/ / Language: Русский / Genre:sci_history, prose_military / Series: Гриф секретности снят

Секретные объекты «Вервольфа»

Андрей Пржездомский

События, описанные в книге, связаны с поразительной тайной — исчезновением Янтарной комнаты. Автор, как человек, непосредственно участвовавший в поисковой работе, раскрывает проблему с совершенно новой, непривычной для нас стороны — со стороны тех, кто прятал эти сокровища, используя для этого самые изощренные приемы и методы. При этом он опирается на трофейные материалы гитлеровских спецслужб, оперативные документы советской контрразведки, протоколы допросов фашистских разведчиков и агентов. Читатель, прослеживая реализацию тайных замыслов фашистского руководства по сокрытию ценностей на объектах организации «Вервольф», возможно, задумается над тем, а все ли мы сделали, для того, чтобы напасть на след потерянных сокровищ…

Андрей Станиславович Пржездомский

Секретные объекты «Вервольфа»

Памяти Николая Васильевича Орлова посвящается

От автора

Перед вами, уважаемый читатель, не документальная хроника, не научное исследование и не приключенческая повесть. Перед вами попытка художественной реконструкции событий конца Второй мировой войны и нашего времени, связанных с поразительной тайной последнего века нынешнего тысячелетия — исчезновением Янтарной комнаты.

Для тех, кто первый раз слышит об этом восьмом чуде Света, что кажется просто невероятным, напомню, что Янтарная комната, или, как она тогда называлась, Янтарный кабинет, была создана данцигскими мастерами в 1701–1709 годах по проекту известного немецкого архитектора Шлютера. Она была подарена прусским королем Фридрихом-Вильгельмом I русскому царю Петру Великому в знак уважения к России и надежды на более тесное военное сотрудничество ее с Пруссией.

Сначала Янтарный кабинет был помещен в Летний, а затем Зимний дворец императорской семьи в Санкт-Петербурге и только в 1755 году был смонтирован в одном из залов Екатерининского дворца в Царском Селе. Двенадцать янтарных панно, разделенных длинными узкими зеркалами в золоченых рамах с капителями, украшенными женскими головками, превосходные орнаменты, изящные резные украшения, четыре мозаичные картины флорентийских мастеров с аллегорическим изображением пяти человеческих чувств — это лишь поверхностное перечисление того, что представляла собой Янтарная комната. В лучах солнца она сияла изумительным блеском, который может дать только янтарь. Это был самый удивительный, самый редкостный экспонат дворца-музея в городе Пушкине под Ленинградом.

О нем с восторгом говорили все, видевшие его, от маститых ученых-искусствоведов до рядовых посетителей.

Молниеносное наступление немцев на Ленинград в 1941 году не позволило своевременно демонтировать Янтарную комнату, и она оказалась в руках врага. 14 октября специальной оперативной группой под командованием уполномоченного по охране культурных ценностей германской группы армий «Север» ротмистра резерва графа Сольмс-Лаубаха и представителя начальника Управления военных музеев капитана Пёнсгена Янтарная комната, упакованная в двадцать семь деревянных ящиков, была вывезена из полуразрушенного Екатерининского дворца в западном направлении и спустя некоторое время оказалась в столице Восточной Пруссии Кёнигсберге.

В первые годы войны Кёнигсберг был относительно спокойным тыловым городом, и гитлеровское руководство не опасалось за судьбу многочисленных культурных ценностей, свезенных сюда с оккупированных территорий и конфискованных у «врагов рейха». Янтарную комнату даже выставляли на некоторое время в одном из залов Королевского замка. Но после бомбардировки города союзниками в августе 1944 года все изменилось. Да и дела на фронте шли у немцев все хуже и хуже. Поэтому вскоре реально встал вопрос о том, что делать с многочисленными культурными ценностями, хранящимися в кёнигсбергских музеях, на складах трофейных частей, в частных собраниях нацистских бонз. Вывозить или прятать? Собственно говоря, этот вопрос являлся краеугольным как для тех, кто решал судьбу сокровищ, так и для тех, кто спустя годы, вплоть до сегодняшнего времени пытается найти их.

С полной уверенностью могу сказать: значительная часть сокровищ осталась на территории Калининградской области. При этом мне совершенно не хочется полемизировать со сторонниками других версий и взглядов, поскольку я это уже сделал в вышедшей более десятка лет назад в Калининграде книге «Янтарный призрак». Как человек, непосредственно участвовавший в поисковой работе и за тридцать лет перелопативший горы документов и материалов, считаю, что могу иметь свой собственный взгляд на обстоятельства исчезновения из Кёнигсберга Янтарной комнаты и других культурных ценностей. При этом ни в коем случае не хочу присвоить себе пальму первенства в этих вопросах, тем более что сам был знаком с настоящими профессионалами своего дела, прекрасными людьми, в разные годы занимавшимися поисками пропавших сокровищ. Анатолий Михайлович Кучумов, Вениамин Дмитриевич Кролевский, Владимир Ананниевич Боярский, Елена Евгеньевна Стороженко, Валерий Григорьевич Бирюков — вот далеко не полный перечень «открывателей» удивительного мира романтического поиска культурного достояния человечества. Общение с этими людьми, совместные обсуждения результатов и перспектив поисковой работы помогли мне более глубоко осмыслить проблему и выработать свою собственную позицию.

В этой книге я хочу рассказать о событиях, разбросанных во времени на несколько десятков лет. Участником отдельных из них был я сам, и о них мне писать, конечно, намного проще, поскольку это связано с личными впечатлениями и переживаниями. О других событиях я смог рассказать, опираясь на многочисленные документы, сохранившиеся в архивах, которые, наверное, будут закрыты еще очень долго для большинства читателей. В связи с этим я не могу не принести глубокую благодарность за помощь и поддержку, оказанные мне руководством и сотрудниками Федеральной службы безопасности и Службы внешней разведки. Именно благодаря знакомству со множеством документов, доселе не доступных не только простому читателю, но и профессиональному исследователю, мне удалось реконструировать цепь событий, которые традиционно являются тайной. Иногда такие тайны сохраняются на долгие годы, иногда они покрывают реальные события своим мраком навсегда.

Совсем недавно выдающиеся российские мастера нашего времени воссоздали новый облик Янтарной комнаты, и ее солнечные панели снова сияют в Екатерининском дворце под Санкт-Петербургом. Сотни тысяч людей вновь получили возможность увидеть это чудо Света, с восхищением любоваться филигранной работой современных художников, резчиков по дереву, золотых и янтарных дел мастеров. Но современная Янтарная комната — это прекрасная и великолепная копия той, старой, созданной в XVIII веке, ставшей удивительным символом романтических поисков сокровищ человечества.

В предлагаемой вам книге, жанр которой я определил бы как опыт художественно-документальной реконструкции, я попытался посмотреть на проблему исчезновения Янтарной комнаты и других культурных ценностей с совершенно новой, не привычной для нас стороны со стороны тех, кто прятал эти сокровища, используя для этого самые изощренные приемы и методы. Смею заверить читателя, что подобная реконструкция событий не представляет собой беспочвенных фантазий и не является плодом больного воображения, поскольку опирается на достаточную документальную основу — трофейные материалы гитлеровских спецслужб, оперативные документы советской контрразведки, протоколы допросов фашистских разведчиков и агентов, сведения, добытые нашей разведкой в годы Великой Отечественной войны.

К сожалению, документальная основа, если ей следовать буквально, не позволяет увидеть целостную картину событий. Она позволяет восстановить лишь их отдельные фрагменты. И здесь, пусть простит меня строгий читатель, я позволял себе восполнять недостающие логические звенья авторской фантазией или, если хотите, интуицией. Там, где появлялся разрыв в череде описываемых фактов, я пытался на основе собственного восприятия документов, своего профессионального и жизненного опыта реконструировать обстановку и действия персонажей, абсолютное большинство которых существовали в реальной жизни. Как говорили древние греки, я попробовал восстановить события «ex ungue leonem» — «по когтям льва»[1]. Особо придирчивого читателя прошу не горячиться и не пытаться прижать автора к стенке несоответствием каких-либо из описываемых в этой книге фактов его собственным представлениям о событиях, почерпнутым им из книг других авторов. Тем более что недостатка в таких изданиях сегодня не просматривается. Правда, иногда диву даешься на бесцеремонность некоторых авторов в обращении с фактами, а нередко приходится сталкиваться с их прямой подтасовкой в угоду увлекательности сюжета.

И еще одно замечание. Приводя многочисленные документы, долгие годы пылившиеся на полках архивов и в массивных сейфах спецслужб, я старался ничего не искажать и сохранить их стиль, даже если это звучит не очень благозвучно и не всегда достаточно грамотно. По понятным соображениям изменены некоторые имена действующих лиц.

Я буду считать, что справился со своей задачей, если читатель не только пролистает страницы этой книги, но и вместе со мной совершит увлекательное путешествие по событиям минувших дней — проследит реализацию тайных замыслов фашистского руководства по сокрытию ценностей на объектах организации «Вервольф»[2], сформированной гитлеровцами в конце войны для осуществления диверсионно-террористических актов в тылу советских войск, и задумается над тем, все ли мы сделали, чтобы напасть на след потерянных сокровищ.

Я посчитал бы большой удачей, если бы моя книга побудила всех, кому не безразличны интересы нашей страны и судьба дальнего западного островка нашей Родины, решительно выступить за сохранение наших, российских приоритетов в поиске ценностей, утраченных в годы Второй мировой войны. Мы не имеем права добавить к множеству исторических унижений, которые пережило наше государство в последние два десятилетия, еще одно — находку уникальных сокровищ цивилизации руками предприимчивых иностранных дельцов или собственного российского криминалитета. Мы в состоянии это сделать сами. Для этого у нашего великого народа есть все — гибкий ум, трудолюбие и самоотверженность. Нужны лишь люди, способные начать такую работу, поставить ее на высокий организационный и исследовательский уровень. Не для собственного обогащения или реализации личных амбиций, а в интересах России и последующих поколений, во имя российской культуры как неотъемлемой части мировой цивилизации.

Глава 1

Откровения Эриха Коха

Тяжелая железная дверь, покрашенная светлой масляной краской, со скрипом открылась, и на пороге в сопровождении надзирателя показался невысокий старичок. Одет он был в теплую куртку темного, почти черного цвета и линялые бежевые брюки. В руках у старика был непонятной формы головной убор — что-то вроде арестантской стеганой шапочки. Очки с толстыми стеклами на худом морщинистом лице придавали ему вид добродушного пенсионера, находящегося на заслуженном отдыхе в каком-нибудь интернате для престарелых.

Старичок, опираясь обеими руками на трости, довольно проворно вошел в комнату, слегка шаркая по цементному полу.

— День добрый! — проговорил он, чуть шепелявя.

— Здравствуйте! — Ожидавший его в комнате мужчина лет тридцати, не протягивая ему руки для пожатия, жестом указал старичку на одну из двух табуреток, стоящих посередине комнаты.

— Благодарю вас, — дружелюбно произнес «пенсионер», присел на табуретку и, протягивая надзирателю трости, произнес: — Вацлав, забери, пожалуйста, пока это.

— Давай, Эрих, я пока отнесу их к себе!

Надзиратель, одетый в синюю униформу, был тоже немолодым. По тому, как он с готовностью взял протянутые трости, было видно, что между гам и его «подшефным» сохраняются доброжелательные отношения и не чувствуется никакой вражды, какую можно было бы ожидать между человеком, долгое время находящимся под стражей, и его тюремщиком.

— Вы хотели поговорить со мной. Я слушаю вас, господин…

— Урбан, — представился собеседник.

— Слушаю вас, господин Урбан! — Старичок равнодушно посмотрел на собеседника, своим безразличным видом давая понять, что делает большое одолжение, согласившись на разговор с ним.

Произнесено все было так спокойно и буднично, как будто два человека встретились для обсуждения какого-то малозначительного дела где-нибудь в страховой конторе или пенсионном отделе.

— Я — сотрудник Управления гражданской милиции в Ольштыне, — представился молодой мужчина. — По поручению Следственного бюро МВД Польской Народной Республики я должен задать вам несколько вопросов о…

— Я могу отвечать на ваши вопросы, а могу не отвечать… Я достаточно хорошо знаю мои права и обязанности, господин Урбан! — резко ответил старик.

В один момент его испещренное морщинами лицо утратило всякие признаки благодушия. Он уже не походил на милого пенсионера, мирно беседующего со страховым агентом. Глаза зло смотрели на собеседника, кончики губ резко опустились вниз. Старик стал как-то тяжело дышать. Было видно, что ему не хватает воздуха.

Урбан слегка поежился, не ожидая такой агрессивной реакции от старика. «Да, если сейчас, когда ему около восьмидесяти, он так реагирует на неприятные ему вопросы, то как оно было тридцать лет назад? — подумал сотрудник польской милиции. — Тогда, наверное, к нему нельзя было и подступиться! Гаулейтер![3] Безграничный властитель Восточной Пруссии!»

Да, перед капитаном Урбаном сидел действительно один из некогда самых могущественных людей Третьего рейха, человек, имя которого проклинали миллионы людей на Украине, в Польше да и в самой Германии. Перед сотрудником польской милиции сидел бывший гаулейтер, обер-президент и комиссар имперской обороны Восточной Пруссии Эрих Кох, отбывающий срок пожизненного заключения в польской тюрьме. Это было девятнадцатого июля 1975 года.

На протяжении предшествующих лет фигура гитлеровского сподвижника не раз привлекала внимание прессы, а в 1958 году, когда состоялся судебный процесс в Варшаве, польские газеты подробно рассказывали о бывшем нацистском гаулейтере. После войны видному нацисту удалось скрыться. В течение пяти лет он проживал в Германии неподалеку от Гамбурга под именем Рольфа Бергера, но в 1950 году был арестован полицией и выдан Польше.

Из статьи в газете «Трибуна люду» от 22 октября 1958 года

«…Кох — владелец золотого партийного значка НСДАП[4], партбилет № 90. Он был одним из тех, которые с самого начала были связаны с Гитлером и облегчили его приход к власти, а позже установили в Германии гитлеровский режим. Кох был одним из самых преданных людей Гитлера, благодаря чему за короткое время стал занимать высокие посты как в гитлеровской партии, так и в правительстве Третьего рейха. Исполняя свои обязанности, Кох многократно участвовал в тайных переговорах с Гитлером, во время которых обсуждались важнейшие проблемы, касающиеся внутренней и международной политики гитлеровской Германии…»

— Господин Кох, скажите, пожалуйста, вы не знали некоего Збигнева Клепинского? — начал беседу капитан Урбан.

— Нет, не знаю, — не раздумывая, ответил Кох.

— Вспомните, пожалуйста! Вы еще с ним лежали в тюремной больнице семь лет назад.

Кох на мгновение задумался, как бы вспоминая. В глазах у него мелькнул недобрый огонек. С явным раздражением он снова резко ответил:

— Нет, не знаю.

По-видимому, капитан не ожидал, что с самого начала разговора Кох воспримет в штыки его вопросы, и чуть-чуть стушевался, подбирая слова. Кох же, видя смущение собеседника, сам начал:

— Вот вы меня спрашиваете про какого-то там… Да я не помню даже такой фамилии. Я уже давно в тюрьме и не могу упомнить всех, с кем встречался. Да мне этого и не нужно. Вы лучше скажите, когда мне будут улучшены условия содержания? Здесь, в Барчеве, нисколько не лучше, чем в Мокатовской тюрьме. А я все-таки не простой заключенный! Я…

— Господин Кох, — попробовал остановить его натиск капитан Урбан. — Я знаю, что вы содержитесь…

— Ничего вы не знаете! — старик резко перебил капитана. — Мне уже восемьдесят лет, а я сижу в такой вонючей камере!

Из статьи в немецкой энциклопедии «Дер гроссе Броккгаус». Том дополнений, 1935 год

«Кох Эрих, гаулейтер, Эльберфелъд, 19 июня 1896, служащий железной дороги, воевал в мировой войне, затем работал в Верхней Силезии и Рурской области, в 1926 году уволен за свою политическую деятельность. В 1922–1928 был членом Гаулейтунга[5] НСДАП в Рурской области; в 1928 году стал гаулейтером Восточной Пруссии, в 1933-м — обер-президентом этой провинции и государственным советником. Он разработал „Восточно-прусский план“ и уже в 1933 году впервые устранил здесь безработицу. С 1930 года член рейхстага[6]. Кох издает основанную им газету „Пройссише цайтунг“; он написал книгу „НСДАП“ (1933). Его статьи и речи опубликованы в книге „Созидание на Востоке“ (1934)».

Урбан знал, что Кох с шестьдесят пятого года отбывает срок в одиночной камере Барчевской тюрьмы. Но он также знал и о том, что условия у бывшего гаулейтера были отнюдь не худшие. По сути дела, это была даже не камера, а небольшая комната с окрашенными салатовой краской стенами, побеленным потолком, большим решетчатым окном, затянутым внутри мелкой сеткой. Вдоль стены рядом с умывальником стояла металлическая кровать, а пред ней — этажерка на колесиках, какие обычно бывают в больницах. Кох много читал и слыл в тюрьме книголюбом.

— Господин Кох, я пришел для того, чтобы задать вам несколько вопросов. Что же касается условий содержания, то обращайтесь к тюремной администрации!

Все это Урбан проговорил жестким, не терпящим возражения тоном. Его уже стала раздражать манера поведения бывшего видного фашистского функционера. Мало того, что его за все преступления не казнили в сорок девятом, а сохранили жизнь, так он еще требует особого к себе отношения! «Вот сволочь!»— думал капитан, теперь даже с некоторой брезгливостью смотря на Коха.

Из книги «Палачи Европы. Портреты и памфлеты». Москва, 1945 год

«Гитлеровский рейхскомиссар Украины, гаулейтер прусской организации немецкой фашистской партии, Эрих Кох, пожалуй, один из наиболее изощренных специалистов не только массового убийства, массового грабежа, массового насилия, не только разрушения человеческого общества, но и разложения самой человеческой личности. Недаром же Кох, эта „белокурая бестия“ и черный вешатель, арийский „сверхчеловек“ и германский сверхграбитель, ефрейтор (да, да, опять ефрейтор!) армии кайзера Вильгельма в прошлую мировую войну, является учеником, другом и соратником… знаменитого в списках мировых разведок шпиона и провокатора Шлягетера[7], работавшего одновременно и на немецкую и на французскую разведки!

Трус, стяжатель, прелюбодей — это нравственные черты самого Коха…»

Из книги Альберта Шпеера[8] «Воспоминания». Смоленск — Москва, 1997 год

«…На месте одной из самых знаменитых церквей Киева я обнаружил груду развалин. Мне рассказали, что при Советах здесь находился склад боеприпасов, который затем по неизвестной причине взлетел на воздух. Позднее Геббельс рассказал мне, что на самом деле рейхскомиссар Украины Эрих Кох решил уничтожить символ ее национальной гордости и приказал взорвать церковь. Геббельс был крайне недоволен его поведением и открыто возмущался жестокими методами управления оккупированными территориями России… Уже через полгода чинимые чиновниками германской администрации произвол и насилие привели к тому, что там повсюду появились партизаны».

После тирады капитана Кох как-то сразу обмяк, немного пошамкал губами и сказал:

— Ладно, задавайте свои вопросы! Я уже много раз отвечал на вопросы полиции. Ничего нового вы от меня не узнаете. Я рассказал вам все.

— Господин Кох, я интересуюсь этим человеком, я имею в виду Збигнева Клепинского, потому, что он совершил еще одно преступление, и вы, если его знаете…

— Я же сказал вам, что не знаю его! — теперь уже совершенно спокойно проговорил Кох. — Спросите про него кого-нибудь другого.

Разговор явно не клеился, и капитан, чтобы немного разрядить обстановку, вынул из кожаной папки, которую он все время держал на коленях, экземпляр немецкой газеты.

— Господин Кох, недавно в западногерманской газете «Дер Остпройссенблатт»…

— Какой газете? — Кох с интересом посмотрел на Урбана. — Я не знаю такой газеты! Мне не дают читать прессу из Западной Германии. Я здесь читаю только «Нойес Дойчланд» и «Фрайе Вельт»! Ну-ка, покажите!

Капитан Урбан, чувствуя, что появилась возможность установить пусть очень хрупкий, но контакт с высокопоставленным заключенным, протянул газету Коху.

Из «Краткого справочника „Зарубежная печать“». Москва, 1986 год

«…„Остпройссенблатт“ (Das Ostpreussenblatt — „Восточно-прусский листок“). Еженедельная газета. Центральный орган реваншистской организации „Землячество немцев из Восточной Пруссии“. Издается в Гамбурге. Основана в 1950 г. Тираж 47,4 тыс.».

— Это газета восточно-прусского землячества и «Союза изгнанных», — пояснил Урбан.

— А, понятно! — Кох заулыбался, — Вы называете такие газеты реваншистскими.

Капитан только кивнул в ответ. А сам подумал: «Что с него возьмешь? Фашист!»

Кох пробежал глазами по первой странице газеты с витиеватой готической надписью и стилизованными гербами в верхней части, затем развернул ее.

— Господин Кох, здесь есть новая статья о Янтарной комнате!

— Где же? — Кох вдруг оживился, стал внимательно просматривать газету, переворачивая одну страницу за другой.

Капитан указал на статью под заголовком «Польша — новые документы о Янтарной комнате».

Бывший руководитель Восточной Пруссии, о котором не раз говорили, что он-то уж точно знает, где находится Янтарная комната, с интересом погрузился в чтение. Минут пятнадцать он вчитывался, в общем-то, небольшой текст, по-старчески шевеля губами и время от времени издавая причмокивающий звук. Было видно, что он очень внимательно знакомился со статьей, несколько раз возвращаясь к прочитанному и останавливая свое внимание на казавшихся ему наиболее интересными моментах. Все время, пока Кох читал статью, губы его были растянуты в едва заметной ухмылке, но, когда он закончил чтение, старческое лицо его буквально расплылось от улыбки. От прежнего раздражения и недовольства не осталось и следа.

— Все это болтовня! Чушь и глупость — все, что они там пишут! — с усмешкой проговорил Кох. — Все эти домыслы, что Янтарную комнату вывезли на «Вильгельме Густлове»[9], — чепуха! Надо же придумать так: вывезли из Восточной Пруссии и закопали на полигоне Штаблак![10] Это все выдумки!

— Да, но, документы…

— Какие документы, господин Урбан! Все это пустая трата времени! Я сам лично контролировал движение судов из Пиллау![11] Ничего, никакой «комнаты» или других ценностей морским путем из Кёнигсберга не вывозилось! Там была только плановая эвакуация населения и раненых. Все!

— А может быть, все-таки на полигоне Штаблак? — предположил капитан, почувствовав, что тема явно интересует Коха и у него теперь есть шанс добиться расположения старого нациста. — Это теперь у русских. Видите, в газете пишут…

— Нет, нет и еще раз нет! В Штаблаке был лагерь военнопленных. Все это глупости! Ищут совсем не там, где надо искать! — перебил Урбана Кох.

Он проговорил это в таком возбуждении, что капитану показалось: еще немного, и Кох сам расскажет, где спрятаны сокровища.

Урбану было известно, что около десяти лет назад Кох в беседе с одним польским журналистом сделал заявление о том, что знает, где спрятана Янтарная комната. Тогда газеты поспешили разнести эту сенсационную весть по всему миру.

«Янтарная комната», вывезенная из дворца в г. Пушкине… спрятана в Калининграде. «Это я отдал приказ вывезти уникальные произведения искусств на сумму в 50 миллионов долларов золотом, — заявил Кох корреспонденту газеты „Трибуна люду“, — и могу гарантировать, что „Янтарная комната“ скрыта в бункерах кирхи в этом городе», — писала одна газета. «Кох утверждает, что знает два бункера возле старого костела в бывшем районе Понарт[12], в которых спрятана личная картинная галерея гаулейтера. Подземелье старательно сровняли с землей, а находящиеся на поверхности строения взорвали. Коху трудно припомнить, в каком именно бункере положена Янтарная комната», — вторила ей другая газета.

И вот теперь капитан Урбан в беседе с некогда могущественным властителем Восточной Пруссии неожиданно для себя почувствовал, что очень близок к разгадке тайны. «А вдруг сейчас Кох возьмет да и скажет, где спрятана Янтарная комната?» — пронеслось у него в голове. — «И тогда я буду первым, кто узнает истинное ее местонахождение!»

Урбан даже забыл, зачем он пришел на беседу с Эрихом Кохом, так увлекла его мысль о грядущем открытии тайны века. «Да и бог с ним! Если он не помнит Збигнева Клепинского, ничего от этого не изменится. Подумаешь, надо установить возможную связь этого уголовника с Кохом! Да это надуманное все дело! А вот если Кох расскажет, где спрятаны сокровища, вот это будет информация! И добыл ее я, капитан Урбан! При таком повороте событий мне просто будет обеспечена блестящая карьера! И слава!»

Так или примерно так думал капитан Урбан, слушая Коха, возмущенного статьей в газете «Дер Остпройссенблатт».

— Они пишут, пишут! А ничего не сделали, чтобы найти Янтарную комнату! Я им сказал… — Кох указал рукой куда-то в сторону окна. — Если хотите, я все расскажу и даже покажу вам! А то приезжал один русский. Профессор! Говорит мне: «Можете показать, где были бункеры?» А я говорю ему: «Могу. Дайте каргу!» А он подает мне такую… ну для туристов. Смешно! Как я на ней покажу, если это просто схема. Там даже улиц всех нет!

— Господин Кох, а вы могли бы мне показать, где находятся эти бункеры? — боясь спугнуть близкую удачу, робко спросил Урбан.

— Конечно! У вас с собой есть штабная карта Кёнигсберга?

— Сейчас нет, но…

— Ну так вот, найдите, а потом спрашивайте! Я же сказал, что покажу на карте и могу показать на местности, где что спрятано. Только у меня есть условия! Да, условия!

Капитан Урбан вопросительно взглянул на Коха.

— У меня есть условия. Я все расскажу и все покажу. Только польское правительство должно отпустить меня в Германию. Я уже старый человек и скоро, наверное, умру. Но я хочу умереть на родине, в Эльберфельде. Там похоронены мои родители и все мои родственники. Я знаю, вы, поляки, не можете простить мне, что я присоединил к Пруссии Цеханувский округ. А русские не могут простить мне Украину! Но чего держать в тюрьме старого, больного человека?

Было видно, что Кох сильно разволновался. Урбану было известно, что он уже не раз ставил вопрос о своем освобождении из польской тюрьмы, каждый раз заявлял об этом во время официальных бесед, несколько раз обращался к начальнику тюрьмы Леону Чая с просьбой передать инстанциям, что он готов в обмен на свободу сообщить информацию, представляющую интерес для польского правительства. На это добродушный начальник тюрьмы, как правило, говорил ему:

— Эрих! — В тюрьме Коха все надзиратели и обслуживающий персонал, включая санитаров, называли по имени. — Ты что же, думаешь, что польское правительство так глупо, что все простит своему главному врагу? Да и что ты можешь помнить? Кому нужны твои басни?! Иди к черту! И больше не обращайся ко мне с такими тупыми предложениями!

После небольшой паузы, которая, наверное, нужна была Коху, чтобы перевести дух, он сказал, обращаясь к капитану Урбану:

— Господин Урбан, вы работаете в полиции…

— В милиции.

— Ну да, в милиции. Передайте своим начальникам все, что я вам сказал. Какой смысл держать меня здесь? В августе ко мне из Германии приедет племянница. Ее зовут Рут Хаусманн. Она там тоже хлопочет, чтобы я мог умереть на родине. Я могу даже поехать в Кёнигсберг к русским и показать им те места, которые я знаю. Конечно, все должно сохраняться в тайне. Скажите об этом своим генералам.

— Господин Кох, я все, конечно, передам своему начальнику. Но эти вопросы, как вы сами понимаете, решаются не здесь, а в Варшаве.

— Да, я понимаю, в Варшаве. И в Москве, конечно, — уже совершенно спокойно проговорил Кох. — Я жду…

— И все-таки, господин Кох, скажите, что же это за укрытия такие, в которых спрятаны ценности в Кёнигсберге?

— Я уже не раз говорил об этом. Это — подземные бункеры, над которыми были взорваны дома. Хорошие, герметичные бункеры, настоящая германская строительная технология! Ни вам, ни русским таких никогда не построить!

— Что, специально построенные для того, чтобы хранить в них…

— Да нет же! Строились они не для этого. Но, когда стало ясно, что русские вот-вот войдут в город, было решено использовать эти бункеры. Этим занимались люди из СД[13]. Они…

— Какие люди? Вы помните фамилии? — Урбан, не замечая этого, даже перебил Коха, едва сдерживая волнение.

Но тот, как будто натолкнувшись на какое-то препятствие, будто опомнившись и почувствовав настроение собеседника, вдруг замолк. Так они сидели друг против друга — капитан Урбан, с замиранием сердца ждущий ответа на свои вопросы, и заключенный камеры номер двадцать в тюрьме города Барчево Ольштынского воеводства. Один, еще надеявшийся, что военный преступник Кох все-таки откроет завесу над тайной исчезновения Янтарной комнаты, и другой, уставший от бессмысленного для него разговора и все более и более теряющий надежду на освобождение.

Первым паузу нарушил Эрих Кох, так как Урбан, наверное, не решился бы это сделать, потому что еще рассчитывал на откровения бывшего гаулейтера. Кох же тяжело вздохнул и, посмотрев долгим немигающим взглядом на капитана, сказал:

— Ничего я не помню, ничего не хочу вспоминать. Я устал, господин Урбан. Если у вас больше нет ко мне вопросов, я пойду. А этого вашего… Збигнева я не помню.

Разговор явно был закончен. Стало понятным, что старый нацист не скажет больше ни слова на интересующую капитана тему. Так неожиданно всколыхнувшаяся надежда уступила место разочарованию.

Капитан Урбан встал, молча прошел к двери и позвал надзирателя. Тот сразу появился в комнате, видно, находился поблизости.

— Ну что, Эрих, наговорился? Бери свои палки и пошли, — беззлобно сказал надзиратель, которого Кох называл Вацлавом.

— До свидания, господин Урбан! — Кох сделал рукой движение, похожее на прощальный жест, и зашагал, опираясь на трости. Передвигался он тяжело, медленно переступая и шаркая ногами. Что-то было жалкое в этой сгорбленной фигуре человека, бывшего всего тридцать лет назад одним из самых могущественных людей в гитлеровской Германии. Когда-то его боялись, перед ним заискивали, замирали в страхе и почтении, проклинали, ненавидели и презирали, а советский разведчик Николай Кузнецов безуспешно пытался убить его даже ценою своей жизни. Теперь же это был доживающий последние годы старик, к которому самый последний надзиратель в польской тюрьме обращался на ты и называл запросто Эрихом.

Из Аналитической справки об Эрихе Кохе

«… Гаулейтер и обер-президент, комиссар имперской обороны Восточной Пруссии, Э. Кох обладал огромной властью.

Исходя из принципа фюрерства, существовавшего в нацистской Германии, гаулейтер на территории своего гау являлся, в сущности, самодержавным властителем, поскольку по закону 1934 года гаулейтер одновременно являлся и рейхсштатгальтером (наместником имперского правительства) провинции, то есть осуществлял функции как партийного, так и государственного руководителя области.

Как гаулейтер и комиссар имперской обороны Э. Кох осуществлял руководство работой всех партийных организаций… возглавлял и координировал все области военной экономики, находившиеся на территории гау…»

Капитан Урбан закурил, постоял немного у окна, пытаясь осмыслить результаты встречи с бывшим видным нацистом. Если поначалу он никак не мог избавиться от чувства неприязни к Коху, то сейчас оно совершенно ушло, уступив место жалости к этому беспомощному старику с шаркающей походкой. Когда час назад Урбан шел на встречу в тюрьму, его занимало только одно — знает ли Кох Збигнева Клепинского, в отношении которого следственный отдел в Ольштыне вел уголовное дело.

Шеф поручил молодому сотруднику, недавно приехавшему в Ольштын из Варшавы, провести эту встречу лишь потому, что Урбан прекрасно владел немецким языком и, кроме того, был очень обходительным и вежливым. Именно эти качества, по мнению начальника, должны были позволить «разговорить» Коха и получить от него необходимые показания.

Газету «Дер Остпройссенблатт» капитан Урбан взял сам, на всякий случай. Будучи наслышанным о поисках Янтарной комнаты, он заранее решил попытать счастья и расспросить самого осведомленного человека по этой части. Но, как оказалось, просчитался. Кох практически ничего не добавил к тому, что Урбан и так знал о поисках Янтарной комнаты. Но было в этой мимолетной встрече нечто такое, на что капитан не мог не обратить внимание. Это была, конечно, ироничная улыбка Коха, когда он читал статью о том, что Янтарная комната вывезена из Кёнигсберга и находится где-то далеко за его пределами. Эта была горячность, с которой Кох, все более распаляясь, говорил о «герметичных бункерах» и о «людях из СД», причастных к укрытию Янтарной комнаты.

«Похоже, он все-таки что-то знает, но не говорит, — думал Урбан. — Как же его разговорить? Как заставить Коха дать показания о том, где находятся спрятанные гитлеровцами ценности? Почему наши вместе с русскими не договорятся, чтобы выпустить его из тюрьмы? Все равно он глубокий старик и скоро умрет. Если он не расскажет, что знает о всех этих делах, то скорее всего, унесет тайну с собой в могилу и никто никогда не узнает, где же спрятаны Янтарная комната и другие сокровища!»

Капитан Урбан вынужден был прервать свои рассуждения. За решетчатым окном, затянутым серыми разводами грязи, он увидел фигуру, одиноко бредущую по уложенной каменными плитками дорожке. Окно выходило на тюремный двор, куда, очевидно, выпускали на прогулку заключенных. Этот же сгорбленный и тяжело передвигающийся старик, бывший некогда грозным гаулейтером и рейхскомиссаром обороны Восточной Пруссии, по-видимому, имел лишь одно небольшое преимущество перед другими заключенными — его иногда выводили во двор, когда там никого не было. Он бродил, опираясь на тросточки, вдоль стены, пока сам не уставал или надзирателю не надоедало его ждать. Урбан даже представил, как надзиратель кричит: «Эй, Эрих! Хватит шляться! Пошли в камеру!»

Маленькая фигурка в черной куртке и арестантской шапочке, надвинутой на самый лоб, повернулась и стала удаляться вправо так, что Урбану было ее уже не видно из окна. За высокой сеткой открывалось свободное пространство между зданиями, а дальше — опять серая стена с пятнами зарешеченных окон. Эриха Коха уже не было видно.

* * *

На столе начальника одного из отделов Пятого управления КГБ СССР[14] лежало два листка шифровки, поступившей от представителя Комитета госбезопасности в Варшаве. На красном бланке со строго предупреждающей надписью «Снятие копий запрещается» четкими буквами лег текст информации для руководства КГБ СССР.

В шифртелеграмме со ссылкой на следственный отдел «друзей»[15] в польском городе Барчеве сообщалось о состоявшейся беседе с Эрихом Кохом, а также о том, что он заявил о своем согласии оказать помощь в розыске Янтарной комнаты. При этом отбывающий пожизненное заключение нацистский преступник якобы утверждает, что она не была вывезена на Запад, а спрятана в подземных бункерах на территории нынешнего Калининграда. Чтобы найти комнату, по мнению Коха, сообщалось в шифровке, потребуется всего лишь штабная карта города.

Представительство наших органов госбезопасности в Варшаве сообщало, что Кох даже готов принять личное участие в поисках Янтарной комнаты и других культурных ценностей на территории Калининградской области. Однако при этом он поставил несколько условий: обеспечение его безопасного возвращения из Калининграда в Польшу, оказание ему необходимой медицинской помощи, обеспечение его квалифицированным переводчиком, и, разумеется, полное сохранение тайны его пребывания за пределами Польши. В конце телеграммы содержалась приписка о том, что полученная на доверительной основе дополнительная информация направляется в Москву почтой.

Но самым удивительным в шифровке была резолюция, начертанная на ней рукой одного из руководителей Комитета госбезопасности: «Тов. Абрамову И. П., Тов. Смолину П. П. Кто этим теперь занимается?»

«Как, кто? — может спросить любопытный читатель. И тут же предположить: — Ну, наверное, какой-нибудь там отдел в одном из управлений КГБ».

Благодаря перу бойких журналистов в сознании обывателей даже укоренилось представление о том, что именно в органах безопасности находятся точные данные о Янтарной комнате. Некоторые даже досочинялись до того, что несметные сокровища, которые потеряло человечество в годы войны, в том числе Янтарная комната, находятся в подвалах КГБ и строго охраняются от посторонних глаз. Дескать, и искать ничего не надо! Все специально спрятано «до лучших времен»!

Конечно же, все было не так! Специально проблемой розыска утраченных в годы Второй мировой войны культурных ценностей, а уж тем более поиском Янтарной комнаты, в КГБ не занимался никто! Все делалось лишь мимоходом — попадали в сферу деятельности органов госбезопасности какие-то материалы, которые могли пролить свет на эту проблему, сотрудники наводили дополнительные справки, а при необходимости передавали информацию в Министерство культуры РСФСР или непосредственно в Калининградскую экспедицию. Целенаправленный же поиск информации, а тем более ее добывание с помощью специальных форм и методов работы не проводились. Поэтому авторитетный руководитель КГБ, знавший о проблеме поиска Янтарной комнаты отнюдь не понаслышке, тем не менее задавал в своей резолюции столь недоуменный вопрос.

Между тем среди множества людей, в разное время занимавшихся поисками Янтарной комнаты, есть один человек, имя которого почти не известно, несмотря на то что он не был ни законспирированным сотрудником органов госбезопасности, ни скрывавшим свою пагубную страсть кладоискателем. Имя этого человека — Вениамин Дмитриевич Кролевский, бывший секретарь Калининградского обкома КПСС, которому сама судьба предначертала в течение десяти лет, что называется, держать главный пакет акций в увлекательной истории, которая называется поисками Янтарной комнаты.

* * *

Неожиданный вызов в обком не сулил ничего хорошего. Подъезжая к знакомому кирпичному четырехэтажному зданию под черепичной крышей, плавным полукругом вытянутому вдоль заснеженной улицы, Кролевский гадал, какое же это такое срочное дело заставило первого секретаря обкома внезапно вызвать к себе членов бюро буквально на ночь глядя. Еще утром, когда Вениамин Дмитриевич был у него на совещании по вопросам совершенствования работы областных культурно-просветительных учреждений, ничто не предвещало этого срочного вечернего вызова. Владимир Васильевич Щербаков[16] в свойственной ему манере внимательно выслушал каждого, в том числе и Кролевского, заместителя председателя облисполкома, задал несколько вопросов о том, что требуется для расширения сети кинотеатров и кинопередвижек, сколько средств понадобится для ремонта областной культпросветшколы, и в заключение предложил:

— А не включить ли нам в повестку десятой сессии Областного совета вопрос о работе культпросветучреждений? Подумайте!

И вот теперь какой-то тревожный вызов к Щербакову.

Большой черный ЗИМ описал полукруг, развернувшись перед центральным подъездом. «Смотри-ка, Федоров и Демин тоже здесь!», — отметил про себя Кролевский. Действительно, чуть поодаль стояли машины начальников управлений МГБ[17] и МВД.

Кролевский кивнул вставшему навытяжку милиционеру и поднялся по широкой лестнице на третий этаж. В приемной, как он уже догадался, были Федоров и Демин. Рядом с ними стоял командующий армией генерал-майор Горбатов. Как только Кролевский появился в дверях, все разом посмотрели на него.

— Опаздываешь, Вениамин, — с упреком сказал Федоров. — Скажи спасибо, что Владимир Васильевич не вызвал. У него там Егоров. Время-то — уже девятый час. У тебя что, нет часов?

— Да есть, конечно. Я, как только мне позвонили… — Кролевский посмотрел на секретаря Щербакова, миловидную женщину в строгом сером костюме, печатающую какую-то бумагу на пишущей машинке. — Сразу поехал. Да что тут ехать-то…

Он не договорил. Дверь кабинета первого секретаря открылась, и из нее вышел помощник Щербакова, молодой человек в строгом армейском френче без погон и в очках в металлической оправе.

— Товарищи, заходите. Владимир Васильевич ждет вас.

Кабинет у первого секретаря был скромным. Несмотря на большие размеры, мебели в нем почти не было — письменный стол, традиционный стол для заседаний под зеленым сукном да два книжных шкафа, полностью заставленные книгами. На стене висели портреты Ленина и Сталина, небольшая карта области, в углу справа от стола стояли громадные напольные часы из дерева, с вензелями и короной наверху.

На письменном столе лежала пачка документов, какие-то папки, большой красный конверт с надписью «Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков). Центральный комитет. Щербакову В. В.». За столом для заседаний уже сидел Егоров, председатель Калининградского облисполкома, непосредственный начальник Кролевского, человек доброжелательный, но немного странный. Он мог неожиданно и даже неуместно рассказать анекдот, вспомнить пословицу или вообще содеять какую-нибудь хохму.

— Садитесь, товарищи, — секретарь обкома сделал приглашающий жест. — Я вызвал вас по очень важному, прямо скажу, неотложному делу. Сразу хочу предупредить: разговор будет совершенно доверительный, точнее сказать, секретный. О том, что я вам скажу, никто не должен знать. По крайней мере пока!

Все с предельным вниманием посмотрели на Щербакова. Если Владимир Васильевич так говорит, то, наверное, для этого есть соответствующий повод. Подобными словами он бросаться не привык и даже в самые напряженные моменты никогда не сгущал краски, был всегда ровным и уравновешенным. Будучи жестким руководителем, он, безусловно, обладал всеми необходимыми качествами для того, чтобы возглавлять парторганизацию в области, где очень остро стоял целый конгломерат проблем, требующих немедленного решения.

— Товарищи, мне только что позвонил Вячеслав Михайлович Молотов[18]. Он интересовался, ищем ли мы Янтарную комнату. Я сказал: «Нет, не ищем». А он спросил: «А почему?» Дело в том, что его спросил товарищ Сталин: «А где Янтарная комната?» — и Вячеслав Михайлович ничего ответить на это не мог. Тогда товарищ Сталин поручил товарищу Молотову связаться со мной и выяснить все. Что вы можете по этому поводу сказать?

Наверное, для всех, кто присутствовал на совещании, эти слова первого секретаря показались неожиданными. Область только оправлялась от послевоенной разрухи, с неимоверным трудом восстанавливались предприятия, развивались новые производства, только началось серийное производство башенных кранов для жилищного строительства, совсем недавно была пущена в строй бумажная фабрика, начали решаться вопросы с размещением и трудоустройством переселенцев, всего месяц назад в Германию был отправлен последний состав с полутора тысячами немцев, высококвалифицированных специалистов, участвовавших в восстановлении города.

— Ну так, что же вы молчите? Кто может что-нибудь сказать по этому поводу? Товарищ Кролевский, вы отвечаете у нас за культуру!

— Владимир Васильевич, к сожалению, я ничего не знаю. Мы этим не занимались.

Повисла напряженная тишина. Никто не решался выразить свое отношение к сказанному первым секретарем.

— Владимир Васильевич, — проговорил Егоров, — я вам уже докладывал: мы занимались этим делом. Как только город был взят нашими войсками, начался и поиск вывезенных из Советского Союза музейных ценностей. Сюда приезжал полковник Брюсов[19] со своими сотрудниками, представители всяких организаций и музеев, из Комитета по делам искусств… Приезжал Кучумов[20] из Ленинграда. Они здесь обыскали все, что можно. Вели раскопки в замке… Тогда еще был жив немец… Его звали, кажется, Роде… Да, Роде. Он работал при немцах директором музея в замке…

— Но ведь я сейчас говорю только о Янтарной комнате! Мне не надо рассказывать все, что вы знаете! — недовольно проговорил Щербаков. И, помолчав немного, добавил: — Был такой древний римлянин Клавдий. Он как-то сказал: «Не говори, что знаешь, а знай, что говоришь». Прошу вас быть более конкретным, Федор Иванович!

— А я и говорю, Владимир Васильевич, у этого Роде и находилась Янтарная комната…

— Но ее же тогда не нашли!

— В том то и дело! Насколько я помню, этот немец сказал, что Янтарная комната спрятана в каком-то бункере неподалеку от замка. Они даже с Брюсовым туда ходили. Но потом, когда Роде уже умер, этот бункер найти никто не смог. Хотя, конечно, надо было…

— Подождите, Федор Иванович, в замке все-таки какие-то работы велись же?

— Велись. Все там перекопали, да ничего не нашли. Подорвали несколько стен, обыскали подвалы, конечно, доступные… Полковник Брюсов, когда копался там, нашел на втором этаже обгоревшие скобы и ручки от Янтарной комнаты…

— Так она что, вы считаете, сгорела?

— Трудно сказать, может, и сгорела. Даже специальный акт Брюсов составил по этому поводу. Он где-то у нас есть…

Щербаков жестом остановил Егорова, немного помолчал, затем сказал:

— А ведь я после разговора с Вячеславом Михайловичем переговорил с Москвой. В Министерстве культуры мне сказали, что ничего подобного — Янтарная комната не сгорела. Брюсов ошибся! Сюда вслед за ним приезжал ученый из Ленинграда… Ну, этот, вы называли…

— Кучумов, — подсказал Егоров.

— Да, Кучумов. Так вот, он убедился в том, что Янтарная комната не сгорела. Потому что в ней были зеркала и бронзовые украшения. А среди углей не было обнаружено ни того, ни другого[21]. Я думаю, что эта информация каким-то образом дошла до товарища Сталина и он поинтересовался, где же все-таки Янтарная комната. Нашли ли ее? А если не нашли, то почему не ищут?

— Владимир Васильевич, к сожалению, я об этом ничего не знаю, — снова повторил извиняющимся тоном Кролевский.

— А придется теперь узнать, товарищ Кролевский. Вы хоть знаете вообще, что такое Янтарная комната?

— Ну, Владимир Васильевич, конечно. Я даже ее видел до войны…

— Да? Ну, вот и хорошо. Теперь это будет ваша главная забота. Мы должны рассматривать озабоченность о судьбе Янтарной комнаты, проявленную товарищем Сталиным, как поручение и во что бы то ни было разыскать ее! Я думаю, это всем ясно?

Все дружно молчали. Кролевский вдруг вспомнил, как первый раз увидел восьмое чудо Света. Это было в 1932 году. Он тогда учился в Томском артиллерийском училище. Однажды их группу отправили в Ленинград для встречи с преподавателями и курсантами Ленинградского артиллерийского училища. Две недели пролетели незаметно в калейдоскопе событий — каждодневные экскурсии по городу, посещения Эрмитажа, Русского, Морского и Артиллерийского музеев, крейсера «Авроры»… Все это после монотонных будней напряженной учебы казалось удивительным праздником.

Петродворец произвел на молодых курсантов неизгладимое впечатление своими фонтанами, скульптурами и великолепием дворцов. Но еще большее впечатление произвели на них дворцы в Павловске и Пушкине. «Во как жили!» — имея в виду царскую фамилию, говорили будущие артиллеристы. Осматривая залы Павловского дворца, павильоны и мостики в Павловском парке, молодые ребята из разных городов большой страны удивлялись мастерству скульпторов и резчиков по дереву, художников и золотых дел мастеров прошлого.

В Пушкине курсанты побывали в Екатерининском дворце, великолепие которого поразило даже самых безразличных к произведениям искусства однокашников Вениамина, мечтающих только о кружке пива или о прогулке на речном теплоходике в компании красивых девушек. Лионский зал, Зеленая столовая, Синий кабинет, Голубая гостиная, Кленовая спальня — анфилады прекрасных комнат следовали одна за другой. Но то, что они увидели в конце золотой анфилады парадных покоев, потрясло практически всех. Это была знаменитая Янтарная комната!

Вениамина тогда поразила неповторимая красота этого зала, стены которого, казалось, сверкают изумительным блеском, наполняя все помещение каким-то внутренним теплом. Отовсюду — от янтарных панелей, зеркал, излучающих серебряный свет, золоченых украшений и мозаичного паркета — лилась торжественная энергия солнечного сияния. Курсант Томского артиллерийского училища лейтенант Кролевский стоял в центре этого зала, пораженный увиденным, не слыша ни рассказа экскурсовода, ни вопросов курсантов.

— Веня, ты что стоишь, как столб? — ехидно спросил у него курсант Филиппов, слывший в их группе эрудитом, хотя приехал в училище из далекого, захолустного Кургана. — Любуешься?

— Да! Это же надо, такая красота! А я никогда и не думал, Вася, что янтарь такой красивый!

— Ты, Веня, смотри, не задерживайся здесь! А то…

— Что «а то»?

— А то! Янтарь ведь очень влияет… — Филиппов серьезно смотрел на Кролевского.

— На что? — с недоумением спросил тот.

— А на то! Потом узнаешь, да будет поздно!

Вениамин с недоверием смотрел на товарища, все еще не понимая, шутит он или говорит серьезно. Филиппов же не смог долго сохранять серьезное выражение лица и расплылся в улыбке.

— Ладно, Веня, пошли! Что тебе далась эта Янтарная комната? Увидел раз в жизни, и хватит!

Все это мгновенно пролетело в памяти Кролевского, пока Щербаков что-то говорил генералу Демину. Стряхивая с себя вдруг нахлынувшие воспоминания, Вениамин Дмитриевич как будто очнулся.

— …выделить для этого. Может быть, это не понадобится, но вы, Александр Семенович, все-таки выделите для этих работ полсотни солдат… Как вы думаете, товарищ Кролевский, этого хватит?

Тот, пока еще до конца не поняв, о чем идет речь, поспешил согласиться с первым секретарем:

— Конечно, хватит, Владимир Васильевич.

— Ну и хорошо. Товарищ Федоров, вас тоже прошу помочь. Организуйте все, как надо.

— Слушаюсь, Владимир Васильевич, все сделаем, поможем Кролевскому, — ответил, немного шепелявя, начальник УМГБ[22].

Вениамин Дмитриевич уже давно обратил внимание на то, что у Федорова много передних железных зубов, отчего его речь была иногда недостаточно внятной, но спросить главного чекиста о причине этого считал как-то неудобным. Вообще с Федоровым у Кролевского сложились хорошие отношения. Они были почти ровесниками и очень скоро перешли в личном общении на ты.

Щербаков нажал расположенную в крышке стола кнопку вызова и пригласил в кабинет своего помощника, с которым участники совещания встретились только что в приемной.

— Сергей Сергеевич, срочно подготовьте проект постановления бюро обкома по этому вопросу. Включите в комиссию еще Якубовича. Кролевский будет старшим… — И он посмотрел на Вениамина Дмитриевича. — Да, да, вам, товарищ Кролевский, теперь предстоит организовать всю работу. Дадим вам солдат. Вот… Федоров и Демин помогать будут… Но спрос будет с вас. Учтите, это не мое поручение и даже не поручение обкома. Это поручение товарища Сталина! Осознаете ответственность?

— Осознаю, Владимир Васильевич! Сделаю все, что…

— Ладно, не обещайте! Лучше больше сделать, чем сказать об этом. Еще Монтескье говорил: «Люди, которые мало делают, много говорят». Договорились?

— Да!

— Тогда все! С завтрашнего дня комиссия приступает к работе! Докладывать мне еженедельно! Все свободны. До свидания!

Поздним вечером первый секретарь Калининградского областного комитета ВКП(б) Щербаков подписал постановление.

Из Постановления бюро Калининградского обкома ВКП(б) от 14 декабря 1949 года

«О Янтарной комнате

Бюро Обкома ВКП(б) ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1. Поручить комиссии в составе: т.т. КРОЛЕВСКОГО (председатель), ДЕМИНА, ФЕДОРОВА, ЛАЗАРЕВА и ЯКУБОВИЧА приступить к розыску янтарной комнаты, вывезенной в Кёнигсберг немцами из Екатерининского дворца-музея.

2. Просить тов. ГОРБАТОВА A.B. выделить на 15–20 дней 60 солдат для производства раскопок и тов. ДЕМИНА 40 человек.

Секретарь обкома ВКП(б) В. ЩЕРБАКОВ»

Работа по поискам Янтарной комнаты началась буквально на следующий день после выхода постановления бюро обкома. Вскоре в Калининград приехали Анатолий Михайлович Кучумов и Александр Яковлевич Брюсов, а из Берлина для консультаций был приглашен референт Министерства просвещения Германской Демократической Республики доктор Герхард Штраус, бывший в свое время сотрудником Инспекции по охране памятников Восточной Пруссии.

Комиссия под руководством Кролевского вела интенсивный поиск сокровищ в развалинах Королевского замка и на других объектах города и области, используя для этого прикомандированные военные команды. Брюсов, снова оказавшись в городе, почувствовал, что ему очень трудно узнать облик даже ближайшей к замку местности, так как многие коробки и фронтоны зданий к этому времени обрушились или были взорваны ввиду опасности новых обвалов. Часть улиц уже была расчищена от груд обломков и щебня.

Вместе с членом комиссии инженером Якубовичем немецкий специалист облазил близлежащие к замку развалины, тщетно пытаясь натолкнуться на то здание, в котором видел когда-то вход в бункер. Безуспешными были также и поиски в руинах Королевского замка. Скудные результаты в виде обнаруженных осколков фарфоровых сервизов и серебряных бокалов да спрессованных пачек сгоревших документов Государственного архива Пруссии, которые буквально рассыпались в руках, не добавляли энтузиазма.

И все-таки тогда, в сорок девятом, еще «по горячим следам» первые поисковики пришли к выводу о том, что Янтарная комната, безусловно, сохранилась и укрыта, скорее всего, в одном из подземных сооружений Королевского замка или вблизи его. Об этом тогда достаточно красноречиво написал в своей записке Брюсов, раскаявшийся к тому времени в своем поспешном выводе о гибели Янтарной комнаты в огне пожара, охватившего замок.

Из записки Брюсова «Дополнительные предположения по поводу поиска Янтарной комнаты» от 25 декабря 1949 года

«1. Полагаю, что Янтарная комната сохранилась, так как:

а) на месте, где, по словам Роде, она хранилась (в Орденском зале) и где она якобы сгорела, оказались только следы сгоревших дверей от нее и не сохранилось ни кусочка от бронзовых частей ее;

б) другие сотрудники музея, бывшие в Кёнигсберге… ничего не знали о том, что комната сгорела, а это — невероятно;

в) по словам д-ра Штрауса (сказано 23.XII.1949 года в присутствии т. Кучумова), Роде перед смертью заявил, что Янтарная комната цела…

3. Комната могла быть скрыта в самом замке. Но при этом надо обратить внимание на следующее:

…при моих раскопках в 1945 г. двух комнат Художественного отдела, которым заведовал Роде, были найдены многие вещи большой художественной ценности, как, например, картины итальянских мастеров XIV в. Вещи лежали в помещении 1-го этажа в южном крыле здания, по-видимому, подготовленные к упаковке и переносу их оттуда, так как рядом стояли ящики, корзина и лежал упаковочный материал. Следовательно, только в самую последнюю минуту Роде собирался переместить эти вещи, но не успел… Даже очень ценные вещи до самого конца не были вывезены из замка (из отдела, которым заведовал Роде)…»

Уже тогда в комиссии Кролевского стали приходить к выводу о том, что Янтарная комната спрятана в подземельях Королевского замка и, скорее всего, в его южном крыле, а именно — в подвалах Прусского музея, или же в юго-восточной части замка, откуда вели, по разным данным, рыцарские подземные ходы под старый город. Но никаких точных данных на этот счет, конечно, не было.

С самого первого дня Кролевский почувствовал какое-то непонятное ему нежелание Федорова, начальника УМГБ, оказывать помощь в работе. Игорь Петрович, несмотря на дружеские отношения с Кролевским, неприязненно относился к этим поискам, считая их пустой тратой времени, бессмысленной и не имеющей никаких перспектив работой.

— Вениамин, чего ты лазаешь по этим развалинам? Комната сгорела! Это же установлено! То, что говорят тебе, — пустые россказни… — увещевал Кролевского Федоров.

— Да как же я могу, Игорь, ты же знаешь, поручение Сталина! С меня же спросят! Да потом, я все-таки думаю, что Янтарная комната не сгорела. Вот и Кучумов так думает, да и Брюсов теперь тоже…

— Да бредни все это! Я читал документы из Москвы! Там точно сказано: сгорела!

— Игорь, но ты все-таки покажи мне все, что у вас есть. Ты уже сколько здесь! Посмотри, может, чего найдешь, документы какие…

— Да все мы смотрели! Ничего у нас нет! Вениамин! Тебе школами надо заниматься, поликлинику новую открывать! А ты целыми днями на развалинах торчишь в замке!

— Тебе поручили мне помогать? Так помогай!

— А я и помогаю! Переводчика тебе дал? Дал! Нужно будет еще — дам еще! Но верить меня во всю эту чепуху не проси! И участвовать во всех этих ваших авантюрах я не хочу! Да и не могу! Нет у меня на это времени! Тут, понимаешь, со своими делами управиться надо, а ты! Шваль всякая бродит по лесам, дезертиры да предатели, пособников немецких каждый день ловим… Ладно, Вениамин, не приставай ко мне! Поручено тебе — делай! Но меня не трогай!

— Но, если что будет, Игорь, скажешь?

— Скажу! Но учти — ничего не будет! Кончай заниматься глупостями! Лучше закругли все так: мол, к сожалению, комната сгорела и искать ее смысла больше нет. А то найти ее — ты не найдешь, а по шее получить можешь! Так что думай сам!

Но Кролевский, несмотря на скептические замечания начальника госбезопасности и отсутствие пока каких-либо заметных результатов в работе, продолжал интенсивные поиски. Спустя полтора месяца он уже докладывал Щербакову о проделанной работе в специальном отчете.

Из Отчета о работах, проведенных по отысканию Янтарной комнаты в г. Калининграде в период с 13 декабря 1949 года по 1 февраля 1950 года

«По отысканию Янтарной комнаты в г. Калининграде и области проведена следующая работа:

1. В бывшем замке Прусских королей в г. Кёнигсберге:

а) разобраны завалы в южной и западной стороне замка 590 куб. м;

б) заложено шурфов в дворцовой части замка на глубину 3–4 метра (16);

в) заложено шурфов на всех подвальных помещениях северной и восточной частей замка на глубину от 4–5 метров — 24;

г) пробито кирпичных перекрытий — 11, разобрано стен и других конструкций —13, с выбросом строймусора 125 куб. м;

д) проведено взрывных работ 41 взрыв, израсходовано 150 кг тола;

е) проверена щупом (глубина до 3-х метров) берма[23] восточной, южной и северной сторон замка (190 проверок);

ж) проверка подхода электрокабеля к замку и внутри его — 470 пог. м.

2. В зданиях, расположенных вблизи с Королевским замком:

а) проведена проверка всех подвалов и обследована дворцовая площадь;

б) проведена проверка Имперского банка с проведением раскопов и взрывных работ;

в) обследовано 14 подвалов по ул. Штайндамм и ей смежных, причем обнаружен подвал, уходящий на 3 этажа вниз, полное обследование которого не произведено ввиду заполнения его на втором этаже проточной водой;

г) обследовано 6 подвалов у озера Шлосстайх[24].

3. Для проведения всех вышеперечисленных работ были привлечены 42 человека рабочих (солдат, саперов), подвижная электростанция и подвижная водонасосная станция.

4. Раскопки проводились без наличия документов, указывающих на точное или приблизительное нахождение Янтарной комнаты…

…несмотря на большой объем работ по раскопкам и розыскам, Янтарная комната не была найдена. Для получения сведений о местонахождении Янтарной комнаты приняты следующие меры:

а) получение сведений о Янтарной комнате у бывшего провинциального хранителя памятников Восточной Пруссии доктора Фризена. По его распоряжению доктор Роде (директор музея) упаковал в январе 1945 года Янтарную комнату;

б) получение сведений о Янтарной комнате у военного преступника Коха. Бывший генерал Кох находится в распоряжении правительства Польской республики. Кох также давал в свое время распоряжения об укрытии Янтарной комнаты;

в) получение сведений о Янтарной комнате у бывшего генерала германской армии Ляша[25]. Ляш, военнопленный, находится около Москвы. Ляш оставался до пленения его войсками Советской Армии комендантам города Кёнигсберга, мог знать, где спрятана Янтарная комната;

г) получение сведений о Янтарной комнате у военнопленного майора немецкой армии Еванского, который сейчас этапирован из Минска в Калининград. Бывший майор Еванский участвовал со своей командой в захоронении ценностей в Кёнигсберге в январе — марте 1945 года.

Прошу Вашего разрешения раскопки по розыску Янтарной комнаты временно прекратить до получения каких-либо наводящих сведений, хотя бы о приблизительном местонахождении Янтарной комнаты».

Уже тогда Вениамин Дмитриевич Кролевский понял, что без наличия более или менее конкретной информации о том, где следует искать Янтарную комнату, поиски обречены на провал. Можно перерыть все развалины в городе, осмотреть все доступные подвалы, проверить щупом громадные завалы кирпича и щебня, обследовать миноискателем груды обломков, но не добиться никакого результата, если нет хотя бы самого малого намека на то, где же, собственно говоря, следует вести поиски.

Вместе с тем очень скоро после начала развертывания поисковых работ такой намек был получен. И не от кого-нибудь, а от самого начальника УМГБ, который крайне скептически относился к поискам Янтарной комнаты.

Однажды уже где-то во втором часу дня в кабинете Вениамина Дмитриевича раздался телефонный звонок.

— Вениамин, привет! Как дела? Чем занимаешься? — услышал Кролевский в трубке знакомый голос Федорова.

— Здравствуй, Игорь. Как чем занимаюсь? Готовлюсь к областной партконференции. Уже скоро — десятого числа же!

— Знаю, знаю! А как с твоими поисками? Янтарную комнату, случаем, не нашел?

— Нет пока! Но мы сейчас…

— Вениамин, — прервал Кролевского Федоров, — слушай! Мы тут неподалеку обнаружили один немецкий бункер. Я сейчас еду смотреть его. Ты как? Если хочешь, поехали вместе. Думаю, тебе будет интересно!

— Сейчас? — Кролевский посмотрел на часы, оценивая свои возможности оторваться от дел. На шестнадцать он назначил начальнику Управления кинофикации, а в пять — уже заведующему облздравотделом. «Ладно, надо позвонить и перенести, ведь не каждый же день находят бункер! А Федоров вообще приглашает первый раз!» — подумал Вениамин Дмитриевич и, обращаясь к Федорову, спросил:

— За пару часов успеем?

— Да успеем. Я же говорю — это совсем недалеко. К северу от Калининграда.

— Ладно. Я готов. Где встречаемся?

— Я заеду за тобой через… двадцать минут. Идет?

— Идет!

Через полчаса они уже ехали на федоровской «Победе», сопровождаемой юрким ГАЗ-67 с охраной. Мимо мелькали пригороды Калининграда. Шел снег с дождем. Было сыро и зябко. Февраль пятидесятого года выдался, как это часто бывает на Балтике, сырым и малоснежным.

— Понимаешь, вчера вечером мне сообщили, что недалеко от шоссе в лесочке местные мальчишки обнаружили немецкий бункер. Знаешь, они же тут лазают по всем развалкам, собирают оружие, патроны, порох. Беда! Только в прошлом месяце уже подорвались по области восемь человек! И все ребята от восьми до четырнадцати лет! Трое умерли!

— Да, я слышал об этом! А что за бункер? Что-нибудь там нашли?

— Это типичный бункер диверсантов из «Вервольфа»… Была у гитлеровцев такая организация в конце войны… Ну, в общем, двое мальчишек раскапывали траншею, немецкую. А там, видимо, бомба упала или снаряд разорвался. Воронка рядом большая. Они раскопали немножко, смотрят — дыра. Один залез внутрь, а там автоматы немецкие, ящики с патронами, всякое снаряжение, а главное… Знаешь, что там было?

— Что?

— Консервы! Много ящиков немецких мясных консервов! Они, конечно, открыли банки, наелись вдоволь. Могли ведь отравиться! Кто знает, из чего немцы их готовили?

— Да нет, думаю, немцы плохих не делали. Я как-то ел трофейные консервы — очень хорошие!

— Ну, может быть! Вот на этих консервах они и погорели! Принесли целый мешок домой, а родители спрашивают: «Откуда взяли?» Пришлось рассказать. А когда отец одного парня посмотрел, понял, что дело серьезное, и сообщил нам…

— Понятно! Ну а какое это отношение имеет к Янтарной комнате?

— Никакого.

— Тогда зачем ты меня сорвал? У меня времени и так мало.

— Подожди, узнаешь! Да, кстати, Кролевский! Я хочу давно тебя спросить: откуда у тебя такая фамилия? Почти как «Королевский»? От «короля», что ли? Ты благородных кровей, что ли?

— Нет! Не от «короля», а от «кролика»!

— От «кролика»? Как это? Расскажи! А то ведь я все равно узнаю!

— Дело было так: в 1855 году, ты знаешь, была война с турками. Севастопольская оборона. И вот в этой севастопольской обороне участвовал мой прапрадед Василий Иванович Кролик. Он был бомбардир. Крепостной с Воронежской губернии. Он очень отличился в бою, и его наградили солдатской медалью Георгия Победоносца первой степени. И когда вручали ему эту медаль… Уже Корнилова не было, он погиб, Нахимова тоже не было, он был ранен… И вот кто-то из адмиралов сказал: «Герой не может быть трусом. Василий, с сего числа твоя фамилия будет „Кролевский“! Повтори!» Тот ответил: «Слушаюсь, ваше благородие!» После у него оторвало ногу, он лежал в госпитале в Одессе, а потом…

— Извини, Вениамин, мы уже подъезжаем! Доскажешь потом. Ладно?

— Да я все уже рассказал.

— Ну и хорошо! — И, обращаясь к шоферу, Федоров строгим голосом приказал: — Заезжай прямо туда, по лесной дороге… Видишь, там наш солдат стоит? Давай!

Машина, подскакивая на ухабах, заехала в лес, но через пару сотен метров остановилась. Глубокая воронка, заполненная водой, преграждала им дорогу.

— Здесь, товарищ полковник, придется выйти, дальше не проехать, — сказал водитель Федорова.

Они выбрались из машины. Автоматчики из ехавшего сзади автомобиля уже вышли, двое из них продвинулись вперед по лесной дороге. Федоров и Кролевский пошли вслед за ними.

Бункер оказался совсем небольшим — как стандартное немецкое бомбоубежище. Бомба действительно, видно, попала рядом с траншеей и обрушила ее бруствер, обнажив открывшийся лаз куда-то в глубь земли. Лаз был неширокий, но достаточный для того, чтобы в него протиснуться. Похоже, что солдаты несколько расширили проход, чтобы можно было забраться вовнутрь и осмотреть бункер.

— Товарищ полковник, оружие, боеприпасы — все достали. Внутри саперы тщательно все проверили — не заминировано, — доложил лейтенант-особист в добротной серой шинели.

— Хорошо проверили? А то… — Федоров с улыбкой посмотрел на Кролевского. — Зампредисполкома еще подорвем!

— Нет, товарищ полковник, все тщательно проверено!

Рядом на разостланных кусках брезента было выложено с полсотни девятимиллиметровых автоматов МР-40, десяток штурмовых винтовок STG-44, называемых у немцев «штурмгевер», несколько пулеметов MG-42, целая гора «панцерфаустов» и даже четыре мощных реактивных противотанковых ружья кумулятивного действия «панцершрек» с более чем полутораметровыми трубами и большими щитками. В четырех ящиках лежали, упакованные в промасленную бумагу, ручные гранаты М-24 с длинной деревянной рукояткой и яйцевидные осколочные гранаты М-39.

— Ты видишь, сколько здесь этого добра? Целый арсенал! Хорошо хоть, что мальчишки ничего не растащили!

— Да! Такого количества оружия я со времен училища не встречал.

— А ты в каком учился?

— В артиллерийском. В Томске.

— А потом где служил?

— В Иркутске. Но по состоянию здоровья был уволен…

— Болел много?

— Да нет! Однажды мы шли в левом боковом охранении, наш Т-26 пополз во время дождя, опрокинулся… Погиб механик-водитель. А мне… домкратом ли, то ли чем еще… в общем, поломал себе позвоночник. Четыре месяца провалялся в госпитале в Иркутске, потом…

Лейтенант, обращаясь к Федорову, прервал рассказ Кролевского:

— Товарищ полковник, провизию выносить?

— Выноси, выноси! — скомандовал тот.

Шестеро солдат в бушлатах, встав в цепочку, стали передавать ящики и коробки с продовольствием, которые крайний укладывал тут же, рядом с оружием и боеприпасами. Чего тут только не было! Банки мясных консервов, аккуратно обернутые в промасленную бумагу, множество чуть-чуть покрытых плесенью деревянных ящичков, похожих на посылочные, несколько больших бидонов-контейнеров с чем-то маслянисто-липким, какие-то коробки и мешочки, завернутые в резиновую упаковку с аккуратными алюминиевыми бирками. Из подземного сооружения солдаты, помогая друг другу, выкатили три железных бочонка и множество канистр с горючим.

— А это уже не продукты, — проговорил Федоров, указывая на герметично защищенный металлический ящик-сейф, который тащили два солдата. — Это, скорее всего, документы. Разбирать будем в управлении.

— Товарищ полковник, помните, мы в таких же сейфах на объекте под Гвардейском обнаружили солдатские и офицерские книжки, продаттестаты, справки из эвакогоспиталей, командировочные предписания нашего образца. А еще там были всякие документы вермахта для гражданских лиц, восточных рабочих и военнопленных… — промолвил лейтенант.

— Да помню, конечно. Это был такой же объект «Вервольфа». Только этот, похоже, будет немного поменьше, да?

— Так точно, товарищ полковник. Там и устроено все было более основательно — и сам бункер глубже, метрах в трех от поверхности, и оснащение всякое там было… дизель, вентиляция… А какие там были автоматические люки! А здесь…

— Что здесь? Здесь тоже… Вон сколько оружия хранилось! А радиостанция есть?

— Есть. Две. Но полностью упакованные в чехлы. Мы их специально не выносили… пока… — И он посмотрел на заместителя председателя облисполкома, прибывшего вместе с начальником управления. — И кодовые таблицы, и все…

— Ладно, потом! В Управлении разберемся! — перебил его Федоров. И, обращаясь к Кролевскому, сказал: — Вот видишь, Вениамин Дмитриевич, сколько находок! А позвал я тебя все-таки за другим. Лейтенант, покажи-ка рамки!

— Слушаюсь, товарищ полковник.

Лейтенант отошел в сторону, приподнял наброшенный на кучу каких-то предметов край брезента и что-то взял в руки. Сначала Кролевский не понял, что это. И только тогда, когда лейтенант подошел к ним, он увидел: в руках особиста — резная багетовая рамка. Самого же полотна не было видно.

— Вот, полюбуйся! — Федоров протянул ему рамку размером с большую папку. Позолота, покрывающая рельефный орнамент багетовой рамки, немного поблекла, но все еще сохраняла блеск. Кролевский повертел в руках рамку, затем перевернул ее и только тут увидел, что с обратной стороны торчат ошметки холста. Было видно, что ткань грубо вырезали ножом, не удосужившись даже вынуть картину из багета. Кролевский в недоумении посмотрел на Федорова.

— Да, да. Это картины. И кто-то вырезал полотна из рам. Там таких рамок двадцать семь…

— Двадцать шесть, товарищ полковник, — поправил лейтенант из Особого отдела.

— Не важно! Главное, кто-то вырезал картины уже после того, как бункер был законсервирован…

— Может быть, это пацаны… ну, которые обнаружили бункер? — предположил Кролевский.

— Нет, вряд ли. Ребят мы уже всех допросили. Они только ели консервы и шоколад. Даже оружие не тронули! А картины лежали в дальнем углу… Как они лежали? — Федоров обратился к лейтенанту.

— Товарищ полковник, они были, видимо, сложены в деревянные ящики. Там в нише лежат обломки досок, много войлока и обрывки прорезиненной ткани. Там и лежали эти рамки навалом…

— Понимаешь, Вениамин, наверное, кто-то из «вервольфов» уже после окончания боевых действий вытащил картины из ящиков, вырезал их из рамок и забрал с собой! — предположил Федоров.

Кролевский, все еще не выпускающий из рук багетовую рамку, снова внимательно стал осматривать ее с обратной стороны и, к своему удивлению, обнаружил на тыльной стороне надпись. Черной тушью на дереве проглядывала вереница готических букв.

— Вы не можете перевести? — Кролевский протянул лейтенанту рамку.

— «Карло Чинжани (1628–1719). Аполлон и Дафния», — прочитал лейтенант. — Так это была не немецкая, а итальянская картина… Тут еще цифры стоят. Наверное, инвентарный номер…

— Вот видишь, Вениамин Дмитриевич, что мы нашли! А ты копаешься на развалинах замка, где уже все насквозь перерыто. Ищешь эту Янтарную комнату, от которой остались одни угли… Ну, в общем, ты знаешь мое отношение!

— Да, Игорь Петрович, знаю. Но эта находка лишний раз подтверждает, что…

— Да ничего она не подтверждает! Немцы прятали свои ценности, экспонаты там всякие, картины и золото везде, где можно. Сколько люди находят по подвалам да по чердакам всякого барахла… Ну не только барахла, ценности тоже находят. Видно, перед тем, как сдать город, они попрятали кое-что и в бункерах. Правда, такие находки… — Федоров кивнул на рамку. — Мы встречаем впервые.

— Разрешите, товарищ полковник? — неожиданно проговорил лейтенант. — Нашли тогда еще… помните, там, в леспромхозе под Нестеровом… целый ящик с серебряными подсвечниками, шкатулками всякими, часами… Он тоже в бункере был. И совершенно не тронут!

— Помню. Но это, уважаемый Вениамин Дмитриевич, — уже обращаясь к Кролевскому, холодно проговорил Федоров, — не имеет, как вы говорите, никакого отношения к Янтарной комнате, которую вы ищете! Поехали! Мне все ясно!

Через несколько минут они уже двигались в обратный путь. Федоров, наверное, отягощенный своими непростыми заботами, молчал. Молчал и Кролевский, из головы которого все никак не уходила картина увиденного: заснеженный лес, разрытая траншея, черный провал бункера, разложенные на брезенте находки и, конечно, позолоченная багетовая рамка с вырезанным из нее полотном итальянского художника Чинжани.

«О чем говорят эти находки? — думал Кролевский. — Может быть, о том, что надо искать не только Янтарную комнату, но и множество других награбленных гитлеровцами ценностей, пропавших в огне войны? Хотя товарищ Сталин говорил только о Янтарной комнате и спрос с нас… с меня… будет только за нее!»

— Вениамин, видишь, мы уложились всего за полтора часа. Теперь можешь продолжать готовиться к партконференции, — прервал размышления Кролевского Федоров. — Советую тебе: бросай искать эту комнату, будь она неладна! Столько времени потеряешь, а не найдешь! Лучше занимайся делом… школами, клубами, ну там еще… больницами. Пользы больше будет! А нам если что попадется, сразу сообщим тебе!

— Игорь, у меня поручение, и я буду работать. А за обещание помочь — заранее спасибо!

Уже снова сидя в своем кабинете на втором этаже и просматривая поступившую почту, Кролевский все никак не мог отделаться от того, что не может поймать, ухватить какую-то невнятную, все время ускользающую от него мысль. Она вертелась где-то рядом, не давая сосредоточиться на документах.

Он встал, подошел к окну, отдернул штору и, всматриваясь в сгущающиеся сумерки, задумался. Раздался громкий бой напольных часов. Снова промелькнули в голове картина увиденного рядом с обнаруженным гитлеровским бункером, рассказ особиста о находках, ироничные замечания начальника УМГБ. И только тут наконец Кролевского осенило: «А может быть, Янтарная комната спрятана совсем не в подвалах Королевского замка, а в каком-нибудь бункере, расположенным рядом с ним? В одном из бункеров, подготовленных фашистами для диверсионных отрядов „Вервольфа“? Ведь кто-то спрятал же в таком же бункере картины и серебряные изделия? Кто знает, сколько таких бункеров скрыто в толще калининградской земли?»

Рассуждая так в далеком 1950 году, Вениамин Дмитриевич Кролевский, конечно, не знал, насколько он был тогда близок к истине. Как не знали этого и те люди, которые еще многие десятки лет после него вели поисковую работу на территории Калининградской области.

Глава 2

«СМЕРШ» против СД

Буквы на толстой глянцевой бумаге ложились ровными четкими строчками. После того как машинистка второго отдела управления контрразведки «СМЕРШ»[26] Катя Скоморохова сменила ленту на пишущей машинке, документы стали получаться еще более аккуратными и, можно даже сказать, красивыми. Катя вообще много внимания уделяла правильному расположению текста на листе, старалась, чтобы ее работа всегда выглядела надлежащим образом. За это ее раньше не раз хвалили в штабе фронта, а теперь здесь, в Управлении контрразведки Земландской группы войск, она считалась образцовой машинисткой, и даже такой строгий и скупой на похвалу начальник, каким был подполковник Ратнер, один раз поставил ее в пример, сказав: «Если за дело возьмется наша Катюша, то документ не стыдно будет отправить самому товарищу Сталину». Лучшей похвалы Катя не могла себе и представить.

Через полуоткрытое окно в комнату проникали весенние запахи талого снега и согревающейся земли. Лучи солнца наполняли комнату таким ярким светом, что хотелось зажмуриться, отложить все в сторону, слегка потянуться и предаться мечтам о ближайшем будущем. Война подходила к концу, и теперь все Катины мысли были о том, что скоро наступит день, когда можно будет сбросить эту опостылевшую военную форму, надеть легкое, воздушное платьице и снова стать той хрупкой и миловидной девочкой, какой была всего три года назад.

— Катя, не отвлекайся! — Строгий голос подполковника вернул ее на грешную землю. — Мы должны напечатать документ до обеда. Генерал вызывает меня ровно в три. Будь повнимательнее, — добавил он, слегка улыбнувшись, и продолжил диктовать.

Из Докладной записки о результатах розыска агентуры противника органами контрразведки «СМЕРШ» Земландской группы войск в марте 1945 года

«…Разведывательные и контрразведывательные органы противника, организации фашистской партии и молодежи, командование „фольксштурм“[27], штурмовых и СС частей и отрядов и особенно разведорган „Вервольф“ еще до вступления войск Красной Армии на территорию Восточной Пруссии заблаговременно подготовили отряды диверсантов, террористов, разведчиков, которые были оставлены на оседание с задачей — развернуть активную подрывную работу в тылах Красной Армии на случай отступления немецких войск. Подготовка и комплектование диверсионно-террористических групп осуществлялась в различных пунктах Восточной Пруссии…»

Начальник отдела, время от времени перебирая стопку исписанных мелким почерком листов, диктовал, четко выговаривая слова, делая паузы в необходимых местах, для того чтобы машинистка могла расставить все знаки препинания и не допустить ошибки.

Впрочем, подполковник Ратнер знал, что Катя даст фору по грамотности многим не только в отделе, но и в управлении контрразведки. Три курса филфака МГУ не прошли даром, да и любовь к литературе развила у Кати чутье к тому, как правильно написать то или иное слово, какой оборот употребить, где расставить знаки препинания. К Кате, как к палочке-выручалочке, прибегали девчонки со всего управления: «Кать, как пишется „деслоцируется“ или „дислоцируется“»? «А „в пути“ пишется вместе или раздельно?».

Из Докладной записки о результатах розыска агентуры противника органами контрразведки «СМЕРШ» Земландской группы войск в марте 1945 года

«…Для диверсионно-террористической деятельности используются члены фашистской партии и гитлерюгенда[28], фолькештурмовцы, военнослужащие немецкой армии, в частности, из СС и штурмовых частей, оставляя или перебрасывая их под видам гражданского населения, не успевшего эвакуироваться, с установкой привлечения для подрывной работы лиц из гражданского населения, военнослужащих немецкой армии, оставшихся в окружении…»

Подполковник Ратнер диктовал текст докладной записки комиссару государственной безопасности второго ранга Абакумову — начальнику Главного управления контрразведки «СМЕРШ» о результатах работы контрразведчиков Земландской группы войск.

Управление контрразведки «СМЕРШ» размещалось в особняке, чудом уцелевшем среди многочисленных развалин небольшого немецкого городка, расположенного всего в каких-нибудь сорока километрах от Кёнигсберга — этого «логова фашистского зверя», блокированного нашими войсками со всех сторон еще в конце января. Впрочем, в сторону Пиллау — крупного порта и военно-морской базы на Балтике — немцам удалось пробить узкую брешь, в которую устремились тысячи жителей окруженного города. Повозки и конные фуры, грузовики и автобусы, толпы людей, тащащих, толкающих впереди себя, катящих за собой тележки, коляски, санки и просто ящики со своим скарбом, — все это смешивалось с липким снегом, как никогда обильно выпавшим в это время. Постоянные бомбежки и непрекращающиеся артобстрелы превращали следующие по заснеженной дороге колонны в сплошное месиво искореженного металла, расщепленного дерева, рассеянных повсюду вещей и валяющихся по обочинам трупов в самых причудливых позах.

Появлялись все признаки агонии блокированного города. Наступал завершающий этап битвы в Восточной Пруссии.

Из приоткрытого окна доносилось эхо глухих разрывов. Наши самолеты бомбили сосредоточение войск на ближних подступах к Кёнигсбергу и морские транспорты в Пиллау. К этим звукам за годы войны Катя привыкла настолько, что, казалось, не замечала их вовсе. Тем более что сейчас все было довольно далеко от того места, где сейчас размещался «штаб». Именно так называли все сотрудники место дислокации управления контрразведки. Так было привычнее, понятнее и не так угрожающе.

Ближе к обеду они наконец закончили печатание докладной записки. Подполковник аккуратно сложил свои бумажки, а Катя, бережно вытащив из машинки последний напечатанный лист и подколов к одиннадцатистраничному докладу синюю копирку — в управлении строго следили за соблюдением всех правил секретного делопроизводства, — отдала свою работу Ратнеру.

— Катюша, ты, как всегда, все делаешь быстро и аккуратно. Молодец! — похвалил подполковник. — Можешь отдохнуть, а то вечером у нас будет очень много работы. Ребята взяли несколько немецких агентов. Будем работать на допросах.

— Разрешите идти? — Катя, вся засияв от вдруг появившегося свободного времени, вытянулась перед подполковником.

— Иди!

Катя задержалась на несколько минут в просторном холле на первом этаже виллы. Несмотря на то что часть мебели была, по-видимому, вынесена отсюда, для того чтобы уступить место массивным металлическим шкафам, которые были завезены сразу после размещения управления контрразведки, помещение еще хранило в себе черты торжественности и незаурядности.

Полукругом сходящая вниз лестница с резными перилами, паркетный пол, совсем недавно очищенный от битого стекла и штукатурки, два массивных, обитых синей материей с золотым узором кресла с экзотическими подлокотниками по обеим сторонам спинки. В центре холла — изящный столик с витыми ножками, соединенными внизу тонкими перекладинами.

На фоне этого странно смотрелся угловатый письменный стол с облезлыми краями и ободранной, выцветшей зеленой материей на верхней крышке. За столом сидел дежурный офицер. Перед ним на столе стояло пять-шесть полевых телефонных аппаратов, на подоконнике громадного окна, забитого фанерой, — радиостанция, которую все называли ласково «эр-бэ-эмкой». Старший лейтенант Ланцов — именно он сегодня дежурил по «штабу» — вопросительно посмотрел на Катю, остановившуюся в задумчивости посреди холла.

— Что, Катюха, подполковник отпустил?

— Да, пойду пройдусь. А то уже надоело сидеть взаперти.

— Далеко не уходи. Фронт рядом. Вчера здесь, на окраине, на чердаке поймали «гитлерюгенда». Молодой, звереныш! Хотел жахнуть из «фауста»[29] по нашей колонне. Еле скрутили. Кусался, гад! Ребята хотели тут же расстрелять, да майор Терещенко не дал. Пацан, говорит, еще. Накостыляли ему по шее и вышвырнули на улицу. А он не убегает, скулит… Я бы его, конечно, кончил. Сколько волка…

— Тебе бы, Ланцов, только убивать! — перебила его Катя. — Война скоро закончится, что делать будешь? Ты ж ничего другого не умеешь! Допросы да вопросы! Да в расход пустить! Скучный ты человек!

— Сержант Скоморохова! Как разговариваешь со старшим по званию?!

— Подумаешь! Иди ты!

Ланцов даже привстал из-за стола от такой наглости. Наверное, он хотел что-то еще сказать, может быть, даже выругаться, но Катя, сорвав с вешалки шинель, выбежала на улицу, громко хлопнув входной дверью. Часовой, стоящий с наружной стороны, с удивлением посмотрел на девушку, неожиданно выскочившую из дома.

Перед двухэтажной виллой с внешней стороны каменной ограды стояло два «студебекера» и черный «виллис». Чуть поодаль сбились в кучу солдаты, одетые кто в шинели, кто в ватники. Слышался голос одного из них, прерывающийся время от времени громким хохотом. Вся земля вокруг дома была вытоптана солдатскими сапогами, снег уже сошел, хотя кое-где, особенно в тени вдоль стен, были видны оставшиеся корки тающего льда. Деревья с ободранными, израненными стволами были еще голыми, вокруг них земля была усеяна упавшими ветками и сучьями — все это говорило о прошедшем здесь совсем недавно свинцовом дожде.

Катя повернула за угол. Около массивного сарая из красного кирпича стояла пятнистая «летучка» — радиостанция управления. Повсюду небрежно болтались нити телефонных проводов. Похоже, связисты поленились аккуратно зацепить их за ветки деревьев или закрепить на крыше сарая. Никто уже не рассчитывал надолго задержаться в этом городке. Впереди был Кёнигсберг, и все со дня на день ожидали нового мощного наступления.

Из сообщения Советского Информбюро от 29 марта 1945 года

«…Войска 3-го Белорусского фронта 29 марта завершили ликвидацию окруженной восточнопрусской группы немецких войск юго-западнее Кёнигсберга.

За время боев с 13 по 29 марта немцы потеряли свыше 50 000 пленными и 80 000 убитыми, при этом войска фронта захватили следующие трофеи: самолетов —128, танков и самоходных орудий — 605, полевых орудий — свыше 3500, минометов — 1440, пулеметов — 6447, бронетранспортеров — 586, радиостанций — 247, автомашин — 35 060, тракторов и тягачей — 474, паровозов — 232, железнодорожных вагонов — 7673, складов с боеприпасами, вооружением, продовольствием и другим военным имуществом — 313…»

Со стороны прилегающего к дому сада показалась группа немецких солдат, сопровождаемых конвоем. Несколько автоматчиков вели семерых немцев в расстегнутых грязно-серых шинелях, под которыми виднелась советская форма. Все были без шапок. Грязные, небритые лица, тусклые, потухшие взгляды, походка, как у пьяных. У самого молодого из них был сильный кровоподтек под глазом, разбиты губы. По всему было видно, что этому немцу изрядно досталось в момент пленения. Несмотря на то что немцы были одеты в советское обмундирование, именно эти признаки выдавали в них деморализованных солдат некогда сильного противника.

Катя проводила пленных равнодушным взглядом. Сколько она насмотрелась их за последние годы. Только раньше многие из них были другими, какими-то напыщенными, что ли, высокомерными. А сейчас почти все пленные были одинаковые — с обреченными взглядами, со смертельной тоской в глазах и каким-то полным безразличием к окружающему. Теперь даже самому последнему глупцу было ясно, что война проиграна, что Германию постигла самая большая, какую только можно представить, катастрофа, что удел немцев теперь — сполна испить горькую чашу побежденных.

Конечно, Катя не могла знать, что мимо нее только что провели оставшихся в живых из состава немецкого диверсионно-разведывательного отряда, действовавшего в тылу наших войск. Этот отряд нарвался ночью на одну из оперативно-разыскных групп отдела контрразведки «СМЕРШ», выброшенную в лесной массив около поселка Шёнвальде после того, как были получены данные о возможном нахождении в ближних тылах частей сорок третьей армии вражеских лазутчиков.

Из дневниковых записей Йозефа Геббельса[30] от 27 марта 1945 года

«…Я занят сейчас организацией в широких масштабах так называемой акции „Вервольф“. Целью этой акции является организация партизанских групп в областях, занятых противником. Больших приготовлений к этому еще не сделано. Данное обстоятельство объясняется тем, что военные действия на западе развертывались с такой стремительностью, что у нас вообще не было для этого времени. Но, кстати, ведь и в занятых нами в свое время вражеских областях дело обстояло так же; партизанская деятельность разворачивалась лишь спустя некоторое время, но потом нарастала скачкообразно…»

Бой был недолгим. Немецкие диверсанты, забаррикадировавшись в полуразрушенном доме, отчаянно отстреливались от наседающих на них советских солдат. Через полчаса на двух грузовиках к нашим прибыла подмога, солдаты выкатили на прямую наводку пушку. Немцам стало ясно, что этот дом на окраине поселка станет через несколько минут для них могилой, и они решили прекратить сопротивление. Два одиночных выстрела, прозвучавшие в стенах дома и утонувшие в шуме перестрелки, свидетельствовали о том, что часть диверсантов сделали свой выбор. Как-то неожиданно выстрелы из оконных проемов и проломов в стенах дома прекратились, наступила небольшая пауза, после которой кто-то из немцев отчетливо крикнул по-русски: «Сдаемся! Не стреляйте!»

— Выходи, фашисты, по одному! Вафэн хинлегэн![31] — громко крикнул старший группы.

Через несколько минут в провале, бывшем некогда дверным проемом, показались фигуры в шинелях. Все диверсанты были одеты в советскую военную форму. Выходя из дома, каждый из них бросал оружие на землю, обхватывал руками затылок и медленно, не без опаски двигался в сторону готовых открыть шквальный огонь солдат оперативно-разыскной группы.

Когда первый из них, с лейтенантскими погонами на шинели, поравнялся с нашими автоматчиками, рослый сержант, зло выругавшись, сильно размахнулся и ударил диверсанта по лицу.

— У-у! Сука! Погоны еще наши надел! — с ненавистью в голосе проговорил он.

Немец отшатнулся, схватился рукой за щеку. Из носа и разбитой губы брызнули струйки крови. Он промычал что-то нечленораздельное и вдруг, изловчившись, выдернул из-за голенища сапога кинжал с массивной ручкой и тонким лезвием.

Никто ничего не успел толком понять — и сержант в один миг рухнул бы, схватившись за перерезанное от молниеносно и профессионально нанесенного удара в горло, если бы не молодой солдатик, быстро среагировавший на неожиданное движение немца. Автоматная очередь прошила грудь диверсанта, и он, покачнувшись, рухнул плашмя с высоко вытянутой рукой, сжимающей кинжал, всего в полуметре от сержанта. Тот стоял бледный как мел.

Словно очнувшись, сержант с ненавистью выпустил в труп врага длинную очередь из своего ППШ[32], превратив безжизненное тело врага во что-то омерзительно хлюпающее и расползающееся по мокрой земле. Остальные немцы в животном страхе сбились в кучу, ожидая неизбежной расправы.

Командир оперативно-разыскной группы лейтенант Михайлов, брезгливо пошарив в карманах пропитанной кровью гимнастерки убитого, достал оттуда документы: небольшую серую книжечку с надписью «Народный Комиссариат Обороны СССР» — удостоверение личности, вещевую книжку офицера Красной Армии и два временных удостоверения о награждении медалями «За боевые заслуги» и «За отвагу».

— Ясно! — ни к кому не обращаясь, проговорил лейтенант. — Задержанных обыскать и в машину! Прозоров, — обратился он к сержанту, еще не пришедшему в себя, — обеспечь надежную охрану и не делай больше глупостей! Понял?

Сержант, как будто очнувшись, привычно ответил:

— Есть, товарищ лейтенант.

Через час захваченных диверсантов затолкали в темный и насквозь продуваемый сарай на самой окраине небольшого немецкого городка, расположенного на берегу реки Дейме[33]. Обе двери, закрытые на тяжелые железные засовы, сторожили солдаты из взвода охраны, приданного управлению контрразведки «СМЕРШ».

Стылая мартовская ночь давала о себе знать. От кирпичных стен сарая веяло ледяным холодом, и только в самой середине, там, где были свалены в кучу какие-то доски, казалось, было чуть теплее. Пахло сыростью, гнилью и еще чем-то, похожим на мазут. Ночь была темная. Разглядеть очертания помещения в наглухо закрытом пространстве было абсолютно не возможным.

Немцы, плотно прижавшись друг к другу, сидели на досках. Никто не спал. Да и спать в таком холодище было невозможно. Один из пленников, правда, полулежал, привалившись головой к опоре стропил. Закрыв глаза, он время от времени стонал, сжимая раненую руку. Русская медсестра перевязала ее, когда их доставили в поселок. Но боль после этого не утихла, а даже усилилась. Все были подавлены и молчали, считая, что участь их достаточно определенна. Некоторые из них уже не раз побывали в тылу советских войск и знали, что русские смертельно ненавидят предателей и шпионов. То, что с ними не расправились сразу после боя, ничуть не говорило о том, что диверсантам удастся избежать смерти. «Допросят, а потом расстреляют», — примерно так думая каждый.

— Ну, что, кажется, попались! — сказал один из них. — Мирус, ты проспорил мне ящик французского коньяка! Но, кажется, расплачиваться со мной будут уже русские. Ты слышишь меня?

В ответ не раздалось ни возгласа. Все молчали, и только раненый продолжал тихо и жалобно стонать.

— Мирус! Дерьмо! Ты что, оглох?

— Заткнись! Оставь меня в покое! Скоро русские начнут допросы, и ты еще сможешь блеснуть своим красноречием. Они подпалят твои тараканьи усы!

Кто-то в темноте слегка усмехнулся.

— А, это ты, Иоганн! Чего ржешь? Твоя шкура ничуть не дороже моей! На месте русских я за нее не отдал бы и пфеннига!

— Копейки!

— Что-о-о?

— Копейки, говорю.

— А, иди ты в з…!

Наступила долгая пауза. Никто не хотел ни о чем говорить. Все было предельно ясно. Война подходит к своему концу. Германия в руинах. Русские не сегодня завтра возьмут Кёнигсберг. Впереди — самое лучшее — сибирские лагеря, но скорее всего — пуля в затылок у стены любого сарая, может быть, этого самого, в котором они коротают свою первую ночь пленников.

Тот, что начал разговор, встал, похлопал себя занемевшими от холода руками по бокам и сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, как будто разминался на занятиях по физической подготовке. Тихим голосом, почти шепотом, но так, чтобы слышали все, он сказал:

— Мне глубоко плевать, что каждый из вас скажет на допросе у русских. Тем более что это не имеет теперь никакого смысла…

— Но, господин шарфюрер[34], долг чести…

— Заткнись, Мирус! Ты не на собрании молокососов из гитлерюгенда!

— Господин шарфюрер…

— Я сказал, заткнись! Тут нет шарфюреров! Здесь есть только солдаты вермахта! Ублюдок! Ты первый всех сдашь! Из-за своей глупости!

Раздался какой-то клокочущий звук, и послышалась возня в том месте, откуда доносился шепот человека, которого назвали шарфюрером.

— Ах ты, скотина! — громко вскрикнул он.

Все услышали глухой удар и звук, будто кто-то со всего размаху швырнул на пол тяжелый мешок.

По всей видимости, возню внутри сарая услышали и часовые, стоящие снаружи. Один из них сильно стукнул прикладом в дверь и громко крикнул:

— Эй, фрицы! Не орать! Руэ![35] Буду стрелять!

Немцы притихли, понимая, что русский шутить не будет и может дать очередь через дверь. Теперь молчание воцарилось надолго.

Вдали слышались гул канонады, эхо отдельных взрывов, протяжный звук летящих далеко самолетов. Где-то на окраине поселка отчетливо простучала трель автоматной очереди. Мартовская ночь на подступах к Кёнигсбергу была тревожно-жуткой, готовой в любую минуту разорваться грохотом взрывов и громом артиллерийских орудий.

Спустя некоторое время шарфюрер снова заговорил приглушенным голосом, почти шепотом, но теперь уже совсем другим, примирительно-доверительным тоном:

— Камрады, так вышло, что мы заканчиваем войну в этом вонючем сарае. Завтра, быть может, нас всех расстреляют. Каждый в этой ситуации выплывает сам. Вы можете рассказывать русским все, что заблагорассудится: говорить правду, болтать чушь о том, что вы всегда сочувствовали коммунистам и пошли в диверсионный отряд только для того, чтобы перейти на сторону русских. Скажу сразу, можете поверить мне на слово, русских вы не проведете. Они уже давно не верят в пролетарский интернационализм немцев и готовы растерзать любого, кто им кажется «истинным фашистом».

Говоривший замолк, как будто подбирая слова для убедительности. Затем зашептал снова:

— Но я хочу всех предупредить, особенно тебя, Хорст Мирус. Не дай бог, если вы проговоритесь об объекте «Б-Зет»! Уверяю вас, что у СД руки достаточно длинные, чтобы дотянуться до вас и сюда. Если русские сохранят вам жизнь и пойдут на перевербовку, то это не значит, что вы спасены. Вспомните Фингера! Русские выудили из него все, что могли, заставили его стать предателем, но горло ему перерезали все-таки ребята из СД!

— Господин шарфюрер, не надо нас убеждать в этом. Большинство из нас не первый раз на задании. Мы уже повидали всякое. Да и испугать нас, наверное, уже нельзя… — проговорил кто-то из прежде молчавших. — Кроме того, все кончено. Вы все это знаете. Германия погибла. И нет смысла жить…

— Эрнст, ты всегда был отменным философом. Только именно из-за вас, интеллигентов, Германия оказалась в дерьме. Фюрер открыл для всех нас дорогу в будущее, а вы своей болтовней и вечным нытьем привели народ к гибели. Один ваш Штауффенберг[36] чего стоит! Все предатели — это интеллигенты…

За дверью раздались голоса. Затем шум отодвигаемого засова.

— Выходи по одному! Ком, ком![37]

Первым из сарая вышел тот, кого все называли шарфюрером.

Катя недолго гуляла среди голых деревьев сада, примыкавшего к вилле. Солнышко светило уже довольно ярко, отражаясь веселым блеском в лужах талой воды. Под его лучами, казалось, вот-вот проснутся деревья и на голых ветках распустятся ярко-зеленые почки. Чириканье воробьев дополняло картину ранней весны, придавало ей веселое настроение, когда точно знаешь, что скоро, очень скоро наступит теплое лето, о котором мечталось долгой и холодной зимой. Предчувствие лета! Оно всегда вселяет в душу человека какое-то внутреннее ликование и радостное возбуждение.

Около особняка уже не было ни солдат, ни грузовиков. «Наверное, уехали на операцию», — подумала Катя. Работая в «СМЕРШе», она уже привыкла к тому, как быстро меняется обстановка, как новые люди, неожиданно появившись, вдруг надолго исчезают, уходя на выполнение какого-то задания. Привыкла к перевернутому графику работы, когда очень часто ночами ведутся продолжительные и изнурительные допросы и Кате приходится до боли в пальцах и рези в глазах стучать по клавишам трофейного «Континенталя»[38], а днем — урывками спать, не раздеваясь, приткнувшись где-нибудь на кожаном диване в секретной части.

Вот и сегодня, прежде чем отпустить Катю отдохнуть, подполковник предупредил, что вечером и ночью ожидается работа. «Наверное, будут допрашивать тех немцев, которых я встретила в саду», — подумала Катя. И не ошиблась. Когда она поднялась по ступенькам и часовой с улыбкой на лице открыл входную дверь виллы, Катя увидела в просторном холле тех же семерых немцев в грязных шинелях под охраной нескольких автоматчиков. Они стояли лицом к стене, по-прежнему держа руки за головой. Лишь один из них, должно быть, раненый, стоял с одной опущенной вниз рукой. Из-под рукава шинели торчали обрывки пропитанного кровью бинта.

По скрипящим ступеням деревянной лестницы спустился старший лейтенант Третьяков, оперуполномоченный второго отделения. Всегда подтянутый, в начищенных до блеска сапогах, со сверкающими и позванивающими при движении медалями на груди, он выглядел бравым офицером-контрразведчиком, как будто сошедшим с плаката героем-победителем. Черные густые волосы, чисто выбритое лицо, острый, пронзительный взгляд, самоуверенная пружинящая походка — все выдавало в Третьякове человека, знающего себе цену, особенно если дело касалось женского пола.

В самом начале года, когда он только прибыл в управление после почти четырехмесячного лечения в госпитале, Третьяков попытался заигрывать с Катей, всем своим видом подчеркивая, что делает великое одолжение девушке только тем, что обратил на нее внимание. Но Катя сразу дала ему резкий отпор в присутствии девушек-связисток и других офицеров, сказав, что он абсолютно не в ее вкусе. Надо было видеть лицо Третьякова, который не привык к такому обращению! Он как-то делано усмехнулся и, резко повернувшись, вышел из комнаты под смешки окружающих. С тех пор он проходил мимо Кати, абсолютно не замечая ее. Даже тогда, когда по долгу службы ему надо было забрать у нее какие-либо документы или передать поручение подполковника, делал это демонстративно равнодушно, не глядя на нее и стараясь всем видом показать, как она ему безразлична.

«Ну и пусть, — думала Катя. — Надо держаться подальше от таких наглых и самоуверенных. Мама предупреждала, что именно такие мужчины способны сломать жизнь девушке, не испытывая при этом ни малейших чувств».

Вот и сейчас старший лейтенант Третьяков пролетел мимо, даже не взглянув на нее. Он подошел к группе задержанных немцев и, четко отделяя одно слово от другого, сказал им по-немецки:

— Сейчас все вы по очереди называете свою фамилию, имя, звание, номер и местонахождение части, цель заброски группы. После этого вас отведут в подвал. Затем каждый будет допрошен, вы доставлены в контрразведку. Любая ложь будет расцениваться как сопротивление. За это по законам военного времени — расстрел! Понятно?

Он повернулся к немцу, стоящему ближе к окну.

— Кто такой?

Это был самый высокий по росту, можно сказать, долговязый немец лет пятидесяти, из группы захваченных диверсантов, с типично «фрицевским» лицом — длинный орлиный нос, узкие губы, белые космы давно нечесанных волос. Совершенно нелепо и неуместно сидела на нем красноармейская суконная шинель с сержантскими погонами, прожженная и порванная в нескольких местах.

— Грюцки Альберт, ефрейтор, полевая почта 15017…

— Не полевая почта, а номер части или наименование разведшколы, — перебил Третьяков немца.

Тот потупился, сделал резкое глотательное движение, как будто протолкнул застрявший ком в горле, и еле выдавил из себя:

— Отряд 038, Разведывательная школа СД в Кёнигсберге…

Из Справки о разведывательно-диверсионном органе в Кёнигсберге

«С 20 февраля по 2 марта 1945 г. на одной из улиц Кёнигсберга в районе военного городка дислоцировался орган немецкой разведки (наименование не установлено) — п.п. 15017… предназначавшийся для подрывной деятельности в тылу советских войск.

Начальник — ЭРБРИХ Вилли, немец, около 40 лет, высокого роста, брюнет. Переводчик КЕЦЕЛЬ, унтер-офицер, около 30–35 лет, шатен.

При вербовке — заполнение анкеты с установочными данными. После этого со всем личным составом… несколько занятий по диверсионному делу… 2 марта 1945 г. — от агентов отобрана подписка о неразглашении своего обучения, даны псевдонимы…»

— Цель заброски?

— Диверсия на участке ближних тылов тридцать девятой армии.

— Кто старший?

— Убит. Капитан Адамский.

Немец посмотрел исподлобья на контрразведчика.

— Убит одним из ваших во время сдачи отряда в плен…

— Ясно! — Старший лейтенант повернулся к другому немцу.

— Солдат Мирус Хорст. Военнослужащий вермахта. К этим… — он кивнул на долговязого, — не имею никакого отношения. Отстал от своей части…

— А форма, русская форма? — со злой усмешкой спросил Третьяков.

— После боя моя пришла в негодность, и я надел то, что оказалось под рукой.

— Снял с пленного? А может быть, убил и снял? — с угрозой в голосе проговорил старший лейтенант.

— Н-н-нет! Нет! — вдруг взвизгнул молодой немец, поняв, что совершил глупость, пытаясь неуклюже соврать русскому контрразведчику.

— Ладно. С тобой, Мирус, все ясно. Если будешь врать на допросе — расстреляем сегодня же ночью.

— Фабрициус Иоганн…

— Кюн Вальтер…

— Вокенфусс Эрнст…

Немцы по очереди представлялись и отвечали на поставленные вопросы. После такого быстрого десятиминутного блиц-допроса все были уведены в подвал, а старший лейтенант Третьяков, мельком взглянув на стоящую поодаль Катю, нехотя процедил сквозь зубы:

— Сержант Скоморохова, поднимитесь в разыскной отдел.

Через три часа Катя уже заканчивала оформление протокола допроса одного из диверсантов. От длительной работы на машинке у нее заболели пальцы, а в ушах еще звучала ненавистная немецкая речь. Раньше, еще студенткой, она полюбила немецкий — язык Гёте и Шиллера, Фейхтвангера и Ремарка. Но за время войны немецкий язык стал ассоциироваться у нее с головорезами из СС, убийцами из зондеркоманд, шпионами, диверсантами и лазутчиками всех мастей. Разболелась голова. Но об отдыхе теперь не приходилось и думать — впереди была ночь, в течение которой должны быть допрошены вновь доставленные диверсанты. И хотя в соседних комнатах тоже шли допросы — оттуда слышался стук пишущей машинки, — работы вполне хватало до утра.

Эта группа немцев показалась Кате совсем не такой, какие у них побывали на допросах в прежние дни уже здесь, в Восточной Пруссии. Куда делись спесь и заносчивость их предшественников? Или этим немцам теперь стало окончательно ясно, что война проиграна и нет смысла молчать о своем задании и своих начальниках, а главное, любыми средствами выжить, убедить победителей, что они, бывшие враги, не представляют теперь для русских никакой опасности, что не успели сделать ничего такого, что побудило бы к суровой каре.

Об этом же думал и майор Завьялов, начальник четвертого отделения в отделе у Ратнера, отвечающий за розыск агентуры немецких разведывательных органов.

В последнее время на отделение, в составе которого были всего восемь офицеров, буквально обрушился шквал информации. Разведчики и агенты «пачками» стали попадать в руки смершевцев. Если за весь 1944 год контрразведка 1-го Прибалтийского фронта задержала четыреста двадцать лазутчиков, то только за февраль 1945-го были схвачены сто двадцать четыре вражеских агента. Несмотря на то что спецслужбы гитлеровской Германии работали с предельным напряжением, развернув неслыханный фронт тайной войны против наступающей Красной Армии, общая деморализация охватила и их. «До последнего вздоха с именем фюрера» готовы были умирать лишь единицы — либо безнадежные фанатики со сдвинутой психикой, либо желторотые юнцы, ничего в жизни не видавшие, кроме лагерей юнгфолька[39] и гитлерюгенда. Правда, еще были и те, кто знал, попадись они в руки русских, их неминуемо ждет веревка или пуля в лоб. За их плечами были зверства в лагерях военнопленных и гестаповских тюрьмах, массовые убийства мирного населения, сожженные деревни и разграбленные церкви.

Майор сидел за столом, обхватив голову руками. Бледная переносная лампа, питаемая от движка, пульсирующим светом освещала разложенные на столе документы. Завьялов, как и большинство офицеров управления, давно не мог как следует выспаться. То в районе местечка Зеерапен[40] в подвале отдельно стоящего дома был обнаружен целый ворох документов, принадлежащих радиогруппе какого-то немецкого разведывательного органа, и оперативники вместе с переводчиками двое суток подряд разбирали радиограммы, донесения, ключи к шифрам.

То в районе Инстербурга[41], можно сказать, в глубоком тылу наших войск, была окружена и захвачена группа диверсантов-штурмовиков в количестве двадцати шести человек. Они уже успели произвести несколько подрывов железнодорожного полотна на перегоне Гумбиннен[42]— Инстербург, совершить нападение на танковую колонну в районе Гросс-Скайсгиррена[43], перерезать кабель в районе командного пункта стрелковой дивизии вблизи Гольдбаха[44], коварно убить около десятка советских офицеров.

Совсем недавно в тридцати километрах юго-западнее того же Инстербурга немцы выбросили парашютный десант в составе двадцати пяти диверсантов, окончивших «партизанскую школу» в Иенкау под Данцигом[45]. Головорезы, прошедшие специальную подготовку, были в гражданских костюмах, поверх которых были одеты красноармейские шинели. Каждый имел, кроме диверсионной экипировки, солдатскую книжку или рабочую книжку восточного рабочего, естественно, на вымышленную фамилию.

В донесении, направленном в управление «СМЕРШ», сообщалось, что эти громилы передвигались, искусно маскируясь под советских солдат, конвоирующих пленных. Потом, после того, как в результате короткого, но ожесточенного боя они были захвачены оперативно-разыскной группой контрразведки, у каждого из них при тщательном обыске были обнаружены капсулы с ядом, зашитые в пояса кальсон. Однако крайне примечательным было то, что ни один из диверсантов им не воспользовался, может быть, надеясь на удачу или на милость победителей. В конце войны никто не хотел умирать.

Майор Завьялов встал из-за стола, прошелся по комнате, достал из кармана пачку трофейных сигарет «Фемина», с удовольствием затянулся, глубоко вдыхая ароматный дым. Как только войска вступили на территорию Германии, он вдруг неожиданно для самого себя переключился на немецкие сигареты. Нет, ему нравились наши папиросы «Дукат» и «Казбек», но трофейные сигареты казались более приятными из-за их тонкого аромата и слабого душистого табака. В этом, конечно, Завьялов не мог признаться никому, боясь неправильно быть понятым. Впрочем, наблюдательный подполковник Ратнер сразу заметил перемену в привычках своего подчиненного и укоризненно сказал: «Даже если б я курил, никогда в рот не взял эту немецкую гадость».

Подполковник Ратнер смертельно ненавидел немцев — его жена и две дочери были расстреляны фашистами на второй день сразу после того, как немецкие войска ворвались в Бобруйск. Когда он допрашивал какого-нибудь разведчика или диверсанта, с его лица не сходила гримаса брезгливости и нескрываемой ненависти. Немцы при этом сразу чувствовали, что этого русского подполковника им следует опасаться больше всего. В отличие от других, например, от старшего лейтенанта Третьякова, который мог во время допроса вскочить со своего места и заорать во все горло «Говори, фашистская сволочь!» или, чего греха таить, со всего размаха садануть в скулу допрашиваемого немца, Ратнер только сузит глаза — и сидящий перед ним с ужасом ощущает безжалостную ненависть подполковника, сникает обреченно, понимая, что от этого человека ему не ждать пощады.

Завьялов попытался обобщить первые полученные данные о захваченном накануне отряде диверсантов-разведчиков, которых допрашивали сейчас сразу три оперработника.

Во-первых, все они из одного разведывательно-диверсионного отряда, заброшенного в наш тыл.

Во-вторых, диверсантов подготовил и направил разведорган, расположенный в Кёнигсберге и имеющий условный номер полевой почты «15017».

В-третьих, по ранее поступившим из Центра ориентировкам было установлено, что еще в октябре прошлого года в «гинденбургских казармах» в Кёнигсберге действовала разведывательная школа СД по подготовке разведчиков-диверсантов и радистов для действия в нашем тылу. В школу набирались, как правило, опытные фронтовики, получившие по несколько ранений на Восточном фронте и непригодные для дальнейшей службы в действующей армии…

«Стоп! — Завьялов прервал свои мысленные обобщения. — Тут что-то не вяжется. Если в школе проходили подготовку опытные фронтовики, то почему среди восьми захваченных лазутчиков, включая убитого, двое восемнадцатилетних — этот строптивый Мирус и слишком неразговорчивый Кюн?»

Завьялов закурил еще одну сигарету. «Да, да, конечно. Сегодня же не октябрь сорок четвертого, а конец марта сорок пятого. Немцы вынуждены готовить и посылать на задание тех, кто есть, в том числе и этих молодых фанатиков, не знающих никакого другого воспитания, кроме гитлеровского».

Майор Завьялов был прав. Человеческие ресурсы Германии, впрочем, как и военно-экономические, были на исходе. В разведшколы агентуру навербовывали в массовом порядке, уже долго не раздумывая о профессионализме или навыках, полученных на фронте. Главное управление имперской безопасности в Берлине требовало от всех периферийных органов СД активизировать работу по заброске агентуры в тыл наступающих советских войск для того, чтобы «парализовать и деморализовать противника». Не менее активно работала и военная разведка, оправившаяся после разгрома абвера в 1944 году[46]. IV отдел РСХА, больше известный как гестапо, также, где только мог, насаждал свою агентуру из бывших восточных рабочих, перемещенных лиц, немецкого гражданского населения.

Он снова сел за письменный стол, заваленный бумагами, еще раз стал листать документы — списки выявленной и разыскиваемой агентуры, спецсообщения, справки, протоколы допросов. Надо было выявить прямую взаимосвязь между сведениями, полученными от захваченных диверсантов, и ранее добытыми данными о конкретном разведоргане, расположенном в Кёнигсберге. «Речь идет о СД. Значит, военную разведку и гестапо отбрасываем», — рассуждал майор Завьялов. Напрягая глаза, в бледном свете лампы он пытался в не раз уже просмотренных материалах увидеть нечто такое, что позволило бы впоследствии пролить свет на замыслы врага.

Из Списка агентов немецких контрразведывательных органов, арестованных отделами контрразведки «СМЕРШ» Земландской группы войск в марте 1945 года

«Краткие установочные данные: Шокк Вальтер, 1925 года рождения, уроженец города Лейпциг, немец, по профессии токарь, член организации „Гитлерюгенд“, ефрейтор 1-го запасного разведдивизиона немецкой армии.

Дата и краткие обстоятельства вербовки: 5/I-45 г. в составе группы солдат 1-го разведдивизиона был отобран и направлен в школу.

Проходил ли обучение: Обучался в так называемой партизанской школе в деревне Иенкау в районе Данцига.

Характер полученного задания; срок выполнения: Совершать диверсионные акты на железной дороге Инстербург — Кёнигсберг.

Время, способ переброски, легенда: 8 марта 1945 г. с Гдыньского аэродрома самолетом выброшен в 40 км юго-западнее города Инстербург.

Дата и обстоятельства задержания: 17/III-45 г. задержан военнослужащими Красной Армии в районе станции Пушдорф[47].

Дата ареста: 22/III-45».

«Нет, не то, — рассуждал Завьялов. — Школу под Данцигом[48] мы знаем. Знаем также множество других объектов по подготовке диверсантов на территории Восточной Пруссии, в том числе разведшколу СД в „гинденбургских казармах“. Еще в начале марта контрразведчикам удалось обезвредить группу диверсантов, укомплектованных исключительно советскими военнопленными. Во главе ее стоял бывший капитан Красной Армии Фролов, попавший в немецкий плен в 1941 году и уже несколько лет сотрудничавший с оккупантами. Эта группа, как показали на допросах захваченные лазутчики, готовилась именно в кёнигсбергской разведшколе».

Об этой школе стало известно немногое. Во всяком случае, все смогли сообщить имя ее начальника, скорее всего, вымышленное, — Эрбрих Вилли. Подготовкой же диверсантов руководил человек, называвший себя майором Айером. Все из группы Фролова утверждали, что в разведшколе были только русские, украинцы и прибалты, а немцев, дескать, совсем не было. Информация же из Центра говорила об обратном — в школе готовили диверсантов из числа немецких военнослужащих и членов гитлеровских молодежных организаций. До появления захваченного на днях отряда, солдат которого допрашивали сейчас в трех комнатах этого большого особняка, в управлении контрразведки терялись в догадках, идет ли здесь речь об одном и том же разведывательном органе немцев или о совершенно разных разведшколах, расположенных в блокированном Кёнигсберге. Определиться в этом вопросе — значит выбрать верные средства для подавления деятельности немецкой разведки, избрать правильный путь для выявления и идентификации агентуры противника.

Завьялов встал из-за стола, подошел к окну, слегка отодвинул край завешивающего его байкового одеяла. На улице была кромешная темнота. Только вдали в направлении Кёнигсберга полыхало зарево — результат прицельного бомбометания нашей авиации.

«Да, война, наверное, скоро закончится, — думал майор. — Но сколько нам еще предстоит выловить здесь, в Германии этой нечисти. Ведь к подпольной террористической работе они стали готовиться задолго до того, как наши солдаты ступили на немецкую землю». Он отчетливо вспомнил, как летом прошлого года подполковник Ратнер пригласил его и еще двух начальников подразделений к себе в кабинет, располагавшийся в одной из комнат сельской школы, и дал почитать каждому совершенно секретный документ, поступивший из Москвы. Это была ориентировка Центра, подготовленная на основе информации разведки. Нашему агенту, внедренному в Интеллидженс Сервис[49], удалось перехватить ценнейший документ, из которого явствует, что гитлеровцы приступили к формированию нацистского подполья на территории Германии.

Из Спецсообщения 1-го управления Интеллидженс Сервис № 185 от 13 июня 1944 года

«…Наш польский друг передал нам следующую информацию, датированную апрелем с.г., полученную им от источника, находящегося в тесном контакте с официальным работником германской военной разведки в Стамбуле.

1. Состоявшееся 10 января 1944 г. совещание руководства НСДАП[50] возложило на Гиммлера руководство подготовкой нацистской партии к нелегальной работе после войны.

2. В планы на ближайшее время после войны входит организация партизанской борьбы на территории Германии силами отрядов СС, СА и гитлерюгенда. Для ведения разведывательной работы и связи предлагается использовать детей…

Партизанское движение строится по принципу гау, причем каждая гау будет функционировать в качестве отдельного отряда. Руководители отрядов будут сотрудничать между собой.

3. Планы на будущее предусматривают обучение… будущих руководителей нелегального движения.

Обучение происходит главным образом в национал-социалистских орденских замках…

4. Финансирование нелегального политического движения будет происходить за счет средств, которые уже переведены в Швейцарию.

5. Разведывательная работа нацистской партии будет вестись через коммерческие организации за границей, в которые уже внедрены специально подготовленные для этого нацисты».

«Вот, вот! Именно так. Уже тогда предлагалось использовать детей. А эти Мирус и Кюн — совсем еще сосунки, еще вчера были школьниками. Семнадцать лет! Мальчишки! Вот что делают фрицы — оболванивают молодежь, а затем бросают ее на верную смерть!»

Майор Завьялов помнил, как тогда, почти год назад, контрразведчики крайне скептически отнеслись к информации Центра. Откуда было им знать, что сведения эти являлись одним из главных стратегических секретов гитлеровского руководства на перспективу. Ведь в начале сорок четвертого еще не всем было очевидным, что грандиозная мировая бойня закончится через год. Не знали они и о том, что эти исключительно важные сведения дошли до Москвы очень сложным путем. Спецсообщение англичан, перехваченное закордонным агентом НКВД «Джоном», было подготовлено на основе добытого Интеллидженс Сервис письма резидента польской военной разведки в Стамбуле, получившего эту информацию от своего агента «Нури» — офицера связи германской военной разведки.

Из-за стены соседней комнаты доносился громкий голос старшего лейтенанта Третьякова. Он проводил допрос всегда в жесткой манере, постоянно повышая голос и угрожая задержанному. Это нередко приводило к тому, что допрашиваемый вообще прекращал давать показания. Третьяков еще более возбуждался, начинал ходить по кабинету, выкрикивать ругательства, осыпая самыми непристойными эпитетами сидящего перед ним немца, а заодно всех немцев, ненавистную ему Германию и «их проклятого фюрера».

Вот и сейчас, когда майор Завьялов вошел в кабинет, Третьяков, размахивая какой-то тетрадью, кричал вжавшему голову в плечи молодому немцу:

— Ты, скотина! Кретин! Вы и ваш фюрер сами загнали вашу вонючую Германию в з… цу! Так почему же ты…

— Старший лейтенант, поумерьте свой пыл! Это допрос, а не выяснение отношений в воровской малине. Вы — офицер контрразведки и ведите себя подобающим образом! — майор прервал готового лопнуть от злости Третьякова. — К тому же площадная брань не украшает мужчину, особенно если он это делает в присутствии женщины. — Майор посмотрел на девушку, сидящую за пишущей машинкой.

«Откуда он знает столько немецких ругательств? — подумал Завьялов. — На курсах их явно не преподавали. Но язык-то знает очень хорошо. Способный, но очень несдержанный парень», — отметил он про себя.

— Продолжайте.

Третьяков постоял немного, как бы успокаиваясь, полистал тетрадь в дерматиновом переплете, произнес теперь уже совсем другим, совершенно ровным голосом:

— Так когда, вы говорите, у вас была отобрана подписка о неразглашении сведений?

Немец, почувствовав перемену в голосе советского контрразведчика, быстро заговорил, как бы закрепляя готовность к спокойному разговору на интересующую русских тему:

— Подписку о неразглашении сведений мы дали сразу после прибытия в разведшколу. Это было примерно второго-третьего февраля…

— Еще раз: цель заброски?

— Господин обер-лейтенант, я уже говорил, что наш отряд должен был, базируясь в лесу в районе Шёнвальде, совершать диверсионные акции в полосе наступления и в тылу вашей тридцать девятой армии. Нам была поставлена задача любыми средствами помешать движению войск по шоссе Кёнигсберг — Лабиау[51] на участке Нойхаузен — Наутцкен[52]. Но в этом районе столько ваших войск, что практически невозможно передвигаться незамеченными. Поэтому мы практически все время провели на базе «Вервольфа»…

— Опишите месторасположение базы, — продолжал задавать вопросы Третьяков.

Майор Завьялов, видимо, не желая сковывать своим присутствием старшего лейтенанта, вышел из кабинета.

Допросы захваченных накануне диверсантов продолжались всю ночь, и к утру вконец вымотанные офицеры разыскного отдела собрались на совещание у подполковника Ратнера. Он попросил каждого еще до завершения оформления материалов допросов кратко доложить свои соображения по поводу захваченной агентуры противника.

В общем-то, у всех сложилось единое мнение: диверсанты были подготовлены и направлены СД для осуществления диверсионных акций на транспортных магистралях в тылу наших войск. Это уже третий разведывательно-диверсионный отряд, посланный с такого рода заданием Кёнигсбергской разведшколой, проходящей под условным наименованием «полевая почта № 15017». И, наконец, все допрашиваемые рассказали о известных им замаскированных базах «Вервольфа» — «Берта» под Тапиау[53], «Остров Робинзона» в районе Вартенбурга и, разумеется, о той самой базе, на которой они скрывались около недели, имеющей романтическое наименование «Замок Зигфрида».

Контрразведчики не в первый раз сталкивались с подобными вещами. В Литве им приходилось обезвреживать немало тайных баз «лесных братьев» и всякого рода «партизан», захватывая при этом буквально горы оружия, боеприпасов, мин и различного диверсионного снаряжения.

Из информации о разгроме банды на территории Литвы. 1945 год

«…Стычка лейтенанта Естюшева с заслоном банды явилась сигналом для главного отряда банды, которая располагалась в землянках… В тактическом отношении она была в наиболее выгодном положении. Бандиты засели в 4-х бункерах, расположенных друг от друга в радиусе 250 метров…

Благодаря смелым и решительным действиям… удалось быстро зажать банду в клещи с трех сторон. Однако банда, имея преимущество в тактическом отношении, все усиливала огонь из винтовок, ручных пулеметов, автоматов, забрасывала личный состав гранатами, пустила в дело немецкие фаустпатроны…

Свыше трех часов вела бой комендатура с озверелым и обнаглевшим врагом. Личный состав проявлял исключительную стойкость, мужество и отвагу.

На поле боя оказалось 43 вражеских трупа, два бандита были взяты в плен, подобрано 3 ручных пулемета, 7 автоматов, 17 винтовок, два охотничьих ружья, 35 гранат, 10 фаустпатронов, около 10 тысяч разных патронов. В землянках врага обнаружен радиоприемник… пишущая машинка и… документы…»

Все офицеры сошлись на том, что взятые в плен диверсанты уже на первых допросах оказались готовы говорить о подробностях их подготовки и о самой разведывательной работе. Теперь дело было уже за разматыванием клубка сведений о других известных им агентах и разведывательно-диверсионных группах. Ведь в самое ближайшее время Кёнигсберг будет взят и вся Восточная Пруссия окажется в руках наших войск. Пресечь деятельность оставленной агентуры — значит сохранить жизни многих наших солдат и офицеров, не дать врагу развернуть на своей территории партизанскую войну, а следовательно, приблизить долгожданную победу над фашизмом.

У оперативников второго отдела управления контрразведки «СМЕРШ» были разыскные списки сотрудников и агентов немецко-фашистских разведывательных и контрразведывательных органов, согласно которым, они сверяли все сведения, получаемые в результате допросов военнопленных и фильтрации гражданского населения. Некоторые из этих списков базировались на данных советской разведки, которая очень активно работала в приграничной полосе накануне войны. Один из таких списков, подготовленный НКГБ[54] Литвы в апреле 1941 года, должен был помочь выявить возможных вражеских диверсантов и разведчиков спустя четыре года — во время боев в Восточной Пруссии и штурма Кёнигсберга.

Из Списка чиновников полиции и жандармерии Восточной Пруссии. 23 апреля 1941 года, г. Каунас

«…КОВАЛЬЧУК — лейтенант жандармерии, командир Кёнигсбергского городского отделения жандармерии…

ДАГИС — литовец, ранее служил в Литовской политической полиции, из Литвы бежал с приходом Красной Армии. В настоящее время работает официальным сотрудником гестапо в Кёнигсберге по линии разведки против СССР. Вербовку и инструктаж агентуры производит в Кёнигсберге по ул. Беккер, в конторе „Балтийское сообщение“.

НОДНЫЙ — начальник разведывательного Управления Восточной Пруссии, дислоцируемого в гор. Кёнигсберге, около 48 лет, чин майора. Низкого роста, лицо круглое, красноватое, глаза голубые, волосы стриженые, по характеру выдержанный, считается неплохим работником, имеет несколько фамилий, из которых упомянутая является настоящей…

ПИКО — начальник разведывательного поста мест. Пилькален[55]. Около 40 лет. Женат. Бывают случаи выпивок, но чаще всего со своими сослуживцами. По складу своего характера довольно выдержанный, хитрый. Жена его также работает в разведывательном посту…

ВАЙДАС (по другим данным, ВАЙЧАК) — работник разведывательного поста в мест. Ширвиндт[56]. Имеет чин старшего лейтенанта запаса. Около 50 лет. По характеру выдержанный. Хладнокровный. Не пьет; сам лично ведет разведывательную работу с агентурой глубокого тыла…»

Таких разыскных списков-ориентировок было множество, но в реальной работе по выявлению диверсантов «Вервольфа» они помогали мало. В «Вервольф» подбирались люди, в основном, молодые, непосредственно не связанные в предвоенные годы со службой в полиции, жандармерии или тем более в СС.

После того как все вкратце доложили подполковнику Ратнеру результаты ночной работы и уже готовы были с облегчением отправиться по своим комнатам, чтобы вздремнуть часок-другой, старший лейтенант Третьяков в свойственной ему манере заявил:

— Товарищ подполковник, не знаю, кто как, а я обратил внимание на одно крайне важное обстоятельство. Разрешите доложить?

— Вечно ты лезешь, Третьяков, со своим особым мнением, — недовольно проговорил полнолицый капитан. — Поумничать хочешь? Думаешь, толковее других?

— Перестаньте, Исаев! Я слушаю вас, Третьяков! — прервал капитана Ратнер.

— Товарищ подполковник, я обратил внимание на то, что немцы, а это следует из всех докладов, указали только три известные им базы «Вервольфа», а на вопросы о том, знают ли они еще какие-нибудь тайные объекты или замаскированные бункеры, отвечали категорически «нет». Вместе с тем немец Кюн, которого я допрашивал, показал, что сам не видел, но слышал об объекте «Б-Зет», который расположен где-то в самом центре Кёнигсберга и готовится на случай взятия города нашими войсками. Сказав это, Кюн сам так перепугался, что в течение четверти часа я не мог добиться от него ни слова. Но я так понял, что никто из остальных даже не упомянул об этом объекте. Считаю, что следует в процессе следующих допросов акцентировать внимание немцев на этом факте. У меня все.

— Спасибо, Третьяков. Очень ценное наблюдение. Эта информация для нас крайне важна в связи с подготовкой штурма города. Впереди тяжелые уличные бои. Поэтому знать о замаскированных базах «Вервольфа», тайных складах оружия и боеприпасов, подземных бункерах и укрытиях — одна из главных задач, которые нам следует решать в ближайшее время. Прошу всех обратить на это особое внимание. В ходе допросов попытайтесь выяснить, что знают немецкие агенты про объект «Б-Зет», а этого вашего…

— Кюна, — помог Третьяков.

— Да, Кюна. Пусть допросит… — Ратнер оглядел присутствующих и, слегка усмехнувшись, закончил фразу: — Пусть допросит капитан Исаев.

После совещания, уже в пятом часу утра, офицеры разошлись по комнатам — кто на первый этаж этой же виллы, кто в соседние дома, занятые офицерами «штаба», связистами и обслугой.

Но ни на следующих допросах, ни давая письменные показания, ни один из немцев не упомянул о таинственном объекте «Б-Зет». Более того, Вальтер Кюн, которого допрашивал старший лейтенант Третьяков в первую ночь, обнаружил полные провалы в памяти и категорически отрицал, что что-либо говорил об этом объекте. Он десять раз повторял одно и то же, каждый раз называя три известные базы «Вервольфа», рассказывая во всех подробностях о том, как был завербован капитаном СД Фуссом в январе 1945 года, о том, какие предметы преподавали в разведшколе и какого цвета глаза у ее начальника Эрбриха. Но категорически отрицал, что ему что-то известно о кёнигсбергском объекте «из двух букв немецкого алфавита». Сколько Исаев ни бился, Кюн молчал об этом. Даже тогда, когда по указанию подполковника Ратнера на допрос пришел Третьяков и по привычке заорал на подследственного: «Говори, не то хуже будет!»

Товарищи подтрунивали над старшим лейтенантом: «Что, Третьяков, не обнаружил еще объект, где сидит Гитлер?», «Третьяков, какой тебе сегодня приснился сон на ночном допросе?».

Старший лейтенант злился, особенно, когда насмешки звучали в присутствии девушек управления. Однажды, когда от очередной насмешки Третьяков чуть было не вспылил, Катя громко, чтобы все слышали, сказала:

— Нечего смеяться над человеком. Я работала тогда на допросе и точно помню, что тот тощий немец говорил что-то про этот объект. И в тексте протокола так записано. Просто этот немец сболтнул, наверное, что-то такое, чего говорить ему было никак нельзя. Вот он и отказывается от своих слов.

Катя выпалила это все неожиданно для самой себя. Ей абсолютно не хотелось выгораживать или заступаться за старшего лейтенанта, и, поймав удивленный взгляд Третьякова, заспешила к двери.

После нескольких допросов одного немца разыскники передали оперативникам. Похоже там наклевывался вариант с перевербовкой и направлением его, теперь уже как нашего агента, в Кёнигсберг. Оперативная игра — высший пилотаж контрразведывательного искусства.

Остальных же диверсантов этапировали дальше, им предстоял отнюдь не долгий путь: кому в лагерь, кому во внутреннюю тюрьму на Лубянке, кому — получить пулю в затылок за расстрелы советских партизан и парашютистов. Правда, через некоторое время до контрразведчиков дошла весть о том, что один из диверсантов был задушен в своей камере где-то далеко отсюда.

Поскольку сведений об объекте «Б-Зет» больше не поступало, а шутки над старшим лейтенантом Третьяковым уже надоели, все довольно быстро забыли об этой странной аббревиатуре.

Правда, подполковник Ратнер где-то через неделю на совещании оперативного состава, когда разбирали факт задержания на одном из контрольно-пропускных пунктов трех немцев, оказавшихся агентами разведки, попросил начальников отделов управления контрразведки и начальников подразделений «СМЕРШ» в частях обращать особое внимание на сведения, касающиеся подпольных баз на территории самого Кёнигсберга.

— Чем раньше мы об этом будем знать, тем лучше, — подчеркнул подполковник.

Но в очередную докладную записку начальнику Главного управления контрразведки «СМЕРШ» сведения об объекте «Б-Зет» не попали. Контрразведчики хотя и нередко пользуются «оперативной информацией, нуждающейся в дополнительной проверке», но докладывать наверх непроверенные данные не спешат. А то ведь начальство может и спросить, а что же сделано для того, чтобы получить более достоверные сведения.

Катя никак не могла понять, что с ней происходит. После того случая, когда она вступилась за старшего лейтенанта Третьякова, над которым все подшучивали по поводу таинственного объекта, он стал как-то странно смотреть на нее. Если совсем недавно он намеренно даже не замечал ее присутствия, то теперь она нередко ловила его взгляд, когда вдруг случайно сталкивалась с ним в холле или на лестнице. Несколько раз она печатала протоколы допросов, которые проводил Третьяков. На этот раз попадались одни женщины, завербованные гестапо.

Сначала привезли задержанную в Лабиау при фильтрации[57] двадцатипятилетнюю девушку-украинку, которая была завербована гестапо в пересыльном лагере в Кёнигсберге для выявления лиц, проводящих антифашистскую агитацию и готовящих побег. Потом некую Воронину из города Струги Красные, которая сама выразила готовность помогать гестапо якобы для того, чтобы отомстить за репрессированного органами НКВД отца, бывшего помещика. Еще была немка Каумштадт, которая работала стрелочницей на сортировочной станции и, как агент железнодорожной полиции, помогала гестапо выявлять противников нацистского режима среди немецких рабочих и служащих.

Вопреки обыкновению старший лейтенант Третьяков ни разу не сорвался на крик, хотя слушать рассказы этих жалких женщин было нельзя без чувства гадливости и омерзения. Предатель, даже если это молодая симпатичная женщина, всегда остается предателем — высшим символом человеческой подлости и вероломства. Слезы, оправдания, попытки объяснить сиюминутной слабостью или безвыходностью своего положения — все это только усиливало раздражение против этих женщин, желание поскорее закончить обременительное для души и сердца занятие — выслушивать их исповеди. Катя несколько раз замечала, как старший лейтенант бросал на нее долгий вопрошающий взгляд, как будто спрашивал ее, когда же наконец закончится эта изнуряющая работа. Но надо было задавать вопросы, получать на них обстоятельные ответы и тщательно фиксировать все в протоколе.

Однажды, когда подследственную увели, кажется, это была немка стрелочница, Катя еще занималась оформлением протокола, а девушка-переводчица складывала свои листки, старший лейтенант задумчиво сказал, обращаясь к обеим:

— Неужели у этих стерв есть любящие мужья? — И, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты.

Утром на следующий день Катя встретила старшего лейтенанта Третьякова у входа в особняк. Он тщательно очищал свои сапоги от налипшей грязи.

— Вот, ночью ездили на фильтрационный пункт. Весь измазался, — проговорил извиняющимся тоном Третьяков. — А сейчас вызывает подполковник. Увидит грязные сапоги — выгонит из кабинета!

Он как-то странно, с прищуром посмотрел на Катю, как будто видел ее в первый раз.

Катя, сама не ожидая того, вдруг улыбнулась и, смутившись, быстро зашла в дом.

«Что со мной? Почему он на меня так смотрит? Почему я улыбаюсь ему, как дура? Ведь он же хам. Это знают все в „штабе“. Хам и бабник. И вообще мерзкий тип!» — говорила она себе, все больше чувствуя, что все это — ерунда по сравнению с тем неожиданно волнующим чувством, которое просыпалось в ней в эти последние мартовские дни.

«Наверное, это весна», — подумала Катя. Весна звенела капелью, сияла лучами яркого солнца, дышала запахами прогревающейся земли, звучала чириканьем воробьев… Весна будоражила душу, вселяла в сердце девушки ожидание чего-то нового, неизведанного… И улыбка, и долгий взгляд с прищуром старшего лейтенанта второго отдела управления контрразведки «СМЕРШ» — это тоже была весна.

Весь день Катя летала, как на крыльях. У нее все получалось очень быстро — она успела перепечатать расшифровку перехваченных радиограмм из немецкого разведцентра, напечатать дюжину справок и спецсообщений, разобраться в своем шкафу, который стоял в секретариате, и подготовить акт на целую пачку подлежащих уничтожению документов.

Девчонки-переводчицы с удивлением смотрели на всегда такую спокойную и даже несколько флегматичную Катю.

— Катюх, что сегодня с тобой? Никак письмо из дома получила?

Катя только радостно кивала головой.

Вечером, когда она уже собиралась спросить у майора Завьялова, будут ли сегодня ночные допросы, она вдруг неожиданно столкнулась на лестнице со старшим лейтенантом Третьяковым. Он был одет необычно для себя — в маскировочном халате, поверх которого была накинута плащ-палатка. Ни медалей, ни знаков различия. На голове — каска.

Наверное, он не ожидал увидеть Катю. Это было видно по его смущенному лицу.

— К-Катя, добрый вечер!

— Добрый вечер!

«Никакой он не хам», — отметила про себя Катя.

— А я вот… — Третьяков слегка замялся. — Катя, мне нужно поговорить с вами! — И он вдруг положил свою руку на ее руку. Она почувствовала его горячую ладонь на своей вмиг похолодевшей руке, крепко держащейся за перила лестницы. — Я через пару часов вернусь и зайду за вами…

Катя, не отнимая руки, внимательно посмотрела в его глаза. Наверное, первый раз за все время. Она и не знала, что они такие красивые. Такие умные. И такие ласковые.

Краска залила ее лицо. Она молча кивнула и быстро, стуча по ступеням изящными сапожками, побежала вверх по лестнице.

Он не пришел через два часа. Он не пришел и на следующий день. Он не мог прийти. Его убили. Как это случилось, потом рассказали участники короткого, но жестокого боя.

Оперативно-войсковая группа, которую возглавил старший лейтенант Третьяков, срочно выехала в район Тапиау, откуда была получена информация о подозрительных лицах в гражданской одежде, замеченных в одном из фольварков[58] на краю леса. Это было как раз в том месте, в котором, по показаниям немецких агентов, находилась уходящая глубоко под землю база «Вервольфа» под названием «Берта».

Как и следовало ожидать, это был один из разведывательно-диверсионных отрядов, заброшенных немцами для действия в тылу советских войск. Более роты солдат блокировали фольварк, но без боевого столкновения не обошлось.

В ходе ожесточенного, но непродолжительного боя было убито восемь и ранено три диверсанта. Остальные сдались в плен. В перестрелке погибли двое наших солдат и один офицер. Этим офицером был старший лейтенант Третьяков. Говорили, что пуля диверсанта сразила его, когда он попытался с группой солдат приблизиться к фольварку со стороны леса. Пуля попала в голову, и старшему лейтенанту не пришлось мучиться. Смерть была мгновенной. Командование представило его к ордену Боевого Красного Знамени. Посмертно.

До начала штурма города-крепости оставалось чуть больше недели.

Глава 3

Путь предательства

Наверху грохотало. Даже стены глубокого подвала старого дома не являлись помехой для звуков взрывов и канонады, глухо проникавших через толщу кирпичной кладки. С потолка то и дело сыпались остатки штукатурки, а через трещину в самом углу при каждом близком разрыве тонкой струйкой стекал песок. Его насыпалась уже довольно большая кучка.

Подвал был небольшой по размерам, но с высоким сводчатым потолком, позволяющим не только стоять в нем в полный рост, но и, подняв вверх руки, прикоснуться лишь к шершавой металлической балке, пересекающей потолок от стены до стены. С одной стороны были ниша и несколько ступеней, которые вели к массивной железной двери с тяжелым металлическим кольцом вместо ручки, с другой стоял ржавый паровой котел с открытой дверцей и торчащей из него колосниковой решеткой.

Окон в подвале не было, и дневной свет сюда не проникал. На стенах играли лишь отблески пламени какого-то самодельного светильника — не то фитиля, прикрепленного к консервной банке, не то свечки, помещенной в алюминиевую кружку.

Пол рядом с печью был загроможден сваленным в кучу хламом — коробками, тряпьем, разным бытовым мусором. Было сыро, пахло затхлостью, как это бывает в давно не проветриваемом помещении, но достаточно тепло.

На грязных ящиках, лежащих на полу, сбившись в кучу, сидели люди — четверо мужчин и одна молодая женщина с маленьким ребенком на руках. При каждом взрыве малыш, а это был мальчик лет трех, вздрагивал. Мать шептала ему что-то успокаивающее. Остальные безучастно, даже как-то обреченно молчали. Старший из сидевших, мужчина лет шестидесяти пяти, в темном изодранном плаще, слегка покачивался из стороны в сторону, зажав руками голову. Когда шум на мгновение смолкал, было слышно, что он беспрерывно повторяет одно и то же слово: «Лотта! Лотта! Лотта!» Наверное, имя своей жены или дочери.

Другой, одетый в коричневую кожаную куртку, все время шарил руками по внутренним карманам, будто пытаясь найти в них что-то очень важное. Когда раздавался близкий взрыв и через щель в подвал просыпалась очередная порция песка, он замирал, словно застыв, потом снова продолжал свой бессмысленный поиск.

Двое довольно молодых солдат в грязной униформе, время от времени тревожно прислушиваясь к грохоту на улице, переговаривались между собой. Было видно, что разговор этот волнует их не меньше, чем происходящее наверху. Такие серьезные и обеспокоенные были у них лица.

Один из них, со всклокоченной копной светлых, давно не мытых и не стриженных волос, с тревогой в голосе продолжал, похоже, уже давно начавшийся спор:

— Но, Пауль, даже если мы ни слова не скажем о «команде», русские все равно докопаются… Ты же знаешь…

— Даже и не думай! Стоит тебе заикнуться о «команде» — считай, ты уже труп! — ответил ему резко немец постарше. Он держал в руках солдатский ранец с притороченным к нему тонким одеялом мышиного цвета. — Они рыщут по всему фронту, отлавливая наших, а ты хочешь сам отдаться им в руки. Не вздумай, Рольф! Умереть геройской смертью за фюрера ты всегда успеешь.

Наверху где-то совсем рядом раздался страшный взрыв. Весь дом тряхнуло так, что, казалось, сейчас он рассыплется, как карточный домик, и погребет под своими обломками обитателей маленького подвала. Огонь свечи вздрогнул и погас.

Ребенок, всхлипнув, залепетал тонким голосом: «Мути! мути!» Мать еще крепче прижала его голову к своему плечу, пытаясь накрыть мальчика толстым шерстяным пледом.

В установившейся между взрывами тишине стало слышно, как громко зажурчала вода за стеной подвала — наверное, прорвало водопроводную или канализационную трубу и из еще чудом сохранившейся емкости жидкость стала вытекать в полость между завалами.

«Не затопило бы нас здесь!» — должно быть, подумал каждый.

— Пауль, — продолжил молодой солдат прерванный разговор, — я думаю, что русские все равно нас обнаружат, даже если наши документы… — Он несколько понизил голос. — Не вызовут у них подозрений.

— Камрады, — неожиданно для солдат обратился к ним еще не сказавший ни слова нервный человек в кожаной куртке, — я предлагаю, пока нас не обнаружили русские, выбраться наверх и дворами пробраться в сторону Ломзе[59]. Там сейчас сплошные болота, и русские вряд ли сунутся туда. Я надеюсь, вы не забыли о присяге на верность фюреру? — И, не дожидаясь ответа, добавил: — Мы еще покажем русским, как могут сражаться за Родину настоящие национал-социалисты!

Солдаты в ответ не проронили ни слова.

В тишине между разрывами все услышали, как только что говоривший человек в куртке поднялся, повозился немного со свертком, который лежал рядом с ним на полу, достал из него какой-то предмет. Раздался характерный металлический звук, известный всем фронтовикам, когда в короб ручного пулемета вставляется снаряженный магазин. «МГ-34», — отметил про себя каждый из солдат.

— Господин, ортсгруппенлейтер[60], — неожиданно раздался голос женщины. — Пощадите нас, уходите отсюда. А то, если придут русские, они перебьют нас всех. Пожалейте хотя бы моего ребенка! Прошу вас!

Человек в кожанке зло выругался.

— Трусы и мерзавцы! Предатели! Дождетесь, что вас перебьют в этом вонючем подвале, как бешеных собак!

— Если нам суждено здесь погибнуть, то только из-за вас, проклятые «наци»! — тихо проговорил старик. — Все несчастья Германии от вас. И Кёнигсберг, и мой сын, и моя бедная Лотта — они погибли из-за вас…

— Старик, если ты не замолчишь, я размозжу тебе голову!

В подвале воцарилась напряженная тишина, прерываемая далекими глухими разрывами.

— Вы идете со мной? — с угрозой в голосе снова обратился к солдатам бывший руководитель местной организации НСДАП. — Я сейчас посмотрю, что делается наверху, а вы выйдите через пять минут. И ни минутой позже! Я заставлю вас, трусливые твари, сражаться до последней капли крови! Иначе вы подохните еще до того, как сюда придут «иваны»!

Оба солдата, Пауль и Рольф, поняли, что этот «золотой фазан»[61] — просто нацистский фанатик, который запросто перебьет всех, кто не согласится с ним продолжать борьбу «до последней капли крови». Поэтому на угрозу ортсгруппенлейтера они поспешили быстро ответить:

— Так точно! Мы выходим вслед за вами!

«Может быть, это и есть самый лучший выход из нашего положения, — подумал Рольф, вставая вслед за своим напарником. — Убьют, так убьют! А может, еще и выживем!»

Громко заскрипела отворяемая дверь. Слабый отраженный свет проник в подвал, штрихом очертив в темноте подвала фигуры-призраки, ожидающие своей участи. Слышались гулкие шаги «наци», поднимающегося по ступеням из подвала на улицу.

— Придется последовать за этим типом, Рольф. Эти бешеные фанатики способны на все! Они готовы сдохнуть сами и прихватить с собой других!

— Да, я думаю, лучше…

Слова солдата утонули в шуме раздавшейся рядом резкой автоматной очереди. И совсем уже близко, громким эхом отдаваясь в сводах подвала, застучал пулемет. Автоматная очередь оборвалась.

— Вот мерзавец! Теперь сюда непременно ворвутся русские! Бежим скорее!

Но было уже поздно. Послышались приближающийся шум стрельбы, скрежет танковых гусениц, едва различимые в шуме боя истошные крики.

Раздался оглушительный взрыв, дверь под воздействием взрывной волны резко отворилась, с размаху ударившись о стену. В подвал ворвалась мощная струя горячего воздуха и едкого дыма, а с ней липкие кровавые ошметки, наверное, то, что осталось от ортсгруппенлейтера.

Обитатели подвала оцепенели от ужаса.

Спустя некоторое время дым рассеялся, через открытую дверь послышались громкие голоса. Совсем близко, наверное, в дверной проем крикнули по-русски:

— Фашисты, получайте!

Раздалась длинная автоматная очередь. Пули забарабанили по косяку металлической двери, рикошетом отскакивая в разные стороны. Подвал наполнился пылью и металлическим звоном. Все разом бросились на пол, стремясь хоть как-то укрыться от ворвавшейся в подвал смерти.

Вскрикнул старик, ойкнул от обжегшей щеку боли Рольф. В повисшей после взрывов и стрельбы тишине было слышно, как, поднывая, плачет ребенок.

— О, мой Бог!.. Избавь меня от врагов моих! Защити меня и мое дитя от восстающих на меня! Избавь меня от делающих беззаконие, спаси от кровожадных! — всхлипывая, запричитала женщина.

— Э-э-э! Да тут баба! — раздалось снаружи.

По лестнице послышались осторожные шаги, и через мгновение в проеме двери появились фигуры советских солдат. Разгоряченные боем, готовые к немедленному подавлению любого сопротивления, потные и грязные, но лихорадочно возбужденные, они, держа перед собой оружие, всматривались в сумрачные очертания подвала.

— Вот они, «фрицы»! Наложили в штаны от страха! Вставай! Но-о! Хох! Гитлер капут!

Немцы медленно поднялись с пола. Оба солдата подняли руки вверх, всем своим видом показывая, что считают для себя войну законченной и сдаются в плен. Из рваной царапины на щеке Рольфа текли струйки крови. Она капала на форменную куртку, оставляя грязно-коричневые разводы на ткани.

Старик, по-видимому, задетый осколком или срикошетившей пулей, стоял, опустив голову и зажав рукой плечо. Только женщина, беззвучно плача и шепча молитву, продолжала сидеть на полу. Из-под пледа на вошедших русских смотрели испуганные и одновременно любопытные глаза ребенка. Впервые за несколько дней он увидел новых людей в этом сумрачном подвале, людей, которыми его долго пугали и которых он представлял, вероятно, как диких и страшных животных.

Но русские были совсем не страшные. Казалось, что, увидев женщину с ребенком, они сменили злобу и ненависть на некое подобие жалости. Не опуская дула автомата, все еще направленного на обитателей подвала, один из русских проговорил:

— Не бойся, фрау! Вир них шисэн![62] Война капут!

От русских слегка разило водочным перегаром, смешанным с запахом дорогих духов. Похоже, ни женщина с ребенком, ни старик их уже не интересовали. Повернувшись к Паулю и Рольфу, русский с тремя лычками на погонах грозно спросил:

— Оружие есть? Вафэн?[63]

— Найн, найн! — в один голос ответили немцы.

— Хорошо!

Сержант кивнул одному из солдат. Тот, лихо забросив автомат за спину, нехотя подошел к немецким солдатам, брезгливо провел руками сверху вниз, обыскивая их.

— Не! Ничего нет, товарищ сержант!

— А часы, часы есть? Ури, ури![64] — Сержант для ясности показал на запястье.

Оба немца с готовностью расстегнули браслеты и протянули русским желанные трофеи: Пауль — совершенно новые, сравнительно недавно купленные им великолепные часы швейцарской фирмы, а Рольф — свои старые часы, подаренные ему в Польше еще в прошлом году одним офицером.

— Хорошо! Гут! — Русские были явно довольны результатами своей «цап-царап-акции»[65], особенно трофеем, доставшимся от Пауля. — Нихт геен![66] Сидите здесь! Если пойдете наверх — капут! Шисэн! Ферштэен?[67]

Все всё поняли. Русские приказывали пока оставаться в подвале, по всей вероятности, дожидаясь окончания боевых действий в городе и подхода тыловых частей, когда пленных можно будет отконвоировать в места сбора, а местных жителей предоставить самим себе.

Всю ночь наверху были слышны разрывы снарядов и грохот рвущихся бомб. Но это было теперь уже не так близко, как накануне. Похоже, что агония Кёнигсберга завершалась последними конвульсиями сопротивления силам превосходящего противника. Привычные ко всему обитатели подвала тем не менее с нескрываемым ужасом слушали душераздирающий вой «сталинских оргáнов» — мощных реактивных установок, катюш, которые превращали в сплошное месиво последние очаги сопротивления в центре города.

Из книги Отто Ляша «Так пал Кёнигсберг. Борьба и гибель восточнопрусской столицы». Мюнхен, 1958 год

«…B течение всей ночи городской район… находился под тяжелым артиллерийским огнем. Летчики непрерывно сбрасывали бомбы… Весь день шли уличные бои между проникшим сюда противником и бойцами немецких опорных пунктов… Многие опорные пункты ввиду бесперспективности и безнадежности положения, недостатка боеприпасов и перенапряжения нервов выбросили белые флаги…

Руины зданий образовали завалы на улицах и исключили возможность подвижного ведения уличного боя. С каждым часом слабело руководство боевыми действиями, все средства связи были уничтожены… Предоставленные самим себе, защитники опорных пунктов держались, пока еще хватало последних боеприпасов. Бункеры переполнялись ранеными солдатами и гражданскими лицами… В центре города, где у окон подвалов и за каждым углом мог подстерегать выстрел из фаустпатрона, русские танкисты продвигались очень осторожно… Мы никогда не узнаем о героических поединках, которые разыгрывались на улицах города, слишком мало людей уцелело в этих последних схватках…»

Когда наступали минуты затишья, сидящие в подвале немцы прислушивались к голосам наверху, пытаясь уловить настроение расположившихся наверху русских, понять, как складывается обстановка и не возникает ли чего-нибудь такого, что могло бы снова угрожать их жизни. Но русские наверху вели себя на удивление мирно: всю ночь пели песни, смеялись, что-то громко выкрикивали, иногда, правда, постреливали, но, похоже, просто так, для развлечения или устрашения спрятавшихся по щелям солдат вермахта, фольксштурмовцев и жителей города.

Было совершенно очевидно — часы Кёнигсберга сочтены, гарнизон города-крепости разгромлен, советские солдаты, выбивая сопротивляющихся немцев из подвалов и подземных бункеров, становятся настоящими хозяевами того, что было некогда крупным европейским городом. Городом, который еще несколько месяцев и даже недель назад назывался «неприступной крепостью», «алькасаром Восточной Пруссии»[68]. Теперь же он, объятый пламенем, заполненный дымом, заваленный искореженной военной техникой и тысячами трупов, лежал в руинах, как поверженный и смертельно раненный великан, ожидающий своей участи.

К причитаниям женщины и плачу ребенка добавились стоны старика, который теперь уже не звал свою Лотту, раскачиваясь из стороны в сторону, а жалобно поскуливал и время от времени просил пить.

— Старик, потерпи, — тихо проговорил Пауль. — Наступит утро, и ты пойдешь домой…

— Да нет у меня теперь дома! У меня нет теперь ничего: ни жены, ни детей, ни дома, ни моего университета — нашей прекрасной Альбертины. Ведь я же вел семинар на факультете теологии. Барт, Бруннер, Шляейрмахер… Кому все это теперь нужно? Боже! Да умрет душа моя смертью праведников…

— Ладно, старик. Хватит причитать! И без тебя тошно!

Рольф и Пауль отошли в угол комнаты и стали тихо переговариваться друг с другом.

— Слушай, о «команде» рассказывать не надо. У нас вполне приличная легенда для того, чтобы затеряться в этой массе военнопленных. Ты учти — русские идут за нами по пятам. И, если им только дать намек на то, что мы были в «команде», они спустят с нас шкуру. Ты хочешь болтаться на виселице в Смоленске, Борисове или в родной Одессе? Я тоже не хочу!

— Но, Пауль… — пытался возразить Рольф.

— Ты слушай меня. Мы — солдаты вермахта. В наших солдатских книжках записано, что мы — солдаты первой роты триста тридцать второго батальона сто девяносто второго гренадерского полка. Были в боевой группе «Шуберт», сформированной из остатков различных частей. Все будет хорошо! Главное — не трусь!

— Пауль, но я очень боюсь, что они узнают о Борисове и Могилеве. И еще об «объекте»…

— Заткнись! Забудь об этом! Если наложишь в штаны, можешь рассказывать о чем угодно, но только не об этом. Учти! В лучшем случае — они тебя перевербуют, а в худшем… — Он слегка замялся. — А в худшем, как я уже сказал, — виселица или двадцать лет сибирских лагерей, где ты сдохнешь уже на второй год… Правда, в первом случае тебя грохнут сами немцы.

На этом разговор двух ожидающих своей участи пленных закончился.

Под утро канонада прекратилась совсем. Только иногда слышались далекие разрывы да почти не прекращался гул пролетающих самолетов. Но теперь, похоже, они уже летели бомбить Пиллау. В Кёнигсберге, наверное, совсем не осталось для них работы.

Остаток ночи прошел в тревоге, но без эксцессов, которых боялись обитатели подземелья. Больше никто к ним не спускался, а часовые снаружи к утру совсем угомонились.

Из Спецсообщения Управления контрразведки «СМЕРШ» 3-го Белорусского фронта от 27 апреля 1945 года № 2/12658

«В результате проводимых агентурно-оперативных мероприятий среди задержанных советских граждан, находящихся на сборно-пересылочном пункте в гор. Кёнигсберге, Отделом контрразведки „СМЕРШ“ 50-й армии 3-го Белорусского фронта выявлены и арестованы официальные сотрудники „Зондеркоманды 7Б“:

Херциг Пауль Фридрихович, 1918 года рождения, уроженец дер. Моргентау Кмелинского района бывшей Республики немцев Поволжья, немец, из крестьян, образование 8 классов, со слов, не судим, бывший член ВЛКСМ, гражданин СССР. В Красную Армию призывался в 1940 году.

Дитман Рольф Людвигович, 1924 года рождения, уроженец с. Мангейм Беляевского района Одесской области, немец, из крестьян, образование 6 классов, беспартийный, гражданин СССР…»

Пауль Херциг никак не мог прийти в себя от того, что на первом же допросе на сборном пункте, размещенном в громадных запах железнодорожных мастерских в Понарте[69], был опознан как сотрудник немецкой контрразведки. Допрашивавший его старший лейтенант в теплой меховой душегрейке, надетой поверх полевой формы, сверившись с каким-то списком, на хорошем немецком языке произнес:

— Никакой вы не Франц Коппель из сто девяносто второго гренадерского полка. В боевую группу «Шуберт» вы были направлены из «Зондеркоманды 7Б». Ваше имя Пауль Херциг. Вас узнал наш агент-опознаватель. Молчать глупо. Сейчас вас доставят в штаб и там допросят. Но прежде, чем мы отправим вас туда, скажите, кого еще среди этого сброда… — Он кивнул в сторону двери, за шторой слышался гул, производимый массой людей. — Вы знаете, как сотрудников разведки или контрразведки?

— Господин старший лейтенант, но…

Советский офицер даже не стал слушать возражения немца, повысив голос, спросил еще раз:

— Я сказал, кого вы знаете из числа пленных как сотрудников или агентов гестапо, разведки или контрразведки, нацистских руководителей, пособников фашистов и других предателей? Покажешь — может, останешься жить!

Немец потупил голову. Он понимал, что катастрофически падает вниз, буквально гибнет, но сделать уже ничего не может. Русские уже знали, что он был сотрудником «зондеркоманды», и теперь им не составляло никакого труда разматывать всю историю его измены, выяснять подробности его работы в СД, все глубже загонять его в трясину нового предательства.

— Ну! Говори же!

— Со мной еще один… сотрудник «зондеркоманды».

— Имя!

— Дитман Рольф. У него тоже документы на солдата 192-го гренадерского полка. Мы вместе с ним попали…

Офицер перебил его:

— Сейчас пойдешь и покажешь его.

Пауль Херциг с безысходностью кивнул.

Из Справки о деятельности «Зондеркоманды 7Б». Сентябрь 1947 года

«„Зондеркоманда 7Б“, согласно имеющимся материалам, появилась на оккупированной немецкими войсками советской территории в августе 1941 года.

„Зондеркоманда 7Б“ (полевая почта № 18555) подчинялась „Айнзатцгруппе Б“, была придана по июль 1943 г. 2-й танковой армии, а с июля 1943 года по март 1945 г. 4-й танковой армии…

„Зондеркоманда 7Б“ поддерживала контакт в работе с военными разведывательными и контрразведывательными органами абвера, „Абвергруппой 107“, условно именовавшейся „Виддер“ и „Абвергруппой 307“.

„Зондеркоманда 7Б“ вела контрразведывательную работу среди гражданского населения, в лагерях военнопленных и гражданских лиц, выявляла и арестовывала советскую агентуру, партизан и лиц, проводивших антигерманскую деятельность, разыскивала и уничтожала советских и партийных работников, а также лиц еврейской национальности…»

Когда Рольф заметил русских солдат, пробирающихся к нему сквозь толпу оборванных и грязных военнопленных, у него как будто что-то оборвалось внутри. А когда увидел плетущегося за ними Херцига, Рольф Дитман все понял: Пауль сдал его русским! Сдал, хотя сам еще в подвале уговаривал молчать о том, что они служили в «команде».

«Теперь конец, — пронеслось в голове Рольфа. — Они, конечно, припомнят мне Могилев».

— Прости, Рольф! — тихо прошептал Пауль. — Они уже все знали. Я тебя не выдавал.

— Замолчать! Руэ! — Охранник в теплом ватнике угрожающе приставил к груди немца дуло автомата. — Прикончу гадов!

— Не бузи, Петро! Сейчас повезем этих фрицев в «СМЕРШ». Там они получат сполна!

Через час открытый джип с двумя пленниками, тремя автоматчиками из роты охраны и офицером, проводившим первичный допрос, трясся по вдрызг разбитым дорогам кёнигсбергского пригорода.

Город горел во многих местах, повсюду по сторонам дороги стояли дома с пустыми глазницами окон. Все кюветы были забиты сброшенной с дороги искореженной военной техникой, автомобилями и повозками, раздавленными танками, разорванными тюками, вывороченными чемоданами и пустыми коробками. И повсюду — в придорожных канавах и у стен домов, в горах мусора и грязных лужах — в самых разнообразных, порою неестественных позах лежали трупы. Десятки, сотни трупов солдат и офицеров «непобедимой армии фюрера», малолетних и престарелых фольксштурмовцев, клочья и обрывки того, что еще несколько дней назад называлось людьми.

Не только все дороги, но и все пространство между домами и хозяйственными постройками было буквально забито входящими в город войсками — мощными танками, изрыгающими клубы сизого дыма, «студебекерами», «виллисами» и «джипами», самоходками, тягачами с прицепленными к ним пушками…

Все это гудело и взвывало натруженными моторами, пело и гомонило голосами русских солдат, сидящих в кузовах машин, окатывало брызгами грязи и мутной воды из луж талого снега, и, главное, все это неумолимо втягивалось в горловины улиц горящего и разрушенного города, подавляя его мощью и силой Победителя.

На фоне движущейся армады, не скрывающей своего торжества и превосходства, длинные змееподобные колонны оборванных солдат и офицеров почти уже побежденной гитлеровской армии выглядели жалко. Их серые, сосредоточенные на одной-единственной мысли лица, большей частью угрюмые, реже — отмеченные неким подобием улыбки существ, выживших в смертельном аду, представляли собой зеркало деморализованной немецкой армии, которая с падением Кёнигсберга теряла последний оплот обороны на Востоке. Думающие только об одном — как выжить в условиях плена, — бывшие солдаты и офицеры вермахта, летчики люфтваффе[70] и военные моряки, фольксштурмовцы и служащие нацистских учреждений с тоской смотрели на закопченные стены домов, сохранившие еще надписи: «Смелость и верность!», «Кёнигсберг останется немецким!», «Мы победим, несмотря ни на что!», «Победа за нами!».

Первым на допрос вызвали Рольфа Дитмана. Дом, в котором его допрашивали, казалось, чудом сохранился среди развалин поселка, куда привезли их с Паулем Херцигом со сборного пункта немецких военнопленных. Молодой парень из конвойной команды, настроенный довольно благодушно, слегка подтолкнул немца в спину дулом автомата, предлагая войти в приоткрытую дверь.

В комнате за массивным письменным столом, совершенно не гармонирующим с обстановкой жилой комнаты, сидел капитан контрразведки, у окна за маленьким круглым журнальным столиком с пишущей машинкой — худенькая девушка с сержантскими погонами. Оба — капитан и девушка-машинистка — с неприязнью посмотрели на вошедшего немца. На их лицах была написана глубокая усталость, вызванная, по-видимому, напряженной работой последних дней. Кроме этого Рольф прочитал в их глазах почти нескрываемое презрение и даже брезгливость. «Так смотрят, наверное, на предателей», — подумал немец.

— Садитесь, Дитман.

Капитан развязал тесемки тонкой папки, раскрыл ее, пробежался глазами по тексту на двух листках бумаги. Потом достал из папки солдатскую книжку Дитмана, нехотя, как бы делая Рольфу одолжение, бегло перелистал ее, останавливаясь лишь на отдельных ее страницах и вчитываясь в скупые данные казенного документа.

— Так, Дитман. Допрос будем вести по-русски. Вы, как одессит, владеете русским свободно, не правда ли?

— Да.

— Хорошо. — И, обращаясь к машинистке, добавил: — Катюша, начнем.

Она в ответ молча кивнула.

— Дитман, расскажите коротко свою биографию.

Немец, стараясь не волноваться, стал рассказывать о себе:

— Я, Дитман Рольф Людвигович, родился в 1924 году в селе Мангейм Беляевского района Одесской области в семье крестьянина-середняка. До 1941 года находился на воспитании родителей. С 1932-го по 1938 год учился в сельской начальной школе и окончил шесть классов, а затем работал в колхозе «Колос»…

Из протокола допроса Рольфа Дитмана от 13 апреля 1945 года

«…Отец, ДИТМАН Людвиг Иосифович, в 1932 году после болезни умер. Мать — ГУЛЬМ Мария после смерти отца в 1937 году вышла замуж за БИРК Антона Степановича, по национальности немец-колонист, который до оккупации немцами Одесской области состоял членом колхоза „Колос“. Я в мае 1942 года поступил в Одесскую школу ФЗО[71] и учился в гор. Одесса. 15 июля 1941 года дирекция школы меня вместе с другими слушателями эвакуировала в тыл Красной Армии, но 23 июля 1941 года в районе гор. Херсон Одесской области попали в окружение противника, а затем были задержаны…»

Воспоминания нахлынули на Рольфа. Он вдруг впервые со всей остротой почувствовал, что от той, почти детской жизни его отделяет бездонная пропасть. Те полтора месяца до начала войны, когда он учился в школе, наверное, были самыми счастливыми в его жизни.

Попав в Одессу, Рольф увидел, сколь интересна и многообразна жизнь в большом городе, в корне отличающаяся от тихого и размеренного хода событий в деревне. В те несколько предвоенных недель он успел подружиться с одним парнем из своей группы, который мечтал стать машинистом турбинных двигателей. Хотя еще у них не успели начаться занятия по специальным дисциплинам, ребят уже несколько раз водили в цеха Одесского машиностроительного завода. То, что Рольф увидел там, потрясло его воображение — мощные гидравлические прессы, громадные штамповочные станки, тяжелые ковочные молоты, исполинские кран-балки.

А потом вдруг все неожиданно кончилось. Война ворвалась в жизнь Рольфа воем сирен воздушной тревоги и жестокими бомбежками, массовыми выездами рабочих, учащихся школ и техникумов на окопные работы — рытье противотанковых рвов и земляных укреплений.

Потом был приказ об эвакуации школы. В спешке погружая самое ценное имущество на полуторки, выделенные горкомом партии, ребята еще не представляли себе, что ждет их впереди, и сожалели, что не смогут принять участие в защите Одессы от приближающегося врага. С песнями и боевым настроем вместе с директором и двумя преподавательницами они ехали навстречу стягивающимся к фронту войскам, приветствуя доблестных солдат Красной Армии, которые, конечно же, должны были в считаные дни разгромить коварного агрессора и пройти победоносным маршем по его территории.

Спустя несколько дней машины попали в жесточайшую пробку в районе реки Ингул, где был взорван мост и надо было ехать в объезд на другую переправу. Когда немецкие самолеты стали бомбить скопление транспорта и тысячные массы беженцев, началась страшная паника. Кружа несколько дней по дорогам где-то в районе Николаева, они неожиданно наскочили на ехавшую по шоссе передовую часть немецких мотоциклистов, неизвестно откуда взявшихся в этих местах. Один грузовик был сразу подбит, а ребята, ехавшие на нем, бросились врассыпную. А через пару часов их нагнала колонна немецких танков, поднимающая за собой столбы пыли. Немецкие солдаты безбоязненно сидели на броне и корчили гримасы, показывая руками на ребят, в испуге сгрудившихся у свалившейся в обочину полуторки.

Двое суток ребята вместе со старым директором и двумя учительницами бродили по лесу, боясь выходить на дороги и обходя стороной деревни, поселки и открытые пространства. Повсюду слышались выстрелы, разрывы снарядов и мин, пулеметные очереди, лязг танковых гусениц и рокот моторов. Измученные жаждой и голодом, они уже не могли больше бесцельно блуждать среди лесов, тем более что двое из ребят, казалось, серьезно заболели.

Они вышли из леса и где-то в районе ближних предместьев Херсона были задержаны патрулем немецкой полевой жандармерии. С директором, который пытался что-то объяснить немцам, разговаривать не стали, а только избили до полусмерти.

А обеих учительниц сразу увели куда-то под одобрительный гогот собравшихся солдат. Больше их никто никогда не видел.

Это было двадцать третьего июля 1941 года, ровно через месяц после начала войны.

Из протокола допроса Рольфа Дитмана от 13 апреля 1945 года

«ВОПРОС: После задержания как немцы с вами поступили?

ОТВЕТ: После задержания один немецкий офицер меня коротко спросил, интересовался, где родился и жил, кто по национальности, в каких школах учился, а затем предложил остаться на службе в немецкой армии. На это предложение я не согласился и попросил офицера, чтобы он отпустил домой. Офицер удовлетворил мою просьбу, и я поехал домой…»

Рольф очень хорошо помнил тот знойный августовский день, когда он наконец добрел до своего села, носящего странное название Секретарька. Помнил, как из дома выскочили мать и отчим, которого Рольф так и не научился называть отцом, а называл дядей Антоном, брат Людвиг и десятилетняя сестренка Анита. Они радостно обнимали его, наперебой расспрашивая, как удалось ему выбраться из полосы боевых действий, говорили, что уже не чаяли увидеть Рольфа в живых.

Потом начались привычные деревенские будни. Рольф работал вместе с отчимом в поле, помогал матери ухаживать за скотом, ездил на заготовку сена и дров. Дело в том, что немецкие власти, стремясь привлечь на свою сторону советских немцев, проживающих на оккупированной территории, так называемых фольксдойче[72], распределяли между ними колхозные земли, скот и инвентарь. Родители Рольфа получили двадцать пять гектаров земли, несколько коров и лошадей, большое количество кур и гусей и теперь могли считаться довольно зажиточными людьми.

Фронт откатился далеко на восток, и война, казалось, уже больше не придет в дом Дитманов. Но в один из январских дней сорок третьего года из одесской ортскомендатуры[73] Рольфу неожиданно пришла повестка — тогда-то и тогда-то явиться для призыва в немецкую армию. Это было словно гром среди ясного неба! Мать зарыдала, причитая, а всегда молчаливый отчим вдруг стал многословно говорить о том, что он поедет в Одессу, встретится с ортскомендантом и уговорит его не призывать Рольфа на службу. Дескать, хозяйство у них большое, они регулярно осуществляют продовольственные поставки для вермахта и что Рольф нужнее и полезнее для Германии был бы здесь, трудясь «во славу немецкого оружия» в крестьянском хозяйстве.

Но соседи, сын которых также получил повестку, отговорили старшего Дитмана от опрометчивого шага.

— Ты же немец и знаешь, что немцы любят порядок. Ортскомендант тебя даже слушать не будет. Если только ты заикнешься о том, чтобы твоего сына освободили от призыва в армию, они, скорее всего, назовут тебя саботажником и отправят в лагерь. А потом, мы же — фольксдойче. Мы должны помогать доблестным солдатам вермахта громить большевиков. Ведь, если они снова вернутся, нам несдобровать. Ты же не хочешь сдохнуть в Сибири? — убеждал Рольфова отчима сосед.

К назначенному сроку Рольф явился в одесскую ортскомендатуру. Там было уже по меньшей мере около сотни таких же, как он, бывших советских немцев. Все они подлежали призыву на фронт.

Из протокола допроса Рольфа Дитмана от 13 апреля 1945 года

«…я прошел медицинскую комиссию, и зачислили меня в группу в сто человек, подлежащих к отправке во вторую танковую армию. Других призывавшихся немцев зачислили в морской флот, артиллерию, СС-части и в пехоту. В немецкой комендатуре один майор немецкой армии нам сказал, что… мы поедем на фронт. В Одессе мы пробыли два дня, а 25 января 1943 года нас… направили в город Киев…»

Все произошло так быстро, что Рольф не успел заметить, как стал солдатом «доблестного вермахта». Всех их одели в старую танкистскую униформу — линялые хлопчатобумажные костюмы с бледными следами от нашивок и эмблем, без знаков различия и без ремней. Почти два месяца новоиспеченные танкисты проболтались в каких-то грязных бараках, огороженных высоким забором. Их никуда не пускали, кормили отвратной баландой и поили противным эрзац-кофе. Один парень, тоже из фольксдойче, не выдержавший мерзких условий, ночью перелез через забор, наверное, чтобы убежать со сборного пункта, но был тут же застрелен часовым.

На следующий день всех построили на плацу, и какой-то хромой обер-лейтенант с железным крестом на серой куртке и перчатками, небрежно подоткнутыми за кожаный ремень, в течение получаса поучал новобранцев, то угрожая им расстрелом за дезертирство, то призывая стать «верными оруженосцами тысячелетнего рейха» и солдатами «великой армии-победительницы».

Наконец, уже в марте, когда растаял снег и зазвучала весенняя капель, Рольфа вместе с остальными «танкистами» отправили на вокзал, посадили в два товарных вагона и в составе военного эшелона отправили в Орел.

Город произвел на Рольфа угнетающее впечатление: бесчисленные руины домов, огромные завалы на месте улиц, забитое, испуганное население, пытающееся спрятаться при первом появлении на улице немецких солдат или офицеров.

Вот здесь-то, в Орле, началась настоящая боевая подготовка. С раннего утра до поздней ночи их гоняли по плацу, а обер-фельдфебель в черной танкистской форме гортанным голосом выкрикивал строевые команды. Молодым парням, большинство из которых были выходцами из деревни, привыкшими к размеренной жизни сельского захолустья, было трудно привыкать к военной дисциплине, к жесткой регламентации и строгому распорядку дня. Тем более что от них требовалось выполнять все по минутам, не допуская никакого отклонения от требований строгих немецких уставов.

В большой казарме, на облупленных стенах которой еще красовались выгоревшие довоенные плакаты и были видны следы от висевших некогда портретов, начались интенсивные занятия по изучению материальной части немецких танков — всяких узлов и устройств, схем электропитания, механизмов заряжания… Во дворе на приколе стояло два немецких танка — средний танк Т-III с 37-миллиметровой пушкой и громадный T-IV, весом около двадцати пяти тонн. Здесь будущие танкисты изучали устройство танка в натуре, по очереди залезая внутрь и до автоматизма отрабатывая команды, которые подавал инструктор. В ближайшее время должны были начаться занятия на полигоне — где-то недалеко за городом, но Рольфу этого было не суждено дождаться.

Ровно через десять дней после прибытия в Орел произошло событие, круто изменившее жизнь молодого человека. Против своей воли становясь солдатом вражеской армии, он еще как бы оставался заложником ситуации, жертвой жизненных перипетий, которые оправдывали Рольфа хотя бы перед самим собой. Но, сделав один шаг, ему неминуемо пришлось бы делать второй. И назавтра Рольф оказался бы уже на поле боя, лицом к лицу с бывшим товарищем по школе ФЗО или своим земляком, ставшим бойцом Красной Армии. Он должен был встать перед ними с оружием, как враг, как солдат другого государства, поставившего своей целью поработить народ страны, в которой он жил. Сидя в немецком танке за рычагами управления или в качестве стрелка-радиста, он должен был стать частью злобной и безжалостной машины уничтожения, которая вторглась в пределы чужой страны, сжигая, громя и уничтожая все на своем пути. Став солдатом армии противника, Рольф должен был в конце концов разделить участь многих из них — погибнуть на поле боя или изведать все тяготы и унижение плена. Но в отличие от немцев из Германии, которым было куда вернуться, хотя страна их была повергнута в руины и, казалось, уже никогда не возродится из пепла, таким, как Рольф, возвращаться было совершенно некуда. Участь предавшего свою родину всегда трагична, позорна и безысходна.

Но тогда, в марте сорок третьего, ничего этого Рольф Дитман не знал да и, наверное, не задумывался столь глубоко о возможном развитии событий. Не знал он и того, что судьба уготовила ему еще один резкий поворот, который уже не оставит ему никаких шансов на будущее. Став на путь предательства, он не знал, что в один прекрасный день перед ним разверзнется земля и откроется страшная пропасть. Пропасть предательства…

Советский капитан продолжал допрос. Он ставил Рольфу Дитману вопрос за вопросом, уточнял отдельные обстоятельства, пытаясь воссоздать картину его службы в немецкой армии. Конечно, капитана контрразведки больше всего интересовало, какие задачи решал конкретный карательный орган и, главное, какую агентуру и где он оставил. Именно это было наиболее важным в те апрельские дни 1945 года, когда Советская Армия добивала восточнопрусскую группировку противника.

Пленный продолжал:

— Двадцать пятого марта 1943 года нашу роту построили в полном составе, пришел командир с одним обер-лейтенантом, сотрудником СД, и по списку вызвал двадцать человек русских немцев, в том числе и меня. Нам приказали собраться для отправки в другую часть…

«Странно все-таки это звучит — русских немцев», — отметил про себя капитан и спросил:

— В какую часть вас зачислили и чем вы там занимались?

— В тот же день обер-лейтенант привез нас на Черкасскую улицу, кажется, в дом номер сорок пять. Там с нами побеседовал «шеф» — штурмбаннфюрер Карл Раабе. Он сказал, что мы будем проходить службу в «Сихер-гайц-полицай» и «Сихер-гайц-динц»…

— «Зихерхайтсполицай» и «Зихерхайтсдинст», — поправил капитан.

— Ну, да. Сокращенно — СД, что в переводе на русский язык означает: первое — «полиция безопасности», а вторая — «служба безопасности». Обер-лейтенант сказал нам, что мы будем служить переводчиками при допросе следователями политических заключенных, а также арестованных за кражу и другие виды преступлений…

— Скажите, Дитман, вы сразу поняли, куда вы попали? Ну, что это за орган такой — СД?

— «Шеф» Раабе нас сразу предупредил, что орган, в котором мы будем работать, является секретным, и все, что мы будем делать в стенах этого органа, мы никому не имеем права рассказывать. Что, работая в этом органе, также не имеем права встречаться с гражданскими лицами и говорить им что-либо о методах работы СД. А если кто-либо из нас будет рассказывать тайные методы работы СД, то он подлежит расстрелу. После этого Раабе сказал, что мы попали в «Зондеркоманду 7Б», фельдпост 18555[74], что означает в переводе на русский — «особая команда», которая непосредственно подчинялась «Оперативной группе Б», находившейся в то время в Смоленске…

Из Докладной записки 8 отдела 4 управления НКГБ СССР от 10 августа 1944 года

«…Деятельностью оперативных команд (эйнзатцкомандос) полиции безопасности, действовавших и действующих на оккупированной немцами территории, руководят соответствующие оперативные группы (Эйнзатцгруппен) полиции безопасности, подчиненные непосредственно начальнику Р.С.Х.А.[75], а через него — ГИММЛЕРУ.

На оккупированной в прошлом территории Советского Союза действовали 4 оперативные группы полиции безопасности и СД:

1. Оперативная группа „А“…

2. Оперативная группа „Б“ — на территории центральной армейской группировки (Белоруссия, Смоленская, Орловская, Московская области). Начальником ее был СС бригадефюрер НЕБЕ, бывший начальник Управления криминальной полиции Главного управления имперской безопасности. В конце декабря 1942 г. его сменил СС бригадефюрер НАУМАН.

3. Оперативная группа „Ц“…

4. Оперативная группа „Д“…

Оперативные группы создали оперативные команды (эйнзатцкомандос). Каждая команда действовала на территории одной из армий, входившей в состав армейских группировок.

Кроме того, для работы в оккупированных крупнейших городах Советского Союза оперативные группы создали особые команды (зондеркомандос) полиции безопасности и СД…

Оперативные команды (эйнзатцкомандос) и особые команды (зондеркомандос) имели 4–5 „внешних отрядов“ (ауссентруппе), которые в зависимости от обстоятельств направлялись в населенные пункты в районы действия команды».

Капитан Исаев, слушая показания немца, сопровождаемые стрекотом пишущей машинки, вдруг подумал: «Сколько же их я видел за последнее время! Предателей, изменников, провокаторов! Странно, мне кажется, что они почти все на одно лицо. Какие-то безликие, с бегающими глазами, дрожащими руками, втянутой в плечи головой. Наверное, там они были не такими — наглыми, грубыми, самоуверенными…» Правда, этот молодой немец не производил на капитана такого впечатления. Какой-то щуплый, испуганный. Казалось, он таким был всегда. Запутавшийся, заблудившийся в дебрях войны парень, которого теперь не ждет ничего другого, кроме закономерного конца всех предателей…

Тем временем Дитман продолжал рассказывать:

— На пятый день нам всем выдали форму СД, а старую форму танкистов мы сдали обратно. Меня оставили при «зондеркоманде», а остальных распределили и разослали по «труппам»[76], что в переводе на русский означает «оперативная группа»…

Исаев слегка усмехнулся. «Действительно, по трупам. Они теперь все — трупы. И этот тоже».

— Находясь на службе в «зондеркоманде», вы принимали присягу?

— Да, в июне сорок третьего я вместе с другими переводчиками принял присягу на верность службе Германии.

Рольф отчетливо помнил тот день, когда их построили во дворе большого четырехэтажного дома, где размещалась «зондеркоманда». Раньше в этом доме была средняя школа. В больших классных комнатах кое-где еще стояли парты, а на стенах висели черные грифельные доски. На небольшой спортивной площадке, где с довоенных времен сохранились турник и лестница с перекладиной и канатами, были построены все вновь прибывшие, в том числе и Рольф. Они стояли лицом к строю, образованному сотрудниками четырех отделений штаба «зондеркоманды». Ее начальник штурмбаннфюрер[77] Раабе, стройный блондин лет тридцати пяти, с истинно арийским, чуть с горбинкой носом произносил слова присяги, а Рольф и еще четверо «новобранцев» повторяли за ним чеканные фразы: «Я клянусь тебе, Адольф Гитлер, фюрер и канцлер империи, быть верным и мужественным. Клянусь тебе и назначенным тобой начальникам беспрекословно повиноваться до самой смерти. Да поможет мне в этом Бог!».

В какой-то момент Рольфу показалось все это чистым безумием — он, бывший гражданин Советского Союза, вдруг принимает эсэсовскую присягу. В каком страшном сне могло ему присниться, что он, одетый в униформу вражеской армии, будет произносить имя Гитлера как высшего божества, ради которого он должен пожертвовать всем — совестью, честью, Родиной и самой жизнью! Но все было взаправду — и штурмбаннфюрер Раабе, и ряды солдат в полевой форме с двумя молниями на черных петлицах, и офицеры с нашитыми на рукава ромбами «СД», и слова присяги на верность Адольфу Гитлеру. Не удержавшись на краю пропасти, Рольф падал на самое ее дно. Это не оставляло ему никакой надежды на спасение.

— Расскажите о своей практической работе в качестве переводчика «Зондеркоманды 7Б», — продолжал допрос капитан Исаев.

Было видно, что девушка-машинистка, которая печатала протокол, едва поспевала за показаниями Рольфа. Она несколько раз с нескрываемой ненавистью смотрела на немца, всем своим видом показывая, что даже слушать его ей противно и делает это она вынужденно. Работа такая. От ее взглядов, от строгого голоса контрразведчика, от нахлынувших вдруг воспоминаний у Рольфа стало так тягостно на душе, что он хотел бы умереть прямо здесь, в этом немецком доме, который занимает штаб «СМЕРШ». И не вспоминать больше о прошлом, и не думать больше о том, что все могло бы сложиться совсем иначе, если бы…

Из Спецсообщения Управления контрразведки «СМЕРШ» 3-го Белорусского фронта от 27 апреля 1945 года № 2/12658

«…Из показаний арестованных видно, что „зондеркоманда“ состояла из 4 отделов: первый отдел вел борьбу с лицами, совершившими уголовные преступления, второй отдел назывался „политическим“ и занимался контрразведывательной деятельностью, одновременно вел следствие по делам арестованных советских граждан. Третий и четвертый отделы также занимались контрразведывательной работой, выявлением и задержанием партизан, советских разведчиков-парашютистов и лиц, имевших связи с ними…

Основной работой этих „зондеркоманд“ в Восточной Пруссии являлось — подготовка кадров для разведывательно-диверсионных групп, оставляемых немцами в тылу Красной Армии, устройство блиндажей и землянок в лесных массивах для этих групп и снабжение последних взрывчатыми веществами, оружием и боеприпасами…»

— Дитман, я вас спрашиваю! Чем вы занимались в «зондеркоманде»?

— Я попал в оперативную группу гауптштурмфюрера[78] Борга. Работал переводчиком при тюрьме, был начальником караула по охране арестованных, дежурным по «зондеркоманде» и оперативной группе, конвоировал и водил на работу арестованных, доставлял их к следователю на допрос.

«Как сейчас меня», — промелькнуло в голове немца.

— Принимали ли вы участие в облавах на советских парашютистов?

— Да, принимал. В начале декабря сорок четвертого командование «зондеркоманды» послало нас, всего тридцать человек, в Кольтопские леса Алленштайнского округа. Там советские самолеты сбросили парашютистов. Мы три дня прочесывали лес, но так и не нашли ни одного парашютиста. В другой раз нас послали в конце декабря сорок четвертого в Валькадерские леса. Но и в этот раз мы ни одного парашютиста не обнаружили. Хотя на прочесывании были пять или шесть дней…

— Да?! — капитан, как показалось Дитману, недоверчиво взглянул на него. — Все вы теперь говорите одно и то же: не поймали, не участвовали, не мучили, не убивали… А кто тогда убивал? Они сами, что ли, себя?

Воцарилась гнетущая тишина. Было слышно только, как дребезжат стекла. Это советская бронетехника мощной лавиной двигалась в глубь Земландского полуострова, запруживая все дороги — автобаны с бетонным покрытием, мощенные брусчаткой шоссейки, едва заметные проселки и аккуратные прямолинейные просеки.

Рольф Дитман почувствовал усиливающееся чувство тревоги, которое все больше переполняло его, затуманивая рассудок и подавляя волю. «Знают ли они о Могилеве и Борисове?» — стучала кровь в висках. Он посмотрел на свои руки — они дрожали мелкой дрожью.

Капитан как будто прочел мысли Рольфа:

— Расскажите, что было под Могилевом в мае сорок четвертого.

«Знают! Они все знают! — пронеслось в голове немца. — Все пропало! Теперь я — труп!»

— Что было тогда под Могилевом? — повторил свой вопрос советский контрразведчик.

— Под Могилевом… — как эхо, повторил Рольф. — Под Могилевом в конце апреля прошлого года я был прикомандирован к оперативной группе, начальником которой был оберштурмфюрер[79] Эрнст. Там я работал переводчиком. Переводил документы… Несколько раз меня вызывали на допросы, где я тоже работал как переводчик…

Рольф Дитман хорошо помнил тот день, несмотря на то что потом старался не вспоминать о нем, отгоняя картины кошмара и ужаса. Но они преследовали его по ночам, они врывались в его сознание неожиданно: во время пьяного застолья или кратковременного отдыха на берегу тихой речки, в кругу друзей или в полном одиночестве. Тот день двадцать девятого апреля Рольф запомнил на всю жизнь, потому что это был день окончательного его падения, после чего, он понимал это сам, у него уже не было пути назад.

Была суббота. И Рольф рассчитывал, что после обеда ему наконец удастся отдохнуть от изнурительных допросов. Лица мелькали калейдоскопом — партизаны, схваченные при облавах; подпольщики, выданные провокаторами; советские парашютисты, наткнувшиеся на посты боевого охранения. Мужчины, женщины, дети. Их были сотни. Одни презрительно молчали в ответ на вопросы, задаваемые следователями «зондеркоманды»; другие долго и многословно говорили о себе и своих товарищах, пытаясь спасти себе жизнь; третьи рассказывали всяческие небылицы, пытаясь оттянуть время.

Их почти всегда били. Били зверски и чем попало — резиновыми шлангами, деревянными палками, металлическими прутами… Это называлось «мерами физического воздействия».

Из Справки 2-го отдела 2-го Главного управления МГБ СССР о деятельности «Зондеркоманды 7Б»

«…Следствие в „Зондеркоманде 7Б“ велось самым упрощенным методом, во время допросов применялось физическое воздействие. Судьба арестованного полностью находилась в руках следователя, который в конце следствия давал заключение, где выносил меру наказания. Заключение утверждалось начальником, после чего судьба арестованного была решена. Мерами наказания являлись: расстрел или удушение в „душегубке“, отправление в концентрационные лагеря или на принудительные работы в Германию…»

Прослужив в «зондеркомаиде» уже около года, Дитмаи привык к крикам, виду чужой боли и крови, стараясь встать или сесть в кабинете во время допроса так, чтобы не оказалась испачканной его аккуратно выглаженная униформа. С того момента, как он ее надел, это был предмет его гордости. В ней он чувствовал себя не двадцатилетним парнем с Украины, а мужественным воином. Форма сидела на нем, в общем-то, неплохо и действительно придавала его фигуре особый шик и мужественность.

Правда, однажды во время допроса одного советского агента, выброшенного с парашютом, о котором СД знала практически все от выдавшего его связника, но который тем не менее упорно молчал, Дитман услышал слова, обращенные непосредственно к нему:

— Ты русский?! Ты хорошо говоришь по-русски! Предатель! — Он добавил еще несколько грубых выражений и вдруг неожиданно для Рольфа плюнул ему прямо в лицо.

Дитману потом очень долго казалось, что он не может смыть этот плевок. Он по нескольку раз в день мыл лицо, протирал его одеколоном, а однажды даже не пожалел для этого ста граммов спирта. Русского парашютиста уже давно перестали допрашивать, несмотря на истязания, так и не добившись от него ни слова. А потом Рольф от кого-то узнал, что парашютиста расстреляли, как расстреляли сотни советских разведчиков, попавших в лапы фашистов. С тех пор у него даже вошло в привычку тереть рукой правую щеку, как будто она у него покрыта коростой.

Это уже было в Борисове — небольшом белорусском городке, расположенном на берегу Березины. В тот день после обеда Рольф Дитман уже собирался пойти к оберштурмбаннфюреру Раабе, чтобы получить увольнительную до конца дня. У него явно «наклевывался» неплохой вечер — хорошенькая переводчица Мария, девушка лет двадцати, служившая в «зондеркоманде» еще со Смоленска, согласилась пойти с Рольфом в казино «Белый медведь», расположенное в уцелевшем здании столовой мебельной фабрики. Там по вечерам собирались свободные от службы офицеры многочисленных частей, дислоцированных в Борисове и его окрестностях. Звучала музыка, песни. Можно было потанцевать или поиграть в карты. Кроме того, там иногда показывали кинофильмы. В эту субботу обещали демонстрировать немецкую кинокомедию «Мюльхаузен», и Рольф уже предвкушал веселый и многообещающий вечер.

Но все случилось по-иному. Дитман еще не успел дойти до кабинета начальника, как его окликнул дежурный:

— Дитман, по приказанию господина оберштурмбаннфюрера вы направляетесь в Могилев — в оперативную группу Эрнста. Там сегодня намечается много работы. Машина уходит через полчаса. Поторапливайтесь!

«Все пропало! Теперь не будет ни брюнетки Марии, ни казино, ни „Мюльхаузена“», — с досадой подумал Рольф.

Через сорок минут он уже трясся в кузове трофейного французского грузовика «берле», который, преодолевая заторы, ехал в сторону Орши по вдрызг разбитой дороге, запруженной войсками, военной техникой и периодически попадающимися навстречу колоннами военнопленных. Вместе с ним в Могилев отправлялись «на усиление» шарфюрер Куфлер, трое резервистов СС, еще один переводчик, Пауль Херциг и один из русских. Последнего все называли Георгием. Ему было около тридцати. Поговаривали, что он в прошлом — лейтенант Красной Армии. Каким ветром его занесло в «зондеркоманду», Рольф не знал.

Да здесь и не было принято расспрашивать друг друга о путях, приведших в стан противника. «Меньше знаешь — целее будешь», — говорили в «зондеркоманде».

Дорога заняла по меньшей мере около восьми часов. Сто тридцать километров до Орши они ехали более-менее сносно, правда, около часа простояли у понтонной переправы через Днепр. Спецпропуска позволяли им двигаться без задержек, но фронт проходил всего в сорока километрах восточнее Орши, и вся местность прифронтовой полосы была забита войсками, тыловыми частями и лазаретами, что, естественно, несколько затрудняло движение.

Под гул дальних разрывов они свернули в сторону Могилева, и вот здесь дорога превратилась в кромешный ад. Их машина двигалась теперь вдоль фронта, и они постоянно попадали в заторы, каждые полчаса звучали команды воздушной тревоги, и всем приходилось вылезать из кузова и прятаться в придорожных канавах, полных талой воды. Пару раз их накрывал пулеметный огонь советских истребителей, которым удавалось преодолеть линию противовоздушной обороны.

Только к восьми вечера грузовик с сотрудниками «зондеркоманды» прибыл к месту назначения. Не доезжая до города, водитель, сверившись с картой, свернул на проселочную дорогу, ведущую прямо в лес. На опушке их встретили двое из полевой жандармерии в мотоплащах, с нагрудными бляхами и автоматами МР-40.

Шарфюрер Куфлер открыл дверку кабины, предъявил жандармам предписание, и они двинулись дальше. Наступали сумерки, но дорога, петляющая между деревьев, была еще видна. Нестихающий дальний грохот канонады и яркие всполохи света на темном небе говорили о том, что фронт где-то совсем рядом. «Какого черта нас привезли в этот лес, да еще на ночь глядя?» — подумал Дитман. Но скоро все стало понятным.

На большой поляне несколько полицаев при тусклом свете фар с маскировочными щелями копали глубокую яму. Рядом стояли два офицера в шинелях. Приглядевшись, Рольф узнал их: это были сотрудники могилевской оперативной группы, с которыми он не раз встречался во время прочесывания местности в поисках парашютистов и партизан. Шарфюрер Куфлер о чем-то поговорил с одним из них и, обращаясь к приехавшим, приказал:

— Берите лопаты и помогите быстро закончить с этим. — Он небрежно кивнул в сторону ямы.

Яма была размером метра три на четыре. Шестеро полицаев уже стояли в ней по пояс и, быстро взмахивая лопатами, выбирали грунт. На поверхности образовалось уже две большие кучи.

Земля была мягкая и легко поддавалась лопате. Только корни деревьев, торчащие по краям ямы, иногда мешали работе. Так как стало уже совсем темно и блеклого света автомобильных фар явно не хватало, на краю ямы поставили два аккумуляторных фонаря, освещающих яму и тех, кто работал в ней.

За каких-нибудь полтора часа работа была закончена, и все отправились на двух грузовиках в Могилев. Рольф Дитман уже все понял: завтра эти ямы заполнятся человеческими телами и, скорее всего, ему придется принять в этом участие.

Из протокола допроса Эмиля Зоммера от 29 мая 1945 года

«…B конце апреля или начале мая 1944 года в 5 километрах от города Могилев в лесу около шоссе Могилев — Орша по приказанию начальника ЭРНСТ Рихарда мной вместе с полицейскими были выкопаны две ямы размером 3 на 4 метра и около 2 метров глубиной, которые, как мне было известно от начальника ЭРНСТ, были предназначены для советских граждан, которые должны были быть умерщвлены путем „душегубки“.

На другой день я дважды из тюрьмы в этот лес сопровождал душегубку, куда были посажены по 35–40 человек. Таким образом, в этот день душегубкой было уничтожено около 80 человек. Кроме того, что я сопровождал из тюрьмы до леса душегубку с советскими гражданами, я принимал участие в закапывании трупов.

Кроме меня, в закапывании трупов принимали участие выше мною упомянутые полицейские: ГОЛОВИН, КРИВЧЕНКОВ, ПОЗДНЯКОВ, переводчики ХЕРЦИГ и ДИТМАН и еще несколько человек, имен которых я не знаю».

Так Рольф Дитман стал соучастником одной из десятков тысяч акций фашистов по уничтожению людей на оккупированной советской территории. Конечно, он и раньше знал о том, что «зондеркоманда» проводит не только контрразведывательную и разведывательную работу, но и осуществляет настоящие карательные экспедиции, проводит казни и массовые расстрелы. Но до сих пор ему не приходилось принимать непосредственное участие в подобных акциях, и он уже подумывал, что судьба благосклонно позволит ему оказаться в стороне от «грязной» работы. Но, увы! Ему не удалось сохранить роль не запятнанного преступлениями переводчика!

Дитман, словно во сне, наблюдал за тем, как из открытых задних дверей «заурера» длинными крюками двое полицаев и водитель вываливали на землю клубок тел, замерших в самых неестественных позах, истерзанных, в изодранной одежде, с гримасами ужаса и боли на лицах. Среди них было много женщин.

Поддевая крюком очередную жертву, водитель «заурера» сбросил на землю два каких-то маленьких скрюченных тела. «Карлики, что ли? — подумал Рольф и тут же понял: — Нет, не карлики — дети!» Это были трупы мальчика и девочки. Обоим было не больше десяти. В отличие от взрослых, их позы были более спокойными. Мальчик как будто заснул, вытянув руки вдоль тела, а девочка почему-то сцепила пальцы обеих рук, да так, видимо, и настигла ее смерть.

Трудно сказать, почему, но Рольф сам неожиданно для себя подошел к лежащим на земле телам детей. Какая-то непреодолимая сила заставила его сделать это. Мальчик лежал лицом вниз, а девочка — на боку, странно подогнув под себя ноги. У нее была длинная шелковистая коса. Лица ее не было видно — его закрывала длинная челка светлых волос, и казалось, что девочка жива. Просто прилегла, несмотря на еще холодное апрельское утро, на покрытую прошлогодней травой землю. Хотя должна знать, что лежать на сырой земле нельзя, потому что можно заболеть.

Порыв ветра отбросил волосы с лица девочки, и Рольф увидел ее широко открытые остекленевшие глаза. Они смотрели прямо на него. От ужаса немец вскрикнул так, что в его сторону повернули голову стоящие рядом солдаты и офицеры.

— Ты чего, Рольф? Дохлятины не видел? — спросил насмешливо переводчик Херциг.

Все загоготали.

— Он подбирает себе парочку для развлечений, — с какой-то злобой сказал Георгий, приехавший с Рольфом из Борисова.

А Рольф не мог даже пошевелиться. Устремленный на него взгляд мертвой девочки как будто гипнотизировал его. Будто ее глаза говорили: «Что же вы наделали? Зачем меня убили? Я хочу жить!»

— Ну, хватит! А то мы здесь сами задохнемся и ляжем в яму вместе с этими трупами! — пресекая болтовню, проговорил шарфюрер Куфлер.

Действительно, из открытых дверей «газвагена» еще тянулся сизый дымок с едким запахом. Хотя машину «проветрили» после того, как в нее было прекращено поступление газа и все находившиеся там люди погибли от удушья, чувствовался еще очень сильный запах.

— Говорил вам не раз, — продолжал шарфюрер, — нельзя давать сразу полный газ. Они же подыхают от удушья, а должны тихо-мирно засыпать. Понятно? А теперь вот возитесь с дерьмом!

Здоровый верзила из резервистов СС, недавно прибывший в «зондеркоманду» после излечения в госпитале, подцепил хрупкое тельце мертвой девочки длинным крюком и сбросил в яму, уже наполовину наполненную трупами.

— Дитман, не прохлаждайся! А то мы не управимся до обеда. — Шарфюрер протянул ему железный крюк, похожий на длинную кочергу, заостренную и загнутую на конце.

До обеда они успели все закончить. Машина съездила в Могилев и привезла еще одну партию удушенных газом. Там тоже были женщины и дети. Но Рольф уже отошел от кошмарных видений и теперь безразлично, так же, как и все, орудовал крюком, а потом засыпал лопатой наполненные трупами ямы.

После того дня в жизни переводчика «Зондеркоманды 7Б» Рольфа Дитмана было много подобных вещей — несчетное число акций по захоронению удушенных газом, участие в расстрелах и облавах на партизан и советских парашютистов, когда их травили собаками и насмерть забивали прикладами и коваными сапогами. Сам Рольф в отличие от некоторых сотрудников «зондеркоманды» не испытывал никакого удовольствия от участия в этих акциях. Более того, если удавалось, он всячески пытался отлынить от них, предпочитая сидеть в комнате над переводом какого-нибудь документа или, на худой конец, выступать в роли переводчика на допросах советских партизан, подпольщиков, диверсантов и других «антигерманских элементов».

Из Справки 2-го Главного управления МГБ СССР о деятельности «Зондеркоманды 7Б». Сентябрь 1947 года

«…Для уничтожения советских граждан „Зондеркоманда 7Б“ имела в своем распоряжении специально оборудованную автомашину, так называемую „душегубку“ („газваген“).

Только на 20 августа 1941 года общее число уничтоженных „Зондеркомандой 7Б“ советских граждан составило 886 человек…

Следствие в „Зондеркоманде 7Б“ велось самым упрощенным методом, во время допросов применялось физическое воздействие, судьба арестованного полностью находилась в руках следователя, который в конце следствия давал заключение, где выносил меру наказания, заключение утверждалось начальником, после чего судьба арестованного была решена. Мерами наказания являлись: расстрел или удушение газами в „душегубке“, отправление в концентрационные лагеря или на принудительные работы в Германию…»

Но даже по прошествии месяцев Рольф Дитман не мог забыть того страшного апрельского утра в лесу под Могилевом, когда увидел устремленный на него взгляд мертвой девочки, задушенной выхлопными газами. Уже потом он понял, что она, эта девочка, очень напоминала его сестренку Аниту, которая осталась в той, другой, не запятнанной еще кровью жизни.

«Наверное, я никогда теперь их не увижу», — с горечью думал Рольф.

На допросе в отделе «СМЕРШ» Рольф Дитман вынужден был рассказать о том, что знает об акции по захоронению трупов восьмидесяти советских граждан, уничтоженных в «душегубке», что слышал об этом от сотрудников оперативной группы, но сам участия в ней не принимал. Ему очень хотелось надеяться, что русские не узнают не только об этом, но и о многих других постыдных в его предательской жизни поступках. Но где-то рядом допрашивали Пауля Херцига, и Рольф мог только рассчитывать на то, что тот его не выдаст. Конечно, он еще не знал, что советская контрразведка, используя опознавательную агентуру, выявила и арестовала многих сотрудников «зондеркоманды», которые могли пролить свет на то, что делал все эти месяцы переводчик Рольф Дитман.

В руках у «СМЕРШ» оказались: гауптшарфюрер[80] Фриц Гаупнер, оперативный работник третьего отдела; переводчики Иван Панневитц и Герберт Рейнгардт; шарфюрер Эмиль Зоннберг, писарь Эберт Штром, эсэсовец с довоенным стажем; десятки изменников и пособников оккупантов из числа бывших советских граждан.

— Ну что ж, Дитман, на сегодня хватит, — проговорил в конце допроса капитан Исаев. Девушка-машинистка, поворачивая валик каретки, вытащила листы с копиркой, просмотрела их и передала капитану. Тот в течение десяти минут вчитывался в протокол, потом протянул эти несколько листков Дитману.

— Распишитесь!

Протокол заканчивался фразой: «Показания с моих слов записаны правильно, мне прочтены, в чем и расписываюсь». Дитман не стал читать текст, а сразу поставил свою подпись.

Капитан, приоткрыв дверь, кликнул конвоира:

— Морозов! Отведи гада!

Глава 4

Тайники «Вервольфа»

— Именно в эти дни, начиная с двадцать четвертого декабря вплоть до самого Дня Трех Святых королей, шестого января, в темноте ночи ходят по Видминнену[81] удивительные существа — медведь, аист и козел. А вместе с ними — музыканты. Они заходят в дома самых богатых жителей и начинают представление: медведь танцует, аист щелкает клювом и клюет молодых девушек за ноги, козел бодает рогами ленивых юношей, а музыканты в это время играют на губных гармониках и на скрипках. Такой шум! От них можно отделаться только бутылочкой крюшона, большим ломтем пирога да куском жареного мяса. А могут еще и деньги потребовать! Вот такой у нас здесь обычай, в Видминнене. Уже много-много лет, а может, и веков.

Старик перестал рассказывать, прислушиваясь к приближающемуся гулу самолетов.

— Вот, обещали, что ни один русский самолет не появится над Германией. А теперь каждый день… Да что там — каждый день! В день по несколько раз!

— Ладно, старик, не ной. И без тебя тошно.

На кирпичных стенах в полумраке угадывались очертания различных предметов сельского быта — колеса от телеги, хомуты, какие-то деревянные лопатки, вилы, конская сбруя. Посреди зала стояла громадная деревянная колода с воткнутым в нее топором, рядом на стене висела двуручная пила.

В небольшом зале гостиницы «Альтер хегер» за деревянным столом сидели только что освободившиеся от дежурства сотрудники «зондеркоманды» и вели непринужденный разговор. Старик, владелец гостиницы, рассказывал им всякие истории и ворчал по поводу того, что в его размеренную жизнь вдруг ворвалась война, как будто сидящие за столом в первую очередь были повинны в этом.

— Говорят, русские уже перешли границу Пруссии. А правда, что фронт скоро подступит к нам?

— Старик, не слушай никого! — резко сказал изрядно выпивший офицер в зимней меховой парке. — «Иванов» очень скоро остановят, и именно здесь, у нас, в Восточной Пруссии! Ты же, наверное, слышал об указе фюрера от восемнадцатого октября. По всему рейху создается народное ополчение — фольксштурм. Все мужчины от шестнадцати до шестидесяти лет, способные носить оружие, встанут на защиту отечества. Мы победим, несмотря ни на что! Так сказал фюрер. Налей-ка еще вина!

— Господин оберштурмфюрер, вам, наверное, не следует… — попытался его остановить небритый человек в темном пальто, из-под воротника которого небрежно торчал грязносерый шарф.

— Отстань, — ответил пьяный офицер, поднимаясь из-за стола. — На все плевать! Пле-вать! Слышите!

Упал, опрокинувшись, стул, на который пытался было он опереться. Штатский в пальто предпринял попытку поддержать оберштурмбаннфюрера.

— Не надо! — резко сказал тот и неровными шагами направился к двери.

Не успел он дойти до двери нескольких шагов, как она открылась и на пороге появилась фигура фельдфебеля Зоммера в стеганом утепленном костюме, в которых обычно ходят парашютисты, забрасываемые в зону боевых действий. За спиной у него на ремне висел пистолет-пулемет МП-38 с укороченным стволом, обычно называемый «шмайссером».

— Господин оберштурмфюрер, вас просят к телефону, — проговорил вошедший.

— Черт! Иду! — недовольно проговорил Поссельман, тридцатипятилетний блондин «арийского типа», заместитель командира «Зондеркоманды 7Б», вступивший в эту должность после июльских событий 1944 года[82], вслед за тем, как его предшественника неожиданно увезли сотрудники гестапо, прибывшие из Берлина в польский город Августов, где тогда дислоцировалась «зондеркоманда». Тяжело покачиваясь, он вышел из зала, сильно хлопнув входной дверью.

— Наверное, наш Гансик пошел за новым заданием, — с нескрываемой издевкой проговорил человек в штатском. — А обратите внимание, какой у него неподвижный взгляд. Это верный признак непреклонной решимости и воли к победе!

Все надолго замолчали. Было слышно, как на улице воет ветер, как хлопает о стену дома сорванная с петель половинка решетчатой ставни с изображением охотничьего рожка посередине. Все потихоньку потягивали темное красное вино из высоких стаканов. Говорить ни о чем не хотелось, и, казалось, компания пребывала в состоянии вялого и безразличного ожидания.

Через полчаса тихое застолье нарушил все тот же фельдфебель Зоммер.

— Камрады, оберштурмфюрера вызвали «на озеро».

Все удивленно посмотрели на фельдфебеля. «Озером» осведомленные сотрудники «зондеркоманды» называли штаб-квартиру фюрера «Вольфшанце»[83], которая находилась в каких-нибудь тридцати километрах от Видминнена. Странным было то, что Поссельмана вызывали не на командный пункт Гиммлера, расположенный совсем рядом, под местечком Гроссгартен[84], а именно в ставку фюрера. Слух о том, что Гитлер отбыл оттуда в Берлин в связи с приближением линии фронта к границам Восточной Пруссии уже циркулировал несколько дней. Но тогда зачем вообще туда ехать? Ведь вместе с фюрером из «Волчьего логова» неизбежно должны были уехать и другие службы. Во всяком случае, не было никаких видимых причин для подобного вызова руководства «зондеркоманды».

Все объяснилось поздно вечером, когда оберштурмфюрер вернулся и оперативный состав «зондеркоманды» был срочно собран в старой кирхе. Это было очень странное зрелище: полумрак, мерцание свечей, блики на цветных витражных стеклышках, три десятка фигур в теплой зимней униформе, сидящих на скамьях для прихожан, голос эсэсовца, гулким эхом пропадающий где-то под сводами храма. Никого, кроме «своих», в кирхе видно не было. По всей вероятности, всех служителей церкви попросили уйти. У входных дверей в кирху и за алтарем угадывались в темноте силуэты солдат в касках — боевое охранение «зондеркоманды», непременное условие обеспечения безопасности и секретности любого из проводимых мероприятий.

У алтаря, перед высоким деревянным распятием, на том месте, где обычно священник читает свои проповеди, стояли начальник «зондеркоманды» оберштурмбаннфюрер Готцель и его заместитель Поссельман. У обоих в руках были папки с документами.

— Прошу внимания всех сотрудников «зондеркоманды», — проговорил начальник. — Мы получили новый боевой приказ, подписанный начальником «Оперативной группы Б» оберфюрером[85] Бёме. Оберштурмфюрер Поссельман только что прибыл из ставки. Он зачитает вам приказ и даст некоторые пояснения.

— «Всем „зондеркомандам“ „Оперативной группы Б“, — начал зачитывать приказ Поссельманн. — Для выполнения особых заданий в тылу вражеского фронта вводится в действие организация „Вервольф“. Сокращенно — Организация „W“. Руководство ее деятельностью возлагается на генерал-инспектора по вопросам специальной обороны обергруппенфюрера[86] СС Прютцманна. Боевое использование этой организации осуществляется мелкими группами („W-группами“) только на немецкой территории…»

Голос Поссельмана звучал монотонно. Рубленые фразы приказа, звучащие одна за другой, смешивались под сводами готического храма в сплошной гул.

Рольф Дитман, сидящий в третьем ряду, слушал слова приказа, но мысленно был далеко отсюда — от этой кирхи в глубине восточнопрусских лесов, от сидящих рядом «товарищей по волчьей стае», как он мысленно называл других сотрудников «зондеркоманды», от бушующей за окном церкви метели. Путь предательства и преступлений, ставший для него таким привычным, приводил его теперь к логическому концу. Красная Армия вступила на территорию Германии, бои шли под Варшавой и Будапештом. Болгария и Румыния уже полностью были очищены от немецко-фашистских войск, а союзники вышли к границам рейха с запада. Правда, доходили восторженные сообщения о победоносном наступления вермахта в Арденнах, но у Рольфа не оставалось никаких иллюзий относительно того, что это, наверное, последние обнадеживающие вести в этой войне. Конец был неминуем, крах — очевиден, расплата — неотвратима.

«Зачем тогда эти бессмысленные потуги? — думал Рольф. — Должно быть, всем понятно, что война проиграна и никакие „вервольфы“ не спасут положения. Скорее всего, это только озлобит русских. Возмездие будет страшным!»

— …начальникам отделений по личному составу, техники и снабжения к восьми утра представить предложения по формированию групп, а начальнику оперативного отделения — предложения по их агентурному обеспечению, — закончил инструктаж оберштурмфюрер Поссельман.

— Камрады! — в заключение сбора обратился к сотрудникам оберштурмбаннфюрер Готцель. — Фюрер призывает нас напрячь последние силы. Еще немного, и азиатские орды будут остановлены, как в древние времена Тевтонский орден остановил нашествие монголов и спас европейскую…

Совершенно неожиданно для всех Готцель оборвал свою речь на полуслове и уставился немигающим взглядом куда-то поверх голов сидящих в зале. Хотя в церкви было темно и лишь отблеск пламени свечей падал на его лицо, все увидели — оберштурмбаннфюрер как-то странно рассматривает свисающий с высокого сводчатого потолка светильник. Многие с недоумением повернули головы в том направлении, куца смотрел их начальник.

«Наверное, спятил», — мелькнула мысль в голове у Рольфа. Лицо Готцеля, еще мгновение назад казавшееся недоуменно-сосредоточенным, вдруг исказила радостная гримаса. Вытянув вперед руку, указывая на светильник, он громко прокричал:

— Это Провидение! Камрады, мы собрались в этом старинном лютеранском храме не случайно! Посмотрите на обод светильника! Вы видите! Вы видите!

Рольф присмотрелся: в полумраке на блестящем металлическом ободе старого кованого светильника отчетливо виднелись… знаки свастики!

— Это великий знак Тора — бога тевтонов! Это символ воздуха, грома и молнии! Это — символ удачи! Камрады! Этой церкви больше трехсот лет, и сегодня великий символ свастики благословляет нас на священное дело защиты Тысячелетнего рейха! Зиг хайль!

Все повскакивали со своих мест, громыхая сапогами, задевая амуницией за деревянные спинки скамей.

— Хайль! — раздался нестройный хор голосов.

Кто-то поднял руку в нацистском приветствии, кто-то сразу плюхнулся на свое место, кто-то один — похоже, это был тот самый штатский, с небритым лицом и в темном пальто — продолжал сидеть не шелохнувшись.

«Чертовщина какая-то! — подумал Рольф Дитман. — Русские в сорока километрах отсюда, а этот умалишенный фанатик твердит о каком-то тевтонском боге! Бред!»

Словно подтверждая справедливость этих мыслей, раздались дребезжание витражных стекол и отзвук дальних взрывов. «Похоже, русские самолеты совершают свой очередной бомбовый налет где-то неподалеку, может быть, в Лике или Лётцене[87]», — решил Рольф.

Совещание закончилось, но расходились все неохотно. На улице был мороз. Как только открылась дверь кирхи, в лицо ударили ледяной ветер и острые иголки летящего снега. Декабрь в этом году в Восточной Пруссии выдался холодным.

Оперативный состав «зондеркоманды» расходился по своим подразделениям. Задачи были поставлены, срок их выполнения назначен. Для этого впереди была целая ночь.

Дорога до Ангербурга[88], а затем и до самого Гольдапа[89] была вполне приличной. Три армейских грузовика с брезентовым верхом в сопровождении боевого охранения в составе четырех мотоциклов с пулеметами добрались без приключений до места назначения. Несмотря на то что дорога проходила в полосе обороны, особого сосредоточения войск не наблюдалось. Пару раз их останавливал патруль полевой жандармерии, для того чтобы проверить документы. И каждый раз жандармы вытягивались перед Поссельманом, убедившись, что перед ними руководитель одной из спецгрупп СС.

Перед выездом оберштурмфюрер сообщил, что они будут оборудовать скрытое подземное сооружение для одной из диверсионных групп «Вервольфа» в районе лесничества, расположенного в громадном лесном массиве неподалеку от Роминтена[90].

Они долго петляли по лесным дорогам, засыпанным снегом. Несколько раз один из грузовиков застревал в глубоких сугробах, и им приходилось вытаскивать его с помощью лебедки, установленной на другой автомашине. Это был самый тяжелый грузовик в колонне. В нем везли ящики с оружием, боеприпасами и продовольствием, несколько бочек с горючим, множество разных мешков, шанцевый инструмент и различное снаряжение.

Наконец спецгруппа «Зондеркоманды 7Б» прибыла на место. Среди громадных вековых деревьев в самом глухом уголке Роминтенской пустоши царило оживление — солдаты привлеченного строительного подразделения вермахта вели интенсивные земляные работы. Под охраной взвода СС в ямах копошились десятки людей в грязных робах. Как поняли вновь прибывшие, это были заключенные из какого-то концентрационного лагеря, расположенного в Восточной Пруссии.

— Зоннберг, Гаупнер и Дитман, вы отвечаете за оборудование бункера номер три. Вся документация на строительство и оснащение у меня. Вот. Вы, Дитман, будете старшим. — Оберштурмфюрер протянул ему одну из папок, которые только что перед этим достал из портфеля.

Рольф развязал тесемки — внутри лежал наспех сделанный инженерный чертеж «углубленного сооружения № 4», схема электрооборудования, гидроизоляции, вентиляции и дренажных устройств, перечни имущества, которое следовало разместить в бункере.

Строители уже почти завершали заливку бетона в опалубку, уходящую куда-то глубоко под землю. Снег вокруг был вытоптан, рядом работали бетономешалка и насос для закачки раствора. Обер-лейтенант, руководивший строительными работами, поприветствовал Дитмана и его коллег легким прикосновением руки к каске, окрашенной в белый цвет.

— Господа, мы завершим строительные работы завтра к вечеру. Потом нам нужна пара дней для отделочников и электриков. Но уже сейчас вы можете осмотреть бункер и высказать свои пожелания…

— Обер-лейтенант, делайте свое дело так, как предусмотрено проектом. Мы вряд ли сможем быть полезны вам в ваших профессиональных вопросах. Но бункер давайте посмотрим, — проговорил Рольф.

— Прошу, — офицер сделал приглашающий жест и улыбнулся. — Добро пожаловать в наш «кёнигсбергский У-банн[91]»!

Они подошли к круглому отверстию, вертикально уходящему в глубь земли. Края его были аккуратно обложены досками. Бетонные круги, из которого был сложен спуск в бункер, создавали впечатление, что перед ними глубокий колодец. Вниз уходили толстые металлические скобы, вмурованные в бетон. Офицер первым подошел к краю, придерживаясь за край, стал осторожно спускаться вниз. Из глубины раздался его голос:

— Осторожно! Держитесь крепче и не стукнитесь головой! Здесь довольно тесно!

Вслед за обер-лейтенантом в колодец спустились сотрудники «зондеркоманды». Достигнув «дна», они с удивлением для себя обнаружили, что находятся в довольно большом помещении. На железном крюке висела шахтерская газовая лампа, бледный свет которой освещал бункер. От стен пахло сырым бетоном и веяло могильным холодом.

«Да это не метро, а склеп! — подумал, поеживаясь, Рольф Дитман. — Неужели кому-то доведется сидеть здесь многие месяцы?!»

— Помимо этого, самого большого помещения, в «сооружении № 4» будет еще шесть — три комнаты для отдыха личного состава, по пять человек в каждой, дизельная, санузел и кухня. Наш бункер здесь самый большой. — В голосе обер-лейтенанта сквозили нотки гордости за профессионально сделанную работу.

— Вы, наверное, строитель? — спросил Рольф.

— Я работал инженером в строительной фирме «Рунау унд Лебрехт» в Кёнигсберге. Мы строили подземные гидротехнические сооружения…

— Понятно. А сколько человек работают в этом бункере?

— Семь солдат из саперного батальона шестьдесят девятой пехотной дивизии, двадцать шесть пленных из лагеря и отделение охраны.

При упоминании о пленных у Рольфа Дитмана возникло нарастающее чувство тревоги. Из своего опыта он уже знал, что привлечение пленных и заключенных из концлагеря к каким-либо секретным работам всегда заканчивалось только одним — их ликвидацией, а проще говоря, убийством. Но тревога Рольфа проистекала не из-за угрызений совести или других переживаний морального свойства. После случая под Могилевом, когда он первый раз принимал участие в захоронении трупов, Дитмана неотступно преследовал страх. Страх расплаты. От этого липкого чувства он терял присутствие духа, погружался в глубокие раздумья или предавался тревожным мечтам о том, каким образом ему удастся избежать неминуемого возмездия.

Вот и сейчас, наблюдая за движением серых, безликих фигур, он испытывал чувство страха, как будто бы угроза исходила непосредственно от них. Двое пленных, выбиваясь из сил, волочили по полу тяжелый металлический предмет. Он цеплялся углами за шершавые стены, оставляя полосы на еще не до конца высохшем бетоне.

— Эй, вы! Осторожнее! — громко крикнул обер-лейтенант. — Охрана, смотрите за ними! А то они разнесут весь объект еще до того, как мы его успеем сдать.

Стоящий рядом охранник подскочил к пленным и с размаху ударил одного из них прикладом карабина. Удар пришелся по голове. Пленный ойкнул и медленно стал оседать на пол. Это еще больше вывело охранника из себя. Он стал с остервенением бить пленного коваными сапогами, злобно рыча и брызжа слюной.

— Свинья! Свинья! Я научу тебя работать! — орал охранник.

В его крике, похожем на лай разъяренной овчарки, ощущалась не только ненависть к представителям «низшей расы», которым уготована лишь одна участь — умереть послушными рабами, но и ужас перед неминуемо надвигающимся концом войны, уже вступившей на немецкую землю. Пленный пытался закрываться руками, но, обессилев, распластался на полу, никак не реагируя на удары. А охранник все бил и бил его, методично нанося удары, пока изо рта у пленного не потекла тонкой струйкой кровь и тело его не стало дергаться в едва заметных конвульсиях.

— Прекратите, ефрейтор! — прокричал обер-лейтенант. — Вы забьете его насмерть!

Охранник как-то нехотя повернулся на крик. И в это время совершенно неожиданно для всех второй пленный, до сих пор молча наблюдавший, как охранник избивает его товарища, вдруг сделал резкий прыжок в сторону охранника и вцепился обеими руками в шею. От неожиданности охранник выронил карабин, стал размахивать руками, чтобы освободиться от цепких объятий. Но этого сделать ему не удавалось — руки русского мертвой хваткой обхватили горло ефрейтора. Он захрипел задыхаясь.

Четверо немцев в оцепенении смотрели на то, что происходит. И только тогда, когда раздался сдавленный хрип охранника, Рольф вышел из оцепенения. Рука его медленно потянулась к кобуре. Но его опередил шарфюрер Гаупнер. Он выхватил свой «зауэр» и, нацелив его прямо в голову пленного, хладнокровно выстрелил три раза. В глухом подвальном помещении выстрелы прозвучали так громко, что зазвенели, завибрировали барабанные перепонки. Пленный рухнул, обливаясь кровью. Брызги ее попали и на охранника, освободившегося от цепких рук русского. Продолжая хрипеть, он держался обеими руками за шею. В его глазах, несколько мгновений до того злобных и яростных, стоял ужас. Он все еще не мог прийти в себя.

Теперь на полу распласталось две фигуры — труп пленного, застреленного Гаупнером, и подергивающееся тело человека, избитого охранником. Шарфюрер также хладнокровно, как это он сделал первый раз, методично выпустил еще три пули, теперь уже в голову второго русского. Тот дернулся и застыл. В подземелье воцарилась тишина. Только с улицы доносились встревоженные голоса охраны.

Через минуту в бункер спустились несколько эсэсовцев и оберштурмфюрер Поссельман.

— Что здесь произошло, Дитман? — оглядывая трупы убитых и все еще стонущего охранника, с угрозой в голосе спросил начальник спецгруппы.

— Я пристрелил этих свиней, — медленно проговорил Гаупнер. — Но стоило бы еще шлепнуть и этого. — Гаупнер кивнул в сторону охранника. — Еще бы немного, и русский уложил бы здесь нас всех!

— Уберите трупы, — небрежно бросил командиру взвода эсэсовской охраны Поссельман. — И этого тоже уберите отсюда. Подальше. И наведите порядок! У нас слишком мало времени. «Иваны» могут перейти в наступление в любой момент. Если мы не закончим строительства и оборудования объекта… — Он безнадежно махнул рукой. — Продолжайте работу!

Через шесть дней все пять бункеров неподалеку от лесничества в районе Роминтенской пустоши были закончены. Поссельман в сопровождении трех сотрудников «зондеркоманды» и одного штатского, прибывшего в последний день из Кёнигсберга, осмотрел все сооружения, соединенные между собой узким поземным коридором. Они дотошно приняли каждое помещение, проверили буквально каждый агрегат, будь то вентиляционная установка или система канализации. Сверяясь с описями и перечнями, они поштучно просчитали все виды снаряжения, коробки и ящики с продовольствием, канистры с горючим. Особенно внимательно были проверены оружие и боеприпасы. Все — от дизеля до радиостанции — находилось в рабочем состоянии.

Подземные помещения отделялись друг от друга массивными металлическими дверями, а выходы наружу закрывались мощными люками, имеющими гидравлические приводы. Сверху весь объект был искусно замаскирован — в специально вырытые в земле ямки посажены деревья и кусты. Предполагалось, что с наступлением теплых весенних дней растения пустят корни и зацветут на новом месте, как ни в чем не бывало. Превосходная маскировка — залог безопасности.

— В этой берлоге можно переспать не одну зиму, — неуклюже пошутил Поссельман. — Если русские сунутся в лесничество, то вряд ли обнаружат наш объект. Если только никто не наведет их на это место.

Оберштурмфюрер пристально посмотрел на окружавших его офицеров и сотрудников «зондеркоманды». Казалось, его глаза буравили каждого, пытаясь проникнуть в самые сокровенные уголки души и обнаружить там хотя бы признак возможного предательства.

— Обершарфюрер, — обратился он к командиру взвода охраны СС, — вы отвечаете головой за то, чтобы ни один из рабочих не смог сообщить противнику никаких сведений о подземных сооружениях.

— Господин оберштурмфюрер, все вопросы согласованы с Кёнигсбергом. Вы можете не беспокоиться — уже сегодня будет проведена ликвидация. Мы отвезем…

— Не надо подробностей… — Поссельман поморщился. — Это ваше дело, как вы обеспечиваете секретность и безопасность объектов, имеющих исключительную важность для рейха.

К вечеру в районе лесничества остались только прибывшие из Видминнена сотрудники «Зондеркоманды 7Б» и штатский из Кёнигсберга. Военнопленных увезли еще ночью под усиленной охраной, саперный батальон снялся под утро. Молодой обер-лейтенант-строитель напоследок пожал Рольфу Дитману руку и пожелал удачи.

Оставив наверху двух часовых, оберштурмфюрер Поссельман приказал всем спуститься вниз. По очереди пропадая в открытом люке колодца, все очень скоро оказались в том самом помещении, где в первый день произошло чрезвычайное происшествие. Они построились в две шеренги — двадцать пять человек в зимних эсэсовских костюмах на меховой подкладке, с капюшонами.

— Камрады, приказ оберфюрера Бёме нами выполнен. Объект полностью оборудован и оснащен всем необходимым. Теперь можно с чистой совестью сказать: «„Оборотни“ готовы к атаке!» — произнес свою тираду Поссельман. Затем добавил: — Для действий в тылу противника здесь остаются: Гаупнер, Зоннберг, Фаруга, Панкратц…

Поссельман назвал десять фамилий сотрудников «зондеркоманды». В их число, к своему облегчению, Рольф Дитман не попал. Все они сделали шаг вперед и теперь стояли, повернувшись лицом к строю.

— Вашей диверсионно-разведывательной группе присваивается условное наименование «Вальдтойфель»[92]. Вашим командиром и начальником назначен Лесник. — Поссельман повернулся к рядом стоящему человеку в теплом зимнем костюме егеря. Тот сделал едва заметное движение вперед.

— Он не раз бывал в тылу у русских и будет для вас надежным старшим товарищем, — продолжал Поссельман. — Он поставит перед вами боевые задачи, даст пароли и псевдонимы. Связь с «зондеркомандой» в Видминнене и «Оперативной группой» в Кёнигсберге будете поддерживать по радио. Теперь всем бойцам спецгруппы полчаса для того, чтобы переодеться в гражданскую одежду и сдать документы. Разойдись!

Обращаясь к оставшимся, Поссельман сказал:

— Через час мы убываем в Видминнен. Дитман и Кунц, организуйте прием обмундирования и документов. Петке, передайте шифровку о том, что мы выдвигаемся в Видминнен.

Из протокола допроса Пауля Херцига от 13 апреля 1945 года

«…Построили мы 5 или 6 бункеров, оборудовали их для жилья и как склады, загрузили их продовольствием и боеприпасами. Затем тщательно их замаскировали… закончив работу, уехали, а сама группа „Вервольф“ осталась там…»

Из протокола допроса Рольфа Дитмана от 13 апреля 1945 года

«…Будучи там на работе, я о диверсионной группе и устройстве блиндажей узнал следующее: в… лесу имеется два дома лесника, возле этих домов небольшое озеро, от этих домов на юго-запад идет дорога, пройдя по этой дороге 5 км, будет развилка налево, по которой нужно идти еще один километр, и с левой стороны от этой дороги расположены блиндажи с подземными ходами сообщения, но эти землянки устроены под землей, сверху никаких признаков не видно, что там имеются какие-то блиндажи. Блиндаж сверху имеет дверцу. Судя по толщине этой двери, которая толщиной примерно один метр, можно полагать, что верхняя стенка блиндажа толщиной не менее одного метра или даже полтора.

В этих блиндажах они имеют запас продуктов примерно на один год, а также взрывчатые вещества, две радиостанции и т. д.».

Вечером в зале видминненской гостиницы «Альтер хегер» за массивным деревянным столом сидела та же компания, что и неделю назад: оберштурмфюрер Поссельман, четверо сотрудников «зондеркоманды», среди них Рольф Дитман, а также человек в темном пальто, из-под воротника которого торчал грязно-серый шарф.

Услужливый старик, владелец гостиницы, время от времени исчезал за высокой стойкой, увешанной конской сбруей, а затем появлялся с очередной порцией бутылок из последних запасов. Все страшно продрогли после долгой дороги по заснеженному лесу и теперь с наслаждением потягивали ликер со странным названием «казацкий кофе»[93].

— Господин оберштурмфюрер, этот ликер лучше всякого вина или водки. Очень старый и добрый напиток. По преданию, первый раз он был изготовлен одним виноделом в маленькой деревушке в Йоханнесбургской пустоши к югу отсюда. С тех пор его у нас очень любят. Да, по-моему, и в рейхе тоже.

— А по мне, лучше «беренфанга»[94] нет, — растягивая слова, произнес Поссельман. Было видно, что он уже изрядно захмелел.

— К сожалению, господин оберштурмфюрер, у нас не осталось ни бутылочки…

— Ладно, ладно, — недовольно прервал его Поссельман, — наливай эту мутную бурду. Любимый напиток казаков. Вот скоро они будут здесь. Ты будешь поить их, а они будут плясать вприсядку и кричать: «Давай, давай!»

Последние слова он произнес по-русски, подняв вверх и вращая над головой руку, как будто размахивал невидимой шашкой. Наверное, в этот момент Поссельман представлял себе разгулявшихся казаков.

— Господин оберштурмфюрер, — прервал его человек в штатском, ни имени, ни фамилии которого никто не называл, — вам не надо столько пить. Вызовет оберштурмбаннфюрер Готцель…

— А мне плевать на вашего Готцеля! Мне вообще плевать на всех! Готцель! Подумаешь! Идите вы все…

За столом воцарилась тишина. Поссельман, тяжело дыша, поднял стакан и резко опрокинул его содержимое в горло. Потом хлопнул им по столу, едва не разбив.

— Мне абсолютно безразлично, кто что скажет про меня. Я — боевой офицер, я всю войну честно сражался с большевиками и бандитами…

«Да какой ты боевой офицер! — подумал про себя Рольф Дитман. — Боевые офицеры на фронте. А ты полицейская ищейка и палач. Впрочем, как и я сам».

Поссельман не на шутку разошелся. Никого не слушая и мутными глазами обводя окружающих, он продолжал:

— Строим норы, в которых сами же и подохнем! Кому это надо?! Сволочи! Предатели! Все — предатели! Я был в ставке фюрера. В ставке фюрера! — Поссельман поднял вверх палец, как бы подчеркивая исключительную важность того, о чем говорит. — А там! Что там творится! Грузят ящики, жгут бумаги. Все бегают, как будто русские будут через полчаса. Штаб ОКВ[95] бежал! Штаб ОКХ[96] бежал! Штаб ОКЛ[97] бежал! Гитлер тоже бе… уехал! Все мечутся — всякие там стенографистки и офицеры связи…

Он остановился на полуслове. Пьяная улыбка на лице, блуждающие глаза, подрагивающие руки. Было видно, что Поссельман сильно пьян и надо немедленно его увести отсюда, чтобы он не наговорил чего-нибудь такого, за что придется расплачиваться не только ему, но и всем присутствующим.

Рольф Дитман и сидящий рядом с Поссельманом сотрудник «зондеркоманды» попытались поднять пьяного начальника из-за стола, подхватив его под руки. Но не тут-то было. Поссельман резко встал и, отбрасывая руки удерживающих его соседей по столу, заорал на весь зал:

— Не прикасаться ко мне! Я — доверенное лицо рейхсфюрера Гиммлера! Я выполняю секретное задание, порученное самим фюрером! Не Готцель, а я…

— Но, господин оберштурмфюрер… — попытался было урезонить разбушевавшегося Поссельмана Рольф.

— А ты, русский, заткнись! Еще неизвестно, что ты тут делаешь! Придут казаки, и ты будешь жрать водку с ними! Знаю я вас! Все предатели…

— Уведите его, — громко сказал человек в пальто. — Он сам не знает, что говорит. — И, обращаясь к Поссельману, спокойным голосом произнес: — Ганс, иди проспись.

Тот вдруг как-то сразу обмяк, покачиваясь, приподнял голову, посмотрел на говорившего.

— Хорошо, Карл. Я пойду. Извините меня.

Перемена в поведении Поссельмана была такой неожиданной, что все уставились на него, не зная, что и подумать. Еще минуту назад казалось, что урезонить пьяного не представляется никакой возможности. А учитывая, что на ремне у него висела кобура с пистолетом, можно было ожидать чего угодно.

— Ну что стоите? Отведите оберштурмфюрера! — Штатский поднялся из-за стола. — Спасибо за компанию, господа.

Хотя он пил наравне со всеми, походка его была устойчивой, и только покрасневшее лицо выдавало его состояние.

Взяв под руки Поссельмана, Рольф Дитман и еще один сотрудник вывели его из зала гостиницы, плотно прикрыв за собой дверь. Вслед за ними вышли остальные.

— Господи, когда это все кончится! Как я устал! — Слова старика, стоящего рядом со стойкой, прозвучали глухо в опустевшем зале.

Задребезжали оконные стекла и посуда в резном буфете. Эхо дальней канонады свидетельствовало о том, что линия фронта находится всего в каких-нибудь сорока километрах от Видминнена.

Из Справки отдела 2-Е Второго главного управления МГБ СССР от 9 сентября 1947 года

«…В период нахождения в Восточной Пруссии „Зондеркоманда 7Б“ принимала непосредственное участие в создании подпольных баз для групп „Вервольф“, а также готовила диверсионно-разведывательные группы, снабжала эти группы оружием, боеприпасами, взрывчатыми веществами, продовольствием, рациями и оставляла их на территории, занимаемой Советской Армией, для ведения диверсионно-разведывательной работы…

Эти группы находились в заранее подготовленных, хорошо замаскированных подземных блиндажах, откуда они должны были вести свою подрывную деятельность…»

В течение полутора месяцев сотрудники «зондергруппы» выезжали то в одну, то в другую точку Восточной Пруссии, без устали работая над созданием скрытых объектов и различных тайников, покрывая прифронтовую полосу, а также ближние тылы сетью подземных хранилищ и опорных пунктов для ведения разведывательно-диверсионной работы в тылу советских войск. К строительству объектов привлекались саперные части, а также группы советских военнопленных под усиленной охраной СС. Судьба этих бедолаг была предрешена с того момента, как только они прибывали на строительство объекта. Как правило, их расстреливали сразу после завершения строительства, не допуская контактов с другими военнопленными. Что же касается саперов, то они давали подписку, что ни при каких обстоятельствах не разгласят сведения о дислокации тайных объектов. Гестапо брало их под свое «агентурное сопровождение», и не дай бог было проболтаться или дать хотя бы намек на то, что они были причастны к этой «тайне рейха», — в лучшем случае им была обеспечена штрафная часть, в худшем — расстрел по суду военного трибунала. СД надежно защищала государственные секреты гитлеровской Германии.

До середины января 1945 года на территории Восточной Пруссии возникло множество подземных объектов, о местонахождении которых знал ограниченный круг лиц. Кроме пяти бункеров в Роминтенской пустоши, где разместился отряд «Вальдтойфель»[98], были оборудованы не менее мощные сооружения в Иоганнесбургском лесу неподалеку от бывшей ставки Гитлера, в районе Тройбурга[99] буквально в семи-восьми километрах от линии фронта, под Лётценом, Инстербургом, Велау[100] и Тапиау.

Кроме мощных подземных сооружений, в прифронтовой полосе повсеместно строились отдельные бункеры, рассчитанные на кратковременное размещение в них небольших групп разведчиков и диверсантов, а также складирование оружия, боеприпасов, средств радиосвязи.

В специальных, герметически защищенных металлических ящиках-сейфах были сложены тщательно изготовленные четвертым рефератом кёнигсбергского СД документы военнослужащих Красной Армии — солдатские и офицерские книжки, продаттестаты, справки из эвакогоспиталей, командировочные предписания. Кроме того, в этих хранилищах были заложены сотни разновидностей документов солдат вермахта, гражданских лиц, восточных рабочих и военнопленных — военных билетов, различных удостоверений, медицинских выписок, санитарных памяток, увольнительных записок, направлений и справок.

А деньги! Здесь были тысячи аккуратно упакованных пачек рейхсмарок, советских рублей и американских долларов, поступивших в декабре 1944 года в распоряжение обергруппенфюрера СС Ганса Прютцманна прямиком из Имперского банка, а затем разосланных по территориальным подразделениям СД для обеспечения деятельности организаций «В». Все это должно было пригодиться для легализации агентуры СД на оккупированной советскими войсками территории.

Из Спецсообщения Управления контрразведки «СМЕРШ» 3-го Белорусского фронта от 29 мая 1945 года

«…личный состав „Зондеркоманды 7Б“ использовался на охране строительства специальных бункеров для диверсионно-террористических групп „Вервольф“, намечаемых к насаждению в тылу советских войск для террористическо-диверсионной деятельности.

Как показали арестованные БУРХАРДТ и ШТРОМ, „Зондеркоманда 7Б“ принимала непосредственное участие в создании подпольных баз для групп „Вервольф“, получая указания по этому вопросу от „Оперативной группы Б“ Центрального фронта, дислоцировавшейся в гор. Кёнигсберге.

Участники групп „Вервольф“ подбирались преимущественно из местных жителей, фольксштурмистов или „лесников“. Руководящий состав групп назначался из официальных работников СД, в частности, из „Зондеркоманды 7Б“. Радисты, входившие в группу, подбирались из войск СС».

Но недолго довелось гитлеровским «зондеркомандам» заниматься оборудованием подземных бункеров для «Вервольфа» в прифронтовой полосе восточнопрусской обороны. Утром тринадцатого января по всей линии фронта раздался оглушительно-пронзительный вой «катюш». Началась мощнейшая артподготовка, ознаменовавшая новое наступление Красной Армии. И хотя в немецких штабах было известно о дате и времени его начала, противостоять мощи советских войск гитлеровцы уже не могли. Фронт был прорван.

В течение второй половины января шли кровопролитные, бои на всем участке фронта. В условиях непрекращающихся снегопадов и метелей, затрудняющих действие авиации как с той, так и с другой стороны, немцы откатывались в глубь Восточной Пруссии, оставляя один город за другим. Шестнадцатого января пал Пиллкаллен[101], двадцатого — Гумбиннен[102], двадцать первого — Танненберг[103], двадцать второго — Алленштайн[104], Дойч-Эйлау[105] и Остероде[106], двадцать третьего — Гросс-Скайсгиррен[107], Ликк[108], Морунген[109], Тройбург и Даркемен[110].

В ночь на двадцать четвертое января «зондеркоманда» вынуждена была в срочном порядке покинуть Видминнен, так как бои развернулись в непосредственной близости от города и советские снаряды уже разрывались на его улицах. Очень скоро все превратилось в сущий ад: от прямого попадания тяжелых снарядов взлетели в воздух кирпичные здания почты и гостиницы «Альтер хегер», горели склады и скопления военной техники на окраине, чадил черным дымом старый амбар, в котором были свалены бочки с дизельным топливом. Отступающие части вермахта и фольксштурма, горожане, покидающие в панике свои дома, раненые и больные — все перемешалось в охваченном огнем и дымом городке.

На шести размалеванных камуфляжем грузовиках без всякого боевого охранения сотрудники «Зондеркоманды 7Б» бежали дальше от фронта. По радио они получили приказ из Кёнигсберга срочно выдвигаться в сторону Лётцена, Бартенштайна[111] и дальше, до Хайлигенбайля[112]. Прорыв русских угрожал отрезать это крайне нужное спецподразделение СД от его главного штаба — «Оперативной группы», расположенной в восточнопрусской столице.

На выезде из города путь машинам преградил отряд фольксштурмистов — стариков и молокососов с белыми повязками на рукавах и фаустпатронами в руках. Какой-то старый вояка с усами а-ля Бисмарк, резко дернув за ручку двери, распахнул ее и закричал:

— Вылезайте, трусы! Русские врываются в город, а вы драпаете! — Он угрожающе наставил на сидевшего рядом с водителем офицера свою винтовку — редкостный экземпляр маузера конца прошлого века. — Вылезайте! И марш на-позиции! А не то я…

Он не успел договорить. Офицер встал на подножку и грубо, к полной неожиданности старика, приказал:

— Прочь с дороги, идиот! Убери свой арбалет и не ори! А то я тебя пристрелю, как последнюю свинью! Я выполняю приказ командования, а ты занимайся своим делом! И вы… — Он окинул взором стоящих рядом со стариком фольксштурмистов. — Делайте то, что вам приказано!

Моторы взревели, и колонна автомашин, обдав стоящих на обочине ополченцев комьями снега, спешно тронулась дальше.

«Слава богу, что идет снег и низкая облачность! А то бы русские размолотили нас еще в дороге», — подумал оберштурмбаннфюрер Готцель, начальник «Зондеркоманды 7Б». Отправляясь в сторону Лётцена, он уже знал о секретном приказе из Берлина, полученном буквально за несколько часов до эвакуации из Видминнена. Приказ имел наивысший гриф секретности, и радист, расшифровав столбцы цифр, передал его лично Готцелю, не записывая в журнал и не делая никаких отметок на нем, как обычно полагалось. О содержании приказа не знал пока никто. Но спустя несколько часов оберштурмфюрер должен был не только довести до личного состава то, что предписывалось, но и задействовать часть сил «зондеркоманды» на выполнение особо важного задания.

В приказе речь шла о «Вольфшанце» — «Волчьем логове»— ставке фюрера, расположенной всего в нескольких десятках километров от Видминнена. Перед Готцелем была поставлена задача прибыть самому и взять с собой десятка три надежных людей для того, чтобы принять участие в мероприятиях по ликвидации этого стратегического объекта — акции, получившей условное наименование «Инзельшпрунг». После отъезда Гитлера из Растенбурга двадцатого ноября и перенесения ставки в замок Цигенберг, в одиннадцати километрах к западу от Бад-Наухайма в Западной Германии, сразу начались тайные работы по подготовке сооружений «Вольфшанце» к подрыву. Никто не должен был знать о том, что бывшая ставка фюрера должна взлететь в воздух.

Имперская служба безопасности — РСХА — приложила немало усилий для того, чтобы скрыть все работы, связанные с уничтожением объекта. Для этого даже имитировалось продолжение работ по благоустройству отдельных сооружений — известная берлинская фирма монтировала новое оборудование для газоубежища в бункере фюрера. В то же время в «Вольфшанце» было завезено более сотни тонн взрывчатки: тяжелые, крытые брезентом «бюссинги» ночами доставляли на охраняемую территорию деревянные ящики со взрывчатыми веществами, инженеры-саперы после точных расчетов закладывали их в специально оборудованные ниши, подводили проводку, монтировали электродетонаторные устройства.

Подготовка акции «Инзельшпрунг» была завершена еще в начале января, и все ждали приказа о конкретном сроке ее проведения. Прорыв фронта и стремительное наступление советских войск в Восточной Пруссии заставили гитлеровское руководство незамедлительно принять решение о ликвидации объекта двадцать четвертого января. В противном случае ставка могла оказаться в руках передовых частей Красной Армии.

Дорога до Растенбурга оказалась забитой в спешке подтягиваемыми к фронту частями и беспорядочно отступающим в панике населением. Парализованные страхом люди перед лицом приближающихся «монголо-большевистских орд», как именовала Советскую Армию гитлеровская пропаганда, бросали свои дома и имущество. Вереницы беженцев заполняли занесенные снегом восточнопрусские дороги, усаженные липами, волоча или толкая перед собой санки и тележки с необходимым скарбом. Начался трагический исход немецкого населения в сторону залива Фришес Хафф[113], закончившийся гибелью тысяч людей на заснеженных полях Восточной Пруссии.

Колонна проехала охваченный смятением Растенбург, забитый до отказа войсками, брошенными автомашинами, для которых уже не было горючего, с улицами, наспех перегороженными баррикадами, горящими после недавней многочасовой бомбежки домами. Мимо промелькнули шпили кирхи Святого Георгия и Польской кирхи, мрачные башни рыцарского замка, в котором разместился госпиталь, серые оборонительные стены Старого города.

На выезде из города около остова сгоревшего дома их остановил наряд полевой жандармерии, вооруженный автоматами, с большими нагрудными бляхами. После проверки документов и краткого объяснения оберштурмбаннфюрера Готцеля со старшим машины пропустили дальше. Здесь колонна разделилась: две автомашины направились в сторону местечка Шварцштайн[114], от которого до ставки было рукой подать, а четыре других грузовика двинулись по запруженной беженцами дороге на Бартенштайн[115]. Готцель, направляясь в ставку, условился с одним из своих заместителей, возглавивших движение «зондергруппы» в сторону Бартенштайна, воссоединить колонну к пяти утра следующего дня.

Сразу за Шварцштайном начиналась зона безопасности ставки Гитлера — минные поля, бункеры, смотровые вышки.

Из книги Я. Здуньяка и К.-Ю. Циглера «Волчье логово». Ольштын, 1998 год

«…Вся штаб-квартира фюрера была окружена минными полями. Их общая длина составляла 10 км. Минные поля на открытой местности имели ширину 100–150 м и простирались на отрезке в 4 км. В лесу же или в заболоченной местности минные поля достигали длины в 6 км и ширины 80 м.

По обеим сторонам минных полей имелись заграждения из колючей проволоки и высокая сетка, препятствующая попаданию на мины животных из леса.

Система минных заграждений была очень сложной. Использовались мины различных систем… противотанковые, противопехотные и сигнальные. Многие из них принадлежали к стандартному вооружению вермахта (Т-42, Z-42, Мх-43, S), и их относительно легко было обезвредить. Но использовались также и комбинированные мины, обезвредить которые без специальных знаний саперы могли только с трудом…»

У контрольно-пропускного пункта третьей зоны ограждения под названием «Ост» их уже ждал офицер СД. Он поприветствовал Готцеля, встал на подножку автомобиля, чтобы показать дорогу. Машины на быстром ходу промчались мимо открытого шлагбаума второй зоны ограждения, кирпичного здания вокзала, очертания которого проглядывали между стволами высоких сосен. Справа среди деревьев замелькали какие-то строения— серые бетонные блоки и легкие деревянные щитовые домики. Вокруг — ни души.

Машины миновали железнодорожный переезд. Здесь начиналась первая зона ограждения — святая святых ставки. Раньше сюда допускались машины по спецпропускам, подписанным только руководством РСХА. Усиленная охрана, расставленная по периметру этой зоны, обеспечивала непрерывное наблюдение за передвижением всех транспортных средств и посетителей ставки. Свыше двух тысяч офицеров и обслуживающего персонала из числа гражданских лиц несли здесь службу. Спецподразделения СС и СД несли бессменную вахту по обеспечению безопасности Адольфа Гитлера и других высших чинов рейха. Три роты батальона охраны фюрера расположили свои посты по всей территории. Кроме того, целый ряд воинских частей, расположенных в радиусе семидесяти километров вокруг «Вольфшанце», например, парашютно-десантный батальон в Инстербурге, эсэсовская школа истребителей танков в Карлсхофе и полицейский батальон в Хохвальде, готовы были в любой момент выступить по тревоге.

Теперь же здесь царило запустение. Хотя охрана по-прежнему бдительно несла службу, никакого движения практически заметно не было. Только у отдельных построек стояли крытые автомашины, рядом с которыми суетились солдаты, выносящие из бетонных бункеров и грузящие в кузова какие-то ящики и тюки.

Машины, сопровождаемые офицером охраны ставки, обогнув плоское бетонное здание, выехали на узкую аллею, проложенную между высокими деревьями. Почти повсеместно над проезжей частью и пешеходными дорожками были натянуты маскировочные сети с серо-зелеными и коричневыми листьями из бакелита[116], покрытыми сверху толстым слоем снега. Эти нависающие сети создавали иллюзию, будто машины двигаются по какому-то причудливому туннелю.

Проехав еще немного, грузовики пересекли очередной ряд ограждения из колючей проволоки и наконец буквально уперлись в торец невысокого здания с наружной лестницей перед входом и двумя широкими окнами по обеим сторонам.

— Вылезай! Становись! — раздались гортанные команды. Откинулись брезентовые пологи камуфлированных грузовиков, и на площадке перед зданием стали строиться сотрудники «зондеркоманды». Делали они это явно нехотя, понимая, что здесь их ждет какая-то тяжелая работа, возможно, даже на морозе. И они не ошиблись.

Через пару минут из здания вышел офицер в белом маскировочном костюме, надетом поверх униформы. Его знаков различия видно не было, но сотрудники, заметив, как вытянулся перед ним Готцель, встали по стойке «смирно».

— Перед вами стоит задача, — начал он, никак не обратившись к строю, — в течение двух часов вынести из здания металлические ящики и погрузить их на машины, которые прибудут сюда через несколько минут. Делать все быстро, но осторожно! Не курить! Не отходить в сторону дальше двадцати метров! Приступайте!

Рольф Дитман вместе с тремя другими сотрудниками, надрываясь под тяжестью громадных ящиков, проклинал все на свете: и тот день, когда связал свою жизнь со службой в «команде», и войну, все перевернувшую в его судьбе, и Готцеля, постоянно покрикивающего на подчиненных, и офицера в камуфляже, заставившего выполнять непосильную работу.

«Какого черта мы таскаем эти ящики?! — с раздражением думал Рольф. — Все равно это бессмысленно! Тупая, глупая работа! Русские через несколько часов будут здесь. Надо как можно быстрее уносить ноги, пока кольцо окружения не замкнулось за нами, а мы здесь ковыряемся с никому не нужными ящиками!» И он с ненавистью посмотрел на еще довольно большую пирамиду сложенных в помещении ящиков.

На каждом из них была какая-то маркировка — буквенно-цифровые индексы и надпись «РСХА. Берлин».

— Поторапливайтесь! — подгонял своих подчиненных оберштурмбаннфюрер Готцель. — Объект будет взорван… — Он посмотрел на часы. — Через два с половиной часа. Нам надо успеть все погрузить и самим убраться отсюда.

«Сволочи! — думал Рольф Дитман. — Дотянули до самого последнего момента, а мы теперь отдувайся за них! Почему мне так не везет? Почему я не оказался с теми, кто поехал в Хайлигенбайль?»

Вместе с тем было заметно, что суета вокруг постепенно нарастает. Взвывали автомобильные моторы, мимо уже несколько раз пробегала группа солдат, разматывающих катушки электрокабеля, слышался громкий стук какого-то металлического предмета, как будто кто-то безуспешно долбит бетонную стену.

— Рольф, а тут рядом бункер фюрера, — шепотом проговорил обершарфюрер Отто Шройтер, следователь «зондеркоманды», с которым Дитман был знаком еще с Могилева.

— Откуда ты знаешь?

— А я здесь был в декабре, когда мы приезжали сюда с Поссельманом. Здесь, в этом здании, — кивнул он на окружающие их голые стены, — размещалась охранная команда СС и РСХА, а там… — Он указал глазами на виднеющееся среди деревьев сооружение. — Там стоит барак, где произошел взрыв двадцатого июля. Понимаешь? Где Штауффенберг взорвал свою бомбу!

Дитман на минуту замер, вглядываясь в проступающее через снегопад и стволы сосен прямоугольное пятно.

«Так вот, значит, где все это произошло! А если бы тогда Гитлера убили, может, и война уже закончилась бы?» — подумал Рольф и сам испугался своих мыслей.

— А бункер фюрера туда дальше. — Следователь показал взглядом левее от барака. — Метров шестьсот отсюда. Громадный, как скала. Говорят, толщина стен у него восемь метров! Представляешь! Тоже, наверное, взорвут.

Когда оба грузовика были загружены полностью и в комнатах здания не осталось ни одного металлического ящика, снова появился офицер в маскировочном костюме. Он о чем-то быстро поговорил с Готцелем, после чего тот скомандовал:

— По машинам!

Через пять минут грузовики развернулись на пятачке перед зданием и двинулись в обратном направлении. Теперь дорога была уже не так свободна — впереди стояла колонна «бюссингов» с большими двухосными прицепами. Скорее всего, около переезда образовалась пробка, поэтому движение застопорилось. Груженым автомашинам с громоздкими прицепами трудно было передвигаться по узкой, петляющей среди деревьев и бетонных сооружений дороге.

Не менее получаса простояла колонна, пока пробку удалось ликвидировать. Команды, крики, ругань, рокот моторов, эхо дальней канонады — все слилось в единый гул, наполненный злобой, нервозностью и страхом. Все знали, что бои идут не далее тридцати километров отсюда и русским танкам, если они прорвутся на шоссе Ликк — Николайкен, потребуется не более полутора часов, чтобы достичь Растенбурга. Кроме того, впервые за несколько дней перестал сыпать снег, а это означало, что скоро может рассеяться низкая облачность и для советских самолетов откроется блестящая возможность наносить удары по вереницам автомашин, растянувшимся на долгие километры по восточнопрусским дорогам, таким прекрасным с точки зрения маскировки, но совершенно беззащитным при отсутствии прикрытия с воздуха.

Сидевшие в кузове одного из грузовиков молчали, прислушиваясь к дальним взрывам и пытаясь понять, не приближается ли фронт. По всему чувствовалось, что машины выехали на шоссе и, преодолев обе линии внешнего ограждения, уже движутся в сторону города.

«Пронесло! Теперь — скорее из этой мышеловки! — думал Рольф Дитман, прислоняясь к холодной спинке откидывающейся скамьи. — До Бартенштайна не более часа езды, и если нас не задержит очередная пробка, мы еще засветло будем в Хайлигенбайле. Во всяком случае…»

Дитман не успел продолжить свои мысленные рассуждения. Прогремел страшный взрыв. Машину сильно тряхнуло взрывной волной; резко хлопнул полог брезента. Водитель нажал на тормоза, и все сидящие в кузове, чертыхаясь, повалились друг на друга. Вслед за первым взрывом раздался второй, потом третий…

Сидящие у заднего борта отстегнули зажимы, удерживающие край полога, и приподняли брезент. В образовавшуюся щель Рольф увидел, как над лесом, откуда они только что выехали, поднимается сплошная пелена снега, а сверху на землю падают ветки деревьев, град камней и земляных комьев.

Тут раздался новый, еще более сильный взрыв. Ударная волна хлестнула по пологу, отбросив его внутрь кузова. Машина буквально подпрыгнула на месте. И все в изумлении увидели, как вздыбилась земля, как взлетели вверх, словно спички, громадные деревья и тысячи обломков. По немыслимой траектории разлетались в разные стороны громадные куски бетонных конструкций, обломки металлической арматуры — то, что еще несколько минут назад называлось ставкой фюрера «Вольфшанце».

Из книги Я. Здунька и К.-Ю. Циглера «Волчье логово». Ольштын, 1998 год

«…24 января 1945 года, когда Красная Армия вступила в Ангербург, немецкие саперы подорвали все объекты в „Вольфшанце“. Как потом было подсчитано, для подрыва только одного тяжелого бункера потребовалось примерно 8 тонн взрывчатого вещества. Мощные многотонные бетонные глыбы разлетелись в радиусе 50–80 метров от места взрыва. Не все объекты оказались уничтоженными одновременно. Потребовались многочисленные, следующие один за другим взрывы…»

Взревел мотор. Водитель резко рванул с места, и они понеслись по заснеженной дороге в сторону Растенбурга, навстречу неизвестности. Позади осталась оседающие на землю обломки одного из самых мощных и тщательно охраняемых сооружений гитлеровской Германии.

Через двое суток, двадцать шестого января, пали Лётцен и Мариенбург[117], а на следующий день советские войска вступили в Николайкен[118] и Растенбург[119]. В «Вольфшанце» солдаты Красной Армии застали полное запустение: взорванные бункеры и газоубежища, искореженные груды металла и железобетона, сплошные завалы из растерзанных, расщепленных стволов деревьев, месиво из остатков деревянных конструкций и разорванных маскировочных сетей. В святая святых Третьего рейха солдаты тридцать первой армии 3-го Белорусского фронта вступили без боя, с удивлением рассматривая руины, но не решаясь проникать внутрь уцелевших помещений. То, что все вокруг было тщательно заминировано, не оставляло никаких сомнений — советские солдаты не в первый раз оказывались на захваченных объектах противника.

К вечеру двадцать четвертого января, несмотря на заторы на дорогах и непрекращающиеся бомбежки, обе автомашины с сотрудниками «зондеркоманды» прибыли в Хайлигенбайль. Город горел в разных местах, окна домов, выходящие на улицу, были выбиты, кое-где заложены мешками с песком. Повсюду возведены баррикады, несколько бронеколпаков виднелось на перекрестках. Улицы и переулки были переполнены толпами беженцев — они пытались укрыться от холода и снега в подъездах домов, под навесами сараев, забирались в сгоревшие остовы автомашин и автобусов, прятались под брезентовыми пологами повозок. Плач детей, вопли женщин, мольбы стариков о помощи, стоны раненых, команды военных, тарахтение моторов мотоциклов, автомашин, тягачей и танков — все смешалось в непрерывный гул.

Мороз был несильный, но холодный ветер с моря делал его совершенно невыносимым. Как будто сама природа ополчилась против жителей Восточной Пруссии, вспомнив о страшном морозе сорок первого, когда солдаты вермахта стояли в нескольких километрах от Москвы. Теперь пришел черед испить чашу горя и несчастий тем, кто еще несколько лет назад радовался победам немецкого оружия над, казалось тогда, поверженным врагом.

Грузовики, сделав крутой поворот около здания городской ратуши с причудливыми коринфскими колоннами, остановились перед входом. Солдаты, одетые в серые шинели, поеживаясь от холода, выносили из здания крайсхауза[120], в котором размещались основные городские учреждения, и складывали на землю ящики и коробки. Рядом, разбрасывая искры, полыхал костер. Несколько человек в эсэсовской униформе и штатские в пальто выгребали из открытых сейфов и металлических ящиков дела, толстые папки, скоросшиватели, кипы бумаг и бросали все это в огонь. У костра грелись несколько женщин с детьми, укутанными в платки и одеяла. Поодаль рядом с мотоциклом курили двое полевых жандармов.

«Кёнигсберсгер штрассе, № 7–9», — рассмотрел через щель брезентового покрытия аккуратно прикрепленную на кирпичной стене табличку с названием улицы Рольф Дитман. «Вот, теперь и до Кёнигсберга недалеко. Там, под прикрытием мощной линии обороны, будет понадежнее, чем здесь — в этих брошенных на произвол судьбы восточнопрусских городках».

Оберштурмбаннфюрер Готцель и еще один сотрудник, предъявив удостоверения, вошли в здание крайсхауза. Но уже через пару минут они показались в дверях в сопровождении человека, одетого в теплую меховую куртку. Он что-то объяснял Готцелю, подкрепляя свои слова энергичными жестами. Рольфу стало понятно, что здесь их не ждали и сейчас они поедут куда-то в другое место. Так и получилось. Оберштурмбаннфюрер снова сел в кабину, и они поехали дальше по запруженным улицам города.

На Файерабендплатц, где в большой красной казарме размещался когда-то полк штурмовиков, а теперь готовилась к обороне часть фольксштурма, грузовики снова остановились. Рядом с большими воротами уже стояли четыре камуфлированных грузовика, прибывшие сюда, по-видимому, несколько часов назад. Многие с облегчением вздохнули: стало ясно, что эта казарма станет для них временным пристанищем, во всяком случае, на ближайшие сутки. Сотрудники «Зондеркоманды 7Б» должны были разместиться в нескольких помещениях, прежде чем начальство в Кёнигсберге определит дальнейшее место дислокации их подразделения. Измотанные дорогой, которая не позволила им отдохнуть после тяжелой работы в ставке, они кое-как разгрузили имущество, находившееся в кузовах, и беспорядочно повалились на пол казармы, устланный старой и слегка гнилой соломой.

В небе слышался гул самолетов, вдали раздавался грохот разрывов — советская авиация наносила все новые и новые бомбовые удары по скоплениям германских войск и порту Пиллау. Дни восточнопрусской группировки немецких войск были сочтены, как были сочтены дни всех тех, кто оказывался в петле окружения. Особое подразделение СД, «Зондеркоманда 7Б», оставившая свой кровавый след в городах и деревнях России, Белоруссии и Литвы, оказывалась в смертельной западне, выхода из которой уже практически не было. Но об этом пока еще не знали ни ее начальник Фриц Готцель, пытающийся связаться по рации с «Оперативной группой» в Кёнигсберге, ни следователь Отто Шройтер, перебирающий полученные еще полгода назад из дома письма, ни переводчик Пауль Херциг, спящий мертвецким сном на охапке сена в углу комнаты, ни Рольф Дитман, тревожно прислушивающийся к дальним разрывам. Не знали они и того, что им придется соприкоснуться с еще большими, чем прежде, тайнами агонизирующего Третьего рейха.

Глава 5

Объекты «W»

Трехэтажный особняк в кёнигсбергском районе Марауненхоф[121] ничем особенным не обращал на себя внимания. Стоящий на пересечении улиц Лёнсштрассе и Ховербекштрассе[122], несколько в глубине от брусчатой мостовой, он производил впечатление просто большого дома, не выделяющегося изысканностью архитектурных форм в отличие, например, от красивых, даже экзотических зданий Амалиенау[123] — самого престижного района Кёнигсберга. Правда, в нижней части здания имелся широкий полукруглый выступ — эркер с удлиненными окнами и строгими пилястрами, а наверху — балкон с изящной каменной балюстрадой. Черепичная крыша, непременное завершение почти каждой кёнигсбергской постройки, была местами повреждена, надо полагать, во время одного из последних обстрелов города с самолетов. Черепица кое-где осыпалась, оголяя брусья обрешетки.

Перед домом находился небольшой палисадник, густо усаженный кустами, ветки которых в эти мартовские дни были еще голыми. Железная ограда с высокими прямоугольными столбиками, увенчанными небольшими металлическими лепестками, прерывалась справа от дома решетчатой калиткой, оборудованной электрическим замком с громкоговорящей связью и большими воротами с механическим приводом.

Снаружи на тротуаре прямо перед домом стоял часовой с автоматом за спиной, а внутри у входа в само здание маячили фигуры в штатском. Окна с давно уже выбитыми стеклами были наглухо заколочены досками, но по каким-то едва заметным признакам, может быть, по дымку, струящемуся из трубы, да по чуть уловимому гулу движка чувствовалось, что дом живет своей, скрытой от внешних глаз жизнью.

Дело в том, что в доме № 3-а по улице Лёнсштрассе располагалось кёнигсбергское отделение организации «Вервольф» с условным наименованием «Вилла W». Руководителем этого разведывательно-диверсионного подразделения с конца января 1945 года был назначен оберштурмбаннфюрер СС Фриц Готцель, бывший начальник «Зондеркоманды 7Б». После ее прибытия в полностью блокированный советскими частями Кёнигсберг руководством «Оперативной группы Б» было принято решение перед неминуемым штурмом города собрать в кулак все спецподразделения СД и СС для того, чтобы организовать надежную систему скрытного противодействия Красной Армии и создать условия для развертывания ожесточенной партизанской войны в тылу противника.

Из дневниковых записей Йозефа Геббельса.

29 марта 1945 года, четверг

«…Все-таки я недоволен деятельностью нашей организации „Вервольф“. Ее акции развертываются очень уж медленно, что, очевидно, объясняется недостаточным нажимом на нее сверху. Во время очередного доклада фюреру я по возможности постараюсь добиться, чтобы руководство ею перешло в мои руки. Я придам ее действиям совсем иной размах, чем это было до сих пор».

На втором этаже особняка в большой прямоугольной комнате, заставленной хорошей полированной мебелью в стиле модерн, за крупным письменным столом с массивными ножками в виде львиных лап склонились несколько человек. Ярко, но едва заметно пульсируя, светила настольная лампа с красивым стеклянным абажуром в форме морской раковины. Она освещала топографическую каргу и ворох каких-то бумаг, небрежно разложенных на столе.

— Господин оберфюрер, число объектов «Вервольфа» на всей территории, занятой противником, не превышает тридцати. Некоторые из них, по нашим данным, уже обнаружены и уничтожены русскими. Это относится, в частности, к объектам «Берта» под Тапиау, «Остров Робинзона» в районе Вартенбурга и «Замок Зигфрида». Сведений о действиях наших групп и объектах в Йоханнесбургском лесу и Роминтенской пустоши, к сожалению, пока не имеем. Спецгруппы «Лесника» и «Охотника» прекратили сеансы радиосвязи сразу после прорыва русских к морю…

Фриц Готцель обстоятельно докладывал начальнику «Оперативной группы Б» оберфюреру Бёме о положении дел. Он уже успел организовать новую систему управления и перегруппировку личного состава после объединения двух спецподразделений — «Зондеркоманды 7Б» и «Зондеркоманды 9» — в единую боевую единицу.

— Таким образом, господин оберфюрер, в моем распоряжении сейчас имеется восемь разведывательно-диверсионных групп, буквально сегодня готовых к боевым действиям в тылу русских… — продолжал Готцель. — Если мы сюда приплюсуем личный состав бывших разведывательных школ в Гросс-Мишене[124], Гроссрауме[125] и Бальге, которые в настоящее время дислоцируются в Кёнигсберге, спецподразделения зафронтовой разведки «Фалост-I-Ц», все боевые группы и резидентуры СД и гестапо, а также тридцать первый полицейский полк и курсантов пожарной школы из Метгетена[126]

— Готцель, вы витаете в облаках. Во-первых, никто нам с вами не отдаст спецподразделения вермахта и военно-морского флота. Во-вторых, даже не думайте покушаться на гестапо. Четвертое управление РСХА решает свои задачи, и резидентуры ГСП[127] действуют на оккупированной Советами территории самостоятельно. В-третьих, вы знаете, что гаулейтер Кох и крайслейтер[128] Вагнер являются организаторами фольксштурма и никто не будет делиться с вами людьми, направленными туда партией и гитлерюгендом. Так что…

— Но, господин оберфюрер, если мы хотим всерьез создать эффективно действующее подполье и…

— Я еще раз говорю вам, Готцель… — Бёме поморщился. — Не питайте иллюзий. Рассчитывайте только на те силы и средства, которые мы в состоянии мобилизовать на решение нашей задачи.

В комнате воцарилось напряженное молчание. Было слышно только, как тикают большие старинные напольные часы, стоящие в углу.

Двое других офицеров — это были оберштурмфюрер Крайхен, бывший начальник отдела обеспечения «зондеркоманды», и оберштурмфюрер Вурц, в течение последних четырех месяцев возглавлявший одну из опергрупп, — молча стояли в присутствии высокого начальства и даже не пытались вставить хотя бы одно слово.

Бёме пристально вглядывался в карту, испещренную разноцветными значками и микроскопическими надписями. Как бы несколько меняя тему разговора, он сказал:

— Доложите о ходе работы по подготовке конспиративных и явочных квартир, оборудовании тайников и законсервированных радиоточек на территории Кёнигсберга и его пригородов.

Готцель, сверившись со списком, стал докладывать, водя карандашом по карте.

— Господин оберфюрер, в настоящее время нам удалось полностью завершить все мероприятия по переводу конспиративных и явочных квартир СД для работы в условиях русской оккупации. Из числа имевшихся ранее удалось сохранить только девятнадцать конспиративных и двадцать семь явочных квартир. Остальные оказались разрушенными в ходе бомбардировок прошлого года и уже в этом году. Часть квартир, по нашим данным, могут быть легко расшифрованы русскими, поскольку их владельцы оказались либо в действующей армии, либо в фольксштурме. Поэтому нам пришлось подбирать новые, а это сделать в совершенно разрушенном городе, господин оберфюрер, вы сами понимаете, очень трудно. Большая часть квартир расположена в сохранившихся районах города — в Йудиттене[129], Понарте[130], Вестенде[131], Розенау[132], Шпайхерсдорфе[133] и Ротенштайне[134]. Гораздо труднее было подобрать квартиры в центре, но и тут у нас есть несколько квартир — в Трагхайме, Хуфене, в Закхайме[135]. Здесь, в Марауненхофе[136] и Амалиенау[137], мы практически отказались от их размещения — полагаем, что русские в первую очередь будут занимать сохранившиеся особняки и виллы этих районов. Мы сменили почти всех содержателей конспиративных и явочных квартир, сохранив лишь старую и проверенную агентуру, новые же содержатели завербованы в последние месяцы, в основном, из числа граждан, не являющихся членами НСДАП, но сочувствующих движению и преданных фюреру…

При этих словах оберфюрер Бёме слегка поморщился. Потерев переносицу, он отошел от стола, приблизился к массивному сейфу с изображением старинного прусского орла, открыл толстую дверцу, сверкнувшую блестящими замками. Стоящие у стола невольно проследили взглядом за оберфюрером. В глубине сейфа виднелась стопка аккуратно сложенных папок, завязанных шелковыми тесемочками.

Оберфюрер Бёме перебрал несколько сверху лежавших папок, взял одну из них и, прикрыв тяжелую дверцу сейфа, мягко щелкнувшую при этом замками, вернулся к столу.

— Вас, Крайхен, прошу подождать в приемной, — небрежно бросил Бёме одному из участников совещания.

Тот, щелкнув каблуками, вышел из комнаты.

— А теперь доложите, что у нас с агентурой, оставляемой в городе.

Готцель, полистал свою рабочую тетрадь, открыл ее на одной, только ему известной странице.

— Господин оберфюрер, нашим отделением «Вервольфа» в течение двух последних месяцев завербованы и подготовлены для работы в условиях оккупации восемьдесят семь агентов. Часть из них были на связи СД до 1940 года, а потом были исключены из агентурного аппарата на основании известной вам директивы, некоторые были нам переданы в прошлом году, как «сторожевая агентура» абвера.

Всем агентам отработаны легенды прикрытия и линия поведения. Они снабжены необходимыми документами, либо подтверждающими их нелояльность к режиму, либо фиксирующими факты, которые должны отвести любые подозрения русской контрразведки…

— То есть? — Бёме поднял брови.

— Например, двум бывшим активным членам НСДАП, которые работали в наших низовых организациях, мы организовали исключение из партии «за пораженческие настроения». Соответствующие записи сделаны в партийных формулярах, необходимые бумаги направлены в Берлин. Об этих «фактах» знают их сослуживцы и соседи…

— Хорошо. — Оберфюрер прервал Готцеля. — Скажите мне, сколько из общего числа агентов… Их, по-моему…

— Восемьдесят семь, — помог Готцель.

— Да. Сколько из них составляют русские, украинцы, литовцы и поляки? Вы же сами понимаете, что немецкое население будет полностью выселено из Восточной Пруссии в Германию или Сибирь. Об этом Сталин уже договорился с Черчиллем и Рузвельтом. Они этого не скрывают. Поэтому я спрашиваю: сколько из них смогут остаться здесь «на длительное оседание»?

— К сожалению, господин оберфюрер, несмотря на то что «ненемцы» составляют более половины всей агентуры, говорить о том, что вся она сможет быть оставлена «на длительное оседание», очень трудно. Вы же знаете отношение русских к своим военнопленным и «насильно угнанным»… — Готцель усмехнулся. — Они их всех считают предателями, и тут уж совсем ничего нельзя гарантировать. Рассчитывать на то, что их совершенно не тронут, не приходится…

— Да, я знаю.

— Среди агентов из числа немцев, на которых мы серьезно рассчитываем, могу назвать агента «Геккон». Это — служащий почтового отделения в Ратсхофе[138]. Он был завербован СД еще в 1937 году и активно работал по линии третьего отдела. Хорошую подготовку имеют агенты «Мустанг», «Барс» и «Утконос»…

— «Утконос»? — Бёме хмыкнул и с иронией посмотрел на Готцеля. — Прямо зоопарк какой-то!

— Из числа агентов-ненемцев наиболее перспективны агенты «Сайгак», «Мастер» и «Лилия»…

— Женщина?

— Да, из восточных рабочих. В сорок первом была завербована гестапо. Двадцать три года. На ее счету десятки выявленных «врагов рейха». Не допустила ни одного прокола…

— Ладно, Готцель! Достаточно! Я доверяю вашему опыту и профессионализму. Он известен и в Берлине. О вашей работе я слышал, когда еще работал в каунасском СД. Я хочу вас попросить об одном: подберите трех-четырех агентов из числа русских или литовцев для очень важного и, прямо скажу, деликатного дела…

— Слушаю вас, оберфюрер.

— Пока могу сказать только одно: это должны быть исключительно надежные агенты, имеющие большой опыт работы в тылу врага и способные решительно действовать в одиночку.

— Я вас понял, оберфюрер.

— Так, теперь доложите, как обстоит дело с оборудованием тайников и радиоточек.

— Господин оберфюрер, прошу разрешения, чтобы об этом доложил оберштурмфюрер Вурц. Он непосредственно занимается подготовкой подземных сооружений.

— Докладывайте.

Вурц, высокий блондин со смутным, испещренным мелкими оспинами лицом, стал обстоятельно докладывать о том, какие подземные объекты удалось приспособить и оборудовать для размещения тайных хранилищ оружия, боеприпасов и снаряжения групп «Вервольфа».

Собственно говоря, скрытые подземные сооружения стали строиться еще в 1944 году, когда гитлеровцы почувствовали, что фронт неумолимо приближается к границам Германии. В рамках так называемой Егер-программы стали срочно возводиться укрытия для размещения ценного оборудования предприятий и учреждений, которые по каким-либо причинам не могли быть эвакуированы с территории, занимаемой противником.

Новый импульс активности эта работа получила сразу после издания двадцать седьмого июля 1944 года гитлеровским Генштабом приказа, обязывающего гаулейтеров Восточной Пруссии, Данцига-Западной Пруссии, Померании, Верхней и Нижней Силезии обеспечить строительство оборонительных сооружений на всей территории «немецкого восточного пространства». Однако серьезные работы по оборудованию тайников начались только после того, как советские войска завершили окружение кёнигсбергской группировки и вышли к побережью Балтийского моря.

— Мы приспособили для нужд «Вервольфа» ряд подземных сооружений, построенных в рамках «Егер-программы», в частности, углубленные бункеры во дворе универмага «КЕПА»[139], около Штайндаммской кирхи, на хозяйственном дворе пивзавода «Понарт» и в районе Замкового пруда. Кроме того, с соблюдением предельной конспирации были проведены работы по переоборудованию нескольких старых подвалов в домах центральной части города и на окраинах. Как правило, это подвалы в частично или полностью разрушенных домах, жильцы которых погибли или эвакуировались из Восточной Пруссии. В отдельных случаях мы вынуждены были для маскировки объектов подорвать стоящие над ними развалины, не нарушив скрытого доступа…

— Подождите, Вурц. А система коллекторов?

— Здесь, господин оберфюрер, есть целый ряд проблем. Мы, конечно, занимаемся и канализационными коллекторами. Но русские, как только войдут в город… — Вурц замялся, почувствовав, что сказал что-то лишнее.

— …если войдут в город, — поправил Бёме.

— Простите, оберфюрер… если русские войдут в город, то они, конечно же, в первую очередь будут обследовать подземные коллекторы. Тем более что чертежи и планы достать будет нетрудно, даже если мы постараемся уничтожить все, что имеем. На насосных станциях и по обслуживанию канализационной системы работали множество людей…

— Я согласен с вами. Но не пренебрегайте исключительной возможностью для передвижения диверсионных групп, которую нам дают подземные коммуникации. Вурц и вы, Готцель, вспомните Варшавское восстание в прошлом году, вы, конечно же, читали доклад РСХА о том, как эффективно действовали поляки, используя подземные коллекторы Варшавы. Их мобильные боевые отряды стремительно передвигались под землей из одной части города в другую, нанося неожиданные удары по войскам вермахта и полиции. Коллекторы Кёнигсберга надо использовать, и использовать активно!

— Так точно, оберфюрер!

— Сколько законсервированных радиоточек вы размещаете в городе?

— Четыре. К сожалению, только четыре.

— Ладно, этого, наверное, хватит. Что еще можете доложить?

Вурц замялся. Готцель, как бы помогая ему, негромко сказал:

— В городе есть объекты, имеющие хорошо укрепленные и оборудованные подземные сооружения. Но они находятся в ведении гаулейтера, под непосредственным управлением его аппарата.

— Вы имеете в виду…

— …бункеры под Домом труда на Росгартен и гаражом на Хоймаркт[140], а также в районе Гросс-Фридрихсберга[141]. И еще…

— Ну…

— …господин оберфюрер, есть еще один объект, который, по-моему, не следует исключать из плана подготовки подразделений «Вервольфа». Я имею в виду Королевский замок. Мы знаем, что это объект исключительного подчинения гаулейтеру…

— Хорошо. Я поговорю с гаулейтером.

На этом совещание закончилось. Готцель и Вурц собрали свои документы, аккуратно свернули топографическую карту и, отдав честь, вышли из комнаты.

В приемной их ждал Крайхен, которого оберфюрер Бёме попросил подождать за дверью, да так больше и не пригласил в кабинет. Как в любой спецслужбе, в СД каждый должен был знать только то, что непосредственно относится к его деятельности. Порядок этот был незыблемым. А вопросы, которые обсуждались у начальника «Оперативной группы Б» оберфюрера Бёме, были настолько секретными, что даже старому, испытанному члену НСДАП, штурмовику с пятнадцатилетним стажем, оберштурмфюреру Крайхену не полагалось присутствовать при их обсуждении. И это несмотря на то что Крайхен сам, непосредственно участвовал в указанной работе и уже более двух лет служил в «Зондеркоманде 7Б».

Из дневниковых записей Йозефа Геббельса.

30 марта 1945 года, пятница

«Я сейчас очень много занимаюсь так называемой акцией „Вервольф“. С ее помощью мы должны активизировать нашу партизанскую деятельность в областях, оккупированных противником. Эту партизанскую деятельность еще ни в коей мере нельзя считать по-настоящему развернутой. Лишь в некоторых районах отмечены отдельные серьезные акции (например, расстрел назначенного американцами бургомистра Аахена), систематических же выступлений пока нет. Я охотно взял бы в свои руки контроль над этими партизанскими действиями и, соответственно, буду просить фюрера предоставить мне необходимые полномочия…

Акция „Вервольф“ должна стать в условиях нынешнего положения на фронтах… сосредоточием всех активистов нашего движения, не согласных с курсом на уступки и примирение…»

Мартовское солнце тысячами искр отражалось в очистившейся всего пару недель назад ото льда глади залива. Даже большие пятна мазута на воде давали яркое радужное отражение. Свежий морской ветер, перемешанный с запахами пробуждающейся земли, приносил дыхание весны, которая приходила на смену ужасно долгой зиме.

Но весна не приносила на эту землю радости и надежды. Вернее, она вселяла надежду далеко не во всех людей, проживающих или волею судьбы оказавшихся на старой прусской земле. Советские и французские военнопленные, а с ними тысячи «остарбайтеров» — советских граждан, угнанных немцами в неволю, с волнением ожидали наступления Красной Армии. К чувству радости, связанной со скорым избавлением от мук плена, примешивалось тревожное ожидание: как «наши» отнесутся к ним, оказавшимся у врага, не заклеймят ли презрением как предателей и изменников?

Смертельную тоску и тревогу испытывало немецкое население Кёнигсберга, готовящееся ощутить на себе «зверства восточных варваров», — фашистская пропаганда вовсю живописала о том, как «большевики» насилуют женщин, убивают детей и стариков, грабят и разрушают все вокруг. «Перед лицом азиатских орд немцы, с молоком матери впитавшие дух тевтонов, должны или отстоять свою родину, или умереть в бою», — призывала нацистская пропаганда.

Паника уже давно охватила осажденную восточнопрусскую столицу. Тысячи людей с январских дней прорыва русских к морю пытались выбраться к спасительному порту Пиллау через узкую горловину южной части Земландского полуострова, запруживая шоссейные и грунтовые дороги, занимая любые сохранившиеся строения и лесные массивы. Все это перемешивалось с войсками, растерянными и деморализованными, понимающими, что дни кёнигсбергской группировки сочтены и очень скоро наступит апофеоз «героической обороны» — Красная Армия начнет генеральное наступление и штурм Кёнигсберга. В то, что «форпост на Востоке» устоит, верили только либо потерявшие разум фанатики, либо не видавшие еще крови юнцы с фаустпатронами да престарелые «ветераны Первой мировой», надеявшиеся своими «фольксгеверами»[142] остановить семь советских армий. Регулярные пятничные чтения по радио передовиц Геббельса из еженедельника «Дас Райх» вызывали у людей уже не уверенность, а раздражение и скрытую злость.

Шестисотметровый пролив, разделяющий полуостров, на котором находился порт Пиллау, и северную оконечность косы Фрише Нерунг[143], был запружен десятками судов. Часть из них была в полузатопленном положении, некоторые лежали на боку на дне пролива, загромождая акваторию и мешая перемещаться военным кораблям и транспортным судам. Время от времени раздавался вой сирены воздушной тревоги, сразу вслед за этим рев бомбардировщиков Пе-2 и разрывы бомб. Немецкие зенитки вяло огрызались. Почти повсеместно на этом участке фронта в воздухе господствовала советская авиация.

Петляя между обломками судов по воде, затянутой мазутными пятнами, залив пересекал небольшой военный катер с тремя пассажирами на борту — высоким шатеном в камуфлированном костюме без знаков различия и двумя эсэсовцами с автоматами.

Это был начальник «Оперативной группы Б» оберфюрер Бёме с охраной. Он только что прибыл в Пиллау и должен был через полчаса встретиться с гаулейтером Восточной Пруссии Эрихом Кохом в его теперешней резиденции Нойтифе[144] на косе Фрише Нерунг.

Каких-нибудь четыре часа назад в управление СД в Кёнигсберге пришла радиограмма, предписывающая Бёме срочно прибыть к гаулейтеру на доклад. Последний раз он виделся с Кохом на совещании в бункере у крайслейтера Вагнера, расположенном под Домом труда[145] на улице Росгартен[146]. Тогда они обсуждали проблемы организации обороны в городе. Кох был задумчив и немногословен. Зато Вагнер прямо-таки сыпал цитатами из выступлений фюрера и доктора Геббельса. Гаулейтер, не выдержав, остановил не в меру многословного коллегу и предложил перейти к обсуждению конкретного плана размещения огневых и фугасных зарядов для подрыва объектов.

Теперь Бёме спешил к гаулейтеру, который расположился со своим штабом в бункере в непосредственной близости от резиденции. Оберфюрер недолюбливал Коха за его высокомерие и пристрастие к роскоши. «Сам вышел из простых железнодорожников, а дорвавшись до власти, стал жить, как вельможа», — с раздражением думал Бёме. По роду своей деятельности Бёме знал, что Коха не любил и его шеф — рейхсфюрер Гиммлер. Когда-то, еще до прихода Гитлера к власти Кох «путался» с левонацистской группой Отто Штрассера[147], за что чуть было не оказался жертвой террора в «ночь длинных ножей» в 1934 году. Но потом ему удалось все-таки завоевать доверие Гитлера, и он, простив Коха, назначил его гаулейтером Восточной Пруссии. Однако Гиммлер и особенно аппарат СД так и не смогли избавиться от недоверия к Коху, считая, что он в трудную минуту может предать фюрера.

Из мемуаров Эриха Коха «Краткий очерк политической карьеры», написанных им в польской тюрьме.

Июнь 1951 года

«…Летом 1933 года Гитлер вызвал автора этих строк в Мюнхен и заявил ему в присутствии Гесса и Фрика буквально следующее: „Кох, „старый господин“ (он имел в виду Гинденбурга) заявил, что если я назначу вас обер-президентом провинции Восточная Пруссия, то он подаст в отставку. Он (Гинденбург) перед лицом людей своего круга не может назначить обер-президентом радикального социалиста, такого, как вы. Однако я прошу вас дать мне время подумать. Вы никогда не были моим другом, но зато всегда были другом моего самого большого врага — Грегора Штрассера[148]. Вы никогда не пользовались ни моей помощью, ни моей протекцией. Все, что создано в Восточной Пруссии, создано целиком вами, без моей помощи. Вы будете обер-президентом Восточной Пруссии, только дайте мне время. „Старый господин“ уступит. Я знаю, что, если вы принесете мне присягу, то вы будете ей верны“…

Это дословное высказывание Гитлера. Я сразу же его записал…»

У причала пассажиров катера ждал «опель», раскрашенный в грязно-коричневые цвета камуфляжа. На этой стороне было полно войск, переправившихся из Пиллау и готовящихся к обороне. Повсюду выкапывались окопы, делались завалы из остовов сгоревших автомобилей, обустраивались долговременные огневые точки. Пункт приема раненых, оборудованный во дворе сгоревшего дома, был переполнен. Сновали санитары с носилками, медсестры помогали передвигаться ходячим, перед палатками на земле лежали десятки тел с белеющими повязками, не то еще живых, не то уже скончавшихся от ран людей. И среди этого прифронтового хаоса бродили оборванные фигуры в гражданской одежде — перебравшиеся на эту сторону кёнигсбержцы, рассчитывающие найти спасение на косе и теперь блуждающие в поисках временного пристанища и пищи.

Поселок Нойтиф был уже частично разбит бомбовыми ударами советской авиации. Несколько домов горело, и никто, конечно, не собирался их тушить. Колонна грузовиков стягивалась к старой крепости, расположенной на берегу моря чуть в стороне от поселка. Там шли интенсивные приготовления к долговременной обороне: завозились боеприпасы, вооружение, запас продовольствия, минировались подступы к капонирам.

«Опель», подпрыгивая на рытвинах, образовавшихся на некогда безукоризненно ровной дороге, беспрепятственно выехал из поселка. Патруль полевой жандармерии, увидев автомобиль, вытянулся, приветствуя высокого посетителя. Дело в том, что «опель» принадлежал штабу гаулейтера и все охранники знали, что если машина едет в сторону резиденции, то она, скорее всего, везет кого-то на доклад к Эриху Коху.

Проехав мимо аэродрома с громадными ангарами, разбитыми во время последних бомбардировок, и обломками сожженных «фокке-вульфов» и «мессершмиттов», автомобиль свернул на узкую бетонную дорогу. Здесь уже не было ни души, так как патруль никого не допускал в район резиденции без спецпропусков. А их имели только немногочисленная обслуга, высшие чины НСДАП, ну и, само собой разумеется, отдельные руководители СД и гестапо.

Проехав по прямой дороге около пяти километров, автомобиль остановился перед глухими металлическими воротами. Резиденция гаулейтера была окружена высоким деревянным забором, покрашенным в темно-зеленый цвет. Повсюду на высоких шестах с оттяжками была развернута маскировочная сеть — штаб гаулейтера тщательно маскировался, чтобы, не дай бог, его не заметили с воздуха. Пока, по-видимому, советские летчики ничего не знали о резиденции. Бомбы ложились в районе аэродрома, в поселке, у старой крепости. Здесь же не было ни одной воронки.

Охрана в маскировочных костюмах проверила документы у вновь прибывших, небрежно козырнув оберфюреру Бёме. «Совсем обнаглели, — с раздражением подумал он. — Если они охраняют гаулейтера, то уже не считают для себя обязательным с должным уважением относиться к старшим по званию». Охрану здесь нес взвод СС, подчиняющийся непосредственно Коху.

Ворота открылись, и автомобиль въехал на площадку перед домом. Здесь уже стояли несколько черных лимузинов, один крытый грузовик, десяток мотоциклов с колясками.

Дом был одноэтажный, с широкими двустворчатыми окнами, имеющими аккуратные ставни-жалюзи. Несколько ступенек вело к широкой двери с навесом, опирающимся на четыре граненые колонны. Черепичная крыша с мансардой, примыкающий к дому гараж с плоской кровлей из гофрированного железа, несколько хозяйственных построек поблизости — вот и вся резиденция. Для любящего роскошь и помпезность Коха это было несколько странным. Бёме, всякий раз бывая здесь с докладами, испытывал чувство удивления: «Скромно живет наш гаулейтер. Совсем не так, как раньше, в Гросс-Фридрихсберге».

Сопровождающие оберфюрера охранники, спросив разрешение, ушли в караульное помещение, а Бёме, поднявшись по ступенькам, уже собрался открыть тяжелую дверь. Но стоявший рядом рослый эсэсовец с автоматом, указав рукой куда-то в сторону, проговорил:

— Господин оберфюрер, пройдите, пожалуйста, в бункер. Гаулейтер ждет вас там.

Бёме прошел под натянутой между деревьев маскировочной сеткой метров двадцать в указанном направлении и оказался у металлической двери в бетонном коробе спуска в бункер. Охранник услужливо открыл ее перед оберфюрером, и тот, придерживаясь рукой за перила, стал спускаться по довольно крутой лестнице в глубь подземелья.

Преодолев небольшой тамбур с вешалкой, Бёме оказался в просторном помещении, освещенном мягким электрическим светом. Деревянное покрытие стен создавало иллюзию легкости конструкции, как будто это не бункер, а какое-то легкое бунгало где-то в предгорьях Альп. На стенах висели несколько картин с сюжетами охоты и большая карта Восточной Пруссии с аккуратными шелковыми шторками.

Из-за стола поднялся адъютант Коха — двухметровый громила со шрамом на правой щеке — гауптштурмфюрер СС Гюнтер Ленц. Когда-то, будучи студентом Кёнигсбергского университета, он был одним из боевиков штурмового отряда Ремпа, громившего еврейские магазины и совершавшего налеты на рабочие кварталы Кёнигсберга. Потом служил некоторое время в четвертом моторизованном полку НСКК[149]. Где «подобрал» его Кох, точно никто не знал, но уже на протяжении нескольких лет он был бессменным адъютантом гаулейтера.

— Добрый день, господин оберфюрер. Подождите немного, гаулейтер сейчас вас примет.

Бёме опустился в глубокое кресло, протянул руку к газете, лежащей на журнальном столике, но взять ее не успел. Дверь кабинета открылась, и на пороге показался сам гаулейтер.

Гаулейтер был невысокого роста, плотный, с широким лицом и уже обозначившимся вторым подбородком. Острые карие глаза, высокий лоб, темная, едва седеющая шевелюра с небольшими залысинами, массивный нос, придающий лицу несколько простецкое выражение. И, конечно же, знаменитые усики, известные каждому кёнигсбержцу. Вопреки обыкновению Кох был одет не в привычный френч с белой рубашкой и галстуком, на котором красовались петлицы с двумя золотыми дубовыми листиками, увенчанными орлом с распростертыми крыльями, а в камуфляжную блузу с толстой шнуровкой, как какой-нибудь фельдфебель из гренадерской дивизии.

— Дружище Бёме, приветствую вас! Как добрались? Не попали под бомбежку? Проходите. — Кох слегка подтолкнул его в спину. — У меня здесь один гость. Нам нужно поговорить втроем.

Бёме прошел в кабинет.

В стороне от большого письменного стола на диване сидел седовласый мужчина в строгом темно-синем костюме. Рядом с ним на диване лежал набитый бумагами портфель. При появлении Бёме он встал с дивана и, сделав шаг навстречу оберфюреру, произнес:

— Рад встрече, господин Бёме. Как давно мы с вами не виделись.

Оберфюрер Бёме сразу узнал посетителя гаулейтера. Это был доктор Альфред Роде, директор художественных собраний Кёнигсберга, выдающийся ученый-искусствовед, имеющий мировую известность специалист по янтарю.

Первая мысль, мелькнувшая у Бёме, была: «Зачем он здесь? Он же совершенно штатский человек и никакого отношения к подготовке города к обороне не имеет!» Но тут же сообразил: «Кох наверняка неспроста сводит нас вместе в своем кабинете. Есть нечто такое, что для Коха не менее важно, чем оборона города…»

Бёме вгляделся в лицо доктора Роде. Оно было сосредоточенным и казалось несколько взволнованным. По всему было видно, что только что у них с гаулейтером шел какой-то чрезвычайно серьезный разговор. Роде нервно теребил ручку портфеля, передвигая ее из одной стороны в другую, как будто выполнял при этом только одному ему понятную работу.

«Нервничает! — подумал оберфюрер. — Сейчас, может быть, и я занервничаю…»

— Садитесь, господа. — Гаулейтер указал рукой на диван, а сам сел в кресло, стоящее рядом. — Я вызвал вас сегодня для того, чтобы вместе обсудить совершенно секретный вопрос. Не менее секретный, чем те, которыми вы занимаетесь, оберфюрер.

Кох сделал паузу. Провел рукой по густым волосам, потер ладони одна о другую, как бы раздумывая, с чего бы ему начать.

— Господа, положение вы знаете. Русские у стен Кёнигсберга. Наши героические солдаты дерутся, как тигры, отражая удар за ударом. Все, от мальчиков из гитлерюгенда до стариков фольксштурма, встали на защиту нашего города. Мы уверены, и об этом я доложил фюреру, что героические усилия нашего народа и наших солдат отбросят врага от стен Кёнигсберга. Именно отсюда начнется перелом в битве с большевистскими ордами. Перед нами пример Фридриха Великого…

«Интересно, а сам он верит в то, о чем говорит? — подумал Бёме. — „Перелом“, „пример Фридриха“. Безумие! Он не хуже меня знает, что не только городу-крепости, но и всей кёнигсбергской группировке осталось сопротивляться не более двух-трех недель! Иначе бы зачем он дал указание готовить целый поезд для отправки сотрудников гауляйтунга в Саксонию? Железнодорожники уже сформировали этот состав, и он стоит в двух шагах от полицай-президиума в тупике на Северном вокзале».

Кох же, как бы убеждая самого себя, продолжал:

— …Наша оборона неприступна. Наши солдаты тверды, как гранит. Но с трусами и предателями мы будем беспощадны. Расстрел на месте — вот наш ответ тем, кто сомневается в наших силах, кто не уверен в нашей победе!

Кох, видимо, почувствовав неуместность пафоса своей речи, вдруг осекся, как-то даже сник немного. Потом, собравшись с мыслями, продолжил уже более спокойно:

— Господа! Но мы должны с вами думать не только о судьбе города. Здесь, на этом клочке восточнопрусской земли остаются несметные богатства наших музеев и рыцарских замков, ценнейшие художественные собрания, боевые реликвии Пруссии и трофеи рейха. К сожалению, мы не смогли все вывести в глубь Германии. Коварный враг перерезал сообщение по суше, оставив нам единственную возможность — эвакуировать ценности морем или с помощью авиации. Но вы сами представляете себе, что и тот и другой вариант опасны, если не сказать хуже — практически невозможны. В небе господствуют русские самолеты, а на море хозяйничают русские корабли и подводные лодки…

Бёме почему-то вспомнилась речь Коха восемнадцатого октября прошлого года, когда в Кёнигсберг приехал Гиммлер для того, чтобы обратиться к вновь созданным частям фольксштурма. Гром оркестра, заклинания о неминуемой победе германского оружия, крики «хайль» — все это напоминало тогда шабаш ведьм на Броккене[150]. Кох был особенно говорлив. Может быть, ему хотелось продемонстрировать свою решимость и преданность фюреру. Он буквально визжал, призывая новоиспеченных ополченцев «не щадить ни своей собственной крови, ни крови врага», «последовать героическому примеру борцов за свободу времен битвы народов под Лейпцигом», уверял, что «ни один вражеский солдат не ступит на священную землю Восточной Пруссии». Многим, но только не Бёме, тогда еще казалось, что русские не смогут прорваться к стенам Кёнигсберга. Руководители спецслужб, как всегда, оказываются наиболее информированными и избавленными от иллюзий людьми.

— Вы меня слушаете, оберфюрер? — Голос Коха вернул Бёме из прошлогодних воспоминаний.

— Так точно.

— Я говорю о том, что вывезти ценности из города морем или по воздуху мы уже не сможем. Поэтому перед вами… — Кох сделал паузу и поправился: — …перед нами стоит задача исключительной важности — обеспечить размещение сокровищ в надежных тайниках. Я разрешаю использовать все пригодные для этого укрытия, в том числе те, которые строились для размещения баз «Вервольфа», а также предназначались для проведения агентурной работы в городе на случай его захвата русскими. Дело это наисекретнейшее! Никто, кроме вас, господин Роде, и вас, господин оберфюрер, не должен об этом знать…

— Но, господин гаулейтер, для работ такого масштаба надо будет привлечь множество людей, — возразил Бёме.

Доктор Роде, как бы соглашаясь с точкой зрения оберфюрера, кивнул.

— Много людей? Привлекайте! Но делайте это… Как это у вас говориться в полиции? — Кох щелкнул пальцами и слегка улыбнулся. — «Втемную». Да! Делайте это «втемную». Вам помогут военные, вам окажет содействие гестапо. Я скажу крайслейтеру Вагнеру — и он тоже сделает все необходимое. Главное, чтобы круг лиц, знающих об этих объектах, был очень узким. Вы, Бёме, делать это умеете.

— Господин гаулейтер, разрешите? — Бёме, чувствуя, что сказанное занимает Коха ничуть не меньше, чем оборона города, решился задать вопрос.

— Да!

— Во-первых, мне нужно точно знать, о каких ценностях идет речь и где они сейчас находятся. Во-вторых…

— Подождите! Сразу решаем по первому вопросу. — Кох, повернувшись к доктору Роде, сказал — У господина профессора все есть: полные списки вещей, схемы их размещения, вероятные маршруты эвакуации… Речь идет о предметах, которые согласно моему распоряжению были укрыты в подземных бункерах и бомбоубежищах нашего города и в его окрестностях сразу после августовского налета вражеской авиации…

— Но, господин гаулейтер, часть из них не без нашей помощи была вывезена в прошлом году в глубь Германии, — не замедлил вставить Бёме. Но, почувствовав, что этим уточнением перебил Коха, смутился. — Простите, гаулейтер!

Кох не привык, чтобы его перебивали. Даже друзья из числа «старой гвардии». Не говоря уже о том, что это было совсем непозволительно в служебных отношениях. Поэтому Кох слегка поморщился и резко сказал:

— Оберфюрер Бёме, я знаю, что говорю. И веду с вами речь не о тех ценностях, которые находятся в безопасном месте в рейхе. О них позаботятся… Я говорю об экспонатах и трофеях, за которые сейчас отвечает доктор Роде. А они, как вам известно, остались здесь, в городе…

— Простите, гаулейтер!

Кох резко встал. От некоего подобия добродушия, которое проявил Кох при появлении Бёме, не осталось и следа.

— Бёме! Я хочу сказать, что вы головой отвечаете за то, чтобы достояние рейха не попало в руки русских. Пусть оно будет погребено под руинами или похоронено на морском дне. Но оно ни в коем случае не должно достаться большевистским варварам!

— Так точно, гаулейтер. А то, что находится на складах в Метгетене?

— Часть по моему указанию была отправлена в рейх, часть мы разместили тут неподалеку — на двух подземных объектах в Пиллау.

— Господин гаулейтер, я могу быть свободен в выборе объектов для укрытия ценностей?

— Абсолютно, Бёме! У вас в руках все объекты «Вервольфа», все склады СС и СД. Вы знаете все, что связано с оборудованием подземных коммуникаций в интересах обороны города. Действуйте!

— Мы очень внимательно, господин гаулейтер, изучим возможности каждого объекта для размещения ценных предметов и выберем те из них, которые, по нашему мнению, будут наиболее надежными. Но я хотел бы спросить…

— О чем? — Кох насторожился.

— Я хотел бы спросить, разрешаете ли вы рассматривать в качестве объектов укрытия подземные сооружения Королевского замка?

Кох поднял брови.

— Вы считаете, что это потребуется?

— Господин гаулейтер, я полагаю, что некоторые предметы, хранящиеся у господина Роде, имеют такие габариты, что перевозка их в другое место будет слишком опасной.

— Какие, например?

— Ну, положим, Янтарный кабинет.

Оберфюрер Бёме посмотрел на доктора Роде, ожидая поддержки.

— Я согласен, господин гаулейтер, — проговорил до сих пор молчавший Роде. — Янтарный кабинет, упакованный в ящики еще в прошлом году, лучше не перемещать по городу, а спрятать где-то в самом замке или поблизости от него. Если это, конечно, возможно. Он и так изрядно пострадал от…

— Хорошо! Можете использовать и замок! Но учтите, именно вы оба будете отвечать за то, чтобы ни одна живая душа не узнала об этом! Делайте, что хотите! Вы, Бёме, можете забросить любую дезинформацию, но только сделайте так, чтобы русские шли по ложному следу и искали там, где ничего найти невозможно. Вы же умеете это делать!

— Так точно, господин гаулейтер!

— Так, что еще?

— Господин гаулейтер, а ваша гросс-фридрихсбергская коллекция?

— А об этом, Бёме, не волнуйтесь. О судьбе моих коллекций я позаботился сам.

Было видно, что Кох крайне недоволен упоминанием о его личной коллекции. Лицо его побагровело, глаза сузились и зло смотрели на одного из руководителей кёнигсбергской СД.

Доктор Роде, почувствовав смену настроения гаулейтера, попытался загладить бестактность, допущенную Бёме:

— Господин гаулейтер, разрешите, мы обговорим с господином оберфюрером все детали, связанные с укрытием ценностей, и после того, как определимся по каждому вопросу, доложим вам наши предложения…

— Доктор! Да нет у нас времени определяться! Вы что, ничего не понимаете? Русские не сегодня завтра будут в городе, и все ваши коллекции пойдут прахом! «Определимся по каждому вопросу», «доложим», — передразнил Кох. — Да вы должны бегом бежать обратно в город и за три-четыре дня сделать все, чтобы ценности рейха не попали в руки большевиков!

Таким Коха не доводилось видеть Бёме никогда. Даже в самые трудные дни, когда у него случались большие неприятности, ни после возвращения Коха из Берлина, где Гитлер устраивал ему очередную головомойку, ни после двадцатого июля, когда было совершено покушение на фюрера, ни после прорыва русских и блокирования Кёнигсберга. От напыщенной речи, с которой Кох начал разговор, не осталось и следа. Перед ним был издерганный, близкий к истерике человек, осознающий неотвратимое приближение краха своей власти, своей карьеры, возможно, самой жизни.

Доктор Роде с удивлением, даже с испугом смотрел на Коха. Его обычно сосредоточенное лицо выражало высокую степень волнения — лоб покрылся испариной, губы нервно поджаты, глаза, увеличенные стеклами в простенькой коричневой оправе, тревожно следят за гаулейтером. Только сейчас Бёме обратил внимание на неряшливый вид доктора искусствоведения — на съехавший галстук в мелкую полоску, несвежий воротник рубашки, мятый костюм, замызганные, давно не чищенные ботинки.

Оберфюрер Бёме давно знал доктора Роде, правда, поначалу только заочно. Еще в конце двадцатых годов, работая в одном из полицейских ревиров города, он наткнулся на книгу под названием «Кёнигсберг», которая очень понравилась Бёме своей обстоятельностью и оригинальностью. Потом ему не раз попадались книги Роде о янтаре, о коллекциях Королевского замка в Кёнигсберге, а в середине тридцатых, когда Бёме работал уже в полицай-президиуме, ему довелось посетить вернисаж восточнопрусских художников, устроенный в Выставочном зале рядом с башней Врангеля. Именно тогда он обратил внимание на молодого человека в очках — организатора выставки, которого все уважительно называли «доктор Роде».

Еще раз в поле зрения Бёме Альфред Роде попал уже накануне войны, летом тридцать девятого. Тогда по агентурным сообщениям, поступающим в возглавляемый Бёме третий отдел Главного сектора СД в Кёнигсберге, было установлено, что некое неизвестное лицо, занимающееся проблемами искусствоведения, завербовано и привлечено к сотрудничеству польской разведкой, имевшей свою резидентуру в восточнопрусской столице. Поначалу подозрение пало именно на доктора Альфреда Роде, занимавшего пост директора Художественных собраний Кёнигсберга. У него было много контактов с учеными из разных стран, в том числе из Польши. Именно поэтому контрразведка и приступила к его активной оперативной проверке, в ходе которой была глубоко изучена и фактически вывернута наизнанку вся жизнь уже известного ученого.

Однако вскоре выяснялась полная непричастность Альфреда Роде к шпионажу в пользу Польши, и один из сотрудников, занимавшийся этим делом, попросил у Бёме разрешения на конфиденциальную встречу с ученым. В ходе обстоятельной беседы сотрудник СД намекнул доктору Роде на то, что каждый гражданин, будь то простой рабочий слесарных мастерских или маститый ученый, обязан помогать в выявлении и разоблачении врагов рейха. Роде, естественно, не спорил, но и не проявлял готовности к сотрудничеству, постоянно подчеркивая, что наука отнимает у него все свободное время. Правда, при этом он вскользь упомянул о своем знакомстве с гаулейтером, о чем, впрочем, в СД уже знали. Именно по этой причине Бёме не решился дать санкцию на вербовку доктора Роде и в дальнейшем контакты с ним продолжались на уровне доверительных отношений.

Доктор Альфред Роде был замкнутым и скромным человеком, пользовавшимся исключительным уважением и большим авторитетом у сотрудников Прусского музея, Общества древностей и многих других знавших его музейных работников. В 1938 году он вступил в нацистскую партию, что, безусловно, способствовало его блестящей карьере ученого в годы гитлеровского режима. Но в СД и гестапо было известно, что ученый придерживается либеральных взглядов, водит дружбу с некоторыми «подозрительными элементами». Его отношения с известным кёнигсбергским художником Эмилем Штумппом, уже во время войны арестованным гестапо, чуть было не стали причиной освобождения доктора Роде от должности.

Все это оберфюрер Бёме вспомнил, наблюдая за испуганной реакцией доктора искусствоведения на резкость Коха. Чтобы как-то сгладить возникшую напряженность, он сказал, обращаясь к гаулейтеру:

— Господин гаулейтер! Через четыре дня я доложу вам об исполнении приказа. Мы решим с господином Роде все вопросы, связанные с укрытием культурных ценностей. Если возникнут непредвиденные проблемы, прошу вас разрешить связаться с вами или обратиться к вашему заместителю господину Гроссхерру…

— Ни в коем случае, Бёме! Только со мной! Я полностью доверяю моему заместителю и товарищу по партии, но не надо его отвлекать от решения возложенных на него задач по подготовке города к обороне. Кроме того, мы уже договорились с вами, что все вопросы, связанные с укрытием ценностей, остаются между нами. Не будем отягощать ответственность других знанием того, что им совершенно не нужно. Желаю успехов!

Кох протянул руку, давая понять, что разговор окончен. Доктор Роде, а затем оберфюрер Бёме молча пожали ее и пошли к двери.

Дорога до Кёнигсберга заняла более двух часов, включая переправу через пролив у Пиллау и преодоление многочисленных пробок. Трижды бронеавтомобиль оберфюрера Бёме проскакивал опасные места, буквально уворачиваясь от неминуемой бомбежки. Самолеты с красными звездами на крыльях безраздельно господствовали в воздухе. Они наносили удары по скоплениям войск, техники, по складам, вереницам машин на дорогах и наспех замаскированным огневым точкам, превращая все это в сплошное месиво искореженного металла, чадящей черным дымом резины и кровавых ошметков, покрывающих землю. Но первоклассное броневое чудо техники, изготовленное на заводах германских фирм «Магирус» и «Даймлер-Бенц», именуемое «специальная машина 232», в котором ехали в Кёнигсберг Бёме и Роде, беспрепятственно добралось до города.

По дороге Бёме, сидя вместе с доктором в задней части бронеавтомобиля, специально переоборудованной для двух пассажиров, ознакомился с «Перечнем ценных предметов», подготовленным Роде для доклада Коху. Это была папка-скоросшиватель в мягкой кожаной обложке, в которой насчитывалось не менее сорока листов машинописного текста, напечатанного через один интервал. В верхней части первого листа от руки было написано «Конфиденциально. Только для гаулейтера Э. Коха». По-видимому, эта пометка была сделана доктором Роде, подпись которого и стояла в конце длинного перечня.

Чего тут только не было! Живописные полотна выдающихся художников, изделия из золота и серебра, старинное оружие и доспехи, редкостные экспонаты знаменитого Пруссиа-музеума и Художественного собрания Кёнигсберга, иконы и церковная утварь из православных храмов, изделия из слоновой кости и янтаря, уникальные средневековые рукописи и книги. Казалось, что вся география представлена в этом перечне — Германия и Польша, Россия и Украина, Белоруссия и Литва, Франция и Голландия, Япония и Индия…

Против каждого наименования указывалось число ящиков или коробок, а иногда просто количество предметов, а рядом карандашом доктором Роде была сделана надпись об их местонахождении в настоящий момент, например: «Западное крыло замка, подвальное помещение № 4» или «Бункер ПВО[151] № 12, помещение № 9». И так далее.

Оберфюрер Бёме, знакомясь с документом, нашел упомянутый в разговоре с Кохом Янтарный кабинет из России, стоящий в перечне под номером 179. Почерком доктора Роде после перечисления количества ящиков было написано: «Северное крыло замка, подвальное помещение № 101». Бёме обратил внимание также и на запись о восьми ящиках, в которые была упакована Серебряная библиотека герцога Альбрехта, уникальное собрание книг XVI века по теологии в изумительных серебряных и позолоченных переплетах с превосходной чеканкой. Она тоже находилась в каком-то «бункере № 34».

Когда машина уже подъезжала к Кёнигсбергу и за окном замелькали ближние пригороды, оберфюрер Бёме договорился с доктором Роде о том, что они встретятся через пару часов на Лёнсштрассе для обсуждения всех необходимых вопросов, связанных с выполнением поручения гаулейтера.

— Жду вас на «Вилле W», дорогой доктор Роде. Времени у нас действительно очень мало. Не забудьте захватить все необходимые бумаги. До исхода ночи мы должны с вами четко определить новые места хранения ценностей… — Как бы спохватившись, Бёме поправился: — «Груза специального назначения».

Роде несколько удивленно взглянул на оберфюрера.

— Да, да, господин доктор. Теперь мы будем называть все ваши экспонаты и прочие ценности «грузом». Так проще и безопаснее. Давайте не будем привлекать ничье внимание к нашей затее. Договорились?

— Хорошо, господин Бёме. Я понял.

— Машину я за вами пришлю. До встречи.

Бронеавтомобиль притормозил на площади Адольф-Гитлер-платц[152], там, где выезд со стороны Хуфена преграждала высокая баррикада, затем повернул в сторону полицай-президиума. Здесь Бёме распорядился, чтобы искусствоведа доставили на автомобиле на улицу Ланге Райе[153], где в двух комнатах полуразрушенного здания бывшего Геолого-палеонтологического института размещались оставшиеся в городе сотрудники доктора Роде и некоторая документация, вывезенная ими из Королевского замка после памятной бомбежки в августе прошлого года. Сам же Бёме отправился на «Виллу W».

Через три часа в той же комнате, где накануне шло совещание о подготовке диверсионно-террористических групп «Вервольфа» к действиям в тылу советских войск, собрались четверо: начальник «Оперативной группы Б» оберфюрер Бёме, начальник кёнигсбергского отделения «Вервольфа» оберштурмбаннфюрер Готцель, ответственный за оборудование тайных складов диверсантов оберштурмфюрер Вурц и директор Художественных собраний Кёнигсберга доктор Роде.

На большом письменном столе с массивными ножками в виде львиных лап под ярким светом настольной лампы с красивым стеклянным абажуром в форме морской раковины лежал подробный план города, испещренный разноцветными карандашными пометками и значками.

— Я еще раз говорю вам, господин доктор, весь ваш «груз» разместить в абсолютно надежных укрытиях мы не сможем. У нас вообще не так много объектов, да и из тех, которые есть, не все могут быть использованы для этих целей. Поэтому, я повторяю, вы должны выделить из всего перечня десятка три-четыре наименований наиболее ценного «груза». Его мы разместим в стопроцентно неуязвимых подземных сооружениях. Остальное — будем рисковать!

— Ну как я, господин Вурц, могу определить, что наиболее ценное, а что…

— Тогда это сделаем мы!

Роде поморщился и приложил руку к затылку, как будто у него сильно болела голова. Затем безнадежно сказал:

— Хорошо. Я готов отметить наиболее ценные… наиболее ценный «груз». Но, поймите, как можно определить, что ценнее — картины Лукаса Кранаха или Икона Богоматери с младенцем, Янтарный кабинет или фолианты Серебряной библиотеки герцога Альбрехта?!

— Прошу вас, господин доктор, отметьте в перечне наиболее ценный «груз», — твердо проговорил оберфюрер Бёме. — У нас очень мало времени, да и к тому же работа с вами — не единственное занятие СД!

— Я понимаю, — обреченно проговорил Роде.

Он устало опустился на стул, стал просматривать свою папку-скоросшиватель, медленно водя пальцем по каждой строчке перечня. На полях его против отдельных записей стали появляться галочки, поставленные красным карандашом. Выделение наиболее ценного «груза» из всей массы культурных ценностей началось.

Через двадцать минут доктор Роде закончил эту явно не приятную и неимоверно тяжелую для него работу. Пока он делал отметки в перечне, участники совещания молча стояли у стола и по очереди читали полученный накануне приказ Гиммлера, Кейтеля и Бормана об активизации действий фольксштурма.

— Господа, я сделал все, что вы просили. — Доктор Роде протянул оберфюреру Бёме папку.

Тот небрежно взял ее и быстро стал просматривать страницу за страницей, обращая внимание на отмеченные доктором Роде пункты. Отдельные позиции вызывали у Бёме вопросы, и он спрашивал искусствоведа:

— Вот у вас отмечено: «Серебряные бокалы и кубки, XVIII–XIX век. 29 штук. Три ящика». «Янтарный кабинет. 14 ящиков». А какие размеры этих ящиков?

Роде давал обстоятельные пояснения по каждому предмету или группе предметов. Размеры «груза» стали приобретать для участников совещания более четкие очертания. Постепенно становилось понятным, какие из имеющихся тайных объектов могут быть использованы для складирования ценностей, в том числе путем тщательной их консервации на длительное время.

Оберштурмфюрер Вурц, в течение уже более двух месяцев занимавшийся оборудованием тайных складов и укрытий «Вервольфа» на территории Восточной Пруссии, предложил сосредоточить «груз» в трех местах — на объектах «W-3», «W-17» и «W-19». Под первым условным наименованием фигурировал бункер глубокого залегания, расположенный между двумя кёнигсбергскими универмагами, «ДЕФАКА» и «КЕПА», построенный еще летом 1944 года. Два других объекта означали переоборудованные для нужд «Вервольфа» подвальные сооружения в районе форта № 3 под Кведнау[154] и неподалеку от ипподрома.

— Вы соображаете, что говорите, Вурц? — бурно среагировал на предложения своего подчиненного оберштурмбаннфюрер Готцель. — Мы готовили объект «W-3» для активного использования нашими боевыми группами, провели целый комплекс дополнительных работ по его маскировке, угробили массу сил…

— Подождите, Готцель! — прервал его Бёме. — Вы что же, думаете, что поручение гаулейтера менее важно, чем задачи «Вервольфа»?

— Господин оберфюрер, я считаю, что для целей укрытия «груза» ни в коем случае нельзя использовать те сооружения, которые подготовлены для боевых операций…

— Вы можете полагать себе что угодно! Но здесь решаю я! Продолжайте, Вурц!

По всему было видно, что Бёме не на шутку рассержен. Конечно, он понимал, что неожиданное задание гаулейтера нарушает все тщательно подготовленные планы организации нацистского подполья, но, как осведомленный человек, не мог не видеть тщетность любых попыток реально противостоять русским. Гитлеровский режим был обречен. Третий рейх доживал последние дни, и все, что делалось нацистской верхушкой для организации партизанской войны, было обречено на провал и лишь затягивало его предсмертные конвульсии.

Получив задание гаулейтера принять участие в укрытии ценностей, Бёме неожиданно для себя стал обретать еще неосознанную уверенность в том, что у него появляется шанс не только выжить, но и обеспечить себе какие-то перспективы на будущее. Он, оберфюрер СС с биографией «старого борца» и преданнейшего соратника Гиммлера, не мог рассчитывать на благосклонность победителей. Он понимал, что советская контрразведка сделает все для того, чтобы он не выбрался из кёнигсбергской западни. А там… Об этом оберфюреру Бёме думать не хотелось. Позади была долгая работа в СД — выявление советских разведчиков, подпольщиков и партизан, акции по уничтожению «нежелательных элементов», вербовки, перевербовки, оперативные игры и заброска диверсантов в тыл врага и, наконец, теперь — организация нацистского подполья в тылу Красной Армии.

«Русские, конечно, не простят мне активную работу против них, — думал Бёме. — Они или убьют меня сразу, как „военного преступника“ или отправят в Москву, где будут допрашивать долгие годы». Разумеется, оберфюрер Бёме был прав: в списках агентов-опознавателей советской контрразведки он был обозначен под первым номером сразу после того, как Красная Армия вступила на территорию Восточной Пруссии и стала «добивать фашистского зверя в его логове». Сведения о нем дали также и попавшие в руки советских контрразведчиков диверсанты-террористы.

Из протокола допроса Пауля Херцига от 15 апреля 1945 года

«…БЁМЕ — оберфюрер, начальник Сихергейтцполицай и СД, айнзатцгруппы „Б“, 35–40 лет, высокого роста, шатен, лицо круглое, последнее время в Кёнигсберге был командиром СС (СС полк БЁМЕ). Оставался в городе Кёнигсберг. Где в настоящее время, мне не известно…»

— Вурц, доложите подробнее об объекте «W-3», — приказал Бёме.

— Господин оберфюрер, объект «W-3» был сооружен еще в апреле прошлого года в соответствии с директивой рейхсфюрера как запасной пункт хранения архивных материалов Главного сектора СД в Кёнигсберге…

— Я знаю, — перебил Бёме. — Мне докладывали о нем осенью, после террористического налета англичан…

— Там все подготовлено для размещения группы. В главном бункере, который расположен на глубине двенадцати метров, оборудованы помещения для размещения личного состава. Объект полностью укомплектован всем необходимым, в нем действует автономная электростанция, локальная сеть водоснабжения и канализации. Складские помещения загружены по полной описи…

— Понятно. А документов там не осталось?

— Господин оберфюрер, все материалы, включая картотеки и разыскные книги, уничтожены еще в январе, а личные дела агентуры, согласно указанию реферата IV–C из Берлина, микрофильмируются нашей спецлабораторией…

— Знаю. А сколько в бункере «W-3» свободного места?

— Свободного? — с недоумением переспросил Вурц.

— Ну, свободного места для размещения «груза», — уточнил Бёме.

— Господин оберфюрер, там свободного места нет совсем. Если вы дадите указание разместить в бункере «груз», тогда надо освобождать склады оружия, боеприпасов и продовольствия.

Бёме задумался. Конечно, это было заманчивым — укрыть большую часть ценностей в самом центре города, на одном из наиболее крупных и законспирированных объектов.

— Да, а как, кстати, с доступом на объект «W-3»?

— Объект тщательно замаскирован. Для его строительства была использована убедительная легенда, к земляным и проходческим работам привлекался строго ограниченный контингент, в основном, рабочие строительного батальона СС под командованием зондерфюрера Грёнера да несколько прикомандированных…

— Утечка информации об объекте исключена?

— Но… господин оберфюрер, исключать утечку нельзя…

— Можно, Вурц! Можно! Только все надо делать с умом! Ладно! Продолжайте.

— После завершения строительства площадка на поверхности была выровнена и на хозяйственном дворе ликерной фабрики организована торговля угольными брикетами. После налета в августе 1944 года вся площадка оказалась заваленной обломками стен стоящих вокруг зданий. Кроме того, при очистке проезжей части был организован вывоз мусора с ближайшего перекрестка. Так что теперь там горы кирпичей и щебня до второго этажа…

— А доступ? — с удивлением спросил Бёме.

Он, естественно, знал о существовании объекта, сам давал указания временно разместить там часть архива СД. Но ему ни разу не пришлось побывать там. Впрочем, этим занимались эсэсовские чины пониже.

— Проход в бункер обеспечивается с двух сторон. Один — из подвального этажа универмага «ДЕФАКА» по замаскированному колодцу, другой — из канализационного коллектора «северо-западного луча» — Ланге Райе — Гогенцоллернштрассе — Мюленплатц[155].

— А его не зальет сточными водами?

— Ну что вы, господин оберфюрер! Полная герметизация, шлюзовая камера, абсолютно надежная маскировка!

Бёме хмыкнул и уставился на Вурца. В его взгляде наблюдались неприкрытая ирония и даже насмешка.

— Я что-то не так сказал, господин оберфюрер? — насторожился Вурц.

— Два входа! Один от другого на двести метров!..

— На сто восемьдесят! — поправил Вурц.

— Ну на сто восемьдесят! И вы предлагаете запихнуть туда «груз»! Да перед этим выволочь из бункера все, что туда напихали! Доктор Роде! — Бёме обратился к до сих пор молчавшему ученому. — Скажите, эти ваши ящики можно затащить через колодец или по подземному коллектору?

— Что вы, господин Бёме! Есть такие, что с ними не повернешься и на свободной площадке. Тяжелые и большие. Когда мы перетаскивали все в северное крыло замка, у меня на каждый ящик было по шесть-восемь человек…

— Вы слышите, Вурц? Восемь здоровых солдат должны тащить этот груз через этот ваш колодец! Я посмотрю на вас, как вы это все сделаете! Соображать надо головой, а не…

Оберфюрер не договорил — всем уже было ясно, что Вурц предлагает совершенно не приемлемый вариант.

— Ладно, объект «W-3» не подходит! Используйте его, как и намечалось! Кстати, за кем он закреплен?

— За гауптштурмфюрером Шлегелем.

— Хорошо. Он надежный парень и опытный офицер СД. Давайте дальше!

— Я предлагаю еще объект «W-17».

— В Кведнау?

— Да, рядом с фортом «Фридрих Вильгельм IV».

— Там тоже надо спускаться в колодец? — съязвил Готцель.

— Да, к сожалению. Это специфика наших объектов. Почти все они построены по одному принципу: углубленный бункер или переоборудованный подвал, имеющий два входа, как правило, это колодцы или узкие ходы, которые связаны с другим подземным сооружением или канализационной системой.

— А третий объект?

— «W-19»?

— Да.

— Это бункер в районе ипподрома, господин оберфюрер. Еще в тридцать девятом военные собирались построить там бетонное убежище противовоздушной обороны. Для этого были завезены строительные материалы и вырыт котлован. Но потом от строительства отказались…

— Короче, Вурц! — Оберфюрер Бёме поморщился. — Если мы будем выслушивать здесь все ваши истории, нам не хватит никакого времени. А к утру мы должны определиться.

— Извините, господин оберфюрер. Я хотел только…

Оберштурмфюрер Вурц не успел договорить. Стены дома сотряс мощный взрыв, затем второй. С потолка посыпалась штукатурка. Где-то за стеной зазвенела падающая посуда. Лампа под стеклянным абажуром в виде раковины потускнела, а затем и вовсе погасла. В комнате стало совершенно темно. Было слышно, как на улице кто-то истошно вопил: «Алярм! Алярм!»[156]. Еле слышный гул самолетов не оставлял сомнения, что начался очередной налет.

— Тьфу ты, черт! Русские начинают свою ночную программу! — Голос Бёме был резким и встревоженным.

Дверь в кабинет распахнулась, и вошел дежурный офицер с фонарем в руке. Обращаясь к старшему начальнику, он сказал:

— Господин оберфюрер! Вам надо спуститься в бункер. Там все готово.

— Ну что ж, пойдемте. Вурц и вы, Готцель, соберите все документы и карту. Продолжим внизу. — И, обращаясь к доктору Роде, проговорил: — Уважаемый господин доктор, прошу в наши подземные апартаменты!

В специально оборудованном подвале было намного тише и, конечно, безопаснее. Раскаты разрывов доносились сюда, как слабый отделенный шорох, и, хотя стены все-таки немного сотрясались от взрывов, здесь было намного уютнее, чем наверху.

Бёме продолжил совещание:

— Кроме всего прочего, господа, я прошу вас при складировании, транспортировке и укрытии ценностей не игнорировать опыт зондеркоманд Министерства иностранных дел. Если вы начинаете заниматься этим только сейчас, то они имеют богатейший опыт, приобретенный во Франции, генерал-губернаторстве[157], в России, наконец. Конечно, это несколько иной опыт. Они не занимались строительством и оборудованием тайных укрытий. Но то, как четко была налажена работа у них, я имел возможность сам убедиться, будучи в Ревеле в августе сорок первого года.

Как только войска ворвались в город, зондеркоманда МИДа под командованием гауптштурмфюрера… Не помню его фамилии… эта зондеркоманда захватила практически все основные объекты русских — Совет министров и Наркомат внутренних дел, размещавшиеся в замке, штаб корпуса, немецкое, английское и французское посольства, топографический институт, статуправление, порт. И не только захватила, но и очень быстро смогла подготовить захваченные трофеи, в том числе множество документов, к вывозу в рейх. А как они работали! Быстро, четко, целенаправленно!

Из Сообщения о деятельности зондеркоманд МИД в Нарве, Тарту, Ревеле[158] и Балтийском порту. 1941 год

«…Всюду эйнзатцкоманде удавалось первой найти и захватить интересующие ее объекты. К тому же один сотрудник бывшего немецкого посольства в Москве оказывал им большую помощь. Материалы вначале просматривались на специальных пунктах…

Было захвачено свыше 10 000 карт… Были вскрыты многочисленные сейфы и несгораемые шкафы при помощи специальных, первый раз применяемых в команде частей, оснащенных приборами автогенной резки. Этим самым значительно облегчалось хранение материалов…»

— Впрочем, я отвлекся. — Оберфюрер Бёме устало сел в кресло. — Вурц, продолжайте ваш доклад. Только без излишних подробностей. На это у меня нет ни времени, ни сил.

К утру, уставшие от бессонной ночи и беспрерывного обсуждения наиболее подходящих вариантов укрытия ценного «груза», участники совещания в подземном бункере виллы на Лёнсштрассе пришли к окончательному решению: все мелкие ящики, которые можно довольно быстро переместить по городу, должны быть укрыты в четырех точках — небольших подземных хранилищах, расположенных в черте Кёнигсберга. В двух из них — рядом с развалинами Росгартенской кирхи и под склепом на кладбище в районе Шёнфлис[159] — уже завершались работы по складированию боеприпасов, и следовало немедленно их прекратить. Другие были уже давно законсервированы на случай необходимости перебазирования диверсионно-разведывательных групп.

Большой подготовительной работы для размещения «груза» на этих объектах не требовалось. Вурц доложил, что все помещения очень тщательно отделаны гидроизоляционными материалами, снабжены дренажем, который в крайнем случае может обеспечить вывод из них просочившихся сточных вод. Размеры бункеров позволяли без особого труда загрузить в них все ящики и коробки, которые находились под «опекой» доктора Роде. Главная задача — не допустить расшифровки объектов.

— Все работы надо будет делать конспиративно! Нельзя допустить, чтобы кто-то из местных жителей догадался о том, что там проводятся какие-то работы! — наставлял Готцеля и Вурца оберфюрер Бёме. — Все надо делать, как правило, ночью, а если днем, то маскируясь под обустройство укрепленных огневых точек или хозяйственные работы военного назначения. Ни одна живая душа не должна догадаться о местонахождении объектов.

— Господин оберфюрер, через опытных и надежных агентов мы доведем до оставшегося населения и расквартированных воинских частей соответствующие легенды. Уверяю вас, никто ничего не заподозрит. Техника у нас есть, в качестве грузчиков будем использовать военнопленных. С последующей ликвидацией.

— Разумеется, разумеется.

Чувствовалось, что Бёме смутился при последних словах Готцеля. Повернувшись к доктору Роде, он сказал:

— Ну как, доктор, вы согласны с предложенными вариантами размещения «груза»?

— Да, господин Бёме. Но мне пока непонятно, что мы будем делать с крупногабаритными вещами — большими картинами, коллекцией доспехов, Янтарным кабинетом, наконец…

— Что делать? Прятать, доктор! Прятать!

— Но где?

— По-видимому, там, где они сейчас и находятся: оружие и доспехи — в Лохштедтском замке, ваш «янтарный трофей» — в Королевском замке. Для картин мы освободим одно из помещений главного объекта «Вервольфа» — бункера рядом с Домом труда на Росгартен.

— Но там же располагается крайслейтер Вагнер!

— Не беспокойтесь, доктор. Я имею в виду другое место.

— Господин Бёме, а что мы будем делать с другими ценн… с другим «грузом»… ну, тем, который я не отметил в перечне?

— И здесь, доктор Роде, вы можете полностью положиться на СД. Оберштурмбаннфюрер Готцель сделает все возможное, чтобы этот «груз» не пропал и не оказался в руках у русских. От вас требуется только одно: четко выполнять наши рекомендации и не допустить, чтобы хоть еще один человек, кроме нас, узнал о местах укрытия ценностей.

— «Груза», — поправил Роде.

— Да, «груза», — поправился оберфюрер Бёме. — Доктор, вы делаете успехи в вопросах конспирации. Может быть, вы перейдете на службу в СД?

— Благодарю. Я не создан для подобной работы, — совершенно серьезно сказал Роде.

— Как знать! — Бёме смерил искусствоведа долгим и недобрым взглядом. — Идите и отдохните немного. В десять утра к вам прибудут машины. Всеми погрузочно-разгрузочными работами будет руководить оберштурмфюрер Вурц.

Оберфюрер протянул доктору Роде руку. Тот вяло пожал ее и, взяв портфель, пошел к двери.

— Да, господин Роде! Я попрошу все ваши документы оставить здесь. И подготовьте, пожалуйста, к уничтожению бумаги, которые хранятся на Ланге Райе.

— Но, господин оберфюрер, там же картотека замковых коллекций, перечни экспонатов Прусского музея, все описи, переданные мне «Группой Кюнсберга»[160].

— Сожалею, доктор! Но это нам с вами сохранить не удастся. Давайте будем думать о главном! До свидания!

Доктор Роде поставил портфель на длинную деревянную скамью, обвел глазами покрытое мраком помещение бункера и тихо прошептал:

— Это ужасно, господа. Это ужасно.

Дежурный офицер проводил его к стоящему во дворе «Виллы W» автомобилю. Было четыре часа утра двадцать девятого марта 1945 года. До штурма города советскими войсками оставалось восемь суток.

Из книги Отто Ляша «Так пал Кёнигсберг. Борьба и гибель восточпопрусской столицы». Мюнхен, 1958 год

«…28 января 1945 года. Генерал-полковник Рендулич в Кёнигсберге. Имперский комиссар обороны Кёнигсберга Кох покидает город со своей свитой и руководителями учреждений и оставляет за себя партийным уполномоченным крайслейтера Вагнера.

В середине дня взорван мост на автостраде севернее Голлау. Мы теряем Людвигсвальде, Нойхаузен, Танненвальде[161] 5-я танковая дивизия закрыла подступы к Кёнигсбергу с юга. В ночь на 29 января противник занимает форт „Дона“ и промежуточное укрепление Альтенберг[162].

В ту же ночь успешная оборонительная операция севернее Кведнау, входе которой подбито 30 танков противника. Бои в пригородах Кёнигсберга с участием фольксштурма.

29 января 1945 года. Русские прорвались между Бранденбургом[163] и Хаффштромом и подошли к заливу Фришес Хафф. В руках у противника — Годринен, Транквитц, Варген[164]…»

Глава 6

Пасхальные костры

Поднимать, а тем более тащить тяжелые ящики по узким коридорам замка было нелегко, и люди в грязно-серой униформе без знаков различия, кряхтя и чертыхаясь, с трудом поворачивались в узких дверных проемах и на лестницах. Замок сгорел еще летом прошлого года, когда англичане и американцы совершили свой «террористический налет» на город. Тогда полыхали ярким пламенем тысячи домов Кёнигсберга, в считаные минуты превратились в прах дома Альтштадта — Старого города, стали зловещими дымящимися руинами Кафедральный собор, университет, почтамт, оперный театр, биржа и многие другие сооружения восточнопрусской столицы.

Северное крыло Королевского замка, где проводились работы, представляло собой остов некогда могущественного сооружения, построенного в годы господства Тевтонского ордена. Даже сейчас, когда все было разрушено, можно было видеть могучие стены со стрельчатыми окнами-арками, длинный ряд прямоугольных отверстий на уровне третьего этажа — следы рыцарской турнирной галереи, каркас старинного винного погребка «Блютгерихт» — «Кровавый суд», «примостившегося» у закопченных стен. Сгоревший орденский замок не утратил своего прежнего величия, только казался теперь более зловещим. В пустых закопченных оконных проемах виднелись мрачные ниши в стенах, скошенные, готовые рухнуть балки перекрытий, металлические решетки…

В течение последних трех недель в развалинах замка проводились интенсивные фортификационные работы по подготовке его к обороне. Для того чтобы это сделать наиболее профессионально, к работам были привлечены компетентные специалисты своего дела: бывший старший советник по строительству Ганс Гербах и советник кёнигсбергского управления подземного строительства Эрнст Мунир. Оба инженера неплохо знали особенности объемно-пространственной архитектуры Королевского замка, в том числе его многочисленных подземных лабиринтов и сооружений. Гербаха разыскали по указанию крайслейтера Вагнера в одном из батальонов фольксштурма, где он нес караульную службу на военных складах Шёнбуша[165], а Мунира — в подвале его полуразрушенного дома на Герхардштрассе[166].

Гербах и Мунир после инструктажа у крайслейтера Вагенра в подземном бункере под Домом труда были представлены в СД оберфюреру Бёме.

— Господа, не буду долго говорить о том, что вы волею судьбы становитесь участниками работы государственной важности, — говорил Бёме. — Степень секретности этих работ столь высока, что мы были вынуждены отвергнуть не одну кандидатуру, прежде чем остановились на ваших, вас, господин Гербах, мы знаем как истинного патриота Германии, кавалера Железного креста второй степени за участие в боях на Марне в 1914 году, а вас, господин Мунир, как человека, к помощи которого мы ни раз прибегали, когда этого требовали интересы безопасности. Мы уверены в вашей преданности фюреру. Поэтому доверяем решение столь ответственных задач.

Оба инженера-строителя заверили Бёме в том, что он может полностью полагаться на их преданность и что они готовы выполнить любое поручение.

Бёме представил инженерам двоих офицеров — оберштурмфюрера Крайхена и оберштурмфюрера Вурца.

— Эти сотрудники отвечают за сооружение и переоборудование подземных объектов в Кёнигсберге в интересах СД. Они будут контактировать с вами по некоторым вопросам. Вы обязаны выполнять все их указания беспрекословно…

— Но, господин Бёме, — робко проговорил Гербах. — Крайслейтер Вагнер, когда мы были у него на прошлой неделе, сказал нам то же самое про себя…

— Не понял… — Оберфюрер поднял брови.

— Он сказал, что мы должны беспрекословно выполнять только его указания.

Бёме недовольно посмотрел на обоих. В его сузившихся глазах прочитывался едва скрываемый гнев.

— Я еще раз повторяю: вы обязаны беспрекословно выполнять указания моих сотрудников. Что вам говорил крайслейтер — это его дело. Он отвечает за организацию фольксштурма и оборону города по линии партии. Я же отвечаю за все. Прежде всего за то, чтобы враги рейха и фюрера не могли помешать нашим доблестным солдатам защищать священную землю тевтонов. Я подчиняюсь только двоим начальникам — нашему фюреру Адольфу Гитлеру и рейхсфюреру Гиммлеру. Понятно?

— Так точно, господин оберфюрер! — ответил вдруг четко, по-военному Гербах. Наверное, в эту минуту ему вспомнились годы службы в кайзеровской армии и ротный фельдфебель, от зычного крика которого у них, молодых новобранцев, стыла кровь в жилах. — Все понятно, господин оберфюрер!

— Вурц, введите их в курс дела.

Так оба советника оказались посвящены в самые сокровенные тайны СД конца войны, в том числе связанные с созданием тайных баз «Вервольфа» на территории Кёнигсберга.

В течение буквально нескольких дней был прорыт туннель, соединяющий подземелье северного крыла Королевского замка с Альтштадтской кирхой. Он проходил через подвалы домов Старого города, петляя среди древних фундаментов, натыкаясь на дренажную систему, и соединялся с городским канализационным коллектором. На строительстве туннеля трудились свыше трех десятков человек, в основном польских рабочих из лагеря «Шихау» и строительного взвода «Оперативной группы Б».

Второй туннель, получивший условное наименование объект «Б-Зет», был сооружен в восточной части Королевского замка. Из подвалов здания Унфрида[167] шел старый рыцарский подземный ход. От него был прорыт, вернее сказать, проложен среди фундаментов другой ход, который круто спускался вдоль Шмидештрассе[168] в сторону Прегеля. Этот туннель уже не имел выхода в канализационный коллектор, но соединялся с рядом сохранившихся среди развалин Старого города водосточных колодцев. Гербах и Мунир руководили всеми работами по сооружению туннеля, не понимая только одного: зачем нужен подземный ход в этом направлении? Ведь поверхность земли здесь шла под уклон, дома были вдрызг разбиты еще во время августовской бомбардировки города, а близость реки позволяла опасаться, что даже после незначительного дождя ее воды могут затопить подземный туннель.

Руководивший этой работой оберштурмфюрер Вурц дважды пресекал неуместные вопросы инженеров о целесообразности строительства туннеля, а на третий раз просто пригрозил им:

— Господа! Ваш повышенный интерес к использованию объекта «Б-Зет», по-моему, заслуживает внимания гестапо.

Гербах и Мунир даже замерли от неприкрыто сделанной угрозы.

— Но, господин Вурц… — попытался что-то возразить советник Мунир.

— Ваше дело выполнять мои указания и не задавать глупых вопросов! Все!

На этом разговор был закончен, и инженеры больше ничего не спрашивали. Они тупо выслушивали указания оберштурмфюрера и продолжали руководить строительными работами.

К строительству второго туннеля были привлечены только русские военнопленные. Оборванные и грязные, они с трудом передвигались среди развалин, копошились в подземных казематах восточного крыла Королевского замка и многочисленных подвалах Старого города. Эсэсовская охрана покрикивала на них, подгоняла, заставляла быстрее выполнять невыносимо тяжелую работу — вытаскивать грунт и каменные обломки из подвалов, ломами и кирками пробивать толстые фундаменты, укреплять потолок туннеля металлическими балками и решетками.

В подземелье был протянут кабель и развешаны лампы-подсветки. В сумраке подвалов, при слабом свете этих ламп военнопленные казались призрачными тенями прошлых столетий. Охрана так их и звала — «призраки». Вся территория, где проводились работы, была оцеплена фольксштурмом, но ополченцы, стоящие в цепи, не могли видеть, а тем более знать характер работ, проводимых в замке. Они были осведомлены только об одном — в связи с подготовкой русскими генерального штурма города укрепляются все объекты, которые могут быть использованы для обороны. А в том, что скоро в Кёнигсберге развернутся уличные бои, не сомневался уже никто.

К тому моменту, когда оберфюрер Бёме получил от гаулейтера Коха указания об укрытии ценностей на объектах «W», то есть в подземных сооружениях «Вервольфа», а после этого согласовал все конкретные вопросы с доктором Роде, практически все объекты были построены, оборудованы и приспособлены для целей диверсионной борьбы. Теперь нужно было предпринять все необходимое, чтобы скрытно разместить в некоторых из них особо ценный «груз», предварительно освободив необходимые помещения от складируемых в них оружия, боеприпасов, снаряжения и продовольствия. Для этого уже не требовалась помощь Гербаха и Мунира. Оберфюрер Бёме лично поблагодарил их за четкое исполнение служебного долга, еще раз напомнил о том, что они обязаны все «забыть» и никогда, ни при каких обстоятельствах никому не сообщать о работах, в которых они принимали участие совместно с СД.

— Господин Гербах! Господин Мунир! Вы достойные солдаты фюрера! Вы профессионально выполнили поставленную перед вами задачу. Я обещаю вам, что руководство Имперского управления безопасности побеспокоится о ваших семьях и о вас лично. Я согласовал вопрос о вашей отправке в Германию морем. Вот пропуска и посадочные предписания. — Бёме протянул Гербаху документы. — Прошу вас прибыть завтра в Пиллау и обратиться к гауптштурмфюреру Нолле — начальнику нашего отделения. Он обеспечит вас всем необходимым, временно разместит в гостинице «Золотой якорь», а потом организует отправку в Шлезвиг-Гольштейн[169]. До Пиллау вас довезет наша машина. Она будет стоять на Гендельштрассе[170] около второго входа в полицай-президиум. Удачи!

Этими словами Бёме закончил непродолжительную беседу с Гербахом и Муниром в трехэтажном особняке на Лёнсштрассе, именуемом «виллой W».

Растроганные заботой оберфюрера, оба советника долго жали руку Бёме, подобострасно повторяя: «Спасибо, господин оберфюрер! Спасибо, господин оберфюрер!» Так как день был уже на исходе, они поспешили по домам, договорившись встретиться утром у полицай-президиума. Надо было срочно собрать вещи перед дорогой, которая могла стать спасением в, казалось, уже совсем безвыходной ситуации. Со дня на день ожидалось, что русские ворвутся в город.

Ганс Гербах жил на Штайнштрассе, неподалеку от перекрестка с Хаммервег[171]. Дома здесь почти не пострадали, несмотря на регулярные авианалеты. Несколько зажигалок, упавших на соседний дом, быстро потушила бригада содействия противовоздушной обороне, в которую входили жильцы близлежащих домов и члены организации «Гитлерюгенд».

Несмотря на то что дом сохранился, жильцов в нем почти не осталось. Соседями советника были высокопоставленные чиновники городской администрации, но большинство из них покинули Кёнигсберг. Городской советник Куно Раабе был арестован гестапо еще в августе прошлого года. Как выяснилось, он был одним из активных участников заговора против Гитлера и по приговору «Народного трибунала» в Берлине был осужден к смертной казни. Президент восточнопрусского финансового суда Риде вместе с семьей поспешно покинул Кёнигсберг еще в прошлом году, а советник фон Кноблох канул в безвестность во время налета на город в августе 1944 года. Во всем доме оставались лишь сосед Гербаха по этажу, престарелый университетский профессор Мерц, которому со своей больной женой уже некуда было ехать, да беженцы из Инстербурга, занявшие пустующую квартиру на первом этаже.

Советник Ганс Гербах, занятый последние несколько дней строительством укреплений, почти не бывал дома. Его жена Эмма, после того как пришло известие о гибели их сына при наступлении англичан и американцев в Арденнах, постоянно сидела в старом кожаном кресле, перебирая письма и старые фотографии. Она словно помешалась — твердила какие-то бессвязные слова, время от времени плакала, потом надолго забывалась, закрыв лицо руками, и сидела так часами, не проронив ни звука. Ганс еженедельно приносил домой паек, получаемый в саперной части, к которой он был теперь приписан. Собственно, последнее время с продуктами в городе стало совсем плохо, и советник принес в этот раз лишь два фунта серого эрзац-хлеба, шесть банок сардин, две пачки маргарина, маленькую баночку суррогатного кофе и (о чудо!) аккуратно упакованную в цветную фольгу плитку темно-бордового, почти черного мармелада.

Из информации агента советской контрразведки Л об обстановке в городе перед штурмом его советскими войсками

«Снабжение населения Кёнигсберга продуктами питания было неплохое, и люди, в общем, жили лучше, чем раньше по карточкам… В большинстве случаев вместо говядины выдавалась конина. Картофель был почти что в каждом погребе, так как заранее был на основании приказа распределен по погребам…

Населению иногда выдавался дополнительный паек. На Пасху выдали пшеничную муку и сахар и, кроме того, водку… Я впоследствии не встретил ни одного человека, который утверждал бы, что ему пришлось голодать во время осады города. Управление здравоохранения давало слабосильным, желудочным больным и другим подобным гражданам ордера на получение молока, белого хлеба, жиров и т. д.».

— Эмма! Мы уезжаем! Завтра утром! — радостно выпалил Гербах, как только открыл дверь в квартиру.

В полумраке прихожей угадывались очертания книжных стеллажей и узкого шкафа, в котором у Гербаха хранились многочисленные чертежи и бумаги с инженерными расчетами. Дверь в комнату была прикрыта, и только узкая полоска у пола светилась слабым светом. Он торопливо разделся, повесив пальто на вешалку, прошел в комнату.

Жена сидела, как всегда, неподвижно в кресле. Перед ней на круглом обеденном столе стояла керосиновая лампа, тусклым, дрожащим светом освещая большую комнату, и лежали стопка писем сына да два альбома со старыми фотографиями.

— Эмма, опять? — укоризненно проговорил Ганс Гербах. — Прошу тебя, перестань! Его не вернешь. А нам надо жить.

Она посмотрела на мужа долгим потухшим взглядом. Помолчала, затем пошевелила губами, как бы собираясь что-то ответить, но выдавила из себя только тяжелый вздох. Потом, видно, собравшись с силами, сказала:

— А зачем? Зачем жить?

Гербах подошел к жене, положил руки ей на плечи, затем стал осторожно и нежно гладить ее по аккуратно уложенным волосам.

— Эмма, прошу тебя! Не надо! Завтра мы уедем. Уедем в Саксонию, к Крамерам. Они нас примут. А здесь будет кошмар. Поверь мне! Здесь…

— Иоханнес, я не хочу никуда уезжать! Что мы будем делать там, в Саксонии? Здесь у нас дом. Здесь жил наш мальчик.

— Эмма, ты ничего не понимаешь! Здесь будет ад! Я говорю тебе это потому, что я знаю. Сюда придут русские, и мы все погибнем. Я это знаю точно. Наци собираются уйти в подземелья и оттуда воевать с русскими. Это — безумие! Потом, когда война закончится, мы вернемся. Эмма, нам надо уехать!

— Ты знаешь, Иоханнес, вчера заходил профессор Мерц и показал мне русскую листовку, которую они сбросили с самолета. Русские пишут, что дадут нам отпраздновать Пасху, а потом все будет кончено. Это правда?

— Эмма, это сущая правда!

— Иоханнес, Пасха ведь сегодня?

— Да, Эмма.

— Как наш мальчик любил Пасху! Помнишь, Иоханнес, мы прятали крашеные яйца у тебя в кабинете, а он искал их… А помнишь, мы стояли все вместе у витрины кондитерской на Штайндамме, и Эрих смеялся на трех пушистых зайчиков…

Горькая улыбка скользнула по ее лицу.

— Не надо, Эмма. Прошу тебя, собери все необходимое в дорогу, а я схожу к профессору Мерцу и попрошу его приглядеть за квартирой, пока мы будем в отъезде.

— Хорошо, Иоханнес. Пусть будет так, как ты хочешь. Но я слышала, что в Саксонии тоже творится страшное. В Дрездене погибли тысячи беженцев, город в руинах…

— Да, это так, Эмма. И все же…

— Хорошо. Я буду собираться.

Ганс Гербах, успокоившись, что ему все-таки удалось уговорить супругу, вышел на лестничную площадку и постучал в дверь соседа. На ней блестела латунная табличка с надписью «Курт Вальтер Мерц. Доктор, профессор университета, доцент».

«Зачем людям нужно так много титулов, — подумал Ганс Гербах. — Это, скорее, похоже на надпись на кладбищенском памятнике. Не хватает только указать годы жизни». Потом вдруг спохватился. Ему стало даже немного стыдно.

Профессор Мерц всегда очень по-доброму относился к Гербахам. Это был интеллигентный, высокообразованный человек. Он жил своей размеренной, спокойной жизнью, никому не мешая и ни во что не вмешиваясь. В 1936 году он защитил диссертацию по философии эпикурейцев на философском факультете университета, где и вел семинар. Профессор Мерц и жил, сообразуясь с учением древнегреческого философа Эпикура, воздерживаясь от участия в общественной жизни и считая государство источником всех бед и несчастий человека. «Живи скрытно» — таков был девиз профессора, который он любил повторять в случаях, когда его приглашали в гости или предлагали поучаствовать в каком-либо увеселительном мероприятии. Жена у него умерла, детей не было, а большая красивая овчарка, с которой он выходил гулять по утрам и вечерам, совсем недавно бесследно исчезла, о чем профессор искренне горевал.

Профессор Мерц долго не открывал на стук Гербаха. Потом послышались шаркающие шаги и голос:

— Кто там?

— Это я, профессор Мерц, ваш сосед.

Раздались скрежетание замка, звон цепочки, и наконец дверь открылась.

— Господин Гербах, как я рад вас видеть! Проходите, пожалуйста.

В квартире все было, как раньше. Профессор любил порядок, и хотя жил один, у него всегда было убрано, чисто, опрятно. Богатая мебель говорила о том, что в этом доме всегда был достаток, что хозяин очень тщательно следит за тем, чтобы у каждой вещи было свое место. Книжные шкафы, картины в золоченых багетовых рамах, целая полка старинных ваз и кубков с краснофигурной росписью, блестящий фракийский шлем в стеклянной витрине в виде пирамиды, хрустальная люстра со множеством стеклянных «капелек», диковинные статуэтки на низком круглом столике — все это придавало квартире профессора вид музея. Говорили, что в молодые годы он много путешествовал по миру, участвовал в археологических раскопках и экспедициях.

— Проходите, пожалуйста, господин Гербах. Как давно вас не было видно. Я слышал, что вы призваны в фольксштурм. Это правда?

— Да. То есть теперь нет.

— Как это?

— Да так. Два месяца назад меня отозвали из Шёнфлиса, и я работал здесь, в городе.

— В городе?

— Да, в основном в Королевском замке.

— Где? В Королевском замке?! Да ведь он разрушен! Что же вы там делали? Восстанавливали его?

Вопросы сыпались как из рога изобилия. Гербах даже слегка улыбнулся — любознательность профессора совершенно не гармонировала с его образом жизни. Замкнутость и нелюдимость соседствовали с живым умом и ироничностью.

— Нет, господин Мерц. Мы не восстанавливали замок. Мы готовили его к обороне.

— К обороне?

— Да. Кёнигсберг не сегодня завтра будут штурмовать русские. Наверное, бои развернутся в самом городе…

— Неужели так плохо, господин Гербах? А диктор говорит, что мы «отстоим наш алькасар от еврейско-большевистских орд», что еще немного, и мы погоним русских от стен Кёнигсберга. Да еще и «чудо-оружие»…

— Не надо, профессор. Не шутите. Все действительно слишком плохо. Мы с Эммой уезжаем. Вам тоже надо бы уехать.

— Уезжаете? Куда?

— В Саксонию. К родственникам жены.

— А я слышал, что эвакуация уже закончилась, что в Пиллау уже нет ни одного корабля или катера, на котором можно было бы спастись. А дорогу на Пиллау разве русские еще не перерезали?

— Нет, не перерезали. Мы с Эммой получили специальный посадочный талон…

— Да что вы? А где дают такие талоны? Я что-то ничего не слышал об этом.

Гербах смутился. Он знал, что практически массовая эвакуация из города уже прекратилась, так как действительно было уже не на чем выбраться из города — поезда не ходили, дороги были загромождены разбитой техникой и войсками, скопившимися на узкой полоске суши вдоль залива Фришес Хаф.

— Нам устроили это в СД. Я последнее время работал под их руководством и выполнял очень важное задание по строительству.

— В СД? Господин Гербах, я знаю вас как прекрасного инженера-строителя, но СД — это же полиция. Причем тут полиция и вы?

— Извините, я не могу вам всего сказать. Я обещал оберфюреру Бёме держать все в тайне.

— Бёме? Это не тому ли Бёме, который работал раньше в полицай-президиуме? Я слышал, что он работал в Кауэне[172]. Сейчас он, по-моему, возглавляет всю службу безопасности Восточной Пруссии.

— Да, господин профессор.

— Ну, Гербах, вы стали большой птицей, если получаете указания от самого Бёме. Он вам и дал талон?

— Да.

— Странно, странно.

— Что странно?

— Да я вспомнил одного своего университетского товарища. Он рассказывал мне (не знаю, откуда уж ему это известно), что этот самый Бёме — настоящий зверь.

— ???

— Вы помните советника Вальтера Шварца? Он работал в магистрате. В прошлом году после «злодейского покушения на нашего дорогого фюрера» его арестовало гестапо. Так вот, этот Бёме лично бил его так, что у бедного Шварца трещали кости и лопалась кожа. А еще мне рассказывали…

Профессор Мерц приблизился к Гербаху и, перейдя на шепот, продолжил:

— …он ненавидит интеллигенцию. Его любимое занятие — унижать образованного человека и издеваться над слабым…

— Дорогой профессор! Откуда все это вы взяли? Вы же…

— Что я? Если меня считают странным, если меня считают нелюдимым человеком… то… во всяком случае, меня не считают глупцом. Я не разучился слушать и понимать…

— Но без жестокости нельзя одолеть врагов рейха, нельзя эффективно сопротивляться врагу, нельзя, в конце концов, победить в этой войне!

Профессор укоризненно посмотрел на Гербаха.

— Господин Гербах, от вас я не ожидал, что вы будете нести такую чепуху! Вы, наверное, потеряли разум. Вы же были всегда рассудительным, взвешенным, человеком с самостоятельным мышлением. Вы…

— Не надо, профессор! Я не хочу об этом. Я зашел только за тем, чтобы сказать, что мы с женой уезжаем из Кёнигсберга. И поэтому просим присмотреть за квартирой.

— Присмотреть за квартирой? Так вы же говорите, что здесь будут уличные бои!

— Ну, может быть, до этого не дойдет. Говорят, из Хайлигенбайля[173] выступили две танковые дивизии на подмогу…

— Господин Гербах, не будем себя обманывать. Все кончено. И это… — Он сделал рукой жест, как бы обводящий все находящееся в комнате. — Все это пойдет прахом. И нам некуда с вами ехать. Вся Германия сгинет во мгле. И не надо, не уверяйте меня в обратном. Впрочем, желаю вам уцелеть. Я, конечно, посмотрю за вашей квартирой. Да поможет вам Господь!

Он крепко пожал Гербаху руку.

Когда советник чуть было уже не прикрыл за собой дверь, профессор Мерц тихо сказал:

— Опасайтесь наци. Не верьте Бёме и его подручным. Это они погубили Германию. Раненый зверь еще опаснее, чем прежде. Прощайте!

Гербах был крайне озадачен произнесенной профессором тирадой. Тихий, мирный человек, он никогда не вел политических разговоров, всегда казался лояльным режиму. От него Гербах ни разу не слышал не только антинацистских высказываний, но и малейшего намека на критику. «Бедный профессор, он совсем обезумел от одиночества и чувства безысходности!» — подумал Гербах. Но почувствовал при этом какую-то неосознанную тревогу. Как будто доселе скрытая от него мысль вдруг неожиданно прозвучала из уст старого профессора.

Жена советника что-то перебирала в шкафу. На столе стоял раскрытый кожаный чемодан, который они купили еще до войны, когда впервые отправились отдыхать на Боденское озеро. Гербах окинул глазами книжные шкафы. Книги, сотни томов, которые достались ему по наследству от отца и которые он сам покупал, будучи в поездках. Здесь были преимущественно книги по строительству и архитектуре, всякие справочники, энциклопедии и иностранные словари. Предметом особой гордости Ганса Гербаха были подшивки «Центрального вестника управления строительства», начиная с 1881 года, а также многочисленные альбомы с фотографиями и чертежами различных сооружений Кёнигсберга.

«Все это придется оставить, — с горечью подумал советник. — Очень жаль, если все это сгинет в огне или будет разворовано. Очень жаль!»

— Иоханнес, а мы возьмем с собой это? — Жена протянула ему вазу в виде лилии с изумительным рисунком. Это был их свадебный подарок от отца Эммы. В нижней части вазы сохранились надпись, сделанная готической вязью, и дата: 14 сентября 1926 года. Жена всегда очень бережно относилась к подарку и берегла вазу как память об отце.

— Нет, Эмма. Мы возьмем только самое необходимое — одежду, обувь, теплые вещи, драгоценности…

— И письма Эриха…

— Да, и письма Эриха. Собирайся.

Ганс Гербах ходил по комнате, не зная, с чего начать. Тяжелый день завершения строительства подземных сооружений в замке, разговор с оберфюрером Бёме, слова профессора Мерца — все перемешалось в голове советника. Но было еще что-то такое, что не давало ему сосредоточиться. Какая-то невнятная мысль, которая блуждала где-то по закоулкам сознания и никак не приобретала для него более четкого очертания.

«Так, что же еще взять? — Взгляд Гербаха скользил по разложенным на диване вещам, по книжным шкафам, по письменному столу. — Так! Вот что надо взять!» И еще не отдавая отчета, зачем он это делает, Ганс Гербах открыл ящик стола. Синяя кожаная тетрадь была здесь. Он бережно взял ее, завернул в подвернувшуюся газету «Фёлькишер беобахтер» и убрал в чемодан.

Эта тетрадь была плодом длительных занятий советника. Занимаясь уже давно проблемами строительства и архитектуры, Гербах не оставлял надежды когда-нибудь опубликовать книгу на эту тему. В тетрадь он записывал казавшиеся ему наиболее интересными сведения об объектах, в строительстве которых принимал участие, свои мысли о перспективах градостроительства в Кёнигсберге, расчеты инженерных сооружений. Здесь же он поместил любопытнейшие с его точки зрения данные о подземельях Королевского замка. Все, что Гербах узнал от профессора Фридриха Ларса, подробно изучавшего это старое рыцарское сооружение времен Тевтонского ордена, он тщательно заносил в свою тетрадь. Несколько раз вместе с Ларсом из любопытства он принимал участие в обследовании глубоких подвалов и даже записал в тетрадь точные размеры подземных ходов. Все это пригодилось совсем недавно, когда он занимался планировкой и строительством новых подземных сооружений в Королевском замке под руководством СД.

И тут Ганса Гербаха словно ударило в голову. Ускользавшая от него мысль как-то сразу пронзила сознание: «Неужели нас с Муниром, знающих о тайных объектах СД в центре Кёнигсберга, просто так отпустят в рейх?» Он вспомнил слова оберфюрера Бёме о чрезвычайной секретности проводимых работ. Он вспомнил угрозу, прозвучавшую в голосе оберштурмфюрера Вурца, когда они проявили повышенный интерес к «тайне рейха». В его ушах еще звучали слова соседа: «Не верьте Бёме и его подручным… Раненый зверь еще опаснее, чем прежде».

Он вспомнил, как однажды кто-то рассказал ему, что эсэсовцы расстреливают военнопленных, которые строят и маскируют бункеры. Чтобы не могли рассказать врагу.

И только тут Ганс Гербах понял, какая смертельная опасность нависла над ним и его женой. «Конечно, мне надо было сообразить гораздо раньше. Никуда они нас не отправят, ведь мы с Муниром знаем то, чего не должен знать никто, кроме них. Скорее всего, нас просто застрелят в каком-нибудь укромном месте или столкнут в воду с катера».

Сначала страх, а затем ужас овладели Гербахом. В горле пересохло, в ушах раздался какой-то гул, по спине потекли ручейки липкого пота. «Все! Спасения нет! Деваться некуда…»

— Иоханнес, что с тобой? — Голос жены вернул Гербаха к жизни. — Ты что такой бледный? Раз решил ехать, то поедем. Смотри, я уже почти собрала все вещи.

— Эм… Эмма! Подожди! Я передумал!

— Что-о-о?

— Эмма, мы никуда не едем! Мы остаемся!

— Но почему? Всего час назад ты убеждал меня, что мы должны уехать в обязательном порядке. Что произошло?

— Эмма, я не могу тебе всего сказать. Но я думаю, что нам не дадут выбраться в рейх.

— Как это не дадут? Кто?

— СД.

— Служба безопасности?

— Да.

— Но почему? Это как-то связано с твоей работой в последние дни, да?

— Да, Эмма! Я узнал тайну, о которой не должен знать никто. Поэтому, скорее всего, меня не оставят в живых.

— Боже мой! И что же теперь делать?

— Ждать!

— Чего?

— Ждать, когда придут!

И тут пребывавшая после смерти сына в абсолютной прострации супруга поразила Гербаха. Она не только не согласилась с его обреченно безразличными рассуждениями, но и неожиданно предложила:

— Иоханнес! Прекрати паниковать! Ну, давай не поедем в Германию.

— Но тогда за нами придут сюда.

— Нет уж! Мы сегодня же уйдем отсюда.

Тут настало время удивиться Гансу Гербаху.

— Но куда?

— К дяде Альберту.

Дядей Альбертом в семье Гербахов называли дальнего родственника жены, который проживал в кёнигсбергском пригороде Фридрихсвальде. У него был хотя и маленький, но отдельный дом. Кроме дяди, которому было, наверное, уже более семидесяти лет, в доме жили две его дочери со своими детьми. Когда-то там было весело и шумно. Но после того, как оба зятя были призваны в армию, а фронт стал приближаться к Восточной Пруссии, в большой семье дяди Альберта поселилось уныние. В начале зимы рядом стоящий дом был разрушен прямым попаданием фугасной бомбы, и вся семья перебралась в подвал, благо он был глубокий и в каком-то смысле даже благоустроенный.

После гибели сына жена Ганса Гербаха стала чаще бывать у дяди Альберта, как бы восполняя утрату общением с его внуками. Последний раз она была в Фридрихсвальде в середине марта. Тогда было еще очень холодно, и она ужасно замерзла, пока добралась пешком в этот отдаленный пригород. Все вокруг было забито беженцами, войсками и военной техникой. Замерзшую и смертельно усталую, ее отпаивали обжигающим кофе с цикорием за большим столом, который стоял в подвале рядом с массивным котлом, еще сохраняющим тепло.

— Мы сейчас же уходим к дяде Альберту, — еще раз твердо проговорила Эмма.

— Хорошо. Пусть будет по-твоему.

— Ты забрал всё, что тебе может понадобиться? Ну там бумаги по строительству, твои записи…

— Эмма, что я могу сейчас взять? Мои книги и чертежи — их так много! Мне жалко оставлять буквально все! Если все это погибнет…

— Иоханнес! Я все понимаю. Нам надо идти.

— Подожди, Эмма. Я еще…

Гербах подошел к книжному шкафу, раскрыл нижние дверцы. Все пространство на двух полках было сплошь забито кальками и синьками, различными схемами и чертежами, пакетиками с фотографиями и коробочками с негативами. Советник немного покопался, вынимая то одно, то другое, и наконец нашел то, что искал.

— Вот, Эмма. Я возьму еще это. — Он протянул ей пачку вчетверо сложенных листков.

— Что это?

Ганс Гербах хмыкнул, улыбнулся, как бы извиняясь.

— Это светокопии чертежей подземелий Королевского замка. Когда мы занимались с профессором Ларсом обследованием рыцарских комнат и проводили раскопки на замковом дворе — ты помнишь, это было в тридцать втором, — старший инспектор Радке сделал для меня эти светокопии. На них мы с профессором отмечали то, что удавалось обнаружить нового, ну там разные ранее не известные ходы, замаскированные еще в Средние века ниши. Эмма, знаешь…

— Иоханнес, ты все такой же! Увлеченный, мечтательный и совершенно далекий от того, что сегодня происходит.

— Наверное, ты права, Эмма. То, что происходит сегодня, я не могу ни понять умом, ни принять сердцем. Все гибнет, все рушится. То, что вчера еще имело какое-то значение… — Он обвел глазами комнату. — Сегодня не стоит ничего.

— Нет, Иоханнес. Есть вещи, которые не зависят от времени.

— Да, Эмма. — И он посмотрел на перевязанную шелковой тесемочкой пачку писем, лежащую на крышке почти собранного уже чемодана.

Супруги Гербах покинули свою квартиру на Штайнштрассе в половине восьмого вечера. До Фридрихсвальде, где жил дядя Альберт, было ходу не более часа, так что они вполне успевали до начала комендантского часа.

Сразу после ухода Гербаха и Мунира оберфюрер Бёме вызвал оберштурмбаннфюрера Готцеля. Тот появился не сразу, доложив, что задержался из-за сеанса радиосвязи с диверсионно-разведывательной группой «Лесника», оставленной в районе Роминтенской пустоши.

— Господин оберфюрер! Наконец-то мы получили сведения от нашей W-группы. «Лесник» передает, что они приступили к выполнению задания. Потерь пока нет. К «Леснику» присоединилась группа, выброшенная восьмого марта в лесном массиве в тридцати километрах юго-западнее Инстербурга…

Готцель докладывал обстоятельно, со знанием дела, но, разумеется, еще не зная, что советская контрразведка уже имела достаточно полную информацию о составе и задачах присоединившейся к «Леснику» группы.

Из Докладной записки о результатах розыска агентуры противника органами контрразведки СМЕРШ Земландской группы войск в марте 1945 года

«…Группа имела задание:

проводить диверсионные акты на железной и шоссейной дорогах Инстербург — Кёнигсберг и совершать террористические акты над военнослужащими Красной Армии. Задание было рассчитано на 21 день.

Диверсанты вооружены немецкими штурмкарабинами, пистолетами и гранатами, а также имели жесткий и мягкий тол и магнитные мины. Все они одеты в гражданское платье, поверх которого имелись красноармейские шинели, шапки и ремни. Одновременно каждый имел фиктивную солдатскую или рабочую книжку восточного рабочего на вымышленную фамилию…

На случай задержания в расположении советских войск диверсанты имели легенду, что они якобы участвовали в боях под Инстербургом, 24 января с.г. часть их была разбита, а они, переодевшись в гражданское платье, скрываются по лесам…

Кроме того, при передвижении в нашем тылу лица, владеющие русским языком, выдавали себя за военнослужащих Красной Армии, сопровождающих якобы группу задержанных немцев…»

Оберфюрер Бёме поинтересовался у Готцеля сведениями о других группах «Вервольфа», но на данный момент ничего утешительного о них известно не было. Более того, накануне поступило сообщение о разгроме «отряда 038», во главе которого стоял очень опытный разведчик и диверсант капитан Адамский. Эта группа базировалась на одном из самых подготовленных и законспирированных объектов — подземном бункере с условным наименованием «Замок Зигфрида».

— К сожалению, господин оберфюрер, по нашим данным, весь отряд уничтожен оперативно-войсковой группой НКВД. Радист успел передать, что на окраине Шёнвальде завязалась перестрелка, капитан Адамский и несколько человек были убиты, а остальные приняли яд.

— Это тот самый отряд, который мы сформировали из оставшихся курсантов разведшколы?

— Да, оберфюрер. Все они закончили нашу школу здесь, в Кёнигсберге, потом в течение десяти дней готовились к заданию. Некоторые из них привлекались к оснащению всем необходимым законспирированных точек и подземных объектов «Вервольфа» в Кёнигсберге.

— Что-о-о? Вы хотите сказать, что эти люди были осведомлены о наших объектах в городе? — с негодованием в голосе спросил Бёме.

— Да, господин оберфюрер. Два или три человека привлекались к этой работе, по-моему, на объекте «Б-Зет»…

— Вы в своем уме, Готцель? «По-моему, привлекались»! Вы что, не понимаете, о чем вдет речь? Кто конкретно привлекался?

Готцель выглядел озадаченным, явно не ожидая такой реакции своего начальника. Он был готов к тому, что Бёме даст разнос за то, что группа, не успев начать диверсионные акции, оказалась разгромленной противником, что надежда на профессионализм Адамского не оправдалась. Но того, о чем спросил Бёме, Готцель не ожидал. Он вдруг явно почувствовал, что допустил большую промашку, не придав значения включению в состав «отряда 038» людей, осведомленных о местах дислокации объектов «W» в городе. Да и гестапо тут, видно, тоже кое-чего не досмотрело.

— Господин оберфюрер, я сейчас уточню, кто конкретно был включен…

— Доложите сейчас же, — со злостью в голосе проговорил Бёме.

«Идиоты! Кретины! Неужели они не понимают, что отправлять на задание в тыл противника можно было только тех, кто не привлекался к работам на конкретных объектах в самом Кёнигсберге? В противном случае мы не можем быть полностью уверены в том, что сведения о засекреченных объектах не станут известны „иванам“. А тогда…» Что было бы тогда, Бёме не хотел даже и думать. Весь план организации диверсионно-террористического подполья в Кёнигсберге летел к черту.

Бёме нервно ходил по кабинету. Он испытывал сильное раздражение, которое будило в нем чувство ярости.

Готцель вернулся буквально через пять минут. Сверившись со списком, он доложил:

— В составе «отряда 038» находятся три человека, которые участвовали в оборудовании объекта «Б-Зет». Это Вальтер Кюн, Эрнст Груббе и Хорст Мирус. Все они прошли подготовку в нашей разведшколе, все, кроме последнего, неоднократно забрасывались в тыл русских…

— Что они конкретно знают об объекте «Б-Зет»?

— Всё.

— Что значит «всё»?

— Они знают… — Готцель мельком взглянул в список. — Место дислокации объекта, его планировку, состав складируемого снаряжения, оружия и боеприпасов…

— Идиоты! — буквально взревел Бёме. — Вы что, не понимаете, что в разведке не бывает так, чтобы все знали всё! Какого черта вы привлекали их к оборудованию этого объекта? У нас что, не хватило живой силы? У нас что, есть проблемы с военнопленными?

Бёме не на шутку разошелся. На лице его выступил румянец, стало заметно, как начала слегка подрагивать левая щека. Готцель знал, что это — верный признак наивысшего недовольства шефа, и даже поежился от ощущения собственной беспомощности и невозможности исправить оплошность.

— Вы, Готцель, опытный контрразведчик! Мне известна ваша работа в Норвегии. Я знаю о ваших успехах в Орле и Брянске. На вашем счету заброска агентуры, которая нанесла серьезный урон врагу. Как могли вы, Готцель, допустить, что о наисекретнейшем объекте СД знают все, кому не лень?

— Простите, оберфюрер. Но об объекте знают очень немногие. Вот список… — Готцель потряс перед собой листом бумаги. — В нем указаны всего семнадцать человек немцев. Остальные — русские и поляки из Шихау — уже ликвидированы. У меня есть расписка охранного взвода СС.

— Да, но эти… Из «отряда 038». Вы говорите, они все погибли?

— По нашим данным — все. Но…

— Что «но»?

— Но, господин оберфюрер, вы же знаете, в боевой обстановке могут быть всякие неожиданности.

— Знаю. Поэтому не верю ни одному вашему слову о том, что все, кто не был убит в перестрелке у Шёнвальде, приняли яд и не рассказывают сейчас в русской контрразведке все, что им известно.

Готцель не знал, что и возразить. Он и сам не верил в то, что кто-либо из отряда, оказавшись в безвыходном положении, примет яд. Война, было всем очевидно, заканчивалась, и никому не хотелось уходить из жизни по своей воле. Это мог сделать либо фанатичный безумец, каких к этому времени в Германии оставалось не так то уж и много, или человек, точно знающий о том, что в стане врага его ждет неминуемая смерть.

«Мне-то уж точно придется принять яд, — подумал Готцель. — Русские, конечно, не простят мне ста тридцати брянских евреев и сорока партизан, „ликвидированных за антигерманскую деятельность“».

— Ладно. Мне все ясно. Объект «Б-Зет» может быть расшифрован, и нам следует считаться с этим. Да, кстати, а кто еще из немцев участвовал в оборудовании объекта?

— Это, в основном, группа оберштурмфюрера Вурца. Ну и, конечно, советники Гербах и Мунир.

— Готцель, вы головой отвечаете за обеспечение конспирации групп «Вервольфа». Эти специалисты, я имею в виду советников, очень хорошо помогли нам в оборудовании объектов «W». Они с честью выполнили свой долг перед фюрером и рейхом. Но они — гражданские люди. Служба в фольксштурме не в счет. Представляете, что будет, если они попадут в руки русских. В НКВД они быстро расскажут все. Не только расскажут, но и покажут…

— Я согласен с вами, господин оберфюрер. Но вы сами дали указание эвакуировать их из города в Германию, — возразил Готцель.

— Вы же опытный человек, Готцель! Неужели я вам должен объяснять, как следует исключить любую утечку информации к противнику. Любую! Даже потенциальную! Вы меня поняли?

— Так точно, господин оберфюрер. Любая утечка будет исключена.

— Да, и еще. Посмотрите у Гербаха на квартире. Не исключено, что у него дома может храниться большой архив, который ни в коем случае не должен попасть в руки русских. Для них получить чертежи подземных сооружений Кёнигсберга — значит получить ключи не только к нашим объектам, но и к хранилищам «груза». Понимаете, о чем я говорю?

— Так точно, господин оберфюрер. Все будет сделано. Об исполнении я вам доложу.

— Ну уж нет, Готцель, увольте меня от подробностей. Я верю в то, что вы справитесь с этой задачей и не допустите в будущем оплошности, которая получилась с объектом «Б-Зет».

Готцель с готовностью кивнул и вышел из кабинета.

Взвод эсэсовцев, прибывший к дому номер шесть по Штайнштрассе около одиннадцати, естественно, уже не застал супругов Гербах в своей квартире. Они покинули ее около четырех часов назад с двумя чемоданами и одной большой сумкой. В квартире был беспорядок — всем было понятно, что сборы супругов были столь поспешными, что обращать на это внимание они не стали.

Командир взвода с петлицами шарфюрера приказал быстро обыскать всю квартиру, а также узнать, кто из жильцов дома может сообщить о местонахождении Гербахов.

Через пару минут в квартиру ввели перепуганного профессора Мерца. По всему было видно, что он уже спал, когда в его дверь забарабанили эсэсовцы, и сейчас не мог взять в толк, чего от него хотят.

— Старик, скажи, куда ушел Гербах? Почему его нет дома?

— Я не-е-е знаю, — заикаясь, тихо произнес профессор. — Они были дома, господин советник заходил ко мне…

— Когда это было? — перебил его шарфюрер.

— Часа три-четыре назад.

— Зачем он заходил?

— Он сказал, что они с Эммой (это его жена) завтра утром уезжают в Саксонию и что он просит присмотреть за квартирой…

— Завтра утром? Но их же нет уже сейчас! Где они?

— Господин… офицер, я не знаю.

— Куда они могли уйти? Кто у них есть в городе? Родственники, друзья?

— Господин офицер, я не знаю. У них погиб сын, а все родственники живут в Саксонии, по-моему.

— «По-моему» или точно?

— Я не могу ручаться. Я не знаю.

— Ладно, отпустите старика.

Когда профессор Мерц скрылся за дверью, командир взвода эсэсовцев приказал:

— Все чертежи, все схемы, которые найдете в столе и шкафах, сваливайте на пол.

Через полчаса, когда все столы были обшарены, а содержимое книжных шкафов было свалено рядом с ними бесформенной грудой, в центре комнаты образовалась гора рулонов, пакетов и планшетов с чертежами. В эту кучу заодно полетели многочисленные коробочки с негативами.

— Это все? — спросил шарфюрер.

— Так точно. Остались только книги, подшивки журналов и газет. Да еще фотографии каких-то предприятий и портовых сооружений.

— Бросайте сюда же. Потом, ефрейтор, сложите все в мешок и вынесете…

Последняя фраза командира взвода эсэсовцев утонула в приближающемся вое летящего на небольшой высоте самолета.

— Флигералярм! Флигералярм![174] — заголосил кто-то на улице.

Шарфюрер приказал быстро всем оставить квартиру. Солдаты торопливо побросали все в мешок и вслед за своим командиром бросились на улицу.

Там творилось что-то невообразимое. Вой самолетов, грохот разрывов, треск пулеметных очередей. Вспышки от взрывов и огненные всполохи начинающихся пожаров, мириады искр, взлетающих в темное небо.

— Все в укрытие! Быстро! — прозвучала зычная команда.

Неподалеку раздался грохот. Что-то сильно ухнуло, ударило мощной струей теплого воздуха, затем запахло гарью и паленой резиной. На стене дома заиграли яркие отсветы пожара. Видно, бомба упала где-то совсем рядом и от нее загорелась какая-то хозяйственная постройка.

Эсэсовцы, орудовавшие в квартире Гербахов, попрятались от налета в подвал соседнего дома, на стене которого белой масляной краской огромными буквами было написано «LSK»[175].

Когда двое из них попытались протиснуться в узкий проем подвальной двери вместе с мешком, набитым бумагами Гербаха, шарфюрер крикнул им:

— Куда претесь с ним? Идите, бросьте «барахло» в огонь. Туда, вон видите? — Шарфюрер указал на охваченные пламенем штабеля досок, сложенных рядом с кирпичным сараем, из узких окон которого валил едкий черный дым.

Эсэсовцы выругались, проклиная русские самолеты, а заодно шарфюрера и «барахло» в мешке. Они почти бегом, удерживая мешок за концы, приблизились ко все больше и больше разгоравшемуся костру из сваленных рядом с сараем досок и со всего размаху бросили его в огонь. Пламя дернулось, рассыпав искры, а затем с новой силой стало пожирать брошенную ему жертву. Эсэсовцы же, выполнив приказ, буквально влетели в проем подвальной двери, так как поблизости снова послышались взрывы бомб и пулеметная стрельба.

Оставалось несколько минут до полуночи. Пасхальное воскресенье первого апреля 1945 года было на исходе. В темноте ночи среди грохота бомбежки то тут, то там по всему городу полыхали костры. Пасхальные костры.

Из воспоминаний Героя Советского Союза Маршала Советского Союза И. Х. Баграмяна

«…1 апреля мы должны были начать предварительную авиационную подготовку, а артиллерия — огневую разведку и вскрытие фортов и дотов (этот термин означает снятие с железобетона земляного покрытия). Генерал-полковник Хлебников, глубоко огорченный, во второй половине дня доложил мне, что действия артиллерии не дают должного эффекта из-за низкой облачности, густого тумана и дождя.

Такая погода держалась до 5 апреля. Бомбардировочная авиация фактически так и не смогла начать удары. Лишь легким самолетам По-2 удалось произвести 766 вылетов в ночное время. Однако бомбы, которые могли поднять наши „ночные бомбардировщики“, были, по существу, безвредны для мощных сооружений Кёнигсбергской крепости…»

После ухода Готцеля Бёме еще несколько минут пребывал в задумчивости. «Если сведения об объектах „Вервольфа“ в Кёнигсберге, особенно об объекте „Б-Зет“, просочатся к русским, летит к черту весь план диверсионной борьбы, — думал он. — Но не только он. Зная объекты „Вервольфа“, русские обязательно выйдут на тайные хранилища музейных ценностей, а этого нельзя допустить. Тем более что гаулейтер однозначно дал понять, что будет строго следить за тем, как исполняется его приказ».

Мысли Бёме прервал адъютант, вошедший в кабинет.

— Господин оберфюрер, — сказал он, — только что получен для вас пакет с пометкой «Лично». Разрешите вскрыть?

Он аккуратно срезал ножницами нитки, которыми был прошит большой конверт с пятью сургучными печатями.

«Военные все играются в военную тайну», — с некоторой долей иронии подумал он.

В пакете была шифротелеграмма, подписанная начальником Главного управления имперской безопасности обергруппенфюрером Кальтенбруннером и состоящая всего из нескольких строк. В ней начальнику «Оперативной группы Б» оберфюреру Бёме предписывалось немедленно сформировать из подразделений СД и СС, дислоцировавшихся в Кёнигсберге, отдельный сводный полк СС, который должен взять на себя оборону центральной части города, правительственных и иных особо важных объектов.

«С комендантом крепости Кёнигсберг генералом от инфантерии Ляшем и гаулейтером Восточной Пруссии Кохом согласовано», — стояло в конце телеграммы.

— Хорошо. Вызовите через два часа ко мне Готцеля, Крайхена, Вурца, всех руководителей «W»-групп, подготовленных для действий в Кёнигсберге, а также начальников всех отделов и четвертого реферата Главного сектора СД.

— Слушаюсь, господин оберфюрер.

Бёме задумался. Раз Кальтенбруннер назначил его, контрразведчика, командиром боевого полка, значит, дела совсем плохи не только в Кёнигсберге, но и в Берлине. «Агония. Настоящая агония, — проносились безрадостные мысли в голове Бёме. — Неужели придётся сдохнуть здесь, среди обугленных развалин и трупов? Почему? Я что, не могу найти выход из создавшегося положения? Я, человек, держащий в своих руках нити тайной службы, обладающий властью над сотнями агентов и сотрудников СД, знающий самые сокровенные секреты рейха, должен уйти в небытие! Причем бессмысленно!»

Он встал, подошел к сейфу, достал из него топографический план центральной части города, стал внимательно его рассматривать, как будто видел в первый раз. План пестрел разноцветными значками, обозначающими многочисленные объекты «Вервольфа», законспирированные радиоточки, бункеры и тайные склады.

«Да, объект „Б-Зет“, скорее всего, расконспирирован, — продолжал мысленно рассуждать Бёме. — Помимо углубленного бункера, он имеет длинный туннель, проходящий под кварталами Альтштадта. Официально для сотрудников СД, принимавших участие в строительстве и оборудовании объекта, этот туннель должен служить местом скрытного временного сосредоточения трех диверсионных групп».

Предполагалось, что после того, как бои в городе прекратятся, две группы растворятся среди жителей города, укрывающихся в подвалах, а затем «просочатся» в другие районы Кёнигсберга, а третья будет продолжать базироваться в специально приспособленном подвале неподалеку от Альтштадтской ратуши. Но это было для всех. Для всех, но не для Бёме. О втором, более важном назначении туннеля знали всего трое — Готцель, Вурц и он сам, Бёме.

«Да, об этом могли догадываться те, кто строил и оборудовал туннель. Но советские и польские военнопленные были уже расстреляны, двое саперов-немцев, непосредственно руководившие строительными работами, официально погибли в одном из подвалов дома после прямого попадания в него авиабомбы. А Гербах и Мунир завтра уже ни с кем не смогут поделиться своими догадками. Прости, Господи, мои прегрешения!» — так или почти так думал Бёме.

Вторым назначением объекта «Б-Зет» был прямой подземный выход к Прегелю. Этим туннелем предполагалось воспользоваться в случае блокирования замка советскими войсками. Если кому-то из руководства СД довелось бы воевать в его руинах, то у них оставалась бы возможность вырваться из кольца окружения. А там — уж как повезет!

Бёме посмотрел на часы. До начала совещания оставалось около полутора часов. «Успею», — подумал Бёме и снова вызвал адъютанта.

— Срочно соедините меня с корветтен-капитаном[176] Нойманом. Срочно!

— Слушаюсь, господин оберфюрер!

Корветтен-капитан Нойман возглавлял часть вырвавшейся из хайлигенбайльского котла группы «Морской команды донесений М-166», ранее входившей в состав реорганизованного абвера — германской военной разведки.

Это подразделение, сформированное в мае 1944 года, в последний год войны занималось разведывательной работой против советского военно-морского и торгового флота — на гидросамолетах забрасывало агентуру из числа эстонцев и латышей на длительное оседание в советском тылу. Гитлеровские военно-морские разведчики под ударами Красной Армии вынуждены были перемещаться вместе со своим штабом из Таллина в Данциг, из Данцига в восточнопрусское местечко Бальга, расположенное на берегу Балтийского моря, оттуда в конце января 1945 года — в Гарнекопф под Берлином и, наконец, в Нойхаген под Ростоком.

В Кёнигсберге находилась лишь часть команды, уцелевшая после позорного бегства из-под Хайлигенбайля. Из нее был сформирован отряд специального назначения, который по-прежнему, как и в Бальге, возглавлял корветтен-капитан Нойман. Но что делали его сотрудники в восточнопрусской столице и какие задачи решал сам Нойман, практически не знал никто. Никто, кроме Бёме, его самых ближайших сотрудников, а также некоторых руководителей кёнигсбергского гестапо.

А все дело в том, что разведподразделение «Морской команды донесений М-166», дислоцировавшееся в Кёнигсберге, по замыслу Штаба ВМС должно было обеспечить развертывание в восточной Балтике «Группы боевых пловцов Ост». Она являлась составным элементом соединения «К»[177] — одной из самых секретных диверсионно-штурмовых частей гитлеровского военно-морского флота, состоявшей из отрядов человекоуправляемых торпед, взрывающихся катеров, боевых пловцов-одиночек и подводных лодок-малюток.

Начиная с сорок четвертого года, когда гитлеровской армии пришлось переходить к активной обороне, в Германии начались интенсивная разработка, производство и оснащение подводных лодок-малюток. Этим занялся в строгой секретности Научно-исследовательский торпедоиспытательный центр в Эккернфёрде. И уже в марте 1944 года были построены первые миниатюрные «одноместные торпеды».

Одновременно с этим военно-морское командование сформировало три морских штурмовых отряда боевых пловцов, которые действовали в составе соединения «К», созданного для осуществления диверсий — уничтожения важных военных объектов в прибрежных районах: кораблей, портовых сооружений, радиолокационных станций. И уже в августе 1944 года немецкие подводные лодки-малютки развернули боевые действия против сил вторжения союзников у французского побережья, в бухте Сены, где было потоплено несколько эсминцев и десантных судов. В феврале 1945 года они нанесли ощутимый удар по морскому конвою в проливе Па-де-Кале, а подразделения боевых пловцов буквально на глазах советских войск предприняли ряд диверсий — взорвали два моста в Штеттине и три моста, соединяющих остров Воллин с побережьем Померании.

Раздался зуммер полевого телефона. Бёме поднял трубку.

Телефонист на коммутаторе сообщил, что на проводе корветтен-капитан Нойман.

— Здравствуйте, Нойман! — делано бодрым голосом проговорил Бёме. — Хорошо, что я застал вас здесь.

— Рад приветствовать вас, оберфюрер! Я слушаю вас.

— Нам надо срочно встретиться.

— У вас?

— Нет, я через десять минут заеду за вами. Будьте на углу Эйтштрассе[178].

— Хорошо. Жду вас, господин оберфюрер.

Отряд специального назначения располагался в одном из капониров крепости в Пиллау, а сам Нойман имел рабочий кабинет в доме номер сорок по Кранцер Аллее[179]. Для сотрудников спецслужб в Кёнигсберге этот адрес говорил о многом. До середины 1944 года здесь размещалась штаб-квартира одного из самых мощных подразделений военной разведки гитлеровской Германии — «Абверштелле Кёнигсберг». Но после покушения на Гитлера, в котором был замешан руководитель абвера адмирал Канарис и многие офицеры военной разведки, «Абверштелле Кёнигсберг» было ликвидировано, а весь, за малым исключением, личный состав влился в РСХА. Лишь незначительная часть сотрудников осталась в ведении первого армейского корпуса и вела сбор разведывательных данных о вооруженных силах и экономике Советского Союза путем допроса военнопленных в лагерях на территории Восточной Пруссии.

В здании на Кранцер Аллее, помимо подразделений СД, в трех кабинетах разместился реферат III-М, призванный как раз и обеспечить действия «Группы боевых пловцов Ост» в прибрежных водах Земландского полуострова и заливе Фришес Хаф.

Казарменного типа здание на Кранцер Аллее находилось совсем рядом, по ту сторону озера. Пешеходный мостик сгорел во время прошлогодней бомбежки, и жители Марауненхофа, если им нужно было попасть на Кранцер Аллее, должны были идти в обход.

Оберфюрер Бёме спустился по лестнице прямо в подземный гараж, где его уже ждал автомобиль. Водитель, видно, узнав от адъютанта, что шеф собирается куда-то ехать, уже сидел в машине и прогревал мотор. У Бёме был неброский, но очень надежный «ситроен-11», который в обиходе называли «гангстерским лимузином». Его конфисковали где-то на юге Франции еще в самом начале войны, а затем доставили сюда, в Кёнигсберг, с партией новых автомашин для нужд полицай-президиума. На нем Бёме разъезжал очень много в былые времена, когда город не был еще разрушен и прекрасное немецкое брусчатое покрытие позволяло ему передвигаться с предельной скоростью. Особенно резво «ситроен» бежал по автобану Кёнигсберг — Берлин, где развивал скорость свыше ста двадцати километров в час. Бёме очень любил быструю езду и никогда не упускал случая пронестись с ветерком где-нибудь за городом.

Машина с незажженными фарами, благо водитель дорогу знал назубок, свернула на Герцог-Альбрехт Аллее и осторожно поехала в сторону высокой, напоминающей средневековую рыцарскую башню кирхе. Ни огонька вокруг, только трамвайные рельсы слегка поблескивали среди еще совсем голых кустов. Дважды машина проезжала через узкий проход в баррикадах, сооруженных из кирпича, камня, металлической арматуры и всякого подручного материала. Причем в баррикаду рядом с кирхой был буквально вмонтирован двухвагонный кёнигсбергский трамвай, полностью засыпанный внутри щебнем и обломками. В обоих случаях охранявшие баррикаду фольксштурмисты, завидев автомобиль оберфюрера, открывали проход и пропускали машину.

Обогнув кирху справа, машина выехала на усаженную липами и густым кустарником Розенкранцаллее[180], пару раз подпрыгнула на выбоинах у небольшого мостика через ручей и наконец оказалась на Кранцер Аллее. Здесь, в районе казарм, несмотря на сумерки, ощущалась активная жизнь — слышались тарахтение танковых моторов, шум подъезжающих и отъезжающих грузовиков, крики команд.

Несмотря на темноту и необычный вид, Ноймана Бёме увидел сразу. Тот стоял, как они договорились, на углу Эйтштрассе — высокий офицер в шинели армейского образца с кожаными нагрудными клапанами, туго перетянутой ремнем, и в форменной фуражке с блестящим козырьком.

— Дружище, что с вами? Зачем этот маскарад? — Оберфюрер, выйдя из машины, пожал руку Нойману. — Почему вы в таком виде? Вам что, надоела морская форма? Или позор адмирала заставляет вносить коррективы в свой внешний вид?

— Здравствуйте, господин оберфюрер! — проговорил тихо Нойман, казалось, совершенно не обратив внимания на вопросы Бёме. — Вы хотели что-то обсудить?

— Садитесь! В машине теплее.

Нойман и Бёме уселись на заднее сиденье «ситроена».

— Давай-ка, сверни куда-нибудь. Нам надо поговорить, — небрежно бросил шоферу Бёме.

Через пару минут машина уже стояла в глухой, тупиковой улочке среди деревьев и редких домов. Здесь, чуть в стороне от Кранцер Аллее, было довольно тихо. Дома, преимущественно одноэтажные, были либо брошены своими хозяевами, выехавшими из Кёнигсберга в глубь Германии, либо пустовали по каким-то другим причинам. Когда-то здесь рядом, на берегу озера в деревянных домиках располагалось множество яхт-клубов, всяких спортивных обществ, повсюду были фруктовые сады и цветоводческие хозяйства. Сейчас же все было в запустении. Это чувствовалось даже в темноте, хотя бы по тому, что машина постоянно наезжала на какие-то брошенные предметы, кучи мусора.

Бёме и Нойман вели разговор, прохаживаясь вдоль улицы, то удаляясь, то приближаясь к стоящей машине. Бёме был одет в теплую пуховую куртку, поэтому он не так чувствовал холод апрельской ночи, как Нойман. Тот же, подняв воротник и засунув руки в карманы шинели, изрядно продрог. Но вопрос, который они обсуждали, был настолько конфиденциален, что вести разговор в присутствии шофера Бёме не стал.

— Господин корветтен-капитан, сегодня я назначен командиром отдельного сводного полка СС, который будет оборонять центральную часть города и особо важные объекты. Нам надо согласовать действия диверсионных групп «Вервольфа» с вашими «боевыми лягушками» при самом неблагоприятном развитии событий.

— В принципе, задачи, которые поставлены перед нами командованием военно-морских сил, не пересекаются с вашими. Вы действуете на суше, мы — на море и в заливе. Мы сформировали четыре небольшие группы, на объекте базирования «Грот» находятся в состоянии готовности несколько мин-торпед, около полусотни мощных подрывных зарядов. Намечены цели в Пиллау, а также в Кёнигсбергском заливе и заливе Фришес Хаф…

— Слушайте, Нойман! Я все это знаю. Соответствующая директива у нас есть, и мои люди уже обговорили с вашими все вопросы оперативного взаимодействия. Уже все, даже наш повар, знают ваш любимый пароль — «Либава»… — Бёме улыбнулся, довольный своим остроумием. — Господин корветтен-капитан, меня интересует другое. Насколько я слышал, в ваше распоряжение поступили «ластоногие». Я правильно информирован?

— Вы имеете в виду «Зеехунд»[181]?

— Конечно!

— Господин оберфюрер, от вас не может быть никаких секретов. Мы действительно только вчера перегнали из Нейштадта совершенно новую лодку. Она стоит в «Гроте».

— Насколько я знаю, в отличие от остальных она не одноместная, а трехместная. Это правда?

— Господин оберфюрер! Вы великолепно информированы обо всем!

— А как же! СД знает все! Это абвер мог позволить себе заниматься интеллектуальными упражнениями, а мы — работаем!

— Да, господин оберфюрер, «Зеехунд» — прекрасная лодка. Я уже давно имею дело с «Группой боевых пловцов Ост», не раз видел всяких там «негеров» и «биберов»[182], но эта лодка — просто шедевр! Дизельный мотор в шестьдесят лошадиных сил, дальность хода — двести семьдесят миль, погружение на глубину до семнадцати метров! Это уже настоящая подводная лодка, но в миниатюре! Представляете, она уходит под воду за каких-нибудь пять-шесть секунд! Я не подводник, но понимаю, как…

Тактико-технические данные немецкой сверхмалой подводной лодки «Зеехунд»

«ЗЕЕХУНД» (тип XXVII В5)

Длина… 11,86 м.

Высота… 1,36 м.

Водоизмещение… 12,3 куб. м.

Двигатель… 1 дизельный мотор 44,1 квт/60л.с.

Скорость… 7,7 узл.

Дальность хода… 270 мор. миль

Глубина погружения… 30 м.

Экипаж… 1–3 чел.

Вооружение… 2 торпеды G7e.

— Все это хорошо, Нойман. Я понимаю, что «Зеехунд» может действовать на море. А может эта подлодка, например, войти в реку?

— В реку? Вы имеете в виду…

— Да, я имею в виду Прегель.

— А зачем?

— Вы, господин Нойман, как старый еврей, отвечаете вопросом на вопрос!

— Господин оберфюрер, я просто хотел сказать, что не понимаю смысла вашего вопроса. Если вы хотите выяснить, может ли «Зеехунд» войти в реку, мне надо знать, зачем это нужно. При каких обстоятельствах, в каком положении, конкретно на каком отрезке Прегеля и так далее…

— Господин корветтен-капитан, я веду речь только об одном: о том, может ли подводная лодка-малютка войти по Кёнигсбергскому каналу в Прегель, достичь центра города, ну, положим, где-то в районе нового железнодорожного моста, а затем вернуться назад?

— Я… не могу сразу вот так вам ответить. Во-первых, для этого надо тщательно изучить лоции, оценить фарватер…

— Я это понимаю и без вас! Я спрашиваю: вам нужны дополнительные указания, чтобы подводная лодка вошла в Прегель или вы можете решить это сами?

— Это моя прерогатива. Командиры всех четырех групп подчинены непосредственно мне. Я принимаю решение о характере боевого использования «Зеехунда» и других специальных сил и средств.

— Тогда, Нойман, будем играть в открытую.

— Я не понимаю.

— Объясню. Через несколько дней в городе начнутся уличные бои. Я думаю, что они продлятся недолго и Кёнигсберг падет до середины апреля. У меня в городе остаются группы «Вервольфа», большая агентурная сеть, а также законсервированные радиоточки и потайные базы. Но мне, возможно, потребуется вывезти из города одного человека…

— Одного человека? Кого?

— Очень ценного агента. Он сейчас выполняет специальное задание, полученное непосредственно от рейхсфюрера[183].

— А при чем здесь я?

— Нойман, вы все понимаете. Только прикидываетесь. Мне нужно вывезти этого агента на «Зеехунде», так как другого пути, вероятно, уже не будет.

— Насколько я понимаю, это невозможно.

— Почему? Ведь «Зеехунд» — трехместная лодка!

— Фактически двухместная, но ее экипаж — командир и бортинженер. Я даже не представляю себе, может ли один человек управлять ею!

— Поговорите с опытными боевыми пловцами, теми, кто уже плавал на «зеехундах»…

Нойман задумался, как будто вспоминая что-то.

— Постойте, господин оберфюрер. По-моему, это было в Дюнкерке. Там был блокирован наш гарнизон, и три «Зеехунда» доставили туда «масляные торпеды» — продукты для окруженных частей. Кто-то из группы рассказывал мне, что одна из подводных лодок управлялась только командиром. Ну, для того, чтобы взять побольше продуктов…

— Вот видите, корветтен-капитан. Значит, можно.

— Может быть, может быть. Во всяком случае…

— Во всяком случае, — перебил его Бёме, — вы можете рассчитывать на особую благодарность рейхсфюрера и вознаграждение…

— Что вы имеете в виду?

— В смысле благодарности рейхсфюрера?

— Нет, в смысле вознаграждения.

— Я имею в виду, что вы лично получите тридцать пять тысяч рейхсмарок.

Нойман посмотрел долгим взглядом на Бёме и тихо, как-то с сожалением сказал:

— Завтра они превратятся в простые бумажки.

— Вы правы, корветтен-капитан. Мировой эквивалент лучше денег. Вы получите золотом, вернее, золотыми украшениями, по цене равными этой сумм