/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Магический портал

Чужестранец

Алексей Семенов

Где бы ни обитал человек — среди современной техники, в космических пространствах будущего, в далеком прошлом, в историческом или выдуманном мире, — он всегда ищет свое место в жизни. И ради этого порой он отваживается на поступки, никак не вяжущиеся со здравым смыслом, традицией или моралью. Так происходит и в мире, который открывается перед читателями на страницах романа Алексея Семенова, — мире, поразительно напоминающем древнюю славянскую Русь. Чтобы найти свое место в жизни, свою долю, герою романа предстоит пережить немало потерь, попробовать на вкус жизнь — такую, как она есть, научиться быть достойным своей судьбы, ждать и верить. Но даже этого порой оказывается слишком мало…

ru ru Black Jack FB Tools 2005-04-27 OCR Фензин EC836-E69F205-447A-B25D-7C00AB118652 1.0 Семенов А. Чужестранец Азбука-классика 2004 5-352-00297-7

Алексей СЕМЕНОВ

ЧУЖЕСТРАНЕЦ

ПРЕДИСЛОВИЕ

А вдруг сам факт того, что автор выдумал это место, привел к его возникновению в реальности, которая не существовала, пока писатель не взялся за перо и бумагу?.. Неужели у каждого выдуманного автором мира есть своя Вселенная? Или только у хороших?

Тэд Уильямс. Иноземье: Река голубого пламени

Вопрос, вынесенный в эпиграф, не нов. Уже многие века его задают себе читатели романов, написанных в разное время и в разных странах. Если роман хорош, то пока читаешь его, удается настолько сродниться с героями, что начинаешь истово верить в реальность происходящего. Пусть не здесь… пусть не сегодня… где-то и когда-то… пусть за границами обыденности, но описанный мир существует. И, открывая затянутую в дерматин картонку переплета, ты просто приоткрываешь — нет, не окно, а форточку, — в то самое Иноземье.

Усилиями поколений писателей создан удивительный мир, где живут и действуют Анна Каренина и Федор Раскольников, Печорин и Отелло, Шерлок Холмс и мисс Марпл… Впрочем, я не думаю, что там, в этом «зазеркальном» мире, слишком много персонажей фантастического жанра. С героями Бальзака и Ремарка там раскланиваются герои Стругацких и Брэдбери, а мятущемуся князю Мышкину составляют компанию столь же неспокойные сердцем «почтальон» Дэвида Брина и «илбэч Шооран» Святослава Логинова. Но растущие, как грибы, серии «Боевая фантастика», «Абсолютное оружие» и иже с ними способны породить лишь «полупрозрачные миры», описанные в повести Стругацких «Понедельник начинается в субботу», а описанные в них герои обычно еще менее реальны, чем «раскаленный ветер недалекого ядерного взрыва» и «отвратительный вкус рассеянной в воздухе протоплазмы».

Поэтому я испытываю огромную радость каждый раз, встречая роман, герои которого, как мне кажется, станут моими виртуальными друзьями и увеличат число жителей этого реально-нереального «литературного» мира. Именно поэтому я с такой радостью прочел книгу Алексея Семенова «Знак Ферн».

Из захолустной северной деревни Мякищи уходит молодец по имени Мирко. Уходит далече, чтобы не враз воротиться…

Уходит, чтобы повидать мир и найти свое место в нем…

Уходит, чтобы понять смысл недобрых предназменований и найти путь к Свету. Найдет ли? А Бог ведает! Перед нами лишь первая книга дилогии, так что ответ мы получим нескоро. Но дело ведь не в ответе, дело в Дороге, которую надо пройти, чтобы получить ответ. А хоть и сказано, что «Дорогу осилит идущий», да только хорошо, если одному из десяти, вышедших в путь, суждено остаться в живых к концу Дороги. А уж пройти по ней и не замарать душу грязью из придорожных канав — это и вовсе дано не многим. Как все у Мирко сложится? Лишь Всевышний может знать это да автор, и то не наверняка.

Как говорит герою его дядя, «в каждого народившегося человека вкладывает Бог частицу своего огня, искру малую. Только это она по Божьей мерке невелика, а у людей — для всех разная. А жизнь — как ветер: иной огонек задует, как лучину, и нет его; из другого пожар распалит на весь лес…».

Символом пути, избранного героем, становится постоянно встречаемая им руна — тот самый «знак Ферн», вынесенный в заглавие. Автор позаимствовал его из древнекельтского огамического письма, где эта руна символизирует, во-первых, огонь, во-вторых, ольху, а в-третьих, является, судя по всему, символом героя по имени Бран. Про последнего, превратившегося в латинской традиции в Брандануса, в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона можно прочитать, что это ирландский святой, совершивший фантастическое, полное чудесных приключений путешествие к земному раю. В основе этой причудливой «монашеской Одиссеи» лежали, по-видимому, сказочные легенды ирландских моряков; «Остров вечной юности», о котором знала кельтская мифология, в латинской легенде превратился в «Землю обетованную».

Вот и Мирко будет вести эта руна от города к городу, от страны к стране. Много чудес произойдет с героем на этом пути, да и как без чудес в средневековом мире? Раз люди верят в них, то чудеса не могут не происходить… Рок, Судьба и Случай правят жизнью каждого, кто ступил на Дорогу.

А как удивителен мир за деревенской окраиной! И как вкусно описывает его автор! «Мирко глянул в черно-лиловое небо ночи. Там было просторно и звездно. Горячими участливыми глазами незнаемых душ смотрели на мир светила с горних полей. И лишь одно-единственное туманное облако, одинокое и задумчивое, медленно направлялось в сторону южного небоската». Этот мир постепенно открывается герою: сначала дальняя деревня родственного народа, потом поселок на большой реке, а затем и княжий град. Путь оттуда ведет в совсем уж незнаемые земли…

Собственно, роман (по крайней мере, этот, первый) есть постепенное познание Большого Мира — всех тех его атрибутов, которые однозначно выходят за рамки реалий глухой провинции. И, кстати, сразу становится понятно, для чего автору понадобилось поселить своих героев не в Древней Руси (а герои-то явно оттуда — кривичи, вятичи, чухонцы, византийцы и далее по списку), а в некоем мире с придуманной географией. Если бы карта была реальна, читатель мог бы понять, куда приблизительно направляется герой и что предположительно ждет его там. А так у Мирко и читателя одна степень информированности — смутные рассказы дяди да советы случайных дорожных знакомцев. Мир одновременно раскрывается перед героем и читателем — как обойденная местность в компьютерной игре.

Наверное, это сопоставление игры и романа неслучайно — ведь Алексей Семенов известен на всю Россию как устроитель ролевых игр, таких как «Волки Одина» (Санкт-Петербург, 1998, 2001), «Роза и чертополох» (Санкт-Петербург, 1999), «Имя Розы» (Казань, 2000), «Кардиффские истории» (Санкт-Петербург, 2003), «Балканский сонник» (Тихвин, 2003).

Однако ж роман его есть истинно литературное произведение, а не фабула полигонной ролевой игры и тем более не сюжет компьютерной стратегички. То есть как раз «опорными точками» сюжет «Чужестранца» может напомнить D&D тут тебе и неожиданные встречи, и кровавые схватки, и встреченный по пути маг-наставник, и безудержно летящая по-над полями Дикая Охота…

Но где, в какой стратегичке можно найти столь глубоко прорисованных героев? Как добиться, чтобы философия, мифология и религия столь органично сочетались с напряженным действием? Алексей продолжает в литературе традиции Александра Вельтмана и Владимира Одоевского, а никак не авторов «боевых альтернативок» на русскую тематику.

Поэтому пожелаем Мирко не просто победы, а достижения целей куда более важных — Любви, Понимания, Мудрости и встречи с Судьбой.

Андрей Ермолаев

Осинник чахлый, мерзлый грунт,
Метет колючий снег.
Сих гиблых и безлюдных мест
На картах нет досель.
Насквозь пронизывает взгляд
Из-под тяжелых век.
Летит беспамятством седым
Студеная метель. 

* * *

Как завораживает зов
Заснеженных пространств! —
Неутолимою тоской
Непостижимых слов,
Проникнув за душу меж стен
Кирпичных постоянств,
В камине усыпив огонь
Заклятьем белых снов. 

Как острый скальпель, горизонт
Души разрежет ткань
И, слой за слоем распластав,
Найдет в основе страх,
Что несуть за собой таит
Его немая грань,
И мир безвыходно скользит
Над бездной на весах. 

Из-под свинцовых низких туч,
Как из-под тяжких век,
Томит невидимым лучом
Невыносимый взгляд.
На черном камне белый знак
Слепил колючий снег:
Тому, кто символ сей узнал,
Не повернуть назад.

I. ЛИК КАМЕННОЙ ДЕВЫ

И кому нужен человек? Все давно осознано и понято, но ничего не изменить. Жизнь как-то складывается, а чаще не складывается, и несет его, ровно щепку в потоке, — то прибьет к прибрежной тине, то кинет в быстрину. Остается только завидовать большим красивым кораблям, коим большое плавание, и утешаться тем, что их, может, когда-нибудь разобьет о зубастые рифы, или сожгут пираты, или, наконец, пьяница-штурман посадит на мель. А щепке что — она не тонет…

Раньше, наверно, жилось проще — можно было посетовать на злого бога, черта или судьбу, ныне же человек сам за все отвечает и сам во всем виноват. А коли так, значит, остальные не виноваты ни в чем. Ну, так пусть простят тогда одного-то единственного виноватого, дадут ему уйти на все четыре стороны. Впрочем, иди, никто не держит. Куда только? От себя не уйдешь, хоть в Африку, хоть в петлю, хоть в иное время к славным предкам — когда-нибудь и такое станет возможно за соответствующую плату, почему бы нет? Но не выйдет. Есть нечто такое внутри, что всегда голодно — с богами, без них — загрызет. И не будет ни удачи, ни прибыли, ни счастья тому, кто не знает, что именно не дает ему спокойно жить, и не может дознаться. Так и будет он плыть малой щепкой, которую вынесет в конце концов к морю, где все пропадает без следа и памяти. А случится, выудит чья-то ловкая рука, спрячет в кулаке вместе с другой подобной щепкой, и донесется сверху: «Тяни жребий!» Вытащат за ушко да на солнышко, и если выйдешь повышекто-то вздохнет легко, окажешься пониже — черным камнем ляжет горе.

В зареве-месяце раннее утро уж не было ни ласковым, ни теплым — близилась осень. После дождей в лесу пахло прелью, было сыровато, но под густой кроной крепкого, кряжистого, еще не старого дуба сохранилась густая сухая трава, и одинокий путник, если не мешкал ввечеру долго, мог устроить себе добрую зеленую постель. К тому же в ямке теплится всю ночь рядом, тихо грея, костер, и на теле не одни порты да рубаха, но еще овчинная безрукавка, а сверху укрывает не хуже стеганого одеяла плотный льняной плащ-вотола.

Который уже день шагал бесконечными лесами молодец, шел в ту сторону, куда скоро потянутся стаи птиц, — к югу. Спешил, пока не зарядили стылые осенние дожди, пока холода не застигли в дороге. У севера шаги — не чета людским: глядь, и сотни верст за день как не бывало. А ныне еще можно было добраться до южной границы Великой Чети — огромного старого леса, в края, откуда лето уходит позже, успеть наняться на последние осенние работы к справному хозяину, да и зиму перезимовать. А там уж…

Не его первого поманили за собой бередящие душу журавлиные серебряные трубы, не ему быть и последним. Да и то сказать — «поманили»! Медленно, да необоримо надвигалась из своих снежных вековых владений морена-зима. С каждым годом все туже разбивало солнце ледяные замки на реках и озерцах холмистой северной стороны, а первый снег ложился все раньше. Снега наметало столько, что даже жившие дальше на полночь погонщики оленей все чаще отходили по речным долинам к югу. Сильные звери, которые не боялись ни жестоких морозов, ни студеного, пронизывающего ветра, не могли достать под сугробами свой любимый и чуть не единственный по зиме корм — ягель. Весною приходил черед безумствовать воде, отрезавшей деревни от мира на полных два месяца, и опять наступала бескормица для скотины, а озимые задыхались под ледяной коркой. Лета же стояли туманные и промозглые.

Но если б только в этом было горе! Суровые и долгие зимы давно были не редкостью для этих мест. Случалось, пять лет проходило, когда наконец отпускала холодная десница, разжимала ледяные пальцы, позволяя ровнее биться заячьему сердечку жизни. Но ко всему привыкает человек и все может осилить, пока не опустит руки. Ведь и снежные люди со своими оленями искони кочевали в этих местах и гораздо дальше к северу — никто уже и не мог вспомнить, когда и откуда пришли они, — и жили, и род их не гаснул. Теперь же изменилось нечто в самом дыхании севера. Стало оно не чистым и морозным, как прежде, но лютым, свирепым и злобным.

Старики-оленеводы, отцы родов, частые в последнее время гости в Мякищах — так назывался родной край молодца, — качали седыми головами, разводили руками непонимающе, толкуя о том, что великий небесный хозяин Айеке, видно, подустал и не швыряет более громовые камни, высекая быстрый огонь. Выстроил он из них крепкую высокую изгородь, и светлый Пейве на своем олене не может перемахнуть через нее, объезжая небосвод. А Йиммела-отец надолго заморозил черным льдом небесное море, и только Найнас-сполох пляшет негреющим огнем, не в силах растопить этот лед. И уже не весел становится его замысловатый танец, а все более непонятен, и что-то мучительное и зловещее видится в нем. А еще, нахмурившись и понизив голос, говорили старики, что опять на далеком севере, там, где белый земной лед сходится с черным небесным, видели тень — чернее небесного льда — огромную тень Всадника. Что это был за Всадник и когда приходил он в первый раз, о том снежные люди молчали. Лишь однажды Веральден, вожак рода Гагары и, как поговаривали, великий колдун, не боявшийся никого и ничего, глухо обронил незнакомое слово: «Рота». И, словно молвив что-то недозволенное, запретное, замолчал и ушел.

Мякищи широкой полосой тянулись вдоль северной границы Великой Чети, огражденные с запада Промозглым Камнем — не слишком высоким, но неприступным горным кряжем, а с востока — Соленой Водой. К северу, ближе к Камню, Мякищи обрывались плоскогорьем и далее к восходу плавно перетекали в Снежное Поле, где и ходили со своими стадами дети отца-Йиммели. С Камня струились, петляя меж холмов и в конце концов вливаясь в море — Соленую Воду, — две большие реки — Порсква и Плава — и множество мелких речушек. А уж озер в Мякищах было не счесть. Холмы густо обросли хвойным лесом, но случались и березняки, и осинники, а кое-где, особенно на подходе к Снежному Полю, попадались и вовсе лысые макушки. По направлению же к юго-востоку, сбегая с гор звонким ручьем меж Камнем и холмами, и дальше, набирая мощь и упругость, становясь шире и краше, многоверстной змеей блестя под солнцем, несла сквозь Великую Четь свои воды Хойра-река.

К югу за Великой Четью обитали племена, близкие по языку и укладу жителям Мякищей. Земли там были и жирнее, и сытнее, и просторнее — лес лишь перемежал Вольные Поля, — не надо было считать каждое зернышко. Не мудрено, что на Хойре и иных полноводных южных реках встали сначала княжеские крепости, а потом и богатые города. Но где достаток, там и зависть соседей. И с заката, из-за Промозглого Камня, делавшегося к югу все более пологим, совершали набеги, а то и с долгой осадой приходили отряды и армии урриев и лангов, а бывало, и ругиев. Но южные князья не робели и так колотили самонадеянных пришлецов, что и дорогие железные брони от лучших кузнецов их не спасали.

Хуже приходилось, когда по южному побережью Соленой Воды, по сухому степному перешейку, разделившему ее с Океан-морем, прилетали на быстрых вороных скакунах степняки с востока — стройные, ловкие, прожаренные солнцем, одетые в кожу и войлок, без всяких железных доспехов, кроме кольчуги. Однако во всем мире не было воинов грознее. Как снег на голову, появлялись внезапно конные отряды, будто невидимыми нитями опутывали княжеских гридней, и нити эти становились прочнее железных цепей и душили врага, как душит на своей охоте зазевавшуюся тварь пифон-змея. За полверсты метали каленую смерть тугие кочевницкие луки, из которых наездники умудрялись разить без промаха на полном скаку; как быстрое жало, сновала в воздухе кривая сабля, и никуда было не деться от острого копья, нацеленного прямо тебе в грудь. Так рассказывали вернувшиеся домой в Мякищи северяне-воины, ходившие попытать счастие на княжеской службе.

Хорошо хоть, что степняки и приходили, и исчезали нежданно, будто вода в песок, никогда не оставаясь надолго со значительным войском. Да и, если рассудить, разве прокормит сухая степь многочисленную конницу? Ведь каждый всадник вел с собой трех коней: боевого, заводного и вьючного. Другие князья и вовсе братались с восточными соседями, вместе с ними ходили на древнюю Арголиду через ущелья в Белых горах. Иных больше не видели, другие возвращались, покрытые ранами и шрамами, потрепанные, на исхудалых лошадях, но с такой добычей, что хватало на безбедное житье до конца дней.

Степняки хорошо били арголидскую конницу на просторе, но ничего не могли поделать против ее пехоты, знаменитой своей дисциплиной и выучкой, и не умели брать крепостей. Но даже испытанные арголидские воины гнулись и ломали ряды, не в силах превозмочь в стойкости полянинов, среди которых были и северяне — уроженцы Мякищей, и лесовики из Великой Чети, и горцы с Белых, и некоторые уррии, ланги и ругии, не получившие приюта и славы в родных странах и нашедшие долю на Вольных Полях.

Далече ныне были виноградники Арголиды, величественные Белые горы и хлебные Вольные Поля. Уже две недели прошло, как покинул он родные Мякищи, и Великая Четь приняла одинокого странника под свой зеленый полог. Скоро должны были показаться песчаные берега Хойры, а там дней десять по-над рекой, и кончатся чащобы.

Мирко — а именно так звали молодца — не сознавал, впрочем, себя одиноким, леса же и вовсе не боялся. По сравнению с хмурым ельником болот и светлым красным сосняком песчаных холмов его родины, черный лес Чети был как-то неуловимо живее, мягче, ближе. Мирко понимал лес. Он знал, как переговариваются меж собой, шелестя листьями, высокие гибкие деревья, как, покряхтывая, будто старец, бормочет свое кустарник, и глухой его голос слышен аж на другом краю леса, потому что дерево — всегда одно, особо, отдельно от других деревьев, хотя бы и родственников, а кусты сплелись цеплючими корнями и там, под землей, быстрехонько дают знать обо всем примечательном в разные стороны. А уж как растет вечно молодая и всегда мудрая трава, дано слышать каждому, если не совсем очерствел душой человек. Хвойные же великаны были удивительно горды и молчаливы даже под холодным, свирепым ветром-лютенем, налетавшим на Мякищи из каменистых пустынь с северо-запада. Все невзгоды ели и сосны выстаивали молча, только скрипели, возражая, когда не в меру разбуянившийся вихрь выворачивал из земли слишком старый кряж или гнул и ломал молодое, выбравшее себе несчастливое место дерево. А можжевельник щетинился ежом, упрямясь любым переменам, радуясь лишь летнему теплому солнышку.

Мирко, однако, никогда не делился с кем попало своими наблюдениями. Он чувствовал и лес, и землю, и тварей лесных, и понимал, что нет в них того бездонного, жуткого страха, что медленно наползал с севера, грозно придвигаясь темной зимой и отпуская ненадолго летом. От этого страха и уходил Мирко на незнакомый юг, сам не понимая до конца, зачем покидает теплый дом на склоне огромного круглого холма, с вершины которого можно было разглядеть дышащую свежестью и прохладой, быструю в этом месте Плаву.

Утро сделалось туманное, в лесу было сыро и парило — день обещал быть теплым. Трава и ложе, сооруженное Мирко, покрылись влагой. Костерок догорел, но горячие угли, подернутые толстым слоем пепла, остались, так что запасенные с вечера и укрытые рогожей сухие дрова быстро дали озябшему человеческому телу животворное тепло. Обогревшись, Мирко отправился к неглубокому оврагу, по каменистому дну которого журчал ручеек. Вода в нем была студеной и вкусной. Набрав полное кожаное ведерко и клепаный железный котелок, путник возвратился к месту ночевки. Скоро из котелка аппетитно запахло ячменной кашей, приправленной сушеным мясом, корешками и пахучими травками.

Мирко знал, что уж летом-то он в лесу не пропадет: здесь найдутся и укрытие от непогоды, и сытная еда. С собой он взял только запас сушеного мяса, ячменные лепешки, зерно для каши и сухари. Без хлеба прожить трудно: в нем и сила земли, и солнечный свет, одним словом — здоровье и разум живого мира. В остальном же лес давал все что нужно. Парень не мог похвастаться тем, что бил влет птицу в небе или доставал точнехонько в глаз шуструю белку, не отличался медвежьим чутьем на сладкую малинку и дикий мед. Но расставить силки на зайца, подстеречь тетерева, подстрелить пестрого оленя, набрать грибов на похлебку или ягод на отвар, поймать серебристую рыбину в лесном озерке или речке — всему этому он был научен с детства, и никто в Холминках — так звалась его деревня — не сказал бы, что Мирко Вилкович увалень и лоботряс. Само собой, знал он, и как излечить рану, как сварить нехитрое снадобье от разных хворей, как не прогневить обидчивых лесных духов, как заговорить растревоженную гадюку, чтобы, не убивая неповинную тварь, самому остаться невредимым. И, наконец, как поладить с главным лесным хозяином — лешаком.

Светало, но солнце в конце лета уже не слишком спешило. Мирко успел поесть наваристой каши, запил остатками ягодного отвара, вычистил пучком травы котелок, затушил и завалил дерном костер. Не забыл он и поблагодарить за приют громовое дерево — живая, шероховатая и твердая кора дуба мелко дрогнула и ответила теплом. Закинув за спину берестяной короб с нехитрыми пожитками, он взял крепкий березовый посох, который помогал взбираться по холмам и служил надежной защитой, и двинулся дальше.

В такой ранний час туман был густым, ветви деревьев — влажными, одежда у путника мгновенно отсырела, а на волосы будто налипла паутина. Но вот потянуло свежим ветерком, и пегая борода тумана зашевелилась, стала редеть, расплелась на волокна, которые поплыли среди стволов, цепляясь за кусты. Пробудились птицы, значит, солнце уже достаточно поднялось над горизонтом и скоро съест белесую испарину леса, потом погладит ласковыми лучами верхние птичьи ветви, а к полудню доберется и до подлеска. Предстоял обычный в зареве-месяце день — солнечный, ветреный, свежий, — и шагаться будет легко: ветер не сможет сквозь строй деревьев бить в лицо и задирать одежду, а густая листва защитит глаза от яркого света.

Дорога стала подниматься вверх — это была вододержа, за которой Мирко надеялся выйти к речке Смолинке, переправиться через нее и вниз по течению, по левому берегу, дойти до слияния Смолинки и Хойры-реки. Тем же путем тридцать лет тому назад прошел дядя Мирко — Неупокой Лютович.

Добрался тогда он до города Радослава, где и пришелся ко двору у князя, попал в число гридней. Ходил с княжьей дружиной в славные походы на юг в Арголиду, на юго-запад, за высоченный Гребень, в страну, где правили маги-огнепоклонники, сидевшие в неприступных замках на высоких скалах, и на запад, за Промозглый Камень — в земли урриев. Столицу тамошнего короля князю взять не удалось — явилась подмога с заката, и полянинам пришлось уйти, но прочный шлем с хитрым забралом для защиты лица дядя с собой привез.

Правда, не уберег он его от меткого выстрела кочевника — вернулся Неупокой без правого глаза. Однако именно шлем в ту битву и выручил дядю: сам князь Любомир и половина его радославской рати остались в тот ненастный день лежать в степи, зарубленные саблей или пронзенные кто стрелой, кто копьем. Дядя, будучи ранен, продолжал биться, обороняя князя, когда жестокий, свистящий удар сабли оглушил его и бросил наземь. Сабли такие выковывали, видать, где-то далеко на востоке, у тамошних кузнецов, которые с помощью волшбы могли умножать силу оружия.

Очнувшись, дядя понял, что бой давно закончился. Степняки ушли с добычей, а надежная сталь шлема лопнула от удара, но спасла ему жизнь… Если б не она, снес бы лихой всадник мякше (так звались жители Мякищей) полчерепа, как кочан капустный разрубил Дядя еще отыскал в себе силы прогнать прочь воров, обиравших трупы, а после, вместе с уцелевшими воинами и пришедшими на поле брани сердобольными женщинами, хоронил павших. А исполнив долг, упал прямо на траву от слабости и усталости.

Второй раз он пришел в себя уже в чьем-то доме. Оказалось, что его приютила и выходила одна добрая, и пригожая вдова, утратившая в той же битве и мужа, и брата. Место князя занял его племянник, набравший новых гридней. А дядя Неупокой воевать больше не мог, да и не хотел, дому же требовались мужские руки. Так и остался он на зиму у вдовы. По весне, после двадцати лет княжеской службы, вернулся на север с женой. У Млавы, той самой молодой вдовы, на Вольных Полях не оставалось ничего, кроме горьких воспоминаний.

Мирко тем временем, уверенно шагая в гору, выбрался на открытое место. Прогалина уходила вправо и влево, насколько хватало глаз. Зеленая трава, в которой то тут, то там желтели метелки полыни и белели зонтики болиголова, постепенно уступала мхам и лишайникам, щедро облепившим рассыпанные камни. Дальше поднимался невысокий, но довольно крутой песчаный откос, поросший высокими стройными соснами. Солнце еще не успело подняться наверх. Сквозь дымку, оставшуюся от густого предутреннего тумана, оно казалось тусклым и красноватым, но уже грело. Мирко снял короткую овчинную куртку-безрукавку и остался в одной льняной рубахе, ворот и обшлага которой были украшены затейливой цветной вышивкой, изображавшей лучистое солнце, наполовину спрятанное за горизонтом. Рубашку эту подарила ему дядина жена, Млава. Вздохнула и сказала: «Идти тебе на полдень, к солнцу, вот пускай оно и охранит тебя в дороге».

Отдыхать было еще рановато. Мирко пересек прогалину и полез вверх по склону. Неожиданно нога ощутила под собой обработанный камень. Всмотревшись, он удивился: на гребень поднимался заброшенный, заросший мхом, засыпанный хвоей, но все же настоящий, на века сработанный гранитный всход. Кто, когда и зачем его соорудил — теперь не узнаешь. Через Великую Четь проходили разные племена и народы. Вернее всего, что первыми были погонщики оленей на пути в Снежное Поле. За ними их дальние родичи — хиитола. Они и сейчас жили кое-где в бескрайних четских чащах, но большинство их перебралось на сосновые холмы и синие озера Мякищей. Приходили из-за Промозглого Кряжа, опять же сквозь Мякищи, мудрые вольки, а после снова ушли за Камень, куда-то на запад. Заносило в эти края и ругиев, когда дикой лавиной катились они с севера, а последними с юго-запада вышли предки нынешних мякшей, полешуков и полянинов.

Все они веровали в разных богов, забывать о которых даже среди бесконечных путей-дорог было неслыханным преступлением. А то, что ступени вели к древнему святилищу, было ясно: никому бы в голову не пришло ставить дом на вершине гребня, где зимой не спастись от ветров и нет поблизости воды.

Мирко легко поднялся до неширокой, саженей в семь, врезанной в склон круглой площадки. Вдоль стен, поднимающихся понемногу с обеих сторон, были постановлены камни-зубцы, чем ближе к середине, тем крупнее, последние — в три с половиною локтя. А меж ними, как раз напротив входа, обратившись лицом прямо на север, стояла каменная женщина. Стройная, обнаженная, опустившая руки, несколько согнутые в локтях, и чуть подав их вперед, словно для того, чтобы кто-то подошел и обнял ее запястья. Казалось, она готовилась сделать шаг навстречу. И хотя был это всего-навсего обыкновенный серый гранит, она была прекрасна, как никакая женщина в свете. Ростом в три локтя и шесть вершков, была она немного пониже Мирко. Ноги сильные, стройные, но не тонкие, как лучинки; бедра узкие, почти девчоночьи, очерченные стремительно и настолько женственно, что вожделение просыпалось немедля; живот ровный, но не втянутый, а круглый; стан тонкий, гибкий, точно у рябины; грудь высокая, полная и, должно быть, белая, как молоко или снег, если б женщина сейчас ожила; шея гордая, лебединая, а уж лицо… Нет, не мог Мирко описать его, не думал никогда, что так соразмерны вместе и совершенны каждая по себе могут быть черты человеческого лика. Она была молода, но вся фигура ее, и приоткрытые губы, и глаза выражали немую мольбу и великую скорбь, и такую надежду, как бывает, когда и вовсе, кажется, нет места надежде. Волосы ее, схваченные на лбу тонким ремешком, свободно стекали на хрупкие плечи и падали на спину. Очи же, хоть и каменные, смотрели, словно живые, и такая была в них тоска, что и голос птичьих стай по осени, и рвущиеся листья, и расставание с любимым — все это казалось мелкой речушкой в сравнении с их глубиной, горечью и светом. Ожерелье лежало на ее груди, и на самом крупном камне запечатлен был некий знак.

Мирко стоял, пораженный и плененный открывшейся ему невиданной красотой и неведомой загадкой, потом поклонился каменной красавице, попросив прощения, что нарушил ее лесной покой. И совсем уж было собрался он уходить, как вдруг, словно поняв, что если уйдет сейчас, то навсегда, безвозвратно потеряет нечто, без чего невозможно жить, поспешно вернулся. Не помня себя, взял он каменную девицу за протянутые руки и поцеловал в зовущие губы. И губы эти не показались ему холодными!

Взглянув в последний раз в ее дивные очи, обошел он святилище по пути солнца, а потом попросил не гневаться на него своих, мякшинских богов: небесного — дядьку Грома и лесного — Веточника, чтобы уберегли от козней чужих, незнакомых сил, очистили от древнего тайного колдовства. А то и не заметишь, как возьмет верх чуждое в человеке и отвернутся от него и свои боги, и свой род, а чужие не примут к себе. И вот уж не человек, а изгой-оборотень ходит по земле, и нет его страшнее.

Однако не страх испытывал Мирко, а безудержную, волнующую радость, готовую хлынуть наружу, через край. И не стыдно было ему нисколько за содеянное ни перед родом, ни перед богами. Не чуял он здесь ни зла, ни подвоха. Не стали бы славные сосны расти в худом месте, миновали бы недоброе урочище и звери, и птицы, даже мох не вырос бы, погнушался. Нет, холодной и пустой смертью здесь не пахло. Одно смущало Мирко: отчего это его прекрасная дева обращалась к северу? Вестимо, что с той стороны не дождешься ничего, а уж тем более ничего хорошего.

Рассуждая так, Мирко взошел наконец на макушку гребня и аж присвистнул. Вид отсюда и впрямь открывался удивительный — склон круто уходил вниз, образуя гигантскую чашу. Слева и справа гребень взбирался осыпями на скалы красного гранита, старые, как самые кости земли, — карабкаться на них вовсе не хотелось. А в низине, за стремительно сходившими под гору рядами остроконечных елей, начиналось огромное болото, противоположный берег которого даже с такой высоты едва виднелся, терялся и плыл где-то в утренней дымке. По болоту были раскиданы острова — то просто голые осколки камня, то поросшие густым ельником бугры.

Дядя Неупокой сказывал про болото, к тому же Мирко, как любой мякша, привык к таким местам и не испытывал перед трясинами ни тоски, ни страха.

Дядя сумел перейти это болото, переходили и до него, и, надо думать, после. Значит, и Мирко такое по силам. Сверху не видать было ни бездонных черных топей, ни предательских голубых окон, в любом из которых в один миг бесследно исчезал сохатый. Болото было старым, изрядно занесенным песком и поросло высокими

травами и ольшаником. Мирко знал и особые приметы, по которым можно отыскать безопасную стежку: цветок белоус, например. Да и люди, ходившие той тропой, всяко оставили за собой кто затесь, кто зарубку, а кто и вешку. Нужно было только умилостивить болотного хозяина, чтобы, чего доброго, не пришлось повстречаться в узком месте, где и двое прохожих едва разойдутся, с кабаньей семьей — куда в таком случае прикажешь деваться? Если застигнет ночь, могут устроить свою кудесную пляску синие холодные огоньки, и пойдешь за ними, завороженный, в самую трясину. (Мирко, правда, видывал эти самые огоньки, но следовать за ними не стал. Но кто знает, то ведь было на знакомых, мякшинских болотах, а какая сила обитает здесь?) Или того страшнее: вдруг донесется откуда-нибудь с болота зов о помощи — недогадливый путник спешит на крик, забывает осторожность — и поминай как звали. А это просто болото голос подавало.

Мари, на которые вышел Мирко, являли собой лишь западный край целой болотной страны, расположившейся посредине четских лесов. Из этих-то мест и брала начало Смолинка, и много еще речек и ручьев, стремившихся к широкой Хойре. Болота изобиловали перешейками, протоками, пестрели островами. Жили здесь и люди — по берегам и на близких островинах селились хиитола, с востока и юга подошли полешуки, а в глубине, говорят, еще полсотни лет тому назад забредавшие туда охотники или собиратели целебных трав видели каких-то странных людей небольшого — около двух аршин — роста. Одеты они были непривычно, завидев человека, мигом укрывались в густой осоке, да так искусно, что и следа никакого не оставалось, — будто растворился человек, как не было. Впрочем, великое множество легенд, басен и преданий таили четские болота, всех и не пересказать.

Туман тем временем и вовсе растаял, даже дымка исчезла. Ветер разошелся не на шутку, загулял в вершинах сосен, понес труху, опавшую хвою и песок. И видно было, как, прыгая по упругим еловым шишакам, спускается ветер к болоту, точно охотник-хиитола съезжает на своих коротеньких лыжах с бугристой горы, и гнет там к земле хилые березки и ольху, колышет рослую, никем не кошенную траву. Мирко, несмотря на высокое уже солнце, стал зябнуть и поспешил вниз под гору, под защиту стойкого елового воинства.

В темном ельнике дневной свет мигом померк, опять стало сыро, в воздухе почуялась затхлость. С деревьев свисали истлевшие холстины лишайника — видно, ходили здесь нечасто.

Иного несведущего человека ельник, да еще вблизи болота, гнетет, пугает. Кажется, что пялятся из чащи огромные враждебные глаза, что, того гляди, обернутся молчаливые мохнатые елки безжалостными чудищами, взмахнут корнями-когтями, и не спасешься, не пикнешь, да и не услышит никто, кроме ухмыляющегося в дупле филина.

Привыкшему полесовничать мякше такие страхи были незнакомы, хотя и он, любивший сосны и белые березы, светло горящие под летним солнцем, не шибко привечал глухой еловый бор. Зато мгновенно пропал ветер. То есть он, понятно, свистал где-то по верхам, но внизу стояла такая тишина, как на дне глубокого, черного лесного озера. А под ногами — ни травинки: мох, лишайник, хвоя да валежник.

Мирко шагал уверенно. Полянин здесь бы выпустил попусту много бранных слов, преодолевая поваленные стволы и кривые корни, путаясь в паутине, лишайнике, продираясь сквозь лезущие в лицо колючие ветви и при этом стреляя ломающимся под ногой валежником. Иное дело мякша: шел себе по крутому спуску, как по скошенному лугу, да еще размышлял о чем-то совершенно постороннем, будто и не ставили ему заросли каверзных преград. Однако и мякша в четском лесу был слабоват по сравнению с полешуком или хиитолой. Для них такой лес был и домом, и неприступной крепостью.

Долго ли, коротко, спустился Мирко к подножию гребня. Здесь уже начиналась настоящая чащоба, а кое-где приходилось перебираться через глубокие лужи блестящей, как черная смола, болотной воды. Однако в мыслях у путника была по-прежнему та увиденная на северном склоне каменная женщина. «А что если повстречать вот такую же, но не изваянную, а во плоти?» — подумалось вдруг ему. И снова возникли черты каменного лица, и грудь, что, казалось, вот сейчас вздохнет, и руки, способные и трудиться без устали, и дитя укачивать, и обнимать жарко. И глаза…

В Холминках и окрестных селениях немало видел Мирко красных девок, иную даже почетно было и в род, и в дом ввести. Но вот не понравилась ни одна так, чтобы в груди сладко защемило, да и сам Мирко не пришелся никому по сердцу. А эта, каменная, словно приворожила. Стоило бы, наверно, попросить славного щура-предка снять с себя наваждение, образумить, да вот захотелось потешиться, поиграть с собственной душой. «Да, повстречайся такая, небось мимо пройдет — не взглянет», — решил парень. Тут и чаща кончилась.

Мирко вышел на кольцо плотной земли, отделявшей лес от самого болота. Ельник здесь заметно редел, волновалась под ветром трава, рос кустарник — волчья ягода. Подальше же, у самой кромки, стояли березки и ольха. Побродив вокруг, отыскал Мирко родничок. Черпачка берестяного, обыкновенного для мякшинских ключей, рядом на ветке не оказалось, но источник доброй воды был тщательно выложен камешками и направлен в песчаное устьице, сбегавшее в мочажину и терявшееся во мхах.

Мирко остановился для привала, достал ячменных лепешек, поел, запил из родника и поблагодарил неведомого помощника. Теперь следовало задобрить Мшанника — болотного хозяина. Мякша извлек из короба лепешку и сыр, завернутый в промасленную чистую тряпицу, поклонился в сторону болота, проговорил негромко и неспешно положенные слова и метнул узелок с немудреной требой туда, где густо рос камыш. В болоте что-то чавкнуло, булькнуло, зашелестели стебли — от ветра или еще почему. Из-под нагретого валуна вдруг выполз иссиня-черный, красивый змей-ужака, поднял граненую головку, замер ненадолго, щупая воздух раздвоенным языком, да и свернулся на камне — не испугался человека, не закипел ключом.

Болотный хозяин принял требу. Путь был открыт…

Вот камень на дне непрерывной реки бытия,

Омытый, обточенный, гладкий;

Над ним протекает субстанция злая сия,

Но каменный он, и поэтому в полном порядке.

Он видит игру серебристых сверкающих рыб,

Своим безошибочным взором

Фиксируя каждого па прихотливый изгиб,

Являясь свидетелем и незамеченным вором.

Танцующей жизни, плывущей к далеким морям,

Поскольку законы движенья

Он скоро изучит, осмыслит и вычислит сам

И прошлых, и будущих дней и ветра, и теченья,

Давление, влажность, характер, баланс теплоты,

Значение, смысл и меру

И точно докажет полезность любви и мечты,

И необходимость и самодостаточное веры.

Когда, как и свойственно рекам, иссякнет река

И, следственно, высохнет море,

Он будет встречать без ущерба любые века,

Всю тайну Вселенной храня в непонятном узоре.

II. БУСИНА

И вот, жребий брошен. А что дальше? Валятся с горы камни и застревают на осыпи. Идет на берег волна, а позади встают другие — и выше, и грознее, но тверда гранитная скала. Вырывается из земли звонкий ключ, бежит под уклон в овраг, впадает в ручей; ручей вливается в реку; река катится к морю. Горька морская вода, и где ж те студеные сладкие струи, увидевший свет на далеком лесном холме? Каждый миг в одном доме радость, в другом горе; одному доля, другому недоля. Строит князь белые стены крома, а через год умирает страна, остаются стены да имя князя. Летит по сухой степи на коренастом вороном коньке мальчишка, балуется, стреляя на скаку в воткнутый в землю прутик; а пару лет спустя лежит, уткнувшись железным забралом в пыльную траву, знатный рыцарь, а из узенькой щелки меж шлемом и кирасой торчит тонкое оперенное древко. И никто не помнит и не знает имени удачливого лучника. Да и вернулся ли он из набега? А у рыцарей враждаделят наследство убитого.

Длиннее, короче ли выпадет жребий, будет беда либо счастье — все разбросает-унесет равнодушное время. И, сколь ни кидай монету, его не обманешь, не пересилишь.

Хоть и известно, что время не выбирают, — выбирай, не выбирай — конец все равно наступит, — однако находится чудак, который не пройдет мимо пруда, чтобы не бросить камень. Круги, понятно, добегут до берега да и растают, но отчего-то ему так хочется поглядеть, как это произойдет.

Мирко не нужно было ковылять по болоту с длинной слегой, прощупывая податливый мох. Мари здесь получились не оттого, что годами наползала с озерных берегов сплавина: просто зарастало мелкое стоячее озеро, оказавшись отрезанным от стока в Хойру. А потому по травам, что встречались по пути, по цветам и деревцам угадывал мякша безопасную стежку. Пока вокруг осока, бояться нечего, разве вдруг бьет где со дна ключ — но тут уж не зевай, смотри в оба: раззяве и замиренный требою Мшанник — не защитник. Как появятся зонтики сусака, белые трехлепестковые мелкие цветочки и — ни с чем не спутаешь — острые развесистые ладони стрелолиста, шапки ежеголовки, колоски хвоща — будь внимательнее. К камышам лучше не подходить, а уж если увидел на зеленом лужке кувшинку или колышущиеся дерновинки кукушкина льна — не смей ступать! То не лужок, а мох да ряска, и под ними топь.

Деревья и ягоды на болоте тоже говорят: березки и ольха цепляются за любую зыбкую кочку, а рядом хлябь. Сосна — понадежнее примета, и чем крепче она, тем увереннее можно шагать. Ягоды клюквенные, пушица с белыми щетинками и красные огоньки сабельника, а главное стебельки белоуса — вот тебе твердая тропа. Камни тоже на зыби не удержатся — канут. Потому вдумайся: не течет вода под лежачий камень — сухо у камня, плотно. Ну и кабаньи следы: коли нашел, держись их. Вепря, глядишь, не повстречаешь, а тяжелый секач только по тропе и пройдет.

По клюкву, правда, в зареве-месяце ходить еще рановато, сабельник же отцвел, и Мирко мог идти, не задерживаясь, чтобы нагнуться за лакомой ягодой. Скоро он миновал первый островок. Ничего здесь не было примечательного: камни, треснувшие от жары и морозов за века лежки, сосны и можжевельник. Однако отрадно было стоять на земле, которая никуда не денется из-под ног, не чавкнет жадно, не ухнет предательски вниз. Солнце вкатилось по небесной дуге на самый верх, разогрело сосновые смоляные тела, и потек свежий аромат, как летом в Холминках. Далече теперь были они, а ныне еще и четские болота пролегли новым рубежом между краем холмов и Мирко.

На следующей островине рос черничник. По кочкам, среди заячьей кислицы, торчали усыпанные черными тугими шариками ягодные кусточки. Спелая черника вкусна, и пользы от нее немало. Мирко только вздохнул с сожалением, припомнив, какое питье из ягод готовили дома мать и сестры.

Посчитав, что прошел достаточно, путник позволил себе отдохнуть. Да и какая ходьба с нелегким коробом по такой жаре? Он растянулся на прогретом солнцем бугорке под могучей рослой сосной как пять, и десять, и двадцать лет назад, глядя в бездонное синее небо, где медленно ходили косяки белых облаков. Цепкие сосновые ручищи тянулись на огромной высоте в разные стороны, но не могли даже ненадолго задержать кудлатых и задумчивых небесных путников.

«Вот и я так же, — подумал парень. — Бреду невесть куда, незнамо зачем. Дядя Неупокой — с ним понятно, он воин, ему без меча в руке не прожить, в Мякищах засох бы, пропал. Он и сейчас лишку на месте не усидит».

Это благодаря дяде умел Мирко — не по-воински, понятно, но весьма уверенно — владеть мечом. Конечно, любой лангский наемник-бродяга или арголидский солдат расправился бы с мякшей в два счета, но лихоимцу-разбойнику, а то и двоим-троим, он показал бы, кто сильнее. Эти бродяги могли справиться только с небогатым торговцем, у которого нет денег на охрану, Да со слабой женщиной.

К слову сказать, поганого люда на дорогах в последнее время прибыло. Нет, находились, конечно, и прежде, среди своих, никудышные парни-лодыри, которым лень было ходить за плугом или обучиться ремеслу, и на службу княжескую не тянуло — не ровен час убьют. Ведь пока гриднем станешь и воинское искусство освоишь, семь потов сойдет. Вот и уходили такие в леса жить грабежом, а иных изгоняли натерпевшиеся родовичи. Но не дано было разбойникам долго гулять по белу свету: были они для всех хуже волков. Да и меж собой у них только пьянство да поножовщина, куда там до спаянной волчьей стаи.

Но смутный северный ветер в клочки рвал такой, казалось бы, извечный и нерушимый уклад жизни. Вот и у Мирко стало стынуть сердце. Вроде и родной дом, и любимые холмы, и славный народ вокруг, а будто бы льдина невидимо возникла посреди большого двора и не таяла, а, наоборот, напитывалась с каждой зимой бездушной морозной силою. И ширилась полынья отчуждения между Мирко и всеми прочими. Видел это он сам — яснее, чем кто-либо, догадывалась и мать, да молчала. И только дядя Неупокой как-то ночью, когда оставались мужчины в поле у костра сторожить скирды, высказал парню все, о чем говорить самому было и странно, и боязно.

Тако же, как и ныне, был зарев-месяц, но осень уже пришла на порог. Жнивье лежало пустое и колючее, только скирды возвышались аккуратными домиками, чернея на фоне темного неба. Бродили, пофыркивая, расседланные, лошади. Искры вспыхивали и таяли. Дядя бросил рогожи прямо на землю, укрылся свитой и задремал. Мирко сидел, обхватив колени руками, любуясь на игру огня.

— Уходить тебе надо, Мирко. Следующим летом, — услышал он вдруг глухой и сильный, с хрипотцой, дядин голос.

— Куда? — встрепенулся Мирко, хотя мгновенно сообразил, что дяде понятно все. И как стылой осенней водой в лицо плеснули: вот оно, сейчас решится! И тут же оборвалось внутри: решать-то ведь было нечего! Всего и надо было, чтобы кто-нибудь первым нарушил запретную черту. И хорошо, что сделал это именно дядя Неупокой.

— А ты нешто не понял, о чем речь? — Голос дяди на миг стал суровее, — Не серчай, — продолжил он мягче, и усы его слегка приподнялись — это должно было означать, что дядя улыбается. — Не будет тебе здесь житья. Уходи, пока худа какого не сделалось.

Мирко всхлипнул. Совсем по-мальчишески захотелось спрятаться за широкую дядину спину, обхватить его сзади руками и прижаться крепко, как в раннем детстве, когда убегал от сердитой соседской лайки или от ребят постарше, если чинили те обиду мальцу. И еще стало очень жалко себя за так никчемно прошедшие годы.

— Дядя Неупокой, посуди, ну куда я пойду? Если уж дома неладно, то на стороне я и подавно никому не надобен, — ответил Мирко. Он поднялся, расправил плечи и принялся ходить из стороны в сторону.

Дядя меж тем приподнялся на локте, сорвал травинку, принялся неторопливо ее жевать. Пламя костра бросало на его лицо красные отсветы, отчего оно казалось еще суровее, чем обыкновенно. Обликом дядя не походил на мякшу: узколицый, с выпуклыми висками, глаза чуть раскосые, как у степняка, волосы не русые, а темно-каштановые, нос орлиный, рот очерчен твердо. А прическу он носил как у ругиев: брил голову, оставляя лишь на темени клок волос. И умывался дядя в тазу, а не под струей. Правый незрячий глаз прикрывала темно-синяя повязка, на которой золотом были вышиты какие-то чудные буквы. Дядя никогда не объяснял, что они значат. Все эти привычки привез он из-за Промозглого Камня и менять их не собирался.

— Не казнись раньше срока, — продолжил дядя после паузы. — Не успел ты еще лиха натворить. Даст бог, и не успеешь. — Почему-то дядя всегда говорил «бог», хотя почитаемых богов, по разумению Мирко, насчитывалось явно поболее одного. — Не след человеку одному быть.

— Да то успеется еще, молодой ведь я, — понял Мирко на свой лад.

— Не-е, я не о девках красных, — заново усмехнулся в усы дядя, — хотя и о них подумать не грех. Все равно один ты здесь останешься, пусть хоть завтра женишься. Если родная мать с тобой как с гостем, хоть и дорогим, да заезжим. Затоскуешь, будешь бирюком по селу бродить. — Дядя опять замолчал и поглядел внимательно в костер, почесывая правой рукой левое плечо.

«Будешь! — горько подумал про себя парень. — А сейчас что?»

В слух же, бодрясь, сказал:

— Ничего, дядя Неупокой. Глядишь, пройдет несколько времени, и позарастет все быльем, на место встанет, как у людей. Ты вот тоже вернулся.

— Ты на других не больно-то заглядывайся, у них свои доли-недоли, — пресек его дядя. — И про меня ты много ли знаешь? Каждый человек, Мирко, не просто так родится. Слово такое есть — «невместно». Это значит, всякому и место, и время есть, где он свое дело делает, живет. А на ином месте — так, бытует.

Дядя за годы странствий многому научился, и говорить красно тоже умел, но вот так мудро и просто, будто живший неподалеку кудесник, сказал впервые.

— Или тебе ведомо, где мне вместно? — с сомнением вопросил Мирко, опять присаживаясь к огню.

— Не смейся, — отвечал дядя и жестко глянул на парня своим черным оком. — Нет, не ведомо, коли спрашиваешь. Я только то знаю, что места ты здесь себе нигде не находишь. И тоска тебя гложет смертная, по глазам вижу. А пока не заела тебя тоска эта, до греха не довела — уходи. А куда — так на то у тебя и родня есть: подумаем, присоветуем.

Дядя снова был прав. Нигде Мирко не чувствовал себя своим, не мог найти того покоя, без которого жизнь обращается в муку. Он любил родной дом, понимая, однако, что по-настоящему любит только стены, вещи да ласкового кота у печки. Но едва приходилось остаться в доме еще с кем-нибудь, холодный камень ложился на душу, и не мог Мирко лишний раз слова доброго сказать. Наоборот, вертелись на языке резкие, несправедливые речи, но и их старался не произносить: худое слово злее железа ранит.

То ж было и со сверстниками: Мирко ходил с парнями на охоту, работал вместе со всеми в поле и во дворе, учился владеть топором, рогатиной и луком, ездил в ночное, веселился на лугу. И все бы ничего: были у него добрые приятели, и признавали его, и уважали — да вот не чувствовал он себя своим, хоть и не вздорил ни с кем. И даже когда на гулянье ходил, любовался на пригожих девушек в затейливо вышитых рубашках да поневах — нет чтобы повстречался его взгляд с другим, где бы нашлись и чары тайные, и нехитрое лукавство, и скрытый призыв, — нет, не случилось такого. Видно, понимал он только красу зимнего леса да многоцветие закатного зарева. Не более. И купальскую ночь проспал Мирко на сеновале. Думалось пойти со всеми, да словно удержало что-то.

И приходили гнетущая тоска и разочарование от такой жизни. Мечталось про неведомые дальние края, где все иначе. Мирко и раньше бы пошел куда глаза глядят, но держало опасение, что с привычным порвешь, а к иному не прилепишься, да еще обязанность перед теми, кто вырастил, научил хоть какому уму-разуму.

И вот наконец стремление к переменам, словно тоска не умеющей летать птицы, обретало теперь зримое воплощение. Правда, опаска не уходила, и Мирко ухватился за нее, как за траву над обрывом, — авось выдержит!

— Не бывать греху, уй-батюшка. Не держу я ни на кого злого умысла. Да и не умею я ничего, чтобы уходить: ни ремеслу толком не обучен, ни говорить по-иноземному. Ратному искусству тоже вот не сподобился.

— Не казнись, тебе говорят! — строго прервал его дядя. — Уж мне поверь, бездельников на своем веку я навидался. Ты — не им чета. Кто на земле работать умеет, тот не пропадет. На Вольных Полях землицы вдоволь, а трудиться-пачкаться нынче не всякий полянин станет. Города ведь строятся, народ под сильную княжью руку подался. Вот и смекай. А что до дела ратного… — Дядя, вспомнив, видно, что-то давнее и не шибко веселое, горько покривил губы. — К этому не стремись. Негодное это ремесло.

Кому именно неугодно было воинское умение, которое всегда уважалось даже в мирных Мякищах, Мирко не понял.

— А как себя защитить, если лихой человек подступит, — продолжал дядя Неупокой, грозно сверкнув оком, — этому я тебя быстро выучу, наука не больно-то хитра. Я, когда таким же был… — И тут он пустился в туманное странствие по воспоминаниям своей сверкающей оружием молодости.

Мирко пытался слушать внимательно, как и полагается, если старший ведет речь, но кроме железного скрежета, жужжания летящей стрелы да богатырского клича в памяти у него ничего от сего повествования не сохранилось.

Улетучились, сгорели единым сполохом все сомнения и переживания, которыми мучился Мирко столько времени. Еще минуту назад казалось, что текло это время очень долго, но сейчас он понял: минуло всего ничего, даже если сравнивать с его возрастом. На душе вдруг стало чисто и пусто, точно на большом озере, где только что исчез лед: лесные берега еще укрыты последним снегом, а седые облака идут молча в суровой вышине, никого не зовя с собой.

Мирко глянул в черно-лиловое небо ночи. Там было просторно и звездно. Горячими участливыми глазами незнаемых душ смотрели на мир светила с горних полей. И лишь одно-единственное туманное облачко, задумчиво и медленно направлялось в сторону юга.

«Вот оно, — подумал Мирко. — Да мыслимо ли избрать иной путь? На севере — пустошь; на закат, за Камнем, — и вовсе чужие люди; на восходе — море. А к югу уж немало народу из Мякищей ушло. И лес на юге — Четь Великая, там ведь тоже живут. Выстрою, если что, избу в лесу, один буду жить. Лес добрый, сгинуть не даст».

Дядя тем временем вроде бы закончил свой рассказ о тяжелом ратном труде, и Мирко, поняв, что отныне может говорить просто, не скрываясь, спросил:

— Дядя Неупокой, скажи на милость, почему все люди как люди, а иной — вот я, к примеру, — как не отселе? А ведь из одной деревни.

— Все мы не отселе, — отвечал дядя, укладываясь на спину и глядя в небо. — Видишь ли, Мирко, в каждого народившегося человека вкладывает Бог частицу своего огня, искру малую. Только это она по Божьей мерке невелика, а у людей — для всех разная. А жизнь — как ветер: иной огонек задует, как лучину, и нет его; из другого пожар распалит на весь лес; если костер горит, то либо поддержит, либо заставит прогореть в единый миг да опасть. И коли много соберется таких искр, ровно горящих в одном месте, быть огню добру, а коли одна искра среди пепла — погибнет, истлеет попусту. Вот и тебе не сыскать здесь ни пары, ни даже сопутников. Такие, как я, не в счет, мы свое отжили.

— Разве во мне огня больше? Вот уж не гадал! — удивился Мирко. Уж он-то считал себя ничем не лучше других — напротив, уродом в своей семье.

— Может, и не больше, — согласился дядя, — только горит он иначе. Я, — продолжил он раздумчиво, — вижу, как ветер этот стал меняться — жизнь то есть, — и неладно мне. Вроде все как и было, но лезет исподволь из мякшинского человека наружу такая погань, про которую раньше и не слыхивали. Она, погань эта, в любом сидит — еще до земного начала в мир пробралась. А сейчас ползет с севера, как марево какое, — словом-то и не выскажешь! — В голосе дяди послышалась досада, а Мирко словно банник кипятком ошпарил.

— Вот это да! — воскликнул он. — Я уж думал, мне одному померещилось! Веральден-оленник, правда, зимой говорил что-то такое про тень на севере, «Ротой» ее называл.

— Видишь, — молвил дядя, — ты и сам уразумел, что к чему. Потому и не живется тебе в Холминках, и маета на сердце, что не коснулось тебя это. — Он пошевелил неопределенно пальцами. — Тебя, да и многих еще, слава богу. Только ты это понял, а они — нет. У нас в Холминках помимо тебя таких, верно, и нет больше — тех, кто понимает. А Веральден не просто чует, как мы с тобой, он знает, да из него лишнего слова не вытянешь. Страшится старик, запрет переступить не смеет. Ну, да все это пока пустые речи — гадать про то, что сокрыто. Речь как раз о тебе: покуда не запутался совсем, не замутило маревом колдовским, — уходи скорее. Не след молодому пропадать. Что проку без разума спорить с тем, с чем и боги не всегда справляются. Найди края, где тебе приветно будет, а далее и сам уяснишь, с чем домой воротиться. И когда, — прибавил он.

Мирко готов был и дальше так ночь напролет все говорить, но дядя Неупокой, видать, счел, что сказано и без того изрядно.

— А теперь спать иди. В сено, вон, заройся. Стожок сена стоял тут же. Дядя нарочно привез его сюда на телеге — греться, если ночь случится холоднее обыкновенного.

— О деле по ночам разговоров не ведут, а нечисть всякую только помяни — сама тут как тут на порог явится. Нам и так забот хватает.

— А ты как же? — спросил на всякий случай Мирко. Спать ему хотелось, пожалуй, не меньше, чем вести беседы.

— Не надейся, всю ночь спать не дам, — «успокоил» его дядя. — Сейчас вот звезды посчитаю, а как надоест, тебя подниму. До света станешь сторожить.

Мирко забрал свою вотолу, рогожу и стал устраиваться на ночлег. Сон пришел скоро, и снилось ему что-то хорошее, но что именно, Мирко так никогда и не вспомнил после того, как дядя тронул его за плечо. Пора было заступать в дозор.

Переждав самую сильную полуденную жару, Мирко ополоснул лицо водою, скопившейся в углублении гранитного валуна, и двинулся дальше.

Сердце молодое не способно долго печалиться, и Мирко, не забывая внимательно следить за болотом, стал размышлять о том, как это он выйдет к Хойре и увидит, вправду ли столь велика эта река. Как пойдет вниз по течению и будет встречать разных людей, как они станут смотреть на него немного с завистью: дескать, вот ведь, идет себе человек и не страшится неизвестности, живущей вдалеке от дома, и сколько еще у него впереди! А дома так уютно, надежно и так… скучно. А может, он останется в какой-нибудь приречной деревеньке, чтобы каждый день ходить смотреть на реку. Вид текущей воды — особенно большой воды — всегда нравился Мирко: он и умиротворял, и будил новые, занятные мысли и ощущения. Дома оставалась желто-песчаная Плава, и на ее невысоких берегах росли белоствольные березы и ивы.

Но Плава была своя, знакомая, и текла она известно куда, в отличие от Хойры, таинственной и великой от самого истока в предгорьях, где, говорят, живут самые древние племена то ли хиитола, то ли еще какого старого народа — сплошь все колдуны да кудесники, — до далекого устья. Собственно, о том, куда впадает Хойра, и впадает ли куда вообще, Мирко имел понятие весьма смутное. А еще можно поселиться в Великой Чети — Да хоть вот здесь же, на болотной островине, — и поразведать, что это за малый народ обитает в самой топи. А можно и вперед пойти, вслед за рекой, до самого Устья. Зачем? Это тоже не было ясно, но ведь непременно отыщется в таком необычайном странствии нечто прекрасное. При этом Мирко хорошо понимал, что сегодня большого выбора у него нет: или найти в Чети селение полешуков — они хоть и не слишком обрадуются пришлому, но собрату-мякше в зимовке не откажут, да и Мирко не бесполезный для лесного села человек, — или добраться до богатых Вольных Полей, а там уж как судьба положит.

Густая болотная трава пригибалась и вновь топорщилась, словно лоснящаяся звериная шкура, стрекотали кузнецы, галдели стаи водяных птиц, грелись на убывающем летнем солнышке змеи. И другие, не столь явные приметы лесной жизни, кружащейся в последнем танце перед осенью, то и дело попадались на глаза. Вот следы волчьих лап, вот толстый жук деловито ковыляет среди вековечных стволов-травинок, вот сиганул в сторону лягушонок, уловив сотрясение почвы под человечьими шагами, а вот и кабанье копыто.

Идти-шагать, шагать-идти так просто по лесу Мирко мог, казалось, до упаду, и то неизвестно, когда бы еще он упал. Ноги у него работали без устали, будто сами собой, шли себе и шли, ходко, упруго и легко, и ничто, казалось, не могло помешать им в пути: ни осенняя грязь, ни глубокий снег, ни речная галька, ни ковер из опавших листьев.

На болоте стопы, понятно, немного увязали в раскисшей чавкающей почве, их приходилось вызволять с усилием. А временами шел в дело и посох, чтобы прощупать верный путь, только усталость все равно не брала.

Так и двигался мякша от островины до островины, не встретив ни человека, ни зверя. А когда солнце стало краснеть, половина болота, почитай, была пройдена.

Мирко как раз выбрался на самую обширную островину: на ней уместились сразу два высоких холма. На верхушке одного из них подлесок рос не так густо, как внизу, — туда и направился Мирко искать место для ночевки. В ложбинке на южном спуске наверняка должен найтись родничок, а зловредного кусачего комарья — вот чего не любит в чаще даже самый закоренелый лесовик-хиитола — наверху гораздо меньше. И не сыро будет, если вдруг натянет дождевые тучи.

Родник протекал именно там, где ему и полагалось быть, и место на вершине холма оказалось славное — чистая ровная земля и песок. Но Мирко спустился немного вниз по южной стороне и сразу увидел место для ночлега — возле старой сосны, крепко вросшей в еще более старую, красную землю. У ее корней получилось подобие уютной неглубокой норы: либо песок осыпался, либо лисицы хотели устроить здесь жилище. Ветер сюда задувать не будет, и дождем не намочит, чуть ниже по склону росло много душистой травы. Натаскать хвороста, нарубить дров, нарезать травы для ложа — все это еще успеется, все это рядом, и мякша взялся за устройство места для дорожного очага — самого верного спутника. Стоит немного постараться для священной стихии, и огонь отблагодарит тебя: согреет, приготовит пищу, отпугнет злобного волка и безвидную нечисть. Для костра Мирко выкапывал небольшое углубление в земле, где пламя, защищенное от порывов ветра, должно было гореть долго, жарко, но незаметно для постороннего глаза, если бы вдруг кто-нибудь вышел к подножию холма и стал высматривать, нет ли кого у вершины.

Почва была сухая и податливая. Корни Мирко нарочно обошел, чтобы не обидеть приютившее его дерево и заодно не мешать самому себе копать. Скоро очаг был готов. И тут, собираясь уже выровнять дно и вынимая последнюю горсть песка, Мирко обнаружил прямо перед собой крупную голубую бусину. Она была сделана из незнакомого, легкого и очень твердого полупрозрачного камня. Или то был не камень? Но не это поразило Мирко — мало ли на земле осталось неведомых камней? Все тот же, только теперь горящий тонким золотом, знак, что украшал ожерелье дивной женщины там, на северном склоне кряжа, был и здесь, на бусине. И Мирко понял, отчего так бунтовала память, когда увидел этот знак на каменном украшении: тот же символ, вспомнил он, был среди букв, вышитых золотом по темно-синей повязке, прикрывавшей правый дядин глаз. Вернее, то, что осталось там вместо глаза.

«Чудеса!» — подумал Мирко.

Бусина была так совершенно кругла, и так бездонны были ее синие глубины, что глаз нельзя было отвести. А золотой знак сиял будто изнутри — на поверхности рука не ощущала ни малейшей бороздки или бугорка. Мирко вертел бусину и так, и этак, и всякий раз знак тоже поворачивался вместе с ней, сверкая тончайшей сканью. Он приблизил бусину совсем и прикрыл один глаз, как делают, рассматривая драгоценный камень, проверяя, нет ли в нем изъяна, и синева бусины вдруг разрослась, надвинулась и заполнила все вокруг, словно высокая небесная ширь без конца и края раскинулась перед ним. И — вот чудо! — показалось, что по этому небу пробежала тень облака! Да, действительно, внутри маленького шарика проплывали белые толстые облака, завитые, как барашки. А под ними, очень далеко внизу, виделось такое, от чего дух захватывало: Мирко будто бы взлетел высоко-высоко, как забираются порой только стаи диких гусей, и восторженно созерцал оттуда распахнувшийся во всей красе блистающий мир, который незаметно приблизился и занял собой все вокруг, будто и не в бусину малую глядел Мирко, а сам висел в этом неведомом небе.

Море, перекатывая крепкие мускулы волн, штурмовало острые зубья громовых скал, неприступной стеной охранявших побережье. Кое-где в тело камня вгрызались узкие змеистые заливы, и там берег постепенно превращался в желтый песчаный пляж. Дальше, взбираясь на низкие, круглые холмы, поднимался суровый лес и тянулся вглубь, сколько можно было разглядеть. И странно было видеть эти могучие ели и сосны сверху, словно превратили их в карликов, как деревья Снежного Поля, — правда, там не росли такие маленькие елочки. И лишь у самого горизонта угадывались синие тени горного хребта, затянутого пасмурной дымкой.

В другую сторону простиралось великое море. Мирко не видел моря никогда, но представлял его по рассказам дяди Неупокоя. Здесь, в бусине, гулял сильный ветер, и вся эта громадная масса воды пребывала в движении, составляя единое и даже, казалось, разумное целое. И словно чей-то суровый, но не гневный лик вот-вот готов был показаться из волн наяву.

Прямо внизу одиноко возвышалась голая черная скала, нависающая над бездной. В сравнении с ней остальные гиганты были все равно что кошачий зуб перед клыками древних, давно исчезнувших зверей, каких находили порой в мерзлой земле Снежного Поля. Под скалой вода вскипала белою пеной меж нагромождений каменных глыб, и волны здесь были величиной со средний холм. Холмы один за другим надвигались на берег — и опадали, откатываясь прочь, образуя у подножия водяную яму, где было видно обросшее бородой зеленых водорослей дно.

Но и сама по себе скала еще не была чудом. Чудом был замок из серого камня, гордо взметнувший две свои главные башни, словно бросив вызов неистовым морским ветрам. Не уступая твердостью природным скалам, тяжкие зубчатые стены щерились бойницами на неприветливую даль, блестел непробиваемым щитом булыжник двора, отполированный дождями и временем. Чайки носились над замком, они и были, скорее всего, единственными его обитателями. Все выглядело ужасно старым и давным-давно покинутым. По стенам ползло какое-то вьющееся растение, крыши жавшихся вдоль стен построек прохудились, кованые ворота покрыла ржавчина, и вокруг было не видно ни души.

И тем не менее замок еще жил. Это чувствовалось и слышалось, как глухая, непонятная, но властная речь древнего, затерявшегося во мгле веков народа, которую знали только колдуны хиитола. Глубокой осенью выходили они из четской глухомани и собирались на никем не обжитых мякищенских холмах с плоскими вершинами, окруженными валунами. Колдуны разводили по кругу девять костров, потом еще четыре костра — поближе к середине — и один, самый большой, точно в центре. После они долго расхаживали по площадке туда-сюда, пели и говорили на этом непонятном наречии, сжигали в огне какие-то травы — и так всю ночь напролет. Поутру все следы ночных костров тщательно убирались, засыпались даже пятна обожженной земли. Колдуны никого не подпускали к себе в это время ближе подножия холма.

Однажды Мирко с приятелем, укрывшись в траве темным вечером, подслушали колдовское пение, но ровным счетом ничего не поняли. Мирко потом стал сниться неясный сон, повторявшийся время от времени, будто он бежит по деревянной лестнице, обвивающей крутую горку. На самом верху горы — стена из такого же камня, как и замок, виденный в волшебной бусине, а над стеной высится башня. Со ступеней лестницы открывался вид на горящие осенним пожаром леса, на пустоши, поросшие диким вереском, на гряду холмов, тянувшуюся на север. Внизу мерцала вода озер, ершился вокруг них тростник. Что это была за местность, не определил даже дядя Неупокой, когда Мирко рассказал ему о сновидении. А приятель Мирко — Руар — подался вскоре из Холминок незнамо куда, собрался тихо и ушел. Купцы, ехавшие с торга, говорили, что видели его на старой дороге, ведущей через холмы к Промозглому Камню.

Итак, замок жил, и был как-то связан с тем, что происходило в пучине под скалой. Черная громада была изъедена множеством трещин, щелей и пещерок, и в океане под скалой ощущалось присутствие какой-то неведомой силы, прорывавшейся наружу. Словно в воздухе звучала хрустальная мелодия, выводимая незримой рукой на искусно сработанных гуслях.

Изумленный и очарованный волшебной, невиданной картиной, Мирко не сразу понял, что солнца в том небе, что пряталось в бусине, нет вовсе, хотя свет щедро лился откуда-то. Понаблюдав еще немного, он сообразил, что сияние исходит там от того же золотого знака. Его не было заметно в небе, но свет его проливался на непонятный, но все-таки существующий внутри бусины мир.

Сколько просидел так Мирко, вглядываясь внимательно, стараясь различить еще какие-нибудь подробности, никто не считал. Потом видение подернулось голубоватым туманом, который становился все гуще и гуще. Сначала скрылись далекие горы, за ними утонул в мареве лес, вот уже и замок со скалой погрузились в сплетение токов и волокон, вот и море затянуло, вот пропали островерхие башни, и только облака поплыли среди бескрайней голубизны. Потом растаяли и они, и лишь знак мерцал хитро, переливаясь чеканным золотом.

Пришедши в себя, Мирко испугался, что просидел слишком долго и потерял много времени. Но вот диво! Солнце стояло на том же месте, что и тогда, когда Мирко приблизил бусину к глазам. Поглядев на солнце еще раз с некоторой опаской, — а вдруг еще что учудит? — Мирко спрятал бусину в карман и отправился за травой.

Когда постель была готова, а дрова и хворост запасены в достатке, Мирко решил поискать других диковин, но как бы усердно он ни смотрел под ноги, как ни пересыпал в ямке песок (не весь же холм раскапывать, в самом деле!), ничего примечательного более не обнаруживалось.

«Ну и ладно, — успокоился мякша, — волшебные вещицы и не должны валяться россыпями в одном месте — они являются невзначай и не всякому. А мне повезло — значит, добрый знак».

И Мирко вновь задумался над знаком в бусине.

Что значили эти незнакомые буквы на дядиной повязке? Надо было набраться храбрости да спросить у него. Хотя теперь Мирко сомневался, понимал ли сам дядя, что за слова носит. Небось, как и Мирко, думал, что это особая вышивка-оберег, принятая в странах по закатную сторону от Камня.

Мирко, как и многие мякши, разумел буквенную грамоту и старательно, под приглядом старика-кудесника (который был вовсе и не старик, просто отрастил длиннющую с проседью бороду и ходил косматый) царапал на лоскуте бересты черты и резы. Буквицы же на повязке были явно не предназначены для выцарапывания на коре. Плавные, округлые, их, должно быть, краской рисовали, а после уж и на вышивку перенесли и заключили — исхитрились! — в голубую бусину.

«Да, а что же солнце-то?» — спохватился опять Мирко. Хорошо, конечно, если останется чуток времени, чтобы успеть справить дела, и столь внезапную задержку дневного светила Мирко еще мог объяснить по примеру того, как во сне человек видит, что делает что-нибудь очень медленно, наяву же оказывается, что спал он совсем мало. Однако, если бы солнышко решило вдруг подольше постоять на небе или вовсе отправиться бродить там, как ни попадя, у Мирко возник бы повод либо думать, что он дорогою тронулся умом (благо что спросить, действительно ли то он видит, что происходит на небе, или бредит, было не у кого), либо испугаться, что он тихо-мирно свалился в подземную страну, где солнце гостит ночами, и что там делает, никому не ведомо. Может, и вправду стоит на месте, отдыхает, а может, куролесит, как скоморох. Но огромный, цвета расплавленной меди диск уже, как и положено, спустился совсем низко над зубчатой стеной леса.

Мирко любовался природой, отходящей ко сну: затихали птицы, устраиваясь, где кому удобнее: на камнях, кочках и ветвях; спрятались под коряги змеи, и нигде не было видно, как колышется трава в том месте, где пробирается-крадется лесная живность. Дневные звери уже подыскали себе место для лежки, а ночные еще не выбрались на охоту. Ничто не волновало тоскливую серо-зеленую поверхность, озаренную прощальными красноватыми лучами.

«И сейчас, как и тысячи лет назад, все точно так же», — думал Мирко. Ведь, верно, и людей-то еще не было, когда начало зарастать огромное озеро, и, может, не древний еще бог (а боги тогда запросто, не таясь, ходили по юной земле, давая имена всему и верша великие дела) стоял вот на этом холме, где было куда меньше земли и песка и куда больше голого гранита, и смотрел на заходящее солнце.

Возвратившись к роднику, Мирко умылся, спустился вниз — убедиться, не виден ли костер, — и поднялся назад. Предстояла первая (и последняя, как надеялся Мирко) ночь на болоте. И хотя Мшанник принял требу, окончательно успокоиться Мирко не мог. Болото — место особое, здесь всякое может случиться, чему и здешний владыка не указ. Сегодняшняя находка лишний раз подтверждала это.

Но тревоги не было. Единственное, что смутило Мирко еще при первом взгляде на место стоянки, были довольно свежие кабаньи следы на сыроватой от недавних дождей земле. Во-первых, что забыл кабан под соснами? На болотных островинах к юго-востоку встречались дубовые рощи, здесь же свинье поживиться было нечем. Во-вторых, удивительно, что след был один: кабаны в это время обычно ходят семействами. В-третьих, отпечатков было совсем мало, к тому же не видно было других разрушений, которые оставляет этот крупный, подвижный, любопытный и вечно голодный зверь: ни сломанной ветки, ни затоптанного куста, ни взрытого в поисках съедобных корешков мха.

Но поскольку нигде поблизости кабанов не было слышно, Мирко не стал волноваться понапрасну. В конце концов, где-нибудь неподалеку могло оказаться излюбленное место для кабаньих купаний — глубокая и грязная лужа, вблизи которой вепрь мог полакомиться мелкими болотными тварями.

Солнце тем временем, вопреки сомнениям мякши, скрывалось за западным краем мира. Красный закат предвещал назавтра погоду без дождя. Мирко подумал, что он удачно вышел к вечеру на этот двуглавый остров. На вершине трава не росла, значит, холодная роса не нарушит уют ночлега. Потянуло едва ощутимым низовым ветерком, который сдувал надоедливых насекомых.

Второй холм, до которого Мирко не успел дойти, был пониже, и вершина его хорошо просматривалась. Ничего замечательного, впрочем, там не наблюдалось.

Когда последний, почти невидимый уже луч погас, и только огненно-красная полоса осталась над чернеющим вдали лесом, Мирко отужинал и устроился под корнями сосны считать звезды.

К этим занятиям пристрастил его опять-таки дядя. Настоящим счетом назвать это было нельзя. Ночью дяде обыкновенно не спалось, и он сидел на завалинке, дымя трубкой, которую набивал крошевом из высушенных и измельченных трав. Прочие обитатели Холминок, во всем остальном уважавшие дядю и считавшиеся с его мнением, при виде исходившего из деревяшки дымка или выразительно переглядывались, или поминали праотца-первопредка. Старики, те и вовсе плевали в сердцах под ноги и выговаривали дяде за дурацкую непотребную привычку. Дяде это наконец надоело, и он, промаявшись без своего зелья день, отводил душу ночами.

Мирко, тогда живший в доме Неупокоя — у мякшей было принято отдавать мальчиков на воспитание в семью к дяде по материнской линии, — летом ночевал на сеновале и присматривал заодно за двором. Случалось, что в курятник по ночам пробиралась лесные звери: хитрая лисица или красавица рысь, и надо было держать ухо востро. Мирко порой долго не засыпал. Ему недоставало обыденного дневного общения, и он восполнял это размышлениями, фантазиями и видениями наяву, играющими занятные представления на фоне дощатой крыши, в узкие щелочки которой заглядывало темно-синее небо.

И вот однажды дядя подозвал Мирко, велел ему сесть рядом и стал, указывая на ночные светила, объяснять, как ходят они по небосводу и какие приметы кажут, как, следуя за звездой, держать ночью путь, чтобы не заблудиться. А еще рассказывал дядя о звездах диковинные, иногда непонятные, но захватывающие истории. Прежде Мирко думал, как следовало по вере мякшей, что звезда есть душа, вернее, глаза души того, кто не родился еще или уже умер. А по словам дяди получалось, что, оказывается, иной раз боги превращали в звезду великого героя или отважную женщину, иногда просто решали зажечь новую, что тоже было объяснимо: какая же душа народится без соизволения богов? Но случалось, что светила представлялись то рекой в небесах, то каменной россыпью, то костром, то составляли сложную фигуру — силуэт человека или зверя. Выходило, что по верхней стране бродили, как некогда на земле, вместе с богами разные люди, которые жили, сражались, ссорились, мирились, сеяли — в общем, делали все положенное людям.

Позже Мирко слышал подобные истории от Веральдена и других оленных людей, а потом, поведав как-то одну из них кудеснику, не получил, как ожидал, в ответ отповедь о небрежении к вере отцовой, но напротив, кудесник рассказал еще много других легенд. Хорошо было бы сидеть вот так ночью, чтобы с одной стороны был дядя, а с другой — кудесник, да слушать их обоих. Но, относясь друг к другу с необходимым почтением, они словно избегали встреч. Дело было в том, что дядя, отдавая должное традициям, не почитал мякшинских богов и отказывался приносить им требы. Это — особенно в последнее время — уже перестало удивлять: безбожников стало много, на них кудесник рукой махнул, но дядю он выделял почему-то среди прочих. В чем таилась суть, Мирко доподлинно не знал, однако догадывался: за Камнем или еще где принял дядя иную веру — это и претило кудеснику. Правда, Мирко ни разу не видывал, как дядя приносит своим богам требы или устраивает празднества.

Полюбовавшись на звезды, Мирко подумал, что дома как раз начинают сеять озимые, вспомнил мать, которая варила к спожинкам пиво и пекла пироги, выбирала, какого барана резать. Вспомнил сестер, ей помогавших. Вспомнил, как дядя учил его обороняться ножом и дубинкой, да и просто голыми руками.

Богиня Ночь летела над ним, распустив по всему небу густые и прекрасные черные волосы, и сквозь ее широкий плащ светили вечные звезды.

Мирко думал, что та вышедшая из камня женщина, пожалуй, не менее красива.

«А если я богиню целовал?! — ожгла его мысль. И тут же стало легко и смешно: — А если и богиню? Небеса, чай, не обвалятся!» И пусть простят ему Отец-Небо и Мать-Земля, пусть Ночь не сочтет за обиду, что он сравнил с другой ее красоту. Но почему-то ему хотелось, чтобы первая целованная им женщина оказалась именно богиней, ничуть не меньше.

Костер догорал, угли краснели изнутри жарко и загадочно, бормотала что-то в вышине сквозь сон старая сосна. И думалось, что не так все скверно на белом свете, как есть на самом деле. Пускай оказался он (или сам себе казался) чудаком, странным, не от мира сего, но разве мир не полон всяких странностей, стоило лишь выйти за околицу?

Он ждал от этого похода чего угодно: тугих железных тисков, которыми схватит непривычная чужая жизнь, или наоборот, что опадет знакомая обстановка существования, как листья по осени, сорванные внезапным вихрем, а вместо нее не останется ничего, кроме пустоты, какую видел он в выгоревшем заболоченном лесу: изломанные скелеты деревьев, мертвая стоячая вода, подернутая пленкой трухи и золы, черные ямы из-под выжженного торфа и бесконечный серый ветер, которому не за что зацепиться, которому ничто не противостоит.

Но пока все складывалось и вовсе неожиданно. Единственное, чего Мирко боялся по-настоящему, и боялся как раз теперь, что все это — и голубая бусина, и женщина из камня, и поцелуй, и даже уж на камне у кромки болота, знак милости Мшанника, — все рассеется, окажется обманом, хитростью, предательством, которым некто неведомый, безымянный заманивает его, затем чтобы… Зачем, Мирко не мог высказать словами, но это было хуже всего, хуже любой мыслимой беды.

— Эй, верхний человек! — донесся с низкого южного холма зычный крик.

Я вышел в поле.

Снежное дыханье

Меня коснулось. Из полночной тьмы

Я вышел в волю

С точной картой знанья:

За снегом есть зеленые холмы.

А за спиною

Жил огонь в камине

И жил хозяин — скряга, но не злой,

Жил чан с водою,

Жил кувшин из глины,

Жил медный таз с березовой золой.

Был пол застелен

Камышом зеленым.

От холода запрятав плечи в шаль,

Всегда при деле,

За посудным звоном

Жила хозяйки дочь — моя печаль.

А дальше где-то

За крыльцом высоким

Дорог лесных лег зябкий черный след;

А раньше — лето,

Озеро, осока;

А раньше — белый безначальный свет…

Я отвернулся, завернувшись в плед.

III. АНТЕРО

Бывает, когда ожогом укусит руку горячее железо или холодный лед. Боль проходит, а обиды нет — нельзя же дуться на собственную неосторожность. Бывает, кусает рассерженная собака или растревоженная гадюка. Это хуже, потому что надо долго лечиться, и даже есть риск умереть. Но боль опять проходит, а злиться на собаку или змею глупоони защищались, не умышляя плохого. Бывает, боль исходит от холодного железаот меча врага или предательского ножа, нежданно возникшего из складок одежды, отравленного тем же гадючьим ядом. Это гораздо обиднее и хуже, это даже трагично, ибо опять-таки можно умереть и, что нехорошо, умереть, разуверясь в людях и потеряв надежду. Но и это нестрашно: если ты не был зол и умел простить, простишь и это. Простится и тебе. И смерть будет скорой.

Бывает, когда кусает судьба — так, ни за что. Нет в ней ни расплавленного, ни холодного, ни презренного металла, ни ядовитых жал, ни бешеных клыков, ни падений, ни апофеозов. Есть одни только неудачи и маета, за которыми не видать ни зги, словно с завязанными глазами следуешь узким коридором. По сторонамглухие стены, позади — слепой безначальный свет, к которому не вернуться. Впереди, в общем-то, он же, да дело ведь не в нем — в пути к нему. Нельзя полюбить неудачи, нельзя полюбить непреодолимые стены, нельзя любить себя, в них заключенного. Вот тогда и открывается в стене коридора лаз, ведущий в сторону от света — во тьму. А это и есть самое наихудшее, потому что там нельзя даже умереть.

— Эй, верхний человек! — долетел до Мирко зычный крик. — Кто таков будешь? Пусти к костру погреться!

Мирко аж вздрогнул. Кого еще леший принес? Какой разумный человек станет ночью по болотам шастать? Человек не станет, леший только! Неужто леший сам пожаловал? Но делать было нечего.

— А ты кто таков? — гаркнул в ответ Мирко, не поднимаясь, однако, с места. — Коли с добром — пожалуй, грейся! А коли нет — не пеняй потом!

Послышалось шуршание травы. Человек спускался вниз.

— Ого, суров ты! Не ершись, я зла никому не чиню! — прокричали снизу. Язык был родной, на нем говорили все народы от Вольных Полей до Снежного Поля, от полянинов до оленных людей. Вестимо, каждый народ привносил свое наречие. Этот, снизу, говорил наподобие полешука, но как-то мягче, растягивая звуки. Хиитола? Опять не совсем похоже. Ладно, посмотрим.

Незнакомец не таился, скоро взбираясь по склону, но и не спотыкался в почти кромешной темноте о корни и сплетения трав. Ветки не трещали под его сапогами — то ли он был лесным жителем, то ли хорошо знал дорогу. Мужчина, по всему, был некрупный — это угадывалось по легкой поступи и отсутствию громкого сопения.

Мирко встал, размял плечи и спину, подошел к костру так, чтобы его лица не было видно, а он сумел бы сразу разглядеть незнакомца.

И вот из темноты появился небольшого роста мужчина. Бородатый, но не заросший, черноволосый, одетый в меховую безрукавку, крашенную синим рубаху, поддеву, темно-серого цвета штаны и кожаные сапоги. Из оружия у него был только длинный нож на поясе.

— Не обессудь, — молвил ночной гость, и в отблеске костра на миг блеснули его зеленые, под густыми бровями, глаза, высветились победно вздернутый небольшой нос и гладкое румяное лицо. — Вестимо, столько лихих людей развелось, всяк на другого волком смотрит. Ты тут один ночью на болоте, вдруг — я, невесть откуда, невесть кто, — известное дело, боязно! — Так рассудительно продолжая, мужик подошел к огню, погрел руки, хвороста подбросил.

Он не был силачом, но и худосочным его нельзя было назвать. Так, обычный человек. На первый взгляд.

— Неправда твоя, уважаемый, — спокойно ответил Мирко, усаживаясь напротив. — Мне в лесу никогда не боязно.

— И то, — подхватил незнакомец, — честному человеку бояться не за что. — И опять протянул руки к огню

Мирко это немного удивило: ночи, конечно, уже были прохладны, но уж сильно озябнуть еще не давали.

Оба замолчали. У Мирко не было особой охоты беседовать — за день и без того набралось много впечатлений, которые теснились внутри, шумели, сплетались в причудливые образы, и он боялся; что не успеет ухватить их за хвост, и они разлетятся, как стая встревоженных птиц, не оставив наутро и следа.

— Да, ты спрашивал, откуда я, — встрепенулся пришелец. — Там, за болотом, — он махнул рукой в сторону полудня, куда держал путь Мирко, — моя деревня. А кто такой я сам, толком не скажу: мать — из хиитола, отец — полешук, бабка — тоже из полешуков, дед — хиитола. А как давно такая мешанина повелась, только небу известно, — усмехнулся мужик. — Ну, а ты?

— Мякша я. С севера. — Мирко был немногословен.

— Знамо дело, — закивал бородач. — Много таких через Четь проходит. Что вас, мякшей, будто шилом кто? Ты не думай, — извинился он тут же, — я тебя пытать не стану, у каждого свои дела. Я это вообще, наблюдаю. А зовут меня Антеро, — запоздало представился лесовик.

— Меня Мирко кличут. — Мякша зевнул и потянулся. — Так, на Вольные Поля направляюсь, доли искать.

— И то дело, — согласился собеседник.

Он уже стянул с себя заплечный мешок, вытащил оттуда краюху хлеба, берестяной жбанчик с крышкой и принялся за нехитрый ужин.

— А я, спрашиваешь, что ночью на болоте делаю? — Хотя Мирко ни о чем таком не спрашивал. — Дело пытаю или от дела лытаю? Да?

— Да, — отстраненно ответил Мирко, уносясь мыслями к недавно пережитому.

Единственное, что теперь отдаленно интересовало его в неожиданно обретенном знакомце, — это свежий хлеб и жбан. Квас небось или отвар брусничный, не иначе!

— Ага-а-а, — кивнул опять Антеро, многозначительно растягивая последний звук. — На, угостись. — Он извлек из мешка еще хлеба и протянул мякше.

Мирко благодарно и осторожно принял хлеб. Теперь у него не осталось сомнений, что ночной гость — не призрак, но человек во плоти, ибо разделил с ним хлеб.

— Есть кружка-то? — спросил хиитола — эта кровь в нем все же говорила посильнее. Он плеснул Мирко мятного кваса.

— Я на север иду. Счастья пытать, — добавил он просто.

Мирко чуть не подавился. Чудак-человек! Какое счастье на севере?!

— Нет на севере счастья, — убежденно сказал он. — Зря ты это.

— А ты знаешь, надо полагать, что такое счастье? — вежливо, все так же растягивая гласные, осведомился Антеро.

— Не знаю, — честно признался Мирко. — Только от счастья люди не уходят по доброй воле. А из Мякищей, сам говоришь, косяком идут.

— Уходят, ой как уходят, — грустно изрек чудак-человек. — От счастья то есть. И ты не знаешь, что такое счастье. И никто не знает. Знают только, что не правы, вот и ищут правоты. А правота — еще не счастье. А мне

знак был, ему и верю. — И он мечтательно улыбнулся про себя.

Мирко внезапно почувствовал несуразность положения: едва встретились, а уж завели какой-то заумный разговор о счастии. Ночью, среди болота! Нет чтобы, как все разумные люди, посудачить о житье-бытье, делах, посоветовать друг другу, как лучше пройти по знакомым каждому местам. Но вот что он за знак помянул?

— Скажешь, что это такое я говорю? — угадал его мысли хиитола. — Взрослый, мол, уже человек, семью пора иметь и дом ладный, а не по лесам бегать? Оно так, только не будет ничего этого, покуда сам себя не нашел. А без примет ничего не найдешь, только впустую растратишься.

— За хлеб благодарствуй. — Мирко аккуратно собрал на ладони оставшиеся крошки и отправил в рот. — Антеро, будь милостив, расскажи про знак, коли хочешь. А я тебе про себя да про дорогу на север взамен поведаю. А? — обратился он к гостю. — Все одно, я уж не засну теперь, да и у тебя сна ни в одном глазу.

— Хорошо, послушай, — согласился тот, достал из мешка теплый плащ, запахнулся в него и начал с того, как лет двадцать назад они с дедом, собирая в болотной глуши целебные травы, забрались далеко на северо-восток от деревни.

— Там, в глуби, болото — не чета этому. Черная топь кругом. Это дед мой только и мог там ходить, — рассказывал хиитола неторопливо. — У него как чутье было на тропы. И вот, вышли мы на острова, где никто не селится и люди куда не заходят. А если и бывают, то лишь за травами целебными, каких нигде более не сыщешь. К нам в деревню однажды мудрый знахарь — полянин из Радослава — заезжал. Уж где он только не был: и в Арголиде, и за Камнем, и к степнякам захаживал, и к людям, которые огню поклоняются. И вот прослышал о четских болотах и к нам явился на те травы поглядеть. Долго их в руках вертел, все головой качал, сказывал, что великая целебная сила в них есть, и просил на острова сводить. Еще говорил, что травы те очень древние, и по всем прочим краям, где когда-то исстари произрастали, они повывелись, а вот в Чети зачем-то остались. Снадобье из этих трав, и вправду сказать, дивное: раны излечивает такие, после каких и выжить, кажется, невозможно, а еще и лихорадку, и простуду, и иную хворь одолевает. И от похмелья помогает, — ухмыльнулся рассказчик. — А еще они не только тело — душу бодрят. Знамо дело, иной раз так паскудно бывает, а кинешь щепоть сушеной той травы в кипяток, и такой дух пойдет благостный, что легко вдруг все кажется, будто горы свернуть можешь. Только вот печаль потом является, — он потеребил пальцами бороду, вздохнув, — светлая такая, как не отселе. Так вот, — спохватился Антеро. — Пошел тот лекарь с моим дедом и еще с одним мужиком из тех, что лучше всех топи знали, на острова. А вернулись дед и мужик тот без лекаря. Сказывали, три дня и две ночи он как зачарованный ходил, каждое дерево и травинку чуть не обнюхивал и все просил их рассказывать, от какой хвори то да от чего это растение излечить способно. И даже надумал на себе их проверять.

— Как это «на себе»? — изумился Мирко.

— А вот взял нож да как полоснет себя по руке, аж белый весь стал. Да не просто так, а самый старый, ржавый да грязный нож выбрал, да еще смочил его гадостью какой-то. Посидел немного и говорит деду, что, дескать, худо ему, пускай они снадобье из тех трав ему готовят, потому желает он испытать, как действует. Ну, дед смекнул, что к чему, да и видит: тому и впрямь вовсе худо. Мигом они все сготовили и подают мудрецу, а он уж и не белый — синий стал, пена на губах. И что думаешь? Через час как новенький оказался, а через два от раны только рубчик остался.

Так они время и проводили. А на третью ночь стали укладываться. Порешили, что сперва мужик наш будет сторожить, после — лекарь, а до света — дед. Мужик свое отстоял, разбудил лекаря. Тот мужчина был ладный, собой пригожий, не старый еще, хоть и седой весь, — да еще бы: полмира обошел, и с ножом управлялся ловко, и в охоте толк знал. Ну вот, подсел он к костру, вытащил свои пожитки ученые — свитки, какую-то палочку достал хитрую, чтобы писать, значит, — и за работу принялся. А мужик спать устроился.

Деда-то моего будить не надо было, он сам всегда поднимался, когда хотел. И вот, встал — уж небо на восходе посерело, — а ученого-то и след простыл! Только свиток пустой остался, и в начале записано что-то. И знак непонятный нарисован. Дед мой грамоте не разумел, а после хиитола-колдун в деревне прочел, что, мол, меня не ищите, с теми ухожу, кто издревле тут обитает, а когда вернусь, то неведомо. И деньги все, что при нем были, деду и мужику тому оставляет. А знак такой — колдун сказывал — на камне высечен, что на островах тех есть. Другой старый колдун, который туда добирался, его видел. Наши тогда для порядка еще поискали по лесам, только не нашли ничего и домой воротились.

Антеро поднялся, подбросил хвороста.

— Ты не опасайся. Здесь места чистые, в смысле люда. Да и так… — Он повертел неопределенно пальцами. — Можешь костер открыто жечь, не обманешься.

Он вновь устроился на мешке и продолжил повествование:

— Так вот, пришли мы на те острова. Дед меня сразу на место привел, где знахарь пропал, а там еще их шалаш остался, из прутьев сплетенный. Трава, конечно, сгнила, а остов уцелел, мы его заново травой покрыли — славно вышло. А потом стали травы собирать да сушить. И, веришь ли, нет, такой покой в том месте, так дышится вольно, будто травень-месяц вечный вокруг, только печаль эта самая не отпускает.

И сам вот сказал: «травень», а вроде как и осень, как звенит что-то неслышное в воздухе, точно вот-вот журавли закурлычут. А после пошли мы камень смотреть — он в самой сердцевине тех островов. Как через

лес пройдешь — мы с полудня подбирались, — сразу луг широкий и вид на болото и на другие островины. Трава на лугу рослая, густая, цветы разные, и обычные, и диковинные. А посреди луга камень стоит, серый весь, светлый. И глядя на него, понимаешь, берет, что все там из тех древних времен, когда и боги еще не родились. И все вокруг, кажется, и растет, и цветет, и пахнет, а словно пыль тысячелетняя легла густо-густо. Даже воздух какой-то нездешний, и солнце не то. Да, а камень тот велик, в три человечьих роста будет. С трех сторон — валун-валуном, а с севера стесан ровнехонько, как ножом по маслу прошлись. И высечен — как хиитола-колдун и говорил деду — знак. А выглядит знак тот…

Антеро вскочил, разровнял землю возле огня, чтобы видно было в темноте, взял ветку и принялся чертить. И увидел Мирко то, что и ожидал уже увидеть: на земле появился тот самый символ, что был и на ожерелье каменной богини, и на дядиной повязке, и в голубой заветной бусине.

— Вот, — рассказчик опять вернулся на место.

И тут мякша протер на всякий случай глаза и опять уставился на клочок ровной сырой земли, где, выводя знак, только что сидел на корточках Антеро. Рядом с рисунком четко отпечатался… Нет, не след человечьего сапога, но кабанье копыто! У Мирко холодный пот выступил на лбу: Отец-Небо, Ночь-богиня, защитите, сохраните! Не всякий раз встреча с лешим грозит чем-то худым, только кто же знает, что у него на уме? До света еще долго!

Но покамест Антеро-леший (Антеро — так звали в сказках хиитола древнего великана, который почти весь ушел в землю и спал сотни лет) вел себя как нельзя по-человечески. Мирко еще раз покосился на след копыта, но собеседник, кажется, не заметил его беспокойства, увлеченный своей историей. Зачем только тешит он Мирко враньем этим? Или сам тешится?

— Вот, поглядели мы на знак и дальше пошли, на следующий остров. Там мы с дедом разделились: он направо пошел по берегу, а я налево. И набрел я на грибное место: прямо один за другим грибы встали, и все как на подбор, будто кто их сажал. И трава ровная такая, будто косили. Я было покричал деда, но он далече ушел, и холм нас высокий разделял, да дед на ухо туговат стал под старость. Словом, — продолжал лешак, — принялся я те грибы прямо в котомку складывать, лукошка с собой не было, да так разохотился, что про все забыл. А как разогнулся, поднял голову-то — смотрю, а из леса мне навстречу человек вышел. Стоит и смотрит на меня, усмехается. Да не простой человек, а небольшого роста, как дите лет десяти от роду, от силы два с половиной локтя в нем было, только вовсе взрослый. Румяный, круглолицый, щекастый, бородка такая, как ругии носят, волосы курчавые, золотистые, глаза голубые. Во что обут — не приметил, трава закрыла. А одет — в рубаху голубую, штаны зеленые да куртку желтую, безрукавку — не по-нашему, с пуговицами медными. И улыбается, главное дело. А мне-то не до смеха стало, потому как рядом с мужичком такая зверюга рядом сидела собака — не собака, волк — не волк, только как она пасть разинула-зевнула, у меня от вида зубов тех душа в пятки ушла!

«Ну, ты ври, да не про все, — подумал Мирко. — Какая у тебя душа, нечистая ты сила! Пень ты корявый, а у пня какая душа!»

— Шерсть черно-серая, только на морде до лба белая полоса. А ну, думаю, как спустит сейчас, и шелохнуться не успею, не то что нож вытащить. Но смотрю, мужик не сердитый: взял свою зверюгу за ошейник — а она в холке с мужика как раз ростом — и ко мне, только палец к губам поднес, чтобы я не заорал, значит.

А я стою, ни жив ни мертв, жду. И вот, подошел он, пес его меня обнюхал, сел рядом с мужиком, а тот посмотрел на меня хитро снизу вверх, руку в карман, что на поясе висел, запустил и вытаскивает оттуда бусину — голубую такую, круглую, красивую. Из чего ее сделали, я так никогда и не уразумел.

А на бусине золотом ярким тот самый знак горит, что на камне высечен. Переливчато горит, красиво. Положил он эту бусину на ладонь и мне протягивает, и кивает так — возьми, мол! Ну, что поделать? Взял я бусину, в карман сунул, а сам на него смотрю и не понимаю ничего. А мужичок опять улыбнулся и рукой махнул — ступай, дескать, отсюда, да не оборачивайся.

Ну, поворотился я, а мужик кивает и рукой делает: так, то есть, так! Я и пошел вниз к берегу, да побыстрее. Вдруг, думаю, это и не человек вовсе, а оборотень какой, только у края поляны не сдержался, обернулся. Смотрю, они все так на месте и стоят — и мужик, и пес его. Мужик еще раз рукой махнул и крикнул что-то. Только язык-то чудной, непонятный, на нем только хиитола-колдуны молвить умеют, да и то — один мне сам сказывал — уже не все понимают, что говорят. Твердят как заклинание, да и все. А всего того языка уж никто не ведает.

Так вот, крикнул он это напутственно, по-доброму — и пропал, как не было. Я уж не стал судьбу пытать, пошел скоро дальше по берегу, пока с дедом не встретился. Рассказал я деду все — уж он на меня глядел-удивлялся. Вид-то у меня, должно быть, знатный был: мокрый, глаза выпучены, весь встрепанный. Думал, смеяться станет. Но дед выслушал только и говорит, что и вправду, живет такой народ на болоте, давно уж живет. Ни с кем они не якшаются и мало кто их видел, а уж чтобы рядом оказаться, как мне привелось, такого и не упомнит никто.

Мужик тот, что вместе с дедом и знахарем на острова тогда хаживал, еще раз потом туда отправился, так чуть стрелу в лоб не получил, когда погнаться решил за таким человечком. Хорошо, что ума хватило остановиться.

«И мы на рожон не полезем» — так дед сказал. Те люди неспроста скрытно живут, знать, не хотят никого до себя допускать. Ну и не надо, нам-то что, худо ли? Пусть живут, как желают. Травы собирать не мешают, и на диковину тутошнюю — камень — смотри сколько влезет. Чего еще?

Обошли мы еще два острова, ничего особенного больше не нашли, только что на одном озерцо было — прозрачное все, черное, по берегам кувшинки. А на другом бережку пристань дощатая и лодочка-плоскодонка. Дед порешил, что это тех людей добро и земля их здесь. И ушли мы оттуда, чтобы им не досаждать.

— А ты после еще на этих островах бывал? — спросил Мирко, с удовольствием и облегчением заметив по звездам, что ночь перевалила за середину. Леший казался вполне приличным, хм-м, человеком, но след кабаний никуда не исчезал.

— Нет, не довелось, — вздохнул лесовик-Антеро. — Но чудеса-то после начались. Бусина та не простой оказалась.

Тут только Мирко осенило: увлеченный рассказом о маленьком народе, он упустил как-то из вида голубую бусину, что заполучил его новый знакомый на островах среди топи. Вот оно как выходит! Интересно, сколько ж таких бусин по миру ходит, коли едва нашел, обрадовался, а у первого же встречного подобная в кармане! Или же леший ее потерял, а Мирко отыскал невзначай?

Сомнения его вскоре разрешились. Антеро самозабвенно продолжал, хоть и вел речь по-прежнему неторопливо, как и все хиитола.

— Да, не простой! Я, как на стоянку воротились, долго ее в руках вертел, рассматривал. И вот, глядь, а в бусине, хоть своим глазам не верь: облака плывут, и вроде земли какие-то видны — будто ты птице небесной уподобился, высоко-высоко взлетел и паришь, сверху все озираешь. И что увидел — и тогда, и потом, сколько ни глядел, — все одно: холмы. Много холмов: высоких, низких, круглых, продолговатых, с лысыми макушками и лесом — всяких. Лес все больше сосновый. Меж холмов реки текут, петляют. Одна довольно большая, и вся будто желтоватая — верно, от песка и глины. Потом еще пашни рассмотрел, пажити, деревеньки. На севере еще одна река большая блеснула, а дальше, на севере, леса уж обрываются: деревьям холодно, пустоши травяные начинаются.

Потом — годы уже прошли, взрослым парнем стал — людей мне бусина показала. Добрый народ, по правде живут. Зимой мне бусина зиму казала, летом — лето. И понял я, что путь мне туда лежит, в те края, и жить мне там. Бусина не всегда, правда, картину кажет, но за эти полтора десятка годов я много чего уразумел. И что больше всего не по нраву мне: катится с полуночи муть какая-то поганая и житья не дает, как червь дерево изнутри подтачивает — незаметно, едва, а потом и нет дерева, труха одна.

— Так это ж наши Мякищи! — не вытерпев, выпалил Мирко.

— А, — улыбнулся чему-то своему Антеро. — Понял, уразумел-таки. Вот и решил я, что судьба мне быть там. Пусть смури этой мне и не одолеть, но там буду, где мне место, — а это и значит счастье, по-моему. А ты говоришь: «Какое там счастье?»

Всего, что я в бусине перевидал, сейчас недосуг пересказывать, долгонько получится. Но я каждое виденье помню: ночью разбуди — до мелочи распишу. И стал я людей мимохожих расспрашивать, где такая страна. Они и опознали Мякищи. Начал я туда собираться, готовиться—не легко ведь уйти из родных мест. Это ты небось и сам понял.

— Я год, почитай, собирался-маялся, — откликнулся мякша.

«Надо ж, леший, а будто его и впрямь тоска гложет!»

— Ага, — опять протянул хиитола любимое присловье, — а я — три года. И раньше бы ушел, да ждал, пока дед отойдет. Его не проводив, не мог уйти. Знаешь ли, я не болтун, не смотри, что про все так запросто сказываю. Ты — человек мимолетный, вряд ли когда еще свидимся, а дома-то все иначе! Так вот, рассказал я все ж кой-кому про бусину, и кто бы в нее ни глядел, ничего увидеть не мог, кроме разве теней смутных. Иные посмеивались надо мной, чудаком звали. А вот дед, тот увидел, да только ему и вовсе странное место показалось, никто о таком не слыхал даже. Будто большущее озеро, старое да мелкое, зарастает уже. И лежит оно в песчаных берегах, холмами встающих, а вокруг, сколь око объять способно, всюду хлябь морская. Ты вот море видел? — обратился он к Мирко.

— Я не… — начал было тот и осекся.

«А в бусине что было?» — словно откуда-то извне прозвучал внятный голос, чистый, точно литой колокол.

— Ясно, не видел, — на свой лад понял Антеро. — И я нет, и дед не видел, а тут на старости сподобился. А посреди озера — две высоченные скалы, корявые все такие, ветром изъеденные, точно два столба. Меж ними — пролив широкий. И все виделось деду, как солнце — красное, точно у нас в листопаде-месяце, — в море садится, как раз промеж тех столбов. Красота, говорил, несказанная! А небо какое было над тем озером! Здесь такого точно не увидишь, не придумаешь.

— Солнце, говоришь, дед твой видел там? — промолвил Мирко, позабыв про осторожность. Сам-то он солнца в бусине не нашел, светил знак!

— Да, солнце. — И леший уставился на Мирко, удивленный внезапным вниманием именно к появлению в бусинных небесах солнца. — Ну вот, здесь и сказочке конец. Умер дед по весне. Собрался я в путь — вот, иду. Только бусина запропала куда-то, два месяца не могу найти. Где только ни искал! Но ничего не поделать, — рассудил Антеро, — она свое дело сделала, цель мне указала. Может, кому еще послужит? — Он сладко зевнул, глядя на небо. — Ну что, почивать будем? До света уж недолго, но и отдохнуть не во вред — завтра нашагаемся.

— А сам ты солнце в бусине видел? — Мирко смотрел прямо в глаза Антеро. — Или что другое там сияло? — И он перевел взгляд туда, где в костровом отблеске лежал вычерченный на земле знак, казавшийся Двигающимся, играющим изгибами от пляски теней

— Ты почем знаешь? — глухо, после тяжелой паузы вопросил тот, перехватив взгляд Мирко.

— Я эту бусину нашел, когда яму для костра копал. — И Мирко повел свою речь, поведав ошеломленному собеседнику все, что он чувствовал и чем жил, все, что случилось и за последний год, и за последние три дня, и о старом Веральдене, о скверном северном мареве, о дяде Неупокое, о себе, о тайном знаке и колдунах-хиитола, о своем походе и о каменной богине. Об одном лишь смолчал: о том, что его, Мирко, поцелуй остался на ее губах.

— Бусину, вот, на, возьми. Твоя она. — Мирко встал и прямо над горящим костром протянул ладонь, на которой лежала загадочная голубая капля.

Но Антеро внезапно спрятал руки за спину, будто боялся, что они сами сделают то, что неугодно его душе.

— Вот оно как вышло-то, — глядя куда-то в сторону, выговорил он. — Нет, не возьму я ее теперь. Коли от меня ушла — твоя она. Да, — продолжал он с трудом, как об ушедшей к лучшему другу любимой жене. — Значит, мне она путь указала и деду, теперь твой черед. Я уже знаю свое место на белом свете, дед, должно быть, в ином мире свое увидел, а тебе еще искать надо. Я десять лет все выспрашивал, гадал, где такая земля. А ты разве хочешь взглянуть и бросить? Нет уж, коли сама судьба тебе в руки ниточку дала, ее и держись. И береги, не рви не подумав.

Он встал и окинул взглядом восход:

— Пора, однако. — И потянулся за мешком. Мирко молча слушал его, катая бусину в ладони.

— Постой, — молвил он и прихватил Антеро за руку чуть выше локтя.

Хиитола попытался выдернуть руку, но понял, что если сделает это, тотчас окажется лежащим лицом вниз.

— Пусти, — сказал лесовик покорно. — Никуда не денусь. Что надобно?

Мирко нехотя отпустил, но Антеро ясно понимал, что дернись он в сторону, конец будет тот же — парень, видно, был мастак подраться. Знал бы Мирко, сколь незаслуженно высоко ставил его умения хиитола!

— Не много, — хмуро ответил мякша.

Он почуял непонятную недоговоренность, неправильность в том, как если бы они вот так бестолково разошлись.

— Погоди, не уходи. Во-первых, я тебе дорогу скажу до Мякищей. Леса впереди дикие, дней десять шагать придется, спросить не у кого будет. И еще, посмотри-ка, чей это след вон там, рядом со знаком, что ты давеча чертил? Вечор его тут не было.

Мирко отвел глаза. Ему вовсе не хотелось выяснять все до конца. Ну, пускай леший, и что? Один хлеб ели, квас пили, и бусину он отдал, и худа не сотворил. Все так, но Мирко не верил. Не верил в бескорыстие судьбы и, как видавший виды пес, ждал удара с любой стороны и в любое мгновение, даже когда гладят по шерсти.

Антеро, и без того невысокий, сгорбился еще сильнее и побелел.

— Увидел, догадался, — прошептал он.

И, словно отрешась от чего-то, повернулся без боязни к Мирко лицом. В глазах его плыла смертная тоска.

— Догадался, значит, — повторил Антеро.

— Догадался, — кивнул Мирко. На сердце было смутно.

— Что ж, смотри.

Антеро с пасмурным видом опустился на траву, стащил зачем-то сапог и протянул Мирко.

— На подошву-то погляди, — безрадостно молвил он. И вдруг так и покатился со смеху.

Ошарашенный Мирко повернул сапог подошвой и сам сел, выронив обувку и кашляя от хохота.

На подошве с помощью нарочно устроенных маленьких выступов и тонкого прочного ремешка, незаметного в темноте, был приторочен тонкий срез настоящего кабаньего копыта! Так вот почему столь неторопливо и чинно передвигался Антеро. Но как же ловко выучился он ходить, что Мирко и не приметил ничего! Правду сказать, ночь была темная, а ноги Антеро укрывал. Да и разве не должен был леший, и в сапогах будучи, оставлять звериный след? Но до чего же хитер! Так провести, так разыграть! А еще, говорят, от хиитола и улыбки не дождешься, что кровь у них рыбья!

Наконец Мирко, еще икая после нежданной потехи, нашел в себе силы спросить:

— На что ж тебе копыта понадобились, чудило?! Отсмеялся и Антеро.

— Это меня дед обучил. Хитрость такая, чтобы по следам не отыскали. Ежели копыта еще и о свинью потереть, то не всякая собака допытается, кто прошел. Не хотел я, чтобы дома догадались, куда я направился. А ты думал — леший! Ага?!

Они опять зашлись от хохота.

— Нешто есть кому за тобой гнаться? На полночь-то? — удивился Мирко, отсмеявшись.

Антеро стал серьезен и буркнул только:

— Есть. Было, то бишь, — всем видом своим давая понять, что говорить о сем не желает.

— Ну и славно, — с облегчением выдохнул мякша. — Теперь поедим давай, да я тебе про дорогу сказывать стану.

Край солнца уже показался над лесом, когда они обменялись наставлениями о дальнейшем пути. Мирко не знал, какую именно деревню видел в бусине Антеро, но показал, как коротко выйти к берегу Плавы — той самой реки с водой песчаного цвета. А хиитола указал ему ближайшие деревни и дорогу к Хойре.

— Дай мне еще разок в бусину посмотреть, — попросил Антеро напоследок, когда они стояли под старой сосной на розовом утреннем солнце.

— Смотри, конечно. — Мирко отдал бусину.

Хиитола поднес ее к правому глазу, левый прищурил, смешно сморщил лицо и разглядывал, иногда поворачивая слегка игрушку.

— Да, все правильно, — радостно и просто сказал он, возвращая бусину обратно в ладонь Мирко. — И знак так же светит — играет. Хорошо! Ну что, прощаться станем?

— Пора, — согласился мякша, но тут вспомнил еще об одном. — Хотя постой, еще безделица есть. — И он показал Антеро другой кабаний след, найденный вчера под вечер.

— Это тоже твой? — обратился он к хиитола.

Тот присел, затем прилег, чуть не принюхался, рассматривая след, а потом поднялся, удивленно разводя руками. Его волнение передалось невольно и Мирко.

— Ну что?

— Ничего не пойму, — пожал плечами Антеро. — Не мой это след, но и не кабан его оставил. А чей — не пойму! — Он досадливо почесал затылок.

— Да, дела, — протянул Мирко. — Ну, не беда, — тронул он растерянного лесовика за плечо, — что нам с того? Сегодня ж и забудем. До свидания, Антеро. Не поминай лихом. Доброго пути тебе.

— И тебе скатертью дорога, Мирко, — отозвался хиитола. — Надеюсь, свидимся еще.

И, помедлив мгновение, он повернулся и пошел по тропе, ведущей на север. Внизу, у кромки болота, он обернулся и махнул рукой. Мирко сделал то же в ответ, и, не задерживаясь более, поспешил по противоположному склону. Птичий народ поднял гвалт и щебет, не умолкающий ни на минуту. Теплый южный ветер гулял по широкому долу, морща мелкой рябью синие лужицы, где отражались кудлатые пушистые облака, идущие теперь к северу, туда, где мерил тропу своими хитрыми, с секретом, сапогами Антеро.

В предутреннем тяжелом сне,

Плывущем черными волнами,

В краю над круглыми холмами

Кружится ворон в вышине,

Чертя смоляными крылами

Тот круг, что уготован мне.

В пустынной неродной стране

Давно остывшими следами,

Тревожа пылью и годами

Укрытый запах, при луне

Крадусь неслышными шагами,

И ветер шерсть топорщит мне.

Ворота в рухнувшей стене

Давным-давно раскрылись сами.

Оскалясь острыми зубцами —

Не то к беде, не то к войне, —

Обломки камня, как резцами,

Сжимают горло тишине.

Вхожу. Здесь тягостней вдвойне,

Чем рыскать дикими лесами.

Великий город дышит снами,

И, как на океанском дне,

Пришелец, я под небесами

Бреду в подзвездной глубине.

И тень моя по белизне

Колонн и плит скользит. Пластами

Известки, краски, письменами,

Построенными по струне,

Она проходит временами,

Что город сей хранит в казне.

Забыв о стае и родне,

Как акробат, над пропастями

Танцую шаткими мостами,

Как пляшет тень на полотне.

За тенью волчьими прыжками —

Вослед. И с ней наедине

Я в город, что сгорал в огне

Стократ, не дивными садами

Проник, но рвами и валами,

Что встретят всякого извне.

«Входите узкими вратами»:

Для волка — узкими вдвойне.

Не золотом в голубизне,

Но под седыми небесами

Иерусалим руин очами

Всечасно — сторожем в окне —

Следит меня и жжет речами.

Но нас не слышат. Мы одне.

О всем скажу на Судном дне.

На тех, кто гнал меня веками,

Ощерясь волчьими клыками,

Я двинусь далее. Зане

Мне прежний знак двумя крылами

Рисует ворон в вышине.

IV. ДИКАЯ ОХОТА

Жизнь редко трубит сбор, но уж если такое случилось — бросай все, принимай меры. И спасайся, ибо жизнь не зовет, но предупреждает. Не воспримешь — настигнут и затопчут.

Кто? Никто не знает, ибо того, кто встретил тех охотников или всадников, никто более не видел. И никто не ответит, да всадники ли это?

Право, разве это важно? Когда настигает быстрая погоня, кажется, легче думать, что это не черное ничто катится по пятам, не странные твари в чешуе и со щупальцами, мохнатыми лапами и фасеточными зенками, но некто в человечьем обличий.

Он должен быть непременно черным, на громадном черном скакуне, из-под копыт которого сыплются огненные искры, сжигающие черным пламенем все, куда упадут. Только лицо всадника невообразимо, а имя — неназываемо, ибо его нет. Нет ни имени, ни коня, ни всадника, ни ужасного лика. Нет ни зверя, ни дракона, ни черного ветра, но есть царство их, и оно вечно и непобедимо. Поэтому — беги! Беги, пока можешь, и не смей упасть! Где-то за горизонтом есть спасительный дальний берег, а иногда — очень редко — он является, как мираж, у самого края земли или на кромке изменчивых вод. Он, конечно, недостижим и необитаем, но там — спасение. Беги!

И снова потянулись болотные версты, прерываемые маленькими низкими островами. Впечатление от встречи с Антеро прошло, и опять вставало перед глазами лицо богини. Казалось, чуть-чуть — и дрогнут черты. Но нет, не ожили.

Черточки, черточки, черточки… Черты, чары уже родного, уже — страшно подумать, но так! — уже почти любимого лица. Интересно, насколько она старше его? В какие прабабки годится?..

Еще думал Мирко о том кабаньем следе, который даже выросший рядом с болотом Антеро не смог распознать. Приглядевшись, они действительно убедились, что ложный след, что таскал на сапогах хиитола, оказался гораздо меньше и отличался по форме.

Но и кабаньим отпечаток этот быть не мог — и Мирко, и Антеро хорошо знали, каков след кабана и что ему сопутствует. Значит, не кабан, и тем более не сохатый или олень. И не Антеро.

Еще один человек, носящий кабаньи копыта? Вряд ли. Лесовик сказывал, что искусство хождения в таких сапогах известно в Чети давно, но используют его по крайней надобности. И еще Антеро утверждал, что всегда отличит след, оставленный ложным копытом, от настоящего. Этот след был настоящий! Так вот и выходит: настоящий, с копытами, да не зверь. Кто таков? Он, леший. Вот кто гулял по острову очень незадолго до их прихода. Может, даже спал в той же ложбинке.

Сейчас Мирко как-то очень спокойно думал об этом. Вал удивительных событий и совпадений накрыл его с головой, и он не заметил, как почти моментально, будто рыба, освоился в новом потоке, ловя тонкими плавниками капризы течений. И коренной обитатель этой непонятной прежде стихии — леший — уже не казался чудом. Тем не менее встречаться с этим обитателем вовсе не хотелось. В середине дня, после небольшого отдыха, Мирко принес Мшаннику еще одну требу — ломоть домашнего хлеба, которым щедро поделился на прощание Антеро. Однако на сей раз болотный хозяин промолчал.

Разумеется, как и всякий уважающий себя мякша, он знал, как поступить, чтобы не попасть под чары лешака: переодеть обувь не на ту ногу, перестегнуть одежу, шапку вывернуть, поплевать, поругаться и всякую иную дурость учинить. Мирко был убежден, что это глупость, но коли она была проверена и необходима, надо ей следовать. И он, и друзья его делали так и, заблудившись, казалось, безнадежно, выходили из самой густой чащобы. И ночевали они в лесу, и избегали лесного пожара, и много еще полезного это приносило. Но то был все же свой, мякшинский, холминский леший, с которым замирялись селяне не один век и жили, почитай, бок о бок. А что взбредет в голову здешнему, со здоровенным кабаньим копытом? Оставалось надеяться на Мшанника, который всюду был один — от Снежного Поля до Вольных Полей, потому как все воды земли соединены, хоть и невидимо. Значит, и все болота тоже. Болото — живое болото, а не мертвая гарь — всегда, несмотря на кажущуюся унылость, было дружелюбнее леса, хотя раззяв могло наказать беспощадно.

Мшанник не дружил с лешим, который любил напакостить по мелочи, покуражиться, напугать. В лесу он был не хозяином, а жителем. Мшанник и на болоте главенствовал и был строг. Леший мог уронить на голову тяжеленный сук, расставить ягодные кусты так, чтобы завести в непролазное урочище вроде заросшего оврага, из какого не всякий опытный лесник выберется. Леший мог подставить под ноги жесткий корень или прикрыть травой глубокую ямину, мог заставить двигаться грибы и даже деревья, кидаться шишками, сыпать в глаза труху.

Мшанник всегда честно выставлял знаки: здесь — опасно, здесь — ступай, и мог укрыть того, кто знает болото, получше густых зарослей. Он щедро отдавал ягоду и птицу, сберегал на островинах удивительные Цветы и травы, взамен прося одного: уважения. И уж он-то не позволил бы лешему долго безобразничать. Да на болоте леший и не мог оказаться перед носом у человека внезапно и обойти запросто не смог бы: место ровное, открытое, видно далеко, не спрячешься за стеной деревьев и не пойдешь куда угодно — даже леший не минует топи.

Размышляя так и этак, насвистывая всякие песни и сочиняя на ходу разную чепуху, мякша приближался к южному краю болота. Все было славно, но в одно неуловимое мгновение что-то переменилось, и Мирко почуял это, как чует малейшее изменение собака, даже будучи крепко спящей. Казалось, сам воздух стал другим — более прозрачным, что ли, а вернее — призрачным. Очертания стали отчетливее, предметнее, вещественнее, краски — насыщеннее, а звуки смолкли! В одночасье, хотя солнцу еще далеко было до заката, сошел на нет птичий гомон, и даже букашки, жуки и кузнецы как провалились куда-то. Мало того, пропал неизменный комариный звон! И ветер, и без того слабый, улегся. На равнину опустилась тишь.

«Уж не гроза ли надвигается?» — подумал Мирко.

Но нет, небеса оставались чисты. Приближение грозы заметно, даже когда она скрыта за горизонтом, по невнятной, почти неотличимой перемене цвета неба и веса воздуха.

Теперь приближалось иное. Повеяло ледяным мертвенным сквозняком. Ни с севера, ни с юга — повеяло ниоткуда. Стало зябко и тревожно, тоскливо невыносимо, словно поднялись тяжкие веки и чей-то взгляд пригнул, склонил любую непокорную волю. Мирко, не понимая, что такое творится с ним и вокруг, оглянулся и, не найдя ничего, в надежде поднял глаза к солнцу. Оно одно сияло, как прежде, и никакой холод не мог нарушить его золотой сверкающей правды. Мирко почувствовал, что он не одинок, но доброе светило было высоко, а осознание неизвестной опасности, чего-то враждебного было совсем близко.

И вот серебряно-чистый, но зловещий и торжествующий голос рога пронзил простор. Тут же из недальнего уже леса раздался ответ: в последнем, безнадежном и слабом в сравнении с нездешней мощью рога, но упрямом несогласии возражал неведомому протяжный тоскливый вой.

Мирко мгновенно понял, что здесь, на открытом месте и в одиночку, он не сможет противостать страшной силе прорвавшего незримую границу другого мира. И ни солнце, ни Мшанник, ни какая иная стихия не защитят его, поелику способны лишь блюсти устоявшийся порядок, но не противодействовать. Союза теперь надо было искать с такой же, как и он сам, тварью из плоти и крови. И жестокий, беспощадный и злобный враг — серый, ненасытно прожорливый клыкастый зверь ныне звал тех, кто еще имел волю, к себе, ибо чуял то же: остаться одному — значит сгинуть.

Мирко со всех ног бросился к лесу. Единственное, чем выручил Мшанник, так это постелил ровненько забывшему осторожность мякше верную тропу.

Как по мановению, из ничего, из пустоты вдруг явилась погоня, и какая! Целая стая — а иное слово было бы неподходящим — всадников на огромных и быстроногих разномастных лошадях стремительно летела по болоту. Плащи развевались от дикого бега, тускло блестела серебряная упряжь, сверкали ослепительно шлемы и отдаленно слышалось бряцание брони. Лица наездников были закрыты забралами или наглазниками и оттого неразличимы. У кого в руках были сабли, у кого мечи для конного боя. Но самое неимоверное заключалось в том, что стремились они прямиком по топи, где и обычный пеший не то что не пройдет — не проползет даже. А тут боевые кони несли воинов в тяжелых доспехах. Разве призраки способны на такое, но эти не были призраками! Только холодная сталь может звенеть, храпят только живые кони, только человечье дыхание заставит петь огромный рог. Но они не были и людьми! Мертвая злоба и нелюдская тоска стлались перед ними в такой же безудержной безумной гонке.

Мирко бежал, как вряд ли когда-нибудь бегал прежде и вряд ли когда еще пустится бежать после. Но медленно, мучительно медленно лилась под ноги плотная уже полоса болотной тропы. Все чувства обострились настолько, что Мирко различал и запоминал каждую веточку, выбоинку, травинку или камень, попадавшиеся на пути. Хорошо хоть, он догадался сбросить тяжелые сапоги, и теперь босые пятки звонко шлепали по тугой земле.

А всадники приближались! Оглядываясь время от времени, Мирко видел, что впереди всех был высокий седобородый воин в синей войлочной шапке с широкими брылами, надежно закрывавшей в непогодь от дождя и снега лицо и затылок. Как ветрило хлопал порой его просторный темно-синий плащ с серебряной фибулой, искусно, должно быть, сделанной, а прямой длинный меч указывал прямо на левую лопатку бегущего человека — Мирко ощущал это, пусть наездник и был пока вовсе не рядом. Лицо вожака скрывала железная маска, но даже сквозь узкие ее прорези можно было увидеть: одна глазница пуста и незряча.

Из груди у Мирко вырывалось хриплое дыхание, ноги подгибались, но продолжали работать в бешеном ритме, сердце прыгало, чуть не переворачиваясь вверх тормашками.

«А вдруг они колдуны, да чары какие напустят? — мелькнула мысль. — Тогда конец».

Он еще мог бы зайцем отпрыгнуть в сторону, увернуться от одного-двух ловцов и даже метнуть нож или попытаться сдернуть преследователя с седла — дядя Неупокой учил такому, — но против колдовства был бессилен. Да и какой земной колдун смог бы воспротивиться пришлецам из неведомого мира, кому и погибельные трясины нипочем.

Расстояние, разделявшее беглеца и погоню, все ж было довольно велико, хоть и таяло, как лед в кипятке. Мирко знал, что может успеть добежать до края болота прежде, чем его настигнут. А там… Что такое спасительное было там, он не ведал, но чувствовал его присутствие. Или это просто грезилось? Но молодое тело, пренебрегая сомнениями, боролось за жизнь до последнего.

«Отец-Небо, Земля-Мать, и ты, помогите, коли в силах!» — взмолился он, обращаясь помимо родных мякшинских богов еще и к той, которую почитал теперь за богиню.

И дышать сразу стало легче, ноги стали упругими, и Мирко, весь обратившись в бег, припустил не хуже гончей собаки.

В ответ раздался яростный глас рога. И вновь из ничего, среди белого дня, из прозрачного предосеннего воздуха возникли черно-серые тени огромных псов с глазами, тлеющими красными угольями, а впереди, по сторонам от вожака, пластались над вереском и травой в невиданном доселе беге два диковинных зверя, похожих и на собаку, и на кота. Больше все же на кота, но на какого! Эти хищники были втрое крупнее рыси, ловкие, пятнистые, с жуткими клыками в оскаленной пасти и длинными, острыми когтями. Их круглые уши были прижаты, хвосты, словно рули, не давали сбиться с верного направления. Было понятно, что такие кошки умеют и настигать, и убивать. Морды зверей, туго обтянутые кожей, не выражали ничего, но зрачки тлели тем же злобным красноватым огнем. От этих было не уйти, и только близкий уже берег оставлял малую толику надежды.

Новый протяжный, тоскливый вой полетел в пространство, и навстречу Мирко из прибрежных кустов боярышника выступил могучий зверь. Темно-серая густая шерсть, серебристая у шеи, на холке грозно встопорщилась, хвост был опущен, и только кончик его нервно подрагивал. Волк, стоявший левым боком, повернул в сторону трясины широкую лобастую голову с длинной узкой мордой, сверкнул острыми огнями глаз, разинул черную пасть с крупными белыми клыками — и вновь скорбный вой прокатился над равниной. В нем были и звериная злоба, и ненависть к племени охотников, и угроза, исходящая от сильного и уверенного в себе самца. В нем слышались вызов судьбе и тоска по далекой волчьей родине — круглым, заросшим кустарником холмам и густому тростнику речной долины, по белым камням обвалившейся пещеры на склоне, где волчица устроила логово. Тоска по холодной звездной ночи, когда звенит под сильными лапами заиндевевшая трава, и единственный полновластный хозяин пустоши — он, Великий Волк, стоящий на страже между мирами живых и мертвых.

Так говорили мякшинские легенды о родине волков, что была некогда на северо-западе от Промозглого Камня, в холмистых пустошах. Была, но вот пришел в мир человек и принес с собой зубы из железа, прочнее и губительнее самых больших клыков, и появилась свистящая смерть, настигающая издали на бегу. Затем легкий плуг распахал склоны, а тяжелый колесный — речные долины, потом из белого камня сложили изгородь, за которой поселился человек и его собаки, конечно, не такие сообразительные, как волки, но беззаветно преданные хозяевам.

Только сейчас Мирко было не до древних легенд. Ему пришлось выбирать: или свирепый серый враг впереди, или дикая охота за спиною. И он выбрал: вперед!

На одном дыхании пролетел он последние полсотни саженей, а волк и головы не повернул, пропустив запыхавшегося человека мимо. Жилистое тело хищника подрагивало от возбуждения, широкие передние лапы крепко уперлись в землю, задние напряглись для возможного страшного прыжка, крепкая грудь ровно вздымалась. Он был готов к бою и не желал отступать. Мирко понял, что волк защищал свой участок леса, где был хозяином, где неподалеку его дом, волчица и маленькие щенки. Он не терпел псов и не мог допустить их в глубь чащи, спасительная стена которой была рядом — достаточно пересечь неширокую опушку, а там уж мякша сумел бы убежать. Для всадника на полном скаку густой ельник непреодолим, а от собак — Мирко это знал, он сумел бы отбиться.

Но неизвестные пятнистые звери могли оказаться большей опасностью, чем сами охотники. И еще Мирко понял, что не сможет оставить волка одного, этого нельзя делать ни в коем случае — это равносильно предательству. Волк мог запросто опрокинуть его, уставшего от бега, перегрызть глотку и скрыться в лесу гораздо раньше, чем кони достигли бы кромки болота. И зверю не надо было бояться преследования, ведь охота шла за человеком, а не за ним. Но волк сохранил совершенно бесполезную для него человечью жизнь, подставив под мечи свою.

Дальше Мирко уже не раздумывал, да это было и невозможно, ибо конные подошли совсем близко. Мирко не слыл за первого стрелка у себя дома, но здесь добыча была, почитай, рядом. Одного он не делал никогда прежде — не стрелял в человека. Вернее, стрелял, конечно: дядя Неупокой, закрывшись щитом, велел Мирко бить в него настоящими калеными стрелами, а потом и вовсе отбрасывал щит и показывал свое искусство, отражая стрелы широким клинком. Но тогда все было не всерьез — не мог же Мирко, сколь ни подзадоривал его дядя, стрелять на убой в родного человека.

И сейчас, в последний миг Мирко дрогнул. Стрела пошла не в грудь бородатого меченосца в синей шапке, а в одного из его огромных котов. Кот, знакомый с подобным оружием, попытался уклониться, но стремительность бега стеснила его свободу, и стрела, как в масло, вошла прямо в горло зверю. Хищник сделал еще один прыжок, но жизнь уже покинула тело, и оно, кувырнувшись, покатилось в траву, мелькнув только бестолково раскинутыми лапами.

Другой кот успел выскочить к небольшому подъему, который делала тропа, и тут нос к носу столкнулся с серым. Волк, хитро вставший за кустом, не был виден с болота, и его появление было неожиданным. Ловкий зверь, грациозно изогнувшись, остановился, повернулся к волку и выгнул спину. Усы его встопорщились, он раскрыл пасть и издал глухое ворчание. Глаза горели яростью, но умный кот понял: исполнять приказ хозяина именно сейчас не стоит. Добыча оказалась явно не та, что ожидалась. Человек, которого надо было всего лишь остановить, повалить наземь и не давать двигаться, дожидаясь хозяина, — гепард был охотником, но отнюдь не людоедом, — стоял дальше. А сейчас перед ним появился другой господин — хозяин здешних мест. Гепард знал, что не проиграет волку в схватке, но он знал также, что не имеет права ее начинать. И еще знал, что не выиграет. Однако ослушаться приказа того, что в синей шапке, тоже было невозможно. Такого противоречия гепард разрешить не мог и оставался там, где и был, поднимая и опуская усы, то щеря, то прикрывая клыки, и утробно рычал.

Зато разум человека был ясен. Мирко был ободрен первым удачным выстрелом, а еще тем, что погоня оказалась не колдовским видением, перед которым справедливое оружие бессильно. Здесь были хоть и не люди, но стрел они боялись.

А руки сами привычно делали свое дело, и вторая стрела уже лежала на натянутой тетиве. Предводитель был облачен в длинную, до колен, кольчугу, а грудь его прикрывала кожаная перевязь с нашитыми пластинами. У него не было щита!

Мирко, разумеется, не мог равняться ни со степняками, бившими с огромной силой на полном скаку сквозь мелкое колечко, ни с оленными людьми, ловко достававшими выстрелом высоко летящих диких гусей, у него даже не хватило времени снарядить тетивой могучий сложный лук, но и простой, охотничий, на таком расстоянии был для воина, шедшего с открытой грудью, верной смертью.

Стрела, пущенная за семьдесят саженей, с легкостью пробила и кожу, и кольчужную броню, глубоко войдя в тело. По всему, воин должен был опрокинуться навзничь, и конь продолжал бы бег, уже волоча мертвеца. Куда там! Одноглазый бородач только мечом провел, срубив торчавшее из груди древко, и продолжил скачку!

К счастью, перепугаться Мирко не успел. Правая рука выхватила из тула третью стрелу, приладила на дугу лука, натянула и отпустила тетиву — и, как ни жаль было красивого вороного жеребца, стрела пронзила конскую шею и задела жилу, потому что кровь брызнула струей. Животное упало, взлетела пыль, брызги, наездник перелетел через голову скакуна, распластался на миг в воздухе, не выпустив, к слову, меч и пропал. Как не бывало!

У Мирко холодный пот выступил: колдун-таки! Да еще какой! Чтобы вот так, при свете дня исчезнуть, растаять быстрее тумана! Но тотчас же испуг сменился ликованием: он сразил колдуна! Пусть убив коня, но сразил! Воодушевившись, Мирко уже без страха взирал на спешивших за вожаком остальных загонщиков — их осталось тринадцать. И еще псы.

Кот, увидев, что хозяин покинул его, растерялся вовсе и улегся на землю, метая в волка злые взгляды. Лежал он недвижно, только хвостом выделывал замысловатые фигуры. Было ясно, что без хозяина зверь нападать не станет. Не стал спешить и волк. Он тоже понял, на что способен в драке его противник, и хотя челюсти, да и вообще телесная сила, у кота были поменьше, чем у волка, но он имел преимущество в проворстве, когтях и ударе сильной лапы. Волк дожидался собак.

Мирко предоставил зверю ближний бой, а сам-то не собирался ждать, пока ретивые всадники подлетят столь близко, что не успеешь и стрелу извлечь. Уже заметно было, что у одного был шлем колоколом, у другого — округлый, как у дяди, у иного с забралом, у иного с наносником и выкружками для глаз. Кольчуги, дощатые брони, поножи, налокотники, зерцала, мечи — Дух захватило бы при подобном зрелище в другое время. Раньше никогда не доводилось видеть сразу столько богато вооруженных людей. Дядя в своих доспехах, отражающий стрелы, был грозен, но он всю жизнь воевал пешим. Охотники, летящие над болотом, были красивы, как на картинке, да только затеяли они охоту на человека, а тот вовсе не хотел быть пойман.

И Мирко, не мешкая, без заминки, будто занимался этим всю жизнь, уже не задумываясь, что бьет в людей, стрелял. Первый же выстрел пробил правую ключицу воину в иноземном шлеме с бармицей и наглазниками. На лице его были заметны только длинные рыжие усы. Всадник вздрогнул, броня окрасилась кровью, меч выпал — воин, отпустив узду, схватился здоровой рукой за рану. Умный конь мягко умерил бег, свернул в сторону и канул без следа вместе с седоком. И это было последнее колдовское мановение.

Третий, с пробитой лицом, пал, как самый обыкновенный смертный, завалившись в осоку, и конь его помчался вслед за товарищами, но уже один.

Мирко успел сразить еще одного — рыцаря в диковинной броне из цельных пластин, прежде чем остальные десятеро, выстроив полукруг, ринулись на него единым фронтом. Мякша уже не знал, в кого целить — смерть шла со всех сторон. Еще в двоих-троих он бы успел выстрелить, но остальные непременно достигли бы своего.

Волк сцепился с псами, и один из них отползал уже в сторону подыхать, лапа его была перекушена напрочь и кровь поливала траву на поляне. Рычание, хрип, визг, клацанье зубов и жалобный скулеж сопровождали этот бой — неласково хозяин встречал незваных гостей. И волк оказывался сильнее всей своры. Один. Мирко такая удача не улыбалась.

Но бежать к лесу было поздно, и он выпустил пятую стрелу, метя в огромного наездника с длинными светлыми волосами, на груди которого красовалось зерцало с чеканкой в виде сказочного зверя. Стрела раздробила ему колено. Но одновременно, взмахнув руками, ткнулся носом в конскую гриву другой всадник, на правом крыле атаки.

Мирко верил в волшебство и могущество богов, но из войлочного шлема убитого торчала стрела, которая не могла прилететь из ниоткуда. Кто-то пришел ему, Мирко, на помощь со стороны леса. И кто бы это ни был, сейчас Мирко назвал бы его, не задумываясь, родным братом.

Оглядываться, однако, было некогда, и еще два выстрела — один Мирко и второй откуда-то сзади и слева — выбили из седла еще двоих, вырвавшихся по центру: русобородого рыцаря в байдане и ерихонке и молодого, смуглого и черноволосого воина в дощатом доспехе, с изогнутым широким клинком и в необычном шишковатом шлеме вороненой стали с золотой насечкой. Оба пали, если не мертвы, то тяжело ранены.

Далее стрелять сделалось невозможно — погоня выскочила на берег болота. Конные разделились: трое кинулись на Мирко, остальные устремились к лесу, за неизвестным помощником. Мякша отбросил лук подальше, чтобы не затоптали, и выхватил длинный, в локоть, нож — подарок дяди, привезенный из-за Камня.

Одному пешему сражаться против троих витязей на конях невозможно, но что оставалось делать? К счастью, никто из всадников не имел в руках пики или копья — таранный конный удар, известный в землях огнепоклонников, о котором рассказывал дядя, им был незнаком. Увидев, что один из наездников — сухощавый, с открытым бледным лицом, с длинными светлыми прядями, в западном шлеме — отклонился немного вправо от сотоварищей, Мирко резко прыгнул ему навстречу под левую руку. Пока конный заносил палаш для удара с неудобной стороны, Мирко, всю жизнь проведший рядом с лошадьми, ухватился за стремя и мгновенно оказался за спиной воина. Сильно дернул за кусок клетчатой шерстяной материи, который рыцарь зачем-то повязал на шею, и полоснул ему ножом по горлу.

Всадник тяжело осел и завалился на сторону. Левой рукой Мирко скинул тело и перехватил поводья.

Высокий белый жеребец почуял уверенную руку и покорился Мирко. Тот поднял коня на дыбы и развернулся, уходя от кривого меча, уже занесенного голубоглазым черноволосым воином, похожим на белогорца. Мирко успел зайти ему за спину, и помчался от преследователей уже верхом по берегу болота.

Тут он увидел своего нежданного заступника: перебегая от ствола к стволу, ловко прятался от троих конных белобрысый, в чистой вышитой рубахе хиитола. В руках у него был короткий меч, который, впрочем, помогал мало. Жизнь парня висела на волоске. Ясно было, что через минуту ему придет конец.

Худо было и у Мирко. Оставшиеся целыми-невредимыми воины в легких доспехах, знакомые с самыми хитрыми приемами конного боя и скачки, быстро настигали мякшу. Обернувшись, Мирко увидел в руке степняка легкую кривую саблю и вспомнил слова дяди: «Скорее от змеи увернешься, чем от этой кривой гадины». Мирко глянул вниз, на бешеную гонку копыт, и с ужасом понял, что кони его преследователей не касаются земли! Вот почему не страшна им была болотная топь! На пядь, на полпяди, но над землей, шурша и чиркая по траве, неслась погоня, в то время как конь под Мирко скакал резво, но по земле, ступая так же твердо, как все обычные кони.

Заметив впереди нагромождение валунов, непроходимое для лошади, Мирко сумел еще раз развернуться, дать круг и вновь уйти от клинка — сабля степняка рассекла воздух над самым ухом — и бросился обратно. Вот уже вновь близко тот самый скат в болото. Хиитола еще держался, но, видно, из последних сил. А Мирко уже слышал за спиной дыхание и готовился, повернувшись еще раз, метнуть в степняка нож, а там — будь что будет. Сабля пугала его больше.

Спасения не было, оставалось уповать на чудо.

И чудо случилось. Пропела тетива, потом еще раз и еще. Три глухих удара о землю означали, что лучник не промахнулся. Мирко оглянулся. Степняка сзади не было, только с жалобным ржанием склонялся к земле его черный низкорослый конек. Горец остановился, озираясь в замешательстве. Двое лежали между деревьями, а третий, преследовавший белобрысого парня, бросил это занятие и позорно удирал вглубь леса — только валежник трещал под копытами его коня. Но оставался горец, который запросто мог расправиться и с Мирко, и с его союзником.

И тут произошло еще одно чудо. Не успел воин прийти в себя, как из кустов метнулось в длинном прыжке мощное серое тело, лапы ударили всаднику ровно посредине спины, и тот очутился на земле. Железные челюсти сомкнулись на шее, хрустнули позвонки — все было кончено.

Над поляной внезапно стало оглушительно тихо. Волк, изрядно потрепанный и покусанный псами, но победивший, высоко задрал окровавленную морду, и торжествующий, древний, как серо-зеленая трава, как известняковые холмы и белые камни, вой прозвучал над болотом. Это была песнь волчьей победы — победы над врагами, главным из которых было неумолимое время, теснившее его все дальше в лесную глушь. Но сегодня времени пришлось отступить: древний хозяин мира отстоял свои права.

Потом уставший зверь спокойно подошел к лужице дождевой воды и принялся шумно лакать, только длинный красный язык мелькал. Напившись, волк тяжело вздохнул и неторопливой, размеренной рысцой ушел в лес, даже взглядом не удостоив людей, бывших совсем рядом.

Мирко удивляло, что он и сам не испытывал ни возбуждения, ни волнения, ни дрожи в коленях, никаких особенных чувств и переживаний — все было как обычно. А меж тем он убил и ранил пятерых людей да еще двоих нелюдей — он один, ни разу прежде не убивавший.

Белый конь смирно стоял под ним, помахивая длинным шелковистым хвостом. Когда жеребец потянулся было к приглянувшемуся кусточку, мякша, опамятовавшись, дернул поводья и направился к деревьям. Там, собирая обломки искусно сделанного лука, разбитого ударом копыта, сидел и горевал его нечаянный соратник — хиитола-лесовик.

— Спасибо, добрый человек, — приветствовал он незнакомца, спрыгнув с коня. — Если б не ты, лежать бы мне, как вот этим. — Он указал на распростертые тела воинов.

Парень встал и оглядел Мирко. Был он ростом немного выше мякши, широкоплечий, белобрысый, весь какой-то мягкий, даже чуть полноватый, а большие васильковые глаза смотрели удрученно — видно, лук достался ему недешево. Пожав смущенно плечами, парень пробурчал что-то вроде: «Да ладно, бывает».

— Про лук не горюй, — утешил его Мирко. — Вон сколько коней добрых гуляет. На торг сведешь, продашь — и лук будет, а то и меч, да еще краше твоего.

— Меч что. — Тот махнул рукой, однако немного посветлел лицом после такого ободрения. — Мечом я и владеть-то не умею толком. Так, для баловства, да вот, в дорогу. От разбойных людей, — добавил он, посмотрев выразительно в сторону убитых.

— И верно, — поддержал его Мирко. — Что меч против лука? Вон тебе пример лежит.

Оба засмеялись.

— Тебя звать как? Отколе будешь?

— Хиитола я, деревня моя тут, за лесом. Сааримяки зовется.

Мирко аж присвистнул: Антеро был родом из той же деревни. Уж не от этого ли парня хоронился вчерашний гость, надев кабанью лапу?

— А зовут меня Ахти, — закончил тот.

— А я мякша, меня Мирко звать, — представился Мирко.

Глаза Ахти зажглись любопытством.

— Мякша? С севера?

— С севера, отколь же еще? — усмехнулся Мирко. — Давай, Ахти, сперва коней соберем, а после еще поговорим?

— Верно молвишь, — кивнул белой головой хиитола, и они пошли собирать коней, которые уже разбрелись по опушке.

Когда лошади были пойманы — их оказалось девять — и надежно привязаны к деревьям, Ахти сказал:

— Тела-то надо бы того, погрести. Да? — Он, видно, привык говорить на своем языке, поэтому произносил слова не совсем правильно, и речь его звучала странновато.

— Похоронить. Да, надо, — согласился Мирко. — Там, на болоте, еще один должен быть, живой — я в колено ему попал. В седле он не удержался, а вот помер навряд ли.

Они отправились по тропе обратно на болото, высматривая тело, но тщетно. Только на одном «лужку» — пятне зеленой ряски — еще не совсем затянулось синее, под цвет отражавшегося в нем неба, разводье.

— Вот они где, — с мягким акцентом вымолвил Ахти. — И он, и конь его. И как они по такому болоту скакали? Здесь же, как это, ползком не пройдешь, если напрямик!

— Здесь колдовство, Ахти. Я посмотрел, когда те двое за мной гнались: у них кони земли не касаются, если всадник в седле и живой. А как упал или же сразили его — все колдовство пропадает.

— Да?! — поразился хиитола. — А я ведь со страху и не приметил. Они как пошли на меня втроем, так не до того стало — схорониться бы только! Значит, мы колдунов умертвили? А говорят, их обычная стрела не берет и меч не сечет.

— Те, что постреляны да порублены — не колдуны. По отдельности то есть: человек и конь. А вот двое были точно чародеями: я в него стрелу, а он — раз, обрубил древко мечом и дальше скакать. Стал я в коня стрелять. Конь пал, и седок исчез, как растаял.

— Скверно, — согласился хиитола. — Значит, колдовство. Пожалуй, не стоит их в землю зарывать. Да и лопаты нет.

— И у меня нет. Только не в болоте же топить? Люди все ж. Тут, верно, огнем надо. Огонь все очистит, даже такую скверну.

Они стащили тела на берег, что было нелегко. Убитые были мужчины рослые, крепкие, а невиданный дощатый доспех весил без малого пуда два. Мирко сам едва не увяз, вытаскивая его на тропу.

— Куда вот только оружие девать? — спросил он сам себя.

— Схоронить надобно, — ответил Ахти, пыхтевший от натуги, волоча здоровенного русобородого, обликом полянина. — Не будет нам помощи от колдовского меча. Там, чуть подале в лес, я дупло приметил. В него и опустим.

— Ладно. Только вот этот клинок я себе оставлю. Как-никак в честной схватке добыт. — И Мирко указал на палаш, которым едва не зарубил его желтоволосый рыцарь.

Мякша взял меч и почувствовал, как по руке разлилось приятное тепло. Черен так удобно лежал в ладони, словно Мирко отродясь ходил с ним. Холодное железо, неподвластное чарам, хранило в себе частичку души того, кто его выковал и закалил. И был то добрый мастер, не ведавший, не гадавший, в чьей руке окажется сделанное им оружие. Да и что знал Мирко об этом воине? Может, и не всегда носился он по лесам да болотам в дикой охоте с седобородым чародеем во главе, а славным был парнем, сбившимся почему-то с пути. А ведь тоже был человек. Мирко глянул в мертвые светло-голубые глаза. Ничего нельзя было там прочесть — смерть уже поставила на его челе свою печать.

И Мирко, и Ахти видывали прежде мертвецов, посему не испытывали ни боязни, ни брезгливости. Они внимательно осмотрели стрелы, пущенные из чащи неизвестным, кто спас им жизнь и канул бесследно. Парни не поняли даже, откуда он стрелял, поиски же следов ни к чему ни привели.

— Смотри-ка! — воскликнул Мирко восхищенно, с трудом выдергивая стрелу из шеи степняка.

Стрела с железным граненым наконечником была немного короче обычной и сделана из незнакомого светлого, твердого и легкого дерева. Видно, стрелявший человек был невысок ростом, но сколь тугим был тогда его лук! И как велико мастерство, если сумел он без промаха сразить двух защищенных броней воинов, заслоненных к тому ж деревьями и ветвями. И сама стрела была изготовлена так ладно, что знавшие в этом толк Мирко и Ахти не могли найти в ней ни единого изъяна. Ушко стрелы было сделано из голубоватого вещества: камень — не камень, стекло — не стекло. Да это ведь то же самое, из чего изготовлена волшебная бусина, понял Мирко.

Так вот кто спас их из леса! Малый человек! Все сходится: стрельца никто не приметил, следов нет, стрела маленькая, и главное — голубой камень.

— Гляди-ко! — Ахти указал как раз на ушко, так приковавшее взгляд мякши. — Камень голубой. Из него одна знакомая вещица была сделана.

— Что за вещица? — Мирко старался скрыть волнение, да получилось плохо.

— Да небольшая такая вещица, — невозмутимо продолжал Ахти, поглаживая ушко и любуясь красивым камнем. — Пустяк — бусина. Ею один мужчина из нашей деревни владел. Сказывал, малый человек дал.

— И куда ж он подевался? Мужчина этот? — задал Мирко свой вопрос, понимая, что тут же получит вопрос встречный.

— Ушел из деревни. Совсем. Недавно.

Ахти, продолжая так и этак вертеть стрелу, посмотрел Мирко прямо в глаза.

— Тебе он не повстречался ли?

Смотрел хиитола своими круглыми, безмятежно-васильковыми глазами совершенно открыто и, казалось, наивно. Врать Мирко не любил, но не мог сейчас понять: а стоит ли говорить правду? Антеро надел кабанье копыто — значит, скрывался. Ахти спрашивал про Антеро — значит, шел по его следам. Антеро говорил про бусину и Мякищи. Но кто его знает, а вдруг на совести у него что-то недоброе оттуда, из Сааримяки?

Мирко тут же припомнилось, как ловко разыграл его Антеро — а если он не всю правду сказал? Только ведь и Ахти мог идти по следу отнюдь не с добрыми намерениями! С другой стороны, Ахти бился с ним рядом, хотя мог и в лесу схорониться и дождаться без опаски, чем дело кончится. Однако в бою и волк заодно с ними был — что ж теперь, брататься с серым?

— Повстречался, — ответил он. — Только давай сперва дело довершим. — Он кивнул на мертвых.

— Хорошо, — невозмутимо согласился парень. — Еще стрелы собрать надобно.

Они натаскали из леса валежника, собрали свои стрелы, уложили тела, смыв прежде кровь.

— А с этими что будем делать? — Ахти опять вопросительно посмотрел на Мирко, разглядывая короткую стрелу с голубым ушком.

— Поделим, — после некоторого раздумья решительно сказал мякша, взявшись за топор. Для огня нужны были дрова.

— Как поделим? Три надвое не делится.

— Знаю. — Мирко положил одно тонкое сосновое бревно, подобранное в лесу, на другое, потолще, и принялся за работу. — Одну я возьму, вторую — ты, а третью Антеро отдашь, коли догонишь.

Ахти тоже принялся за рубку.

— Значит, встретился ты с ним. А где?

— Я вот что тебе, Ахти, скажу, — начал Мирко, не прекращая работу. — Антеро — он человек не простой, и не хотел, чтоб его кто-то догонял, хоть, может, и сомневался. А потому — ты уж не взыщи — ничего путного я тебе не скажу, покуда сам не поведаешь, на что тебе Антеро сдался.

— Хорошо, — согласился Ахти. — Дело нехитрое. Если ты решил, будто я худое против Антеро замыслил, то ошибся. Прост Антеро, нет ли — до того мне дела мало. Он умен, как и дед его был, и отец, и вообще все в их роду. Играет со своей бусиной, и пусть его. Только коли уходить решил, уйди по-людски, простившись. А коли на время — погулять, так и скажи толком.

— Сказать-то кому он должен был? — хмыкнул Мирко. — Не тебе ли?

— Мне… — усмехнулся Ахти. — Я так, приятель.

— А не тебе, так что ж ты за ним поплелся? Говори уж, не таись. Я человек мимохожий, мне проку в ваших делах нет. Впрочем, не хочешь — не рассказывай. И я промолчу.

— Дело вот в чем, — с прежним спокойствием продолжил Ахти. — Мне, понятно, Антеро ничем не обязан. Да и никому не обязан. Только девушка одна хорошая день назад из-за него чуть в колодце не утопилась. Так-то. Умен Антеро, а такого предвидеть не смог. — И Ахти с силой всадил топор в неподатливое сырое дерево.

Мирко присвистнул. Такой поворот событий был для него непонятен. Эта часть жизни была для него пока за дверью, которая не спешила открываться.

— Ну, коли так… — Мирко распрямился, погладил себя по затылку. Он всегда так делал, если сомневался в правильности своих поступков. — А тебе она кто?

Дрова были порублены, и Ахти, поправив налобную ленточку, проговорил внятно и раздельно:

— Мне она — сестра. Двуродная.

— А, вот оно что, — протянул Мирко. — Тогда…

Но снова что-то заставило его усомниться в окончательном решении рассказать белобрысому все как есть.

— Двуродная, говоришь? Ой ли? А если не так? Несмотря на небольшой жизненный опыт, Мирко знал: от ревности человек на любую ложь и гадость способен, а в последнее время — тем более.

— Если, если, — пробурчал Ахти. — Ладно, давай так: сперва этих захороним, как требуется, а потом я тебе всю историю сказывать стану. Ты, я вижу, тоже умен. Не хуже Антеро.

— Давай, — согласился Мирко. — На том спасибо, что умным назвал.

Ахти помолчал мгновение и добавил:

— Не стоит ссориться. Тут и вправду не все так просто, как мне видится. А ты ловок воевать, хоть и лесовик! Как ты этого желтого-то свалил! Если б не ты, они вшестером меня изловили бы, как куропатку.

— И ты благодарствуй. Квиты мы. Ежли б не ты, у меня тоже так складно не вышло б. — И они поклонились друг другу.

Солнце уже отмерило половину пути меж полуднем и закатом, когда почти прозрачные языки погребального костра задрожали в прогретом звенящем воздухе. Огонь быстро съедал плоть павших, поднявшийся ветер плотно прижимал к земле черный маслянистый дым, и с ветром улетучивались последние сомнения в том, что убитые были обычными людьми, преображенными силой неведомого колдовства.

— Одно жаль, — вздохнул Ахти. — На этих луговинах при болоте добрый выпас был. А теперь ни одна животина здешнюю траву есть не станет.

— Вестимо, не станет, — подтвердил Мирко. — Пепел надо будет хорошенько собрать, пока его ветер не развеял. А то, кто знает, может, все ж они не совсем люди.

— Конечно, — кивнул Ахти, возвращая в самый жар выкатившийся, пышущий красными угольями сук. — Только вот горшка доброго у меня не найдется.

— И у меня, — развел руками Мирко.

— Делать нечего, придется в жбан березовый уложить. Только его прежде опорожнить надо. Ахти сбегал к лошадям, где оставил свои пожитки, и принес вместительный жбан из бересты, наполненный хлебным квасом.

— Ну, на двоих — это нам не задача! — засмеялся мякша. — Квас-то мать делала?

— Нет. — Ахти вдруг нахмурился. — Не мать. Хилка делала.

— Та самая? — участливо поинтересовался Мирко.

— Да, та самая.

— Ладно. А то, что жбан березовый — это даже и неплохо. Береза — дерево светлое. Глядишь, и очистит скверну. — Мякша замолчал. — Если есть тут какая скверна, — добавил он тихо, когда Ахти отошел в сторону.

Уж очень не вязалась одиннадцатиглавая смерть, что сотворили он, Ахти, малый человек и серый хозяин леса с этим желтым прозрачным солнечным светом, ярко-синим небом, темной хвойной зеленью, ветровыми волнами бледных болотных трав, красными ягодами боярышника и свежим шумом леса. Мирко было как-то даже жалко их — ведь славные были воины, а иные и вовсе красавцы собой — вот хоть белогорца взять. И этот, желтоволосый: лицо-то — словно у сказителя. Может, и впрямь песнотворцем был? Плохо это — людей губить, сколь бы пропащими они ни были. Правду говорил дядя Неупокой: не его, не Мирко эта работа. И зачем этот рыцарь на шею отрез шерстяной намотал?

Огонь — самый прожорливый зверь на свете — тем временем завершил трапезу. Только зола, черный жирный пепел да горсти пережженных костей — вот и все, что осталось от тех, что недавно пребывали во плоти.

Мирко и Ахти собрали кости, пепел положили в уже пустой жбан и закрыли туго крышку. Потом выкопали неглубокую продольную яму, с северо-запада на юго-восток, в нее опустили берестяной сосуд — последний в этой земной жизни приют для воинских душ, а всю сбрую железную да оружие покидали в дупло — железный лязг странно отдавался в пустом стволе.

Внутренне Мирко уже был готов к тому, что, как только упадет на могилу последняя горсть земли, тотчас свершится некое знамение — нечто невиданное и необычайное. Но нет, никакой перемены в окружающем пространстве не произошло, даже птицы свой галдеж не прекратили. Куда там! Две сороки, облюбовав одну и ту же ветку на невысокой рябине, подняли такую неподобающую случаю трескотню, что Ахти не вытерпел и запустил в них палкой, чтобы убирались подальше.

На месте захоронения путники насыпали небольшую горку из камней: вдруг окажешься здесь, да не один, а — не приведи судьба, конечно, — с матерью, сестрой или женой кого-нибудь из убитых, тогда сможешь хоть указать им скорбную примету.

— Ну, вот и все, — сказал Мирко. — Больше вряд мы сможем для них что-то сделать. Добрые были воины. Теперь помыться бы как следует — негоже после таких дел разговоры о родне затевать.

Хиитола призадумался:

— Знаю одно место. Здесь неподалеку озерцо есть. Мы, деревенские, часто в нем купаемся. Там даже банька на берегу стоит. Старая, правда. Ее уж давно забросили.

— Что так? Пар плохой?

— Да нет. От деревни далековато, ну и… В общем, не шибко хорошее место, — помявшись, отвечал Ахти.

— С чего бы? — поинтересовался Мирко, пока они отмывали с рук костровую гарь, укладывали вещи да готовили лошадей.

— Видишь ли, — начал хиитола, когда копыта коней уже глухо ступали по мягкой опавшей хвое, — старики сказывают, жил раньше в нашей деревне колдун. Сильно он баню уважал. По его настоянию баньку ту и поставили, и сам он немало поработал. А как выстроили, повадился он туда ходить. И другие мужики тоже были не прочь, конечно, уж больно вода в том озере мягкая и приятная. Только колдун чуть не каждый день там парился.

— А банник как? Добрый? — спросил Мирко со знанием дела.

— Да, банник добрый попался. Да о нем не забывали. Видать, не худо ему жилось у колдуна. Только раз явились поутру мужики на озеро — зашли туда по случаю, на охоту отправились, — и видят: баня не топится, дверь — настежь, а сам колдун в траве на берегу лежит, голый весь, и не двигается.

— Помер?

— Нет, — усмехнулся Ахти. — Живой был, только без чувств. Ну, мужики его водой облили, ноги-руки растерли — ожил. А как в себя пришел, поведал, что, как обычно, истопил баню под вечер, попарился, вышел в воду окунуться-охладиться. А ночь лунная была, ясная, светло — что днем. Выходит он, значит, на берег и видит: навстречу ему из воды руки поднялись, потом волосы длинные, лицо показалось. Русалка, одним словом! Он так и обмер — время-то вовсе не русалочье, осень уж зачиналась, вода остылая. А она вышла на берег — красивая, глаз не отвести, кожа при луне блестит, серебрится даже, как чешуя. Вышла — и к нему. А он, даром что колдун, нет бы заклятие сотворить — бежать бросился. Да тут и грянулся без чувств.

— Занятно, — перебил Мирко. — Знаешь, Ахти, я бы не прочь был на месте того колдуна очутиться.

— Занятно, — согласился парень. — Но через три Дня умер колдун, а ведь крепкий еще был, и пятидесяти годов не прожил. И — не знаешь разве? — русалки не просто так объявляются: утопилась, значит, дева в озере этом когда-то. А раз так, нечистое там место. Вот с тех пор и забросили баню.

«Да уж, — мелькнула у Мирко мысль, — ну и село: одна — в колодец, другая — в озеро». Вслух же спросил:

— А сам говорил, купались там. Это как же?

— Купался. Известное дело, с ребятами друг дружку подзадорили да и пошли, и ночью даже. Ничего, правду сказать, страшного не видали, но в одиночку туда никто не наведывался. А уж по осени об этом и вовсе речи нет.

Мирко знал, как жгуче холодна водица по осени, в листопаде-месяце, и по весне, когда сойдет лед, доводилось окунуться. Знал, как жутко бывает плыть безликой ночью в новолуние, когда не видно ни верха, ни низа, будто в непроглядной пустоте висишь. Но, видно, плохо чтил он дедовскую веру — не мерещились ему ни русалки, ни духи лесные, тем паче не являлись. То есть они были, конечно, — как иначе? — но будто где-то в другом воздухе, другой воде, другом лесу, недоступном глазу и чувству человека, и являлись в мир только по крайней надобности. Приключившееся с ним в последние два дня еще раз напомнило, что лешие да водяные есть, и нет в том ничего удивительного. Но ум Мирко все равно всему искал обыкновенное, людское истолкование, и ничего нельзя было с этим поделать. Или дядя его так воспитал?

— Только у нас случай иной, — продолжал разговорившийся Ахти. — Нельзя, думаю, два дня, не очистившись, ходить.

— Нельзя. А далече ли озеро?

— До заката часок останется, как дойдем. Потому работать быстро придется.

— В бане, поди, все паутиной заросло за столько лет?

— Нет, — отвечал Ахти. — Деревня за баней ухаживает. Колдун пусть и помер, но банник-то живет там, негоже его сердить.

Мирко кивнул.

Они продолжили путь по лесу. Изредка встречались кусты можжевельника и бересклета, краснели кисти толокнянки, лиловел вереск да болтались по ветру метелки колоска и тимофеевки. Рядом с ними шли красавцы-кони. Тонконогого белого скакуна оседлал Мирко. За ним выступал вороной — коренастый, злой, но выносливый конек степняка. Ахти ехал на стройном вороном жеребце из-под белогорца и вел в поводу могучего гнедого, носившего воина в тяжелых доспехах. Остальные кони были не хуже и послушно шли следом за новыми хозяевами.

Мирко же нашел себе новый предмет для раздумий — смерть колдуна на озере. Он готов был принять, что причиной смерти стали русалочьи чары, но колдовство, по его понятиям, никак не могло явиться сюда, в четские леса, вот так, запросто. Какое дело было колдуну-хиитола до невесть когда утопившейся в озере девицы? Что было утопленнице до колдуна, почти старика? Русалки, насколько разумел Мирко, должны интересоваться молодыми, пригожими парнями. Выходит, колдун — хоть и был простецким своим мужиком, что не слишком обычно для колдуна, совершил в жизни что-то такое, от чего будто окошко открылось в невидимой стене, разделяющей, разводящей людей и нелюдей, обитающих пусть и на одном месте, а обособленно. Вот как раз в такое окошко и скользнула серебрящаяся в лунных лучах соблазнительница-русалка. И захлопнула окно только смерть колдуна!

Эта мысль ожгла Мирко тяжкой плетью. Это что ж получается? Значит, и он, Мирко, как-то, чем-то, может, и не ведая того, невзначай, распахнул свое окно! И как! — четырнадцать оружных на конях без труда в него проскакали. Но когда? Когда нашел бусину? Когда заглянул в нее? Когда не отдал Антеро? Или когда целовал в уста каменную богиню? Или когда подростком подглядывал за колдунами хиитола на холме? Или, может статься, когда еще в детстве услышал, как старый Веральден обронил то странное и темное слово — «Рота»?

Лишь минет летняя жара,

Я встану ото сна.

Лишь серебром зальет холмы

Охотничья луна,

Лишь только ветер унесет

На юг последний лист,

Пока не слышен за окном

Злой зимней бури свист,

Покуда зелена трава,

Хоть иней по утрам,

И ночь приходит на ночлег

К пастушеским кострам,

И шерсть овечья на плечах

Не заменяет плед, —

Кто понял нечто о холмах,

Отыщет здесь мой след.

На белый известняк камней

Коль сможешь ты взглянуть

Так, чтобы вспомнить в небесах

Молочный звездный путь,

Коль вереска лиловый плащ

Напомнит вдруг привет,

Которым красит горизонт

Закраинный рассвет,

Коль трещин прихотливых вязь

На каменных столбах

Навеет памяти слова

О давних временах,

И не страшит тебя ничуть

Тоскливый волчий вой, —

В холмах услышишь иногда

Далекий голос мой.

Когда не вспыхнет твой клинок,

Услышав слово «враг»,

Когда не сможет отогреть

И дать покой очаг,

Когда журчание ручья

И дикий мох камней,

Узорный папоротника лист

Окажутся милей,

Чем песня девичья, и смех,

И пряжа тонких рук,

Дыханья легкого тепло,

Шагов летящих звук,

Когда нет радости надеть

На палец ей кольцо, —

Придя в холмы, ты, может быть,

Узришь мое лицо.

Я старше кланов, и мечей,

И боевых знамен,

Я старше слов, хотя теперь

Моих не счесть имен,

Моим годам неведом счет,

И все ж я краше тех,

Кому лета и красота

Беспечный дарят смех,

И я светлей любви твоей,

Хотя и свет она,

И, как ни бело полотно,

Я чище полотна.

Меня увидев только раз,

Ты снова станешь петь,

Любить и жить, чтоб этим дом

И сердце отогреть.

Но каждый год, едва взойдет

Охотничья луна,

Ты вновь придешь бродить в холмах

Без отдыха и сна.

Искать того, о чем один

Мечтал в ночи весной —

Тот самый холм, тот самый лог

Где встретился со мной.

И, может быть, в конце концов

В бессонном этом сне,

Раскрыв все хитрости холмов,

Ты путь найдешь ко мне.

Кто знает, вдруг средь всех, кому

Нельзя меня забыть,

Ты обретешь меня навек.

Кто знает? Может быть…

V. РИИТА

Никто не знает, как было брошено в пустоту первозданности первое слово. Никто не знает, каким оно было. Никто и не хочет знать — зачем? После были другие, и мир, прежде безымянный, стал говорить: рокотал прибой, глухо бормотали холмы, звенело поле, пели грозные скалы. Потом пришли деревья, птицы, люди и дали всему новые имена и новый язык. Слова врастали в землю, приживались, как молодые побеги, накрывали друг друга, как новая опавшая листва ложится на прошлогоднюю, сплетались, как корни и ветви.

Но куда ушло то, первое, — ведь ему, одинокому в пустоте, и прилепиться было не к чему? Летело оно, как пущенная стрела, не встретившая цели, не знающая цели, туда, где нет ничего. Но, пронзенное стрелой ничто переставало быть ничем и обращалось в путь стрелы, в черту, следуя которой шествует мир вещей и имен.

Но что есть черта? Абстракция, символ, знак. Никто не хочет знать, каким было первое слово, никто не знает, каков начерченный им знак. А жаль, ибо тот, кому этот знак откроется, пойдет путем изначального слова, одной дорогой с миром и богом.

Банька вышла на славу. Казалось, вся скверна человекоубийства, приставшая к душе, утекла вместе с грязной водой и развеялась с паром. Какое наслаждение — смыть пыль и пот нескольких дней далекого пути и отстирать полотняные вещи, испачканные дорогой в лесу и битвой. Баннику они оставили веник и лохань с чистой водой, прибрав как следует за собой, — пусть старик порадуется.

Сложив наскоро шалаш, искупав и стреножив коней, путники устроились наконец на ночлег.

— А колдун-то ваш толк в бане знал, — уважительно молвил Мирко, потягиваясь на рогоже, брошенной поверх толстой подстилки из лапника.

— Да, славный пар, — согласился Ахти.

— И вода в озере хороша. То-то русалке там приглянулось, — засмеялся Мирко, всем телом ощущая блаженство от чистоты.

— Хороша вода, — кивнул Ахти. — Ты о русалке все же поменее говорил бы. А то ведь не ровен час пожалует на огонек.

Костер почти что прогорел, но угли давали щедрый жар, и в них пеклись съедобные луковицы озерных растений.

— Жаль, ежевика уже отошла, — вздохнул Ахти. — Ее бы сейчас.

Они посидели еще, глядя на угли, и каждому виделись в них разные, странные и величественные картины остывающего красного мира.

Ахти представлялись бескрайние дикие чащобы, где на фоне пылающего заревом неба стояли темно-багровые причудливые деревья. Блестящей слюдой лежали непроглядной глубины озёра, и золотисто-огненные трясины открывали жадный зев. Бродили по тем лесам и вовсе уж диковинные огромные звери, а по ветвям мелькали рыжие белки да перелетали пышные огнехвостые куры. И древние красные скалы вздымались над кровавого цвета рекой.

Мирко же виделось что-то совсем дикое — будто на огромном черном скакуне едет по малиновой траве пламенеющий всадник-великан, а за ним целое войско подобных великанов ростом пониже, но все равно со скалу вышиной каждый. А сзади, за огненным этим воинством, встают злые и острые черные вершины, и одна, двурогая, тянется к самому небосводу. А движется великанская конница ко крутому холму, поросшему красным сосняком. Навстречу великанам на золотистых конях уже выступали прекрасные воины в алмазных чешуях, сверкая шлемами и мечами в лучах солнца. Близилась великая сеча, и сердце грустило, оттого что великанам суждено было победить, а светлым воинам пасть под тяжелыми палицами и молотами.

Мирко встряхнулся, отгоняя тревожное видение.

— Давай, что ли, вечерять станем, — предложил Ахти. Ему, видно, тоже показалось напоследок что-то смутное.

— И стану я тебе сказывать, зачем это мне Антеро понадобился.

— Время ли? — усомнился Мирко.

— Время, — отвечал Ахти. — Теперь можно.

— Что ж, сказывай.

Кряхтя, как старый дед, Мирко подсел к костру и обломанной веткой стал разгребать золу, выкатывая наружу печеные клубни и корни рогоза.

— Начну вот с чего, — неторопливо повел речь хиитола. — Антеро я помню, сколь и себя. Дома у нас через один стоят. Он меня на пять годов постарше. На улице вместе играли. На озеро это тоже вместе ходили, и в лес. Только на болото меня не брали. Антеро, может, и взял бы, а вот дед его, Тойво, и отец, Йорма, ни в какую. Секрет такой у них был родовой — болотные тропы да травы. От болота вся их странность, верно, и взялась — откуда ж еще? А как он ту бусину нашел — и вовсе как не от мира сего стал. Холмы, говорит, дескать, вижу, сосны, людей — туда жить подамся. И деда Тойво туда ж потянуло — что молодой, что старый, а два сапога — пара. Деду все тростники какие-то мерещились да камни огромные.

«Значит, правду молвил Антеро», — подумал Мирко.

— А это верно, что с дедом Тойво мудрец один из полянинов — лекарь вроде — на острова хаживал да и пропал там?

— Деды говорят, правда. Меня тогда еще на свете не было. Только кто его знает: может, и ушел тот лекарь, а может, и в трясине канул — кто ж проверял?

— А сам ты в бусину глядел?

— Глядел, а то как же, — хмыкнул Ахти. — Антеро, даром что молчун, полдеревне уши прожужжал со своей игрушкой. Что и говорить, занятная вещь, и сделана из чего-то диковинного. На ушко для стрелы такой камешек добыть бы — в самый раз. Тени какие-то видел невнятные, видения будто всякие. Только если на огонь долго смотреть, поинтереснее будет. А там… Ну, считай, лежишь на сене, голову задравши, и в небо плюешь. Но это ладно. Антеро после этого и вовсе умом тронулся. В том понятии, конечно, что ко всем деревенским да прохожим-проезжим приставать стал: дескать, где же земля такая, что ему в бусине кажется? Ну и втолковал ему, наконец, один странник, из ругиев, — он с Вольных Полей за Камень возвращался, — что это не иначе, как твои Мякищи будут, что на севере от Чети. Антеро, чудак, и засобирался.

— Ну так что? — не понимал Мирко. — И что такого?

— Погоди, — остановил его хиитола. — Я вот как раз до дела дошел. Хилка мне и вправду сестра. Вернее сказать, как сестра. У матери моей брат есть — дядя мой. А жена у него хворать сильно стала, слегла и умерла, молодая совсем. От чего — никто, даже колдуны, уразуметь не смог. Дядька, как год миновал, опять женился, тяжело бобылем бытовать. Взял вдову — у нее мужа волки зимой в лесу загрызли. Голодный зверь, известное дело, лютый. Может, и наш соратник там был — теперь не спросишь. А та уж непраздная была. Дядя и рассудил: коли дитя способна выносить — хороша жена будет. В общем сказать, не прогадал. Так Хилка мне сестрой и стала. Вернее, я ей братом стал через год.

Ахти перевел дух, глотнул воды.

— А дальше? — спросил внимательно слушавший Мирко.

— Дальше просто, — вздохнул хиитола. — Антеро — он такой, за словом в карман не полезет, истории знает всякие занятные, побасенки, да и собой пригож. И руки у него дело знают. Точно приворожил ее. Он как на дядин двор приходил, она аж дышать не могла. А как ушел он…

— Постой, — осадил Мирко. — Ишь, заторопился! Ты мне вот что скажи: сам Антеро про то знал? Да и тебе откуда все ведомо? А коли знал, он что, ей обещался в чем? И что тебя за ним понесло?

— Что-что! — огрызнулся потерявший на мгновение свою невозмутимость Ахти. — Знал, как не знать. Да про то вся деревня говорила! Обещал ли что, того не ведаю, врать не буду. Только в деревне такого не утаишь. Последнее лето они частенько вместе ночью гуляли. Антеро ее и в поле водил, и в лес, и на болото даже — все истории свои рассказывал. И в дорогу она его собирала. Ни слезинки не пролила. И ушел он. Тихо ушел, никому не сказавшись. Все равно все знали, что уходит. Чего хоронился? День, другой — все спокойно, только Хилка как в воду опущенная ходила. А на третий чуть свет прибегает на двор дядька. Бледный, от злости трясется и кричит: «Хилка на себя руки наложить хотела!» Оказалось, вышел он поутру на двор и слышит, вроде скрипнуло что у колодца. «Что это, — думает, — в такую-то рань?» И туда. Глядит: Хилка на срубе стоит, прямая — в струну вытянулась, белая как смерть, и на север смотрит, да так, будто прощается с кем. Он скорее к ней, а она услыхала и — боги, знать, уберегли — растерялась: не сразу шаг в колодец сделала — ей крыша над срубом помешала, — а приседать стала. Тут дядя ее и ухватил. А она и не вырывалась, пала без чувств.

Потом матери, моя да ее, прибежали, отходили Хилку. «Зачем, — спрашивают, — такое творишь?» А она в ответ: «Не знаю, — дескать, — худо стало, словно что внутри оборвалось, да так, что жить стало невмочь». Она и пошла к колодцу. Женщины, понятное дело, ей верить не больно стали, а сразу про Антеро подумали: что он там тебе перед уходом сказал? Что обещал? Она молчит, одно твердит: худо стало, черно стало. Вот.

Я ведь про то не зря сказал, что у Антеро вся семья чудная. Иные их вовсе за колдунов держат. Вот женщины и пошли судить-рядить, что этот Антеро сперва Хилку приворожил, а после, как уходил, заклятие наслал, чтобы мертвячку из нее сделать, а потом пользоваться.

— А ты так и поверил? — насмешливо спросил мякша.

— Поверил, не поверил, — передразнил его Ахти. — У тебя бы такое приключилось, еще не в то поверил бы! — Он опять отхлебнул воды. — Не поверил, конечно. Однако, знамо дело, женщин разумным словом не уймешь. Знай, заладили свое: сглазил, сглазил. Вот дядька с отцом ко мне и подступили: собирайся, догони и назад приведи. А коли не пойдет, всю правду из него вытряси, что это он там накануне девке натрепал.

— Ну, ты и пошел, — подытожил Мирко.

— Ты не больно-то смейся, — погрустнел Ахти. — Пошел. А кому еще идти? Да и не в том дело…

— А в чем еще? — допытывался упрямый мякша, желая услышать от парня — почитай, ровесника себе — то, что стало ему почти ясно. Допытывался, будто был ему старшим братом.

— По сердцу она мне, — выдавил наконец Ахти. — И ничего с собой поделать не могу. Вижу, что мне возле нее делать нечего, покуда Антеро жив. И сказаться не могу.

— Так что ж ты за ним отправился? — удивился Мирко. — Ну, ушел он и ладно. А ты бы возле Хилки оставался. Антеро-то ведь навсегда на север подался. Ну, прошел бы месяц, зима, ну, год — развеялось бы у нее все, словно дым. Да и что бы ты смог сделать, когда догнал бы его? Назад воротить? Или наговор снять?

— Нет, — покачал головой Ахти.

— А что ж тогда? Или, может, на словах от него передать, чтобы Хилка его забыла и к тебе пошла? А может, стрелу приготовил? Лук-то у тебя знатный был!

— Нет! — вспыхнул Ахти. — Вот уж что нет, то нет! Такую беду я переживу — не помирать же! Антеро меня только доброму научил, он мне как наставник был. Один раз из болота вытащил: мы клюкву пошли собирать, так я по глупости чуть не сгинул. Хорошо, Антеро рядом был. По кочкам, без тропки до меня добрался.

— Хорошо. Верю, — примирительно сказал мякша. — Только зачем ты пошел-то за ним? Мог ведь так, побродить денька три вокруг деревни, а потом вернуться. Нашел, дескать, и наговор он снял. А то и вовсе соврал бы, что его медведь заломал, а Хилке бы на ушко шепнул, как дело обернулось, чтобы с горя не убивалась.

— Вернуть я его хотел, — буркнул Ахти. — Ты бы видел, какая у нее тоска в глазах — глядеть больно! Я, конечно, парень простой — куда мне с Антеро или вот с тобой тягаться. Думаю, понял бы он, когда б такое узнал. Да бусину свою колдовскую подальше в топь зашвырнул, чтобы навеки канула. Как тот, в бронях железных.

— Не знаю, не знаю, — покачал головой Мирко. — За бусину не волнуйся, нет ее более у Антеро, полгода уж, почитай, как нет. Потерял он ее на островине. А мне вот судьба была подобрать. Гляди. Эта? — Он вытащил твердый голубой шарик с золотым, сверкающим в темноте знаком.

— Она! — подтвердил Ахти. — А он знает, что ты…

— Знает. — Мирко спрятал бусину обратно. — Мы как раз на той островине встретились. Там два холма, один чуть выше другого будет.

— Есть такая, был там, — закивал Ахти.

— Вот там мы прошлой ночью сидели и утром. Я-то смекнул, что у него на сердце неспокойно, да говорить он ничего не захотел. — И Мирко рассказал все про ночную встречу. — Так что не хотел Антеро, чтобы отыскали его. Видно, он посильнее погоню ждал — следы скрывал кабаньим копытом..

— Да-а… — Хиитола почесал лоб. — Теперь на кабана с оглядкой идти надо: не ровен час, кого из своих подстрелишь.

— Без справной собаки тебе его не догнать, — отсоветовал Мирко. — А на лошади ты по воздуху летать не умеешь. Не пройдет всадник через все болото, есть там на тропе места зыбкие. Так что зря ты за ним пустился. Антеро от тебя все равно ушел бы.

— Ну так уж и зря? — улыбнулся наконец Ахти. — А кто бы в тех стрелял?

— Это так, еще раз благодарствуй, — опять поклонился мякша. — Давай я Хилке про Антеро расскажу, а матушкам сердитым скажем, что вот человек — я то есть, который колдуна извел и силу его волшебную — бусину — отнял.

— Ну это мы посмотрим! — засмеялся Ахти. — Наших не всех так просто в обман ввести. Только вот что… — Ахти покраснел. — Ты-то мне не сразу поверил. А я тебе почему на слово верить должен? А если ты и впрямь у Антеро силой бусину отнял? Из лука ты и сам не худо бьешь.

— Верно говоришь. — Мирко задумался. — Чем доказать, что у нас с ним дело миром вышло? Пожалуй, хоть и надобно мне поспешать, могу вернуться с тобою до той островины. Я тебе все следы покажу. Дождей не было. За два дня ни кострище, ни кабаний след не закроются. Идем?

— Нет, не идем, — успокоился хиитола. — Это я так. Я тебе, Мирко, верю. Но вот завтра ты на Хилку посмотришь и пожалеешь, что отсоветовал мне Антеро догонять.

— Посмотрим, — ответил Мирко и зевнул. — Спать, однако ж, пора. Денек-то непростой выдался. Дозор нести будем, чтобы русалка кого из нас в озеро не утащила?

— Да нет, — отмахнулся Ахти, подпихивая в костер корягу для жара. — Здесь бояться нечего. А если нечисть какая, кони тебе мигом подскажут: они это за версту чуют.

— Да. Только всадников заколдованных они же несли, — возразил мякша, забираясь в шалаш.

— Это заклятие с них уж снято, — уверенно ответил Ахти, устраиваясь рядом. — Каленая стрела любые чары разобьет.

— Ну и ладно. — Глаза у Мирко закрылись, и он провалился в сон.

Разбудило его испуганное ржание коня, порвавшего путы и кинувшегося без оглядки от страшного чудища, вылезшего из темноты. Нож всегда висел у мякши на поясе, да и без крепкой дубинки рядом в лесу он спать не мог, как дитя без материнской колыбельной.

Через мгновение он был уже снаружи, но Ахти опередил его на десять шагов.

Луна зашла, и в кромешной темноте не видно было ни зги. Испуганно ржали кони, слышался топот умчавшегося берегом озера жеребца. А по хвое кто-то крался, мягко и осторожно, и звук этот Мирко уловил на самой грани слуха. Что-то еще чернее, чем ночь, без всякого разбега метнулось с земли на спину белому коню. Тот взбрыкнул, встал на дыбы, замотал мордой отчаянно и безумно. Боль, видать, была нестерпимой.

Мякша рванулся к коню, рискуя попасть под удар копыта ослепленного болью животного, но тут прямо над головой просвистел какой-то брошенный предмет, послышался удар о что-то несомненно живое, и низкий яростный рык огласил ночное озеро. Снова мелькнуло во тьме гибкое тело хищника, сверкнули два свирепых желтых глаза, и только трава прошелестела едва слышно — зверь ушел.

Мирко стоял растерянно, опустив уже ненужную дубину, а в лесу тем временем поднялся такой переполох и гвалт, хоть уши затыкай. В озере оглушительно ударила хвостом по воде большущая рыбина, загорланили лягушки, заухал в чаще встревоженный филин, встрепенулись и бестолково закричали, захлопали крыльями птицы, и где-то уж совсем далече, возле самого болота, протрубил сохатый.

— Мирко, посмотри других коней, а я того догоню! — крикнул появившийся из-за спины Ахти и, не дожидаясь ответа, побежал вдоль берега туда, где испуганно ржал жеребец.

Лошади, хвала богам, путы не порвали, а белый конь, когда Мирко взял его под уздцы, перестал бесноваться, только дрожал мелко и всхрапывал. На его спине остались рваные, но не очень глубокие следы от когтей ночного гостя. Мякша повел коня к озеру, омыл кровь чистой водой, достал из короба лечебное снадобье и, смазывая раны, стал шептать заговор, останавливающий кровотечение:

Кровь, бегущая по жилам,

Брага тела молодого,

Не стремись его покинуть,

Не сочись из ран наружу,

Не питай без толку землю,

Не беги за когтем хищным,

Что твое нарушил русло.

Не спеши за ним, проклятым,

Жгущим травы смертным следом, —

Он найдет свою погибель

Без тебя на буреломах,

В топях черных на болоте,

В мерзлом ветре стужи зимней,

Под охотничьей стрелою

Или в хватке пасти песьей,

Или бурый сторож леса

Лапе тяжкой даст потеху.

Ты ж уйди теперь обратно,

Затвори свои потоки

И теки себе безвидно,

И питай без порчи тело.

Заслышались шаги и перестук копыт — это Ахти вел сбежавшего серого коня.

— Вот шуму наделал! — возбужденно произнес запыхавшийся хиитола, хотя лес потихоньку умолкал, только лягушки продолжали орать надрывно. — Что ж это за зверь такой?

— Ты мне вот что скажи сначала, — отвечал неприветливо Мирко. — Чем это ты кидаться в темноте удумал? А уж после я тебе скажу, кто это был.

— Да дубинку свою я в него запустил, — пожал плечами Ахти. — А что?

— Ничего. Только если б ты ее чуть ниже метнул, не сносить бы мне головы. Так и помер бы молодой.

— Ну прости. Только я камнем птицу бью влет, когда повезет, а уж в такую тушу не промахнусь и подавно. Ты не томи, скажи, кто это. Не волк, не медведь, не рысь — а кто?

— Есть такой зверь, — смилостивился мякша. — На рысь похож, но побольше. Вроде кота, только кот этот чуть поменьше волка будет. — И Мирко описал удивленному Ахти того самого зверя, который стрелой летел впереди вожака недавней охоты. Он так и пропал неизвестно куда во время боя, и после Мирко о нем не вспомнил. Да и про убитого им на болоте кота он тоже запамятовал: так, видно, и осталось лежать в осоке его тело. Огромный зверь за день проголодался и, оставшись без хозяина, позволил себе нарушить запрет и напал на стреноженных лошадей, посчитав их самой легкой добычей. Уважение к человеку и известная боязнь не позволили ему бросится на Мирко. Парень поежился, представив себе удар этой мягкой с виду лапы: серого волка теперь рядом не было!

— Диковинный зверь, — задумчиво проговорил хиитола. — Вот еще напасть теперь: поди поймай такого! Убивать-то жалко, в клетку сажать — толку нет. Вот поохотиться бы с таким!

— Это уж сами решайте, — отвечал Мирко. — А я спать хочу. Кот этот вряд ли снова явится. А ты, коли хочешь еще с ним повстречаться, в дозор становись.

— Вот уж была охота, — заупрямился Ахти. — Я тоже поспать не прочь.

Мирко вспылил было, но тут же одумался, так как понял: спать ему расхотелось.

— Не хватало нам еще повздорить, — сказал он примирительно. — Иди спать, а я тебя разбужу, как притомлюсь. Погоди только, хвороста наберу.

Он притащил охапку хвороста, выгреб из шалаша свою травяную подстилку и устроился у костерка, а хиитола отправился почивать.

Ночь тем временем прояснилась. Звездная пороша присыпала черный небесный лед. И только нескончаемый шум говорил о том, что море там, в вышине, течет и движется. На самом-то деле шумели сосны, но сегодня Мирко хотелось, чтобы прав оказался старый Веральден со своими баснями про северную небесную жизнь.

Тяжелый, наполненный удивительными событиями день не дал ему вспомнить про каменную богиню, но теперь дума о ней снова завладела всем его существом, и прекрасный ее лик виделся где-то между небом и землей, а сквозь него мерцали драгоценными украшениями небесные светила. Мирко померещилось даже, что он слышит чей-то далекий зачарованный голос, приходящий ниоткуда и отовсюду, но, как ни вслушивался, не мог разобрать ни словечка. Вот так же ясно, ощутимо, но недоступно говорили с морем старые башни на утесе, увиденные им в бусине.

«А что ежели взглянуть сейчас в бусину? Что там будет?» — подумал Мирко.

И вот уже засиял, подсветив темно-голубой контур вокруг себя, тайный знак. Но глубины открываться не спешили. Вился млечный туман, где-то далеко внизу, в разрывах, катились черные морские волны, и до слуха Мирко долетал их суровый рокот. Потом взгляд поймал серебряный отблеск на темной маслянистой воде, и он понял: там, в бусине, тоже была ночь, и бледная луна едва прорывалась сквозь плотные облака, и знак не был виден в тех небесах, а светил поверх пелены.

Мякша огорченно вздохнул, но бусину не убрал: вдруг облака еще разок разойдутся, а луна выхватит хоть на миг скалы и башни. И он смотрел не отрываясь.

— И что ж там такого занятного? — прозвучал вдруг прямо над ним насмешливый, серебром звенящий девичий голос.

Мирко вздрогнул и оглянулся. Перед ним стояла красивая девушка в венке из одуванчиков. Густые черные волосы падали ей на плечи и небольшую высокую грудь. Серебряный крученый венчик охватывал волосы чуть выше цветочного венка, и серебро поблескивало, как звезды на бархате ночи. Никаких украшений, кроме нитки бус, — цвет в темноте был неразличим — не было на белой шее. Вышивка на льняной рубахе, завязанной тесемками на рукавах, не была ни богатой, ни праздничной, но зато узорной, точно лист папоротника, — видеть такую еще не доводилось. Стан ее охватывал шерстяной, вязаный затейливо пояс. На незнакомке была надета синяя понева в бело-красную клетку с разрезом сбоку, а на ногах — аккуратные остроносые черевики, стянутые у щиколотки плетеным шнурком.

Окинув взглядом девушку, Мирко не мог не залюбоваться ее лицом — молодым, свежим и нежным. Губы — плавно очерченные, сочные, щеки — румяные от ночной прохлады, длинные ресницы, тонкие брови и главное — глаза: черные, как омут, теплые и лукавые. Только черные ли? Может, карие? Или зеленые? Нет, в ночи не разобрать.

— Что застыл? Неживой нешто? — засмеялась девушка. — Разве от меня холодом веет, как от мертвячки? На вот, потрогай, коли не веришь, — она протянула ему правую ладонь. Из-под белого рукава выбился хитро сплетенный из бисера обруч. От руки ее исходило едва уловимое, но человеческое, женское дурманящее тепло. И Мирко наконец очнулся, зашевелился.

— Да ты вот, садись. — Он вскочил, чтобы перестелить возможно ровнее и удобнее, как ему казалось, рогожу.

— Благодарствуй, добрый молодец! — опять засмеялась она его не больно ловкой возне, легко шагнула к огню и столь же легко присела, подобрав ноги. — А ты заботлив да любезен, как я погляжу! Хоть и язык проглотил, — добавила она, глядя снизу вверх на стоящего в замешательстве Мирко. Черные волосы ее в отблеске вспыхнувшего внезапно пламени на мгновение показались мякше какими-то… зеленоватыми, что ли?! Но она не отвела взгляда, а костер продолжал мерцать и плясать, и сумрак ее прядей оставался черным.

«Почудилось», — решил Мирко, обошел костер, подбирая сухие ветви, и тоже присел — с другой стороны, напротив девушки, на колоду, что вместе с Ахти они сюда приволокли. Поворошив веткой в углях, он решился-таки разлепить ставшие отчего-то такими сухими губы.

— А ты откуда будешь? Не страшно одной в лесу?

— Вот уж чего бояться! — всплеснула она руками. — Я в этом лесу выросла, он мне — отец родной. Из села я, недалеко здесь.

— А, из Сааримяки? — догадался Мирко.

— Ну да, оттуда. — Она улыбнулась чему-то своему и снова прямо посмотрела на Мирко. — А ты почем знаешь, ведь нездешний?

— Нет, — кивнул Мирко. — Тут вон в шалаше односельчанин твой. Разбудить?

— Не надо, не надо, пускай почивает, — заторопилась она. — Я знаю: наверно, Ахти это, он вчера чуть свет к болоту ушел. Вы, видно, там и повстречались?

— Повстречались, — подтвердил мякша, усмехаясь про себя, припомнив обстоятельства встречи.

— А баню что вдруг затопили? — спросила девушка, то ли углядев, то ли почувствовав, что старой баней недавно опять воспользовались.

— Да так, в болоте извозились сильно, — соврал Мирко, чем немало насмешил ее.

— Что ж вы так, добры молодцы?! Клюкву-то рановато еще собирать! Ладно, не хочешь — не говори… А ты коневодом будешь? — полюбопытствовала она. — Ахти ведь с собой ни единой лошади не взял, а тут их аж девять ходит!

— Коневод, — опять соврал Мирко. — На ярмарку на Вольные Поля веду. Да, боюсь, не рассчитал. Не прокормить, да и мороки много в лесу с ними: то зверь ночной, то оводы… Дорогой где-нибудь продам.

— За лес не бойся, — участливо сказала она. — Тут ведь Хойра-река не так уж и далеко. Там по бережку идти просто, и деревень много — дойдешь. По дороге за них много не выручишь, а на торгу ратники радославские серебра не жалеют.

— Откуда знаешь? — подивился Мирко. — Или тоже коней любишь?.

— Я всякую живую тварь люблю, — просто ответила девушка. — И коня, и кота пушистого, и волка серого…

— И змею подколодную? — подначил мякша.

— Или тебя змей когда сильно обидел? — вспыхнула она, да так, что щеки зарделись. — А ты видел, какие они по весне узоры на траве свивают?

Мирко кивнул:

— Ага, красиво.

— То-то! И змею, и жабу горластую, и дерево всякое, и траву — а как без них?

— Правду молвишь. — Мирко понравились ее слова. Он и сам так думал, только не находил нужды расписывать это кому-либо. — Ты прости, а величать тебя как? Меня вот Мирко кличут, из Мякищей я, — добавил он, спохватясь.

— Риитой зови.

Они помолчали. Мирко силился найти какие-нибудь подходящие случаю слова, но ничего кроме «А что ты тут ночью гуляешь?» и другой бессмыслицы, о которой вовсе уж думать не стоило, в голову не приходило.

— Давай вот что сделаем, — придумала Риита. — Тут в баньке, я знаю, горшочки есть. Ты принеси один такой, да пошире.

— Зачем? — не понял Мирко. — Вот клубни печеные, лепешки остались. Давай на углях согрею.

— Не надо, — остановила она его. — Ты горшочек принесешь, а я похожу окрест, трав да листьев насобираю — отвар сделать. Нешто не пробовал никогда?

— Почему не пробовал? — обиделся Мирко.

— Что ж спрашиваешь? Или думал, я кашу варить собралась?

— Кто тебя знает? Может, щи варить, может, голову мыть, — пробурчал Мирко. — Горшок-то я принесу, а вот по лесу ты бы все ж одна не бродила.

— Что так? — запальчиво поинтересовалась Риита.

— А если зверь какой, волк. Или вот как к нам один недавно пожаловал. — Мирко благоразумно не стал описывать большого непонятного кота: Риита все равно не поверит, а расспросы пойдут, так волей-неволей придется про всадников рассказывать. Зачем?

— На лошадей напал. Лютый попался, коню всю спину располосовал. Ахти его дубиной подшиб, он и сгинул, точно оборотень.

— Ладно тебе. — Риита проворно поднялась, Мирко вслед за ней — они оказались одного роста. — Не пугай. Мне здесь все места знакомы, каждое дерево знаю. Ступай за горшком, я постерегу, — сказала она и взглянула так, будто все мысли о странном коте и всадниках, мелькнувшие у Мирко, прочла как по-писаному.

— Хорошо, — улыбнулся ей Мирко. Риита нравилась ему все больше, словно с каждой минутой хорошела. — Я быстро.

В бане было темно, хоть глаз выколи. Едва Мирко отворил дверь, повисла настороженная тишина. Мякша прислушался, потом полез за печку — горшочки стояли там. Под лавкой зашуршало, запыхтело, шлепнуло, потом стихло. То ли мышки лесные возились, то ли старик-банник, в неурочный час потревоженный, ворчал и ворочался.

Мирко возвратился к костру. Риита ходила вокруг пламени — стройная, гибкая. Белая рубашка ее неслышным светляком мелькала, будто сама по себе — синяя понева девушки была почти не видима в густой ночи. И еще поблескивал серебряный венчик. Риита что-то держала над костром, потом отпустила: пламя метнулось желтым языком и опало, как прежде.

«Колдунья, ни дать ни взять, — подумал мякша. — Но хороша до чего! И просто с ней, словно всю жизнь знал, а ведь, почитай, и двадцатью словами меж собой не перемолвились».

Мирко подошел. Она обернулась к нему всем телом.

— Вот, принес. — Мирко протянул ей горшочек.

— Воды набрать, вестимо, не догадался, — тихо сказала она, почти прошептала. — Принеси, будь ласков.

— Сейчас, — ответил он так же тихо и пошел к озеру. Пробравшись через кусты ежевики, Мирко вышел к озеру. Вода чуть слышно плескала в поросший травой берег, почти сливаясь с ним. Только по слабому отблеску Мирко понял, что стоит на самой кромке. Он потрогал воду: она была теплая и неспешно отдавала в ночную свежесть то, что вобрала в себя за длинный солнечный день. Мирко погрузил горшочек, и он почти сразу коснулся мягкого песчаного дна. Булькнули пузырьки, плеснула мелкая рыбешка, и снова только ветер шуршал листьями кустарника да глухо пели что-то на своем языке сосны.

Осторожно, чтобы не оступиться и не расплескать воду, Мирко вылез обратно сквозь заросли на опушку. Девушка на сей раз сидела у огня все в той же позе, поджав ноги и глядя на пламя.

— Вода. Я принес, — приглушенно сказал он подойдя. Ему не хотелось, чтобы сейчас вдруг от какого неосторожного движения или громко прозвучавшего слова проснулся бы Ахти.

Риита поднялась навстречу.

— Вот и хорошо, сейчас на огонь поставлю, а пока вода вскипит, я уж трав насобираю. Давай сюда! — Парень протянул ей горшок, и она взяла его, коснувшись при этом пальцев Мирко. И он не сразу отпустил ношу, а на миг задержал, и их прикосновение продлилось. Он ясно ощутил, как бьется кровь под ее теплой кожей. Риита поняла его и тоже не спешила.

— Ну вот, видишь теперь, что я не нечисть лесная, не мавка, не русалка?

— Вижу, — ответил Мирко. — Ты краше русалки будешь. — И он посмотрел прямо ей в очи. Были они глубокими и прекрасными, как лесное озеро, в котором отражаются плакучие серебристые ивы и зеленые сосны. И мерцали в ее глазах золотые и серебряные звездочки — или так казалось оттого, что огонь плясал рядом?

«Какие очи! Интересно, а у каменной женщины такие же будут глаза, если она оживет?» — пришло вдруг ему на ум, и он точно из-под воды вынырнул, вновь увидев не только глаза Рииты, но и всю ее.

— А ты их видел, русалок? — Смеясь, Риита выхватила горшочек, чтобы поставить его на приготовленных камнях в огонь. Мирко наблюдал, ловя каждое ее движение. Он взглянул на тонкий девичий стан и словно ощутил его своими ладонями и пальцами. И так просто было сделать это наяву — между ними был всего-то локоть, но он не двинулся с места.

— Посиди тут, посматривай, — распорядилась Риита. — Если вода закипит, а меня еще не будет, ты покликай.

— Как это «покликай»? — удивился мякша. — Ахти ведь разбудим!

— Не бойся, — отвечала она тихо, но голос вдруг зазвенел серебряным живым родничком. — Он крепко спит, до света не поднимется. — И, мягко ступая, скрылась в темноте. Мирко и рта раскрыть не успел.

«Как это до утра? Чтобы Ахти не вскочил от малейшего тревожного звука, словно раззява какой? Или она колдовство сотворила? Недаром ведь жгла в костре что-то, может, и слова заклинательные шептала? Кто их разберет, этих хиитола, колдуны-то именно из них выходят! Проверю-ка я, как это она Ахти усыпила! Или не надо?» — Мирко задумался, потом взял два камешка-кремня и ударил их друг о друга. Звук вышел сухой, резкий, отличный от тех, что случаются в ночном лесу. В шалаше было тихо.

Расхрабрившись, он позвал приглушенно:

— Ахти! — Нет ответа.

— Ахти! Коней свели! — сказал он уже громко и отчетливо, так, что человек, если он не глухой, за двадцать шагов точно услышит. Даже шороха не донеслось. Дальше пробовать мякша не стал.

«Ну и усыпила, диво какое! Иная мать ребенку два слова скажет, тот уж десятый сон видит. Вот и все колдовство. Пусть поспит парень».

Вода еще не успела закипеть, как послышались легкие шаги — это шла Риита. Капельки росы блестели на ее волосах маленькими самоцветами, а рубаха и понева намокли, да и обувь, видно, тоже.

— Ну, вот и я. — Рита положила возле костра мягкую охапку листьев, цветочков, травы.

— Ты ж промокла вся! — засуетился Мирко. — На вот, накинь. — Он снял вотолу и порывисто шагнул к ней. Рубашка Рииты намокла и оттого липла к телу, еще резче очерчивая красивую девичью грудь.

— Погоди, Мирко, — мягко отстранилась Риита. — Погоди, вода кипит, травы заварить надобно.

Руки и пальцы ее работали споро, умело, будто сами знали, что им следует делать, а губы меж тем шевелились, шепча тихонько. Даже стоя рядом, Мирко не мог разобрать ни слова, хотя язык хиитола разумел.

Мирко залюбовался на нее, но не так, как прежде. Нечто неизъяснимо волнительное, сладкое и томное просыпалось в душе, и голова кружилась, как от запаха хмеля, и чувства все обострились, как давеча на болоте перед появлением всадников.

Мирко хотелось бы узнать, что за травы кладет Риита в горшочек, что за хитрую волшбу должны совершить слова ее, но молчал. Нельзя сбивать ворожбу, иначе может случиться беда — маленькая, коли колдун, как сейчас вот Риита, готовит настой из трав, или непоправимая, когда заклинают страшную рану, нанесенную охотнику лесным хозяином или воином.

— Теперь давай плащ. Зябко, — обратилась к нему Риита. Травы были уложены, и над горшком уже поднимался

по-особому пахнувший пар. Мирко увидел, что девушка и впрямь сильно замерзла, даже дрожит, и, как умел, осторожно и ласково укрыл ее плечи плотной суконной одежей.

— Да разве ж можно так! — упрекнул ее Мирко, думая о том, что бы еще такое извлечь из своего короба, чтобы обогреть девушку. — Кто ж в одной рубашке по ночам ходит! Не первый раз ведь в лесу! Ночи-то сейчас не слишком теплые! И что тебя в лес понесло…

— А ты не рад будто? Могу уйти, — предупредила Риита.

— Не уйдешь, — неожиданно для самого себя просто сказал Мирко.

— Не пустишь? — удивляясь притворно, спросила Риита.

— Не пущу, покуда не отогреешься, — твердо решил Мирко.

— А после?

— И после не пущу. Но уж коли наскучил, ступай, конечно, — сорвалось с языка.

— Ишь, гордый какой, — нахмурилась Риита. — Думаешь, плащом укрыл, так и приворожил девку? — усмехнулась она.

— Прости, Риита, — повинился он. — Я не то сказать хотел.

— Да ладно. — Голос ее потеплел. — Рядом садись да сам хоть рогожей укройся, а то овчина тоже не защита.

— Да мне не впервой… — начал было Мирко, но Риита не дала ему упорствовать.

— Будет друг на друга дуться, — перебила она. — Лучше давай вместе на колоду сядем, а в рогожу вдвоем укутаемся.

— Удобно ли? — замялся Мирко.

— Или опять меня забоялся? — Девушка улыбнулась, и блеснули ее ровные, белые, что перлы, зубы. — Экий ты пугливый: то волк у тебя, то зверь неведомый, то русалки. — Она распахнула плащ. — Мы и здесь уместимся. Садись живее, не то я совсем закоченею!

«Действительно, что это я, — подумал Мирко, — ломаюсь, как невеста на сватанье. Когда еще такое доведется — с красной девицей рядом ночь провожать? Дорога у меня впереди длинная…»

Риита, конечно, вовсе не так замерзла, чтобы окоченеть, но тонкая сырая одежда согреть уж никак не могла. Вдвоем же быстро стало тепло. То ли потому, что вдвоем, то ли еще отчего…

— Непонятный ты какой! — дивилась Риита, не стесняясь тесно прижаться к Мирко, отчего тот ощущал себя надежным и сильным. — Из Мякищей один с конями идти не побоялся, а от меня, как от ведьмы, шарахаешься. Или не приходилось ни разу с девушкой ночь гулять? — Она снова посмотрела Мирко в глаза — не хотела, чтобы тот соврал. Ему, однако, не впервой было отвечать на такие вопросы. Иной раз он лукавил, но сейчас говорить неправду было глупо, да и ничего обидного для себя в честном ответе он теперь не видел.

— Да вот, как-то не привелось, — слегка усмехаясь над собственной неопытностью, ответил он. И внутренне приготовился встретить самое противное, что могло последовать со стороны Рииты: жалость. Но ошибся.

— Экой ты, оказывается, — задумчиво произнесла она. — А в ночь купальскую что же? В отъезде был или хворал?

— Не-а, — тоскливо улыбнулся парень. — На сеновале я был, звезды считал.

— Славно! — рассмеялась почему-то она, и глаза ее вдруг заблестели — все это время они смотрели друг другу в глаза. — А я тоже ото всех ушла, сюда прибежала — купаться!

Настал черед дивиться и Мирко.

— Одна?

— Одна, что ж такого?

— Ахти сказывал, тут место нечистое…

— А ты и поверил? Наши ребята только на язык храбры. Будто я не знаю, как они один другого задирают на русалочье озеро купаться ночью идти! И идут — всем скопом, не иначе!

— Страшно было? — глупо спросил Мирко, а сам подумал: «Вот это да! Чисто русалка!»

— Было, — призналась Риита. — Темно кругом, кусты, коряги, будто чудища сейчас бросятся. И сосны шумят. Так шумят, точно не нравится им, что девка одна ночью в лес пришла на заповедное место. — Она смолкла, переводя дыхание.

Рассказывала она так живо, что сердце у Мирко забилось чаще. Или это от чего другого? Правая рука его сама собой взяла да и опустилась на левую руку девушки, лежавшую на ее колене.

— А дальше? — спросил он.

Риита не отняла руку, только повернула ладонь кверху, и пальцы их переплелись.

— Что ж дальше? Вышла на берег, а к бане-то идти совсем уж боязно — я и не пошла. Банник, думала, банником, а вдруг колдун мертвый опять попариться решил этой самой ночью? И пошла в воду.

— А русалка?

— Что мне русалка? Ее-то я ничем прогневить не могла. Я женихов у нее не уводила. Только все одно жутко было: плывешь, и чудится, будто сейчас как схватит кто из воды — рука или скользкое что-нибудь в чешуе да слизи. А потом привыкла. Вода в озере теплая была, да и другой такой воды окрест не найдешь.

— Я тоже ночью купаться люблю, — признался Мирко. — Только у нас в Мякищах тепло недолго стоит. А так, то ли летишь, то ли плывешь, аж замирает все.

— Ага, — подхватила Риита. — Вышла я на берег, а тут ветер задул, так чтобы не зябнуть, я травы сорвала да прямо ею себя и растерла, а потом бегом обратно через лес — все страхи позабыла!

— А после ты еще сюда приходила? — Мирко представил себе, как это вышла Риита той ночью к озеру, как оглядывалась, силясь рассмотреть, что скрывает лесная темнота, как шла осторожно к воде, чтобы не зашибить пальцы о корень или камень, пробовала воду, медленно ступая, входила в масляную колеблющуюся черноту, а потом плыла в неизвестность — гибкая, красивая, сильная, чарующая. Русалка!

— Конечно. Здесь не только вода удивительная, здесь и травы не тем чета, что близ деревни растут. Ой, мы ж о травах чуть не позабыли!

— А что травы? Целебные? — осведомился Мирко.

— Не то слово, — ответила она увлеченно. — Дай я встану. Горшочек снять надобно и поставить остывать.

Они поднялись, хоть Мирко и не хотелось расплетать пальцев. Не хотелось этого и Риите, и он почувствовал это.

И хотя он волновался, как бы не обожгла она белых рук, снимая с огня отвар, все ж не стал и пытаться ей помогать: заговоренные травы сам заклинатель и должен готовить, от начала до конца.

— Вот видишь, — сказала девушка, поставив горшок в сырую траву и накрыв крышкой, — вот я и согрелась. А травы попьешь — и вовсе жарко станет!

— Про траву-то скажи.

— Сначала так же сядем, — предложила Риита. Он и не думал возражать. — Травы здесь и впрямь особенные, — говорила она, держа его руку и тесно прижимаясь к плечу. — От хвори телесной они так же спасают, как и другие, только побыстрее. А вот как разотрешь ими тело, или настой отведаешь, или просто пар вдохнешь — так вольно на сердце, прямо радость! Просто оттого, что на свете живешь, и кажется, будто все светлое у тебя только еще начинается. А еще в росах здесь купаться славно. Знаешь, как в росе купаются?

— Знаю, — кивнул Мирко. — Ты сегодня за тем сюда и пришла?

— Ага, — отвечала она. — Только вот не гадала, что повстречаю кого.

— И я не гадал, — откликнулся Мирко. — Ты в росе купаться хотела, а тут мы.

— Не тревожься. Эта роса — не последняя. — И она склонилась головой ему на плечо. — Мирко, а как это — «звезды считать»?

— Это просто, — ответил он. — Вон, видишь Гвоздь-звезду? Пусть она первая будет. Про нее колдуны из оленного народа сказывают, что в давние-давние времена, когда еще ни солнца не было, ни луны и даже звезды не светили, ходили люди чуть не на ощупь. Всем ведь известно, что небо — это толстый лед, который жизнь небесную от земной отделяет. Днем солнце на небе жжет немилосердно, но лед небесный очень толст и холоден, и даже солнце не может его прожечь. Далеко на юге, где нет морозов, солнце ослепляет и сжигает на земле все, и там никто не может жить. Ночью солнце уходит спать под землю, а лед остывает и замерзает и становится еще толще, таким, что только сполохи — солнечные братья — могут пробиться своим лучом сквозь него. И вот, чтобы люди не ходили вслепую, особенно долгой зимой, когда сильны боги мороза, побеждающие на время солнце, жена главного бога решила посадить на льду огненные цветы, которые могли бы свой стебель вытягивать настолько, насколько нарастал лед, и были бы столь светлы, что можно их видеть с земли. Чем дальше на север, тем сильнее был холод, тем толще лед. Но главный бог — хозяин неба — не хотел уменьшить лед, ибо боялся, что юные дети его — сполохи и солнце — вырвутся на землю и сожгут ее, а это было бы жаль, поскольку главный бог потратил много сил для создания земли. Тот жар и холод, что были нипочем богам на небе, для земли погибельны. И тогда жена хозяина неба привела на самую макушку небесного льда, туда, где поднимался он высокой скользкой горой, двух самых могучих зверей-первопредков: медведя и лося. Не дружили они меж собой, но впрягли их в один великий ворот, которым сверлилась глубокая дыра в огромной ледяной горе, где посадила хозяйка неба самый большой и яркий из всех своих звездных цветов. Крепко врос он корнями в лед, лучи его были столь жарки, что в самых ледяных глубинах не мог одолеть его мороз. И ночью указывает он путникам вершину неба, чтобы они не сбились с пути и не погибли в бескрайних просторах Снежного Поля.

Мирко остановился перевести дух.

— Как ты рассказываешь…— шепнула Риита и задумалась, чтобы подобрать слово, — правдиво. Это и есть «звезды считать»?

— Да, это меня дядя так надоумил. И кудесник.

— Расскажи еще, — попросила Риита. — Покуда травы не настоялись.

— А однажды такое случилось, — обрадованный этими ее словами, продолжил Мирко. — Посватался сын небесного хозяина к деве-луне, но холодна и своенравна была ночная красавица и ответила юноше так: «Многие ко мне приходят и клянутся в любви, но не всякий ее достоин, и лишь тому, кто докажет, что действительно любит меня всем сердцем, подарю и я свою любовь. Готов ли ты к испытаниям?»

«Готов», — отвечал сын неба, ибо был силен, храбр и мудр.

«Тогда тебя ждут три задачи, и, коли решишь их все, получишь меня в жены до окончания времен, — рекла дева. — Предстоит тебе поймать в небесных лесах Старого Лося, запрячь его в сани и въехать так ко мне на двор. Предстоит тебе отправиться на палящий полдень, где у края неба обитает в Огненных горах Великая Змея. Силой ли, хитростью должен ты достать и принести мне три чешуйки из ее хвоста. Слышала я, что имеют такие чешуйки волшебное свойство: одна, если посмотреть в нее, показывает, точно в зеркале, все, что было прежде; вторая — все, что есть нынче в любом уголке земли и неба и даже под землей; третья же закрыта будто убрусом, ибо скрывает грядущее. Тот, кто осмелится заглянуть под убрус, падет замертво, ибо узнает будущее и лишится своей свободы. Но тот, у кого есть подобное зеркало, вечно будет прекрасен и молод, поскольку владеет тайной грядущего, хотя она и недоступна».

Замолчала светлоликая дева, и сын неба спросил: «Каково же третье испытание?»

«Оно таково, — отвечала прекрасная. — Далеко на севере высоко поднимается ледяная гора. В горе той по приказу хозяйки неба великим воротом была проделана дыра, в которой растет самый дивный и яркий звездный цветок. Тебе следует сорвать с него всего один лепесток и в руках принести его мне, чтобы он светил, когда я сама устану. А чтобы ты не нарушил условия и не выпустил по пути цветок из рук ни на миг, я сама буду следить в чешуйку-зеркало, что показывает настоящее».

Омрачилось чело сына неба, тяжко стало на сердце его. Не радостно было выполнять те задачи, но любовь его была сильна и горяча. Поклонился он деве, вышел за порог и пустился в дальний путь

Здесь Мирко опять остановился.

— И как, все он исполнил? — спросила Риита.

— А ты как мыслишь?

— Не знаю, — отвечала она. — Только я бы так никогда не сделала, пусть бы и до конца времен сулило мне это красоту, молодость да богатство. Мне тех звезд достанет, что каждую ночь на небо выходят.

— Они не только в небе, — проговорил Мирко. — У тебя в глазах еще… тоже.

— Вот как? — Риита с любопытством взглянула на него. — Не знала. Никто мне еще такого не говорил. Ты первый. — Она вздохнула. — Ладно, давай попробуем, что там вышло.

Риита встала, сделала пару шагов и, остановившись, добавила:

— А славно с тобой у костра ночевать. Тепло, и говоришь ты складно.

Поднялся и Мирко и направился было к шалашу, где остался его короб.

— Ты куда? — остановила его Риита.

— Да черпачок у меня берестяной в коробе. Пить-то из чего станем?

— Погоди, не нужно, — махнула рукой Риита. — Мы так, прямо из горшка. Так даже лучше.

Она уже сидела там же, на колоде, только теперь с питьем в руках.

Мирко подошел и остановился перед ней. Она подняла горшочек и протянула ему.

— Отведай, — едва слышно сказали ее губы, и Мирко скорее прочитал это слово, чем услышал. Глаза ее сейчас были теплыми, глубокими и влажными, как само озеро, жившее где-то рядом в ночи. Волосы немного выбились из-под венчика и разметались черными прядями, отчего девушка стала еще краше и ближе. Он перевел взгляд чуть ниже, где лежала, подрагивая отчего-то, нитка зеленых бус, поднимаясь и опускаясь на груди вместе с дыханием.

— Ну что же ты? Пей!

Мирко взял горшочек. Белая звезда плавала в нем, оживленная колебанием воды. Он поднес питье к губам и сделал первый глоток. Никогда до этого не доводилось ему пробовать нечто подобное! Трудно было узнать питье на вкус — оно было и сладким, и горьковатым, и терпким, и вяжущим. И покров лесной поляны был в нем, и свежесть утренней росы, и вековечная сила старого леса, и все, что успела передать окрестным землям мягкая озерная вода. Парень сделал еще несколько глотков. Сразу стало тепло, тело ощутило силу, а душа — легкость.

— Что скажешь? — лукаво, словно зная ответ, спросила Риита. Пока Мирко пил, она, затаив дыхание, смотрела на него.

— Да ты и вправду колдунья, — сказал он тихо. — В жизни такого не пробовал. Не знаю, какое питье Веснянка в травене-месяце Грому подает, только твое, наверно, не хуже будет.

— Ну так дай я сама испробую! — И девушка осторожно, с почтением даже, приняла из его рук горшочек и, выдохнув, будто решившись на что-то важное, стала пить.

— И точно, получилось, — прошептала она, оторвавшись. — Тепло как сделалось! Правда?

— Правда. Будто и не ночь, и не зарев-месяц. — Мирко расправил плечи. Дышалось в лесу всегда славно, но после нескольких глотков дивного напитка стало так легко и свободно, будто воздух сам собой вливался в грудь. — Кто тебя это делать научил?

— Все понемногу: и мать, и бабушка, и соседи, а больше лес да вот озеро это. А я им благодарна за науку.

— Это как?

— А так, что не боюсь купаться здесь и ночью ходить. А еще, когда травы здесь собираю или варю, всегда с озером поделюсь.

— А нынче что ж? — Мирко интересно стало, как это Риита приносит озеру требу. Да к тому же питье согрело так, что мысль о купании теперь, несмотря на позднее лето, не показалась нелепой.

— И нынче не поздно. — Риита встала. — Пойдешь со мной? — поманила она.

— Пойду. — Мирко шагнул за ней вслед. — Нешто можно за тобой не пойти?

— Можно, — отвечала она.

— Да только не сейчас, — был его ответ.

Мирко не забыл ни о спящем в шалаше Ахти, ни о бродивших по поляне лошадях, на которых снова мог напасть лютый кот. Но сейчас все это показалось ему совершенно невозможным и не стоящим того, чтобы ради этого сидеть как пень у костра.

Риита ступала уверенно, словно видела в темноте так же хорошо, как и при свете дня, и Мирко снова любовался на мягкую и гладкую ее походку без единого лишнего или неловкого движения, на тонкий и гибкий стан, который сейчас могла бы обнимать его рука, и это сейчас не виделось ему ни чем-то постыдным — для Рииты, ни похотливым — для себя, но безвинным и простым. Все же он не стал пока этого делать, испугавшись, что помешает Риите нести горшочек с травяным настоем.

Они вышли на небольшой лужок, туда, где берег не был подтоплен, не росли камыши и тростник, и только ветла склонилась над темной водой. По пути Риита успела сорвать еще какие-то травы, цветы и листики, и Мирко подумалось: «А вдруг она и вправду в темноте видит, как кошка?»

— Стой здесь, — тихо, но твердо сказала она ему. — Я близ ивы буду. Не должно тебе слушать, что я говорить стану. Поверь, ни единой скверны к тебе не пристанет, — добавила она серьезно.

— Верю. — Мирко мягко коснулся ее руки чуть выше локтя. — Ступай, делай все как заведено.

Риита подошла к иве, поклонилась низко дереву и, видимо, сказала какие-то положенные слова. Потом она обратилась к озеру, тоже с поклоном, плеснула из горшочка настоем: звук льющейся воды был негромок, но прозвучал отчетливо и таинственно в недвижной тишине ночи. Затем она по очереди отпустила по воде те травы, что собрала по пути, а после вновь отпила из горшочка. Вслед за этим она поставила его на землю и, распрямившись, напрягшись, точно натянутая струна, глядя куда-то в пространство, обратилась одновременно к небу, звездам, воздуху, лесу, произнеся длинное и замысловатое заклинание. Потом вздохнула глубоко, получив откуда-то весть о том, что все было совершено правильно и принесет одну только радость, и позвала:

— Мирко, теперь можешь сюда идти!

Он подошел.

— Красивое дерево, верно? — Она погладила ствол ивы, как что-то родное, близкое и разумное — совсем не так, как гладят мурлыкающего кота или радостно вертящую хвостом собаку.

— Верно. — Мирко тоже положил ладонь на ствол. Кора была шероховатой, приятной на ощупь и теплой. Он провел рукой вдоль ствола — и дерево, или это только показалось, ответило легким подрагиванием и шелестом серебряной листвы.

— Оно тебя признало, отвечает. Слышишь? — И глаза Рииты опять засветились тихой радостью и удивлением.

Он взял ее ладонь в свою, а другие их руки, хоть и не касавшиеся друг друга, соединяло мудрое дерево, и оба чувствовали это.

— Мирко, — сказала она немного смущенно, — а я ведь не только озеро благодарить сюда шла…

— Знаю, — понял он. — Ты еще искупаться хотела. Травы твои жизни прибавляют. Купайся, конечно, я мешать не стану, к костру отойду.

— Нет, не совсем так. — Девушка слегка сжала его пальцы, и рука ее чуть-чуть дрожала. — Чего мне тебя стесняться или бояться? Или ты разбойник какой, или оборотень? Вместе купаться будем, тебе тоже нужно — озеро так рассудило.

Мирко ждал этого, и только волнение, сковавшее его, не дало запрыгать, как мальчишке, от восторга. И он спросил осторожно и приглушенно, хотя голос все равно выдавал:

— Пристало ли девушке с молодцем купаться вместе? А ну, узнает кто?

Риита засмеялась тихо и светло:

— Разве тут есть худое? На Купалу все купаются — и ничего.

— Сейчас ведь не Купала!

— Что с того? Или Лада только людям благосклонна? Или ты зарекся с девицей какой? Или я жена чужая?

При слове «зарекся» Мирко ясно представил поросший сосной кряж, древнее святилище и каменное, прекрасное, точно застывшая песня, лицо женщины, столь же молодое и манящее, как лицо Рииты. Но богиня осталась там, на севере, в каменных оковах, девушка же была рядом — живая, горячая, близкая сердцу. Хотя на миг ему и показалось, что эти лица чем-то неуловимо, немыслимо, запредельно схожи.

— О чем задумался, добрый молодец? — Риита приблизилась к нему почти вплотную, и он ощутил на щеке ее свежее дыхание. — Или все сомневаешься, не мавка ли я? — Она сделала притворно большие русалочьи глаза, и пальцами принялась щекотать тихонько его запястье, незаметно перебираясь вверх по руке.

— А это и не важно вовсе. — Мирко перестал более смущаться и наконец сделал то, что хотел, — обнял девичий стан и привлек Рииту к себе. — Разве русалка — не девушка? Да все равно ты русалка, коли одна в ночи по лесу ходишь.

— Пускай, — прошептала Риита. — Давай купаться. Он не сразу отпустил ее, а отпустив, снял куртку из овчины и рубаху, скинул сапоги и онучи. Риита стояла против него и смотрела.

Он взглянул на нее вопросительно.

— Или мне отвернуться?

— Зачем? — сказала она ласково. — Нешто русалке пристало бояться того же, что и людям? Смотри, какая я красивая!

Она сняла венок и драгоценный венчик, осторожно положила их на траву, подняла одно из полотен поневы — Мирко увидел расшитый все теми же папоротниками подол рубашки — и наклонилась развязать шнурки на черевичках.

— Помоги, — попросила она.

Мирко присел перед ней и непослушными пальцами стал развязывать затяжки. Девушка приподняла ногу, и он осторожно снял обувку, а затем и носочки-копытца.

— Дальше я сама, — остановила его Риита. Она сняла поневу, оставшись в одной рубашке. — Что, хороша? — спросила она, озорно глянув на Мирко.

— Чудо как хороша! — отвечал он. Напряжение ушло из тела, и голос теперь звучал твердо и чисто.

— Тогда смотри, да не ослепни! — И Риита скинула рубашку. На черном покрове ночи нагота девичьего тела действительно светилась, но не неприступной звездной ясностью или лунным серебром, а светом жизни, молодости и тайны, трепетным светом любви. И настолько нежно было это тело, что, казалось, взором можно было проницать его. Но Мирко не ослеп — напротив, глаз отвести не мог, созерцая красу.

— Руку дай! — сказала Риита.

— Нет, — ответил Мирко. — Коль русалке в руки даваться нельзя, то самому ее взять нужно! — И он, легко подхватив девушку на руки, пошел в воду.

Тело, освобожденное от одежды, радостным возбуждением отозвалось ночной прохладе. Но зябко не было, наоборот, каждый кусочек плоти, казалось, ликовал, сливаясь с воздухом и удивительно теплой водой, лесом и плотью другого, такого же горячего и страстного тела.

Мирко внес ее в воду, не отрывая взгляда от ее глаз, цвет которых так и не мог понять, и зовущих губ.

— Отпусти меня теперь, — попросила Риита. Он выполнил ее просьбу. — Сначала надо в воде озерной омыться, а уж потом… — И она обещающе улыбнулась.

Она оттолкнулась от плотного песчаного дна и поплыла в темноту почти без всплеска, только тонкие русалочьи руки мелькнули. Мирко, чтобы не терять ее, кинулся вслед.

Сколько так плавали они рядом, касаясь друг друга время от времени. Звезды были над ними — звезды небесного купола, звезды, отраженные в зеркале озера, плыли вокруг них, а глядя вниз, в глубину, они тоже видели звезды: и синие и холодные подводные огни, и павшие некогда с неба и уснувшие в озере светила, и просто донные отражения звезд, высоко стоящих в небе. Звездная вода омывала и очищала людей, и сами они чувствовали себя не менее чем потомками звезд. Да так, по сути, оно и было, ведь приходит душа человека с высот звездой и уходит Млечным Путем туда же.

Вышли они на берег, то есть Мирко вынес девушку на руках там, где и входили, — у ивы. Риита безошибочно выплыла туда вопреки мраку ночи.

— А теперь сорви вон той травы, — указала она, — да разотри меня ею. А я тебя, и холодно не будет.

Мирко сделал, как она велела, хотя опять удивился, как это она может различить в темноте нужные травы? Или так хорошо помнит, что и где растет по берегу озера? Но трава и вправду разогрела — распалила тело пуще натопленной печи. Мирко сжал девушку в объятиях, но она мягко отстранилась.

— Погоди, подивись еще! — И не успел Мирко глазом моргнуть, как Риита вынула из игольника костяной резной гребень, устроилась на наклоненном стволе ивы и принялась расчесывать свои долгие влажные волосы. И тут-то Мирко понял, что давеча у костра не обманулся: волосы у Рииты были черные, но с явственным зеленым отливом, и вода не то что капала с них, как бывает после купания, а прямо ручьем бежала на землю.

— Что, Мирко? — Она запрокинула голову, и волосы шелковой волной закрыли одно ее плечо, заманчиво обнажив другое. — Полюбилась тебе девушка земная, говорил, что и русалку полюбишь. А полюбишь ли?

Парень глазам не верил. Пред ним действительно была русалка, самая настоящая, такая, как в сказках, — вот почему и в темноте Риита видела, как днем, потому и ночью ходила одна, чего никогда деревенская девушка не сделает. Да и краше была Риита любой красавицы.

Только сейчас Мирко не боялся ни чар колдовских, ни воды, ни страшных сказок. А нитка бус — единственная одежда Рииты, если не считать бисерного обруча, — делала ее еще более манящей.

— Ужели думала, что откажусь? — молвил он нежно. — Полюблю и русалку. Уже полюбил.

Он шагнул к дереву, она скользнула ему на руки, и он понес ее туда, где трава казалась гуще и шелковистее. Уста их слились, и губы русалочьи были сладки, как прозрачный желтый мед, и горьковаты, как трава-полынь…

На всю жизнь запомнил Мирко эту ночь, и как ни была она длинна, всегда казалась короткой, слишком короткой и невозвратимой.

Они лежали, обнявшись, на пахнущей свежестью и печалью траве, когда восточный край неба стал верескового цвета, и звезды стали тускнеть. Из сумрака, ступая почти неслышно, вышел высокий белый конь, потянулся мордой к Мирко, и в лицо пахнуло добрым, понимающим теплом.

— Как же нам дальше? — спросила Риита. — Нельзя ведь земному человеку с мавкой быть.

— Верно, нельзя, — откликнулся Мирко. — Человек без других людей не может, а они русалку к себе не примут.

— Да кабы и приняли, а не житье мавке у людей. Они помолчали.

— Скажи, а правду сказывают про того колдуна и русалку? — спросил отчего-то Мирко.

— Правду, — отвечала Риита. — Только и то правда, что грех на нем был — за то и наказан оказался. Да еще русалки ведь и не было никакой — то марево было, видение, на него насланное.

— Сколько ж лет тебе, Риита? — обняв ее крепче, чтобы чувствовать, как бьется ее сердце, то ли спросил, то ли просто так сказал Мирко.

— Не знаю. Ни как родилась, не помню, ни как русалкой оказалась, не знаю и как в девушку назад превратиться. Говорят, что если мавку расколдовать, тотчас вся красота ее пропадет, и обернется она старухой древней, а то и вовсе мертвой. Только вряд ли это правда — ни с кем еще такого не бывало.

— Не надо такого, ты мне так любезней, с волосами зелеными.

— Знаю, — вздохнула Риита. — Только ведь зимой мы, что щуки, спим под водой в тростниках да водорослях. А как тебе тогда?

Мирко помедлил с ответом.

— Тяжело такое сказать, — начал он, — но придется. Здесь остаться я не могу, и без тебя мне худо будет. Земля, я думаю, не только хлебом да железом жива, волшебства всякие тоже иногда встречаются. А раз так, то где-то и для нас с тобой разгадка отыщется.

Риита положила голову ему на плечо, коснувшись губами его щеки.

— Сколько ж времени минет, а?

— Кто ж знает? Может, месяц, а может, и годы. Тебе ведь время нипочем.

— А ты?

— Что я, — задумчиво проговорил Мирко. — Молодой к тебе вернусь — все ладно будет. А коли старый — сама выберешь: примешь — хорошо, прогонишь — и то не страшно. Человек все одно умирает, а секрет, мною добытый, глядишь, еще кому сгодится.

— Не говори так, — с мукой в голосе промолвила Риита. — Никто боле мне не нужен. А если не найдется разгадки на этот секрет?

— Найдется. Не секрет, так место такое откроется, где можно человеку и мавке без зазрения быть. Вот и дядя Неупокой мне наказывал, что прежде должен человек место себе найти, а там и другое все прибудет.

— Не знаю, Мирко. — Риита откинулась головой на руку Мирко. — Верно, прав ты. И мне тогда там место будет, где и тебе. Ну а если и места такого нет?

— Знать, нитка-участь такая. Остистая. — Мирко приподнялся на локте, любуясь на Рииту.

— Остистая, — усмехнулась горько девушка. — Что за птица такая — душа человечья? Всюду утеху найдет, и в том, что мимо сада-Ирия пролетит, тоже! Что ж сказать тебе? Ступай, Мирко, только обними меня напоследок еще раз.

Алая заря тронула восточный небоскат, и кони, сытые и довольные долгим отдыхом, бродили по поляне или с тихим ржанием катались по росной траве. А Мирко и Риита все никак не могли расстаться.

— Пойдем в росе искупаемся, — сказал он наконец. — Ахти ведь поспит еще?

— Пойдем, — отвечала она. — Он столь проспит, сколь я здесь с тобой буду. Одно жаль: нехитрое это колдовство нам не поможет.

Она поднялась, потянулась вверх, прогнувшись, нимало не стесняясь своей наготы.

— Ладно, будет тут горевать. Разве то не сладко, что мы здесь повстречались? Догоняй! — крикнула она и побежала по поляне.

Мирко вскочил одним махом и бросился вслед за ней.

Роса была обильная и обжигающе холодная, жесткие стебли высокой травы хлестали по телу, и скоро оно стало гореть, будто после банного веника. Долго еще потом качались перед глазами побледневшие, но еще не опавшие цветки иван-чая и марьянника.

Роса смыла все, что тяготило душу, и возвращались они к серебристой своей иве, будто заново узнав друг друга, с легким сердцем, готовым к долгой, но преходящей разлуке.

— Ничего у тебя просить не стану, — говорила Риита, когда они уже оделись, хотя сладкое любопытство не спешило их оставить. — Сам ты все обещал, что я только хотела. Слово твое, неволить не буду. Потому нехорошо клясться, лучше правду молвить.

— Что ж тебе еще рассказать? — растерялся Мирко, кладя голову ей на колени. — Спрашивай, милая, душой кривить не буду.

— Вот что мне скажи. Мне ты свое слово дал, только судьба, сам говоришь, остиста. Нет ли у тебя за спиной ости такой, чтобы слову твоему помехой была?

Мирко, готовый уже сказать решительно: «Нет», — задумался на миг, и тут снова встал меж ним и целым светом дивный лик каменной богини. И словно коснулось его губ тепло того камня, и стеной окружила глухая, древняя тишь заповедного места, и он, не в силах солгать, твердо произнес: «Есть».

И рассказал Риите-русалке, как по дороге сюда набрел на старые, ведущие вверх ступени.

— Вот оно как, — проговорила Риита. — Должно быть, и впрямь не понять нам, лесным, души человечьей. А вот людям иной раз век мимо доли проходить да ее не увидеть. — Она помолчала. — Ладно, и то не горе. Пора уже. Пойдем к опушке, там валун-камень лежит. Говорят, его еще волоты оставили. Там же и встретимся, если приведется.

Мирко снова взял ее, молча, на руки и пронес до опушки.

У камня он осторожно опустил девушку, а она погладила его по жестким русым волосам.

— Солнце сейчас покажется. Вот с первым лучиком — ты не пугайся — я и исчезну, будто растаю.

— Дай поцеловать тебя еще раз, — попросил Мирко. Она не противилась, хотя и этот раз оказался далеко не последним.

— Нет ли у тебя чего на память мне? — спросил он, когда солнце уж действительно вот-вот должно было сверкнуть первым золотым лучом.

— Вот, возьми. — Она вынула из кармана и отдала ему белый платочек, вышитый по кайме все тем же узором — папоротниковым листом.

— А это тебе. — Мирко раскрыл ладонь, на которой лежало стальное кольцо с усиками для завязок, усеянное серебряными шариками, на каждом из которых была вытравлена сказочная птица-Алконост.

— Бери, — прибавил он, — это я сам у торговых людей выменял. Все берег, не знал для кого. Теперь время пришло.

— Красивое, — залюбовалась на кольцо Риита. — Хоть русалке серебра и не надобно. Венчик, он, сколько себя помню, на мне был, а от тебя возьму. Все. Солнце восходит. Погляди на меня, любый мой, да, может, поймешь что.

Из-за горизонта брызнули первые золотые капли, упали на черные вершины елей, и рассветный ветер шевелил уснувшую хвою.

Девушка отступила за валун, и сей же миг, взглянув ей в лицо, Мирко ахнул и ухватился за камень, чтоб не упасть: лицо Рииты-русалки неуловимо преобразилось, явив черты той, заветной богини, что осталась на сосновом кряже.

— Риита! — крикнул он с отчаянием и рванулся к ней, но было поздно.

— Ничего-то ты не понял! Жди! — не шепнули, а нарисовали ее губы, и вся она, как была, исчезла, канула, истаяла в росном воздухе. Только белый вышитый платочек остался у него в руке.

Мирко, ощутивший разом всю тяжесть бессонной ночи, едва передвигая ставшие свинцовыми ноги, побрел к шалашу.

«Как же так случилось?» — вертелось в голове.

Чего же не понял он, что упустил? Какую тайну разгадать не сумел?

«Мимо доли проходить да ее не увидеть». «Мимо сада-Ирия пролетит — не заметит». Не могла, значит, она ему сказать, хоть и ведала, тайну эту. Заклятие какое на ней лежало или зарок, может? В том ли дело, что не распознал он в Риите богиню? Или, может, что про бусину не рассказал? Да при чем тут бусина! Нет, верно, в том причина, что не узнал. Выходит, надо теперь по земле идти, людей расспрашивать, что за дева-богиня такая, и как к ней доступ найти, и какое таинство здесь сокрыто.

И немочь тотчас отступила. Мирко поднял голову. Зеленый лесной мир просыпался. Щебетали, радуясь солнышку, птицы, поднимались, сбрасывая дремотную росу, травы, начинали свой долгий разговор сосны. Навстречу шли чинно, бок о бок, два коня: справа — его избранник, белый, с умными фиалковыми глазами, а слева — вороной, — могучий, будто из единой громовой глыбы вытесанный, блестящий холеной шерстью, хитро, но беззлобно косивший на человека горящим зраком. Мирко поравнялся с конями и, обняв их за крепкие послушные шеи, прижался лицом к влажным от росы мордам. Кони, понятно, ничего не сказали на это, только дышали тепло и ласково, покачивая вверх-вниз головами.

Мирко в последний раз обернулся к валуну, где расстался с Риитой. На темной груди камня, едва заметный, затертый временем, красовался, неизвестно когда и кем вытесанный здесь, знак.

Если спросишь ты случайно:

«Отчего сегодня в вечер

Белых птиц кружилась стая?» —

Я тебе на все отвечу:

Для чего я эту песню

Ночью ясной, ночью поздней

Бросил в небо Семизвездью,

Подарил падучим звездам.

Из дому поутру выйдешь

В холод, позабыв о лете,

На крыльцо и вдруг увидишь

Розу в первом белом цвете.

То не эльфы ли резвились

Под Охотника луною?

— Нет, они не проносились

Ночью нашей стороною.

— Не луны ли блики возле

На траве всю ночь играли?

— Нет, они здесь не замерзли,

Розой белою не стали.

Если спросишь ты случайно

У меня про этот вечер,

Я отвечу — то не тайна —

Обо всем тебе отвечу.

Меж холмов страны зеленой

Побегу проворной речкой,

Струй студеных перезвоном

На твои слова отвечу.

Листопадными ветрами

Прошумлю багряной рощей

И луны осенней снами

Я тебе отвечу ночью.

Стану смурыми холмами,

Их глухой и темной речи

Научусь и их словами

На твои слова отвечу.

Мне заклятье ворон скажет —

Обернусь огнем Самайна —

Посмотри, как пламя пляшет

И разгадывает тайны.

Колдовским узором стану,

На серебряном колечке

Напишу искусной сканью —

На твои слова отвечу.

Если спросишь ты случайно —

Только ты меня не спросишь!

Тает в небе ночь Самайна,

На крыльцо ты не выходишь.

Ни о чем меня не спросишь,

И колечко в реку канет,

Облетит ночная роща,

Говорить она не станет.

В очаге погаснет пламя,

Ворон, крылья распластавши,

Улетит по-над холмами

На вершину черной башни.

Отчего белела стая

На Самайна черный вечер? —

У меня ты не узнаешь,

И тебе я не отвечу.

VI. СААРИМЯКИ

Что было раньше: дом у дороги или сама дорога? Глупый вопрос, ибо нет на земле ни места, ни дома, и только дорога есть всегда. Потому-то и нет на земле ни тепла, ни счастья: счастье уносит с собой дорога, она же и уводит от тепла тех, кто идет по ней за счастьем. И с каждой верстой все более видно, что желтые окошки теплого дома невозвратно остались за поворотом, а счастья нет, сколь ни щедра судьба на любовь и злато. Даже безжалостное время одолимо: стоят непобедимые пирамиды, звучат строки каменной летописи, прозорливый взгляд потомков ловит отблески прошлого во тьме подземелий и догоняет отраженные лучи все видевших звездтолько дорога ускользает, не ведая ни начала, ни конца. И нет нигде места идущему по нейкто же примет его, чужестранца, без рода и племени? Дорогу осилит идущий? Еще большая глупость. Что значит «осилит»? Награду? Высшая наградазнание — горька, как тысяча цветков полыни. За каждым новым холмом лежит разгадка некой тайны, а дальше встают новые холмы, с вершин которых загадочно улыбаются каменные статуи, и бормочут с полуразрушенных, разбитых плит неведомые письмена, говоря лишь о том, что все твои тайны — малая доля того, что знали прошедшие здесь до тебя. Каждая трещина б сухой земле, каждый камешек в дорожной пыли, каждая капля дождя значит больше, чем все твои наблюдения. Любовь, как птица паря над тобой, сверкает манящим оперением, и ты спешишь за ней, не замечая, как миновал росстань. И вот уже только зловещий вороний крик тает в вышине, приветствуя тебя в неведомом и пустынном краю, и свинцовые воды осенней реки рокочут под древним каменным мостом, и последний приют остался далеко за спиной. Одно бледное дневное светило сквозь плотную пелену сопровождает тебя в еще более далекие и странные земли, полные туманов, марева и мглы…

— Мирко, куда ты подевался? — раздался вдруг звонкий голос Ахти.

— Здесь я! — прокричал мякша в ответ, — Коней веду!

— Добро! Веди! Я сейчас лепешки печь стану! Мирко не стал смотреть знак, высеченный на камне: ему не хотелось подходить ни к валуну, ни к озеру, — вообще приходить в эти края до тех пор, пока не обретет ответа на свой вопрос. Ради этого он готов был исходить вдоль и поперек всю землю и даже те места, что виделись внутри бусины, сколько бы времени на это ни понадобилось, пусть и вся жизнь.

Он вышел к шалашу. Ахти уже умылся в озере и теперь хлопотал вокруг костра.

— Что ходил так далеко? — спросил он, ловко приготовляя ячменные лепешки, вкладывая внутрь съедобные корешки и травы.

— Кони прогуляться захотели. — Мирко похлопал белого и вороного по гладким шеям. Те, будто подтверждая его слова, покивали умными головами, потряхивая гривами. — Экие красавцы! — засмеялся Мирко. — Видишь, кивают?!

— Вижу, — улыбнулся хиитола, и белые волосы его, намоченные на лбу озерной водой, рассыпались туда-сюда, как у внезапно застигнутого домового. — Встретил кого на опушке?

— А то как же, — отвечал мякша, подсаживаясь к Ахти. — Девицу красную видел: волосы черные, долгие, венчик серебряный, понева синяя в клетку, на ногах черевички…

— Постой! — прервал вдруг его Ахти. — Какова, говоришь, девица?

Мирко повторил описание и добавил:

— Очи черны, брови густы, с лица красива, да не полна, нос прям, губы алы, тонки, а ресницы — что крыла у бабочки, кожа бела…— Лицо Рииты неотрывно было теперь перед ним. — Сама стройна, что береза, пояс шерстяной вязаный…

— Ой, это же Хилка! — чуть не закричал Ахти. — Где она? — Парень вскочил, готовый бежать сломя голову, куда покажут.

— Постой! — Мирко растерялся, никак не ожидая столь внезапного поворота событий. — Убежала она, меня испугалась, видно. Только вот платок оборонила. — И он протянул белый платочек.

Ахти схватил его, развернул, осмотрел вышивку и как-то сразу обмяк и вялым жестом отдал платок назад.

— Нет, не она то была. Нет у нее таких, — проговорил он бесцветным голосом и присел на корточки, уронив голову на руки.

Мирко ничего не стал говорить, а только разложил лепешки на горячих угольях.

Теперь-то мякша знал, что творилось в душе у его попутчика, — самому было не легче. Но его хотя бы ревность не мучила, а потому Ахти был достоин сочувствия.

«Надо же, как извелся, — думал Мирко. — В каждой девице ему Хилка мерещится. На вид покладист да ровен, что эти сосны. А как о ней подумает, так хворост подальше убирать нужно».

Немудреная трапеза прошла в молчании: каждый думал о своем, и мысли эти были не радостны.

Шалаш разбирать они не стали, но кострище зарыли и завалили сырым мхом и травой: огонь требовал особого отношения. Оставили и баннику: кусок ржаного хлеба, что остался еще со встречи с Антеро, густо посыпанный крупной солью, да набрали свежей воды в кадушку.

— Пошли, что ли? — спросил Мирко, осматривая место ночлега и мысленно прощаясь с серебристой ивой, мягкой травой и черно блестящим озером.

— Пошли, — кивнул Ахти, и они зашагали прочь по едва заметной стежке.

— Далече ли Сааримяки? — осведомился мякша.

— После полудня придем, — отвечал хиитола.

— Чего ж ты тогда всполошился? Разве пойдет девушка после русальной недели, до света, одна через лес, да еще в такое место? — постарался урезонить парня Мирко.

— Правда, вряд ли, — вздохнул Ахти. — Что же поделаешь, коли мне за каждой сосной видится, будто это ее понева мелькнула?

Ахти посмотрел вокруг грустными васильковыми глазами.

Солнце вставало во всей своей золотой красе, свечи сосен зажигались янтарем, все живое в лесу отзывалось на ласковое касание тепла, и только двое молодых, сильных мужчин шли с угрюмой тяжестью на сердце.

Когда по расчетам Мирко деревня должна уж была вот-вот показаться, тропа и вовсе заглохла.

Вид у его спутника был до того безучастный и потерянный, что Мирко начал беспокоиться, не помутилось ли у парня ненароком в голове от несладких раздумий.

— Мы туда ли идем? — окликнул он Ахти.

Тот обернулся, поглядел куда-то мимо Мирко и ответил:

— Не сомневайся, туда. Этой дорогой мы не ездим. На север вообще из Сааримяки проезжего пути нет.

— То есть как это «нет»? — изумился мякша. — А как же путь вверх по Хойре-реке?

— Это есть, конечно, — Ахти вроде разговорился и вышел ненадолго из любовного оцепенения, — только выходит он сначала на юг, а потом к северо-западу забирает.

— Зачем так? — не понял Мирко. — Деревня ваша, видно, большая, а торная дорога в стороне идет? — Этого толком никто не знает. Говорят, конечно, что дом у дороги ставить к несчастью, но это болтовня все. Мирко про себя подумал: «Скажи кто такое лет двадцать назад, так выпороли бы, отец говорил. А сейчас ничего! Да что там, я ведь и сам таков!» — Что же на деле? — спросил он. — Опять-таки толком никто не ведает, но колдуны такие басни рассказывали, что много-много лет назад, так много, что и представить нельзя, жил в этих местах народ один, и в Чети, и в Мякищах у вас. Кое-где, мол, даже святилища и развалины остались. И воевал тот народ с кем-то, кто с севера шел. Что там в конце концов сталось, никто не помнит, но дорог на север с тех пор никто в четских лесах не ведет, окольным путем схитрить норовят. А ведь не всякий купец крюка давать станет, — подытожил Ахти.

— Да, мудрено прадеды наши придумали, — согласился Мирко. «Святилища, говорит, древние, развалины. Не на того ли народа капище я на кряже наткнулся? — подумал мякша и тут же отмел забрезжившую было догадку. — Нет, такое время ни один камень не выстоит. Верно, позже ту женщину каменную поставили, много позже».

Деревня открылась неожиданно. Кусты бересклета, вытянувшиеся здесь чуть не в два человеческих роста, расступились, открыв неглубокую круглую ложбину с пологими травянистыми склонами, где поля перемежались сенокосами. Посреди ложбины из изумрудной травы, словно спина гигантской древней рыбы, вставал высокий крутой холм. Время, дожди, снега и ветры сделали свое разрушительное дело: холм был уже сильно сточен, оброс жирком — плодородной почвой, покрылся песком, но под этим наносным слоем таилась нерушимая каменная основа, и внимательный взгляд человека не мог этого не заметить. У южного склона лежало озеро, северная же часть холма была пуста — там росла трава да чуть поднимался лес-молодняк. Деревня, конечно, обитала на южном и юго-западном склонах, только на самой вершине можно было разглядеть зеленые травяные крыши полуземлянок.

С севера лес наступал на деревню — до холма было саженей сто, не более, и зеленые пальцы Великой Чети осторожно прощупывали новое пространство навстречу полудню. Люди не продвигались в Четь на север, но и лесу распространяться не давали — видны были вырубки и выжженные плеши.

Пора стояла горячая: заканчивалась жатва, начинался сев озимых. В эти нежаркие часы до полудня все, кто мог, вышли в поле, и Мирко стало совестно, что он сейчас не помогает своим дома, в Холминках, а идет-бредет неведомо куда, ищет непонятно что. Правду сказать, он был несправедлив к себе, ведь Холминки как-никак располагались гораздо севернее, и тамошние леса не могли быть надежной защитой от холодного дыхания Снежного Поля и ползущих с макушки земли ледников. Поэтому жатва в его краях уже окончилась: помня о злых зимах последних лет, сельчане поспешали, как могли, и Мирко успел потрудиться на славу. Сев — иное дело, здесь хвастаться было нечем. Именно между жатвой и севом покинул мякша родные места. И хотя минуло всего несколько дней, казалось, было это уже так давно, словно приснилось. Мирко любил работать в поле не меньше, чем полесовничать: косить, скирдовать, молотить, веять — все это нравилось ему, вызывало радостное чувство близости к земле, к живому зерну, хранящему великий секрет жизни. Но больше всего любил Мирко сев, когда мужчины из Холминок, крепкие, сильные, загорелые после жатвы, выходили поутру на вспаханное поле и, раздевшись донага, шли навстречу солнцу и ветру. Длинными, неспешными движениями они разбрасывали зерна, бережно хранимые с прошлого лета, чтобы свершился вновь круг жизни: все, что взято у земли, в нее уйдет, и все, что ушло, возвернется сторицей.

И еще Мирко недоумевал, как же отпустили куда-то в это время Ахти — парня работящего и умелого. Антеро — это понятно, его, видно, перестали брать в расчет, да и к осенним работам в Мякищах он должен был поспеть. Ахти же был необходим общине, и, значит, очень серьезной должна быть причина, раз его отрядили вдогон.

— У вас как, — обратился Мирко к Ахти, — все общее на селе или каждый на своей полосе хозяйничает?

— И так, и этак. Кое-что под паром оставляем, кое-что всей деревней делаем — то земля общинная, с нее первой начинают. А уж потом и для себя, кому надобность есть. — Как же тебя-то отпустили — не время ведь по лесам бегать?

— Вышло так…— Ахти опять погрустнел, и Мирко уж сам не рад был, что задал такой вопрос— Общинное поле и я делал, — пояснил хиитола, — а своим-то я и теперь пригожусь. — Мирко показалось, что, подумав о предстоящей работе, Ахти повеселел, и у него тоже отлегло.

На северной стороне засеянных полей было немного, все больше шли сенокосы. Сено уже было сметено в стога, чтобы грядущие ветра и дожди его не попортили. На полях дела тоже шли по-разному: кое-где уже стояли ровные скирды, где-то жито было еще на корню, и любо было смотреть, как качаются спелые, налитые силой колосья. На трех участках трудились семьями — от мала до велика. Все были в рабочей одеже, но видно, что для такого важного дела принарядились — скромно, но затейливо, кто как мог. У девушек — расшитые рубахи, в волосах — цветные ленты, венчики. Замужние женщины закрывали голову платком, и у каждой он был повязан по-своему, а у иных платок был и вовсе узорный. Вестимо, не обошлось и без колец, гривней, обручей и, конечно, оберегов. По ним-то Мирко сразу понял, что Антеро говорил правду: в Сааримяки полешуки и хиитола перемешались так, что и наряды, и верования как-то соединились. Например, у одной из девушек, одетой в передник поверх рубахи, у плеча висел оберег — конек, а у другой, в поневе, к поясу была привешена на серебряном кольце гусыня.

Стежка пролегала мимо полоски, где трудились трое: седой сухощавый старик-хиитола и двое ребятишек — девочка лет тринадцати и мальчишка, годком младше. Волосы деда, длинные и прямые, перехватывал пестрый лобный ремешок, о возрасте девочки Мирко легко догадался по числу нитей, унизанных медными и оловянными бляшками, из которых состоял ее венчик — их было ровно тринадцать. Мальчишка в чистой белой рубахе, по вороту и рукавам которой шла сине-красная вышивка, где переплетались знаки солнечного колеса и толстые утки, был голубоглазый, курносый и белоголовый, как Ахти. Работал он так невозмутимо и солидно, будто всегда только этим и занимался, только кончик языка от усердия незаметно высунулся наружу. Девочка же, видно, вышла в родню со стороны полешуков: ее волосы — густые, длинные — были русые, с медным отливом, лоб высокий, губы полные, брови густые и ровные, лицо округлое, белое, а глаза чистые и синие, как небо. Понева ее была оторочена двумя рядами белой тесьмы, а рубаху украшал восходящий солнечный круг со многими лучами. Трудилась она плавно, старательно, и порой, бросив заботливый взгляд на двоих своих мужчин, совсем по-матерински вздыхала.

Но самой замечательной личностью среди них был все же дед. Помимо головной узорной повязки носил он еще медный обруч на левой руке, а порты у него были и вовсе несуразные — крашеные в мелкую синюю полоску. Хоть ему было уж далеко за пять десятков, а то и поболее, держался дед молодо и незаметно подсматривал хитрым зеленым глазом за ребятами, не забывая ни о своей работе, ни о том, что творится вообще вокруг. Птица высоко в небе пролетит, мышь напуганная шмыгнет в траве — такой все приметит. Приметил он, знамо дело, и односельчанина Ахти, и чужака Мирко, и девять добрых коней.

Когда они поравнялись с работающими, дед, сделав вид, что у него устала спина, распрямился и утер рукавом пот с лица. Все его морщинистое лицо — крючковатый нос, озорные умные глаза, сухие губы, белые пышные усы, набитый на диво ровными и белыми зубами рот — являло собой любопытство и доброжелательство.

Ахти и Мирко приветствовали старшего первыми, низко поклонясь ему:

— Поздорову тебе, дедушка Рейо!

— Здоровы будьте, уважаемый! Милостей вам от Гречуха!

— И ты здравствуй, Ахти! Гостя, гляжу, привел?

— Да, из самих Мякищей. Его Мирко зовут, — представил мякшу Ахти.

— Мирко, значит, — повторил дед. — Ну а меня, сам слышал, Рейо кличут. А это вот внучки мои.

Услышав, что их упомянули, ребята прервали ненадолго работу: девочка поклонилась, то же сделал и мальчик, после чего они вернулись к делу, но теперь с любопытством нет-нет и посматривали на пришельца, а больше на красавцев-коней.

— Воротился, значит, — сказал дед, глядя пристально на Ахти. — Скоро ты. Ну ладно, после все расскажешь, сейчас не время. А ты, Мирко, — обратился он к мякше, — коней, должно, на торг ведешь?

Парень не сразу нашелся, что ответить: они как-то не удосужились договориться, что будут врать в Сааримяки. Сейчас же первое, что пришло Мирко в голову, было: «А ведь ночью Риита так же меня спрашивала!»

— Ну да, коневод я, — ответил он, хотя понял сразу: деду сочинять бесполезно, да и за три стрелища видно, какой из Мирко торговец!

— Что ж, удачи тебе, — пожевав губами, церемонно пожелал старик. — Ты у нас на денек задержишься, верно?

— Ага, остановится у меня, — подтвердил Ахти.

— Вот там и перемолвимся еще словечком. Как есть ты и впрямь из самых Мякищей, надобно мне тебя порасспросить кое о чем, — пояснил дед Рейо. — Ступайте, молодцы. Доброго тебе, Мирко, отдыха. И кони у тебя славные, у хорошего, знать, хозяина, — похвалил он.

— Благодарствуйте, — еще раз вежливо поклонился ему Мирко.

Дед усмехнулся в усы, пробормотал нечто вроде: «Ишь ты, вежливый!», но ничего более не сказал и снова принялся за работу. Делал он все очень уверенно, твердо, без лишних усилий, но с душой, будто узор хитрый сочинял.

Пройдя подальше, Мирко заметил под кустами лещины крынки с молоком, корзиночку с сырами и свежим хлебом, заботливо укрытые в тени от полуденного зноя, и ему снова вспомнились Холминки, брусничный квас, ловкие руки сестер, что держали одинаково искусно и серп, и скалку, и коровье вымя; и белесое даже в зареве-месяце мякищенское небо, пахнущее полынью и соснами.

А зной уж встал над полями, и вскоре жатва должна была на время приостановиться, чтобы не гневить богов и дать роздых самим труженикам, а также и деду-полевику, избегавшемуся уже, ускользая от острого серпа в оставшиеся колосья. Только плясунья — красная девица-полудница выходила сейчас в поле посмотреть, не работает ли кто без удержу и почтения, да поискать спящих на жнитве девушек — порезвиться, потанцевать, чтобы не скучно было одной.

Тропа вилась дальше, меж полей, засеянных ячменем и пшеницей, меж сенокосов и паров. Слева от тропы, на лугу, лениво помахивая хвостами, расхаживали большие черно-белые коровы под присмотром старушки, вооруженной хворостиной.

Путники перешли канаву по прочным мосткам — по весне, после таяния снега или обильных летних ливней здесь неслась говорливая мутная вода, смешанная с песком и глиной, сейчас же дно было едва влажно и заросло густой осокой. После пошел медленный подъем. Северный склон холма был крут, к тому же выгибался горбом, и солнечные лучи редко освещали его, поэтому земля здесь даже летом оставалась сырой. Здесь росли папоротники, хвощи и прочие влаголюбивые растения. То и дело попадались гранитные валуны и целые куски скал, будто кто-то швырял их на грудь холма снизу. Ни единого обработанного клочка земли не было на этом склоне, и веяло здесь каким-то давним холодом и запустением, как будто земля здесь долго и тяжко болела, пребывая до поры в забытьи. Мирко всматривался в молчащие камни, сплетения трещин, темную, скорбную зелень и пытался понять, какая ж беда стряслась здесь многие века тому назад, какие сражения, какой лютый огонь опалили землю. Разговаривать или выспрашивать о чем-либо Ахти не хотелось: все равно он ничего путного не сказал бы, но созерцание новой непонятной загадки, уводящей к самым истокам времен, заглушило даже мысли о Риите.

Наконец тропа вышла к высокому, саженей в пять, каменному утесу и пошла вдоль него вправо, а склон постепенно перешел в довольно крутую осыпь, крепко схваченную сорными травами, крапивой и кустами жимолости. Да, появись с этой стороны враг, взять такую, саму собой получившуюся стену было бы непросто.

Пройдя вдоль осыпи под стеной шагов двести, Мирко поднял глаза к небу и тут же застыл на месте: на высоте четырех саженей над ним в крепкой гранитной тверди был высечен тот самый знак, который являлся ему последние три дня постоянно.

— Ты чего? — не понял его Ахти, которому пришлось внезапно останавливаться не только самому, но еще и осаживать четырех сильных коней, которые, к слову, слушались Мирко гораздо легче.

— Вон там, — мякша указал наверх, — кто это сотворил?

— А, это, — махнул рукой Ахти. — Пошли вперед, сейчас скажу.

Мирко послушался, вновь тронув лошадей.

— Это Антеро, чудак, постарался, — объяснил хиитола. — Здесь, говорил, этому знаку самое место, он, дескать, грозу северную отвращать будет. Приходил вечерами, а то и ночами лунными, стучал, вымерял. Сделал, в общем. Старики, понятно, не слишком рады были, только мужики сказали: пусть его стучит, в поле работает — и ладно, а так пусть. Раньше бы, вестимо, такого не позволили…

Тропа пошла забирать вокруг холма, гранитная стена все уменьшалась в росте, и наконец Ахти и Мирко вышли к окончанию осыпи — далее она переходила в крутой зеленый откос, взобраться по которому было бы крайне трудно, а зимой и вовсе немыслимо. Выход же наверх запирал здоровенный двухсаженный обломок. Его обращенная к тропе поверхность была гладко срезана и отполирована — то ли дождем и ветром, то ли людьми в баснословные времена. Посредине виднелось стершееся, но еще различимое изображение то ли пирамиды, то ли языка взметнувшегося пламени. Рисунок был груб, но очень выразителен. От самого места веяло чем-то мрачным и недобрым.

— А это тоже Антеро? — кивнул Мирко в сторону парня.

— Нет, — односложно ответил Ахти.

— А кто?

— Не знаю. Никто не знает, — буркнул хиитола; говорить об этом ему явно не хотелось, — очень давно это случилось, вот и не знает никто. Только место это нечистое. Совсем скверное. Другой тропы нет, вот и ходим здесь. Будь моя воля, я бы этот камень разбил на части да зарыл где-нибудь в глуши, да поглубже. Жаль, сил не хватит.

— А если всем вместе?

— Пробовали. Только железо затупили, старики так говорят.

Они приблизились к камню. Мирко чуть ли не кожей почувствовал какое-то потустороннее, кромешное, чужое присутствие. Ему не захотелось остановиться здесь и рассмотреть внимательнее рисунок, да и лошади вели себя неспокойно: прядали ушами, раздували ноздри, а гнедой даже затрясся крупной дрожью, и только ласковое и одобрительное прикосновение хозяина его успокоило.

Отойдя подальше от странного места, Мирко спросил:

— Как же вы тут живете, когда рядом такое… — он задумался, стараясь отыскать верное слово, — такое чудище?

— Живем как-то, — спокойно сказал Ахти, на которого вновь напала хандра. — Ты не смотри, что на севере все такое смурное. Сейчас к вершине выйдем, там порадуешься.

Поднялись еще немного, и наконец яркое солнце ударило в глаза — они вошли в деревню. Тут Мирко опять остановился.

— Вот что, Ахти, — сказал он. — Покуда мы еще ни с кем не повстречались, давай все ж уговоримся, как отвечать будем, чтобы не дать маху. Старик в поле, конечно, калач тертый, только ведь он про наши с тобой похождения не ведает ничего. Однако же ни на грош он нам не поверил. Что дальше будет?

— Трудно сказать, — пожал плечами Ахти, — Деда Рейо ты не бойся, он зря болтать не станет. Иное дело, сейчас отец да дядя с поля придут, тут-то расспросы и начнутся. Да и женщины дома. И Хилка, — закончил он задумчиво.

Мирко понял, что добиться чего-нибудь путного от Ахти теперь нелегко. Он и сам чувствовал себя неважно: от полуденного солнца разморило, ведь не спал, почитай, вторую ночь подряд, а чудесное обретение и непонятная потеря Рииты отзывались гулкой пустотой на сердце.

Но, делать нечего, следовало жить дальше, и жизнь требовала решения обычной задачки: если я так, то будет сяк, а если я этак, то выйдет вот так… Однажды выбранный шаг — уход из дома — привел его на очередную росстань. Путь далее был известен, но требовалось ненадолго задержаться, и иначе было нельзя.

— Давай-ка присядем, — остановил Мирко своего спутника и сам первый опустился на траву.

Ахти устроился напротив и принялся рассеянно теребить стебель пижмы.

— Вот что, — начал деловито мякша, — про всадников никому и словом нельзя обмолвиться — хлопот не оберешься. Откуда кони? Пускай я коневод буду, хоть и не похож. Скажу, на худой конец, дескать, у нас в Холминках все такие — кто здесь нас, мякшей, знает? Теперь потруднее вопрос: а что за поклажа, что за сбруя, что за седла, отколь такие богатые да разные? Что скажешь, Ахти?

Парень наконец взял труд задуматься и принялся размышлять вслух:

— Ну, схоронить нелегко будет, да и без толку — люди на поле видели, что мы шли с поклажей… Можно сказать, что, мол, коней только с упряжью продаешь…

— Не поверят, — возразил Мирко. — Ты скажи еще, что мы клад в лесу нашли. Вот что, пожалуй, надо говорить: у меня дядя некогда у князя служил, да и не только он, есть еще по Мякищам бывшие воины, они-то и решили богатую упряжь продать подороже — на что все это им в деревне? А проезжие купцы упряжь у них не берут — вдруг она разбоем взята? В городе же на торгу никому до того дела не будет.

— Не шибко складно, — подытожил Ахти, — но пускай, сгодится. А что ж будем про Антеро сказывать? То же, что и вчера надумали?

— Тут вот что, — рассудил Мирко. — Тебе, прежде чем про Антеро речь пойдет, всенепременно надо будет Хилку найти да сказать ей — хочешь ты того, нет ли — что Антеро жив-здоров, и что тот человек, я то есть, попозже ей все, как было, поведает, а до того пусть она все слушает да мимо ушей пропускает, хоть и кажет вид, что всему верит. Что Хилке говорить станем, о том

мы особо порешим. А на людях так скажем: пришел ты на берег болота, а тут я с конями. Ну, то-се, словечком перекинулись, а тут я возьми и скажи, что недавно мне человек встречный на островине случился, тут мы и выяснили, что это как раз Антеро был.

— Так и было, — согласился Ахти. — А потом скажи, что он и тебе стал бусину свою показывать, а ты расспрашивать стал. Вот он тебе, как мимохожему, все и выложил — и про то, как из Сааримяки ушел, и про все другое… — При словах «все другое» Ахти опять погрузился в раздумья.

— Вот уж больно надо было Антеро все мне выкладывать, — фыркнул Мирко. — Видишь ты, Ахти, тут палка о двух концах. Вот, поверят мне, что я и вправду по пути Антеро встретил. А чем я докажу, что действительно у него все выведал? Бусину покажу? Так меня за того же сумасброда сочтут, и это еще хорошо отделаюсь. А ну как колдуном сочтут? А не покажу бусины, что подумают? Врет, скажут. Да и тебе на орехи достанется за то, что наказа не исполнил.

— Да-а, — протянул Ахти, почесывая затылок.

— Вот так, — подтвердил Мирко, и оба, задумавшись, продолжали сидеть некоторое время, как два каменных изваяния, что оставил на мякищенских холмах среди развалин какой-то древний народ. Молчание нарушил вороной, который, звякнув сбруей, подошел к Мирко и тронул его ласково за ухо теплыми мягкими губами.

— А что если, — очнулся Ахти, — сделать, как ты тогда вроде пошутил…

— Это про что? — не понял Мирко.

— Когда давеча ты говорил, будто скажешь, что потонул Антеро в болоте, а Хилке да родителям тайком шепнем, как оно по правде было.

— Это бы можно было, только где же я был, пока Антеро в болоте топ? — усомнился Мирко.

— Как где? — Ахти явно понравился придуманный им план, и его совсем было потухшие глаза снова стали чудесно васильковыми. — Не смог подобраться, да и все. Известное ведь дело, Антеро по таким трясинам ходил, куда только эти Суолайнены пролезть могут. Вот и дорвался.

— Что ж, — молвил мякша, поскребши подбородок, — так и сделаем, пожалуй. Только скверно это, — вздохнул он, вспомнив симпатичного и веселого Антеро, такого вдруг искреннего и задушевного, когда дело коснулось его заветной мечты, — скверно о живом говорить, будто сгинул он, не по-людски.

— Так мы ведь и скажем правду, — горячо заговорил окончательно проснувшийся Ахти, — но только тем скажем, кто ее знать хочет, кому она нужна. А прочие, что же, пускай тем тешатся, что им услышать охота, — и всем легче станет.

— Ой ли, — покачал головой Мирко. — Тебе ли, мне ли судить, кому что следует, кому не следует, кому и от чего лучше, кому хуже. Будто мы про жизнь больше знаем. — Он сорвал одуванчик, повертел, помял в пальцах и бросил в траву с досады: как тут ни говори красно, а дал свое согласие на ложь и наговор на живого человека. — Правда для всех одна, с ней и лучше, наверно… Ладно, делать нечего. Пошли, что ли.

Они поднялись и двинулись к первым домам, поставленным на самой маковке.

— Тебя только не пойму, — обратился Мирко к Ахти. — На болоте ты за Антеро горой стоял, чуть не братом названным рек, а тут напраслину возводить взялся.

Ахти ответил не сразу:

— Видишь, дело какое. Антеро ведь не просто за долей пошел, как ты вот, — он из общины ушел, а это, почитай, как сгинул. Все одно, что волк-оборотень, — слова давались Ахти с трудом, верно, сам-то он так не думал. — Не для всех, вестимо, но для деревни — да…

— Вот об этом я не подумал, — задумчиво проговорил мякша, — теперь, коли так, нам, пожалуй, быстрее поверят. Только все не легче от того.

— Не легче, — опустил голову Ахти.

«Знать, надумал что-то, — решил, поглядев на него, мякша, — а теперь совестит себя. Ничего, разберется. А не разберется, жизнь расставит. Мне бы свое не потерять».

Миновав гороховые посадки, они выбрались на широкую, залитую солнцем вершину. К своему удивлению, Мирко увидел, что самые старые дома деревни расположены именно здесь. Это были давние, еще столбовые (полуземлянки, двери которых уже на три локтя ушли в землю, а бревна вовсе потемнели от времени, так что и резьба на них, охранявшая вход от всякой нечисти, сделалась еле различима. Вот уж воистину священны были в таком жилье сохи и матицы. Двускатные крыши густо заросли травой и клевером, и в одном дворе привязанная к колышку белая коза, нахально забравшись передними копытцами на скат, а задними упершись в землю, с упоением обрывала и потом задумчиво пережевывала сладкие розовые цветки.

Во дворах не было ни души — все были заняты в поле. Останавливаться здесь не было нужды, и путники быстро добрались до того места, где начинался южный склон.

Вид открылся такой, что у Мирко дух перехватило, стало как-то чище, радостнее на сердце, и смурные, тяжелые думы оставили его, разогнанные этой солнечной красотой.

Полуденный склон каменного холма широко и плавно сбегал в низину, к синему большому озеру. На озере виднелись небольшие островки, поросшие березой. Острый взгляд мякши различил несколько лодочек — видно, мальчишки, свободные почему-либо сегодня от полевых трудов, ловили рыбу. На юге, как и с севера, долина немного поднималась, и оттуда, из необозримого лесного пространства, выбегал ручей. Самого ручья, впрочем, видно не было, зато хорошо просматривался извилистый, заросший ольхой овраг, по дну которого и текла вода. По сторонам от ручья раскинулись поля, сенокосы и клеверные выгоны. По правую руку разместилось общинное поле, часть которого лежала под паром, часть уже была жнивьем, и скирды молодого хлеба выстроились ровными рядами. Третья часть была предназначена для сева озимых. Дальше шли ровные ряды льна-долгунца, увенчанные желтыми коробочками, а за ними виднелись грядки репы и лука.

Слева же все больше были луга, где пасли коров, коз и овец. Здесь же разместились полоски, обрабатываемые каждым двором самостоятельно. Работа кипела вовсю, но сейчас, в полдень, все, кроме пастухов, отдыхали. Близ ручья был выкопан пруд, и толстые, гладкие утки важно расхаживали по берегу.

Сама деревня спускалась к озеру вместе со склоном. Здесь стояли и старые, и совсем недавно срубленные избы с клетями и другими необходимыми пристройками. В стороне от остальных, на берегу, за сушившимися рыбачьими сетями, стояла кузня — это был единственный дом, где даже жарким летом пылал очаг и дым поднимался к небу ровным столбом.

Нелегко было выдержать в поле целый день под солнцем, и потому кусты сирени и жимолости служили укрытием для тех, кто не стал возвращаться в деревню на обед, — в ярко-зеленой траве пестрели одежды отдыхающих работников. В озеро с западного берега зашли кони, и молодые парни плескали па них серебристыми брызгами. В устье ручья берег был топкий, и там, в поросли камыша и рогоза, не двигаясь, стоял могучий бык, спасаясь от жары и слепней. И надо всем этим великолепием бездонной синевой разлилось чистое вольное небо. Сердце у Мирко защемило — ведь подобную картину мог бы он сейчас видеть не здесь, а у себя в Холминках. Только там уже, верно, солнце не сияет, а едва пробивается сквозь дымку, а то и вовсе моросит дождь и ползут густые влажные туманы со Снежного Поля… Выбор был сделан, что и говорить, и Мирко не собирался отступаться, тем более теперь, когда любовь вела его, пускай прочь от места первого свидания, туда — Мирко очень хотелось в это верить, — где должно было произойти и второе, длиною во всю оставшуюся земную жизнь.

— Дом наш — вот он, — прервал его созерцание Ахти и указал рукой вниз на высокую, с сенями и горницей, избу. На крыше красовался хитро вырезанный конек. — Мои уж пришли, — пояснил Ахти, — значит, Хилка сейчас при деле, мужчин кормит. Ну, сразу-то расспрашивать нас не станут, до вечера время еще будет. Пошли.

И они стали спускаться. Навстречу поднимались шедшие с поля люди, здоровались чинно с Ахти и с любопытством глядели на чужака и его замечательных коней в богатой упряжи. Мирко не забывал поклониться каждому и поприветствовать, на что слышал в ответ пожелания доброго здоровья и ровного пути.

Антеро говорил верно — жили в Сааримяки и хиитола, и полешуки, а больше потомки тех и других. Издавна перенимали народы друг у друга разные знания и обычаи, и вот однажды поселились вместе, найдя в дремучих четских лесах дивное это место — каменный холм. Жили здесь и до них: когда первые, полусказочные уже основатели Сааримяки — полешук Зван и хиитола Тапио — вышли от Хойры-реки к каменному холму, было здесь селение вольков, одно из последних, оставшихся после ухода этого народа за Камень. Мастера-вольки обучили их тонкой работе с железом, медью, оловом, бронзой и серебром, показали, как делать крепкие повозки, тесать камень… Ведь раньше полешуки и хиитола промышляли больше охотой, бортничеством да пасли коров. С тех давних пор прошло уж немало лет, и если сохранилась еще в ком волькская кровь, то вряд ли он сам об этом догадывался.

Однако, как бы ни уверял Антеро, что у него в родне хиитола и полешуки перемешались, все же и он, и Ахти были чистые хиитола. Единственно, чем походили они на полешуков, это тем, что отказались от столбовых жилищ прадедов и признали срубные избы, да еще подняли их над землей, поставив на прочную каменную кладку. Главная деревенская улица так и спускалась к озеру, где были налажены мостки, а Мирко с Ахти свернули налево и вышли наконец к изгороди с распахнутыми воротцами. Тут же из-за дома вылетели две лайки и звонко, заливисто, оправдывая свое название, залаяли, — то ли от радости, что воротился любимый хозяин, то ли на чужака и его больших незнакомых коней.

— Анти, Юсси, ко мне! — уверенно приказал Ахти, и собаки, усердно вертя хвостами, уселись перед парнем, преданно глядя на него. К лошадям они приближаться не торопились, видно, знали, каков бывает удар подкованного копыта. По двору разгуливали пестрые куры, а важный, осанистый петух, взобравшись на низкую поленницу, по-хозяйски наблюдал за ними.

Дверь клети распахнулась, и оттуда вышла среднего роста светловолосая девушка лет двадцати. Поверх рубахи, спереди и сзади, у нее были надеты два сшитых полотнища, а на плече висел на цепочке маленький серебряный топорик-оберег. Она очень походила на Ахти — курносая, веснушчатая, круглолицая. Длинные светлые волосы были схвачены скромным оловянным венчиком, зато узор, шедший по нему, был сделан очень умелым мастером. Такие узоры не встречались ни у полешуков, ни у хиитола: видно он вышел из старых времен, доставшись в наследство от вольков. В руках девушка несла крынку со сметаной.

— Ахти вернулся! — радостно вскрикнула она, увидев вошедших на двор. — А кто это с тобой? — продолжила она звонко и осеклась.

— Здравствуй, добрая хозяйка, — поклонился и ей Мирко.

— Здравствуй и ты, гость дорогой, — вежливо ответила девушка, подойдя. — Как тебя звать-величать прикажешь? — церемонно добавила она.

— Мирко Вилкович меня нарекли, а попросту Мирко зови, — столь же вежливо отвечал мякша. — А тебя как звать?

— Это сестра моя, Тиина, — вступил наконец в разговор Ахти, до сего момента потешавшийся над тем, как обстоятельно беседовал мякша с его бойкой сестренкой. — Поди, Тиина, скажи отцу, матери, что вернулся я, да не один, а с гостем из самых Мякищей.

— Ага, — кивнула брату голубоглазая Тиина и поспешила в дом. На пороге она обернулась, с любопытством взглянула на Ахти, прыснула со смеху и скрылась за дубовой дверью.

— Это младшая? — спросил Мирко, впервые за день улыбаясь.

— Младшая, — кивнул Ахти, — двумя годами младше.

— Схожи вы с ней. А родителей твоих как звать?

— Отца Юкка, а мать Кретой… Анти, Юсси, место! — указал он собакам, так и сидевшим у его ног, подметая пыль хвостами. Те поднялись и поплелись нехотя туда, откуда и выскочили, — за дом. Там была тень, где псы спасались от полуденной жары.

В сенях что-то звякнуло, и навстречу парням появился широкоплечий кряжистый мужик с черными прямыми волосами и широкой густой бородой. Руки его были крепкие, сильные, что клещи, привычные к тяжелой работе, но вот пальцы оказались на диво красивые, длинные и даже тонкие. «Гусляр! — догадался Мирко. — Вот это да, а так ведь и не подумаешь!»

— Ну, здравствуй, сын. — Он подошел к Ахти, и они обнялись. — Скоро же ты вернулся. Впрочем, и хорошо: работа не стоит, а тебя не хватает.

— Будь здрав, Мирко Вилкович, — обратился он к мякше. — Тиина мне уж сказала, как гостя звать.

— И тебе поздорову, Юкка Виипунен, — поклонился хозяину Мирко. — Пусть сохранит Укко твой хлеб и не оскудеют угодья Тапио.

— Спасибо, добрый гость, — уважительно молвил в ответ хозяин.

Мирко знал, каким словом должно приветствовать сельчан-хиитола, и искренне сказанные добрые слова помогали без отказа.

— Коней-то поставьте в конюшню. Ахти, проводи гостя! — наказал отец сыну. — Как управитесь, я вам дочь подошлю — польет умыться.

В конюшне за домом стоял только один старый, седой уже жеребец.

— Это Ярри, — объяснил Ахти. — Он уже свое отработал, с него у отца достаток пошел, счастливый конь.

В просторной, хорошо проветриваемой конюшне достало место всем. Ярри поначалу поднял было морду поглядеть на новых знакомцев, но быстро потерял к ним интерес — он всего повидал за свою долгую жизнь и удивить его хоть чем-нибудь было невозможно.

Устроив лошадей, парни вернулись на двор к колодцу.

— Надо будет посмотреть потом, что там в седельных сумках лежит, — напомнил Мирко. — А то ведь мы до сих пор не удосужились.

— Верно, — согласился Ахти. — Только это после. Сейчас мы за стол сядем, а Тиине я скажу, чтобы сбегала Хилку предупредить.

Из избы выскочила Тиина с деревянным ковшом в руках. Оловянный венчик на ее голове уже сменился на нитку с серебряными бляшками и спиральками, на висках красовались кольца, привешенные к нитке на синих ленточках. Кольца были унизаны гладкими бусинами, перемежающимися все теми же завитками-спиральками. Рубашку и верхнее платье Тиина тоже успела сменить на более нарядное, вышитое по краям красными и синими треугольничками.

— Поди ж ты, — усмехнулся Ахти, глядя на сестрицу, — как для гостя принарядилась.

— И успела ведь, — поддержал его Мирко. Он вспомнил сестер — Забаву и Людмилу, — те, наверно, точно так же встретили б гостя и нашли бы минутку, чтобы прихорошиться.

Ахти было собрался опустить ведро в колодезь, но Мирко упредил его, и скоро ведерко со студеной чистой водой было у него в руках.

— Полей, красавица, водицы добрым молодцам умыться, — шутливо попросил Мирко.

— Извольте, гость любезный, Мирко Вилкович, — отвечала Тиина, зачерпывая ковшиком воду. Ей явно нравилась эта начатая с первой минуты знакомства игра в велеречивость, и она не собиралась уступать Мирко. Выговор у нее был мягкий, как у всех хиитола, и пышные речи звучали в ее устах умилительно.

Как хорошо было смыть с лица дорожную пыль и пот! И то ли вода, то ли близость дружной семьи, то ли легкость и сердечность характера Тиины так подействовали на него, что горечь отступила от сердца, и Мирко осознал, что радоваться жизни он еще не разучился. Да и как иначе — ведь без этого не разведать секрет, который вернет ему Рииту. Тиина тоже рада была услужить гостю: не каждый день появлялся на дворе, да и вообще в Сааримяки, новый человек, да еще молодой, а больше всего девушке нравилось чувствовать себя радушной хозяйкой — главной, пока мать хлопотала в доме, собирая на стол.

Вот умылся и Ахти.

— Спасибо, сестрица, — поблагодарил он. — Вот еще что я тебя попрошу: сходи к дяде Микке, позови Хилку, Да скажи ей, чтоб после полудня ненадолго к нашей задней калитке подошла. Скажи, что про Антеро вести есть, передать надо.

Тиина аж ахнула, прикрыв губы рукой:

— Правда, Ахти?

— Правда. Я тебе после расскажу, только ты никому не обмолвись больше. Ладно?

— Ладно, — поспешно согласилась девушка. — Ступайте в дом, я мигом обернусь! — и заторопилась к той самой калитке, чтобы незаметно подойти к дядиному двору.

— Пошли, — скомандовал Ахти, и они вошли в просторные сени.

Там было темно, особенно после яркого полуденного солнца. Когда глаза привыкли к полумраку, Мирко разглядел аккуратно разложенный инструмент и стол для мастеровых работ. Откуда-то из-под потолка на него взирали два светящихся зеленых глаза. Темно-серый дымчатый кот, взобравшись на высокую полку, с любопытством смотрел на гостя.

— Каари! — обрадовался Ахти, увидевший своего любимца. — Встречает, — пояснил он. — Каари, иди сюда! — Зверь мягко прыгнул сверху прямо на подставленное ему широкое плечо и уселся там, смешно растопырив длинные тонкие усы. Мирко протянул руку погладить, и кот, хотя всем видом своим являл полное равнодушие, позволил гостю коснуться густой бархатной шерстки и почесать за ухом.

Они вошли в избу. Прямо на них смотрело устье печи, слева располагался широкий, уставленный снедью стол. Во главе, на лавке, сидел Юкка, а рядом с ним, по левую руку, была женщина, немолодая уже, но с гладким, без морщин, лицом. Красивые золотые волосы ее были туго заплетены и убраны под белый повой. Лицом Тиина пошла явно не в мать — у той лицо было тонкое, а скулы узкие. На пальце Креты тускло блестел серебряный черненый перстень, и к нему были приделаны подвесочки — искусно сработанные маленькие утиные лапки. По скамьям вокруг стола разместились еще трое молодых здоровых парней и две девушки. «Поденщики», — понял Мирко.

Работа в поле была нелегкой, поэтому ели у Виипуненов много и сытно. На столе были толстые ломти хлеба, суп с требухой, холодное мясо, каша, всякая зелень и коренья, и печеные луковицы, и квас, и кисель, и грибы.

Хозяйка поднялась им навстречу.

— Здравствуй, мама! — Здравствуй, сынок! — Крета обняла и поцеловала Ахти, потом поворотилась к мякше.

— Здравствуй, добрая хозяйка! — поклонился он женщине.

— И тебе поздорову, Мирко. Проходи, садись, откушай с нами.

Ахти занял место справа от отца, а Мирко уселся рядом с ним. Крета сама подала ему деревянную миску с супом и ложку.

В это время дверь опять распахнулась, и в помещение чинно вошла Тиина. Видно было, что только сейчас она весьма спешила, поскольку щеки ее зарумянились, да и дышала она, как после бега.

— Что так запыхалась, дочка? — улыбаясь в бороду, спросил Юкка.

— А, — махнула девушка рукой, — Юсси за соседским котом погнался — разлаялся, еле уняла…

— Ладно, садись кушай. Да и смотри, чтобы у гостя миска не порожняя была! — наказал отец и принялся за еду.

Прежде чем сесть, Тиина выразительно посмотрела на Ахти и Мирко, и те поняли, что Хилка придет туда, где и было назначено.

Мирко, давно не едавший настоящей домашней пищи, только теперь понял, как соскучился по ней. «Интересно, — пришла ему вдруг мысль, — а Риита смогла бы хозяйкой стать, да такой воз везти, как вот Крета, к примеру?» Нет, ничего дурного про облик хозяйки дома Мирко сказать не мог — наоборот, выглядела мать Ахти молодо и, будь она паче чаяния вдовой, от женихов отбоя бы не было, но все же было заметно, что даже в столь зажиточном семействе ей приходилось трудиться не покладая рук.

Разговор за трапезой велся, конечно, об урожае, о том, что, когда и как сажают в Мякищах, какая там стоит погода и каковы земли и леса. Разумеется, вспомнили и про коней, и Юкка дал много дельных советов, как быстрее попасть с конями на радославский торг, за сколько и кому продать, где можно удачно сторговать лошадей по дороге, если будет нужда воротиться назад, не достигнув Вольных Полей.

Про Антеро же речь не заходила вовсе. Старшие Виипунены, понятно, покуда не знали, что скорбную повесть про участь «изверга» вскоре услышат они не от кого иного, как от этого молодого мякши-коневода, сидящего спокойно за столом, и потому решили подождать, когда окажутся с сыном наедине. Сор из избы здесь — как и всюду, впрочем, — выносить не любили.

Наконец трапеза окончилась — пора было возвращаться в поле.

— Ты, Ахти, сегодня в поле не ходи — отдыхай с дороги, — предупредил Юкка. — Гостя устрой, за конями присмотри, дров наколоть надобно, воды в бочку принести, да и баню бы к вечеру хорошо истопить. Да, еще огород полить не забудь — деньки жаркие пошли…

— Да оставь ты его, Юкка, — мягко, но решительно прервала главу семьи Крета. — Не малец ведь несмышленый у нас Ахти, сам уж понимает, без чего дом не обходится. Да и поучиться было у кого, — улыбнулась она, посмотрев ласково на мужа.

— Ну да, — согласился хозяин, — несколько смущенный, но довольный последними словами жены.

Отец с поденщиками стали собираться в поле.

— Мы теперь на наш дальний мысок пойдем — там еще пшеница не убрана. А завтра поутру косить надо — погода наладилась, травы сочные стоят, нельзя время упустить. Ты, Тиина, тоже останься матери пособить, — распорядился старший Виипунен. — А разговоры вечером поведем.

«Значит, кто-то дома остается, пока все остальные в поле», — заметил для себя Мирко. Раньше такого никогда не было: запирать двери на засов, держать злых цепных собак, оставлять в страдную пору здорового и справного работника в доме только за тем, чтобы, чего доброго, не позарился кто на то, что плохо лежит, — такое у стариков и в голове не укладывалось! Да разве только у стариков! Спроси кого, всяк бы стал возмущаться и негодовать, бить себя в грудь и клясться Громом, Колесом и пламенем негасимым, что он сам никогда, а если бы увидел подобное безобразие, тут же руки бы поотрывал… Но ведь было же, было! И только ли в неведомой злобе севера заключалась причина? Наверно, нет, но именно эта, запредельная для людского разума, враждебная сила вытаскивала наружу, выпускала в мир все, что только было пакостного и худого в человеке.

Разобрав серпы, захватив с собой холодного питья, Юкка и работники удалились вниз по улице, за ними увязался общительный черно-белый Анти. Его лохматый собрат — рыжий Юсси — чувствовал себя на жаре как рыба, выброшенная из воды, а потому остался лежать, высунув язык, в тени дома.

Мирко, за последнее время не избалованный вниманием гостеприимства, оказался прямо-таки подопечным Тиины. Девушка, следуя отцовскому наказу, сама забывала кусочек проглотить, но ловила каждое движение гостя, стараясь предугадать его желания. Под конец трапезы она поднесла Мирко ковш удивительно вкусного и свежего брусничного кваса.

— Спасибо за квас такой, — поблагодарил Мирко, отведав. — Сама, наверно, делала?

— Благодарствуйте. — Тиина никак не хотела изменить начатой ими игре и скромно пояснила: — Сама, как матушка научила.

Теперь Крета, хотя до ночлега было еще далеко, велела дочери приготовить гостю постель на лавке, но Мирко, не обижая хозяйку, учтиво отказался и попросился на сеновал, что был рядом с конюшней, — и за конями приглядывать удобно, ежели что ночью их напугает, и привык он, дескать, на сеновале спать. Согласие было дано.

— Что будешь делать, Ахти? — спросила Крета у сына, собирая со стола посуду.

— Сейчас, мама, мы с Мирко за конями посмотрим, да я ему двор наш покажу. А после воды натаскаю и дрова поколю.

— Ступай, — одобрила мать. — Ты, Тиина, тогда иди кур да цыплят покорми, а я шить да варить стану.

Молодые люди вышли на двор.

— Пошли, — сказал Ахти, — сначала к коням. Хилка еще будет после полудня по дому работу исполнять, потом уж придет.

— Пошли, — пожав слегка плечами, отвечал Мирко.

Все дальнейшее пребывание в Сааримяки представлялось ему пустой обязанностью, сулящей только задержку в пути, хотя знать бы, в какую сторону торопиться!

Сзади скрипнула дверь — это вышла из дома Тиина.

— Я с тобой пойду, — решительно заявила она брату тоном, не допускающим возражений.

— Куда? — не сразу понял Ахти.

— Как это «куда»? — обиделась сестра. — А Хилку кто к задней калитке звать велел? Пойду, она мне не чужая!

— Все равно она тебе все расскажет, — попытался было отнекиваться Ахти, но Мирко, сразу увидев, что упрямиться толку нет — просто Ахти не хочет вот так запросто уступить младшей сестре, — вмешался:

— Раз так, то пускай идет. Только ведь мы прежде к коням пойдем…

— Знаю, — кивнула Тиина. — Мирко вот гость, а все понял, не то что ты! — укорила она братца. — Пойду цыплят покормлю, а как Хилка придет, я там буду. — И, преисполнившись гордости за выигранный бой, ушла.

— Вот так норов, — развел руками Ахти. — Не может мимо пройти, чтобы слова поперек не сказать.

— Эко диво! — усмехнулся Мирко. — Всюду так. Сестра твоя — девушка правильная, такую еще поискать. Пошли на конюшню, нам еще надо в седельные сумы заглянуть.

Конюшня у Виипуненов была просторная, построенная крепко и надолго. Зимой, особенно в сильный мороз, коней переводили в просторные сени, но от пронизывающего ветра защита была надежной. Если не считать старика Ярри, Юкка держал трех лошадей — остальных, если было необходимо, нанимал. А летом было как раз такое время, но сейчас коней держали не в самой конюшне, а под навесом, где было прохладнее, потому девять коней, приведенные Мирко, легко здесь разместились.

Ахти показал, где хранится овес, и они насыпали полные ясли. Лошадям понравилась такая забота, и они тянулись к людям большими умными мордами и одобрительно помахивали хвостами. Что довелось повидать им, кого они носили на себе, по каким путям-дорогам скитались их бывшие хозяева и кому запродали они душу — то было неведомо, да и вряд ли когда раскроется. Но вот по хорошему постою с отборным овсом кони уж точно соскучились.

Седельных сумок было всего две: одну нес Белый — так решил звать Мирко белого жеребца. Поди ж ты, как рассудила судьба: единственный сраженный им в рукопашном бою всадник ездил как раз на этом коне. Белый и Мирко как-то сразу свыклись друг с другом, и в первый же день успела протянуться между ними тоненькая ниточка, которая крепко связывает со временем настоящих друзей. И Мирко искренне надеялся, что будет Белому лучшим хозяином, чем его предшественник. И уж ни что не заставит его нестись в колдовской свите — пусть хоть по небу среди облаков ему будет дозволено парить вместе с конем — и преследовать одинокого беззащитного пешего. Никогда… Хотя теперь Мирко и в этом уже не был тверд: если бы именно такое потребовалось, чтобы заново обрести Рииту, он не стал бы мешкать. И Белый, в отличие от людей, понял бы его и простил — он чувствовал это.

Другая поклажа была на мощном сером жеребце, носившем русобородого богатыря, полянина по виду, сраженного меткой стрелой.

Из кожаной сумы Мирко извлек шерстяной клетчатый платок, размером три на три локтя, и второй платок — длинный и узкий, который желтоволосый воин зачем-то — для тепла, видно, — вязал на шею. Потом он достал нож, похожий на лист тростника, остро заточенный с обеих сторон. На рукояти была медная насечка в виде кольца, на котором держались три камня. В центре все камни были соединены то ли спицами, то ли лепестками, так что в целом получалось этакое колесо. До сих пор Мирко не приходилось видеть таких символов, и он не знал, что и думать про нож, — вдруг он таил в себе какое-то зло и его следовало если не уничтожить, то как-то заклясть? А вдруг, наоборот, нож был тем единственно светлым, человеческим, что еще оставалось у этого непонятного воина? Мякша в замешательстве отложил нож, не зная, что с ним делать. В сумке лежали еще два тула со стрелами, годными только для простого лука, — для боевого двойного они были слишком коротки. И, наконец, на самом дне оказались гусли, очень необычно устроенные: на дубовую раму, украшенную причудливым узором, в котором переплетались без начала и конца стебли и цветки, были натянуты серебряные струны. Смысл своих, мякищенских узоров, а также и то, что любили вырезать да вышивать полешуки, полянины или хиитола, Мирко читал без труда. Здесь же все было загадочно и неопределенно, словно какое-то сильное чувство или явление, находясь совсем рядом, было недоступно и ускользало. А еще гусли украшала серебряная пластина, на которой были изображены два диковинных зверя, вставших друг перед другом на дыбы. У этих зверей были конские гривы и морды, ноги заканчивались тремя долгими когтищами, а хвосты были тонкие, длинные, с кисточкой. Похожий хвост, только без кисточки, был у кота, которого волк прогнал в лес.

Мирко ущипнул из любопытства одну из струн — и гусли (он называл пока это гуслями) отозвались чистым грустным эхом. Тогда мякша провел по струнам всеми пальцами — вроде того, как делают гусляры: печальный, как клич улетающих стай, но прекрасный, как живой родник, перебор прозвучал здесь, на сельском дворе у конюшни, странно и чуждо.

— Что это там у тебя? — подошел Ахти, уже управившийся с другой сумой. В ней вещей было побольше, только все не такие интересные: три тула с полянинскими стрелами, порты, подшитые кожей, для верховой езды, крепкие сапоги с жестким голенищем, новая шапка-колпак, конопляная рубаха, плотный черный плащ, а также деревянная резная ложка и такая же кружка с крышкой.

— Да вот, гусли какие-то ненашенские, — показал Мирко находку.

— Вот это да! — поразился Ахти. — Никогда таких не видывал.

— Отец с поля вернется — покажи ему.

— А ты почем знаешь, что отец на кантеле играет? — опять удивился хиитола.

— По пальцам догадался, — ответил Мирко. — А еще вот… — Он указал на нож.

Ахти взял его с осторожностью, повертел в руках, осмотрел насечку и, почесав макушку, спросил:

— И про это ничего не ведаешь?

— Нет, — разочарованно вздохнул Мирко, перебирая стрелы, нет ли какого изъяна, — а ты?

— Немного. Догадываюсь, — неуверенно согласился парень. — В старой кузнице на камне такое же выбито. Та кузня древняя — ее еще, говорят, вольки ставили. А значит это — колдуны говорили, что весь мир на сих трех камнях стоит, а камни как бы все поодиночке, но этим меж собой связаны.

— Складно, — согласился Мирко. — Ну, коли так, можно этот нож — красивый ведь — и в дело употребить без опаски, что он какое худо причинил.

— Верно, так, — с сомнением согласился Ахти — ему нож, видно, не очень понравился. — И остальное с собой забирай, кроме стрел, — в Радославе же и продашь.

— Нет, — возразил мякша. — Плащ ты себе возьми — такие, дядя сказывал, одни воины и носят, скажут еще, что украл. Да и порты, и рубаха с колпаком такие мне ни к чему, и утварь не надобна. Скажешь, это тебе я дал за то, что дорогу помог найти. А то и вовсе ничего не говори: спрячь до поры. Вещи добрые, порча их не возьмет, потом носить будешь. А лучше Тиине отдай, она их на тебя перешьет. Стрелы же пополам разделим.

— Идет, — быстро согласился Ахти. — Теперь давай все назад сложим да пойдем. Хилка сейчас должна прийти. — При словах о ней Ахти, только что по-мальчишески увлеченный разбором своей первой боевой добычи, тут же напрягся и побледнел, будто стеснялся себя перед девушкой, которую любил.

— Давай тогда скорее, негоже девицу заставлять парней ждать, — заторопился мякша.

Тиина была уже возле калитки.

— Что-то вы не больно быстро, — засмеялась она. — Или конькам овес наш не по нраву пришелся?

— Еще. как по нраву, любо-дорого было смотреть, как они едят: ели да нахваливали. Вот мы и засмотрелись.

— Кони нахваливали?! — прыснула Тиина. — Это как же?

— Вот так, по-конски. — И Мирко попытался изобразить, как лошадь кивает головой, жует и благодарно посматривает на хозяина.

— Веселый у нас гость, — отсмеявшись, молвила Тиина, разом забыв давешнюю церемонность. — Сразу видать, коневод — вон как по-конски навострился кушать.

— Ты бы думала, Тиина, что гостю говоришь, — вмешался строгий и серьезный Ахти. — Думаешь, ему по сердцу, что ты его с конем равняешь?

— Будет тебе, Ахти, дуться, — опять урезонила Тиина брата. — А вот и Хилка. Бедная, бела-то, будто снег!

К ним шла стройная девушка, одетая в сорочку, расшитую солнечными знаками, с тканым пояском с кисточками, на котором висели игольник, ножик и разные обереги. Налобная повязка удерживала густые черные волосы. Мирко всмотрелся в ее лицо… и обмер: перед ним была Риита! Тот же высокий лоб, тонкие, но густые брови, ресницы, сухие розоватые губы, чуть прозрачное лицо, большие, по-особому раскосые глаза — только вот почему-то заплаканные. И даже нитка зеленых бус лежала поверх ворота. Он едва сдержался, чтобы не закричать и не броситься тут же к ней. Но его остановило то, что и Ахти, и Тиина назвали ее по-иному. Да ведь и Риита — или Хилка? — уже смотрела на них, и ни малейшего признака того, что она узнала Мирко, не было на ее лице. «Колдовство какое-то! — подумал мякша. — Да что это она, в самом деле?»

Хорошо, что Ахти не видел его лица в этот момент: парень сам не отводил взгляда от девушки и глупо улыбался. Но Тиина приметила все: про брата она наверняка обо всем догадывалась, если не знала доподлинно, а вот перемена, случившаяся вдруг в госте, едва он завидел Хилку, удивила ее и встревожила. Мирко меж тем успел взглянуть на Ахти и тотчас понял, что тот видит именно Хилку, а не какую-то другую знакомую девушку, невзначай сюда зашедшую. Потом он заметил, какими глазами смотрит на него Тиина, все мигом понял и принял такой вид — годы мучительного домашнего притворства научили его быстро менять лицо, — будто и не было ничего вовсе. Опять стоял перед нею заезжий коневод-мякша, с любопытством, но без увлечения, дружелюбно встречавший девушку, вокруг которой поднялся такой переполох.

На самом деле все время, пока девушка шла к ним — прошло наяву всего ничего, а ему казалось, что долгие часы, — он напряженно, до кругов перед глазами, смотрел на нее, стараясь понять, что же не так, — и вдруг понял: это не Риита. Кто угодно — сестра-близнец, Двойник, оборотень, наваждение, — но не Риита. И, осознав это, Мирко действительно успокоился, но не было дна его тоске: судьба поманила, словно призрак, и опять показала, кто кому хозяин.

Девушка — теперь стало ясно, что это была действительно Хилка, — тоже немного оробела, увидев у калитки незнакомого плечистого парня, пристально рассматривавшего ее. Она по-женски даже оглядела себя — нет ли в наряде какого изъяна, что он так на нее уставился? — но одежда была чистой и справной, украшения не запутались, не рассыпались, волосы не разметались… И с чего это он? Но коль уж Ахти привел его с собой, значит, так было нужно. Может, как раз этот востроглазый чужак и принес ей весточку про милого? На самого Ахти она даже не взглянула.

— Доброго дня тебе, Хилка! — приветствовал ее Ахти, он собирался, видно, еще что-то сказать, но ей было не до бесед. — Вот это Мирко из Мякищей, с севера, — продолжил он поспешно. — Он коней на торг ведет, по дороге Антеро встретил. Вот у него все и узнаешь.

— Здравствуй, Хилка, — глухо и невесело начал Мирко. Горько было видеть это лицо — дважды за три дня любимое, но не то. Но, увидев глаза девушки, горящие светом надежды, и припомнив, что ведь в колодец она чуть не бросилась намедни, он превозмог себя. Сейчас нужно помочь ей, хотя бы и потому, что она была так похожа на Рииту. — Вот, оказывается, ты какова! — молвил он теплее: от принятого решения он почувствовал себя как-то сразу старше. — Глупость все же Антеро сделал, что ушел.

Девушка вспыхнула от смущения, и бледные щеки впервые за несколько дней залил румянец.

— Здравствуй, добрый молодец! — сказала она, и голос у нее был такой же, как у Рииты, даже «добрый молодец» прозвучало так, будто он снова оказался во вчерашней ночи у костра. — Как тебя величать прикажешь?

— Мирко Вилкович меня зовут. А ты попросту Мирко зови.

— Хорошо, — отвечала она, и после этих слов они словно вдвоем остались у калитки, будто и не было рядом белобрысых брата и сестры Виипуненов, да и все прочее — деревня, огороды, летняя жара — точно отступили на время. Она, слушая Мирко, говорила с далеким ныне Антеро, а он снова пребывал в минувшей ночи, и не золотое солнце ходило над ним в вышине, а искристые ночные светила.

— Скажи мне, ты и вправду Антеро видел?

— Правда видел.

— И какой он?

— Да, верно, такой же, как и ты. Умен да весел. Однако, видать, душа-то у него не на месте. Знает, кого за спиной оставил.

— Не надо так. Он вернуться за мной обещал, с собой забрать.

— Так обещал, значит? А что ж ты на сруб колодезный поутру вскочила? То-то радостно ему было бы возвратиться.

— Я и сама не знаю. Видение было, как он за болотом дальним в чужой деревне да с чужой…

— С девкой чужой? Не могло быть того, он ведь к тому времени едва на болота вышел. Да и не за сладкими утехами Антеро на север отправился.

— Знаю, только, неспокойно мне. Ведь как дед его, Тойво, помер, так все здесь ему постыло, кроме чащобы да болота.

— А ты как же?

— Может, и я тоже. Вот и ушел. А чтобы на шее не висла, он и обещал.

— Не скажи. Не таков Антеро, чтобы до того изолгаться и людей невзлюбить. Ты, смотрю, и впрямь его к сердцу приняла: то славишь, то лаешь.

— Скажешь тоже…

— Ты бусину его видывала? А теперь скажи, разве он там на красных девок за болотом любовался? Или Дед Тойво тоже за невестами все болота обошел?

— Нет, нет. Когда он в свою бусину глядел, он другой делался, прямо как в иное место попадал и оттуда с тобой говорил. Как будто он и здесь — и не здесь. И такой задумчивый делался, и рассказывал все про дальние края — не только про тот, что в бусине приметил, а про все, что у прохожих-проезжих наслушался.

— А тебе смотреть давал?

— Ага. С меня, дурехи, что взять? Кроме лугов, на которых холстины для беления раскатаны, да ручья, куда девки за водой ходят, чтобы те холсты смачивать, больше ничего и не разведала. А вот знак золотой — тот красивый был, светлый, словно солнышко.

— Так ты, выходит, видела там что? А мне он сказал, что никто, кроме деда, ничего разглядеть не смог.

— Нет, я смогла. Только два раза, более не вышло. А потом он эту бусину потерял, как в воду опущенный ходил. Зато, нет худа без добра, со мной больше говорить стал. А я так его слушать люблю… Постой, Мирко? А как же вышло, что ты бусину-то видел? Ведь пропала она? Или врал Антеро мне?

— Нет. Бусину он и правда утратил. Только она уж и не нужна ему стала: к тому времени нашел он место, что в ней видел, да и дед Йорма, думается, тоже. А коли так, ушла и бусина. Антеро случайно обронил, а я и нашел. Вот она — теперь веришь, что не басни баю?

— И верно, она. А я с самого первого слова тебе верю. Или я сказала, что нет? Коли так, прости. Я сейчас сама себя не помню. А он знает, что бусина его заветная к тебе пришла?

— Знает. Мы с ним ночью повстречались, на островине посреди болота. Есть там остров с двумя горбами.

— Помню, Антеро сказывал.

— Я там на ночлег остановился, а пока место для огня устраивал, возьми да на бусину и наткнись. А потом на знак этот залюбовался. А там и мне бусина стала разные дива показывать: воды великие, скалы, башни высокие, леса…

— А люди?

— Какие люди? А, нет, людей там не было, птицы одни. Старое это все было, будто брошенное давным-давно.

— Вот как. Мне бы такое повидать! А потом что?

— А потом ночь спустилась, я уж и почивать наладился, а тут слышу: снизу кричит кто-то — мол, пусти к костру обогреться. Я пустил, так и повстречались мы.

— А что говорили? Что он про меня сказал, про деревню нашу?

— Мало. Все больше про бусину да про то, как с дедом по болотам хаживал, про то, как от малого человека ее получил. А я сижу, смотрю и глазам не верю: где Антеро шагнул, там не человечий след, а кабаний! Ну, думаю, с лешим спознался, будь здоров, Мирко Вилкович: едва в чужой лес вышел, на тебе с хозяином сам-друг ночку у огня побалагурить. А наутро я к нему и подступился: если ты людского племени, зачем следы звериные оставляешь? А он пригорюнился так, будто и впрямь я секрет его разгадал, и говорит, что, мол, да, нечистый я, а сам смеется, и с ног срезы копыт кабаньих стаскивает: это, говорит, чтобы никто меня не настиг и след потерял.

— Правда-правда! Были у него такие копыта — он мне показывал, точь-в-точь как у вепря! Значит, не хотел, чтобы его догнали? Знал будто, что снарядят кого вдогон… А про меня-то, про меня хоть словечком обмолвился?

— Нет, чего не было, того не было, зря говорить не стану. Но слепой бы не увидел, что сидел он, как на муравейнике. И хотел сказать, да не мог. Потому что, как спросил я, не кинул ли он кого в деревне, так тут он взор и потупил.

— А после?

— А потом мы поели да рассказали друг дружке, как кому дальше идти удобнее — ему в Мякищи, мне до Хойры-реки.

— Хорошо расстались?

— Хорошо, по-доброму.

— А бусину что же, так легко он тебе оставил? Ведь не расставался с ней, в кармане вечно носил, нет-нет, да и поглядит — как там его деревня.

— Оставил. Это он сам и рассудил, что бусина моя теперь, что мне туда идти надо, куда она укажет. Я эту игрушку волшебную хотел было ему вернуть, а он не взял, руки за спину спрятал, будто боялся, что жадность одолеет. А как расставаться поутру стали, так взял, полюбовался напоследок и отдал, словно пуговицу медную.

— Значит, так тому и быть. Ему страны дальние, тебе бусина, а мне полотно белить — не перебелить. Даже привет не велел передать? Знал же, что через Сааримяки пойдешь…

— Не горюй, вернется Антеро. Не житье ныне на севере, он то поймет. А коли полюбится ему север, холмы наши, то все равно по родным краям тосковать станет — это ж надо камнем замшелым стать, чтобы такую красоту не помнить! Вот и надобна станет ему родная душа — он тебя и заберет к себе.

— Может, и так. Ему больше болота по сердцу были и еще озеро колдунье. Есть у вас там болота? И почему не житье?

— Почему не житье, это ты у стариков спрашивай, они лучше понимают — видели больше. Не про то разговор. Болота есть, конечно, только какие это болота? Так, болотины. Такого, как здесь, нет. Да и нигде, полагаю, нет более. А озеро колдунье — это не то ли, где баня стоит?

— То самое. Его хоть и считают нечистым, а всяк туда хаживал — любопытно. И красиво там, особенно когда листва палая на воду ложится…

— И ты, верно, туда ходила? И не забоялась?

— Ходила, а что ж, хуже других девок разве? А скажи, что Антеро еще тебе про себя поведал?

Мирко пересказал ей весь их разговор, слово за словом, благо помнил все хорошо, а она слушала, и глаза ее теплели, наполняясь нежным внутренним светом. Это

были дивные, прекрасные очи — но видели они не его, Мирко, а свою далекую мечту.

Время меж тем не стояло, пора было сказать Хилке, что ей предстоит еще услышать от сельчан, какую лишнюю ношу это на нее взвалит, как придется мучительно одиноко — как всякому, знающему правду, которая никому не надобна, и что ни у кого не найдет она приюта душе, кроме как у родни Антеро, да и то еще как сказать.

— Теперь вот что, — перешел наконец к самому неприятному Мирко. — Ты ведь помнишь, как люди в селе на Антеро смотрели, да и на всех Суолайненов? Как на чудаков, да? Это мне Ахти сказал, а он, я понял, Антеро другом был, так ли?

— Так, — кивнула Хилка, сразу поняв, что волшебство слышать и видеть любимого закончилось, и предстоит долгое и ненастное ожидание под колючими взглядами в спину.

— А то, что тебя с колодца сняли, Антеро доброй славы не добавило. Это тоже не вода, сквозь пальцы не пропустишь. Так ли?

— Так, — покорно согласилась она.

— А зачем Ахти по следу услали, это тебе понятно?

— Спрашиваешь еще? — вздохнула Хилка. — Только что поделаешь теперь-то? Мне мать да тетки и без того шагу сделать не дают — все им попрекают, и ты тоже совестить удумал? Хорошо, тетка Крета слова не сказала, а то хоть снова в колодец — оттуда уж никто не достанет.

— Да, тебе-то уж вовсе неважно станет, раз можно между родами вот так запросто смерть положить, — спокойно и как-то устало осадил ее Мирко.

Ему все это уже было хорошо знакомо, от этого он и уходил из дому, но длинная рука с кромешного севера тянулась и тянулась на юг, не встречая никого, кто бы подсунул ей горячую кипящую головню, чтобы змеей укусила. А ведь он тоже мог бы, пользуясь полученным от дяди умением, вбить неразумным сверстникам в голову, как следует жить по правде, или податься в разбойники и по-своему наводить кругом справедливость, а мог и в Снежное Поле уйти да замерзнуть — никто бы и не нашел, да и не мучился б. Ну кто заставлял их чуть что, сразу звать в помощь то, что и так не замедлит явиться: холод да смерть?

— А что с Суолайненами станется? А ну как Ахти опять прикажут: без крови, что у Антеро взял, не возвращайся? Любо тебе такое?

— Любо, не любо, — отмахнулась досадливо Хилка, и в голосе ее снова угадались близкие слезы. — Что ж ты, разумник, делать прикажешь?

— Приказать не могу, а думаю так: как лен уберут да пока холода еще не настанут и дожди не польются, собирай короб да иди за Ахти следом. Коли любишь — найдешь, а уж он тебя не прогонит. Одна только не ходи. Ахти вон тебя проводит и назад вернется.

— Эк ты легко решил, — усмехнулась Хилка, но задумалась. — А и пойду, пожалуй, — вдруг резко сказала она. — Ахти, ты и вправду проводишь?

На Ахти было жалко смотреть, но этот парень, с виду увалень, вряд ли бы дался северному мареву.

— Провожу, — сказал он прямо, хотя и без радости.

— Только прежде так сделать надо, чтобы никто не понял, куда ты идешь, в какую сторону и зачем.

— Это как же сделать? Неужто думаешь, что в Сааримяки одни олухи живут, что не догадаются? Вмиг разберутся да под белы руки назад вернут.

— А чтобы не вернули, придется нам всем неправду сказать, кроме Суолайненов разве.

— Вот так беда, — нарочито беспечно сказала Хилка. — Как человека колдуном нечистым оговаривать за одну бусину — это можно. А от них заветное спрятать — это уж и худо?

— Кабы только в том худо было, так это еще не худо, — отвечал мякша. — Хуже всего то, что человека, как заживо, похоронить надо будет.

— В чем суть-то, не томи! — вступила вдруг молчавшая до сих пор Тиина. — Кого хоронить?

— Нынче вечером, как станут Ахти пытать, почему он воротился так скоро, я скажу всем, будто видел, как Антеро в болоте сгинул, а как понял, что не выбраться ему, выбросил он вот ее на сухое место, да прямо к моим ногам она и выкатилась. — И Мирко опять вынул бусину, подержал на ладони, давая понять, кто будет на сходе главным ответчиком. — Вам двоим, — кивнул он на девушек, — только одно делать следует: молчать да плакать. Ахти все, как было, расскажет — как он меня у болота повстречал. А про все то, чего не было, я говорить стану.

Все замолчали, обдумывая услышанное. Мирко, никогда прежде не бывший заводилой, с удивлением прислушивался сам к себе, но не мог понять, по правде он поступает или против. Не было рядом ни дяди Неупокоя, ни кудесника, ни Рииты, и оставалось пробираться на ощупь по такому дремучему лесу, где не светили ни солнце, ни золотой знак.

— Нельзя так, — молвила наконец Тиина. — Нельзя, Хилка. А ну как беду накличем? Ты себе места потом не найдешь, да и все мы.

— А что лучше-то? Правду сказать, чтобы твоего Ахти каждый встречный щенком называл, а меня пуще глаза стерегли, как корову блудливую? Большая радость! А Йорме с Кюлликки много ли слаще? Нет, Тиина, не буду я против Мирко Вилковича на сходе говорить.

— И я не буду, — твердо сказал Ахти. — Одно только скажу: нельзя нам будет этой осенью уйти — заподозрят подвох да нагонят и словят, как зайцев. Один год повременить надо. И я заодно с тобой, Хилка, уйду — нельзя мне будет вернуться: не примут меня, да и я уж не тот буду.

Мирко понял, что парень говорит верно, что так и надо делать: год минет, а там и позарастет все быльем, и Антеро забудется, Ахти же все рядом будет. А не зарастет, так все одно Хилка сложа руки сидеть не станет, уж лучше из семьи выйдет, чем в колодец. Только что сейчас она скажет? А Тиина?

— Устала я, — молвила вдруг Хилка. Румянец на ее щеках опять ушел, черты заострились, и прежняя бледность и изнеможение взяли свое. — Ахти верно говорит, я чую. Только кто мне сил даст зиму пережить, когда дальше ручья носа не высунешь, а с полуночи оборотни приходят? Когда одна, как ива сломанная? А?

— Год? — грустно улыбнулся Мирко, которому вновь в этот момент в Хилке причудилась Риита. — А что бы ты сказала, коли надо было тебе идти незнамо куда, искать незнамо что, а на том, найдешь ли, все надежды держатся? Мне вот, может, целую жизнь ждать суждено и не дождаться. Прости, коли что не так сказал, да мне, по всему выходит, виднее…

— Не винись, — отвечала Хилка. — Мне легче не станет, а себя растравишь. Все сделаю, как ты сказал. Вот зиму бы только… — Тут она побледнела пуще, чем была, — хотя куда уж пуще, и пошатнулась.

Тиина кинулась к ней, неожиданно ловко и крепко подхватила подругу, не дав той упасть, обняла, зашептала что-то утешительное и повела девушку вдоль изгороди, к ее дому. Через пять шагов она обернулась, посмотрела на парней выразительно — ступайте, мол, — и опять обратилась к Хилке, которую дурнота, видать, не отпустила еще — она еле переступала.

— Пошли, Ахти, воды принесем, — хмуро сказал Мирко. — Вот все и уладили, да только опять не ладно все, не так…

Несмотря на то, что холм Сааримяки был гранитной твердыней, ходить за каждым ведром к озеру не требовалось. Самый упорный труженик — вода — пробила себе ходы и в каменном теле, и колодцы по склону стояли часто. Ближайший был как раз там, где собиралась топиться Хилка. Туда парни, понятное дело, не пошли. Они направились к другому, пусть не самому близкому, зато был он около двора Суолайненов. Предстоял еще один трудный разговор, и Мирко даже как-то заранее сгорбился, хотя пустое деревянное ведерко вовсе не было тяжелым. «Хоть бы их дома не случилось, — подумал он. — Сейчас вот поработаем чуток, а перед вечером и зайдем, глядишь, за работой и развеется». Что именно должно было развеяться, Мирко не понимал. Он хотел только побыстрее покинуть Сааримяки, хоть на коне, хоть пешим, хоть в самый дремучий лес, но уйти.

Им повезло: Суолайнены как ушли с зарей на поле, так и не возвращались — полдневали там же, где и работали. Мирко с Ахти тоже принялись трудиться. Хотя занимать гостя домашней работой и не к лицу хозяевам, но Мирко и слушать ничего не захотел, сразу дав понять, что сидеть сложа руки не намерен. Скоро Ахти убедился, что Мирко не только из лука метко бьет, но и дрова колет, как щепу, и огород для него — дело привычное. Одним словом, трудились оба на славу.

Тяжесть, морока душевная схлынули, да не заменились ничем: Рииты не было рядом, а посему земля была пуста, несмотря на наличие на ней лесов, болот, Сааримяки и самого Мирко. Душа его еще не привыкла к таким поворотам судьбы, и потому наступило какое-то бесчувствие, словно он спал долго и без снов, а после очнулся в абсолютной темноте, и не мог понять, какое вокруг время и где право и лево. Хотя он не смыкал глаз, почитай, третьи сутки — и какие сутки! — спать не хотелось совсем. Внутри словно мельничное колесо закрутили и все торопили — быстрее, быстрее. Что быстрее? Куда?

Меж тем день стал плавно переходить в вечер, работы в поле заканчивались, и пора было идти опять к Суолайненам.

Дом у родителей Антеро был попроще, чем у Виипуненов: не было каменного основания, не было горницы, да и сама изба была поменьше, зато резьба ее украшала такая, что глаза разбегались: охватить, осознать целиком весь узор было невозможно. Каждая мелкая деталь его была сама по себе превосходна, одно неуловимо переходило в другое, другое в третье, все это как-то объединялось, сплеталось, вновь разделялось, и вот уже терялось то место, откуда начал, и хотелось начать заново, думая: вот уж теперь поймаю! Ан нет — на третьем шаге все опять рушилось и зачиналось наново.

«Какой это затейник такое изобразил? — подумалось мякше. — Не иначе как дед Тойво».

Хозяева уже вернулись — возле бродили пестрые куры, а в хлеву блеяли овцы. По двору еще разгуливал большой пес — рыжая кудлатая дворняга с огромной лобастой головой и черной пастью, полной острых белых зубов. От собаки их отделяла — смешно сказать — низенькая слега. Памятуя, что хорошая собака — а в Мя-кищах, по крайней мере, плохих не держали — никогда не пойдет без дозволения хозяина за установленные им охраняемые пределы, подойти к калитке Мирко не опасался. Пес, к его удивлению, не залаял, а стоял напротив, шагах в десяти, помахивая хвостом и посматривая на мякшу хитрыми блестящими глазами: не поймешь, то ли приласкаться хочет, то ли — в горло клыками.

— Входи, не бойся, — деловито сказал Ахти. — Это Кууси, он не тронет.

— Тебя, может, и не тронет, — усомнился Мирко, — а вот со мной мешкать не будет. Иди, зови Йорму Тойвовича да не забудь упредить, с чем пожаловали.

Ахти ступил на двор, и хотя рыжий Кууси действительно признал его, парень держался все ж весьма аккуратно, а на протянутый на ладони хлеб Кууси даже ухом не повел — видать, хорошую трепку получил некогда за подобное чревоугодие.

Ахти заглянул в избу, но там никого не было, тогда он пошел за дом. Через некоторое время хиитола появился снова, а рядом с ним был крепкий широкоплечий мужчина в шапочке, скрывавшей лысину, лицом — совершенный полешук: нос с горбинкой, усищи длинные, аж свисают на концах, лоб высокий, виски вдавленные, а глаза — как у ребенка. По виду его никак нельзя было сказать, что три дня назад из дома ушел единственный сын. На левой руке у Йормы был обруч, плетеный из бисера, почти такой, как на руке у Рииты, но, приглядевшись, Мирко понял, что рисунок все же иной. Видно, сейчас Йорма работал топором — к штанам пристали мелкие щепочки и другой деревянный сор. Рубаху он не надел — так и вышел голый по пояс. Значит, все же спешил узнать про Антеро. В который раз за сегодняшний день Мирко знакомился.

— Здравствуй, Йорма Тойвович! Густой тебе стружки! — Здравствуй-здравствуй, Мирко Вилкович! — ухмыльнулся приветственно Йорма. — Кууси, гость! — скомандовал он псу, тот мигом понял, подошел чинно, помахивая хвостом, к Мирко, взял осторожно зубами за рукав и повел во двор. Подведя его к хозяину, Кууси уселся слева, ожидая всегдашней похвалы.

— Справный пес! — похвалил мякша собаку.

— Умен, умен, — согласился Йорма, поглаживая собаку, — но и хитер, как лиса. Ладно, гуляй. — Пес отошел и улегся прямо в пыль, с любопытством глядя на суетливых квохчущих куриц. — Что ж, Мирко, знаю, с чем пожаловал. Пойдем, на завалинку присядем, да и расскажешь, что там Антеро да как.

— Да рассказывать-то особо нечего, — растерялся немного мякша от такого легкого и безмятежного приема. — Встретились мы с ним пару дней назад, на болотной островине. — И Мирко в третий раз — как раньше для Ахти и Хилки, пересказал события позапрошлой ночи. Подробно описал все, связанное с голубой бусиной, не приминув показать ее отцу Антеро. Неслышно подошла и стала рядом, слушая, невысокая, но статная и красивая еще женщина в рогатой кике и глухой черной поневе. Лицом жена Йормы — Кюлликки — была чистая хиитола, а одевалась, как женщины из полешуков. Глаза только у нее были не холодные, как у хиитола, а живые, добрые. Мирко прервал было речь — поприветствовать ее, но она поднесла палец к губам — тихо, мол, потом!

— Ну, сдается мне, это добрый знак, что Антеро тебя в пути повстречал да на сокровище свое напоследок полюбовался, должно оно ему сил да смысла прибавить, — раз-думчивомолвил Йорма. — А знак тот, — он опять ухмыльнулся в окладистую бороду, — это верно. По осени как-то, лет пять назад, взбрело ему в голову знак тот на гранитной стене высечь. Мой отец тогда еще жив был, говорил, пусть, мол, будет чему противостоять тому камню поганому — мимо него ведь шли, коли с севера?

Йорма помолчал, потом, видя недоумение Мирко по поводу такого своего спокойного поведения, пояснил:

— Ты небось дивишься, парень, что это я за голову не хватаюсь, не выспрашиваю всего, не вою в голос, как собака, у которой кутят отняли да потопили? А вот почему. Посуди сам, хоть ты и молод, да и тебе, Ахти, послушать не грех. Вот мне пятьдесят пять весен ныне минуло. Что я сделать успел? Отца, Тойво, ни разу не прогневил, спокойно, легко старик отошел — раз; с женой тридцать зим прожили, ни разу того не было, чтобы повздорили — два. Так, Кюлликки, дочь Ристо?

Она в ответ по-девичьи бойко посмотрела на мужа и молвила уверенно:

— Правда, Йорма. Ты веди речь дальше, не останавливайся. Я после тебя скажу, если надо будет.

— Вот, — продолжал рассуждать Йорма, и борода его победно топорщилась, будто сама по себе была разумной и гордилась правотой своего владельца. — Братьев у меня двое, сестер трое — со всеми в мире живу, на одно поле всем родом выходим, все по чести. Детей боги дали четверых — первые трое все девки. Однако всех замуж отдал за добрых людей. А напоследок и сын родился. Плохо ли? Ты скажешь, что ж хорошего, раз сын из дома незнамо куда ушел, да только из-за того, что в игрушке глупой ему что-то там привиделось? Привиделось, нет ли, о том я судить не могу: сам, честно скажу, ничего не видел, кроме знака этого одного. Зато Тойво, отец мой, видел, Хилка видела — нешто все трое врать сговорились? Ну, ушел. Эка невидаль, и раньше такое было, и впредь будет. Молодому, ему всего хочется, он думает, ему по силам небо к земле притянуть, башню до звезд выстроить, и не понимает, что если сам Укко, хозяин небесный, за такое возьмется, и то не преуспеет. Потом все на круги своя вернется, а сейчас что горевать? Антеро — парень с головой, такой не пропадет. Кто в сердце топей с дедом Тойво да с дедом Арво бывал, того ни чаща четская, ни холодный север не съедят…

«Оно как же», — думал в ответ Мирко. Ему сразу припомнилось, как хотел было Антеро уйти в ночь от него, Мирко, да понял, что не сможет, — а попадись кто посильнее? И еще припомнились три стрелы из леса, примчавшиеся неведомо откуда. Хорошо, что предназначены они были оборотневой свите, а ну как случилось бы наоборот? Да, за эти дни дорога прибавила Мирко столько мудрости, сколько не могли дать, как бы ни старались, ни дядя, ни кудесник.

— А коли съедят? — спросил Мирко. — Я ведь про то говорил, да и Антеро знал: неладно в Мякищах ныне живут, смутно.

— А где оно ладно? — Йорма хитро сощурил левый глаз. — Здесь, что ли? Где нас за чудиков каждый не в глаза, так за глаза почитает? Знаешь небось. А все из-за чего — смешно сказать! За то, что болота уважаем, ходить там не боимся! Прежде такого не было, это ныне все за серебром потянулись: берут от земли, сколь могут, лес валят почем зря. Севера опасаются, а на все другие стороны так развернулись, только держи. И все на торг да купцам заезжим. А то, что Сааримяки всегда лесом да болотом жили, то и позабыли… Да не об этом я. Антеро все одно дома бы не усидел — в тоске бы утонул. Ты вот сам зачем на юг подался? Кому хошь можешь сочинять, будто коней продавать поехал. Что тебе в Мякищах с тамошнего серебра? Гривны ковать? А далее что? Девкам дарить? Гривны купцы и без тебя привезут, а девкам не только это надобно — не маленький, знаешь. А потому пошел, что испытать себя задумал, место свое найти. Вот и Антеро туда ж. В нашем роду чудики всегда были, выходит, и Антро не выродок, а самый что ни на есть наследник.

Говорил Йорма сейчас так, как и дядя Неупокой, хотя и другими словами, и к Мирко от его речей вернулся душевный покой. Он ждал трудного разговора, недоверчивых взглядов, стенаний матери, а вышло так, что не ему пришлось утешать несчастных родителей непутевого чада, а наоборот, его, одинокого, уставшего путника ждала здесь нежданная поддержка. Ахти так и замер слушая: слова Йормы Суолайнена были ему сейчас медом после принятого всерьез решения через год уйти вместе с Хилкой — может, и не за Антеро вовсе. А для Мирко эти два разговора, с Хилкой и Йорма, были самым трудным порогом. Сходки он не боялся: решение, принятое большаками, не могло ничем ему угрожать. Что до Суолайненов, им теперь бояться тоже было нечего: если на счет благополучного путешествия Антеро у мякши были большие сомнения, то старшего Суолайнена ни Моровая Дева не покорит, ни злой Хийси. Здесь можно было бы и закончить беседу, но Мирко должен был, коли взялся, распутать все до последнего узелка, чтобы уйти из деревни с легким сердцем, не оставив по себе дурной памяти.

— А как же сказывают, — тут Мирко пристально посмотрел на Ахти, — будто Антеро из дома втихую ушел, не простившись?

— Брешут! — засмеялся громко бородатый Йорма. — Кто тебе такое наплел, а?

— Да, случились тут, — уклончиво отвечал Мирко. Ахти только плечами пожал: дескать, мне то же сказали, за что купил, за то продаю.

— Брешут, — отсмеявшись, повторил Йорма. — Он еще весной и нас упредил, и весь род. Иное дело, что некоторые никак в толк взять не могли, зачем ему на север непременно понадобилось. Только большак наш, дед Рейо, так сказал: пусть идет, а чтобы хоть на лен да на обмолот в те края поспеть, нужно ему как раз после общинной уборки уходить. А перед сходом, так Рейо Лахтинен сказывал, я сам оправдаюсь, тем более что общинное поле вместе с Антеро уберут. А так все честь честью, длинным языкам не больно верь, мне лучше знать. Так, жена?

— Так, Йорма, — подтвердила Кюлликки.

— Что же, благодарствуй, Йорма Тойвович, за то, что мне, чужаку, поверил да еще смуту с души прочь изгнал. Одно еще хочу знать: точно ли он со всеми как следует простился, не забыл ли, не обидел ли кого. Я про…

— Знаю, — вздохнул Йорма. — Это про Хилку ты. Тут я Антеро не судья. Одно могу сказать: сватов к Суолайненам мы не слали, дитя Хилка от Антеро под сердцем не носит. А дальше что станется: забудет его Хилка или вернется за ней сын — не скажу, не знаю.

— Я теперь скажу, — взяла, наконец, слово мать. Голос ее звучал молодо, по-девичьи. — Раньше у нас как было: росла девушка, учили ее всему, кормили, присматривали. Может, и не шибко строго — под замком-то всяко не держали, погулять можно было. И гуляли. Только как пора подходила, сказывали: за того замуж пойдешь, кого назначат, никто и не спрашивал, чего да кого девице самой надо. Конечно, горя дочке тоже никто не хотел. Если любый ее роду годился, все по-людски делалось. А бывало, что и не сходилось. Меня вот никто не спрашивал, хочу я за Йорму идти нет ли. Я тогда вообще ни за кого не хотела, боялась жизни. Зато ныне счастлива. Теперь то же, только перевернули все с ног на голову. Честь родовую строго блюдут — напоказ. Хочет девица на гулянье пойти — изволь. Приходит домой под утро — ее корят: зачем с тем да с тем гуляла, негодная. Нешто не знают, зачем молодые на гулянья ходят? А ежели незамужняя непраздной ходит? Раньше бы носа не воротили, да и женихи бы нашлись. Да что ходить далеко — у Нежданы, матери Хилки, почитай, то же случилось. Теперь иное: каждый хает, а более всего тот, от кого чадо. То ж с замужеством: не о молодых думают — о приданном да о выводном. Как такое случилось, когда — никто не понимает. А люди уж изменились, не вернешь. Вот и Хилке с Антеро не повезло. Здесь бы им вместе быть не дали. А стали бы таиться — того хуже бы вышло, сходом дело бы закончили, и ни Рейо Лахтинен не выручил бы, ни колдун, ни кудесник. Да и Хилка девушка не простая: сегодня кваса жбан в дорогу Антеро принесет, назавтра скажет, уходи, мол, не заскучаю. Это все известно, у молодых так должно быть. А вот в колодец зачем сигать, это мне непонятно: одно допускаю — дома с отчимом или с матерью крепко повздорила. Мы-то ее с того утра и не видели, не пускают ее к нам. Ты, Мирко Вилкович, правильно сделал, что ей первой все рассказал. И в том, что Антеро пока без нее ушел, беды не вижу. Если по сердцу они друг другу, две недели пути им помехой не станут.

Кюлликки остановилась, а потом продолжила:

— Меня другое заботит: Йорма тут храбрится, что сход ему не указ. Ой ли, муж мой дорогой! Со всем селом вздорить — добра не будет. Ахти умен оказался, как чуял, не стал своими руками чужой стыд укрывать, пусть и не совсем чужой, а дядин. Только сход иначе порешит. Скажут: опять надо за Антеро охотников снарядить. И тебя, Мирко, на сход позовут, ответ держать. И что тебе там говорить, правду ли, нет, — не угадаешь.

— А я еще не все ведь сказал, — отвечал Мирко. — Мы ведь с Ахти об этом тоже кумекали.

— И что же? — спросил благодушно Йорма.

— Дело нелегкое предстоит, — начал мякша, стараясь тщательнее подбирать слова, чтобы не задеть самолюбия отца Антеро и не огорчить его рассудительную, добрую мать. — Мы и так, и этак примерялись. Надо же, чтобы и вас в покое оставили, и Антеро, и Хилку, и Ахти. А как? Придумали. Правду сказать, мне это все не по сердцу, но ничего другого в голову не приходит.

Так вот: придется мне пред сходом вашим неправду говорить, да и не просто обманную, а настоящую ложь, и во лжи той клясться, ежели потребуют. Сказать я должен: мол, нет более на свете человека такого, Антеро Суолайнена, сына Йормы, сына Тойво, — сгинул он на моих глазах в трясине, когда, по обыкновению своему, по кочкам прыгал. А я будто видеть — видел, а спасти не смог, потому как далеко было, а веревки долгой под рукой не было. Только и успел он, что крикнуть, кого про смерть свою оповестить, да бусину эту мне под ноги кинуть. Знаю, худо поступаю, но не знаю, как иначе всем помочь.

Кюлликки слушала его молча, подперев щеку рукой и смотрела печально то на мякшу, то на Ахти. Йорма же, по мере того как Мирко говорил, все больше и больше серьезнел. После того как парень закончил, он еще помолчал немного, затем ответил, выговаривая каждое слово, будто топором набело работал:

— Ты, Мирко Вилкович, вижу, и вправду крепко думал. И совестишься ты зря — я хоть и старше тебя годами, а вряд ли что умнее выдумаю. Говорят, из рода ушел — будто умер. Про Антеро того не скажешь, несправедливо будет. Только вот из общины он точно ушел. А коли так, выходит, для рода он жив, и род про то знает, а для остальных умер, и их про то известят. — Он задумался опять. — На словах все складно выходит, да человек ведь так устроен, что любую ложь свою за правду выдает, а любое худо — за доброе дело. С дедом Рейо бы посоветоваться, да поздно, не успеем. Скоро на сход будут звать — шила в мешке не утаишь, про Ахти уж вся деревня знает, что воротился… Ладно, говори то, что совесть подскажет, Мирко Вилкович, не малец уж. Ни я тебе не судья, ни сын мой. Что скажешь, мать? — обратился он к жене.

— Что тут скажешь, — не отнимая руки от лица, мягко ответила она. — Оно, конечно, не по правде будет. А кто сейчас по правде живет? Хозяин небесный, он все видит. Коли правы — помилует, неправы — накажет, чтобы впредь неповадно было… Хилке сказывали, добры молодцы?

— Да, — заговорил не проронивший до сих пор ни слова Ахти. — Она согласна. А еще мы так решили: если через год Антеро домой не вернется и у нее самой охота не пройдет его искать, уйдет она туда, куда и он подался. Мирко сказывал, в мякищенских краях народу не много, а уж каждого нового человека и подавно помнить будут. И я с ней пойду, сопроводить.

— Ишь, хитрецы, — грустно глядя на него, улыбнулась женщина. И тут Мирко понял: ей давно известно — да и не ей одной, — что для Ахти Хилка не просто подружка и не просто двуродная сестра. Она видела все, но при Ахти не выдавала этого. И, должно быть, один только Ахти не подозревал о том, что тайна его — и не тайна вовсе.

Наступила тишина. Стало слыхать, как где-то скрипит колодезный ворот, квохчут куры, переговариваются люди. Кууси поглядел на людей круглыми карими глазами, положил умную морду хозяину на колени: «Что пригорюнился?»

Йорма почесал пса за ушами.

— Прохладно стало. Пойду, рубаху надену. — Он встал, расправил плечи, обвел всех взглядом и молвил утвердительно: — Будет горевать-то. Антеро жив-здоров, болото уж миновал сейчас. Хилке непотребства над собой учинить не дали да успокоили. Бусина волшебная — пусть волшебная, коли Тойво-покойнику так угодно было, — хорошего хозяина нашла, не пропала без дела. Глядишь, старик и не прогневается. Завтра же поутру пойду, требу ему положу. А если на сходе все обойдется, то и вдвое спасибо, Мирко Вилкович, что уважил, что участие принял. Теперь тебе к Виипуненам ворочаться надо. А после схода еще увидимся.

— Не благодари пока, Йорма Тойвович, — поклонился старшему мякша. — После все. Тебе спасибо, что со двора за такие мои речи не погнал.

— Будет тебе виноватиться, молодец, — молвила Кюлликки. — Ступай, не тревожься. И тебе, Ахти, спасибо, что друга не кинул, дорогу не заступил.

— Спасибо, тетя Кюлликки, — сказали Мирко и Ахти в один голос.

— Ступайте, не то припозднитесь! — наказал им Йорма. — Свидимся еще.

Мирко и Ахти пошли со двора. Путь их шел все по той же главной улице, сбегавшей к озеру. По середине дороги тянулись вдоль два желоба, шириною как раз чтобы входило колесо телеги. Между желобами вершков сорок или немного меньше. Говорить было больше нечего, оставалось ждать, когда позовут на сход, и Мирко просто так спросил:

— Отчего желобки такие по дороге? Для телег?

— Для них, — подтвердил хиитола. — Это дела древние. Говорят, это вольки еще завели, а другие отказываться не стали. Вот и пользуемся.

— Ага. А этот самый Рейо Лахтинен, которого Йорма Тойвович все поминал, это не тот ли старик, что мы на поле с внучками повстречали?

— Тот самый. Он в селе человек уважаемый, даже старостой был.

— Странный он, однако. А еще со мной о чем-то говорить хотел. Он и вправду такой грозный да праведный, как Йорма расписал?

— Не простой, да, пожалуй, — полуутвердительно произнес Ахти. — А так ты его не бойся. Вот ему-то первому все сказать и надо было. Жаль, не успели за всем. По молодости он по разным краям ходил, может, и у вас был.

Продолжив путь в молчании, к дому Виипуненов они явились точь-в-точь вовремя: Крета и Тиина уже принялись собирать на стол для вечерней трапезы, а баня была готова принять уставших работников. И работники были уже здесь: по переулку вышагивал Юкка, ведя в поводу гнедую, тянувшую телегу с сеном и инструментом. А позади, ведя еще двух лошадей, шли усталые поденщики — сегодня они успели много. Девушки-работницы уже разошлись по домам, а парни сначала обиходили коней, задали им корму и, распрощавшись с хозяевами, тоже ушли.

Кони хозяйские и приведенные Мирко поначалу косились друг на друга, прядали беспокойно ушами, а потом принюхались и замирились, стали есть из одних яслей.

Баня, как ее делали хиитола, была сухой и горячей, сидеть в ней можно было долго, рассуждая о том о сем. Потом выходить в предбанник, окунаться в огромную бадью с прохладной водою, пить квас, переводить дух и снова возвращаться в сухой, щекочущий ноздри жар.

Разговор опять пошел про погоду, урожай да пути-дороги с юга на север и обратно. Меж тем все находились в ожидании, и все знали, чего ждать: не каждый день уходили из Сааримяки люди, не каждый день топились в колодце молодые пригожие девицы, да еще и в зажиточной семье. «Вся деревня небось судачит про Хилку да про Антеро. И Ахти, знамо, достается, да и всех Суолайненов в десятом колене поминают, и всех Виипуненов. Одно интересно: большаки только сойдутся или все село созовут? Быстрее все же на всю деревню суда не будет — если разве большаки на узком совете между собой не договорятся».

Большаком в роду Виипуненов был дядя Юкки, Матти Виипунен, как успел Мирко узнать у Ахти. Кем был старший у Саволяйненов, к роду которых принадлежала Хилка, мякша так и не услышал. Едва вышли они из бани, мокрые еще, красные, вытираясь длинным узорчатым рушником, как с околицы послышался чей-то хриплый голос:

— Юкка, ты дома, что ли?

— Дома, сейчас иду, — отвечал хозяин и пояснил негромко: — Это Хейкн Саволяйнен прибыл, большак он у них. Пойду разузнаю, зачем пришел.

Но все и так поняли зачем. Тиина сбегала, принесла отцу чистую рубаху, и он направился встречать пришедшего. Пока Ахти и Мирко одевались, они могли слышать происходивший разговор.

— Доброго вечера тебе, Юкка, — пробасил старший Саволяйнен. — Ведаешь, зачем мы пришли?

— И тебе доброго вечера, Хейки, и тебе, дядюшка. Как не смекнуть? Сход собираете?

— Ага, и наш дедушка Матти пришел, — шепнул Ахти. — Сейчас нас выкликать будут… Хоть бы поужинать сперва дали, — с досадой добавил хиитола.

— Собираем, — раздался скрипучий стариковский голос Матти Виипунена. — Токмо не все печище, а одних большаков.

— Что ж от меня надобно? — для порядка спросил Юкка.

— Немного, братан, — отвечал Матти. — Дело-то известное. — Про Антеро Суолайнена судить будем. Для того нам твой Ахти надобен, а еще молодец тот, что с ним пришел, Мирко Вилкович.

— Ахти — это мне пояснять не требуется, — вежливо, но твердо отвечал Юкка. — А гостя вам на что? Какое ему до всего этого касательство?

— Ты, Юкка, меня не первый день знаешь, — загудел сызнова Хейки. — Все село уже прознало, а ты словно родился сейчас. Брось ты присловья всякие, не прежние времена…

— Жаль, — прервал его Юкка, несколько раздраженно. — Что сказать? Гость он, человек вольный. Позвать — позову. Захочет — пойдет с вами, а нет — и суда нет.

— Не пойдет, так приведем, — усмехнулся бас.

— Ты, Хейки, руками махать погоди, — урезонил его Матти на правах старшего. — Те времена, не те, а гость гостем и останется. И ты, Юкка, то ж, ровно гвоздь, что в каждую дыру воткнуться норовит: чего вздоришь?

— Вздорить нечего, — ровным уже голосом согласился Юкка Виипунен, — а дом свой обесчестить не дам. Парень вежливый, не жулик какой. Ахти я сегодня по двору работы задал, так гость моему олуху помогал во всем. И еще, — добавил он. — Ты, Хейки, хоть и здоров не в меру, а парень-то с севера один пришел и девять коней в поводу привел. Один с конями в такой путь не забоялся,..

— Так что? — самоуверенно хохотнул Саволяйнен.

— Так и тебя не забоится, — поучительно сказал Юкка. — Я тебе, Хейки, не грожу, а так, подумать советую. Тебе еще на сход идти, там пригодится.

— Ладно, — засопел Хейки, видно, не найдя, что возразить. — Время не терпит. Зови обоих. Дело долгое будет, чую.

Парни были уж готовы, когда Юкка, высунувшись из-за угла избы, поманил их своим длинным гуслярским пальцем:

— Подите сюда, парни. Вижу, знаете, зачем зову, да и слышали все. Тебе, Ахти, не пойти никак нельзя, знаешь. А ты, Мирко Вилкович, сам решай, вольному воля. А ежели что, я поденщиков своих мигом кликну, они ребята дюжие.

— Ничего, Юкка Антивич, — переврал на мякищенский лад Мирко имя деда Ахти. — Мне туда тоже не пойти нельзя. Антеро — уж не ведаю, как ты сам судишь-рядишь — парень добрый, отстоять его надо. И Ахти в обиду не дам.

— Ну, ступайте тогда, — пристально глядя на Мирко, молвил Юкка.

В сопровождении хозяина Мирко и Ахти подошли к калитке. Матти казался совсем уже дряхлым: невысокий, с редкими бровями и жидкими седыми волосами. Но глаза у старика были ясные, а когда Мирко посмотрел на дедовы руки, оставалось только крякнуть уважительно: такой крепкой ладони и сильным пальцам иной медведь бы позавидовал.

Задиристый Хейки был ростом не выше Мирко, но мощный, плечистый, крупноголовый. Лицо его, широкое, красноватое, с близко посаженными хитрыми глазами, обрамляла густая черная борода. Хейки был вряд ли старше Юкки, и Мирко подумал, как с таким неуживчивым да нахальным нравом смог он стать большаком богатого рода? Впрочем, может, именно характер и стал тому причиной, если не нашлось во всем роду другой силы, способной встать супротив?

Хейки, однако, до поры спрятал свой норов, увидев, что перед ним действительно не мальчишка, а сильный молодой мужчина, держащийся с достоинством.

— Поздорову, Матти Виипунен, сын Ханну, — приветствовал Мирко первым старшего. — Здравствуй, Хейки, сын Арво.

— Здрав будь, Мирко Вилкович, — отвечал старик.

— Доброго здравия, — важно, по-старинному — умел ведь! — изрек Хейки.

Поздоровался с большаками и Ахти — его тоже приветствовали, как взрослого и почти равного.

— Ныне у нас такое к тебе дело, — начал Матти, обращаясь к Мирко, — жил до недавних пор в селе нашем один человек молодой, Антеро Суолайнен, сын Йормы, сына Тойво. Парень правильный был, работящий — супротив ничего свидетельствовать не могу. То дела рода его, конечно, покинул он общину намедни, четвертый день тому пошел. Ушел так ушел, бывает. Однако вышло после, что, может статься, не все долги отдал, не все обещания сдержал. Вот и послали мы Ахти, сына Юкки, за ним, дабы если не вернул его, то вызнал бы, в чем дело. Вот Ахти сам вернулся, а вестей не принес. А еще прослышали мы, оттого такое случилось, что по пути он тебя встретил да от тебя все ему надобное и узнал. Вот и призываем мы тебя, и Ахти заодно, на сход. Большаки одни сойдутся лишь: чтобы нам справедливо все решить, надо твое и Ахти свидетельства слышать. Коли желаешь по правде отвечать — окажи участие, пожалуй с нами. Не желаешь по правде — так лучше не ходи. Ты гость, неволить не станем, мы в Сааримяки правду чтим. Так каково думаешь? — закончил старик свою длинную речь. Видно было, что это занятие ему привычное, потому что дед ни разу не замешкался и не сбился, не уронил ни единого лишнего или неосторожного слова.

Мирко не ударил в грязь лицом, ответил:

— Тот, кому правда жить мешает, тот бы раздумывать стал. Гость, не гость — мне таить нечего, Правда и на севере, и здесь, и везде одна, потому и живы еще люди. Я про Антеро Суолайнена клеветать не стану, а что знаю, то и скажу. Сейчас идти?

— Хорошо молвил, — одобрил старый Матти. — Ежели не шибко голоден, лучше сейчас, а то все уж собрались.

— Негоже почтенных людей ожидать заставлять. Потрапезничать успею, — рассудил Мирко. — Идемте не мешкая.

— Ступай, сын, — напутствовала Ахти мать. — Да помни: с роду Виипунены глаза ни от кого не прятали.

Ахти обернулся и кивнул только:

— Хорошо, мать.

«Вот это диво, — подумал Мирко, — Крета сама не столь уж давно в род вошла, если даже с мужем сравнить, а сына взрослого вон как строжит!»

Идти пришлось снова вниз, к озеру, к сборной избе. Навстречу попадалось немало сельчан, и все уж знали, куда направляются большаки с молодцами — Мирко опять не забывал поздороваться с каждым, хотя некоторых, возможно, приветствовал уже во второй раз. На холм спускался безоблачный вечер, и солнце, уже нежаркое, играло ласковыми лучами, блестя на поверхности воды. Работы в поле на сегодня закончились, и одни только пастухи еще не спешили покидать пажити: день выдался славный, хороший для выгона. Не торопились и рыбаки — безветренная погода и тихий плеск воды не отпускали от себя, да и клев, видно, был не плох. От леса двигалось стадо коров — кто-то водил животных на дальний выпас, а девчушки-подростки, ловко управляясь с хворостинами, гнали домой важных гусей.

Сбор проходил в просторной избе с высоким резным крыльцом. Стояла изба на последнем взгорке, перед озером, дальше на берег сбегал недлинный, но крутой скат. У воды теснились лодочные сараи и сушились сети. К изумлению своему Мирко заметил новую, неконченую еще насыпь и выстраиваемый по-над ней мощный, в три человечьих роста, тын. Дядя Неупокой показывал ему бересты с рисунками южных крепостей, чертил палочкой на песке стены, ворота, рвы и башни, и Мирко имел понятие об укреплениях, защищавших города на Вольных Полях и за Камнем. За первым тыном, внутри, ставили другой, чуть ниже, промежуток опять засыпали, укрепляя его, да и внешнюю насыпь, деревянными решетками и камнем. В Холминках простецкий однорядный тын возвышался на крутом взгорке, охраняя несколько изб. Никто нападать на их село не собирался, а стародавний тын был скорее памятью о смутных временах, когда народы из-за Камня, словно уставшие жить в родных местах, пошли на восток и юг немногочисленными, но сильными отрядами. Но сюда-то, в глухую Четь, какое пришлое войско заглянет? А разбойничья шайка в Сааримяки и без тына не сунется — себе дороже обойдется: лесовики мигом изловят и перебьют. Сейчас, однако, Мирко спрашивать ничего не стал.

Народу вокруг сборной избы скопилось немало: больше, судя по родовым знакам — особой вышивке, оберегам, украшениям, — здесь были Саволяйнены, Суолайнены и Виипунены. Попозже — Мирко знал это — Юкка и Крета тоже придут.

Топилась изба по-черному, и, благодаря большим потолкам — чуть не вдвое выше прочих жилищ, — в ней еще была устроена горница. Окна были раздвинуты — в избе, видно, было душновато. Пришли большаки всех родов (Сааримяки было самым крупным селом во всей Чети), колдун-хиитола, да кудесник-полешук, да их ученики, да те, кого призывали к ответу.

На крыльце стояли двое: дед Рейо, все в тех же полосатых портах, и еще старик покрепче. Облик его также был не обычен для этих мест, но не для Мирко. Льняные прямые волосы его были убраны назад и спадали на плечи. Лицо твердое, словно высеченное из гранита, лоб высокий, большие горящие глаза, узкий, с горбиной нос, лохматые, вразлет брови, плотно сжатые губы, длинные усы. Шею его украшала серебряная гривна с зигзагообразным и чешуйчатым рисунком с двумя полуконскими, полузмеиными головами на концах. Рубаха у старика была навыпуск, отделанная вышивкой и тесьмой, левую руку украшал серебряный обруч. А самое главное, что с серебряного, тонкой работы пояса свешивался оберег в виде уже знакомого Мирко символа: три камня на кольце, соединенные с центром лепестками-спицами. «Вольк! — догадался мякша. — Видно, не совсем еще сгинула в Чети память о тех, кто давно уж ушел за Камень, где видел их дядя! Значит, и тот, желтоволосый на белом коне, которого зарезал Мирко, тоже был из вольков?»

— Это староста, — шепнул ему на ухо Ахти. — Самый богатый человек в Сааримяки. Зовут чудно: Кулан, а родовое имя — и того почище, язык сломаешь: Мабидун. Чудной, почище деда Рейо, но кузнец, каких не сыщешь!

— Это ты чудной! — зашептал в ответ Мирко, пока они шли последние сажени ко крыльцу. — Это ж вольк! А я думал, тебе ведомо, какие они!

Ахти ничего не ответил, только глянул на Мирко удивленно: «Что ж ты, мол, говоришь такое? Какой же это вольк — они все померли давно!»

Мирко уже было приготовился в очередной раз повторить ритуал приветствия, но тут их заметил Рейо.

— Гляди-ко, пришли! — толкнул он в бок старосту. — Теперь все собрались, начинать время.

— Погоди, Рейо, — шикнул на него Кулан. Мирко показалось, что эти двое — старые приятели.

«Что ж, уже лучше», — подумал он, хотя знал, что сход все равно будет судить по правде, а не по тому, кто кому кем доводится.

— Ты ли будешь Мирко, сын Вилко из Мякищей, — взмахнув бровями, обратился к мякше староста, и изрядный живот над серебряным пояском солидно заколыхался.

«Да, он действительно не из тех вольков, о которых дядя говорил, — мелькнула у Мирко мысль. — Те на лишний вершок боятся пояс отпустить, ибо воины».

— Так меня зовут, Кулан Мабидун, — без запинки выговорил Мирко.

— Тогда ты тот, кого мы ждем. Поднимайся к нам и входи.

Староста поворотился и прошествовал внутрь. Рейо же задержался и подождал, пока Матти, Мирко, Ахти и Хейки взойдут на крыльцо.

— Входите, входите, — буркнул он односельчанам. Те нехотя, но послушались, и старик на мгновение удержал Мирко на пороге.

— Ну, — спросил он, глядя ему прямо в глаза, — правду будешь молвить или Антеро выручать удумал? — Взгляд у деда Рейо сейчас был жестким, колючим и неприятным, но Мирко был не из тех, кого легко проймешь.

— Как правда велит, так и поступлю, — ответил он, не отводя взгляда.

Рейо понял, что на испуг молодца не возьмешь, и хмыкнул:

— Хитер. Ладно, входи. Мирко шагнул в избу.

В просторном помещении собралось человек сорок. Все лавки были заняты, свободными оставались только места близ красного угла рядом с Куланом, там должен был сидеть Рейо, и напротив, где предполагалось поместить Мирко и Ахти. Лестница вела в горницу, где при случае останавливались проезжие важные люди; печь стояла напротив входа, в правом углу.

На той же стороне, что и Мирко с Ахти, усадили Хилку. Справа от девушки сидел русоволосый, пригожий собой мужчина лет сорока пяти, с ровной бородой и пышными пшеничными усами. С виду он был спокойный, складный, загорелый от работы в поле. Сразу, как Мирко вошел, мужчина так и вцепился в него взглядом, будто наизнанку вывернуть хотел. «Отчим», — догадался парень. Жена его была скорее из полянинов, чем из полешуков: мягкие каштановые вьющиеся волосы, стройная, подобранная фигура, своя, не четская вышивка. Лицо молодое, но нервное, даже чем-то злое, и в то же время несчастное, а от носа к губам пролегли две четкие линии, почти морщины. Глаза сухие, но припухшие и красные, как будто она перед этим много проплакала.

— Рейо, дверь притвори хорошенько, старый леший, — скомандовал Мабидун. — Не хватало нам, чтобы вся площадь друг друга за косы таскать начала. Бабы, дело известное, — усмехнулся он в усы, нисколько не смущаясь Хилки и Нежданы.

Присмотревшись, в самом затененном углу мякша приметил еще одну женщину-старушку с крючковатым носом, одетую в старинную, но чистую и аккуратную одежу. «Большуха, должно быть», — подумал он.

— Окно, может, еще прикрыть, а, Кулан, — не спустил ему Рейо. — Подохнем, а слова наружу не пустим. Тут нас и отопрут, тепленьких еще…

Он хотел развить тему, но тут та самая старуха неожиданно зычно прикрикнула из своего угла:

— Ишь, разошлись, дурни старые! Вы так и чрез седмицу не кончите! Бабы за косы, а я вас сейчас за бороды, да лбами, вот звону будет!

Вся изба так и заходила от хохота. Ахти, согнувшийся пополам, сквозь слезы попытался объяснить Мирко, в чем дело:

— Это бабка Горислава. Она у Бредовичей в роду большуха, как муж у нее умер. Отец говорит, что смолоду и дед Рейо, и Кулан-староста за ней ухлестывали, только она за Некраса Бредовича вышла, с ней он большаком стал, — а неприметный вроде мужичок был. И род с ней в уважаемые выбился.

— Хватит, — серьезно произнес Кулан, когда хохот наконец угас. — Все вы знаете, люди добрые, зачем мы здесь собрались. — Говорил он чисто, сразу видно, на родном языке. Выходит, вольком он был только по облику да имени, чудом прошедшему сквозь столетия. — На случай, если запамятовал кто, повторюсь ненадолго. Отпустили Суолайнены из рода Антеро, сына Йормы, сына Тойво. На вольные выселки отпустили. У общины позволения не спросили. Он и ушел. Четвертый день кончается, как ушел. Верно говорю, Рейо?

— Правду молвишь, Кулан Мабидун, — четко отвечал дед. — Только…

— Погоди, я еще не все сказал, — взял опять слово Мабидун. — На общинное поле Антеро, как полагается, отработал, ушел после, потому с этой стороны все по правде.

— А на пажити? — спросил кто-то справа. — На пажити что?

— Нешто не ведаешь, Негляд Славич, — поворотился староста, и серебряные обереги на пояске мелодично звякнули. — Антеро весь травень-месяц общинное стадо на островины водил. Кто еще из наших пастухов коров так обиходил, а? Бабы после нарадоваться не могли.

— Колдун потому что, — прошипела женщина слева. — С лешаком якшается да с болотником!

— Все бы так якшались, не беднее меня ходили бы, — оборвал завистника Кулан. Видно, действительно богат был да крут.

— А травы болотные, за которыми купчины из самой Кресальной страны приезжают да золотом сыплют? Норма и Антеро и собирают! На что тын городим? — Это от западной стены выступил седой мужик в синетной рубахе.

— Ну, не токмо они…

— На что нам тын… — понеслись крики.

— Ну да, не токмо! — не сдавался мужик, и седина его благородно блестела в свете розоватых уже лучей, смотревших в окошко позади него. — Еще я с внуками — Ярри Сало, ежели не знает кто, — обратился он специально к Мирко, — да Златко Нежатич с сыном. Только супротив Суолайненов все мы дети малые. Все я сказал, — закончил сердитый Ярри.

— Хватит крика, — оборвал всех Кулан. — Бороды поотрастили, а блажите, ровно олухи. Теперь вот и до сути дошли.

Мирко заметил, как сжались пальцы отчима Хилки, как зажглись глаза у Нежданы, как отхлынула кровь от лица у самой Хилки. «Да, — призадумался парень. Пока обсуждали труды Антеро, он слушал с любопытством, но и только. То, что Антеро не был праздным человеком, это было понятно с самого начала их встречи. — Тут дело-то похлеще, чем Ахти представил. Ну, ему за любовью не видно. Права была Кюлликки: дома у Саволяйненов причина кроется. Придется ровно по болоту без тропы ступать. Слегу бы кто дал, что ли!»

— Вот она и суть, — невозмутимо и с прежним достоинством продолжал Мабидун-кузнец. — Как ушел Антеро — все по правде. Через день же Хилка, дочь Ристо, руки на себя наложить удумала. Поступок скверный, только вот на кого та скверна ляжет, о том мы и должны рассудить, — говорил староста.

Все затихли.

— Правда о чем говорит: ежели был у молодца с девицей сговор про свадьбу и родители о том ведают, свадьбе быть. Тем более если девица дитя под сердцем носит. Так? — На этот раз Кулан обращался уже не к Рейо, да и не к большакам, а к двоим, сидящим справа от него.

Один был бородатый, с длинными седыми волосами, схваченными налобной повязкой и в долгой рубахе со слабым поясом, к которому были привешены обереги. Вышивка на рубахе была проста, но выразительна: по подолу шел солнечный круг, а по вороту да рукавам — громовые знаки. Лицо у старика было благородное, чистое, а желтые, как спелая рожь, глаза светились умом и — что стало нечастым — верой.

Другой был тоже немолод и тоже беловолос, но не сед. До старости лет удалось ему сохранить сильные, густые волосы. «Вот, видать, колдовская сила!» — изумился Мирко. Колдун был одет в красную рубаху, отделанную полосками белой и черной тесьмы, и штаны, снизу отороченные мехом. На стальном поясе из пластин были изображены священные знаки, звери и птицы. На ногах были диковинные кожаные башмаки с загнутыми носами и онучи, переплетенные ремнями. Мирко присмотрел, нет ли на ремне того самого знака, что и на бусине. Но нет, не было. Грозен был колдун, но не сердит. Рубаха на вороте была сколота фибулой с громовым знаком. «Вот кто решающее слово скажет», — подумалось Мирко про обоих.

— Так, — отвечал кудесник. — Ежели девица сама согласна замуж идти.

— Так, — усмехнулся в бороду колдун, — ежели девица от того понесла, с кем сговаривалась. Хватит, Кулан, воду в ступе толочь. Девица вот сидит. Да взрослая, сама за себя ответит, коли надобно. Но я вижу, тут родовичи ей молвить не дадут. Ты не сердись, Кулан Мабидун, сын Коннахта, — смягчился колдун. — Все ты по правде делаешь, только половина, кто здесь сидит, уж измаялись. Так что сказывай, при чем тут Антеро, сын Йормы, а при чем Хилка, дочь Ристо. И при чем сам Ристо, сын Унтамо.

После слов колдуна поднялся недовольный ропот, особенно негодовали полешуки, считая, что колдун-хиитола забрал на сходе верх.

— Уймитесь! — стукнул своим посохом, на вершине которого был искусно вырезан орел, кудесник. — Не на торгу! Калеви Илмавич по совести рек, да и по правде то ж! Коли по-старому желаете, так и держите себя по-старому. А так…— Голос его сорвался. — А так неча! Говори, Кулан, Коннахтов сын, как мыслишь, а не как заведено, — довершил он твердо свою речь и сел на лавку.

— Так вот, — опять взял слово староста. — Пришел ко мне Ристо, сын Унтамо, и большак их, Хейки, сын Арво. С тем пришли, чтобы сход рассудил и порешил, обязан ли чем Антеро пред Хилкой, и, коли обязан, то чем возместить. А коли обязан, да еще колдовством нечистым воспользовался, то какую кару за то он понести должен.

— Что против Антеро Ристо сказывал? — задал вопрос кудесник — имя его так пока никто и не назвал, а Мирко не лишне было бы это узнать.

— Сказывал, что обещался Антеро Суолайнен, сын Йорма, на падщери его, Хилке, жениться. А в свидетельство тому приводит, что с весны прошлой не иначе как с Хилкой много времени он проводил, и на гуляньях, и наедине, и все это видели, и накануне, как уйти, дал клятву ей, что в жены возьмет. А еще говорил, что Хилка призналась, будто носит дитя от Антеро под сердцем. А после той беседы, наутро, посягнула она учинить над собою грех — в колодце утопиться. И еще говорил, что после того случая не в себе она, и потому на сходе ответствовать не должна, а только через него или мать, Неждану, дочь Стемида. И еще говорил, дабы не класть рознь между родами и миром дело решить, послали Саволяйнены с родичами своими, Виипуненами, Ахти вдогон. Чтобы заворотил Ахти своего друга миром или же свидетельство принес, что действовал Антеро, как колдун нечистый, дабы девицу совлечь. И коли так вышло, надо немедля его изловить и по правде судить. И еще говорил, что подтвердит и присягу принесет, что и вправду Антеро колдовством черным занимался, и еще людей позовет, которые за то поручатся. Так ли, Ристо, сын Унтамо? — закончил Кулан. От долгой и трудной речи на лбу у него выступил пот. Но говорить староста был искусен, и даже, бабка Горислава, кудесник и колдун слушали с почтением.

— Так, — раздалось в повисшей тишине.

— Тогда у тебя спросить хочу, Мудр Любавич, — обратился Кулан к кудеснику, — и тебя, Калеви, сын Илма, кого слушать первого станем?

— Ахти пусть говорит. А после гость, Мирко Вилкович, — отозвался старик.

— Ахти, сын Йорма, — произнес колдун. — За ним Мирко Вилкович из Мякищей. А после того Хилка, падщерь Ристо Саволяйнена. Не верю я, будто разум у ней замутнен. А чтоб спору не было, сход ее и послушает. Никогда Ристо лекарем не был, да и Хейки Саволяйнен тоже, чтобы судить, здрав человек или нет. Зачем на слово верить стану? Горислава Путятична про то поболее ведает. Так ли, Мудр Любавич?

— Согласен, — приговорил кудесник. Опять поднялся ропот.

— Да где же такое видано, чтобы слову родительскому не верить! Да разве в уме-то здравом в колодец бросаются?! — вступилась за Хилку мать. — Не дам!

— Разве по правде это, Кулан? — выкрикнул грозно Хейки Саволяйнен.

— По правде, — ответил Кулан, перекрывая шум. — А тебе, Хейки, туда заглядывать почаще надобно. Коли хотите, как прежде, то сами должны правду как свой дом знать, а я при том находиться. Ну а коли в доме своем жить не умеете, ждите, как те решат, кто знает!

— Ты, Неждана, не блажи! — утихомирила мать Хилки Горислава. — Я поболее тебя на свете живу, не то еще бывало. А дочь твоя здорова, я это и отселе вижу, бледна только не в меру. Иди-ка сюда, внучка, — обратилась большуха к девушке.

И Хилка, не проронившая до этого ни словечка, будто птица из клетки, подлетела к старухе, да так резво, что отчим, хотевший ее удержать, поймал пустоту.

— Куда? — только и сумел вымолвить он.

— Стой, негодная! — поднялась с лавки Неждана, да поздно было. — Не смей супротив родителей! Ишь, к колдунье этой старой…

— А хоть и к колдунье, а все тебя поласковей, — не спустила бабка.

— Ты, Неждана, словами-то не бросайся, — остановил ее Кулан. — Колдун здесь один — Калеви, сын Илмо. А понеже ты Гориславу Путятичну в прокудстве винишь, то мы и это по правде судить вправе. Каково? Будем рядиться? А коли не будем, то сядь. Ничего худого на сходе с твоей дочкой не учинят. Что до здравия ее, то своим чередом решим и постановим. Или не слышала? — Кулан перевел дух и утер пот. — А ты, Хейки, за родичами своими приглядывай. На сходе не голосить должно, но чинно говорить и уважительно. Что до тебя, Хилка, — обратился он прямо к девушке, — то свое решение как староста принимаю: покуда сход не определил, в здравии ты, нет ли, будешь считаться, как в здравии. А потому садись там, где пожелаешь. Здесь тебя никто ни пальцем, ни словом не заденет.

— Все, теперь Ахти слушать станем. Выходи Ахти, сын Юкки, да поведай нам, что с тобой случилось и что ты в лесу видел. Говори, не страшись.

Ахти встал, плечи расправил и — будто всю жизнь только и делал, что на сходах говорил, — начал, только голос поначалу подрагивал: волнительно все ж ему было.

— Да сказывать-то особенно нечего. Прежде скажу, Матти, сын Вайно, что поручения вашего я не исполнил, и вот почему. Вышел я из села и пошел на север, куда и Антеро идти собирался. Сначала дошел до озера, где баня старая стоит, там след на песке видел — то его след был. Значит, думаю, верно пошел, и дальше направился, к болоту. После полудня к болоту вышел, как раз туда, берег неровный и спуск на тропу ведет. Вышел, смотрю, сидит человек, костер жжет, а вокруг девять коней стреноженных бродят. Тот человек Мирко Вилкович и был. («Зря это он про костер, — подумал Мирко. — Костер был, конечно, только вот что мы жгли там! А ну проверить кто вздумает?») Я его поприветствовал — сразу решил, что коней на торг человек ведет — на что еще столько надобно? Он мне ответил по-хорошему. Назвались, стали разговоры вести о конях. Мирко мне сказал, что да, дескать, на Вольные Поля собрался, потому как вырастили добрых коней в его деревне от тех жеребцов, что с собою ратники привели, что у князя служили. И вот решили Мирко с теми конями на торг послать, как есть он с детства добрый коневод и болота знает хорошо. («Зачем он про это завел? — удивился Мирко. — Ну хорошо, выкрутился, да не слишком складно».) А как про болота речь зашла, то я и спросил, не встречал ли Мирко Вилкович кого по дороге. А он и отвечал, что повстречал, да нехорошо повстречал, потому как утоп тот встречный в болоте.

Вся изба так и ахнула. Хилка, которая знала, о чем речь, спрятала лицо, чтобы не заподозрили чего. Остальные же мигом уразумели, кто же именно «тот встречный».

— Постой, — прервал его Кулан. — Уж не догадываемся ли мы, о ком речь?

— Верно, догадываетесь, — продолжал Ахти. («Лицо бы хоть скорбное сделал, что ли, — досадовал Мирко. — Не поверил бы я ему, что правду говорит, ни на грош бы не поверил».) — Антеро Суолайнен то был. А докажу это тем, что Мирко Вилкович, во-первых, сказывал, что тот человек, что в болоте утонул, имя свое ему успел крикнуть, и как деревню его звать и кому там сказаться, какая его участь постигла. И еще сказал мне Мирко, каков тот человек собой был, и тоже вышло, что Антеро. Ну и, в-третьих, показал мне Мирко Вилкович вещицу одну, какая только у Антеро одного и была. Вещицу ту он на шнурочек ко грузу привязал и сумел на тропу прямо Мирко к ногам метнуть, чтобы тому, значит, пуще поверили. Ну и для памяти.

— Постой, — заново остановил парня староста — вот уж кого просто так не проведешь! А тут еще и колдун был, и кудесник, и бабка Горислава, и… Да любой из здесь сидящих мог, по мнению Мирко, запросто обнаружить их ложь. На одно была вся их надежда: что смерть Антеро окажется нужна сходу. — А почему это Мирко Вилкович тебе все вот так порассказал? («Ну, это не задача», — отлегло у Мирко.)

— Я ведь ему сразу сказался, откуда я родом и за кем иду, потому, а вдруг он с Антеро повстречался? Мне легче найти было б.

— Добро, Ахти, — продолжил Кулан. — А что за вещица то была? Известная?

— Как не известная! — отозвался Ахти. — Очень даже известная: бусина голубая со знаком золотым, в ней Ахти да старый Тойво Суолайнен страны неведомые смотрели. А я, когда все увидел и разузнал, обратно решил ворочаться. В поле работа не ждет, до того места, где Антеро утоп, все равно бы не добрался — не умею я, как Суолайнены, по топям без троп ходить, да и Мирко Вилковича проводить до Сааримяки не во вред оказалось: ночью у старой бани здоровый волк объявился, на коней хотел напасть. Мы отбились! («Вот горазд врать! — подумал Мирко. — Дай только!»)

Все замолчали скорбно, даже те, кто Антеро, да и вообще Суолайненов, явно недолюбливал.

— Йорме и Кюлликки сказали? — мрачно произнес Рейо.

— Сказали, дедушка Рейо, — кивнул Ахти. — В горе они великом.

— Ладно, правильно сделал, — так же мрачно молвил Рейо, разом утративший блеск глаз и петушиную свою задиристость, хотя видно было, что он не слишком верил Ахти. «По тебе не больно скажешь, что в горе», — угадал Мирко по движению дедовых губ.

— Скорбная весть, недобрая, — тяжело молвил Кулан Мабидун. — На утро к Йорме выйдем, сочувствие выкажем. Да о том подумать надо, чем мы помочь им можем, всей общиной. В том, что род им поможет, у меня сомнений нет. А ты, Рейо, здесь наше участие прими. — С этими словами он умолк и опустил голову, чему последовали и остальные, а потом вынул из кармана, висевшего на его роскошном поясе, не считая, горсть серебра и положил на стол. — Йорма и Антеро нам на тын заработали. Наш долг им, — сказал староста. И каждый, кто мог, у кого было что с собой, добавил от себя. Горка серебра на столе вышла немалая.

— Что ж, великое горе — сына единственного утратить, да еще так… — продолжил Кулан. — Ну, Мирко Вилкович, дурную весть ты нам принес, да спасибо, что не отказался за честь Антеро свидетельствовать. Говори, будем слушать тебя. А коли спросим что, не обессудь: на то и сход собирали.

Мирко поднялся.

— Не возбраните, люди добрые, что с худой вестью явился к вам. Но службу посмертную обещался я исполнить для Антеро, сына Йормы. Обещаюсь честно все сказать, как ушедший просил и как правда велит. Прозываюсь я Мирко, сын Вилко. Родом я с севера, из Мякищей, из села Холминки. Вышло так, что сызмальства был я отдан в семью к дяде на воспитание да к коням приставлен. Дядя мой, Неупокой Лютович, двадцать лет у князя Любомира в Радославе в гриднях ходил, а домой вернулся и двух коней славных с собой привел — на завод. А после еще и другие служившие люди с конями вернулись. Жеребята народились, выросли в добрых коней. Вот и порешили, что надобно попробовать их в город на торг свести да посмотреть, какую цену за них дадут. И сбрую богатую, что воины с собой привезли, хранить-гноить у нас ни к чему, может, она кому из ратных людей более сгодится, посему и ее на торг везу. Ахти, Юкки сын, все вам доподлинно рассказал. Спросите, что это меня, молодого, послали на такое дело, а не того, кем путь уж изведан? Отвечу: те, кто из Вольных Полей возвернулись, люди уже старые, раны прежние болят, да и семьи у них — бросать нельзя. И торгом они всерьез не занимались, только воевали. А я молод, не женат и дядей научен, как до Радослава добраться да как от разбойников отбиться, ежели что. Такие вот резоны. Хотите верьте, хотите нет. Иного не скажу. Из дома я две недели как вышел. Сначала холмами шел, после Четью, а потом и к болоту дошел. На болоте первую ночь на островине ночевал, Ахти вот знает. Вчера утром дальше направился. Как ко кромке подходить стал, к вашему, значит, берегу, слышу: кричит кто-то из болота, призывает. Мне с тропы не видать было, а в сторону ступить боязно, да и коней не бросишь. Я на седло взобрался — а там, саженях в двадцати, человек в трясине по пояс. «Эх, — думаю, — у меня-то самая длинная веревка не более десяти сажен будет, и другой такой нет». Он меня тоже увидал и кричит — ко мне не лазай, дескать, здесь место погибельное. Я, мол, хоть всю жизнь по этим топям ходил, а и то, видишь, не уберегся. Зовут меня, кричит, Антеро, сын Йормы, а сами мы Суолайнены, из Сааримяки, что в одном дне пути отселе. Не сочти за труд, передай родителям, как я сгинул. А в свидетельство тому, чтобы поверили тебе, вот вещица заветная — передай в память обо мне. Отвязал он от пояса грузик железный, а из кармана достал что-то маленькое, веревочкой привязал к грузику, да и метнул ко мне — и так повезло, что прямо к ногам, на тропу угодил. Я, конечно, дело так не оставил — и веревку кидал, и со слегой идти пробовал, да не вышло. А он, по всему, парень не из слабых был: не стонал, не плакал. Велел еще деве Хилке, на которой он по возвращении жениться обещал, поклон передать и сказать, что отныне свободна она и вольна, с кем ей любо, судьбу связать, пусть лихом не поминает. Про дитя, молвить не буду, ничего не сказал: допускаю, не знал, но то уж не мое дело. Времени много не прошло — засосала его топь. Я, дурень, простите люди добрые, не позаботился место то чем-либо приметить. Но, если хотите, свести могу и показать, но по возвращении только — сейчас на торг поспешать надобно. Погоревал я, что помочь ничем не сумел, да делать нечего — дальше пошел. На кромке передохнуть решил. Дядя мне про Сааримяки сказывал, что есть такая деревня, только сам он стороной прошел, здесь не был. Я же раздумывать стал, как бы мне до вас дойти. А тут как раз и Ахти явился. А далее все было, как он и рассказал. А чтобы у вас сомнения не осталось, что это Антеро был, а не другой кто, не оборотень, я его приметы сейчас скажу. А бусина — вот она, взгляните.

Он извлек из кармана бусину и вложил ее в ладонь Кулану. Все с любопытством подтянулись к бусине, многие даже привстали.

— Признаю, она, — вымолвил староста и добавил: — Когда-то я за нее немало Антеро сулил. Не продал. А вот теперь… И что он на север подался? Смотрите все. Если та бусина, то подтверждайте.

Он отдал бусину колдунам, а те передали дальше. Каждый считал своим долгом повертеть диковину в пальцах, рассмотреть внимательно золотой знак, чуть ли не обнюхать. Но все как один подтвердили: она. Только Хейки Саволяйнен по обычаю громко высказал:

— Похожа. Да, может, и не она. Не подтверждаю.

— Хилке пусть дадут, — попросила Горислава. — Она вернее всех скажет.

Кулан отдал вернувшуюся к нему бусину девушке.

— Скажи, милая, та ли бусина? — обратился староста к Хилке.

Она взяла бусину, поднесла к лицу, всмотрелась пристально и… улыбнулась, так и расцвела, словно сон счастливый видела.

— Она, — прошептала Хилка. — Та самая! Дядя Кулан, можно, я еще погляжу?

Кулан удивился, но разрешил:

— Гляди, конечно…

— Вот оно, колдовство! — заявила, не медля, Неждана. — Что это с дочкой моей сделалось? Суженый ее, значит, утоп? А она в игрушку эту едва заглянула и тут возрадовалась? С чего это, а? Или мертвяк этот там чары навел? Не бывать Хилке за ведьмаком! Мыслимое ли дело — мертвого любить, ему улыбаться! Разве не околдованный человек может такое?

«Эх ты, поди ж ты! — закипел внутри Мирко. — Не могла сокрыться! Что скажешь теперь? Нешто и впрямь Антеро там показался?» Но долго сердиться на Хилку он не смог: именно сейчас она была схожа с Риитой, как сестра-близняшка, и даже более. И ему стало казаться, что это все же Риита, что кругом какой-то непонятный обман, что пелена какая-то стоит у него перед глазами и не хватает только, чтобы невидимая рука смахнула это наваждение. Он уж готов был разнять губы, чтобы позвать ее, как давеча, но тут голос колдуна вернул его из прошедшей ночи в сборную избу:

— А ну, сказывай, девица, что там видно? Да не вздумай обманывать, а не то…

Он поднялся, и в полумраке, окутавшем избу — солнце снаружи почти вовсе зашло, — казалось, что и без того высокий старик стал еще выше. Словно не колдун Калеви это, а сам Старик, главный бог хиитола, смотрит горящими очами. Да и кто знал, может, и вправду сошел на землю могучий бог, вселившись в тело колдуна?

От испуга и неожиданности Хилка выронила бусину, и та покатилась по полу прямиком к ногам так и стоявшего посреди избы Мирко. Хорошо, что пол в избе был сработан на совесть, без единой мелкой щелочки. Мирко не успел подумать ничего, как бусина была у него в руках и руки сами поспешно засунули ее обратно в карман.

Произошло все это во мгновение ока, никто и спохватиться не успел, один кудесник заметил все.

— Вот и суд божий свершился! — Мудр Любавич ударил оземь посохом, и даже колдун не стал ему перечить. — Кому бусиной этой владеть, она сама выбирает. И нечего играться с ней, как детям малым. Еще не доставало, чтобы из-за нее передрались, как псы из-за кости!

— Я и говорю — колдовство черное! — не унималась Неждана, хотя муж держал ее за руку, чтобы с места не сорвалась, скандала не учинила на сходе. — А ты, староста, сему потворствуешь! И вы, кудесники, туда же! Не бывать по-вашему! Один проклятый уже в болоте своем утоп, и вас всех…

— Замолчи! Одного греха нам мало?! — Это Ристо Саволяйнен, лицо коего уже переменило за вечер все оттенки бледности, рванул жену за руку к себе и зажал ей ладонью рот. — Не обессудьте, люди добрые, простите! Не могу я вам ныне всего сказать, — с трудом проговорил он срывающимся голосом: здорового, крепкого мужика будто лихорадка-трясовица одолела — дрожал, как заячий хвост. — Вы сход ведите, все, как есть, узнайте, а я от слов своих отказываюсь! Ничего я не знаю! А что знаю, про то одному Калеви расскажу, и тебе, Кулан! Отпустите меня сейчас, не то Неждана на всю общину худа накличет!

С этими словами он, как сноп, подхватил на руки Неждану, всхлипывавшую судорожно и уже переставшую сопротивляться его хватке, и бросился вон из избы, только дверь хлопнула.

Повисла неловкая, гулкая после крика и обличений тишина. И тут охватившее было всех ослепление отступило. И первой, как ни странно, опомнилась Хилка.

— Дядюшка Кулан! Мудр Любавич! Дедушка Калеви, сядьте, сделайте милость. И ты, Мирко Вилкович, тоже сядь! — Старики и Мирко послушались, только Кулан Мабидун, точно бык, упрямо продолжал стоять — обязанность старосты не позволяла ему допустить, чтобы слово на сходе без спросу взяла девушка юных лет.

— Дядюшка Кулан! — снова попросила Хилка. — Ты же сам говорил, что как Мирко речь кончит, меня спрашивать станете. Так дозволь, я сама скажу сначала?

— Говори, Хилка, — разрешил Кулан и лишь после этого уселся на лавку.

— Вот что я сказать хочу. Перво-наперво, это про Антеро: нет, не зарекался он мужем мне быть, и я ему слова своего не давала. Вернуться, меня с собой забрать — это было, а о свадьбе никакого уговора не было, а уж тем паче с родительницей моей или отчимом. Правда это. Второе то, что нет у меня дитя от Антеро. Не тронутая я им осталась, хоть и хотела того. И это правда. Третья правда то, что только вот сейчас живого мне бусина Антеро показала, на холме, сосной поросшем. Не знаю, где такое. Грива высокая, и ветер там сильный гуляет.

— За болотом это, Хилка, — подал голос Мирко. — С северной стороны. Там бы ему сейчас и быть, если бы жив остался. — Мирко, несмотря на бурные перемены на сходе, никак не надеялся на то, что все происшедшее выйдет без последствий и для Антеро, если дознаются, что тот жив-здоров, и для всех остальных, ставших уже близкими ему людей.

— Верю тебе, — наконец Хилка смогла изобразить на лице скорбь. — Только так радостно мне стало, когда в бусине его увидела, что обо всем забыла, и в то поверила, что жив он. Значит, разумею, в Ирий светлый он на дороге. И славно. И еще одна правда есть. Оттого и мать моя зла, и Ристо Саволяйнен, отчим мой, напраслину на Ахти возвести решился. А только правды той сказывать я не буду, пусть сам Ристо, как сейчас обещался, дядюшке Кулану почтенному да дедушке Калеви расскажет, коли сумеет. Мне же ныне от правды той никакого проку нет, промолчу лучше…

— Что скажете, большаки? — обвел избу взглядом Кулан.

Все молчали, соображая, и тут поднялся опять Ярри Сало. В избе совсем стемнело уже, только бледное лицо Хилки, серебряный обруч Мабидуна, сметанная голова Ахти и вот теперь седина Ярри выделялись расплывчатыми пятнами.

— Свечей не зажигайте, — тяжело и размеренно начал он. — Понеже, мнится мне, речь моя последней сегодня будет. А последней потому, что зря мы весь этот сход затеяли. Одно обидно: поздно это уразумели. Да хорошо хоть, что уразумели. Все ж польза, какая-никакая.

— Это отчего же? Растолкуй нам, неразумным, — поинтересовался Матти Виипунен.

— Оттого, Матти, что как бы ни рядиться, а Антеро мы все одно потеряли. Ну, вернули б даже — что далее? Нешто ты бы его по-своему жить заставил?

— Заставили бы, — прогудел Хейки. — Мало ли таких было? И ничего, смирились.

— Правильно, Хейки, — отвечал Ярри. — Да это все опять же раньше было. Нынче таких, как Антеро, больше стало. Да и тебя попробуй против шерсти погладь — что скажешь? А Хилка? Много у тебя над ней власти? Я не про то говорю, что молодь плоха стала — нет, другая. Таких, как Ахти Виипунен, не густо. Что мы сегодня сошлись? Утонул Антеро в топи, нет ли — какое нам до того дело? Ты, Мирко Вилкович, да и ты, Ахти, простите старого Ярри. Я же вижу, да и не один я, — сокрыли вы что-то. А еще вижу, что ничего стыдного в том нет. Да и неважно это, не схода это забота.

— Постой, разбросался то ж, — перебил его Рейо Суолайнен. — Про Антеро — то действительно не схода забота, да и от рода он утек, хоть и не изгой. А то, что у Саволяйненов не все ладно, как казалось, — это иное. Нельзя того допустить, чтобы в общине месть кровная началась. Даже ежели и поводов еще нет — а щепа уж готова, кресало только поднеси. Разобраться надобно, что ж там у них случилось. Не сейчас — вот ты, Кулан, и разузнаешь, коли Ристо сам сказаться решил. Да иди сегодня же, покуда он не передумал. А Мирко Вилковичу спасибо, что подсказал, как с Антеро быть.

— И как же думаешь? — вопросил его Кулан. — Принять сказанное?

— А то? — подтвердил Рейо. — Худого он ничего не сотворил. А то, что Хилке он по сердцу, то никакая власть не отменит. А людей вдогон слать какая надобность? Наоборот, если пошлют кого без нашего ведома, то воротить следует назад, чтобы розни не умножать. Ну а коли вернется Антеро — из мертвых восстанет, — усмехнулся дед, — там наново сход соберем. Решать будем, тот ли Антеро, настоящий, или оборотень-мертвяк. А то тут иным ворожба и в сборной избе мерещится. Как про чудеса-то с бусиной думаете? А, Калеви? Мудр Любавич свое сказал.

— Да нешто я ту бусину раньше не смотрел? Кто ее в Сааримяки не видел? Красива, да. А ни на что, кроме как картины показывать — желаемые, а не те, что въяве, — не годна. Давать ее не всякому можно — с иными худо может стать, как, к примеру, Матти, когда он хотя бы в руках подержит.

— Думаешь? — прищурился Мудр Любавич. — Ладно, поглядим. Бусина та вернется еще.

— То дело не схода уже, а ваше, — вступила Горислава Путятична. — Девушка пусть нынче у меня ночует или к Виипуненам идет. Да и нам расходиться время. Как примем: сгинул Антеро в болоте, или где там, — не суть. Сгинул?

— А, что тут думать. Запутали всех Ристо с Нежданой, баламуты. Принимаю, — Хейки сложил свои руки на коленях.

— Пусть, — махнул рукой Матти.

— Чему быть, того не миновать. Сам так хотел, — согласился Нежатич.

— Так тому и быть, — заключил Кулан. — Расходитесь, почтенные. Да весть скорбную я сейчас и объявлю, покуда народ с площади не ушел.

— Наоборот, собрался, — добавил Рейо. — Ристо с Нежданой, видать, немалый переполох подняли.

Староста вышел на крыльцо, сохраняя осанку и достоинство. Людей перед избой и впрямь было много, несмотря на сошедшую на землю ночную тьму. Иные стояли с зажженными факелами, освещавшими сосредоточенные, напряженные, а где и просто любопытные лица мужчин, женщин, стариков и даже ребятишек.

— Вот что, люди добрые! — возгласил Мабидун. — Все вы тут, кто хотел, давно уж знаете, зачем сход собирали. Для уважения к прежнему порядку опять скажу: подступил Ристо Саволяйнен, сын Унтамо, к сходу, чтобы судить, должен ли чем ему и падщери его, Хилке, Антеро Суолайнен, сын Йормы, и, аще так, то как с ним поступить. А еще в кудесах черных он Антеро уличал. Рядились мы — сами знаете сколько. Всех, кто должен, да и всех, кто хотел что сказать, выслушали. Кончилось же вот чем: Ристо от своих поклепов отказался. Антеро не повинен ни в чем. А по свидетельствам гостя проезжего, Мирко, сына Вилко из Мякищей, и Ахти Виипунена, сына Юкки, коим сход доверие выказал, нет больше Антеро на белом свете. Утонул в болоте по случайности, не далее как вчера в полдень. Сход на вспомоществование Йорме да Кюлликки собрал. Кто добавить пожелает, завтра приходите. А сегодня более ничего не скажу.

Закончив речь, Кулан, не слушая никого и не откликаясь на призывы, быстро сошел с крыльца и зашагал вверх по улице, сопровождаемый домочадцами, которые позаботились о том, чтобы никто к старосте более не подступил. Медленно, словно в небесах парили, а не по земле грешной шли, прошествовали, не проронив ни слова, колдун и кудесник. Воспользовавшись суетой вокруг старшин и большаков, Мирко и Ахти бесшумными тенями миновали площадь и заспешили к дому. Только сейчас мякша осознал, что смертельно хочет спать.

Мягкая постель, только жестко в ней спать.

Новый кафтан, только старые прорехи.

Есть за душой, а не взять и не дать.

Не слепой, а впотьмах — поднимите мне веки.

Не жалей, не ревнуй — я же твой, я же здесь.

Чем богат — то твое, что свое — не откаять.

Отжени всяку блажь, эту смурь занавесь,

Не дари ничего, а не дай мне лукавить.

Ничего не дари — с меня станет смотреть

На чудные дела звездопадного лета.

Ничего не меняй, то что здесь, так и есть —

Здесь упала звезда, а я верю в приметы.

Не давай мне ее — я и сам не возьму.

Я не свой сам себе, ближе тем, кто далече.

Не сули за нее ни тюрьму, ни суму —

Дай их мне — я смогу: ты ж сам делал мне плечи.

Не стесняйся — я свой, я роднее, чем брат.

Ты же знаешь — ходи босиком, как по раю.

Всё к лицу, только твой самый красный наряд

Ближе к сердцу — ты знаешь, что я это знаю.

VII. ХИЛКА

Сквозь пелену едва видно бледное дневное светило — не то желтый, не то белый неясный круг на таком же небе. Встают вдали зубчатой линией старые, изгрызенные временем горы, а вокруг пыльная, сухая трава. Дороги нет, только единственные твои спутникилошадь и собака — знают верный путь. Куда? Конечно к колодцу, где есть на глинистом дне немного затхлой воды. Когда налетает безжизненный ветер, становится холодно. Ветер силен, он дует, кажется, со всех сторон сразу, рвет и треплет волосы, как мнут ненужный клок бумаги, бьет наотмашь прямо в лицо. Ночью еще холоднее, и нет дров для костра. Немного кизяка да жалкие пучки сухой травы, которые удается отобрать все у того же ветра, дают слабое тепло. Лошадь идет молча, мерно переставляя неутомимые копыта. А ночью, как минет час Быка, встает и переходит медленно с места на место, пощипывая все ту же жесткую траву ~ ей довольно этого. Собака благодарно принимает пищу у тебя из рук, лежит у огня, глядя глубокими черными глазами и навострив уши, но и она не зависит от тебя: искать и ловить полевых мышей — это ее жизнь, ее охота. Она рождена для охоты. Далекий протяжный вой мелкого степного волка разрывает порою ночь. Но волк тебе не страшен, да и ему нужен не ты, а остатки еды после твоего ночлега. Ты оставляешь несколько обглоданных костей и немного кислого хлеба. Волк возьмет их, но не станет от этого ближе. И только ночное небо вспомнит о тебе, когда, изменившись с течением тысячелетий, на млечной дороге появятся три туманно-снежных силуэта: собака, человек и лошадь…

Но поспать по-настоящему не удалось Мирко и этой ночью. Едва они, перемахнув низкую слегу, чьими-то огородами, по густым лопухам и крапиве — в темноте ни зги было не видно — начали восхождение на Сааримяки, сзади окликнули:

— Ахти, постой, нас подожди!

Это была Тиина. Зашуршали шаги, и из мрака появились две фигуры в темном. Тиина откинула капюшон, и белые волосы рассыпались поверх темно-синего плаща. Такой же плащ был и на плечах у Хилки. На миг складки распахнуло потянувшим с холма ветром, и мелькнула белая рубашка девушки. Мирко опять с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть: в темноте ее сходство с Риитой стало еще отчетливее.

— Хилка у нас ночевать останется! — сообщила возбужденно Тиина. Сестра Ахти разрумянилась, глаза блестели: ведь она знала тайну, про которую сами большаки да колдун только догадываться могли, а ночевка подруги, видать, считалась ею не меньшим поступком, чем сокрытие бежавшего раба.

— Ты у отца спросилась? — сурово поинтересовался Ахти, не упуская случая дать понять, кто здесь старший.

— А как же, — обиделась Тиина. — Отец дозволенье дал, и мама тоже.

— А родители ее знают? — задал тоже резонный вопрос Мирко. — Там хоть и неладно, а упредить-то все же надо бы.

— Бабушка Горислава своего человека послала, — прошелестела Хилка. После мучительного сидения на сходе голос у нее совсем упал.

— Пошли, что ли. Не стоять же, — спохватился Ахти. — Я вперед пойду, а вы за мной. — И канул куда-то в темноту.

Девушки поспешили за ним, и Мирко следом. Юкка уже был дома и с факелом вышел встретить вернувшуюся молодежь.

— Умывайтесь да идите скорее за стол, — сказал он негромко. — Мать уж собрала все. Горячего поедите, — он хохотнул, — после трудов-то праведных. — И ушел в дом.

«То ли и точно ему это все как забава, то ли скрывается так», — подумал Мирко. Ему несколько странным показалось такое спокойствие хозяина: два рода чуть не перессорились, а он посмеивается. Или силу за собой знает? Или свою силу?

У колодца они долго не задержались. В иной день уж непременно стали бы водой плескаться-баловаться. Но тут все так притомились, что не до игр было.

Ужин прошел в молчании. Мирко клевал носом, хозяин степенно ел, иногда хитро поглядывая на прочих, Тиина ерзала на лавке, маясь от всеобщей тишины, Крета хлопотала, присматривая, чтобы гости ели как следует, и перемигиваясь незаметно с мужем. Хилка ела плохо, рассеянно витая где-то, Ахти, как полагалось, сосредоточенно жевал. Наконец он не выдержал:

— Что молчишь, отец? Али тебе все равно, как на сходе было? Так я и не скажу ничего.

— Ишь, сердится, — обратился довольный почему-то Юкка к жене. — А ты и раньше не больно много сказывал, — заметил он сыну. — На сходе вас только мертвый не услышал. На все село галдеж подняли. — Он расхохотался.

— И то, — поддержала его Крета. — А Кулан хорош — и тут вывернулся! Зато старики как расходились — ровно молодь. Да и бабка Горислава всем нос утерла. — И Крета тоже не выдержала, прыснула по-девчоночьи звонким смехом.

Тут наконец и до Мирко начало доходить, как же нелепо и действительно потешно, должно быть, было слушать их, стоя на дворе. Не всем, конечно, а тем, кто с первых слов, сказанных Куланом, сообразил: у Саволяйненов в роду, конечно, свои дела и беды, но вот сходу предстоит битые часы таскать решетом воду, стараясь соблюсти при этом древнюю правду и высокое достоинство. И чем окончилось? Почтенные большаки перелаялись из-за Антеровой бусины, которая всем уж сколько лет глаза намозолила! А в конце, постановив считать явную, хотя вроде и складную — не подлезешь, — басню за истину, собрали посмертные на живого человека! Кому другому, заезжему, рассказать — еще не так смеялся бы.

Мирко улыбнулся, но улыбка вышла виноватая, горькая:

— Ты, Юкка Антич, смеешься вот. Только ведь я как лучше хотел, а времени раздумывать не было. Вот мы с Ахти и условились на Антеро наговорить. Смешно оно, правда. А мне все ж на душе неспокойно: плохо это — наговаривать.

Услышав слова Мирко о наговоре, Хилка встрепенулась и стала слушать внимательно.

— Разумен ты, Мирко Вилкович, — серьезно ответил хозяин. — Оплошку не вы с Ахти сделали — Саволяйнены. Что там сталось, — он поглядел внимательно и, Мирко показалось, сочувственно на Хилку, — не знаю и гадать не буду. А из-за них все началось. С наговором же и впрямь худо вышло. Правильно ты, Хилка, уши навострила. Но средство есть помочь. Коню белому кто раны заговаривал? — вдруг спросил Юкка.

— Я, — удивился Мирко. — Ты как узнал, Юкка Антич?

— Отец наш сам такое умеет, — не утерпела Тиина. — И все про это примечает.

— Не смей за отца отвечать, — строго указала ей тут же Крета. — Не про игрушки говоришь. Не касайся того, что от тебя богами сокрыто. — Тиина осеклась, пристыженная.

— Так вот, — не обращая внимания на слова дочери, продолжил Юкка. — Горю этому помочь можно. Коли ты раны заговаривать можешь, глядишь, и другое сумеешь. — С этими словами Юкка положил на стол правую ладонь и приметно пошевелил длинными гуслярскими пальцами. — Понял, о чем я? — спросил он.

— Смекаю, — утвердительно ответил Мирко. — Да вот… — он оглянулся на сидевших тут же Крету, Тиину, Ахти, Хилку.

— Потом, конечно, не сейчас. В таком деле торопиться нельзя, — одобрил Юкка. И Мирко сообразил: гусляр проверял, знает ли он, как положено относиться к песенным заклинаньям. — Своих-то не страшно, пусть знают. Завтра поутру — ты уж не серчай, вижу, что ночи две не спавши, — я тебя разбужу.

— Знаю, — отвечал Мирко, — на ночь такое не делают. Утро — время доброе.

— Ну, раз так, — заключил Юкка, — давайте-ка спать ложиться. Назавтра работы опять, хотя и поменее, чем сегодня было. Работникам я сказал, чтобы прямо на поле шли да без меня починали. Вы, коли хотите, беседуйте еще, а мне пора.

Женщины стали убирать со стола. Говоря «беседуйте», Юкка имел в виду, разумеется, двор, потому как спал он тут же, в избе.

— Да нет, что уж тут беседовать, отец, — поднялся с лавки Ахти. — Мирко и вправду давно как следует не спал: то с Антеро всю ночь проговорил, то со мной, то зверь на коня напал, то… — Тут он осекся, едва не проболтавшись о всадниках, но спохватился. — Ладно, я тоже спать пойду.

Тем временем все было убрано — в шесть рук Крета, Тиина и Хилка справились быстрехонько.

Поскольку все пятеро односельчан по вере были хиитола, то вечернюю молитву образам богов, стоявших в красном углу, сотворить надо было непременно, особенно после такого трудного дня. Неведомо, одинаково ли истово веровали они, но молились все. Да и каждому ведь надо было поведать кому-то свое сокровенное, и кому, как не более сильным, мудрым и справедливым, которые многое могут простить? Мирко вежливо пожелал всем доброй ночи и отправился на сеновал.

Он, конечно, не забыл проведать коней. Белый и вороной, как и рано утром — давно это было! — особенно обрадовались мякше, а ведь именно на них сидели те, кто почти приблизились к своей цели: достать Мирко. Или кони понимали вину своих прежних хозяев и теперь хоть лаской старались вернуть ему долг?

Похлопав последний раз по сильному, гладкому плечу белого, потрепав жесткую гриву вороного, мякша, прежде чем улечься, поблагодарил Землю-Мать, Отца-Небо, Ночь-красавицу, и Грома, и Ветошника, и Мшанника за немалую их, а порой и вовсе чудесную помощь. Как же не хватало ему сейчас чьего-нибудь мудрого, утешного слова! Древние боги не оставляли в беде, но молчали, и он в который уже раз не знал, той ли дорогой пошел. Хотелось верить, что той: иначе как бы он повстречал Рииту? Где бы еще нашлась голубая бусина? И как обрел бы он нового друга? Ведь Ахти Виипунен, хоть и прошло всего ничего, стал ему воистину другом, каких не нашлось у него за столько лет в Холминках. Дядя Неупокой был самым сильным и надежным товарищем, но друзей-сверстников дома не получилось.

Душистое мягкое сено приняло его усталое тело, согрело, укрыло от ночной сырости, а крупные звезды так же, как и в Мякищах, смотрели сквозь прорехи в травяном одеяле. Последним, что запомнило сознание, перед тем как уйти в недосягаемую страну сновидений, была Риита на стволе серебряной ивы, с зеленоватыми распущенными волосами и гребнем. Мучаться и горевать сил уже недоставало, и видение это осталось радостным и счастливым.

Сна своего Мирко не помнил. Помнил, что виделось нечто непонятное — то ли тревожное, то ли хорошее. Он просыпался один раз оттого, что к нему наверх попытался было залезть не то Юсси, не то Анти, да не смогла собака вскарабкаться по осыпающемуся сену, поскулила и зарылась в сено внизу.

Однако через некоторое время потревожили Мирко уже сильнее. С трудом поднимаясь из бездонных глубин сна, он почувствовал, как что-то сухое, прохладное и шероховатое коснулось руки, да так и замерло недвижно. «Это еще что?» — досадливо подумал мякша. Он открыл глаза, да так и обмер: рядом с ним, прижавшись к его откинутой в сторону руке, неподвижно лежал, как неживой, какой-то черный — а что еще можно рассмотреть в темноте? — незнакомый змей. «Чур меня. — Мирко бросило в холодный пот, и он едва не дернулся неосторожно. — Вдруг гадюка?» И все заговоры и заклинания как отшибло.

Пока парень лихорадочно соображал, как бы получше избавиться от ночного гостя, прямо перед носом у него зажглись два круглых зеленых глаза. Не успел он даже подумать что-либо, как молниеносный бросок когтистой кошачьей лапы схватил змея. Мирко тут же, как ошпаренный, дернулся влево. Змей зашипел, поднялся на хвосте, отыскивая откуда ни возьмись явившегося врага, но новый удар, уже с другой стороны, заставил его метнуться влево. Сено зашуршало, посыпалось вниз, и змей, не удержавшись, плюхнулся туда же. Каари — а это был, разумеется, дымчатый кот, любимец Ахти, — вытаращив глаза и выгнув, не хуже змея, хвост, скатился за ним.

— Что всполошились? — услышал он снизу девичий голос.

— Риита? Ты ли? — сорвалось у него с губ, и он, объятый вспыхнувшей вдруг надеждой на повторение волшебства давешней ночи, рванулся и… надежда на этот раз обманула его. У сеновала стояла Хилка.

— Приснилось что? — приглушенным голосом спросила девушка. — Давеча ты меня Хилкой звал. Руку дай, к тебе забраться хочу. Озябла уже.

На Хилке были белая, почти без вышивки, рубаха да теплый платок на плечах. Мирко молча подал руку и втащил ее наверх. Она поспешно зарылась в сено — греться. Он смотрел на нее вопросительно и несколько неприязненно.

— Что, змеюка потревожила? — как ни в чем не бывало продолжала Хилка. — Ты не опасайся, то не гадюка. У Виипуненов всегда ужи в подполе жили — они там за жабами гоняются и за мышами. А где ужи…

— Там гадюк нет, — закончил за нее мякша. — Знаю. Пошто пришла?.. Да и как же Юкка тебя пустил? — спросил он хрипло — спросонья горло было сухим.

— А я из горницы на чердак, а оттуда через створку и вниз спустилась. Тиина спит, я тихо. А что ты так недоволен? Обидела чем?

— Да нет, — смутился Мирко. — Просто… — Он поймал себя мысли, что, несмотря на то, что знал, это Хилка здесь рядом, а отнюдь не Риита, ему захотелось почувствовать ее совсем рядом, а именно в своих объятиях. И ему не было стыдно: девушка опять была столь похожа на Рииту, что он даже не мог осознать, где же разница.

— Просто подумал, верно: вчера по одному в колодец прыгать собралась, а нынче уж ко проезжему на сеновал? Так ли? — Она засмеялась нервно, повела рукой — и тот же, что и у Рииты, Мирко увидел сплетенный из бисера обруч! Точно такой же!

— Скажи, Хилка, — не обратил он внимания на ее смех. — Нет ли у тебя бус зеленых? Чтобы вовсе зеленые, круглые, без крапинок всяких. Ну, такого цвета, что трава по травеню-месяцу?

— Есть, а ты почем знаешь? — пришел черед дивиться Хилке. — Зачем тебе?

— Да так, — снова смутился мякша. — У сестры моей такие были. Есть, вернее.

— У Рииты? — с видом тонкого понимания поинтересовалась Хилка.

— А? Да, у Рииты, — неуверенно произнес Мирко, и тут же, не позволяя ей вставить слова, продолжил: — Ничего такого я не думал. Да только что ж ты вот так, ночью? Нешто завтра я куда денусь? Я ж не вдруг в дорогу соберусь, да и не отпустят просто так.

— Ты-то не денешься. Я вот… — Она помолчала. — Со мной не все ладно. А словом перемолвиться надобно. Да так, чтобы наедине, а не с Виипуненами у калитки.

Мякша тут же догадался, что речь пойдет именно о том, почему это на сходе заблажила Неждана, почему Ристо всего так перекосило, почему вообще на сходе пришлось мусолить намеренную ложь, потянувшую за собой другую. Он взял девушку за руку — рука была горячая, сухая и напряженная.

— Сказывай, — проговорил он. — Только я разве чем могу помочь, если беда какая?

— Никто здесь помочь не может, — ответила она. — Все распри меж родами боятся. А из рода, сам знаешь, не вдруг выйдешь. Это не к колдуньему озеру пройтись. Ты, Мирко, на Антеро похож. Нет, не лицом — ты думаешь похоже. И говоришь.

— Ага, — само слетело с губ словечко, и он сам себе поразился: две ночи назад точно так же начинал каждую свою речь Антеро.

— Вот видишь, — засмеялась Хилка и слабо пожала руку Мирко. — У него с «ага» всякое слово начиналось. — Ничего я у тебя не попрошу, совета даже. Совет ты уж мне дал. Что там через год случится, гадать пользы нет. Как у калитки порешили, так и сделаем — с тем жить буду. Тебе просто сказать хочу, какая жизнь тут, в Сааримяки. С виду — пригоже, а внутрь глянешь — иное и гнило.

— Везде так, — утешил ее Мирко. — У нас в Холминках то ж, если не хуже. Потому и не понятно мне, зачем Антеро на север ушел. Я вот оттуда подался. Старики говорят…

— Вот и у нас говорят: раньше не было такого. Не знаю, раньше меня на свете не было, не видела. Что теперь скажу.

— Надо ли? — возразил Мирко. — Я завтра уйду. Здесь, может, и образуется все, а я думать буду всякое. Голова-то не заболит, а худое думать буду.

— Не печалься. Одними думами ничего не сделаешь. Тут без тебя случится, кому худа натворить. Так вот, — она перевела дух, — с того начну, как с Антеро получилось. До прошлой весны мы друг друга как и не знали. А потом, как праздник был, весну провожали, он подошел ко мне и говорит, — так подошел, что рядом никого не было, видно, всю дорогу минутку выгадывал. И говорит, значит: «Видела когда-нибудь, как поутру на болоте сохатые с островин выходят?» — «Нет, говорю». — «А как ночью синие огоньки от человека убегают?» — «То ж, говорю». — «Ну а как цветы болотные распускаются, сабельник, к примеру, хоть и не время еще?» — «Нет», — отвечаю. «Тогда идем завтра, я тебе покажу. Хочешь ли?» Я и согласилась, сама уж не знаю почему. Так и пошло, как у всех бывает. Одно удивительно было: на второй раз он меня к колдуньему озеру повел да и сказал: «Вот здесь я тебя, как в первый раз, увидел». — «Сейчас?» — спрашиваю. «Да нет, — говорит, — намедни». — «Это как же? — спрашиваю. — Разве мы до того, как ты меня сохатых смотреть водил, вместе сюда ходили?» — «А то», — отвечает. Я посмеялась тогда, говорю: «Чудной ты, Антеро, какой. Может, это тебе пригрезилось?» Он поглядел тогда как-то особенно, потом ладонью по глазам провел и отвечает: «Может, и так». — «Тогда расскажи, — говорю, — какая я была». — «Ладно, — говорит, — расскажу, — вздохнул так. — Я, — говорит, — с болота возвращался, запозднился. Темени еще не было, а звезды уже показались. Что ж, думаю, и ночью дойду, леса знакомые. На озеро вышел, смотрю — на другом берегу ты. Вот, думаю, диво: как это ты в таком месте очутилась да в такой час. Да и к чему? Махнул я тебе рукой, крикнул. Ты увидела, ответила что-то, я озеро обошел, подошел». — «Во что ж я одета была», — спрашиваю. «Да, — говорит, — в рубаху такую вот, черевики, понева белая с красным по синему, венчик твой серебряный. А еще обруч был, из бисера плетеный на левой руке. Ныне, — говорит, — не вижу. Где ж он?» А у меня и не было такого никогда. Я его давай про узор спрашивать, а он взял веточку да тут же на песке и начертил. Я после такой сплела.

— Что ж еще он рассказывал? — спросил Мирко. В голове у него начала наконец складываться дикая, необычайная, но связная картина всего, что было в последние два дня, что случилось раньше и, возможно, если Хилка доскажет, что делать дальше.

— Вот и он тогда точно так на меня смотрел, — сказала меж тем девушка. Она приблизила к нему свое лицо, заглянула прямо в глаза. — Одинаково.

— На меня тоже так смотрели, как ты сейчас, — ответил Мирко. — А теперь и не знаю, где опять такие глаза найти. Ты хоть знаешь, куда Антеро ушел, где искать. А я вот не знаю. — Он отвел взгляд, посмотрев на небо. Гвоздь-звезда, водящая вкруг себя прочие, светила бело и ярко. Не много, знать, убытка принес тот лепесток, что сорвал-таки для Луны сын небесного хозяина. — Ладно, ты досказывай.

— Да вот и все, наверно. — Хилка высвободила свою руку из руки Мирко — не выдернула, а так, чтобы сесть по-иному. — Антеро про то говорить больше не любил. А тогда он еще сказал, что говорили мы с ним «в первый раз» про травы, да болота, да малый народ, что на островах болотных живет. Мы-то, конечно, про все это после говорили, потом. А тогда он с кем говорил? Да и говорил ли? Или то сон был, или наваждение? Только все одно к лучшему оно было. Мы тогда условились, что будет со мной по лесам гулять, по болотам, показывать все. А еще он мне… ей… мне бусину давал смотреть. А я ему знак, который на бусине золотом стоит, показала.

— На валуне старом, что на поляне стоит, у самого леса, — проговорил Мирко. Ему хотелось выть на эти красивые звезды.

— И ты видел? — прошептала Хилка. — А он мне говорил, что знак тот тогда появился, а потом, сколь он туда ни ходил, более его не видел. Значит, не привиделось то ему?

— Может быть, — ответил Мирко. — А может, это и мне видение было. Я бы только из того видения и не возвращался.

— А я бы попасть туда хотела, хоть на миг, — мечтательно сказала девушка. — Как же это? Выходит, вам двоим одно видится? А меня ты там не видел?

Мирко посмотрел на Хилку. Она ждала ответа так, словно от этого зависело что-то очень важное. И ему показалось, что, если сейчас он скажет «да», то сможет запросто, сказав только одно это слово и взяв ее за руку, навсегда остаться здесь, с ней. И ни Антеро, ни Ахти Виипунен ничего не будут значить для них. И не надо будет идти за своенравной бездельной бусиной невесть куда, искать вечно прекрасную и вечно ускользающую богиню, молиться на неведомо что указующий знак, мерить своими короткими шагами беспредельность мира. Не нашел ли он здесь то, зачем, верно, и уходил из Холминок? Что могло быть проще? Что можно было еще хотеть? Ведь обе они были так похожи. Но Хилка была рядом — только руку протяни.

— Нет, — просто и искренне ответил Мирко. И это было правдой: Хилка не была Риитой и он не любил ее. Девушка тоже посмотрела на звезды. Что она думала? Мирко допускал, что ей хочется того же, что и ему.

— Жаль, — сказала она. — Мне почему-то так кажется. Скажи, если передумаешь, — высказала она то, что не смог, не позволил себе сделать он. — Теперь ты и это знаешь. А еще я рассказать хотела про отчима. Никому не скажу, даже бабке Гориславе — ей незачем. И Тиине не скажу. Может, и Антеро не скажу никогда. А тебе скажу. Сама не знаю зачем. Ты должен знать.

— Ты так говоришь, — медленно сказал мякша, — что я начинаю худо думать про Ристо Саволяйнена. Да и про жену его.

— И правильно думаешь. — Хилка смотрела на него так, точно в нем одном была сейчас ей опора, не дающая упасть. Мирко боялся, что не сможет найти верных слов, что девушка потом будет корить его за то, что он не отослал ее обратно в горницу, но он не двинулся с места и не сказал ни слова поперек. Сейчас он был ей нужен.

— Не думай только, что он надо мной насильничать стал. Он, да ты видел ведь, собой хорош и говорит складно. А я тогда глупая совсем была. И Антеро еще не знала. А мать узнала про все, конечно. Не мудрено было. А отчим — не вовсе он плох, хоть и не люблю я его, да и не любила никогда, — меня даже уйти звал. А как стала я с Антеро ночи ходить по лесам, Ристо и вовсе умом помрачился. Мне прохода не давал и с матерью ругался. А уж она-то как меня честила! Била даже. И сказаться некому было. Зато как Антеро появился — вот уж обхаживать меня начала. Она уж совсем было к свадьбе изготовилась — меня с глаз долой к Суолайненам отдать. Отчим-то к тому времени смирился уж, опять к матери вернулся да каялся все. А как Антеро ушел… Сам видишь, что случилось. Она для этого на него напраслину возвела.

Мирко не был ни удивлен, ни ошарашен. Это была та жизнь, о которой он знал не понаслышке. Знал, но не пробовал сам. И сейчас, когда довелось попробовать, все случалось как-то само собой, и он ничему не удивлялся.

— И в колодец ты потому намерилась? — спросил он.

— Нет. Действительно черное марево было, как крыло вороново, только много чернее. Все помню, как да что делала. И в том была уверена, что все делаю верно. А сама себе хозяйка стала только после того, как в глубь колодца глянула да испугалась.

— А Ахти говорил, что это отчим тебя со сруба снял.

— Снял? Он только что на двор вышел да меня на срубе увидел. Да и напугал, я чуть случаем в колодец не сорвалась. Тут-то он меня и снял. А мать и рада была — еще и колдовство на Антеро навесила.

— А в колодце что ты увидела?

— Не знаю. Жуть какую-то. Злобу. Холод. И будто еще тень какую. Как будто всадник огромный, черный весь. И конь тоже черный, страшный.

— А у нас в Мякищах, когда оленные люди приходили, один старый колдун говорил, что далеко на севере тоже тень всадника видят. И тоже злую.

— Вот как? — Хилка поежилась. — Отчего это, Мирко? Неужто я худое что-то сделала да это мне теперь наказание?

— Не думаю, — отвечал мякша. — Зло на землю спускается. С севера идет. Оттого и Антеро глупо сделал, что к северу пошел. Не сумеет он один этому противостоять. И если кто его и способен назад вернуть, то только ты.

— Хорошо ты говоришь, Мирко. Тебя послушаешь — легче становится. А может, и тебе никуда отсюда уходить не надо? Тебя здесь примут.

— Нет, Хилка, не останусь я. Здесь того нет, что мне надо.

— А что надо? — она спросила так же, как минуту назад, когда Мирко мог ответить «да», а ответил «нет».

— Я и сам толком не ведаю, — почти не соврал мякша. — Знаю лишь, что здесь этого нет — и все. — Он посмотрел на Хилку, она на него. Глаза сказали то, что почему-то стеснялись уста.

— И этим ты с Антеро схож, — промолвила девушка. — Иди, что ж сделаешь. Я тоже уйду, только вам-то сподручнее это было сделать. Девушке труднее.

Ночной разговор изрядно утомил обоих. Настроение и тон, меняющиеся каждый миг, бессонные ночи накануне, пустые тревоги, обманутые чаяния, необходимость постоянно держать себя в строгой узде наконец дали о себе знать. И Хилка сказала просто:

— Давай спать, Мирко. Я в горницу пока идти не хочу. Тиина спит — хоть над ухом кричи, до света не встанет. Я здесь останусь, а под утро уйду. С тобой спокойно. А мне еще целый год придется маяться.

— Оставайся, конечно, — уже засыпая, ответил он. — Руку дай. Как уходить будешь, я пойму.

Хилка вложила в его ладонь свою. Ночь взмахнула черным покрывалом, и сон спустился к ним свежим дыханием неба, мягким пушистым прикосновением закрыв усталые веки. Мирко снилась ночь — прозрачный силуэт прекрасной женщины, сквозь который видны были звезды. Она летела на юг, туда, где долина Сааримяки заканчивалась стеной черного леса.

Хилка, как и говорила, ушла еще до рассвета. Мирко открыл глаза, почувствовав движение ее руки. Она приложила к губам палец — молчи! Присела, поправила волосы, достала из игольника что-то и вложила ему в руку. Потом коснулась ладонью его век — спи, мол, — и бесшумно скользнула вниз. Мирко слышал еще, как выбрался из-под сена заспанный пес, как девушка гладила собаку и что-то говорила, а потом сон опять сморил его.

Второй раз он встрепенулся за мгновение до того, как Юкка Виипунен негромко сказал:

— Мирко, спишь ли? Пора.

— Иду, Юкка Антич! — Парень проворно соскочил с сеновала. Рядом что-то упало зазвенев. Мирко понял, что это тот предмет, который дала ему, уходя, Хилка. Он поспешно обернулся: на земле — хвала богам, никуда не закатилась! — лежала серебряная фибула — заколка для женского плаща. Это были все те же три камня на круге, соединенные в середине лучами. Знак напоминал солнечное колесо и громовый знак сразу, но не был ни тем, ни другим.

— Отколь вещь такая? — поинтересовался Юкка, заметив вещицу. — Нынче ведь редко подобное сыщешь.

— У купцов заезжих выменял, — соврал Мирко. — А здесь у Кулана такую видел. Только вот что значит, не пойму.

— Этого тебе и Кулан не скажет, — ухмыльнулся Юкка. — Колдун разве, да и то не наш Калеви. Как пойдешь к югу, так на Смолянке островок есть — весь ивой да березой зарос. На островке том колдун живет, старый очень, он может сказать. Так что, пойдем заклинания творить?

В руках Юкка держал кожаный мешок. По его очертаниям Мирко понял, что в нем находятся гусли, какие бывают у хиитола, — кантеле. Но сказал Юкка эту фразу столь буднично, что парень только и нашелся, что ответить рассеянно:

— Пойдем, а куда?

— Не близко, но и не далече. За озеро, на ручей. Место там есть хорошее.

Они пошли со двора. Пока Мирко умывался у колодца, Анти и Юсси уже смекнули, что главный хозяин с гостем, щедрым на ласку, куда-то собираются, и тут же выразили охоту пойти с ними, вращая хвостами и делая масленые глазки.

— Возьмем их? — засмеялся нехитрым собачьим вывертам Мирко.

— Отчего нет? — ответил Юкка, почесав бороду. — Кулан говорил — уж не припомню зачем, — что взгляд собаки невидимых духов, которые навредить хотят, отгоняет.

— Тогда пошли, — бодро отвечал Мирко.

Сон под открытым небом все же восстанавливал силы куда лучше, чем ночлег в доме. Несмотря на то, что спал опять мало, он чувствовал себя отдохнувшим, а все беды вчерашнего дня больше не казались такими уж великими. В кармане лежала серебряная застежка — подарок Хилки. «А что, — вдруг подумал Мирко. — Вот если не найду я на свете ни Рииты, ни хода к ней, а у Хилки с Антеро не сладится меж тем. Вернусь тогда, пожалуй, к ней». Он прекрасно знал, что не сделает так никогда, но с этой думой почему-то было легче.

Утренний полусвет наполнял долину. Над озером медленно клубился пар. Стояла удивительная тишина, нарушаемая иногда лишь обычными для этого времени звуками: мычанием коровы, стуком калитки, поскрипыванием колодезного ворота. Третьи петухи еще не пропели. На душе у Мирко было хорошо, и верилось, что этот день будет славным и принесет ему удачу в дальнем пути.

Они спустились к озеру и повернули направо. В отличие от песчаного левого берега, правый был травянистый, местами поросший тальником.

— Скажи, Юкка, — решился спросить Мирко, хотя разговаривать до свершения обряда не полагалось, — а к чему это у вас решили тын возводить? От кого оборону держать вздумали в такой глуши? Или мы на севере еще не слышали ничего? Может, враг какой новый явился?

Юкка, по обыкновению, усмехнулся в бороду:

— У кого карман тугой, тому всегда за него страшно, коли ни мечом, ни луком, ни песней заклинательной не владеет. Сколько знаю, войны в Чети, да и севернее, с тех времен, когда здесь ругии и вольки жили, не было. И быть не обещает. Разбойники, те в глуши сидят, нос высунуть боятся. Кулан, как разбогател, так развернулся, что, почитай, верст на тридцать вокруг Сааримяки ни единого лихого человека не сыщешь. А тын возвести, я полагаю, он для вида больше решил. Сам посуди, Мирко: приезжает купчина, видит — село богатое, вокруг крепость, ров. Купец — житель городской, в сердце сразу такое привечает. Приезжает домой — всем рассказывает. А кому купец рассказывает? Своим же, купцам. Смекаешь?

— А то, — кивнул Мирко. — У нас тоже тын есть. Старый. Но нам новый не поможет — село против Сааримяки в семеро меньше будет. А купцы и так приедут: к нам оленные люди выходят пушниной да шкурами торговать. Ты мне еще вот что скажи, Юкка Антич: озеро это — никак в толк не возьму, — оно само такое получилось или его вырыли когда-то нарочно?

— Этого тебе никто не скажет, даже колдун на Смолинке, — отвечал Юкка, обводя взглядом дымящуюся, тихо качающуюся поверхность. — Я тоже про это думал. Похоже на то, что нарочно, только никто того уже не помнит. Здесь, если побродить вокруг да приглядеться, диковин немало отыщется. Антеро до них жаден был, — добавил он. — Дедушка Тойво уж совсем старик был, а все внука окрест водил. Да и то сказать — окрест: они на целую неделю уходили. Вот и на север, думаешь, он за одной бусиной пошел?

— А зачем еще? Я иного не знаю, — ответил Мирко, боясь произнести «он не говорил» или «Хилка не рассказывала».

— Да все за ними же, за чудесами, — пояснил Юкка. — К северу, он думал, таких диковин еще больше быть должно. Однако, если о диковинах говорить, давай лучше на обратном пути.

Парень согласно кивнул, и они продолжили путь в молчании. От сборной избы до густых тростников, окружавших устье ручья, было версты три, не меньше. Восточный край неба уже порозовел, и стало видно, что успели вчера убрать на этой стороне поля. Они вошли в ольшаник, росший вдоль ручья, дальше тропа вилась по его крутому берегу. Вскоре они вышли на небольшую круглую лужайку у самой воды. Противное пение комаров на открытом месте прекратилось, и у Мирко появилась возможность спокойно осмотреться. Первые лучи восходящего над лесом солнца падали как раз сюда: на другом берегу сквозь ольшаник была прорублена узкая дорожка, и встречать восход здесь можно было весь почти зарев-месяц. Ручей делал в сем месте плавную излучину, и лужайка оказывалась не то чтобы на мыске, но выдающейся несколько в воду. Травка здесь была ровной, чистой, как выметенной, будто кто за ней ухаживал. А может, так и было? Ольха вокруг не кривилась, измученная ветром и зимним морозом, но росла ровная и высокая, сажен двенадцать, не меньше, с красивой блестящей, глубокого темно-бурого цвета корой. Но самым примечательным был здесь гранитный камень с гладкой наклонной поверхностью. Никаких рисунков или надписей на камне не было, но выглядел он таким ровным, словно великанский нож невиданной твердости рассек надвое монолит, после чего вторую половину унесли куда-то, а эта вот осталась в земле. Впрочем, недостающая часть оказалась рядом: в воде, утопленный почти полностью, лежал второй осколок с такой же ровной стороной. Возле большого камня-стола лежали еще два, поменьше, обкатанные за несчетные годы текучей водой так, что стали округлыми, блестящими, и даже на ощупь покатыми, как яичко.

— Здесь будем заклинанья творить? — полуутвердительно спросил Мирко.

— Здесь, — ответил Юкка, извлекая из кожаного мешка старинное кантеле. Короб был изготовлен из березы, даже прожилки были видны, колки — из дуба, гвоздики — из серебра, струны же были сплетены — ни дать ни взять — из золотистого девичьего волоса. — Камень этот, — Юкка, конечно, заметил, с каким любопытством осматривает мякша лужайку, — говорят, такой получился, когда огонь, что Укко высек, с неба обронили — он как раз тут прокатился и валун рассек. Так что место это священное, здесь песни и творить.

Юкка опустился на один из небольших гладких камней, служивших сиденьем, предоставив Мирко другой. Оба — и зрелый, сильный мужчина, и едва начавший самостоятельную жизнь парень — знали, что им надлежит делать, и оба искренне верили в волшебную силу песенного слова. Тихо струил свою черную блестящую воду ручей, склонялась над ним сонная ольха, ветер тоже еще спал. Воздух был неподвижен, и от этого появлялось ощущение тайны и древности, словно кто-то большой смотрел со всех сторон мудрыми глазами.

Первый солнечный, совсем розовый луч робко коснулся поверхности разрезанного небесным огнем камня,

Юкка Виипунен положил персты на струны и, полуприкрыв глаза, начал. Звук происходил, казалось, не из кантеле, а шел откуда-то свыше, и, внимая ему, начинали петь ольховые деревья, от корня до вершины, от ствола до самой последней тонкой веточки, до последнего темно-зеленого листа. Пела в ручье вода, пела трава, запели камни и папоротник. Наконец, зазвучали и две половины священного камня, и с этим в мелодию вошло то, без чего не может быть заклинательной песни: медленно, возрастая из малой искры, а потом все веселее, быстрее, ярче разгорался в музыке небесный огонь. И вот теперь, как мудрый хранитель, то вздувая трепетное и незащищенное пламя, то остерегая его от злых, неосторожных сполохов, то лаская огонь голой, привычной ладонью, вступил сам Юкка Виипунен. Пел он негромко, но голос его был глубок и верен. Он пел на языке хиитола, но мякша знал этот язык, за исключением старинных слов, и это не мешало ему понять, как следует продолжить начатое заклинание. И вот, когда Юкка замолчал, Мирко понял, что настал его черед, и уверенно подхватил отпущенный по течению венок, в котором переплелись слова и музыка.. Пели они не долго, но и не мало — ровно столько, чтобы почувствовать, когда начнут просыпаться зачарованные каменные братья. За ними очнулась и зажурчала вода, потом приподнялась трава, раскрыли ладони листья, встряхнулись деревья, и, наконец, заговорил воздух, погладив всех первым утренним ветерком. Мощная, струящаяся радость жизни возникла из земли и воды, камня и деревьев, воздуха и солнечных лучей, поднялась, сделалась весомой и ощутимой, почти зримой, сгустилась светлым легким облаком, забрала, поглотила черный пласт проклятия, залечила трещинки в душе, вернула сердцу способность принимать благость мира. Смерть не витала больше над идущим куда-то чудаком, решившим в одиночку превозмочь дыхание кромешной тьмы. Волшебная сила песенного слова избавила его от самого страшного врага, который подкрадывается со спины, —предательства тех, кому доверился. После песен не чувствовалось ни усталости, ни тем более опустошенности. Мирко не знал, что было на душе у Юкки, чем и как он жил в Сааримяки, окруженный людьми, считавшими его, как и Антеро, и Йорму, и деда Рейо, чудиком, блажным. Таковым почитали, наверное, и Кулана Мабидуна, несмотря на его здравомыслие и богатство. Но за то, что в мире жили такие люди, Мирко был готов простить богам и другим силам все те несправедливости, на которые они не обращали своего внимания. Даже своя собственная, столь внезапная и незаслуженная утрата Рииты, которую он не в силах был предотвратить — боги не дали ему прозрения для разгадки их тайны, — даже эта утрата отдавалась сейчас в сердце сладкой болью, неуловимым вкусом дикого меда, который нельзя ощутить, но к которому всегда хочется возвращаться.

Юкка благоговейно сложил чудесный инструмент обратно в его кожаный дом. Ни слова не говоря друг другу, боясь потерять, расплескать это вошедшее в них зачарованное утро, они отправились обратно. И холм Сааримяки не обманул их, представ островом в небе, парящим над туманом, который превращался в бело-розовое озеро с золотыми прожилками-змейками.

Земля, освеженная и омытая чистой ночной влагой, отдавала свою силу и любовь траве и людям, вышедшим навстречу новому дню.

Звон колокольца долетел до них от дальней пажити, немудреной речью продолжив мудрость заклинательного слова. Собаки — Мирко только сейчас вспомнил о них — уже высунули языки, предчувствуя вёдро и близкий зной, но и их тоже переполняла радость, и они резвились, как щенки, вспоминая, наверно, время детства, когда мир был велик, а предел обитаемой земли ограничивался двором.

Когда они пришли к дому, все уже, конечно, поднялись, и завтрак ждал на столе. Ахти уже ушел вместе с поденщиками, их встретили женщины. Тиина, ставя перед Мирко братину с киселем, взглянула на него так, будто впервые видела.

— Доброго утра тебе, Тиина, — приветствовал он, пытаясь продолжить вчерашнюю их игру. — Хорошо ли почивала? Комары не искусали, кожу белую не поранили?

— Благодарствуй, гость дорогой, спалось хорошо, а комаров девушке бояться не след, а то добры молодцы засмеют, замуж звать не будут. Скажут, комара пугается, так и мужа забоится, уму-разуму кочергой учить не станет — так дурнем и проживешь. — Мирко, не ожидавший такого, не нашелся что ответить.

— Постыдилась бы отца, — цыкнула на бойкую сегодня дочку мать. — Едва солнце встало, а она уж взялась парней смущать.

Юкка на это благодушно улыбался:

— Правильно делает. Мужа учить надо: и кочергой, но и лаской тож.

Теперь пришел черед смущаться Тиине.

— Ахти просил тебя здесь ополдничать, без него не уходить, — тихо сказала она Мирко.

— А Хилка ушла? — так же негромко спросил он.

— Ушла, — кивнула Тиина, но по ее лицу Мирко понял, что ушла она не просто так: что-то Тиина должна была ему досказать, но стеснялась присутствия родителей.

— Что ж. — Юкка поднялся из-за стола. — Пора и за работу. — Он вышел в сени, погремел там чем-то железным, вернулся в дом. — Ты, Мирко Вилкович, уходить-то не спешишь? До полудня подождешь?

— Подожду, Юкка Антич, — отвечал Мирко. — Коням надобно корма купить на дорогу да и к пути их приготовить.

— О корме не беспокойся, у меня возьмешь. Отдашь на обратной дороге, — отвечал ему хозяин, глядя на мякшу понимающе.

«Что я с ним в прятки взялся играть? — подумал Мирко. — Рассказать ему давно все надо».

— Юкка Антич, — обратился он к хозяину.

— Погоди, — отвечал мужчина. — Ведаю, что сказать хочешь. Ничего мне рассказывать не нужно, я и так догадался. А что не догадался, Ахти доскажет после. Не томись. Сегодня все, что худого быть могло, ты сбросил, идти с миром можешь. А коли что гложет еще — путь твой все одно мимо острова на Смолянке лежит. А о том, как тебе в дорогу снарядиться, то в полдень решим. — Юкка положил ему одобрительно руку на плечо: — Не всё добрые люди встречаться будут, да отсюда ты со светом уйдешь, — добавил он и вышел на двор. Там он поговорил еще чуток с женой, поцеловал ее и ушел в поле. В избе Мирко и Тиина остались одни. Мякша обернулся к девушке, глядя на нее вопросительно: — Хилка передать что велела? Так ли? Та подошла к нему, посмотрела испытующе своими голубыми глазами:

— Велела. Велела сказать, что проводить вряд ли выйдет — могут не отпустить.

— А еще? — спросил Мирко, словно знал, что Тиина не договаривает.

— И еще велела сказать: она год с места не тронется, что бы тут ни было. Как вчера у калитки условились, так и сделает. — Сказавши это, Тиина отвернулась и пошла к двери. На пороге она обернулась и молвила: — Я ночью просыпалась. И под утро тоже. — И хотела было уж выйти, но Мирко остановил ее. — И что, — сказал он просто, — что думать теперь станешь? — И улыбка сама собой осветила его лицо. Радостным, теплым получалось это прощальное утро! Тиина, увидев его улыбающимся, поняла, конечно, мало, но у нее словно растаяли в глазах две холодные острые льдинки: — Ничего, гость дорогой, Мирко Вилкович. На что девушке думать? Ей ждать положено, пока… Что «пока», Тиина не договорила. Улыбнулась только в ответ Мирко да выпорхнула во двор. Сноп солнечного света входил через раздвинутое окошко. Немногочисленные пылинки — в доме было чисто подметено и вымыто — кружились, отблескивая в этом луче. Солнце будто звало его, протягивая теплую и сильную ладонь. Мирко вышел ему навстречу: дверь, как водится, выходила на полуденную сторону.

Он пошел к коням — они, как всегда, обрадовались новому хозяину. С шестерыми, а то и с семерыми, Мирко должен был сегодня распроститься. Белого и вороного он, конечно же, возьмет с собой. А вот кто будет третьим? Пожалуй, надо оставить гнедого — таких любят на Вольных Полях. Кажется, именно на нем восседал тот бородач, который был похож на полянина.

Мирко задал коням корма, побеседовал с хозяйским стариком Ярри, а потом вспомнил о дивной красоты гуслях, найденных в седельной сумке. Не успел он показать их Юкке Античу — тот бы уж сказал, на что они способны, кому служили и что делать с ними дальше. Впрочем, было еще не поздно. Мирко никогда не играл на гуслях, но эти выглядели так завлекательно, как будто серебряные струны просили: тронь, а уж мы подхватим, сами заиграем, да такое, что и не слыхивали здешние места. И Мирко решился попробовать. Не такой был сегодня день, чтобы звук струны, даже извлеченный неумелой рукой, мог его испортить. Сначала он никак не мог уразуметь, как же пристроить эти гусли: в Мякищах их клали на колени, кантеле возлагали так же. С этими так не получалось. Мирко вертел их по-всякому — ничего не выходило. Он уж думал просто щипнуть струну, но тут наконец гусли, словно услышав его мысли, не потерпели такого кощунства, и сами собой установились так, как следует. Мирко припал на правое колено, поставил гусли на левое бедро, левой же рукой взялся за часть рамы, идущую вверх, а правой тронул наконец ближнюю струну. Чистый, необычайный звук разнесся над двором, и по нему одному Мирко осознал, что не здесь должно ему звучать. Нет, не плох был двор Юкки Виипунена, только струна звала совсем в другие места — туда, где старая брошенная крепость на черном утесе говорила с аметистовым морем зачарованным голосом. В том неведомом краю звенели серебряные струны, там лежали на кольце (три разных камня, соединенных посредине лучами, похожими и на солнечное колесо, и на знак Грома, там звенели колокольцами обручи Кулана Мабидуна, там глядели неуступчиво друг на друга связанные единым телом кони-змеи его гривны. «Вот куда идти надо разгадку искать!» — озарило его. За Камень, к волькам — может, живут они там еще, не всех перебили ругии, может, помнят, что значит тот странный, встречающийся то и дело на пути Мирко знак — уж не от вольков ли привез дядя Неупокой свою глазную повязку с непонятными буквами? А может, знают они имя той богини, что зажгла в сердце у Мирко огонь, который был отдан на следующую ночь Риите? Может статься, и так. Но путь к закатным странам лежал все равно через Смолянку, Хойру, Радослав и Вольные Поля. Древняя Северная дорога, шедшая когда-то через Мякищи, была давно заброшена. Она затерялась в камнях и боярышнике и поросла страшными седыми легендами.

Мирко, однако, не пугало никакое расстояние. Теперь он молил об одном: скорее бы настал полдень. Как же медленно тянулось время — как сладкий березовый сок крупными, долго набухающими каплями падает в привязанный к стволу туес, так и мгновения, срываясь в бездну вечности, гулко ударялись о ее невидимое дно. И тут же думалось, что каждое мгновение — это несделанный шаг по пути на юг. Мирко успел уже расчесать коням гривы и хвосты, почистить их гладкие бока и копыта, накормить, дать воды. Он уже несколько раз сложил-переложил все вещи в своем заплечном коробе, проверил прочность лука и стрел, надежность тетивы, посмотрел, надо ли заточить нож, хотя знал, что нож наточен острее некуда. Наконец, он сложил седельные сумы, наполнив их отборным овсом, щедро пожалованным Юккой. В отдельную суму поместил он гусли, для которых нашелся небольшой, крепко скроенный, обшитый изнутри войлоком и шелком мешок. Туда же положил нож — тростниковый лист с насечкой, — клетчатые шерстяные накидки и платок на шею. Мякша не брезговал вещами поверженного им воина: все было взято в честном бою — во всяком случае, со стороны Мирко тот бой был честным.

Стороннему человеку подумалось бы, что парень не иначе как поспешает на подмогу к бьющимся где-то с врагом товарищам-родовичам — так лихорадочно собирался мякша в дальнюю дорогу. Тем не менее от внимательного взгляда Мирко не ускользнула ни одна мелочь: все было проверено, собрано, завязано и сложено так, чтобы не промокло, не порвалось, не просыпалось, не подвело в самый неподходящий миг, чтобы никакая неурядица в пути не застигла врасплох.

Закончив все сборы, Мирко присел на завалинку. Квохтали во дворе куры, пришел и разлегся у ног Юсси, подставив свою голову с острыми стоячими ушами, — почеши, мол, не откажи псу в удовольствии! Но усидеть на месте Мирко не мог — у него словно работало внутри мельничное колесо, безостановочно вращаемое текущей водой, которая не кончится, покуда не иссякнет река. И он опять натаскал воды, наколол дров — теперь хозяевам на тридцать дней хватит, полил огород, сорняки повыдергал. Крета, наблюдавшая за ним из окошка, когда отрывалась от шитья, только головой качала: какая это муха гостя укусила? Неужто зазноба ждет его на Вольных Полях? Да вроде не бывал он там ни разу. Странно.

Тиина тоже все время до полудня была занята: то кур покормить, то коз вывести на лужайку, привязать к колышку, пусть пасутся, а потом в клеть, к станку ткацкому — ловить, не упускать светлые солнечные часы. Осенью и зимой при лучине работать тяжко, глаза скоро устают. Мирко оставался наедине с самим собой, и ему никто не мешал мечтать о Риите.

Наконец настал полдень. Тиина и Крета занялись приготовлением обеда. Конечно, не забыли и про гостя: всего, что можно только дать в дальнюю дорогу, собрали женщины в плетеный короб — только хиитола умели делать такие, в которых можно и воду, ровно в котелке, на огне кипятить: короб не сгорит и мимо не просочится ни капли. Того, что испортится быстро, положили не много, чтобы успел съесть, всего другого — поболее. Главным лакомством были медовые лепешки, которые не портились очень долго.

Пришедшие с поля Юкка, Ахти и поденщики застали Мирко приводящим в порядок старого Ярри, хотя уж ему-то были возданы все возможные почести, какие способен заработать конь. Мирко охватила воистину неуемная жажда действия.

— Хватит тебе работать, Мирко Вилкович, — обратилась к нему Крета. — Еще путь дальний впереди. Вот хозяин с поля вернулся, садись полудничать с нами.

— Спасибо, добрая хозяйка, — выдохнул Мирко, отрываясь от дела. — Иду сейчас, умоюсь только.

У колодца уже были и ребята, и Юкка с Ахти. Воду подавала, конечно же, Тиина.

— Ну что, Мирко Вилкович, — осведомился Юкка, — все ли готово? Может, помочь чем?

— Благодарствуй, Юкка Антич, — отвечал Мирко. — Давно уж все на месте. За овес я, как утром условились, расплачусь. И шестерых коней здесь оставлю: куда мне одному в такую дорогу с ними? Я ведь не коневод.

— Знаю, — кивнул Юкка. Ахти между тем не удивлялся ничему, видно, он с отцом успел уже перемолвиться о том, что предстоит. — Оставляй. Через Сааримяки купцы еще пойдут, таких коней только глупый не купит. А деньги здесь полежат, тебя дождутся. И помни, — опередил он парня, пытавшегося ответить что-то, — ты сюда вернешься. Рано ли, поздно, а придешь.

И, коли жив буду, мы еще встретимся и песен много споем. Так, Мирко Вилкович?

— Так, — ответил он и вдруг сам поверил на миг, что слова хозяина сбудутся.

— Он обязательно вернется, батюшка, — еле слышно сказала Тиина сама себе, когда мужчины, умывшись, пошли вместе в дом.

Обед шел весело. Все посмеивались над вчерашним нелепым сходом, говорили о дороге на Хойру, припоминали каждый свое.

Со двора раздался звонкий лай Юсси и Анти. Лаяли они, правда, без злобы — узнали своих.

— Пойду гляну, кто там, — поднялся из-за стола хозяин.

В избу он вернулся не один: с ним вошли Йорма Суолайнен, Кюлликки и Кулан Мабидун. Староста на сей раз облачился в тонкую зеленую рубаху такого же покроя, как и вчера. Держался он столь же чинно, если не величественно.

— Доброго здравия, Мирко, сын Вилко, — приветствовал мякшу потомок вольков.

— И тебе поздорову, Кулан, сын Коннахта, — поднялся Мирко, кланяясь кузнецу.

Приветствовали старосту и все остальные, потом поздоровались с Суолайненами.

— Садитесь с нами, откушайте, — пригласил их Юкка к столу.

— Благодарствуй, Юкка, — отвечал Кулан. — Не обессудь, мы не угощаться пришли. Побеседовать надобно. Долго не задержим.

— Что ж, пожалуй, — согласился Юкка.

Крета, Тиина, Ахти и работники встали было из-за трапезы, чтобы не мешать разговору старших, но Кулан остановил их:

— Сидите, любезные, трапезничайте. У меня тайны никакой нет — вся община вчера уже обо всем прознала да смеется теперь, а иные плюются.

Тут Кулан и сам заулыбался — умел, оказывается.

— Да дело не в том, — продолжил он. — Деньги, что на живого насобирали, еще деревне пригодятся: коли отдали, знать, лишние были. — Со своей прижимистостью Кулан не расставался. — Мы тебе спасибо сказать пришли, Мирко Вилкович. За то спасибо, что ты, один-единственный, да Ахти и Хилка еще, за добрую честь сельчанина нашего вступились, хоть и по-своему. А мы, большаки да колдуны наши почтенные, все по правде рядились да в лужу и сели. Вы нам всем, дурням старым, показали, как на самом деле по правде будет. И еще: знаю, зачем ты с севера на юг отправился. Кулана старого не проведешь. Будто ты первый, кто через Сааримяки прошел! Знаю про смуту, что со Снежного Поля идет. Так вот, если те, что до тебя здесь были, от нее как зайцы бежали, петли закладывали, то ты по-воински уходишь. И нам понятие дал, как той смуте противостоять. А за то вот тебе от нас дар. И не отнекивайся, назад не приму. Йорма Тойвович, достань-ка…

С теми словами он обратился к Йорме, который пришел не просто так: на коленях у него лежал холст, в который был завернут некий предмет длиною чуть более аршина. Йорма развернул холст, и Кулан благоговейно поднял перед собой чудесной работы черные кожаные ножны, отделанные серебром. А в ножнах покоился старинный — сразу было заметно по рукояти — меч.

— Прими, — торжественно произнес Кулан. — Меч старинный, у меня в доме был, хозяина своего ждал. Род наш древний. Говаривают, из вольков мы. Чего не ведаю, того не ведаю, может, и так. Только ни языка волькского, ни преданий, ни богов не знаю. Металл ковать да торговать — умею, скромничать не стану, это всем известно. А что от древности осталось, так одежа только — по наследству передается, украшения да вот меч этот. Отец умирал — завещал, чтобы, если человек достойный случится, ему отдать. Не знаю, одобрил бы он, да мне думается, одобрит. Да я с Рейо посоветовался, и с Йормой, вот, и Калеви, и Мудр Любавич — все одинаково сказали: достоин. А коли так — бери!

Мирко, изумленный от такого царского дара, но не потерявший головы, вышел из-за стола, низко поклонился и принял ножны с клинком из рук старосты. Черная кожа приятно легла в ладони, на ней блестело серебро, изображавшее все тех же диковинных зверей, воинов и удивительных существ — может быть, древних богов? Сразу вспомнились уроки дяди Неупокоя. Меча он Мирко с собой не дал. «Меч — оружие воина, — сказал дядя. — Воином станешь — сам добудешь. А себя оборонить и без него нетрудно». Но владеть мечом дядя научил. Мирко вспоминал иной раз, как, шутки ради, выструганной по форме клинка палкой запросто раскидывал пятерых-шестерых здоровых ребят, вооруженных таким же образом.

И вот судьба, приняв лик старого волька, забывшего уже за давностью лет свои корни, нарекла его воином и вручила клинок. Мирко взялся за рукоять и потянул меч наружу. Клинок вышел легко, почти беззвучно, и оказался уже знакомым по форме — в виде длинного тростникового листа, конец же был заострен и выглядел, как язык карпа. Луч солнца, заглянувший в открытую дверь, вспыхнул на его лезвии. Мирко, да и все бывшие в избе, залюбовались невиданным зрелищем. Забыв, где он находится, юноша сделал несколько заученных движений, а опомнясь, смутился и вложил поспешно оружие назад в ножны. Разве мирный, гостеприимный дом место для обнаженного меча?