не только кровь Чингисхана, но и его дух.

— Да, что мы должны сделать?

Бабур вышел из тени. Масляные лампы, установленные в стенной нише, осветили его напряженное лицо.

— Мы должны действовать быстро и решительно, — отрывисто произнес Вазир-хан. — Завтра, сразу после похорон его величества, твоего отца, нам следует немедленно объявить о твоем вступлении на престол. Прямо здесь, в крепости, в придворной мечети. Как только мулла совершит ритуал, назвав тебя владыкой перед лицом Аллаха, любой, кто осмелится оспорить твою власть, будет считаться предателем. Но, конечно, чтобы все прошло как надо, свидетелями церемонии должны стать верные люди. На моих воинов можно положиться. Да и многие из ферганской знати, думаю, охотно тебя поддержат — особенно, если ты пообещаешь наградить их за верность.

— Подай-ка мне бумагу, перо и чернила, — приказала внучке Исан-Давлат. — Нам не удастся провести эту ночь в трауре, оплакивая утрату, ибо бездействие грозит обернуться для нас еще худшей бедой. Я знаю, на кого можно положиться, а кто не заслуживает ни малейшего доверия. Иные глупцы не обращают на меня внимания, вообразив, будто я уже ослепла и оглохла от старости, но я все примечаю. И не доверю писцу послания, которые намерена сейчас составить: я напишу их сама. А тебе, Вазир-хан, следует позаботиться о том, чтобы каждое письмо попало к тому, кому оно адресовано. Если кто-то поинтересуется, что это за депеши ты рассылаешь, скажи — приглашения на поминальное пиршество. Отчасти так оно и есть, но одновременно это будет приглашение в мечеть, на церемонию провозглашения Бабура правителем. Я созываю всех заслуживающих доверия вождей, которых можно собрать сюда за полдня, и попрошу, чтобы сразу по завершении похорон они, без лишнего шума, не привлекая внимания, отправились в мечеть. Бабур, иди-ка сюда, садись рядышком и посвети мне лампой.

Спустилась ночь, крепость погрузилась в тишину, а старуха все писала и писала, прерываясь лишь для того, чтобы заточить перо или приказать принести еще чернил. Бабур дивился тому, как хорошо она разбиралась в сложных, запутанных родственных связях, дружеских отношениях, вражде и соперничестве между кланами и знатными семьями, прослеживая связи, восходившие чуть ли не ко временам Чингисхана, и впервые мысленно поблагодарил ее за то, что она, бывало, часами рассказывала ему о том, кто из племенных вождей друг, кто враг и, главное, — почему. А еще, глядя на решительную, суровую линию ее рта, он молча радовался тому, что эта сильная и мудрая женщина на его стороне.

Как только очередное письмо было написано, лист бумаги, заполненный турецкими письменами, складывали, запечатывали и вручали Вазир-хану, с тем чтобы он доверил его одному из своих людей. Вскоре снаружи, со двора, донесся отдававшийся эхом стук копыт уезжавших верхом гонцов. И лишь когда над туманом раздался призыв к молитве, Исан-Давлат отложила свое перо.

Глава 2

Первая кровь

С высоты седла Бабур смотрел, как восемь воинов Вазир-хана заносили в гробницу серо-зеленый жадеитовый саркофаг с телом его отца. Чтобы камень не натирал плечи, они подложили под гроб толстые овечьи шкуры, но он был очень тяжел; смуглые лица воинов покрылись потом, а один из них даже споткнулся. Все, видевшие это, охнули, ибо, упади саркофаг наземь, это сочли бы ужасным предзнаменованием. У Бабура перехватило дыхание, и он непроизвольно покосился на стоявшего неподалеку визиря, но лицо Квамбара-Али оставалось бесстрастным.

— Осторожно, парень, ты несешь нашего повелителя, — подал голос Вазир-хан, и воин, выпрямившись, снова подставил плечо под свою ношу, продолжив медленный путь по пологому спуску, что вел к погребальной камере в глубине гробницы.

Отец Бабура позаботился о своем мавзолее заранее, причем очень давно. Бабур был еще младенцем, которого не спускала с рук грудастая кормилица, когда правитель созвал со всей Ферганы и даже за ее пределами лучших каменщиков и прочих мастеров. Под его личным присмотром они приступили к возведению на берегу реки Яксарт, примерно в полутора милях от крепости Акши, уменьшенной версии величественной усыпальницы Тимура в Самарканде. Сейчас яйцевидный купол строения, выложенный изразцовой плиткой яркого аквамаринового и насыщенного кобальтового цветов, сверкал в лучах июньского солнца.

«Отец мог бы этим гордиться», — подумал Бабур, и эта мысль породила на его напряженном лице нечто напоминающее улыбку.

Как только саркофаг пропал из виду, толпа — от придворных и знатных вождей в шелковых одеяниях, до простых пастухов, пахнувших так же, как и животные, за которыми они ухаживали, разразилась рыданиями. Люди, вне зависимости от занимаемого положения, разрывали на себе одежды и посыпали увенчанные тюрбанами головы землей в соответствии с ритуалом, возникшим еще до Чингисхана. Однако кто знает, что на самом деле творится в их головах? Вожди откликнулись на призыв Исан-Давлат и прибыли на похороны, но сможет ли он положиться на них, когда придет время?

— Остерегайся тех, кто делает вид, будто не имеет никаких амбиций, потому как это неестественно, — всегда предупреждал его отец, и Бабур, вспомнив об этом, непроизвольно бросил взгляд в сторону Вазир-хана, чего, впрочем, тут же устыдился. Со смертью отца, если не считать матери и бабушки, этот рослый, со стальным хребтом, воин, которого он знал всю свою жизнь, был человеком, заслуживающим доверия более всех на свете. Так-то оно так, но вот как обстоят дела с тем седобородым, с оспинами на лице вождем, который прискакал ночью из своей горной твердыни в такой спешке, что его одежда насквозь пропиталась потом — и своим, и конским? Или вон с тем, с заячьими зубами и выбритой, на старинный монгольский манер, головой, который как-то раз был наказан отцом за козни, обман и алчность и лишь недавно получил прощение? Исан-Давлат, рассылая приглашения, вынуждена была идти на риск: несмотря на свой возраст, Бабур понимал, что некоторые из предполагаемых союзников, могут легко превратиться в самых настоящих шакалов.

Но сейчас ему осталось только одно — ждать, первым же делом надлежало проститься с отцом. Вазир-хан, склонив голову, принял усыпанные драгоценными камнями поводья. Бабур слез с коня, утер слезы и глубоко вздохнул. Ему предстояло отвести любимого отцовского муллу и важнейших из участников похорон вниз, в крипту, дабы воздать усопшему повелителю последние почести. На долю секунды ему до боли захотелось ощутить нежное прикосновение материнской руки, но Кутлуг-Нигор, так же как его сестра и бабушка, в соответствии с обычаем, оставались в гареме. Женщинам в подобных церемониях участвовать не полагалось: они молчаливо простились с умершим, проводив взглядами кортеж, удалявшийся из крепости по направлению к быстрому, полноводному Яксарту.

Приблизившись к темному зеву мавзолея, Бабур увидел, что Квамбар-Али уже ухитрился оказаться впереди него: он так рвался быть первым, что от торопливого шага разлетались полы его коричневого халата.

— Визирь!

Голос Бабура прозвучал строго. Получилось совсем неплохо.

Подавив гримасу раздражения, Квамбар-Али остановился и отступил в сторону.

— Повелитель…

— Мы прощаемся с моим отцом, и я, как подобает, пойду первым, — заявил Бабур и, шагнув мимо остановившегося визиря, не преминул, будто нечаянно, наступить каблуком на его обутую в мягкую туфлю ногу. Это тоже получилось неплохо.

— Конечно… повелитель.

Учтивым жестом Бабур пригласил муллу присоединиться к нему, и Квамбару-Али пришлось двинуться по низкому, темному проходу за ними следом. За ним, сообразно своему высокому сану, шествовали остальные члены придворного совета. Юсуф, казначей, нес в руках чашу, полную сверкающих золотых монет, которую предстояло поставить в ногах у саркофага. Баба-Кваша держал толстую, в красном кожаном переплете, книгу, куда, как управляющий дворцовым хозяйством, скрупулезно заносил все расходы двора. Ей тоже предстояло остаться в гробнице в знак того, что владыка отбыл в мир иной, оставив свои земные дела в полном порядке. Баки-бек нес хрустальный шар, атрибут должности придворного астролога, намереваясь позже, по окончании церемонии, заглянуть в его таинственные глубины и с прискорбием оповестить всех, что, как говорят звезды, небесам не угодно видеть на троне зеленого юнца.

Уже спустившиеся придворные жались к сырым, холодным стенам крипты, в то время как по тесному проходу прибывали все новые. Спертый воздух подземелья наполнился запахом пота: Бабура сдавили со всех сторон так, что он едва мог пошевелиться. Мулла, сначала тихо, потом все громче, так, что его голос стал разноситься по всему подземелью, начал читать молитвы, а по хребту Бабура вдруг пробежал холодок. Он находился под землей, в замкнутом пространстве. Что, если враги выберут этот момент, чтобы нанести удар? Он представил себе алую кровь, хлынувшую из рассеченного горла прямо на жадеитовый гроб, украшенный тонкой резьбой в виде тюльпанов и нарциссов. У него едва не вырвался крик, но ему удалось взять себя в руки, и все обошлось резким, хриплым вздохом. Однако на него навалились слабость и головокружение: силясь совладать с собой, Бабур закрыл глаза. Несмотря на юные годы и не ведавший бритвы подбородок, он обязан быть мужчиной, ибо в том случае, если проявит мужество и сыграет свою роль как следует, через несколько часов его провозгласят повелителем Ферганы.

«В твоих жилах течет кровь Тимура».

Он еще раз повторил про себя слова, которые отец произносил так часто и с такой гордостью, и, когда они отдались эхом в его сознании, перед мысленным взором возникли образы великих сражений давнего прошлого и еще более великих завоеваний грядущего. Кровь его вскипела, душа преисполнилась решимостью, вкупе с праведным гневом: как смеет кто-то даже помышлять о том, чтобы лишить его принадлежащего ему по праву наследия?

Бабур нащупал украшенный драгоценными камнями кинжал, который мать перед началом церемонии, засунула за его пурпурный кушак, и, когда пальцы сомкнулись на рукояти, дыхание юного наследника выровнялось. Он испытующе огляделся по сторонам и убедился, что люди Вазир-хана находятся здесь, в крипте. Конечно же, они не подпустят убийцу к будущему правителю… или подпустят? Всматриваясь в их лица, он вдруг понял, как мало ему известно о людях, которые его охраняют. До вчерашнего дня он считал верность всех сановников и придворных его семье чем-то само собой разумеющимся. Но сегодня все изменилось.

Его пальцы крепко сжали рукоятку кинжала. Он снова сосредоточил свое внимание на мулле, звучным, глубоким голосом, нараспев, возглашавшим:

— И да пребудет милость Аллаха с нашим владыкой Умар-Шарифом, ныне вкушающим отраду в райских садах. Мы же, оставшиеся в сей земной юдоли, уроним жемчужные слезы скорби, вызванные разлукой. Но в то же время возрадуемся, ибо ведомо нам, что владыка припадает к чистейшему источнику несказанного блаженства.

Закончив погребальное песнопение, мулла сложил руки и попятился от саркофага к проходу. Как ни было тесно в усыпальнице, присутствующие расступались, давая дорогу священнослужителю.

Прикрыв на миг глаза, Бабур молча попрощался с отцом, которого по-настоящему любил, и, сдерживая слезы, молча последовал за муллой в проход и далее, к солнечному свету. И тут вдруг что-то просвистело у самого его левого уха, словно пролетела птица. От испуга и неожиданности он отшатнулся — неужели снаружи кто-то в такой час затеял ястребиную охоту? Юноша огляделся, желая увидеть, кто смеет предаваться забавам над телом владыки Ферганы, но никакой охотничьей птицы, с горящими глазами, в усыпанном каменьями ошейнике, с шелковыми кисточками на когтях и зажатым в кривом клюве куском кровоточащей плоти поблизости не было. А что было, так это дрожавшая, вонзившись в землю у ног Бабура, стрела с черно-синим оперением. Еще несколько дюймов, и она пронзила бы его тело.

Толпа разразилась испуганными криками. Люди начали разбегаться, ища укрытия за деревьями и кустами, со страхом глядя в вечернее небо, словно ожидая, что оно вот-вот потемнеет от тучи стрел. Вожди кланов пронзительно кричали, призывая подать им коней, их воины схватились за собственные луки и стрелы. Вазир-хан почти мгновенно оказался рядом с Бабуром, прикрывая мальчика своим телом и оглядывая окрестности. На равнине у реки возможных укрытий было не так уж много, но большого валуна или кучки кустов вполне хватило бы, чтобы укрыть одинокого лучника, умелый, направляемый злобой выстрел которого мог оказаться смертельным. Резким взмахом руки в латной перчатке Вазир-хан послал группу конных стражей прочесать окрестности в поисках возможных убийц.

— А тебе, повелитель, нужно немедленно вернуться во дворец.

Бабур все еще не мог оторвать глаз от стрелы.

— Смотри! — Он наклонился и выдернул ее из земли. — Тут что-то накручено на древко.

Бабур разорвал красный шнур, крепивший к стреле лист пергамента, развернул его и всмотрелся в письмена. Турецкая вязь была ему знакома, но буквы плясали и прыгали перед его глазами, никак не желая складываться в слова.

Вазир-хан забрал у него письмо и прочел вслух:

— «Могущественный Шейбани-хан, владыка мира, с подобающей учтивостью сообщает, что, прежде чем луна успеет трижды родиться и умереть, он завладеет выгребной ямой, именуемой Ферганой, и прилюдно помочится на ее трон». Поганый узбек!

Воин презрительно сплюнул, однако Бабур приметил на его лице тень тревоги.

— Что это?

Подбежавший астролог выхватил послание из пальцев Вазир-хана, пробежал глазами текст, и Бабур услышал, как тот резко втянул в себя воздух. Сцепив руки и раскачиваясь на пятках взад-вперед, коротышка заголосил:

— Шейбани идет на нас, этот алакчи, этот убийца… Вижу, вижу это! Он едет на черном скакуне, копыта коего сокрушают в пыль черепа людей… — Его голос сорвался на визг: — Шейбани-хан идет! Смерть и разорение идут за ним по пятам!

Тут рядом с Бабуром образовался и Квамбар-Али, следом за которым поспешали казначей с управляющим. Вся троица сокрушенно качала головами.

— Совет соберется сегодня же вечером, сразу по завершении церемонии. Шейбани-хан не рассылает пустых угроз, — заявил визирь.

Юсуф и Баба-Кваша поддержали его энергичными кивками, Баки-бек — тоже. А вот со стороны Вазир-хана никаких знаков согласия не последовало. Напротив, он смотрел на визиря так, что Квамбару-Али это явно не понравилось.

— Визирь, мне кажется, тебе стоило бы попытаться успокоить людей. Если тебе понадобится навести порядок, мои воины в твоем распоряжении.

— Ты прав, Вазир-хан, благодарю тебя.

Квамбар-Али склонил увенчанную тюрбаном голову и поспешил прочь: остальные советники последовали за ним. Слыша, как Баки-бек на ходу бормочет что-то насчет надвигающегося конца, Бабур ощутил прилив раздражения. Взойдя на трон, он подберет себе астролога получше, чем этот бесхребетный червяк. Непонятно, как только отец его терпел — и почему вообще приблизил к себе? Возможно, семья Баки-бека в кои-то времена сослужила добрую службу и заслужила награду.

Поскольку стало ясно, что немедленной атаки, скорее всего, не последует, люди начали понемногу выбираться из своих укрытий, отряхивая пыль с одежды. Однако из уст в уста стало передаваться имя Шейбани-хана, а следом послышались сетования и плач, как будто люди решили, что участь их уже предрешена — и будет плачевна. Подняв глаза к небу, Бабур увидел, что его, нежданно-негаданно, затянуло пригнанными ветром с равнины, закрывшими солнце темными тучами. На лицо упали капли дождя.

— Повелитель!

Вазир-хан снова встряхнул его, на сей раз так сильно, что плечо мальчика чуть не выскочило из сустава.

— Это послание, — понизив голос до настоятельного шепота, произнес воин, — вовсе не от Шейбани-хана. Ну, как такое могло бы быть? Шейбани со своими ордами кочует по ту сторону гор, он никак не мог так быстро прознать о кончине твоего отца. Нет, все это разыграно, и не иначе как Квамбаром-Али. Возможно, он надеялся убить тебя, но в любом случае планировал нагнать на людей страху, поселить в их сердцах панику, чтобы они думали будто нуждаются в защите, которую им не сможет обеспечить малолетний правитель. У него свой план, а у нас свой — и мы не должны от него отклоняться. Поезжай в крепость, только нигде, ни с кем не останавливайся. Я последую за тобой, как только смогу.

Проникнувшись звучавшей в голосе Вазир-хана тревогой, Бабур кликнул коня и вскочил в седло. На секунду Вазир-хан придержал его повод и сказал:

— Еще немного, повелитель, всего несколько часов, и все будет в порядке.

С этими словами он хлопнул коня по лоснящемуся крупу и подал своим стражникам знак следовать за Бабуром.

Уже скача галопом по пучковатой траве, под усилившимся дождем, Бабур оглянулся через плечо. Ему удалось разглядеть Квамбара-Али, стоявшего, воздев руки, перед возбужденной толпой. Интересно, что он там делает, успокаивает их или, наоборот, подливает масла в огонь паники? Мальчик нутром чуял, что Вазир-хан прав: злодейская рука, направлявшая стрелу с посланием, принадлежала вовсе не узбеку.

Порывшись в глубоком кармане стеганой попоны, куда он сунул стрелу, Бабур нашарил ее, перехватив на миг поводья зубами, вытащил, разломал пополам и бросил на землю. Обломки приземлились на темные кучки овечьего помета.

— Как прошла церемония, сын мой?

Кутлуг-Нигор спала с лица, глаза ее покраснели от слез. Бабур слышал доносившийся из глубины гарема приглушенный плач: женщины, в соответствии с обычаем, оплакивали усопшего правителя в своих покоях. Ему показалось, что всхлипывания их звучат странно, словно в унисон — как будто каждая боялась умолкнуть первой.

— Все нормально, матушка, — ответил он, решив не рассказывать ей о неприятном происшествии, по крайней мере, до поры до времени. До сих пор ему ни разу в жизни не случалось утаивать ничего от матери, но что было делать: узнав, что ему грозила опасность, она бы до смерти перепугалась.

— А твой отец? Он упокоился с миром?

— Да, матушка. Мы вознесли молитвы, и он обрел покой в Раю.

— Ну что ж, стало быть, настало время позаботиться о живых.

Она хлопнула в ладоши, и вперед выступила Фатима, ближайшая служанка, державшая в руках желтое шелковое одеяние, расшитое золотой и серебряной нитью с цветочным узором, и того же, желтого цвета, бархатную шапку, увенчанную качающимся павлиньим пером. Кутлуг-Нигор почтительно приняла у прислужницы облачение и сказала:

— Это тронное одеяние повелителя Ферганы. Оно твое.

Протянув руку, Бабур коснулся поблескивающей ткани и ощутил горделивую дрожь. Облачение правителя теперь принадлежит ему.

Шелк под пальцами ощущался гладким и прохладным.

От размышлений его оторвал донесшийся снаружи топот копыт, и он выглянул в окно, выходившее на внутренний двор. Уже смеркалось, сумрак разгоняли зажженные факелы и в их свете было видно, как во двор на всхрапывающих, взмыленных скакунах въехали Вазир-хан и мулла.

Скоро в крепость вернутся и остальные участники погребальной церемонии, а значит, настанет время осуществить план, который даст ему право носить это одеяние.

Бабур взглянул на мать: вид у нее был встревоженный, но глаза полны решимости.

— Быстрее! — сказала Кутлуг-Нигор. — У нас мало времени. Наверное, оно тебе велико, но мы сделаем, что можем.

С помощью Фатимы она облачила сына в просторный халат, туго перепоясала кушаком, старательно приглаживая складки, и возложила на длинные, черные волосы головной убор.

— Смотри, сын мой, сейчас ты еще только наследник, но к тому времени, когда взойдет луна, уже будешь правителем.

Она подняла зеркало из полированной бронзы, и Бабур увидел свое отражение — слегка напуганное, но упрямое юное лицо.

— Ханзада! — позвала его мать: у нее явно имелась мысль насчет того, как лучше придать Бабуру воистину царственный вид. Сестра дожидалась в коридоре и на зов матери явилась незамедлительно, держа в руках нечто завернутое в зеленый бархат. Бережно положив сверток, она почтительно развернула бархат и извлекла из ножен кривой меч.

Кутлуг-Нигор приняла клинок у дочери, и протянула Бабуру.

— Это Аламгир, меч справедливости, символ Ферганы.

Он узнал рукоятку, напоминавшую по форме орла, мастерски украшенную белым жадеитом и осыпанную драгоценными камнями. Распростертые крылья хищной птицы образовывали гарду, а заканчивалась рукоятка головой с кривым клювом и горящими глазами — рубинами, с вызовом взиравшими на любого возможного противника. Отец не единожды показывал меч Бабуру, но в руки не давал ни разу.

— Я прикасаюсь к нему впервые: приятное чувство, — признался Бабур и, взявшись за рукоять, сделал несколько пробных взмахов.

— Это одно из главных сокровищ твоего отца. Говорят, эти рубины принадлежали самому Тимуру, а он захватил их в Дели. Теперь этот меч твой, ибо ты — новый повелитель Ферганы.

Кутлуг-Нигор опустилась на колени, чтобы пристегнуть усыпанные драгоценными камнями ножны к его поясу и поправить стальную цепь, на которой они висели.

— Где бабушка?

Исан-Давлат нигде не было видно, между тем Бабур понимал, что в столь важный момент ему лучше иметь эту мудрую и сильную женщину рядом с собой. Кроме того, ему хотелось, чтобы она увидела его и подтвердила, что он выглядит настоящим эмиром.

— Она молится. И сказала, что поприветствует тебя уже в качестве правителя Ферганы.

Вошедшая служанка преклонила колени и сказала:

— Госпожа, Вазир-хан просит его принять.

Кутлуг-Нигор кивнула. Они с Ханзадой едва успели прикрыть нижние половины лиц вуалями, как воин уже оказался в помещении и, как отметил Бабур, не стал простираться ниц — настоятельность дел не позволяла тратить время на церемонии. Окинув взглядом облаченного в одежды правителя Бабура, воин удовлетворенно кивнул.

— Ваше величество, мулла готов, все остальные тоже. Но имейте в виду, Квамбар-Али тоже приготовил речь, с которой намерен обратиться к присутствующим на поминальной трапезе. Он намерен говорить о бедствиях, грозящих стране, и о том, что наследник слишком юн, чтобы возложить тяжкое бремя правления на свои слабые плечи. А стало быть, ради спасения Ферганы необходимо призвать регента, одного из взрослых потомков Тимура. Прошлой ночью мои люди перехватили гонца с изменническим письмом, посланного визирем к хану Могулистана, которому предатель сулил трон. Есть у меня и другие свидетельства гнусного предательства визиря.

— Но есть ли у нас время? — встревоженно спросила Кутлуг-Нигор и, вопреки всем правилам гарема, даже схватила Вазир-хана за руку.

— Время еще есть, но сейчас, пока Квамбар-Али не заподозрил, что мы задумали, наследнику лучше пойти со мной. Пока что визирь считает, будто мальчик пошел в гарем предаваться с вами скорби, вот пусть так и считает.

Он повернулся к Бабуру.

— Повелитель, тебе надо прикрыться. Он подал свой запыленный дорожный плащ. Бабур поспешно набросил его поверх коронационного облачения, а мать ловкими пальцами застегнула металлические пряжки, а головной убор с плюмажем скрыла под капюшоном.

Держа руку на рукояти меча, Вазир-хан жестом призвал Бабура выйти за ним в коридор. Когда он проходил мимо сестры, та коснулась пальцами его щеки. Глаза ее, над вуалью, округлились от волнения.

Сам Бабур испытывал страх, смешанный с волнующим предвкушением, ведь коварство визиря нельзя недооценивать. Вазир-хан, похоже, уловил тревогу своего юного подопечного, потому что на миг остановился и сказал:

— Смелее, повелитель, все будет хорошо.

— Смелее, — мысленно повторил за ним Бабур и пробежал пальцами по рукояти меча.

Они быстро проследовали по темным коридорам, поднимаясь по крутым винтовым лестницам. Горевшие в нишах масляные лампы отбрасывали причудливые тени. Мечеть представляла собой старейшее из сооружений крепости: по приказу предков Бабура ее вырубили в примыкавшей к укреплению цельной скале, и уж ее-то похожим на пещеры помещениям предстояло пережить века. В отличие от стен из обожженной глины, одна из которых, рухнув, препроводила его отца в Рай.

В полной тишине он следом за Вазир-ханом пересек маленький дворик перед входом в мечеть. Все еще сыпал дождь, в просвет между облаками выглянула луна. В ее зыбком, холодном свете Бабур разглядел шестерых воинов Вазир-хана, охранявших вход. Те приветствовали командира молча.

Подав Бабуру знак подождать, Вазир-хан шагнул под стрельчатую арку дверного проема, на которой красовались рельефные строки из Корана, а спустя несколько мгновений появился снова и негромко сказал:

— Повелитель, можно заходить.

Бабур сбросил плащ и ступил внутрь. Факелы горели по обе стороны от михраба — ниши, обращенной в сторону Мекки, перед которой уже молился мулла. В сумраке он различил коленопреклоненные фигуры примерно двух десятков вождей, которые, кто в силу родственных и клановых связей, кто благодаря давним племенным союзам, были готовы принести новому владыке клятву верности.

Сознавая, что все взоры обратились к нему, Бабур вдруг ощутил тяжкий груз прошлого, словно бремя, унаследованное от всех прежних владык Ферганы, навалилось на его юные плечи, заставив изо всех сил напрячься и чуть ли не вызвав физическую боль. Он прошествовал в центр мечети, где черный каменный круг обозначал место, на котором обычно молился его отец, и простерся ниц, коснувшись лбом холодного пола. В то время как снаружи донесся пронзительный крик совы, мулла начал нараспев читать хутбу, провозглашая юного Бабура, перед лицом бога и мира, всевластным повелителем Ферганы.

— Итак, почтеннейшие, вы сами видите, что выбор наш в сложившихся обстоятельствах невелик, — возгласил Квамбар-Али с решительным, исполненным важности видом. — Даже сегодня, в день похорон Его Священного Величества, узбекский дьявол, да сгниет он в аду, осмелился нам угрожать. Наша держава невелика, и к нашим границам присматривается много жадных очей, даже помимо низких узбеков. Нам нужен сильный, многоопытный правитель из числа окрестных владык, а не мальчик, неспособный защитить страну, каким, увы, является наследник Бабур. Кто это будет, мы пока еще не знаем… но сегодня же, попозже, Совет соберется, чтобы обсудить этот вопрос.

Квамбар-Али опустил глаза к мощеному полу, прислушиваясь к беспокойному гомону вождей, сидевших вокруг него, скрестив ноги на подушках, за низкими деревянными столами. Жаль все-таки, что его лучник не покончил с Бабуром разом и не упростил дело.

Остальные государственные мужи — Юсуф, Баба-Кваша и Баки-бек слушали, смотрели и выжидали: каждый думал о том, как провести в регенты своего кандидата, и жмурился от восторга, представляя себе будущую награду.

— Нет, во имя Аллаха! — прозвучал, прервав мечтания Квамбара-Али, грубый голос Али-Доста, вождя из западной Ферганы. Он подкреплял свои слова, размахивая кинжалом, которым только что резал мясо и с которого поэтому стекали капли жира. — То есть, конечно, спору нет, страной должно править зрелому мужу, но зачем звать чужаков? Я сам из дома Тимура. Мой отец приходился покойному владыке кровным родичем, и я умелый воин — разве я не убил, собственноручно, прошлой зимой два десятка узбеков, вздумавших по первому снегу совершить на нас набег? И уж во всяком случае прав на регентство у меня не меньше, чем у кого бы то ни было!

Он обвел собравшихся взглядом, его вымазанное бараньим жиром лицо раскраснелось от возбуждения.

— Братья, успокойтесь! — воззвал Баки-бек, воздев руки, но его никто не слышал.

Али-Дост поднялся на ноги, его люди сгрудились вокруг своего вождя, жужжа, словно растревоженные пчелы. Следом, один за другим, стали подниматься другие знатные вожди, каждый из которых считал именно себя единственно достойным правления. Когда Али-Досту показалось, что один из присутствующих оскорбил его, он, не задумываясь, ударил обидчика тяжким кулаком в живот, а когда тот согнулся, вонзил острие кинжала ему в горло. Столы, всего несколько минут назад уставленные блюдами с рисом, мясом и сушеными фруктами были перевернуты, противники, сцепившись, падали и продолжали бороться среди осколков посуды и разбросанных подушек.

Впрочем, Квамбара-Али, убравшегося от греха подальше в дальний уголок пиршественного зала, это особо не смутило. Они ведь как дети, эти так называемые воины. Готовы убивать из-за овцы или, даже смешно сказать, — из-за женщины. Подерутся, выпустят пар, успокоятся — и это лишь упростит его дело. Он с любопытством смотрел, как один кочевой вождь, схватив другого за горло, встряхнул его, словно крысу, и того в результате вырвало — прямо на противника.

— Именем повелителя Ферганы — прекратить!

Развернувшись на звук, Квамбар-Али увидел в широком дверном проеме Вазир-хана, которого сопровождали облаченные в кольчуги бойцы. Насмешливая улыбка визиря растаяла — воины поспешили взять помещение в кольцо, и один из них, пробегая мимо, толкнул визиря с такой силой, что тот упал.

Драчуны не сразу поняли, что случилось, но когда стражники оглушительно громыхнули мечами о кожаные щиты, свалка прекратилась: запыхавшиеся, помятые люди умолкли и воззрились на начальника стражи.

— Приготовьтесь приветствовать своего нового повелителя, — грозно возгласил Вазир-хан.

— Печально, но по воле Аллаха у нас пока нет повелителя, — отозвался визирь, поднимаясь с пола и отряхивая полу халата.

Вазир-хан схватил Квамбара-Али за тощее плечо.

— У нас есть повелитель — хутба в мечети уже прочитана. Вы все, падите ниц перед властелином!

Перебравшие на тризне вожди недоуменно вытаращились, но стражи принялись ставить непонятливых на колени, а медлительным или противящимся доставалось и мечами плашмя.

— Славьте Бабура-мирзу, истинного властителя Ферганы! — проревел Вазир-хан и сам пал ниц, поскольку в помещение медленно вошел Бабур в слишком просторном для него желтом халате и бархатной шапке с плюмажем.

За его спиной, держа руки на рукоятях мечей и сурово озирая зал, сгрудились присягнувшие ему вожди.

Впрочем, Бабур сомневался в том, что это такие уж преданные его сторонники: они просто вели свою игру, сделали на него ставку и теперь желали, чтобы он стал победителем, дабы было с кого стребовать награду.

Обозревая помещение, юный правитель находил всю эту картину едва ли не смешной: все эти обломки, объедки, перевернутые столы, запыхавшиеся, плохо соображающие что к чему люди, да еще и их рычащие псы.

Квамбар-Али, с физиономией, еще менее радостной, чем морды скалившихся собак, медленно преклонил колени перед новым эмиром и коснулся лбом пола.

— Визирь, и все вы, поднимитесь, — отдал Бабур свой первый приказ, от осознания этого его пробрало дрожью.

Квамбар-Али встал, явно пытаясь совладать с растерянностью и ужасом, залепетал:

— Мы, члены твоего совета, всегда рады служить твоему величеству.

— Тогда как ты объяснишь это — твое письмо хану Могулистана?

Бабур, не глядя, протянул руку, и Вазир-хан вручил ему кожаную шкатулку. Внутри лежал свиток, который Бабур извлек и протянул визирю, не посмевшему даже прикоснуться к грамоте.

— Это было сделало для блага страны, — дрожащим голосом выдавил из себя визирь.

— Ты сделал это ради собственного блага, — подал голос Вазир-хан.

Но Бабур жестом заставил его умолкнуть. Он чувствовал, что сейчас проходит испытание на способность быть настоящим правителем, и если не справится с задачей, то через неделю, через месяц, через год… рано или поздно, но неизбежно, будет составлен новый заговор, с целью лишить его того, что принадлежит ему по праву рождения.

Лицо Квамбара-Али исказилось от ужаса, в ноздри ударил кислый запах пота и страха, но жалости к человеку, предавшему сына владыки, осыпавшего его милостями, Бабур не испытывал. Лишь презрение, гнев и желание отомстить.

Казначея, астролога и дворцового управителя согнали вместе: глаза их округлились, челюсти отвисли от страха и изумления.

— Увести их! — приказал Бабур стражникам. — Я разберусь с ними позже. Взгляд его скользнул по маленькому, зарешеченному окошку высоко в стене, за которым ему почудилось шевеление. Он знал, что оттуда женщины, оставаясь невидимыми, наблюдают за пиршествами и празднествами, и, хоть и не видел их лиц, понял, что это мать и бабушка следят за его первыми шагами на стезе правления и незримо поддерживают его.

Странно было осознавать, что теперь он властен над жизнью и смертью. Разумеется, Бабур не раз видел, как его отец посылал людей на смерть, а в последние пару лет даже присутствовал при казнях — обезглавливании, сдирании кожи, разрывании на части дикими жеребцами. От воплей и вони у него перехватывало дыхание, но он принимал как данность то, что правосудие должно быть суровым.

А еще он точно знал, чего ожидают от него сейчас мать и бабушка. Его имя означало «Тигр» и обязывало его быть таким же грозным и беспощадным, как и огромный кот.

— Ты составил против меня заговор и желал моей смерти, не так ли? — холодно произнес он.

Квамбар-Али не смел даже поднять глаз. Бабур неторопливо извлек из ножен меч.

— Стража!

Он кивком подозвал двоих из воинов Вазир-хана, которые схватили визиря и бросили на землю, заломив ему руки за спину. Тюрбан с его головы сбили, ворот халат разорвали, обнажив шею.

— Вытяни шею, визирь, и благодари небеса за то, что я, в своем милосердии, дарую тебе быструю смерть, хотя предательство заслуживает совсем иной кары.

Выпрямившись во весь рот, Бабур высоко поднял меч, сделал, как недавно в покоях матери, пробный взмах и безмолвно взмолился: «О Аллах, дай мне силу совершить это. Да будет мой удар чист».

Визирь с затравленным взглядом задергался в хватке воинов, и Бабур, не затягивая, высоко занес клинок и изо всех сил обрушил его на тощую, костлявую шею. Меч рассек ее, словно спелый арбуз. Голова с оскаленными желтыми зубами слетела с плеч и покатилась по плиткам пола, оставляя на них рубиновые пятна крови.

Бабур медленно обвел взглядом застывшую толпу и, выдержав паузу, произнес:

— Может быть, я и юн, но в моих жилах течет кровь Тимура, и на трон я восхожу по праву. Дерзнет ли кто-либо из присутствующих оспорить это?

Некоторое время в зале царило гробовое молчание, а потом все больше голосов начало нараспев повторять:

— Бабур-мирза, Бабур-мирза…

Голоса наполнили зал, возносясь к потолку, но люди, словно этого было недостаточно, подкрепляли их, ударяя рукоятями мечей по круглым кожаным щитам или ритмично стуча кулаками по стенам и столам, так, что казалось, будто все здание содрогается в такт их славословию.

Глава 3

Кольцо Тимура

Как только Бабур вошел в помещение, вожди сложили руки на груди и склонили головы.

«Всего восемнадцать, — подумал юный владыка, — и из тех, как предупреждала бабушка, некоторые сомнительной верности».

Сузив глаза, он оглядел каждого. Всего месяц назад, когда отец был еще жив, в голове его роились бы совсем другие мысли. Он гадал бы, с кем из этих воинов можно будет поупражняться на мечах, посостязаться в скачках с мячом на берегу Яксарта. Но все это осталось в прошлом. Детство закончилось, игры тоже. Ему предстояло провести военный совет.

Усевшись на обитый бархатом трон, Бабур подал вождям знак, разрешая сесть и им, после чего поднял руку.

— Касим, письмо.

Высокий, стройный мужчина в темном одеянии, вошедший в палату следом за ним, выступил вперед и с низким поклоном вручил ему письмо, доставленное вчера выбившимся из сил гонцом. Когда юный правитель взял эту нарушившую мир в его доме грамоту, у него даже побелели костяшки пальцев. Даже сейчас мать продолжала рыдать в своих покоях, не слушая ни слов утешения пытавшейся успокоить ее Ханзады, ни даже разумных увещеваний бабушки Бабура, мудрой Исан-Давлат. Горе матери потрясло его: до сих пор она всегда выказывала твердость и силу духа, но это послание ввергло ее в отчаяние.

— Визирь, огласи письмо, дабы все присутствующие узнали о вероломстве моего дяди Ахмеда, правителя Самарканда.

Касим взял свиток и медленно развернул. Глядя на него, Бабур подумал, что назначение этого человека визирем было правильным решением. Выходец из бедной и незнатной семьи — это не то что амбициозный интриган Квамбар-Али, чья отсеченная голова сейчас красуется на колу у крепостных ворот.

Касим прокашлялся и начал читать:

— «Да пребудет благословение Божие на моем племяннике в сей скорбный час. Аллах соблаговолил избавить его отца и моего брата от тягостной ноши земного существования и отправить его окрыленную душу в райские сады. Он ныне вкушает блаженство, нам же, оставшимся в сей грешной юдоли, надлежит, предаваясь печали, не забывать о долге, обременяющем живущих. Ферганский край, ибо по совести я не вправе именовать сию незначительную и бедную территорию «державой», брошен на произвол судьбы, оставшись без защиты. Вокруг вьются алчные недруги дома Тимура, а сын моего брата — всего лишь несмышленый ребенок, открыт и уязвим для их злобы, и потому я нарушил бы долг любящего родственника, не приняв сего беспомощного ребенка под свое благожелательное покровительство. Когда ты, любимый племянник, будешь читать сии строки, мои войска уже выступят из Бирюзовых ворот Самарканда, ибо ради безопасности Ферганы я принял решение присоединить ее к своим владениям. Можешь не благодарить меня: это не будет стоить мне ни особого беспокойства, ни особых затрат, и хоть пользы от маленькой Ферганы немного, там неплохие охотничьи угодья. Что же до тебя, дорогой племянник, то очень скоро я смогу заключить тебя в объятия, и ты вновь обретешь отеческую любовь. Когда же ты подрастешь, я подберу для тебя небольшое имение, где ты сможешь жить в покое и довольстве».

Воины нерешительно переминались с ноги на ногу, не осмеливаясь переглянуться. Тамбал, дальний родственник Бабура, сдавленно охнул, тогда как Али Мазид-бек, дородный вождь из Шахрукийяха в западной Фергане, чьи владения лежали как раз на пути наступающих из Самарканда войск, принялся нервно почесываться, словно в его расшитой овчинной безрукавке вдруг в изобилии поселились блохи. Бабур чувствовал их тревогу. Его дядя был самым могущественным правителем среди потомков Тимура, а Самарканд, через который проходит Великий Шелковый путь из Китая в Персию, окруженный пышными фруктовыми садами и тучными нивами, являлся богатейшим из всех владений Тимуридов. Само его название обозначало «Жирный город», а реку Зарафшан, что протекает под его стенами, именовали Золотым Потоком.

— Думаю, вам понятно, почему я послал самых быстрых гонцов, дабы созвать вас сюда. Нам следует решить, как ответить на эту дерзкую угрозу независимости Ферганы. Да, я юн, но я ваш законный правитель: хутба с моим именем была зачитана в вашем присутствии. С внутренней угрозой, исходившей от Квамбара-Али и его приспешников, я уже разобрался и теперь призываю вас, как повелевает вам честь, постоять за меня против внешних врагов.

Говорил Бабур четко и твердо, слова его отдавались эхом от каменных стен. Эту речь он отрепетировал заранее с помощью Вазир-хана.

Ответом ему было молчание. Уверенность Бабура поколебалась, он ощутил внезапную пустоту в животе. Конечно, при необходимости он мог призвать на помощь Вазир-хана, чей авторитет и холодная рассудительность должны были повлиять на вождей, однако молодой эмир предпочел справиться самостоятельно. Он должен быть сильным…

Постаравшись придать голосу уверенное звучание, он продолжил:

— Нам надлежит действовать без промедления. Если мы ничего не предпримем, еще до следующего полнолуния войска Самарканда будут стоять у наших ворот.

— Что предлагает твое величество?

Али Мазид-бек поднял голову и взглянул Бабуру прямо в глаза. То был один из самых преданных отцовских сподвижников, и Бабур был благодарен за поддержку, которую прочел во взгляде раскосого вождя.

— Войска противника двинутся из Самарканда на восток вдоль реки Зарафшан. Нам следует двинуться в обход и ударить по ним за горами, с севера. Такая атака будет для них полной неожиданностью. Мы покажем моему дядюшке, что Фергана достаточно сильна, чтобы постоять за себя.

Этот план был разработан и предложен Вазир-ханом, но Бабур, несмотря на неопытность, сразу понял, что план хорош.

Али Мазид-бек задумчиво кивнул:

— Ты прав, повелитель. Им и в голову не придет остерегаться удара с севера.

— Мы можем отбить нападение твоего дяди. Это возможно, по крайней мере, на некоторое время. Но что мы будем делать, когда нагрянет — а он нагрянет, — Шейбани-хан? — тихо спросил Тамбал.

В отличие от Али Мазид-бека, он отводил глаза, стараясь не встречаться с Бабуром взглядом.

Бабур сразу ощутил общее беспокойство, вызванное словами Тамбала. Узбекские племена издавна тревожили владения Тимуридов, совершая из северных степей стремительные, опустошительные набеги. Но недавно объединившись под властью нового вождя, Шейбани-хана, они перестали довольствоваться грабежом и теперь грезили о захвате Ферганы, благо обстоятельства, похоже, тому благоприятствовали.

— Всему свой черед, — указал Бабур. — Придет время, разберемся и с узбекской нечистью.

— Но нам необходимы союзники. Ни Фергане, ни любому другому владению наследников Тимура в одиночку не устоять. Узбеки перебьют нас поодиночке, как лис, откусывающий головы курам, неспособным объединиться для отпора, — гнул свое Тамбал.

— Спору нет, союзники нужны, но мы должны искать их как свободные люди, а не насмерть перепуганные рабы, которым нужен хозяин, — указал Бабур.

— Бывает, что раб переживает свободного человека, а когда приходит пора, может и выкупить свою свободу. Если мы примем покровительство твоего дяди, то можем наплевать на узбеков, а когда голова Шейбани слетит с плеч и, набитая соломой, станет украшением гарема, можно будет и снова подумать о независимости Ферганы.

По помещению прокатился приглушенный гомон, и теперь наконец Тамбал взглянул Бабуру в глаза. Лицо его было мрачным, но легкий изгиб губ показывал, что он доволен произведенным его словами эффектом.

Неожиданно Бабур встал, втайне радуясь тому, что маленькая ступенька под троном зрительно делает его выше.

— Довольно! Прежде всего мы отвадим от наших рубежей дядюшкиных вояк, а уж потом, с позиции силы, поищем себе союзников. И решать, с кем вступать в союз, буду я!

Вожди в свою очередь вскочили на ноги — было немыслимо сидеть, когда стоит повелитель, вне зависимости от того, что за мысли таились в их головах. Даже самые свирепые и могучие степные воины подчинялись придворному этикету.

— Мы выступаем через четыре дня. Приказываю вам прибыть сюда со всеми своими людьми. И пусть они будут готовы к бою.

Почувствовав, что на этом лучше закончить, Бабур повернулся и покинул зал, сопровождаемый визирем и Вазир-ханом.

— Ты поступил правильно, повелитель, не допустив дальнейших споров, — промолвил Вазир-хан, едва за ними закрылась дверь.

— А вот я в этом не уверен. Нам придется ждать четыре дня, прежде чем мы увидим, кто откликнется на мой призыв. Возможно, некоторые из них уже шлют гонцов в Самарканд к дядюшке, благо в его власти наградить их более щедро, чем я.

Голова Бабура раскалывалась, он чувствовал себя смертельно усталым.

— Они явятся, повелитель, — прозвучал голос Касима. Это удивило Бабура, потому что визирь вообще редко заговаривал первым. — Хутба с твоим именем была прочтена всего четыре недели назад, и вожди опозорили бы себя в глазах своих кланов, отвернувшись от тебя так скоро и не дав тебе возможности проявить себя в бою. А сейчас, повелитель, если у тебя нет больше для меня приказов, я вернусь к своим обязанностям.

Визирь поклонился и поспешил прочь по коридору.

— Надеюсь, он прав, — пробормотал Бабур и вдруг, дав волю гневу, ударил ногой по стене. Причем не единожды, а дважды. Потом, увидев удивление на лице Вазир-хана, юный эмир опомнился и слегка улыбнулся: пусть ненадолго, но ему все-таки полегчало.

По приближении Бабура к женской половине служанки устремились вперед, оповестить гарем о прибытии владыки. Как это отличалось от еще недавних дней, когда он, беззаботный мальчишка, носился по этим коридорам и врывался в женские покои, так что, даже гладя сына по голове, матушка укоряла его за неподобающее поведение. Ныне ни о чем подобном не могло быть и речи.

Едва оказавшись на подобной сотам из-за множества комнат территории, он приметил быстрый взгляд темных глаз, уловил блеск золотого браслета на стройной лодыжке и вдохнул запах мускуса и сандала. Бабур еще не познал женщины, однако, как бы ни был он юн, красавицы уже старались привлечь его взгляд — даже Фарида, юная вдова Квамбара-Али, которую его мать взяла жить в гарем из сострадания. Женщина хоть и выдерживала траур, но, это от него не укрылось, украдкой поглядывала на Бабура, да и не она одна: он часто ловил на себе дерзкие, призывные женские взгляды.

Его мать лежала там, где он ее и оставил, но сейчас, по крайней мере, заснула. Его сестра Ханзада сидела, поджав колени к подбородку, в углу комнаты и рассеянно играла с ручным мангустом, легонько подергивая окрашенными хной руками за золотую цепочку, крепившуюся к усыпанному бирюзой ошейнику на шее зверька. При виде брата девушка вскочила.

— Ну? — спросила она нетерпеливо, но тихо, чтобы не разбудить Кутлуг-Нигор.

— Посмотрим. Я отдал приказ выступать через четыре дня. Как матушка?

Ханзада нахмурилась.

— Она и слушать никого не желает: твердит, что наш дядя захватит трон, а тебя убьет. Говорит, он хвастался, что Фергана будет славным дополнением к его владениям. Ее послушать, так он всегда презирал нас и в то же время хотел прибрать к рукам. Поэтому отцу порой приходилось устраивать пограничные стычки: из гордости, чтобы показать, что он не боится.

— Ладно, от меня он тоже страха не дождется. Если мы не ответим на угрозу должным образом, то потеряем лицо в глазах остальных преемников Тимура. Я лучше погибну в бою, чем покорюсь.

Голос Бабура преисполнился страсти, которая смутила его, а оглядевшись, он увидел, что мать не спит и, должно быть, слышала все, о чем он говорил с сестрой. Глаза ее были красны от слез, но в голосе, когда она заговорила, слышалась гордость.

— Сын мой, — промолвила она, протягивая к нему руку, — мой юный воин.

«Никогда еще звезды не светили так ярко и их не было так много», — подумал Бабур, глядя на небо с зубчатой стены. Ночной воздух был прохладен и свеж, и, вдыхая его во всю силу легких, он уже чуял приближающуюся зиму, когда реки скует лед и стаи волков спустятся с гор, чтобы осаждать селения в желании поживиться откормленными за лето курдючными баранами.

Всего через несколько часов ему предстояло отправиться в свой первый поход. Аламгир, отцовский меч с рукояткой в форме орла, висел у него на поясе, но отцовские доспехи были ему велики. Правда, Вазир-хан раздобыл ему в дворцовой оружейной более-менее подходящую по размеру кольчугу, усыпанный самоцветами нагрудник, шлем с плюмажем, и сейчас, пробегая пальцами по драгоценным камням, таким же сверкающим и холодным, как и звезды над его головой, гадал, кому из юных Тимуридов принадлежала прежде эта броня. И какова была его участь?

Из конюшен внизу донеслось тихое ржание. Вазир-хан говорил ему, что кони всегда чуют приближающуюся битву. За стенами крепости Бабур видел красные точки: в воинских лагерях уже разжигали древесный уголь в жаровнях. В их свете было видно, как появляются из шатров фигуры: люди разминаются, притоптывают, борясь с холодом раннего утра. Между палатками начали сновать слуги, с просмоленными тряпичными факелами и кувшинами воды.

К удовлетворению Бабура, почти все вожди явились на сбор, и ему предстояло выступить во главе четырехтысячного войска. Небольшого, по сравнению с силами Самарканда, но вполне достаточного, чтобы добиться перемирия и прийти к соглашению.

Наверное, ему следовало уделять больше внимания долгим отцовским поучениям по части воинской стратегии, а то ведь теперь приходится полностью полагаться на советы Вазир-хана.

«Но уж нынче-то я буду учиться быстро, — мысленно обещал себе Бабур. — Иначе нельзя».

Занимался рассвет, зазубренная линия гор четко выделялась на фоне еще бледного оранжевого свечения. Неожиданно Бабур заметил группу всадников, мчавшихся галопом по долине. Может быть, это задержавшиеся воины, теперь боящиеся опоздать к началу похода? Радуясь их рвению, он поспешно спустился по крутой каменной лестнице во двор, чтобы приветствовать прибывших.

Всадники на взмыленных, храпящих конях еще только мчались по подъездной дороге, а их командир уже кричал во весь голос, призывая караульных открыть обитые железом ворота и впустить новоприбывших.

— Стоп! — неожиданно рявкнул Вазир-хан, и спешивший к нему Бабур увидел, что начальник его стражи пристально смотрит сквозь стальную решетку. И было на что — над отрядом реяло зеленое шелковое знамя с изображением изготовившегося к прыжку тигра. Знамя Самарканда.

Передний всадник натянул поводья, и его конь попятился.

— У нас новости, — хрипло выкрикнул воин. — Наш владыка умер.

— Повелитель, держись позади. Это может быть хитрость, — предостерег Вазир-хан, приказывая страже расступиться, открыть ворота и позволить всадникам заехать во двор. Держа руку на рукояти меча, он выступил вперед и потребовал:

— Представься.

— Я Байсангар, командир личной стражи владыки Самарканда. Со мной мои люди.

Лицо Байсангара было покрыто пылью и потом, однако под грязными разводами Бабур увидел изнеможение, сказавшее ему, что это не уловка. Несмотря на предостережение Вазир-хана, он выступил вперед.

— Я Бабур, правитель Ферганы. Что случилось с моим дядей?

— Наш владыка выступил в Фергану, к твоему милостивому величеству, дабы предложить… свою защиту. Мы встали лагерем у быстрой реки и начали наводить через нее переправу, когда на нас, часа через два после рассвета, налетели узбеки. Их нападение было столь внезапным, что началась паника: боевые слоны, верблюды и обозные кони с перепугу понеслись кто куда, круша все на своем пути. Люди сражались отважно, но многие погибли, а когда некоторые уцелевшие попытались сбежать по недостроенному мосту, тот не выдержал и рухнул. Воды реки под ним окрасились кровью, как нашей, так и узбекской, но мы были разбиты.

— А что мой дядя?

— В момент атаки он находился в своем алом шатре, на берегу реки. Когда поднялась тревога, владыка вскочил в седло и поскакал на врага, но стрела пробила ему горло. Он упал на землю и забился в агонии. Мы поспешили к нему, вытащили из-под конских копыт, но даже самые мудрые лекари-хакимы уже ничем не могли ему помочь. Слишком велика была потеря крови: скоро он испустил дух. И как только весть об этом разлетелась по войску, некоторые вожди, устрашившись, отозвали своих людей и разбежались, возвращаясь в свои селения и кочевья.

Голос Байсангара был полон горечи и презрения.

— А почему ты явился сюда?

— Такова была последняя воля твоего дяди. Он решил, что это Бог покарал его за желание овладеть Ферганой, и, уже хрипя и задыхаясь перед кончиной, велел мне просить у тебя прощения, дабы это позволило ему обрести райскую благодать.

По разумению Бабура, это решительно не походило на его дядюшку, но в конце концов, возможно, близость смерти способна изменить человека.

— Чем ты можешь доказать, что говоришь правду?

Единственный глаз Вазир-хана все еще светился подозрением, и своих людей, как приметил Бабур, он держал наготове. Луки были натянуты, стрелы нацелены на Байсангара.

— Вот мое доказательство.

Байсангар запустил руку за пазуху кожаной безрукавки и вытащил оттуда небольшой перепачканный мешочек. Распустил волосяной шнур, стягивавший горловину, достал оттуда крохотный парчовый сверток и бережно развернул. Внутри находилось тяжелое, окровавленное золотое кольцо.

При виде его Бабур сдавленно охнул.

— Вот, — прохрипел Байсангар, — это кольцо Тимура Великого.

На желтом металле было выгравировано изображение рычащего тигра.

На сей раз военный совет проходил в совсем иной атмосфере. Когда Бабур, сопровождаемый визирем и Вазир-ханом, вошел в зал, вожди шумно обсуждали внезапную перемену обстоятельств.

— Известие верное, повелитель, — возбужденно возгласил Тамбал. — Умерший владыка не имел сына и провозгласил тебя наследником. Конечно, его волю будут оспаривать другие правители, но, если не станем медлить, Самарканд будет наш.

Бабур не смог сдержать иронический усмешки.

— А как насчет узбеков? Не ты ли всего несколько дней назад вовсю стращал меня этой напастью? И ведь ты был прав: они только что убили моего дядю, разгромили его войско и разграбили обоз. Может быть, они сейчас тоже положили глаз на Самарканд?

— Может, и так, да только уже, можно считать, осень. Смена сезонов нам на руку. Каждый год происходит одно и то же: с приближением холодов Шейбани-хан уводит свои орды на север, в свое логовище в Туркестане, и не выступает в новый поход, пока не растают снега.

— А ты что скажешь, Али Мазид-бек?

Впрочем, ответ этого человека, все тело которого дрожало, а глаза горели от предвкушения грядущей славы и добычи, Бабур знал заранее. Самарканд был весьма богат, но, что еще важнее, то была древняя столица самого Тимура, центр его державы, город, о власти над которым грезил любой из Тимуридов. Бабур и сам лелеял подобные мечты и теперь прекрасно понимал, что, если упустит представившуюся сейчас возможность, другого шанса ему, скорее всего, не выпадет. А ему вовсе не хотелось прожить долгую, мирную жизнь и, умирая на шелковых подушках, до последнего вздоха сожалеть об упущенных возможностях. Его путь в Рай не должен быть вымощен сожалениями.

Али Мазид-бек оправдал его ожидания.

— Буду краток: надо выступить поскорее, до зимы.

— Вазир-хан, каково твое мнение?

Из-за нехватки времени Бабур еще не обсуждал свои планы с ближайшим помощником и сейчас вдруг испугался: а что, если сейчас, когда его переполняет радостное возбуждение, одноглазый воин вдруг окатит его холодным душем своей рассудительности? Скажет, что он еще слишком юн, одно дело — защищать свои владения и другое — захватывать чужие? Посоветует подождать, указав, что смелость хороша в союзе с благоразумием, а честолюбие — с терпением?

— Тамбал прав. Отведав крови, Шейбани и его узбеки сейчас наверняка скачут к себе на север, прочь от Ферганы и Яксарта. Я, конечно, вышлю разведчиков, чтобы быть в этом уверенным. Другое дело, что и без узбеков наши силы слишком малы для подобного предприятия. Необходимы союзники, если угодно — наемники. Желательно убедить горные племена поддержать нас. Если мы заплатим, они примут участие в походе, а если они примут участие в походе и, конечно, если на то будет воля Аллаха, — наш поход увенчается успехом.

Бабур воззрился на Вазир-хана так, словно только сейчас оценил его по достоинству.

— Назначаю тебя главнокомандующим. Делай, что сочтешь необходимым. Мы должны выступить через две недели.

— Слушаю и повинуюсь, — молвил Вазир-хан, склоняя голову.

Копыта грохотали по промерзшей земле — снова, снова и снова, так, что скоро этот грохот стал казаться единственной реальностью. От усталости Бабура качало так, что ему приходилось цепляться пальцами за конскую гриву. С того момента, как войско выступило из крепости Акши, он скакал в авангарде, оставив обоз с палатками и припасами далеко позади. Вот уже четыре дня, как его войска пересекли границу и вступили на территорию Самарканда, но пока воины Ферганы не встретили никакого противодействия — да и вообще никого, кроме нескольких пастухов.

Бабур поднял глаза. Через час солнце зайдет, но к тому времени их трехсотмильный бросок через горы и быстрые, пенистые реки будет закончен и перед ними замаячат манящие купола великого Самарканда. Возможно, уже нынче вечером они займут столицу великого Тимура. Бабур даже воображал себе, как его встретит ликующая толпа горожан, приветствующих нового владыку из дома Тимура, прибывшего, дабы спасти их от недругов.

Эта мысль придала ему сил: он ударил пятками в конские бока, и скакун, несмотря на усталость, взлетел вверх по склону холма. И оттуда, сверху, ему открылся вид на долину, где за сверкающей полосой реки Зарафшан, на фоне дрожащего неба вырисовывался силуэт Самарканда. У него перехватило дыхание. Быть может, до этого самого мгновения он в глубине души не верил, что Самарканд существует на самом деле. Но теперь все сомнения развеялись. То была не легенда, не обиталище сказочных героев, а настоящий город, населенный людьми из плоти и крови, которых он намерен объявить своими подданными.

Но на юге, в нескольких милях от города, среди знаменитых садов Самарканда, ветви которых еще недавно гнулись от тяжести спелых плодов, душистых яблок, и золотых гранатов, был разбит лагерь. На холодном ветру реяли знамена, над кострами вились дымки. На глазах у Бабура отряд всадников галопом влетел в этот лагерь. Воины со знанием дела лавировали между палатками, тогда как лагерь приветствовал их прибытие ревом металлических труб.

Итак, получалось, что, несмотря на всю спешку, он оказался не первым претендентом на трон, прибывшим в Самарканд. Кто-то опередил его: эта мысль причинила ему чуть ли не физическую боль.

Вазир-хан встал рядом с ним и воззрился на неожиданную картину с тем же негодованием.

— Я отправлю туда разведчиков, повелитель.

— Это Шейбани-хан?

— Не думаю. Лагерь не так уж велик. Непохоже, чтобы они готовились к штурму или хотя бы осаждали город. А Шейбани-хан поступил бы именно так.

— Тогда кто же?

— Пока не знаю. Но дальнейшее продвижение небезопасно. Нам придется отступить, спуститься с этого холма, и разбить лагерь под его прикрытием, чтобы нас не было видно. Будем дожидаться главных сил: к завтрашнему дню они подтянутся.

Заметив разочарование на лице Бабура, Вазир-хан добавил:

— Это холм Кволба, место мечтаний и надежд. Пять лет назад я был здесь с твоим отцом, на этом самом месте, и за нами тоже следовали войска Ферганы. Как и ты, повелитель, он созерцал Самарканд, и увиденное всколыхнуло в нем такие честолюбивые желания, что у него перехватило дух.

— Что же тогда случилось?

— Эмир, твой дядя, был в отлучке — подавлял мятеж западных племен. Самый подходящий момент для атаки, но, увы, — Аллах был не на нашей стороне. В ту самую ночь твой отец, скакавший так, что одна из лошадей пала под ним, был сражен лихорадкой, да такой, что лекари опасались за его жизнь. Нам не оставалось ничего другого, кроме как повернуть назад. Твой отец тяжело переживал это, но такова была его судьба.

— Но почему мой отец и дядя так ненавидели друг друга? Они ведь были братьями?

— Только по отцу, ведь они рождены разными женами. А соперничество пробудилось в них, едва они повзрослели настолько, чтобы понять, что оба желают одного и того же — овладеть городом Тимура. Твой дядя Ахмед был старше на четыре года: он захватил Самарканд и провел остаток жизни, насмехаясь над твоим отцом. Одна беда: твой отец имел то, чего у него не было. Несмотря на бесчисленных жен и наложниц, удовлетворявших его похоть, и все снадобья, что его пичкали лекари, которые он и внутрь принимал, и в промежность втирал, ему так и не удалось обзавестись сыном. Наследником. И это больше, чем что бы то ни было, распаляло его злобу. Вот почему он задумал захватить Фергану и лишить тебя всего. Возможно, даже жизни.

Перед внутренним взором Бабура предстал образ матери, ударившейся в слезы при известии о выступлении дяди Ахмеда. Уж она-то знала всю глубину этой вражды. Однако на пороге смерти его дядя смягчился и отослал племяннику кольцо Тимура. Это ли не знак судьбы? В отличие от отца, Бабур твердо решил воцариться в Самарканде, а не влачить жизнь, сокрушаясь о несбывшемся.

— Поехали, повелитель.

Бабур с трудом подавил искушение пустить коня в галоп и обрушиться на этих неведомых наглецов, посмевших встать между ним и его мечтой, однако у него хватило ума и выдержки, чтобы и медленно последовать за Вазир-ханом вниз, по травянистому склону холма Кволба.

Шатры расставили быстро, но решили обойтись без горячей пищи, дабы дым от костров не встревожил тех, кто стоял лагерем на равнине. Ночь выдалась такой холодной, что Бабур дрожал и ежился даже под толстыми, мохнатыми, остро пахнущими овечьими шкурами, а когда наконец провалился в сон, то, как ему показалось, был разбужен лишь через пару минут.

— Повелитель, есть новости, — промолвил Вазир-хан, стоя на коленях возле постели из шкур. Лицо у полководца было взволнованное, но скорее довольное, чем встревоженное.

— Похоже, мы вмешались в дела сердечные.

— Что ты имеешь в виду?

— Пять дней назад к стенам Самарканда прибыл с войском твой родич Махмуд, сын владыки Кундуза. Но его целью является не город, а девушка, а поскольку в Самарканде разброд и смятение, он намеревался проникнуть в город и похитить ее. Она дочь великого визиря.

— И что же его остановило?

Бабур с трудом верил услышанному: в последний раз, когда он видел Махмуда, сына любимой матушкиной сестры, который был на три года старше его самого, это был веселый, но нескладный мальчишка с прыщами на безволосом подбородке и неудержимой страстью к проказам, из-за чего ему частенько доставалось от старших. Тогда Махмуд был заводилой во всех их детских шалостях и вызывал у Бабура восхищение, но сама мысль о нем как о влюбленном воздыхателе, казалась нелепой и смехотворной.

Между тем лицо Вазир-хана снова помрачнело.

— Перед твоим родичем закрыли городские ворота. Великий визирь сам претендует на власть над Самаркандом, и городом, и всеми его владениями.

— Что дает ему такое право?

— Ничего. В его жилах нет ни капли крови Тимура. А что у него есть, так это реальная власть и деньги. Казна в его руках, а значит, он имеет возможность нанять или подкупить кого угодно.

— Но может быть, когда ему станет известно, что я — родной племянник последнего правителя, прибыл сюда, он образумится? Мои права несомненны, и, сколько бы пригоршней золота ни роздал он окружающим, Тимуридом ему не стать.

Юношеская пылкость в голосе Бабура вновь вызвала у Вазир-хана улыбку.

— Он знает о твоем прибытии, но заявляет, что не может передать трон зеленому мальчишке. Кстати, не собирается он и отдавать дочь Махмуду. Для нее он присмотрел более выгодного жениха — сына правителя Кабула.

— Посмотрим, что у него получится! — вскричал Бабур, вскакивая на ноги, так что овечьи шкуры разлетелись в стороны. — Коня! Мы едем в лагерь к Махмуду.

Занималась заря, когда закутанный в толстые шкуры Бабур, в сопровождении свиты, галопом подскакал к лагерю родича.

— Стой! — донесся из рассветного марева резкий оклик часового. — Кто едет?

— Бабур, эмир Ферганы, желающий приветствовать своего родича Махмуда, отпрыска владыки Кундуза.

За ошеломленным молчанием последовал гомон, потом навстречу прибывшим высыпали воины с яркими смоляными факелам: Бабур, когда они окружили его маленький отряд, даже прикрыл глаза. А потом послышался голос, который он узнал сразу: он, правда, стал ниже и грубее, чем ему помнилось, но остался таким же веселым.

— Добро пожаловать, братец!

Махмуд, с густой копной рассыпавшихся по плечам черных волос, с соколом, сидевшим на затянутой в перчатку руке, выступил навстречу и свободной рукой обхватил Бабура.

— Я тут, с утра пораньше, на соколиную охоту собрался, но, хоть ты и расстроил мои планы, все равно здорово, что приехал. Рад тебя видеть. Прошу.

Он сделал жест в направлении большого, квадратного шатра.

Изнутри шатер был устлан мягкими коврами, а кожаные стены драпировались богато расшитыми тканями. Надев на сокола колпачок, Махмуд усадил птицу на золотой насест, а сам развалился на груде мягких бархатных подушек. Бабур последовал его примеру.

— Мне было грустно узнать о кончине твоего отца. Хороший был человек и славный воин, да покоится он с миром. Мы в Кундузе, само собой, оплакали его надлежащим образом.

— Спасибо.

Бабур склонил голову.

— И теперь, получается, мой маленький братец стал правителем.

— Со временем ты тоже им станешь.

— И то верно, — улыбнулся Махмуд.

— Но сейчас, похоже, ты помышляешь о другом?

Улыбка Махмуда расплылась во всю ширь.

— Если бы ты только видел ее, Бабур. Кожа, как шелк, стройна, как веточка ивы, а ростом чуть ли не с меня. Я поклялся, что заполучу ее, и слово свое сдержу.

— Как ты вообще ухитрился с ней встретиться?

— Не беспокойся, я не переодевался женщиной, чтобы пробраться тайком в гарем великого визиря. Просто в прошлом году она сопровождала своего отца, отправившегося из Самарканда в Кундуз с посольством. Едва они пересекли северный рубеж, так на них напали разбойники, а я как раз был послан с воинским отрядом встречать посла и, когда все случилось, оказался неподалеку. Мы услышали шум схватки и поскакали на выручку. Тогда-то я ее и увидел: она высунулась из-за камня, где пряталась… вуаль потерялась, одежда порвалась…

Махмуд умолк и даже зажмурился, припоминая увиденное.

— Великий визирь должен бы быть тебе благодарен.

— Должен-то должен, но Кундуз не так богат, как Кабул.

Махмуд пожал плечами.

— Ладно, братец, тебя-то каким ветром сюда занесло?

«Остерегайся людей, не выказывающих амбиций», — припомнились Бабуру слова отца, но он не знал, применимы ли они к нынешним обстоятельствам. Может ли быть, чтобы Махмуд действительно прибыл к Самарканду с войском всего лишь ради девушки, как бы ни была она желанна?

Поразмыслив, Бабур решил играть в открытую.

— Эмир Самарканда, хоть и доводился отцу братом, другом Ферганы никогда не был и собирался лишить меня престола. Но в час своей смерти приказал своему воину принести мне это.

Бабур протянул руку и показал надетое на указательный палец, теперь, разумеется, очищенное от крови, кольцо Тимура. Оно было ему немного великовато, но он справился с этим, подсунув под него прокладку из красного шелка.

Металл сверкнул в свете тлевших в жаровне угольев, и он услышал, как у Махмуда перехватило дыхание.

— Ты считаешь себя преемником Тимура?

— Его кровь течет в моих жилах. И я получу этот город.

— В моих жилах тоже течет его кровь, — медленно произнес Махмуд. Их взгляды встретились, и неожиданно оказалось, что ничего мальчишеского в них обоих нет и в помине. Бабур порадовался тому, что прихватил с собой заткнутый за розовато-лиловый кушак кинжал в осыпанных самоцветами ножнах.

— Не беспокойся, маленький братец… хотя, наверное, маленьким мне тебя называть уже не стоит: когда я убил волчат на глазах у волчицы, ее взгляд был не таким свирепым, как только что у тебя.

На лицо Махмуда вернулась улыбка.

— Да, конечно, я явился в Самарканд, понимая, что тут сейчас за настроения, но присмотрись к моему лагерю — со мной всего-то несколько сотен воинов. Разве с такими силами можно осадить город? В мои планы входило лишь ворваться туда и захватить девушку, дабы унять жар в чреслах. — Он скорчил гримасу и выразительно потер промежность.

— Желаю удачи. Да уймется твой жар скорее.

— А как ты, братец? Много у тебя народу?

— Когда подтянутся основные силы, будет больше шести тысяч, причем немало лучников.

На самом деле войско Бабура едва дотягивало до пяти тысяч, но он рассудил, что маленькое преувеличение не повредит.

На Махмуда это, похоже, произвело впечатление.

— Вот уж не думал, что Фергана способна выставить такое войско.

— Помимо ферганской знати и вождей с их людьми, я нанял воинов из горных племен.

— Давай нападем вместе! — пылко предложил Махмуд, схватив Бабура за запястье. — Ты получишь город и голову великого визиря, а мне достанется жена.

— Почему бы и нет? — улыбнулся в ответ Бабур, прекрасно понимая: при столь решающем превосходстве в силах ему не стоит особо опасаться Махмуда, даже если тот тоже все-таки зарился на трон Самарканда.

Пронизывающие зимние ветры, что завывали над равниной два месяца спустя, были ничем, по сравнению с той горечью, что испытывал Бабур, возвращавшийся со своим воинством на восток, в Фергану. Лохматые конские гривы обледенели, копыта вязли, проваливаясь в глубокий снег, надсадно хрипя, лошади выдыхали клубы пара. Кое-где снег был так глубок, что всадникам приходилось спешиваться, освобождая животных от своего веса, и тащиться пешком. Тут уж было не до поклажи: вьюки и переметные сумы оставались валяться на снегу.

«Все не так, как должно бы быть», — угрюмо думал Бабур, теребя кольцо на пальце. Оно все еще было ему велико, и сейчас казалось, что это подчеркивает тщетность его амбиций и постыдное унижение.

Вазир-хан ехал бок о бок с ним, укутанный в тяжелое шерстяное одеяло, с заиндевелой бородой и бровями. Мудрый Вазир-хан, уговаривал его снять осаду, еще когда бледные, чреватые снегом небеса лишь возвестили о неожиданно раннем приходе суровой, неблагоприятной для осаждающих, зимы. Но юный правитель не внял голосу рассудка и продолжал посылать людей на стены, даже когда Махмуд, так и не уняв жар в своих чреслах, увел своих людей домой, а наемные горцы, поняв, что обещанной добычи им не дождаться, бросили позиции. И вот теперь он расплачивался за упрямство и гордыню. Стены Самарканда остались неприступными, великий визирь самовольно, без всякого на то права, властвовал в городе и вынашивал далекоидущие планы, надеясь выдать дочь за сына могущественного владыки Кабула.

— Повелитель, мы вернемся, — промолвил Вазир-хан, как обычно, прочтя его мысли. Замерзшие губы еле ворочались, так что говорил он медленно. — Это был всего лишь поход. Представилась возможность, мы попытались ею воспользоваться, но обстоятельства сложились не в нашу пользу.

— Мне не по себе, Вазир-хан. Как подумаю обо всем этом, мне становится так больно, словно я получил глубокую рану…

— А ты, в известном смысле, и получил ее. Во всяком случае, приобрел опыт ведения военных действий, а это дорогого стоит. В следующий раз мы подготовимся лучше, и ты еще познаешь сладость успеха.

При всей скверности положения, эти слова несколько улучшили настроение Бабура. В конце концов, он был очень молод, являлся правителем собственной державы, и вряд ли с его стороны было такой уж слабостью признание неизбежного: ну, не взять ему Самарканда этой зимой. Слабостью было бы отчаяться, отступиться, но он знал, что не сделает этого, пока живет и дышит.

— Я вернусь! — вскричал он, перекрывая вой ветра, и издал боевой клич, которому научил его отец. И пусть снежная буря поглотила этот дерзкий вызов, в голове Бабура он продолжал звучать.

Глава 4

В Жирный город

Как хорошо, что за столь ранней и суровой зимой последовала столь же ранняя весна.

С балкона своих покоев Бабур смотрел, как мальчишки бросают с берега камни в еще замерзший Яксарт, видел, что лед проламывается и над ним проступает вода. Несколько овец, неосмотрительно вышедших на лед, провалились и были унесены холодным потоком. Их жалобное блеяние разносилось над рекой всего несколько секунд.

На равнине за рекой снова был разбит лагерь: его вожди привели своих людей. На сей раз он разослал гонцов и в более дальние края, призывая кочевые племена с севера, юга, востока и запада, и суля всем богатую добычу. Орды Шейбани-хана еще зимовали далеко на севере, и сейчас, по мысли Бабура, было самое удачное время для удара. Скоро он отдаст приказ о выступлении.

Но прежде чем погрузиться в нескончаемые хлопоты, связанные с самаркандскими делами, юному правителю надлежало оказать почтение матушке, и он поспешил в ее покои. Теперь его отражение в ее полированном бронзовом зеркале было совсем не тем, что в час мрачной растерянности, после внезапной смерти отца. Несколько недель назад он отпраздновал пятнадцатилетие. На его подбородке уже пробивались волоски, он подрос и раздался в плечах. Голос стал глубже, да и кольцо Тимура больше не болталось на его пальце.

— Ты становишься мужчиной, сын мой, — с гордостью в голосе промолвила его мать, одаряя на прощание поцелуем.

И даже его бабушка, похоже, выглядела удовлетворенной. А удовлетворить столь требовательную, строгую старуху, с лицом, сморщенным, словно сушеный абрикос, и острыми, ничего не упускающими черными глазами, было не так-то просто.

— Когда город будет моим, я пошлю за всеми вами.

— Обещаешь? — вздернула подбородок Ханзада.

— Обещаю.

Он наклонился и поцеловал сестру, которая теперь, к немалому удовлетворению Бабура, отстала от него в росте на целых шесть дюймов.

У выхода из гарема он заглянул в открытую дверь, за которой находилось лишенное окон, освещенное масляными лампами помещение. Высокая молодая женщина в корсаже и просторных шароварах из цветастого розового шелка, склонившись вперед, расчесывала длинные, ниспадавшие волосы. Бабур ступил под низкую притолоку.

При виде правителя она преклонила колени, коснувшись лбом пола, и волосы разметались вокруг, словно поблескивающая лужица.

— Привет тебе, Бабур, повелитель Ферганы: да улыбнется тебе Аллах.

Голос ее, низкий, но чистый, выдавал происхождение от северных горцев.

— Можешь встать.

Она грациозно поднялась. У нее были миндалевидные глаза, стройная фигура и медового цвета кожа. В уголке ее комнаты Бабур приметил два грубых деревянных сундука, битком набитых нарядами.

— Я устала с дороги. Велела служанкам оставить меня…

Красавица замешкалась, и Бабур заметил на ее лице нерешительность, словно она не знала, стоит ли говорить дальше. Он повернулся, собираясь уходить: ему еще много куда следовало заглянуть, перед тем как уйти в поход.

— Спасибо, повелитель, что призвал меня сюда, — промолвила она, подступив на шаг, и его обдало мускусным запахом.

— Наложнице моего отца всегда найдется место под моим кровом.

— А его сыну от наложницы?

— Конечно, — ответил Бабур, подавляя вспышку раздражения.

Эта женщина, Роксана, дочь мелкого вождя, не имела права задавать ему такие вопросы: он и о существовании-то ее прознал всего несколько недель назад. По каким-то своим соображениям, отец не поселил ее в крепости, но оставил среди своих, с тем чтобы посещать ее и делить с ней ложе во время выездов на охоту. Он никому о ней не рассказывал, и никто в семье знать не знал, что восемь лет назад, когда ей не могло быть больше пятнадцати, Роксана родила ему сына, Джехангира.

Когда через несколько дней после того, как перестал валить снег, в крепость заявился отец Роксаны, никто поначалу не обратил внимания на ничем не примечательного племенного вождя с косматой, неухоженной бородой. Все изменилось, когда он извлек из-за пазухи своего овчинного тулупа свиток, написанный рукой отца Бабура, где прямо говорилось, что Роксана была его наложницей и ее сын — отпрыск владыки. И предписывалось, если с ним что-то случится, взять их под защиту и покровительство.

Узнав об этом, Кутлуг-Нигор и бровью не повела: покойный супруг мог иметь столько наложниц, сколько хотел, не говоря уж о еще трех полноправных женах. Она знала, что он любил ее, видел в ней желанную спутницу жизни и мать его законного наследника: они были близки и физически, и духовно, как, может быть, ни одна другая пара на земле. Их союз омрачал лишь тот прискорбный факт, что лишь двое из рожденных ею детей выжили. Факт существования Роксаны и единокровного брата Бабура для нее ничего не значил — во всяком случае, так она заявила, когда Бабур, смущаясь, затронул эту тему, поскольку вопрос касался сердечных дел его родителей.

— Пусть живет вместе со своим отпрыском, — холодно промолвила она, не желая больше обсуждать этот вопрос.

Но позднее Бабур заметил, что покои Роксане она отвела поблизости от своих собственных, и подумал, что вряд ли это вызвано сочувствием к женщине, оказавшейся в незнакомом окружении. А скорее, желанием иметь за ней пригляд.

— Милосердие твоего величества не знает пределов, — с улыбкой промолвила она. — Твой брат также преисполнен благодарности.

«Единокровный брат», — подумал Бабур, не ответив на улыбку. Мальчика он пока еще не видел: кажется, тот приболел.

— Не иначе, блохи покусали или овечьи клещи, — съязвила, узнав об этом, Кутлуг-Нигор.

— Желаю твоему сыну доброго здравия, — учтиво, но намеренно холодно промолвил юный правитель и, повернувшись, быстро вышел из комнаты, тут же переключившись мыслями на ту великую игру, что ждала его впереди.

Глядя на заполнивших долину всадников, Бабур с гордостью думал о том, что на сей раз он собрал под своей рукой почти восемь тысяч воинов. Помимо подвластной ему знати и вождей, явившихся со своими отрядами, за ним следовали и разномастные орды кочевников, собранных откуда только возможно: вроде диких чакраков, обитавших в горах между Ферганой и Кашгаром, где они разводили коней, овец и лохматых яков. Обозные подводы, увлекаемые длиннорогими быками, скрипели и постанывали под тяжестью военного снаряжения. На сей раз Бабур не желал оставлять место ни для малейшей случайности. На каждом из предшествовавших походу военных советов вновь и вновь рассматривал вопрос о том, что может потребоваться для проведения длительной кампании, начиная от осадных машин и лестниц, чтобы приставлять их к стенам Самарканда, до котлов, необходимых для варки пищи, и инструментов для музыкантов, которые должны веселить и воодушевлять бойцов.

Во время зимнего ожидания Бабур и Вазир-хан размышляли также и о том, как во время своего отсутствия обеспечить безопасность Ферганы. Было решено оставить в качестве регента визиря Касима, в верности и способностях которого у Бабура не было и тени сомнения. Об узбеках пока ничего слышно не было, но в любом случае, при возникновении угрозы, Касим немедленно бы известил владыку.

Сейчас важно было предусмотреть любые возможные действия засевшего в Самарканде противника. Бабур прекрасно понимал, что великого визиря, осмелившегося провозгласить себя эмиром Самарканда, его наступление врасплох не застанет. Запасов провизии в городе хватит надолго, а стены и ворота будут защищать многочисленные воины, для обеспечения верности которых у визиря имеется достаточно денег.

После десятидневных переходов впереди замаячил знакомый холм Кволба. Не дожидаясь возвращения высланных Вазир-ханом вперед разведчиков, Бабур погнал своего серого скакуна по свежей изумрудной траве с яркими вкраплениями желтых, розовых и белых весенних цветов. Его конь вспугнул затаившегося в траве фазана: тот взлетел с испуганным криком и хлопаньем крыльев. При виде воспаряющих к небу куполов и минаретов великого города сердце Бабура подскочило в груди. Но он видел, что город защищен высокими, мощными стенами, а внутри его острые глаза заметили еще и второе, добавочное кольцо укреплений, возведенных еще Тимуром для защиты сердца города, цитадель Кок-Сарай. За годы, прошедшие после его смерти, это место снискало мрачную славу: повсюду рассказывали о том, сколько честолюбивых представителей знати и правящих домов, будучи приглашенными в Кок-Сарай на пир, сгинули бесследно: по слухам, они были подвергнуты пыткам, ослеплены или убиты.

Он резко остановил коня. Даже с такого расстояния ощущалась настороженность города, словно он был гигантским живым существом, затаившимся в ожидании. Должно быть, множество глаз, с башен и стен, озирали окрестности, дожидаясь появления Бабура и его войск. Наверняка на всем трехсотмильном пути от Ферганы его силы сопровождали шпионы, доносившие в Самарканд сведения и об их численности, и о скорости продвижения.

Во всяком случае, на сей раз никаких других войск под городом нет, мысленно усмехнулся Бабур, вспомнив неудачный любовный поход своего родича Махмуда. Надо думать, он давно уже унял памятный пожар в чреслах, найдя себе другую женщину, хотя, возможно, до сих пор желает обладать дочерью великого визиря. «Если так, — решил Бабур, — Махмуд ее получит. Она будет послана ему в подарок».

— Ты должен проявить терпение, повелитель, — твердил Вазир-хан каждый день на протяжении последних пяти месяцев.

Бабур хмуро смотрел на жаровню с угольями, согревавшую их с Вазир-ханом, сидевших возле нее на корточках посреди ближней рощи, подальше от лагеря, где слишком много глаз и ушей. Без тепла было не обойтись: наступала осень, и по ночам холод пронизывал до костей.

— В наших рядах завелись предатели. Я уверен в этом. Каждый раз, когда мы идем на приступ или делаем подкоп, враг оказывается предупрежденным и бросает основные силы именно на этот участок, — промолвил Бабур, вороша уголья острием кинжала.

— Повелитель, шпионы есть в каждом лагере, это неизбежно. И разве у нас нет своих шпионов?

— Но они ничего не докладывают.

— Доложат, когда будет что. Мы держим город в осаде пять месяцев. У нас воды и снеди вдосталь, а вот противнику уже приходится ужиматься. Скоро они вынуждены будут высылать фуражные отряды, а наши шпионы проследят за ними и вызнают, где у них тайные ходы. Куда невозможно вломиться силой, можно пробраться крадучись.

Бабур хмыкнул. С того самого момента, как он осиротел, мудрый и уравновешенный Вазир-хан наставлял юного государя в искусстве войны и правления. Бабур высоко ценил это, хотя опыт последних месяцев дал ему едва ли не больше. Знойным, засушливым летом он усвоил, что если трава где-то выше и зеленее, чем в других местах, это указывает на близость воды. Научился поддерживать в своих людях дисциплину и высокий боевой дух даже во время вынужденного безделья, когда не ведется никаких активных действий. Он устраивал игру в поло бараньей головой под стенами, на виду у противника, искушая его лучников испытать свое умение, а по окончании игры этот «мяч» деревянной колотушкой забрасывали в город.

Нынче Бабур умел неслышно подбираться во тьме, во главе отряда к стенам, и приставлять к ним длинные лестницы, обмотанные сверху овчиной, чтобы заглушить стук. И взбирался по ним, но лишь с тем, чтобы отступить под градом стрел, камней и струями горячей смолы. Он пробирался темными, осыпающимися тоннелями, надеясь выбраться по ту сторону стен, неприступных, как горы Ферганы. И так же безуспешно.

Днем его воины, обливаясь потом, подтягивали к стенам машины, метавшие тяжелые камни, но обитые металлом ворота Самарканда выдерживали и обстрел из камнеметов, и удары мощных таранов.

— Не понимаю: владыка Самарканда был моим дядей, я — прямой потомок Тимура. Я пообещал, что не предам город огню и мечу. Почему люди сами не откроют мне ворота? Почему они предпочитают правление узурпатора?

По терпеливой, легкой улыбке, появившейся на устах Вазир-хана, Бабур понял, что опять выказал юношеское неведение, а не мудрость зрелого мужа.

— Возможно, он управляет ими силой страха. Но не забывай и о том, что люди тебя не знают. После смерти Тимура Самарканд многократно осаждали вожди и правители, жаждавшие славы и золота и оправдывавшие свои притязания родством с великим завоевателем. Твой дядя ведь тоже захватил город силой. Откуда горожанам знать, какой захватчик лучше, какой хуже? К своему визирю они, по крайней мере, уже приспособились и знают, чего от него ждать.

Крик совы заставил их поднять глаза к небу, где уже начинали гаснуть звезды.

— Надо возвращаться, повелитель.

Вазир-хан перевернул жаровню и ногами забросал тлеющие уголья землей.

Бабур поежился, и не только потому, что они остались без обогрева.

— Вазир-хан, я обеспокоен. Если мы не возьмем город в скором времени, настанет зима, и мое войско снова, как это уже было, растает. Мне придется во второй раз вернуться в Фергану, не добившись победы. Что станут говорить обо мне люди?

Вазир-хан сжал его руку.

— Время у нас еще есть. С позволения Аллаха, Самарканд будет взят.

«А ведь правда, — подумалось Бабуру. — Отцу неоднократно случалось отступать, но он никогда не отчаивался. Как он обычно говорил? «Если бойцы увидят, что ты колеблешься, все потеряно. Им нужен настоящий вождь, способный поддерживать дисциплину. Правитель обязан быть сильным. И должен всегда об этом помнить».

Взобравшись на коней, они поехали обратно в лагерь, и уже неподалеку оттуда Бабур, сквозь ритмичный перестук копыт, вдруг услышал злобные возгласы. «Опять, наверное, перессорились и передрались дикари и бродяги, которых слишком много в моем войске», — устало подумал он, в то время как крики и проклятия звучали все громче.

Шум доносился со стороны шатров для умывания. Когда он и Вазир-хан подъехали ближе, Бабур увидел, что один из командиров наемников, кочевник из пустыни, за компанию с парой своих покрытых шрамами бойцов, проверяет содержимое двух мешков, в то время как другой человек, судя по виду земледелец, голосит:

— Ты не имеешь права грабить меня! Чем я буду кормить свою семью, если ты забираешь все, и зерно, и даже овец?

Он указал на кучку мохнатых, блеющих животных, привязанных поблизости. Его аж трясло от гнева и отчаяния.

Наверное, подумалось Бабуру, смешно и нелепо со стороны жалкого крестьянина бранить и поносить воинов, которым ничего не стоит отходить его крепкими кулачищами, но храбрость этого бедолаги производит впечатление.

— Убирайся в свою вонючую лачугу, ничтожество, и будь счастлив, что ты вообще остался в живых. Да, а когда увидишь свою женушку, не забудь чмокнуть ее от меня и сказать, что я остался ею доволен, — заявил один из воинов, после чего влепил крестьянину такой пинок, что тот упал. А когда попытался встать, получил еще один.

— Что тут происходит?

Захваченные врасплох воины уставились на Бабура.

— Отвечай повелителю! — рявкнул Вазир-хан.

Ответа, однако, не последовало.

— Встань! — приказал Бабур крестьянину, и тот, кривясь от боли и держась за живот, медленно поднялся на ноги. Если он ненавидел этих вооруженных грабителей, то и любить коронованного мальчишку, который привел их сюда, оснований у него не было. Он попятился перед юным всадником, восседавшим на коне в усыпанной драгоценностями сбруе.

— Всем стоять на месте!

Бабур спрыгнул с седла и обозрел место происшествия. Перед ним лежали два джутовых мешка, из которых наполовину высыпалось жалкое содержимое. Сняв кожаную перчатку, Бабур запустил руку в один из них и вытащил простенький халат, деревянную чашку и пару хлопковых кульков, заполненных, как оказалось, заплесневелым с виду зерном, да еще и вперемешку с темными вкраплениями мышиного кала. Второй мешок оказался потяжелее: он содержал с полдюжины тощих цыплят, которым только что свернули шеи, и головку сыра, перепачканную в куриной крови и облепленную перьями.

Бабур отшвырнул мешки в сторону, но приметил, что крестьянин смотрел на них так, словно их содержимое было дороже всего на свете.

— Откуда все это? — спросил юный владыка.

И снова молчание.

— Я спрашиваю, откуда? — на сей раз он взглянул на поселянина.

— Из нашей деревни, повелитель, за рекой Зарафшан.

— И все это отобрано у тебя?

— Да, повелитель.

— Силой?

— Да, повелитель. Вот этими двумя людьми.

— А твоя жена? Ее тоже взяли силой?

Крестьянин угрюмо промолчал.

Бабур повернулся к командиру.

— Я приказывал не чинить никакого ущерба и разорения местным жителям, а за все нужные нам припасы платить справедливую цену. Наследник Тимура — не разбойник и пришел сюда не разорять бедняков и орошать землю невинной кровью.

Кочевника, однако, это не смутило:

— Мы торчим здесь уже не одну неделю и ничего не имеем. Никакой, даже самой ничтожной, добычи. Мои люди устали, их нужно чем-то расшевелить. А тут и позабавиться нечем, разве что позаимствовать у этого ничтожного червяка парочку куриных тушек.

— И изнасиловать его жену?

— А вот мои люди говорят, она сама была очень даже не против, — осклабился вождь, показывая редкие, но широкие и крепкие зубы.

Бабура захлестнула волна гнева: он едва сдержался, чтобы не изрубить этих людей на месте мечом, а их безмозглые головы выбросить в выгребную яму.

— Вазир-хан, взять обоих грабителей под стражу. Они виновны в разбое и насилии; что за это полагается, им прекрасно известно. Приговор должен быть приведен в исполнение немедленно, на глазах у всего их племени.

Вазир-хан поднял руку, и его стражники взяли в кольцо кочевников, которые даже не пытались сопротивляться, поскольку, похоже, просто не понимали, что происходит.

— А теперь послушай ты, — обратился Бабур к вождю, который больше не ухмылялся. Молодой правитель заметил, что пальцы кочевника нащупывают рукоять заткнутого за засаленный шерстяной кушак кинжала, и внутренне напрягся, готовый дать отпор, если этот дурак решится напасть. — Ты поклялся, что до конца похода будешь верен мне, обязался исполнять все законы, правила и предписания, касающиеся моего войска, и знаешь, что положено за нарушение приказа. Следи за своими людьми и имей в виду, что ты в ответе за них, и если не сможешь с ними управиться, то в следующий раз разделишь их участь.

В голосе Бабура звучала нешуточная угроза.

— Ты сам объявишь своим людям, что здесь вершится правосудие — и вершится от твоего имени… Никакой кровной вражды в своем лагере я не потреплю. Собирай людей, немедленно, прямо сюда.

Глаза вождя заметались между Бабуром, Вазир-ханом и стражниками, уже крепко взявшими за руки его головорезов, выглядевших теперь уже не так браво. Бабур видел в его глазах затаенную злобу и ненависть, но проявить их открыто кочевник не решился: он медленно склонил бритую голову, давая понять, что повинуется.

Десять минут спустя два десятка соплеменников собрались молчаливым кольцом вокруг приговоренных. По знаку Бабура, вождь прокашлялся и обратился к осужденным:

— Вы нарушили закон, который я обязался чтить до окончания похода, а потому я, ваш вождь, объявляю, что вы понесете наказание. Ваши тела будут разрублены на куски и брошены на съедение псам и стервятникам, и да знает всякий, находящийся здесь, что казнь совершается по моему приказу, и стало быть, ни о какой кровной мести по отношению к исполнителям не может быть и речи.

Вазир-хан подал знак своим подчиненным, и те, с мечами наголо, подступили к дрожащим пленникам, швырнули их на колени и обрушили на них свои отточенные клинки. Холодный воздух раннего утра разорвали истошные вопли.

Бабура мутило, но он справился со слабостью, не подав виду. Все вершилось по закону, а он лишь выполнял долг военачальника и правителя, предписывающий поддерживать нерушимый порядок и дисциплину. Юный властитель не позволил себе отвести глаза до тех пор, пока крики не смолкли: теперь тишину нарушали лишь крики птиц, издалека заметивших поживу и теперь слетавшихся на пиршество.

— Забери свои пожитки… и вот это.

Бабур протянул набитый серебряными монетами кошель из верблюжьей кожи ошеломленному крестьянину, который не сразу сообразил, что к чему. Когда тот все же принял подаяние, молодой эмир повернулся, собираясь сесть в седло, но тут облагодетельствованный им бедняк прокашлялся и нерешительно заговорил:

— Повелитель…

— Ну, что еще?

Бабур устал, и все вокруг его раздражало — включая этого тощего, никчемного поселянина. Конечно, он ни в чем случившемся виноват не был, но нет бы ему и его соседям, выказать себя настоящими мужчинами и дать отпор грабителям, когда они только сунулись в поселок…

Впрочем, от этой мысли Бабур тут же отмахнулся. Это ведь работяга, а не воин: ладно и то, что у него хватило отваги явиться в лагерь в поисках справедливости.

— Повелитель… есть нечто, что тебе нужно знать… я видел это собственными глазами три ночи назад, в полнолуние.

— Что такое… говори.

— Я видел людей, наверное, шпионов, покидавших город. Случайно их заметил, пас овец в рощице, и они меня не видели. А несколько часов спустя я видел, как они вернулись. Там есть тайный ход, ведущий в Самарканд, — рядом с воротами Игольщиков. Я могу показать это место, повелитель.

Сердце Бабура подскочило.

— Если говоришь правду, тебя ждет куда более щедрая награда, чем этот жалкий мешочек серебра, — я отсыплю тебе столько золота, сколько весишь ты сам.

— Повелитель, но это безумие…

— Может быть.

Бабур едва справлялся с переполнявшим его возбуждением. Возможно, уже через несколько часов он будет в Самарканде.

— По крайней мере, позволь мне пойти с тобой.

— Нет, Вазир-хан. Кто, скажи на милость, обратит внимание на оборванного мальчишку? А ты человек заметный, да и в Самарканде есть люди, которые тебя знают. Мне безопаснее пойти одному.

В кои-то веки Вазир-хан растерялся: даже пересекавший его лицо шрам казался глубже, чем обычно.

— Но ты ведь правитель, — упрямо проворчал он. — Что будет с Ферганой, если ты не вернешься?

— Я вернусь. И разговор окончен — я отправляюсь.

Бабур взобрался на специально подобранную, крепкую, коренастую лошаденку и, не оглянувшись, ускакал в ночь.

Прошлой ночью он, Вазир-хан и крестьянин уже проехали на запад вдоль серебрившегося в лунном свете потока, и каждая пядь этого пути отпечатывалась клеймом в его мозгу. Он пересекал луг Хан-Юрти, где, как часто рассказывал ему отец, Тимур некогда разбивал летние шатры удовольствий, чтобы, лежа под шелковым балдахином, прислушиваться к журчанию воды, такой чистой и прохладной, словно она протекала по райским кущам. Сейчас же юноше казалось, что в шелесте потока звучит голос самого великого предка: «Вперед! Дерзай и не останавливайся ни перед чем!»

Через час езды река разветвилась, и Бабур двинулся вдоль левого рукава, который, как он знал, протекал в полумиле от Бирюзовых ворот. Ему следовало соблюдать осторожность: зоркие глаза дозорных, со стен и башен, могли отметить и одинокого всадника, оказавшегося слишком близко от города. Приходилось держаться по ту сторону потока, где можно было прятаться среди тянувшихся вдоль берега ив, и передвигаться незаметно, словно призрак.

Конечно, по большому счету Вазир-хан говорил чистую правду: это было безумием. Если Бабуру было угодно выведать, где в городе слабые места, и узнать, каково после долгих месяцев осады настроение жителей, ему следовало послать через этот подземный ход шпионов, а не соваться туда самому, да еще в одиночку. Но с того самого момента, как крестьянин в порыве благодарности открыл ему эту тайну, он чувствовал направлявшую его вперед, и только вперед, руку самого Провидения.

Небо над плакучими ивами было безоблачным и чистым.

По ту сторону русла ему были видны смутные очертания города. Еще несколько минут, и из тьмы, словно дракон, выступят Бирюзовые ворота. «В один прекрасный день, и скоро, — обещал себе Бабур, — я въеду в эти ворота во главе своих людей, а не стану пробираться в город ночью, подземным лазом, как вор».

Маленький зверек, мышь, а может, речная крыса, метнулась из-под копыт, и лошадь с перепугу заржала. Бабур соскользнул с нее и погладил рукой мохнатую гриву: дальше было предпочтительнее идти пешком. Бабур снял с лошадки узду и толстое, сложенное одеяло, заменившее седло, и отпустил животное, чтобы оно, как они договорились с Вазир-ханом, само вернулось в лагерь. А завтра, в то же самое время, Вазир-хан будет ждать его на этом месте, под ивами, со свежей лошадью.

Осторожно преодолев во тьме еще полмили в южном направлении, он увидел наконец красные огни факелов, горевших по обе стороны от ворот Игольщиков. Высокие и узкие, то были едва ли не самые скромные из шести ворот Самарканда и в мирное время служили лишь для прохода окрестных крестьян и мелких торговцев. Тимур сквозь них почти не проезжал: для этого служили могучие Железные ворота и красочные, выложенные синей плиткой, Бирюзовые, где в комнатах над арками дежурили музыканты, чтобы при каждом появлении правителя возвестить об этом боем барабанов и хриплым ревом труб.

Пришло время переправляться через поток, в этом месте довольно глубокий: когда Бабур вошел в быструю воду, она поднялась ему почти до плеч, а посередине русла он вдобавок поскользнулся на донном камне, потерял опору, вода накрыла его с головой, а течение подхватило и понесло. Однако он, высунув руку из воды, сумел отчаянным рывком дотянуться до нависавшей ивовой ветки, второй рукой ухватился за другой сук и, используя силу обеих рук, подтянулся и выбрался на берег.

Тяжело дыша и отплевываясь, Бабур убрал с глаз мокрые волосы и огляделся. По крайней мере, перебраться через поток ему удалось. Пальцы его непроизвольно потянулись к висевшему на шее, на кожаном шнурке, кольцу Тимура, и, когда нащупали тяжелый, плотный металл, он издал облегченный вздох.

Дрожа, Бабур припал к земле и прислушался. Вокруг царила тишина: не было слышно даже случайного хруста сучка или мягкого хлопанья крыльев летучей мыши. Юноша присмотрелся к смутным очертаниям ворот Игольщиков и пополз вперед, к низкой, наполовину обвалившейся ограде старого сада, где среди гранатовых деревьев и находился заваленный грудой мертвых ветвей лаз тайного хода.

Прошлой ночью никакого караула здесь не было, и Бабур молился о том, чтобы так же было и сегодня. Как и о том, чтобы никто не встретился ему в тоннеле. Чтобы свести такую возможность к минимуму, он должен был действовать быстро, но крайне осторожно. Подавляя стремление поскорее забраться в лаз, он заставил себя спрятаться в дупле огромного старого дерева и замереть, присматриваясь и прислушиваясь.

«Твое имя значит «тигр», — сказал себе юноша, — так и будь сегодня тигром. Стерегись открытых пространств, держись теней и обуздывай свое нетерпение».

По прошествии некоторого времени мимо пробежал лисенок, повертел носом, видимо уловив запах Бабура, но засеменил дальше. Судя по беззаботности зверька, других людей поблизости не было, и юноша покинул свое укрытие. Его промокшая насквозь грубая холщовая рубаха, поверх которой была натянута овчинная безрукавка, обычная одежда бедных земледельцев, липла к телу и холодила кожу, и, чтобы согреться, он принялся энергично растираться руками.

Наконец, с бьющимся сердцем, Бабур приблизился к лазу, раздвинул ветви, заполз на животе в отверстие, снова завалил лаз позади себя ветками и, вытянув перед собой руки, нащупал деревянную крышку люка. Вот оно! Когда он ухватился за дверь, какое-то насекомое, может, муравей или уховертка, пробежало по пальцам. Бабур осторожно открыл люк и забрался в узкий проход с выложенными кирпичами стенками и деревянными скобами. Зацепившись за пару из них ногами, он нагнулся и закрыл за собой люк.

Теперь юноша находился в промозглой, холодной тьме. Ноздри заполнил противный, землистый запах, как будто запах старой могилы. Что вполне могло соответствовать действительности. Самарканд имел славную, но жестокую и кровавую историю, и кто знает, какая участь постигла тех, кто прорыл этот подземный ход?

Не остались ли они здесь, чтобы никто не прознал о тайном тоннеле?

Бабур осторожно спустился на дно шахты, имевшей, как он знал по опыту прошлой ночи, всего-то локтей шесть в глубину. Дальше шел горизонтальный ход, и куда он ведет, было неизвестно. Придерживаясь руками за стены по обе стороны, юноша двинулся вперед по земляному, слегка хлюпавшему под ногами полу, кажется, шедшему под уклон. Он поскользнулся, зашатался, выровнялся, а еще через несколько шагов ощутил под ногами твердый камень.

Потолок был низок, и Бабур передвигался в темноте, склонив голову и гадая, чем может обернуться здесь встреча с врагом. Как можно защищаться, если тут и выпрямиться-то невозможно, не говоря уж о том, чтобы размахнуться мечом? Правда, отцовский меч с орлиной головой на рукояти он, конечно, с собой не взял: «крестьянский парнишка» с таким оружием мигом обратил бы на себя внимание. Но без меча он чувствовал себя беззащитным.

Вдобавок дышать этим спертым, зловонным воздухом становилось все труднее, и он прибавил ходу, считая шаги — десять, двадцать, тридцать. По его прикидкам, через шестьсот шагов он должен был оказаться под городской стеной, но как далеко в глубь города уходит подземный ход, у него не было ни малейшего представления. Он старался не сбиться со счета — девяносто, сто… Пот струился по его лбу, попадая в рот, и он морщился, смахивая языком соленые капельки. Сто пятьдесят…

Теперь проход сделался пошире, настолько, что здесь, пожалуй, разминулись бы два человека. Бабур зашагал быстрее, чуть ли не припустил бегом. Четыреста…

Он замер: это звук или ему почудилось? Нет, никакой ошибки, низкие мужские голоса, хриплый смех. Неожиданно проход впереди озарился оранжевым светом, так что Бабур смог разглядеть грубую кладку стен и, главное, увидеть, что в нескольких локтях впереди он резко сворачивает налево. Голоса зазвучали громче, отдаваясь эхом в замкнутом пространстве. Через несколько мгновений их обладатели должны были появиться из-за поворота, и тогда они бы его увидели. Чуть ли не рыдая от досады, Бабур повернулся, бросился назад, во тьму, и затаился, вжавшись в стенную нишу. Но вскоре голоса смолкли: похоже, караульные не собирались проверять подземный ход на всем его протяжении. Юноша позволил себе мрачно усмехнуться: хорошо, что здесь на страже не бойцы Вазир-хана. Ни один из них не допустил бы такой оплошности, зная, что командир, проведав о подобном небрежении, спустит с него шкуру.

Бабур ждал. Его вновь окружали лишь тишина и тьма. Через некоторое время он позволил себе дышать глубже, а потом снова двинулся вперед. Счет шагам был, разумеется, потерян, но теперь и так было ясно, что он находится близ городских стен. Свернув налево, юноша продолжил путь и всего через несколько минут увидел, что впереди забрезжил бледный свет. Не оранжевый отблеск факельного огня, а холодное свечение, исходящее от луны и звезд.

Утерев тыльной стороной ладони пот со лба, он медленно продолжил путь, прижимаясь спиной к стене — на случай, если в отверстие заглянет караульный с наложенной на тетиву стрелой, чтобы как можно меньшая часть его тела могла превратиться в мишень. Однако впереди не было никого и ничего, кроме тишины. Похоже, весь город спал. Света было достаточно, чтобы он смог рассмотреть свою мокрую, грязную одежду и руки. Да уж, за Тимурида его точно не примут, а вот таких оборванцев, мечтающих о корке черствого хлеба, в городе, надо думать, хоть пруд пруди.

Тоннель закончился большим, круглым колодцем с несколькими дюймами застоявшейся воды на дне. Подняв глаза, Бабур увидел над головой четко очерченный круг звездного неба и начал медленно карабкаться вверх по стене, в которую были вбиты служившие опорой для рук и ног металлические колышки. И сколько, интересно, здесь таких потайных ходов? Неудивительно, что врагам до сих пор удавалось быть в курсе всех его самых секретных планов: они, как крысы, выползали из города по тоннелям, вызнавали в его лагере, что могли, и возвращались назад с ценными сведениями. «Но сейчас, — подумал Бабур, — настал мой черед. Теперь я — крыса». Уцепившись за край окружавшего колодец каменного парапета, он выбрался наружу и тут же припустил к тени. Оказалось, ход вывел его во двор, пустой, если не считать двух тощих собак, спавших в лунном свете: Бабур слышал их дыхание и видел, как колышутся их бока. Да уж, прекрасный способ для наследника Тимура объявиться в столице великого предка: грязным, оборванным, в компании облезлых дворняг.

Но прежде всего нужно было выяснить, где именно он находится, а для этого затаиться и дождаться, когда появятся люди, глядишь, можно будет смешаться с толпой. Оглядевшись, он нашел у стены стопку циновок — это было то, что нужно. Юноша забрался под них, постаравшись укрыть себя ими со всех сторон.

«Я в Самарканде! — успел подумать он, перед тем как его окончательно сморило от изнеможения. — В Самарканде!»

И провалился в сон.

«Это мое место! Убирайся отсюда, вонючий щенок!»

Разбуженный бранью, Бабур вытаращился, всматриваясь между циновками. Двор, выглядевший всего пару часов назад таким пустынным, теперь был полон народу: в свете занимавшегося утра, люди, похоже, готовились развернуть торг. Голос, вырвавший его из сна, принадлежал высокому, худощавому старику в темной, запыленной одежде. Отвоевав себе местечко, он уселся на корточки и стал вытаскивать из карманов не больно-то свежего вида луковицы.

Бабур осторожно выбрался из своего укрытия. Вокруг него убогого вида людишки выкладывали на тряпицы свой, такой же жалкий, товар, вроде проросшей моркови или сморщенной редиски. Немолодая женщина, не особо беспокоясь о том, чтобы прикрывать морщинистое лицо, с таким видом, будто готовила к погребению тело усопшего, выложила крысиную тушку. Впрочем, еще больше, чем торговцев, здесь толпилось зевак: у них не было ни товара на продажу, ни денег, дабы хоть что-то купить. Только и оставалось, что бросать на снедь голодные взгляды.

Бабур с удивлением понял, что люди в городе голодают. Конечно, длившаяся не один месяц осада не могла не истощить здешние закрома, но чтобы так… Его внимание привлек младенческий плач: молодая женщина, слишком истощенная, чтобы кормить дитя грудью, с отчаянием в глазах, смочила уголок вуали в воде и сунула ребенку в жадно открытый ротик.

— А этим, в цитадели, все нипочем! — проворчал старик и сердито плюнул, едва не угодив на свою кучку из семи луковиц. — Они там хоть много лет просидят, с набитыми животами да на шелковых подушках. Где, спрашивается, справедливость?

— Замолчи, старик, а то из-за тебя всем нам несдобровать. Все будет так, как сказал великий визирь. Настанет зима, и враги уберутся восвояси, как в прошлый раз.

— Ну, уберутся, а потом что? Опять подати повысят, чтобы отблагодарить визиря! Этого вороватого сукина сына! Так ведь ему и того мало, он падок на наших жен и дочерей. Гарем у него вдвое больше, чем был у последнего эмира, да упокоится его душа в раю. Люди говорят, ему подавай трех женщин на ночь.

— Да уймись ты, старик, тебе-то что переживать? На твоих рябых, жену да дочку, не то что визирь, а даже возбужденный козел не позарится, — съязвил кто-то в толпе.

Старик возвысил сердитый голос в защиту красоты своих женщин, а Бабур, ускользнув с площади, выбрался в боковой проулок. Двигаясь по городу, он повсюду видел одно и то же: истощенные, осунувшиеся лица, голодные глаза, усталость и безразличие, как будто из людей выкачали все их жизненные силы. Его внимание привлекла беззубая старуха, прижимавшая к себе, как младенца, дохлую кошку. Вспомнились увиденные ночью собаки: оставалось лишь подивиться тому, как их до сих пор не съели.

Появление бледно-оранжевого диска восходящего солнца обрадовало Бабура, ибо по нему он мог ориентироваться. Юноша знал, что если будет держаться к солнцу спиной, то в конечном счете выйдет к цитадели Тимура. Похоже, так оно и было. По мере его продвижения, улицы становились шире, дома больше и наряднее. Теперь путь его лежал мимо бань со стенами, украшенными мозаикой с цветочным или геометрическим орнаментом, увенчанных куполами мечетей и отделанных богатой резьбой медресе, где учили молитвам и премудрости.

В нем всколыхнулась гордость за предка, создавшего столь прекрасный город. Когда он взойдет на трон Самарканда, на здешних рынках снова воцарится изобилие фруктов и овощей из садов и огородов, окружающих город. Воздух снова наполнится ароматами кухонь и пекарен. Люди, благополучные и процветающие, будут славить его имя. И как во времена Тимура, сюда будут стекаться все, кого Аллах наградил талантом: поэты, художники, ученые со всего мира.

Представляя себе все это великолепие, Бабур мечтательно закрыл глаза.

— С дороги, мальчишка!

Грезы прервал основательный пинок в зад. Бабур непроизвольно потянулся к поясу, за оружием, которого у него не было, а когда развернулся, то увидел двух воинов, в изумрудно-зеленых, цвета знамени Самарканда, кушаках.

Места, чтобы пройти, было более чем предостаточно, однако ему, вдобавок к пинку, ткнули под ребра тупым концом копья. Он отлетел к стене, а городские стражники, гогоча, прошли мимо.

Бабур уставился им вслед сузившимися от ярости, немигающими глазами, но, к счастью, никто из них и не подумал оглянуться на оборванца. Как только они свернули за угол, он двинулся следом, сообразив, что, скорее всего, они-то и выведут его к Кок-Сараю. Поспешая за ними, но благоразумно держась на почтительном расстоянии, он вскоре обнаружил, что вокруг теперь почти не видно нищих, зато полным-полно воинов: одни явно заступали на дежурство, другие, напротив, возвращались в казармы, отстояв караул на городских стенах. Наученный горьким опытом, он теперь старался держаться от них подальше, прижимаясь при их приближении к стенам, ныряя в дверные проемы или за кучи мусора. Наконец впереди замаячили высокие стены самого сердца города, могучей крепости Кок-Сарай, возведенной по приказу самого Тимура.

«Это мой дворец», — подумал Бабур, непроизвольно нащупав и сжав в кулаке кольцо великого предка.

От мечтаний его оторвал топот ног по каменным плитам: воинский отряд возвращался в цитадель. Держась поодаль, Бабур пригляделся к бойцам, их оружию и снаряжению. Высокие, мускулистые, они выглядели настоящими воинами: никаких признаков недоедания не наблюдалось. И все носили яркие зеленые кушаки. Интересно, сколько платит им визирь за их верность?

Неожиданно тяжелая рука легла на его плечо. Бабур попытался вырваться, но хватка была железной. Ему не оставалось ничего другого, кроме как повернуться.

— Привет. Вот уж не ожидал увидеть тебя в Самарканде так скоро. Осада еще не кончилась.

Бабур охнул.

— Байсангар!

В последний раз он видел этого человека в Фергане, когда тот преподнес ему окровавленное кольцо Тимура.

— Ты слишком неосмотрителен. Я следую за тобой уже полчаса.

Бабур опустил глаза. У него так пересохло во рту, что трудно было вымолвить хоть слово.

То, что он увидел, заставило его охнуть снова. Хотя Байсангар крепко держал его левой рукой, его правая болталась вдоль туловища и заканчивалась культей.

Байсангар проследил за его взглядом.

— Это кара за то, что я выполнил последний приказ твоего дяди и передал тебе кольцо Тимура. Мог бы лишиться и головы, но великий визирь решил, что она еще пригодится — послужит делу защиты Самарканда.

Пытаясь унять бешеное сердцебиение, юноша огляделся, высматривая путь к спасению, но оказалось, что за ним наблюдает группа воинов: должно быть, их заинтересовало, о чем однорукий командир может толковать с деревенским оборванцем. Если он вырвется и побежит, они схватят его через секунду.

— Ну, и что теперь? — спросил Бабур, неожиданно обретя голос.

— Все очень просто. Если я передам тебя великому визирю, мое будущее обеспечено: я проведу остаток дней в роскоши и неге, в великолепном дворце с плещущими фонтанами, дворце, в окружении услужливых красавиц. — Байсангар заглянул ему в глаза. — Но жизнь не так проста. Твой дядя был хорошим правителем и стоил того, чтобы я выполнил его последний приказ, чем бы это для меня ни обернулось. Визирь не просто искалечил меня, он еще и унизил меня, поправ мою честь. Если ты обещаешь мне его голову, я отдам тебе Самарканд.

Глаза Бабура вспыхнули.

— Даю тебе свое слово. Слово правителя, в чьих жилах течет кровь Тимура.

— Повелитель, — тихо произнес Байсангар и едва заметно, так, чтобы никто не мог ничего заподозрить, склонил голову.

Глава 5

Кок-Сарай

В сумерках Бабур, рядом с которым стоял Вазир-хан, обратился к отборному отряду, готовому выступить пешком из лагеря. Люди были досыта накормлены, их острые клинки смазаны маслом, за спины заброшены обтянутые кожей круглые, деревянные щиты. Сначала им предстояло проследовать тем же путем, каким прошел ночью Бабур, вдоль потока, а потом затаиться и ждать сигнала у ворот Чахарраха, караул у которых возглавлял Байсангар и которые поклялся открыть перед ними.

— Братья по оружию, нынче ночью мы отправляемся навстречу нашей судьбе. Так наполним же наши сердца воинской доблестью и призовем всю решимость: не только отвагу, необходимую в сече, которой, я знаю, все вы обладаете, но стойкость и терпение, необходимые, чтобы неслышно пройти вдоль потока, а потом затаиться и неизвестно как долго ждать сигнала к атаке. Каждый из нас должен помнить, что он в ответе за жизни своих товарищей. Если кто-то по глупости, нетерпению или еще какой причине даст обнаружить свое местоположение, то выдаст всех нас. Я еще юн, но знаю, что сумею исполнить свой долг. Можете ли вы поклясться мне, что вы все тоже готовы к этому?

— Да, повелитель, — дружным хором ответили бойцы.

Не тратя больше слов, Бабур приказал отряду выступать, и они, построившись в колонну по два, двинулись вдоль берега в сгущавшуюся тьму. Колонна держалась как можно ближе к воде, где воинов скрывали от взглядов камыш и обрамлявший русло густой ивняк. Они уже проделали около четверти пути, когда шедший впереди боец неожиданно зашелся в кашле, который показался Бабуру громким, словно лай растревоженной караульной собаки. Однако со стороны Самарканда никакого шевеления и звуков не последовало. Воин закашлялся снова, кажется, еще громче, и продолжалось это хоть на самом деле и не больше минуты, но в глазах Бабура — целую вечность. Но и теперь единственным звуком, вторившим кашлю, был надоедливый, тонкий писк комаров, с упоением атаковавших все неприкрытые участки тела.

— Я отошлю его назад, повелитель, — шепнул Вазир-хан.

— Хорошо.

Спустя два часа после выступления из лагеря Бабур узнал то место возле ворот Игольщиков, где подземным ходом пробрался в Самарканд на разведку, однако сегодня он и его люди двинулись дальше. Спокойно поблескивавший в лунном свете поток и здесь выступил в роли союзника молодого эмира, поскольку сворачивал на север, что позволяло под прикрытием прибрежных зарослей подобраться к воротам Чахарраха шагов на двести.

Без каких-либо затруднений отряд добрался до ближайшей к воротам точки и по совету Вазир-хана затаился среди ив, дожидаясь, когда луна будет в зените. Именно в это время Байсангар обещал открыть ворота.

Бабур старался не шевелиться, но это удавалось плохо: комары заедали так, что он просто не мог не расчесывать укушенные места. Вдобавок приходилось сидеть на корточках в жидкой грязи: хорошо еще, что густые ветки обеспечивали надежную маскировку. Над головой, в проеме среди древесных крон, виднелся участок неба, и, судя по тому, как переместилась луна, они прятались в зарослях уже около полутора часов. С того места, где он, скрючившись, сидел на корточках, небо и окружающая местность были видны юноше не настолько хорошо, чтобы он мог точно определить положение луны. Между тем желательно было поточнее знать, сколько еще осталось ждать. Он осторожно поднял голову, пренебрегши отеческим наставлением Вазир-хана, предупреждавшим, что и ему, эмиру, как всем прочим, следует не высовываться, а во всем, касающемся расчета времени, положиться на опыт военачальника.

Когда молодой правитель высунулся из тростника для лучшего обзора, на его кольчуге, которую он надел по настоянию Вазир-хана и которая была ему велика, образовалась складка, и металлические кольца защемили его подмышку. Бабур нетерпеливо заерзал и полез за пазуху, пытаясь одернуть кольчугу, но сделал только хуже.

Внезапно из камышей, промелькнув у него прямо под носом, стрелой выпорхнули два чирка. Должно быть, их спугнула его возня с доспехом и снаряжением. Чувствуя себя виноватым, он снова пригнулся, но не успел еще спрятаться в заросли, как услышал неподалеку шелест раздвигавшихся стеблей и приближающиеся шаги. Логика подсказывала, что это может быть лишь кто-то из его людей, но пальцы непроизвольно сжались на увенчанной орлиной головой рукояти Аламгира, отцовского меча. Он напрягся, готовый вскочить, и если понадобится, дорого отдать свою жизнь — но это не потребовалось. Звук сделался громче, и из тростников появилась перепачканная грязью физиономия Вазир-хана, приползшего на животе, двигавшегося с помощью локтей и коленей. Бабур расслабился и мысленно отметил, что лежащий на земле с круглым щитом на спине Вазир-хан, при всем к нему почтении, сильно смахивает на огромную черепаху.

— Повелитель, пора двигаться. Могу я подать людям сигнал?

Бабур, подавляя улыбку, кивнул.

Вазир-хан, привстав, но все еще пригибаясь, удалился, а спустя несколько мгновений безоблачное ночное небо, словно комета, прочертила зажженная стрела. Бабур вскочил: у него сводило живот, ноги дрожали от возбуждения и предвкушения сражения. Повсюду вокруг него из зарослей поднимались бойцы.

Вазир-хан тут же оказался рядом с ним.

— Сейчас мы узнаем, действительно ли Байсангар человек слова.

— Он не подведет!

Бабур был уверен в этом, но Вазир-хан был куда осмотрительнее и опасался, что юный, неопытный правитель мог стать жертвой обмана.

Ведомые ими воины выбрались из камышей и по топкой почве поспешили к воротам Чахарраха: слышно было лишь хриплое дыхание да хлюпанье кожаных сапог. Приблизившись, Бабур отметил, что эти ворота меньше не только возносящихся ввысь Бирюзовых, но даже ворот Игольщиков. По обе их стороны высились простые, но крепкие караульные башни, возведенные не для красоты, а для надежности. Узкий проход в город перекрывала толстая стальная решетка: ее прутья показались ему зубами в злобно оскалившемся рту.

Взгляд Бабура метался из стороны в сторону, выискивая хоть какое-то движение, но нигде никого и ничего не видел: даже в караулке над воротами не было света. Байсангар должен был приказать поднять решетку: что делать, если этого не произойдет? Что, если Байсангар все же обманул его? Или его заподозрили в измене, схватили и сейчас пытают в каком-нибудь каземате, чтобы вызнать его намерения?

От всех этих мыслей голова шла кругом, но Бабур усилием воли взял себя в руки, заставив мыслить холодно и рационально, оценивая свои возможности. Хотя по здравому рассуждению, у него и не было иного выбора, кроме как продолжать начатое. Зажженная стрела была сигналом, по которому четыре сотни воинов двинулись по проделанному ранее им самим пути через тоннель, что вел в город, и он не мог бросить их на произвол судьбы. А стало быть, должен во что бы то ни стало прорваться в эти ворота.

И тут, когда он обдумывал следующий шаг, на стене справа от ворот появился человек с горящим факелом, которым принялся медленно водить из стороны в сторону. Почти в то же мгновение до его слуха донесся скрежет поворачиваемого колеса. Тяжелая металлическая решетка дрогнула и медленно поползла вверх. Бросив торжествующий взгляд на Вазир-хана, он издал низкий, ухающий звук — сигнал к атаке, тут же подхваченный сотней людей.

С отцовским мечом в правой руке и кинжалом в левой, Бабур пробежал остававшееся до ворот небольшое расстояние. Решетка уже поднялась на треть. Подбежав к ней вместе с соратниками, он упал на землю, перекатился под ее стальными остриями, а оказавшись по ту сторону, мигом вскочил на ноги и напряженно всмотрелся во тьму, опасаясь, что оттуда вылетит стрела или боевой топор. Но ничего подобного не случилось, лишь раздался топот ног по каменной лестнице, и на пороге караульного помещения появился ухмыляющийся Байсангар.

— Добро пожаловать, — промолвил он, на миг преклонив колени перед Бабуром. — Я сдержал слово. Но нам надо поторопиться. Шпионы здесь повсюду: не исключено, что за нами наблюдают прямо сейчас, и тревога может быть поднята в любой миг. Двое моих людей оберегали эти ворота, остальные ждут возле Кок-Сарая.

Жестом он указал во тьму, в глубь города.

— Идем.

Едва Байсангар умолк, как впереди, на высоких стенах цитадели Кок-Сарай, тьму неожиданно пронзили точки оранжевого света — там зажглись факелы. Гарнизон узнал об их появлении и был поднят по тревоге, что спустя мгновение подтвердил хриплый рев труб, а потом и голоса спешивших занять свои места бойцов и отдающих приказы командиров. Застать цитадель врасплох не удалось, но это не заставило Бабура замешкаться. От возбуждения кровь стучала в его ушах.

— Фергана! — издал он боевой клич своих соплеменников и, подняв меч, устремился вперед.

По обе стороны улицы тянулись высокие, узкие дома из кирпича сырца, двери которых наверняка были закрыты на крепкие засовы, и на миг юноша подумал о семьях, прячущихся за ними и молящихся о том, чтобы их миновала беда. Им ведь неизвестно, что он строжайше запретил грабить и убивать мирных жителей. И если его враги поплатятся за все сполна, то для ни в чем не повинных горожан начало правления Бабура не должно быть омрачено кровопролитием и разорением.

— Туда, повелитель!

Байсангар потянул Бабура за рукав, увлекая налево, в извилистый переулок. Рывок заставил юношу пошатнуться, он чуть не упал и бросил быстрый взгляд на державшегося рядом с ним Вазир-хана. Проход был узкий, зажатый между высокими стенами так, что там мог свободно пройти только один, ну, в крайнем случае два человека в ряд. Превосходное место для нападения из засады. Кому ведомо, кто или что может ждать их в этом мраке?

— Это кратчайший путь в цитадель! — воскликнул Байсангар, видимо, заметив его сомнения.

Бабур всмотрелся в его лицо. Сам он, в свою очередь, знал, что воины, несмотря на его юные годы, уже начинают видеть в нем вождя, присматриваются к нему, и в столь решительный момент колебания с его стороны крайне нежелательны, тем более что голоса врагов слышны уже совсем рядом. К тому же он верил Байсангару, что еще больше упрощало принятие решения. Призвав бойцов следовать за ним, он бок о бок с Вазир-ханом свернул в проход следом за своим союзником. К его собственному удивлению, теперь, когда все закрутилось, Бабур не чувствовал ни малейшего страха, только возбуждение. Неужели в настоящем бою всегда так?

Внезапно с восточного направления донесся могучий рев — это его воины, пробравшись подземным ходом, устремились в сердце города. Они отвлекут на себя гарнизон визиря.

После резкого поворота направо узкий проход вывел Бабура на маленькую площадь, по противоположную сторону от которой, насколько можно было разглядеть в сумраке, тянулась высокая стена, не иначе как стена Тимуровой цитадели. Юноша вспомнил свой прошлый визит в город, карты, которые изучал, и понял, что они вышли к ней с южной стороны. Да, так оно и есть, Байсангар вывел их прямо к Кок-Сараю, но не с фасадной, восточной стороны, а где на стенах, похоже, никого не было. Видимо, враг никак не ожидал нападения с этого направления.

Впрочем, несмотря на отсутствие караулов, Бабур, следуя примеру Вазир-хана и Байсангара, стремительно перебежал площадь и припал к земле под самой стеной, а когда из прохода появились его люди, знаками велел им последовать его примеру. Приказ был исполнен ими быстро, без малейшего промедления. После этого Байсангар издал приглушенный условный клич из-за большущей, испускавшей испарения помойки, занимавшей западный угол площади, и оттуда выступили дожидавшиеся там закутанные в темные плащи воины в высоких шлемах. Стражники молча собрались вокруг своего командира.

— Повелитель, на этом участке стены цитадели ниже всего, а сразу за углом, на восточной стороне, находится старый, заложенный дверной проем, — прошептал Байсангар. — Тут нам проще всего перебраться внутрь. Мои люди принесли приставные лестницы, и у меня есть лучники, которые на всякий случай обеспечат прикрытие.

Бабур и Вазир-хан кивнули в знак согласия. Держась вплотную к стене, отряд последовал за Байсангаром к повороту.

Тот осторожно заглянул за угол и отступил, жестом предложив им осмотреть участок стены.

Так и сделав, они убедились, что все спокойно. Дверной проем находился шагах в тридцати впереди, и тут внезапно Бабур не выдержал напряженного ожидания и, увернувшись от пытавшегося задержать его Вазир-хана, устремился вперед к двери, призывая воинов за собой. Он позабыл о необходимости держаться в тени стены, а в результате почти сразу же услышал свист стрелы, потом еще одной. Лучники, растревоженные его призывным кличем, высыпали на стену. Стрела с длинным древком чиркнула по его щеке и вонзилась в землю сзади. Он метнулся к дверному проему и, каким-то чудом добежав до него целым и невредимым, прижался к камням, которыми он был заложен, надеясь, что выступающая притолока обеспечит ему некоторую защиту. Оглядевшись, он увидел на каменной дверной раме рельеф в виде эмблемы Самарканда: изготовившегося к прыжку тигра с оскаленными клыками и прижатыми к голове ушами.

Спустя мгновение в дело вступили лучники Байсангара, принявшиеся обстреливать защитников стен, а потом Бабур почувствовал, как теплые капли упали ему на лоб, стекая в глаза. Он поднял руку, чтобы утереть жидкость, и, вымазав в ней пальцы, понял, что это кровь — но не его. Взглянув вверх, юноша увидел навалившегося на зубчатый парапет стены человека, которому стрела вонзилась в шею. Он схватился за нее, пытаясь вырвать из раны, перевалился через край стены и упал к ногам Бабура. Глухой удар, брызги крови и слизи, несколько конвульсий — и человек затих посреди растекающейся под ним темной лужицы.

Люди Байсангара приставили к стенам длинные деревянные лестницы, грубо сработанные из скрепленных кожаными ремнями шестов и поперечин, но прочные, и вполне отвечавшие своему назначению. Бойцы тут же начали взбираться по ним, цепляясь одной рукой, а другой держа над головой щиты, которыми прикрывались от обстрела сверху.

Сердце Бабура отчаянно колотилось, ему не терпелось самому поскорее пойти на приступ. Он огляделся, высматривая другой путь наверх и понимая, что проломиться в дверь ему не удастся.

На первый взгляд кладка стен казалось гладкой, камни плотно прилегали один к другому, однако, напомнил себе Бабур, не зря же он вырос в Фергане, среди диких гор и ущелий. Он начал высматривать щели и зазоры, которые можно было бы расшатать, расширить так, чтобы они могли послужить опорой для рук и ног кого-нибудь ловкого и легкого, вроде него. Закинув драгоценный отцовский меч за спину, Бабур набрал воздуху, огляделся и приметил, что Вазир-хан наблюдает за ним с тревогой на лице. Он увернулся на бегу от стрелы, припустил к участку, куда не были приставлены лестницы, и начал карабкаться вверх. Это было непросто, но юноша находил любую щель между камнями, куда можно было просунуть пальцы или носок сапога, находил места, где скреплявший кладку раствор несколько раскрошился, и поднимался все выше. Утратив чувствительность, он бы упал, а двигаться приходилось непрерывно, поэтому руки беспрестанно шарили по стене, нащупывая новые и новые неровности. Каменщики Тимура, однако, работали отменно — недаром он свозил в Самарканд отовсюду самых лучших мастеров; Бабуру, зависшему на высоте в дюжину локтей над землей, без опоры для ног, с обломанными ногтями и ободранными в кровь ладонями, даже подумалось, что они работали слишком хорошо.

С забившимся пылью, сухим, словно камень, за который он цеплялся, ртом, Бабур, болтаясь на стене, шарил по ней ногами, пытаясь обрести хоть какую-то опору, но сапоги скользили по гладкому камню. Руки горели и уже не могли больше выдерживать его вес, но в последний момент, когда казалось, что он сейчас грохнется вниз, правая нога уткнулась во что-то мягкое — в пучок сухой травы, ухитрившейся прорасти в трещине между камнями. Облегченно вздохнув, Бабур с силой вбил носок сапога в найденную щель и перенес часть веса на ногу, ослабив нагрузку на отчаянно болевшие руки.

На миг он закрыл глаза, чувствуя себя на стене, как насекомое, маленькое, уязвимое, выставленное для всеобщего обозрения — но, по крайней мере, у него появилась возможность сделать секундную передышку. А открыв глаза снова и посмотрев наверх сквозь упавшую на глаза челку, юноша увидел, что вершина стены уже дразняще близка — может быть, в четырех-пяти локтях от него. Он осторожно протянул вверх правую руку и едва не рассмеялся от радости, когда нащупал меньше чем в паре локтей над своей головой выступ, за который можно было ухватиться. Затем, все еще удерживая правую ногу в травяной щели, он согнул левую и принялся шарить ей по стене, ища опору повыше. И снова нашел, пусть не ахти какую, просто узкую, диагональную трещину в одном из каменных блоков, но и этого было достаточно. Последним, мощным рывком он дотянулся до края стены, ухватился за него и мысленно взмолился, чтобы в этот решающий момент никто не рубанул ему клинком по костяшкам пальцев.

Перевалившись через низкий парапет, он оказался на широкой, истертой за века сапогами бесчисленных воинов, караульной дорожке. Бабур огляделся и с удивлением понял, что забрался на стену одним из первых. Ему-то казалось, что он карабкался по стене целую вечность, но как раз сейчас большинство штурмующих бойцов под предводительством Вазир-хана перескакивали на нее с лестниц.

Защитники, похоже, обратились в бегство. Отступив назад и утирая пот со лба, Бабур запнулся о красивый, оправленный в серебро щит, брошенный кем-то из беглецов, и уже было собрался поднять его, когда раздавшийся позади шум заставил его резко развернуться. Менее трусливые самаркандские воины взбегали на стену по каменной лестнице со внутреннего двора: по ярко-зеленым кушакам и таким же кистям, украшавшим их копья, он понял, что это личные телохранители визиря. Издав клич, Бабур устремился на них, зная, что Вазир-хан и другие последуют за ним, и оказался зажатым в тесной, потной, тяжело дышащей толпе. Хотя стена и была широкой, локтей шесть, не меньше, люди скоро начали падать с нее по обе стороны — кто был убит, кто ранен, а кого просто сталкивал более сильный противник. Ноздри его забил кислый запах пота, навсегда с этого дня запечатлевшийся в его памяти как запах сражения.

Огромный, могучего сложения боец с длинной, седеющей бородой, оказавшись лицом к лицу с Бабуром и увидев, что перед ним худощавый паренек, плотоядно ухмыльнулся, словно кот перед последним прыжком на мышь, и это откровенное пренебрежение просто взбесило юношу. По настоянию Вазир-хана ничто в облике молодого эмира не должно было позволить узнать в нем владыку Ферганы, но его охватило стремление показать этому жирному, самоуверенному кабану, с кем он имеет дело.

— Старик, тебе бы лучше дома сидеть, пускать слюни у очага, а как приспичит отлить, звать слуг, чтобы принесли горшок.

На лице крепкого воина появилось удивленное выражение, но, когда до него дошел смысл услышанного, он пришел в бешенство и, перехватив толстыми, кожистыми ручищами копье, яростно попер на Бабура.

— Ах ты, наглый крысеныш, я заткну твою вонючую пасть!

Неожиданным и необычайно быстрым для такого тяжеловеса движением он перекрутил копье в руках и с силой всадил тупой конец древка юноше в живот.

Удар был так силен, что сбил Бабура с ног и отшвырнул назад. Отчаянно махая руками, он уже думал, что слетит со стены, но вместо этого крепко приложился головой к низкому каменному парапету. На несколько мгновений весь мир в его глазах застили звезды, причем не те ясные и холодные, какими он, бывало, любовался на ночном небе, а хаотично мечущиеся, полыхающие красным, словно кровь, пламенем. Рот его был полон соленой жидкости, которую он инстинктивно сплюнул, но воздуха в легких все равно не было, удар выбил его оттуда напрочь.

На него между тем снова надвигался бородач.

— Это тебе для начала. За эти твои мерзкие насмешки ты легкой смерти не дождешься. Счастлив будешь, когда отдашь концы.

Он снова сделал выпад копьем, на сей раз целя в пах, но Бабур, хоть еще и не набрал воздуха, успел откатиться в сторону, так что наконечник ударил о камень, рассыпав искры. Верзила выругался. Двигаясь с удивительным для такого веса проворством, он, подобно вздыбившемуся медведю, вновь бросился на Бабура, который, согнувшись, держался одной рукой за живот, хотя в другой, несмотря ни на что, продолжал сжимать меч. Хорошо еще, что его дыхание более-менее восстановилось.

— Ну, крысеныш, скоро ты окажешься в одной куче дерьма со всеми собратьями, — прорычал воин, нацелив копье Бабуру прямо в лицо.

Юноша смотрел на острие, почти загипнотизированный холодным блеском отточенной стали. На какой-то миг он ощутил себя чуть ли не парализованным, неспособным двигаться, но, когда бородач сделал выпад, инстинктивно почувствовал, что следует делать. Призвав на помощь всю свою ловкость и быстроту, он бросился наземь, но покатился не прочь от своего врага, а поднырнув под разящее копье, ему навстречу.

Он подкатился к ногам противника и в то же мгновение полоснул его своим длинным кинжалом по одной из подколенных впадин, перерезав поджилки. Бородач взревел и повалился на бок, из раны хлынула кровь. Бабур вскочил на ноги и ударил снова, на сей раз целя под левую подмышку, в место, не прикрытое стальным нагрудником. Он ощутил, как клинок, разрывая мышцы и хрящ, входит в плоть, погружаясь врагу между ребер. Гигант издал низкий, хриплый вздох и обмяк. Бабур вытащил кинжал из раны, откуда вовсю хлестала кровь, и зачарованно уставился на первого человека, убитого им в бою.

— Повелитель, берегись!

Предостережение Вазир-хана поспело вовремя. Резко развернувшись и снова упав на колени, Бабур ткнул клинком другого противника, нацелившегося снести ему голову боевым топором. Неожиданно юноша снова ощутил страх — это ж надо быть таким идиотом, чтобы не поберечься и дать напасть на себя сзади! В этот миг подскочивший Вазир-хан ударом ноги сбил нападавшего на землю. Взмах кривого меча — и его голова покатилась по стене.

Помня на сей раз об осторожности и о том, что для многих неопытных воинов первый бой оказался последним, Бабур поднялся на ноги с кинжалом в одной руке и мечом в другой, тут же огляделся, но оказалось, что все бойцы визиря погибли или бежали. Они валялись на каменных плитах, где по одному, где по два, распростершись в неестественных позах, а их яркие кушаки потемнели от крови. В ноздри Бабуру удалило зловоние вспоротых кишок и желудков.

— Пойдем, — промолвил подошедший к нему Байсангар. Лицо его кривилось от боли, на плече кровоточила глубокая рана, однако он рьяно указывал на зубчатую внутреннюю стену Кок-Сарая всего в сотне-другой шагов. — Визирь прячется там. Я его знаю, он будет искать спасение на женской половине.

Подав воинам знак следовать за ним, Бабур заковылял за Байсангаром по лестнице, ведущей со стены вниз. Порой он спотыкался о распростертые тела, ноги скользили по крови, а одно лицо привлекло его внимание тем, что принадлежало юноше, едва ли старше его самого. Обескровленное, с вывернутыми в жуткой гримасе боли губами и большими, темными глазами под длинными ресницами, исполненными предсмертного ужаса. Бабур поежился и торопливо отвел взгляд. Если бы не предостерегающий оклик Вазир-хана, на месте этого паренька вполне мог оказаться он сам.

Когда Бабур и его люди следовали за Байсангаром через двор, в цитадели царила тишина. Самим им таиться смысла не имело: после схватки на стенах их присутствие уже ни для кого не являлось тайной, но воины Бабура все равно двигались бесшумно, как угонщики овец и скота, каковыми, впрочем, многие из них и являлись. Но где же остальные стражники и бойцы великого визиря? Бабур был готов в любой миг услышать свист стрел, но ничего не происходило. В четырехэтажном Кок-Сарае тоже царила пугающая тишина. Тяжелые бронзовые двери, с ручками в виде драконов были открыты и никем не охранялись. То была прославленная твердыня Тимура, символ его величия, где все дышало могуществом и властью. Бабуру вспомнились не раз повторявшиеся слова отца:

— Одни потомки Тимура обретали здесь трон, а другие, в борьбе за этот трон, лишались здесь жизни. Когда о Тимуриде говорили: «Его забрали в Кок-Сарай», это означало, что он уже мертв.

Вазир-хан и Байсангар остановились, держа совет. Бабур, которому не терпелось войти, присоединился к ним.

— Повелитель, необходима осторожность, — промолвил Вазир-хан, видя рвение молодого владыки. — Это может быть ловушкой.

Бабур кивнул, понимая, что это правда. Только безмозглый дурак мог в одиночку сунуться внутрь. Он заставил себя совладать с горячностью, которая и так едва не обошлась ему дорого, когда он рванул к заложенному дверному проему. Впрочем, даже все понимая, юноша продолжал нервно переминаться с ноги на ногу, тут он просто не мог ничего с собой поделать. Вазир-хан тем временем приказал шестерым бойцам взять из держателей факелы и, осторожно войдя внутрь, проверить: нет ли где засады. Бабуру показалось, что их не было целую вечность, хотя всего через несколько минут они вернулись, дав знак, что все спокойно. Сердце молодого эмира подпрыгнуло, и он, сопровождаемый воинами, ступил внутрь. За бронзовыми дверями находился похожий на пещеру сводчатый зал, а за ним пролет широких, низких ступеней.

Медленно, с опаской, они начали подниматься, светя себе факелами и напряженно всматриваясь во тьму. Одолев тридцать ступеней, воины поднялись на второй этаж. Впереди находился другой такой же пролет. Бабур уже поставил ногу на нижнюю ступеньку, когда услышал крик:

— Вниз, повелитель, вниз!

Бабур успел пригнуться, и вылетевшее из темноты копье пролетело над самой его головой, так близко, что задело волосы. В следующий миг вниз по лестнице устремились в атаку две дюжины бойцов великого визиря, и Бабур оказался в гуще схватки. Он вертелся, рубил и колол, причем в столь ближнем бою от кинжала было даже больше пользы, чем от меча. Он наносил колющие удары снизу, под щиты противников, и, если удар достигал цели, руку обдавал жаркий, липкий поток крови. А вокруг него с надсадными криками рвались вперед его воины.

Исчерпав инерцию первого порыва, бойцы визиря заколебались, ослабили натиск, а потом их самих начали теснить назад, вверх по лестнице. Неожиданно мужество покинуло их, и они бросились бежать, не желая умирать за теперь уже очевидно проигранное дело. Воины Бабура погнались за ними, преследуя на втором этаже и на лестнице, ведущей на третий.

В пылу погони Бабур поскользнулся на неровной ступеньке и упал поперек лестницы, а бежавший следом воин, не успев остановиться, запнулся и полетел через него, при этом основательно припечатав сапогом и снова вышибив из него воздух. Шум схватки удалился наверх, а Бабур с трудом поднялся на ноги. Его повело, голова закружилась: он оперся рукой о стену, чтобы обрести равновесие, и заставил себя сделать несколько глубоких вздохов, хотя из-за ушибленных ребер и мышц живота это причинило нешуточную боль.

— Повелитель, ты ранен? — вскричал, сбегая к нему по ступеням, Вазир-хан.

Бабур покачал головой.

— Нет, со мной все в порядке.

— Последние бойцы визиря — те, что еще уцелели, — укрылись на верхнем этаже. Дело почти закончено. — Вазир-хан, что бывало нечасто, слегка улыбнулся и коснулся плеча Бабура. — Пойдем.

В это время снизу донеслись крики, а потом топот ног по каменным ступеням. Бабур развернулся, готовый встретить новую угрозу, однако, когда на лестнице появились бежавшие снизу люди, он узнал некоторых из тех, кого снарядил пробираться в город подземным ходом. Возглавлял их Али Мазид-бек, мускулистый вождь из западной Ферганы, которому было поручено руководство этой ответственной операцией.

— Повелитель, цитадель с крепостью наши — да и город тоже.

Мазид-бек выглядел смертельно усталым, но его грязное, потное лицо светилось торжеством.

— Хорошая работа!

— Благодарю, повелитель.

Али Мазид-бек еще не отдышался, но в голосе его звучала гордость тем, чего добился он со своими людьми.

— Слушай, а никому из твоих молодцов не попадался великий визирь?

Али Мазид-бек с сожалением покачал головой.

— Ну, видимо, Байсангар прав — он прячется среди своих женщин, здесь, в Кок-Сарае. Если, конечно, еще не покинул город.

— А куда ему бежать, повелитель? Кто его примет? — спросил Вазир-хан.

Бок о бок с ним Бабур поднялся по оставшимся ступенькам на верхний этаж Кок-Сарая. Напротив, по другую сторону площадки перед лестницей, на которой сейчас ликовали воины-победители, он увидел двойные серебряные двери, инкрустированные бирюзой.

— Женская половина? — спросил Бабур.

Байсангар кивнул.

Перед мысленным взором правителя вдруг возник образ его сестры Ханзады с округлившимися от страха глазами. Каково было бы ему знать, что она вот так же прячется за подобной дверью, бессильная перед победителями?

Он повернулся к своим людям.

— Женщин не трогать! Я прибыл в Самарканд как новый правитель, а не ночной мародер!

На лицах многих бойцов отразилось разочарование и раздражение. По их мнению, он говорил так потому, что при всех своих достоинствах был еще мальчишкой и понятия не имел о желаниях и потребностях настоящих, взрослых мужчин. Но пусть себе думают, что хотят.

Взглянув на Вазир-хана, он увидел на суровом лице военачальника одобрение и понял, что прошел еще одно испытание.

Серебряные двери задрожали под ударами принесенного снизу, со двора, тарана, на пол яркими брызгами посыпалась бирюза. Однако двери держались. Должно быть, под тонким слоем серебра скрыты толстые доски и крепкие запоры, подумал Бабур, когда его люди уже в четвертый раз ударили по створам бревном, окованным на конце металлом. Но в конце концов серебряное покрытие покоробилось, дерево под ним треснуло. Воины взялись за топоры и быстро расширили пролом до размера, позволявшего пролезть человеку.

Несколько секунд Бабур и его люди выжидали, держа оружие наготове. Он был уверен, что сейчас услышит боевой клич и стражи гарема бросятся в атаку или встретят пришельцев стрелами. Но нет — внутри царила полная тишина и пахло сандалом: этот богатый запах напомнил ему о последней встрече с матушкой. Аромат обволакивал его, смешиваясь с запахом пота.

Дав своим людям знак не шуметь, Бабур двинулся к отверстию, вновь вознамерившись оказаться внутри первым.

— Нет, повелитель, — удержал его за руку Вазир-хан. — Позволь мне войти первым.

Решив, что не может отказать верному соратнику, тот неохотно кивнул, и Вазир-хан в сопровождении двух бойцов, с оружием наготове, забрался внутрь. Через несколько мгновений изнутри донесся его голос:

— Повелитель, можно заходить.

Проникнув в пролом, Бабур ступил на такой мягкий, бархатистый ковер, какого еще не видел в жизни. Лучшие ковры его покоев в Фергане выглядели бы рядом с ним потертыми полотенцами.

Вазир-хан жестом попросил его держаться настороже. Когда остальные воины тоже оказались внутри, юноша двинулся в глубь просторного помещения, беспрестанно озираясь, чтобы быть готовым к любой неожиданности. Палата была залита светом сотен свечей, установленных в отделанных зеркалами нишах. Янтарный свет играл на матерчатой обивке стен, расшитой тюльпанами, ирисами и другими цветами Самарканда, в пышных подушках из бархата и блистающего атласа. Шесть серебряных дверей поменьше по три с каждой стороны зала вели, как догадался Бабур, в личные покои женщин. А еще одна дверь впереди была покрыта золотом с отчеканенным на нем тигром Самарканда.

Чуть ли не физически чувствуя на себе взгляды своих людей, Бабур прокашлялся и громко позвал:

— Визирь!

Голос его, пусть юный, звучал твердо и уверенно.

— Спастись ты уже не сможешь, но у тебя еще есть возможность умереть быстро и с достоинством.

Ему показалось, что из-за двери донеслась какая-то возня, затем все опять стихло.

— Визирь, неужто у тебя нет ни стыда, ни чести?

На сей раз ошибки не было: изнутри послышались гневные голоса и звуки борьбы. Неожиданно золотая дверь распахнулась, и двое стражников визиря, один с сабельным шрамом на щеке, выволокли за руки своего отчаянно сопротивлявшегося господина. Кушак его развязался, полы ярко-зеленого парчового халата развевались позади него. Воины бесцеремонно швырнули его к ногам Бабура, после чего сами преклонили колени. Остальные стражники, появившиеся за ними следом, тоже пали ниц. Бабур воззрился на них с презрением.

— Байсангар, разоружи их.

В то время как люди Байсангара забирали у стражников оружие, из-за золотой двери неожиданно выбежала юная женщина в бледно-голубом шелковом одеянии. Ловко увернувшись от воинов, она упала на колени рядом с пленным визирем и попыталась обнять его, но тот грубо оттолкнул ее. Девушка едва не упала, а восстановив равновесие, подняла глаза на Бабура. Он увидел овальное лицо и глаза, хоть и опухшие от слез, но все равно прекрасные.

— Оставь моего отца в живых. Он старик!

В ее голосе не слышалось ни малейшего страха, хоть она и находилась среди разгоряченных битвой воинов, от которых, как, наверное, думала, не приходится ждать милосердия и сочувствия.

— У него нет права на жизнь, — отрезал Бабур. — Его погубило непомерное честолюбие. Где остальные женщины?

— В своих покоях, — ответила, помедлив, девушка и широким жестом указала на шесть маленьких дверей. Бабур кивнул Вазир-хану.

— Осмотри помещения, проверь, не прячутся ли там воины. Потом запри женщин в их комнатах; мы займемся ими, когда будет время.

Вазир-хан тут же направил бойцов взламывать двери, и почти сразу же Бабур услышал стенания и испуганные вскрики, донесшиеся из глубины гарема. Но он знал, что его приказ будет выполнен. С тем, что женщины напуганы, он ничего поделать не мог, но был уверен в том, что насилие им не грозит.

Дочь визиря по-прежнему смотрела прямо на него, с вызовом в карих глазах и этот обвиняющий взгляд заставил его отвернуться.

— Пусть ее отведут в личные покои и запрут там, как и остальных, — распорядился юный правитель. Щадить визиря он не собирался, однако хотел уберечь молодую девушку от страшного зрелища — смерти ее отца. Воин двинулся, чтобы поднять ее, но она встала сама и исчезла за одной из дверей с высоко поднятой на стройной шее головой, больше не обращаясь с мольбами и даже не оглянувшись. Бабур проводил ее удивленным взглядом, втайне восхищаясь ее способности сохранять достоинство в таких обстоятельствах.

— Да, визирь, похоже, твоя дочь по части храбрости и верности значительно превосходит твоих телохранителей. Правда, ты такого отношения не заслуживаешь.

Бабура возмутило то, как отец публично унизил дочь, грубо ее оттолкнув.

— Никаких прав на трон Самарканда у тебя нет.

Великий визирь приподнялся в сидячее положение и теперь смотрел на Бабура со злобным выражением на рябом, с квадратной челюстью, лице. То, что его ждет скорая, неминуемая смерть, визиря, похоже, уже не пугало.

— Я — прямой потомок Тимура и племянник последнего владыки. У кого больше прав?

Глаза визиря сузились от злобы.

— Может, ты и захватил Самарканд, — прорычал он, — но удержать его тебе не удастся. Подумай об этом, горец. Убирайся к себе в Фергану и живи там среди вонючих овец: может быть, одна из них станет тебе подходящей женой. Я слышал, у вас не особо разборчивы…

— Довольно!

Бабура трясло от ярости, но он надеялся, что в данном случае люди поймут его и не припишут это юношеской несдержанности.

— Байсангар! — позвал он.

— Повелитель?

Тот выступил вперед.

— Мало того, что этот негодяй узурпировал трон, так он еще и подвергнул тебя постыдной каре, причем за то, что ты честно выполнил последний приказ своего законного владыки.

От Бабура не укрылось, что Байсангар при этих словах непроизвольно бросил взгляд на свою культю.

— Поручаю тебе сопроводить этого негодяя в последний путь, какая бы судьба ни была уготована ему в ином мире. Отведи его вниз, во двор, и предай быстрой смерти, из уважения к храбрости его дочери. Пусть его тело будет подвешено на цепях над Бирюзовыми воротами, дабы все видели, как я караю узурпаторов и до чего могут довести человека непомерная алчность и честолюбие. Что же до его воинов, то пусть живут, но поклянутся мне в верности, как своему законному владыке.

Когда стражники Байсангара уволокли визиря, на Бабура внезапно навалилась чудовищная усталость. На миг прикрыв глаза, он наклонился и провел пальцами по роскошному, шелковистому ковру, который завтра прикажет скатать и отослать в дар матери.

— Самарканд, — прошептал юный владыка, — ты мой.

Глава 6

Сто дней

Выложенные голубой, зеленой и золотистой плиткой Бирюзовые ворота сияли, отражая солнечные лучи, и Бабур, еще по приближении к ним во главе церемониальной процессии, ощутил жар. Ветерок шевелил его изумрудно-зеленый шелковый халат, на пальце поблескивало кольцо Тимура с изготовившимся к прыжку тигром, а на груди с каждым вздохом поднималось и опускалось ожерелье из неграненых изумрудов. Сознавая, что на него обращены тысячи взоров, он напустил на себя строгий вид, хотя больше всего ему хотелось запрокинуть голову и вознести к небесам ликующий крик.

Позади него ехали вожди и отборные воины. Поразительно, но всего за два дня Вазир-хану удалось превратить разномастное сборище кочевников в производящее впечатление войско: правда, ради этого ему пришлось изрядно опустошить кладовые великого визиря, переодев воинов из их видавших виды доспехов в яркие шелка. Богатств у визиря хватало, в то время как народ бедствовал, и Бабур поклялся, что вернет городу процветание. Грянули трубы, загромыхали огромные, обтянутые кожей барабаны, и новый правитель взъехал под арку, с которой свисала железная клетка с уже начавшим чернеть на солнце обезглавленным телом визиря. Проехав под ним, он увидел впереди голубые купола и минареты городских мечетей.

Скоро Бабур уже проезжал мимо одного из огромных рынков, по обе стороны которого находились обнесенные стенами караван-сараи, служившие пристанищем для приезжих купцов. Его отец часто заводил речь о богатой караванной торговле Тимуровых времен. О длинных вереницах покачивающихся, пофыркивающих верблюдов и резвых мулов, несших тюки с мехами, кожами и тканями с запада, парчой, фарфором и остро пахнущим мускусом с Востока, а из дальних земель за Индом — с мускатным орехом, гвоздикой, корицей и сверкающими драгоценными камнями.

Толпы людей на улицах были настроены хоть и настороженно, но не враждебно.

Въезжая на огромную площадь Регистан, где под зеленым шелковым навесом стоял мраморный помост, Бабур кожей чувствовал любопытство новых подданных. У подножия помоста нового владыку покорно дожидались бывшие сановники его дяди и знатнейшие вельможи Самарканда.

Он спешился, взошел на помост и направился к его центру, где высился золоченый трон с ножками в виде тигриных лап и, подавляя вдруг нахлынувшее смущение, подобрал просторные шелковые одежды и, постаравшись придать себе как можно более достойный вид, воссел на престол. Он все еще был очень юн: как люди воспримут то, что на трон владык уселся мальчишка? Но, тут же сказал себе Бабур, Самарканд принадлежит ему и по праву крови, и по праву завоевания. Он горделиво поднял подбородок, глядя прямо перед собой.

Неподвижно восседая на великолепном троне, Бабур принимал клятвы верности от своих новых подданных и со своей стороны жаловал должности и щедрые дары, благо конфискованной у визиря казны на это хватало. Однако в то время как новые и новые люди выступали вперед, чтобы пасть перед ним ниц, юноша прекрасно понимал, что мало кто из них заслуживает доверия. Эта мысль не давала ему покоя, как и звучавшие в ушах слова ныне покойного визиря о том, что Самарканда ему не удержать.

Он должен доказать людям, что достоин власти. Разве он уже не выказал щедрость и милосердие? Он помиловал всех, кто признал его главенство. Женщины из гарема великого визиря не претерпели насилия в момент победы, а со временем, как и подобает, займут места в гаремах вождей и знати. Что до дочери визиря, то он уже отправил ее в Кундуз, к своему родичу Махмуду. Особого недовольства девица не выказывала, да и с чего бы? Тут радоваться надо: ей предстояло стать женой потомка Тимура, причем того самого человека, который два года назад спас ее от поругания шайкой разбойников. И при этом был так пленен ее красотой, что явился за ней под стены Самарканда с войском.

Да, рассудил Бабур, пока все делается правильно. Бояться его у людей нет никаких причин, а вот чтобы уважать, основания имеются. Но при всем этом злокозненному визирю удалось-таки напоследок посадить в его сознании язвочку сомнения.

Юноша так задумался, что возглас Вазир-хана: «Да здравствует Бабур, повелитель Самарканда!» — прозвучал для него неожиданно. Этот возглас, подхваченный тысячами заполнивших площадь людей, окончательно оторвал его от размышлений. Да и глупо это — вновь и вновь мучиться из-за фразы, сказанной тем, чей труп гниет в клетке над воротами. Как было условлено у них с Вазир-ханом, когда они оговаривали ход церемонии, этот клич должен был послужить сигналом к его тронной речи.

Бабур встал, медленно повернулся, обращая свой лик к каждой из четырех сторон переполненной народом площади, и возгласил:

— Мое правление принесет всем жителям Самарканда мир и процветание. И для начала я на месяц отменяю все сборы с торговли на городских рынках.

Толпа откликнулась одобрительным ревом, и, хотя лицо юного владыки осталось бесстрастным, внутренне он преисполнился ликования. Тимур овладел Самаркандом в возрасти тридцати одного года, то есть будучи более чем вдвое старше него. И это лишь первое завоевание, первый шаг к созданию великой державы. Его державы, державы Бабура.

Вечером натерпевшимся во время осады горожанам будут раздавать снедь, и пусть они еще раз порадуются щедрости нового владыки. Ну а его самого и его сподвижников ожидает пир, и уж тут он, по крайней мере, может затмить Тимура, отличавшегося строгостью и умеренностью. Любимыми блюдами великого завоевателя были жареная конина, вареная баранина и рис. Они будут лакомиться мясом овец, пригнанных в изголодавшийся город с окрестных лугов. Сочившиеся бараньи туши уже вращались на вертелах над огнем, куропатки и фазаны вымачивались в соусах, сдобренных гранатами и тамариндами. Спелые, сладкие, как мед, арбузы и пурпурные гроздья винограда раскладывались по усыпанным самоцветами серебряным блюдам. При мысли обо всем этом великолепии у Бабура потекли слюнки.

Церемония подходила к концу, но до начала праздника у него еще оставались кое-какие дела. Неспешно сойдя с помоста, он снова сел на коня и, подав знак Вазир-хану и почетной страже следовать за ним, направился к ребристому, в форме яйца выложенному изразцами куполу, по обе стороны которого высились два стройных минарета — к мавзолею Гур-Эмир, усыпальнице Тимура.

У высоких, сводчатых ворот обнесенного стенами комплекса Бабур прыгнул с седла. По причинам, которые трудно было бы объяснить, ему хотелось побыть одному, и он, попросив Вазир-хана со стражей подождать, проследовал внутрь. Пройдя двором, где на ветках тутовых деревьев чирикали воробьи, он, как того требовал обычай, снял у порога расшитые сапоги и вошел в усыпальницу.

После яркого солнечного света ему не сразу удалось приспособиться к сумраку, царившему в восьмиугольном помещении, куда лучи проникали лишь сквозь маленькие, прорезанные на большой высоте арочные окошки, но, разглядев окружающее великолепие, Бабур ахнул. Он поглаживал пальцами мраморные стены со вставками из зеленого алебастра, перехваченные на уровне человеческого роста ободом из золотистой плитки. Выше этой линии стены были изукрашены панелями с изысканной каллиграфической вязью, содержащими изречения из Корана. Вытянув шею, юноша присмотрелся к сводчатому потолку, расписанному звездами, осыпавшими его, словно собственный небосвод.

Прямо под этим звездным куполом на простой мраморной платформе стоял саркофаг около четырех локтей длиной, под крышкой из темно-зеленого жадеита, столь темного, что при этом освещении он казался почти черным. Это сооружение могло показаться подобающим для упокоения Тимура, но Бабур знал, где на самом деле лежит его великий предок. В стене помещения был проделан сводчатый проход, что вел в нижнюю крипту, и юноша, чуть помедлив, направился туда. По этому наклонному коридору, такому узкому, что плечи терлись о стены, переступая босыми ногами по холодному камню, он спустился в гораздо меньшее по размеру и более скромное по отделке помещение. Слабый свет, проникавший через прорезной мраморный ставень единственного окошка, падал прямо на резной гроб из белого мрамора, в котором и пребывало тело Тимура.

Когда Тимур скончался в походе, имевшем целью завоевание Китая, придворные забальзамировали тело, поместили для сохранности в смесь розовой воды с мускусом, с великим почтением препроводили в Самарканд и поместили в эту усыпальницу. Невзирая на пышную погребальную церемонию, в народе говорили, что великий завоеватель поначалу никак не мог обрести покой. Ночь за ночью из его гробницы доносились жуткие завывания, пугавшие жителей Самарканда. Походило на то, что мертвому властелину никак не удается обрести вечный покой. Этот вой слышался целый год, после чего горожане, отчаявшись, направились к сыну Тимура, пали перед ним на колени и принялись умолять его освободить пленников, особенно ремесленников, захваченных Тимуром в его походах и привезенных в Самарканд для украшения столицы. Когда эти люди смогут воротиться в свои земные дома, тогда и Тимур наконец обретет пристанище на небесах. Сын Тимура выслушал своих натерпевшихся, измученных подданных, внял их мольбе, и чужеземные ремесленники смогли отправиться по домам. После этого наступила тишина.

Эту историю Бабур относил к бабушкиным сказкам, а вот в то, что на гробе Тимура красуется резная надпись: «Когда я восстану из могилы, мир содрогнется», верил.

Он почтительно приблизился к гробу и, чуть ли не со страхом протянув руку, коснулся крышки, где был выгравирован подробный перечень предков Тимура.

«Мои предки, — подумал юноша. — Моя кровь».

Склонив голову, он коснулся губами холодного камня и прошептал:

— Я буду достоин тебя.

Он дал это обещание великому Тимуру и своему отцу. Но прежде всего самому себе.

Легкий утренний ветерок шевелил прозрачные, расшитые жемчугом занавеси павильона в Баги-Дилькуша, Саду Сердечной Услады, где, спустя почти два месяца после триумфального завоевания Самарканда, спал Бабур. Из всех садов и парков, которыми украсил окрестности Самарканда великий Тимур, именно этот он любил больше всего. Прошлым вечером, когда солнце уже село, он, повинуясь порыву, призвал Вазир-хана со стражей, и они поскакали за Бирюзовые ворота и дальше, по двухмильной аллее, обсаженной величавыми, мягко покачивавшими ветвями, тополями, на восток к этому саду. Уже пала ночь, когда они галопом влетели в его ворота, но Бабур смог разглядеть увенчанный куполом и обнесенный колоннадой летний дворец Тимура, светившийся за ширмой из темных деревьев, словно огромная жемчужина, а также смутные очертания окружавших его легких павильонов. Он предпочел для сна один из павильонов с изящными мраморными колоннами, инкрустированными китайским фарфором, обсаженный вокруг вязами, чинарами и стройными, темно-зелеными кипарисами. Он знал, что Тимур тоже любил спать в садах, и даже повелел установить свой трон на платформе, помещенной на пересечении двух потоков. Четыре канала символизировали четыре реки жизни и его власть над четырьмя сторонами света.

Чем больше размышлял Бабур о Тимуре, тем более фантастичными представлялись ему собственные мечты и стремления. Легко, конечно, говорить о себе как о наследнике Тимура, но стоит подумать, что это значит, и начинаешь понимать, как далеко тебе до великого предка.

Что-то, возможно, крик фазана, прервало его сон: он присел на постели и огляделся. Ему до сих пор было трудно привыкнуть ко всей этой несказанной роскоши — полам, выложенным черным деревом и слоновой костью, мраморным изваяниям, золотым чашам и кувшинам, усыпанным изумрудами, бирюзой и рубинами. Он прикоснулся к розовому, прошитому золотой нитью шелку матраса, на котором лежал. Само это ложе было ограждено от взоров служителей изысканной серебряной ширмой, с позолотой и вставками из розового кварца.

Каковы бы ни были преступления великого визиря, он, по крайней мере, сохранил сокровища летнего дворца Тимура. Едва прослышав о надвигающейся угрозе, он приказал перенести всю ценную утварь, ковры, драпировки и прочее в Самарканд и спрятал в сокровищницы цитадели, ну а потом его люди, стремясь угодить новой власти, с готовностью выдали все это добро людям Бабура. Хотя драгоценная отделка дворца местами пострадала, а иные павильоны, главным образом деревянные, как понимал Бабур, пустили на топливо во время осады его же собственные бойцы, он считал, что восстановить все в полной красе будет не так уж трудно.

Он улыбнулся, представив себе, что скажут на все это его мать, бабушка и сестра, когда он, как только это будет безопасно, призовет их сюда. Передать все это дышащее историей великолепие в письмах, написанных на тонкой и плотной бумаге, которой славился Самарканд, не представлялось возможным.

В конце концов, этот город был основан еще восемнадцать веков назад голубоглазым, светловолосым Александром, явившимся во главе своих войск с запада, сметая, как позднее Тимур, со своего пути всех, кто дерзал ему противиться. Бабур приказал измерить длину наружных стен Самарканда и выяснил, что, дабы обойти их по кругу, взрослому мужчине надлежит сделать одиннадцать тысяч шагов. Хотя Тимур надежно защитил город, одним из первых распоряжений Бабура стал приказ заложить кирпичом тот самый тоннель, по которому он сам пробирался в город. Он не хотел, чтобы этот путь повторил кто-то другой, а уж глаз, с жадностью взиравших на такую богатую добычу, как Самарканд, всегда хватало.

Бабур снова улегся на набитые утиным пухом подушки. Прошедшие недели были столь богаты новыми впечатлениями и опытом, что трудно было понять, как все это мог вместить столь короткий отрезок времени. В своих письмах бабушке, интересовавшейся подобными вопросами, он попытался описать удивление, вызванное у него видом от построенной за городом, на холме Кухак, внуком Тимура, Улугбеком, трехэтажной обсерватории. Оттуда правитель наблюдал за небесными светилами, составляя лунный и солнечный календари. А чего стоил изумительный секстант Улугбека — безупречная дуга из мраморных блоков, около ста двадцати локтей в длину и около восьмидесяти локтей радиусом, украшенная знаками зодиака! Если Тимур завоевывал мир и его воинство подминало под себя страны, как саранча — поля и луга, то Улугбек стал покорителем небес. Он составил астрономические таблицы, которыми до сих пор пользуются звездочеты Самарканда. Конечно, Бабур не был слишком силен в астрономии, однако это ничуть не мешало ему гордиться достижениями предшественников. А вот родного сына Улугбека тяга отца к знанию и просвещению отнюдь не радовала, и он, побуждаемый фанатичными муллами, боявшимися, что свет науки позволит проникнуть в их тайны и поставит под сомнение проповедуемые ими догмы, убил отца.

Бабур побывал в основанном Улугбеком медресе, религиозной школе, целиком занимавшей одну сторону площади Регистан, стены которой украшал столь замысловатый орнамент, выложенный изразцами цвета бирюзы и морской волны, что люди называли ее «хазарбаф» — «тысяча волн». Ну а расположенная в центре города огромная мечеть Биби-Ханум просто ошеломила его тем, как разительно она отличалась от строгой и скромной мечети его родной крепости в Фергане (ему казалось, что с тех пор прошла целая жизнь), где в бледном свете луны вожди Ферганы присягнули ему на верность.

Настоятель рассказал Бабуру, что любимая жена Тимура, китайская принцесса Биби-Ханум, с кожей, как слоновая кость, чья ослепительная красота доводила великого завоевателя до слез, решила воздвигнуть мечеть как сюрприз для находившегося в дальнем походе мужа. Но зодчий, которого она призвала из Персии, тоже пленился ее прелестью, поддался безумной страсти и оставил любовный укус на ее нежной шее. Когда вернувшийся всего несколько дней спустя Тимур увидел кровоподтек на доселе безукоризненной, нежной коже супруги, он послал за дерзким строителем стражников, и тот в ужасе бросился наземь с одного из только что возведенных им, возносящихся к небесам, минаретов. Правда ли все это или только легенда, но высокие, изящные ворота, обрамленные стройными, возносящимися более чем на девяносто локтей башнями, и еще более высокий, украшенный мозаикой купол заставили Бабура онеметь от восторга.

Юный правитель зевнул и потянулся. Когда матушка прибудет в Самарканд, она тоже испытает удивление и восхищение, да и у Ханзады голова пойдет кругом от любопытства и избытка впечатлений. Но вот насчет Исан-Давлат он такой уверенности не испытывал: угодить его бабушке было непросто. Бабур живо представил себе ее морщинистое, с насмешливыми темными глазами лицо, когда она, покачивая головой, втолковывает ему, как несмышленышу, что хватит уже ликовать по поводу первой победы и не мешало бы подумать о следующей.

«Да, — думал Бабур, — с этой добычей все вышло так, что лучше и не бывает». Можно сказать, судьба протянула ему Самарканд на ладони, и оставалось только его взять.

Он хлопнул в ладоши, и тут же появился слуга с кувшином подогретой, пахнущей лепестками роз воды. Налив ее в серебряный таз, он приблизился к господину, с намерением омыть его, однако Бабур, не привыкший у себя в Фергане к подобным услугам, махнув рукой, отослал его, велев, однако, оставить воду и полотенце на столике близ постели. А когда увидел свое отражение на гладкой поверхности воды, у него вдруг возникло страстное желание нырнуть с головой в один из холодных горных потоков Ферганы. Но стоило ему учуять запах свежеиспеченного хлеба и жареных куропаток, как тоска по дому развеялась: ну, не глупо ли испытывать ее, находясь в раю? Да и его люди, похоже, удовлетворены, размышлял Бабур, вытирая шею и плечи. С ними такое нечасто бывает, но, с другой стороны, он сдержал все свои обещания и щедро вознаградил участников похода, благо в казне Самарканда нашлось достаточно сундуков с монетами, чтобы можно было позволить себе не скупиться. Каждый из племенных вождей получил по сто увесистых слитков золота, а рядовым бойцам досталось немало серебра. Разумеется, не забыл Бабур отослать часть добычи и в Фергану, в распоряжение своего наместника Касима: наградить следовало не только участников победоносного похода, но и тех, кто поддерживал его дома, помогал добиться верности от беспокойных и переменчивых соседних племен. Многие из людей Бабура обзавелись еще и новыми женами: как он и предвидел, молодые женщины из гарема великого визиря не больно-то противились подобной перемене своей участи. Воин-победитель, с мешком звонких монет, это совсем неплохая партия.

Пришло время одеваться. Подавляя нетерпение, он позволил раболепно суетившимся вокруг него слугам облачить его в белую шелковую рубашку и штаны из мягкой оленьей кожи. Затем он выбрал одну из множества поднесенных ему на вытянутых руках парчовую тунику. Ярко-зеленую, в знак владычества над Самаркандом, но с желтыми, цвета Ферганы, полосами, и эмалированными застежками. Затем слуга с удивительной ловкостью подпоясал его бахромчатым кушаком, а другой, опустившись на колени, натянул ему на ноги высокие, по колено, расшитые золотом кожаные сапоги. Под конец ему поднесли шкатулку из сандалового дерева, из которой он выбрал украшения. К ним Бабур пристрастия не испытывал, но сегодня ему предстояло появиться перед народом в мечети Биби-Ханум, а в глазах подданных надлежало выглядеть подлинным владыкой, чье богатство, а соответственно, и щедрость заслуживают неколебимо верного служения.

С жезлоносцем впереди и четырьмя рослыми телохранителями позади Бабур направился по мраморной дорожке в сад, где, сидя, скрестив ноги под балдахином, его уже дожидались советники. Хоть он и находил эти бесконечные совещания утомительными, текущих дел было по горло. Неуверенность и раздоры, последовавшие за внезапной смертью его дяди, а потом еще и осада нанесли городу тяжкий ущерб. Хотя вокруг города расстилались плодородные земли, крестьяне были слишком напуганы всеми недавними событиями, чтобы возделывать их, и в этом году большая часть урожая пропала. Бабур приказал доставить из Ферганы, из собственных закромов, семенное зерно, чтобы распределить среди земледельцев перед весенним севом. Кроме того, многие скотоводы угнали свои стада и отары на запад, подальше от мест, где разворачивались боевые действия. Их нужно было убедить вернуться.

Хорошо еще, что у него есть добрые помощники, — размышлял Бабур. Первейшим в его «икликис», ближнем совете, был, разумеется, Вазир-хан, но большую помощь оказывал и Байсангар, пользовавшийся большим уважением среди самаркандских воинов. Только после того, как город пал, молодой эмир узнал, до какой степени слабое сопротивление, с которым он столкнулся, объяснялось неустанной деятельностью Байсангара: то уговорами, силой авторитета, то подкупом убеждавшего бойцов не больно-то усердствовать, защищая интересы визиря. В благодарность за это Байсангар был назначен командиром гарнизона Самарканда.

Глаза юноши скользнули по обветренному лицу Али Мазид-бека: то, что он стал советником, было мудрым решением. Отчасти то была награда за верность, ведь этот вождь с самого начала встал на сторону молодого правителя и стойко его поддерживал, но тут имел место и расчет. Али Мазид-бек являлся одним из самых влиятельных племенных вождей Ферганы, и то, что он остался с Бабуром в Самарканде, помогло убедить задержаться здесь и других, в том числе тех, кого Бабур побаивался отпускать всех разом в Фергану.

Хотя, конечно же, остались далеко не все. Многие прибыли сюда за добычей и, получив обещанное, без промедления отправились по домам. Дикие, непокорные чакраки, славившиеся своим непостоянством и жестокостью даже среди тех, для кого коварство и насилие были в порядке вещей, быстро рассеялись по своим неприступным горным твердыням, а по мере того как шла осень, их примеру следовали и остальные.

По приближении Бабура советники встали на колени, но он махнул рукой, давая понять, что желает обойтись без церемоний и поскорее приступить к рассмотрению злободневных вопросов. Юноша уже усвоил, что долг правителя не позволяет ему ограничиться лишь делами огромного значения и государственной важности: не далее как вчера ему пришлось разбирать утомительный спор между двумя торговцами коврами, пререкавшимися, словно дети, по поводу стоимости ковра с красными, синими и зелеными узорами, доставленного из Тебриза, что в далекой Персии. Ему стоило больших усилий, слушая эту перепалку, сохранять серьезное лицо.

— Повелитель, вот сегодняшние прошения.

Управляющий делами поднес ему серебряное блюдо, на котором придавленные бронзовым грузом, чтоб их не сдуло ветром, лежали бумаги.

При виде верхней грамоты, исписанной мелким, убористым почерком, Бабуру стало не по себе: небось опять спор из-за овцы или козла или тяжба из-за прав на какой-нибудь бесплодный клочок земли на склоне холма.

— Рассмотрю это позже, — буркнул он, сознавая, что с куда большим интересом поехал бы на охоту. Жестом велел советникам садиться, а сам занял место на стоявшем на деревянном помосте, инкрустированном слоновой костью табурете. Что, между прочим, было куда менее удобно, чем сидеть, скрестив ноги на полу, как они.

— Когда завершится осмотр готовности города к обороне? — спросил он Байсангара.

— Скоро, повелитель. Мы уже проверили все склады, сделали полную опись оружия, доспехов, боевых машин и метательных снарядов. Задержка только за каменщиками; они еще проверяют состояние наружных стен и башен. Говорят, случившееся два года назад землетрясение привело к появлению трещин в фундаменте, так что это требует внимания.

Бабур кивнул.

— Все восстановительные работы следует произвести как можно быстрее. То, что Самарканд был взят с такой легкостью, не могло не привлечь внимания. Вазир-хан, что слышно о людях Шейбани-хана?

— Мы держимся настороже, ожидая их возвращения, но хотя наши разведчики держат дальние рубежи под присмотром, узбекских разъездов никто не замечал. Думаю, Шейбани-хан понимает, что ему не успеть подготовиться к штурму города до зимы.

— Но он появится, — задумчиво промолвил Бабур.

Шейбани-хан уже убил одного правителя Самарканда, с чего бы ему тянуть с уничтожением и другого, благо это всего лишь мальчишка, только что усевшийся на трон?

— Верно, повелитель, в этом я уверен. Но не думаю, чтобы он сунулся сюда до весны: а к тому времени мы подготовимся к встрече с ним и его отребьем, — заявил Вазир-хан с согревшей Бабура уверенностью.

Неожиданно зазвучавшие голоса заставили всех обернуться. Со своего возвышения Бабур увидел, что через сад, мимо клумб с яркими оранжевыми бархатцами и кустов, усыпанных цветущими розами, к ним в сопровождении стражника направляется человек в дорожной одежде. Когда тот подошел ближе и размотал на ходу шарф, прикрывший в пути лицо, чтобы дорожная пыль не забивалась в рот и ноздри, Бабур узнал Вадид-Батта, управляющего своей бабушки.

Вид у него, как показалось Бабуру, был огорченный, причем не в связи с тем, что ему, человеку немолодому, пришлось долго трястись в седле, а из-за содержимого послания, которое он доставил.

На какой-то миг, невзирая на летнее тепло, Бабура пробрал ледяной холод: неужто Исан-Давлат умерла? Вскочив на ноги, он спрыгнул с помоста и положил руку на плечо старика.

— Ну, управляющий, выкладывай! С чем ты прибыл?

Вадид-Батт медлил, словно не зная, с чего начать. Бабур готов был закричать на него, но сдержался из уважения к человеку, которого знал всю жизнь.

— Прошу прощения, повелитель, за то, что предстал перед тобой в таком виде, но я спешил, и путь был нелегким.

Старик порылся под плащом, нащупывая висевший на шее на коротком ремешке кожаный кошель, и достал письмо, скрепленное печатью правителя Ферганы.

Выхватив у него грамоту, Бабур сорвал печать, сразу же узнал бабушкин почерк, и ему стало полегче — правда, ненадолго, ибо Исан-Давлат начала послание словами: «Если ты не откликнешься на наш отчаянный призыв, нас ждет беда».

Юноша быстро прочитал письмо, повергнувшее его в потрясение и растерянность.

— Что случилось? — спросил Вазир-хан.

— Меня предали. Мой брат по отцу Джехангир восседает на троне Ферганы, хотя он всего лишь марионетка в руках моего родича Тамбала, подкупившего племенных вождей, посулив им богатую награду. А Джехангир для него — лишь средство в достижении своих целей…

Письмо выскользнуло из пальцев Бабура: ветерок подхватил его и сдул в сторону, на розовый куст, где оно и застряло.

«Я утратил престол родного края», — подумал он.

Пока Вазир-хан, вернув письмо, торопливо читал его, Бабура вдруг посетила еще более пугающая мысль: он снова схватил старика за плечо с такой силой, что тощий, кожа да кости, управляющий вздрогнул.

— Моя бабушка, моя матушка, сестра — когда ты в последний раз их видел? Что с ними? Они в безопасности?

— Они и твой визирь Касим содержатся в крепости как пленники. Твоей бабушке чудом удалось передать мне письмо, и она приказала доставить его тебе, но что с ними сейчас, я не знаю. Я провел в пути две недели.

Голос старика дрогнул.

Только сейчас сообразив, что причиняет ему боль, Бабур разжал пальцы.

— Ты все сделал правильно, спасибо за службу. Тебе нужно подкрепиться и отдохнуть.

Когда Вадид-Батта уводили, Бабуру, провожавшему его взглядом, показалось, что подуй ветер сильнее, тощего старика унесло бы прочь.

В голове юноши все перемешалось, первоначальное потрясение сменилось яростью. Тамбал захватил его владения и держит в плену близких?..

Однако Бабур постарался взять себя в руки: сейчас все зависит от того, какие решения он примет, и принимать их надо, руководствуясь разумом. Заметив, что все советники смотрят на него выжидающе, юноша глубоко вздохнул.

— Вазир-хан, готовь мою личную стражу к немедленному выступлению на Фергану. Байсангар, собирай силы. Созови вождей с их воинами — по моему разумению, чтобы разделаться с Тамбалом и его недисциплинированным сбродом, двух тысяч бойцов вполне хватит. Полагаю, как только я появлюсь возле Акши, большая часть жителей поддержит меня, как законного правителя. Оставь здесь достаточно войск, чтобы было кому защищать стены в случае появления Шейбани, а сам, не позже чем через неделю, выступай следом за нами. Да, подготовь осадные машины — тараны, катапульты, я могу за ними послать. Али Мазид-бек, на время моего отсутствия ты назначаешься наместником Самарканда. Храни город как следует!

Все трое кивнули. Бабур отвернулся, уже срывая с себя разукрашенное одеяние и приказывая слугам принести дорожную одежду и оружие.

Когда они с Вазир-ханом, бок о бок, скакали галопом через разогретые жарким летним солнцем пригородные луга, сердце Бабура разрывалось. Чувство вины, усиленное страхом за близких людей, боролось в нем с яростью, направленной против вздумавших заменить его девятилетним ребенком изменников. Но и он-то сам хорош: все последние недели, как дурак, болтался по окрестностям Самарканда, мечтая, как будет показывать волшебный город своим родным. И пренебрег самым важным, самонадеянно возомнив, будто теперь в глазах всей Ферганы он великий герой, и уж конечно, никто не осмелится бросить ему вызов. А вот Тамбал с его приспешниками затаились и выждали момент, как волки дожидаются, когда чабан отвернется, чтобы наброситься на отару. И хорошо маскировались, иначе Касим, его бабушка или мать заподозрили бы заговор и предупредили Бабура заранее. Если что-то случится с женщинами из его семьи… Если Роксана воспользуется своим положением матери нового эмира, чтобы избавиться от враждебно настроенных соперниц…

Но об этом ему тяжело было даже думать.

Каждую ночь, когда они, утомленные долгой скачкой, разбивали лагерь, ему трудно было заснуть. Каждая секунда, проведенная не в седле, казалась ему потерянной напрасно, и он злился на Вазир-хана, настаивавшего на том, что ему необходимо отдохнуть. Но на четвертую ночь вопроса о сне уже не стояло: стоило юноше прилечь, как его начала колотить дрожь, а лоб покрылся потом. К утру его зубы стучали так, что он с трудом мог говорить, а когда попытался встать, ноги подогнулись, и он рухнул наземь. Вазир-хан, подскочив к нему, прощупал пульс, поднял веки, чтобы увидеть зрачки, и заявил:

— Повелитель, сегодня ты ехать не можешь.

Чтобы спорить, у Бабура просто не нашлось сил. Он чувствовал, как Вазир-хан укрывает его шерстяным одеялом, но, когда попытался поднять на него взгляд, мир перед его глазами расплылся и потемнел.

Он провалился во мрак.

Вода просачивалась между его пересохшими губами. Язык Бабура, наполовину прилипший к небу, заворочался, рьяно ища капли. Где он, что с ним — у него не было ни малейшего представления: сейчас важнее всего казалась драгоценная влага. Наконец ему удалось разлепить веки, и он увидел знакомое лицо Вазир-хана, склонившегося над ним с бутылью воды в одной руке и мокрой тряпицей в другой. Увидев, что Бабур пришел в сознание, тот отложил их и выпрямился на коленях.

Смертельно изнывая от жажды, молодой эмир попытался попросить еще воды, но ничего, кроме сдавленного хрипа, произнести не смог. Впрочем, Вазир-хан прекрасно его понял: сунул уголок тряпицы юноше в рот и продолжил делать то, чем, хоть Бабур этого и не знал, занимался уже целый час: смачивать платок водой так, чтобы она не потоком, а каплями стекала больному в рот.

По прошествии немалого времени Бабур закашлялся и исхитрился сесть. Вазир-хан отложил в сторону бутыль и тряпицу и потрогал лоб юноши.

— Жар наконец спадает, повелитель.

Оглядевшись, Бабур увидел, что они находятся в небольшой пещере с разведенным посередине костром, но тут голова его закружилась, и он закрыл глаза.

— Как долго я был в беспамятстве?

— Четыре дня, повелитель. Сейчас полдень пятого.

— Что это было? Конечно, не яд…

Вазир-хан покачал головой.

— Нет. Просто лихорадка, может быть, из-за укуса овечьего клеща.

Бабур едва не улыбнулся — укус овечьего клеща, в такое-то время!

— Принеси варева! — крикнул Вазир-хан одному из своих людей.

Когда тот доставил котелок с просяным отваром, он опустился на колени рядом с Бабуром и одной рукой поднес питательную жидкость к его губам, придерживая другой затылок. Теплая жидкость была приятна на вкус, но выпить удалось немного: желудок юноши скрутило, и он замахал рукой, чтобы котелок убрали.

— Были новости из Самарканда? Байсангар должен быть почти готов выступить за нами.

— Нет, повелитель. Никаких известий.

— А из Ферганы?

Мысленно Бабур проклинал злую судьбу, вмешавшуюся в его планы. Если бы он не провалялся эти дни в беспамятстве, они бы уже видели перед собой горы Ферганы.

Вазир-хан покачал головой.

— Я о новостях не думал, даже не рассылал разведчиков. Моей задачей было спрятать тебя, чтобы ты мог прийти в себя. Тут везде полно всяческих лазутчиков, и если бы Ферганы достигла весть о том, что ты болен — или умер…

Конец фразы повис в воздухе, но Бабур все понял. Узнай предатели, действовавшие от имени своего марионеточного эмира, что он мертв, его родные не дожили бы до рассвета.

— Спасибо, Вазир-хан. Ты, как всегда, позаботился о том, о чем позабыл я.

Слова Вазир-хана вновь напомнили ему о всем ужасе сложившегося положения, и он обессиленно откинулся на свою подстилку. Больше всего он хотел бы поскорее продолжить путь, но, увы, с горечью сознавал, что для этого еще слишком слаб.

— Сегодня я буду отдыхать, а завтра мы двинемся дальше.

— Конечно, повелитель, если ты сможешь.

— Я смогу.

Бабур снова закрыл глаза, молясь о том, чтобы это оказалось правдой.

Он проспал оставшуюся часть дня и всю ночь, но проснулся, едва слабый свет разгорающейся зари пробрался в пещеру. Осторожно перейдя в сидячее положение, Бабур обнаружил, что голова у него прояснилась и он, хоть пока и не совсем уверенно, способен стоять без посторонней помощи. Придерживаясь рукой за покрытую лишайником стену пещеры, он добрался до выхода. Вазир-хан и несколько его воинов сидели на корточках возле небольшого, но яркого костра, в котором горел овечий кизяк. Над костром, на самодельной раме висел медный котелок.

Вазир-хан вручил ему чашу с пахнущей дымом горячей водой и кусок сухого хлеба, в который он тут же вгрызся. Бабур приметил, что привязанные возле кустов утесника лошади уже оседланы и навьючены: его советник, как всегда, обо всем позаботился. Всего через полчаса они забросали землей кострище, наполнили водой из источника свои кожаные фляги и взобрались в седла.

Бабур, чувствуя на себе взгляды не только Вазир-хана, но и всего отряда, хоть и не выказывая обычной ловкости, залез на коня. На миг его повело, но, качнувшись, он выровнялся, ударил каблуками в конские бока и направил скакуна навстречу восходу, в сторону Ферганы.

Сердце его забилось быстрее, когда впереди стал виден Яксарт, а следом и его родной дом. Небольшая, наполовину вырубленная из прибрежного утеса, непритязательная с виду крепость Акши являлась тем местом, с которым были связаны самые ранние, лучшие воспоминания Бабура. В этот миг он позабыл обо всем великолепии Самарканда, и к его глазам подступили слезы.

— Повелитель, дальше сегодня ехать опасно, — указал Вазир-хан, глаза которого, судя по блеску, тоже увлажнились. — Они нас заметят. Надо найти укрытие, остановиться, и я вышлю разведчиков.

Больше всего Бабуру хотелось галопом мчаться к воротам и потребовать, чтобы его впустили, но правота Вазир-хана не вызывала сомнений.

Он слез с коня, чувствуя, что руки и ноги его еще дрожат, в то время как Вазир-хан приказал двоим лучшим своим наездникам скакать вперед и постараться выведать как можно больше.

До крепости оставалось не меньше часа езды, а с учетом сгущавшейся тьмы и того, что разведчикам следовало таиться, пожалуй, и больше: до их возвращения должно было пройти некоторое время. При этом Бабуру очень не хотелось отступать за холм, с вершины которого он видел родную крепость, хотя маячить там было неосмотрительно, не говоря уж о том, что, вздумай они развести там костер для обогрева или приготовления пищи, их бы тут же заметили. Правда, им и готовить-то было практически нечего: все шесть дней, с тех пор как Бабур пришел в себя, они неустанно скакали вперед, не отвлекаясь на охоту и другие способы поиска провизии, а обходились уже заплесневевшим хлебом, сыром, яблоками и сушеными фруктами, прихваченными из Самарканда. Бабур, завернувшись в одеяло, жевал ломтик сушеного арбуза, такой приторный, что он сплюнул и вынужден был запить его большим глотком воды.

Разведчики вернулись за два часа до рассвета и, как Бабур и ожидал, новостями не порадовали. Ворота крепости были закрыты, на стенах несли стражу многочисленные воины. По словам пастуха, которого разведчики застали на берегу реки у костра вместе с двумя его сыновьями и напугали так, что эти люди были просто неспособны сказать что-либо, кроме правды, выходило, что многие вожди кочевников присягнули единокровному брату Бабура. Юношу ничуть не удивило, что среди них оказался и тот вождь, которому он приказал казнить двоих бойцов за грабеж и насилие над женой крестьянина. И уж само собой, дед Джехангира. Бабур вспомнил старика с хитрой физиономией, доставившего Роксану и ее отпрыска в крепость. Лучше бы ему и близко их к ней не подпускать, но что тут было поделать? Кровь есть кровь.

Не удивило его и то, что отцовский казначей Юсуф вместе с дворцовым управителем Баба-Квашой и тощим, суетливым астрологом Баки-беком тоже переметнулись к Джехангиру: хоть Бабур и оставил их в живых, но при нем они лишились своих весьма прибыльных должностей.

Его мысли вновь обратились к бабушке, матери и сестре.

Разумеется, об их судьбе разведчики ничего прознать не могли, и ему оставалось лишь проклинать свое бессилие. А что еще мог он поделать, имея под рукой всего две дюжины всадников? Приходилось ждать подхода войск.

Когда над горой Бештау взошло солнце, высветив ее покрытую никогда не сходящей снежной шапкой вершину, Бабур завернулся в плащ и знаком дал понять, что хочет побыть один, по скользкой от утренней росы, изумрудно-зеленой, пахучей траве двинулся к вершине холма, на склоне которого они расположились. Довольно скоро повеют холодные ветра, и эти склоны заметет снегом — сейчас его это очень тревожило. Как ему вести военные действия зимой?

С востока налетел порыв пронизывающего ветра. Укрывшись за скальным выступом, юноша принялся обозревать окрестности, знакомые ему настолько, что он воспринимал их как часть самого себя — зеленые луга, долину с серыми пятнами щебенки, зазубренные горные пики и изгибы Яксарта. Он повесил голову, ощущая горечь утраты.

Солнце уже вовсю сияло на чистом, безоблачном небе, когда с запада донесся отдаленный топот копыт. Подскочив, он обернулся, и да, действительно увидел на дальнем расстоянии пересекавшую долину длинную колонну всадников. Прищурившись, Бабур попытался подсчитать их численность, — сотни две, может, и больше, — и тут солнце высветило ярко-зеленый стяг. Должно быть, то был передовой отряд воинства Байсангара.

Окрыленный этим прогнавшим прочь отчаяние зрелищем, он помчался вниз в лагерь, в спешке скользя, падая, но не замедляя бега.

— Вазир-хан, подмога идет! — крикнул юноша, подбегая к лагерю.

— Ты уверен, что это наши?

— Уверен. Они едут под зеленым знаменем Самарканда.

— Тогда, повелитель, я пошлю к ним проводников, чтобы направили их сюда.

С бьющимся сердцем Бабур проводил взглядом умчавшихся галопом всадников. Уж теперь-то он вышибет всю эту нечисть из крепости. Тамбал поплатится за свое предательство, что же до остальных…

Подбежав к седельной суме, юный правитель отстегнул от нее отцовский меч. Когда он извлек его из ножен, рубины, украшавшие рукоять, вспыхнули в солнечном свете. Ощущая в руке приятную тяжесть клинка, он представил себе, как резким взмахом перерубает шею Тамбала, как уже поступил с шеей Квамбара-Али в первый же день своего правления в Фергане.

Ждать долго не пришлось: скоро подъехали всадники, возглавлял их сам Байсангар.

Бабур вышел навстречу. Лицо его под островерхим шлемом выглядело изможденным.

— Когда подтянутся все остальные? — нетерпеливо спросил юноша. — Они далеко?

— Никаких остальных нет, повелитель, — устало ответил Байсангар.

Бабуру показалось, что его взор застилает черная пелена.

— Как это — нет? Что ты имеешь в виду?

— Твой родич, Махмуд Кундузский, осадил Самарканд. Должно быть, он вступил в сговор с Тамбалом и держал войско наготове. Выждал, когда я с передовым отрядом вышел из города, и атаковал. Внутри его поддержали некоторые из бывших сторонников великого визиря, которых, как я понимаю, вовлекла в заговор, посылая к ним гонцов и суля небывало щедрую награду, жена Махмуда, дочь великого визиря. Мы отъехали от города на пять дней, когда меня нагнал посыльный с вестью о падении Самарканда. Мне очень жаль, повелитель, я подвел тебя.

— Махмуд…

Сказанное Байсангаром не укладывалось у Бабура в голове. Родич, которого он знал всю жизнь, считал другом и которому совсем недавно послал невесту… Такое предательство казалось немыслимым.

— А что с Али Мазид-беком?

— Он мертв, повелитель. Сейчас над Бирюзовыми воротами вместо тела великого визиря висит его тело. И остальные, хранившие тебе верность, тоже мертвы.

Бабур отвернулся, полный отвращения к Махмуду и скорби, вызванной кончиной Али Мазид-бека и других преданных соратников, в то время как его ум еще только пытался осмыслить всю безмерность утраты. Его власть над Самаркандом… Сто дней… И кто он сейчас — правитель без державы, владыка без владений, не имеющий власти даже над Ферганой?

Бабур все еще сжимал в руке отцовский меч, и тяжесть клинка каким-то образом успокаивала его. Нет, поклялся он себе, крепче стискивая рукоять, у него другая судьба! Он этого не допустит. Сколько бы ни потребовалось времени, сколько бы ни пришлось пролить крови, он вернет все, что ему принадлежит. А посмевших причинить ему зло ждет суровая расплата.

Часть 2

ВЛАДЫКА БЕЗ ТРОНА

Глава 7

Ударить и исчезнуть

Шел мокрый снег, и холод забирался даже под овчинный тулуп, в который кутался Бабур, ехавший, ежась и пряча лицо от ветра, во главе немногих оставшихся верными ему соратников вдоль берега наполовину скованной льдом речки, что протекала по уединенной долине, затерянной среди высоких гор северной Ферганы.

В первые страшные дни, последовавшие за тем, как он узнал, что лишился даже не одного, а обоих своих владений сразу, юноша собирался остаться поблизости от крепости, надеясь найти способ прорваться туда и вызволить родню, и Вазир-хану стоило немалых трудов убедить его в том, что делать этого не следует. Мудрый советник указал, что враги ждут от него именно такого опрометчивого шага и, разумеется, будут к нему готовы.

— Если хочешь спасти своих близких, — отечески увещевал он Бабура, — тебе нужно не бросаться сломя голову навстречу собственной смерти, а заставить врагов бояться тебя. Для этого нужно, чтобы они не знали ни дня покоя, ты должен нападать на них то здесь, то там: в самое неожиданное время, в совершенно неожиданных местах, и, нанеся удар, исчезать бесследно, прежде чем они опомнятся и смогут послать преследование. Будь вездесущим, неуловимым, несущим постоянную угрозу, так, чтобы они не могли спать спокойно, — и они не посмеют тронуть твоих родичей.

Бабур хоть и не сразу, но осознал безусловную правоту Вазир-хана и, как следует поразмыслив, высказал свои соображения:

— Нам надобно найти безопасное укрытие, где мы сможем переждать зиму и откуда совершим первые набеги. Я помню, как однажды летом, обучая военному делу, ты взял меня с собой в поездку по северным горам, в маленькую глинобитную крепостцу, гарнизоном которой командовал один из людей Тамбала. Место дальнее, там почти никто не бывает. По-моему, нам бы оно подошло. Что думаешь?

— Как же, помню я это место. Ты прав, оно укромное и вполне может послужить нашим целям.

Так и получилось, что четыре месяца назад они отправились в горы. Сопровождало их всего двести воинов. Бабур, с помощью Вазир-хана, произвел тщательный отбор, составив отряд отчасти из заслуживших полное доверие ветеранов, вроде Байсангара, в основном же из молодых бойцов, лишенных семейных связей. Остальные были отправлены по домам с напутствием — ждать его зова, каковой непременно последует. В начале второй недели их перехода пошел снег, валивший тем сильнее, чем выше они забирались в горы.

— Как думаешь, Вазир-хан, далеко мы еще от той крепости?

— Повелитель, мы бы ее уже сейчас видели, если б не эта дрянная погода. Но, с другой стороны, ее защитники тоже нас не видят, и это хорошо. Предлагаю сделать привал под теми деревьями: подкрепиться вяленым мясом, еще оставшимся в наших седельных сумах. А я тем временем вышлю вперед разведчиков.

Пятеро разведчиков отсутствовали полтора часа, и все это время снег, то усиливаясь, то ослабевая, шел непрерывно. Когда бойцы вернулись, их кони были покрыты снежной коркой, а губы начавшего докладывать командира посинели и еле шевелились от холода.

— Крепость за поворотом, не дальше чем в двух милях отсюда. Судя по полному отсутствию следов ног и копыт, сегодня оттуда никто не выходил, патрули не высылались, аванпосты не выставлялись. Мы спешились и подобрались так близко, что учуяли, как оттуда тянет дымком, надо думать, кухонным. Но главное, ворота у них открыты. Похоже, им просто не приходит в голову ожидать атаки в такую погоду.

— Значит, скоро они будут неприятно удивлены. Вазир-хан, не будем затягивать: мы должны подобраться туда под прикрытием снегопада, пока он не прекратился. Пусть разведчики осторожно доведут нас до поворота, за которым дорога ведет к воротам. С того места рванем к ним галопом. По коням!

Вазир-хан кивнул, и через пять минут всадники, в колонну по одному уже ехали вверх по пологой горной тропе к укрытой между гор долине. Примерно через пару миль, когда снегопад слегка поутих, Бабур разглядел впереди тень скалистого выступа. Заметив его взгляд, командир разведчиков пояснил:

— Поворот как раз там, за скалой. Оттуда до ворот крепости не больше тысячи шагов, по прямой. А дорога прямо отсюда начинает расширяться.

— Отсюда и начнем атаку. Пусть воины оставят при себе лишь оружие, а переметные сумы, тюки, котомки, — сложат здесь, у скалы. Мы должны домчаться от поворота до ворот так быстро, насколько позволит снег.

Бойцы принялись готовиться к броску, но не успели закончить, как снег неожиданно прекратился, и впереди на белом фоне отчетливо обрисовался темный силуэт крепости.

— Все, кто готов, — в седло! Мы должны атаковать, пока нас не заметили! — закричал Бабур, выхватывая из ножен Аламгир.

Вскочив в седло, он припал к конской гриве и погнал своего вороного скакуна галопом к воротам, все еще остававшимся открытыми. Сразу за ним скакало не больше десяти всадников, остальные растянулись сзади. Кровь стучала у него в ушах. Когда до ворот оставалось не больше двухсот шагов, изнутри донеслись крики — их увидели. Защитники налегли на створы ворот, чтобы закрыть их и оградиться от неожиданной угрозы, но сделать это быстро мешал толстый слой снега. Два человека выскочили наружу и принялись ногами отбрасывать снег, чтобы ускорить дело.

— Застрелить их! — выкрикнул Бабур, не замедляя скачки.

И через несколько мгновений один человек рухнул со стрелой в горле, а второго он сам, уже домчавшись до ворот, полоснул Аламгиром. Судя по ощущению, клинок рассек плоть, но юноша даже не оглянулся, а натянув поводья, резко развернул коня, направляя его в проем так и не успевших закрыться ворот. Вороной всхрапнул, и Бабур почувствовал, что одно его копыто слегка поскользнулось, но конь устоял, и всадник влетел под арку. Так же как и трое других, следовавших вплотную за ним.

Но четвертому это не удалось. Бабур услышал глухой удар, когда лошадь упала вместе со всадником, перекрыв проезд.

Юный эмир прорвался в крепость, но с ним было всего три человека. Оглядевшись, он увидел людей, со всех ног бегущих к воротам из широких, распахнутых дверей строения, видимо служившего здешними казармами. Некоторые на бегу пытались натянуть кольчуги, другие вытаскивали оружие.

— Вперед! В атаку!

Бабур снова ударил коня пятками в бока и вместе с тремя своими бойцами обрушился на растерянных, застигнутых врасплох защитников крепости, рубя налево и направо. Приметив, что высокий мужчина, похоже, один из командиров гарнизона, нырнул обратно в здание, юноша поскакал за ним, проехал, припав к конской шее, под притолокой и, оказавшись внутри, в полумраке понял, что те два-три десятка бойцов, что выбежали наружу, как раз и есть весь здешний гарнизон. Кроме преследуемого им командира внутри никого не было. Тот успел подбежать к оружейным козлам, схватил копье и щит, после чего развернулся навстречу юному эмиру.

— Бросай оружие! Это приказываю я, Бабур, законный правитель Ферганы.

— Не брошу. Ты не мой владыка, мое имя Ханиф-хан, и я присягнул Тамбалу, ныне правящему страной. Если хочешь получить мое оружие, попробуй отнять в бою.

Бабур спрыгнул с коня и с Аламгиром в руке устремился на противника, который, как только позволила дистанция, сделал выпад копьем. Юноша отпрыгнул, но при этом зацепился ногой за ножку одного из низких столов, заставленных блюдами с остатками пищи. Раскинув руки, он грохнулся на стол, сшибая с него грубые деревянные чаши и расплескивая их содержимое. Правое запястье ударилось о край большущего металлического казана, наполовину наполненного тушеным мясом, и меч выпал из его руки.

Ханиф-хан, стремясь воспользоваться полученным преимуществом, бросился за него и, перехватив копье обеими руками, занес над головой, чтобы вонзить противнику в незащищенное горло, но тот успел схватить деревянное блюдо и прикрылся им, как щитом. Копье вонзилось в него, но не расщепило, а застряло. Перекатившись по разгромленному столу, Бабур выпустил блюдо, схватился за древко копья и, резко крутанувшись, вырвал его из рук Ханиф-хана.

Ничуть не обескураженный, тот отскочил назад и выхватил из-за пояса тонкий кинжал. Поднимать выроненный Аламгир у Бабура времени не было, поэтому он ударил врага его же копьем, сшибив наконец засевшее на острие блюдо. В тот же миг ему обожгло болью щеку. Как оказалось, Ханиф-хан метнул в него кинжал, целя в горло, но промахнулся. Юноша отделался царапиной, а вот в противника теперь нацелилось острие копья. Тот попытался увернуться, но успел сделать лишь пол-оборота. Наконечник угодил ему в правый бок, и он упал среди столов и подушек. Бабур, повернувшись, вырвал копье из раны и, не мешкая ни на миг, нанес второй удар, второй раз в шею, пришпилив противника к лежавшей на полу подушке, которая тут же стала впитывать в себя хлещущую из раны алую кровь.

В следующий миг молодого эмира окружили соратники. Вазир-хан, Байсангар и другие громко восхищались его мужеством. Крепость была взята. Он сделал свой первый, пусть маленький шаг на долгом пути к возвращению утраченной Ферганы.

Выйдя наружу, Бабур увидел, что там опять пошел снег — но теперь он быстро краснел, падая на окровавленные мертвые тела, — и представил себе тот блаженный миг, когда он пронзит копьем Тамбала, точно так же, как и его слугу.

Так это началось. Бабур то и дело совершал стремительные набеги и всякий раз в разинутом рту одного из убитых врагов оставлял свиток, на котором кровью было выведено его имя. И это давало результаты. Постепенно, используя увещевания и обещания, равно как острую сталь, а также добычу, захваченную во время набегов, он склонял на свою сторону все больше сторонников, тогда как в стане его врагов нарастала тревога. По прошествии двадцати месяцев после захвата глиняной крепостцы он, непрерывно прибирая к рукам селение за селением, крепость за крепостью, взял под контроль большую часть западной Ферганы. Избранная стратегия приносила свои плоды: Тамбал уже не осмеливался тревожить опорные пункты соперника к северу и западу от Акши, а Бабур почувствовал, что обрел достаточную силу, чтобы предъявлять свои требования.

Шесть месяцев назад он направил Тамбалу повторенное потом не раз предложение: освободить и отослать ему его бабушку, мать и сестру в обмен на обещание не нападать на Акши до конца года. Три месяца назад Тамбал прислал к нему посланцев, передавших, что Исан-Давлат, Кутлуг-Нигор и Ханзада пребывают в добром здравии и с ними обращаются со всем почтением, подобающим женщинам из правящего дома, но так их и не отпустил.

Сейчас Бабур направлялся на восток, к находившемуся в пятидесяти милях городку Гава, который Тамбал недавно укрепил и разместил там гарнизон из наемников-чакраков. Это место привлекало Бабура тем, что их вождь одним из первых признал верховную власть Джехангира и наместничество Тамбала. Соответственно, захват города стал бы еще одним напоминанием тому, что лучше бы ему умилостивить Бабура, вернув его близких.

Когда отряд остановился у небольшой речушки напоить лошадей, молодой эмир, без всякого удовольствия жевавший кусок кислого сыра из кобыльего молока, увидел приближавшегося верхом разведчика, везущего переброшенное через конскую спину безжизненное тело. Встревожившись, Бабур выбежал ему навстречу и спросил:

— Что случилось? Кто это у тебя?

— Купец. Я нашел его у берега лежавшим в луже крови: ему вспороли мечом живот. Я поднял его к себе на лошадь, но до своих не довез: бедняга умер. Но прежде успел рассказать мне, что он еще с тремя купцами направлялся к маленькому караван-сараю в трех милях отсюда, когда часа два назад на них налетели чакраки. Его товарищей убили, его бросили умирать, а сами, захватив все добро, скрылись.

— Надо найти этих разбойников: ему уже не поможешь, но посчитаться с ними не помешает. Пошли людей на поиски.

— Повелитель, в этом нет надобности. Умирая, купец сказал, что слышал, как чакраки говорили, что не худо бы заглянуть и в караван-сарай: вдруг там тоже найдется, чем поживиться.

— В таком случае туда мы и направимся.

Песня была дикой и буйной, под стать самим чакракам. Пьяные голоса звучали не в лад, зато очень громко, а слова представляли собой набор непристойностей и хвастовства, настолько нелепого, что Бабур невольно усмехнулся. Поймав себя на этом, он покосился на Вазир-хана: как оказалось, суровый воин тоже не смог сдержать ухмылки.

Бабур подал своим людям, лежавшим, как и он сам, на животах в высокой траве, знак — пока ждать и не высовываться, а сам подполз поближе к одноэтажному зданию из кирпича-сырца, стоявшему у брода, через одну из множества быстрых ферганских рек. Там внутри разгулялись вовсю: звон колокольчиков сообщил о появлении танцовщиц. Скоро послышался негодующий женский визг, а следом за ним грубый мужской гогот.

Время еще было далеко не позднее, однако чакраки — их там было десятка два, — похоже, уже вконец перепились. Они не позаботились даже о том, чтобы как следует привязать своих лошадей, и некоторые из них, с косматыми гривами и метущими землю хвостами, уже рысили прочь. Захваченные у купцов серые вьючные мулы, связанные вместе и выглядевшие куда более ухоженными, так и оставались под грузом. Разбойники не удосужились даже занести внутрь свою добычу: плетеные корзины с мехами и кожами. Если чакраки что и затащили в помещение, так это бочонки с вином.

«Варвары», — подумал Бабур, радуясь тому, что скоро эти негодяи получат по заслугам. Приподнявшись из высокой травы, он огляделся, но никого не увидел. Как он и предполагал, им не пришло в голову не то что выставить караул, но даже велеть мальчишке с постоялого двора присмотреть за мулами и добычей. Поднявшись на ноги, он подобрался к находившемуся справа от низкого входа окошку, больше похожему на дырку в толстой стене, и осторожно заглянул.

Обстановка была скудной — длинный деревянный стол, придвинутый к задней стене, несколько колченогих табуретов да покосившаяся лавка. Посреди помещения он увидел пухлую, курносую девицу в бледно-желтых, мешковатых шальварах и туго подпоясанном красном, расшитом цветами жакете, с колокольчиками на лодыжках и запястьях, и другую девушку, повыше, всю в голубом, с тамбурином в грязных ручонках. Обе извивались и кружились, переступая босыми ногами по плиткам пола. Пара чакраков, с пьяными, потными физиономиями, едва держась на ногах, норовили ухватить танцовщиц за грудь или задницу. Когда кто-то из них, потеряв равновесие, падал, остальные дружно гоготали.

В одном углу над дымным очагом был подвешен большой, черный котел, а в другом пьяный чакрак, спустив штаны, деловито испражнялся: его товарищи, похоже, не обращали на вонь ни малейшего внимания. Еще один прямо на глазах у Бабура поднялся, шатаясь, на ноги, извергнул фонтан рвоты и снова упал. Юноше этого хватило: решив, что увидел вполне достаточно, он снова припал к земле, убрался от окна и вернулся к Вазир-хану.

— Эти пьяные дураки — наши, с ними и возиться-то не придется. Даже их мечи и щиты свалены в кучу возле двери.

Вазир-хан приподнял бровь.

— Сейчас, повелитель?

— Да!

Они вскочили на ноги, подавая знак своим людям: все это проделывалось многократно, так что надобности отдавать приказы вслух уже не было. Прижав палец к губам, Вазир-хан указал нескольким людям, чтобы те обошли караван-сарай сзади и перекрыли чакракам путь к бегству. После чего Бабур издал свой боевой клич:

— Фергана!

Во главе с ним воины бросились вперед. Пьяные, застигнутые врасплох чакраки не оказали серьезного сопротивления. Единственный клинок, который увидели вломившись внутрь Бабур и его люди, принадлежал курносой девице. Она выхватила его из-за корсета и даже попыталась ударить им юношу, но тот легко перехватил ее запястье, на котором позвякивали колокольчики, вывернул руку и приложился сапогом к пышному заду так, что она растянулась на полу.

Пара минут, и все было кончено. Бойцы Бабура, не успев даже запыхаться, вытирали с клинков кровь и вкладывали их в ножны. Раненых среди них не было: эти опытные, закаленные воины привыкли иметь дело с противником посерьезнее, чем едва стоящие на ногах пропойцы.

— Вытащите тела наружу, посмотрим, кого мы тут накрыли, — распорядился Бабур и сам поспешил на свежий воздух, подальше от дыма и вони.

Когда его воины вытащили чакраков за ноги из караван-сарая и выложили в ряд, Бабур сосчитал их. Пятнадцать. У многих рассечены глотки, иные обезглавлены: впрочем, его бойцы уже аккуратно приставили отрубленные головы, даже нахлобучив на некоторые лохматые шапки.

Скользнув взглядом по лицам, он удовлетворенно улыбнулся, кое-кого узнав. Юный правитель поклялся убить предавших его чакраков, и каждая атака, приближавшая к исполнению его обещания, доставляла удовольствие.

Истошный визг заставил его обернуться: двое воинов вытащили из дверей караван-сарая танцовщиц.

— Эй, только без насилия — вы приказ знаете. Если они пойдут с вами по своей воле, за деньги, тогда другое дело.

Бабур отвернулся.

Девицы и впрямь оказались вполне сговорчивыми, и после недолгого торга сами повели воинов в яблоневый сад позади строения. Как полагал юноша, то были дочери косоглазого хозяина, который, едва поднялась суматоха, спрятался под стол, где до сих пор и оставался. Через некоторое время воины потянулись в сад один за другим. Возвращались они с довольными улыбками: видимо, девицы поднаторели в искусстве доставлять удовольствие отцовским постояльцам.

Вазир-хан тем временем распорядился вернуть всех чакракских лошаденок, которые разбрелись кто куда, и теперь проверял товары, захваченные налетчиками у купцов.

— Взгляни, повелитель, — окликнул он Бабура, вытаскивая два ярких коврика, сотканных для пущего блеска из смешанных шерстяных и шелковых нитей, образовавших необычный узор. Видимо, купцы прибыли с востока, из Кашгара, славившегося такого рода мастерами. Ковры, вместе с мехами и кожами, представляли собой ценную добычу: их можно будет выгодно продать, а деньги пустить на содержание воинов. Бабур был доволен.

Кроме того, решил устроить воинам пир: они сослужили ему хорошую службу, и следует показать, что владыка это ценит. Пир состоится сразу по возвращении на запад, в крепость Шахрукийях, отбитую им у бойцов Тамбала полгода назад и ставшую его опорным пунктом. Они почтят память Али Мазид-бека, владыки этой крепости, казненного в Самарканде, и его сына, защищавшего твердыню от наемников-чакраков, посланных Тамбалом на ее захват, едва тот прознал о его смерти.

Вспомнив о гибели верного ему вождя, Бабур помрачнел, что в эти дни случалось нередко. Чего он добился за два года, прошедших с тех пор, как тело Али Мазид-бека было вывешено над Бирюзовыми воротами? Приблизился ли он к тому, чтобы освободить близких и снова овладеть Ферганой, не говоря уж о Самарканде? Как долго ему еще придется оставаться владыкой без владений? Возможно, потребуется немало времени, чтобы собрать войско, вызволить женщин и вернуть трон. Что же до Самарканда, то его краткое правление там превратилось в смутное воспоминание: трудно было поверить, что это случилось на самом деле. Все-таки призрак великого визиря посмеялся последним.

Эта мысль взъярила Бабура так, что он пнул сапогом одну из отсеченных голов так, что она отлетела в сторону.

«Люди заслужили развлечение, и сейчас я его устрою, — решил юный правитель. — Мне и самому не помешает позабавиться».

— Эй, нарубите ветвей на клюшки! — приказал он. — Поиграем в поло головами этих ничтожеств!

Целый час, забыв обо всем, он скакал на приземистой, чакракской лошадке, гоняя крепкой древесной веткой по высокой траве отрубленные головы врагов. Вскоре они сделались неузнаваемыми, лица превратились в месиво, глаза вывалились, а все игроки, включая Бабура, как и их лошади, перемазались в крови.

Наконец, основательно вымотавшись, но зато излив отчасти свой гнев, Бабур остановил взмыленного скакуна и, оглядевшись, поймал на себе взгляд Вазир-хана. На сей раз одобрения на его лице не было, но и тот стыдиться содеянного не собирался. Его враги получили, что заслужили, при жизни и после смерти.

— Поехали, — приказал молодой эмир. — Путь до Гавы неблизкий, а мы не должны заставлять хозяев ждать.

С этими словами он так ударил лошадь в бока, что животное пустилось с места в галоп. Бабур поскакал к броду через реку, даже не оглянувшись на залитый кровью луг, отсеченные головы, которые уже расклевывали вороны, и двух слегка кривоногих девиц, обшаривавших мертвые тела в надежде поживиться чем-нибудь, что не прибрали его люди, в качестве платы за блуд.

Три недели спустя Бабур и его отряд скакали по сочным, зеленым лугам, расцвеченным яркими желтыми, розовыми и белыми цветами, направляясь в Шахрукийях. Их налет на Гаву оказался кровавым, но успешным. Бабур лично сразил командира гарнизона стрелой, пущенной на скаку с расстояния в триста шагов. Не зря в свое время он проводил долгие часы, упражняясь с двурогим, изогнутым луком, надев на большой палец бронзовое кольцо, чтобы его, при возвратном движении, не отрубила тугая тетива. Теперь он мог выпустить по три десятка стрел за одну минуту.

Гибель командира положила конец сопротивлению. До смерти перепугавшись, гарнизон не только сдался, но и передал победителям свою казну, приятно пополнившую содержимое кожаных переметных сум Бабурова воинства.

Вазир-хан должен быть доволен. Молодому эмиру недоставало старого друга, но случилось так, что на следующий день после стычки у караван-сарая его сбросил поднявший на дыбы конь, испугавшись змеи. Он повредил бедро, и Бабур настоял на его возвращении в Шахрукийях, где в их отсутствие командовал Байсангар.

Сегодня будет праздник: воины, лучше всего проявившие себя в походе, удостоятся чествования на пиру и наград, а он расскажет Вазир-хану и Байсангару о набеге на Гаву. Первый наверняка посмеется над некоторыми историями, а возможно, ему удастся вызвать улыбку и у своего вечно угрюмого начальника гарнизона.

Въехав во двор каменной крепости, Бабур спрыгнул с коня и огляделся. Байсангара видно не было, а вот Вазир-хан напротив конюшни проверял у лошади копыто. Когда он, увидев прибывшего правителя, направился к нему, юноша сначала нахмурился, так как его друг все еще сильно хромал. Но потом он заметил, что лицо Вазир-хана сияет.

— Важные новости, повелитель! Действительно, очень важные.

— Что случилось?

— Неделю назад прибыл гонец из Акши от Тамбала, или, как он предпочитает говорить сам, от твоего единокровного брата Джехангира. Он согласен передать тебе бабушку, мать и сестру.

— Он просит что-нибудь взамен?

— Ничего определенного, повелитель. Он лишь пересыпал свою речь заверениями во всяческом к тебе почтении.

Сердце Бабура подскочило. Наконец-то! Известие о том, что семья скоро воссоединится с ним, ошеломило его.

— Когда их ждать?

— Если все пройдет нормально, завтра к закату.

На следующий вечер, в сгущавшихся сумерках, Бабур расхаживал по стене, где провел и большую часть дня, нетерпеливо поглядывая на ведущую с востока дорогу. И вот наконец, когда уже стемнело, появилась длинная вереница верблюдов с подвешенными по обе стороны большими корзинами. Позади ехал небольшой отряд всадников во главе с Байсангаром, посланных Вазир-ханом, чтобы встретить женщин и препроводить их к месту назначения.

Отсюда Бабуру не было видно, кого именно везут на верблюдах, но кто это еще мог быть, кроме его родных? Не в силах больше терпеть, не удосужившись даже позвать с собой стражу, он вскочил на неоседланного коня и погнал его по травянистому лугу навстречу приближавшемуся каравану.

По щекам юноши ручьями текли слезы, но его это не волновало. То были слезы счастья, а не слабости. Смахивая их с лица одной рукой, в то время как другой он держался за конскую гриву, Бабур гнал скакуна так быстро, что ему казалось, будто он летит.

Неожиданно четверо воинов отделились от отряда сопровождения и с копьями наперевес поскакали ему навстречу. Хотя Байсангар, надо думать, и догадывался, кто это мчится сломя голову из крепости на неоседланном коне, он, как строгий приверженец воинской дисциплины и порядка, приказал бойцам проверить, кто приближается. Когда всадники подъехали, Бабур резко осадил своего взмыленного коня, который протестующее заржал.

Юноша вскинул голову и издал свой родовой клич:

— Фергана!

Воины, бывшие уже достаточно близко и узнавшие правителя, приветствовали его, и он легким галопом направился к остановившимся верблюдам. Наверное, не будь его сердце так переполнено радостью, ему показался бы смешным вид Исан-Давлат, выглядывавшей из корзины, словно курица, которую везут на рынок. Она была такой легкой, что для равновесия им пришлось наполнять корзину на другом боку животного чем-то более тяжелым, как несколько кочанов капусты да притороченная ремнями бабушкина лютня.

Кутлуг-Нигор и Ханзада ехали в корзинах, подвешенных по обе стороны огромного, лохматого верблюда, при приближении Бабура начавшего плеваться. Ну а позади них везли матушкиных служанок, включая старшую над ними Фатиму и визиря Касима.

Спрыгнув на землю, погонщики похлопали верблюдов по мохнатым коленям, и те опустились на землю. Памятуя о заботе, подобающей старшим, юноша в первую очередь подбежал к бабушке и, высадив ее из корзины, преклонил перед ней колени. От избытка чувств у него просто не находилось слов, да и у нее тоже. Он почувствовал, как она коснулась рукой его головы, а посмотрев вверх и заглянув в маленькие, но горящие решимостью глаза, с облегчением понял, что дух ее остался прежним. Эта женщина выглядела такой, какой была всегда — настоящей ханум из рода Чингисхана.

Затем он повернулся к матери, поднял ее, опустил на землю и заключил в объятия, вдыхая такой родной запах сандала. А когда наконец отстранился, то увидел слезы в ее глазах.

— Я счастлива видеть тебя снова, сынок, — просто сказала она, а когда улыбнулась, он увидел, что морщинок на ее осунувшемся лице стало больше, чем ему помнилось.

Ханзада к тому времени уже выбралась из своей корзины сама и со всех ног побежала к нему, так что ее ручной мангуст, которого она держала слева под мышкой, протестующее запищал. Когда он видел ее последний раз, это была еще нескладная, тощая девчонка. Теперь она расцвела, обрела женственные формы, ее лицо стало по-настоящему прекрасным, но вот ухмылка на нем осталась прежней. Бабур заключил сестру в объятия, а потом отступил на шаг, чтобы полюбоваться, какой она стала.

Ханзада тоже присмотрелась к брату.

— Ты стал выше, — заявила она, — и в плечах раздался. А выглядишь просто ужасно: на подбородке щетина, на голове воронье гнездо, волосы чуть ли той же длины, что и у меня. Про ногти и говорить нечего — они же у тебя черные!

Бабур услышал, как за его спиной Исан-Давлат щелкнула языком, осуждая бесцеремонность Ханзады, и улыбнулся. Наконец все они снова были вместе, и все шло именно так, как и должно. У них еще будет время поговорить, и они расскажут ему обо всем, что с ними происходило, но сейчас было достаточно и того, что он их видит.

Когда они приблизились к крепости, рев труб и гром барабанов возвестил, что женщины из царствующего дома Ферганы свободны и, во всяком случае, до поры находятся в безопасности.

Пока его родные устраивались в покоях, которые Бабур приказал подготовить для них на верхнем этаже главного строения крепости, он призвал поваров, чтобы проверить, все ли готово для задуманного им празднества. Конечно, до великолепия Самарканда, где он со временем тоже надеялся закатить для них пир, здешнему застолью было далеко, однако во дворе на вертелах уже жарились два десятка зарезанных по такому случаю барашков. Цыплят ощипали, выпотрошили и теперь жарили в масле, с грецкими орехами и абрикосами. Яблоки в густом, золотистом меду и красные, сочные гранаты подавали с миндальной пастой и фисташками. Особенно его порадовала гора серебристого миндаля, захваченного воинами во время одного из набегов: уж он-то знал, что Исан-Давлат предпочитает это лакомство всем прочим.

На ясном, усыпанном звездами небе светила луна, на стенах стража несла караул на случай внезапного нападения, а все свободные от дежурства собрались на пиршество. Бабур и его люди вкушали яства в длинном, низком зале на первом этаже, тогда как женщинам подавали изысканнейшие блюда наверх, в их покои. В пляшущем, неровном свете свечей один из воинов сильным, глубоким голосом затянул песню. Остальные поддержали его, отбивая ритм рукоятями кинжалов по столешницам низких деревянных столов, за которыми они сидели, скрестив ноги.

«Они счастливы», — думал Бабур. Освобождение женщин стало большой радостью для всех, ведь то, что они до сих пор не могли вынудить врага отпустить пленниц, уязвляло не только его, но и их гордость.

Бабур и рад бы поесть, но аппетита у него не было. Ему очень хотелось отправиться на женскую половину, к бабушке, матушке и сестре, по которым он так соскучился, однако правила учтивости не позволяли сделать это так быстро. Приходилось ждать.

Пение звучало громче, зато все меньше в лад, воины наперебой восхваляли деяния предков, и голос Бабура тоже звучал в этом хоре. Наконец некоторые из пирующих повалились прямо на столы, сломленные крепостью напитков, другие, шатаясь, побрели на двор облегчиться, и у правителя появилась возможность покинуть их и подняться по лестнице в женские покои.

Когда он вошел и сел рядом с Кутлуг-Нигор на устланный ковром пол, она протянула к нему руки.

По тому, что осталось на стоявших перед женщинами бронзовых подносах, он понял, что они себе в еде не отказывали, но, присмотревшись как следует к их лицам, заметил в них какую-то напряженность. Все три были бледны, как будто долго не бывали на солнце и не дышали свежим воздухом. Кое-кому придется за это заплатить кровью, подумал Бабур, но ради них загнал свои чувства глубоко внутрь. Что бы они ему ни рассказали, он обязан выглядеть перед ними рассудительным и спокойным.

Некоторое время все молчали: после того как первоначальная эйфория спала, никто не мог решиться заговорить и не знал, с чего начать. Наконец послышался голос Исан-Давлат.

— Итак, Бабур, ты овладел Самаркандом.

На ее морщинистом лице, что бывало нечасто, появилась улыбка.

— Овладеть-то овладел, да удержать не сумел.

Бабур повесил голову и сказал то, что считал себя обязанным сказать:

— Бабушка, я подвел тебя. Ты прислала мне письмо с просьбой о помощи, а я не смог ее оказать. Явился слишком поздно, да и людей со мной было слишком мало, чтобы вас освободить.

— Вовсе ты нас не подвел, глупости это. А Самарканда ты лишился как раз из-за нас: как проведал про наши дела, поскакал нас выручать. А что еще ты мог сделать?

Бабур покачал головой.

— Мой первейший долг — заботиться о вас, о Фергане, но я позволил себе увлечься Самаркандом, как ребенок — новой игрушкой, и забыть обо всем на свете. Мне следовало отправить назад Вазир-хана, чтобы он проследил за безопасностью, и вашей, и Ферганы.

Он подался к матери, ощутил ее пальцы, гладившие как в детстве его волосы, и немного успокоился.

— Тамбал держал нас в курсе некоторых событий, — промолвила Кутлуг-Нигор. — Думаю, его это забавляло. Мы, конечно, наслышаны о предательстве твоего братца Махмуда, знаем, что это он отобрал у тебя Самарканд. Они вместе заманили тебя в ловушку, сын мой: договорились о том, чтобы Тамбал посадил на престол Ферганы Джехангира, зная, что ты немедленно с частью войск выступишь из Самарканда на Акши, и у Махмуда появится возможность овладеть городом. Учитывая, что ты только-только успел воцариться в Самарканде, не успел там укрепиться и заручиться поддержкой тамошней знати, Махмуду и этой коварной лисице, дочке визиря, его жене, было нетрудно подкупить вельмож и склонить их на свою сторону.

Бабур закрыл глаза, услышав подтверждение худших своих подозрений. Каким же наивным глупцом он был!..

— Тебе также следует знать, что это жена Махмуда потребовала смерти Али Мазид-бека. — В голосе Исан-Давлат звучала горечь. Она дружила с матерью вождя, да и сам он ей всегда нравился.

— Она сказала, что раз пока не может заполучить твою голову, то пусть взамен в отместку за ее отца погибнет хотя бы он. Ну а Махмуд ни в чем не может ей отказать. Люди говорят, что это она на самом деле правит Самаркандом, причем выказывает себя еще более жадной и мстительной, чем ее отец.

Бабур удивленно заморгал. Вот уж не думал, что стройная девушка, выказавшая такую храбрость, заступаясь за великого визиря, может оказаться столь кровожадной и безжалостной. Ну что ж, настанет день, и она тоже ответит за свои злодеяния, но с этим можно повременить. Есть многое другое, что следует узнать и с чем разобраться.

— Расскажи мне о вас самих, — попросил он мать, нежно взяв ее руку в обе свои ладони. — Как с вами обращались во время заточения?

— Нас держали взаперти, допуская к нам только нескольких служанок, но относились уважительно, сообразно нашему происхождению и положению, — ответила его мать. — Угроз или оскорблений мы от Тамбала не слышали, а когда стали приходить известия о твоих успехах, он перевел нас в более просторные покои.

— А еще он так и не позволил Роксане прибрать к рукам наши драгоценности, как она ни требовала, несмотря на то что он, как говорят люди, делит с ней постель, — презрительно добавила Исан-Давлат.

— А что мой единокровный брат Джехангир? Какова его роль во всем этом?

Бабур часто думал о заменившем его на троне мальчике, которого никогда не видел. Когда он в последний раз был в Акши перед походом на Самарканд, отпрыск Роксаны был болен.

— Он часто болеет, да и вообще ничего не значит. Служит лишь прикрытием для Тамбала, в жилах которого слишком мало царственной крови, чтобы усесться на престол самому, — вожди племен этого не потерпят. Но как правитель при малолетнем Джехангире он обладает всей полнотой власти, — пояснила Исан-Давлат. — Сейчас он боится тебя, иначе нипочем бы нас не освободил.

Бабур вспомнил, как в начале его собственного правления Тамбал пытался посеять сомнения среди вождей: у него всегда были собственные амбиции. Но какой, однако, хитрец — у него хватило ума не впутываться в заговор Квамбара-Али и терпения, чтобы дождаться своего часа. Уж не потому ли он оба раза горячо поддерживал Бабура в намерении идти на Самарканд? А как ярко вспыхнули его глаза, когда он увидел переданное Байсангаром юному владыке кольцо Тимура! Вспомнилось и то, как спешно после захвата Самарканда Тамбал вернулся в Фергану.

— Хуже всего для нас было то, что много месяцев мы не имели никаких достоверных сведений о тебе. Фатима — а уж ты знаешь, она умеет собирать сплетни — сначала подхватила где-то слух… не более чем слух, но не представляешь, как он нас напугал, — будто по дороге в Фергану ты подцепил лихорадку и умер.

Голос его матери дрогнул.

— Но потом до нас стали доходить рассказы о том, что ты жив и скрываешься в горах. Мы не знали, верить этому или нет, пока как-то раз в ярости к нам не заявился сам Тамбал. Он рассказал, что ты нападаешь на селения, жжешь, грабишь и убиваешь, не ведая пощады.

— Бабур, правда ли то, что рассказывал о тебе Тамбал? Что ты стал самым настоящим разбойником и угонщиком скота? — осведомилась Исан-Давлат без тени неодобрения в голосе.

Он кивнул, а потом, чуть помедлив, улыбнулся бабушке. Порой он беспокоился о том, поймут ли его близкие. Все-таки не часто бывает, чтобы потомок великого правителя и владыка двух держав вел жизнь горного разбойника.

— Бабур, расскажи об этом побольше.

Чадящие сальные свечи почти выгорели, а Бабур все говорил и говорил, делясь подробностями своей бурной жизни. О том, как во главе двух или трех сотен всадников покидал горное убежище, как обрушивался в ночи на крепости, удерживаемые воинами Тамбала, как захватывал их и исчезал в ночи с захваченной добычей, с кровоточащими, отрубленными головами врагов, притороченными к седлу. О затягивавшихся до утра ночных пирах, когда голова шла кругом от выпитого кумыса, хмельного перебродившего кобыльего молока, которое один из его людей готовил по старому монгольскому рецепту. Единственным, о чем он все же предпочел умолчать, была игра в поло отрубленными головами чакраков. Пожалуй, с Ханзадой можно будет поделиться и этим, но попозже.

Ханзада слушала его с округлившимися, горящими глазами, сжимая и разжимая кулаки, как будто переживала все сама, сражаясь бок о бок с ним. Его повествование захватило и Исан-Давлат, но вот мать, как он приметил, хмурилась, как только речь заходила о моментах, когда ее сын оказывался на волосок от смерти.

— Да, я не щадил врагов, но нападал лишь на тех, кто меня предал. И никогда не забывал о вас. Вы, а не мой трон нужны были мне прежде всего.

Он умолк и, оглянувшись, с удивлением заметил, что в узкие окошки уже пробивается бледный, серый свет. Настало утро.

— Этого ты добился. Но что было, то прошло. Теперь мы должны думать о будущем, — заявила Исан-Давлат, глядя на него, и под этим взглядом он невольно поежился, почувствовав себя словно ребенок перед строгим учителем. — Чему ты научился, Бабур?

Она подалась к нему и схватила за запястье.

— Чему эти, как ты сам их назвал, «беспрестольные» дни тебя научили?

Хороший вопрос. Что он усвоил за время отчаяния и беспрерывной опасности?

— Я понял, как важно иметь верных друзей и союзников, — ответил он после некоторого раздумья, — и иметь возможность вознаграждать их по заслугам. Еще усвоил, что нужно ставить перед собой ясную цель, иметь внятную стратегию ее достижения и решимость добиться своего, несмотря ни на какие преграды.

Исан-Давлат кивнула.

— Верно. А что еще?

— Я понял, что правитель не может позволить себе всегда быть милосердным, но обязан проявлять суровость, а иногда и жестокость, дабы заслужить уважение. В противном случае его будут считать слабым, больше желающим того, чтобы его любили, чем чтобы за ним шли, и он станет добычей для коварных, вкрадчивых заговорщиков. Я осознал, что добиться верности можно, вызывая у подданных не только благодарность и восхищение, но и страх. Когда я воцарился в Фергане, мне следовало казнить Баки-бека, Баба-Квашу и Юсуфа, а не просто лишать их должностей, оставив жить с затаенной, жгучей обидой. Еще после взятия Самарканда мне стоило нагнать страху на тех, кто поддерживал великого визиря. Ну а главное, я понял, как важно ни на миг не забывать о своем предназначении. Кажется, только сейчас, после всего произошедшего со мной и со всеми нами, я начинаю по-настоящему понимать, каким человеком был на самом деле Тимур. Каким одиноким он, должно быть, порой себя чувствовал, с каким трудом давались ему некоторые решения и как непросто было воплотить их в жизнь. В конце концов, на протяжении долгих лет он один брал на себя всю ответственность… и я тоже обрел мужество, необходимое, чтобы отдавать приказы. Как ни хороши были мои советники, такие, как Вазир-хан, я сам, и никто другой, определяю свою судьбу.

Бабур поднял глаза на бабушку.

— Я стану таким, как Тимур, клянусь.

— Прекрасно сказано, — промолвила Исан-Давлат. — Ну а теперь давай вернемся к делам. Наступил новый день.

Глава 8

Жених

Исан-Давлат с удовлетворенным видом разгладила худыми, с испещренными прожилками, маленькими руками пергамент, на котором писец Бабура вывел очертания Ферганы. Чертеж был грубым, приблизительным — река Яксарт на нем, например, изображалась прямой линией, идущей с востока на запад, тогда как на самом деле она брала начало на снежных горных вершинах далеко на северо-востоке и несла свои холодные воды, петляя по долинам вокруг холмов и взгорий. Но это не имело значения. Главное, кружками из киновари там было помечено множество городов и селений, которые ныне контролировал Бабур.

Годы заточения никак не повлияли на отменное чутье его бабушки во всем, что касалось ферганской знати, союзов, вражды, слабостей и амбиций видных семейств. Исан-Давлат была в курсе сложных, запутанных родственных связей и наследственных притязаний, но еще она, словно обладая способностью заглядывать людям в души, нутром чуяла их страхи, вожделение и тщеславие и знала, как все это можно использовать наилучшим образом. Внимая ее наставлениям, Бабур, прежде и не подозревавший в себе таких способностей, так хорошо освоил искусство убеждения, если не сказать манипулирования, что успешно склонил на свою сторону нескольких весьма влиятельных племенных вождей. За ними, почуяв, что перевес на стороне Бабура, потянулись и другие, придя к выводу, что если сейчас он и не в состоянии вознаградить их, то такое время непременно настанет, и награда будет весьма щедрой.

По мере того как росло его политическое влияние и увеличивалось в числе войско, Бабур усиливал натиск на восток. За последние полгода он овладел крепостями Сокх, Кассан и Карнон, причем две последние сдались без боя. Теперь он наконец находился не так уж далеко от Акши, и было очевидно, что довольно скоро сможет низложить Джехангира и снова провозгласить себя властителем Ферганы. Но, мысленно говорил он себе, покусывая губу при взгляде на карту, придется потерпеть до окончания зимы. По обледенелой земле вообще мало кто двигался: можно было приметить разве что лису или оленя, блуждающего в поисках пищи, да ястреба, высматривавшего, паря в небесах, неосторожную мышь. Сезон, когда с покрытых льдом стен свисали сосульки и стояла такая стужа, что людям было трудно дышать, плохо подходил для ведения боевых действий.

— Бабур, слушай внимательно. Я хочу обсудить с тобой кое-что важное. Мы с твоей матерью решили, что тебе пора жениться. Тебе уже семнадцать лет. Но главное, правильный союз упрочит твое положение.

Исан-Давлат взглянула на него с торжеством во взгляде.

— Все уже устроено — по крайней мере, в целом. Мы с твоей матерью задумались над этим, еще когда находились в заточении, ну а уж как освободились, я тут же начала поиски и переговоры. И вот вчера прибыл гонец с добрыми новостями. Предложение о союзе, на которое я возлагала большие надежды, принято. Если ты доволен, а я представить себе не могу причины, с чего бы тебе этому не порадоваться, так можешь отправляться за невестой, как только начнет таять снег.

Бабур уставился на нее, разинув рот, не в силах вымолвить ни слова. Даже спросить, кто эта девушка, которую его своенравная бабушка сосватала ему, не поставив его в известность, сил не было.

Воздух еще оставался холодным, но зима уже отступала, и островки зеленой травы под стенам Шахрукийяха становились все больше. На женской половине царило невероятное возбуждение: Ханзада, так та вообще не может говорить ни о чем, кроме предстоящей свадьбы, уныло думал Бабур, возвращаясь через двор из конюшни, где осматривал своих лошадей, которые от зимней кормежки и долгого пребывания в стойлах похудели и стали раздражительными. Судя по отпечаткам копыт на досках, им не терпелось снова припустить галопом по холмам. Бабур относился к этому с пониманием и сочувствием: ему и самому хотелось того же.

На самом деле его одолевало не только нетерпение: он откровенно злился. Конечно, ему с детских лет было известно, что браки между членами правящих домов заключаются не по личной привязанности, а из политических соображений. Как это часто бывает, Бабур был еще ребенком, когда ему присмотрели невесту, и он даже был формально обручен, но с нежданной смертью отца и последовавшей круговертью событий это было предано забвению. Тогда он решил, что когда придет время жениться, он устроит все сам, но не вышло. Бабушка и матушка опять обошлись с ним как с несмышленышем, а не правителем: сговорились обо всем за его спиной и поставили перед свершившимся фактом. Похоже, Исан-Давлат ждала от него благодарности, тогда как Бабур, при всей его к ней любви и уважении, порой готов был свернуть ей шею.

Но, видя тихую радость матери, которой так много пришлось за последнее время пережить, слушая ее рассказы о том, что их с отцом брак был тоже заключен из политических соображений, но стал в результате союзом любящих сердец, Бабур так и не смог отважиться на протест, потому что в глубине души понимал: упрямиться не стоит. Женщины были правы, он нуждался в сильной поддержке, надежном союзе, скрепленном браком. Да и все советники в один голос утверждали, что невесту ему подобрали с умом, переговоры были проведены толково, хоть их устроители и присвоили себе право выступать от его имени.

Ну а когда он рассказал о случившемся Вазир-хану, тот лишь улыбнулся и не выказал ни малейшего удивления, что позволяло предположить: советник был в курсе происходящего чуть ли не с самого начала.

В ближайшие дни Бабуру предстояло отправиться в семидневное путешествие на юго-запад Ферганы, в провинцию Заамин, где состоится свадьба. В жены ему подобрали Айшу, старшую дочь Ибрагима-Сару, вождя клана манглигов и правителя Заамина. Он знал, что Айша на два года старше его, но как она выглядит? Наделена изящной красотой дочери великого визиря или они подобрали ему верблюдицу?

Бабур пожал плечами. Значение имело то, что Ибрагим-Сару — могущественный вождь, до сего момента державшийся в стороне от конфликта. А теперь его воины — прежде всего знаменитые арбалетчики — будут сражаться под командованием молодого эмира за его возвращение на престол. По сравнению с этим, что не раз повторяла ему Исан-Давлат, то, как выглядит девушка, — сущая мелочь. Он молод, кровь его горяча, и выполнить супружеский долг ему всяко будет не трудно. Ну, и конечно, никто не мешает ему в дальнейшем обзавестись другими женами или наложницами.

Войдя в матушкины покои, Бабур не увидел ни Кутлуг-Нигор, ни Исан-Давлат, а вот Ханзада, стоя на коленях, рылась среди каких-то безделушек, которые высыпала на пол из деревянной шкатулки.

— Могу я подарить это Айше? Как думаешь, ей понравится?

Она показала ему пару филигранной работы серег: золотые колечки, усыпанные рубинами, с подвешенными к ним снизу жемчужинами.

— Если хочешь…

Бабур пожал плечами. Его собственные дары невесте — рулоны шелка с цветочным узором, мешки с пряностями, комплект из тяжелых золотых браслетов для запястий и лодыжек, веками принадлежавший правящему дому Ферганы, были подобраны матерью и бабушкой и отправлены в Заамин три недели назад под сильным эскортом. Своему будущему тестю он послал немало золотых монет, а главное, пару вороных жеребцов с белыми волосами за копытами, с которым ему жаль было расставаться. В качестве выкупа за невесту он отдал практически все, что мог собрать в нынешних обстоятельствах, но союз с вождем Ибрагимом-Сару того стоил. Спрашивая себя, почему вождь согласился на этот брак, Бабур отвечал так: «Видимо, верит, что в скором времени я верну себе трон. Само собой, ему хотелось видеть дочь супругой властителя Ферганы, а самому стать дедом наследника престола. И кто может его в этом упрекнуть? Честолюбие вовсе не порок».

— А может, лучше это?

Черные волосы Ханзады всколыхнулись волной, когда она снова принялась рыться среди украшений.

Неожиданно Бабур устыдился себя. За время заточения Ханзада получала не так много удовольствий, и ему бы восхититься тем, как она радуется за него — а заодно и ее щедростью. Вот станет он снова владыкой Ферганы, обязательно подберет для нее самого лучшего мужа, пообещал себе юноша. При этом и ее мнение спросит, чтобы не получилось, как с ним.

Две недели спустя Бабур наблюдал за тем, как Исан-Давлат, Кутлуг-Нигор и Ханзада, укутанные от пронизывающего ветра в подбитые мехом плащи, садились в запряженную волами повозку с высокими колесами. Внутри все было выложено подушками и овчинами, а малиновые кожаные занавески скрывали женщин от посторонних взглядов. Рога четырех запряженных в возок белых волов были вызолочены, дуги на крепких шеях расписаны лазурью и золотом.

Бабур запрыгнул на своего любимого коня, темногривого гнедого, который, чуя дорогу, возбужденно приплясывал. Оказаться снова в седле было приятно, и юноша любовно похлопал скакуна по лоснящейся шее. Байсангар получил приказ остаться и оберегать крепость во главе сильного гарнизона, в то время как Вазир-хан отправлялся с ним в качестве командира отряда из пятисот отборных всадников. Весть о предстоящей свадьбе уже разнеслась повсюду, и по пути на юг в Заамин процессия будет привлекать к себе многочисленные, и не только дружелюбные взоры. Однако, удовлетворенно подумал Бабур, с таким конвоем и с учетом того, что по всему маршруту разосланы разведывательные патрули, риск угодить в засаду весьма невелик.

Вазир-хан напоследок поговорил о чем-то с Байсангаром на стене над воротами и стал спускаться вниз по крутой, неровной лестнице во двор, в то время как конюх едва удерживал фыркавшего и бившего копытом норовистого коня. Юный правитель мысленно отметил, что всего год назад его верный советник двигался с куда большей легкостью. Увы, от этой хромоты ему, видать, не избавиться до конца своих дней.

Наконец Бабур и Вазир-хан, сопровождаемые воловьей упряжкой, тянувшей возок, медленно проехали по наклонному спуск и выехали на луг, где их уже ждал конвой и обоз из вьючных мулов, груженных провизией, палатками и всем необходимым для устройства лагеря. И само собой, сундуками со свадебными нарядами и дополнительными подарками для новой родни, включая желтоглазого ястреба, предназначавшегося тестю.

Колонна неспешно тронулась на юг. Через некоторое время прощальный рев труб и барабанный бой, доносившиеся со стен Шахрукийяха, стихли, уступив место поскрипыванию дерева, перестуку колес, звяканью упряжи, сопению вьючных животных да топоту множества копыт по мягкой весенней почве.

Караван сопровождали бдительные конные патрули, высылаемые Вазир-ханом, но в окрестных долинах на сочных лугах, где паслись отары овец, готовых, судя по округлившимся животам, вот-вот разродиться ягнятами, ничего подозрительного не наблюдалось. То, как медленно тащилась процессия, раздражало и нервировало Бабура, так что порой он в сопровождении небольшой охраны галопом уносился вперед.

Ему нравилось мчаться сломя голову, чувствуя на лице свежий ветер, ощущение свободы, какое он не испытывал со смерти отца. В такие мгновения потеря Самарканда и предатели в Фергане значили для него не так уж много. Казалось, он, пусть ненадолго, сбрасывал с плеч тяжкий груз ответственности, своих обязательств перед другими, долга, который требовалось выполнять, собственных целей, к достижению которых надлежало стремиться. Это походило на наступление весны, позволявшей наконец скинуть опостылевшие за зиму овчины и почувствовать спиной солнечное тепло. Низко припадая к конской гриве, Бабур опустошал свое сознание, выбрасывая из головы все то, о чем в такие моменты ему совершенно не хотелось думать.

В полдень шестого дня, когда он снова степенно ехал рядом с воловьей повозкой, приближавшейся к длинному, пологому склону, впереди на вершине показалась темная линия всадников. В тот же миг Вазир-хан вскинул затянутую в кожаную перчатку руку, и караван остановился.

— Как думаешь, Вазир-хан, это они? Манглиги?

Бабур прищурился, но разглядеть символы на флагах не смог. Все замерли, напряженно всматриваясь.

— Скорее всего, повелитель. Мы, должно быть, приблизились к их рубежу. Но подождем, что сообщит передовой патруль.

— Да, конечно.

Вперед поскакали разведчики, а караван тем временем на всякий случай изготовился к обороне.

Дюжина отряженных Вазир-ханом воинов галопом понеслась навстречу незнакомцам. Мечи у всех были в ножнах, боевые топоры приторочены к седлам, круглые щиты висели за спинами, но оружие было прилажено так, что могло оказаться в руках в любой миг. Последние двое имели еще и копья. Понимая, что остановка и все эти приготовления могут встревожить женщин, Бабур рысцой подъехал к повозке и, склонившись с седла, просунул голову между кожаными занавесками.

— Там, впереди, всадники. Скорее всего это люди Ибрагима-Сару, но нужна уверенность. Мы послали разведчиков разузнать, что да как, но пока они не вернулись, должны быть готовы к обороне.

Его мать и Ханзада клевали носом, а вот Исан-Давлат, как всегда бодрствующая и начеку, кивнула.

— Все правильно, случайностей допускать нельзя.

В течение всего нескольких минут по приказу Вазир-хана лучники заняли скрытые позиции за скалами и деревьями, а из обозных подвод сформировали вокруг повозки с женщинами защитное ограждение, за которым разместились остальные воины. Затем все стали ждать возвращения разведчиков. Время тянулось мучительно долго. Бабур напрягал слух, надеясь, что ветер донесет какие-нибудь звуки, но не услышал ничего, кроме звона колокольчиков: выше них по склону появилось стадо лохматых коз. Пригнавший их мальчонка замер, испугавшись, что наткнулся на вооруженных людей, потом замахал посохом, разворачивая животных, и очень скоро стадо снова пропало из виду.

Наконец показались скакавшие во весь опор назад разведчики, но они возвращались не одни. За ними ехали люди в темной одежде, с лицами, замотанными платками для защиты от ветра и пыли. Похоже, все было в порядке.

Когда всадники приблизились, Бабур разглядел на одном из стягов красного ястреба, служившего эмблемой племени его будущего тестя, и уже ничего не опасаясь, выехал на несколько шагов вперед, остановил гнедого и подождал, пока чужаки подъедут.

— Привет тебе, Бабур Ферганский, — возгласил первый всадник.

Могучего сложения воин поклонился в седле и убрал скрывавшую нижнюю часть лица темную ткань, открыв взору юноши густую, окладистую черную бороду, широкие скулы и проницательные, узкие глаза, темные, но со странными янтарными прожилками. Судя по внешности, ему было около сорока.

— Я Ибрагим-Сару, вождь манглигов, рад видеть тебя и твоих близких. Добро пожаловать в мои владения. Сегодня вы мои гости, а завтра, о Бабур, ты станешь моим сыном.

Хотя Ибрагим-Сару говорил по-тюркски, на родном языке юноши, произношение у него было непривычное. Племя манглигов прежде обитало в Персии, и, возможно, между собой они до сих пор говорили по-персидски.

— Благодарю за честь, — учтиво ответил Бабур, поклонившись в ответ.

— Наша стоянка в двух часах езды к югу отсюда. Мы ждали вас и выехали навстречу, чтобы встретить. И я счел своим долгом лично приветствовать тебя первым.

Бабур снова поклонился и, тронув гнедого, медленно последовал за Ибрагимом-Сару вверх по склону.

Озирая круглый шатер, в котором он провел ночь, Бабур не мог не отметить его великолепного убранства. Его взгляд скользил по красным и голубым драпировкам, скрывавшим высокие, в добрых шесть локтей стены, сшитые из тщательно выделанных кож. В латунных светильниках, напоминавших по форме свернувшихся в клубок змей и установленных на подставках из поблескивавшего золотом вкраплениями лазурита, горели свечи. Мягкие темно-синие подушки, на которых спал юноша, были покрыты таким плотным золотым шитьем, что щекотали ему шею, а матрас представлял собой набитый легким утиным пухом мешок из великолепной серебристой парчи. Пол шатра был устлан мехами.

Разумеется, по сравнению с изысками Самарканда все это выглядело, мягко говоря, грубовато, однако можно было себе представить, каких трудов стоило Ибрагиму-Сару обустроить такой роскошный походный лагерь, чтобы достойно принять высоких гостей. Прошлой ночью, когда они, подъехав к лагерю, увидели среди множества палаток разбитый в центре, специально для Бабура, высокий круглый шатер, над которым реял желтый стяг Ферганы, это, несомненно, произвело впечатление. Что, безусловно, входило в намерения его будущего тестя.

Судя по свету, пробивавшемуся в щели закрепленного гравированными застежками полога, рассвело уже довольно давно. Юноша вернулся мыслями ко вчерашнему пиру, на котором подавали жирный рис, баранину, корнеплоды и крепкие напитки. Прием был устроен под великолепным, расшитым навесом, куда вела мягкая ковровая дорожка. Возможно, юноша предпочел бы провести вечер в обществе Исан-Давлат, Кутлуг-Нигор и сестры в шатре, отведенном для женщин, однако, разумеется, это было недопустимо. Вместо этого он, как и подобает гостю, любовался выступлениями жонглеров, пожирателей огня и невероятно гибких акробатов, а также танцами пухлых девушек, дерзко заглядывавших ему в глаза, призывно покачивая впечатляющими грудями и бедрами.

А потом, в то время пока он сидел и улыбался, воины — его и Ибрагима, пели и танцевали вместе, выпивали за здоровье друг друга, как братья по оружию, каковыми им вскоре предстояло стать. Некоторые из них на радостях перебрали, так что падали на пол и тут же засыпали. Бабур обычно мог выпить не меньше любого взрослого мужчины, но на сей раз пил мало, рассчитывая, что Ибрагим-Сару поведет речь об их будущем союзе.

А обсудить было что. Располагая силами своего тестя, Бабур — он в этом не сомневался — мог взять штурмом Акши и вернуть себе трон не через несколько месяцев, а в считаные недели. Неплохо было бы обсудить вопрос и о том, как ему вышибить родича Махмуда из Самарканда. Но Ибрагим-Сару предпочитал вести лишь учтивую, ни к чему не обязывающую застольную беседу, а Бабур со своей стороны решил, что навязывать на пиру серьезные разговоры было бы невежливо, и потому не настаивал.

Отбросив меховое покрывало, под которым он урывками спал, юноша встал, думая о том, что ждет его впереди, и вздохнул. Он досадовал на себя самого и на сложившиеся обстоятельства, и сейчас, наверно, все бы отдал за возможность вести своих людей в бой, а не идти сочетаться браком с совершенно незнакомой девицей. Но он был не только правителем, завоевателем, воином, но теперь уже и мужчиной. И разве во время вынужденных скитаний, проводя ночи на твердой земле, укрываясь от холода звериными шкурами, он не грезил о мягких, теплых, женских телах?

Что ему мешало просто призвать какую-нибудь красотку на свое ложе? На этот вопрос он и сам едва ли мог ответить с уверенностью, и то была излишняя щепетильность единственного сына, лишившегося отца. А может, нежелание стать отцом в столь затруднительных обстоятельствах. Возможно, ему казалось, что связь с доступной женщиной уронит его достоинство, и он не хотел сближаться ни с одной из них, памятуя, что неподобающие связи стали причиной бедствий для многих отпрысков великих родов. Но сегодня ночью он наконец постигнет, каково это — обладать женщиной. На самом деле ему надо радоваться.

Бабур хлопнул в ладоши, призывая четверых слуг, приставленных к нему тестем в знак особого почтения. Сам он считал это лишним, но сегодня, в день свадьбы, не считал возможным отступать от условностей. Судя по приглушенным голосам снаружи, прислужники дожидались у шатра наготове и появились мгновенно, откинув полог и впустив внутрь солнечный свет.

Свадебный наряд Бабура был распакован еще прошлой ночью и лежал на выпуклой крышке сундука. Он включал в себя штаны из мягкой оленьей кожи, тунику из желтого шелка, подпоясанную тяжелой золотой цепью, которую надевал в день бракосочетания его отец, и длинный халат из бронзовой парчи. Рядом на табурете лежала высокая, с пышным плюмажем из перьев, темно-синяя бархатная шапка, которую Ханзада собственноручно расшила мелким жемчугом.

Два часа спустя, отмывшись в банной палатке водой, нагретой на раскаленных камнях, где он позволил слугам растереть все его тело пучками свежих ароматных трав, а также расчесать и умастить длинные, черные волосы, Бабур облачился в праздничное одеяние и был наконец готов. Он вышел на солнечный свет, и орлиные перья на его высокой шапке отбрасывали на землю длинные, приплясывавшие при ходьбе тени.

Неожиданно с противоположной стороны лагеря донеслись вопли и стенания.

— Это в женских шатрах оплакивают разлуку с невестой, повелитель, — объяснил один из слуг, заметив на лице Бабура недоумение. — А также то, что всего через несколько часов она распростится со своей невинностью.

Женские голоса звучали все громче, срываясь на визг. Ничего приятного в этих звуках не было — то ли дело веселые, радостные песни, звучавшие на свадьбах в селениях Ферганы. По его разумению, подобный вой больше подошел бы для поминок.

На радость юноше из своего шатра, установленного рядом с шатром Бабура, вынырнул празднично одетый Вазир-хан.

— Приветствую тебя в день свадьбы, повелитель.

Единственный глаз воина светился теплом, и юноша в который раз возблагодарил судьбу, подарившую ему такого соратника.

— Повелитель, ты хоть завтракал?

— Есть не хочется. Воды попил, и ладно.

Во взгляде старшего друга Бабур увидел понимание.

— Скоро почтенная стража сопроводит тебя в брачный шатер.

— Вазир-хан…

Бабур и сам-то не знал, что именно он хотел сказать, но прежде, чем успел хотя бы подумать об этом, воздух заполнился заглушившим женские вопли ревом труб и грохотом барабанов, и увидел направлявшихся к нему, следуя за музыкантами, воинов Вазир-хана, в ярко-желтых цветах Ферганы, одеждах. Конюх вел в поводу любимого гнедого молодого эмира под великолепным желтым чепраком, с желтыми лентами, вплетенными в густую гриву и сбруе, осыпанной желтыми самоцветами.

Вскочив в седло, Бабур позволил почетному караулу сопроводить его в тот самый шатер по середине лагеря, где прошлой ночью состоялся пир, а нынче его поджидал Ибрагим-Сару с дочерью. Когда юный эмир спешился, воины-манглиги, в темных одеяниях, салютовали ему оружием, и он медленно, под оглушительный рев труб, проследовал внутрь, где его приветствовал облаченный в темно-пурпурный бархат тесть. Часть помещения была отделена ажурной деревянной ширмой в пару локтей высотой, за которой находились женщины. Нижнюю часть лиц они прикрывали вуалями, однако над тонкой, полупрозрачной кисеей их темные, подведенные, с густыми ресницами глаза взирали на него с нескрываемым любопытством.

В центре, на почетном месте, он увидел свою бабушку, мать и сестру. Исан-Давлат сидела очень прямо, укутав голову и плечи в голубую, расшитую золотыми звездами шаль. Кутлуг-Нигор в свободной тунике из розового шелка, с несколькими длинными нитями жемчуга на шее, взирала на него с гордостью, тогда как очи Ханзады, куда более круглые, чем глазки местных женщин, просто сияли.

В центре огромного шатра, сидя на подушке из золотой парчи, положенной на покрытый малиновым ковром помост, его дожидалась невеста. Перед помостом были установлены жаровни, курившиеся благовониями, так что она была укрыта от взглядов не только плотным, кремового цвета покрывалом, ниспадавшим из-под золотистой шапочки, но и клубами ароматического дыма, поднимавшегося над жаровней, уходя в отверстие в потолке. Когда юноша подошел к девушке, она осталась совершенно неподвижной, будто не видела, что Бабур, который очень скоро станет ее мужем, стоит прямо перед ней. Он жалел, что не видит выражения ее лица.

Трубы смолкли, ненадолго воцарилась полная тишина.

— Айша!

При звуке голоса отца девушка встала. Роста она оказалась высокого, но вот насчет телосложения, худобы или полноты, грациозности или нескладности, жених ничего сказать не мог — все скрывало просторное одеяние. Он успел разглядеть лишь узкие, искусно разрисованные хной ступни.

— Подойди.

Ибрагим-Сару дал Бабуру знак подняться на помост к невесте, а потом жестом велел дочери дать ему, высунув из-под покрывала, правую руку. Он принял ее и вложил в правую руку Бабура.

Рука Айши была сухой и холодной.

Высокий, весь в черном, белобородый мулла выступил вперед и нараспев, глубоким, резонирующим голосом, возгласил, как решил Бабур, молитву… или благословение. Хотя юноша прислушивался очень старательно, он не только ничего не понял, но даже не узнал языка, на котором говорил священнослужитель. Должно быть, на персидском. Когда мулла наконец закончил и отступил назад, Ибрагим-Сару осыпал жениха и невесту пригоршней спелого зерна. Грянул, заполняя шатер, хор мужских восклицаний, и зерно, горсть за горстью, неожиданно полетело в молодых со всех сторон. Местные женщины вдруг разразились возгласами, громкими и пронзительными, словно крики летящих птиц.

Айша повернулась к Бабуру. Он улыбнулся, надеясь на какой-нибудь ответный знак, но спустя миг она высвободила руку и ступила вниз с возвышения. В тот же миг местные женщины поднялись из-за ширмы, устремились к Айше и, к немалому удивлению Бабура, с веселыми восклицаниями принялись стягивать с девушки ее многослойные покрывала, разматывая, а то и просто срывая.

А как, интересно, реагируют на все это его приближенные и родные? Вазир-хан стоял у входа в шатер, и на его лице Бабур видел такое же удивление, как, должно быть, и на его собственном. Ханзада по-прежнему благопристойно сидела за ширмой, но с открытым от непомерного удивления ртом. Что же до Исан-Давлат и Кутлуг-Нигор, то они обе смотрели прямо перед собой, словно были слишком благородны, чтобы вообще замечать столь странные выходки.

Айша еще оставалась наполовину завернутой в свои покровы, когда неожиданно зазвучала музыка — трубы, цимбалы, колокольчики и кожаные барабаны. Женщины тут же отступили от невесты и начали распевать и пританцовывать вокруг нее, отбивая ритм ладонями и ступнями. Бабур заметил, что все мужчины отступили к стенкам шатра, тогда как женщины взяли невесту в живое кольцо, чтобы видеть девушку могли только ее жених и отец. Теперь и Айша стала танцевать, кружась и извиваясь, пока с нее не спали все покрывала, кроме вуали, закрывавшей нижнюю часть лица.

Бабур увидел сверкающие угольно-черные глаза. Волосы ее не ниспадали свободной волной, а были заплетены в косы, обернутые вокруг маленькой головы. Темно-пурпурные, собранные на лодыжках шальвары, тугой корсет, оставлявший открытым обнаженный живот, и накинутый сверху, застегнутый на груди длинный, прозрачный халат позволяли оценить достоинства стройного, мускулистого тела. В пупке сверкал темный драгоценный камень — скорее всего, аметист.

— Бери ее. Она твоя, — заявил Ибрагим-Сару, подталкивая Бабура к девушке. — Брачное ложе ждет — ступай. Насладись ей, и тогда мы отпразднуем…

Заметив растерянность на лице жениха, отец невесты рассмеялся.

— Разве у владык Ферганы нет огня в чреслах?

Вспыхнув, Бабур взял Айшу за руку. Ибрагим-Сару набросил на дочь плащ и дважды хлопнул в ладоши, подавая знак музыкантам. Не прекращая наяривать свои дикие мелодии, они выстроились в два ряда.

— Их музыка сопроводит тебя на брачное ложе. Я и вся наша знать тоже проводим вас, — заявил тесть с широкой, лучезарной улыбкой.

Сопровождаемый оглушительной какофонией, Бабур вышел из церемониального шатра Ибрагима-Сару на солнечный свет. Брачный шатер, примыкавший к женской половине, был украшен желтыми флагами Ферганы и черно-красными — Заамина. Бабур нашел это сочетание не слишком приятным.

Музыканты, не прекращая играть, развернулись и встали по обе стороны от входа. Слуги в черно-красных одеждах преклонили колени и коснулись лбами земли, когда Бабур провел Айшу внутрь. Просторный шатер был устлан превосходными коврами, но обстановка была более скудной, чем ожидал юноша. Посередине лежал толстый матрас под простыней из бледного, с цветочным узором шелка, переливавшегося в свете двух высоких канделябров, установленных по обе стороны от постели. Над ложем высился балдахин, с прямоугольной деревянной рамы свисали занавески, окаймленные беличьим мехом, задернув которые можно было укрыть постель от посторонних взоров. И это все — здесь не было ни сундуков, ни зеркал, ни табуретов.

Впрочем, у Бабура не было времени оценить это: хихикавшая служанка подвела Айшу к постели и задернула занавески, так что девушка вместе с прислужницей пропала из виду. Спустя мгновение слуги-мужчины принялись его раздевать. Бабуру страшно хотелось вырваться из ловких, умелых пальцев, сноровисто снявших с него шапку, развязавших кушак, стянувших тунику, расстегнувших шаровары, стянувших один сапог, потом другой… Несколько мгновений, и он оказался голым. Потом слуги накинули на него шелковый халат — и вдруг заголосили. Он решительно не мог понять, что они говорят, но, видимо, их слова адресовались женщине, которая поспешно вынырнула из-под занавески и, отводя взгляд, выбежала из шатра. Слуги-мужчины последовали за ней и, выйдя, плотно задернули за собой полог.

Они с Айшой остались наедине. Помедлив мгновение, он позволил халату соскользнуть на пол, подошел к постели и раздвинул занавески. Айша лежала нагая, волосы ее оставались аккуратно прибранными, но все мягкие изгибы тела были теперь открыты его взору. Ее тонкие руки и длинные, стройные ноги были разрисованы тем же затейливым узором, который Бабур раньше заметил на ступнях. Соски были окрашены в красный цвет и обведены хной.

Как показалось Бабуру, она созерцала его наготу с лишающей сил холодностью. Что на самом деле у нее на уме? Хорошо хоть то, что шрамы на его теле свидетельствуют о том, что перед ней не простой мальчишка, а воин, проливавший кровь.

Бабур опустился на постель рядом с ней и лег, так что их тела оказались совсем рядом, но не соприкасались, а спустя мгновение молча, потому как просто не знал, что тут можно сказать, протянул руку и мягко коснулся ее талии. Потом его ладонь скользнула ниже, к нежному изгибу бедра. Так и не дождавшись с ее стороны никакого отклика, он продвинулся дальше, к темному треугольнику между ее ног.

И тут внезапно Бабур почувствовал, что больше не в состоянии сдерживаться. Казалось, что все напряжение этого дня, распиравшее его изнутри, вдруг преобразилось в яростное физическое желание. Он повалился на нее, стискивая ладонями ее упругие груди, и попытался войти в нее, но оказалось, что не может. Ее тело оставалось напряженным и жестким. Приподняв Айше голову, он заглянул ей в глаза, желая ее помощи, но не увидел там ни тепла, ни малейшего желания откликнуться на его страсть или хотя бы сыграть пассивную роль. Ничего, кроме как, во всяком случае, показалось ему, презрения к его неумелым попыткам.

Однако жар вожделения сделал свое дело, и наконец ему удалось проникнуть в нее — сначала с усилием, а потом, после того как она громко вскрикнула и перестала зажиматься, ему стало легче. Задыхаясь, он входил в нее все глубже, забыв обо всем на свете, пока наконец, изойдя семенем, не упал, потный и обессиленный, на ее лежащее плашмя тело.

Кровь продолжала бурлить в его жилах, и Бабуру потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, вспомнить, кто он, где находится и что сейчас произошло. А когда вспомнил, отвернулся от Айши, не желая встречаться с ней взглядом. А когда наконец решился посмотреть на нее, то увидел, что она так и не двинулась, лицо ее остается отстраненным, неулыбчивым и ничего не выражающим. Положим, стать мужчиной ему удалось, но все произошло не так, как он это себе представлял. Бабур сел и повернулся к ней спиной, едва заметив пятно крови, расплывавшееся по простыне, которую в соответствии с обычаем предстояло вывесить на всеобщее обозрение, дабы все знали, что в первую брачную ночь невеста была невинна, но теперь стала женщиной.

Глава 9

Бабури

Окрестности Шахрукийяха славились прекрасной охотой. Густые леса изобиловали оленями и откормленными кабанами, в то время как в рощах и на выгонах в количестве, достаточном для хорошей забавы, встречались фазаны, зайцы и лисы. Бабур прищурился, натягивая тетиву, проводил стрелу взглядом и улыбнулся, увидев, что она угодила точно в цель — прямо в белое горло молодого самца, который зашатался и упал. Уже два месяца, после своего возвращения из Заамина, со свадьбы, он частенько пропадал на охоте.

Лишь когда сгустились сумерки, Бабур повернул коня к дому. Ястреб снова затих под позолоченным, кожаным колпачком, на шесте была подвешена туша оленя, у седел его спутников болтались убитые кролики и фазаны. Но чем ближе он подъезжал к крепости, тем больше мрачнел. Никогда прежде он не ссорился с бабушкой, но ее постоянное вмешательство в его личную жизнь сделалось просто невыносимым. Это ж надо — она вела учет его совокуплений с Айшой и постоянно сетовала:

— Поначалу ты посещал ее дважды в неделю, теперь только раз в семь дней, а бывает и реже… Ты оскорбляешь ее. И забываешь о своем долге перед Ферганой, — заявила она утром, не обращая внимания ни на его смущение, ни на его гнев. — Как воин ты не ведаешь страха, так чего же ты прячешься от женщины?

— Ты мне не командир, а я тебе не племенной жеребец, чтобы крыть кобылу по твоему выбору! — крикнул он в ответ, уязвленный ее словами.

Он не возражал против женитьбы и с пониманием относился к причинам, определившим выбор, но, с другой стороны, сам к этому не стремился, а холодное презрение со стороны жены, проявившееся даже в первую брачную ночь, не только никуда не делось, но даже усилилось. Разговаривала она с ним редко, а если это и случалось, то просто односложно отвечала на его вопросы и требования. Он никогда не видел ее улыбки — ни разу! Улыбнись она, стань чуточку помягче, это могло бы повлиять на его отношение к ней. Но нет, лежать с ней в постели было чуть ли не то же самое, что с неостывшим трупом: ни отклика, ни страсти, ни приглашения — лишь эти темные, немигающие глаза, всегда устремленные куда-то в даль, в то время как он испускал семя в ее безучастное тело.

Что было у Айши на уме? Почему он не встречает с ее стороны никакого отклика — ни телесного, ни душевного, вновь и вновь спрашивал себя молодой муж, пока ехал по зеленой от свежей, весенней травки тропе. Чья тут вина, его или ее? Да ее, конечно, тут и гадать нечего. Понять бы еще только, что с ней не так. По требованию Айши ей и ее соплеменницам-служанкам отвели особые помещения, отдельно от покоев других женщин. Когда бы он ни явился туда, было слышно, как они разговаривают на своем странном наречии и иногда смеются, но, стоило ему появиться, все разговоры смолкали. Айша приветствовала его формальным наклоном головы и молча, опустив глаза, ждала его дальнейших действий, скорее, как рабыня, а не жена. Только вот рабыни смиренны, а она такой не была.

Бабуру казалось, будто гордость служит ей оружием против него. И вот ведь какое дело — ее отстраненность возбуждала его. Порой, занимаясь с ней любовью, он непроизвольно проявлял крайнюю грубость, словно желая таким способом вызвать у нее хоть какую-то ответную реакцию. Какую угодно. Но напрасно: реакции не было, и, хотя Айша никогда не сопротивлялась, он после этого чувствовал себя насильником, а не законным мужем. Бывало наоборот, он пытался расшевелить ее лаской, нежными прикосновениями и поцелуями, как виделась ему близость с женщиной еще в отроческих снах. Но в отличие от красавиц из сновидений, Айша никогда не отзывалась на это, сохраняя холодное безразличие.

Когда, краснея и запинаясь, он спросил Ханзаду, как он помнил, еще до свадьбы весьма стремившуюся подружиться со своей невесткой и тщательно выбиравшую ей подарки, говорила ли Айша что-нибудь о нем и его поведении, сестра покачала головой. Она рассказала, что посетила Айшу сразу же после свадьбы, но встретила лишь учтивый, холодный прием, без малейшего намека на желание сблизиться, поговорить по душам, поделиться секретами, так что со временем она перестала напрашиваться в наперсницы и подруги. Ханзада призналась, что, по сложившемуся у нее впечатлению, Айша отстраняется от всего, словно не просто желая оказаться где-то в другом месте, но мыслями и чувствами там и находится.

За этими раздумьями Бабур сам не заметил, что он и его свита уже скачут среди скопления глинобитных домишек, деревянных лачуг и кожаных палаток, выросшего под защитой стен Шахрукийяха. Бедно одетые жители сидели на корточках вокруг костров, где готовили ужин, тогда как их босоногие ребятишки играли на наклонных улочках, перепрыгивая через ручейки и канавы, по которым сточные воды стекали вниз по склону. Когда они уже приближались к каменной твердыне с окованными железом воротами, маленький ребенок, лет двух от роду, не старше, неожиданно выбежал на дорогу прямо перед Бабуром. Его конь заржал и вскинулся на дыбы.

Натянув поводья, молодой эмир развернул гнедого скакуна, чтобы его молотившие воздух копыта не повредили малышу, который с перепугу взвыл и застыл на месте как вкопанный. А вот всадник, скакавший позади правителя, не имел столь отменной реакции, и казалось, что его конь сейчас затопчет ребенка. Но тут с громким криком на дорогу выскочил юноша, поваливший дитя на землю и упавший сверху, прикрыв его своим телом. Всадник, громко бранясь, пытавшийся совладать со своим вороным скакуном, все-таки сумел перепрыгнуть эту неожиданную преграду, но при этом заднее копыто угодило спасителю по затылку.

Спрыгнув с седла, Бабур опустился на колени возле потерявшего сознание подростка, все еще обнимавшего спасенное дитя — как оказалось, маленькую девочку. Она хныкала, пуская сопли из маленького носика. Когда один из охотников убрал ее в сторонку, Бабур перевернул ее спасителя на спину. Он был примерно его лет, с орлиным носом, высокими скулами и покрытым щетиной подбородком. Ощупав ему голову опытными пальцами воина, побывавшего во многих сражениях, он нашел под черными волосами место, откуда сочилась кровь. Дышал тот слабо, пребывая в глубоком обмороке. Ради жизни этой малышки юный храбрец рисковал собственной, и было бы обидно, умри он, так и не узнав, что дитя живо и его смелость не была напрасной.

— Отнесите его в крепость. И пусть хаким сделает для него все возможное.

Бабур снова вскочил на коня и в еще более мрачном настроении, чем прежде, продолжил путь к воротам.

Он знал, что нынче ночью ему следовало бы пойти к Айше. Это и бабушку порадовало бы, и мать, ну и, может быть, она, наконец забеременев, хоть в этом найдет какое-то удовлетворение. Но главное, перспектива появления на свет внука подтолкнет Ибрагима-Сару к выполнению давнего обещания прислать арбалетчиков, чтобы помочь Бабуру отбить место своего рождения, крепость Акши. Весна уже вовсю вступила в свои права, самое время было выступать против своего единокровного брата, узурпатора Джехангира. Однако всякий раз, когда он посылал гонца в Заамин, узнать, когда наконец прибудут обещанные стрелки, ответ всегда был один и тот же: скоро, очень скоро, совсем скоро.

Совершив омовение, Бабур, повинуясь чувству долга, направился в покои супруги, но, увидев перед собой обитые зеленой кожей двойные двери, остановился. Нет! Как им было справедливо заявлено Исан-Давлат, он не племенной жеребец, чтобы спариваться по указке. Он мужчина, который сам себе на уме, и будет делать то, что ему угодно. Придя к такому решению, правитель повернулся и поспешил прочь.

Юноша был смертельно бледен, но, даже лежа на спине, сумел приветствовать правителя, приложив руку к груди и слегка приподняв голову. Что, судя по тому, как он вздрогнул, причинило ему боль.

— Ты проявил немалую храбрость, спасая эту малышку. Я рад, что Аллах явил свое милосердие, сохранив твою жизнь. Как тебя зовут?

— Бабури, повелитель.

Бабур воззрился на лежавшего собеседника с удивлением. Имя было довольно редким и вдобавок созвучным с его собственным.

— Ты откуда? Из какого племени?

— Мой отец был воином из народа барин и служил твоему отцу, но он умер, когда я был еще младенцем. У меня не осталось о нем никаких воспоминаний. Матушка увезла меня в Самарканд, но умерла от оспы, когда мне было семь. С тех пор я заботился о себе сам.

— И чем ты занимаешься? Ты воин?

— Нет, повелитель.

Бабури поднял на него свои темно-голубые глаза, почти цвета индиго.

— Да недавнего времени занимался уличной торговлей. Промышлял капустой на улицах Самарканда.

— А как тебя занесло в Шахрукийях?

— Повелитель, когда ты захватил Самарканд, мне повезло устроиться водоносом к одному из твоих вождей. С ним и попал в Фергану, но он потом отправился домой, а я остался.

Бабури отвечал прямо, без обиняков и с достоинством.

— Но я тебя раньше не видел.

— Ничего удивительного. Я ныне обретаюсь при кухне, шкуры сдираю да цыплят потрошу. Конечно, на этой работе славы не стяжаешь, но она кормит. — На бледном лице появилось подобие улыбки. — Могло быть куда хуже.

«Да он ведь смеется надо мной, — удивленно подумал Бабур. — Я его забавляю».

— Согласен, могло быть хуже. Иногда нам приходится принимать то, что уготовано судьбой, пусть и цыплячьи потроха. Но возможно, нынче судьба преподнесет тебе нечто иное. Твоя храбрость говорит о том, что ты мог бы стать воином.

— Я бы хотел этого… В конце концов, я уже доказал на деле, что череп у меня крепкий и может выдерживать удары. Ну а работа на кухне научила меня выпускать кишки, от их вида меня точно не замутит.

Все это юноша произнес с улыбкой.

— Очень хорошо. Как поправишься, будешь зачислен в конницу.

Бабур ожидал, что парнишка рассыплется в благодарностях, но тот неожиданно помрачнел, а его бледное лицо залилось краской.

— В чем дело?

— Да это… всадник из меня никакой, повелитель.

Бабур прикусил губу, стыдясь собственной глупости. В кочевом сообществе, где лишь последние бедняки не имели лошадей, неумение ездить верхом считалось позором. Но ведь этот паренек вырос в городе, без родителей; где ему было научиться держаться в седле так, чтобы служить в коннице?

— Ничего, — промолвил правитель, желая поскорее замять неловкость и избавить Бабури от лишнего смущения, — ты уже доказал, что лошадей не боишься. А остальное — дело выучки. Начальник конюшен займется тобой, как только ты встанешь на ноги.

— Итак, решено. Если к следующему новолунию никаких арбалетчиков из Заамина не прибудет, мы выступаем на Акши сами, своими силами.

Бабур обвел взглядом советников, сидевших перед ним полукругом, скрестив ноги.

О каком-либо подкреплении со стороны манглигов так ничего слышно и не было, и Бабур решил, что обойдется и без него. Он надежно укрепился на уже отвоеванных землях, разместил в захваченных крепостях гарнизоны во главе с вождями, на которых мог положиться, но ждать дольше уже не мог. Акши нужно отбить как можно скорее. Тогда он будет иметь все основания, чтобы именоваться властителем Ферганы и строить великие планы на будущее.

— Но пока поход не начался, повелитель, следует неустанно заниматься подготовкой войск. Осадных машин у нас достаточно, и опытные командиры имеются, но среди бойцов еще немало необученных, таких, кто в бою может забыть обо всем, что мы тут вдалбливали им в головы. Ну а еще нужно собрать побольше припасов. Хоть мы и не рассчитываем на долгую осаду, может случиться, что без нее не обойтись, — заметил Вазир-хан.

— Ты прав. А когда мы выступим, надо будет выслать вперед фуражиров с приказом перехватывать все стада на пастбищах, чтобы их не перегнали в Акши на прокорм гарнизону. Байсангар, думаю, у тебя найдутся люди, пригодные для такой задачи, на которых можно положиться. Чтобы мирное население не страдало от рук моих воинов: никаких грабежей и убийств. За все, что мы заберем, должно быть заплачено. Я правитель, возвращающий свой трон, а не разбойник-узбек, выехавший пограбить.

Бабур встал, довольный итогами совета и тем, что затянувшемуся ожиданию скоро будет положен конец, чувствуя, как в нем бурлит неуемная энергия, вышел во двор и приказал оседлать любимого скакуна. Застигнутый врасплох конюх поспешил выполнять распоряжение. Его телохранители, веля выводить их коней, добавили суматохи.

И тут правитель заметил широкоплечего, с тонкой талией Бабури, вышедшего из конюшни с метлой в руке. Подозвав его жестом к себе, он спросил:

— Ну, как успехи в верховой езде?

Ответом было молчание.

— Я приказал сделать из тебя конного воина.

Опять молчание.

— И я не привык к тому, чтобы мне не повиновались!

Бабур был озадачен. Парень показался ему смышленым и энергичным, но похоже, из него ничего не получилось. Правитель хотел помочь ему проявить себя, думая, что углядел в нем искру, но, видимо, ошибся. Этот малый туп, как кочан капусты, какими он торговал в прошлом. Разочарованный, Бабур уже было отвернулся, но тут заметил на его высокой скуле синяк.

— Погоди. Это у тебя откуда?

— Твой начальник конюшен приложил кулаком.

— За что?

Бабури наконец поднял на него глаза.

— Я сказал ему, что хочу научиться ездить верхом и стать воином. А он сказал, что я гожусь только выгребать навоз из стойла.

— А ты сказал ему, что такова была моя воля?

— Боюсь, только попытался. Думал, он меня выслушает, но не тут-то было: я только рот открыл, как схлопотал по лицу. Все, что я мог, это сдержаться и не дать ему сдачи. Объяснять что-либо, а уж тем паче упрашивать, не имело смысла. Я знал, что, если ты всерьез хотел видеть меня воином, со временем все образуется. Ну а если нет… конюшни все-таки получше, чем кухня.

Бабур повернулся к одному из телохранителей.

— Али-Гошта ко мне!

Через несколько мгновений Али-Гошт, выходец из племени сагричи, происходивший, как и сам Бабур, от Чингисхана и славившийся своим искусством во всем, что касалось лошадей, преклонил колени перед правителем. Про этого человека говорили, что он в состоянии приучить к седлу любого необъезженного жеребца всего за пару дней. Али-Гошт был верным и добросовестным служакой, но отличался гордостью и вспыльчивым нравом, и молодой эмир подозревал, что Бабури просто выбрал неподходящее время или не совсем уместный тон, чтобы обратиться со своим вопросом. Все всякого сомнения, Али-Гошт счел того самонадеянным хвастуном, благо считалось, что это присуще большинству выходцев из клана барин.

«Тут и моя вина, — подумал Бабур. — Приказы надо отдавать яснее».

— Я хочу, чтобы этот человек стал воином моей конницы. Обучение начнем прямо сейчас. Пусть ему подадут коня из моей конюшни.

— Слушаюсь, повелитель.

Спустя двадцать минут Бабур и Бабури, изо всех сил старавшийся не упасть с выделенной ему спокойного нрава кобылы, выехали из города в сопровождении державшейся чуть позади стражи. День стоял теплый, над пятнавшими луга и наполнявшими воздух ароматом вкраплениями белого клевера жужжали пчелы. Натянув поводья, Бабур обернулся в седле, посмотреть, каковы успехи юноши. Тот уже сидел малость ровнее да и за гриву кобылы больше не цеплялся.

— Управляй коленями. Лодыжки внутрь, пятки вниз, ноги в стремя.

Бабури, сосредоточенно хмурясь, кивнул. Он обладал природной ловкостью, и со временем из него должен был получиться превосходный наездник. Но что за жизнь вел он до настоящего времени, Бабуру трудно было себе представить. В его памяти всплыл образ тощего старика, торговавшего заплесневелыми луковицами на площади в Самарканде, куда он проник через подземный ход. Может, и Бабури был в то утро где-то на этой площади?

— Давай! — крикнул Бабур. — Поспеши!

— Непременно, повелитель… если смогу уговорить кобылу.

Несколько дней спустя Бабур, передав своего коня конюху возле конюшни, приметил внутри Бабури, который наклонившись, спиной к нему, старательно чистил ноги своей лошади. Тихонько подойдя к нему, он протянул руку, чтобы хлопнуть его по плечу и спросить, как успехи. Но, едва сделал это, его рука была перехвачена и вывернута, а Бабури резко развернулся и, только увидев, кто перед ним, отпустил его и пал на колени.

— Прости меня, повелитель. Я не знал, что это ты.

— Конечно, не знал. Но почему ты вообще так реагируешь?

— Непроизвольно. Уличный мальчишка быстро усваивает, что если кто-то подкрадывается к нему сзади, нужно реагировать быстро, чтобы защитить то, что имеешь — еду, монетку или даже свою свободу. Всегда полно людей, готовых похитить ребенка и продать в рабство, а то и того хуже.

— Неужели о тебе некому было позаботиться?

— После смерти матери некому. Иногда люди бывали добры ко мне, но чаще, когда сами чего-то от меня хотели, пусть даже просто благодарности или лести, чтобы что-то для них сделал. На кого на самом деле можно было положиться: узнать, где задняя дверь в пекарню, чтобы стянуть каравай, или хорошее место, где можно укрыться зимой от холода, — так это на таких же уличных мальчишек, но даже они в первую очередь заботились о себе.

— Неужели люди на самом деле так себялюбивы?

— Ну, возможно, в чем-то я преувеличиваю, были же у меня друзья, — промолвил Бабури и с кривой улыбкой добавил: — А что, разве при дворе по-другому? На всех ли своих советников ты можешь безоглядно положиться? Нет среди них таких, кто ставит свои интересы выше твоих, во всем добивается для себя выгоды, наград и преимуществ и стремится возвыситься над равными себе? А разве твои соседи-правители и родственные тебе, и нет, стоит тебе отвлечься, не вторгаются в твои владения, стараясь поживиться, чем только можно, как я в пекарне, когда пекарь кого-нибудь обслуживает?

Бабур нахмурился, невольно вспомнив о своем единокровном брате Джехангире и других родичах, Тамбале и Махмуде.

— Все-таки я предпочитаю жить в замке, а не на улице. И ты тоже, иначе бы тебя здесь не было.

— У меня, по крайней мере, есть выбор. А ты или вождь, или никто. Жить тихо-мирно ты не сможешь никогда: тебя сочтут слабым и убьют. Я же свободен сам выбирать свою судьбу, так что выбора у меня больше, хотя, конечно, возможности не такие манящие. Да, я предпочел остаться здесь, но это не значит, что здесь жизнь устроена по-другому.

— Ты прав. Отец, бывало, говорил, что люди чрезмерно заботятся о собственной выгоде, и, по моему разумению, это относится к владыкам и нищим в равной степени.

С этими словами Бабур отвернулся и ушел, довольный тем, что последнее слово осталось за ним.

Как уже дюжину раз за последние недели, молодой эмир наматывал себе на талию отрезок грубой синей материи. Его черные штаны были обтрепаны снизу, а кожаная безрукавка, надетая поверх линялой туники, заношена и вытерта.

— Будь осторожен, повелитель.

Вид у Вазир-хана был встревоженный.

Бабур понимал, что тот не одобряет эти ночные вылазки, а еще больше его сближения с Бабури, на пару с которым он их и совершал. Но для него они уже становились привычной возможностью проникнуть в жизнь своего народа.

— Буду.

Он улыбнулся своему старому другу, выскользнул из комнаты и по узкой черной лестнице поспешил вниз, в маленький дворик на задворках крепости, где они условились встретиться. Там в темноте его уже ждал Бабури.

Они молча направились к боковым воротам, где выставленные Вазир-ханом часовые, зная, кто идет, пропустили их без вопросов. В нескольких сотнях шагов от крепости спокойно пощипывали травку две низкорослых лошадки, которых Бабур приказал оседлать и привязать на том месте. Отвязав животных, они вскочили им на спины и, щелкнув языками и ударив пятками в упитанные бока, поскакали во тьму.

Просто удивительно, невольно подумалось Бабуру, как это всего за несколько коротких недель Бабури стал для него кем-то вроде родного брата по отцу и по матери, которого у него никогда не было. Он учил его бою на мечах, борьбе, даже стрельбе с седла — как когда-то его самого учил Вазир-хан. Бабури и вправду оказался прирожденным наездником, учился быстро и успешно, и после того, как набитые при падениях шишки добавили ему ума, уже мог держаться почти наравне с Бабуром.

Бабури в свою очередь учил владыку народным песням и танцам, и даже всевозможным уловкам и приемам, необходимым для воровской жизни. И уж конечно, именно он научил его одеваться по-крестьянски для этих ночных прогулок. Выезжая в ночь, они бывали в селениях, посещали базары, угощались возле общих костров, потягивая пропахший дымом чай и слушая рассказы стариков.

Порой Бабуру приходилось выслушивать весьма нелицеприятные слова в свой адрес и в адрес других воинственных вождей, из-за которых жизнь простых людей была столь ненадежна и переменчива. Поначалу это приводило его в ярость, но потом он привык слушать и стал пытаться понять, что движет сердцами и умами простолюдинов. При этом оба они посмеивались над ходившими среди людей слухами о грешках обитателей крепости.

Поговаривали, например, что у Касима, скромного и непритязательного визиря Бабура, мужской член таков, что ему и жеребец позавидует, но он может наслаждаться плотской близостью, только переодевшись женщиной и будучи прикован к постели.

Но сегодня их привлекало нечто поинтереснее разговора о постельных привычках Касима. В Дзизаке, селении, куда они направлялись, имелся публичный дом, где друзья бывали уже не раз: деревянная халупа, где женщины танцевали при свете жаровен, выставляя напоказ свои прелести, чтобы мужчины могли выбрать блудницу себе по вкусу. При мысли об аппетитных грудях и широких бедрах одной из них, Ядгар, у Бабура учащалось сердцебиение. И если днем мысли его занимала подготовка к предстоящей кампании, то как только опускалась ночь, он едва сдерживал желание поскорее вскочить в седло и помчаться сквозь бархатную тьму к ней.

Теплое, доступное тело Ядгар, ее жаркий, ищущий рот открыли для него совершенно новый мир, многому научили и подарили множество невероятных ощущений. Как же отличалась она от Айши, которая во время их соитий никогда не снисходила до ласк. Ее руки всегда оставались вытянутыми по бокам и стиснутыми в кулаки, губы — холодными и сжатыми. Возможно, прояви он себя в их первую ночь более опытным любовником, все сложилось бы по-другому… Но что было, того не изменишь. Бабур решил, что, когда снова воцарится над Ферганой, возьмет Ядгар в наложницы. Ему будет приятно добавить к ее сочной красоте еще и блеск драгоценных камней, мерцание золотых цепочек на фоне янтарной кожи, перелив жемчугов на ее вздымающихся и опускающихся, влажных от любовного пота грудях. Эти мысли заставляли его гнать лошадку во весь опор.

Скоро они достигли ивовой рощи на окраине Дзизака и закричали привратнику, что двое усталых путников желают остановиться на отдых. Посветив коптящим факелом на лица юношей, тот хмыкнул и пропустил их. Спешившись, они повели лошадей мимо низких домишек, сложенных из кирпича-сырца, по узкому проулку к базару, где слабое, желтое свечение масляных ламп торговцев едва позволяло разглядеть горки риса, в который был подмешан песок да кучи подгнивших корнеплодов. Земля была основательно унавожена овцами, козами и тощими курами.

Заведение находилось на дальней стороне рыночной площади, и да, Ядгар была на месте. Бабур увидел, как она греет руки над горящим кизяком. Именно она — такая, как есть, — дикая горянка, стройная, слегка похожая на мальчишку, с волосами с красноватым отливом и бесстыжим личиком, привлекала его больше всего.

Едва увидев его, Ядгар, звеня бубенчиками на крепких лодыжках, устремилась ему навстречу и бросилась на шею, ища губами его губы. Она прижалась к Бабуру всем телом и рассмеялась, ощутив немедленный и естественный отклик. Взяв юношу за руку, блудница без промедления повела его в тесную, где едва помещался матрас, деревянную кабинку, сбросила с себя одежду, довела его ласками и поцелуями до крайнего возбуждения и, раздвинув бедра, дала ему овладеть своим влажным, теплым телом.

Занимался бледный рассвет, когда Бабур и Бабури, насытившие плоть, довольные и еще не протрезвевшие после употребленных в заведении крепких напитков, подъехали к Шахрукийяху. На обратном пути они почти не разговаривали, не считая откровенного обмена суждениями о достоинствах своих женщин да похвальбы своей изобретательностью и выносливостью по постельной части. Вернувшись в крепость, молодой эмир направился в свои покои и, желая насладиться еще несколькими мгновениями свободы и безответственности, жестом отослал слуг, имевших свойство возникать ниоткуда.

Как только дверь за ними затворилась, Бабур начал стягивать с себя одежду простолюдина и никак не ожидал, что схлопочет оплеуху по левому уху. Обернувшись, он увидел Исан-Давлат со все еще поднятой рукой и горящими гневом глазами. Такого с ним еще не случалось. Две служанки его бабушки стояли у нее за спиной, потупив очи и с превеликим трудом пряча улыбки.

— Если ты на сегодня уже нагулялся со шлюхами и своим оборванцем с рынка, то нам есть о чем поговорить, — ворчливо промолвила Исан-Давлат. — Посреди ночи, пока ты предавался своим забавам, из Самарканда прибыл гонец с письмом. Его прислал, чтоб ты знал, управитель твоего родича Махмуда.

Она сунула свиток ему под нос.

— Махмуду-то что от меня потребовалось? Хочет подарить украденную у меня державу?

Тому, что она в курсе посещений им публичного дома, Бабур ничуть не удивился. Уж кому-кому, а ей всегда все известно. Правда, он был смущен тем, что она застала его в крестьянской одежде, еще, возможно, хранившей запах Ядгар.

— Твой братец ничего не говорит — и не скажет никогда, если не считать его речью бой барабана. Шейбани-хан захватил Самарканд, приказал содрать с живого Махмуда кожу, а из нее сделать барабан, в который велено бить у Бирюзовых ворот всякий раз, когда Шейбани въезжает в город или покидает его.

Старушечьи глаза Исан-Давлат полыхали от ярости из-за неслыханного поругания, учиненного варваром-узбеком над потомком Тимура.

— Послушай.

Она прищурилась и начала читать:

— «Узбеки обрушились на нас, словно муравьиное войско, пожирающее все на своем пути. Они просто захлестнули городские стены, сметя с них защитников благодаря численному перевесу, и учинили резню, в которой погибло множество мирных горожан. Тела до сих пор свалены в кучи на площадях или гниют в колодцах. Мне и еще нескольким придворным пока удается скрываться, но всем нам грозит ужасная опасность. Мест, где можно спрятаться, осталось очень немного. Но возможно, Аллах выкажет нам милосердие, в коем, в своей непостижимой мудрости, отказал другим».

Неожиданно Бабур понял, что протрезвел: пока он забавлялся, грянул гром.

— Я соберу совет, и мы решим, что делать. Но нам необходимо раздобыть больше сведений: возможно, то, о чем говорится в этом письме, уже устарело. Я пошлю на запад разведчиков…

Исан-Давлат кивнула: кажется, больше она ему ничего не хотела сказать. Призвав за собой щелчком пальцев служанок, она направилась к выходу. Бабур собственноручно распахнул перед ней дверь и проводил ее взглядом, пока хрупкая фигура не скрылась в сумраке коридора, ведущего на женскую половину. Служанки поспешали за ней.

Оставшись один, Бабур принялся умываться. Известия из Самарканда потрясли его — несмотря ни на что, такой судьбы Махмуду он не желал. Да и мысль о том, что орда Шейбани хозяйничает в прекрасной столице Тимура и вовсю проливает кровь, вызывала боль и гнев. Уж он сам, как бы ни хотелось ему посчитаться с узурпатором, его приспешниками и переменчивыми жителями Самарканда, никогда бы подобного не учинил.

Спустя три четверти часа, снова одетый, как подобает владыке, он взирал на советников, выдернутых в столь ранний час из постелей, дабы обсудить новости чрезвычайной важности. На его пальце, словно подчеркивая особое значение этой встречи, красовалось кольцо Тимура.

— Вы, конечно, уже слышали новости?

Советники закивали.

— Боюсь, все чистая правда, но на тот случай, если это выдумка, призванная отвлечь нас от наступления на Акши, поручаю тебе, Байсангар, оправить в сторону Самарканда несколько разъездов разведчиков; пусть разузнают, что смогут. Обо всем, что станет известно, регулярно докладывай мне, даже если они сообщат, будто все тихо. Мне нужен полный отчет о происходящем в городе. Если узбеки действительно там, желательно выяснить, собирается ли Шейбани-хан удержать город под своей властью или то был просто грабительский набег. Выполняй!

Байсангар встал.

Бабур повернулся к своему писцу.

— Мне нужно отправить письмо.

Придворный служитель разгладил лист бумаги и окунул перо в свисавшую на шнурке с его шеи ониксовую чернильницу, заправленную густыми, черными чернилами, которые он собственноручно смешивал каждое утро.

— Дорогой тесть, — начал Бабур, быстро проговорил все подобающие приветствия, пожелания здравия, заверения в почтении и надежды на благополучие и процветание, столь же необходимые, как и лицемерные, после чего перешел к сути дела: — В своем несказанном великодушии ты обещал выделить своих арбалетчиков, дабы они помогли мне отвоевать мою державу, а твоя дочь стала женой правящего эмира. Сердце мое печалится из-за того, что, невзирая на множество призывов, войска эти так и не прибыли: некоторые из моих подданных уже начинают сомневаться в том, что ты человек чести, но я отвергаю подобные подозрения. Однако если ты и теперь не сообщишь мне, что твои бойцы уже на пути в Шахрукийях, мне придется признать, что ты действительно нарушил нашу договоренность.

Он вывел свою подпись и приказал писцу приложить печать. Ибрагиму-Сару давалась последняя возможность: дольше терпеть такое отношение со стороны неотесанного племенного вождя было невозможно.

На протяжении следующего часа Бабур и его угрюмые, озабоченные советники обсуждали сложившееся положение, но для принятия значимых решений у них недоставало информации. Все, что они могли, это задаваться вопросами, ответов на которые все равно не было. В конце концов раздосадованный Бабур распустил совет, но Вазир-хана попросил остаться.

— Повелитель?

— Я попытался поставить себя на место Шейбани-хана, овладевшего Самаркандом, и пришел к выводу, что на его месте я бы двинул свои войска против нас, а уж потом пошел на Акши и покончил с Джехангиром и Тамбалом. Шейбани-хан поклялся истребить всех потомков Тимура, и, совершив это, смог бы похваляться, что уничтожил двух последних представителей мужской линии рода в Фергане.

Вазир-хан в кои-то веки не нашел, что сказать. Догадка была правдоподобной и отнюдь не утешительной. Некоторое время оба сидели молча, каждый погрузившись в свои мысли.

Однако ждать новостей слишком долго им не пришлось. Уже к закату Шахрукийяха достигли свежие сообщения о чудовищной катастрофе на западе. Кучка возбужденных купцов, стоявших лагерем на холмах за Самаркандом, явилась с рассказами о столкновении конных войск под городскими стенами. Правда, дожидаться исхода битвы они не стали, а быстренько собрали своих вьючных животных и со всей возможной быстротой двинули на восток. Следом стали прибывать и другие путники, подтверждавшие, что одры Шейбани-хана, нагрянув с севера, обрушились на Самарканд.

В ту ночь Бабуру было не уснуть: мало переживаний, так мешала еще и гнетущая духота. Еще вчера он послал бы за Бабури, чтобы позабавиться его рассказами или поскакать с ним вместе к Ядгар, но сейчас было не до того. Правитель сидел у окна, глядя в темноту, на его пальце поблескивало тяжелое кольцо. Как поступил бы на его месте Тимур? Уж наверное, не стал бы безвольно ждать уготованной ему участи. Нет, он нашел бы возможность перехватить инициативу и повернуть обстоятельства в свою пользу.

Бабур так и сидел, подперши рукой подбородок, в то время как свечи в комнате одна за другой выгорели, оставив его в полной темноте. Он снова и снова прокручивал в уме сложившуюся ситуацию, и к тому времени, когда восточный горизонт прочертила тоненькая золотая линия, в мрачных глубинах его сознания засветился огонек надежды. Неожиданно ему открылось, что следует предпринять. Риск был велик, и пойти на такое было трудно, но, похоже, ничего другого не оставалось.

Едва рассвело, правитель созвал совет.

— Шейбани-хан желает уничтожить весь дом Тимура. Если он расправится со мной, следующим станет мой единокровный брат Джехангир. Это лишь вопрос времени. Он мечтает овладеть всеми землями Тимуридов и овладеет, если мы не положим конец нашим раздорам. Поэтому я предлагаю Джехангиру и Тамбалу союз. Если они и поддерживающие их кланы помогут мне изгнать узбеков из Самарканда, я оставлю Фергану им…

Вазир-хан резко вздохнул, что выдало его потрясение.

— Но, повелитель…

— Другого выхода нет. Касим, ты будешь моим послом.

Бабур сурово оглядел собравшихся, чувствуя обретенную уверенность.

— И вот еще что: до того момента, как мы получим ответ из Акши, никому об этом ни слова. Таков мой приказ.

Вставая, Бабур видел, как огорчен и обеспокоен Вазир-хан. В былые дни он непременно обговорил бы все свои планы со старым другом, постарался бы убедить его. Но сейчас никто не мог ему помочь. То была его судьба и его выбор. Если его смелый план удастся, он снова воцарится в золотом Самарканде, считая его своей законной собственностью и об утрате которого не переставал скорбеть. В городе, которым мечтал овладеть еще его отец и по сравнению с которым гористая, бедная Фергана с ее отарами овец и своевольными кланами имела второстепенное значение. Если он желает добиться того, что не удалось отцу, то должен сосредоточиться на достижении цели и не давать воли чувствам.

В последовавшие дни сначала тонкой струйкой, потом ручьем, а там и неудержимым потоком под защиту стен Шахрукийяха хлынули беженцы. Посланные Бабуром люди выяснили, что в большинстве своем это жители селений под Самаркандом. Зловещим знаком казалось то, что из самого города почти никого не было. О судьбе управляющего Махмуда, успевшего послать письмо из своего тайного убежища, никто ничего не знал. Так же как и о жене Махмуда, дочери великого визиря.

С высоты стены Бабур взирал на усталых, измученных нелегкой дорогой людей, которые просто похватали все, что могли, и пустились бежать в страхе за свои жизни. Старики и сопливые юнцы, некоторые из которых тянули тележки с жалким скарбом все сто пятьдесят миль, отощавшие, лишившиеся молока матери, с отчаявшимися лицами, прижимавшие к груди младенцев. Столько голодных ртов — для него это бремя, а никак не помощь. Бабур организовал раздачу хлеба из зернохранилищ, припасы доставляли из других подвластных ему крепостей, но было понятно, что надолго их при таком наплыве страждущих не хватит.

Он наделся, что части воинов, защитников Самарканда, удалось спастись и они тоже прибудут на восток, но донесения разведчиков Байсангара разрушили эту надежду. Похоже, узбеки перебили всех, кто встретил их с оружием в руках: луга вокруг Самарканда были завалены раздувшимися трупами. Спастись удалось лишь очень немногим, и прийти на помощь Бабуру могла разве что армия призраков.

Теперь все зависело от Джехангира и Тамбала. «Может быть, мне стоило отправиться к ним самому под флагом перемирия? — размышлял правитель. — Сумеет ли Касим убедить их, что лучшей, а скорее всего, единственной возможностью спастись для них является мир со мной и союз против Шейбани-хана? Или им хватит глупости пренебречь узбекской угрозой из-за сомнений в искренности моих намерений?»

Он находился в женских покоях в обществе матери и бабушки, когда услышал, что вернулся Касим, и, избегая проницательного взгляда Исан-Давлат, поспешил к себе, куда срочно призвал с докладом посла. Касим не заставил себя ждать. Выглядел он, как всегда, невозмутимо, и ничто в его облике не выдавало ни удовлетворения, ни разочарования.

— Ну? — нетерпеливо спросил Бабур, едва сдерживая порыв встряхнуть его за плечи.

— Ответ получен, повелитель. Они приняли твои условия.

Теперь наконец Касим позволил себе улыбнуться.

— Смотри, повелитель.

Из футляра верблюжьей кожи с застежками из слоновой кости он извлек письмо.

Бабур пробежал глазами текст, и его сердце забилось быстрее. Да! Пропустив обычные выражения учтивости, он нашел то, что искал, — и перечел про себя эти слова несколько раз.

«То, что ты предлагаешь, брат мой, воистину единственный способ уберечь нас всех от узбекской напасти. К тому времени, когда ты будешь читать это письмо, мои войска уже выступят к Шахрукийяху. Я посылаю тебе четыре тысячи всадников и тысячу лучников — все, что могу». Письмо было подписано Джехангиром и скреплено печатью властителей Ферганы.

Когда Бабур коснулся пальцами воска, его чуть не передернуло: право прикладывать эту печать принадлежало ему, законному, наследственному правителю Ферганы. Но он сам сделал свой выбор, и с этим приходилось смириться. Придется положиться на то, что Джехангир, а главное, стоящий за ним Тамбал сдержат свои обещания. Ибо если они предадут его сейчас, это станет концом для них всех.

Глава 10

Старый враг

Бабур повернулся и окинул взглядом шеренги ехавших за ним всадников под ярко-желтыми знаменами, возвещающими о том, что это воины Ферганы. Забыв племенные и династические раздоры, два часа назад в своих покоях в крепости Исан-Давлат и Кутлуг-Нигор благословили его, и мать прижалась губами к орлиной голове на рукояти отцовского меча Аламгира, висевшего на его окованном металлом поясе. Он был удивлен тем, что обе они не стали возражать против соглашения с единокровным братом, а Исан-Давлат даже одобрила его прозорливость и решительность. Только Ханзада, кажется, была потрясена тем, что не увидит больше дом своего детства в Акши.

Что же до Айши, то прошлой ночью Бабур посетил ее и на прощание спал с нею, думая о том, что если погибнет, то, возможно, во всяком случае оставит в ее чреве наследника. Однако особого наслаждения это ему не доставляло, и все свои энергичные телодвижения он совершал, глядя на стену, а не на ее лишенное какого-либо выражения лицо. Как только он, содрогаясь, извергнул себя, Айша поступила так, как всегда, — откатилась от него и прикрыла свою наготу покрывалом. Бабур, не глядя на нее, торопливо оделся и немедленно, без каких-либо прощальных слов, покинул комнату. Законные супруги, друг для друга они как были, так и остались чужими.

Хорошо еще, что ее отец наконец образумился. В хвосте длинной походной колонны, позади желтых ферганских стягов, ехали одетые в черное с красным конные арбалетчики-манглиги. Они прибыли в Шахрукийях через несколько дней после того, как Ибрагим-Сару прослышал о союзе, заключенном между Бабуром и Джехангиром против Шейбани-хана.

Вазир-хан и Байсангар ехали с ним рядом, а где-то там, в рядах всадников, находился Бабури. С момента получения известия о падении Самарканда он едва перекинулся с другом парой слов и скучал по его веселой, непринужденной компании. Но что поделать, видимо, радости простого дружеского общении не для правителей, помышляющих о великом.

По пропеченной летним солнцем земле войско продвигалось быстро и налегке: Бабур решил, что тащить с собой громоздкие осадные машины нет времени. Доныне Самарканд всегда находился в руках правителя из династии Тимуридов, не одного, так другого, и его жители, те, кто уцелел, наверняка мечтают избавиться от жестокого и чужого им хищника, каковым является Шейбани-хан. Он надеялся, что, завидев его приближающееся войско, они поднимутся против захватчиков.

Однако многое зависело от того, каковы планы Шейбани. Осень уже не за горами: намерен ли он перезимовать в Самарканде? Морща лоб под ритмичный топот множества копыт, Бабур пытался мысленно поставить себя на место заклятого врага. Чего тот на самом деле желает? Ограбить и разорить Самарканд и вернуться со своей ордой мародеров обратно в северные степи, радуясь богатой добыче, — или же хочет большего? Был ли для него захват Самарканда всего лишь набегом, или он намерен обосноваться там, положив начало новой династии?

Если рассказы, которые Бабур слышал в детстве, правдивы, Шейбани-хан давно копил злобу на Самарканд. Отец рассказывал, что в возрасте десяти лет Шейбани побывал в Самарканде пленником. Войска тогдашнего правителя города обрушились на узбеков. Отец и братья Шейбани были убиты, а самому ему накинули на шею петлю, привязали к хвосту верблюда и доставили в город, как раба. На его щеке выжгли клеймо, однако он, сообразительный и умеющий приспосабливаться, сумел приглянуться одному вельможе и был взят на службу в Кок-Сарай. Сановник велел выучить мальчика грамоте и сделал его писцом, но привилегированное положение не далось просто так: ему приходилось делить с господином ложе. Но в одну прекрасную ночь Шейбани перерезал хозяину горло и, окунув палец в кровь, в последний раз исполнил работу писца, начертав на стене проклятие поработившему его городу. Сбежав из Самарканда, он вернулся в родные степи и со временем объединил все узбекские кланы, вынашивая в своем сердце мстительную злобу против царствующего дома Тимуридов. Сейчас то был мужчина лет тридцати пяти, в расцвете сил, могучий воитель, впереди которого летела его грозная слава, а позади оставались горы трупов. Победить такого противника было не так-то просто.

И тут хитрость могла помочь больше, чем сила. Бабур рассчитывал, что, поспешая изо всей мочи, они доберутся до Самарканда за четыре дня, а если атакуют врага без промедления, то застигнут его врасплох и получат преимущество. Но, возможно, было бы лучше, окажись Шейбани в неведении относительно его истинных намерений или получи он о них неверное представление. Сумей он убедить противника, будто намерен покинуть Фергану, обойти Самарканд и уйти на запад, ему, возможно, удалось бы выманить узбеков из города.

В тот вечер, сидя с Вазир-ханом и Байсангаром возле походного костра, Бабур смотрел на огонь, ища озарения. Внезапно правитель вскочил, схватил палку и начал чертить на песчаной почве план Самарканда — пятимильный пояс стен, прорезанных шестью воротами, окружающие луга, поля и сады, русла ручьев и рек с востока и севера.

— Что, если мы направим отряд вдоль той стороны реки Аб-и-Сийях, параллельно северным стенам Самарканда? Стража на Железных воротах и воротах Шейхзада его увидит, но вот точно оценить численность с такого расстояния не смогут. А если нам удастся внушить им, что это наши основные силы…

— Что тогда, повелитель? — спросил Байсангар.

— Если повезет, узбеки пустятся в погоню, и мы сможем этим воспользоваться. Скроем остальные силы в лесу, что обрамляет луг Кан-и-Гиль, к востоку от Железных ворот, откуда будет видно все, что происходит, и, если, конечно, Аллах будет на нашей стороне, а узбеки и вправду поддадутся на обман, ударим по восточным стенам города у Бирюзовых ворот.

Некоторое время Вазир-хан задумчиво взирал на чертеж, по которому деловитая вереница муравьев уже тащила в свой муравейник обрывки листвы, а потом сказал:

— Отряд, перед которым будет стоять задача выманить узбеков из города, должен состоять из самых быстрых всадников. Нужно, чтобы они смогли оторваться от погони, сделать круг и присоединиться к основным силам, чтобы поддержать штурм города.

— Да, — энергично кивнул Байсангар. — Им нужно будет переместиться на юго-восток, вот так…

Он подобрал левой рукой брошенную Бабуром палку и начертал на песке стрелы, идущие мимо ворот Чахарраха, вокруг южных стен и, минуя ворота Игольщиков, к Бирюзовым воротам. При этом строй муравьев был нарушен, некоторые даже погибли, но тут же переформировались и возобновили движение, словно ничего не случилось.

— Но риск велик, повелитель. — Вид у Байсангара был озабоченный. — Мы ведь мало что знаем насчет того, сколько узбеков в городе, и о состоянии обороны. Возможно, даже если удастся выманить часть сил из города, защитников все равно останется слишком много, чтобы наш штурм удался. Вот если бы заслать внутрь лазутчиков…

— Вроде как я когда-то был лазутчиком? — усмехнулся Бабур, вспомнив, как давно, словно крыса по сточной трубе, пробирался в Самарканд подземным ходом. — Хорошо бы, да только времени на это у нас нет. Если мы хотим обхитрить узбеков, действовать надо быстро. И без риска не обойтись.

Бабур был уверен в своей правоте, но что, если его план все-таки провалится? Такую возможность он не хотел даже рассматривать. В Фергане издавна ходила поговорка: «Упустишь случай — до старости жалеть будешь». Нет, уж лучше не дожить до старости, чем всю жизнь предаваться сожалениям.

Спустя три дня — они преодолели сто тридцать миль даже быстрее, чем надеялся Бабур, — Самарканд лежал всего за несколькими грядами холмов, сейчас побуревших от летней жары, хотя через несколько недель их уже высеребрит первый морозец.

Последние три часа, по приказу Бабура, его люди ехали не быстрее, чем рысью, в полном молчании. Разведчики, прочесывавшие местность на случай засады, регулярно возвращались и докладывали, что ничего тревожного не видели и не слышали.

Несмотря на это, Бабур желал исключить любые случайности. Узбеки считались грозными бойцами, не только свирепыми, но и хитрыми, как лисы. И убивали в точности, как они: забравшись в курятник, лис непременно загрызет всех птиц, хотя сможет унести в зубах только одну.

В пурпурном закатном сумраке молчаливая колонна всадников достигла холма Кволба — последней высоты перед Самаркандом, откуда Бабур больше пяти лет назад бросил свой первый взгляд на город. На сей раз, однако, он не поднялся на вершину, а остановил марш, призвал к себе Вазир-хана, Байсангара и остальных вождей, и отдал последние приказы.

— Используя этот холм как прикрытие, мы поедем на запад, встанем лагерем под покровом деревьев, что обрамляют луг Кволба, и там займемся последними приготовлениями. Костров не разводить, иначе враг сможет нас заметить. Байсангар, тебе предстоит стать нашей наживкой: еще до рассвета возьми три сотни самых лучших всадников, езжай к реке Аб-и-Сийях и двигайся вдоль берега на запад так, чтобы тебя было видно с городских стен. Утренний туман не даст караульным на стенах точно оценить численность твоего отряда. Не испытывай судьбу. Не переходи вброд реку, пока не минуешь ворота Шейхзада. Рассчитываю, что ты присоединишься к нам и поможешь штурмовать Бирюзовые ворота не позднее чем через четыре часа после того, как мы расстанемся. Вазир-хан, как только мы увидим, что узбеки заглотили наживку и пустились в погоню за Байсангаром, атакуем стены с востока. Мой приказ — прорвавшись в город, убивать всех узбеков без жалости — они наших людей не жалели. Но жителей Самарканда не обижать и имущества их не трогать. Они мои подданные.

— Будет исполнено, повелитель.

Командиры закивали, но каждый, похоже, был погружен в свои мысли, гадая, переживет ли он завтрашний рассвет. До сих пор Шейбани-хан не знал поражений на поле боя. Однако в данном случае соперничать предстояло не только оружию, но и умам, и эта мысль придавала молодому эмиру отваги.

С отбытия Байсангара и его отряда миновало полтора часа. Бабур привалился спиной к разросшейся яблоне, ветви которой отягощали зрелые плоды, аромат которых пробудил в нем на миг память о Ядгар. Очертания кустов и деревьев размывались в дымке утреннего тумана. Воины уже нарубили стволов и сучьев, из которых сколотили приставные штурмовые лестницы, настолько широкие, что по каждой могли подниматься одновременно трое атакующих: предполагалось, что к стенам каждую такую лестницу подтащит пара лошадей.

Вазир-хан стоял на коленях и беззвучно молился, то и дело касаясь челом земли.

Отстраненно подумав, что ему, наверное, тоже не мешало бы помолиться, Бабур, однако, позволив себе лишь несколько мгновений отрешенности, вернулся к мыслям о разворачивающейся ситуации. Разведчики докладывали, что никаких признаков сколь бы то ни было значительной стоянки узбеков за пределами города не обнаружено. Возможно, это означало, что часть сил Шейбани-хана отправилась в набеги: после того как город пал и основная задача была выполнена, искушение разграбить беззащитные окрестные селения могло оказаться для диких, недисциплинированных кочевников просто непреодолимым. Более того, Шейбани-хан мог и сам отпустить их, потому как в своем высокомерии просто не задумывался о том, кто осмелится напасть на него.

Неожиданно Бабур услышал, если ему это не почудилось, звук, отвлекший его от размышлений. Резко вскочив на ноги и чуть не поскользнувшись на подгнивших палых яблоках, он, напрягая взор, всмотрелся сквозь деревья. Там, на большом расстоянии, над висевшим над рекой туманом, были видны знакомые очертания стен Самарканда, а на них то здесь, то там красные точки огней.

Изо всех сил напрягая зрение и слух, он уловил этот звук снова: глубокий, ритмичный бой барабана, к которому присоединялись новые и новые. Стены внезапно ожили: во всех направлениях заметались движущиеся точки. Сомневаться не приходилось, двинувшийся на запад отряд Байсангара со стен заметили. Теперь все зависело от того, отрядит ли Шейбани-хан за ним в погоню. Заглотит ли он наживку?

— Пусть твои люди держатся наготове, но никому не двигаться с места без моего приказа, — понизив голос, сказал Бабур своим командирам, когда те собрались вокруг него и, подобно ему, стали прислушиваться к бою барабанов, сливавшемуся в общий рокот: Бабур надеялся, что среди них нет изготовленного из содранной кожи Махмуда.

Шли минуты, нетерпение возрастало, неопределенность становилась невыносимой. Под прикрытием тумана Бабур, чтобы обеспечить себе лучший обзор, переместился вперед в рощицу поближе к стенам. Насколько он мог видеть со своего нового наблюдательного пункта, Железные ворота и ближайшие к отряду Байсангара ворота Шейхзада оставались закрытыми. У него уже не было сил дольше терпеть, но тут наконец решетка Железных ворот поползла вверх.

Как только она поднялась на достаточную высоту, оттуда в колонну по двое появились выезжавшие легким галопом всадники и, ускоряясь аллюром, направились на северо-запад. Колонна тянулась и тянулась, и Бабур, с замирающим сердцем ведший подсчет, насчитал не менее четырехсот всадников. Наконец последние воины растворились в тумане. В наступившей паузе он воззрился на Железные ворота, ожидая, что там сейчас опустят решетку, но оттуда вдруг медленно выехал одинокий всадник. В нескольких шагах за воротами, он, натянув поводья, остановил коня и стал водить головой из стороны в сторону, словно охотничий пес, принюхивающийся к воздуху перед тем, как взять след. Бабуру даже показалось, что этот одинокий всадник, через расстилавшиеся перед ним луга и поля, вперил взгляд прямо в него, хотя и понимал, что это невозможно.

Зато в том, кто это, у него не было ни малейших сомнений — Шейбани-хан собственной персоной. Ну, и что теперь сделает вождь узбеков?

Наконец всадник поднял руку и, когда позади него из Железных ворот выступила голова новой воинской колонны, ударил коня пятками, издал воинский клич, столь громкий, что его, пусть и с трудом, смог расслышать даже находившийся вдалеке Бабур, и умчался в северо-западном направлении. Еще через пару минут все всадники пропали из виду, и на сей раз решетка медленно опустилась на место.

Обуздывая свое нетерпение, Бабур вернулся к своим основным силам и подтвердил свой прежний приказ стоять на месте и не шуметь. Если они выступят слишком рано, шум поднявшейся в городе тревоги достигнет ушей Шейбани-хана, и тот повернет обратно. Вазир-хан занимал себя тем, что подтягивал у коня подпругу и многократно проверял оружие — меч, кинжал и метательный топор.

Бабур, благодарный наставнику за наглядный пример спокойствия и здравомыслия, занялся тем же. Он пробежал пальцами по торчащим из колчана за плечом длинным древкам острых, недавно оперенных стрел, достал из футляра изогнутый лук, проверил натяжение тетивы и удовлетворенно хмыкнул, ощупывая промасленное сухожилие. Лук был в отменном состоянии.

Наконец момент настал. На стенах все успокоилось, а Шейбани-хан со всадниками удалился на такое расстояние, что уже не мог услышать сигнал тревоги.

— Вперед! — вскричал Бабур срывающимся от возбуждения голосом, вскочив в седло, выехал из-за деревьев и остановился, ожидая выдвижения штурмовых колонн.

Вазир-хан и личная стража мигом оказались рядом с ним. Затем появились лошади, которые волокли лестницы, за ними остальные воины и последними конные арбалетчики Ибрагима-Сару.

Ударив каблуками в конские бока, Бабур взял с места в карьер, и все его войско устремилось на юг, к Бирюзовым воротам, через широкие луга, сквозь рассеивающийся туман, оставляя городскую стену по правую руку. Воины находились на дальней стороне протекавшей параллельно стенам реки, однако на сей раз у них не было необходимости форсировать ее вброд. Всего в ста шагах выше по течению от Бирюзовых ворот через нее был переброшен, несомненно узбеками, новехонький, широкий и прочный дощатый мост.

С грохотом пролетев по нему, Бабур и его люди понеслись прямиком к воротам. На стенах раздались встревоженные крики, и тут в дело вступили арбалетчики, осыпая стены толстыми, короткими стрелами. Тем временем к стенам, на самых низких их участках, по обе стороны от ворот уже приставили лестницы, и Бабур в числе первых начал взбираться наверх. Глядя на гребень стены, он с удивлением не обнаружил там ни единого защитника.

Лестница не доставала доверху, но преодолеть остававшуюся пару локтей, цепляясь за неровности кладки, было делом нескольких мгновений. Правда, в эти мгновения не способные даже вытащить оружие атакующие были особенно уязвимы, однако узбеки, если не считать тех, которые валялись, утыканные, словно дикобразы, арбалетными стрелами манглигов, на стене так и не появились.

Но скоро на штурмующих из находившейся шагах в ста башни обрушился град стрел, показавший, что не все защитники погибли или бежали. Стрела с черным оперением задела по касательной высокий шлем Бабура. Вторая вонзилась в бедро воина, стоявшего за его спиной, третья пронзила щеку бойца, который как раз перебирался с лестницы на гребень стены. Кровь хлынула изо рта, он разжал хватку и полетел вниз, сшибая заодно и бойца, карабкавшегося за ним следом. Падение с такой высоты на каменистую почву надежды выжить не оставляло.

Прикрывшись от стрел щитом, Бабур призвал воинов за собой и устремился туда, откуда велся обстрел. Стрелы так и посыпались на него, барабаня по щиту, однако толстая бычья кожа и дерево надежно защищали его. А вот юный боец позади него упал со стрелой в шее.

Еще миг — и Бабур ворвался в не имевшее дверей настенное укрепление и рубанул первого оказавшегося на его пути узбека прежде, чем тот успел бросить лук и выхватить меч. Второй противник успел дотянуться пальцами до рукояти, но Бабур полоснул его клинком по запястью, чуть не перерубив руку. Узбек повернулся, выбежал через проем в противоположной стенке и помчался по гребню к находившейся шагах в пятидесяти караульной надстройке Бирюзовых ворот.

Остальные противники попытались последовать за ним, но возник затор. Двоих из них Бабур и его люди положили в узком проеме, а еще двоих, хоть те и успели выскочить, достали на стене лучники. Правда, один из них, шатаясь, все же нырнул в спасительное укрытие.

— Повелитель, мы обратили их в бегство.

Обернувшись, он увидел Вазир-хана, запыхавшегося, но торжествующего, с кинжалом в одной руке и окровавленным мечом в другой.

— Не совсем. С отрытого участка стены их согнали, но надстройки в их руках, и они пока удерживают этот отрезок стены и ворота. Оставайся здесь, командуй. А я с остальными попробую прорваться в караульную башню и открыть ворота для наших основных сил.

Вазир-хан выглядел смущенным, но Бабур не собирался подвергать советника, чья хромота со временем лишь усиливалась, риску уличной схватки, где способность быстро двигаться могла оказаться определяющей при решении вопроса жить человеку или умереть.

Пригнувшись и выставив перед собой щит, он преодолел пятьдесят шагов до надвратной караулки, но, ворвавшись внутрь, обнаружил там единственного узбека — того самого, который едва не лишился руки. Тот привалился к стене, тяжело дыша, кривясь от боли, тогда как кровь, а с ней и жизнь, толчками вытекала из раны на каменный пол.

Топот ног, донесшийся с лестницы, ведущей вниз к воротам, сообщил Бабуру, что остальные защитники бежали. Он и его бойцы, опасаясь, что, как только они появятся из лестничного колодца, на них нападут, стали спускаться следом, но атаки не последовало.

— Сломать запор и открыть ворота! — проревел Бабур.

Двое его телохранителей с топорами в руках бросились исполнять приказ. Послышались удары, лязг металла, а потом треск и скрежет — дело было сделано. Старинные, обитые железом створы распахнулись, впуская внутрь остальных воинов Бабура, включая арбалетчиков-манглигов.

Сжимая в руке Аламгир, Бабур огляделся. Что-то больно уж тихо. Куда попрятались узбеки? Впрочем, он тут же отбросил опасения и устремился по широкой улице, выкрикивая:

— Фергана! Фергана!

Его клич отдавался эхом в странной тишине. В него не летели стрелы, не было слышно даже ответного узбекского клича. Но тут, к его изумлению, двери и ставни на окнах домов начали открываться. Он метнулся в укрытие и снова потянулся к луку и стрелам, но высунувшиеся наружу головы принадлежали отнюдь не узбекским воинам. То были мирные жители Самарканда — торговцы, лавочники, ремесленники, содержатели постоялых дворов, которые, узнав Бабура, с радостью и благодарностью за избавление выкрикивали его имя, призывая благословения на него и его воинов. Скоро люди хлынули на улицу из домов, почти обезумев от восторга.

— Скорее! — закричал какой-то мужчина. — Сюда! Я видел, туда побежали узбеки!

Он указал на узкий проулок, где на пыльной земле были видны следы крови. Прежде чем Бабур успел отрядить туда для проверки воинов, как двое горожан, один, судя по дородству, мясник, а другой, низкорослый и жилистый, с бородавкой на носу, помчались в том направлении, пропали из виду, а спустя несколько мгновений появились снова, таща за собой за ноги, так что голова билась о землю, молодого узбека. Из груди у него торчала арбалетная стрела, но он был жив и, с трудом дыша, молил о пощаде. Однако, прежде чем Бабур успел вмешаться, толстяк полоснул мальчишку ножом по горлу и расплылся в ухмылке, когда поток крови хлынул ему на сапоги.

Горожане вокруг вооружались кто чем мог — вилами, кузнечными инструментами, просто камнями… С горящими, как у диких псов, глазами, они вместе с его воинами принялись прочесывать улицы в поисках узбеков, и если находили, то забивали на месте до смерти — так натерпелись они от захватчиков и успели их возненавидеть.

Однако, не считая раненых на стенах, которые не могли далеко убежать, врагов попадалось мало, так что сопротивления люди Бабура фактически не встречали. Должно быть, узбеки бежали перед ними. Добравшись до площади Регистан, правитель приказал воинам остановиться. Возможно, враги решили, что силы штурмующих гораздо больше, чем на самом деле, не исключено, что их бегство было притворным и сейчас они затаились, чтобы ударить из засады. Проведя краткий совет с командирами, Бабур направил в каждую из трех сторон — на север, восток и запад по отдельному отряду с приказом осторожно прочесать город.

Солнце уже давно взошло, и под сияющим небом с тонкими полосками облаков на площади собиралось все больше и больше народу. Люди несли угощение — хлеб, фрукты, курдюки с вином, протягивая все это воинам Бабура. Повсюду вокруг него слышались возбужденные голоса. Вокруг царил хаос — а что, если узбеки опомнятся, перегруппируются и пойдут в контратаку? В этакой толчее воины Ферганы не смогут толком защищаться.

Бабур приказал вытеснить ликующую толпу, и его воины, выстроив барьер из древков копий, встали плечом к плечу и, медленно оттесняя народ назад, расчистили подходы к площади, что было уже лучше.

— Все эти дома, — распорядился Бабур, — надо обыскать, на всех подходящих наблюдательных и опорных пунктах вокруг площади разместить людей.

Даже сейчас сохранялась опасность того, что узбекские лучники затаились среди окружавших площадь мечетей, с выложенными голубой плиткой куполами дворцов и медресе, и выжидают своего часа.

— Повелитель…

Рядом с Бабуром появился молодой воин. Судя по вспотевшему лицу и тяжелому дыханию, он бежал со всех ног.

— Что у тебя?

— Повелитель, главные силы узбеков бегут из города на север через ворота Шейхзада, в надежде присоединиться к Шейбани-хану. Наши лучники обстреливают их со стен. А горожане осадили некоторых из них в караулке у Железных ворот.

— Превосходно. Мы должны полностью очистить город от врагов и занять позиции на стенах до возвращения Шейбани-хана.

Он велел подать коня и, сопровождаемый личной стражей, поскакал к Железным воротам. По дороге его внимание привлек сказочный голубой купол мечети Тимура, но не своей красотой, а тем, что откуда-то из-за него валил дым и доносились крики. Приблизившись к воротам, он увидел, что полыхает крыша надвратной караулки, а вопят изо всей мочи оказавшиеся внутри, в западне, узбеки. Подъехав ближе, он увидел, как одного из них, пытавшегося выбраться через окошко, местные жители затолкали обратно, после чего закрыли снаружи ставни, а двери подперли кольями. Еще один узбек в горящей одежде все же спрыгнул с башни, упал на землю и разбился, но окружившая его тут же толпа продолжала яростно бить и пинать тело, пока кто-то не отсек ему голову и не показал этот кровавый трофей ликующему народу.

При появлении Бабура один из горожан, с почерневшим от копоти лицом, узнав стяг правителя Ферганы, который вез за владыкой один из стражей, пал на колени.

— Повелитель, мы накрыли их в караулке и теперь сжигаем. Пусть помучаются, как мучались мы при их власти. Клянусь, ни один из них не умрет легкой смертью.

Его горящие ненасытной жаждой мести глаза взирали на владыку в ожидании одобрения, но от него так разило горелой плотью, что Бабура чуть не стошнило, и он, ограничившись кивком, махнул рукой, повелевая горожанину удалиться. Затем молодой эмир повернулся спиной к горящей надстройке, где вопли умирающих начали уже стихать, и поехал обратно, к площади Регистан. Судя по всему, Самарканд снова был в его власти, но ему до сих пор было трудно поверить в то, что этого удалось добиться так легко и быстро.

Впереди послышался цокот копыт, и показалась знакомая фигура. То был Байсангар, а среди сопровождавших его всадников эмир приметил и Бабури.

— Да здравствует Бабур, владыка Самарканда! — воскликнул Байсангар, и воины позади него подхватили этот клич.

Бабур поднял руку и медленно проехал мимо строя всадников, постепенно осознавая, что же произошло. Наверное, он должен бы испытывать восторг, но вместо того ощущал непонятную отстраненность. Неожиданно сильнее, чем когда бы то ни было, у него возникла потребность побыть одному и подумать.

В ту ночь, в Кок-Сарае, Бабур распорядился, чтобы ему принесли перо и бумагу, а когда слуга спросил, не вызвать ли заодно и писца, покачал головой. Он кое-что для себя решил. Ему девятнадцать лет, он уже вполне взрослый мужчина и добился немалых успехов. С настоящего момента он начинает вести дневник, записывая то, что говорит его сердце. И строки эти будут предназначены лишь для него самого.

Макнув перо в чернильницу, Бабур чуть задумался, а потом начал писать, сначала медленно, потом быстрее и свободнее, изливая на бумаге свои чувства.

«Из поколения в поколение Самарканд принадлежал потомкам Тимура. Затем узбеки, чужаки и дикари, кочующие где-то на границах обитаемых земель, захватили его и подвергли ужасному разорению. Ныне город, выскользнувший было из наших рук, милостью Аллаха возвращен обратно. Золотой Самарканд снова мой».

С глубоким вздохом он отложил перо, задул свечу, лег — и спустя мгновение уже крепко спал.

Глава 11

Горький миндаль

Первые морозы добавили изящества самаркандским куполам, стройным минаретам и выложенным изразцами воротам, ибо подернутые изморозью они стали казаться посеребренными. Сейчас, когда в облетевших садах гулял пронизывающий ветер, неся с собой снежные метели, город казался Бабуру похожим на невесту, укутанную в вуаль — ее красота вроде бы и скрыта от мужских глаз — но не совсем.

Его любимый гнедой скакун выдыхал клубы тумана, высоко переступая копытами по мягком снегу. В волчьем треухе на голове, плотно запахнутом, подбитом мехом халате и сапогах из овчины, Бабур возвращался с наружного осмотра городских стен. Личная стража ехала позади, но Вазир-хан, уже две недели как слегший с лихорадкой, на сей раз не сопровождал его. А вот Бабури, укутавший лицо от холода ярко-зеленым платком, был здесь.

Такой холод не располагал к разговорам, даже если бы они могли докричаться друг до друга сквозь вой ветра и расслышать сквозь плотные меха и ткани. У Бабура от стужи онемели губы, и любое слово далось бы ему непросто, однако, подъехав к обледенелым Бирюзовым воротам, он напрочь позабыл о стуже. Радость от достигнутого успеха наполнила его внутренним теплом, как дуновение жаркого ветра. Однако стоило ему и его свите проехать под аркой, направляясь на запад, к цитадели, как он снова ощутил ноющее беспокойство, не оставлявшее его все три месяца, прошедшие после освобождения Самарканда.

Пока студеная хватка зимы обеспечивала защиту от нападения, но что будет, когда снега растают? Хотя Шейбани-хан, обманом выманенный из города, не взял его тут же в осаду, а предпочел вернуться на зимовку в свои северные твердыни, наивно было бы надеяться, что этот воинственный правитель просто так смирится с утратой. Бабур отчетливо понимал, что при его ограниченных ресурсах удержать город против Шейбани-хана может оказаться труднее, чем его захватить. Сразу после победы он усиленно занялся укреплением оборонительных сооружений, возведением дополнительных сторожевых башен и надстройкой стен до большей высоты, пока фортификационные работы не были остановлены ударившими морозами.

Въезжая во двор Кок-Сарая, Бабур раздумывал, не пойти ли ему навестить бабушку, мать и сестру в роскошных покоях, предоставленных им сразу же по прибытии в Самарканд вскоре после его победы, но в конце концов решил отправиться к Вазир-хану: тот, наверное, уже поправляется…

Спрыгнув с коня и похлопав себя руками по бокам, чтобы согреться, он зашагал к низкому, каменному строению, где разместился Вазир-хан. Правителю недоставало общества старого друга, и он с нетерпением ждал его выздоровления.

Потопав сапогами, чтобы стряхнуть с них снег, и сняв шапку, волчий мех которой стоял торчком ото льда, Бабур, пригнувшись под низкой притолокой, вошел внутрь и увидел, что его наставник лежит в постели на спине, прикрыв лицо ладонью, словно во сне. Но, подступив поближе, он ужаснулся тому, какая сильная дрожь бьет Вазир-хана, невзирая на жарко пылавший очаг и гору наваленных на него по указанию хакима покрывал из козьих шкур. Вчера дрожь была еле заметна.

— Как он?

— Ему хуже, повелитель, — ответил лекарь, смешивавший над огнем в медном котелке какое-то снадобье. — Я готовлю эликсир из вина, трав и корицы, чтобы изгнать лихорадку.

Тон его был угрюмым, лицо озабоченным — совсем не так, как при прошлых встречах, когда он лучился спокойной уверенностью. Бабур неожиданно ощутил ком в горле: первый раз он подумал о том, что Вазир-хан может умереть.

— Ты должен спасти его.

— Я попытаюсь, повелитель, но о том, кому жить, кому умереть, ведает один только Аллах. Я же могу сказать одно: если его состояние не улучшится в самое ближайшее время, сделать что-либо будет уже невозможно.

Хаким повернулся к своему котелку и снова принялся энергично помешивать снадобье.

Бабур подошел к Вазир-хану и бережно убрал руку с лица, покрытого толстой пленкой пота. Тот зашевелился и на миг приоткрыл единственный глаз.

— Повелитель…

Его голос, обычно такой глубокий и сильный, больше походил на сдавленный хрип.

— Не говори ничего. Тебе надо беречь силы.

Бабур осторожно взял его за плечи, пытаясь умерить дрожь. Ему очень хотелось бы передать больному другу часть собственных сил. Даже сквозь толстую ткань его пальцы ощущали лихорадочный жар, исходивший от тела Вазир-хана.

Подошел хаким с глиняной чашкой.

— Дай мне.

Бабур забрал у него сосуд, приподнял одной рукой голову Вазир-хана, а другой поднес край чашки к его губам. Тот попытался отпить, но теплая красная жидкость потекла по его заросшему щетиной подбородку. Проклиная себя за неловкость, Бабур предпринял новую попытку, вспоминая, как сам лежал с лихорадкой в промозглой пещере, а Вазир-хан выхаживал его, словно заботливая, терпеливая нянька — и в частности, поил водой с помощью намоченной тряпицы.

Он приподнял голову больного повыше, снова поднес чашку, и на сей раз Вазир-хану удалось отпить чуток лекарского варева, потом еще немножко. Когда все было выпито, Бабур опустил его голову на подушку.

— Повелитель, как только в его состоянии произойдут перемены, я тебя извещу.

— Я побуду здесь.

Никого ближе него у Вазир-хана не было: его жена и сын умерли от оспы очень давно, а дочь десять лет назад скончалась при родах. Положив на пол у стены, возле постели больного, пару парчовых диванных валиков, Бабур устроился на них, решив, что, если это последние часы, отведенные тому в земной жизни, он должен провести их рядом с другом.

Когда пришла ночь, он продолжил свое бдение, иногда помогая хакиму, то проверявшему у хворого пульс, то приподнимавшему веко, чтобы посмотреть зрачок, то клавшему ладонь на лоб, оценивая жар. Иногда Вазир-хан лежал тихо, хотя дрожь все равно не унималась, а иногда начинал бредить, что-то выкрикивая. Некоторые слова Бабуру удавалось разобрать.

— Голуби… Кровь на перьях, красная, как рубины… Не смотри, как они падают, повелитель.

Должно быть, он заново переживал крушение голубятни в Акши, стоившее жизни отцу Бабура. Даже сейчас, по прошествии столь долгого времени, он помнил стальную хватку своего наставника, оттащившего его от обрыва, под которым лежало искалеченное тело отца. Он так многим был обязан Вазир-хану, взявшему на себя с того момента отцовские обязанности, однако сейчас был бессилен сделать что-либо для его спасения.

Когда больной наконец перестал кричать в бреду, Бабур закрыл глаза, думая о том, каково бы ему пришлось без своего старого друга.

— Повелитель! Повелитель! Проснись!

Бабур встрепенулся и сел. В комнате было почти совсем темно: немного света давала лишь масляная лампада в правой руке хакима. Моргая, он поднялся на ноги: на постель смотреть не хотелось из-за того, что мог там увидеть, а потому уставился в лицо хакима.

— Ну, что?

— Аллах сказал свое слово, повелитель.

Лекарь сделал жест в сторону постели, так, чтобы маленький кружок света от лампы упал на Вазир-хана.

Того больше не трясло, единственный глаз был ясен и ярок; более того, на осунувшемся лице проглядывало некое подобие улыбки. Лихорадка прошла. Бабур не сразу понял, что видит, а когда сообразил, бросился к постели и с огромным облегчением и радостью заключил Вазир-хана в объятия.

— Повелитель, прошу, мой больной еще слаб… — пытался протестовать хаким, но Бабур вряд ли его слышал, поглощенный ошеломляющей радостью. Вазир-хан спасен!

Оставив наконец его отдыхать и приходить в себя, Бабур вышел наружу. Лицо тут же обдало холодом, но его это не тревожило. Он слишком долго пробыл у одра больного, и теперь его молодость и сила напоминали о себе, требуя общества кого-то столь же молодого и беззаботного. И потому, хотя над восточным горизонтом еще лишь едва забрезжил рассвет, он послал за Бабури.

Через несколько минут тот явился с заспанными глазами, на ходу застегивая овчинную куртку. Он выдыхал белые струйки пара, поднимавшиеся вверх по спирали, и явно пытался сообразить, с чего это его подняли в такой ранний час.

— Едем на прогулку.

— Что?

— Плохо слышишь, что ли? Двигаем…

Спустя десять минут они уже вылетели галопом за Бирюзовые ворота, оставляя отпечатки копыт по свежевыпавшему снегу, который уже начинало потихоньку отогревать взошедшее солнце.

Хорошо все-таки, когда ты жив и молод — что бы ни ждало там впереди.

Первоначально уверенности не было: в такое время года бледный, почти лишенный оттенков свет зачастую обманывает человеческий взгляд. Бабур напряясенно всматривался в сторону холма Кволба и, чем дольше смотрел, тем больше убеждался в том, что да, не ошибся — там вдали виднелись крохотные темные фигурки всадников.

Вазир-хан так же пристально смотрел в сторону холма.

— Узбеки?

— Боюсь, что так, повелитель. Видимо, разведчики.

Бабур отвернулся. Слухи, поначалу туманные и невнятные, но со временем все более подробные, тревожили Самарканд уже третью неделю. Говорили разное, но все сходились на том, что Шейбани-хан находится в Бухаре, к западу от Самарканда, где собирает наемников и созывает узбекских воинов, проведших зиму в родных кочевьях, обещая богатую добычу.

По приказу Бабура оружейные мастера Самарканда, и так трудившиеся без устали всю зиму, удвоили усилия, и теперь лязг и звон кузнечных инструментов, которыми ковали, правили, точили клинки мечей и наконечники копий, оглашал Самарканд день и ночь. В результате оружия было заготовлено достаточно, да и по части укреплений он сделал, кажется, все, что было можно. Но вот как насчет людей?

Он нахмурился. По последним подсчетам, в его распоряжении имелось семь тысяч бойцов, включая арбалетчиков тестя, оставшихся в городе на зиму. Едва прослышав о возможном выступлении узбеков, он разослал гонцов различным вождям и правителям, даже Джехангиру и Тамбалу в Акши, чьи войска вернулись домой после освобождения Самарканда, прося оказать помощь против общего врага. Но до сих пор никто не ответил.

— Появление узбеков меня не удивляет, Вазир-хан, я знал, что это всего лишь вопрос времени. Пока ты болел, мы с Бабури разговаривали об этом.

— Ну, и что говорит мальчишка с рынка?

Презрение в голосе Вазир-хана покоробило его.

— Может, он и подвизался на рынке, но в здравости суждений ему не откажешь… К тому же он хорошо знает Самарканд и здешний народ.

— Ему следует помнить, кто он такой, повелитель, так же как и тебе не следует забывать, кто ты такой. Ты владыка… И это выглядит странно, когда по таким важным вопросам повелитель в первую очередь советуется с выскочкой вроде него, а не с теми, кто старше, мудрее и выше по происхождению. Ты уж не обессудь за прямоту, но я говорю лишь то, что сказал бы твой отец, если бы Аллах смилостивился над ним.

Бабур бросил на собеседника сердитый взгляд: бабушка, что ли, его настроила? Исан-Давлат никогда не скрывала своего презрения к Бабури и неодобрения дружбы внука с этим простолюдином. Потом он вспомнил, скольким обязан Вазир-хану, который к тому же только что оправился от тяжелой болезни.

— Я никогда не забываю о том, что я властитель и потомок Тимура. Да, с Бабури мне весело и приятно, что же до его советов, то он просто высказывает свое мнение по тому или другому вопросу, говорит, что думает. Это вовсе не значит, будто я непременно с ним соглашаюсь или руководствуюсь его словами… Все свои решения я принимаю сам.

— Как старший советник я просто обязан сказать тебе следующее: твой Бабури, может, и смышленый малый, но слишком самодоволен и вдобавок несдержан. Если ты не проявишь осмотрительность, твоя дружба с ним породит у многих чувство зависти, ревности и обиды… честно признаюсь, даже я не вполне от этого избавлен.

Видя, как искренне обеспокоен Вазир-хан, Бабур мягко коснулся его плеча.

— Ты моя главная опора: я ценю тебя превыше всех прочих, ибо знаю — ты всегда думаешь о моем благе. Да, я буду осмотрителен… А сейчас собери совет. Они должны узнать о том, что мы увидели на холме.

Вазир-хан быстрым, невзирая на хромоту, шагом удалился. Бабур снова присмотрелся к далекому холму, но черные фигуры уже исчезли. Он задумался о том, прав ли его наставник, предостерегая его относительно Бабури, либо все дело тут в непонимании того, что молодому человеку необходимо общество ровесников? Тем паче, он уже по собственному опыту знал, что жизнь властителя может оказаться столь же ненадежной и переменчивой, что и жизнь мальчишки с рынка, и если он собирался добиться успеха и процветания, подобно великому Тимуру, то ему пригодится любая помощь, какой только можно заручиться. В настоящий момент вопрос стоял о выживании, а как раз по этой части Бабури был знатоком.

Молодой эмир поспешил в совещательную комнату, где на низком, инкрустированном перламутром столе по его приказу был разложен план окрестностей Самарканда. Спустя полчаса вокруг него собрались все советники.

— Нет смысла смиренно ждать, укрываясь за стенами. С силами, которыми мы располагаем, нам все равно будет трудно отразить штурм и выдержать долгую осаду. Надежда на успех будет куда больше, если мы сумеем навязать Шейбани-хану сражение ранней весной, пока он еще не успел собрать все свои силы. Правда, численное превосходство все равно будет на его стороне, а значит, нам надо ударить стремительно и сильно, когда он меньше всего будет этого ожидать. Если Шейбани, на что я надеюсь, поведет наступление прямиком из Бухары, кратчайший путь для него будет пролегать вдоль этой реки, текущей на восток, по направлению к Самарканду.

Бабур провел острием своего кинжала с вызолоченной рукоятью почти прямую линию.

— Но по дороге к Самарканду ему нужно будет соединиться с остальными своими войсками, чтобы двинуться к нам, собрав все силы. Вот тут-то мы и должны будем нанести удар.

Советники одобрительно загудели, но Байсангар, в отличие от прочих, выглядел озабоченным.

— Что-то не так, Байсангар?

— Повелитель, Шейбани-хан непредсказуем. Мы не так много о нем знаем, но это можем утверждать точно, причем знание это досталось нам дорогой ценой. Я помню, как его дикари, нагрянув неизвестно откуда, убили твоего дядю и перебили его людей…

— Поэтому я и отправляю в Бухару лазутчиков. Мне вовсе не хочется, чтобы меня выманили из Самарканда хитростью, как сделали мы сами с Шейбани-ханом. Но как только станет точно известно, что он выступил против нас, я поведу войска на запад и застигну его врасплох. Если он будет продвигаться вдоль реки, я предлагаю устроить засаду и дождаться его здесь.

Бабур указал кинжалом на место в трех днях езды от Самарканда, где река сужалась и протекала между низкими, каменистыми холмами.

Спустя десять дней Бабур ехал во главе колонны к тому самому месту, на которое указал в ходе совета. Неделю назад его разведчики подтвердили, что Шейбани-хан действительно выступил и повел многочисленную конную орду к реке. Бабур тут же приказал своим силам выйти из Самарканда, оставив в городе гарнизон, позволявший защитить его от неожиданного наскока. Свое войско молодой правитель держал на расстоянии от реки, в то время как продвижение неприятеля сначала по ней, а потом и вдоль реки тщательно отслеживалось его разведчиками. Нынче утром ему доложили, что узбеки снялись с лагеря и, сохраняя обычный темп продвижения, должны добраться до теснины к полудню.

Бабур отдал последние приказы Вазир-хану, Байсангару и конюшему Али-Гошту. Сам правитель намеревался повести в атаку построенный клином передовой отряд и, обрушившись на фланг маршевой колонны противника, рассечь ее, причинив как можно больший ущерб и посеяв панику и неразбериху, пройти ее насквозь, перегруппироваться, развернуться и ударить снова. Как только его клин разрежет узбекский строй, основные силы вы главе с Вазир-ханом ударят в голову вражеской колонны, тогда как остальные отряды под началом Байсангара зайдут с тыла. Что же до Али-Гошта, ему было предписано возглавить небольшой резерв.

Бабур увидел впереди невысокий кряж, нависавший над рекой, и скоро любимый гнедой уже вынес его в сопровождении бойцов передового отряда на вершину. Внизу, вздымая копытами тучи пыли, вдоль реки двигалась длинная, широкая колонна всадников. Момент настал. Он подал знак, и его бойцы во весь опор понеслись по пологому, примерно в тысячу двести шагов длиной склону вниз.

Почти сразу же, как только он пустил вскачь коня, Бабур в первый раз увидел на близком расстоянии узбека, ехавшего в стороне от колонны, не иначе как дозорного. Противник тоже заметил его и вскинул к губам рог, чтобы подать своим сигнал тревоги, и только после этого помчался галопом под защиту основных сил.

Едва прозвучал рог, колонна замедлила движение: всадники начали поворачивать коней навстречу неожиданной угрозе. Некоторые успели выхватить луки, навстречу атакующим полетели стрелы, и несколько бойцов Бабура вылетели на скаку из седел, прежде чем домчались до врага. Но остальные, ведомые им воины врезались в ряды противника, рубя направо и налево. Под их напором враг подался назад, и Бабур уже готов был торжествовать победу, но поторопился.

Вместо того чтобы разорваться под ударом, вражеский строй лишь прогнулся, и узбеки стали охватывать клин Бабура с флангов. На глазах у правителя пал скакавший прямо перед ним его юный знаменосец, голову которого одним ударом размозжил узбекский боевой цеп. Бабур успел повернуть коня, чтобы не наехать на труп юноши, и достал его убийцу копьем, как на него тут же устремились новые враги. Выпустив застрявшее в теле неприятеля копье, Бабур выхватил Аламгир. Узбеки, наседая плотной толпой, оттеснили его от телохранителей, и в какой-то момент юный предводитель осознал, что почти окружен. Чтобы спастись, нужно было прорываться, пока не поздно. Выставив Аламгир перед собой и приникнув к конской гриве, он направил скакуна в единственную брешь, какую смог усмотреть в рядах противника.

Бросок удался — спустя несколько мгновений Бабур оказался вне вражеского кольца. Он тяжело дышал, правый глаз заливала кровь: вражеский воин едва не пронзил копьем голову, и, хотя ловкий уклон позволил ему спастись, все же острие, пройдя вскользь, оставило кровавый след. Бабур попытался утереть кровь и прояснить зрение, чтобы понять, куда скакать, чтобы воссоединиться со своими.

Кровь из раны продолжала сочиться, так что ему пришлось отрезать кинжалом полоску от попоны и наложить повязку. Наконец, проморгавшись, он понял, что атака не удалась, а его самого конь с перепугу вынес на пустое пространство между узбеками и резервным отрядом Бабура. Ему снова грозила опасность, и он, погоняя коня, галопом помчался к своим, ожидая в любой момент пущенной вдогонку стрелы или копья. Но обошлось.

Когда Бабур подскакал к Али-Гошту, наблюдавшему, сидя на сером коне, за происходящим, держа, согласно приказу, свои силы в резерве, времени обсуждать с командирами новую тактику уже не было: едва успев остановить своего замученного скакуна, Бабур услышал позади оглушительный рев и удары мечей о щиты. Еще миг — и узбеки обрушатся на них.

— Я принимаю командование! — крикнул он Али-Гошту. — Пошли гонцов к Вазир-хану и Байсангару. Предыдущие приказы отменяются. Пусть наши лучники стреляют, как только узбеки окажутся в пределах досягаемости. А потом по моей команде — всем в общую атаку.

Подняв меч, Бабур развернул своего пропотевшего коня навстречу узбекам, которые со своей стороны сбавили аллюр и приближались легким галопом. В середине их строя между двумя высокими, пурпурными стягами ехал всадник, который мог быть только Шейбани-ханом. Он находился слишком далеко, чтобы разглядеть черты его лица, но в самонадеянной посадке, притягивающей взгляд манере держаться в седле было нечто, сразу заставившее вспомнить об операции полугодовой давности, когда этот воин выехал из ворот Самарканда. Вдруг на глазах у Бабура Шейбани-хан медленно поднял левую руку и издал боевой клич, тут же подхваченный бойцами, — крик, от которого кровь стыла в жилах. Воины Бабура издали свой клич, однако Шейбани-хан взмахом меча послал свою орду в атаку, и тот потонул в оглушительном грохоте копыт перешедших в бешеный галоп узбекских коней. Люди вокруг Бабура с трудом удерживали на месте напуганных лошадей и поднимали щиты, чтобы прикрыться от ливня обрушившихся с неба стрел. Лучники Бабура начали стрелять в ответ, и каждая их стрела находила цель, но громыхающий вал узбеков продолжал катиться вперед, несмотря на то что выбитые из седел воины оказывались растоптанными копытами коней своих же товарищей, мчавшихся следом. Миг, и узбеки были совсем рядом.

— За Самарканд! — крикнул Бабур и устремился вперед во главе своих воинов.

Миг — и две конные волны схлестнулись.

Все смешалось: боевые кличи, проклятия, конское ржание, лязг металла о металл. В столь тесном столпотворении было трудно, а точнее сказать, невозможно определить, кто берет верх, но Бабуру, рубившему и коловшему изо всех сил, казалось, что его воины постепенно теснят противника. Это окрыляло его, придавая сил. Он сделал мощный выпад, целя в рослого, защищенного кольчугой узбека, который, вместо того чтобы сражаться, отступал, пятя своего коня. И так происходило повсюду: узбеки, хоть и имевшие численное превосходство, под яростным натиском бойцов Бабура расступались перед ними, сворачивая вправо и влево.

Понимая, что для дальнейших действий ему необходимо более полное представление о ходе боя, Бабур углядел случайно образовавшуюся брешь и крикнул сражавшимся бок о бок воинам, чтоб следовали за ним, погнав коня на вершину невысокого, поросшего жесткой травой холма. Площадка, как он видел, была никем не занята и могла послужить прекрасным наблюдательным пунктом. Оттуда открывалась общая картина боя. Поначалу его взору предстало лишь хаотичное, колышущееся море отчаянно дерущихся всадников, но потом внезапно он уразумел, что именно видит, и вскрикнул от ярости. Замысел узбеков стал очевиден: они использовали старый монгольский тактический прием, именуемый тулугма, о котором он читал, но которого до сего момента никогда не видел воочию. Расступаясь перед напиравшими воинами Бабура, бойцы Шейбани-хана на самом деле перегруппировывались в два новых подразделения, на левом и правом крыле, и, когда воины Самарканда продвинутся достаточно далеко, обрушатся на них с обоих флангов, с тем чтобы атакующий центр оказался в окружении без поддержки с тыла, а затем уж окруженную группировку смять и истребить будет нетрудно. После этого они, объединив силы, завершат разгром флангов. Воинов Вазир-хана оттеснят к реке, и те попадут в ловушку у ее песчаного, обрывистого берега, а с бойцами Байсангара разделаются, окружив со всех сторон. Где-то за спиной у юного эмира над шумом сражения возвысился хриплый рев рога. Отряд узбекских всадников вылетел из-за холма примерно в четверти мили от места боя, где до сих пор таился в засаде. Когда они подскакали ближе, Бабур по серебряным щитам с выпуклыми серебряными накладками в центре узнал, кто они такие. Отборный отряд Шейбани, воины из его клана, кровь от крови и плоть от плоти. Они нацелились на воинов Байсангара, собираясь перекрыть им последний путь к отступлению.

Внезапно юноша осознал, что Байсангар из-за рельефа местности не видит этой новой угрозы, зато сам он находился к Байсангару ближе, чем всадники неприятеля. Бабур подозвал одного из своих воинов, чья лошадь показалась ему более-менее свежей.

— Предупреди Байсангара — пусть уводит своих людей, отступает к Самарканду как можно быстрее. Понял?

Юноша галопом умчался вниз по склону. Бабур проводил его взглядом и, лишь убедившись, что гонец точно опередит атакующий вал узбеков, собрал вокруг себя оставшихся людей и поскакал с ними к берегу реки, где сражались за свои жизни люди Вазир-хана.

Найдя место, где масса напиравших узбеков была менее плотной, Бабур сумел прорубиться сквозь их строй, однако из двадцати скакавших с ним воинов это удалось лишь дюжине. Казалось, надежды нет. Людей Вазир-хана прижали к обрывистому, песчаному берегу, и одни узбеки засыпали их с седел стрелами, тогда как другие, налетая, рубили кривыми мечами. Самаркандское войско превратилось в сгрудившуюся, беспорядочную толпу, вдобавок песчаный берег, не выдерживая этой массы, стал осыпаться. Углядеть в таком месиве Вазир-хана ему тоже не удавалось.

Неожиданно конь под ним пошатнулся и дико заржал от страшной боли. Почти одновременно в шею и горло великолепного гнедого скакуна вонзились две стрелы, из пробитой артерии ударил фонтан крови, и животное, содрогаясь в конвульсиях, рухнуло на землю. Бабур едва успел спрыгнуть, чтоб его не придавило и не угодить под копыта бьющегося в агонии животного, но упал и покатился по земле. А когда снова поднялся на ноги, Аламгир по-прежнему оставался зажатым в его руке, но ни кинжала, ни щита не было. Уклоняясь от клинков и копыт, он озирался по сторонам, пытаясь сориентироваться и найти нового коня.

— Повелитель!

Невесть оттуда рядом появился Бабури, с покрытым кровавой коростой лицом и полными отчаяния глазами. Свесившись с седла, он помог Бабуру забраться на своего серого скакуна и сесть у него за спиной.

— К реке! — вскричал молодой эмир.

Теперь оставалась единственная надежда: спасти с поля боя столько людей, сколько удастся, а с врагом сразиться в другой раз.

Размахивая мечом над головой, он озирался по сторонам, крича, чтобы они уводили людей за реку. Вазир-хана по-прежнему нигде видно не было.

В горах таяли снега, так что река была полноводной, вода в ней ледяной, а течение мощным. Лошадь Бабури попыталась плыть, но тяжесть двух всадников оказалась для нее непосильна, и Бабур, поняв это, вложил Аламгир в ножны и соскользнул к конской спины, увернувшись от пытавшегося удержать его Бабури. До противоположного берега оставалась какая-нибудь дюжина локтей, но мощный поток тут же подхватил его и потащил вниз по течению.

— Повелитель!

Бабур узнал голос Вазир-хана, но, находясь в ледяной воде, плещущейся у самых ушей, грозящей захлестнуть его с головой, не имел возможности оглядеться. Потом он ощутил, как в воде в него уткнулось что-то тонкое и твердое, и он, непроизвольно ухватился за этот предмет, на ощупь походивший на древко копья. Когда течение проносило его мимо скального выступа по ту сторону, он засадил конец древка в расщелину между камнями — оно изогнулось, но выдержало. Держась за него и отчаянно дрыгая ногами, Бабур сумел подтянуться к камням и с ободранными, окровавленными руками, почти бездыханный, выбрался на них из воды. Вокруг него падали стрелы. Узбекские лучники выстроились вдоль противоположного берега и осыпали ими бегущего противника: некоторые даже находили в промежутках между выстрелами время для неприличных жестов. Укрывшись за валуном, Бабур осмотрелся и наконец увидел Вазир-хана. Тот еще находился в воде, сидел верхом, но его вороной конь получил несколько стрел в бока и крестец, так что глаза бедного животного закатились от ужаса и боли. Вазир-хан гнал скакуна вперед, но едва одолел половину русла. Не он ли бросил юноше спасшее его копье? Позабыв об опасности, Бабур поднялся из-за камня и выкрикнул имя Вазир-хана. Старый воин вскинул глаза на звук.

И тут он увидел на том берегу лучника, выбравшего себе цель и спустившего тетиву. Стрела с черным оперением взвилась в воздух, словно ястреб, углядевший добычу. Как раз в этот миг Вазир-хан по какой-то причине обернулся, и стрела, вонзившись в подставленное горло, пробила шею насквозь, так что кончик вышел с обратной стороны. Он медленно завалился в сторону и упал в быструю, ревущую реку. Отчаянные крики Бабура понеслись вдогонку его телу, уносимому окрашенным кровью потоком.

Бабур чувствовал себя так же, как в тот день, когда увидел со стены Акши тело отца. Он осел на землю и закрыл глаза.

— Повелитель, нужно убираться отсюда, — послышался голос Бабури. Не дождавшись ответа, юноша встряхнул правителя, потом схватил за плечи и грубым рывком поднял на ноги.

— Пошли… не будь идиотом…

— Вазир-хан… Я должен послать людей на поиски… вдруг его вынесет на берег живым.

— Он мертв. И предоставь покойникам позаботиться о себе самим. Лучшее, что ты можешь сейчас для него сделать, это спасти себя. Он бы хотел именно этого, сам знаешь. Пошли…

— Закрома почти пусты, повелитель, — промолвил, как всегда, дотошный визирь Бабура Касим, сверившись с красной, в кожаном переплете книгой, в которой он с самого начала осады вел учет имеющихся в Самарканде провиантских запасов.

— На какое время хватит еды?

— На пять дней. Можно растянуть на неделю, но это самое большее.

Урезать рацион было некуда: уже сейчас в день приходилось по три чашки зерна на воина, по две на взрослого горожанина и по одной на женщину и ребенка. Люди давно поедали все, что только возможно, — от ворон, которых удавалось подстрелить, до трупов ослов и собак, издохших от голода, если их не успели раньше забить на мясо. На мясо для воинов забили и всех вьючных животных из конюшен правителя, а их драгоценных боевых скакунов кормили древесными листьями и вымоченными опилками, так что состояние их ухудшалось с каждым днем. Скоро придется пустить на убой и их, а без коней у осажденных пропадет последняя возможность добывать хоть какое-то пропитание, с отчаянным риском посылая фуражные отряды за окруженные узбеками стены. Каждый день в течение последних трех месяцев Бабур гадал, не пойдет ли сегодня Шейбани-хан на штурм. А с другой стороны, нужно ли ему это? Он не может не знать, что голод все равно вынудит Бабура сдать город, это лишь вопрос времени. Ему, кажется, доставляет особое удовольствие устраивать под стенами на виду у осажденных пиршества. А то и просто сжигать припасы, захваченные в окрестных селениях, словно говоря:

— У меня этого добра столько, что девать некуда, а вот у вас ничего нет.

Хуже того, три недели назад он захватил троих дезертиров из войска Бабурова, ускользнувших за городские стены, которых приказал сварить живыми в масле, в больших медных котлах, так чтобы было хорошо видно с городских стен. Ну что ж, по крайней мере их вопли послужат предостережением для других возможных дезертиров.

Отпустив Касима, Бабур спустился во двор, где приказал подать коня и вызвал стражу. Он по-прежнему горевал по Вазир-хану, в лице которого потерял не только верного друга, но и мудрого советника, так нужного в столь тяжелое время. А вот Бабури, как и всегда, был среди его свиты. Правда, так исхудал с лица, что стал казаться еще более скуластым. Он хорошо представлял себе реальное положение и всегда был готов говорить начистоту.

Как же нынешний Самарканд отличался от того ликующего города, в котором Бабур в роскошном убранстве восседал под великолепным балдахином на площади Регистан, казалось, затмевая блеском даже легендарные городские купола и дворцы!..

Теперь улица, по которой ехал правитель, была завалена мусором и зловонными нечистотами, возиться с которыми не было ни сил ни желания ни у кого, кроме некоторых несчастных, копошившихся там в тщетной надежде отыскать что-нибудь поесть. Бабури докладывал, что иные отчаявшиеся горожане даже промывают навоз, в надежде найти непереварившиеся зерна, которые можно будет пустить в пищу. Другие варили траву и листья. Повсюду, куда ни кинешь взгляд, Бабур видел осунувшиеся лица и тусклые, запавшие глаза. Если раньше люди радостно приветствовали его, то теперь отворачивались.

— Бабури, о чем они думают?

— Мало о чем, не считая того, как утолить голод, но если все-таки выпадает случай подумать о чем-то еще, то их одолевает страх перед тем, что сотворит со всеми ними Шейбани-хан, когда возьмет город, что, по их мнению, случится очень скоро. В прошлый раз узбеки грабили, убивали и насиловали просто так, без всякого повода, а нынче их предводитель припомнит им, как они приветствовали тебя, нападали на его людей. И захочет отомстить.

— Я еду к могиле Тимура, — неожиданно заявил Бабур. Тот явно удивился, но промолчал.

Заехав во двор перед входом в усыпальницу, молодой эмир спрыгнул с коня и жестом велел Бабури сопровождать его. Отмахнувшись от служителей гробницы, он быстрым шагом пересек внутренний двор и, спустившись вниз, туда, где покоился Тимур, прижал ладони к холодному камню.

— Вот здесь лежит Тимур. Придя сюда первый раз, я обещал, что буду достоин его. Настал момент выполнить этот обет. Я выведу своих людей за стены и дам врагу последний бой. Грядущие поколения не смогут обвинять меня в том, что я отдал город дикарям без боя… По мне, лучше пасть в сражении, чем ослабнуть от голода до такой степени, что уже не будет сил держать меч…

Бабур кивнул и, как в прошлый раз, склонил голову и поцеловал холодный гроб.

Однако на обратном пути в Кок-Сарай он ощутил какую-то перемену. Людей на улицах вроде бы стало больше, и говорили они между собой возбужденно, словно обсуждая важные новости. Многие спешили в том же направлении, что и он, причем чем дальше, тем плотнее становился людской поток. Скоро страже пришлось сформировать заграждение и отпихивать людей с дороги древками копий, чтобы он мог проехать.

Наконец впереди показался скакавший навстречу во весь опор воин.

— Повелитель, — крикнул он, как только оказался достаточно близко, чтобы его можно было услышать, — прибыл посланник от Шейбани-хана.

Спустя десять минут Бабур, уже вернувшийся в Кок-Сарай, спешил в зал приемов, где его ждали советники.

Узбекский посол был рослым, крепким мужчиной в черном тюрбане и пурпурной тунике. За спиной у него висел боевой топор, на боку симитар, за оранжевый кушак был заткнут кинжал с серебряной рукоятью. При появлении Бабура он приложил руку к груди.

— С чем тебя послали?

— Мой господин предлагает тебе выход из твоего затруднительного положения.

— И в чем он заключается?

— Он готов простить то, что ты украл у него город. Если ты вернешь ему его законную собственность, тебе, твоей семье и твоим воинам будет сохранена жизнь. Наш хан даст вам всем возможность беспрепятственно удалиться туда, куда тебе заблагорассудится: хоть назад в Фергану, хоть на запад или на юг. Он готов поклясться на Священном Коране, что не нападет на тебя.

— А как насчет города и его жителей? Твой хан и впредь намерен делать барабаны из человеческой кожи, как он сделал это с моим родичем Махмудом?

— Мой господин говорит, что горожане должны заплатить за нанесенную ему обиду, но вовсе не обязательно кровью. И в этом он тоже готов поклясться.

— Есть еще условия?

— Нет, за исключением одного — ты должен будешь покинуть Самарканд до ближайшего новолуния, то есть не позже, чем через две недели, считая с сегодняшнего дня.

Посланник сложил руки на солидном животе.

— Передай Шейбани-хану, что я обдумаю его предложение и пришлю свой ответ завтра, не позднее полудня.

— Кроме послания, — промолвил узбек, — я привез тебе от своего господина подарок.

Посол щелкнул пальцами, подзывая человека из своей свиты, и тот приблизился к нему с большой корзиной, снял с нее коническую крышку и высыпал на ковер перед помостом содержимое: сладкие, медовой спелости, тут же наполнившие воздух вызывающим слюнотечение ароматом дыни из пригородных садов.

— Со мной прибыли два груженных дарами мула, они ждут у Бирюзовых ворот. Мой господин надеется, что фрукты тебе понравятся.

— Передай своему господину, что мы не нуждаемся в подобных дарах, благо ветви садов внутри Самарканда гнутся от тяжести спелых фруктов… Но раз уж они здесь, мы скормим их нашим мулам.

Бабур встал и, проходя мимо посла, небрежно отпихнул ногой одну из дынь в сторону. Она покатилась по полу, ударилась о каменную дверную раму и лопнула, брызнув сочной мякотью.

— Можно ли им верить? — спросил Бабур, обводя взглядом освещенные колеблющимся светом свечей лица советников. Он созвал их лишь ближе к ночи, потому что прежде, чем выносить вопрос на обсуждение, хотел как следует обдумать его сам.

— Он дикарь и исконный враг, однако он дал слово, — промолвил Байсангар.

— Слово конокрада, — мрачно заметил Бабур.

— Но он потеряет лицо, если нарушит клятву, принесенную прилюдно, на Коране.

— Но с чего ему вообще пришло в голову сделать такое предложение? На его стороне решающее численное превосходство, и ему прекрасно известно, что в городе царит голод. Почему бы не подождать? И ведь нельзя сказать, чтобы Шейбани-хану недоставало терпения.

— Думаю, повелитель, мне известен ответ, — промолвил Бабури, выступив вперед со своего места возле помоста, где он стоял в качестве дежурного стража.

— Говори!

Бабур жестом велел ему присоединиться к сидевшим перед ним полукругом советникам, не обращая внимания на удивление на лицах некоторых из них: с каких это пор простые воины имеют голос в придворных советах?

— Некоторые люди ухитрились потолковать с посольскими слугами, и теперь на базарах только и говорят о том, что против Шейбани-хана поднялись его же сородичи: его родной племянник, где-то там в степях, объединил мятежные кланы. Шейбани-хан желает устремиться на север и придушить мятеж, пока он не разросся, и понимает, что, если затянет с выступлением, погода станет его врагом, и ему волей-неволей придется отложить свой поход до будущей весны…

«А ведь точно, — подумал Бабур, — если дело обстоит так, времени на продолжение осады у Шейбани-хана нет. Он хочет заполучить город, оставить в нем гарнизон и с основными силами отбыть на родину. Возможно, это действительно означает, что он намерен сдержать слово, и нападать на покидающие город войска не собирается, ему сейчас просто не до того. Тратить силы и будоражить других правителей и вождей из числа Тимуридов в такой ситуации ему невыгодно».

— Решение принято, — объявил Бабур. — Я согласен покинуть город, разумеется, со всеми своими людьми в полном вооружении.

Он помолчал и, стараясь, чтобы в его словах слышалось как можно больше уверенности, добавил:

— Это спасет людей, а мы — да велик Аллах и всемилостив, — если будет на то его воля, еще вернемся.

На следующее утро Бабур со стен Кок-Сарая проводил взглядом своего визиря Касима, в сопровождении двух воинов с зелеными стягами медленно проехавшего под Бирюзовыми воротами, направляясь в ставку Шейбани-хана.

Несмотря на все бодрые заверения, он сдавал город врагу, чего никогда не делал раньше, и не верил, что такое может с ним случиться. От одной этой мысли его мутило. Однако с самого начала этой кампании он знал, что его ждет множество затруднений и препон. И под конец у него не осталось иного выбора, кроме как принять условия Шейбани-хана. Ясно, что это решение было лучшим из возможных для всех, включая горожан Самарканда, однако сама мысль об отступлении и о передаче города в руки заклятого врага оставляла горький, как у слишком поздно сорванного с ветвей миндаля, привкус. Но каковы бы ни были ощущения, это решение оставляло за ним свободу самому определять дальнейшую судьбу, свою и своих близких. Бабур не утратил ни решимости, ни веры в себя, ведь в конце концов он был молод и считал, что появился на свет не для поражений, а для выдающихся побед. И твердо намеревался исполнить свое великое предназначение.

Бабур сел на коня и, не оглянувшись, выехал из Кок-Сарая. Рядом ехала личная стража, в том числе и Бабури, а позади под защитой всадников за плотными кожаными занавесями, в запряженном волами возке везли его мать, бабушку и сестру с их служанками.

Его жена и ее прислуга ехали в другом возке, под охраной арбалетчиков-манглигов, которым теперь предстояло вернуться в Заамин. Айша попросила у Бабура разрешения поехать с ними навестить отца и получила согласие: ее отъезд казался ему единственным просветом в окружавшем его мраке.

Остальные войска уже двигались через город на север, к воротом Шейхзада, через которые по соглашению с Шейбани-ханом Бабуру предстояло покинуть город. А всего по прошествии нескольких часов сам Шейбани, в сопровождении своих одетых в темное платье узбеков, торжественно вступит в покоренный Самарканд через Бирюзовые ворота. Город был погружен в угрюмое молчание, двери и ставни домов, мимо которых тянулась колонна отступающих войск, наглухо закрыты, хотя бывало, что кто-то высовывался в окно и плевал им вслед. Бабур не мог винить за это людей. Он бы и рад объявить, что еще вернется и всех их впереди ждет процветание под властью Тимуридов, а не прозябание под пятой у подлого узбека, да только с чего бы они ему поверили? Как ни старался он держаться в седле прямо и сохранять на лице суровое спокойствие, никто не мог заглянуть ему в душу и убедиться в наличии стальной решимости добиться своего.

Стоял полдень, вовсю припекало солнце, и Бабур подумал, что далеко им сегодня не уехать. Надо будет повернуть на восток и встать лагерем по дальнюю сторону холма Кволба: оттуда, по крайней мере, не будет видно Самарканда. Исан-Давлат убеждала его двинуться в ее родные края, лежавшие на востоке, за Ферганой. Возможно, она и права, но внутренний голос подсказывал ему другое решение: отступить в горы, затаиться в надежном убежище и ждать своего часа.

Впереди показалась высокая, изогнутая арка ворот Шейхзада, по приближении к которым Бабур увидел ехавшего ему навстречу Байсангара. Вид у него был угрюмый, мрачный и его можно было понять. То был его город, он здесь родился, и оставлять свою родину на милость узбеков было особенно больно. Надо думать, чувство утраты ранило его не менее глубоко, чем Бабура.

— Повелитель, люди выведены на луга за воротами, но тут новое дело: посол Шейбани-хана снова требует встречи с тобой.

— Ладно. Вот соединюсь с войсками, и пусть едет ко мне.

Войска Бабура, не более двух тысяч истощавших оборванцев, мало походили на то воинство, с которым он вступал в Самарканд. Смерть, раны, дезертирство, голод, болезни: каждая из этих напастей взыскала свою дань. И над головами более не реяли ярко-желтые и зеленые стяги, возвещавшие о том, что это бойцы Ферганы и Самарканда. Ибо таковыми они уже не являлись.

Когда Бабур подъехал, воины встретили его молчанием. Сколько из них теперь, когда они покинули город, оставит и его, вернувшись к родным племенам, или отправится на поиски другого правителя, способного лучше вознаграждать за службу?

На пропеченной солнцем дороге появился дородный всадник, все тот же узбекский посол. Что ему еще нужно? Хочет позлорадствовать от имени своего господина?

— Ну?

— В ознаменование достигнутого между тобой и моим господином взаимопонимания он пришел к радующему сердца решению взять в жены ее высочество, твою сестру.

— Что?

Рука Бабура непроизвольно потянулась к мечу. На миг он представил себе, как голова посла слетает с широких плеч, падает и раскалывается, разбрызгивая мозг и кровь, как не так давно раскололась спелая дыня.

— Я сказал, что мой господин, Шейбани-хан, решил жениться на твоей сестре Ханзаде. И возьмет он ее прямо сейчас.

— Повелитель! — услышал Бабур полный тревоги голос Байсангара.

Тот оглянулся и увидел выезжающих из-за изгиба стены, со стороны железных ворот узбекских воинов в темных одеяниях с луками наготове. В считаные мгновения Бабур и его люди оказались окруженными с трех сторон. Они попали в западню.

— Вот, значит, как Шейбани-хан держит свое слово.

Бабур спрыгнул с коня, сдернул посла с седла и приставил кинжал к его горлу. Узбек, крепкий мужчина, попытался вырваться, но тот чуть надавил, проткнув острием кожу, и, как только на ней выступила темно-красная капелька крови, посол замер на месте.

— Мой господин не нарушал клятвы, — прохрипел посол. — Он обещал тебе безопасный выход из города и не собирается тебе в этом препятствовать. Ему нужна только жена.

— Я скорее увижу мою сестру мертвой, чем отдам ее в руки дикарей, — вскричал Бабур, оттолкнув узбека, который упал на землю.

— Решать тебе, но в таком случае умрет не только твоя сестра.

Посол поднялся на ноги и приложил к ранке свисавший край своего тюрбана, чтобы унять кровотечение.

— Если ты отвергнешь предложение моего господина, он воспримет это как оскорбление, и умрете вы все — ты, твоя родня и твое жалкое войско. А город он разрушит и построит новый на костях нынешних жителей. Выбирай…

Бабур видел нацеленные на него и его людей узбекские стрелы и бледные лица Байсангара и Бабури, которые, когда он кинулся на посла, бросились вперед, выхватив мечи. Ярость и бессилие, такие, что чувствовал и он, были написаны на их лицах. У него снова не было выбора. Одно дело повести воинов за собой в битву, где если и погибнешь, то с честью, и совсем другое — обречь их на бесславную смерть в резне, словно скот на бойне.

Он пригляделся к сомкнутым шеренгам узбеков, высматривая самого Шейбани-хана, с мыслью вызвать его на поединок. Но, разумеется, узбекского вождя там не было. Он готовился к вступлению в Самарканд, а встречаться с правителем без трона считал ниже своего достоинства.

Бабур направился к стоявшему в паре сотне шагов возку, где вместе с матерью и бабушкой сидела его ни о чем не подозревавшая сестра. Помедлил, потом отдернул скрывавшую их кожаную занавеску и увидел их встревоженные взгляды.

Узнав в чем дело, женщины в ужасе разрыдались. Бабур отвернулся, не в силах видеть их слез, Ханзада умоляла его не отдавать ее во власть дикарей, и Кутлуг-Нигор, захлебываясь от рыданий, вторила ей, моля пощадить дочь.

— Я приду за тобой, Ханзада. Обещаю, я приду за тобой! — твердил Бабур.

Но сестра его не слышала.

Глава 12

Старуха с золотым слоном

Февральским вечером Бабур ворошил горевшие в открытом очаге дрова, чтобы они давали больше тепла. Лицо и переднюю часть тела огонь кое-как согревал, а вот спина мерзла, несмотря на толстый, бурого цвета, шерстяной плащ, поскольку в не застекленные, со щелями в ставнях окна сложенного из кирпича-сырца домишки задувал студеный ветер. Но, с другой стороны, этот сквозняк выдувал из помещения часть дыма, такого едкого и густого, что у Бабура слезились глаза.

Он размышлял о том, что это, увы, далеко не единственные слезы, пролитые им с того дня в конце осени, когда уже под вихрящимся снегом его отряд из двух сотен человек преодолел широкий перевал и спустился к городку Сайрам. Строго говоря, то было всего лишь поселение чабанов, но обнесенное стеной, за которой, помимо жилых домишек, притулились два или три постоялых двора. Но в глазах Бабура это место имело два неоспоримых преимущества. Здешний вождь, мускулистый Хуссейн-Мазид, доводился двоюродным братом Али Мазид-беку, убитому в Самарканде Махмудом, и сохранял верность Бабуру. Вторым преимуществом поселения была его удаленность. Хоть оно и лежало на не больно-то оживленной торговой дороге, что вела из Кашгара, отсюда было одинаково далеко до земель, занятых силами Шейбани-хана и до передовых рубежей Ферганы.

Бабур знал, что поступил правильно, не приняв предложение Джехангира об убежище, последовавшее после его изгнания из Самарканда. Во-первых, он вовсе не был уверен в искренности предложения, а во-вторых, не желал оказаться во власти своего единокровного брата и руководившего всеми его действиями Тамбала. Да и вообще, плохо представлял себе, как бы он ужился с Джехангиром и его интриганкой-матерью Роксаной.

Отказ от убежища означал, что он не мог доверить Джехангиру и своих женщин, поскольку без него они опять оказались бы в Акши фактически на положении заложниц. Да и в любом случае, Исан-Давлат и Кутлуг-Нигор отказались обсуждать даже саму такую возможность: обе предпочитали разделить с ним опасности скитальческой жизни.

Сейчас, по крайней мере, у них имелась крыша над головой, и даже отдельная комнатушка в этом продуваемом сквозняками доме. Но Бабуру горько было видеть, как им, привыкшим к изящным гребням из слоновой кости, приходилось убирать с волос белую ледяную скорлупу. Они никогда не жаловались на клопов, гнездившихся где-то глубоко в трещинах стен и пробиравшихся в постель, какие бы меры против них ни применялись. Не сетовали они ни на холод, ни на скудный стол — как правило, в большом покрытом слоем жира котле на кухне готовили жесткую, хрящеватую конину с репой. Исан-Давлат даже шутила, заявляя, что именно такая еда была в чести у ее уважаемого предка Чингисхана.

Бабур ожидал, что мать и бабушка станут обвинять его в том, что он уступил Ханзаду Шейбани-хану, однако Исан-Давлат и тут его удивила. Как-то поздним утром, застав внука в его спальне свернувшимся в клубок и мрачно уткнувшимся в глиняную стену, она сказала:

— Бабур, в чем дело? Ты мужчина и потомок Тимура — как же можно об этом забыть?

Ответа не последовало, и она повторила вопрос: