/ / Language: Русский / Genre:sf_history

Иное решение

Андрей Семенов

Временем великих испытаний, как для всей нашей огромной страны, так и для ее «скромного  винтика» — парня из мордовской деревни Николая Осипова, — стали предвоенные годы. Война с Финляндией, а затем и Великая Отечественная сделали из бывшего пастуха офицера ГРУ Генштаба Красной армии. И первым назначением для молодого военного разведчика стала «невыполнимая миссия» в Стокгольме. Ему чуть ли не в одиночку предстояло в нейтральной стране «переиграть» абвер, гестапо, а заодно — и весь Третий рейх!..

Андрей Семенов

Иное решение

Автор выражает огромную признательность О.Ю.Пленкову, Б.Лиддел-Гарту, В.Б.Резуну, В.Шелленбергу за интересные мысли, которыми они любезно поделились.

Автор благодарит Малофееву Ольгу Александровну, Салмова Владимира Николаевича и Семенова Александра Вячеславовича за помощь, оказанную во время работы над книгой.

В книге использованы дневниковые записи члена-корреспондента АН СССР Л. И. Тимофеева, который, отказавшись от эвакуации, всю войну жил и работал в Москве. В тексте они помечены как «Дневник».

ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ

Это не научный труд, а всего лишь художественная литература, поэтому автор имеет право никому ничего не доказывать и ничего не опровергать. Он не настаивает на том, что описанные в книге события происходили именно так, но оставляет за собой право интерпретировать реальные исторические события по своему разумению, исходя из собственного опыта и убеждений. Наверное, некоторые события происходили не так, как об этом рассказано в этой книге, или не происходили вовсе, но вполне могли происходить в описываемое время и при данных обстоятельствах. Опять-таки, несмотря на то что в книге приводятся подлинные документы и публикации тех лет, выделенные в тексте курсивом, книга остается художественной, а не научной или научно-популярной. Автор будет рад, если просто развлечет читателя. И пусть каждый останется при своих иллюзиях. А для начала…

«Мы, национал-социалисты, сознательно подводим черту под внешней политикой Германии довоенного времени. Мы начинаем там, где Германия кончила шестьсот лет назад. Мы кладем предел вечному движению германцев на юг и на запад Европы и обращаем взор к землям на востоке. Мы прекращаем наконец колониальную и торговую политику довоенного времени и переходим к политике будущего – к политике территориального завоевания.

Но когда мы в настоящее время говорим о новых землях в Европе, то мы можем в первую очередь иметь в виду лишь Россию и подвластные ей окраинные государства. Сама судьба как бы указывает этот путь».

А. Гитлер «Моя борьба»

«Если создастся такое положение, что в некоторых странах, в результате войны, созреет революционный кризис и власть буржуазии будет ослаблена, то СССР пойдет войной против капитализма, на помощь пролетарской революции. Ленин говорил: „…как только мы будем сильны, чтобы сразить весь капитализм, мы немедленно схватим его за шиворот"[1]».

«Красноармейский политучебник», стр. 149

Другу моему, Брату и Учителю Войнову Николаю Николаевичу в благодарность за все доброе и с пожеланием долгих лет

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

При всех тонкостях цивилизации основное в жизни решается просто: дубиной по голове Дело лишь в количестве голов и в качестве дубины.

Л.И. Тимофеев

I

За пределами Садового кольца, даже за Кольцевой, километрах в пятистах от Кремля начинается Мордовия. Лежит она в пределах двух рек: Мокши на западе и Суры на востоке. Если посмотреть на карту Мордовии, то она напомнит своими очертаниями собачку-болонку, можно разглядеть лапки, ушки, хвостик. Мордочка смотрит на восток. Населяют этот край мордва-мокша и мордва-эрзя. Есть еще шокшане, но тех совсем мало, человек триста – четыреста.

Мордва – народ незлобивый и работящий, не дурак выпить и закусить, но упорный в своем труде. Если мордвин чего захочет – непременно добьется. Из коленки выломает. Когда человека не хотят обозвать ослом, но желают подчеркнуть его тупое упорство, говорят: «упрямый, как мордвин».

Некогда, еще до основания Москвы, мордовское княжество простиралось на многие сотни километров, начиналось южнее Пензы и обрывалось севернее Нижнего. Местные краеведы с гордостью рассказывают, что даже хан Батый не смог покорить свободолюбивую мордву. Злые языки, правда, уточняют, что Батый ту мордву попросту не заметил, так как его конница нипочем не желала переть в густые лесные дебри, в которых засела мордва. Так это или нет, но Батый на Русь действительно шел по мордовской земле. А что наши предки не встали грудью на защиту земли русской, то сила солому ломит. Мордва настолько свободолюбива, насколько и не воинственна. Деревня на деревню подраться – это одно дело, а выходить во чисто поле против Батыевых нукеров – извините, подвиньтесь. А кроме того, Мордовия в состав государства Российского вошла двести лет спустя после нашествия Батыя, уже при Иване Третьем. Предки наши, наверное, горько пожалели, что пошли под руку Москвы, в войсках Степана Разина и Емельяна Пугачева было полно мордвы. Пугачеву так понравилось гостить у мордвы, что он целый месяц пировал в Саранске. Дом, в котором он гулял, уже снесли, а вот кирпичный лабаз, из которого на стол таскали окорока и брагу, сохранился. Он до сих пор стоит на низах Саранска и называется Пугачевская палатка.

В память о той грандиозной пьянке благодарные потомки воздвигли Емельяну Ивановичу памятник, единственный в мире, из гранитной крошки.

Четырехметровый Пугачев в наши дни стоит на Посопской горе и пристально смотрит на запад. Дескать, «ужо вам…».

Самый знаменитый мордвин и ныне и присно – патриарх Никон. Тот самый, от которого пошел церковный раскол. Даже если земля мордовская не дала бы миру великих философов, замечательных офтальмологов, самобытных художников и скульпторов, олимпийских чемпионов и чемпионов мира, даже если бы ни один мордвин больше не прославился после него за пределами Мордовии, то и одного Никона хватит, чтобы навечно вписать мордовский народ в славные страницы российской истории. От Бреста до Владивостока и даже за рубежом православные тремя перстами крестятся во имя Отца, Сына и Духа Святого. Как Никон поставил.

Километрах в шестидесяти от Саранска находится село Старое Шайгово. Ни реки великой, ни даже железной дороги рядом нет. Лежит себе под холмом большое село, примечательное только тем, что оно – райцентр.

И русские здесь живут, и мордва, и Колька Осипов тоже здесь живет. Он родился здесь, окончил школу-семилетку и пошел работать пастухом в родной колхоз. Не то чтобы другой работы в колхозе не нашлось, иди, пожалуйста, в бригаду полеводов или скотником на ферму. Мало ли где нужны здоровые мужики. Просто привык уже Колька к кнуту и коровам. Родители у него умерли рано, Кольке и одиннадцати не было. Взяла его к себе бабка. Но она была старенькая, к работе не способная, а пенсий в те годы колхозникам не платили. Так и жили – хоть побирайся. Стукнуло Кольке двенадцать лет, и пришел он к председателю колхоза наниматься на работу. Хорошо, что председатель был мужик не злой, вошел в Колькино положение, понял, что пацану с бабкой есть нечего, и взял на работу. Но мальца на трактор не посадишь, и мешки с зерном ему таскать еще не под силу. Так и стал Колька пастухом.

А что? Работа как работа. У нас любой труд в почете. Не знаю, как вам, а Кольке нравилось. Так он и жил с тех пор. Осень и зиму дома на печке валялся да в школу бегал, а с апреля месяца и по самый октябрь скотину пас. Еще затемно начинал он собирать скотину. Идет себе по улице – соломенные волосы, нос картошкой, румянец во всю щеку, щелкает хлыстом, взбивает пыль босыми ногами, а с другого конца села напарник навстречу. На околице они встречались и до самого вечера вместе пасли стадо.

Напарника тоже звали Николаем, вернее, дядей Колей. Дяде Коле было уже за шестьдесят. На селе шутили: «Два Николая – старый да малый». Вечером они пригоняли и таким же макаром разводили коров по дворам, благо хозяйки уже ждали своих буренок. Питались по домам. Пастуха накормить – святое дело. Личные коровы паслись вместе с колхозными, вот хозяева в качестве платы по очереди и кормили пастухов. Да и в котомку на завтрашний день хозяйка тоже что-нибудь клала. Не особые деликатесы, но кусочек сала, пару луковиц, пяток яичек и краюху хлеба положит обязательно. Ужин, как положено, с самогонкой. Но напиваться – ни-ни. Дядя Коля за ужином аккуратно ополовинивал бутылку, оставляя половину на завтрашний обед в поле.

Колька самогонку не пил. Она казалась ему вонючей и горькой. Пацан по-честному делился с бабкой продуктами. Считай, кормилец. Колькой одним и жила бабка да тем, что соседи от жалости принесут. Только два года назад не стало и бабки. Остался Колька круглым сиротой на всем белом свете, а ему тогда шестнадцать только исполнилось. Хорошо еще, что бабка дотянула до этих лет, не то Колька затерялся, сгинул бы в детдомах, а потом по тюрьмам да ссылкам, и не о чем нам было бы рассказывать. А так как Кольке исполнилось шестнадцать лет и ему положен был паспорт, то комиссия из районо не стала никуда отправлять парня.

С паспортом, правда, заминка вышла. Хоть он и был ему положен, но никто ему его не выдал. Колька даже в паспортный стол не ходил. Не всем тогда выдавали паспорта. На их улице, например, ни у кого паспортов не было и на соседней тоже.

Так и продолжал он жить своей немудрящей жизнью. Зимой на печи валялся или нанимался кому-нибудь дров заготовить, а летом с дядей Колей стадо пас. Денег за такую работу платили с гулькин нос. В конце осени счетовод, бывало, пощелкает костяшками счетов, прибросит, сколько коровы нагуляли веса да сколько молока дали, и выдаст немного денег. Особо не разгуляешься, но до весны протянуть можно, а там как Бог даст.

Крепко задружился Колька с дядей Колей. Да и то сказать, шесть лет, почитай, вместе. Только спать расходились по разным избам, каждый в свою. Каких только разговоров не переговорили. Спустят стадо с косогора на колхозный луг, расстелют к обеду холстинку, дядя Коля хлебнет самогону, и Колька начинает:

– Дядь Коль, ты с японцами воевал?

– Воевал.

– А где ты с ними воевал?

– В Порт-Артуре.

– Дядь Коль, расскажи, а?

И дядя Коля начинал. Конечно, привирал немного, говоря, как он по шесть япошек на одну пику насаживал, но если не приврать, то хорошего рассказа не получится. А рассказать дяде Коле было что. Жизнь повертела этим мужиком, как дурак коровьим хвостом. Довелось дяде Коле воевать и в Порт-Артуре, и под Мукденом. Закидать японцев шапками не получилось. Русская армия была разбита. Тогда ему еще повезло, не убили, даже не ранили. Демобилизовался он в чине унтер-офицера, был награжден Георгиевским крестом.

В деревню бравый воин возвращаться не захотел, устроился в Рузаевке, в депо слесарем, благо руки на месте. Собирался жениться на рузаевской девчонке, но тут революция 1905 года подоспела. Начались стачки, забастовки, работы не стало. Чем будущую семью кормить? Дядя Коля подался на заработки в Москву, но и там жилось не лучше: баррикады, стрельба, бардак. Вот и вернулся он обратно в Рузаевку.

Постепенно все улеглось, и с работой снова наладилось. Дядя Коля женился, стал жить своим домом. Прожили они с женой несколько спокойных лет, когда кто-то из деповских попросил сверток какой-то сохранить, пока сам в деревню съездит. Почему не сохранить, если товарищ просит? Николай взял, даже разворачивать не стал. А вдруг там деньги? Неспроста же человек на городской квартире остерегся хранить. Может, он боится, что квартирная хозяйка сопрет?

Взять-то он взял, только через два дня пришла к нему полиция с обыском. Да не одна, из самого Саранска приехали чины из Охранного отделения, не поленились. В свертке том оказалась литература. Про правительство и царя что-то не то написано. В результате дядя Коля пошел под суд. Хорошо еще, что не в каторжные работы, а только в ссылку угодил. Пришлось дяде Коле два года пожить в холодных краях. Уже и срок ссылки подходил к концу, уже и жене отписал, встречай, мол, а тут, как на грех, началась война с германцем.

Вспомнили тогда об отставном унтере, и поехал дядя Коля в телячьем вагоне на германский фронт. А потом – бац! бац! За один год сразу две революции. Не успели привыкнуть к Керенскому, как опять к новой власти прилаживаться надо. Фронт рухнул, но командир полка сумел удержать своих солдат от дезертирства. Сначала воевали они за Юденича, потом за Деникина. А какая разница за кого, если кругом свои. Красные – свои, и белые – свои. Все говорят по-русски. Никто из Германии в запломбированном вагоне не приехал. Все здешние.

Но за Врангеля дядя Коля воевать не стал. Как погнали красные Деникина, плюнул он на тех и на других и подался обратно в Рузаевку, к семье. И то сказать – больше шести лет дома не был. Ни жены, ни семьи в Рузаевке дядя Коля, конечно, не нашел, и никто не мог сказать, где они. А в скором времени новые власти дознались, за кого дядя Коля воевал, и отправился он лес валить. А ведь ему тогда под пятьдесят было, не мальчик уже. Да ладно. Спасибо, что не расстреляли. Кормили сносно, но и работу требовали. Кто не выполнял норму выработки, тех конвоиры били немилосердно, до кровавого поноса. Зато передовикам выдавали дополнительную пайку.

Освободили дядю Колю уже после смерти Ленина. Ехать ему было некуда, никто нигде его не ждал, ни кола ни двора на всем белом свете. Подался он в родное село. Там вся родня осталась. Встретили его хорошо. Брат взял жить к себе. Дети у него выросли, переженились, повыходили замуж. Просторный дом, который рубили на большую семью, опустел, вот и нашлось там место для дяди Коли. Есть крыша над головой, чтобы встретить старость.

Но жизнь выкинула новый фортель! В тридцатом раскулачили брата и отправили в Казахстан. Сказали, что он эксплуатирует братнин труд. Кулак, в общем. Напрасно дядя Коля доказывал, что никто его не эксплуатирует, его и слушать не стали. Позже мелькнула у него догадка, что не в эксплуатации дело было. Может, кому-то из начальства глянулся добротный дом, а может, кто старые счеты сводил. Но дядю Колю из того дома «попросили» и дали ему избенку попроще.

II

В то легендарное время, о котором идет наш рассказ, на одной шестой части суши существовала могучая Сила, которая сама себя называла Руководящей и Направляющей. Сила эта была вездесущей и всепроникающей. Она поднималась на горные вершины с альпинистами и погружалась в морские глубины на подводной лодке; она мчалась на паровозах, летела на самолетах, плыла на кораблях, а то и просто сидела в кабинетах. Там, где три человека объединялись общим занятием, допустим работой, учебой или просто выпивкой, немедленно возникала и она, эта Сила. Ее влияние не ограничивалось какой-то одной территорией, пусть и огромной. Своими руками эта Сила душила в объятьях весь мир. Даже в далекой Мексике она свела счеты с особо охраняемым Троцким, дотянувшись ледорубом до его головы. Жуткая и нелепая смерть. Зато люди, бывшие частью этой Силы, могли с угрозой в голосе говорить: «Учтите, у нас длинные руки!» Называлась эта Сила Всесоюзной Коммунистической Партией (большевиков). Справедливости ради надо сказать, что изводила она не только врагов, но и своих. Вернее, не столько врагов, сколько своих, предварительно объявив их врагами.

Представители Силы на местах назывались секретарями партийных организаций. Ленинские слова о том, что государством может управлять всякая кухарка, некогда были поняты слишком буквально, и к государственному управлению привлекли огромное количество этих самых кухарок и чернорабочих. В скором времени, правда, выяснилось, что управление не только целым государством, но и отдельно взятым городом или районом требует специальных навыков и знаний. Тогда вспомнили другие слова Ильича, а именно: «учиться, учиться и учиться», и всю эту ораву направили в различные учебные заведения", вроде Института Красной профессуры. Понятно, что получать высшее образование, не имея даже начального, было не совсем сподручно, и толк из такого обучения выходил совсем небольшой, но другими кадрами Сила не располагала. И то верно, большинство студентов было куда более привычно к нагану и шашке, нежели к работе с учебниками в библиотечной тиши. Содержание и смысл учебников тоже понимали не все.

Для обучения совсем темных партийных руководителей были организованы средние и высшие партийные школы и даже Высшая партийная школа при ЦК ВКП(б). В этих школах они основательно штудировали марксистско-ленинскую диалектику, которая учила экспроприировать экспроприаторов, и исторические решения очередного съезда партии, тоже исторического. Так, был исторический II съезд в Лондоне, за которым последовал третий. Исторический XVII съезд, или Съезд Победителей, был между шестнадцатым и восемнадцатым историческими съездами. В 1956 году был исторический XX съезд, на котором Хрущев пересмотрел итоги всех предыдущих съездов. После исторического XXVIII съезда Сила благополучно почила в Бозе. Но в то время, о котором идет речь, Сила, извините за каламбур, только набирала силу. Ее живым воплощением в Старошайговском районе был первый секретарь райкома ВКП(б) товарищ Анашкин Евгений Борисович. Вполне благозвучная мордовская фамилия не принесла бы своему носителю ни большой славы, ни горя, если бы не полное отсутствие чувства юмора у самого товарища Анашкина и у его родителя – Бориса Евгеньевича, который не нашел ничего лучше, чем назвать сына в честь деда – Евгением. Дверь рабочего кабинета первого секретаря райкома украшала табличка:

Первый секретарь

тов. Е.Б. Анашкин

В районе за глаза его так и звали, как на табличке написано, только слитно. И не только в районе. Между тем Евгений Борисович не был дурнее нас с вами, а может, даже и умней, ибо умел держать нос по ветру. Его партийная карьера началась в далеком восемнадцатом году, когда молодого паренька, даже еще не члена партии, назначили уполномоченным по заготовке дров для замерзающего Петрограда. Наверное, Женя Анашкин неплохо заготавливал дрова для Колыбели Революции, если спустя год отстроил себе избу-пятистенку в центре села. Партия заметила молодого инициативного активиста и в двадцатом году назначила его секретарем укома комсомола. На этой должности Женя боролся с неграмотностью и сплачивал молодежь вокруг светлых идеалов Революции. Должно быть, он обладал нездоровым чувством коллективизма, поэтому так продуктивно агитировал деревенских девок, что обрюхатил двоих из них. Чтобы не ломать карьеру, на одной из них ему пришлось в срочном порядке жениться, беременность же другой объяснили происками международной контры.

После смерти Ленина в партию временно был открыт вход для всех желающих, и Женя Анашкин не стал упускать свой шанс. Вступление в ВКП(б) в 1924 году не только открыло ему дорогу наверх, но и позволило впоследствии гордо говорить про себя: «Я – коммунист Ленинского Призыва!» Молодого коммуниста в скором времени отправили на учебу в партшколу, определив его дальнейшую судьбу профессионального руководителя.

К тридцатому году Евгений Борисович весьма своевременно вернулся в родное Шайгово, так как вскоре началась коллективизация. Анашкин был одним из тех, кому партия поручила организовывать первые колхозы, наделив при этом самыми широкими полномочиями. Полгода Евгений Борисович в кожаной тужурке с маузером на боку мотался на тачанке по району, выявляя контру и объединяя босоту, и многого ему удалось достичь, пока в «Правде» не появилась статья Сталина «Головокружение от успехов», притормозившая творимые безобразия. Однако к этому времени колхозы были организованы везде, где только возможно, а кулаки и кулацкие хозяйства – экспроприированы. Плевать, что через год две трети созданных Анашкиным колхозов распустили. Зато прибавилось живности на его подворье, а в доме дяди Колиного брата поселился брат жены Евгения Борисовича. Шурин то есть. И вновь партия оценила личные заслуги товарища Анашкина, назначив его сначала вторым, а затем, в скором времени, и первым секретарем Старошайговского райкома ВКП(б).

Вот на этого партийного деятеля государственного масштаба Колька чуть было не совершил покушение. И не когда-нибудь, а первого мая. В те времена за любую мелочь отправляли туда, куда Макар телят не гонял. А тут – вот выбрал время! – можно было усмотреть и политический момент, представить покушение как точно рассчитанный удар в спину Революции.

Дневник. 15 октября 1941 г.

Такова система, суть которой в том, чтобы сажать на все ответственные места, посты не просто безграмотных людей, но еще и обязательно дураков.

III

Первое мая 1936 г.

Первое мая 1936 г. весь международный пролетариат встречает в условиях, когда военная опасность непосредственно угрожает человечеству. Мало того что японский милитаризм насильственно захватил огромные территории Китая. Мало того что итальянский фашизм терзает тело абиссинского народа. Крайнее напряжение военной опасности в Европе создается выступлением германского милитаризма, который, надев на себя маску мирного реконструктора, пытается – и не без успеха – создать крупнейшее милитарное государство, непосредственно подчинив себе всю среднюю Европу, в том числе Австрию, а также Чехословакию, чтобы обрушиться всей тяжестью военной техники на ненавистный социалистический Восток и на смертельного врага – Францию.

«Известия». 1 мая 1936 г. Передовая статья

Из обращения молодежи г. Валуйки Курской области

в редакцию газеты «Комсомольская правда»

Июнь 1949 г.

«Дорогая редакция! От имени многих десятков учащейся и трудовой молодежи г. Валуйки решили обратиться к вам мы – ученики-студенты медшколы, педучилища, с[пециальной] ш[колы] № 1, школы комбайнеров и вечерней школы с просьбой о помощи, и притом о немедленной.

Вот уже вторую неделю, как не только мы, а и все граждане города не имеем хлеба. Ходим впроголодь, хоть [милостыню] проси. Выпекать хлеба в городе начали очень мало, в городе один магазин, у него собираются тысячи народу, достать хлеба невозможно, так как там душат один другого и привозят 200—250 буханок. Народ ругается бранными словами и на правительство, и на Сталина, что никак нет у нас жизни. Говорят, что война скоро будет, поэтому запас делают. На базаре ничего не купишь, все вздорожало в 20 раз, жуть, что делается, как в пекле мы живем. И вот у нас учат, что идем к зажиточной и культурной жизни, о том, что у нас забота о человеке, а на самом [деле] не разберешь – одни беспорядки да издевательства. Какое ученье на ум пойдет, если голодный. Сколько героев соц[иалистического] труда, какие урожаи снимают, а мы голодаем. Мы спросили," долго ли будет так, в РК ВЛКСМ, а секретарь РК Павлов говорит: “Я сам никак хлеба не достану, помогать надо Китаю, до нового урожая потерпеть надо". Мы так и не вынесем, на базаре 20 руб. буханка из-под полы. Разве мы в силах купить? В чем дело, дорогая редакция, почему нет хлеба, неужели мы такие бедные? Старики говорят, что раньше никогда и не думали о хлебе, его было как навозу, почему сейчас, при колхозном строе, при хороших урожаях, и нет хлеба? Где причина? Объясните и помогите. Мы, комсомольцы, болеем душой и о народе, о своих отцах и матерях. Когда посмотришь со стороны, что делается за хлебом, и думаешь, если бы тут был американец, сейчас бы, наверное, на весь мир по радио сообщил, что у нас нет хуже в мире. Местные власти не обращают никакого внимания. Нет заботы о народе, люди на глазах мучаются, голодают, а они холодком смотрят на это.

Дорогая редакция! Вы имеете силу. Помогите народу и молодежи. Неужели мы не достойны заботы? Через министерство добейтесь, чтоб г. Валуйки имел хлеб. Народ у нас мучается. Мы, молодежь, форменным образом голодаем. Учеба на ум не идет, а тут экзамены. Просто какое-то вредительство. Просим вас […] похлопочите, чтобы Валуйки снабдили хлебом. Ибо районные и областные власти не внемлют обращению. Жуть, что делается. Ребята деревенские привозят из дому хлеб, сманивают девушек, те им отдаются, теряя свою честность. В педучилище ученик Сергеев двух девушек использовал за хлеб, об этом знают немногие, вот что делается в захолустном городке Валуйки. Дорогая редакция, убедительно просим вас принять самые срочные меры. Будем очень вам благодарны. А ведь мы просим то, что в социалистическом обществе должно быть в избытке. Помогите нам в хлебе. Дайте нам хлеба. Ждем вашей чуткой помощи. ‹…›

Аглоткова, Андреева и др.».

Из репродукторов над селом лилась радостная музыка. Народ с красными бантами и ленточками на груди с утра стягивался на площадь перед райкомом на праздничный митинг. Выходили степенно, семейно, с женами и детьми, чинно здоровались со знакомыми, обменивались новостями и сплетнями. Все были нарядно одеты, как на Пасху. В каждом доме было готово угощение, чтоб после митинга можно было сесть и отметить выходной день и чтоб перед гостями не было стыдно. Пред райкомом накануне сколотили и обили кумачом трибуну, на которой грудилось районное начальство. Ждали первого секретаря, товарища Анашкина, который должен говорить первомайскую праздничную речь. Мужики смолили самосад, бабы разглядывали, кто во что одет, и удовлетворенно отмечали, что «и мы не хуже людей».

На пастухов праздник не распространялся. Попробуй объясни скотине, что сегодня – выходной. Она тебе голодным ревом весь праздник поломает. Скотина она скотина и есть. Ей плевать на политический момент, ей жрать подавай.

Поэтому Колька с дядей Колей, как обычно, еще до зари выгнали стадо и бродили с ним по окрестностям. Но звуки музыки ветер доносил и до них.

– Ну что, Колян, отметим праздник? – дядя Коля погладил котомку, в которой лежала бутылка.

– Не, дядя Коля, давай позднее. Хоть стадо с косогора вниз спустим.

Бродили они молча. Каждый размышлял о своем. Дядя Коля перебирал в памяти всю свою жизнь и не мог понять, как же это так получилось, что он, здоровый трудолюбивый мужик, на старости лет остался без верного куска хлеба и, видно, так и помрет в поле возле коров. А Колька думал, что неплохо было бы купить себе сапоги, чтоб форсить на танцах, а еще лучше выучиться на тракториста и как бы так поделикатней намекнуть председателю, чтобы тот направил его от колхоза учиться.

Немного позднее пастухи стали собираться обедать, постелили безразмерный дядин Колин плащ, Колька нарезал хлеб, разложил яйца, лук и сало на газету. Дядя Коля достал бутылку. Колька выпил первым. Самогон был вонючим и крепким. Сначала он обжег горло, потом жаром ожег уши, откатился теплой волной по всему телу и мягко ударил в затылок. Кольке захорошело. Он откинулся на спину и стал смотреть в небо, по которому, переплетаясь в замысловатые фигуры, плыли легкие облачка. Из села ветер доносил песню, которую передавал репродуктор. Высокий и чистый детский голос пел:

На дубе высоком, на широком просторе
Два сокола ясных вели разговоры.
А соколов этих люди узнали:
Один сокол – Ленин, другой сокол – Сталин.

Колька смотрел на облака, и ему было хорошо. Ласково грело весеннее солнышко, жужжал первый шмель, самогонка делала тело невесомым и отодвигала заботы в сторону. Колька представил, как посреди широкого и ровного поля, покрытого густой зеленой травой, стоит огромный кряжистый дуб, на ветвях которого качается увесистая золотая цепь. На той цепи сидят, как на качелях, два огромных, с человека, и красивых сокола. Один сокол лысый и с бородкой, а другой – с усами и трубкой. Они по-доброму смотрят друг на друга и говорят о чем-то хорошем и главном. Колька сам не заметил, как заснул.

Когда он проснулся, уже вечерело. Голова с непривычки болела от сивухи. Дядя Коля, не желая беспокоить товарища, один собрал стадо и готовился отгонять его в село.

– Проснулся? Ну и молодец, – посмотрел он на Кольку. – Пошли, что ли?

Колькино тело было какое-то ватное. Во рту стоял неприятный привкус жженой свеклы. Голова соображала туго. Однако от ходьбы на вольном воздухе полегоньку начало отпускать. В селе пастухи привычно разошлись в разные стороны, разводя стадо. Дядя Коля пообещал зайти вечером.

Колька погнал коров по центральной улице, где их уже поджидали хозяйки. Его обогнала «эмка» и остановилась возле райкома. Это неутомимый Анашкин после митинга смотался в Саранск, чтобы потереться около большого начальства, и теперь вернулся обратно. Настроение у него было отвратительное. Хоть и не с пустыми руками приехал он в Саранск, хоть и вырядился в новый габардиновый костюм и новые, только что из коробки, ботинки, хоть и вилял хвостом перед вышестоящими товарищами как верный пес, но на пьянку с руководством республики никто его не позвал. А ведь еще недавно, в прошлые октябрьские праздники, был он на эти пьянки вхож, желая привлечь внимание высокого начальства, громче всех горланил мордовские песни, подыгрывая себе на гармони. И Умарину, и Кавто терат, и Луганяса келуня – все пел. А сегодня – не угоден стал. Плохой знак. Значит, жди неприятностей.

Евгений Борисович, погруженный в свои невеселые размышления, в задумчивости вылез из машины, и вдруг кто-то больно, наотмашь, стеганул его по боку. Вскрикнув от внезапной боли, Евгений Борисович развернулся, чтобы разглядеть наглеца, и увидел, что «эмку» справа и слева обходит стадо коров, одна из которых, пройдя совсем близко от него, отгоняя слепня, хлестнула его хвостом. Разворачиваясь, он вступил новым ботинком в самую гущу жирной коровьей лепешки. Желая стряхнуть с ботинка теплую зеленую жижу, секретарь райкома потерял равновесие и опрокинулся на землю, унавоженную проходящим стадом. Округу огласил густой и сочный анашкинский мат.

Среди моих читателей могут быть и женщины, поэтому я целомудренно опущу прямую речь. А чтобы вы могли составить себе представление о чувствах, переполнявших Евгения Борисовича в тот момент, когда он, весь в пыли и навозе, встал на ноги возле персонального авто, сходите на бойню, послушайте свиней, которых режут, затем посетите любую пивную, оцените речь и колер, особенно на разливе, и, наконец, не заплатите кондуктору за проезд. Заодно, кстати, узнаете про себя много интересного и нового.

Примерно то же самое Евгений Борисович исторгал из себя в пространство на высокой ноте. Подобно оперному певцу, он исполнял свою арию самозабвенно, черпая рискованные словосочетания из самых сокровенных глубин великого и могучего русского языка. Наконец его скользящий взгляд уперся в босоного пастушонка, который плелся с малахольным видом и совершенно не следил за поведением вверенных ему коров.

– Ах ты! Мать твою перемать! Да я тебя!.. Да ты у меня!..

Евгений Борисович, озаренный внезапно посетившей его идеей, нацелил указательный палец Кольке в грудь и забормотал:

– Сейчас, сейчас! Ты погоди, ты не уходи, ты постой тут. Я мигом… Мне тут нужно… Я сейчас… Я быстро!

Продолжая бормотать себе под нос, Анашкин опрометью бросился в здание райкома, стрелой взлетел на второй этаж, ворвался в свой кабинет и стал судорожно крутить ручку телефонного аппарата. Благосклонность начальства можно было вернуть только чем-то из ряда вон выходящим. Например, разоблачением контрреволюционной банды или поимкой шпиона или диверсанта. А этот олух с кнутом как раз мог подойти на эту роль.

– Але! Але! Девушка, дайте Саранск. Але! Саранск?! Соедините меня с УНКВД! С кем? С управлением НКВД, я говорю! Вот дуреха…

В трубке щелкнуло.

– Дежурный, лейтенант Лемзеркин, слушаю вас.

– Але! Товарищ лейтенант, говорит первый секретарь Старошайговского районного комитета ВКП(б) Анашкин! Только что на меня было совершено покушение наймитами мирового капитала! Я весь в крови! Мне больно! Я умираю!

– Сколько их было? – вежливо и равнодушно поинтересовался голос в трубке.

– Кого – «их»?

– Ну, наймитов этих.

– Не знаю. Я не бухгалтер, не считал. Я чудом остался жив!

– Выезжаем, – спокойно отозвался лейтенант и прервал разговор. Пошли гудки.

Анашкин выглянул в окно. На улице никого не было. Напротив райкома стояла его «эмка». Вокруг нее прели коровьи лепешки. Мирно оседала пыль, поднятая недавно прошедшим стадом.

Вечером, когда стемнело, к Кольке ввалился дядя Коля. Вид у него был взволнованный.

– Давай-ка, Коля, у меня пока посидим, самогоночки выпьем. А то, хочешь, девок пригласим? Девки до сивухи уж больно охочи. Ну?..

К своей избе дядя Коля повел Кольку по задам, по огородам, и, как оказалось, не зря. По улице, увязая в пыли, протарахтела энкавэдэшная «эмка» с потушенными фарами, на подножке которой бестолково суетился и размахивал руками неугомонный Анашкин. Должно быть, он и впрямь вошел в образ разоблачителя заговоров и ловца диверсантов.

– Ну и заварил ты, Коля, кашу. Чего натворил-то хоть? – начал старик допрос по дороге.

– Ничего я не творил. А что случилось? Чего по задам мыкаемся? Напрямки-то куда короче.

– «Чего случилось?» – передразнил дядя Коля. – Из самого Саранска энкавэдэшники приехали. Тебя, дурака, ищут.

– Эва!

– Вот тебе и «эва»! Ты теперь, Коля, государственный преступник.

Друзья пришли в дяди-Колину избу. Дядя Коля достал четверть самогона. Выпили по первой, и Кольке снова захорошело, как днем.

– Ты чего натворил-то? – продолжал допытываться дядя Коля. – Говорят, будто ты чуть самого Анашкина не убил.

– Я?! – Колька поперхнулся яйцом. – На кой ляд он мне?

– На той! Говорят, будто ты на него корову, как собаку, натравил. Она его чуть в клочья не порвала.

Колька в ответ рассказал дяде Коле про то, как он гнал стадо через село, как Анашкин вышел из машины, как корова – вот дура! – стеганула его хвостом, как тот упал рожей в навоз, как матерился. Только Колька-то здесь при чем? Никакую корову ни на кого он не натравливал. Просто шел, о своем думал.

Дядя Коля хохотал в голос, особенно когда слушал, как Анашкин в коровье дерьмо влетел. Четверть пустела, а Кольке было совсем не весело.

– Что ж теперь делать-то, дядя Коля, а? – грустно и растерянно спросил Колька своего старшего и мудрого товарища.

– Не дрейфь, Колян. Держи.

Дядя Коля положил перед Колькой серый бумажный квадратик с грязными типографскими буквами на нем.

– Что это? – не понял Колька.

– Путевка в жизнь, – подмигнув, пояснил дядя Коля.

Колька взял бумажку и стал читать:

– «Гражданин Осипов Николай Васильевич… На основании… Вы призываетесь на действительную военную службу… Надлежит явиться… При себе иметь…» Так это повестка!

– Правильно, – кивнул дядя Коля. – Повестка. Уж чем в тюрьму – лучше в армию.

– А откуда она у тебя?

– Давеча встретил почтальонку, просила соседям передать. У них сына должны призвать.

– Так он Васильевич, а я – Федорович!

– Какая разница? – махнул рукой дядя Коля. – Ты Осипов – и он Осипов. Ты Николай – и он Николай. А что до отчества – скажешь, машинистка ошиблась. Никто и проверять не станет. В строю отчеств нет. Одни фамилии и звания.

Колька отложил повестку. Дядя Коля разлил еще по одной.

– Послушай, – дядя Коля не донес до рта стакан с самогоном, – может, тебе и в самом деле лучше в тюрьму?

– Да ты что?! – Колька на всякий случай положил повестку в карман. – В армию – так в армию!

– А-а. Ну-ну, – успокоился дядя Коля и спокойно выпил.

Колька его поддержал, опустошив свой стакан. Некоторое время оба умиротворенно прислушивались к своим ощущениям, наслаждаясь магическим действием самогона на мыслительный процесс.

– Дядь Коль, – решил задать жгучий вопрос Колька. – А при царе вы как жили? Если наша жизнь – не жизнь, кругом одни анашкины, то при царе-то вам каково было?

Дядя Коля не спеша склеил самокрутку, так же не торопясь прикурил.

– При царе, говоришь? – хитро глянул он на присмиревшего Кольку. – При царе?.. Ты, парень, меня, видно, в политику решил втянуть. А то мало мне ее было. – Дядя Коля затянулся махоркой, налил еще себе и Кольке. – При царе жили сносно, – продолжил он, опрокинув стакан. – Хорошо ли, плохо ли – сравнивать не буду. Там, – дядя Коля показал на потолок, – в Москве, поумней нас с тобой люди сидят. Им и решать. Только ситец при царе стоил восемь копеек аршин, а за пять целковых можно было корову сторговать. А теперь ты за сколько корову купишь? И где теперь тот ситец?

Колька пьяно мотнул головой:

– А самогонка при царе в какой цене была?

– У-уй! – взвился дядя Коля. – Не было при царе самогонки! Нет, для себя, конечно, гнали, кто пожадней. Но при старом режиме ведро водки стоило восемьдесят копеек, стало быть, четверть – двадцать. Я в депо получал двенадцать целковых в месяц. Нешто я стал бы покупать самогон, если на пятак я мог и выпить, и закусить?

Дядя Коля залпом опорожнил еще один стакан и вдруг, совершенно трезво, приблизив свое заросшее щетиной лицо к лицу Кольки, отчетливо сказал:

– Беги отсюда, паря! Нету тут для тебя жизни. Паспортов даже, видишь, не дают, как при Иване Грозном, крестьян к земле привязывают. – Он затянулся махрой и продолжил: – Армия! Что армия? Ну, засветит тебе фельдфебель, или как их теперь, по-нынешнему, зовут – сержант, – в глаз. Ну и что? Нам с тобой на это смотреть нечего. Это все пустяки. И раньше народ мордовали, и теперь все то же. Разве только лютее. На то мы и мордва, чтоб нас мордовали. Зато в армии ты специальность какую приобретешь. Я вон слесарить выучился. А ты или механиком, или электриком выучишься. – Дядя Коля свернул новую самокрутку. – А главное, Коля, – толкнул он в плечо собутыльника. – Главное – паспорт себе приобретешь. А с паспортом ты король! Хочешь – на Магнитку. Хочешь – в Комсомольск-на-Амуре. Хочешь – еще куда. Вся жизнь перед тобой открыта. Не то, как я, пастухом при стаде на старости годов прозябать будешь.

Назавтра Колька был на сборном пункте в Саранске, а через четыре дня попал в Н-ский стрелковый полк, дислоцирующийся в Заволжье.

IV

На столе начальника строевой части полка капитана Калинина лежали стопки личных дел красноармейцев. Отдельно белел листок с предписанием:

Командиру Н-ского стрелкового полка

Настоящим предлагаю Вам до 1 июля с. г. откомандировать трех красноармейцев для поступления в Полтавское командное училище связи, снабдить их денежным и вещевым довольствием по установленной норме, а также сухим пайком на пять дней.

Начальник Управления кадров округа

полковник ***ов

Жара стояла такая, что чернила сохли в чернильнице. Капитану хотелось убежать на речку, сбросить ремни и гимнастерку, махануть с разбегу в воду и нырнуть как можно глубже, туда, где вода совсем холодная. А когда в легких закончится воздух, шумно вынырнуть, отфыркиваясь, проплыть саженками, а потом лечь на воду, подставив лицо и грудь солнышку. Так и лежать, зажмурившись и покачиваясь на волне. Вместо этого ему приходилось торчать в душном штабном кабинете и заниматься текучкой.

За окном пеклом жгло заволжскую степь. Молодое пополнение на занятии по тактической подготовке с криком «УРА!!!» шло в атаку на предполагаемого противника. Лейтенант то укладывал стрелковую цепь на раскаленную землю, то поднимал ее в атаку. Грязные, потные новобранцы, обдирая в кровь колени и локти, постигали азы военного искусства.

Капитан бросил скучный взгляд на стопки с делами и принялся за работу. За недолгое время своей штабной карьеры он уже привык к методичности и организованности, таким необходимым в рутинной и неблагодарной штабной работе, поэтому сразу упростил себе задачу, рассуждая следующим образом:

«Кого попало не пошлешь. Малограмотный красноармеец даже мандатную комиссию не пройдет. Следовательно, боец должен хотя бы среднюю школу закончить. Женатые считают дни до дома. В училище их на аркане не затянешь. Посылать разгильдяев – только полк позорить. Значит, кандидаты должны быть неженатыми, окончившие до армии среднюю школу, пусть не полную, и не быть явными раздолбаями.

В полку больше тысячи красноармейцев. Листать личное дело каждого – до осени не разберешься. Откидываем старослужащих – им скоро домой, в училище они не поедут. Пятьсот человек долой. Уже результат. Откидываем тех, у кого образование меньше семи классов. Еще человек пятьсот. Итого остается сотни три бойцов. Один счастливчик из сотни. На два часа работы».

Похвалив себя за сообразительность и умение организовать работу, капитан решительно сел за стол и стал довольно споро перебирать папки, заглядывая только на внутреннюю сторону обложки, туда, где были изложены анкетные данные. При этом он комментировал каждую папку.

«Столяров Иван Никифорович, 1916 г. р., русский, семейное положение – холост, образование – четыре класса». В сторону.

«Базеев Илья Григорьевич, 1917 г. р., русский, семейное положение – холост, образование – два класса». Тоже в сторону.

«Алукаев Шамиль Шавкетович, 1915 г. р., татарин, семейное положение – холост, образование – семь классов». Вроде подходит. Однако – татарин. Черт нерусский. Интернационализм интернационализмом, но зачем инородцев-то в командный состав пускать? Пока в сторону.

«Соколов Иван Иванович, 1914 г. р., русский, семейное положение – женат, имеет дочь, образование – десять классов». Этот годится. Хотя стоп! «Женат, имеет дочь». В сторону.

«Гольдберг Марк Моисеевич, 1917 г. р., русский, семейное положение – холост, образование – десять классов и один курс факультета иностранных языков». Ага! Русский! Гольдберг – русский! Во дает Марк Моисеевич. Ну, русский так русский. Назвался груздем, полезай в кузов. Ты у нас и неженатый, и образованный не в меру. Придется тебе, Марк Моисеевич, русак ты этакий, послужить Родине чуть дольше, чем ты, возможно, рассчитывал. Годится.

«Осипов Николай Федорович, 1918 г. р., мордвин, семейное положение – холост, образование – семь классов». Ого! Мордвин. Что за национальность такая и здоровая ли у него морда? Из-за капитанского любопытства эта папка была отложена в одну стопку с личным делом Гольдберга.

Потрудившись часа полтора, капитан перебрал все личные дела, бывшие у него на столе. Из почти трехсот кандидатов необходимое семилетнее образование имели меньше половины. Из «образованных» около трети были женаты.

Достойных было человек семьдесят. Но какой командир роты обрадуется, если у него отберут хорошего, грамотного и дисциплинированного бойца?! Велика Россия, могуча Страна Советов, а грамотные люди горой не навалены. И две большие разницы: урюк из Средней Азии, который с гор спустился, а зачем – не помнит, или красноармеец, не просто умеющий самостоятельно расписаться, но и обладающий кругозором больше сортирного очка. Такие бойцы становились первыми помощниками командиров, ротные охотно выдвигали их на сержантские должности. Капитан не первый день служил в армии и понимал, что никто его не поблагодарит, тронь он кого-либо из «образованных и неженатых». Служба службой, а в офицерской столовой с ротными командирами он каждый день встречается. Ну как ненароком киселем обольют от досады?

И для поездки в Полтаву были отобраны красноармеец Гольдберг как самый русский в полку, красноармеец Осипов как мордвин неизвестной национальности и красноармеец Алукаев. Этот пошел до кучи.

Калинин вызвал дневального по штабу и приказал:

– Красноармейцев Гольдберга из второй роты, Алукаева из четвертой, Осипова из молодого пополнения через сорок минут ко мне.

Дневальный козырнул и побежал выполнять приказание, а Калинин сел заполнять необходимые формуляры.

Молодое пополнение штурмовало «вражеские» позиции. Занятие по тактике началось в девять утра, солнце уже стояло в зените, а лейтенант, недавний выпускник, отрабатывая «кубари» в петлицах, и не думал закругляться. Уже шесть раз по всем законам тактики вражеские позиции были взяты штурмом с минимальными потерями в личном составе, противник частично уничтожен, а частично пленен, гимнастерки на новобранцах стояли колом от выступившей соли, но «двухкубовый Суворов» в очередной раз отправлял бойцов на исходную позицию. Солнце в открытой степи палило нещадно, содержимое фляжек уже давно было выпито, до законного обеда оставалось больше часа, и ошалевшим от жары новобранцам хотелось вместо «противника» задушить не в меру ретивого лейтенанта.

Колька вместе со всеми плелся на исходную. Винтовочный ремень впивался в плечо. Нестерпимо хотелось пить, сухой язык царапал шершавое нёбо, и глумливой издевкой казались слова командира:

– Ничего, орлы! Тяжело в учении – легко в бою.

«Вражеские позиции» штурмовали восемьдесят шесть новобранцев. Через шесть лет, в 1942 году, сорок семь из них будут защищать Сталинград, изматывая немцев, стиснув зубы, перемалывая все новые и новые дивизии. Двое станут Героями Советского Союза. И каждый из них вспомнит этот «штурм» как детскую забаву. До Победного Мая дойдут девятнадцать.

Избавление от мук пришло вместе с дневальным штаба.

– Рядовой Осипов! В штаб, – проорал он.

Не знаю, как Гольдберг и Алукаев, а Колька очень даже обрадовался такому повороту событий. Он готов был хоть в училище, хоть к черту на рога, лишь бы не возвращаться больше в свою родную деревню. Желательно никогда.

На следующий день рядовой Осипов вместе с двумя красноармейцами из его части убыл для поступления в училище связи. На экзаменах спрашивали не строго, особенно военнослужащих срочной службы. К своему удивлению, Колька прошел все экзамены и поступил. За его спиной закрылись железные ворота с большими красными звездами, и КПП отделил его от большого мира. Из-за ворот слышался четкий стук сотни подошв, печатавших строевым, это рота курсантов шла на занятия. Слышна была строевая песня: 

Но от тайги до британских морей
Красная Армия всех сильней. 

И ни у кого в этом не могло быть никакого сомнения.

А пока курсант Осипов грызет гранит науки и постигает секреты воинского мастерства, давайте оставим его в покое на три года и посмотрим, что же происходило в это время за пределами командного училища, в большом мире.

V

В.И.Ленин глубоко и правильно описал империализм как высшую стадию капитализма и даже определил пять его признаков Не стану их перечислять и отошлю пытливого читателя в библиотеку. Там еще сохранились тома основоположников. Вдыхайте пыль, ищите сами. Отмечу только, что в эпоху империализма вывоз капитала преобладает над вывозом товаров. Куда его вывозят? Из метрополии – в колонии. Или слаборазвитые страны, которые не являются колониями, но для удобства хранения капиталов должны ими рано или поздно стать. Поэтому для динамичного развития государства, крепкого в экономическом отношении, ему необходимы колонии.

Это удобно. Из колоний в метрополию идут дешевые товары и дармовое сырье, в колониях дешевая рабочая сила, там можно разместить вредные или ядовитые производства, не загрязняя своей страны и не подвергая риску соотечественников. Кроме того, колонии – это еще и рынки сбыта своей продукции, часто несколько лежалой. Каждый вложенный в колонию доллар или фунт приносит многократную прибыль.

В новый, двадцатый век человечество вступило, уже четко разделившись на «цивилизованный мир» и мир всех остальных. Непропорциональность такого раздела никого из политиков не смущала. Во главе «цивилизованного мира» стояли Великобритания, Франция и Северо-Американские Соединенные Штаты. Да, в те годы это государство именно так и называлось – САСШ. Далее следовали Испания, Италия, Португалия, Голландия и «разные прочие шведы». Российская империя к «цивилизованному миру» была причислена лишь постольку, поскольку в жилах самодержцев всероссийских текла гессен-дармштадтская кровь.

Германия и Япония стояли в этом ряду особняком. Всю свою историю Германия была разделена на три десятка карликовых королевств и княжеств. Каждый князек считался суверенным государем, имел свою армию и полицию, выступал на международной арене от лица своего пусть крохотного, но государства, сочетался браком с девицами из царствующих домов и прощаться со своими монаршими привилегиями не спешил.

Только во второй половине девятнадцатого века волей и трудами Отто фон Шенхаузена Бисмарка Германия была объединена в единое государство. Но, опоздав с объединением, Германия опоздала и к дележу колониального пирога. Для того чтобы обладать колониями, необходимо иметь в своем распоряжении сильный флот, а лучше – несколько. Понятно, что ни одному из немецких кукольных княжеств постройка своего флота была не под силу. Когда объединенная Германия начала строить тяжелые боевые корабли, оказалось, что мир уже поделен и Германию, потенциального и опасного конкурента, никто на этом празднике жизни особо не ждет.

А ведь колониями располагали все ведущие державы. Соединенное Королевство раскинуло свою паучью сеть по всему миру, опутав ею Африку, Ближний Восток, Индокитай. Испания, Португалия, Франция имели свои куски в Латинской Америке и Африке. Не хуже устроилась и Голландия. Даже крохотная Дания и та имела собственные колонии. Российская империя располагала всеми природными богатствами Средней Азии, Сибири и Дальнего Востока.

Не было колоний только у Германии и Японии. И виноваты в этом были только они сами. Германия упустила время потому, что поздно объединилась, а Япония потому, что до девятнадцатого века сама отгородилась от остального человечества, осуществляя все контакты с окружающим миром через единственный порт Нагасаки. Отсутствие колоний у Японии было платой за этот обскурантизм.

Однако эти две страны в начале двадцатого века развивались весьма и весьма стремительно. А для промышленного развития требуется сырье, которого как раз и не хватало. Нефть, к примеру, ни в Германии, ни в Японии до сих пор не нашли. Потребности в нефти, угле, железной руде, редкоземельных металлах могли бы обеспечить поставки из колоний, но ведь их не было у этих стран. Нет, конечно, все сырье, необходимое для производства, можно приобрести у своих более расторопных соседей, они охотно его продадут, но сдерут при этом три шкуры. А зачем переплачивать лишнее?

Если нет колоний, значит, надо у кого-нибудь отобрать лишнюю, всего-навсего переделить мир. В конце концов, Великобритания не советовалась с Германией, запуская свои щупальца к ближневосточной нефти. И Франция, залезая в Алжир и Тунис, не спрашивала разрешения. А раз мир поделен без совета и согласия Германии, то она считала себя вправе взять ножик в руки и поделить пирог по-своему. К тому же совсем близко к германским границам располагался естественный союзник. Австро-Венгрия медленно и неизбежно приходила в упадок, и Габсбурги, игнорируя все законы истории, во что бы то ни стало хотели вернуть себе былое влияние и могущество.

В 1909 году немецкий генерал-фельдмаршал Шлиф-фен опубликовал статью под названием «Современная война», многие положения из которой в скором времени легли в основу германской военной доктрины. Статью прочли не только в Германии. С огромным вниманием изучали ее в Генеральном штабе Великобритании, не менее внимательно читали в генштабе Франции. И в других штабах статью Шлиффена тоже прочли. И не просто прочли, но и устроили самый тщательный и кропотливый разбор положений, в ней изложенных, и внесли некоторые коррективы в мобилизационные планы своих армий. Словом, война стала неизбежной.

Предлог не замедлил себя ждать – в 1914 году в Сараево был застрелен Франц Фердинанд. Германия объявила войну России, и понеслось… А поскольку война велась за передел всего мира, то в нее оказались вовлечены государства всех континентов, кроме Антарктиды, и в историю она вошла как Первая мировая.

До сих пор не могу понять!.. Франц Фердинанд был австриец, стрелял в него террорист-серб на территории Югославии; во главе Германии и России стояли двоюродные братья Вилли и Никки – императоры Вильгельм II и Николай II, у которых даже порядковые номера совпадали, их личные отношения были весьма теплыми, что видно по переписке.

Так почему Германия напала на Россию?!

А в восемнадцатом году произошло то, что и должно было произойти: Центральные державы проиграли войну Антанте, причем в истощенных войной России и Германии произошли революции. Дальше был Версаль, и тогда уже Франция вволю поплясала на германских костях. Немцам припомнили и 1871 год, когда Германия в пух и прах разбила Францию и немецкие солдаты маршировали по Парижу, и вторжение во Францию в 1914 году, и много чего еще, что могут припомнить друг другу два государства, веками, то есть вечно, имеющие общую границу. Схожая ситуация наблюдается при ссорах семейных пар, долго проживших в браке. Муж и жена начинают припоминать друг другу взаимные обиды, отсчитывая их чуть ли не с первого свидания, хотя предметом спора был вопрос, кому идти за хлебом.

Чем же закончилась Первая мировая война? Каковы ее итоги? За что двадцать миллионов людей закопали в землю и еще столько же сделали инвалидами? Отвечаю: Первая мировая война окончилась ничем, если не считать того, что Германию обложили репарациями, запретили иметь военную промышленность, военно-морской флот и ограничили численность вооруженных сил ста тысячами солдат и офицеров, а на политической карте появилось несколько новых государств, например Польша, Финляндия, РСФСР.

Поясняю. Любая война, большая или маленькая, должна иметь цель. Такими целями могут быть аннексия территории, свержение правящего режима, оккупация государства или даже массовый геноцид и элементарный грабеж. Но в любом случае цель войны можно сформулировать следующими словами: установление мира лучшего, нежели довоенный.

Если принять за мерило достижения целей Первой мировой войны количество умерщвленных людей, то – да, людей наколотили богато. На сотню мелких войн хватит. Только в мире после той войны не изменилось, в принципе, ничего. Германия была разбита, но не была покорена. Ведущие страны не потеряли свих колоний, а Германия не приобрела ни одной из них. С точки зрения передела мира в 1914 году не стоило делать даже первого выстрела. Причины и противоречия, приведшие к началу войны, устранены не были. Пар выпустили, но котел с огня не сняли и самого огня не погасили. Рано или поздно крышку должно было сорвать.

И еще… Военное искусство умерло. Могу даже назвать точную дату и место смерти. Его убил немецкий ефрейтор, открутивший вентиль баллона с удушающим газом в 1915 году под Ипром. Военное искусство превратилось в индустрию уничтожения людей.

VI

И Сталин, и Гитлер в разное время сидели в тюрьме. Поэтому я позволю себе образно представить политическую обстановку, которая сложилась в мире к тридцатым годам прошлого века, и да простит меня читатель, если эта аллегория покажется ему корявой и неуклюжей.

С точки зрения уголовника весь мир, всю Землю можно представить себе как один большой барак с заколоченными дверями, в котором бессрочно находятся – сколько стран у нас в мире? – допустим, двести человек. Каждый из них символизирует собой одну страну. Понятно, что страны, как и люди, не равны. Поэтому все запертые в бараке личности разнятся между собой по росту, уму и физической силе. Выйти из барака они не могут, не в космос же отправляться, поэтому вынуждены сосуществовать друг с другом. И вот человек шесть самых умных, волевых, здоровых и наглых уголовников берут кусок мела и делят барак напополам. Примерно так и происходит в преступном сообществе. Остальным они объясняют, что половина барака – это их территория, сфера их жизненных интересов. Если кто-то решится перейти начерченную линию, то рискует нарваться на финку или кастет, так как это движение будет расценено как вторжение и угроза мирному сосуществованию. На отвоеванной для себя половине эта шестерка ставит огромный стол, на котором беспрерывно пирует, вылавливая из общей баланды все мясо и отнимая у остальных их пайку.

Еще одну шестую часть барака занимает странный, нелюдимый, угрюмый, непредсказуемый в своем поведении уголовник, у которого тоже есть финка. Он не просто отчерчивает свою территорию мелом – он отгораживается колючей проволокой, кирпичной стеной, железным занавесом, действуя по принципу: ни я ни к кому, ни ко мне никто.

Что же остается остальным? Остальные сто девяносто три человека вынуждены размещаться в духоте и тесноте на одной трети барака, с завистью и страхом поглядывая в сторону более расторопных и дерзких соседей! Ведь у них же нет ни кастета, ни финки, ни силы, ни наглости.

И вот однажды некий паренек, поглядывая на свои довольно крепкие кулаки, начинает сомневаться в справедливости такого уклада жизни. Он смотрит на ту половину барака, на которой идет пир, и понимает, что и для него там должно быть отведено место. В крайнем случае, можно кого-нибудь попросить из-за стола. Но один безоружный и голодный не сдюжит против шестерых вооруженных и сытых. Нужны надежные товарищи. Тогда он находит себе двоих верных друзей, у которых кулаки не меньше. Они тайком изготавливают заточки, и вот теперь для них появляется вполне реальный шанс прорваться на праздник жизни, отхватить свой кусок мяса и отвоевать для себя большую жилплощадь.

В политике, как и в уголовном мире или как у насекомых, существует только одно право – право сильного. Слабый интересен лишь теми вещами, которые у него можно отобрать.

Думаю, нет необходимости объяснять, что имя «паренька» – народившийся Третий рейх, а его товарищи – суть Италия и Япония. Кто такие шестеро наглецов – тоже, полагаю, объяснять не нужно. Они остались и сегодня, все такие же наглые. И «барак» поделен приблизительно так же, только «странного» соседа сильно потеснили, оставив ему вместо одной шестой одну двенадцатую часть «барака». Надолго ли? Впрочем, сосед от этого не стал менее странным и более предсказуемым.

В чем секрет стремительного возвышения Германии? Как Гитлеру удалось за несколько лет превратить затравленное и разложившееся государство в европейскую супердержаву?!

К моменту прихода Гитлера к власти в 1933 году положение Германии можно было определить как критическое. Страна летела в пропасть. Великий мировой экономический кризис 1929—1933 годов не обошел Германию стороной. Треть взрослого трудоспособного населения была без работы.

С приходом к власти нацисты энергично взялись за дело. «Работу, работу, еще раз – работу» – таков был основной лозунг в начале гитлеровского правления. Вопреки распространенному мнению, строительство грандиозных автобанов было только одним, но не самым главным источником новых рабочих мест. Максимальное число людей, занятых на строительстве автобанов, не превышало 650 тысяч из более чем шестимиллионной армии безработных.

Уже в апреле 1933 года Гитлер издает ряд законов, направленных на сокращение безработицы. Например, одним из законов ограничивалась механизация производства. В перерабатывающих отраслях промышленности сразу возникла потребность в свободных рабочих руках. Другим законом отменялся налог на подержанные автомобили немецкого производства. Автомобили всех марок сразу упали в цене, что улучшило конъюнктуру рынка и стимулировало развитие автомобильной промышленности. А она потянула за собой развитие металлургии и химической промышленности.

Всего к концу 1933 года нацистам удалось сократить уровень безработицы в Германии на треть – до четырех миллионов человек. К 1937 году безработица была практически ликвидирована.

В 1934 году, назначая Ялмара Шахта на должность председателя Рейхсбанка, Гитлер поставил перед ним две взаимоисключающие задачи: найти деньги на вооружение Германии и не допустить при этом инфляции. У нас в России подобную задачу правительство решило бы просто: включило станок и напечатало бы потребное количество «резаной бумаги» – казначейских билетов различного номинала. Но это привело бы и неизбежно приводит поныне к росту инфляции. Финансовый гений – Шахт – разработал и предложил Гитлеру схему, которая позволила в короткий срок «из ничего» извлечь более двенадцати миллиардов золотых марок. Не стану утомлять читателя подробностями, только отмечу, что никакой инфляции в стране не возникло, а деньги были направлены на разработку и производство новых самолетов, танков, пушек и боевых кораблей. К 1936 году перевооружение вермахта шло полным ходом, а количество военнослужащих всех родов войск стало расти. Гитлер ввел войска в демилитаризованную Рейнскую область.

Но это были внутренние успехи. Во внешнеполитической деятельности Германия по-прежнему оставалась скованной англо-французским альянсом. В середине тридцатых годов гегемония Франции в Европе была бесспорной и казалась незыблемой. Было чрезвычайно опасно начинать даже не войну с Францией, военная мощь которой была многократно больше немецкой, а просто самостоятельные шаги в сторону сближения с другими европейскими странами. В Париже и Лондоне такие шаги Германии могли расценить как политическую игру, направленную на отторжение от Франции и Великобритании их союзников на Европейском континенте.

Но, видно, глупость человеческая не имеет границ и национальности. На всякого мудреца довольно простоты, как бы высоко по служебной лестнице он ни поднимался. Иногда в голове премьер-министра преет такая же мякина, как и в голове самого младшего клерка. Еще в 1925 году Гитлер опубликовал свою книгу «Mein Kampf», в которой ясно и честно изложил цели, намеченные национал-социалистами, и средства их достижения. Все свои разбойничьи планы. Адольф Гитлер обнародовал на весь мир еще за восемь лет до прихода к власти! Более того, став канцлером Германии, он честно и последовательно стал претворять в жизнь все те положения, которые изложил в «Mein Kampf».

Гитлер не просто не скрывал своих планов, в своих дальнейших речах и отдельных высказываниях он указывал направление и последовательность каждого своего действия. Это упреждающее саморазоблачение говорит не только о том, что все достигнутое нацистами не было простой случайностью или цепочкой совпадений. Это говорит о человеческой глупости вообще и чиновничьей в частности. Это говорит о неспособности людей замечать вещи, которые творятся у них прямо перед глазами.

Государственные деятели в Париже и Лондоне, да и не только там, представить себе не могли, что можно так планомерно и цинично, ни от кого не скрывая своих планов, вести дела. Им всем казалось, что при планировании и проведении внешнеполитических акций должна быть обеспечена обстановка полнейшей секретности, с тем чтобы противник не имел времени на контрподготовку. Гитлер обеспечил сохранение секретности, полностью раскрывая свои карты. На Западе его заявления расценивались не иначе как блеф, провокация или дезинформация. За что европейские лидеры и поплатились. А Гитлер просто раньше всех понял, что, для того чтобы сохранить тайну, нужно быть максимально открытым в отношении большинства фактов.

В 1936 году совместно с Муссолини он встал на сторону Франко. Республиканское правительство в Испании было свергнуто, Франко объявил себя диктатором, а Франция и Англия поимели «больной зуб» на юго-западе Европы. Теперь кроме Германии Франция должна была присматривать и за Италией, так как некоторые территориально-этнические разногласия между этими двумя странами не урегулированы до сих пор.

Помощью Франко и милитаризацией Рейнской области Гитлер обеспечил себе безопасность на западе. В Рейнской области восстанавливалась и совершенствовалась линия укреплений, а генерал Франко отвлекал на себя внимание союзников, так как никто не мог поручиться за то, что испанцы не вторгнутся в южные районы Франции.

В марте 1938 года был проведен аншлюс Австрии, которая была оккупирована немецкими войсками. В сентябре того же года, в результате Мюнхенского сговора, Гитлер вернул Германии Судетскую область, отторгнув ее от Чехословакии. В марте 1939 года Германия оккупировала оставшуюся часть Чехословакии и, таким образом, охватила южный фланг Полыни. В результате всех этих действий Германия окончательно стряхнула с себя узы, которыми была опутана со времен Версаля.

28 апреля 1939 года Гитлер сказал:

«Я преодолел хаос в Германии, установил порядок; производство во всех отраслях народного хозяйства необыкновенно возросло и стабильно продолжает развиваться. Мне удалось вернуть к работе семь миллионов безработных. Я объединил немецкий народ не только политически, но восстановил в военном отношении, постепенно преодолел все 448 статей того договора, который представлял собой самое подлое изнасилование, каковому подвергался какой-либо народ в истории. Я вернул отобранные у нас провинции, я вернул многим миллионам немцев их родину, восстановил территориальное единство нации. Все это мне удалось осуществить без кровопролития, не подвергая ни свой народ, ни другие народы тяготам войны. И все это сделал я – еще двадцать один год назад никому не известный рабочий и солдат из народа – собственными силами».

И это была правда.

На руку Гитлеру сыграли политические ошибки, допущенные британским правительством весной 1939 года. Дело в том, что Англия предложила свои гарантии Польше и Румынии. Это, разумеется, подействовало на Гитлера, как красная тряпка на быка. Предоставление гарантий странам, фактически недосягаемым для вооруженных сил Соединенного Королевства, выглядело как явная и преднамеренная провокация. Глупость и самонадеянность английского руководства заключались в том, что к тому времени и Польша, и Румыния уже были политически изолированы Гитлером от остального мира и Англия, не имевшая общих границ с этими странами, никак не могла оказать им помощь, даже если бы и хотела. Единственной страной, на которую можно было опираться, разыгрывая польскую или румынскую карту, был СССР, который граничил с обеими странами и имел достаточно мощные вооруженные силы, чтобы заставить Гитлера считаться со своим мнением. Но надменные англичане посчитали излишним заручиться какими-либо заверениями советского руководства в румынском и польском вопросах.

VII

Жгучая интрига стала закручиваться в Кремле весной 1939 года. Неизбежность надвигавшейся большой войны к тому времени стала очевидна не только политикам и дипломатам, но и простым гражданам. Формировались альянсы, рассматривались все варианты, способные усилить тот или иной блок и вышибить козыри из рук противников. К тому времени в общих чертах сформировались два блока: Западный, куда входили Великобритания, Франция, Голландия и готовы были примкнуть Северо-Американские Соединенные Штаты, и Центральный во главе с Германией, которую поддерживали Италия, Япония, Австрия, Румыния, Болгария.

Позиция Советского Союза, если таковая имелась, не была озвучена прямо. То есть Советский Союз, продолжая клеймить агрессивную политику Германии, не предпринимал никаких враждебных шагов в отношении Рейха и не спешил присоединиться к Западному блоку. От позиции СССР, от того, на чью сторону он встанет, зависела география будущего театра военных действий и то, какую нагрузку и потери понесет каждое конкретное государство в этой войне.

Было понятно, что если СССР заявит о нейтралитете и останется сторонним наблюдателем той бойни, которая в скором времени должна будет развернуться в Европе, то больше всех от этой войны выиграет именно Советский Союз. Оба блока выйдут из нее сильно ослабленными и в военном, и в экономическом отношении, и тогда Сталин сможет диктовать свои условия мирового или, по крайней мере, европейского устройства.

Такие перспективы не устраивали ни Гитлера, ни британский кабинет. Поэтому с весны 1939 года в Москве эмиссары той и другой стороны развернули активную деятельность по подготовке такого пакта, который позволил бы опираться на СССР как на союзника. Необходимо было любыми средствами втянуть Советский Союз в большую войну.

Характерным является высказывание Черчилля о том, что в противоборстве Германии и России следует помогать более слабой стороне, с тем чтобы они как можно сильнее истощили друг друга. Черчилль тогда думал, что в грядущей войне, так же как это происходило во всех европейских войнах за последние двести лет, Великобритании удастся остаться над схваткой, загребая жар чужими руками, а в самом конце, опираясь на нерастраченные силы, выступить в роли арбитра.

Сэр Уинстон ошибся.

В Кремле сидел человек, который по части политической интриги мог дать сто очков форы даже такому искушенному политику, как Уинстон Спенсер Черчилль.

Слушая доклады Молотова, Сталин с интересом и удовлетворением отмечал, как представители государств, определяющих мировую политику, еще недавно не желавшие принимать Советский Союз в Лигу Наций, сейчас наперегонки лебезили и заискивали в наркоминдельских кабинетах, желая привлечь СССР на свою сторону. Представители Германии и Великобритании пихали друг друга локтями, как студенты в театральном буфете, мешали друг другу, шпионили друг за другом. Они готовы были идти на все новые уступки в переговорах, лишь бы СССР выступил на их стороне.

Только Сталин отнюдь не спешил начать такие переговоры ни с одной из сторон. Сталин ждал. Время работало на него. Он ждал так, как терпеливо, с безразличным видом ждет настоящей ставки матерый карточный шулер. Он не принял никого из иностранных представителей лично и ориентировал Молотова на крайнюю сдержанность в беседах, которые ему, как народному комиссару иностранных дел, по службе приходилось вести с иностранными дипломатами. Никаких оценок! Никаких прогнозов! Никаких обещаний!

Такая тактика конструктивного выжидания в скором времени дала свои результаты. Не только эмиссары, но и правительства Германии и Соединенного Королевства были доведены Сталиным до паники. Гитлер в бешенстве наорал на министра иностранных дел Риббентропа, обвинил его в неумении вести дела и жестко посоветовал ему отозвать посла Германии в СССР Шуленбурга.

Можно сделать вывод о том, что, вероятно, Германия через Молотова заверила Сталина о своей готовности идти на все уступки, которые ожидала от нее советская сторона. Не просто же так в июле 1939 года английские эмиссары получили распоряжение прекратить всякие переговоры и были отозваны, а в августе между Германией и СССР было подписано соглашение, которое вошло в историю как пакт Молотова – Риббентропа и определило географию Европы на пятьдесят два года вперед. Можно предположить также, что не Риббентроп с Молотовым писали текст соглашения, хотя, безусловно, именно они руководили работой по его составлению. И писалось оно не накануне прилета Риббентропа в Москву, так как необходимо было время для окончательного определения условий и формулировок. Следовательно, документ секретной почтой несколько раз успел мотнуться по оси Москва – Берлин. Выходит, что ключевые договоренности между СССР и Германией были достигнуты до отзыва британских эмиссаров и эти два события вытекали одно из другого.

В августе 1939 года правительства Великобритании и Франции предприняли последнюю отчаянную попытку втянуть Советский Союз в войну, которая начиналась в Европе не по нашей вине. Одиннадцатого августа в Москву прибыли английская и французская военные миссии во главе с адмиралом Драксом и генералом Думанком. На встречу с Молотовым они захватили с собой послов своих стран в СССР. Вячеслав Михайлович внимательно выслушал военных и дипломатов, которые всеми силами стремились отправить наших солдат умирать за английские интересы, компенсируя русской кровью самонадеянную глупость британского кабинета. Услышав простой и ясный вопрос «Зачем нам это надо?», послы не мычали и не телились, поэтому переговоры закончились ничем.

Черчилль, встревоженный срывом переговоров, отлично представляя себе дальнейшие перспективы, через три дня срочно полетел в Париж, якобы для консультаций с президентом Лебреном. На самом же деле он осматривал Линию Мажино, чтобы лично удостовериться в крепости французской линии обороны.

Через неделю, девятнадцатого августа, между Советским Союзом и Германией было подписано торгово-кредитное соглашение, по которому Германия предоставляла СССР кредит на сумму двести миллионов марок для закупок немецких станков и оборудования.

В тот же день в советскую прессу, до того ежедневно поливавшую известно чем гитлеровский фашизм и германский милитаризм, мелким шрифтом была вброшена мысль о том, что принципиальных разногласий между СССР и Германией не имеется, в том числе и по политическому режиму. У них, мол, там тоже социализм, хоть и с приставкой «национал-», и что возможное сотрудничество столь схожих между собой государств пойдет на пользу обоим народам – немецкому и советскому. И… все. С этого дня затихла вся антигерманская истерия в советской прессе.

Двадцать третьего августа в час дня на московский аэродром совершил посадку самолет с немецкими опознавательными знаками и свастикой на хвостовом оперении. По откидному трапу на советскую землю сошел приятный во всех отношениях человек – Иоахим фон Риббентроп. В этот же день, вернее, в ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое августа, был подписан документ, который настолько хорош и интересен, что рискну привести его здесь.

Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом

Правительство СССР и

Правительство Германии,

руководимые желанием укрепления мира между СССР и Германией и исходя из основных положений договора о нейтралитете, заключенного между СССР и Германией в апреле 1926 г.,

пришли к следующему соглашению:

Статья I

Обе Договаривающиеся Стороны обязуются воздерживаться от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения в отношении друг друга, как отдельно, так и совместно с другими державами.

Статья II

В случае если одна из Договаривающихся Сторон окажется об'ектом военных действий со стороны третьей державы, другая Договаривающаяся Сторона не будет поддерживать ни в какой форме эту державу.

Статья III

Правительства обеих Договаривающихся Сторон останутся в будущем в контакте друг с другом для консультации, чтобы информировать друг друга о вопросах, затрагивающих их общие интересы.

Статья IV

Ни одна из Договаривающихся Сторон не будет участвовать в какой-нибудь группировке держав, которая прямо или косвенно направлена против другой стороны.

Статья V

В случае возникновения споров или конфликтов межу Договаривающимися Сторонами по вопросам того или иного рода, обе стороны будут разрешать эти споры или конфликты исключительно мирным путем в порядке дружественного обмена мнениями или в нужных случаях путем создания комиссий по урегулированию конфликта.

Статья VI

Настоящий договор заключен сроком на десять лет с тем, что, поскольку ни одна из Договаривающихся Сторон не денонсирует его за год до истечения срока, срок действия договора будет считаться автоматически продленным на следующие пять лет.

Статья VII

Настоящий договор подлежит ратифицированию в возможно короткий срок. Обмен ратификационными грамотами должен произойти в Берлине. Договор вступает в силу немедленно после его подписания. Составлено в двух оригиналах на немецком и русском языках в Москве 23 августа 1939 г.

Далее подписи Молотова и Риббентропа.

К договору прилагался Конфиденциальный протокол, который разграничивал сферу интересов обеих стран в Европе. Позднее он выдержал четыре редакции, которые, не затрагивая договоренностей сторон по существу, регулировали второстепенные вопросы. Так, например, позднее в сферу интересов Советского Союза отошли Львов и Вильнюс, а к Германии – Белосток.

В самой Германии факт подписания договора с Советским Союзом был воспринят неоднозначно. Ветераны партии посчитали это унижением и чуть ли не предательством целей и идеалов НСДАП, поворотом на 180 градусов в той борьбе, которую партия вела более двадцати лет. Здравомыслящая часть немецкого общества, напротив, приветствовала такое подчеркнутое сближение с СССР. Люди, способные мыслить спокойно и без истерик, рассуждали следующим образом: уж лучше союз с русскими, с которыми у нас нет никаких споров, чем с англичанами, которые желают нашей гибели, тем более что это временная мера в политических интересах. Германия наполовину большевизирована, а СССР находится на полпути к фашизму, так чего опасаться? Кроме того, «фюрер знает, что делает».

Желая примирить крайние точки зрения и объяснить причины, побудившие его заключить сделку с большевиками, Гитлер публично заявил:

«Всем известно, что Россия и Германия руководствуются различными политическими доктринами, но ни Германия не желает экспортировать свое мировоззрение, ни в данный момент Россия. Поэтому я не вижу причины продолжать противостоять друг другу. Всем должно быть ясно, что наше противоборство с Россией может принести пользу только третьей стороне, поэтому мы и решили заключить пакт. Этот пакт обязывает стороны консультироваться по некоторым вопросам развития Европы, а также сделает возможным взаимовыгодное экономическое сотрудничество. Я могу определенно сказать, что это политическое решение имеет огромное значение для будущего и является окончательным и бесповоротным».

И тут же, 9 октября 1939 года, Гитлер направил высшему военному руководству Германии секретную записку, в которой подчеркивал, что нейтралитет СССР нельзя гарантировать никакими соглашениями.

Из договора видно, что Гитлер развязал себе руки на Востоке для активных действий на Западе, причем Советский Союз после его подписания не мог встать на сторону антигитлеровской коалиции. Более того, Германия могла потребовать от Советского Союза расторжения всех торговых соглашений с Англией и ее союзниками, так как могла усмотреть в торговых отношениях «поддержку воюющей державы».

Черчилль был так раздосадован этим пактом и так обиделся на Сталина, что смог перебороть себя и встретиться с ним в Тегеране только спустя четыре года.

Интересная деталь: с советской и с германской стороны документ подписывали… два однокашника. Молотов и Риббентроп водили знакомство еще с дореволюционных времен, когда оба в одно и то же время учились в петербургской гимназии. Это обстоятельство, слабо повлиявшее на внешнюю политику обоих государств, безусловно, добавило сердечности во время встречи двух министров при подписании соглашения.

По секретному протоколу зоной жизненных интересов СССР являлись Карелия, Эстония, Латвия, Литва, Восточная Польша, в том числе Западная Белоруссия и Западная Украина, Валахия и Бессарабия. Все они менее чем через год после подписания пакта «добровольно» вошли в братскую семью советских народов. Германия получала Западную Польшу и относительное спокойствие на восточных границах Рейха.

Пакт Молотова – Риббентропа, вне всякого сомнения, – выдающееся достижение сталинской дипломатии! Со времен Тильзита, с 1807 года, Россия не заключала таких великолепных внешнеполитических сделок! Тегеранские, ялтинские и потсдамские соглашения не могут быть поставлены в один ряд с пактом и даже просто сопоставлены с ним.

До начала Второй мировой войны оставалась неделя.

«…если бы СССР пошел вместе с Англией и Францией, то нет сомнения, что германская военная машина обернулась бы против Советского Союза».

«Красноармейский политучебник», стр. 152

1 сентября 1939 года Германия напала на Польшу.

Польская армия была сметена вермахтом в считанные дни. Она не имела в своем составе ни одного танка, поэтому была играючи намотана на гусеницы боевых машин Клейста и Рейхенау. Группы армий Бока и Рундштедта с севера и юга, действуя по сходящимся направлениям из Восточной Пруссии и Чехословакии, наголову разбили поляков. К десятому сентября исход этой войны стал очевиден и неизбежен. Главнокомандующий польской армией маршал Рыдз-Смиглы отдал приказ уцелевшим войскам начать общий отход в юго-восточном направлении. Семнадцатого сентября советские войска, в соответствии с пактом, перешли восточную границу Польши.

Польша перестала существовать.

Великобритания и Франция, выполняя ранее принятые на себя обязательства по отношению к Польше, объявили Германии войну, в надежде, что Северо-Американские Соединенные Штаты не преминут сделать то же самое. Однако президент Рузвельт не имел возможности так поступить. В самой Америке имелись серьезные и влиятельные силы откровенно фашистского толка, открыто и публично поддерживающие Гитлера, и не только словами.

С другой стороны, возле Белого дома пацифисты устраивали многотысячные митинги, протестуя против того, чтобы американские парни гибли неизвестно за что в Восточном полушарии. Не считаться с этими двумя полярными мнениями Рузвельт не мог, тем более что они выражали позицию большинства американского общества. В своем выступлении, которое транслировалось на всю Америку, Рузвельт заявил, что «мы не будем ни с кем воевать за пределами САСШ, кроме случая, когда нападут на нас». Тем самым Рузвельт выдал Гитлеру гарантию военного невмешательства Америки в европейские дела. Правда, немного позже, приватно обращаясь к Черчиллю, Рузвельт уточнил: «Может быть, я никогда не смогу объявить эту войну, но вести ее я буду».

САСШ объявили войну Германии только 11 декабря 1941 года. На третьем году войны в Европе.

А на германском небосклоне осенью 1939 года зажглись звезды генералов Бока, Рундштедта, Манштейна. Клейста, Кюхлера, Клюге, Бласковица, Рейхенау, Листа, Роммеля. Это были не просто новые герои Рейха, не просто генералы новой формации. Это заявили о себе новые победители в современной маневренной и стремительной войне, войне моторов.

VIII

Наступили те самые золотые дни июня, когда курсанты военных училищ становились лейтенантами. Начальник училища перед строем в торжественной обстановке вручил Коле петлицы с лейтенантскими кубиками, пожелал счастливой службы и… моментально забыл о его существовании. В тот год училище выпускало больше сотни лейтенантов. Каждого поздравлять – рука отвалится.

На следующий день Коля прощался с училищем, в нагрудном кармане его гимнастерки лежало направление к новому месту службы. Парню было немного грустно, все-таки три года жизни оставались позади. После обеда лейтенант Осипов уехал поездом в северном направлении, в колыбель трех революций город Ленинград.

Время беспощадно меняет жизнь к лучшему. На месте старых деревянных и кирпичных вокзалов стоят теперь дворцы из стекла и бетона, способные пропустить за сутки тысячи пассажиров. Матово блестит мраморный пол, выплевывает цифры электронное табло, призывно манит кафетерий… Скука смертная. Строго, удобно, комфортно, рационально. Даже поезда все больше становятся похожими на самолеты. Нигде больше не продует свисток трудяга-паровоз, не повалит из его трубы густой чад, не выпустит машинист излишки пара. Не защекочет ноздри неповторимый запах угольной сажи вперемешку с парами мазута, этот авантюрный аромат дальних странствий.

В провинциальном деревянном вокзале возле кассы толпилось человек сорок народу. Люди перли, нажимали, отпихивали друг друга локтями, стараясь протиснуться поближе к маленькому окошечку. Купить билеты на любое направление человеку интеллигентному было решительно невозможно. Увещевать это озверевшее стадо, взывать к совести и просить пропустить инвалида или женщину с ребенком было так же бессмысленно, как проповедовать слово Божье перед бизонами. На отполированных задницами лавках вдоль стены сидели отъезжающие. Кто-то вез мешок картошки, у кого-то в мешке хрюкал живой поросенок, где-то в корзине крякали утки. Местная шпана в футболках со шнуровкой и кепках-восьмиклинках, воровато озираясь, выискивала себе жертву. В воздухе витал густой запах немытых тел, лука, портянок и махорочного дыма. Словом, смрад.

Коля зашел в здание вокзала, и под его ногами ласково зашуршал пол, заплеванный лузгой и окурками. Глянув в сторону кассы и верно оценив обстановку, красный командир неторопливой походкой проследовал в кабинет коменданта вокзала. Через десять минут, после предъявления своих проездных документов, Коля стал счастливым обладателем билета до города на Неве.

Коля еще не привык к своему новому званию и вздрагивал при появлении патрулей, но ему все больше и больше нравилось быть командиром Красной армии. Девушки обращали на него внимание, граждане разговаривали уважительно, плюс еще масса маленьких радостей. И главное! Главное в том, что это не самоволка, даже не увольнительная. Это – сво-бо-да!!! Пусть и в отведенных уставом пределах. Впервые в жизни Колька Осипов свободно передвигался по своей стране! Эх, видели бы его в деревне! Гимнастерка, галифе, фуражка – все новое. Яловые сапоги скрипели дуэтом с портупеей. И все сидело как влитое. Еще три года назад был он сиротой-подпаском, а теперь, извольте видеть, он, Коля Осипов, – лейтенант героической Красной армии, командир, офицер. И служить ему предстояло не где-нибудь в Н-ске, в Волчехренске, а в городе Ленина. Не каждому доверят…

Своему удачному назначению Коля был обязан армейскому землячеству. Пару месяцев назад их училище инспектировал начальник штаба Киевского Особого военного округа. Шорох перед его приездом стоял такой, что майоры и полковники наравне с курсантами драили казармы и территорию, не различая званий и заслуг, ибо все знали, что начштаба округа был мужик серьезный, разгильдяйства не терпел, порядок любил железный и его мнением по многим вопросам очень интересовался сам Жуков. Во время строевого смотра проверяющий остановился напротив Кольки и стал протирать пенсне. Коля обмер от страха, что тот нашел в нем какое-нибудь нарушение устава, и громко, как положено, представился:

– Курсант второго взвода второй роты Осипов.

Комдив посмотрел на него с интересом.

– Что-то акцент у тебя, сынок, больно знакомый. Откуда призывался?

– Из Мордовии, товарищ комдив!

– Мордвин?

– Так точно!

– Как служба идет?

– Нормально, товарищ комдив!

– Ну, хорошо, курсант Осипов, служи.

И комдив, протерев пенсне, двинулся дальше.

Надо признать, что Колька по-русски говорил с небольшим акцентом. Многие люди, всю жизнь прожившие в России, говорят нечисто. Бывают акценты кавказский, татарский, узбекский, украинский. Их всех не перечесть. На Вологодчине говорят не так, как в Ростове-на-Дону, а сибиряки – не так, как москвичи. Мордовский язык распевный, гласные тянутся, как песня, а некоторые согласные произносятся забавно для русского уха, поэтому мордовский акцент ни с каким другим не спутаешь, особенно если сам мордвин.

Проверяющий нашел, что училище заслуживает оценку «хорошо», а прощаясь, отозвал начальника училища в сторонку и, хоть и не положено по уставу, и не друзья они были, обратился с просьбой:

– Товарищ полковник, извините меня за то, что обращаюсь не по службе…

– Все что угодно, товарищ комдив, – вытянулся начальник училища.

– Ну, что вы, вольно, – смутился комдив. – Помните курсанта из второй роты?

Полковник подумал, что высокое начальство хочет отметить командира роты.

– Так точно, товарищ комдив. Хорошая рота. И командир отличный.

– Не спорю. Я о курсанте.

– Осипове?

– Да, именно об Осипове. Дело в том, что он – мордвин, мой земляк. Я давно не был на родине. Хочется сделать что-нибудь приятное для земляка. Нельзя ли устроить так, чтобы этот курсант продолжил службу в хорошем округе?

Комдив так поставил ударение на слове хорошем, что начальнику стало понятно, что округ этот должен находиться в Европейской части Союза, но не Киевский Особый.

– Можно, товарищ комдив. Вот, например, из Ленинградского разнарядка имеется.

– Вот и отлично.

С тем комдив и уехал. Он был родом из Мордовии и, как и Коля, мордвин. Почти всю войну он был начальником штаба у маршала Жукова, который ценил и уважал его. Во время войны этот человек дослужился до больших звезд, и даже Сталин отмечал его знание военного дела. Звали его Пуркаев Максим Алексеевич.

К добру ли, к худу было такое вмешательство заслуженного полководца в судьбу Кольки? Может, в каком-нибудь захолустье Коля прожил бы более спокойную жизнь, обзавелся бы семьей, нарожал детишек и вышел в отставку, отслужив честно и беспорочно положенный срок, но, как говорится, история не знает сослагательного наклонения.

IX

Ленинград оглушил Кольку. Выйдя на Невский с Московского вокзала, Колька сразу же попал в самую гущу повседневной жизни огромного города. Неуклюже ехали троллейбусы, дребезжали трамваи, сигналили таксомоторы, везде люди, люди, люди. Все куда-то спешили, и никому ни до кого не было дела. Колька, выросший в тихой глуши и до сих пор служивший в относительно спокойных местах, и представить себе не мог, что на свете может быть столько машин и столько людей! Честно признаться, он оробел и сам себе казался уже не таким красивым и уверенным, как час назад, в поезде.

Расспросив у постового милиционера дорогу, Колька пешком отправился в штаб округа, благо все его пожитки умещались в небольшом фибровом чемодане. В штабе округа новоиспеченный лейтенант смутился еще больше. В своих мечтах он представлял, как явится в управление кадров, лихо отрапортует о прибытии и внимательный офицер-кадровик сразу заметит, какой он замечательный человек и как повезло округу, что Красная армия доверила лейтенанту Осипову именно в нем проходить службу. Однако никто в штабе не удосужился пригласить оркестр и постелить ковровую дорожку для встречи столь высокого гостя.

Штаб жил своей жизнью. Сновали из кабинета в кабинет капитаны и майоры, резво передвигались полковники, даже комбриги и комдивы вышагивали так молодцевато, будто только вчера приняли под командование роту. Больше всего Кольку смутил капитан-дежурный. Едва лейтенант зашел в вестибюль, как тот возник перед ним, румяный, в новенькой щегольски подогнанной форме, благоухающий «Шипром», как высшее существо с другой планеты, всем видом своим давая понять, мол, куда ты, лейтенант, со свиным рылом да в калашный ряд.

– Я тут… У меня вот… – Колька смутился, стал шарить по карманам, хотя и знал, что направление лежит в нагрудном кармане вместе с командирской книжкой и комсомольским билетом.

Капитан терпеливо ждал. Наконец направление нашлось.

– Вам на второй этаж. Двести шестой кабинет.

В двести шестой кабинет Колька зашел уже «прибитый». Майор-кадровик, точная копия капитана-дежурного, такой же холеный и румяный, в такой же новенькой пижонской форме («Уж не брат ли?» – подумал Колька) в ответ на приветствие, не предложив сесть, спросил:

– Связист?

– Так точно. Связист.

– Вот и отлично. Нам связисты нужны. Будете службу проходить в Н-ской стрелковой дивизии.

– Как в стрелковой?! Как в дивизии? – задохнулся Колька. – Да я…

– Товарищ лейтенант! – осадил его кадровик. – Вы прибыли служить или, может, к теще на блины?

Колька покраснел. Ему почему-то казалось, что он окажется в глубоком, тщательно охраняемом бункере, будет «качать связь» для наркомов, может быть, даже и для САМОГО!.. В училище он был одним из лучших курсантов, великолепно знал все модели радиостанций, неужели в округе негде применить его знания, кроме как в стрелковой дивизии на простейших рациях?

– Никак нет, товарищ майор.

– То-то же. Связистов не хватает. А дивизия – геройская! В годы Гражданской войны ею командовал сам товарищ… – и майор назвал фамилию героя, чей портрет пролетарии носили на демонстрациях. – Так что давай, служи.

Кроме того, героическая дивизия располагалась за полтораста километров от Ленинграда в лесисто-болотистой глуши. Дыра, одним словом.

Колька, разбитый и раздавленный, поплелся на вокзал, на этот раз – Финляндский. Он уныло осмотрел броневичок, с которого Ленин обращался к рабочим и солдатам в семнадцатом году. Веселая и суетная жизнь северной столицы окружала его, как течение реки обтекает старый баркас, ржавеющий в затоне. Вечерний поезд увозил его к болотам, комарам и гранитным валунам.

X

А между прочим, лейтенант Осипов сделал в тот год, возможно, самую головокружительную карьеру в Красной армии. Злая судьба, как бы извиняясь за то, что обидела сироту в штабе округа, взяла его за руку и потянула круто вверх. Но об этом по порядку.

Начальник Генерального штаба Красной армии маршал Шапошников назвал штабы мозгом армии и даже написал на эту тему хорошую книгу, которую так и назвал: «Мозг армии». Если пользоваться анатомическими терминами и дальше, то получится, что разведка – это глаза и уши армии. А связь? А связь – это ее нервная система.

Вернемся к анатомии. У боксера могут быть сколь угодно накачанные мускулы и отточенная техника. Он видит соперника насквозь, догадывается о каждом его следующем движении. Мозг его работает как часы. Одного верного удара будет достаточно, чтобы бесчувственного противника унесли с ринга. Но беда в том, что импульсы головного мозга не проходят к мышцам спортсмена. Он или руки поднять не может, или стукнет не туда, и хорошо еще, если себя не повредит. Такого боксера поколотит даже ребенок.

Гениальные замыслы полководца нужно быстро и без искажений передать в войска, иначе войска эти превращаются в тупую и беспомощную толпу вооруженных людей. Они без команды или в болоте увязнут, или друг друга перестреляют. Бери их голыми руками – не хочу. Поэтому связистов заслуженно называют войсковой интеллигенцией. Связисты в любом полку – уважаемые люди.

В те легендарные времена классных специалистов не хватало. Морщась и покряхтывая, приходилось брать на службу даже бывших офицеров царской армии, вставших на сторону советской власти.

При Сталине руководящая и направляющая Сила собиралась на свои исторические съезды не говорильни ради. Так, в 1929 году Сила на своем очередном съезде приняла Первый пятилетний план развития экономики СССР. Магнитка, Комсомольск-на-Амуре, Турксиб, Днепрогэс – эти названия золотом вписаны в историю нашей страны. Решение об их строительстве Сила как раз и приняла на том памятном съезде. Не беда, что разорили деревню, – нужны были рабочие руки для новостроек пятилетки, а сытого и зажиточного крестьянина от сохи не оттащишь. Вот и пришлось немного полютовать.

Харьковский, Челябинский, Сталинградский тракторные заводы, как грибы после дождя, выросли во исполнение решений съезда. В названии этих заводов слово «тракторный» было вставлено для иностранных шпионов, так как все знали, что они производят, в основном, танки. И вскоре мы настроили много танков, очень хороших для своего времени. Ну, экипаж одного танка можно обучить и в полевых условиях. Механик-водитель – тракторист из колхоза, командир – парень с семилеткой, наводчик – у кого зрение хорошее, а заряжающий – из тех, кто поздоровее. За полгода можно «слепить» неплохой экипаж. Но танки объединяются во взводы, роты, батальоны, полки и бригады. Кто ими будет командовать? Поэтому открывались танковые командные училища. Но командиров все равно не хватало, потому что после училища молодой лейтенант мог командовать взводом, от силы – ротой. А командира от батальона и выше нужно «растить так же заботливо, как растит садовник облюбованное дерево», как метко сказал товарищ Сталин. Должно пройти какое-то время, пока командир наберется опыта. Такая же ситуация была и в авиации. Кроме военных училищ, пилотов готовили аэроклубы Осоавиахима. Но это было низовое звено. Тех, кто поведет их в бой, и тех, кто будет чинить их самолеты, не хватало.

Простая вещь – значок «Ворошиловский стрелок». До войны десятки тысяч юношей и девушек с гордостью носили его на своей одежде. Думаете, чтобы его получить, было достаточно выбить из винтовки нужное количество очков? Ничего подобного! Это получился бы не «Ворошиловский стрелок», а заводской сторож. В лучшем случае – снайпер. Винтовка в этом деле была последняя вещь. Прежде чем тебя допустят до контрольных стрельб, ты должен сдать кросс, причем как бегом, так и на лыжах, выполнить гимнастические упражнения на спортивных снарядах, прыгнуть несколько раз с парашютной вышки и только потом можешь отправляться в тир.

Еще немного «рихтануть» такого стрелка, добавить ему спецподготовки, обучить минно-взрывному делу, и пожалуйста – готовый диверсант.

Поэтому и гордились молодые люди теми значками, и девушки охотнее принимали ухаживания от таких кавалеров. Это были будущие рекруты воздушнодесантных войск. Но кто ими будет командовать? В спешном порядке училища готовили командиров по сокращенной программе, и все равно нехватка командных кадров ощущалась весьма остро. Слишком стремительно росла и крепла Красная армия. Слишком много командиров замели в тридцать седьмом. Половину можно было бы и оставить.

Со связью ситуация была вообще пиковая. Не хватало не только специалистов, но и самих средств связи. Если в армейском и корпусном звене укомплектованность средствами связи и специалистами-связистами можно было считать удовлетворительной, то в дивизионном и полковом звене дело было – труба. Обеспечивать связь командира полка с батальонами и артбатареей, можно сказать, было почти некому. Толковые связисты были на вес золота.

XI

Из штаба дивизии, в которую для дальнейшего прохождения службы был направлен лейтенант Осипов, его отфутболили еще ниже – в Н-ский стрелковый полк, располагавшийся у самой границы с Финляндией. Начальник строевой части болел «после вчерашнего», поэтому в документы особо не вникал, разглядев только звание – лейтенант. Командир полка назначил Кольку на должность командира взвода связи.

Начальником связи полка был старлей, почти Колькин ровесник, закончивший два года назад пехотное училище и до того командовавший стрелковым взводом. Понятно, что в радиостанциях он разбирался слабо. Да чего темнить, начальник связи полка старший лейтенант Синицин мог самостоятельно только ручку У репродуктора крутить. Все остальное радиохозяйство было для него темным лесом. Однако он оказался славным парнем, к тому же соседом Кольки по командирскому общежитию. Хотя это слово здесь звучало слишком гордо. Обыкновенный барак, такой же, в каких жили солдаты, разделили фанерными перегородками на несколько боксов, поставили двух дневальных и назвали командирским общежитием. Ну не с рядовыми же командирам спать.

От роду наблюдательный Колька отметил, что все командиры его полка – молодые. На досуге, за бутылкой белоголовой, он поделился своими наблюдениями с Синициным, и тот рассказал, что два года назад, когда сам Синицин только выпустился из училища, командир полка был другой. И начальник штаба – тоже другой. И комбаты – все до одного другие. Комиссар, правда, остался прежний.

Два года назад, на торжественном мероприятии, посвященном Дню международной солидарности трудящихся, то есть Первому мая, вернее, на последовавшей пьянке, когда все вышли из-за стола покурить, тогдашний начальник штаба брякнул что-то насчет того, что Первую Конную создавали не Буденный с Ворошиловым, а комдив Дыбенко. Все удивились, но возражать никто не стал, потому что начштаба в Красной армии был с восемнадцатого года и в этой Первой Конной воевал пулеметчиком на тачанке. А еще он добавил, что батька Махно был награжден орденом Красного Знамени за штурм Перекопа. Будто красные шли в обход, через Сиваш, а в лоб Перекоп штурмовали махновцы. В благодарность за это батьку наградили орденом, а его лихую армию прижали в бескрайней степи к морю и покосили из пулеметов.

Всю. До последнего бойца.

Разумеется, в это никто не поверил, но через два дня в полк приехали гэпэушники. Сначала арестовали не к добру памятливого начальника штаба, потом комполка, а напоследок всех комбатов и пару-тройку ротных.

А нынешний командир полка два года назад командовал ротой и носил в петлицах не две шпалы, как сейчас, а три кубика. Начальника связи арестовали год назад, и с тех пор Синицин мучается с этой долбаной связью, в которой он, выпускник пехотного училища, ни уха ни рыла.

– Так они шпионы были, наверное? Или вредители, – предположил Колька.

– А хрен их знает, может, и были, – согласился Синицин. – Только настоящие мужики они были.

Бутылка пустела. Тянуло на откровенность.

– А знаешь, Колян, – продолжал Синицин. – У старого комполка орден за Испанию был, а у начштаба – за КВЖД. Вот так! А у комиссара нашего – целых два! Один за то, что из-под Варшавы в двадцатом быстрее Тухачевского драпал, другой за то, что в двадцать первом кронштадтских матросов под лед спускал. Ты с ним поосторожнее. Он, знаешь, «на счету»…

И видя, что Коля закис от таких рассуждений, Синицин решил подбодрить собутыльника. Он встал, прошелся соколом по каморке, отбил каблуками дробь, хлопнул себя ладонями по груди, ляжкам и голенищам и выдал частушку:

Огурчики да помидорчики!

Сталин Кирова пришил в коридорчике!

Он весело посмотрел на Кольку, но тот не разделил его веселья.

Колька вспомнил, как кто-то рассказывал, как на партсобрании разбирали персональное дело одного коммуниста. Капитан-коммунист был направлен в Ленинград по делам службы, и черт его понес на Дворцовую площадь, где, как обычно, было полно народа. Приезжий люд любовался архитектурой Эрмитажа, глазел на арку Генерального штаба и мерил глазами высоту Александрийского столпа. Какой-то мужик подошел и попросил то ли прикурить, то ли закурить, не суть важно. Закурил, поблагодарил и пошел своей дорогой. Больше его капитан в жизни своей никогда не видел. Только через минуту после того, как мужик отошел, к капитану подошли двое в штатском, представились и попросили предъявить документы. Капитан предъявил. После этого двое очень вежливо попросили его проследовать с ними на Литейный для разговора и разъяснений. Оказалось, что мужик тот был – иностранец. Пусть прибывший в Советский Союз и разгуливающий по городу Ленина на совершенно законных основаниях, но – ИНОСТРАНЕЦ!!!

На Литейном битых три часа капитана терпеливо и обстоятельно расспрашивали, нет ли у него родственников за границей, нет ли кулаков и мироедов в родне, чем занимались его родители до семнадцатого года, не воевали ли они на стороне белых и почему, наконец, этот иностранец подошел не к кому-либо еще в целой толпе, а именно к нему, одетому в форму командира Красной армии? Может, какое сообщение передал? Может, это пароль такой был? Где, когда и при каких обстоятельствах они встречались раньше? Давно ли капитан завербован иностранной разведкой и какие сведения уже успел передать за рубеж? Капитан плакал, ползал на коленях, клялся Христом-Богом, что никогда этого иностранца в глаза не видел, умолял поверить и просил вызвать свидетелей.

Люди, которые его допрашивали, прямо при нем позвонили в часть, где подтвердили, что капитан такой-то последние полтора года в Ленинграде не был, так как вообще пределов части не покидал. Через три часа, вывернув всего его наизнанку, капитана отпустили, не извинившись, но в часть прислали официальную бумагу с изложением причин задержания. В части решили недостойный поступок капитана обсудить на партсобрании. И снова капитан плакал, ползал на коленях и умолял поверить и простить. Все понимали, что случай был глупейший и если капитана исключить из партии, то нужно будет гнать его и из РККА, сломав ему не только карьеру, но и жизнь. Но все также понимали, что капитан утратил бдительность.

Бдительность! Об этом говорилось ежедневно, плакаты, призывавшие к усилению бдительности, висели на каждом шагу и почти в каждом кабинете. Партия и сам товарищ Сталин терпеливо разъясняли советским людям, что внутренние и внешние враги не примирились с существованием первого в мире государства рабочих и крестьян, что по мере продвижения к коммунизму классовые противоречия будут только обостряться. Враги эти хитры и коварны. Они надевают на себя любые личины, лишь бы втереться в доверие и склонить на свою сторону незрелых и неустойчивых. Нужно быть бдительным! Враги и шпионы где-то рядом. Они среди нас. А этот растяпа-капитан прямо посреди бела дня дал такого маху!

Некоторые горячие головы предлагали вычистить капитана из рядов, но решено было на сей раз крови не проливать. Капитану влепили «строгача» с занесением в личное дело и понизили в должности.

Колька это запомнил и сделал выводы.

Стараясь придать своему лицу мужественное выражение, а в голос добавить холодной стали, он встал, одернул гимнастерку, поправил ремень и твердым, как ему показалось, голосом заявил:

– Гражданин Синицин! Прошу вас следовать за мной!

На самом деле от волнения и старания говорить уверенно и внушительно голос у Кольки сел, и в пространство полетел невнятный сип:

– Жажаницин, шушасе замой!

Но Синицин его понял. Еще надеясь обратить все в шутку, он стал дружелюбно уговаривать Колю:

– Колян, ты чего? Ты это всерьез, что ли?

Тогда Коля достал из кобуры наган, взвел курок и повторил уже спокойнее и тише:

– Гражданин Синицин, прошу вас следовать за мной.

В этот момент Осипов являл собой монумент, воздвигнутый в честь советской твердости и бдительности. Хоть на плакат его.

И Синицин вдруг обмяк, сделался жалким и суетливым. Не попадая внутрь, он стал натягивать сапоги прямо на босу ногу. Большой палец зацепился за голенище, но Синицин, не замечая этого, все толкал и толкал ногу в сапог. Провозившись с минуту, он наконец обулся и потянулся за ремнем.

Чувствуя, что и с ремнем выйдет нежелательная заминка, Коля остановил его:

– Ремень вам больше не понадобится, гражданин Синицин. На выход.

Они вышли на улицу. Синицин впереди, руки за спину, Осипов следом с револьвером в руке. За то короткое время, что ушло на обувание непослушных синицинских сапог, Коля успел остыть и успокоиться и теперь решительно не соображал, куда же вести этого Синицина. Он знал, что всех врагов народа нужно немедленно арестовывать. Так постоянно учили на политбеседах. Синицин сморозил частушку, направленную против вождя и учителя, клеветническую и откровенно вредительскую. Синицин, пусть во хмелю, проявил себя как вредитель и враг народа, и Коля его немедленно арестовал. Но что с ним делать дальше – этого лейтенант не знал. На политбеседах об этом не говорили, а сам он не догадывался. Прикидывая возможные варианты своих действий, Коля продолжал с обнаженным револьвером водить Синицина по расположению полка, нимало не смущаясь комизмом ситуации. Когда он повел его на третий круг, вдоль пути следования стали кучками собираться красноармейцы, по-своему, с солдатским юмором, комментировавшие этот променад двух командиров, из коих один шагал без ремня и фуражки, явно и демонстративно нарушая устав, а второй охранял нарушителя, уставив тому револьвер в район пониже спины.

Ситуация.

Проще всего было бы отвести арестованного Синицина в Особый отдел. Именно это и было первой мыслью, пришедшей в Колькину голову. Пусть чекисты разбираются, это их дело. Но!.. А мало ли как отнесутся к самому Кольке в Особом отделе? Допустим, Синицин сделал враждебный выпад в сторону советской власти. Хорошо, Синицин за это ответит. А вот вы, товарищ наш дорогой, лейтенант Осипов, какие выводы для себя сделали? И правильные ли они, эти выводы? Подлец Синицин частушку спел, но вы-то ее – слышали, следовательно – сопричастны! Почему он ее спел именно при вас? Может, вы где слабину дали? Может, вы всем своим образом жизни дали врагу повод рассматривать вас как возможного соучастника? Вселили в него уверенность, что на вас можно положиться в случае чего? А не готовили ли вы, гражданин лейтенант, заговор с целью свержения советской власти? Уж не по вам ли, любезный, плачет-тоскует пятьдесят восьмая статья самого гуманного в мире Уголовного кодекса?

Нарезав по полку четыре круга, Колька решил отвести арестованного в штаб. Пусть дежурный разбирается, у него опыта больше. Зайдя в дежурку, он в двух словах рассказал дежурному по полку суть дела. Дежурный капитан с роскошными буденовскими усами молча выслушал короткий Колькин рассказ и тихо сказал:

– Караул.

Красноармеец-вестовой, крутившийся тут же, опрометью бросился вон из штаба, и через пять минут в дежурку вошли двое караульных. Винтовки с примкнутыми штыками они держали наперевес.

Капитан был по-армейски краток:

– Увести арестованного.

После того как караульные увели Синицина, немногословный капитан удостоил Осипова еще парой слов:

– Пиши рапорт.

Краткость – сестра таланта. Всего пятью словами дежурный разрулил ситуацию и по таланту своему вплотную приблизился к гениальности. На следующий же день, пока Синицин томился под арестом на гауптвахте, командир полка объявил лейтенанту Осипову перед строем благодарность за бдительность. Благодарность занесли в личное дело, и это было неплохим началом карьеры… но как-то нехорошо стали глядеть Кольке вслед сослуживцы, а при его появлении враз стихали оживленные разговоры.

Однако ход делу дан не был, и рапорт Осипова лег под сукно штабного стола. Командование полка, посовещавшись, постановило, что хватит жертв, иначе полк вообще может остаться без командиров. Да и лишнее нездоровое внимание привлекать ни к чему. Решено было не ломать жизнь старшему лейтенанту Синицину, по дурости и пьянке позволившему себе немного лишнего, и тот, отсидев трое суток на гауптвахте, вернулся к исполнению своих обычных служебных обязанностей как ни в чем не бывало. В его отношениях с не в меру бдительным лейтенантом Осиповым, правда, легла глубокая трещина. Синицин затаил зло, и зло это требовало выхода.

Точка в их отношениях поставлена не была.

Заместитель Народного Комиссара Обороны СССР

Народному Комиссару Обороны СССР

Маршалу Советского Союза Ворошилову К.Е.

«___» апреля 1940 г.

Отчет О работе Управления по начальствующему

составу РККА за 1939 г.

‹…› Очистка армии и пересмотр уволенных (без ВВС)

В 1935 г. уволено 6198 чел., или 4,9% к списочной численности.

В 1936 г. уволено 5677 чел., или 4,2% к списочной численности.

В 1937 г. уволено 18 658 чел., или 13,1% к списочной численности (из них политсостава 2194 чел.). Из общего числа уволенных в 1937 г.:

Мотивы увольнения

Всего уволенных в 1937 г.

Из числа уволенных восстановлено в 1938—1939 гг.

Фактически осталось уволенных

А) арестованы

4474

206

4268

Б) уволены во испол. Решения ЦК ВКП(б)

№ П47/102 от 29.03.37. Искл.

из ВКП(б) за связь с заговорщиками

11104

4338

6766

В) уволены по политико-моральным причинам (пьяницы, морально разложившиеся, расхитители народного достояния)

1139

109

1030

Г) исключены за смертью, по инвалидности и болезни

1941

8

1933

ВСЕГО: %% к

18658

4661

13 997

списоч. числ.

13,1%

9,7%

В 1938 г. уволено 16362 чел., или 9,2% к списочной численности (из них политсостава 3282 чел.). Из общего числа уволенных в 1938 г.:

Мотивы увольнения

Всего уволенных в 1938 г.

Из числа уволенных восстановлено в 1939 г.

Фактически осталось уволенных

А) арестованы

5032

1225

3807

Б) уволены во исполнение решения ЦК ВКП(б) № П47/102 от 29.03.37. Искл. из ВКП(б) за связь с заговорщиками

3580

2864

716

В) уволены по директ. НКО от 24.06.38 № 200/ш (поляки, немцы, латыши, литовцы, финны, эстонцы, корейцы и др. уроженцы заграницы и связанные с ней)

4138

1919

2219

Г) уволены во исполнение прик. НКО № 0219—1938 (пьяницы, морально разложившиеся, расхитители народного достояния)

2671

321

2350

Д) исключ. за смертью, по

инвалидности и болезни

941

4

937

ВСЕГО: %% к

16362

6333

10 029

списоч. числ.

9,2%

5.6%

‹…› В общем числе уволенных как за 1936—1937 гг., так и за 1938—1939 гг. было большое количество арестовано и уволено несправедливо. Поэтому много поступало жалоб в Наркомат Обороны, в ЦК ВКП(б) и на имя тов. Сталина. Мною в августе 1938 г. была создана специальная комиссия для разбора жалоб уволенных командиров, которая тщательно проверяла материалы уволенных путем личного вызова их, выезда на места работников Управления, запросов парторганизаций, отдельных коммунистов и командиров, знающих уволенных, через органы НКВД и т. д.

Комиссией было рассмотрено около 30 тыс. жалоб, ходатайств и заявлений. ‹…› Всего восстановлено 11 178 чел. Эти восстановленные были уволены: приказами НКО – 4030 чел.; приказами округов – 7148 чел.

Е.ЩАДЕНКО

Полковое хозяйство не хитрое. Через пару месяцев Коля поставил связь в полку на наезженную колею. Он не ленился проводить занятия с личным составом, объясняя красноармейцам основные принципы работы радио. Командир полка, видя такое усердие и знание предмета, произвел кадровую рокировку: Синицина поставил командовать разведротой, а на его место перевел Осипова. К вящему удовольствию обоих. Разведка и связь – близнецы-братья. Обе службы одинаково близки к командованию. Даже живут чаще всего в соседних казармах, а то и вовсе в одной. Но в данном случае между разведкой и связью «пробежала черная кошка».

Дивизией, в которой довелось служить Кольке, командовал полковник Бутылкин. Два года назад он был майором и командовал батальоном, но вихрь кадровых чисток вознес его по карьерной лестнице сразу на четыре ступеньки вверх, добавив попутно пару шпал в петлицы. И тут оказалось, что существует некоторая разница между батальоном и дивизией, и состоит она не только в количестве личного состава.

Полковник Бутылкин, назначенный так скоропостижно на высокую должность, совершенно растерялся. Он совсем не умел командовать дивизией. Никто его этому не учил. Голова совершенно пошла кругом от навалившихся дел и забот. В первое время Бутылкин еще пытался командовать самостоятельно, но вскоре дела пошли из рук вон плохо и он, окончательно запутавшись в служебных связях, как муха в паутине, опустил руки и предался извечной русской слабости с бесшабашностью обреченного. Со дня на день ожидая ареста за развал службы, он погружался все глубже и глубже на дно бутылки и редко когда бывал трезв. Настоящим хозяином дивизии оказался начальник штаба.

Алексей Романович Сарафанов был, что называется, штабистом от Бога. Эрудированный, грамотный, волевой – он являл собой хороший пример для молодых командиров. Карьеру его нельзя назвать блестящей. Многие его сослуживцы, с которыми он воевал с басмачами в Туркестане, или учился на курсах «Выстрел», или, позднее, в Академии имени Фрунзе, были уже комбригами или комдивами. Некоторые даже комкорами. А он – всего только полковник, не имеющий особых перспектив повышения.

Весть о том, что в полку появился великий спец по связи, по солдатскому телеграфу дошла до штаба дивизии. Начштадив полковник Сарафанов решил лично выяснить достоверность слухов и как-то в конце сентября выехал, вроде как с инспекторской проверкой, в полк, в котором служил наш Коля. Он дал командиру полка пару вводных по развертыванию войск в боевой порядок и по обеспечению взаимодействия между подразделениями. КП полка обозначил, ткнув пальцем в полковой плац:

– Отсюда, товарищ майор, и будете командовать.

Комполка нисколько не смутился. Несколько бойцов по команде молодого лейтенанта развернули радиостанцию и размотали три телефонных аппарата. Комполка руководил уверенно. В тех случаях, когда связь барахлила, он посылал вестовых с приказами к командирам подразделений. Два часа играли в войну, но полк выполнил все вводные. Все это время Сарафанов исподволь приглядывался к действиям комполка и лейтенанта-связиста. Сукины дети действовали грамотно и без суеты, будто его, Сарафанова, приезда ждали и неделю к нему готовились. В конце концов начштадив объявил отбой и попросил построить весь личный состав на плацу. Сделав краткий разбор учений, он объявил всему полку благодарность.

Обратно в дивизию начштадив уезжал, держа лейтенанта Осипова на карандаше. Ему не хватало грамотных и решительных командиров. Прошедшая два года назад зачистка комсостава больно ударила по штабным кадрам. Как метлой по кабинетам подмели. Опытных штабистов осталось мало. На командира взвода можно любого лоботряса в училище выучить, а штабного работника надо готовить. Долго и кропотливо. Слишком разная служба – в войсках и при штабе. Сколько бед может натворить дубовый капитан в войсках? Роту, ну – батальон солдат бездарно под огнем противника положить. А у них в штабе дивизии капитан – начальник оперативного отдела. Если он сделает ошибку в планировании, то под огонь противника попадет целая дивизия! Четырнадцать тысяч штыков.

Поэтому так уж получилось, что в октябре в дивизию из полка перевели двух человек: командира полка майора Соломина на должность заместителя командира дивизии и лейтенанта Осипова – исполняющим обязанности начальника связи дивизии. Вот так! Должность, по тем временам, если и не полковничья, то майорская – точно.

XII

«Не исключена возможность, что СССР будет вынужден, в силу сложившейся обстановки, взять на себя инициативу наступательных военных действий».

«Красноармейский политучебник», стр. 155

Советское правительство с 1918 года было обеспокоено близостью границ к Ленинграду. До войны они располагались совсем не там, где теперь, а гораздо ближе к городу. Ленинский лозунг о праве каждой нации на самоопределение поляки и финны поняли чересчур буквально и отделились от молодой советской республики. В 1918 году никакой возможности удержать их в границах РСФСР не было, так как молодая советская Республика сама задыхалась в кольце фронтов Гражданской войны и никто в мире не мог поручиться, что она просуществует сколько-нибудь долгий срок. В 1939 году ситуация изменилась. Курс на индустриализацию, проводимый партией и правительством, позволил создать в СССР одну из самых передовых и боеспособных армий своего времени. Бои на озере Хасан и на Халхин-Голе показали лучшие качества Красной армии и отличные боевые качества красноармейцев. Поэтому советское правительство и озаботилось переносом границ подальше от города Ленина. Озабоченность эта возрастала все больше по мере укрепления Красной армии, а после подписания пакта Молотова – Риббентропа она переросла в прямое беспокойство. Финской стороне были предложены несколько вариантов территориального обмена для того, чтобы отнести границу западнее и севернее Ленинграда. Правительство Финляндии, надеясь на линию Маннергейма и опираясь на уверения англичан, делало вид, что не понимает прозрачных намеков, шедших из Москвы. Такая непонятливость маленького соседа огромной страны привела к тому, что в советской печати появилось следующее сообщение.

Столкновения советских войск с финскими войсками

Ленинград, 30 ноября (ТАСС). 30 ноября с. г. в 2 часа ночи в деревне Ковойня, что на северном берегу Ладожского озера, группа финских солдат со стороны деревни Манесила, нарушив границу СССР, атаковала передовую заставу Красной армии.

ПРОТИВНИК БУДЕТ УНИЧТОЖЕН

Здесь же, ниже:

…Финские войска снова открыли стрельбу. От этих слов на лицах советских людей гнев. Но с радостью было встречено сообщение о том, что Красная армия перешла финскую границу.

«Правда» 1 декабря 1939 г.

Каллио (президент Финляндии) объявил состояние войны с Советским Союзом.

Рейтер. Лондон. 30 ноября 1939 г.

В ночь с двадцать девятого на тридцатое ноября из штаба округа пришла директива, в которой дивизии предписывалось находиться в состоянии боевой готовности номер один и быть готовой действовать по-боевому. Колька узнал о ней одним из первых, так как во время приема директивы находился на узле связи. Ему не спалось последние дни. Необъяснимое предчувствие чего-то плохого, что должно скоро произойти, не давало ему покоя. Перечитав директиву, Колька подумал: «Ну, вот оно». Он вышел в коридор штаба. За дверью кабинета начштаба горел свет. Колька постучал и вошел. Начальник штаба разговаривал по телефону. Увидев Кольку, он сделал приглашающий жест, показывая на стул, а сам тем временем продолжал отвечать по телефону:

– Так точно! Есть! Есть! Готовы, выполним… Так точно! Есть выполнять!

Наконец он положил трубку и посмотрел на Колю:

– Осипов? Что у тебя?

– Вот, товарищ полковник, – Коля положил на стол листок с директивой.

Сарафанов взял лист, прочитал директиву, поморщился.

– Знаю уже. Только что разговаривал со штабом округа.

– Товарищ полковник, что же это?

– Это? Это война, товарищ лейтенант. Война!

– Как же так? – растерянно спросил Коля.

– Раком! – отрезал Сарафанов. – Приказано разбить финнов – значит, разобьем, никуда не денемся. Связь готова к работе в полевых условиях?

– Так точно.

– Содержание директивы больше никому не разглашать. До личного состава доведем завтра на построении. Иди, собирайся. Завтра, – он посмотрел на часы. – Нет, уже сегодня выступаем.

Как это часто бывало и раньше, Красная армия воевала бездарно и бестолково, заваливая укрепления линии Маннергейма трупами своих бойцов. Танки вязли в двухметровом снегу. На затворах винтовок и замках орудий на морозе застывала смазка, и они отказывались стрелять. Из штаба округа не поступило ни тулупов, ни валенок, ни теплого белья, ни меховых шапок. Красноармейцы были одеты в обычные шинели на рыбьем меху, кирзовые сапоги, которые трескались от мороза, и суконные буденовские шлемы. По приказу командарма Тимошенко все новые и новые стрелковые цепи окоченевших красноармейцев бросались через минные поля на штурм бетонных ДОТов. Финны отвечали ураганным минометным и пулеметным огнем, и все атаки, захлебнувшись, откатывались, оставляя на белом снегу сотни скорченных трупов в серых шинелях.

Не то чтобы Семен Константинович Тимошенко был болван и не понимал, что творит, бросая своих солдат тысячами на верную смерть. Возможно, он яснее всех понимал, что таким макаром линию Маннергейма не прорвать. Но у него был приказ это сделать, и этот приказ исходил от человека, спорить с которым в Советском Союзе не рисковал никто. Сталин ничего не говорил о возможных потерях. Он только приказал прорвать линию Маннергейма и обозначил рубежи, на которые должна была выйти Красная армия. Это можно было понимать и так: хоть по трупам, пока у финнов патроны не кончатся, но выйди, товарищ командарм, на эти рубежи. Если ты положишь сто тысяч красноармейцев, то я дам тебе другие сто тысяч. Если двести – найду и двести. А если ты линию Маннергейма не прорвешь и к намеченным рубежам не выйдешь, то ко мне в Кремль лучше с оправданиями не приезжай. Ты лучше там, в Карелии, застрелись.

Застрелиться было не так страшно, как не выполнить приказ Сталина.

Оперативная сводка штаба Ленинградского военного округа от 6.12.39 г.

Войска Ленинградского военного округа в своем продвижении достигли следующих рубежей:

На Мурманском направлении наши войска, преодолевая сопротивление белофиннов, продвинулись на 35 километров южнее Петсамо.

На Ухтинском. Реболском. Поросозерском и Петрозаводском направлениях в результате успешных боев наши войска пересекли железную дорогу Нурмес-Иоэнсуу и продвинулись на 60—65 километров от гос. границы.

На Карельском перешейке, в восточной его части, наши войска после артподготовки прорвали главную оборонительную линию финнов, известную как «линия Мажино-Кирка».

На Карельском перешейке наши войска после артподготовки захватили безымянный хутор, хозяева которого сбежали в глубь Финляндии еще в конце ноября. В огромной риге был оборудован полевой узел связи. По-северному просторную избу хозяев занял штаб дивизии. За обеденным столом сидел начальник штаба и составлял донесение о потерях.

Донесение выходило невеселое. Дивизия, насчитывавшая 14 512 человек личного состава, за неполную неделю боев потеряла две трети бойцов. Из них убитыми 3102 человека, ранеными 3657 человек, обмороженными и больными 2841 человек. Под ружьем оставались 4912 человек. Линия Мажино-Кирка лежала километрах в трех от хутора, цела и невредима. Многочисленные атаки не принесли ей никакого вреда, красноармейцы гибли на минном поле под кинжальным огнем, не Успевая добежать до финского переднего края. За четыре дня штурма дивизия была обескровлена и деморализована.

Большой урон причиняли «кукушки» – финские снайперы, усевшиеся на деревьях. Они имели хорошую оптику и не подпускали к себе наших бойцов ближе чем на шестьсот шагов. В этом радиусе, заранее пристреляв ориентиры, они, стреляя наверняка, убивали красноармейцев как в тире. Один патрон – одна смерть. До леска, в котором засели «кукушки», было метров восемьсот открытого пространства, которое хорошо просматривалось между веток с высоты деревьев, на которых снайперы оборудовали себе огневые позиции.

Сарафанов докончил донесение, крикнул вестового:

– Вестовой! Осипова ко мне.

Штаб округа рапортовал о том, что линия Мажино-Кирка прорвана. Штаб округа не может ошибаться. Это значит, что сегодня в ночь он поднимет всех оставшихся бойцов и пойдет с ними на верную смерть – штурмовать эту линию. Лучше умереть от финской мины, чем от чекистской пули. В том, что его расстреляют, если он останется жив, Сарафанову сомневаться не приходилось: невыполнение приказа, трибунал, приговор известен. Два года назад расстреливали и не за такое.

Умирать было не страшно, но жалко. Через несколько часов он, полковник Сарафанов, погибнет ненужной, глупой, ничего не меняющей смертью. И не просто умрет сам, а поведет за собой на убой пять тысяч душ. Поведет их туда, где уже лежат их товарищи и где они сами останутся лежать. К утру все будет кончено. Не будет больше ни этих оставшихся пяти тысяч, ни полковника Сарафанова, ни дивизии.

– Вызывали, товарищ полковник? – на пороге стоял румяный от мороза лейтенант.

– А, Осипов. Заходи. Отправишь вот это донесение в штаб округа и вызови мне командиров полков к шестнадцати ноль-ноль в штаб.

– Виноват, товарищ полковник, с полками нет связи. Наверное, миной провод перебило.

– Ну так устраните повреждение, – в голосе Сарафанова появилось раздражение.

– Днем невозможно, товарищ полковник: «кукушки». Ночью найдем обрыв и все починим.

Упругой пружиной Сарафанова подбросило со стула. Ночью идти на штурм. Ночью их всех будут убивать. Без разбора будут крошить в капусту и полковников, и рядовых, а этот долболет в лейтенантских кубарях тут еще какие-то слова говорит. О чем это он?

Сарафанов достал из кобуры наган, взвел курок и направил наган в упор Коле между глаз.

– Через час, нет – через сорок минут, товарищ лейтенант, я жду от вас доклада о том, что связь работает как надо. А в шестнадцать ноль-ноль наблюдаю командиров полков в штабе. Вам ясно? – тяжело дышал полковник.

– Так точно, ясно, – моментально побелел Коля.

– Выполняйте.

Коля хотел было возразить, что «кукушки» все равно перестреляют связистов, но вспомнил кружок наганного дула перед своим носом и передумал.

– Есть! – лейтенант четко отдал честь, так же четко повернулся кругом через левое плечо и вышел из избы.

– Назарбаев, Сидоров! – подозвал он двух связистов. – Возьмете катушку, винтовки и пройдетесь по линии. Задача: найти и починить обрыв.

В риге повисла тишина. Все понимали, что это – верная смерть.

– Так, товарищ лейтенант… – начал было Назарбаев.

– Отставить. Выполнять приказ. За неисполнение – расстрел, – оборвал Осипов, будто не он минуту назад обмирал от страха под дулом сарафановского нагана. – Маскхалаты наденьте. Передвигаться только ползком, – добавил он уже мягче.

Два связиста, захватив катушку с проводом, поползли по ровному и открытому полю вдоль линии связи.

Коля присел на пустой ящик из-под патронов. Потянулись минуты. Одна. Вторая. Пятая. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать.

«Прошли. Наверное, прошли, – думал о своих подчиненных Коля. – Выстрелов нет, значит – прошли».

И тут один за другим сухо щелкнули два выстрела.

Коля посмотрел на часы. Прошло двадцать три минуты. Он встал, прошелся по риге. Первым естественным желанием было побежать посмотреть, что со связистами. Но он вспомнил сарафановский приказ наладить связь во что бы то ни стало, вспомнил наган, направленный ему в голову, и между лопаток, несмотря на мороз, протекла капелька пота. Еще два связиста под угрозой расстрела были отправлены на поиск обрыва провода. Два выстрела раздались через восемнадцать минут.

Колька с тоской посмотрел на оставшихся связистов. Его душило чувство взятого на душу греха. Ведь он понимал, что, приказывая днем на открытой местности искать обрыв, он отправляет своих людей на верную гибель. Нет и не было у них шансов доползти.

Колька стал натягивать маскхалат, взял катушку, повернулся к оставшимся связистам:

– Прощайте, товарищи. Не поминайте лихом.

Ему никто не ответил.

Коля лег на живот и по-пластунски выполз из риги.

По полю была проложена довольно глубокая борозда, оставленная проползшими здесь связистами. Не поднимая головы, Колька стал вглядываться вдаль. Метрах в трехстах от него лежали без движения, уткнувшись в снег, два красноармейца. Еще дальше, шагов через сто, лежали другие двое. Колька видел черные подошвы их сапог. «Ну и ладно, – подумал он. – И пусть. По грехам мне и мука. Нечего было грех на душу брать».

Он пополз по борозде, вжимаясь всем телом в снег. «Интересно, а где меня убьют?» – продолжал он свои размышления, невольно переводя взгляд в сторону леска, в котором засела «кукушка». «Если убьют до первых двух связистов, то будет жалко, что не прожил еще несколько минут, а если после – то можно считать, что он обманул свою смерть, выкроив для себя несколько лишних мгновений.

Стоп! – В крестьянском Колькином мозгу мелькнула догадка. «Кукушка» не сорока, чтоб с ветки на ветку порхать. «Кукушка» сидит на каком-то одном дереве, где у него оборудована огневая позиция, откуда он заранее пристрелял местность.

«Ай да Коля! Ай да молодец, – похвалил он сам себя, чувствуя, что появился шанс – один из тысячи – выжить. – Представь себе, что ты „кукушка", что ты целый день сидишь на дереве, ожидая появления цели, – продолжил он свои рассуждения. – Двадцать три минуты ребята ползли, прежде чем их заметили. Вторая пара ползла восемнадцать минут. На пять минут меньше. Чем это объяснить? – И тут же вторая догадка услужливо пришла в голову. – Все правильно! „Кукушка" целыми днями сидит на дереве без движения, разглядывая в бинокль вот это унылое ровное поле. Глаз „замыливается", внимание рассеивается, поэтому первую пару „кукушка" заметил позднее второй. Убив Назарбаева и Сидорова, он встрепенулся и стал ждать вторую пару, поэтому ребята успели проползти меньше».

Почувствовав шанс на спасение, Колин мозг стал работать как сложное и дорогое счетно-решающее устройство.

«А что это означает? – спросил парень сам себя и через секунду сам себе ответил: – А это означает, что вершина сектора обстрела „кукушки" находится на линии леса и располагается где-то посередине между первой и второй убитыми парами».

Установить местонахождение снайпера – значит наполовину победить его. Только что толку в таком знании? До того леска метров четыреста. Колька не видит «кукушку», а «кукушка» пока не видит Кольку. Значит, покуда двигаться вперед не надо. А когда будет надо? Если Колька передвинется вперед, то снайпер его заметит наверняка, а сам Колька в лучшем случае успеет засечь вспышку выстрела его винтовки перед самой своей смертью. Что делать? Третья – спасительная – догадка не заставила себя ждать. «Сидит же БЕЗ ДВИЖЕНИЯ!!! – додумался Колька. – А пописать ему сходить надо? Ладно, пописать можно с дерева, а если по большому или просто ноги размять?»

Это была победа.

Морозило. Погода выдалась безветренная. Деревья стояли ровно, ветви не колыхались. Любое шевеление веток мог произвести только человек. Колька рассчитал так: «По такому снегу четыреста метров я пробегу минуты за три. Если где-то зашевелится ветка и хрустнет снег, это будет значить, что „кукушка" пошел по своим делам. Он наверняка в маскхалате поверх тулупа. Пока маскхалат снимает, пока тулуп расстегивает, пока дела свои делает, потом обратно собирается, у меня будет минут десять. Главное – не торопиться, дать „кукушке" на корточки сесть. А если я не прав, то первая же пуля – моя. И конец мученьям».

Коля застыл, мучительно, до боли в глазах, вглядываясь в ветки деревьев, стоящих на опушке, и прислушиваясь ко всем звукам, доносящимся из леса. Мороз стоял градусов тридцать. Коля месяц назад успел купить теплые кальсоны, но холод сверху и снизу проникал через фуфайку и маскхалат, пробирая до костей. «Водочки бы…» – подумалось Кольке.

Примерно через полчаса на опушке качнулась толстая ветка. Раз, другой, третий. Потом качнулась ветка пониже. У Кольки бешено заколотилось сердце: «Вот оно, пошло дело». Скоро, как и рассчитывал Колька, послышался хруст снега, будто в него уронили что-то тяжелое. «Спрыгнул. Теперь надо досчитать до двадцати, чтобы дать ему отойти от дерева». Через двадцать секунд Колька с низкого старта саженными прыжками, бросив катушку, с винтовкой наперевес поскакал через поле, местами по пояс проваливаясь в снег.

«Скорее! Скорее! Скорее!» – стучало у него в мозгу. Сердце ухало в груди от подбородка до живота и готово было выскочить наружу. Ему казалось, что он не бежит, а топчется на месте.

«Вот и опушка. Добежал. И все еще живой, – Колька с разбегу рухнул в снег и пополз на брюхе. – Вон оно, то дерево. От него в сторону леса ведет цепочка следов. Только бы не смена караула. Только бы он не ушел».

«Он» не ушел. Метрах в двадцати от дерева пролегал небольшой овражек. В этом овражке со спущенными штанами сидел щуплый паренек лет восемнадцати и – скажу мягко, не конфузьтесь – «по капле выдавливал из себя раба» прямо на снег. За этим занятием он и был застигнут бравым Колькой. Рядом с ним на ветке орешника висел тулуп, винтовка была воткнута прикладом в снег.

Услышав шум за спиной, паренек обернулся. Можно не сомневаться, что в этот момент у него процесс пошел поживее.

Коля навел на него винтовку, жестом приказывая подняться.

Непослушными руками паренек застегнул штаны и тщетно пытался попасть в рукава тулупа.

– Неси прямо так, – Колька показал винтовкой в поле. – Пошли.

Паренек выбрался из оврага, держа тулуп под мышкой.

– Винтовку не забудь, – Колька показал на винтовку.

Паренек снова спустился в овраг и, ухватив винтовку за цевье, бросил ее к Колькиным ногам.

Проходя мимо дерева, на котором «кукушка» оборудовал себе гнездо, Колька поднял взгляд и увидел красный термос, висящий между ветвей.

– Давай его сюда, – показал он финну на термос, – нечего добром разбрасываться.

Паренек юрко вскарабкался на дерево и через секунду спрыгнул с термосом. Все это время Колька держал его на прицеле.

– Пошли, что ли? – Колька показал винтовкой впереди себя.

Пока шли через поле обратно на хутор, финн что-то лопотал себе под нос. К своему удивлению, Колька сумел разобрать отдельные слова: «Русские звери, плен, теперь убьют, бедная мама…». Слова походили на родные, мордовские, на те самые, которые он всю жизнь слышал в своей деревне среди земляков, только окончания были какие-то смешные и интонация напоминала птичий клекот.

В риге, куда Колька привел пленного, бойцы встретили его как выходца с того света. Связисты не ожидали больше увидеть своего командира. Помкомвзода Грицай, здоровенный черниговский хохол, переминаясь с ноги на ногу, промямлил:

– Товарищ лейтенант, а мы вас того… Не ждали уже… сегодня.

– Грицай, мигом доложи начштаба, что я захватил пленного. А вы двое, – Колька указал на связистов, – быстро на линию, и чтоб через полчаса связь была. «Кукушек» перед нами больше нет, – он указал на пленного. – Я его спрашивал. Катушку подберете в поле. Их там целых две.

Через минуты в ригу зашел Сарафанов.

– Осипов?! Живой?! – обрадовался полковник. – Как же ты это ухитрился, я имею в виду финна?..

– Да так как-то, товарищ полковник, – будто оправдывался почему-то Колька. – Должно быть – со страху.

– Что, страшно было? Поди, полны штаны наложил, пока его поймал.

– Маленько есть, – честно признался Колька. – Но он больше.

– Ну, что ж, Осипов, – Сарафанов посмотрел на Кольку, потом на пленного. – Тебя за твой подвиг к ордену представим. А этого, – он показал на «кукушку». – Как говорится, по законам военного времени. В расход. Сам его пустишь или помощь нужна?

– Так, это… Товарищ полковник…

– Что еще? – недовольно спросил начштаба.

– Допросить бы его.

– Где ж я тебе переводчика найду? Через пять часов на штурм идти. Даже по команде сообщать о нем нет смысла, все равно не успеет до нас переводчик добраться.

Полковник хотел добавить, что и добираться, собственно, уже будет не к кому. Остаткам дивизии предстояло геройски погибнуть сегодня ночью, пытаясь совершить невозможное.

– Товарищ полковник, разрешите мне? Я могу, – попросил Колька.

– Что за чушь? Что ты можешь?

– Товарищ полковник, я, кажется, по-ихнему понимаю.

– Да ну? Интересно… Спроси у него, много ли еще «кукушек» в лесу?

– Спрашивал уже. Он говорит, что на два километра вправо и влево от того места, где я его поймал, никого нет.

– Тогда спроси, может ли он показать нам схему их обороны? Если покажет – останется жив.

Колька стал говорить с финном по-мокшански. Пленный закивал и с надеждой смотрел то на Кольку, то на полковника.

– Ну, тогда веди его в штаб, – подвел итог Сарафанов.

В штабе перед пленным финном расстелили карту. двухверстку, дали ему синий карандаш.

Сарафанов приказал:

– Рисуй.

Колька перевел. Пленный взял карандаш и стал наносить на карту значки и линии.

– Переведи ему, что если он что-то напутает или забудет нарисовать, то он пожалеет, что родился на свет. Смерть его будет мучительной и долгой.

Колька снова сказал несколько слов на мокшанском. Пленный кивнул и еще глубже погрузился в работу. Минут через десять он сказал, что все готово.

– Ну и что это за китайская грамота? – спросил Сарафанов.

Пленный залопотал, объясняя свои значки, а Колька переводил:

– Это, товарищ полковник, минные поля. Тут, тут и тут. А это – финские доты. Здесь и здесь. В этой деревне располагается батальон, который прикрывает этот участок обороны. Этот финн говорит, что можно пройти мимо минных полей и дотов и захватить деревню врасплох.

– Пусть покажет по карте.

Полковник Сарафанов полностью изменил заготовленную диспозицию. Когда в назначенное время прибыли командиры полков, он довел до них совсем другой план прорыва финской обороны. Исходя из сведений, полученных от пленного, были направлены две небольшие разведгруппы с задачей уничтожить доты противника. Пленный финн показал безопасные подходы к дотам. В это время остатки дивизии просачивались мимо минных полей. Взрыв дотов послужил сигналом к атаке. Финны не ожидали увидеть в своем расположении красноармейцев, да еще и ночью. Все было кончено в несколько минут. Линия обороны была прорвана, финский батальон взят в плен.

Оперативная сводка штаба Ленинградского военного округа от 6.12.39 года подтвердилась ранним утром седьмого декабря. По крайней мере, в части событий на Карельском перешейке. Но это был только первый эшелон линии Маннергейма. Впереди было сорок километров дотов, минных полей, надолбов и траншей, которые еще предстояло преодолеть.

XIII

Как всегда и везде, когда Красная армия терпела поражение или победа доставалась ей ценой огромных потерь, ордена и медали в войсках рассыпали корзинами. Надо было как-то заретушировать потери, понесенные огромной державой в пограничном конфликте с небольшим государством, и поднять моральное состояние войск. Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР 88 человек были награждены орденами Ленина, 1146 человек – орденом Красного Знамени, 3602 человека – орденом Красной Звезды, 3593 человека получили медаль «За отвагу», 4431 – «За боевые заслуги». 26 человек стали Героями Советского Союза. И это только в Красной армии! У флота был свой счет. А еще награждались железнодорожники – отдельным списком. Совпартруководители и гражданские служащие – тоже отдельным списком. Недавно учрежденные медали «За отвагу» и «За боевые заслуги» получили даже повара. Власть будто хотела заткнуть рты выжившим, вовлечь их в круговую поруку. Льготы и награды, тобой не заслуженные, вовлекают в заговор молчания. Награжденные становились как бы соучастниками государственного обмана.

Приезжал, допустим, награжденный красноармеец в свою деревню на побывку, и неловко становилось ему рассказывать односельчанам всю правду о потерях. О том, что медаль свою он получил не за подвиг, не за доблесть воинскую, а за то, что не замерз в карельских снегах, не подорвался на минном поле, не попал на прицел финского снайпера, что не его роту погнали на пулеметы по пояс в снегу. Что он просто выжил. Не это хотели услышать земляки. Простые люди, изнуренные работой, лишенные материального достатка, хотели знать, что их тяжелый труд и нищенское, полуголодное существование не напрасны. Это их трудом крепится Красная армия, в которой служат такие герои.

Разве этим людям можно было говорить правду?! Разве можно было развенчать их святую веру в высшую мудрость вождя, который сидит в Кремле? А если прибавить к этому горящие глаза девчонок и уши осведомителей НКВД, то станет понятно, что правду о той войне говорить было решительно невозможно. Вот и плел красноармеец доверчивым слушателям семь гор до Луны, заливал баки.

Ушли в Москву наградные листы на лейтенанта Осипова и полковника Сарафанова. Лейтенанту – на орден Красной Звезды, полковнику – Красного Знамени. Но в этом конкретном случае награды были заслуженными и справедливыми. Полковник Сарафанов действительно спланировал и провел талантливую операцию по захвату укреплений противника и разгрому его гарнизона, а выполнение этой операции стало возможным благодаря тому, что Коля захватил в плен финского снайпера.

Больше на той войне Коля не совершил ничего героического. Под пули ему – штабному – лезть больше не приходилось, по минным полям он тоже не разгуливал. Он находился при штабе, обеспечивал связь штаба с полками и батальонами и по совместительству выполнял обязанности переводчика при допросах пленных и в переговорах с местными жителями.

11 февраля 1940 года Красная армия после мощной артподготовки пошла в крупномасштабное наступление. Глубоко эшелонированная линия Маннергейма была наконец прорвана. 12 марта в Москве был подписан мирный договор. 13 марта боевые действия были прекращены. Война была завершена победоносно для Красной армии. Границы были отнесены на запад и север от Ленинграда за счет финской территории безо всякой компенсации, а в составе Союза ССР появилась новая республика – Карело-Финская ССР. Прилагательное «финская» должно было служить напоминанием и острасткой соседнему с ней государству о том, что эта республика в любой момент может быть увеличена присоединением к ней самой Финляндии вместе с Хельсинки. Финские города Вийпури и Петсамо стали Выборгом и Печенгой. Выборг стал форпостом на пути к Ленинграду, а Печенга имел важное экономическое значение для страны. Помимо того что это незамерзающий порт, соединенный с Большой Землей железной дорогой, это еще и ценнейшее месторождение цветных металлов, где добывается половина таблицы Менделеева.

А что же англичане и французы? Эти ребята просто помахали флагами – и все. В марте сорокового года они предпочли моментально забыть о тех грозных и воинственных заявлениях, которые делали четыре месяца назад, о тех гарантиях, которые выдавали наивным и легковерным финнам. Ровно за три месяца до вторжения Красной армии в Финляндию Германия при сходных обстоятельствах напала на Польшу, и ей немедленно была объявлена война. Советскому Союзу эти два государства объявлять войну не решились, хотя СССР проявил себя как агрессор, попирающий все нормы международного права. Испугались сильного или побоялись остаться с Гитлером один на один? Но ведь они уже и так остались – в августе 1939 года между Германией и СССР был подписан Пакт о ненападении. Весной сорокового года никто в Советском Союзе не собирался объявлять войну Германии. Торговый оборот обеих стран рос в геометрической прогрессии к вящей выгоде немцев и русских, и вступать в войну с Германией только для того, чтобы доставить удовольствие французам и англичанам, для Сталина означало бы резать курицу, несущую золотые яйца. Выражаясь языком наперсточников и фармазонов, Англия и Франция Финляндию попросту кинули, наобещав семь гор до небес. Как кинули перед этим Польшу.

С подачи Сарафанова приказом командующего округом лейтенанту Осипову в апреле сорокового года было присвоено воинское звание «старший лейтенант». Досрочно.

Человек как никакое другое животное адаптируется к любым условиям жизни. Он может жить в условиях вечной мерзлоты, как чукчи или эскимосы, в знойной пустыне, как бедуины. Человек может построить свое жилье на заоблачной высоте, где и кислорода-то почти нет, однако шерпы там себя чувствуют даже комфортно. Человек может месяц обходиться без пищи и больше недели без воды. Человек может не мыться месяцами. Он может нырять на большую глубину. Он выжил даже в космосе. При некоторой тренировке человек способен выдерживать колоссальные перегрузки: бежать сутками супермарафон или поднимать огромные тяжести. Ко всему человек сможет приспособиться, все преодолеть и все пережить. Однако чужую удачу ему пережить тяжелее всего. Все вышеперечисленные трудности ничто по сравнению с теми муками, которые терзают нас, когда кто-то рядом, пусть и заслуженно, получает власть, почет или награду. Каленым железом разум жжет вопрос: «Почему не я?! Чем он лучше?!», превращая жизнь в пытку. Если же баловень судьбы живет с нами бок о бок или знаком нам с детства, то простить ему его удачу уже решительно никак невозможно! Мы же знаем его как облупленного! Мы с ним каждый день здороваемся. Сколько раз мы с ним вместе курили, а то и выпивали запросто. Бывало, в детстве мы его даже поколачивали, и вдруг – раз! Он оказался выше нас с вами. Наглец и выскочка. Разве это справедливо?

Определенно, успех ближнего способен отравить и испакостить наше собственное существование.

Узнав о досрочном присвоении Кольке очередного звания и о представлении его к ордену, к начальнику штаба дивизии подкатился начальник политотдела. Тоже полковник. Он вальяжно расположился на стуле возле сарафановского стола и начал издалека развивать мысль о том, что «некоторые старшие командиры проталкивают своих любимчиков», об усилении бдительности, о моральном облике красного командира и недостаточной политической и гражданской зрелости некоторых молодых командиров, вчерашних курсантов. Дескать, имеются тревожные сигналы от молодых коммунистов, на которые он, представитель партии в данной дивизии, обязан отреагировать и принять неотложные строгие меры как к «возомнившему из себя» нарушителю социалистической морали, так и к тем, кто его покрывает и продвигает по службе.

Сарафанов был завален грудой неотложных дел, ему было некогда да и неприятно выслушивать сентенции комиссара, поэтому он оборвал его:

– Короче, куда ты гнешь?

Комиссар улыбнулся и достал из планшета три листа исписанной бумаги. Сарафанов ждал продолжения.

– Вот, товарищ полковник, рапорты коммунистов нашей дивизии о недостойном поведении старшего лейтенанта Осипова. Людьми командует из рук вон плохо, делами службы не интересуется, в международном положении разбирается слабо, замечен в бытовом пьянстве.

Комиссар протянул Сарафанову рапорты.

– Вы почитайте. Вот рапорт его соседа по общежитию Синицина, грамотного и дисциплинированного командира.

Сарафанов брезгливо отвел протянутую руку с пачкотней.

– Что вы предлагаете? – спросил он комиссара.

– Я предлагаю обсудить поведение Осипова на комсомольском собрании, понизить в должности и отправить его служить в тот полк, из которого вы, товарищ полковник, так неосмотрительно перевели его к нам в штаб дивизии. Кроме того, я сегодня же пошлю рапорт в политуправление округа об исключении Осипова из наградных листов.

Сарафанов спокойно посмотрел на комиссара:

– Осипова, значит, обратно в дыру?

– Почему – в дыру? Не в дыру, а к месту службы.

– Ага. Понятно, – кивнул Сарафанов. – Если парень не бегает к тебе и не стучит на своих товарищей, то он, значит, тебе не угоден?

– Что за тон, товарищ полковник! – возмутился комиссар. – Не «стучит», а докладывает обстановку. Прошу выбирать выражения.

– Осипова, значит, обратно в дыру, – повторил Сарафанов. – А кто связь в дивизии обеспечивать будет и языков таскать? Ты и твои стукачи? Ты хоть понимаешь, что все мы Осипову жизнью обязаны?! Что он, можно сказать, дивизию спас от позора и людей от смерти?

– Товарищ полковник!.. – комиссар привстал со стула. – Если вы сейчас же…

Но Сарафанов перебил его, спокойно и прямо глядя в глаза:

– Если хоть одна бумажка без моего ведома и подписи выйдет из дивизии, то будьте уверены, товарищ полковник, что я в ГлавПУр РККА такую телегу накатаю, что все московские писаря свои чернильницы выпьют от зависти. Причем телегу эту я направлю не по команде. У меня в Москве найдутся друзья, которые положат мой рапорт прямо на стол начальника Главного политического управления товарища Мехлиса. Я уверен, что Льву Захаровичу будет весьма интересно узнать, что комиссар дивизии, проповедующий ленинские нормы морали, живет с женой своего командира по причине затяжной пьянки последнего. Что этот комиссар через начальника продовольственной службы сбывает гражданским лицам – спекулянтам – армейские харчи. Что этот комиссар вставил в наградные листы своих приближенных подхалимов, которые непосредственного участия в боевых действиях не принимали. Продолжать или достаточно?

Мехлис, попади ему такой рапорт на стол, немедленно бы направил его в трибунал и настоял бы на высшей мере. Поэтому продолжать не потребовалось. С каждым словом Сарафанова комиссар краснел все больше и больше, наливаясь пунцовой зрелостью. Казалось, его вот-вот расшибет апоплексический удар. Он встал и нетвердой походкой пошел к двери, остановился возле нее, повернулся, взявшись за ручку, и, не поднимая глаз, выдохнул:

– Я все понял.

– Я надеюсь, товарищ полковник, что вы поняли действительно все. В том числе и то, что хозяин в дивизии должен быть один. И что добровольные помощники есть не у вас одного. Всего доброго.

Апрель, капель…

Весна пришла и в эти северные широты Кольского полуострова. Таял снег, капали сосульки, по-весеннему пригревало солнышко. В природе, во всех ее звуках и запахах, чувствовалось обновление. Мир будто заново рождался, вытаивая из-под снега.

В последних числах апреля сорокового года Коля бодро шагал в штаб дивизии. Настроение у него было неуставное и весеннее. Он настолько поддался ему, что позволил себе снять ушанку и расстегнуть верхний крючок шинели – вопиющий случай нарушения формы одежды и дурной пример для подчиненных.

Коля взбежал по ступенькам и вошел в штаб, ответил на приветствие дневального и прошел в кабинет начальника штаба.

– Разрешите, товарищ полковник, – Коля по-уставному приложил руку к виску.

– Заходи, Осипов. Хорошо, что пришел.

Коля сделал три шага от двери строевым.

– Товарищ полковник! Лейтенант Осипов. Представляюсь по случаю присвоения звания «старший лейтенант».

– Правильно делаешь, что представляешься. Постараюсь запомнить. Петлицы перешил уже?

Коля поправил воротник с петлицами. Он их пришил всего полчаса назад – уже с тремя кубиками.

– Когда обмывать будешь? Не забудь пригласить.

– Так сегодня вечером, товарищ полковник, и собирался. Прошу ко мне после службы, к девятнадцати ноль-ноль.

– Спасибо за приглашение. Приду. А теперь о деле. Тут начальник политотдела интересовался, почему это лейтенант… отставить – старший лейтенант Осипов не подает заявление о вступлении в ряды ВКП(б)? Ты, может, программы нашей не разделяешь?

– Товарищ полковник, – Коля откровенно растерялся. – Да рано мне вроде. Мне всего-то двадцать два.

– Ты что же, считаешь себя недостойным?

– Да нет… То есть да, считаю, – запутался Коля.

– Молодой еще, значит?

– Так точно, товарищ полковник, молодой.

– Ага. Понятно, – подвел итог Сарафанов. – Значит, ордена получать да звания внеочередные – ты не молодой, а в партию, выходит, не созрел.

– Товарищ полковник, я ж не знал, – стал оправдываться Коля. – Вы только прикажите.

Сарафанов посмотрел на него как на безнадежно больного, с жалостью и скорбью.

– Дурак! – поставил он диагноз. – Тебе честь оказывают, а ты – «прикажите»! Сам-то как считаешь? Достоин ты нашей партии или нет?

– Разрешите доложить, товарищ полковник?

– Докладывай.

– Достойным себя я считаю, но думал, что еще молодой.

– Индюк тоже думал. Чтоб сегодня же вечером в политотделе было твое заявление о вступлении в партию.

– Есть подать заявление о вступлении.

– Молодость – это недостаток, который проходит со временем. К сожалению.

– Разрешите идти?

– Не разрешаю. Тут вот еще что. Вызов пришел из Москвы. На тебя и на меня. Ордена нам с тобой в Кремле вручать будут. Сам Калинин.

– Ух ты-ы! – не удержал эмоций Колька.

– Вот тебе и «ух ты». Тридцатого апреля в двенадцать часов надо быть в Кремле. Форма одежды – парадная. Двадцать восьмого выезжаем. А чтоб у тебя голова не закружилась от успехов, завтра вечером заступишь в наряд дежурным по штабу. Вопросы есть?

– Никак нет! Есть заступить дежурным.

– Все. Теперь иди. Работать мешаешь.

Через четыре дня состоялось собрание партийной организации штаба дивизии. В повестке дня значилось два персональных дела: о приеме кандидата в члены ВКП(б) старшего лейтенанта Осипова и персональное дело начальника продовольственной службы. Начальник проворовался по-крупному, продолжая выписывать продовольствие на уже убитых бойцов и сбывая продукты рыночным спекулянтам. Дело дошло до Особого отдела округа и отчетливо пахло трибуналом. А как можно отправлять на скамью подсудимых коммуниста?! Коммунисты у нас неподсудны. До тех пор, пока они – коммунисты. Поэтому действие это было скорее процессуальное, чем внутрипартийное. Партия ритуально избавлялась от перерожденца, и чтобы скорее вверить судьбу продовольственного начальника ежовым рукавицам ОГПУ, необходимо было отобрать у него партбилет.

За оба вопроса голосовали единогласно, без воздержавшихся. За то, чтобы принять Осипова Н. Ф. кандидатом в члены ВКП(б), и за то, чтобы исключить из рядов партии большевиков ворюгу в военной форме. Всем присутствующим судьба обоих партийцев – бывшего и будущего – была примерно ясна. Спекулянту высвечивается длительный срок, и хорошо еще, если не расстреляют, а Осипов круто пойдет вверх как новый выдвиженец. Но все коммунисты еще помнили, как они готовились к последнему штурму и одевались во все чистое. И помнили, что именно Осипов добыл сведения, спасшие остатки дивизии. Поэтому все сошлись во мнении, что парень действительно геройский, и никто не посмел выступить против.

XIV

Весной 1940 года произошло событие, резко крутанувшее маховик войны. Война, имевшая место быть до этого времени, еще не была, собственно, мировой. Германия с Советским Союзом поделили между собой Польшу, Англия и Франция объявили Германии войну. Больше никто никому войны не объявлял. Да и та, что была объявлена, получила название «Странной» за способы ее ведения. Враждующие армии спокойно стояли на своих оборонительных рубежах, лениво перестреливаясь, и никаких активных наступательных действий не предпринимали. На Западном театре военных действий англо-французские войска имели шестикратное превосходство в силах и технике против Германии, оставаясь при этом на своих позициях.

8 апреля 1940 года английский и французский посланники посетили МИД Норвегии и вручили норвежскому правительству ноту более чем странного содержания. В этой ноте правительства союзных держав в категорическом и безапелляционном тоне требовали от Норвегии прекратить поставки руды в Германию. В частности, в ней было заявлено, что правительства Великобритании и Франции «оставляют за собой право предпринять любые меры, какие они найдут необходимыми, для того чтобы воспрепятствовать или не дать возможности Германии получать нужные ей материалы из Норвегии». Сами материалы, поставляемые в Германию, объявлялись контрабандным товаром. В случае невыполнения требований, изложенных в ноте, в течение сорока восьми часов союзные державы намеревались минировать территориальные воды Норвегии в трех районах, а также" выставить эскадру для патрулирования. Причем движение всех судов, в том числе и гражданских, в указанных районах будет осуществляться на их собственный страх и риск. Иными словами, англичане посчитали себя вправе топить любые суда, кроме союзных.

Эта нота выглядит особенно нелепой и дикой еще и потому, что адресовалась она правительству государства, в состоянии войны не находящегося. Из Норвегии руда шла как в Германию, так и в Англию. Поставок этих Норвегия прекращать не собиралась и о своем намерении вступить в войну на стороне Центрального блока не сообщала. Нота была составлена в заведомо нестерпимом тоне, особенно если учесть, что направлена она была против нейтрального и суверенного государства. Угрозу минирования норвежских территориальных вод можно было понимать только в качестве декларации о намерении захватить Норвегию в самом обозримом будущем.

Германия не могла упустить этот канал поставок, так как тогда само дальнейшее существование Рейха делалось весьма проблематичным. Восполнить поставки руды было нечем.

Гитлер отреагировал молниеносно. 9 апреля началась масштабная десантная операция немецких войск в Норвегии. В этот же день вермахт перешел границу Дании и оккупировал ее. В этот же день в Норвегии было создано новое правительство во главе с Видкуном Квислингом.

К вечеру на Лондонской бирже царила паника. Валюта и ценные бумаги Дании и Норвегии выбыли из оборота. Ценные бумаги, эмитированные правительством Великобритании, резко упали в цене. Качнулся курс фунта стерлингов.

Биржа рухнула.

С этого дня война стала по-настоящему мировой и пошла по нарастающей. Причиной этому неуклюжая и самонадеянная политика британского) кабинета. Понятно, что Франция теперь была обречена, она едва ли не единственная на европейском континенте поддерживала английскую политику и оставалась союзником Великобритании. Та легкость, с которой были достигнуты военные успехи в Норвегии и Дании, а главное, предотвращена попытка английского вторжения в Норвегию, лишь ускорила развязку. Через месяц, 10 мая 1940 года, Германия начала военные действия против англо-франко-голландских войск. Еще через месяц, 17 июня, дело было сделано. Французское правительство, видя неизбежность капитуляции, попросило Германию о перемирии. Еще через месяц Франция капитулировала. Но это будет летом, а пока…

СООБЩЕНИЕ КОМАНДОВАНИЯ ГЕРМАНСКОЙ АРМИИ

Берлин (10 апреля)

К концу сегодняшнего дня все норвежские базы военного значения твердо удерживаются германскими войсками. В частности, Нарвик, Тронхейм, Берген, Ставангер, Кристианзанд и Осло заняты сильными германскими войсковыми частями. Сопротивление норвежских войск там, где оно имело место, как, например, около Осло и Кристианзанда, сломлено.

Германская авиация, действуя частично уже из норвежских авиационных баз, нанесла вчера вечером серьезные потери англо-французской эскадре около Бергена…

Новые германские войсковые части, не встречая сопротивления, быстро продвигаются сейчас в Дании и Норвегии согласно плану.

«Правда», 11 апреля 1940 г.

XV

И вот – Москва! Как много в этом звуке!..

Сарафанов и Осипов прибыли в столицу в вагоне первого класса, в котором между Москвой и Питером разъезжали партийные функционеры, крупные хозяйственники, народные артисты и иностранные дипломаты. На площади Трех вокзалов их ждала машина, специально присланная за ними. И не какая-нибудь «эмка», а черный лакированный ЗИС с правительственными номерами. Возле ЗИСа их ожидал подтянутый капитан в общевойсковой форме. При их появлении он отдал честь и представился:

– Товарищ полковник, капитан Штольц. Откомандирован в ваше распоряжение.

Услышав фамилию, Сарафанов поморщился, хотел было спросить встречающего, уж не из немцев ли тот. Но большие темные глаза капитана смотрели на полковника с такой вселенской грустью, а нос был такой характерной формы, что не оставалось никаких сомнений в том, что их гид принадлежит к совсем другому национальному меньшинству.

И он спросил только:

– Какая у нас программа?

– Сейчас размещение в гостинице, обед, затем короткий отдых, а вечером осмотр столицы. Завтра вас ждут в Кремле.

Коля ехал в машине, откинувшись на подушки заднего сиденья, и гордился. Гордился собой. Он, простой крестьянский парень из мордовского захолустья, еще четыре года назад крутивший коровам хвосты, сейчас едет на шикарной машине, на которой, наверное, только наркомы и ездят. Гордился своей страной. Только в этой стране возможны такие повороты судеб. Разве при старом режиме повезли бы его как министра? А в нашей советской стране все дороги открыты, и вчерашняя кухарка может управлять государством. Ну а он все-таки старший лейтенант. А завтра в Кремле орден вручать ему будет сам Калинин. Может быть, даже Сталин придет посмотреть на новых героев.

Тем временем они подъехали к гостинице «Москва».

Вот оно – счастье.

Вот – Кремлевская стена. Вот – Музей Революции и Красная площадь. Вот – Александровский сад. Вот он – Манеж. Знаменитая улица Горького берет свое начало отсюда. Самое сердце Родины.

Выйдя из машины, Коля немного замешкался возле входа в гостиницу, пытаясь поверх зубцов кремлевской стены рассмотреть и угадать, за каким окном работает и не спит ночей товарищ Сталин. Капитан был вежлив, но настойчив. Пришлось зайти внутрь, и Коля тут же оторопел от роскоши.

Просторное фойе. Бородатые важные швейцары с золотыми галунами. Огромный, по его представлениям, четырехкомнатный номер с роялем и видом на Манежную площадь с шестого этажа. Первый раз в жизни Коля проехался на лифте, и ему понравилось. Нет! Это сон или сказка. Это происходит не с ним!

Полковник Сарафанов сбросил военную форму и отправился в душ, будто каждый свой приезд в Москву останавливался именно в таких номерах. Коля распахнул окно и с жадностью провинциала стал разглядывать столицу. Подошел Штольц и встал рядом.

– Нравится? – спросил он у Коли.

– Очень, – кивнул тот.

Все Колины знания о Москве сводились к одной открытке, приклеенной к внутренней стороне крышки его чемодана. На ней были изображены Спасская башня, угол Мавзолея и фигуры Минина и Пожарского.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите вопрос?

Коля оторопел. Капитан обращался к нему как к старшему по званию.

– Да-да, пожалуйста.

– А за что, интересуюсь я спросить, у вас орден?

Коля собрался было ответить, что за пойманного финского снайпера, и даже хотел рассказать подробно, как он его сумел поймать, но вспомнил четырех своих связистов, которых перед этим отправил на смерть, вспомнил, как дивизия готовилась идти под пулеметы, и сжал губы.

– За службу.

– Виноват, извините. Вопросов больше не имею.

Вышел полковник Сарафанов. Посвежевший после душа, он расчесывал влажные волосы.

– Ну, товарищ капитан, куда пойдем обедать? – спросил он Штольца, продувая расческу.

– В ресторан, товарищ полковник. Для вас зарезервирован столик.

Товарищи офицеры спустились в ресторан, который совершенно оглушил и прибил Кольку своими размерами, расписными потолками и лепниной. Важный официант в накрахмаленной белоснежной сорочке с черной шелковой бабочкой усадил их за столик в углу напротив окна возле эстрады.

Коля знал, что такое «меню». В командирской столовой возле раздатки висел тетрадный листок в клеточку с названиями блюд, выведенными химическим карандашом. Но сейчас официант положил на стол большую книгу в красной кожаной папке с тисненными золотом буквами с таким видом, будто клал документы на подпись наркому. Коля, боясь запачкать листы лощеной бумаги, стал аккуратно перелистывать меню, насчитал двадцать семь сортов водки и шестнадцать – коньяка и в нерешительности отодвинул книгу ближе к Сарафанову, предоставляя возможность выбора старшему по званию. Полковник, похоже, тоже несколько растерялся и передал книгу капитану. Официант нависал над столиком всем своим авторитетом, до хруста накрахмаленный, важный и безразличный к причудам клиентов.

Капитан, не раскрывая меню, заказал три мясных салата, три селянки грибных сборных, котлеты по-киевски, графин сельтерской и, с молчаливого согласия сотрапезников, бутылку «Столичной» двойной очистки. Официант, приняв заказ, испарился, для того чтобы через минуту выставить салаты, водку и сельтерскую – приборы и хлеб были заблаговременно разложены на столе.

– Селяночка будет минуток через пятнадцать, а по-киевски полчасика обождать благоволите. Могу предложить еще груздочков свежих под водочку. В меню не обозначены, исключительно для завсегдатаев держим, – заговорщицки предложил он.

Коля посмотрел на Сарафанова, Сарафанов на капитана. Капитан налил всем водки.

– Ну, за приезд, – поднял тост полковник и лихо опрокинул рюмку. – Тащи и груздочки.

Налили по второй, после которой Коля осмелел.

– Смотрите, товарищ полковник, смотрите, – тыкал он вилкой в противоположный конец зала. – Жаров.

И чуть попозже:

– Товарищ полковник, товарищ полковник, смотрите!.. Утесов, Ладынина.

Ресторан жил своей жизнью, на них решительно никто, кроме официанта, не обращал внимания. Люди зашли пообедать и еще не решили для себя, отправятся ли они потом работать дальше, или обед плавно перерастет в вечернюю пьянку. Оркестра на месте не было, только одинокий тапер наигрывал на рояле небыструю мелодию. В сопровождении седоволосого мужчины в ресторан вошла хрупкая блондинка лет тридцати пяти. Мужчина заботливо поддерживал ее за локоток.

– Товарищ полковник, – подавился котлетой захмелевший Коля. – Там, там! – Он показывал на блондинку, будто увидел привидение или Богородицу. – Там! Она! Сама!

Капитан посмотрел на блондинку, потом со снисходительной улыбкой перевел взгляд на Колю.

– Любовь Орлова, – пояснил он полковнику.

– Не может быть! В кино она совсем другая.

– Она, она, – подтвердил капитан, – Любовь Петровна собственной персоной.

Сарафанов отодвинулся на стуле, встал из-за стола, набрал в грудь побольше воздуха и, стараясь держать спину прямо, двинулся к знаменитой актрисе.

– Товарищ Орлова! – гаркнул полковник. – Как красный командир!.. От имени всей нашей дивизии!.. Считаю своим долгом!..

– Гриша, вы – жопа, – народная любимица повернулась к своему спутнику, не удостоив Сарафанова взглядом. – Я же вам говорила, что обедать лучше в «Метрополе».

Она развернулась, и ее каблучки поцокали в сторону выхода. Немолодой уже Гриша грустно посмотрел на Сарафанова, будто желая сказать: «Ну что вы наделали?! Ну зачем же вы так?!» – и бросился догонять Орлову.

Обескураженный полковник вернулся за свой столик, долил остатки водки в фужер и залпом выпил.

Обед офицеры доедали, не поднимая глаз от стола.

После обеда они решили немного проветриться, посмотреть Москву. К подъезду подкатил ЗИС. Все трое сели в машину и покатили по улице Горького.

Чем сегодня еще можно было удивить Кольку? Он только что видел народных артистов, которых любила вся страна. Мог запросто подойти и пожать руку каждому. А тут – какая-то Москва. После часа езды по широким улицам и красивым мостам полковник заявил:

– Завтра – в Кремль. Надо быть в форме. Сегодня ляжем пораньше. Поехали в гостиницу.

Следующий день был продолжением сказки. В восемь утра в гостиницу явился Штольц и напомнил, что сегодня в двенадцать часов в Кремле им предстоит получить ордена из рук всесоюзного старосты. До Кремля было пять минут ходу неторопливым шагом, но Сарафанов и Осипов уже к десяти часам были побриты, причесаны, одеты во все новое, тщательно отутюженное. Боясь помять форму и нарушить стрелки на галифе, оба не решались сесть и мерили шагами гостиничный номер, пытаясь убить время. Наконец в одиннадцать Штольц сказал: «Пора», и они спустились вниз. В сторону Спасских ворот с Манежной площади, от ГУМа, из Александровского сада, от Васильевского спуска – отовсюду к Кремлю группами сходились празднично одетые люди. Через час в Большом Кремлевском дворце должен был начаться грандиозный спектакль в двух актах. Первый – награждение лучших людей Страны Советов, второй – концерт мастеров искусств в их честь. Освещать событие должны были более сотни журналистов. В сопровождении своих начальников и «прикомандированных» в Кремль стекались знатные шахтеры и оленеводы, передовые доярки и ткачихи, свинарки и пастухи. Стесняясь своей простоты, вышагивали продолжатели славного почина Алексея Стаханова и последовательницы Паши Ангелиной, заменившие за рычагами тракторов своих мужей и братьев, призванных прошлой осенью в бронетанковые войска.

В арке башни четверо сотрудников комендатуры Кремля в форме НКВД потребовали документы. Штольц предъявил временный пофамильный пропуск на трех человек: Сарафанова, Осипова и прикомандированного Штольца. Энкавэдэшники тщательно проверили его, ознакомились с личными документами всех троих и козырнули:

– Проходите, товарищи.

Весь имперский блеск, все державное величие дворца давили на Колю, когда он шел по анфиладе роскошных помещений. Даже всегда уверенный в себе Сарафанов несколько стушевался и стих. Они-то думали, что раз их так шикарно встретили на вокзале, то Калинин будет награждать только их двоих. Ну, еще, может, человек пять. А тут!.. Им и в голову не приходило, что такой прием – с авто, рестораном, гостиницей и сопровождающим – можно устроить для сотни орденоносцев.

Штольц показал им места в первых рядах, сам удалился на задние, куда отсеялись и остальные прикомандированные в военном и штатском, призванные изображать зрителей для газетных фотографий. Дальше Коля был немного разочарован. Их награждали не в числе первых, а ближе к концу. Козлобородый и невзрачный старичок Калинин слегка встряхнул Колькину руку двумя своими, вручил маленькую бордовую коробочку с орденом, сказал пару-тройку слов поздравления и… все. Нет, правда, Коле хлопали так же, как и он хлопал другим. Но небеса не разверзлись, глас трубный не прозвучал, и Коле показалось, что сам момент вручения награды прошел как-то буднично и по-рабочему. Калинин вручал награды, будто номер отбывал.

Между первым и вторым актом спектакля по сценарию сделали сорокаминутный перерыв. Пока в зале шла раздача орденов, в фойе второго этажа был накрыт длинный стол а-ля фуршет. Может быть, именно тогда и родилась легенда о знаменитых цековских буфетах, потому что к столу, действительно, не стыдно было пригласить гостей. Чтобы в своем повествовании не сбиться в стиль поваренной книги, я опущу описание напитков и закусок. Для любопытных отмечу, что водки не было. Были хорошие марочные вина и коньяки, ситро и соки – кому что по вкусу. Икра стояла не в кадках, а была намазана на бутерброды. Расстегаи, пироги с вязигой, мясные нарезки, фрукты – словом, все то изобилие, которое напрочь отсутствовало на прилавках в период с 1917 по 1991 год.

Народ вышел проветриться, прогуливался мимо столов, но подходить и брать что-либо стеснялся, дескать, в нашей деревне, кишлаке, ауле, поселке, тундре такого добра завались с верхом. Наконец самая отважная свинарка не выдержала и, желая вкусить от барской жизни, ухватила со стола бутерброд с зернистой икрой и стала прогуливаться уже с ним, отхватывая от него куски, будто бы в полной рассеянности. За ней к столу подошла полевод, потом трактористка, за ней знатный шахтер, а через минуту вокруг угощений гудел орденоносный улей, а какой-то чабан уже наливал свинарке хванчкару, предлагая выпить за знакомство.

Сглатывая слюну, Коля смотрел на стол и облепивших его орденоносцев, но подойти и попробовать хоть кусочек не решался. Ведь рядом стоял старший по званию, да и гордость не позволяла.

– Ну что же вы, товарищи, – воскликнул Штольц. – Там сейчас все без нас подметут! – И бросился за своей долей праздника.

Коля и Сарафанов проводили его взглядом, но с места не тронулись.

– Сарафанов! – окликнул вдруг кто-то полковника справа. – Алексей Романыч!

К ним подошел коренастый лысый мужчина лет сорока пяти в цивильном пиджаке. Сегодня Калинин вручил ему орден Ленина.

– Филипп Ильич? – Сарафанов вглядывался в подошедшего мужчину.

– Лешка!

– Филя!

Седой Лешка и лысый Филя обнялись, похлопывая друг друга по могутным спинам.

– Лешка, черт! Ты какими судьбами здесь?

– Мне орден вручали.

– И мне – орден. А я сижу, слышу знакомую фамилию, думаю, ты – не ты? Сколько же мы не виделись?

– Да лет восемь, пожалуй.

– Больше! Одиннадцать. Мы же с тобой в двадцать девятом курсы «Выстрел» кончали. Помнишь?

– Ну как же! Слушай, надо бы отметить встречу, – предложил Сарафанов. – И ордена заодно обмоем.

– Извини, сегодня не могу.

– Почему? Завтра же праздник?

– Служба такая. Кому праздник, а у меня завтра самый сенокос. Освобожусь не раньше четвертого.

– Ну, после службы заходи. Мы остановились…

– Я знаю.

– Черт! Откуда?

– Я же сказал, служба такая. Вот что, мужики, сдается мне, что ваш капитан форму для маскарада надел, а сам по другому ведомству служит. Уж больно рожа его мне знакомая. Может нехорошо получиться, если он меня с вами увидит. Я с Лаврентием Палычем ссориться не хочу, а вам с ним встречаться и вовсе ни к чему. Поступим вот как: завтра приходите на демонстрацию. Пропуска на трибуну вам принесут в номер. Все, мужики, я пошел, – он протянул руку, Сарафанов пожал ее на прощанье.

Мимо проходил какой-то комкор, дородный и важный.

– Степаныч, – окликнул его Филипп Ильич. – Иди-ка сюда, у меня к тебе дело есть.

Вместе с комкором он удалился, не привлекая к себе ничьего внимания.

XVI

Наступило Первое мая 1940 года.

Коля и Сарафанов проснулись ни свет ни заря и в десятый раз разглаживали форму и поправляли врученные накануне ордена. Накануне они даже не стали буйно обмывать награды, ограничившись бутылкой сухого вина и решив оставить этот вопрос до возвращения в дивизию. Из окна гостиницы было видно, как в сторону Красной площади идут толпы веселых, нарядно одетых людей. Около десяти часов промаршировали батальонные колонны войск, которым предстояло пройти на сегодняшнем параде. В начале одиннадцатого Коля и Сарафанов, потеряв терпение, вышли из гостиницы и направились на площадь занимать места. Справа и слева от Мавзолея построили две огромные трибуны для почетных гостей. Перед ними растянулась цепочка милиционеров в белых парадных гимнастерках и остроконечных шлемах. Коля вслед за Сарафановым прошел на левую трибуну, и они заняли места в третьем ряду с края, возле самого Мавзолея.

Коля осмотрелся вокруг себя, и у него перехватило дух. Вокруг него стояли люди, которых знала и которыми гордилась вся страна. Это были выдающиеся ученые, знаменитые артисты, крупные руководители, мужественные полярники, знатные полеводы и хлопкоробы, передовики производства – последователи Паши Ангелиной и Алексея Стаханова. Коля почувствовал себя не в своей тарелке. Ровно четыре года тому назад, день в день, лежал он на лугу, подстелив плащ дяди Коли и глядя в облака, и вокруг него жевали траву колхозные коровы. Всего четыре года прошло, и вот он, Коля Осипов, стоит тут, возле Мавзолея, на одной трибуне с лучшими людьми страны, а с его груди пускает солнечные зайчики бордовый орден. Пожалуй, впервые Коля задумался над тем, как он повзрослел за эти четыре года. И дело не в том, что он уже не подпасок, а красный командир, не в том, что занимает командную должность в штабе дивизии. Взрослым его делало то, что совсем недавно он видел смерть. И не просто видел ее совсем близко, он сам полз за ней и сумел ухватить ее за косу. За это и орден.

Коля стал разглядывать площадь. ГУМ, кремлевская стена и музей были украшены ярким кумачом. Напротив трибун, от памятника Минину и Пожарскому до музея стояли стройные ряды красноармейцев и краснофлотцев. За ними, возле самого ГУМа, располагались несколько тысяч зрителей, преимущественно в белых рубашках и платьях. У всех было праздничное, приподнятое настроение. Над площадью стоял ровный гул тысяч голосов, негромко переговаривающихся между собой людей. Коля перевел взгляд влево. На брусчатке перед Мавзолеем стояли человек десять военных, двое из которых были в морской форме, – высший командный состав РККА и РККФ. Коля потянул Сарафанова за рукав, показывая в ту сторону:

– Товарищ полковник, смотрите.

Сверкая эмалью орденов, поглаживал свои знаменитые усы Буденный. Возле него стояли Кулик и Мехлис. Чуть поодаль командарм первого ранга Шапошников о чем-то разговаривал с флагманом флота второго ранга Кузнецовым.

Коля рассматривал эту группу военных во все глаза. Вот она – живая легенда! Как близко!!! Только руку протяни. Во всех школьных учебниках были портреты Семена Михайловича Буденного. Про геройские подвиги Первой Конной слагали песни и снимали фильмы. А слова «буденовка», «Ворошиловский стрелок» ежедневно напоминали о славном прошлом доблестной Красной армии и ее легендарных полководцах – Буденном и Ворошилове. Это они рубили в капусту беляков, это они штурмовали Перекоп и форсировали Сиваш. Эх! Ну почему Колька не родился раньше?!

Он смотрел на Буденного и представлял себе, что если бы он был старше, то тоже мог бы лететь с этими двумя героями в кавалерийской лихой атаке на белогвардейские цепи или махновские банды. Колька представлял себя в героическом и славном двадцатом году конником Первой Конной, с шашкой наголо мчащимся во весь опор на взмыленном вороном коне. Ну, на худой конец, на тачанке. И пусть его ранят в том бою, пусть даже убьют, но зато сам Буденный подойдет к его гробу и скажет пламенную речь, которая поднимет на борьбу с мировой контрой сотни новых бойцов.

От сладких грез его отвлек какой-то незнакомый мужчина, который встал на трибуне рядом с ним и всеми силами старался привлечь его внимание. Мужчина был высокий, черноволосый, в праздничной белой рубашке, заправленной в светлые брюки. На верхней губе темнели щегольские усики «в нитку», южные маслянистые глаза смотрели внимательно и нетерпеливо.

– Вам чего? – простодушно спросил его Коля.

– Разрешите представиться, Константин Симонян, – отрекомендовал себя мужчина. – Сотрудник «Литературной газеты». Товарищ старший лейтенант, вы, я вижу, воевали на Карельском перешейке. Нашей читающей публике будет интересно и полезно узнать, что называется, из первых рук, о героических подвигах, которые совершали доблестные красные воины на фронте борьбы с белофиннами.

– Ну?.. – опять спросил Коля, не понимая, при чем здесь он.

– Не могли бы вы рассказать, например, за что получили этот орден, – Симонян показал на орден Красной Звезды. – Вот лично вы какой подвиг совершили?

Коля снова, как и вчера, вспомнил минувшую зиму, вспомнил, как полз по голому полю, на котором «кукушка», засевший в лесу, убил четверых его подчиненных. Так разве это подвиг – посылать подчиненных на смерть?

Коля нахмурился.

Подумав, что старший лейтенант стесняется своего начальника, настырный Симонян обратился к Сарафанову:

– Товарищ полковник…

– Иди на хрен, – отрезал Сарафанов. – Сталин идет.

И в самом деле вдруг все стихло. Многие тысячи людей, собравшихся сейчас на площади, разом перестали говорить и повернули головы в сторону Мавзолея. Наступила такая пронзительная тишина, что было слышно, как в небе резвятся легкомысленные стрижи.

Из дверей Мавзолея показался Сталин.

Он, улыбаясь, подошел к военным, поздоровался с Шапошниковым, Буденным, потом и со всеми остальными военачальниками. Следом за ним вышли люди, которых чаще привыкли видеть на портретах: Калинин, Булганин, Вышинский, Ярославский, Молотов, Каганович, Маленков, Микоян, Берия. Они тоже подошли и поздоровались с военными. После обмена рукопожатиями все стали подниматься на Мавзолей. Военные остались на площадке первого пролета справа от дверей, а руководители партии и государства прошли на верхнюю трибуну. Поднявшись, Сталин подошел к правому краю трибуны и помахал рукой людям, толпившимся у ГУМа, и отдельно – стоящим на трибуне возле Кремлевской стены. Площадь взорвалась приветственными криками.

Кто-то крикнул:

– Да здравствует товарищ Сталин!

– Слава великому Сталину! – поддержали его.

Толпа, потеряв от ликования голову и забыв при виде вождя обо всех повседневных мелочах, зашлась в верноподданническом экстазе.

Родители подняли на плечи своих чад, чтобы те могли поверх голов лучше разглядеть вождя и учителя. Со всех сторон неслись крики: «Да здравствует!.. Слава!.. Ура!»

Сталин еще раз, улыбаясь, помахал рукой и направился к левому краю.

Тут все повторилось точно так же, как и минуту назад: взмах руки, приветственный возглас из толпы и новый, еще более мощный рев.

Живой бог вознесся на Мавзолей.

Во всем этом действе было что-то ритуально-мистическое: Лобное место, на котором когда-то обезглавливали разбойников, море красного цвета на стене и окружающих зданиях, красные флаги и транспаранты, могила не зарытого покойника, накрытая массивной гранитной пирамидой, на которой стояли люди. Все это выглядело святотатственно великолепно, как гигантская сатанинская месса.

Сталин вернулся на свое место в центре трибуны, туда, где были установлены микрофоны. Все затихли и замерли, ожидая, что Сталин станет сейчас говорить речь. Но тут ударили куранты на Спасской башне. Отыграв знакомую всей стране мелодию, колокола стали бить полдень. Одновременно с двенадцатым ударом из ворот Спасской башни на белом коне, легко и изящно сидя в седле, выехал нарком обороны Ворошилов. Вся его фигура, посадка головы, разворот плеч показывала всем, что командует парадом первый красный офицер и первый советский сановник.

Оркестр грянул «Встречный марш». Ворошилов подъехал к самой крайней батальонной колонне и обратился к бойцам и командирам:

– Здравствуйте, товарищи красноармейцы!

Ему никто не ответил. Потянулись секунды: раз, два, три – и дружный рев вырвался из тысячи глоток:

– ЗДРА!.. ЖЛА!…ТОВА!… НАРКО!.. ОБОРОНЫ!!!

Ворошилов оглядел строй с высоты своего коня.

– Поздравляю вас с праздником – Первое мая!

И снова гробовая тишина повисла над площадью: секунда, другая, третья. Ворошилов тронул поводья, разворачивая коня, и тут:

– УР-Р-А-А-А-А!!! УР-РА-А-А-А!!! УР-РА-А-А-А!!!

Нарком поскакал по площади.

За те семь минут, в течение которых Ворошилов поздравлял войска, на него смотрели несколько десятков тысяч глаз, и было видно, что наркому это нравится. Он купался во всеобщем внимании, прикованном к его персоне, и гордо нес себя в седле.

Поздравив всех, Ворошилов крупной рысью подскакал к Мавзолею, ловко соскочил на брусчатку, бросив поводья подоспевшему ординарцу, затем, придерживая шашку левой рукой, поднялся на трибуну. Сталин сделал полшага вправо, давая Ворошилову место у микрофонов.

С последней нотой оркестра все снова стихло.

– Товарищи!.. – начал Ворошилов.

Речь его была короткой, минуты на три, но очень яркой и эмоциональной. Закончил он ее так:

– Да здравствует наш могучий советский народ! Да здравствует славная и доблестная Красная армия и Военно-морской флот! Да здравствует партия Ленина – Сталина! Да здравствует наш великий Сталин!

Новые оглушительные крики восторга были ему ответом.

Начался парад.

Все то время, пока мимо трибун маршировали войска, Симонян стоял возле Коли, нервно покусывая губы. Послать его! Его, любимца Сталина! Как рядового репортера!

И в самом деле Сарафанов погорячился. Не стоило ему посылать Константина Симоняна в пешее эротическое путешествие. Поделикатнее бы с писателем, поласковее. За годы войны и после нее Симонян взлетел, пожалуй, выше всей пишущей братии Советского Союза. Когда победно отгремели бои, он, видевший войну в лучшем случае из штаба командующего фронтом, стал считать себя и считался среди себе подобных авторитетнейшим знатоком русского солдата. Его романы, киносценарии и пьесы очень нравились Сталину. В его романах все главные герои только и думали, как бы погибнуть за вождя, за Родину, накрыв собой амбразуру или направив горящий штурмовик в колонну танков. О том, что в амбразуру можно кинуть гранату, раз уж все равно подобрался к ней так близко, или попросту накрыть ее шинелью, Симонян никогда не задумывался. Но четыре Сталинские премии, полковничьи звезды и иконостас орденов как у боевого офицера стали достаточной оценкой его творчества. Иосиф Виссарионович внимательно читал его статьи и не просто читал, а иногда даже просил Симоняна написать статью, роман или пьесу на нужную тему. Симонян всегда охотно откликался, из-под его пера выходили нужные вождю и партии произведения. Ни один критик в Союзе не рисковал обмакнуть перо в чернильницу, чтобы дать иную оценку плодовитому автору. Его романы выходили миллионными тиражами, его пьесы шли во всех театрах Советского Союза, по его сценариям режиссеры снимали фильмы. Все это в высшей степени благотворно сказывалось на материальном положении Симоняна.

До Двадцатого съезда.

Нет, зря все-таки Сарафанов послал столь далеко такого замечательного человека. Симонян, как и все южане, умел быть благодарным. Глядишь, стал бы Алексей Романович генералом на пару лет раньше.

– Вот вы где! – Нарядный Филипп Ильич поднимался к ним на трибуну, приветно помахивая кепкой.

Он был в штатском.

– С праздником, товарищи.

Мужчины обменялись крепким рукопожатием.

– Ну и как тебе? Нравится? – спросил Колю Филипп Ильич.

– Сила! – У Коли не хватало слов, чтобы выразить все чувства, его переполнявшие.

Закончился парад, и теперь по Красной площади нескончаемой рекой шел поток демонстрантов. В каждой колонне была какая-то своя изюминка, привлекающая внимание и вызывающая восхищенный восторг. В одной из проходящих колонн высился четырехметровый фанерный макет танка, на башне которого стояли парень и девушка с красным флагом. Внутри эластичных гусениц танка шагали физкультурники, двигая, таким образом, всю конструкцию. На высокой платформе, которая шла за танком, кузнец с крепким торсом разбивал молотом тяжелые цепи, которыми был окутан земной шар.

Все люди – и стоящие на трибунах, и шедшие в колоннах по площади, – испытывали сейчас чувство законной гордости за свою страну, за свою Советскую Родину и понимали, что на их долю выпало огромное счастье жить, работать и бороться в первом в мире государстве рабочих и крестьян, выполняя заветы Ленина под водительством великого и мудрого Сталина.

– Филипп Ильич, может, после демонстрации отметим праздник? – предложил Сарафанов.

– Извини, не могу, Алексей Романыч, – развел руками Филипп Ильич. – Честное слово, не могу. Тут мои ребята шустрят.

Около сорока подчиненных Филиппа Ильича, переодетых в штатское, шныряли по нарядной толпе среди иностранцев, подслушивая разговоры и намечая объекты для будущих возможных вербовок. Особое внимание уделялось русскоговорящим.

– Вечером мне еще доклады выслушивать, потом самому начальству докладывать о результатах работы. Так что освобожусь я сегодня не раньше двадцати двух ноль-ноль. Немного поздновато для гулянки. Извини, отметим в следующий раз. Вы когда убываете?

– Планировали завтра.

– Жаль, – посетовал Филипп Ильич. – Не удастся нам с тобой посидеть, поговорить. Работы сейчас – выше головы. Слышал, что в мире происходит?

– Газеты читаю, – подтвердил Сарафанов.

– Поступим вот как, – подвел итог Филипп Ильич. – Ты, Алексей Романович, поезжай в свою дивизию, командуй, а молодого человека, – он кивнул на Колю, – оставь пока здесь. Задержку оформим как командировку по линии Наркомата обороны. С гостиницей я улажу все вопросы сам.

Сарафанов с Колей переглянулись.

– Да ничего страшного, Алексей Романыч, – успокоил Филипп Ильич. – Я просто хочу нашему герою небольшой сюрприз сделать. Меня несколько дней не будет в Москве – время и в самом деле горячее, поэтому встретимся через недельку. Здесь все написано, – он протянул Коле небольшую картонную карточку. – Чтобы вашего Цербера не дразнить, это я про Штольца, рекомендую эти дни не выходить из гостиницы без особой нужды. На встречу приходи в штатском. Ну, всего доброго, мне пора.

Когда Филипп Ильич ушел, Коля посмотрел в карточку. На ней уверенным ровным почерком в три строчки были написаны дата, время и адрес. Больше ничего.

XVII

Узнав, что Сарафанов уезжает один, Штольц не удивился и не обрадовался. Он вместе с Колей проводил его на Ленинградский вокзал, а после того как поезд с полковником тронулся, сообщил Коле, что срок его прикомандирования закончен и ему пора возвращаться на службу. Они попрощались прямо на вокзале, и в гостиницу Коля вернулся уже не на красивой, сверкающей лаком машине, а на метро, как все граждане. В этот же вечер в вестибюле на его этаже появились два добрых молодца, профессиональную принадлежность которых можно было определить с одного взгляда. Они не навязывали свое общество, просто сидели в креслах, наблюдая за дверью Колиного номера. Если Коля выходил в буфет или ресторан, то они сопровождали его. Помня предупреждение Филиппа Ильича, Коля старался не покидать гостиницу, тем более что Москвы он не знал, друзей у него тут не было, да и деньги подходили к концу.

Через несколько дней эти двое исчезли. Видимо, работы было навалом не у одного Филиппа Ильича, а Коля своей персоной оперативного интереса не представлял. В назначенный день старший лейтенант отправился по указанному адресу, заранее расспросив горничную, как добраться до нужной улицы. Гражданская одежда сидела на нем нелепо, в ней Коля напоминал хулигана из подворотни. Тут не его вина, в деревне своя мода, в городе – своя. Последние четыре года гражданскую одежду ему носить не приходилось.

Указанный адрес Коля разыскал не скоро. То есть станцию метро, даже улицу он нашел без труда, но нумерация была какая-то странная. По четной стороне за двадцать шестым домом шел сорок третий, а дальше – тридцатый. И так вся улица. Будто накануне ночью подвыпившие гуляки шутки ради со всех домов посдирали таблички с номерами и развесили их заново – уже «от фонаря». С полчаса Коля мыкался вдоль этой улицы, заглядывая в тупики и проулки, но не мог отыскать нужный дом. Прохожие, к которым он обращался с расспросами, ничего сказать не могли – никто не знал и не слышал про указанный номер. Постовой милиционер в ответ на Колькин вопрос как-то странно на него посмотрел, но все-таки объяснил, как найти нужный дом. Оказывается, нужно было сделать крюк, обогнув весь квартал, и зайти с другой стороны. Там, разумеется, была совсем другая улица, но искомый дом, затерявшийся во дворах, относился к этой.

По указанному адресу располагался старинный двухэтажный особняк с обшарпанными стенами, окна которого были вымазаны известкой, не то музей, не то архив на ремонте – у глухой боковой стены стояли строительные леса. Впрочем, табличка с номером была не замазана. Коля прошелся несколько раз вдоль фасада. Ему показалось странным, что встреча назначена ждать в таком месте. Не может здесь быть никого, кроме строительных рабочих! Вот только самих рабочих здесь почему-то тоже не было. Наверное, он что-нибудь перепутал или его разыграли.

Уже собравшись уходить обратно в гостиницу, он для очистки совести стукнул носком ботинка по крепкой двери. Никакой реакции. Никакого звука внутри. Он развернулся, но в это время дверь бесшумно открылась.

– Вам кого? – спросил его молодой мужчина, выглянувший в проем.

– Мне? Филиппа Ильича, – потерялся Коля.

– Вы кто? – чувствуется, собеседник не отличался красноречием.

– Я? – Коля совсем смутился, все еще думая, что попал не туда.

– Себя я помню. Вы – кто?

– Я-то? Осипов.

– Имя-отчество?

– Николай Федорович.

– Звание?

– Старший лейтенант.

– Год рождения?

– Одна тысяча девятьсот восемнадцатый.

– Заходите, – мужчина посторонился, давая дорогу, а затем все так же бесшумно закрыл дверь. По-видимому, петли были хорошо смазаны.

Изнутри дом поражал своим несоответствием внешнему виду. Как раз внутри-то он был хорошо и даже изысканно отделан. На полу лежали мягкие ковровые порожки, наверное, поэтому Коля и не услышал, как мужчина подошел к двери, стены были обиты дубовыми панелями, на второй этаж вела лестница с резными перилами из темного и прохладного на ощупь дерева, на стенах висели картины, изображавшие пейзажи разных стран. Весь интерьер дома свидетельствовал о спокойном и некичливом богатстве. Том самом богатстве, которое нажито не в одну минуту, а многими поколениями и которому ничто не угрожает.

– Прошу сюда, – мужчина показал рукой на лестницу. – Вас ждут.

На втором этаже, в комнате, обставленной стеллажами с книгами, Коля увидел Филиппа Ильича.

– А-а, Николай Федорович, – Филипп Ильич протянул руку, здороваясь. – Вы задержались на четыре минуты.

Коля смутился.

– Понимаете, я…

– Не сразу нашел адрес, – докончил за него Филипп Ильич. – Хорошо придумано, правда? По нашей просьбе Моссовет немного намудрил с нумерацией домов на этой улице. Сначала с этим была неразбериха, а потом жильцы, почтальоны и милиционеры привыкли, а до остальных нам дела нет. Зато сразу видно постороннего человека. Что называется, по первому же вопросу. Присаживайтесь, Николай Федорович, – он указал на кожаное кресло. – В ногах правды нет. Володя, организуй нам с Николаем Федоровичем, пожалуйста, чаю, – обратился он к Колиному провожатому. – Ну и в буфете чего-нибудь посмотри.

Коля опять смутился. Впервые в жизни к нему обращались по имени-отчеству, да не кто-нибудь, а человек, с которым почтительно держатся полковники и который с комкорами разговаривает на равных.

– Николай Федорович, – начал разговор Филипп Ильич. – Я ознакомился с вашим личным делом. Признаюсь, что ознакомился с ним не вчера, а до вашего приезда в Москву. Да и сам ваш приезд в столицу стал возможен только потому, что я, ознакомившись с вашим личным делом, решил познакомиться с вами лично и сделать вам предложение, которое может изменить всю вашу жизнь.

Коле до зуда захотелось узнать, что это за предложение, но он благоразумно проявил выдержку и сдержал готовый сорваться вопрос.

– Я буду, как гадалка, рассказывать вашу биографию, а вы уж поправьте меня, если я где-нибудь ошибусь. Итак, вы родились в Мордовии двадцать третьего февраля тысяча девятьсот восемнадцатого года, то есть в тот день, который мы отмечаем как день создания Рабоче-крестьянской Красной армии. Окончили семь классов, потом работали пастухом в родном колхозе, откуда и были призваны в РККА. Так?

– Так точно, – подтвердил Коля.

– Перед самым призывом у вас вышла какая-то неприятная история с секретарем райкома, не помню его фамилии, кажется, какая-то матерная, на которого вы чуть ли не целое покушение совершили. – И, видя, как Коля смутился, продолжал: – Впрочем, вам не о чем беспокоиться. Этот секретарь вскоре был разоблачен как враг народа, в настоящее время он отбывает давно заслуженное наказание, а все материалы того дела, в которых фигурирует ваша фамилия, были нами изъяты из Мордовского УНКВД под благовидным предлогом и в целях оперативной необходимости.

У Коли пересохло во рту. Кем это «нами» было изъято дело?! Почему Филипп Ильич знает так подробно его доармейскую жизнь?! Кто он вообще такой?!

Тем временем Филипп Ильич продолжал:

– Вы призвались в 1936 году и попали в N-ский стрелковый полк, откуда, даже не пройдя курса молодого бойца, были направлены для поступления в Полтавское командное училище войск связи. Пока все верно?

– Так точно.

– По ходатайству вашего земляка генерала Пуркаева вы, после окончания училища и присвоения звания «лейтенант», были направлены в Ленинградский военный округ.

Тут Филипп Ильич хитро подмигнул, глядя на Колю, и по-свойски спросил:

– Признайтесь, Николай Федорович, ведь хотелось в штабе округа зацепиться, а? Паркет, мрамор, форма с иголочки? Барышни, опять-таки, красивые внимание обращают. Город великолепный… Такси, трамваи… Ладно, не смущайтесь, шучу.

– Виноват, я не знаю никакого Пуркаева.

– Не знаете Максима Алексеевича? Зря, земляков, да еще и в таких чинах, надо знать в лицо. С ним сам Сталин за ручку здоровается. Обязательно познакомьтесь при случае. Однако продолжим. Из Питера вас отфутболили в заштатный полк заштатной дивизии, где вы и сгнили бы в чухонских болотах до выслуги лет. И тут, на ваше счастье, друг за другом произошли три события, благодаря которым я имею удовольствие с вами сейчас беседовать.

Филипп Ильич выдержал паузу.

– Разрешите вопрос?

– Разрешаю.

– Какие это были события?

– Охотно объясню. Первое – вы сумели проявить себя классным специалистом-связистом и доказать, что государство не зря тратило народные деньги на ваше обучение в училище. Поэтому начальник штаба вашей дивизии как хороший командир-штабист перетянул вас из полка к себе в штаб, где вы были и. о., а с недавнего времени стали начальником связи дивизии. Обращает на себя внимание одно обстоятельство: в соответствии со штатно-должностным расписанием Красной армии, должность командира дивизии замещает комдив, а с весны сего года – генерал-лейтенант. Генерал-лейтенант, уточняю, это воинское звание между генерал-майором и генерал-полковником. А начальники служб в дивизии, если верить тому же ЩДР РККА, – полковники. Начальник разведки, начальник инженерной службы, начальник связи дивизии – все сплошь полковники или должны быть таковыми. Полковник – это воинское звание между подполковником и генерал-майором или комбригом, если по-старому. И вот вы, старший лейтенант, оказались на полковничьей должности. Так что вы, Николай Федорович, нисколько не прогадали, не оставшись служить в штабе округа. Вам подлить еще чаю?

Коля сам не заметил, как выдул кружку кипятка без конфет и печенья, которые Володя расставил на журнальном столике в хрустальных вазочках.

– Виноват.

– Да будет вам, не тушуйтесь, Николай Федорович. Мы ведь говорим как друзья. Второе событие – это начало Финской войны. – Филипп Ильич рассмеялся. – Лихо вы этого снайпера взяли! С выдумкой. Взятие финского снайпера живьем характеризует вас как храброго командира, способного нестандартно мыслить в критической обстановке. Он вас запросто мог убить, как убил до этого четверых ваших подчиненных. А вы его все-таки подловили и со спущенными, пардон, штанами привели в свой штаб. Поступок геройский, чего уж тут скромничать. Когда ваша фамилия промелькнула в сводке донесений, тут вы, Николай Федорович, впервые попали в поле нашего зрения.

– Разрешите уточнить?

– Да, пожалуйста.

– Кого – «вашего»?

– Расскажу чуть позже, потерпите, – Филипп Ильич отхлебнул из своей чашки. – А главное, Николай Федорович, заключается в том, что вы не только изловили вражеского снайпера, но и смогли самостоятельно его допросить.

Филипп Ильич отставил чашку и уже без улыбки смотрел на Колю.

– Вы вообще проявили редкий лингвистический талант и через два месяца после начала военных действий говорили по-фински без акцента. Мы допрашивали финнов после вас. Они были убеждены, что вы – финн или вепс.

– Я мордвин, а мордовский язык похож на финский.

– Согласен. А русский – на украинский и болгарский. Только по-украински или по-болгарски я понимать – понимаю, а говорить не умею. Улавливаешь?

– Виноват, не совсем.

– Николай Федорович, вы не только грамотный и храбрый командир. У вас хорошие способности к языкам. Такие люди нам нужны.

– Кому – «вам»?

– «Нам» – это Генеральному штабу РККА. Вы, наверное, слышали, что в Генеральном штабе существует Главное разведывательное управление?

– Виноват, никак нет.

– Тем не менее оно существует, только не афиширует свою деятельность. Представляюсь: генерал-майор Головин. Я служу в Главном разведывательном управлении Генерального штаба. Приказать не могу, поэтому делаю вам, Николай Федорович, официальное предложение. Считайте, что оно исходит от начальника Генштаба маршала Советского Союза Шапошникова. Наша беседа с вами согласована с Борисом Михайловичем.

Коля видел Шапошникова всего неделю назад, и, насколько он разбирался в воинских званиях, тот был командармом первого ранга.

– А разве он маршал? – спросил он.

– Маршал, – снисходительно улыбнувшись, подтвердил Головин, – Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР вчера Борису Михайловичу присвоено звание маршала Советского Союза. Если вам интересно, то скажу, что тем же указом маршальские звания присвоены Ворошилову, Кулику и Тимошенко.

У Коли помутилось в голове. Мысли разбежались как зайцы, в разные стороны. О нем, никому не известном за пределами части старшем лейтенанте, знает начальник Генерального штаба РККА! От этой мысли сделалось жутко.

– А разве он обо мне знает?

– Разумеется. Я докладывал ему ваше личное дело, высказал свои соображения относительно целесообразности привлечения вас к работе в службе разведки, и Борис Михайлович дал «добро» на проведение с вами предварительной беседы. Вот я и делаю вам официальное предложение о переходе на службу в ГРУ. Прежде чем вы дадите мне свой ответ, позволю себе дать дружеский совет: не отказывайтесь.

– Почему? – глупее вопроса трудно было придумать, но слово не воробей… Вырвалось.

– Ну, во-первых, мы кого попало к себе не приглашаем. Во-вторых, Генштаб – это элита командного состава РККА. В Генштабе служат только самые грамотные и перспективные командиры Красной армии. А ГРУ – это элита Генштаба. Здесь уж лучшие из лучших. Самые сливки. В-третьих, несмотря на то что ваша карьера складывается и без того успешно и вы, старший лейтенант, вполне заслуженно занимаете полковничью должность, приняв мое предложение о переходе в ГРУ, вы ничего не теряете ни в материальном плане, ни в плане карьеры.

Меньше всего сейчас Коля думал о материальном плане и карьере.

– А что я должен буду делать?

– Вот это уже разговор. Во-первых, никому никогда ни при каких обстоятельствах не рассказывать об этой нашей беседе. Подписку о неразглашении я с вас брать не буду, просто примите на веру, что так будет лучше для всех. Для вас – в первую очередь.

– Есть не рассказывать.

– Во-вторых, если вы выразите свое согласие, то будете обязаны прекратить все знакомства, которые имели до сегодняшнего дня. Это относится не только к товарищам по службе в дивизии, но и к любимой девушке, и к родственникам.

– Товарищ генерал, у меня нет… – Коля хотел было сказать: «любимой девушки», но Филипп Ильич понял его по-своему.

– Родственников, вы хотите сказать? Нам об этом известно. И это обстоятельство тоже учитывалось при обсуждении вашей кандидатуры. Извините за прямоту. Вас ведь никто не ждет в вашей деревне? Вам даже в отпуск поехать некуда? Тем легче вам будет начать свою жизнь с чистого листа. Если вы примете мое предложение, то завтра у вас будут новые фамилия, имя, отчество, новые документы, вы будете исключены из списков своей части переводом в распоряжение Наркомата обороны. Вашу настоящую фамилию будут знать только четыре человека: я, начальник ГРУ, начальник Управления кадров и начальник Генерального штаба. А Осипов Николай Федорович для всех остальных перестанет существовать вплоть до вашего выхода в запас.

– Виноват, товарищ генерал, но я связист, а не разведчик. Я того снайпера случайно взял в плен. А так… Я не умею ходить в разведку, взрывать мосты и брать «языков».

– Случайно, товарищ старший лейтенант, – Филипп Ильич перешел на официальный тон, – только триппер на своей жене ловят. Вы совершили подвиг, получили орден, и хватит об этом. Или вы считаете, что у нас ордена за просто так раздают?

– Никак нет!

– И потом, никто не собирается посылать вас голым на танки. Перед выполнением задания вы пройдете специальную подготовку. Кроме того, за полгода можно подготовить диверсанта, который будет взрывать мосты в тылу противника и пачками таскать «языков», а за два года можно подготовить очень хорошего диверсанта. Только вам это не понадобится. Служба ваша будет больше похожа на гражданскую. Итак, Николай Федорович, ваш ответ?

– Разрешите подумать?

– Разрешаю. Вам пятнадцати минут хватит?

– Не густо.

– А чего рассусоливать? Если «да», то мы с вами пойдем дальше. Если «нет», то сегодня вечером вы сядете в поезд и завтра будете обедать у себя дома. В фанерном клоповнике.

Трудно сказать, что больше качнуло чашу весов. С одной стороны, Коле нравилась его служба в дивизии. Он знал свое дело. Его уважали. Как ни крути, а свой первый орден он получил именно за службу в этой дивизии. Он уже успел в ней обтесаться и обжиться. Даже в штаб округа не тянуло переводиться, а тут… Тут вообще в никуда. Ни имени, ни фамилии. Мистер Икс какой-то. Соглашаться на кота в мешке не хотелось. И за «фанерный клоповник» было обидно.

С другой стороны, от Филиппа Ильича исходили такие мощные импульсы железной воли, что становилось ясно – этот человек привык ежедневно распоряжаться судьбами сотен и тысяч людей. Он говорил уверенно, и за его словами чувствовалось, что Коля с ним не пропадет. Вот ведь по-товарищески, а не по службе посоветовал не отказываться от предложения. Опять-таки маршала Шапошникова неловко было подводить. Целый маршал Советского Союза отвлекался от своих важных дел, выслушивал доклад Филиппа Ильича, может быть, даже задавал вопросы. Из-за этого какая-нибудь дивизия, а может, и армия осталась без внимания начальника Генерального штаба и двадцать полковников не стали генералами! И если он, старший лейтенант Осипов, сейчас откажется, то что скажет Филипп Ильич маршалу Шапошникову? Он, маршал Шапошников, отвлекался от таких важных дел, а генерал Головин не смог уговорить сопливого старшего лейтенанта, пусть и орденоносца?

– Я согласен, товарищ генерал.

– Вот и хорошо. Тогда первое: отвыкайте от уставных выражений типа «так точно», «никак нет», «есть», «виноват» и в этом роде. Вместо них приучитесь использовать: «да», «нет», «хорошо», «извините», «будьте любезны». Второе: ко мне обращаться только по имени-отчеству без упоминания звания. Третье: забудьте, что вы когда-то служили в войсках. Вы хоть и в штатском, но грудь колесом держите так, что по вашей выправке за версту видно военного. Нам это ни к чему. Уловили?

– Так точ… Виноват! Уловил.

– Вот и хорошо. В гостиницу вы сегодня больше не вернетесь. За вещи не беспокойтесь, старые вам больше не понадобятся, а всем необходимым вас обеспечат по новому месту работы. А сейчас пойдемте в другую комнату. Вам надо переодеться, а то ваш наряд смотрится как-то по-пижонски. Заодно познакомитесь с человеком, который будет отвечать за вашу подготовку.

Они вышли в коридор и стали спускаться по лестнице. Филипп Ильич заметил, что Коля пытается рассмотреть картины.

– Нравится?

– Очень. Наверное, старинные?

Филипп Ильич улыбнулся:

– Не очень, хотя есть довольно редкие. Это – Пикассо, – он ткнул в одну из картин, – а это – Дали. Картины – это у нас вроде традиции.

– Традиции?..

– Ну да. Наиболее отличившиеся разведчики после успешного выполнения задания имеют право повесить в нашей «галерее» свою любимую картину. Вот ребята и заказывают местным художникам на память пейзажи тех мест, где им нравилось бывать во время выполнения задания.

Коля еще раз осмотрел картины.

Эйфелева башня, океанский пляж под пальмами, китайские пагоды, вулкан Везувий, гора Фудзияма, статуя Свободы, апельсиновая роща, кофейная плантация, коррида, Биг Бен, сфинкс на фоне пирамид, северное сияние, оазис в пустыне, Женевское озеро, саванна со слонами и жирафами.

– В этих местах служат ваши… наши товарищи?

– Работают, Николай Федорович. А слово «служба» с сегодняшнего дня для вас, как человека сугубо штатского, должна ассоциироваться с попом, кадилом и колокольным звоном. Уловили?

– Так то… Извините, уловил.

Они спустились на первый этаж, Филипп Ильич толкнул дверь в какую-то комнату, которая оказалось довольно просторным кабинетом, похожим на тот, в котором только что Коля разговаривал с Головиным. Кабинет был обставлен такими же мягкими креслами, у окна стоял письменный стол резного дуба, только стеллажами с книгами была занята лишь одна стена. Напротив нее, на другой стене, висела огромная, от пола до потолка, карта мира. На диване сидел высокий мужчина средних лет. При их появлении он встал.

– Знакомьтесь, – предложил Филипп Ильич. – Это ваш новый руководитель и куратор Олег Николаевич Штейн.

– Очень приятно, – Олег Николаевич пожал Коле руку.

– А это… Как же вас представить? – Филипп Ильич несколько секунд смотрел на Колю. – Столица Мордовии, кажется – Саранск?

– Саранск.

– Это товарищ Саранцев.

Так Коля перестал быть Осиповым и стал Саранцевым.

– Попрошу ваши документы, – Олег Николаевич протянул руку.

Коля посмотрел на Головина. Тот кивнул.

– Отдайте. Они будут лежать в управлении кадров по вашего выхода в запас. Завтра у вас будут новые. Имя-отчество, я думаю, можно оставить ваши собственные. Оставайтесь Николаем Федоровичем.

Олег Николаевич принял Колины документы, тут же положил их в большой конверт из плотной коричневой бумаги, потом на письменном столе зажег спиртовку и стал нагревать над ней палочку сургуча. Он капнул сургучом в центр пакета и по четырем углам. Филипп Ильич достал из кармана брюк металлическую печать на цепочке и приложил ее к еще мягкому сургучу.

– Переодевайтесь, пожалуйста, – Олег Николаевич показал на одно из кресел, на котором лежала новая пиджачная пара и светлая однотонная рубашка. Рядом с креслом стояла пара туфель.

– Добро пожаловать в разведку, Николай Федорович, – сказал Филипп Ильич, после того как Коля переоделся. – «А поворотись-ка, сынку…» – процитировал он Гоголя.

Коля повернулся.

– Хорош? – спросил генерал Олега Николаевича, оценивая, как новый костюм сидит на Коле, и сам себе ответил: – Хорош.

– Олег Николаевич, расскажите нам в общих чертах суть задания, которое предстоит выполнять товарищу Саранцеву.

Олег Николаевич подошел к карте.

– Вот здесь, – он показал на самый север Скандинавии, – находится город Нарвик, имеющий огромное стратегическое значение для немцев. Через порт Нарвика осуществляются поставки руды из Норвегии и Швеции в Германию. Немцы даже проложили железную дорогу Луллео – Нарвик специально для перевозки руды до порта – эта дорога не соединена с железнодорожной сетью Швеции. Месяц назад немцы осуществили десантную операцию по захвату Нарвика и оккупировали Норвегию. Это свидетельствует о том что поставкам руды через этот порт руководство Рейха придает важнейшее значение. Норвегия и без того нормально относилась к Германии и прекращать поставки не собиралась. То, что немцы пошли на оккупацию лояльного государства, говорит о том, что они боятся возможного вмешательства англичан. Немецкий флот значительно уступает английскому. Для обеспечения морской коммуникации Нарвик – Германия от нападений английских крейсеров немцы вводят в строй линкоры «Тирпиц» и «Бисмарк». Каждый из них способен автономно противостоять эскадре из трех-четырех крейсеров и пяти-шести эсминцев. Прекращение поставок руды из Нарвика сделает невозможным продолжение войны Германией. Нашему командованию необходимо знать об объемах этих поставок. Зная объемы и динамику поставок, можно будет прогнозировать увеличение активности вермахта.

– Извините, я перебью, – Головин остановил Олега Николаевича. – Дело в том, что танки изготавливаются из стали, а саму сталь получают из руды, которая поставляется из Нарвика. Если завезти побольше руды, то можно выплавить больше стали, из которой настроят больше танков. Таким образом, если возрастают поставки руды, то можно быть уверенным, что через три-четыре месяца на каком-либо участке фронта вермахт перейдет в наступление. Зная это, можно вести целенаправленную работу по установлению такого участка и успеть заблаговременно принять меры по отражению наступления. Уловили?

– Я должен буду поселиться в Нарвике и сообщать о количестве судов с рудой, вышедших из порта?

– В целом верно, только в самом Нарвике вам маячить нельзя. Городок небольшой, все друг друга знают, каждый новый человек на виду. Уверен, что Нарвик опутан немецкой контрразведывательной сетью, в которую неизбежно попадет любой агент.

– Корабли для перевозки руды приписаны к другим портам, в которых их и фрахтуют, – пояснил Олег Николаевич. – Зная о фрахтах, можно сделать точный вывод об объеме перевозимой руды, так как для этих целей используются одни и те же суда.

– Я буду путешествовать из порта в порт?

Филипп Ильич и Олег Николаевич улыбнулись такой наивности.

– В этом нет необходимости. Фрахты заключаются через две-три конторы, самые крупные из которых называются «Балтика Транзит» и «Скандинавия Шиппинг Тревел», – пояснил Олег Николаевич. – «Балтика Транзит» – шведская фирма, а «СШТ» хотя и зарегистрирована в Швеции, но контролируется английским капиталом. Для перевозки руды обычно фрахтуются суда нейтральных стран. Расчет на то, что их не будут топить британские патрули. Обе компании имеют штаб-квартиры в Стокгольме и обеспечивают более девяноста процентов поставок. Вашей задачей будет внедриться лично или через установленные знакомства в одну из этих компаний.

– Николай Федорович, Генеральный штаб должен, – подчеркнул Головин, – Генеральный штаб должен знать об объемах и сроках поставок руды из Нарвика. Поймите всю важность этого вопроса.

– Я понимаю, – поддакнул Коля. – Я готов выполнить задание.

Головин снова улыбнулся.

– Боюсь, что не совсем, – покачал он с сомнением головой. – Не совсем поняли и не совсем готовы. На подготовку хороню залегендированного разведчика-нелегала в обычных условиях уходит около двух лет. Таким сроком мы с вами не располагаем. Через полгода, максимум – через восемь месяцев, вы обязаны быть готовы. И прежде всего, знать Скандинавию так, будто всю жизнь в ней прожили. Историю, культуру, обычаи расписание автобусов и поездов, анекдоты, песни – словом, все! Олег Николаевич, продолжайте.

– Товарищ Саранцев будет залегендирован как финский эмигрант Тиму Неминен, бежавший из Карелии от Красной армии.

Олег Николаевич вынул из внутреннего кармана пиджака пачку фотографий и стал по одной выкладывать их на стол.

– Семья Неминен: мать, отец, брат, жена брата, племянники. Вот сам Тиму. По возрасту вы подходите, он 1919 года рождения. Все это вполне реальные люди, проживавшие до советско-финской войны на территории Карелии, ныне – Карело-Финской ССР.

– А где они сейчас? – спросил Коля.

Олег Николаевич переглянулся с Головиным.

– После окончания войны и образования Карело-Финской ССР они вместе с остальными жителями были интернированы и отселены из пограничной зоны. В настоящее время они содержатся в лагере специального назначения под Архангельском.

– Но ведь это жестоко! – возмутился Коля.

– Разведка – вообще вещь жестокая, – оборвал Колю Филипп Ильич. – От успешного выполнения поставленного перед вами, Николай Федорович, задания будут зависеть жизни сотен тысяч советских людей! Подумайте сами, стоит ли принимать в расчет арест нескольких сотен финнов ради сохранения сотен тысяч жизней?! Мы их не расстреляли, мы их просто изолировали. В лагере они обеспечены жильем, едой и работой. Кстати, вы сможете скоро в этом лично убедиться, потому что вам предстоит внедриться в эту среду. Под видом пленного финского солдата вы будете помещены в один лагерь с вашими «отцом» и «братом». Приказываю войти к ним в доверие, выучить всю семейную биографию Неминенов вплоть до уличных кличек и детских болезней родственников. Заодно поможете администрации лагеря, выявляя лиц, отрицательно настроенных по отношению к советской власти.

– В учебнике истории таких людей называют провокаторами охранки, – возразил вдруг Коля. – То, что вы мне предлагаете, – это подло и низко.

Филиппа Ильича будто подменили. Теперь перед Колей стоял не обходительный интеллигентный человек, а генерал, не привыкший выслушивать возражения. Ноздри его трепетали от гнева.

– Смирно, старший лейтенант!!!

Коля моментально вытянулся в струнку и, задрав подбородок, глазами следил за генералом.

– Щенок! Сопляк! Мальчишка! Будет он еще тут рассуждать! Нельзя, вы понимаете – нельзя воевать в белых перчатках! Вы понимаете, что если вы «сгорите» в Швеции, то следующему разведчику, который будет послан туда после вас, придется намного труднее, потому что контрразведка, и без того работающая хорошо, будет поставлена на уши?! Гестапо будет, как под рентгеном, разглядывать каждого человека, который вступит в соприкосновение с интересующими нас фирмами. Речь идет о самой возможности для Германии вести войну, поэтому немцы не пожалеют никаких сил и средств на организацию контрразведывательного обеспечения поставок руды! Мы не можем рисковать, отправив на задание неподготовленного сотрудника! Лучше сразу за ручку отвести вас в гестапо, а на шею повесить табличку «Советский шпион». Поэтому вы, товарищ старший лейтенант, через эти недолгие восемь месяцев обязаны, повторяю: о-бя-за-ны стать более финном, чем этот олух Тиму Неминен! И это большая и крайне редкая удача Для всех нас, что вы легендируетесь под реального, существующего, живущего и ныне здравствующего человека. Нам не придется трудиться над составлением вашей фальшивой биографии. Она у вас уже есть. Тиму Неминен где-то жил, с кем-то общался, дружил, ссорился. А главное, документы на него есть и в магистратуре, и в больнице, и в полицейском участке. Начни контрразведка под вас копать – она наткнется на самые подлинные документы, начиная с церковной метрики. Поэтому, товарищ старший лейтенант, будьте любезны вникнуть во всю прежнюю тухлую жизнь Тиму Неминена и перевоплотиться в него самого. Уловили?

– Так точно, товарищ генерал-майор!

– И заодно… Способности у вас есть. Через восемь месяцев, помимо всего прочего, приказываю бегло говорить по-шведски и понимать по-немецки.

– Товарищ генерал! В какое время?

– Я не знаю, «в какое время»! – отрезал Головин. – Я – генерал, вы – старший лейтенант. Я приказал – вы исполняйте. За неисполнение – трибунал. А чтоб ты не чувствовал себя «провокатором царской охранки», приказываю за двенадцать недель пребывания в лагере выдать лагерной администрации двадцать, нет – тридцать человек, отрицательно настроенных к советской власти и режиму содержания под стражей. Со своей стороны, я прослежу, чтобы вы были приглашены и присутствовали при приведении в исполнение приговора в отношении выданных вами финнов. Уловили?

– Так точно!

– Исполняйте. Олег Николаевич, оставляю старшего лейтенанта в ваше полное распоряжение. Хоть на ремни его режьте, но сделайте из него настоящего финна.

Головин направился к двери.

– Извините, дела.

Уже уходя, Филипп Ильич посмотрел в Колину сторону и уже мягче сказал:

– Вольно. Николай Федорович, нам нужно выполнить это задание. Уловили – нуж-но.

– Уловил, товарищ генерал.

– Ну, то-то. До свиданья, товарищи.

Из всего сказанного Филиппом Ильичей Коля понял еще вот что. Если и есть разведчики в белых перчатках, то эти перчатки им нужны для того, чтобы прятать в них руки, запачканные грязью и кровью.

XVIII

Коля и Олег Николаевич остались в особняке одни, если не считать Володю.

– Знаешь что, – предложил Олег Николаевич. – Начальство уехало, давай перейдем на «ты». Нам вместе еще работать и работать.

– Давайте, – согласился Коля. – Виноват, давай.

– А уставные обращения тебе все же придется бросить, – продолжил Олег. – Ты на Ильича сердца не держи. Ильич – золотой мужик. Ты его постарайся понять. Такая ответственность на человеке!..

– А он – кто? – поинтересовался Коля.

– Филипп Ильич-то? Он – Головин, – с благоговейным уважением в голосе пояснил Олег. – Голова, одним словом. Если бы в ГРУ все начальники были такие, то работалось бы куда легче.

– А что, есть и «не такие»?

– Всякие есть, – уклончиво ответил Колин куратор. – Ладно, давай работать. Времени у нас с тобой действительно в обрез.

– А почему бы Головину не послать тебя вместо меня? – спросил Коля и сам удивился собственной глупости.

– Да-а, – протянул Олег. – Доблестный Ленинградский округ не перестает поставлять в ГРУ идиотов. Разведчик-то – товар штучный. Если бы я обладал твоей мордовской внешностью и способностью к языкам, неужели стали бы на тебя время тратить? Ладно, ладно, не обижайся. Нельзя мне. Я – «засвеченный». Четыре года в нашем торгпредстве в Стокгольме проработал. Я в этом городе каждую подворотню наизусть знаю, ну и меня, соответственно, каждая ихняя собака, не говоря уже про контрразведку. Поэтому меня и назначили твоим куратором. Работу построим так: двенадцать недель в лагере будешь учить свою «биографию» и шлифовать финский, а оставшееся время будем заниматься спецподготовкой – учить город и всю Скандинавию, способы передачи информации, методику вербовки, ну и конечно, языки. Голова приказал тебе, кроме финского, еще шведский и немецкий выучить, значит – выучишь. Короче, если ты через восемь месяцев не будешь подготовлен к выполнению задания, то Голова шкуру с нас, конечно, не сдерет, а петлицы – может. А я ими, между прочим, очень дорожу.

– А ты в каком звании? – Наверное, это талант такой был у Коли – задавать вопросы, один глупее другого.

Олег улыбнулся:

– У нас не принято интересоваться званием. Иногда капитан руководит полковниками, если это необходимо для выполнения задания. Мы все, от лейтенанта до генерала, рабочие лошадки войны. И каждый пашет по мере своих сил. Поэтому и принято обращение по имени-отчеству. Но если ты от этого будешь спать спокойнее, тебе скажу: я – майор, скоро получу подполковника, сроки подходят. И ты давай, старайся, – подмигнул он Коле. – Мое звание в твоих руках. Если ты провалишь экзамены, то дослуживать я буду на Камчатке. Ближе к Москве Голова меня не подпустит по гроб жизни.

– А если я сдам экзамены?

– А у тебя есть шансы их не сдать? – вопросом на вопрос ответил Олег. – Ты не знаешь, что такое обучение в ГРУ! Это не гимназия какая-нибудь. Тут тебе привьют навыки на уровне рефлексов. А будешь плохо запоминать – то через боль, переменным током тебе в голову станут вдалбливать то, что ты за отведенный тебе срок обязан был выучить и запомнить. Так что советую не доводить до этого.

– А ты?..

– Что – я? – не понял Олег.

– Ну, выучишь меня, а что дальше?

– А-а, это… А что дальше? Я – разведчик. Раз в Европу мне путь заказан, буду переквалифицироваться на Ближний Восток. Как ты думаешь, обрезание – это больно?

Олег посмотрел на Колю с такой тревогой, что Коля невольно сложил руки там, куда их кладет футболист, стоящий в «стенке». Олег перехватил взглядом это движение, и оба расхохотались.

– А это правда, про маршалов? – спросил Коля.

– Что четверым командармам повесили маршальские звезды? – переспросил Олег Николаевич. – Правда. А еще у нас новый нарком обороны.

– Кто?

– Уже третий день как маршал Тимошенко.

– А Ворошилова, значит, сняли? – удивился Коля, представив себе, как еще неделю назад Климент Ефремович гордо сидел на коне, командовал парадом и говорил речь с Мавзолея.

Олег Николаевич помолчал немного, потом, понизив голос, спросил, глядя Коле прямо в глаза:

– А что, между нами говоря, Ворошилов такой уж великий полководец?

– А разве нет? – Коле становилось страшно от таких разговоров.

– Ты же сам участник войны с белофиннами. Сам все видел. Скажи, кто мертвяков на линию Маннергейма накидал?

– Но ведь войсками командовал Тимошенко!

– Семен Константинович не был свободен в принятии решений. Над ним стоял Ворошилов как нарком обороны и как член ЦК. Это Ворошилов подзуживал Сталина, мол, надо вперед и вперед, и торопил Тимошенко. А сам потом докладывал Сталину, что Тимошенко командует не так, не там и не туда. Вот от этого такие большие потери.

Повисла пауза. С Колей раньше никто так не говорил.

– И потом, – продолжил Олег Николаевич. —

Управление войсками, особенно крупными массами войск, – это такая же наука, как и всякая другая. И постигать ее надо не только в седле, но и в учебных аудиториях. Для этого и строятся военные училища, и существует академия. Почему-то никому в голову не придет назначить рабочего-стахановца директором завода или наркомом тяжелой промышленности! А армия – такой институт, в котором любой лейтенант, как бы туп он ни был, гарантированно дорастет до подполковника, если он не пьет на службе и не имеет неснятых взысканий. Ворошилов на пару с Буденным хороши только шашками махать, а об особенностях современной войны оба они не имеют никакого представления! Разве можно назначать низших чинов на маршальские должности? Ни в одной армии мира такого нет! Ты думаешь, если Ворошилов стал маршалом, это прибавило ему ума? Нет, он как был вахмистром, так вахмистром и остался. Только в павлиньих перьях. Конник хренов. Немцы Польшу за три недели подмяли. Почему?

– Почему? – переспросил Коля.

– Потому, что современная война будет не позиционной, а маневренной. Немцы, понимая это, настроили кучу танков, а у поляков их не было. Так зачем, сказки мне, создавать кавалерийские корпуса, как это делает Ворошилов, если этот корпус будет в полчаса уничтожен одним танковым батальоном. Как назвать полководца, который приказывает идти в атаку с шашкой на танки?

– А Тимошенко?

– Что – Тимошенко?

– Он тоже – «вахмистр»?

– Да нет, он поумнее, – успокоил Колю Олег Николаевич. – Только нам с тобой это по фигу.

– То есть как – «по фигу»? – не понял Коля.

– А так. Мы с тобой служим где? В Генеральном штабе. И наш с тобой начальник не нарком обороны, а начальник Генштаба. Понятно?

– Понятно.

С этой минуты между ними установились хорошие товарищеские отношения. Коля был прилежным учеником, а Олег Николаевич – терпеливым учителем.

Беседа эта происходила 9 мая 1940 года.

Месяц назад, 9 апреля, немцы оккупировали Данию и высадили десант в Норвегии.

Завтра, 10 мая, немцы начнут вторжение во Францию и через полтора месяца покорят ее.

До нашей Победы оставалось целых пять лет.

После этой встречи в особняке старший лейтенант Красной армии Осипов как в воду канул. Поэтому на эти восемь месяцев я потерял Колю из виду. Могу только подтвердить, что в лагере Коля пробыл день в день ровно двенадцать недель. Всю подноготную семьи Неминенов он выучил досконально, финский его был безупречен, а по его рапортам было привлечено не тридцать, а тридцать шесть человек. Четырнадцать были расстреляны как непримиримые враги советской власти прямо на глазах у Коли, остальные рассеяны пылью по необъятным просторам ГУЛАГа, где и сгинули, каждый в свое время, не дожив до освобождения.

В феврале 1941 года старший лейтенант Осипов, извините, уже Саранцев, доложил генералу Головину о готовности к выполнению задания. В марте он был направлен в долгосрочную командировку в Швецию.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Самая плохая политика – это стремление к большему, чем возможно и нужно.

О. Бисмарк

XIX

Сообщение ТАСС

Еще до приезда английского посла в СССР г. Крип-пса в Лондон, особенно же после его приезда, в английской и вообще в иностранной печати стали муссировать слухи о «близости войны между СССР и Германией». По этим слухам: 1) Германия будто бы предъявила СССР претензии территориального и экономического характера, и теперь идут переговоры между Германией и СССР о заключении нового, более тесного соглашения между ними; 2) СССР будто бы отклонил эти претензии, в связи с чем Германия стала сосредоточивать свои войска у границ СССР с целью нападения на СССР; Советский Союз, в свою очередь, стал будто бы усиленно готовиться к войне с Германией и сосредоточивает войска у границ последней. Несмотря на очевидную бессмысленность этих слухов, ответственные круги в Москве все же сочли необходимым, ввиду упорного муссирования этих слухов, уполномочить ТАСС заявить, что эти слухи являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в дальнейшем расширении и развязывании войны.

ТАСС заявляет, что: 1) Германия не предъявляла СССР никаких претензий и не предлагает какого-либо нового, более тесного соглашения, ввиду чего и переговоры на этот предмет не могли иметь места; 2) по данным СССР, Германия также неуклонно соблюдает условия советско-германского Пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям; 3) СССР, как это вытекает из его мирной политики, соблюдал и намерен соблюдать условия советско-германского Пакта о ненападении, ввиду чего слухи о том, что СССР готовится к войне с Германией являются лживыми и провокационными; 4) проводимые сейчас летние сборы запасных Красной армии и предстоящие маневры имеют своей целью не что иное, как обучение запасных и проверку работы железнодорожного аппарата, осуществляемые, как известно, каждый год, ввиду чего изображать эти мероприятия Красной армии как враждебные Германии по меньшей мере нелепо.

«Известия», 14 июня 1941 г.

Выступление по радио заместителя председателя

Совета народных комиссаров Союза ССР народного

комиссара иностранных дел тов. Молотова В.М.

22 июня 1941 г.

Граждане и гражданки Советского Союза!

Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление.

Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий.

Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну совершено, несмотря на то что между СССР и Германией заключен договор о ненападении и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено, несмотря на то что германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей.

Уже после совершившегося нападения германский посол в Москве Шулленбург в 5 часов 30 минут утра сделал мне, как народному комиссару иностранных дел, заявление от имени своего правительства о том, что германское правительство решило выступить с войной против СССР в связи со сосредоточением частей Красной армии у восточной германской границы.

В ответ на это мною от имени Советского правительства было заявлено, что до последней минуты германское правительство не предъявляло никаких претензий к Советскому правительству, что Германия совершила нападение на СССР, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и что тем самым фашистская Германия является нападающей стороной. По поручению правительства Советского Союза я должен также заявить, что ни в одном пункте наши войска и наша авиация не допустили нарушения границы и поэтому сделанное сегодня утром заявление румынского радио, что якобы советская авиация обстреляла румынские аэродромы, является сплошной ложью и провокацией. Такой же ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчет несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта.

Теперь, когда нападение на Советский Союз уже свершилось, Советским правительством дан нашим войскам приказ – отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины. Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами, интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы.

Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы Советской авиации с честью выполнят долг перед Родиной, перед советским народом и нанесут сокрушительный удар агрессору.

‹…›

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.

Выступление Уинстона Черчилля по радио

22 июня 1941 г.

…За последние 25 лет никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я. Я не возьму обратно ни одного слова, которое я сказал о нем. Но все бледнеет перед развертывающимся сейчас зрелищем… Я вижу русских солдат, стоящих на пороге своей родной земли, охраняющих поля, которые их отцы обрабатывали с незапамятных времен. Я вижу их охраняющими свои дома… Я вижу десятки тысяч русских деревень, где средства к существованию с таким трудом вырываются у земли, но где существуют исконные человеческие радости, где смеются девушки и играют дети. Я вижу, как на все это надвигается гнусная нацистская военная машина с ее щеголеватыми, бряцающими шпорами прусскими офицерами, с ее искусными агентами, только что усмирившими и связавшими по рукам и ногам десяток стран. Я вижу также серую вымуштрованную послушную массу свирепой гуннской солдатни, надвигающейся подобно тучам ползущей саранчи. Я вижу в небе германские бомбардировщики и истребители с еще не зажившими рубцами от ран, нанесенных им англичанами, радующиеся тому, что они нашли, как им кажется, более легкую и верную добычу.

За всем этим шумом и громом я вижу кучку злодеев, которые планируют, организуют и навлекают на человечество эту лавину бедствий…

Я должен заявить о решении правительства Его Величества, и я уверен, что с этим решением согласятся в свое время великие доминионы, ибо мы должны высказаться сразу же, без единого дня задержки. Я должен сделать заявление, но можете ли вы сомневаться в том, какова будет наша политика? У нас лишь одна-единственная неизменная цель. Мы полны решимости уничтожить Гитлера и все следы нацистского режима. Ничто не сможет отвратить нас от этого, ничто. Мы никогда не станем договариваться, мы никогда не вступим в переговоры с Гитлером или с кем-либо из его шайки. Мы будем сражаться с ним на море, мы будем сражаться с ним на суше, мы будем сражаться с ним в воздухе, пока с Божьей помощью не избавим землю от самой тени его и не освободим народы от его ига. Любой человек или государство, которые борются против нацизма, получат нашу помощь. Любой человек или государство, которые идут с Гитлером, – наши враги… Такова наша политика, таково наше заявление. Отсюда следует, что мы окажем России и русскому народу всю помощь, какую только сможем. Мы обратимся ко всем нашим друзьям и союзникам во всех частях света с призывом придерживаться такого же курса и проводить его так же стойко и неуклонно до конца, как это будем делать мы…

Это не классовая война, а война, в которую втянуты вся Британская империя и Содружество наций, без различия расы, вероисповедания или партии. Не мне говорить о действиях Соединенных Штатов, но я скажу, что если Гитлер воображает, будто его нападение на Советскую Россию вызовет малейшее расхождение в целях или ослабление усилий великих демократий, которые решили уничтожить его, то он глубоко заблуждается. Напротив, это еще больше укрепит и поощрит наши усилия спасти человечество от тирании. Это укрепит, а не ослабит нашу решимость и наши возможности.

Потому опасность, угрожающая России, – это опасность, грозящая нам и Соединенным Штатам, точно так же как дело каждого русского, сражающегося за свой очаг и дом, – это дело свободных людей и свободных народов во всех уголках земного шара.

Сводка Главного командования Красной армии

за 23. VI.1941 г.

В течение дня противник стремился развить наступление по всему фронту от Балтийского до Черного моря, направляя главные свои удары на Шаулийском, Каунасском, Гродненско-Волынском, Рава-Русском и Бродском направлениях, но успеха не имел.

Все атаки противника на Гродненско-Волынском и Бродском направлениях были отбиты с большими для него потерями. На Шаулийском и Рава-Русском направлениях противник, вклинившийся с утра на нашу территорию, во второй половине дня контратаками наших войск был разбит и отброшен от госграницы, при этом на Шаулийском направлении нашим артогнем уничтожено до 300 танков противника.

На Белостокском и Брестском направлениях после ожесточенных боев противнику удалось потеснить наши части прикрытия и занять Кольно, Ломжу и Брест. Наша авиация вела успешные бои, прикрывая войска, аэродромы, населенные пункты и военные объекты от воздушных атак противника и содействуя контратакам наземных войск. В воздушных боях и огнем зенитной артиллерии в течение дня на нашей территории сбит 51 самолет противника и один самолет нашими истребителями посажен в районе Минска.

За 22 и 23 июня нами взято в плен около пяти тысяч германских солдат и офицеров.

По уточненным данным, за 22.VI. всего было сбито 76 самолетов, а не 65, как это указывалось в сводке главного командования Красной армии за 22.VI.41.

«Правда», 24 июня 1941 г.

Дневник: 25 июня 1941 г.

Итак, началось. Эти события определят судьбу мира на многие годы, если не на столетие вперед. Современная техника и экономика не только дают возможность, но и властно требуют, чтобы мир был подчинен единой воле, единой силе. А сейчас их три: демократизм (Англия, Америка), фашизм, коммунизм. Должна остаться одна, но кто – решит эта война. Победа России отдает Европу коммунизму, немцев – фашизму. И в том и в другом случае русские и европейские ресурсы вместе таковы, что они подавят американские и английские, и мир будет един. Если же борющиеся стороны слишком ослабнут, может вынырнуть демократизм, и техника победителя навсегда устранит возможность реванша. Предсказывать, не зная фактов, нельзя, а их у нас нет давным-давно. Но мне непонятно, почему, раз война была так близко (этого нельзя было бы не знать), мы не выступили одновременно с Югославией: все-таки это могло затянуть ее сопротивление и создать два фронта, а теперь у немцев фронт один и инициатива тоже у них.

Приказ Ставки Верховного Главнокомандования

№ 270 об ответственности военнослужащих за

сдачу в плен и оставление оружия врагу

16 августа 1941 г.

Без публикации.

‹…› Приказываю:

Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров.

Попавшим в окружение врага частям и подразделениям самоотверженно сражаться до последней возможности, беречь материальную часть как зеницу ока, пробиваться к своим по тылам вражеских войск, нанося поражение фашистским собакам.

Обязать каждого военнослужащего, независимо от его служебного положения, потребовать от вышестоящего начальника, если его часть находится в окружении, драться до последней возможности, чтобы пробиться к своим, и если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора врагу предпочтут сдаться ему в плен, – уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишить государственного пособия и помощи.

Обязать командиров и комиссаров дивизий немедля смещать с постов командиров батальонов и полков, прячущихся в щелях во время боя и боящихся руководить ходом боя на поле сражения, снижать их по должности, как самозванцев, переводить в рядовые, а при необходимости расстреливать их на месте, выдвигая на их место смелых и мужественных людей из младшего начсостава или из рядов отличившихся красноармейцев.

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах и штабах.

Ставка Верховного Главнокомандования

Красной армии

Председатель Государственного комитета обороны И.

СТАЛИН

Зам. председателя Государственного комитета

обороны В. МОЛОТОВ

Маршал Советского Союза С. БУДЕННЫЙ

Маршал Советского Союза К. ВОРОШИЛОВ

Маршал Советского Союза С. ТИМОШЕНКО

Маршал Советского Союза Б. ШАПОШНИКОВ

Генерал армии Г. ЖУКОВ

Вечернее сообщение Совинформбюро

30 сентября 1941 года

В течение 30 сентября наши войска вели бои с противником на всем фронте. После упорных боев наши войска оставили Полтаву.

За 28 сентября уничтожены 65 немецких самолетов. Наши потери – 27 самолетов.

Ставка фюрера, 30.09.1941 г.

Главное командование вермахта сообщает:

…Части ВВС наносили эффективные удары по грузовым поездам в районе Харькова и продолжали разрушение железнодорожной сети восточнее Ленинграда, а также объектов Мурманской железной дороги.

«Зольдат им Вестен», 1.10.1941 г.

Извлечение

из оперативной сводки № 92 Главного

командования сухопутных войск вермахта

Генеральный штабШтаб-квартира

4-й обер-квартирмейстер15.09.41

Отдел по изучению иностранных

армий Востока (II)

№ 3520/41 секретно

15.09. положение противника характеризовалось следующим:

Завершено окружение 21-й, 5-й, 27-й, 26 и 38-й русских армий, в состав которых входят минимум 200 000 человек. Русское командование не приняло решения своевременно отвести эти силы и не имело резервов укрепить их или предотвратить их окружение атаками по немецким ударным клиньям. Кроме того, благодаря созданию днепровского плацдарма оно, вероятно, не смогло определить главное направление нашего удара. В настоящее время в распоряжении командующего юго-западным направлением Буденного нет сколько-нибудь значительных частных резервов.

На всем фронте Красной армии продолжают падать наступательный дух и воля к сопротивлению, число перебежчиков увеличивается. Танковые силы все чаще встречаются лишь мелкими подразделениями, экипажи плохо обучены.

Иностранные источники говорят о начинающейся нехватке боеприпасов. Находящиеся в резерве 20 дивизий и небольшое количество пополненных дивизий по своему офицерскому составу, возрасту рядового состава, вооружению и обучению не обладают большой боевой мощью. Их сосредоточение для оперативного применения маловероятно.

На центральном участке войска западного направления под командованием Тимошенко с 13.09 не предпринимают сильных атак. Действия авиации и артиллерии заметно ослабли. Пленные офицеры говорят о переходе к обороне. Дальнейшие планы русского командования пока не ясны. Оно может по совету своих союзников, которые считают положение Красной армии более угрожаемым, чем сами русские, наконец дать передышку своим войскам. Побудить русских прекратить атаки могли и такие причины, как истощение войск, большие потери и нехватка боеприпасов. Следует учитывать возможность, что в ближайшие дни русские произведут перегруппировку к обороне и, возможно, снимут часть сил с фронта перед ГА «Центр». Переброска новых сил в район Ленинграда может иметь цель сковать немецкие силы и одновременно укрепить свой северный фланг.

Подводя итог, можно сказать следующее.

Противник, видимо, понял, что на юге его ожидает полный разгром, а на севере существует угроза охвата. Следует ожидать, что красное командование использует остатки своих сил на юге, чтобы задержать продвижение наших войск в Донецкий бассейн и в направлении на Кавказ, а войска Тимошенко – для прикрытия Москвы. Определяющей при этом может быть мысль сдерживать наступление наших войск на всем фронте до прихода зимы, когда проведение крупных операций будет затруднено.

Директива ОКХ

Группа армий «Центр» Штаб группы армий

Оперативный отдел15.10.1941 г.

№ 1968/41 сов. секретно

Штаб вооруженных сил Германии приказал:

Фюрер вновь решил, что капитуляция Москвы не должна быть принята, даже если она будет предложена противником.

Моральное обоснование этого мероприятия совершенно ясно в глазах всего мира. Так же как и в Киеве, в результате взрывов замедленного действия, для наших войск возникли чрезвычайные опасности, а поэтому необходимо считаться в еще большей степени с аналогичным положением в Москве и Ленинграде. То, что Ленинград заминирован и будет защищаться до последнего бойца, объявлено по русскому радио.

Необходимо считаться с серьезной опасностью эпидемий.

Поэтому ни один немецкий солдат не должен войти в эти города; всякий, кто попытается оставить города против наших линий, должен быть обстрелян и отогнан обратно.

Небольшие, незакрытые проходы, представляющие возможность пропуска потоков населения, устремляющегося во внутреннюю Россию, можно только приветствовать. Также и для других городов действует правило, что до их захвата они должны быть измотаны артиллерийским обстрелом и воздушными налетами, а их население обращено в бегство.

Совершенно безответственно было бы рисковать жизнью немецких солдат для спасения русских городов от пожаров или питать их население за счет Германии.

Чем большее количество населения советских городов устремиться во внутреннюю Россию, тем более увеличится хаос в России и тем легче станет управление и использование оккупированных восточных районов.

Это указание фюрера должно быть доведено до сведения всех командиров.

Добавление группе армий:

Недопустимо любое самовольное сожжение населенных пунктов, которое могло бы угрожать расквартированию наших частей.

За командование группы армий

Начальник штабаФОН ГРАЙФЕНБЕРГ

Инструкция

по охране советских военнопленных.

Большевизм – смертельный враг

национал-социалистической Германии

Первый раз в ходе этой войны немецкому солдату противостоит противник, обученный не только военному делу, но и политике, который видит в коммунизме свой идеал, а в национал-социализме – самого опасного врага. В борьбе против национал-социализма он пользуется любыми средствами и прибегает к засадам, бандитизму, диверсиям, поджогам, подрывной пропаганде, убийствам. Даже оказавшись в плену, советский солдат, как бы безобидно он внешне ни выглядел, воспользуется любой возможностью, чтобы реализовать свою ненависть против всего немецкого. Следует исходить из того, что военнопленные получили соответствующие указания относительно своей деятельности в плену. Поэтому главное в обращении с ними – это максимальная бдительность, величайшая осторожность и глубочайшее недоверие.

1. При малейших признаках сопротивления и неподчинения необходимо применять самые решительные меры!

Для подавления сопротивления необходимо безжалостно использовать оружие. По совершающим побег военнопленным открывать прицельный огонь немедленно (без предупреждения).

2. Строго запрещаются любые разговоры с военнопленными, в том числе во время следования к месту работы и обратно, если на это нет указания, вызванного абсолютной служебной необходимостью.

Во время следования к месту работы и обратно, а также во время работы курение строго запрещено.

Любые разговоры военнопленных с гражданскими лицами следует также предотвращать, при необходимости с применением оружия, в том числе против гражданских лиц.

3. На рабочем месте также необходимо осуществлять постоянный строгий контроль со стороны немецких конвоиров. Каждый конвоир должен постоянно находиться на таком расстоянии от военнопленных, чтобы он мог в любой момент без промедления применить оружие. Запрещается поворачиваться к военнопленным спиной!

4. Мягкотелость недопустима и по отношению к желающим работать и послушным военнопленным. Иначе военнопленный воспримет это как слабость и сделает свои выводы.

5. При всей строгости и жесткости, необходимых для решительного осуществления отданных приказов, немецким солдатам запрещается вершить произвол или прибегать к жестокому обращению и, в первую очередь, использовать дубинки, кнуты и т. п. Это несовместимо с достоинством немецкого воина.

6. Кажущаяся безобидность большевистских военнопленных ни в коем случае не может служить основанием для нарушения данного указания.

Reinhard Otto.

Das Stalag 326 (VI К) Senne-ein

Kriegsgefangtnenlager in Westfalen.

Munster, 2000

Ставка фюрера, 8.10.41 г.

Обращение фюрера к солдатам Восточного фронта

…Однако в течение этих трех с половиной месяцев наконец-то создана предпосылка для последнего мощного удара, который еще до начала зимы должен уничтожить этого противника. Теперь подготовка уже завершена в той степени, насколько это зависело от людей. В этот раз мы планомерно шли шаг за шагом, чтобы поставить противника в такое положение, в котором мы теперь сможем нанести ему смертельный удар.

Сегодня началась последняя, решающая битва этого года.

Она нанесет сокрушительный удар этому врагу, а тем самым разжигателю войны – самой Англии. Потому что, разгромив этого противника, мы тем самым устраним последнего союзника Англии на континенте. Тем самым мы отведем от германского Рейха и от всей Европы опасность, страшнее которой континент не знал со времен нашествия гуннов, а затем монголов. Поэтому в течение нескольких предстоящих недель немецкий народ будет еще больше думать о вас, чем раньше.

Уже сейчас все испытывают глубочайшую благодарность за то, что сделали вы и наши союзники. В течение ближайших тяжелых дней вся Германия будет следить за вами, затаив дыхание и желая вам победы. Потому что с Божьей помощью вы не только подарите ей победу, но и создадите наиболее важную предпосылку для заключения мира!

Фюрер и Верховный главнокомандующий

Адольф Гитлер

«Фелькишер Беобахтер», 9.10.41 г.

Ставка фюрера, 9.10.41 г.

Главное командование вермахта сообщает:

Пробил долгожданный час: судьба Восточной кампании решена!

Новый котел под Брянском.

…На центральном участке Восточного фронта в результате прорыва осуществлен еще один охват войск противника. Теперь и в районе Брянска 3 вражеские армии, атакованные с тыла мощными группировками танковых войск, вскоре будут уничтожены. Под Брянском и Вязьмой маршал Тимошенко принес в жертву последние полностью боеспособные армии советского фронта.

Тем самым окончательно развеян миф об успешных наступательных операциях именно этих армий, который в течение нескольких недель распространялся лживой пропагандой противника.

«Фелькишер Беобахтер, 10.10.41 г.

Вечернее сообщение Совинформбюро

9 октября 1941 года

В течение 9 октября наши войска вели упорные бои с противником на всем фронте, особенно ожесточенные на вяземском, брянском и мелитопольском направлениях.

…Вклинившись в нашу линию обороны на одном из участков западного направления фронта, немцы бросили в бой крупную мотомеханизированную группу войск. Отражая натиск противника, часть полковника Катукова нанесла фашистам значительный урон. Во время танкового сражения немцы потеряли свыше 30 танков, 19 противотанковых орудий с расчетами, 9 грузовиков с пехотой, одну зенитную батарею, одно тяжелое орудие и свыше 400 солдат убитыми.

«Правда», 10.10.41 г.

Ставка фюрера, 13.10.41 г.

Главное командование вермахта сообщает:

Число военнопленных во время сражений под Брянском и Вязьмой составляет в настоящий момент более 350 000 человек и все еще растет.

Вскоре будет завершено уничтожение войск противника, окруженных под Вязьмой.

В течение прошедшей ночи бомбардировщики наносили удары по важным военным объектам в Москве. На центральном участке Восточного фронта окруженные под Вязьмой большевики 12 октября продолжали отчаянные попытки прорвать кольцо окружения. Советская пехота при слабой артиллерийской поддержке яростно атаковала немецкие позиции. К полудню 12 октября все эти атаки были отбиты, противник понес тяжелые потери.

«Фелькишер Беобахтер», 14.10.41 г.

Дневник. 19 сентября 1941 г.

Не знаю, в какой мере верна теория массового террора, приписываемая немцам, они ведь заинтересованы в расположении населения. И упорно говорят, что многие из простых людей не скрывают своих надежд на их приход, предпочитая моральные блага, даваемые советской властью, материальным, которые они почему-то надеются получить от немцев. Немцы блещут техникой, у них через несколько часов после прихода на новые позиции появляются машины с бетоном, строящие неприступные окопы, имеются будто бы машины-сушилки и трамбовки, которые сразу делают проезжими дороги в распутицу. Вслед за армиями идут сельскохозяйственные машины, и сразу же в тыл отправляются грузовики с зерном, самолеты, высаживающие десант, улетают обратно, груженные скотом, собранным на месте посадки, и т. п. Но все же уже 90 дней войны, что ни говори, а это их неуспех. Если бы не «игра» англичан, их уже, вероятно, можно было разбить, создав во Франции второй фронт.

XX

7 сентября 1941 года. Москва.

В парках и скверах опадала листва, желтыми парашютиками плавно планируя под ноги проходящим патрулям. По облетающим аллеям носились осенние паутинки. Было еще не холодно, но уже не жарко. Одно слово – бабье лето.

Филипп Ильич Головин сидел в своем кабинете. Шторы светомаскировки были откинуты, и через окна, перечеркнутые крест-накрест бумажными полосками, было видно белесое сентябрьское небо. По военному времени на нем была генеральская форма со звездочками в красных квадратных петлицах. Настроеное у него было отвратительное. Дело не в том, что, несмотря на воскресный день, ему приходилось париться на службе, сейчас вся страна работала, не заглядывая в календарь. Все было гораздо хуже. Впервые в жизни Филипп Ильич усомнился в своей нужности и в нужности своих начальников и подчиненных. Оперативные сводки с фронтов были более чем плохими. Немец пер вмах, не встречая серьезной преграды. За неполных три месяца войны Красная армия потеряла до трех миллионов бойцов и командиров убитыми, ранеными и пленными. Только под Киевом в кольцо попало шестьсот тысяч человек! Количество погибшего гражданского населения вообще не поддавалось никакому учету.

Как такое могло произойти?! Ведь военная доктрина Советского Союза была построена на том, чтобы «бить врага на его территории и окончить войну малой кровью». Почему же мы его не бьем?!

Кто виноват в том, что немцы уже под Москвой?!

Начиная с декабря сорокового года вся агентурная информация говорила о том, что Германия может напасть на СССР. Сталин не верил. Не верил, когда год назад, 27 сентября 1940 года, Германия, Италия и Япония заключили военный союз. Не верил, когда в ноябре к ним присоединилась Румыния, а позже – Венгрия. Ведь очевидно же было, что Гитлер готовит себе плацдарм для нападения на СССР! А ОН продолжал не верить. Не верил, когда 18 июня 1941 года Германия заключила с Турцией договор о дружбе и ненападении. Не верил тогда, когда агентура докладывала о массированном скоплении боевой техники и живой силы противника вдоль всей границы – от Черного до Балтийского моря. Не верил даже тогда, когда немцы бомбили наши города и жгли наши села. Он посчитал это провокацией! Приказ открыть ответный огонь поступил в войска с опозданием почти на сутки!

Зачем тогда вообще нужна разведка, если политическое руководство страны совершенно игнорирует сведения, которые она добывает?! Многолетний труд тысяч людей, добывающих, проверяющих и систематизирующих сведения о намерениях Германии и ее союзников, их военно-промышленном потенциале и направлениях главных ударов, оказался ненужным и бестолковым! Вся та гигантская работа, которая была проведена в предвоенные годы, полетела в мусорную корзину ровно в четыре часа утра воскресным днем двадцать второго июня.

Сообщение ТАСС, опубликованное за неделю до начала войны, иначе как подхалимским и заискивающим не назовешь. Войска у границ соседнего государства сосредоточиваются не для променада, и не понимать этого советское руководство не могло. Выходит, это сообщение публиковалось не для нас, а для немцев? Мол, читай, Гитлер, про то, что мы ничего не видим и не понимаем. Может, не будешь на нас нападать? И почему в тот час, когда на нашу страну обрушилась страшная и непоправимая беда, оборвавшая миллионы жизней и перемешавшая миллионы судеб, не Сталин, а плоскомордый и гугнивый Молотов проблевал в микрофон радио сухие и казенные, какие-то суконные слова? Стандартные чиновничьи фразы, пожухлые, как прошлогодние листья, еще более убогие на фоне страстной и эмоциональной речи Черчилля. Не этих слов ждала страна. Не таких слов ждали люди в тылу и на фронте.

Нет, у Головина не опустились руки, и он не впал в панику. Он был по-прежнему твердо уверен в том, что «наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами», но чувство горькой досады не давало покоя. Ребята, ежеминутно рискуя жизнью, добывают разведданные, а они оказываются никому не нужны. Выходит, эти данные добываются ради удовольствия его, Головина, начальника ГРУ и начальника Генерального штаба? А военное и политическое руководство страны в этих данных либо не нуждается, либо им не доверяет. Тогда всю военную разведку надо разогнать к чертовой матери, а генерал-майора Головина расстрелять как врага народа, вредителя и саботажника.

В дверь постучали.

– Разрешите, Филипп Ильич?

Головин поднял тяжелый взгляд на вошедшего.

– Заходи, Олег Николаевич.

Штейн в наглаженной гимнастерке, перетянутой портупеей, широким шагом прошел к столу. В петлицах у него было уже три шпалы. До блеска начищенные сапоги пускали солнечные зайчики, вид – как у именинника. В руке он держал тонкую пачку исписанной бумаги.

Головин оглядел подполковника и не разделил его радости.

– Судя по твоему счастливому виду, Германия капитулировала?

– Лучше, Филипп Ильич!

– Лучше?! – удивился Головин. – Михаил Иванович Калинин избран президентом Рейхстага, а Вячеслав Михайлович Молотов коронуется в Вестминстерском аббатстве? – высказал он свое предположение.

– Еще лучше. Пришло сообщение от товарища Саранцева.

Вся головинская ирония моментально исчезла.

– Успели расшифровать?

– Успели. Вот, пожалуйста, – Олег Николаевич положил на стол генерала листы бумаги, которые держал в руке.

Головин взял бумагу и стал читать. По-видимому, ему пришлось прочитать текст несколько раз, чтобы понять его смысл. Он поднял глаза на Штейна и несколько секунд смотрел на него молча, с выражением ошалелого восторга. Так приговоренный к смерти смотрит на прокурора, который пришел на казнь и зачитал ему полное помилование. Наконец он нашел в себе силы раскрыть рот:

– Олег Николаевич, вы отдаете себе отчет в том, что это такое?! – Он потряс пачкой.

– Отдаю, Филипп Ильич. И совершенно отчетливо. Вот, смотрите, – он перехватил пачку у Головина в разложил ее на столе. – Это реестр договоров фрахта судов для перевозки руды из Нарвика в Германию за прошлый год и за этот. Последний фрахт датирован тридцатым декабря сего года.

– А сейчас какой месяц? – перебил его Головин.

– Сентябрь. Но это не важно. Немцы, с присущей им педантичностью, позаботились о том, чтобы заблаговременно зафрахтовать необходимое количество судов до конца года и заранее заключили договоры с судовладельцами. Из этого реестра совершенно четко просматривается динамика поставок шведской руды! Обратите внимание – начало сорокового года. Фрахтов совсем немного. Потому что Польшу уже захватили, а до лета в Германии вполне хватит руды и металла на постройку танков для войны с Францией. Весной цифра не меняется, а летом она увеличивается, потому что нужно покрыть потери в танках, понесенные во время французской кампании. Затем осенью следует спад, а с зимы поставки идут по нарастающей, – Штейн жестом фокусника перекладывал листы на столе генерала.

– Все верно, в декабре был подписан план «Барбаросса», значит, возросли потребности вермахта в танках, пушках и самолетах, необходимых для войны с Советским Союзом.

– А теперь смотрите тут и тут, – Олег Николаевич перебрал несколько листов. – Летом сего года – спад, а осенняя цифра приближается к цифрам начала сорокового года, то есть к потребностям мирного времени.

Головин встал из-за стола и стал прохаживаться по кабинету.

– Все верно, Олег Николаевич, все верно. Гитлер со своими генералами рассчитывал в войне с Советским Союзом повторить тот же фокус, что и в Польше и во Франции. А после успешного окончания блицкрига ему такая уйма танков будет не нужна. А раз так, то зачем зря перегружать экономику и платить шведам лишнюю валюту за уже ненужную руду?

– Филипп Ильич, то, что сообщил нам товарищ Саранцев, означает, что скоро Германия физически не сможет вести войну!

– Ну-ну. Так уж и не сможет? Вести-то ее Гитлер будет, но обороты ему придется серьезно сбавить.

Головин продолжал ходить по кабинету. Теперь в голове у него сложилась цельная картина, будто в разноцветную мозаику вставили последний недостающий фрагмент. Он не мог рассказать Олегу Николаевичу о том, что это сообщение подтверждает донесения остальных агентов. Источник в крупповском концерне сообщал о падении объемов заказов на второе полугодие сорок первого года. То же самое сообщал агент, внедренный в МЕФО – крупнейшую корпорацию в металлообрабатывающей промышленности Германии. Источники из министерства транспорта доносили о падении объемов военных перевозок внутри самой Германии. Значит – все верно. Если сдержать первую, самую мощную, волну наступления немцев, то дальше будет легче. Во-первых, у Гитлера не хватит ресурсов для проведения крупномасштабных войсковых операций. По крайней мере, из-за просчетов в планировании немцы этот недостаток не сумеют восполнить до весны сорок второго. Во-вторых, советская промышленность успеет наладить выпуск военной продукции за Уралом. Даже если придется сдать немцам Москву, войну мы не проиграем. К лету сорок второго года мы сумеем сравняться с противником по военной мощи.

– Ай да мордвин! – генерал продолжал вышагивать по кабинету. – Ай да сукин сын!

Он посмотрел на подполковника.

– Что скажете, Олег Николаевич? Товарищ Саранцев всего полгода «на работе», а уже такой материал в клювике приносит!

– Так, что ж тут сказать, Филипп Ильич?..

– Полгода! И уже результат! Уловил? – восхитился Головин.

– Семь месяцев, – поправил Штейн.

– Ревнуете? Тяжелей всего пережить чужую удачу особенно младшего по званию, – резюмировал Головин.

Он встал возле окна, открыл раму. В затхлую атмосферу кабинета ворвался чистый сентябрьский воздух.

В голове генерала разведки роились мысли, которые не могли возникнуть еще десять минут назад. Какой сегодня удачный день! Именины сердца. И погода на редкость удачная, и положение наших войск не безнадежное, и Сталин великий и всевидящий, и работа в разведке – самая лучшая.

Сегодня в двадцать ноль-ноль он доложит это сообщение товарища Саранцева начальнику Генерального штаба. Ночью маршал Шапошников в своем ежедневном докладе Сталину, несомненно, изложит донесение из Швеции в его, Головина, интерпретации. Тогда при принятии стратегических решений Сталину будет от чего отталкиваться, ибо то, что «нарыла» разведка, – это козырной туз в предстоящей битве за Москву. Новых танков у немцев не будет, это доказано! Теперь дело за линейными частями. Сумеют они вгрызться в землю, сумеют задержать немцев, сумеют выбить у них максимум боевой техники, значит – все! До лета можно жить спокойно. Дело сделано. Война выиграна. Ее окончание – вопрос времени и напряжения сил. До весны-лета сорок второго немцы не смогут вести активных наступательных действий ввиду отсутствия необходимого количества боевой техники, а к весне эвакуированные за Урал заводы начнут строить танки и самолеты для Красной армии, и к лету военная мощь обеих армий станет примерно равной.

– А что, Олег Николаевич, товарищ Саранцев способен на большее? – задал Головин необычный вопрос.

– Что вы имеете в виду?

– Вы его готовили восемь месяцев, почти круглосуточно находились вместе с Саранцевым. За этот срок можно очень хорошо, даже глубоко изучить человека. Мне интересно ваше мнение о товарище Саранцеве. Что он за человек?

Олег Николаевич помолчал несколько секунд, будто рисуя портрет по памяти.

– Как человек – скромный. Я бы даже сказал, застенчивый. Не любит быть на виду или в центре внимания. Вредных привычек не имеет. Не курит. К алкоголю и женщинам испытывает умеренную тягу.

– Это как? – не понял Головин. – Бабник и алкоголик, что ли?

– Напротив. От рюмки не откажется, особенно если предлагает старший, но только от одной рюмки. Симпатичную бабенку не пропустит, но под юбку нахрапом лезть не будет.

– Понятно. Что еще?

– Родился и жил в деревне, в беднейшей семье. Знает и любит всю крестьянскую работу. Руки у парня на месте. Кроме того, может слесарить, водить машину, заложить или обезвредить мину, разбирается в электротехнике. Может профессионально работать радиомастером. Программу подготовки прошел полностью. Контрольные проверки сдал на «отлично». Что касается его как командира, то товарищ Саранцев, по отзывам его сослуживцев, проявил себя как грамотный, решительный и смелый командир. Хороший воспитатель подчиненных, умело сочетающий заботу и требовательность. С товарищами по прежней службе поддерживал хорошие, ровные отношения. После награждения орденом не зазнался, нос не задрал. Одинаково ровно себя вел и в командирской форме, и в лагерном ватнике.

– Ну, это – как командир. А как разведчик?

– Осторожный и осмотрительный. Легко и без подозрений входит в доверие к нужным людям. Умеет разговорить их и вызвать на откровенность. Начальник спецлага, в котором товарищ Саранцев заучивал легенду Тиму Неминена, мне чуть руку не оторвал, когда благодарил за то, что товарищ Саранцев был внедрен именно в его лагерь. За восемь недель пребывания он безошибочно вычислил и вошел в доверие к самым активным врагам нашего строя из числа интернированных финнов. После того как этих возмутителей спокойствия, указанных в рапортах товарища Саранцева… – Олег Николаевич сделал паузу, подыскивая подходящий термин, – …изолировали от остальных финнов, в лагере укрепилась дисциплина и возросла производительность труда. При этом ни один из… изолированных финнов даже не заподозрил, что их выдал администрации именно товарищ Саранцев. Надо было видеть их лица во время… во время исполнения приговора. Когда их вели к яме, они трепыхались, брыкались, барахтались. А как увидели Саранцева в форме, то разом сникли и успокоились. Исполнение прошло тихо и гладко. Могу добавить, что при выполнении задания он способен искать и находить нетривиальные решения. Кроме того, я заметил у товарища Саранцева одну замечательную особенность.

– Вот как! Какую?

– Он умышленно или нечаянно иногда задает такие глупые вопросы, которые ставят собеседника в тупик. Чаще всего это подвигает собеседника показать свое интеллектуальное превосходство, и он становится достаточно откровенным. При этом товарищ Саранцев будет слушать с открытым ртом даже очевидную ересь.

– Любопытно. Хорошее качество. В нашей работе просто необходимое. Я, например, так не умею. А вы?

– К сожалению, я – тоже.

Головин, все так же расхаживая по кабинету, закручивал в уме оперативную комбинацию, ключевую роль в которой, возможно, пришлось бы сыграть Коле.

– А что, Олег Николаевич, как вы считаете, далеко пойдет товарищ Саранцев в нашей епархии? Ну, хотя бы по сравнению с вами.

– Что вы, Филипп Ильич, какое сравнение? Помните, в тридцать третьем, как раз когда Гитлер пришел к власти, как вы со мной намучились, когда меня натаскивали. Два года на мою подготовку ухлопали. А он не за два года, а за восемь месяцев прошел всю программу. Способный парень.

– Значит, вы считаете, что товарищ Саранцев может дорасти и до генеральских звезд? – улыбнулся Головин.

– Готов спорить, Филипп Ильич, что он еще всеми нами покомандует, – поддержал шутку начальства Олег Николаевич.

– Ну, дай бог, дай бог.

Головин наконец устал ходить и сел за свой стол.

– А что, Олег Николаевич, если я поставлю вопрос так: способен товарищ Саранцев при определенных условиях создать устойчивый канал стратегической дезинформации политического руководства Германии, Швеции и Норвегии?

Олег Николаевич опешил от такого вопроса. На создание таких каналов уходили годы труда. В их создании и работе участвовали десятки человек! А тут…

– Вы затрудняетесь с ответом? – настаивал Головин.

– Нет. Я считаю, что товарищ Саранцев способен при определенных условиях создать такой канал, но как куратор не рекомендую этого делать.

– Почему?

– Во-первых, от добра добра не ищут. Таскает парень ценную информацию, пусть себе и дальше ее таскает. Источник весьма ценный и перспективный. А вовторых, мы можем просто «спалить» товарища Саранцева. Если он допустит хоть малейший промах, то молодцы из гестапо подорвут его здоровье в своих застенках, и мы останемся без сведений о шведской руде. Поэтому я не рекомендую его использовать как канал дезинформации. По крайней мере, пока.

– Пока, – повторил Головин. – Пока… Хорошо, – продолжил он после небольшой паузы, видимо, прикинув кое-что в уме. – А если мы поставим товарища Саранцева во главе самостоятельной резидентуры в Швеции?

– Саранцев – резидент? – недоверчиво спросил Олег Николаевич.

– А что вас смущает?

– Старший лейтенант – резидент. Наверху могут и не одобрить.

– Ну, это уж моя забота – с начальством разбираться. Уловил? Зато представь, Олег Николаевич, какая шикарная может игра получиться, если Гитлер через нейтральные и дружественные источники нашу дезу получать будет? А? Представь, какие перспективы открываются! Какой простор для полета фантазии.

Он хитро посмотрел на Олега Николаевича и заметил:

– Вообще-то, за такие штуки «Героя» дают.

– Ага. А за провал под трибунал подводят. Хорошо еще, если из своего табельного застрелиться позволят.

– Не боись, Олег Николаевич, прорвемся! Ты эту мыслишку прокрути с недельку-другую, обмозгуй ее со всех сторон и приходи ко мне со своими выводами и предложениями. А за эти сведения, – Головин кивнул на листы с реестрами, – если все подтвердится и мы остановим немца, готовьте с Саранцевым дырочки для орденов.

Олег Николаевич встал:

– Разрешите идти?

XXI

Сентябрь 1941 года. Швеция. Стокгольм.

Уже семь месяцев Коля жил в Швеции. Его не забрасывали с парашютом, и ему не пришлось на брюхе ночью переползать через границу под слепящим светом прожекторов, хотя такой способ проникновения, конечно же, выглядел бы куда романтичнее. Он просто и без приключений доехал поездом до Копенгагена в вагоне первого класса. В кармане его пиджака лежал дипломатический паспорт и самое подлинное командировочное удостоверение за подписью самого Микояна, в котором указывалось, что он, то есть тов. Саранцев Н. Ф., направлялся для работы в советское торгпредство в Дании. По прибытии в Копенгаген, не заезжая в советское посольство, Коля направился в порт, сел там на паром до Мальме, и в скором времени на шведскую землю сошел финский иммигрант, бежавший от большевиков, Тиму Неминен. А через несколько дней по паспорту тов. Саранцева Н. Ф. через Данию вернулся в Советский Союз другой агент, выполнивший задание. Таким образом, количество въехавших и выехавших Саранцевых сравнялось.

В Стокгольме Коля встал на учет в полицейском управлении как иммигрант и на удивление легко, всего через несколько дней, получил вид на жительство с правом работы. К финнам в Швеции относились благосклонно и с пониманием, как к жертвам борьбы с большевизмом.

Видел ли Коля, проезжая через Германию, что готовится война? Видел. Все видел, потому что такие приготовления скрыть невозможно. Он мог их заметить, не выходя из вагона, прямо из окна купе. Видел составы с бронетехникой под брезентовыми чехлами, видел платформы с артиллерийскими орудиями, видел целые эшелоны, из плацкартных вагонов которых весело махали Руками немецкие солдаты. Он не только видел всю эту массу войск, передвигавшихся по дорогам Германии, но и при первой же возможности доложил об этом Головину, который на основании этого и нескольких других подобных сообщений составил аналитическую записку и направил ее начальнику Генерального штаба и наркому обороны. Те, в свою очередь, довели ее содержание до сведения высшего руководства страны – Сталина Молотова, Ворошилова и всего Президиума ЦК на закрытом докладе. Руководство страны немедленно отреагировало разумно и адекватно.

Беда была только в том, что Коля сообщил о массовых перебросках немецких войск в северо-западном направлении. Это его сообщение без противоречий накладывалось на донесения всей западноевропейской агентуры ГРУ, которая сообщала, что для высадки в Англии, в Бельгии и Северной Франции происходит небывалая концентрация немецких войск общей численностью 20—30 дивизий. Крупномасштабная десантная операция «Морской лев» была назначена на май 1941 года. План операции по форсированию Ла-Манша и вторжению в Англию был утвержден лично Гитлером. Если помните, именно к этому в свое время стремился и Наполеон, который даже развернул так называемый «Булонский лагерь», но так и не смог решиться на высадку за проливом.

Операция «Морской лев», которая и впрямь начиналась и планировалась с целью вторжения в Англию и на осуществление которой было потрачено громадное количество средств, так никогда и не была осуществлена. По крайней мере, в том виде, в котором возникла первоначально. Но мысль была настолько хороша, а средства, уже затраченные, столь огромны, что экономное немецкое руководство решило не отказываться от этого плана целиком. Было решено превратить план «Морской лев» в небывалую в истории операцию прикрытия вторжения в СССР. Поэтому вольно или невольно, прямо или косвенно, но Коля стал одним из виновников того, что высшему руководству нашей страны была подсунута недостоверная информация о планах немецкого командования. Кто может поручиться, что составители «Сообщения ТАСС» от 13 июня 1941 года не имели перед глазами именно Колиного донесения? Я не берусь утверждать, что составители «Сообщения» отталкивались именно от сведений, полученных через Колю, но кто знает, почему бы и нет?

Еще в Союзе, во время подготовки, они с Олегом Николаевичем решили, что легче всего будет нащупать подходы к «Балтике Транзит» и «Скандинавии Шиппинг Тревел», если открыть на той же улице свое дело: бакалейную лавку, кафе, табачный киоск – не важно. Лишь бы заведение было популярным. Сотрудники компаний неизбежно станут посетителями, и с ними можно будет вступать в непринужденную и ни к чему не обязывающую беседу, завязывая нужные знакомства. Перебрав несколько вариантов, они решили не изобретать велосипед и использовать Колины знания по основной специальности связиста. На оживленной улице возле порта Коля арендовал просторное помещение и открыл мастерскую по ремонту радиол и патефонов.

Несколько недель бизнес шел ни шатко, ни валко. Один-два посетителя в день позволяли оплачивать аренду, закупать необходимые детали и не умереть при этом с голоду, но ни из «Балтики», ни из «Скандинавии» клиентов не было. Нужно было устанавливать контакты, а как?! Не станешь же маячить возле этих фирм, дергая сотрудников за полы пиджака. Прошло уже два месяца, а ни одного подходящего человека установлено не было.

Из Москвы не торопили. Там ждали, когда тов. Саранцев сообщит о своей готовности к выполнению задания, но терпение начальства было не бесконечно. Прошел март, апрель. Наступил май. Газетные сообщения становились все тревожнее. Донесения зарубежной агентуры говорили о скором и неизбежном нападении Германии на Советский Союз, а Коля бездарно прохлаждался в нейтральной стране, не принося никакой пользы и даром переводя казенную валюту. Он начинал уже подумывать о своей тупости и бездарности в качестве разведчика и с каждым новым днем все более укреплялся в этой мысли. Ночами он не мог заснуть, досадуя на себя за свою беспомощность, ворочался в постели, перебирая возможные варианты установления контактов. Чем мог он заинтересовать сотрудников этих фирм? В каком качестве? Коммивояжера? Нет, не годится. А может, сутенера? А что? К девочкам все неравнодушны. Только где взять свободных девочек?

Чувствуя свое бессилие найти верное и простое решение, Коля начинал отчаиваться. Обидно было за то, что серьезные люди тратили время и силы на его подготовку. От своих дел отрывался Филипп Ильич. Олег Николаевич восемь месяцев занимался с Колей почти круглосуточно, отложив свою собственную работу. «Эх! Дурак ты, Коля, дурак, – думал он иногда. – Сидел бы сейчас в своей дивизии, качал бы связь, горя не знал. Нет, понесло тебя, дурака, за синие моря, высокие горы!» Еще обидней было от мысли, что вот если бы на Колином месте был Олег Николаевич или Филипп Ильич, то они-то уж наверняка давным-давно навели бы мосты к обеим фирмам.

Как-то в середине мая Коля, погруженный в свои невеселые размышления, сидел в своей мастерской и ковырялся в патефоне. Поломка была пустяковая – лопнула пружина привода. Заменить ее было делом одной минуты, но от постоянных переживаний на предмет собственной бестолковости у Коли все валилось из рук. Новая пружина никак не желала попадать в паз, а норовила стрельнуть и улететь в угол.

В мастерскую вошел мужчина лет пятидесяти в неновом, но чистом и отутюженном костюме.

– Добрый день, – оторвался от работы Коля. – Чем могу быть полезен?

– Добрый день, – поздоровался посетитель.

У него была подкупающая и располагающая манера говорить ровным и тихим голосом. Он снял с головы мягкую шляпу и представился:

– Моя фамилия Лоткин. Герц Лоткин, – уточнил он.

Через несколько лет Голливуд обыграет эту фразу в своей ленте. Прилизанный красавец с лицом брачного афериста заявит с экрана: «My name is Bond! James Bond!»

Он прошелся по мастерской, оценивая цепкими глазками Колино помещение, стеллажи с починенными радиолами и самого Колю.

– Чем могу быть полезен? – повторил Коля спокойно.

Лоткин закончил осмотр, встал напротив Коли и, глядя ему в глаза, ошарашил:

– Вы, молодой человек, как я погляжу, наверное, красный шпион?

У Коли взмокли ладони. Он начал лихорадочно прикидывать, куда бы получше спрятать труп этого Лоткина. Черт! Проколоться, даже не приступив к выполнению задания! Интересно, как этот тип догадался?

– Вы очень скверно ведете ваш бизнес, – пояснил Лоткин.

– Как это скверно? – не понял Коля.

– Обыкновенно. Вы уже третий месяц как открыли ваше дело на этой улице, а еще не имеете серьезных клиентов. Значит, вы имеете другой источник дохода и получаете ваш бонус от красной разведки. Ну, может, от английской.

– А где ж их взять, серьезных-то клиентов? – живо откликнулся Коля.

– Моя фамилия – Лоткин, – снова представился посетитель. – Меня здесь все знают, и я здесь всех знаю. К счастью, мир устроен так, что нужные люди не всегда могут найти друг друга. Я знакомлю людей, нужных друг другу, и с этого имею свой скромный гешефт.

– Вы посредник, что ли? – Коля начинал понимать что Лоткин может оказаться ему весьма полезным.

– Я бы сказал гешефтмахер. Там, – Лоткин неопределенно показал рукой куда-то в сторону. – Там находится порт.

– Ну, знаю. Что дальше?

– Молодой человек, имейте немного терпения. В том порту обычно швартуются суда.

– Я понимаю, что не комбайны, – пошутил Коля.

– Комбайны там швартоваться не могут. Они утонут в воде, – не понял юмора Лоткин. – Многие суда приписаны к порту Стокгольма.

– Наверное, этому должно быть какое-то объяснение, – продолжал шутить Коля.

– Это имеет объяснение. Суда, приписанные к порту Стокгольма, выходят из порта Стокгольма и возвращаются-таки в порт Стокгольма, – провозгласил Лоткин таким тоном, будто только что блистательно доказал некую головоломную теорему.

– А при чем здесь я? – В Колиных мордовских мозгах никак не могла сложиться цепочка, связывающая его, Лоткина, порт Стокгольма и приписанные к нему суда.

– Я имею в порту двух знакомых – Боруха и Лейбу. Они отвечают за то, чтобы суда, приписанные к порту Стокгольма, выходили в открытое море, снабженные всем необходимым.

– Грузовые агенты? – догадался Коля.

– Нет, – терпеливо продолжал объяснить Лоткин. – Грузовые агенты отвечают за груз, за фрахтовку, коносамент и за то, чтобы груз попал из пункта А в пункт Б. А Борух и Лейба отвечают за то, чтобы суда, выходящие в открытое море, имели воду, уголь, продовольствие и не утонули по дороге потому, что были плохо отремонтированы.

– Вы предлагаете мне ремонтировать суда?

– Нет, я не предлагаю вам ремонтировать суда, потому что с фирмами, которые ремонтируют суда, я уже имею свой гешефт. Будет нехорошо, если я поломаю им бизнес, который сам же и предложил.

– Тогда что же вы предлагаете мне?

– Вы еще молодой человек и можете не знать, что на судах стоят радиостанции, чтобы капитаны могли говорить с берегом и друг с другом и сообщить, когда будут тонуть. Эти радиостанции иногда выходят из строя, и их необходимо чинить.

– Так на тех судах наверняка имеются собственные радисты. Пусть они и чинят.

– Молодой человек, если мы с вами будем рассуждать подобным образом, то вы останетесь без клиентов, а я без гешефта. В открытом море, разумеется, радисты могут починить судовую радиостанцию, хоть это непросто и неприятно. Но после того как корабль привяжут к причальной стенке, весь экипаж, не считая вахтенных, идет к себе домой. Даже радисты. И чтобы заставить их чинить радиостанции в порту, им надо платить деньги за сверхурочные работы. Теперь понятно? – Лоткин с надеждой посмотрел на Колю.

– Не совсем, но это очень интересно.

– Еще бы!

– Излагайте дальше. Что вы предлагаете?

– Так вот, молодой человек, – продолжил Лоткин. – Когда Борух и Лейба сказали мне, что имеют маленькую заминку с ремонтом и профилактикой радиостанций, я подумал себе: «Гершель! Ты ходишь по дороге в порт по той улице, где молодой финский иммигрант недавно открыл свое дело. Ему надо дать заработать, потому что у него имеется недостаток в деньгах. Если ты познакомишь своих друзей с этим молодым человеком, то ты убьешь сразу двух зайцев: поможешь своим друзьям и дашь заработать молодому человеку».

Колькины глаза сразу посветлели. Он представил себе порт, суда и… возможность выхода на «Балтику Транзит» и «Скандинавию Шиппинг Тревел». Сегодня выдался самый удачный день в его жизни! Вот он – выход на фирмы, интересующие Москву. Можно приступать к выполнению задания.

– А что я буду должен вам за то, что вы познакомите меня со своими друзьями?

– О-о! сущие пустяки, – махнул рукой Лоткин. – Пятнадцать процентов от договора подряда.

Коля готов был отдать все сто! Но в следующую секунду он подумал, что такая легкая сговорчивость может показаться подозрительной.

– Не пойдет, – отрицательно мотнул он головой, – четыре.

– Молодой человек, у вас все равно не так много заказов. Четырнадцать.

– Четырнадцать процентов за то, что я буду выполнять всю работу! – возмутился Коля. – Пять.

– Пять?! – в свою очередь возмутился Лоткин. – Извозчик, который подвозил меня сюда, стоит дороже, чем весь тот бонус, который я получу от этого гешефта! Тринадцать и никак не меньше.

– Мне еще нужно будет за свой счет приобретать детали, – стоял на своем Коля. – Шесть и никак не больше!

– Вы просто грабитель с большой дороги! Обираете пожилого человека. Когда я разговариваю с вами, юноша, мне хочется засунуть руку в карман и проверить свой кошелек. Двенадцать.

Высокие договаривающиеся стороны сошлись на девяти процентах от всей выручки за ремонт и обслуживание судовых радиостанций Стокгольмского порта.

Сказано – сделано. Через сорок минут Коля с Лоткиным были в порту, где этот ушлый гешефтмахер свел Колю со своими соплеменниками. А еще через час Коля покинул порт, унося в кармане пиджака годовой контракт на профилактику и ремонт радиостанций всех судов, приписанных к порту Стокгольма. Кроме того, ему выписали постоянный пропуск, и он мог теперь попасть в порт свободно и в любое время.

К работе можно было приступать хоть завтра.

На следующий день, прихватив чемоданчик с инструментами, Коля двинул в порт. «Внедряться» – как он сам для себя решил. Предъявив на проходной пропуск, он получил наряд на работу. Расспросив, у какого причала пришвартовано нужное судно, Коля без труда его нашел и поднялся на борт. Экипаж был на берегу. На корабле чувствовалась атмосфера тягучей лени. Заспанный матрос, зевая, глянул на Колин пропуск и наряд и вызвал подвахтенного. Кроме матроса, которому Коля предъявил свои документы, на палубе не было ни души. С мостика по трансляции доносилась легкая музыка. Минут через пятнадцать наконец появился подвахтенный, едва продравший глаза.

– Олаф, проводи мастера в радиорубку, – бросил ему матрос.

Крохотная радиорубка была наполовину забита аппаратурой.

– Сюда, господин мастер, – пригласил Олаф. – Как закончите, поднимитесь на мостик, я буду там.

Коля осмотрел помещение. На столике радиста лежала таблица основных, запасных и аварийных радиочастот, нанесенная на пластик. Первым делом Коля на всякий случай срисовал ее для себя. Потом он принялся осматривать аппаратуру. Судовые радиостанции, конечно, отличались от армейских, которые он освоил в училище, эти были мощнее, но в целом – ничего особенного. Принцип действия тот же. Минут за сорок Коля нашел и устранил небольшую неисправность и пошел разыскивать мостик. Советский разведчик первый раз в жизни оказался на корабле и слабо представлял себе его устройство, поэтому трап, ведущий на мостик, отыскал не сразу. Он продирался по узким коридорам, с непривычки набивая синяки на локтях, пока нашел его.

– Олаф, – крикнул он подвахтенного. – Пойдем принимать работу.

Олаф по-матросски, на одних руках, легко скользнул с мостика по трапу и пошел за Колей. В радиорубке Коля включил громкую связь и, поворачивая ручку настройки, стал подстраиваться под рабочие частоты. Олаф внимательно следил за его действиями. Наконец он остался доволен.

– Давай я еще антенны проверю, – предложил Коля.

– Пойдем, – согласился Олаф.

По тем же узким коридорам и вертикальному трапу они поднялись на мостик. За ним стояла мачта, на верхушке которой были установлены антенны. По скобам Коля вскарабкался на верхотуру и осмотрелся. Какая же красота открылась ему с высоты! У Коли с непривычки даже перехватило дух. Слева синел залив, сливаясь на горизонте с синим небом, над которым летали крикливые белые чайки. Кончики их крыльев были черные, будто птицы обмакнули их в баночку с тушью. Вдалеке виднелись разноцветные паруса прогулочных яхт. Здесь, наверху, чувствовался свежий ветерок, которого не было внизу, и даже солнце, казалось, светило ярче. Справа лежала пристань. Весь порт просматривался как на ладони. Дальше открывался вид на город. Отсюда он казался таким красивым, будто появился из старой волшебной сказки. Должно быть, Кот в сапогах, Стойкий оловянный солдатик и Щелкунчик жили именно в этом городе. По этим улочкам в своей карете ехала на бал Золушка во-о-он в тот дворец, в котором, а Коля это уже знал, и сейчас живет шведский король, самый настоящий. А вон в той башне спала Спящая красавица. Ах как вся эта чудесная красота не вязалась с теми целями, с которыми Коля прибыл в эту прекрасную страну!.. Как не хотелось верить, что где-то далеко, за пределами этого сказочного королевства идет война!..

На этом «внедрение», можно сказать, и закончилось. Олаф расписался в наряде, Коля сдал наряд в бухгалтерию порта и вышел в город.

С тех пор так и пошло. В скором времени Коля побывал почти на всех кораблях и перезнакомился со многими моряками. Он заводил непринужденные беседы, как бы ненароком расспрашивал, куда ходили да куда собираются идти в следующий раз, но Москве докладывать было нечего. Все это были частности. Не было цельной картины. Не станешь же сообщать, что судно такое-то в такое-то время повезет руду из Нарвика в Германию. Ну, хорошо. В Москве аналитики в табличке галочку поставят. А сколько всего судов, сколько именно тонн этой руды было и будет перевезено? Так что пока Коля предпочитал не напоминать Москве о себе лишний раз.

Впрочем, сказать, что он стоял на месте и ничего не делал, было нельзя. Хозяева частных яхт тоже хотели оборудовать их современными средствами навигации и связи. Многие из них своим порядком обращались к Коле, и он собирал с них барыш, минуя Лоткина, так как тот здесь был ни при чем. Работал он хорошо, на совесть. Количество его клиентов потихонечку увеличилось настолько, что ему пришлось нанять двоих работников.

Как-то раз, сидя в своей мастерской, Коля от нечего делать собрал из подручных материалов простейший детекторный приемник. Из озорства он вставил его в корпус старого будильника. Одна ручка на кожухе регулировала громкость, вторая – настройку. С виду будильник, а присмотришься – радио. Забавная игрушка, которая передает музыку, новости и предсказывает погоду. Коля поставил ее на своем столе, и она пиликала без умолку, заменяя канарейку и не действуя никому на нервы. Однажды какой-то клиент, явно не бедный, обратил внимание на Колин «будильник». Игрушка привела его в такое восхищение, что он стал просить Колю немедленно продать ее. Не испытывая более нужды в деньгах, Коля отказал. Тогда клиент в запале предложил шестьдесят крон, хотя деталей в ней было едва на две вместе с работой. Коля, уже освоившийся в мире капитала, согласился и уступил. Они расстались с клиентом, довольные друг другом. Однако оказалось, что Коля уже успел привыкнуть к игрушке, и, когда на его столе ничего не играло и не говорило, он начинал чувствовать себя неуютно, будто не почистил зубы.

Поняв в чем дело, Коля пошел и купил себе самый дешевый будильник, какой только смог найти. Принеся покупку домой, он вытряхнул из будильника все винтики и шестеренки и вставил туда новый детекторный приемник, который тут же и собрал за десять минут. Включил его, поставил на стол и было успокоился… Но к вечеру явились два вежливых господина и, десять раз извинившись, поинтересовались, не тут ли находится та самая мастерская, которая торгует говорящими будильниками? Несколько растерявшись, Коля пояснил, что мастерская та самая, только «говорящими будильниками» она не торгует, а хозяин мастерской, то есть он сам, собирает их для собственного развлечения. Тут один из них, снова замявшись и извинившись, пояснил, что завтра у его жены день рождения и он, как любящий муж, увидев сегодня у своего приятеля эту прелестную безделушку, желает преподнести обожаемой супруге такую же штуковину в подарок. Смущаясь еще больше, он протянул шестьдесят крон.

Коля собирался уже немедленно продать и этот будильник, как тут же вперед выступил второй посетитель и заявил, что завтра у его сына тоже день рождения и он, как любящий отец, тоже желает подарить своему ребенку радость. Нисколько не смущаясь, он уверенно предложил семьдесят.

Игрушка была одна, покупателей двое. Начинался аукцион.

Победу одержал любящий муж, предложивший сто десять крон. Золотое кольцо, подаренное им жене перед свадьбой, наверное, стоило дешевле. Он уносил драгоценную покупку, победно и высокомерно глядя на побежденного соперника, который пребывал в полном ничтожестве. Результат аукциона лишний раз подтвердил, что у мужчин половое чувство превалирует над отцовским.

Теперь, что называется, «бизнес пошел»…

Через месяц в мастерской у Коли работали уже девять человек, собирая «будильники». С подсказки Лоткина, Коля потратил немного денег на рекламу, и автобусы шестого маршрута, ходившие по Стокгольму, украсили свои бока красочными плакатами: «ГОВОРЯЩИЕ БУДИЛЬНИКИ НЕМИНЕНА!» Нельзя сказать, что по поводу этих будильников царил ажиотаж, но спрос был довольно бойкий. Коля сбывал до пятисот «будильников» в месяц по тридцать крон за штуку. Хорошие деньги! Занимаясь сбытом своей оригинальной продукции, Коля установил хорошие связи с коммерсантами Норвегии, Финляндии, Дании и даже Венгрии. Неутомимый Лоткин за свой скромный гешефт сводил его с все новыми и новыми людьми. Будильники завоевывали Европу, Тиму Неминен становился известным и уважаемым человеком. Соседи здоровались с ним с подчеркнутым уважением. Конкуренты завидовали и дивились дьявольской оборотистости Тиму Неминена. Только старшему лейтенанту Осипову от этого было не легче – ничего ценного Москве сообщить он не мог.

К слову сказать, Коля не бросил работу в порту, справедливо полагая, что спрос на будильники рано или поздно спадет и тогда встанет вопрос о надежном источнике доходов. Ремонт и обслуживание судовых радиостанций по-прежнему приносили стабильный доход, хотя, конечно, не такой сумасшедший, как говорящие будильники.

Неделя за неделей шло время. Коля осваивался в Швеции, все больше и больше вживаясь и втягиваясь в роль коммерсанта средней руки. У него даже стали появляться привычки и невинные слабости, присущие его классу. Нет, он не начал курить дорогие сигары или пользоваться французским парфюмом, но каждую пятницу любил посидеть часок-другой в пивной, беседуя о пустяках с завсегдатаями, а воскресным вечером одевшись нарядно и даже щегольски, шел гулять в парк. По пути из порта в мастерскую он неизменно забегал в маленькую кофейню, чтобы выпить чашечку какао со свежей сдобной булочкой или пирожным. Коля, лишенный в сиротском детстве многих радостей жизни и не пробовавший в своей деревне ничего слаще морковки, со вкусом наверстывал в мире капитала недополученное от советской власти.

XXII

Его Величество Случай постоянно играет с человеком, неожиданно и круто меняя всю его прежнюю жизнь, направляя ее в новое русло и открывая новые горизонты, минуту назад еще не заметные. Кто-то по лотерейному билету, который ему всучили на сдачу, выигрывает кучу денег. Кто-то, копая колодец в своем огороде, нарывается на нефтяной фонтан. Кто-то, побывав шесть раз в браке, уже на склоне своего жизненного пути встречает наконец ту единственную, о которой мечтал всю жизнь, и умирает в первую же брачную ночь совершенно счастливым. А кто-то особенно везучий подхватывает потешную болезнь от собственной жены. Такое тоже случается.

Коля случайно облил девушку. Именно облил, плеснул ей какао на белоснежную блузку.

Как-то в начале августа по дороге из порта в свою мастерскую он зашел в кофейню, в которой обычно перекусывал в этот час, «имел ланч», как говорят англичане. Он разговорился с хозяином о пустяках и о погоде, пока тот готовил ему особенный, по собственному рецепту, какао, вкуснее которого не было во всей Швеции. Пока они болтали, хозяин приготовил какао, налил его в чашку, чашку поставил на блюдце, само блюдце поставил на стойку. На второе блюдце он положил пару безе, до которого Коля вдруг стал большой охотник, и доставил его на стойку рядом с первым. Коля бросил на стойку мелочь, взял оба блюдца и, разворачиваясь, неловко опрокинул их на девушку, которая только что встала за ним, ожидая своей очереди, и которую он не заметил.

Бывают моменты настолько нелепые, что реальность происшедшего не сразу осознается разумом. Коля увидел произошедшее, а потому непоправимое, как в замедленной киносъемке. Вот он бросает мелочь на стойку, и монеты плавно, без стука опускаются на полированное дерево. Вот он берет блюдца и начинает не спеша разворачиваться. Вот его локоть задевает руку девушки, и чашка с какао по траектории разворота медленно, так что можно разглядеть каждую каплю, срывается с блюдца и опрокидывается на блузку. Со второго блюдца слетают пирожные и, подобно осенним листьям, тихо планируют на пол.

Огромное неряшливое красно-коричневое пятно с хлопьями гущи расплывалось на чистой и опрятной, еще мгновение назад, белой блузке. От конфуза и нелепости ситуации, невольным виновником которой он стал, Коля был близок к обмороку. Он растерянно и беспомощно смотрел на девушку, а она на него – снизу вверх. В глазах у обоих навертывались слезы. У девушки от незаслуженной и нежданной обиды, у Коли – от жгучего стыда и досады на свою неуклюжесть. Не видя выхода из ситуации, Коля стал делать глупейшее из возможного. Достав чистый носовой платок, он стал оттирать пятно прямо на блузке. Девушка не сопротивлялась. Она спокойно стояла, пока Коля возил своим платком по ее груди, только с ее ресниц уже тихо закапали слезы, скатываясь по щекам.

Наконец Коля опомнился. Видимо, поняв, что со своим платком он не столько исправляет оплошность, сколько бессовестно возит его по груди девушки у всех на виду, усугубляя ее унижение, он резко отнял руки от несчастной блузки, как от горячей сковородки, и застыл с поднятыми руками, будто собирался сдаваться в плен.

– Прошу прощения, фрекен, – вырвалось у него.

Девушка присела на корточки и, уже не сдерживаясь, стала плакать. С ресниц потекла тушь, оставляя на обиженном личике две некрасивые черные дорожки. Коля сел рядом и, стараясь загладить свою вину, стал неловко и осторожно поглаживать девушку по волосам, но она не обращала на него никакого внимания, тихо плакала, уткнувшись лицом в ладошки, и только ее плечики мелко подрагивали от рыданий.

– Ну что вы, фрекен. Ну, успокойтесь, – продолжая гладить девушку, Коля не находил слов утешения.

Сердце его, терзаемое чувством вины, разрывалось от жалости к ней. И тут его осенила внезапная идея.

– Погодите, не плачьте, пожалуйста, – он положил руку ей на плечо. – Я живу тут неподалеку. Пока пятно не засохло и не впиталось, пойдемте скорее ко мне. Ручаюсь, через час ваша блузка будет как новая!

Не переставая плакать, девушка оторвала лицо от ладошек и с надеждой посмотрела на него своими заплаканными глазками. Коля, поддерживая за локоток, помог ей подняться, вытер платком с ее лица черные дорожки, оставленные тушью, и, взяв за руку, решительно повел к выходу. Обмякшая и послушная, утратившая от горя всякую силу к сопротивлению, девушка позволила Коле увлечь ее за собой.

В этом неприятном инциденте все-таки был один положительный момент. Какао оказалось не столь уж и горячим. Хозяин для вкуса положил туда добрую ложку пломбира.

Коля действительно жил недалеко, минуты три ходьбы от кофейни. Не обращая внимания на удивленные взгляды своих работников, он провел девушку к себе в комнату.

– Скорее снимайте блузку.

Оба не чувствовали сейчас ни стыда, ни стеснения. Пятно начало подсыхать, и нужно было застирать его как можно быстрее. Девушка сняла с себя блузку и осталась в сорочке и черной юбке. Коля тем временем включил электрический чайник, достал тазик и хозяйственное мыло. Он бросил блузку в тазик, залил холодной водой, добавил кипятка из чайника и стал ножом стругать мыло. Девушка какое-то время следила за всеми этими действиями, потом решительно отодвинула его в сторону:

– Дайте уж лучше я сама. Ох уж эти мужчины!

Коля отодвинулся.

Девушка умело навела пену и сильными движениями принялась застирывать пятно. Минут через десять она прополоскала уже чистую блузку в свежей воде.

– Где это можно повесить?

Коля торопливо и услужливо бросился к шкафу, достал оттуда свой выходной костюм, аккуратно висящий на плечиках. Он освободил плечики от костюма, бросив тот на спинку стула, и протянул плечики девушке:

– Вот, пожалуйста.

Девушка накинула мокрую блузку на предложенные плечики и застыла с ними, не зная, куда их повесить.

– Давайте сюда.

Коля взял плечики с блузкой за крючок и пристроил их прямо на люстре. Блузка тихо покачивалась. Влага, отливая от верха, начала скапливаться внизу. Вскоре на пол упали первые капли. Коля с девушкой смотрели на блузку, на капли, на лужицу, которая стала скапливаться на полу.

– Через полчаса высохнет, – успокоил он девушку.

– Надо бы что-нибудь подставить, – отозвалась та, показывая на лужицу под блузкой.

Оба взглянули друг на друга, и оба одновременно осознали пикантность ситуации – полураздетая девушка в комнате холостого мужчины. Она стремительно прикрылась руками, Коля смутился, покраснел, тотчас же опустил взгляд и отвернулся.

– У вас нет ничего, чем можно было бы прикрыться? – спросила девушка.

– Сейчас я что-нибудь подыщу.

Коля недолго порылся в шкафу и нашел свою чистую рубашку. Отворачивая голову от девушки, как от ветра, и стараясь не смотреть на ее наготу, он протянул ей одежду:

– Примерьте это.

– Спасибо.

Девушка надела Колину рубашку, застегнула ее на пуговицы и закатала рукава.

– Теперь все, – она повернулась к нему. – у вас утюг есть?

Коля потихоньку стал приходить в себя.

– Утюг? Есть, конечно. Сейчас я пойду наберу углей.

В те времена блага цивилизации еще не успели окончательно задушить человека в своих объятиях. Электрических утюгов еще не изобрели. Были чугунные, в которые засыпали угли. Электрические чайники, правда, уже появились.

На улице и в комнате по случаю летней погоды было тепло, и злосчастная блузка скоро высохла. Выгладить ее было делом одной минуты. Тем временем они успели познакомиться. Девушку звали Анной, ей было девятнадцать лет. Она приехала в Стокгольм из Тронхейма и жила у родственников. Благодаря протекции этих самых родственников она удачно устроилась в одну частную фирму секретарем. Работала она совсем недавно – всего полгода, но скоро ей обещали прибавить жалованье и тогда она обязательно снимет для себя отдельную комнату, чтобы не стеснять родню, и без того много сделавшую для ее счастья.

Коля удивился тому, что Анна, хотя и была шведкой по рождению, не являлась подданной шведского короля, а имела норвежское гражданство, но девушка пояснила, что, в сущности, не имеет большого значения, какой именно у тебя паспорт. Скандинавия – это как одна большая семья. Все скандинавы – потомки викингов. Тем более что Норвегия и Швеция некогда были одним государством. Просто после оккупации Норвегии немцами там стало труднее найти работу, а в Швеции с этим легче.

Желая угодить девушке и хотя бы частично загладить свою вину, Коля порывался было ловить такси или извозчика, чтобы подвезти девушку, но та остановила его:

– Зачем? Не надо. Я работаю совсем рядом и прекрасно доберусь пешком.

– Разрешите, я хотя бы провожу вас?

Анна нравилась Коле все больше и больше. Ее нельзя было назвать красавицей, глянцевые журналы вряд ли поместили бы ее портрет на своей обложке. Но было в ней какое-то непередаваемое очарование. Бывают такие женщины, столкнешься случайно на улице и пройдешь себе мимо, не обратив внимания на «серую мышку». А стоит поговорить с ней минут пять, и возникает чувство, что жарким полднем напился чистой воды из хрустального родника. До того хороша.

Она вся как-то располагала и притягивала к себе. Черты ее лица были правильной формы и вкупе с манерой общения наделяли Анну чудесным и редким свойством. Мужчина, вскользь бросив взгляд на ее лицо, ничего особенного найти в нем не мог. Однако после нескольких минут разговора находил это лицо все же приятным, потом привлекательным, а через час готов был поклясться, что Анна – самая настоящая красавица! Густые светлые волосы, собранные на затылке в узел, и маленькие сережки в ушах лишь подчеркивали и усиливали это очарование.

Проведя с девушкой в одной комнате около часа, Коля увлекся ею. С молодыми людьми это случается. На то и молодость, чтобы увлекаться и любить.

Провожая Анну до места работы, Коля сумел-таки назначить ей свидание в ближайшее воскресенье. Анна немного поразмыслив, согласилась, улыбнувшись при этом самой приятной улыбкой, от которой у Коли закружилась голова. Он был влюблен самой сладкой и крепкой любовью – любовью с первого взгляда.

Они остановились возле подъезда с массивной дверью.

– Вот мы и пришли, – Анна повернулась к Коле. – Здесь я и работаю. Спасибо, что проводили.

Коля взглянул на подъезд и на табличку с названием фирмы, висевшую на стене рядом с дверью.

– Вы здесь работаете?! – воскликнул он.

– Да. А что? – удивилась девушка.

– Нет, ничего, – Коля желал скрыть свое удивление. – Просто очень близко ко мне, на одной улице. А встретились мы только сегодня.

– Стокгольм – большой город, – заметила Анна. – Люди могут жить через дом и даже через двадцать лет не сумеют познакомиться.

– Это верно, – согласился Коля.

– Ну, мне пора, – Анна протянула Коле руку для прощания.

– До свидания, – Коля легонько пожал протянутую руку. – Я вас буду очень ждать в воскресенье. Приходите, пожалуйста.

– Приду, – успокоила его Анна, снова улыбнувшись той улыбкой, от которой у Коли начинались приступы головокружения.

Она повернулась и. легко взбежав по ступенькам» скрылась за дверью. Коля проводил ее задумчивым взглядом и опять перевел взгляд на табличку. На полированной латуни чернела гравировка: «BalticTransit».

XXIII

Война, которую уже третий год вела великая Германия на всех фронтах, никак не повлияла на уклад жизни австрийского Инсбрука. Юные загорелые лыжницы по-прежнему катались с гор, по утрам на улочках стоял запах кофе и булочек с корицей, по вечерам из кабаре доносились сладкие звуки аккордеонов. Разве что в городе стало больше военных, отдыхавших после госпиталей. Завязывались и распадались романы, девушки провожали своих любимых на поезд, плакали, махали платочками… и через неделю благополучно забывали о них, занятые новым увлечением.

В конце декабря сорок первого года, под Рождество, в Инсбрук прибыл молодой офицер в форме оберст-лейтенанта люфтваффе. Отметив отпускное удостоверение в комендатуре, он поселился в небольшом, но довольно дорогом пансионате, в котором обычно останавливались небедные постояльцы, не желавшие быть на виду. Чаще всего это были промышленники и банкиры со своими секретаршами. Хозяин пансионата, дорожа клиентами, создал условия максимального комфорта и конфиденциальности. Вышколенная прислуга моментально, но ненавязчиво исполняла прихоти постояльцев и их подруг, а внушительные размеры портье и привратника отпугивали докучливую мелюзгу.

Звание и служебное положение оберст-лейтенанта обязывали его нанести визит руководителю местного отделения НСДАП, что он и сделал утром следующего дня. Визит не был продолжительным и имел формальный характер. Партайгеноссе, уважительно поглядывая на высшие награды Рейха, которыми был увешан мундир оберст-лейтенанта, вежливо поинтересовался ходом военных действий на Востоке, боевым духом непобедимой Германской армии, здоровьем самого оберст-лейтенанта и членов его семьи. В конце визита он так же вежливо предложил воспользоваться своей машиной, буде возникнет такая необходимость, и вообще, любую помощь и всестороннее содействие.

Оберст-лейтенанта звали Конрад фон Гетц. Было ему тридцать два года, из которых последние четырнадцать были отданы авиации. Он не избегал общества отдыхающей публики, но и не искал его. Чаще всего он прогуливался по городу один. Отдыхающие дамы с любопытством и надеждой присматривались к фон Гетцу – молодой, а уже в таких чинах!.. Их всех интересовал один жгучий вопрос: с кого начнет, с кем закрутит первый роман молодой мужчина, не стесненный в средствах и, безусловно, соскучившийся на фронте по дамскому обществу? Но фон Гетц не принимал никаких приглашений к флирту, не понимал элементарных намеков, оставаясь холодно-вежливым, но отстраненным от всех плотских удовольствий. В конце концов местные дамы вынесли ему свой– приговор. Раз оберст-лейтенант ведет себя по-монашески, то он либо отморозил себе в русских снегах источник любви, либо имеет противоестественные наклонности к лицам своего пола.

Как бы то ни было, фон Гетцу ни до кого не было дела.

Еще в госпитале он написал письмо Герингу, может быть, излишне эмоциональное, и теперь ожидал ответа на него.

Господин Рейхсмаршал!

Я состою в рядах Люфтваффе с момента их основания. Принимал участие во всех основных боевых операциях нашего доблестного Воздушного Флота, начиная с Испании. Так случилось, что я был ранен на Восточном фронте, и медицинская комиссия признала меня негодным для дальнейшего прохождения службы в качестве пилота истребителя. После окончания срока санаторного лечения в Альпах мне предписано прибыть в распоряжение начальника Абвера адмирала Канариса. Я с большим уважением отношусь к адмиралу и в другое время и при других обстоятельствах посчитал бы для себя великой честью продолжать службу под его командованием. Но моя Родина ведет смертельную войну на Востоке против большевизма, и на этой войне ежедневно, ежечасно гибнут мои братья-пилоты, мои товарищи по борьбе.

Господин Рейхсмаршал, Вы сами – боевой летчик, и Вам легко будет понять те чувства, которые я испытываю. Оказавшись отстраненным от полетов, будучи лишенным возможности уничтожать противника в воздухе и на земле, я чувствую себя бесполезным наблюдателем тех великих и трагических событий, которые волей светлого гения нашего фюрера происходят сейчас на Восточном фронте.

Пусть я не могу более проходить службу как действующий летчик-истребитель, но я мог бы принести своей Родине более пользы, пилотируя штурмовик, бомбардировщик, самолет-разведчик, в качестве пилота-инструктора или на штабных должностях ВВС, нежели в военной разведке, службы в которой я не понимаю и до сего дня с ней не сталкивался.

Господин Рейхсмаршал, прошу Вас лично пересмотреть мое дело и определить меня на любую должность в Люфтваффе, какую Вам будет угодно посчитать наиболее подходящей для дальнейшего прохождения мной службы.

Хайль Гитлер!

Оберст-лейтенант ЛюфтваффеКонрад фон Гетц

У Конрада были все основания ожидать положительного ответа от Геринга, с которым он был давно знаком лично. Более того, его считали любимцем рейхсмаршала. В свои тридцать два года фон Гетц числился одним из сотни лучших асов люфтваффе, рыцарский крест ему вручал лично фюрер. Несмотря на свою молодость, он уже был оберст-лейтенантом, то есть подполковником и в скором времени вполне мог стать генералом. Но какое-то неясное беспокойство, как жук под корой, не давало ему спокойно наслаждаться отдыхом на альпийском курорте.

Последние десять лет его жизни напоминали стремительный водоворот событий, поступков и впечатлений. Шаг за шагом фон Гетц вспоминал все зигзаги своей военной карьеры, которая была типичной для молодых людей того времени по обе стороны линии фронта. Тысячи, десятки, сотни тысяч немецких и русских парней после школы шли тем же путем, мужая, закаляясь, набираясь опыта, получая чины и награды и… сгорая в самом расцвете физических и духовных сил.

Род фон Гетцев был одним из старейших не только в Восточной Пруссии, но и в Германии и восходил к временам существования Тевтонского ордена. Отец, дед, прадед, как и все мужчины в их семье, были военными. Само собой, и Конрада с момента рождения воспитывали в старинном прусском духе и готовили к карьере военного.

В 1931 году он окончил летное училище и в звании обер-фельдфебеля был направлен для прохождения службы в заштатный полк под Гамбургом. Самолетов было мало, а те, что имелись, давно устарели. Германия, раздавленная и униженная Версальским договором, имела право только на крохотный, стотысячный рейхсвер. Этих сил было едва достаточно, чтобы обеспечить охрану собственных границ. Пилоты его полка почти не летали – сказывался недостаток горючего. Тогда им казалось, что такая жизнь, серая рутина без всякого просвета, продлится до глубокой старости. Раз в месяц плановый полет, на выходные – увольнительная в Гамбург, где ждали пиво и девки… и почетная отставка через двадцать лет в звании майора.

После года скучной службы один из товарищей по полку полушутя-полусерьезно предложил Конраду вступить в НСДАП. Фон Гетц тогда не видел большой разницы между коммунистами, социал-демократами и национал-социалистами. Все партии собирали митинги, все хотели прийти к власти, все обещали скорое улучшение жизни и возрождение великой Германии. Скорее от избытка досуга, чем по идейным соображениям, Конрад вступил в 1932 году в НСДАП. За двумя рекомендациями дело не стало – их дали свои же сослуживцы. И… к удивлению самого фон Гетца, его карьера стремительно пошла вверх. Словно невидимая рука тянула его за ниточку.

В феврале 1933 года НСДАП набирает большинство депутатских мандатов в Рейхстаге, а лидер партии Адольф Гитлер становится канцлером. В том же тридцать третьем, одновременно с присвоением звания лейтенанта, фон Гетца переводят в Берлин. Весной тридцать четвертого Конрад вместе с двумя сотнями таких же молодых офицеров-летчиков получил приглашение в замок Каринхалль на прием, который устраивал Геринг.

От такого приглашения у молодого фон Гетца перехватило дух. Шутка ли – сам Герман Геринг, легендарный пилот Первой мировой войны, друг и соратник Гитлера, приглашает его, никому не известного лейтенанта, в свой замок! В ту пору Геринг был кумиром германского народа ничуть не меньшим, чем Гитлер. Еще свежи были в памяти его фронтовые подвиги. Награды, полученные им от кайзера, вызывали уважение, а само имя его связывалось с возрождением германского духа и грядущим возвращением былого величия германской нации.

На приеме Геринг сказал зажигательную речь о необходимости расширения жизненного пространства, об укреплении германской армии и воздушного флота, о том, что собравшиеся здесь молодые офицеры – надежда и гордость германского народа, основа будущего могущества люфтваффе.

Через месяц после приема в Каринхалле лейтенанту фон Гетцу вручили направление. В составе группы пилотов он откомандировывался в Советский Союз для прохождения летной практики на советских моделях самолетов. Это была редкая удача, мечтать о которой фон Гетц даже не смел! Германия и фюрер оказали ему большую честь и высокое доверие осваивать современные самолеты, которых в то время у Германии не было.

Гитлер нашел изящное решение вопроса, как, не нарушая унизительных условий Версальского договора, многократно усилить военную мощь Германии. По договоренности с советским правительством, сотни немецких военных специалистов – моряков, пилотов, танкистов, артиллеристов – направлялись в Советский Союз для освоения современных видов боевой техники. Одновременно германская промышленность получила широкие заказы на разработку и массовый выпуск новейших видов вооружения. Огромные денежные средства, необходимые для перевооружения, Гитлеру охотно ссудили английские и, главным образом, американские финансовые воротилы, большей частью еврейского происхождения. Таким образом, когда через два года «практиканты» вернулись из СССР обратно в Германию, их ожидали новенькие, в заводской смазке, танки и самолеты.

Одно досадное событие смазывало радость грандиозных перспектив. Перед отъездом в Советский Союз Конрад решил проведать отца. Карл фон Гетц, не старый еще отставной полковник генштаба, оставшись невостребованным новой властью, коротал свои дни в фамильном поместье под Кенигсбергом. Отец, безусловно, был рад тому, что карьера сына складывается так успешно, однако, узнав, что Конрад, потомок рыцарей, уже два года состоит в «партии лавочников и пивоваров», дал ему понять, что дальнейшее пребывание под отчим кровом лишено всякого смысла, а оставшееся до отъезда в Россию время Конраду следует потратить на пользу делам службы. Словом, отец с сыном не поняли друг друга, потому что смотрели на жизнь по-разному. Отец – с точки зрения штабиста-профессионала кайзеровской школы, оставшегося не у дел; Конрад – как представитель новой военной элиты.

Советский Союз впечатлил фон Гетца своими масштабами. Всю Германию с севера на юг можно было проехать за сутки. А тут они двое суток ехали до Москвы, еще сутки – к месту назначения под Горьким, и это была даже не середина России! К слову сказать, Конрад не увидел Москвы. В Минске в их вагон сели трое молодых людей. Они были модно одеты, вид имели внушительный, представились сотрудниками Наркомата иностранных дел и объявили, что будут сопровождать немецкую делегацию до места назначения. В Москве на вокзале немецких офицеров разбили на группы, каждой из которых предстояло пройти свой курс переподготовки. Затем каждую группу посадили в карету «скорой помощи» с закрашенными стеклами и отвезли на другой вокзал. На месте назначения немецких летчиков разместили в закрытом военном городке и вежливо попросили не покидать помещение без сопровождающих. Так что фон Гетц свое представление о русских красотах полосы составлял, в основном, из кабины самолета во время полетов.

Зато летали много. Если позволяла погода, то полеты начинались рано утром и заканчивались затемно. Русские оказались неплохими парнями, и, главное, они любили небо. Неотесанные славяне азартно осваивали искусство пилотирования. Не зная языка, они «на пальцах» делились с немцами ощущениями от полета, разбирали ошибки в управлении. Немцы с русскими тогда прекрасно понимали друг друга.

Вообще, большой разницы между армейскими порядками России и Германии Конрад не увидел. На флагштоках развевались такие же красные флаги, как и в Германии, только без свастики. На полковых построениях звучал знакомый марш, только с русскими словами «Все выше и выше, и выше…». Дистанция между командирами и низшими чинами была установлена даже большая, чем в старой прусской армии. В десятках мелочей Россия и Германия повторяли друг друга как в зеркале.

Конраду пришлось задержаться в России чуть дольше, чем он рассчитывал. Командировка была рассчитана на полгода, но ввиду особых успехов в освоении советской техники лейтенант фон Гетц был оставлен в качестве инструктора еще на год. Сначала он учился сам, потом стал учить вновь прибывавших немецких стажеров.

В Германию фон Гетц вернулся только в конце 1935 года. По приезду его ожидали сразу две приятные новости. Во-первых, за отличные показатели по службе ему досрочно присваивалось звание обер-лейтенанта, а во-вторых, его полк первый в люфтваффе перевооружался новыми истребителями.

XXIV

К началу тридцатых годов стало ясно, что бипланы исчерпали свой ресурс по потолку и скорости полета. Маневренность бипланов также оставляла желать лучшего. Их можно было совершенствовать, но любому совершенству есть предел. Необходим был принципиальный прорыв. Во всех ведущих конструкторских бюро мира шла напряженная работа по поиску путей дальнейшего развития авиации. Всем было понятно, что тот, кто первым найдет правильное решение, получит в свои руки сильный козырь в возможной войне, то есть господство в воздухе.

По заданию Геринга, в 1934 году фирма «Байерише Флюгцойгверке АГ» приступила к разработке, а в мае 1935 года выдала опытный образец цельнометаллического моноплана Bf-109. Пройдя успешные испытания, самолет был принят на вооружение и пошел в опытную серию. После того как «Байерише Флюгцойгверке АГ» в 1938 году была преобразована в концерн «Мессершмитт АГ», модель получила то же название – «мессершмитт».

Конрад сразу же оценил преимущества новой машины. «Мессершмитт» задумывался для скорейшего завоевания воздушного пространства и был создан как самолет-агрессор. Мощный, скоростной, обладающий превосходной маневренностью, особенно на вертикали, он слушался малейшего движения рукоятки управления и педалей. После первого полета у пилота появилось чувство, что с велосипеда он пересел на гоночный мотоцикл. Самолет быстро набирал высоту, легко выполнял фигуры высшего пилотажа, делал боевой разворот по максимально короткому радиусу и развивал фантастическую скорость – 500 километров в час! У него было, пожалуй, всего два недостатка. На низких скоростях самолет норовил свалиться в штопор, и плохо просматривалась задняя полусфера.

После двух месяцев полетов на новом истребителе Конрад настолько слился с машиной, что иногда ему казалось, будто не он управляет самолетом, а самолет, как хороший боевой конь, сам катает его, улавливая желания седока. Едва только Конрад успевал подумать: «Делаю бочку с набором высоты», как самолет спиралью вонзался в высь. Если Конраду требовалось сделать боевой разворот, самолет валился на крыло и через секунду лежал на новом курсе. Это была машина, дававшая неведомое доселе удовольствие от полета, намного опередившая свое время. Во время полета адреналин в крови летчика кипел, как пузырьки в шампанском. Ни одно государство в мире не обладало самолетом, способным противостоять «мессершмитту» в воздушном бою.

А потом была Испания, первые настоящие воздушные бои. Обер-лейтенанту фон Гетцу предстояло показать все то, чему он научился в СССР, и доказать, что Рейх не зря потратил золото на его подготовку.

Сделать это оказалось легче, чем он предполагал. Ночь накануне первого боевого вылета Конрад не спал. Он до утра мысленно проигрывал завтрашний полет. Вот он садится в кабину своего «мессершмитта», запускает и прогревает мотор. Вот он выруливает на «взлетку» и выравнивает машину по полосе. Вот он выпускает закрылки, ставит машину на тормоз, переводит сектор газа на самый максимум, самолет начинает бить мелкая дрожь, он отпускает тормоз, и начинается разбег. Спидометр показывает 20, 40, 70, 120 километров в час. При ста сорока самолет отрывается от земли, чуть просаживается под собственной массой, и начинается набор высоты. Убраны шасси, закрыты закрылки, набор высоты идет стремительней. На высотомере 500, 700, 1100 метров. Боевой разворот, самолет ложится на курс. Набрано 2500 метров высоты. Справа и слева летят товарищи по эскадрилье. Машины движутся с одинаковой скоростью, и поэтому кажется, они стоят на месте, плавно покачиваясь вверх-вниз, а под ними медленно плывет земля.

Наконец, появляется «четверка» противника. Заходим от солнца, завязывается бой…

В жизни же все случилось куда как прозаичней. Первый вылет был на патрулирование в заданном квадрате. Взлетели в паре с ведомым, отработали сорок минут, вернулись на аэродром, передали самолеты механикам, те отогнали их в капониры, и все. Никаких доблестных подвигов, никакой смертельной опасности.

И второй, и третий вылет – все то же самое. Без вариантов – взлет, квадрат, патруль, посадка. В России и то поинтересней было. Там инструкторы, по крайней мере, разнообразили полетные задания. Только на четвертый вылет Конрад встретился с противником.

И опять все произошло не так, как представлялось. Не было никакой опасности, никакого страха, никакого риска.

Это была встреча мухи с мухобойкой.

Они сошлись двое надвое. Все по-честному. Только у «мессершмитта» скорость вдвое больше, чем у бипланов республиканцев, а огневая мощь – вчетверо. Если с ружьем пойти в зоопарк охотиться на медведя, и то, наверное, будет больше риска. Там у медведя есть шанс сломать клетку и броситься на охотника, а тут у противников было столько же шансов уцелеть, сколько в колоде для преферанса найти джокер.

«Мессершмитты» легли на встречный курс, закручивая «мертвую петлю», пропустили республиканцев под собой. Высота растет, скорость падает. Когда самолет оказался в высшей точке «петли» кверху брюхом, Конрад увидел их над головой. То есть это он завис вниз головой, а они летели ближе к земле, под ним, поэтому относительно положения головы Конрада они оказались «сверху».

Идеальная позиция для атаки!

Конрад убрал газ, доворачивая самолет, поймал ведомого противника в прицел. По законам физики под действием силы тяжести самолет на малых оборотах стал заваливаться вниз, набирая скорость. До противника 300 метров, 250, 150… ОГОНЬ!!!

Перкаль обшивки самолета ведомого республиканца разорвало в клочья. Мотор и часть фюзеляжа, медленно вращаясь, отлетели в одну сторону, хвост с одной плоскостью – в другую. Самолет противника развалился на две неравные половины. Из расколотой кабины, как орех из скорлупы, выпал летчик. Секунду назад уверенно управлявший своим самолетом, он не успел понять, что произошло, почему самолет рассыпался и почему он в воздухе. Он пытался разобрать, где верх, где низ, и с ускорением свободного падения летел к земле. Парашют раскрыть пилот не успел.

Второго Конрад стеганул из пулеметов почти в упоп и стремительно пронесся над ним, потому что «мессершмитт» набрал скорость. Самолет ведущего республиканца уцелел, но из-под его капота показалась сначала белая струйка дыма, затем дым стал густеть, повалил черными хлопьями, и наконец, показались языки пламени, лизавшие фюзеляж.

Фон Гетц лег в глубокий вираж, совершая круг почета.

Республиканец покинул кабину. Через несколько секунд раскрылся парашют. Конрад как на картинке видел сверху белый купол парашюта и республиканского летчика в подвесной системе, но у него даже мысли не мелькнуло добить пилота. Асы люфтваффе сбивают самолеты противника, а не расстреливают пилотов. На прощанье он покачал республиканцу крыльями «мессершмитта» и полетел на свой аэродром.

В тот день Конрад вылетел на задание обычным обер-лейтенантом, а приземлился асом. Ведомый фон Гетца в сотый раз рассказывал любопытным слушателям о том, как фон Гетц с одного захода сбил два истребителя противника. В этот же день в Берлин ушло сообщение о подвиге фон Гетца. На следующий день пришла поздравительная телеграмма от Геринга. Все летчики с завистью поглядывали на Конрада, но он нисколько не зазнался, так же продолжал вылетать на задания и с товарищами оставался по-прежнему ровным, без тени превосходства.

За восемь месяцев службы фон Гетца в Испании больше не произошло ничего интересного. Господство в воздухе было завоевано уверенно и быстро. Редко какой сумасшедший республиканец отваживался подниматься в небо. За восемь месяцев Конрад сбил еще только два самолета. Небо оставалось чистым.

В своем замке Каринхалле Геринг устроил прием в честь наиболее отличившихся в Испании пилотов люфтваффе, на который пригласил более сотни летчиков. Здесь в торжественной обстановке Геринг лично вручал награды. Летчикам Мольдерсу, Эсау, Бальтазару и Лютцову рейхсмаршал вручил Золотой Испанский Крест с бриллиантами – высшую награду в той кампании. Фон Гетцу Геринг собственноручно приколол к мундиру Серебряный Испанский Крест с мечами – награду более скромную, но, безусловно, очень почетную. Всего кавалерами Испанского Креста всех степеней стали более восьми тысяч человек. Серебряный вручался всего 327 раз. Конрад был приглашен на этот прием как первый пилот люфтваффе, сбивший два самолета в одном бою.

Неполных три года прошло с тех пор, как фон Гетц побывал здесь первый раз. Но какая разница между этими двумя приемами! Тогда, в тридцать четвертом, он был всего-навсего подающий надежды молодой летчик, которому еще только предстояло эти надежды оправдать и доказать, что высокое доверие ему было оказано не зря и павший на него выбор был сделан правильно. Сегодня обер-лейтенант фон Гетц был заслуженно поставлен в один ряд с лучшими пилотами воздушного флота, он – один из тех, кто составляет гордость люфтваффе.

Струнный октет играл Штрауса. Лакеи разносили шампанское и мороженое.

Вне службы Геринг оказался обаятельнейшим человеком. Как радушный хозяин, он следил, чтобы каждый из приглашенных, независимо от звания, не был обделен вниманием, чтобы всем было удобно и уютно, изредка давал распоряжения прислуге, рассказывал забавные истории из своей богатой событиями жизни и сам заразительно смеялся в ответ на чью-либо удачную остроту. И Конраду как-то не верилось, что этот простой в общении и доступный для любого своего пилота человек – наци номер два, второй человек в Рейхе после Гитлера, от которого зависят судьбы десятков миллионов людей.

Прогуливаясь среди гостей под ручку с Мольдерсом, одержавшим в Испании шестнадцать побед, Геринг нашел несколько добрых слов и для фон Гетца, расспросил его об особенностях службы, о впечатлениях от первого боя. Ничего не значащие пустяковые вопросы, заданные из вежливости. Но заданы они были так, будто все эти восемь месяцев Геринг лично следил за боевыми успехами фон Гетца и ежедневно требовал доклада о его продвижении по службе. А это по-человечески приятно.

Приятно, когда твой прямой начальник, стоящий на заоблачной вершине Олимпа одесную Господа Бога, спустится персонально для тебя на землю, попирая своими ногами прах суетной мирской жизни, и участливо, положив длань на твое плечо, поинтересуется какими-нибудь повседневными пустяками. Пообещает помощь. Предложит обращаться к нему запросто и в любое время. И он как-то сразу становится родней и ближе. Ты понимаешь, что обожествляемый при жизни функционер не икона, не образ, а такое же человеческое существо из плоти и крови, как и ты сам, разве только с печатью избранности на челе, омраченном государственными заботами. Ты вдруг понимаешь, что слухи о его скверном и вздорном характере, жестоком обращении со слугами и ближайшим окружением, о зоологической беспощадности к поверженному врагу – это только наветы злопыхателей и клевета неудачников, мелких и пакостных людишек, которые в убогости своей не сумели разглядеть лучших качеств этого замечательного во всех отношениях человека.

В скором времени после приема все приглашенные летчики получили повышение по службе. Примерно через месяц капитана фон Гетца вызвали в Главный штаб люфтваффе и вручили направление к новому месту службы. Отныне новоиспеченный капитан переводился на должность командира звена в эскадрилью «Рихтгофен».

«Рихтгофен»! Мечта любого пилота от курсанта до полковника! Дело даже не в том, что этой эскадрильей в годы Первой мировой войны командовал сам Геринг, не в том, что она укомплектовывалась самолетами новейших моделей. В эту эскадрилью подбирали только непобедимых пилотов, для которых не существовало оценки «хорошо» или «отлично». Только «превосходно» и «великолепно». Никакие связи не помогали попасть в списки этой легендарной эскадрильи. Направление в нее можно было получить только за рукояткой управления истребителя, преодолевая страх, высоту и скорость. Это была когорта избранных. Герман Геринг, знавший многих своих летчиков в лицо и по именам, пилотов эскадрильи «Рихтгофен» брал под особое покровительство, лично решая все их житейские проблемы, с тем чтобы никакие мелочи жизни не отвлекали их от службы. Герингу даже удалось добиться того, что весь личный состав эскадрильи был секретным циркуляром выведен из поля зрения гестапо. Иными словами – пилоты и механики оставались подсудны только рейхсмаршалу. И в эту славную эскадрилью его, Конрада фон Гетца, переводят не просто пилотом, а на командную должность!

Через полтора года Геринг снова дал фон Гетцу случай отличиться. В ночь на первое сентября 1939 года вся эскадрилья была поднята по тревоге и получила боевой приказ завоевать небо Польши. Эта задача была решена люфтваффе за три дня. На четвертый день войны в небе не было ни одного польского самолета. Поляки не смогли противопоставить немецким асам ничего серьезного. Теперь их самолеты были частью разбомблены на аэродромах первым же налетом штурмовиков, частью захвачены прямо в ангарах прорвавшимися танковыми соединениями, а те немногие, которым удалось подняться в воздух, догорали по оврагам. Их играючи, как уток, сбивали немецкие асы.

Капитан фон Гетц успел сбить только двух поляков, до того как небо расчистилось.

И снова был прием в Каринхалле.

Тогда Геринг первый раз назвал Конрада по имени. Вручая ему Крест военных заслуг второго класса с мечами, Геринг сказал:

– Узнаю вас, фон Гетц. Что-то вы зачастили на мои приемы. Очень рад за вас. Вы делаете поразительные успехи. Теперь я воочию убедился, что два десятка таких асов, как вы, способны разогнать всю польскую армию. Боюсь, что в Рейхе скоро не останется наград, которые вы не успели бы получить.

Эти слова, сказанные в широком кругу, вызвали улыбки слушателей. За откровенным бахвальством Геринга скрывалась гордость за главное дело своей жизни – возрождение воздушного флота – и гордость за своих пилотов.

Фон Гетц, – а это поняли все – был особо отмечен рейхсмаршалом. Герман Геринг назвал его по имени. Молодой капитан в глазах всех присутствовавших, передававших изустно подробности приема своим знакомым, стал одним из новых фаворитов всесильного Геринга.

В мае 1940 года «Рихтгофен» перебросили во Францию. Эскадрилья составила костяк германских воздушных сил, предназначенных для завоевания господства в воздухе. Тут пришлось повозиться немного побольше, чем в Польше. Несмотря на всю бездарность французского командования, французские солдаты сражались стойко. На их беду, вермахт не ввязывался в прямые затяжные бои. Танковые клинья, обходя скопления пехоты, способные организовать сопротивление, перерезали коммуникации и линии снабжения. Такая тактика немцев, помноженная на неспособность французского генералитета понять происходящее, привела к тому, что спустя всего несколько недель после начала вторжения сотни тысяч англо-французских солдат и офицеров были прижаты к морю под Дюнкерком и представляли собой удобную мишень для бомбардировщиков и тяжелой артиллерии. Отдай Гитлер приказ, которого ждала армия, и война была бы окончена уже тогда. После двух часов артобстрела и авианалетов вражеская группировка перестала бы существовать. У Франции и у Англии просто не осталось бы армий.

С французскими летчиками было воевать интереснее, чем с поляками. Не труднее, не опасней, а именно интереснее. Они были опытней, их самолеты были лучше, их армия подавала пример стойкости, поэтому сами пилоты не были деморализованы, как поляки, и рвались в бой. Сбивать таких пилотов было забавно и увлекательно. Так настоящему охотнику неинтересна дичь, сама становящаяся под выстрел. Наоборот, чем больше зверь помотает его по лесу, прежде чем на короткий миг остановится перевести дыхание, тем ценнее такая добыча. Нужно только уметь использовать этот миг.

Фон Гетц умел. Он учился этому сперва в России, а позже – в Испании и Польше. У французов не было шанса против его «мессершмитта», да и фон Гетц не давал его. Он вел каждый бой расчетливо, дерзко, импровизируя и играя с противником. Его ведомый едва поспевал за ним. За шесть недель фон Гетц довел свой боевой счет до двадцати двух сбитых машин.

XXV

Самолеты у противника кончились. Кончилась и война.

О, Франция! «Le belle France!» Прекрасная Франция.

Самые красивые француженки охотно и щедро платили репарации победителям, отдавая предпочтение офицерам люфтваффе.

А какие вина! Все, что от Кале до Марселя родит виноградная лоза, было на столе победителей. Лучшие вина Бордо и Шампани разливались реками.

А знаменитая французская кухня! А маленькие кондитерские и уютные кафе!

Не только гризетки, все французы платили по счетам Версаля! Хозяин любого заведения считал своим долгом угостить зашедших к нему немецких офицеров за свой счет.

Лучший парфюм, лучшие ткани, все самое лучшее дарилось победителям побежденными французами с самыми очаровательными и искренними улыбками, за которыми прятался страх. Страх за то, что двадцать лет назад их Франция в Версале пыталась задушить Германию непосильными и унизительными репарациями и контрибуциями. Страх за то, что победителями сегодня оказались те, кто еще семь лет назад испытывал такой же страх. Страх за то, что сбывалось библейское: «Мне отмщение, и Аз воздам…» Страх за то, что их прекрасная Франция, казавшаяся такой могучей и несокрушимой, рухнула за несколько недель, как карточный домик, под гусеницами невесть откуда взявшихся немецких танков. Франция была разгромлена, стерта в пыль Германией, той самой Германией, которая еще недавно не смела шагу шагнуть без оглядки на Францию и Британию. Это казалось невероятным и сверхъестественным и внушало мистический ужас не только во Франции, но и на другом берегу Ла-Манша, и по другую сторону океана.

В летнем воздухе сорокового года витал неповторимый пьянящий аромат победы и любовных интрижек. Елисейские поля расстилались под ногами победоносных германских войск. Лучшие квартиры, лучшие девки, все самое лучшее, что может захотеть прихотливый каприз, – все было к услугам победителей. Но главное состояло в том, что и здесь, во Франции, и дома, в Германии, немцы внезапно и одновременно поняли: «Мы – великая нация!», «Мы – нация, достойная мирового господства». И эти простые и страшные мысли не были вдолблены в их головы правящей верхушкой. Это не было результатом пропаганды доктора Геббельса или истерических заклинаний Гитлера. Немцы додумались до них сами и восприняли их совершенно искренне и всем сердцем.

Майорские погоны, Крест военных заслуг и Железный крест фон Гетцу вручал в Имперской канцелярии лично фюрер. Конрад отметил, какая у него мягкая и теплая ладонь. Из-за спины Гитлера широко улыбался Геринг, который чувствовал себя именинником. Из двадцати семи наиболее отличившихся офицеров и генералов, которым сегодня была оказана честь принять награду из рук фюрера германской нации, четырнадцать были пилотами люфтваффе."

Фотографию фон Гетца в ряду героев французской кампании напечатали в «Фелькишер беобахтер». Его узнавали на улице.

Это был зенит славы.

Конрад решил взять отпуск и навестить отца, однако поездку пришлось отложить до весны.

Осенью Конрада назначили на должность заместителя командира эскадрильи. Теперь он разделял ответственность за «Рихтгофен» вместе с командиром, навалились новые дела и заботы. Сначала фон Гетц организовывал передислокацию эскадрильи из Франции обратно, на «домашний» аэродром. Потом эскадрилья стала перевооружаться, и фон Гетц два месяца провел на заводе, принимая и испытывая новую модификацию «мессершмитта», которая поступала на вооружение эскадрильи.

В декабре 1940 года Гитлер подписал директиву на разработку плана «Барбаросса». Майор люфтваффе фон Гетц не был в числе посвященных в стратегические замыслы фюрера, однако он был в числе тех сотен офицеров, которые, не зная общего замысла, работали над его частностями.

В сорока километрах от Берлина, в небольшой деревушке был разбит временный аэродром. Бульдозеры расчистили от снега и укатали взлетную полосу длиной всего четыреста метров, выкопали два десятка капониров, пробили дорогу до автобана. «Взлетку» и капониры обнесли колючей проволокой с вышками по периметру через каждые сто метров. На повороте с автобана в сторону аэродрома поставили будку со шлагбаумом и пару часовых. На базе этого аэродрома организовали школу летного мастерства для переподготовки пилотов, которым предстояло воевать на Востоке.

Фон Гетца назначили начальником школы, придав ему восемнадцать пилотов-инструкторов. Каждый из инструкторов имел опыт ведения боевых действий, воевал или в Испании, или в Польше, или в Африке, или во Франции, а чаще всего – в нескольких странах и имел на своем счету не менее пяти сбитых самолетов противника. Перед майором фон Гетцем была поставлена задача в максимально сжатые сроки привить навыки ведения современного воздушного боя максимальному числу пилотов. Понятно, что всех летчиков люфтваффе пропустить через эту школу было невозможно, поэтому в списки курсантов были включены пилоты-командиры от командира звена и выше.

Курс доподготовки был рассчитан на сорок полетных часов, из которых не менее шести отрабатывались в ночное время. Срок на доподготовку каждого курсанта отводился в четырнадцать дней. Понятно, что при такой нагрузке курсанты не вылезали из кабин, а инструкторы и техники не покидали аэродрома. Гул винтов не смолкал ни днем, ни ночью. Инструкторы и техники осунулись, живя постоянно возле самолетов. Сам фон Гетц ни разу не смог выбраться за пределы аэродрома за все время работы школы. Зато за двенадцать недель существования школы через нее было пропущено почти полтысячи летчиков! Такая работа позволила свести потерю среди пилотов на Восточном фронте до приемлемого минимума. Русских сбивали не просто чаще, а несопоставимо чаще!

Свыше трехсот пилотов люфтваффе сбили больше сотни вражеских самолетов. Трое – свыше трехсот!

Занятия в школе продолжались до весны. В апреле она была расформирована, и только в мае фон Гетцу дали наконец долгожданный отпуск. Решив блеснуть столичным шиком, Конрад попросил у командира эскадрильи на время штабной «мерседес» и катил по шоссе в сверкающем лаком и никелем штабном авто с военными номерами. Часть пути до дома пролегала по Польше, и Конрад проехал по тем самым местам, над которыми летал неполных два года назад. Программа онемечивания польских земель работала вовсю. В Познани он остановился, чтобы заправить бензин, и не услышал польской речи. Возле заправки прохаживался шуцман в немецкой униформе. Мимо проходили чиновники гражданской администрации генерал-губернаторства. Между собой они разговаривали на хох-дойч. Даже девушка-полька на заправке, подбирая и коверкая слова, говорила с ним по-немецки. «Ничего, – подумал фон Гетц. – Лет через пять выучат. А через двадцать и польский забудут».

Вызывала беспокойство встреча с отцом. Неизвестно, как он на этот раз примет сына. Последние восемь лет отец был непредсказуем в поступках и мыслях, однако на этот раз все обошлось. Приезд шикарной машины, вопреки ожиданию, не произвел на старика того впечатления, на которое рассчитывал тщеславный майор люфтваффе, будто такие машины день-деньской приезжали к барону и успели ему порядком поднадоесть.

Конрад нашел отца в кабинете. На обширном дубовом письменном столе были разложены статистические справочники, брошюры на экономические темы, таблицы и графики. Стопкой стояли тома военных теоретиков. На стене висела огромная физическая карта территорий от Бискайского залива до Сибири. Она была такая большая, что на ней уместились также Северная Африка, Палестина и часть Ближнего Востока. Отец курил, стоя у окна. По обстановке чувствовалось, что отставной полковник генштаба работал.

Увидев Конрада, он обрадовался.

– А-а! Здравствуйте, господин майор! – старый фон Гетц подошел и обнял сына. – Наслышаны, наслышаны о ваших подвигах.

У Конрада отлегло от сердца. Шесть лет назад они расстались более чем прохладно. Все эти годы его тянуло домой, он хотел и боялся приехать – еще неизвестно, как бы его встретил отец. Старик на дух не переносил нацистов и презирал Гитлера.

– Эльза, Генрих! – полковник крикнул прислугу. – Генрих, Эльза!

Тотчас явились пожилые дворецкий и экономка.

– Вы что, лентяи этакие, не видите, кто к нам приехал?! У вас наверняка еще ничего не готово, чтобы принять дорогого гостя!

– Господин барон, – обиделись слуги. – Обед будет через шесть минут в каминном зале.

– Ну, ладно, ладно, – смягчился хозяин. – Вам лишь бы попререкаться. Идем мыть руки, сынок, я думаю, ты успел проголодаться с дороги.

Дом фон Гетцев, который все в округе называли замком, был построен из красного кирпича, имел два этажа в семь окон каждый. Выстроен он был в старом прусском стиле еще дедушкой фон Гетца-старшего, добротно и на века. Дом не имел ни зубчатой крепостной стены, ни башен с бойницами, ни подъемного моста. Крепостного рва, впрочем, тоже не было. Сходство с замком ему придавали стрельчатые окна второго этажа, делавшие невысокое здание зрительно выше. Островерхая крыша как бы являлась продолжением взлета окон и устремляла всю постройку вверх. Со стороны дом не казался массивным и неуклюжим. Наоборот, он смотрелся легким и изящным, казалось, он вот-вот взлетит.

Во внутренней планировке комфорт и изящество были принесены в жертву практичности. Комнаты были небольшие, зато нашлись отдельные спальни для прислуги и одна для гостей. Самым большим был кабинет хозяина, располагавшийся на втором этаже, а «каминный зал», как гордо обозвал его добрый Генрих, был небольшой комнатой, примерно шесть на пять метров, в которой действительно стоял изумительный камин с мраморной крышкой и бронзовыми часами на ней. Когда Конрад был маленьким, ему нравилось играть в этой комнате, зимними вечерами сидеть у камина под треск горящих сухих дров, смотреть на огонь и слушать старые немецкие сказки, которые рассказывала Эльза.

XXVI

После обеда барон повел сына к себе в кабинет, отдав распоряжение ликер и кофе принести туда же. Пригласив Конрада сесть в кресло, сам он устроился на диване, стоящем у стены напротив карты, и не торопясь стал набивать трубку.

– Ну, «гордость Германии», – начал он. – Что ты скажешь о французской кампании?

Конрад подробно и честно рассказал все, что видел за четыре месяца пребывания во Франции, и обо всех боях, участие в которых принимал сам.

Отец молчал, обдумывая услышанное.

– Это единственная правильная война, которую Германия грамотно провела за последние пятьдесят лет, – подвел он итог. – Знаешь, Конрад, еще до Первой мировой у нас в генштабе находились офицеры и генералы, которые считали, что основной удар по Франции следует наносить не через Бельгию, а через Арденны! Да только кто их услышал?

Он подошел к карте.

– А ведь и школьнику понятно, – продолжил он, – что ключ ко всей Франции – Арденны. Сумей их преодолеть – и Франция упадет к твоим ногам, как спелое яблоко! Вот, – показывал он по карте. – Линия Мажино остается в стороне, открыты пути на юг, на запад, на Париж. Стратегическая инициатива захватывается нами с первых же часов вторжения, и французы всегда до полного своего поражения, будут запаздывать с ответными шагами. Рундштедт не пошел прямо на Париж, а ударил на север, в сторону Бельгии, Роммель пошел через Голландию, отвлек на себя часть сил – и вот вам результат! Все окончилось Дюнкерком, и в Париж мы вошли строевым шагом, как на параде, без всякого штурма и ненужных жертв среди мирного населения.

Он сел, раскурил трубку.

– С тех пор как я оказался ненужным новой власти, у меня мало источников информации. Кое-что рассказывают офицеры, приехавшие домой в отпуск, – барон кивнул в сторону сына. – Как ты сегодня. Но основную информацию приходится черпать из газет. С тех пор как твои лавочники пришли к власти, в Германии не стало нормальных газет, ни английских, ни французских, вот и приходится довольствоваться вашим официозом, в который я не позволяю Эльзе заворачивать продукты во избежание их порчи. Скажи, я правильно понимаю, что скоро будет еще одна война, и война эта будет на Востоке?

Конрад не стал рассказывать про школу доподготовки летчиков люфтваффе.

– Я думаю, все к этому идет. Нам необходимо жизненное пространство, – подтвердил он предположение отца.

– Жизненное пространство! – передразнил барон. – Мне лично вполне хватает того жизненного пространства, которое занимает этот дом, – барон стукнул каблуком в пол. – И на тебя этого жизненного пространства тоже хватит. И на жену твою, и на детей – моих внуков – на всех фон Гетцев этого жизненного пространства хватит.

– Мы должны думать обо всех немцах, – возразил Конрад.

– Мы? – переспросил барон. – «Мы» – слово никого ни к чему не обязывающее. Человек должен, человек обязан говорить «Я»! Ты какую должность сейчас занимаешь?

– Заместитель командира эскадрильи.

– И много людей у тебя в подчинении, если только это не военная тайна?

– Это военная тайна, но тебе скажу. Если брать вместе с обслуживающим персоналом, то около семисот.

Барон посмотрел на сына:

– Так и думай об этих семистах, а не обо всей Германии! Думай о конкретных своих подчиненных, а не об абстрактных немцах, с которыми ты даже не знаком. Если каждый будет думать о том, как сделать жизнь вокруг себя лучше уже сегодня, а не мечтать о том, как облагодетельствовать все человечество в будущем, то это человечество в конечном итоге избежит огромных человеческих жертв. И потом, – барон сделал паузу, для того чтобы затянуться и выпустить облако дыма. – Очень легко рассуждать о необходимости расширения жизненного пространства. Неважно, с партийной трибуны или в кругу друзей. Гораздо труднее это самое жизненное пространство завоевывать и расчищать! То есть методично и планомерно убивать всех тех несчастных, чья вина состоит только в том, что они родились на своей земле. Для того чтобы сотнями и тысячами убивать себе подобных, не испытывая при этом душевной боли, нужно либо быть озверелым садистом, либо иметь глубочайшую убежденность в необходимости убийства. Такую убежденность, которая освободила бы в будущем от ночных кошмаров, вызванных запоздалым раскаянием. Чтоб не терзала мысль о невинно убиенных. Согласись, палач не может испытывать угрызений совести, ведь он не убивает, он приводит приговор в исполнение, то есть вершит правосудие. Только кто вашему фюреру дал право решать, какому народу завтра жить, а какому исчезнуть с лица земли, уступив место арийцам?

– Но наш фюрер… Он обязан заботиться обо всех немцах.

– «Ваш» фюрер, – отрезал барон. – Ваш! Не мешай всех немцев с грязью. Я же говорил тебе, что легко рассуждать о необходимости убийства, сложнее самому взяться за это. И уж совсем нелегко вытаскивать трупы, превращенные в кровавое месиво, из-под руин и обломков после ваших бомбардировок. Кто-то же должен собирать и сжигать трупы? Кто-то же будет копаться в этом смердящем от разложения человеческом мясе?

Он посмотрел на Конрада.

– Ты представляешь, каким смрадом вы пропитаетесь, расчищая это самое жизненное пространство? У самого чистого из вас руки будут не по локоть – по плечи в крови.

– Послушай, отец, – Конрад повысил голос. – Тебе не нравится Гитлер. Хорошо, это твое личное дело. Он не нравится еще десятку твоих друзей-штабистов. Пусть так. В конце концов, это личное дело твоих друзей, принимать или не принимать идеалы национал-социализма. Но нельзя же огульно охаивать человека только за то, что в годы Первой мировой он был ефрейтором, а ты – капитаном!

– Я был майором.

– Тем более. Ты и твое поколение ослеплены кайзеровскими представлениями о жизни. Вы не в состоянии трезво оценивать события, которые происходят вокруг вас. Вы еще продолжаете отделять себя от остальной Германии сословными перегородками. Вы не хотите замечать того, что в тридцать третьем национал-социализм ликвидировал классовое государство в Германии, предоставив всем немцам равные права и гарантии. Посмотри, Гитлер обещал ликвидировать безработицу – и он ее ликвидировал. Гитлер обещал разорвать версальские соглашения – и он их разорвал. Сейчас у нас самая сильная армия в мире, вооруженная самым современным оружием, а семь лет назад не было никакой! Гитлер вернул Судеты, присоединил Австрию и сделал все это без единого выстрела! Он взял реванш у разбухшей от жира Франции! У той самой Франции, которая двадцать лет сосала немецкую кровь. Гитлеру удалось то, что со времен Бисмарка не удавалось никому. Он сплотил нацию, обеспечил кусок масла и мармелада на бутерброд для каждой немецкой семьи. Немецкий рабочий благодаря Гитлеру имеет ежегодный отпуск, а старики – пенсию. Любая семья, в которой есть хоть один работник, может позволить себе приобрести автомобиль. Каждый отдельно взятый немец почувствовал себя частью большого целого. Это большое целое называется Рейх, который основан нами и простоит тысячу лет. Слово «патриотизм» перестало быть ругательным, а слова «Германия», «немец» сегодня звучат гордо. Митинги, на которых выступает Гитлер, собирают десятки тысяч человек, и не все они – члены НСДАП. Попробуй прийти на этот митинг и объяснить немцам, что Гитлер – «ефрейтор, укравший генеральские сапоги», что он преступник, что он ведет нацию к пропасти. Эти «абстрактные немцы» тебя разорвут на мелкие кусочки, не дав договорить первое предложение. Тебе и твоему поколению нечего было предложить нации. Ваши лозунги устарели, а знамена обветшали. Вы не видели выхода для Германии и готовы были тащиться в шлейфе Версаля, радуясь любой косточке, упавшей со стола Антанты, не понимая всей унизительности такого положения вещей. Зато стоило появиться волевым и энергичным лидерам, поднявшим страну с колен, как вы тут же готовы забросать их камнями только за то, что они не сидели с вами за одной партой в академии.

Все то время, пока Конрад произносил свою отповедь, барон молча курил трубку, разглядывая носки своих туфель.

– Самое страшное в твоих словах то, что они – правда, – тихо произнес он, встал, походил взад-вперед по кабинету и остановился перед картой. – Я не политик, – повернулся он к сыну. – Я не умею говорить истеричных и зажигательных речей с трибуны на митингах. Однако служба в Генеральном штабе, что бы ты ни говорил про штабистов, расширяет кругозор и приучает мыслить аналитически, не боясь при этом оперировать большими категориями. Я попробую рассуждать с тобой как военный человек с военным человеком. Уже сейчас Германии объявили войну Англия и Франция. То, что французы разгромлены, не должно сбивать с толку. Долговязый де Голль на французские денежки, припрятанные в швейцарских банках, в Британии готовит солдат для десанта на материк. Кроме французов там еще окопались поляки с их так называемым «правительством в изгнании». Логично предположить, что все недобитые вами солдаты тех стран, на которые нападет Германия, рано или поздно окажутся по ту сторону пролива. Объявление войны Америкой – вопрос времени. Эти англосаксы поразительно дружны, когда дело касается безопасности их государств. Англоязычные народы предпочитают воевать друг с другом на бирже, а не на полях сражений. Вот здесь, – барон показал на карте, – находится линия Зигфрида. Англо-американо-французские войска могут разбить себе лоб, штурмуя эту линию обороны. Результат будет один: военное поражение на линии Зигфрида и политическое поражение от бессилия ее преодолеть. Измотав войска противника в обороне, вермахт вполне может перейти в контрнаступление, и тогда победа Рейха будет еще грандиознее, а поражение союзников станет сокрушительным, близким к катастрофе. Могут слететь их правительства. Войну на Западе Германия может вести хоть тысячу лет, но при одном условии, – барон передвинулся правее и ткнул пальцем в район Белоруссии. – При условии полного, абсолютного спокойствия на Востоке.

– Так фюрер и хочет обеспечить это спокойствие на наших восточных границах. Для этого и задумывается Восточная кампания.

– Я так и думал. Для того чтобы обеспечить нападение на Советы лучшим образом, он разделил со Сталиным Польшу, присоединил Судеты, заручился союзом с Румынией, Венгрией, Болгарией. Исторически так сложилось, что Германия не имеет общих границ с Россией. Поэтому, прежде чем нападать на нее, необходимо подготовить плацдарм. Названным странам и предстоит стать тем самым плацдармом, с которого Германия поведет свое наступление на Россию. Отсутствие общих границ между воюющими государствами влечет за собой один недостаток при подготовке наступательной операции. Такую подготовку невозможно скрыть. Я думаю, и Сталин, и его генеральный штаб правильно оценили последние территориальные приобретения Гитлера и заключенные им союзы. 1 сентября 1939 года, одновременно с первой сброшенной на Польшу немецкой бомбой, Советы стали готовиться к войне. И они располагали без малого двумя годами для подготовки. Советы готовы к войне!

– Но Сталин расстрелял лучших своих военачальников в тридцать седьмом.

– Кого это – «лучших»? Тухачевского? Он годился только на то, чтобы подавлять восстания плохо вооруженных крестьян в Тамбовской губернии. Стоило его назначить командующим армии вторжения в Польшу, как он был бит и бежал из-под Варшавы без оглядки до самого Киева. Не думаю, чтобы он с возрастом поумнел и научился воевать. Вдобавок он был скомпрометирован связями с германской разведкой. А кому и зачем нужен скомпрометированный маршал? На пенсию его не отправишь – слишком молодой, это может вызвать нездоровые разговоры. А доверять такому войска – опасно. Даже если он не повернет штыки против режима, то бездарно положит их на поле боя. Сталин нашел правильный выход. И остальные командиры их Красной армии, попавшие в застенки ОГПУ, в массе своей были под стать Тухачевскому. Бездарность продвигает бездарность и смертельно боится талантливых людей, на фоне которых их серость проявляется отчетливо и выпукло. Зато сейчас, сегодня, после массовой зачистки бездарей среди командного состава РККА, Сталин обладает армией, готовой выполнить любой его приказ, даже заведомо преступный. Русские генералы преданы Сталину по-собачьи. Во-первых, они смертельно боятся любого шевеления его уса, во-вторых, своим карьерным взлетом каждый из них обязан лично Сталину. Если Сталин прикажет, его армия, во главе с генералами, под развернутыми знаменами пойдет умирать за него миллионами!

– Красная Армия только и годна на то, чтобы умирать миллионами, – подтвердил Конрад. – Год назад, во время советско-финского конфликта, их маршалы Ворошилов и Тимошенко забросали линию Маннергейма трупами своих солдат. Я допускаю, что рядовые и младшие командиры Красной армии – отличные и храбрые солдаты, но их высший командный состав ни на что не годен. Их командование не нашло ничего лучше, чем начать военные действия зимой, при низких температурах и по шею в снегу. Большевики не умеют даже правильно выбрать время для начала кампании.

– Не забывай, что большевикам пришлось воевать в Карелии. А там не бывает «подходящего» времени. Зимой морозы и глубокий снег, а летом – гнус и болота. Местность в Карелии сильно пересеченная, много гранитных валунов, болот, озер, рек и речушек. Командованию Красной армии пришлось выбирать между плохим временем года и очень плохим. Поэтому они начали свою кампанию именно зимой.

– Возможно, это и так, отец, но твои рассуждения годятся только для домохозяек и прогнивших западных демократов. Я был в Испании. Я воевал в Польше и Франции. На моих глазах вермахт и люфтваффе росли и крепли, возникнув почти из ничего. Для того чтобы составить себе иное представление о предстоящей кампании и понять, что такое вермахт сегодня, нужно быть в колонне танков Рундштедта и Роммеля, которые разрезали французскую и английскую армии, как нож масло. Самые лучшие армии мира не продержались против вермахта и двух месяцев!

– А разве я спорю? – барон развел руками. – Я даже могу рассказать тебе, как вы проведете эту кампанию. Для чистоты наших расчетов примем исходные условия за идеальные. Пусть господа Браухич и Йодль считают танки и самолеты, мы будем исходить из того, что их достаточно для решения поставленных стратегических задач.

Как Арденны делят Французский театр военных действий на Север и Юг, так и Восточный театр военных действий делят почти напополам Пинские болота в Белоруссии. Это естественное препятствие, для наших танков, увы, непреодолимое. Необходимо определиться с направлением главного удара. На первый взгляд представляется перспективным нанесение его южнее Пинских болот с направлением на Киев, – отставной полковник говорил таким тоном, будто докладывал оперативную обстановку в генштабе. – И дальше, к устью Волги и на Кавказ. Таким образом, в наше распоряжение попадают богатые промышленные и сельскохозяйственные районы Украины, Белоруссии и Южной России, кроме того, мы отрезаем Сталина от бакинской нефти. Но недостаток такого решения, во-первых, в том, что значительно растягиваются коммуникации, на охрану которых потребуется задействовать большое количество боеспособных частей, во-вторых, русские, нависая с севера над нашим левым флангом, получают возможность после перегруппировки своих войск перейти в контрнаступление с угрозой окружения нашей группировки на Кавказе и Волге. Поэтому я считаю, что основной удар будет нанесен севернее Пинских болот по оси Брест – Минск – Смоленск – Москва. Одновременно следует нанести отвлекающий удар на второстепенном направлении по оси Киев – Ростов-на-Дону – Баку. Можно ударить по оси Вильно – Ревель – Ленинград. А можно и по этим двум направлениям одновременно – эти удары увенчаются успехом, потому что Сталин не будет знать, в каком месте наносится основной удар, а в каком – вспомогательный, и будет вынужден перебрасывать свои войска с одного участка фронта на другой, лишь бы заткнуть дыру. При этом он навсегда упускает стратегическую инициативу, а вермахт получает возможность при малейшей заминке на одном направлении форсировать наступление по двум другим. Используя преимущества первого удара и благодаря своей мощи, вермахт за несколько дней способен разгромить войска прикрытия, и он разгромит их, вне всякого сомнения. На проведение мобилизации и стабилизацию фронта противнику понадобится время. Минимум – месяц. Продвижение в глубь территории противника будет вестись со скоростью 50—70 километров в сутки и будет обусловлено степенью физической усталости войск и способностью танков продолжать движение. На этом этапе основным фактором, сдерживающим продвижение наших войск на Восток, будет наличие или недостаток горючего, так как боеспособных войск перед нашими частями не будет целый месяц. Через неделю после начала кампании нашими войсками будет захвачен Минск, через 15—20 дней – Смоленск. После взятия Смоленска необходимо будет сделать оперативную паузу для пополнения войск техникой и личным составом. Кроме того, необходимо будет дать отдых войскам перед решающим наступлением. Я доступно излагаю? – обратился он к сыну.

Конрад слушал, совершенно завороженный. Он и раньше уважал отца, ценил его знания и опыт, но считал их устаревшими и бесполезными. Со времен Первой мировой и техника, и тактика ведения боя, и вся стратегия изменились и ушли далеко вперед. Опыт сражений в Польше, Норвегии, Франции отчетливо это показал. Кроме того, стало ясно, что в целом мире есть только два десятка генералов, способных вести успешные боевые действия в новых условиях, и все они носят немецкую форму. Остальные армии мира не имели навыков ведения войны с применением крупных масс танков и авиации. Они вели такие войны только на штабных картах, неизменно одерживая на них победу, но при столкновении с вермахтом рассыпались за считанные часы. Конрад сам был в числе тех, кто успешно бил эти армии. А теперь отец, последний раз поднимавший в атаку свой батальон под Седаном в 1915 году и с 1933 года восемь лет находящийся не у дел, на своей карте так красочно и убедительно разворачивал картину еще не начавшейся войны, что Конрад мысленно представлял себе воронки от снарядов и бомб, дороги, забитые беженцами, скрежет танков, трупы неприятельских солдат и мерный топот немецких кованых сапог по чужой земле.

– Да-да, – вышел он из оцепенения. – Продолжай, пожалуйста.

– Продолжаю. Еще раз уточню, что условия мы изначально принимаем за идеальные. То есть мы не считаем ни танки, ни самолеты, ни солдат, а предполагаем, что их у нас всегда будет необходимое количество.

Барон вытряс пепел из трубки и стал набивать в нее новую порцию табака.

– Так вот, – продолжал он. – Эта пауза продлится неделю, самое большее – две. Гитлеру опасно упускать время. Пока наши войска восстанавливают силы, Сталин будет готовить полчища славян и монголов для создания щита на московском направлении. От Смоленска до Москвы около пятисот километров. Темп продвижения наших войск неизбежно упадет до 20—30 километров в сутки. Поэтому к операции по окружению Москвы Гитлер сможет приступить через три-четыре недели после начала наступления из Смоленска. Я полагаю, что двух недель для окружения Москвы и еще неделю на ее штурм будет достаточно, так как противник будет деморализован, управление войсками нарушено и русские не успеют организовать крепкую оборону своей столицы. Военная доктрина Советов – «бить врага на его территории и окончить войну малой кровью» – не согласуется со строительством долговременных оборонительных сооружений на своей собственной территории, поэтому инженерные сооружения русских будут легко преодолимы если не для танков, то для пехоты. Подводим итог. Через восемь – десять недель после начала кампании нашими войсками будут взяты Минск, Киев, Смоленск, Вильнюс, Ревель, Ростов-на-Дону и столица большевиков – Москва. Допускаю, что будут взяты Ленинград, Крым, Сталинград, Баку. Но можно ли это будет считать окончанием кампании и победой Гитлера на Востоке?

– А что еще? – удивился Конрад. – Армия противника разгромлена, сам он отброшен за Урал.

Барон сел на диван, снова не торопясь стал набивать табаком трубку. Конрад смотрел на отца, ожидая продолжения. Барон закурил, ароматный дым пополз по кабинету.

– Что вы намерены делать с захваченной территорией? – спросил он, показывая рукой на карту.

Конрад перевел взгляд вслед за рукой отца. Территория, которую предполагалось захватить, и в самом деле была огромна.

– На этих землях будут жить немецкие колонисты. Все солдаты, воевавшие на Востоке, получат в России поместья, а славяне будут на нас работать.

– Славяне? – переспросил отец.

– Славяне, – подтвердил Конрад.

– Работать на вас?

– Ну да.

Барон усмехнулся:

– Эти славяне не хотят работать даже на самих себя, неужели ты думаешь, что они будут работать на новых хозяев?

– Мы заставим их работать!

– Вот как? Это интересно. То есть вы предполагаете онемечить Россию и установить там новый, немецкий порядок?

– Конечно! Пройдет двадцать, пятьдесят, сто лет, и все забудут, что в России когда-то проживали славяне. Там будут жить только немцы, и это будет процветающий, цивилизованный, культурный край! – с жаром воскликнул Конрад.

– Ты в этом уверен? – с сомнением спросил барон.

– Так говорит наш фюрер.

– Господи! Конрад, откуда в тебе эта слепая вера в тот бред, который с трибун вещает ваш фюрер? Ты знаешь, что Россия не двадцать, не сто, а двести пятьдесят лет находилась под оккупацией монголов?

– Знаю, – утвердительно кивнул Конрад. – Я что-то читал об этом.

– Почему же тогда после двухсотпятидесятилетней оккупации государственным языком России не стал монгольский или татарский?

Конрад промолчал. Он не знал ответа на этот вопрос.

– Ты никогда не задумывался над тем, почему никому из монгольских мурз не пришло в голову завести себе поместье в России? Или еще проще – самому сесть князем в русском городе? Почему монголы предпочитали приезжать в Россию только за данью, причем старались это делать как можно реже? В конце концов они поручили русским князьям самим собирать дань и привозить ее в Орду.

– Я как-то не думал об этом.

– У русских есть хорошие писатели – Толстой и Достоевский. Прочти их, и ты поймешь, что русские – неуправляемая и непредсказуемая нация. Это только тебе и твоему Гитлеру кажется, что цивилизованная нация несет культуру варварам. Может, это и так в пределах Европы, но с русскими этот постулат не работает! Вчерашние немецкие солдаты, ставшие русскими помещиками, переженятся на русских девках и научатся пить самогон с русскими мужиками. Россия растворит их в себе, как кипяток растворяет сахар. Через пять лет помещичьей жизни они приучатся вставлять в разговоре: «У нас в России» или «У вас в Германии» и скорее сами выучат русский язык, чем научат немецкому языку русских.

– По-моему, ты рисуешь слишком мрачную картину, – возразил Конрад, хотя в нем самом шевельнулся червячок сомнения. – У нас в Германии, слава Богу, есть закон, разрешающий арийцам жениться только на арийках. Браки с неполноценными преследуются по закону. Поэтому немцам не грозит ассимиляция в России.

– Вот! – воскликнул барон, ткнув пальцем в сторону сына. – Вот оно! Ты сам сказал: «неполноценные». Чем же, по-твоему, славяне «неполноценные»? Тем, что пьют водку и не хотят работать?

– Этого разве мало?

– А может, им просто хорошо от этого? Их устраивает такая жизнь, и, в отличие от полноценных немцев, они не лезут в Европу, а пьют и блудят у себя дома. Негры тоже не любят работать, а любят валяться под пальмой. И им тоже хорошо. Так почему же тогда они неполноценные? Или у немцев выросло по три руки или по три глаза? Чем мы, немцы, отличаемся от славян, кроме того, что мы ходим в кирху, а они – на партсобрания? Впрочем, есть и немцы, торчащие на партсобраниях, и русские, посещающие церковь.

Конрад не нашел, что ответить на это. Цитаты из речей фюрера казались ему сейчас жалкими и неубедительными.

– Ну, это мы взяли идеальный вариант, – продолжил барон. – То есть такой, при котором вам удастся разбить Красную армию и установить свой порядок на захваченной территории. Ваши человеконенавистнические идеи оттолкнут от вас русский народ. Можно разрушить государство, но нельзя победить народ! – Он затянулся несколько раз, выпуская густые хлопья дыма. – Как только один человек решит поставить себя выше всех остальных, у этих «остальных» немедленно возникает вопрос: «Почему? По какому праву?!» Этот вопрос вскоре рождает протест, а протест рождает действие, направленное против выскочки. Наполеон захватил Москву. Разве это было окончанием его Русской кампании? Ничего подобного. В леса ушли десятки отрядов партизан и из лесов нападали на французов. Что же, этим мужикам русский царь или Кутузов приказал сжечь свои дома и идти партизанить?

– Партизан уничтожит СС, – отрезал Конрад.

– Это сколько же понадобится СС, чтобы сжечь двухсотмиллионный народ? Помилуй, есть все-таки предел человеческим возможностям. Кстати, пока твои СС будут уничтожать партизан, Сталин накопит силы за Уралом, и ответный удар его будет ужасен и беспощаден. Русские будут мстить, не щадя при этом ни своих, ни чужих. У немцев земля будет гореть под ногами. Вал славяно-монгольских орд сметет вас и понесет до Атлантики, как цунами. Наполеон из шестисот тысяч человек войска привел обратно едва тридцать. Как ты думаешь, сколько немцев вернется живыми из России?

– Что же теперь делать?

– Учить русский язык, – усмехнулся отец.

– Зачем? – не понял Конрад.

– В плену пригодится.

– Я два года прожил в России и сносно говорю по-русски. Правда, не все понимаю, особенно когда они говорят о матерях. Если перевести дословно, то все русские – родственники, причем каждый из них – отец другого.

XXVII

Надо ли говорить, с каким волнением Коля ждал ближайшего воскресенья? Терпение его истончалось с каждым оборотом часовой стрелки. Девяносто два часа, отделяющие его от момента свидания, никак не хотели заканчиваться! Он пытался занять себя работой, но все валилось из рук. Пытался проверить счета, но цифры плыли в голове, и Коля никак не мог понять их смысл. Тогда он выбегал из мастерской и шел в порт, оттуда в кофейню, где пытался развлечься болтовней. Собеседник из него выходил, правда, скверный. Погруженный в свои мечты о предстоящем свидании, Коля на все вопросы отвечал односложно, а чаще вообще невпопад. Словом, обнаружил все симптомы, указывающие на влюбленность средней тяжести.

К досаде своей, каждый раз, взглянув на часы, Коля обнаруживал, что прогулка до порта, от порта до кофейни и от кофейни обратно до мастерской заняла у него каких-то полтора часа! Это было невыносимо, ему казалось, что воскресенье уже не настанет никогда!

Дело было не в том, что он вплотную приблизился к выполнению порученного задания, не в том, что он, считай, одной ногой уже проник в эту самую злосчастную «Baltic Transit». Да, это, конечно, важно – выполнить задание командования. Для этого, собственно, он и был сюда направлен. В Москве ждали его сообщений о поставках руды, и Коля это понимал.

Но что значат командиры и их приказы, когда тут – любовь?!

Первое свидание в его жизни было главным, настолько важным и серьезным делом, что все остальное отодвигалось на третий план. Дожив до двадцати трех лет, Коля никогда по-настоящему не знал женщин. Ну, мордовки в деревне на танцах, понятное дело, не в счет. Там все по-другому. Поплясали под гармонь в кругу, попели частушек, часто матерных, но, в сущности, невинных, полузгали семечек. Но ни одна девчонка – Любка, Наташка или Танька – не волновала Колю. Чего зря волноваться, если они, почитай, вместе выросли и знают друг друга как облупленных?

А тут совсем другое.

Да и где ему было ухаживать за девушками? В военном училище? В карельских лесах? Не было у него времени на это. И самой возможности не было.

Стыдно, ой как стыдно было за всю свою неуклюжесть! Надо же было при всем честном народе облить совершенно постороннюю девушку! Но еще Коля подумал и о том, что если бы он ее не облил, то они бы не пошли к нему стирать блузку. Они бы вообще никогда не познакомились. «Стокгольм – большой город. Люди могут жить через дом и даже через двадцать лет не сумеют познакомиться», – все время вертелись в голове слова Анны. Анечки, как про себя стал ее звать Коля.

И вот наконец воскресенье.

Накануне Коля примерил и придирчиво осмотрел свой гардероб. На первое свидание нельзя прийти Растяпой и замухрышкой. Все должно «соответствовать». Форма, так сказать, должна соответствовать содержанию, то есть богатому Колиному внутреннему миру. Чтоб девушка взглянула и оценила, что перед ней человек серьезный и самостоятельный, а не фитюлька какая-нибудь. Словом, Коля решил держать фасон и предстать перед Анной во всем своем блеске и великолепии. Как ни крути, а встречают все-таки по одежке.

На Коле был великолепный шерстяной костюм тройка, на брюках которого он старательно навел такие стрелки, что обрезаться можно, а сами брюки заправил в начищенные до блеска новые сапоги. Для окончательного покорения девушки Коля использовал тяжелую артиллерию – белую рубашку апаш в ярко-красных петухах. Великолепный воротник простирался поверх пиджака почти до самых плеч. С галстуком, правда, неувязочка вышла: Коля заблаговременно приобрел дорогой, шелковый, но не смог его завязать. И никто из его работников не смог завязать правильный и красивый узел. Пришлось в ближайшей галантерейной лавке покупать галстук-селедку на резинке. Не идти же в костюме и без галстука. Несолидно.

Утром, умывшись и побрившись, Коля вылил на себя чуть не полфлакона одеколона и надел свой роскошный наряд, застегнул галстук, аккуратно расправил воротник поверх пиджака, осмотрел себя в зеркале и остался премного собой доволен. Одет модно, дорого и со вкусом. Видели бы его свои, деревенские, – поумирали бы от зависти. Определенно, в таком костюме можно смело идти на приступ любой девушки, хоть принцессы. Выходя из дома, он надел венец наряда, тирольскую охотничью шляпу с пером.

Самому себе Коля казался неотразимым и опытным обольстителем и сердцеедом, хотя на самом деле, надо признать честно, вырядился он, как попугай на ярмарке, и в делах амурных он был, увы, лопух лопухом.

– Боже мой, Тиму! – воскликнула Анна, когда они встретились. – Какой вы смешной! Это у вас в Суоми так ходят на свидания? Вам не хватает только лапландских варежек. Бедненький! Вы же запарились. Снимайте скорее ваш пиджак, а то вас хватит тепловой удар.

По случаю хорошей погоды на Анне было легкое платье с коротким рукавом и простые босоножки. Она весело рассмеялась. И от этого смеха, и еще больше оттого, что девушка совсем не оценила его шикарный наряд. Коля насупился и стал наблюдать, потупившись, за тем, какие замысловатые рисунки выписывает носок его сапога на тротуаре. Из-под пижонской шляпы ручьями за воротник стекал пот. Выглядел Коля в этот момент крайне глупо. Пригласил девушку на свидание, а сам на нее и не глядит, только ногой узоры чертит. Он больше не чувствовал себя таким же неотразимым, как двадцать минут назад, когда вышел из дома. В дорогом шерстяном костюме было невыносимо жарко. Шикарная рубашка-апаш вся промокла от пота, отчего ярко-красные петухи на ней сделались бордовыми. Пот струйками лился по спине и животу, скатываясь под брюками в сапоги. Того и гляди, сапоги начнут хлюпать при ходьбе. Чувствовал сейчас себя Коля глупо и неуютно.

Как видно, Анна была лучше воспитана. Она не стала продлевать неловкую ситуацию.

– Ну же, не стойте таким букой, – она взяла Колю под руку. – Куда мы с вами пойдем?

– Не знаю, – глупо обронил Коля. – А куда бы вам хотелось пойти?

Анна подумала несколько секунд.

– А пойдемте в синема?

– Пойдемте, – обрадовался Коля.

Все-таки куда-то идти было уже не так глупо, как стоять на месте и обливаться потом. Кроме того, движение в какое-то место придавало их прогулке некоторый смысл.

– Только прошу вас, снимите хотя бы пиджак. Мне вас так жалко.

В синематографе давали довоенную французскую комедию: богатые интерьеры, обворожительная главная героиня, уморительно-неуклюжий главный герой, веселая музыка и нелепые ситуации, в которые попадали герои картины. Но ничего этого Коля не видел. Он сидел, глядя на Анну. Близость девушки волновала его, и он был мысленно благодарен темноте зала. От волнения его бросало то в жар, то в озноб, и лицо его то пунцовело, то становилось бледным. Анна несколько раз перехватывала пылкий Колин взгляд, смущенно опускала глаза и советовала больше смотреть на экран. Но надо признать, что Колины чувства были ей приятны. Еще более приятны были Колина робость и неловкость, шедшая от желания сделать приятное ей.

После картины Коля, желая поразить Анну широтой размаха, пригласил ее в один из лучших и дорогих ресторанов. До сих пор Коля только однажды был в подобном заведении – том самом, в гостинице «Москва» вместе с Сарафановым, – но твердо помнил, что в хорошем ресторане должен быть фонтан, оркестр и официанты.

Ресторан, в который он пригласил Анну, как раз таким и оказался. С эстрадой, фонтаном, официантами в белых смокингах и накрахмаленными скатертями. Оставаясь в душе неискушенным провинциалом, Коля предоставил своей спутнице право выбора блюд и напитков и был весьма смущен, когда девушка попросила его заказать «на свой вкус». Коля держал в руках меню второй раз в жизни и решительно не понимал ничего из того, что там было написано. Постеснявшись спросить у любезного официанта, что тут с чем едят, и тем самым обнаружить перед девушкой свою полную беспомощность в изысканно-гастрономических вопросах, он стал тыкать в меню пальцем, заказывая блюда наугад. Он был обескуражен еще больше, когда через несколько минут официант расставил заказ на их столике. Он не знал, как есть спаржу! Он беспомощно ковырял вилкой панцирь огромного лобстера, опасливо глядя на его клешни! А ананас! Что с ним делать? Откусывать от него по очереди или как? Он отложил лобстера и стал потрошить ананас как обыкновенную кедровую шишку.

Пожалуй, самым удачным его заказом было красное вино тридцать восьмого года, полный бокал которого Коля выпил, желая избавиться от неловкости и смущения. И что же? Налив себе второй раз, он опрокинул бутылку на скатерть. По ней, такой белой и накрахмаленной, немедленно стало растекаться красно-бурое пятно. Анна, до того то и дело подносившая салфетку к губам, желая скрыть улыбку и не смущать кавалера еще больше, уже неприкрыто залилась звонким смехом, не сдерживая себя. Ей никогда не было так весело. Ее еще никто в жизни так не веселил, как этот забавный финский иммигрант. А Коле хотелось расплакаться от досады на самого себя. Он беспомощно смотрел на пятно, даже пытался посыпать его солью, но пришел официант и ловко переменил скатерть с таким видом, будто ничего не случилось, а поливать скатерти вином в обычае у посетителей.

Рассчитавшись за обед, к которому почти не притронулся, Коля предложил Анне пойти еще куда-нибудь, но та сказала, что на сегодня с нее впечатлений достаточно, и попросила проводить ее до дома. Взяв Колю под руку, она перевела разговор на какую-то постороннюю тему, и через пять минут ресторан был обоими благополучно забыт. Они договорились встретиться в следующее воскресенье. Девушка никак не могла отказать в свидании такому славному и смешному парню.

Их роман завязался.

Третье или четвертое свидание было испорчено знакомством с Юргеном – двоюродным братом Анны.

Воистину, провидение часто надевает маски на тех людей, которых ему угодно послать нам навстречу для нашей же пользы и вящей славы.

Юрген попался навстречу влюбленным во время их неспешной прогулки по городу. Несмотря на лихо заломленную шляпу и засунутые в карманы брюк руки, видно было, что у него неприятности и он сильно не в духе. Желая отыграться на ком-либо, Юрген присоединился к нашей паре. Поначалу он вел себя вызывающе и заносчиво, всякий раз, правда, забывая платить за себя по мелочам: за трамвайный билет, за мороженое или за кофе и пирожное в летнем кафе, в котором все трое присели отдохнуть. Коля, не желая обострять ситуацию, безропотно нес дополнительные расходы. Иногда все-таки приятно быть успешным предпринимателем, по крайней мере хоть в деньгах он не был стеснен.

Однако и Коле, и Анне, чем дальше, тем все отчетливее, становилось понятно, что Юрген не отвяжется и их свидание будет безнадежно отравлено его обществом. У тактичной Анны неожиданно нашлись неотложные дела, и она попросила проводить ее до дома.

Когда Анна уже скрылась в подъезде и Коля намеревался вежливо попрощаться с навязчивым Юргеном, тот взял его за пуговицу пиджака и заявил, что хочет поговорить с ним, как мужчина с мужчиной. От роду неробкому Коле сейчас до смерти не хотелось драться. Воспитанный в мордовской деревне, где редкие танцы не оканчивались рукопашной свалкой молодежи, он умел постоять за себя, но сейчас не видел смысла и не имел желания махать кулаками.

Однако он ошибся. Понимание «мужского разговора» у рожденного в глуши Коли и воспитанного на европейских ценностях Юргена было различным. Юрген смекнул, что ухажер его кузины Тиму Неминен сегодня при деньгах, и ему захотелось выпить на дармовщинку, поэтому он предложил продолжить серьезный разговор в ближайшей пивной.

Когда очи сели за столик, Юрген самым строгим тоном спросил Колю о серьезности его намерений в отношении кузины. Коля поспешил заверить, что намерения его предельно серьезные и кристально чистые. Пока официант расставлял на столе кружки и приборы, Юрген в пространных выражениях дал понять, какую роль он играет в судьбе своей кузины, причем с его слов выходило, что не его мать – тетка Анны – пригласила переехать бедную девушку из Норвегии в Стокгольм, и не его отец устраивал ее в хорошую фирму на хорошее место, а он сам, Юрген Великий, лично везде за нее похлопотал.

Коля, которому Анна уже успела поведать историю своего переезда и трудоустройства, пропустил эту хвастливую болтовню мимо ушей, отметив про себя, что Юрген работает клерком в той же «Baltic Transit».

Меж тем, по мере осушения пивных кружек, строгость и твердость Юргена потихоньку смягчались, будто растворяемые ячменным пенным напитком. После второй кружки Юрген, наклонившись к Коле, стал витиевато рассуждать о переменчивой Фортуне, о лошадиных бегах, о том, на каких лошадей следует ставить по субботам, а на каких – по воскресеньям, о преимуществе покера перед бриджем и как лучше всего незаметно передернуть карту, чтобы облапошить доверчивых партнеров. Затем он стал разглагольствовать о прочности и нерушимости семейных уз и родственных связей. После третьей кружки этот тип стал называть Колю зятем – «дорогой мой зять Тиму», – а после четвертой уже без обиняков попросил у будущего родственника взаймы денег, так как сегодня в пух проигрался на ипподроме.

Коля, хмелевший не так стремительно, потихоньку начинал понимать, что перед ним сидит пижон, хвастун, прожигатель жизни, мелкий шулер и неудачливый игрок на тотализаторе. Денег у такого не будет никогда, это Коля знал как коммерсант, потому что деньги в карманах подобных личностей не задерживаются. Однако Юрген работал в интересной фирме, на которую долго и безуспешно хотел проникнуть Коля. Просит этот урод всего-навсего денег, а пользу может принести немалую.

«Будущий зять» любезно ссудил «дорогому шурину» необходимую сумму и, в свою очередь, повел речь о том, что время сейчас тяжелое, для бизнеса совсем неподходящее, что конкуренты преследуют на каждом шагу, что одному управляться и в мастерской, и в порту нелегко, а ведь еще надо успевать проверять счета и вести расчеты с клиентами. Юрген немедленно подхватил кость, брошенную ему Колей, и заявил, что при его-то богатом управленческом опыте он, безусловно, окажет неоценимую помощь своему дорогому зятю и охотно разделит с ним бремя по управлению фирмой и ее капиталами.

Коля, уже опытный капиталист, про себя подумал, что к капиталам-то такого олуха подпускать и на пушечный выстрел не стоит – вмиг разорит, проклятый, – вслух же бурно обрадовался такому повороту событий, будто всю жизнь искал такого ценного компаньона. И тут же, не вставая с места, советский разведчик вывалил развесившему уши Юргену свою проблему.

Да, он, Тиму Неминен, имеет генеральный подряд на ремонт всех судовых радиостанций в порту Стокгольма, однако коварные конкуренты тоже не дремлют и наступают на пятки, уводя порой самых жирных клиентов из-под носа. Вот если бы знать точно, когда какое судно прибудет в порт, вот тогда бы они и утерли нос всем этим выскочкам. Юрген, разгоряченный пивными парами и открывающимися грандиозными перспективами, заверил, что для него это не вопрос и он легко поможет «своему дорогому зятю и компаньону».

И в самом деле, Юрген, подгоняемый жаждой скорой и легкой наживы, через четыре дня ввалился в мастерскую Тиму Неминена с пачкой исписанных листов бумаги. Это были скрупулезно и педантично выверенные списки договоров фрахта всех судов, приписанных к порту Стокгольма. Самый полный реестр! Причем, желая отсечь конкурентов от возможного «браконьерства» в порту, Юрген выписал не только фрахты «Baltic Transit», но и – черт знает как он это достал! – «SST»!

Теперь предприниматель Тиму Неминен мог планировать ремонтные работы в порту не вслепую, а наверняка, действуя на опережение конкурентов, а в распоряжение советской разведки через несколько дней попали бесценные сведения, для добычи которых старший лейтенант Осипов, извините, Саранцев, и был направлен в загранкомандировку.

Задание Головина было выполнено.

Расторопный Юрген незамедлительно получил свой первый гонорар – четыреста крон. Смешные деньги.

XXVIII

Отец оказался почти прав, и его совет едва не пригодился Конраду.

Начиналось все легко и празднично, как во Франции. Русские будто нарочно расположили свои аэродромы близко к границе, чтобы их удобнее было бомбить. «Юнкерсы» в щепки разнесли эти аэродромы, специально поставленные под удар, в первые же часы кампании. И снова господство в воздухе было завоевано легко и прочно. Уцелевшие после бомбежек самолеты русских сбивались «мессершмиттами», «сталинские соколы» горели и утыкались носами в землю. Через восемь дней после начала кампании на Востоке «Рихтгофен» перебазировался на аэродром под Львовом. Местные жители, еще два года назад бывшие гражданами Польши и успевшие за столь короткий срок претерпеть от большевиков, встречали немцев как освободителей, с хлебом-солью на вышитых рушниках. Они активно выдавали евреев и коммунистов, которых едва успевали вешать. Львов украсился виселицами. В начале июля 1941 года Конраду и его товарищам война на Востоке казалась увеселительной прогулкой. Пусть не такой приятной, как во Франции, но все солдаты и офицеры были уверены, что через месяц-другой они пройдутся по покоренной Москве. Самые расторопные добывали карты Украины и намечали деревни для своих будущих поместий.

Под Смоленском русские бросались в бой с особым ожесточением. Их самолеты горели, а летчики гибли десятками, но это не останавливало уцелевших, а, казалось, только прибавляло им сил и решимости. Русские шли на таран и в лобовую атаку, если имелась малейшая возможность это сделать. Пройдя без потерь польскую и французскую кампании, за два месяца сражений под Смоленском эскадрилья «Рихтгофен» потеряла шесть пилотов. У некоторых асов стали заметно сдавать нервы.

Да, у немцев опыта ведения воздушного боя было гораздо больше, чем у русских, и «мессершмитт» многократно превосходил по своим характеристикам русские И-16, И-153 и даже МиГ и ЛаГГ. Конрад сбивал русских так же, как сбивал до этого французов, поляков, испанских республиканцев. Но чем больше он сбивал русских, тем труднее становилось это делать. Уступая немцам в качестве техники и хуже владея ею, они превосходили их боевым духом, своим стремлением умереть, но захватить при этом с собой на тот свет хоть одного врага. Летное же мастерство русских росло день ото дня. Те их пилоты, которых не успевали сбить в первый месяц боев, уверенно становились на крыло и больше не представляли из себя легкую мишень, а, наоборот, сами превращались в искусных и жестоких охотников.

За смоленское сражение фон Гетц был награжден Рыцарским Железным крестом. В октябре ему было присвоено звание оберст-лейтенанта. Повышение в звании, разумеется, обрадовало Конрада, как и всякого военного, но кресту он рад не был. Слишком дорогой ценой он достался. Эти два месяца под Смоленском фон Гетц целыми днями находился в воздухе, совершая по восемь и больше боевых вылетов подряд. Под крыльями своего «мессершмитта» он видел поля сражений, заваленные трупами и разбитой техникой, видел, что натиск на Восток дается ценой большой крови и огромных потерь для обеих сторон. Нет, он не разочаровался в Гитлере и нацистах и по-прежнему считал, что нация находится на единственно верном пути. Но это было начало отрезвления после сладкого хмеля побед в Европе.

Русские, отчаянно бесстрашные в Смоленском сражении, под Москвой совсем осатанели. На вооружение к ним стали поступать во все больших количествах МиГи и ЛаГГи, и закалившиеся в трехмесячных боях советские летчики-истребители бросались в бой за свою столицу с мужеством обреченных. Птенцы оперились. У них стали отрастать стальные когти. В конце ноября фон Гетца сбили.

Это случилось в конце по-зимнему короткого дня. С утра они сопровождали бомбардировщики, потом прикрывали штурмовики. Не успели приземлиться, как служба оповещения сообщила, что со стороны русских идут штурмовики под прикрытием истребителей. Конраду уже приходилось иметь дело с русскими Ил-2. «Бетонный самолет» – так его прозвали в люфтваффе. Весь боекомплект в него всадишь, прежде чем собьешь. Поразительно живучая машина.

Механики еле успели долить топливо в баки, а оружейники за недостатком времени поменяли ленты только у пулеметов, как была дана команда «на взлет!». Пушка истребителя осталась почти без снарядов.

Решено было атаковать двумя группами – основной и прикрывающей. Основная атаковала штурмовики, а прикрывающая должна была связать боем истребители русских. Конрад вел вторую группу. Истребители русских от штурмовиков они «отклеили» быстро. Зашли от солнца, атаковали, завертелась карусель. Прежде чем расстрелять остатки боекомплекта, Конрад успел поджечь один ЛаГГ. Тот, качнув крыльями, уронил нос и устремился к земле. И тут сказалась усталость. Желая уйти от преследования, Конрад заложил вираж круче, чем следовало при данных обстоятельствах, и скорость резко упала. На какую-то долю секунды «мессершмитт» завис в воздухе, и тут же Конрад почувствовал острую боль в ноге. Пилот русского ЛаГГа поймал в прицел «мессершмитт» фон Гетца и прошил его длинной очередью из всех пулеметов. Из-под комбинезона потек ручеек крови. Пули прошли насквозь и задели кость. Во рту Конрада появился какой-то противный привкус, стала надвигаться неприятная слабость. Мотор несколько раз чихнул, заскрежетал, издал какой-то сиплый звук и заглох. Пропеллер вертелся теперь только от потока встречного воздуха, как флюгер. Самолет стал вворачиваться в штопор. Конрад сорвал фонарь остекления кабины и вывалился из падающего самолета.

Так как звено вылетало на перехват, а не на сопровождение, то бой происходил над территорией, занятой вермахтом. Конрад приземлился на парашюте уже почти без сознания от потери крови, пехотинцы подобрали его и немедленно отправили в госпиталь.

И все-таки ему повезло! Через несколько дней, пятого декабря, Красная армия перешла в контрнаступление под Москвой. Русские танки и пехота прорвали немецкую линию обороны и обрушили сокрушительный удар на измотанные и обескровленные германские войска. Наступление было настолько неожиданным и таким стремительным, что многие сослуживцы фон Гетца попали в плен. На перепаханном снарядами аэродроме варили кашу русские пехотинцы.

Немцы отступали, оставляя боевую технику, повозки, артиллерию, раненых и ослабевших.

* * *

Под Москвой немцев удалось на время остановить, но не разбить наголову. Война продлится еще три с половиной года. Слишком крепким был удар гитлеровцев и велика сила его инерции. Советское военно-политическое руководство оказалось неготовым к ведению воины в новых условиях. Более того, Буденному, Ворошилову, Тимошенко и Жукову как начальнику Генерального штаба не хватало военно-теоретической подготовки, не говоря уже об уровне общей культуры. Люди, оказавшиеся летом 1941 года во главе Красной армии, не имели опыта командования крупными войсковыми массами, представления об организации взаимодействия родов войск, об организации подвижной обороны. Их взгляды и предложенная ими военная доктрина – «бить врага на его территории и окончить войну малой кровью» – были устаревшими и не соответствовали требованиям современной вооруженной борьбы. И здесь я вынужден согласиться со Штейном. Невозможно вахмистра научить командовать армией. На какую угодно ступеньку его поставь, какими угодно звездами его обвешай, все равно от него будет заметно нести солдатским сортиром. Этот запах с годами не выветривается. Культура – она впитывается с пеленок, начинается с умения пользоваться ножом и вилкой и не сморкаться в скатерть. С возрастом культура поведения переходит в культуру мышления, то есть в способность мыслить, оперируя крупными категориями, отбрасывая ложные посылки и приходя к верным выводам и решениям.

И не надо валить все на Сталина. Один человек физически не в состоянии руководить государством и вникнуть во все вопросы, даже такие важные, как развертывание армий прикрытия. План развертывания составляет Генеральный штаб. 22 июня 1941 года им руководил Георгий Константинович Жуков, будущий маршал, четырежды Герой Советского Союза и кавалер двух орденов «Победа». Он полгода стоял во главе Генерального штаба до начала войны. Планы развертывания армий прикрытия были ему известны еще до его назначения на должность начальника Генерального штаба. Полгода – срок достаточный для того, чтобы внести в неверные планы свои коррективы или даже вовсе поменять их и расположить войска по-иному, так, чтобы они не попали под удар и не были смяты в первые же часы вторжения. Но историю пишут победители. Они же выдумывают объяснения и оправдания задним числом. Им же устанавливают памятники в Москве. На той самой лошади, на которой они принимали парад.

Я же события первых четырех месяцев Великой Отечественной войны назову КАТАСТРОФОЙ^.

В 1941 году под Киевом попало в окружение свыше шестисот тысяч солдат и офицеров! Под Вязьмой – свыше полумиллиона! Встречаются такие объяснения историков: «Да, они были окружены и погибли, но позволили выиграть время для организации обороны». Я продолжу эту мысль и спрошу: а сколько сил СС потребовалось для их конвоя и охраны? Лагерь, в котором находились двадцать тысяч советских военнопленных, поди, человек сто охраняли, вряд ли больше. Это отвлекало их от фронта.

Не слишком ли дорогая цена для выигрыша времени?! Не разумнее ли было выигрывать время до вторжения, когда имелась возможность в спокойной штабной обстановке проиграть все возможные сценарии развития событий? Ведь за это, собственно, отцы-командиры зарплату получали и привилегиями пользовались.

Армии прикрытия были будто нарочно расположены так, чтобы немцам было удобнее их разбить. В Львовском выступе было окружено и уничтожено двести пятьдесят тысяч самых боеспособных и хорошо вооруженных войск Красной армии. Первый стратегический эшелон Красной армии был сметен в первые же дни войны практически полностью. Пропадая десятками и сотнями тысяч, наши солдаты и командиры своими жизнями и страданиями искупали чужие просчеты и элементарную дурь и трусость. Всего за 1941 год безвозвратные потери Красной армии убитыми, искалеченными и пленными составили свыше трех с половиной миллионов человек. В немецком плену оказалось 2 400 000 человек. К февралю 1942 года более половины из них умерли от болезней и истощения. И дело здесь не в звериной жестокости немцев. У каждой нации свои негодяи и свои герои. Просто германский генштаб при подготовке вторжения в Советский Союз, рассчитывая потребное количество танков, самолетов, пушек и патронов, учел и возможное количество пленных красноармейцев. Сто двадцать тысяч человек, максимум – двести тысяч. Реальная цифра оказалась в двадцать раз больше. То есть советские генералы оказались глупее, чем рассчитывал немецкий Генеральный штаб даже в самых смелых своих прогнозах. В двадцать раз! Прокормить два с половиной миллиона «лишних ртов» германская экономика была не в состоянии.

Дневник: 85-й день войны

…англичане говорили по радио, что русская армия потерпела главное свое поражение в 37 г., ибо она потеряла своих командиров. В какой-то степени это видно сейчас. Мы, несомненно, очень страдаем из-за малой культурности наших командиров. Если у немцев костяк армии это командиры, прошедшие еще школу 1914—1918 гг., то у нас эти командиры были выбиты в гражданскую войну, новое поколение в 1937 г. и сейчас командует третье, конечно, мало подготовленное. Это, говорят, одна из причин тех неприятностей, которые мы испытываем в этой войне.

Как-то еще до войны какой-то комбриг читал доклад в Союзе писателей о падении Франции. Его спросили, что говорят немцы и о нашей армии. Он сказал, что ее основной недостаток, по их мнению, в отсутствии культурности, как и у всей страны. Сейчас это особенно заметно. У нас сверху донизу не хватает культуры. Даже в ЦК, с некоторыми отделами которого мне приходилось сталкиваться. Многие мои ученики по Институту «красной профессуры» занимают весьма большие посты. А уж я-то знаю, как мало они для них подготовлены в смысле знаний и просто человеческих данных.

Приходилось, конечно, унифицировать страну за счет отсечения самостоятельно мыслящей ее части. Это и мстит теперь за себя. Печальное противоречие это еще неизвестно как обернется.

XXIX

Если представить себе государственную систему Рейха как единый, по-немецки педантично и слаженно работающий механизм, то это будет в корне неверно. Несмотря на педантичность немцев и их любовь к порядку, государственное, политическое и военное управление Рейхом осуществлялось в значительной степени стихийно, под влиянием интересов различных ведомств и группировок, личных амбиций их руководителей, а также внезапных озарений самого фюрера.

Так, вермахт жил своей, обособленной от остальной Германии, жизнью. Законы Рейха не во всем распространялись на военнослужащих.

Люфтваффе, являясь частью армии, в 1935 году по распоряжению Гитлера были выведены в самостоятельный род войск и целиком и полностью подчинялись Герингу, «наци номер два», как его называли в печати. Геринг не только был генерал-губернатором Польши, не просто стоял ближе всех к Гитлеру, но и имел ряд дополнительных полномочий, значительно увеличивавших его влияние в промышленных и финансовых кругах Германии. Так, кроме того, что Геринг был уполномоченным по выполнению четырехлетнего плана, иными словами – ответственным за перевод промышленности Германии на военные рельсы, подготовку ее к войне и перевооружение вермахта, он возглавлял крупнейший в Рейхе концерн «Геринг», который успешно конкурировал с крупными частными компаниями.

СС, первоначально создававшиеся как охранные отряды, призванные обеспечивать порядок во время проведения нацистских мероприятий и охранять фюрера, претендовали на особое, привилегированное положение в немецком обществе и германском государстве. После того как Гиммлеру была переподчинена вся полиция Германии и оккупированных стран, превалирующее положение СС в Рейхе стало очевидным и бесспорным. Свою хозяйственную деятельность эта милая организация осуществляла посредством принудительного труда заключенных концлагерей. К примеру, три четверти производства минеральной воды приходилось на долю СС. Эта структура занимала ведущее положение по производству мебели, стремилась проникнуть во все сферы жизни немецкого общества.

Перед самой войной образовался «Кружок друзей рейхсфюрера», куда входили влиятельные политические и финансовые деятели и даже коронованные особы. Быть членом этого кружка стало весьма престижно. Им выдавалась эсэсовская форма и присваивался чин эренфюрера СС – то есть почетного фюрера СС, который приравнивался к армейскому генерал-лейтенанту. Через своих «друзей» рейхсфюрер имел возможность оказывать влияние на решение многих вопросов, как в самой Германии, так и за рубежом. Не все эренфюреры являлись гражданами Германии, некоторые были иностранцами и даже членами правительств своих стран!

Основным же рычагом власти по-прежнему оставалась партия – НСДАП. Всякое карьерное продвижение было обусловлено принадлежностью к НСДАП и тем местом, которое тот или иной чиновник в ней занимал. Скажем, члены партии, вступившие в НСДАП до 1933 года, пользовались многими привилегиями. Военные, эсэсовцы и полицейские, чей партийный стаж начинался до прихода Гитлера к власти, носили на правом рукаве мундира серебряный галун «старого борца». Их нельзя было отправить в отставку или просто наложить дисциплинарное взыскание в обычном порядке. НСДАП имела свои отделения не просто на каждом предприятии и учреждении, не только в каждом селе, городе или районе, а в каждом квартале! Руководитель такой первичной партийной организации так и назывался – блокфюрер, он нес ответственность за все происходящее в квартале. К нему шли обыватели с повседневными жалобами и просьбами, поэтому блокфюрер досконально знал обстановку на вверенной ему территории и регулярно докладывал ее «наверх».

Обособленно стоял «Трудовой фронт» Роберта Лея, в который входило свыше сорока миллионов (!!!) членов. Этот фронт в тоталитарном государстве заменил собой профсоюзы. Именно Лей, при поддержке фюрера, заставил предпринимателей, крупных промышленников и банкиров раскошелиться на социальные нужды. До возникновения Трудового фронта ни в Германии, ни во всем мире никто никогда никому не платил пенсии. Состарившихся родителей содержали трудоспособные дети, а если таковых не оказывалось, то хоть в богадельню, хоть в петлю. Оплачиваемых отпусков тоже нигде в мире не было. Именно благодаря Лею немецкие рабочие получили пусть короткий, восьмидневный, но оплачиваемый отпуск, который они могли провести на построенном на деньги Трудового фронта комфортабельном корабле «Вильгельм Густлов», во время войны потопленном легендарным советским подводником Александром Маринеско.

Вопрос социального обеспечения был одним из главнейших для Гитлера. Ни за что, ни при каких обстоятельствах, даже в ущерб насущным и жизненно необходимым задачам, Гитлер не хотел идти на снижение уровня жизни немцев. Тот пакет льгот, доплат и компенсаций, который получил каждый немец с приходом Гитлера к власти, мог изменяться только в сторону увеличения. Простой пример: к 1944 году, на пятом году войны, которую Германия вела со всем миром, выпуск товаров народного потребления в Рейхе упал всего на три процента по сравнению с довоенным 1939 годом. Помимо облегчения жизни простых граждан, социальная политика, проводимая Гитлером через Роберта Лея, имела грандиозный пропагандистский эффект и придавала небывалую популярность режиму!

Все высшие политические, экономические, военные и полицейские руководители Рейха – Гиммлер, Геринг, Геббельс, Лей, Розенберг, Риббентроп, Гейдрих, Шпеер, Йодль, Браухич, Функ – жестоко конкурировали между собой за влияние на фюрера, вылезая из кожи в своем желании показать Гитлеру, что именно его ведомство дает наибольший вклад в общее дело.

В октябре 1941 года стало ясно, что план блицкрига на Восточном фронте провалился. К ведению боевых действий в условиях русской зимы вермахт готов не был, с первым снегом его наступательная способность была парализована. Стало понятно, что максимум, на что способны войска в предстоящие зимние месяцы, так это закрепиться на достигнутых рубежах до наступления весны.

В ноябре сорок первого имперский министр вооружений и снаряжения Фриц Тодт в своей беседе с Гитлером обозначил положение Германии как безвыходное и призвал начать переговоры с СССР. Гитлер сдержанно посоветовал Тодту не вмешиваться в политические вопросы.

Гитлер высоко ценил Тодта как старого партийца и высококлассного специалиста. Безусловно, Фриц Тодт был умнейшим и талантливейшим правительственным чиновником того времени. При подготовке к войне Тодт со своими пятьюдесятью сотрудниками сумел оттеснить пятитысячный бюрократический аппарат Геринга. Сторонник рыночной экономики, Тодт сумел наладить работу с мелкими и средними производителями, нацеливая на единый результат усилия тысяч людей, незнакомых между собой. Он сумел стимулировать подъем производства боеприпасов и вооружения в самой Германии и в оккупированных ею странах и, кроме доверия Гитлера, пользовался огромным уважением и влиянием в промышленных кругах. Благодаря методам управления и схеме взаимодействия между заказчиками и производителями, разработанным и примененным Тодтом, производство вооружений всех видов с 1940 по 1944 год выросло почти в пять раз! Тодт лучше всех знал, что для войны с Советским Союзом боеприпасов было произведено и приготовлено на три месяца ведения войны, в полном соответствии с заявкой генштаба. План «Барбаросса» гарантировал победу над СССР через восемь – двенадцать недель, вот ведомство Тодта и обеспечило вермахт, флот и люфтваффе своей продукцией именно на этот срок. Тодт знал также, что только экспортные поставки вооружений и боеприпасов США равны всему военному производству Рейха, а их общее соотношение составляло пять к одному! Тодту представлялось невозможным и дальше вести войну на два фронта в таких условиях.

8 февраля 1942 года имперский министр Фриц Тодт погиб в авиакатастрофе.

Содержание этой беседы Гитлеру не удалось сохранить в пределах своего кабинета. В Имперской канцелярии, где «все было секрет и ничего не тайна», заинтересованные лица имели своих людей из числа адъютантов, секретарей, стенографисток и иной штабной обслуги, которые незамедлительно и небескорыстно информировали своих негласных патронов обо всех значительных событиях, происходящих в Имперской канцелярии. Получив от своих осведомителей сообщение о содержании беседы Гитлера и Тодта, «заинтересованные лица» сделали для себя три следующих вывода.

1. Грамотный и компетентный Тодт, несмотря на явные успехи вермахта в России, считает эту войну проигранной. А Тодт не был паникером.

2. Импульсивный Гитлер после беседы не снял Тодта со своего поста. Он даже не наорал на него, а спокойно посоветовал не соваться в вопросы, выходящие за пределы его компетенции.

3. Переговоры с СССР возможны в принципе. В принципе возможны и иные, невоенные варианты завершения кампании на Востоке.

После трагической гибели Тодта вся гитлеровская верхушка укрепилась в своих умозаключениях, сделанных тремя месяцами ранее. Это еще не было предательством, но некоторые высшие руководители Рейха, обладающие реальной властью и выходами на зарубежных политиков и дипломатов, начали всерьез задумываться об альтернативном сценарии окончания войны. Перемены настроения Гитлера были известны. Могло случиться так, что в один из дней неожиданно для всех фюрер высказал бы мысль о том, что пора замиряться с Англией.

Или с Россией.

Или с обеими.

Тот человек, который, реализуя это пожелание Гитлера, опередив остальных, усадил бы его за стол переговоров с Черчиллем и Сталиным или стал бы их вести сам от лица фюрера и Рейха, мог бы взлететь очень и очень высоко. Помимо благодарности Гитлера за помощь в решении неразрешимой проблемы этот человек в глазах всего мира получил бы статус миротворца. А это влекло за собой головокружительные перспективы.

22 ноября (1941 г. – авт.)

В узком кругу фюрер говорит о том, что его занимает в течение многих месяцев… Сложившаяся обстановка заставляет его принимать решения, но в них он, к сожалению, не свободен. Он зависит от партии, «старых бойцов», государства и, наконец, от вермахта. В результате оказывается, что цели похода не достигнуты.

С другой стороны, немецкие успехи не остаются без последствий для престижа в мировой политике. Все войны зависят не от человеческих, а от экономических причин. Без торговцев еще не выигрывалась ни одна война. Торговцы определяют производство пушек, танков, боеприпасов. Он должен создать такой немецкий военный потенциал, который заставит противника выдохнуться. Именно так приходится вести войну на Востоке. Лишить противники преимущества – вот условие победы.

Из дневника Герхарда Энгеля,

военного адъютанта Гитлера

Дневник: 27 августа 1941 г.

Все же ясно, что какие бы удачи ни достались Гитлеру в ближайшие дни, если он сломит сопротивление наших войск, все равно ему не избежать зимней кампании, а она для него губительна. 1942 год – против него, за него – был лишь 41-й. Представляю себе состояние духа этого человека, который был близок к господству над всем миром и который чувствует, что к нему приближается Святая Елена. Он первый понял, что мир теперь может быть единым, и первый понял, что может дать современная техника в войне. Но он не рассчитал силу своего первого июньского удара. Вернее, он правильно учел способности русских генералов, но не принял во внимание русского человека. И безымянные Ванька и Петька, эта тестообразная масса поглотила мощь его удара, и он потерял время, а в нем было все. Вряд ли можно найти другого политика, в голове которого должно было уместиться столько сложнейших и разнообразнейших проблем, как у него сейчас. Он должен думать всем миром, пространствами и массами. Рузвельту, Черчиллю, даже Сталину приходится сейчас оперировать меньшими массивами, и решив в своей высшей математике то, что было нужно, он просчитался в арифметике! В современном материалистическом мире воля одного человека получает почти мистическое значение. Победа над Гитлером не даст, однако, разрешения накопившимся противоречиям. Устоит ли наша цивилизация в грядущих страшных столкновениях, которые уже намечаются?

XXX

22 июня 1941 года в жизни Вальтера Шелленберга, да-да, того самого, под чьим ч