/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy, sf_history / Series: Грани

Другая Грань. Часть 2. Дети Вейтары

Алексей Шепелёв


Алексей Шепелёв, Макс Отто Люгер, Валерич

Другая Грань.

Часть вторая. Дети Вейтары

Пролог.

Такие долины жители гор называют «цирками»: высокие скалы с трех сторон охватывают низину, защищая её как от ветров и других погодных напастей, так и от излишне любопытных глаз. Попасть в неё со стороны хребта тому, кто лишен крыльев очень тяжело: склоны не просто круты, но зачастую отвесны, а порой на них образуются карнизы, выдающиеся в пустоту на несколько локтей. Не говоря уж о том, что на скалы нужно взбираться по другую сторону хребта, что само по себе очень сложная задача. Легче, конечно, войти в эту долину через горловину, но ведет она вовсе не в предгорья, а в седловину между двумя хребтами. До края горного кряжа от этого места несколько десятков сухопутных лин по прямой линии, а как причудливо изгибаются пути в горной стране, и скольким линам на равнине равна всего одна в горах — знает каждый, кто хоть раз побывал хотя бы в предгорьях.

Тех четверых, кто в этот вечер собрался на опушке расположенной в долине пихтовой рощи, её труднодоступность только радовала: у каждого из них были очень серьезные основания отгородится от обитаемых земель.

— Итак, Скай в плену, — подвел итог первой части разговора черный дракон.

Говорят, в давние времена драконы умели наводить вокруг себя магический ужас. После Катастрофы они лишились этой способности, и всё же враги этого дракона должны были чувствовать себя при его виде очень нехорошо. Черный как смоль, раза в полтора больше обычных драконьих размеров, он мог бы быть воплощением того ужаса перед драконами, что сохранили легенды и сказки. И в то же время он был невероятно красив, какой-то особенной, чудовищной красотой. Крупные аспидно-черные чешуйки (на спине — размером с добрую тарелку) поблескивали в свете Ралиоса. Крылья сложены вдоль туловища. Длинная мощная шея лежала на земле, дракон лишь немного приподнял увенчанную длинными прямыми рогами голову — так, чтобы его крупные черные глаза с вертикальными зрачками оказались примерно на одном уровне с глазами его собеседников.

— Это совершенно точно, — ответил сидящий напротив дракона пожилой мужчина в балахоне зеленого цвета. Длинные седые волосы ниспадали ему на плечи. Голубые глаза смотрели на собеседника без тени страха, но с почтением, как смотрит опытный мастер на того, кто превзошел его в мастерстве.

— Но его не убили, — продолжал дракон.

— Ты прав, Дак, его не убили. Он продан в гладиаторскую школу Ксантия, лучшую из школ Толы. Надо полагать, скоро его бросят на Арену.

— Могу себе представить бешенство Ская, — включилась в разговор третья собеседница.

Драконесса уступала черному Даку размерами чуть ли не вдвое, и принадлежала к другому виду Крылатых. Фиолетовая чешуя не просто блестела на свету, нет, она мерцала и переливалась, ибо была прозрачной, словно дымчатое стекло или драгоценный камень. Вдоль шеи, в отличие от черного дракона, не змеился сплошной гребень, а шла лишь цепочка небольших костяных образований, похожих то ли на большой зуб, то ли на маленький рог. Небольшие гребешки возвышались лишь над ушами, а рогов не было вообще. Зато большие шипы вырастали из плеч её передних лап, менее крепких и массивных, но намного более длинных, чем у черного сородича. Она так же возлежала на земле, чуть приподняв голову, и о том, что это драконесса, а не дракон было понятно только по её удивительно мелодичному голосу.

— К сожалению, Ланта, это может себе представить каждый, кто хоть однажды встречался со Скаем Синим, — вздохнул человек.

— Теокл прав, — согласился Дак. — Ненависть Ская к людям была больше его мудрости, когда он был свободен, боюсь, что после потери свободы, ненависть превзойдет и его ум.

— Надеюсь, что он не совершит глупость, которая будет стоить ему жизни, — продолжила Ланта.

— Если бы это зависело от него, то я бы не поставил на благополучный исход и марета против ауреуса, — заявил Теокл. — Но ланиста этой школы — человек здравомыслящий и не хочет терпеть огромные убытки из-за сумасбродства Ская. Диктатор сидит в отдельном дворе закованный в железные цепи. Вырваться из них у него нет никакой возможности. Для ухода за ним ланиста нанял мага с парой големов.

Драконесса негромко рыкнула, из пасти вырвался длинный и гибкий язык, раздвоенный на конце наподобие столовой вилки.

— Не люблю големов, — пояснила она.

— А кто их любит? — философски заметил Дак. — Разве можно любить бесчувственное существо, не способное проявлять никаких эмоций? Но не будем отвлекаться. Теокл, ты хотел только рассказать нам о печальной судьбе Ская? Или…

— Или. Я считаю, что мы должны попытаться его освободить.

— Это опасно.

Человек грустно улыбнулся.

— Разумеется. Если бы было достаточно войти во двор школы и снять с него цепи — мы бы тут не сидели и не обсуждали бы этот вопрос.

— И тебя не смущает этот риск?

— Иссон учит помогать тем, кто нуждается в помощи. Легко помогать тогда, когда помощь не требует от тебя никаких усилий и не приводит ни к каким неприятностям. Но и в том случае, если помогать опасно, Иссон учит думать о том, кто нуждается в поддержке, а не о себе.

Дак как-то замедленно моргнул.

— Разговаривая с изонистами, я всё чаще спрашиваю себя: что бы сказал об этом сам Изон. Не бог Иссон, а тот Изон, которого я знал.

— Я убежден, что человек Изон и бог Иссон смотрят на вещи одинаково.

— Как знать, Теокл, как знать. Подумай, что движет тобой, когда ты настаиваешь на попытке спасти Ская? Точно ли желание помочь попавшему в беду? А, может быть, это желание прославить своего бога и его верного слугу? Очень легко убедить себя принять второе за первое, а цена такого самообмана самая высокая: жизнь. Может даже — не одна жизнь.

Человек смотрел в глаза дракона, не отводя взгляда.

— Я благодарю тебя, мудрый Дак, что ты напомнил мне об этой опасности. И отвечаю тебе без всякой лжи: мною движет единственное желание — помочь попавшему в оковы Скаю. Вольных драконов осталось совсем мало, ты знаешь это не хуже меня. Потеря даже одного из них — это не только трагедия несчастного, но и беда для всей стаи: еще немного и ваше число сократится настолько, что драконы будут обречены на вымирание. Ради него и ради всех вас надо попытаться спасти пленника.

Что же касается прославления моего бога, то ему нет нужды в таком прославлении. Гибель верных не усиливает веру, а только подрывает её. Если завтра все мы погибнем во имя Иссона, то кто послезавтра расскажет о нём вопрошающим? Наш бог присоединится к сомну мертвых богов, когда-то почитаемых в этих землях, но о которых теперь остались лишь полузабытые предания, такие, что никому никогда не узнать, что там правда и что — ложь. Разве этого хотят его последователи?

И уж совсем не интересует меня собственная слава: всё, что я делаю, я делаю только во славу моего бога. Так что, говорю тебе правду и да будет Иссон свидетелем моих слов: всё, что я намерен сделать для освобождения Ская, делается во исполнения заветов Иссона и ради помощи нуждающимся в ней.

Ровный и торжественный голос Теокла смолк. Заговорил Дак, в его голосе слышалась усталость.

— Что ж, да будет так, как ты сказал, Теокл. Послушаем теперь, что скажет наш молчаливый друг.

Три головы повернулись в сторону четвертого участника беседы, до этого не проронившего ни слова. Три пары глаз внимательно уставились на зеленокожего верзилу, сочетавшего в своем облике черты орка и огра. Это сочетание не было случайным: Олх по прозвищу Скаут родился от смешенного брака огра и орчихи (как шутили в лесу "Мышь копной не задавишь"), унаследовал от отца силу и выносливость, а от матери — умение прятаться где угодно и терпение, и теперь считался в вольном поселении лучшим разведчиком. Эльф мог превзойти его в лесу, полурослик — в полях и лугах, гном — в горах, но на длинном маршруте, включающем в себя и то, и другое, и третье Скаут был вне конкуренции.

— Я не мудрец, друзья мои, я мыслю сегодняшним днём, — немного виновато произнес Олх. — Я думаю, что у каждого есть своя правда, по которой он и живет. И вот моя правда заставляет меня пойти и попытаться вызволить Ская. Если я этого не сделаю, то до конца своих дней буду терзаться тем, что бросил его в беде.

— Кого ты хочешь взять с собой? — поинтересовался Дак.

— Теокла, Барасу, Глида, Реша, Соти и Льют. Больше никто не нужен.

— Плохой выбор…

— Почему?

— Подумай о Теке и Эстрели. Кто позаботится о них, если они потеряют сразу и отца, и мать?

— Лес позаботится. Но, думаю, нужды в этом не будет. Мы отправляемся в Толу не для того, чтобы погибнуть. Мы идем туда спасти попавшего в беду товарища. Если выяснится, что это невозможно, то мы вернемся назад. Покупать жизнь Ская ценой наших жизней мы не станем.

Дак согласно кивнул. Слова у Скаута не расходились с делом, да и здравомыслием он был не обделен. И всё же дракон не расставался со своими опасениями:

— Мне не по душе эта затея. Я боюсь, что, пытаясь освободить Ская, вы перейдете ту грань, когда риск становится неоправданным. Это может стоить многих жизней. Да, правда, что вольные драконы вымирают, но подумайте о том, каково будет нам выжить, зная, что наша жизнь обеспечена кровью других народов? Можете ли вы представить себе, как тяжело принимать такие жертвы? Ведь за них невозможно отблагодарить.

— Возможно, — не согласился Олх.

— И каким же образом?

— Сделать так, чтобы эта жертва не осталась напрасной. Я повторю, мы идем туда не умирать, а спасать товарища. Но если кто-то из нас погибнет — бывает всякое, всё же мы не в лес по орехи отправляемся, так вот, если кто-то из нас погибнет, то нужно сделать так, чтобы дело, ради которого он отдал жизнь, было исполнено. Это и будет той самой благодарностью.

— Внушить Скаю мысль о том, что у Крылатых есть долг перед бескрылыми обитателями Вейтары будет не легче, чем вытащить его из плена, — вздохнула Ланта.

— Ты права. Но я обещаю сделать всё возможное, чтобы он понял это. Мне горько это говорить, но мы, драконы, сами виноваты, что Скай стал тем, кем он стал. Мы молчаливо мирились с его ненавистью к людям, стараясь представить её как любовь к драконам, желание защитить их. Как же надо лгать самому себе, чтобы выдавать ненависть за любовь…

— Стоит ли сейчас говорить об этом, Дак? — осторожно спросил Теокл.

— Именно сейчас об и стоит говорить. Я не желал быть диктатором, потому что считал, что познающему не следует вступать на путь властителя, а знания всегда манили меня сильнее, чем сколь угодно большая власть. Я уходил от жизни, чтобы суета не мешала моим размышлениям. А получилось, что я сам загнал себя в ловушку: стремясь к вершинам, я оторвался от основ, на которых должна стоять любая мудрость. Мы все — дети одной матери: нашей Вейтары. Люди забыли об этом — и для нелюдей жизнь превратилась в кошмар. Но если об этом забудут драконы — кошмар не будет ни меньше, ни легче. Я обещаю вам, что если Скай обретет свободу, то драконы не позволят ему обижать кого бы то ни было только за то, что они родились без чешуи и крыльев.

— Мы ни о чем не просили, Дак.

— Конечно, нет. Вы только разбудили нашу совесть, принявшую за действительность свой кошмарный сон.

— Сколько же времени я ждала от тебя этих слов, — с горечью произнесла Ланта.

— Ты была права, моя девочка. Ты всегда была права. Прости, что я заставил тебя ждать так долго.

— Это вы обсудите попозже, без нас, — с грубоватой прямотой заявил полуорк. — Сейчас мне бы хотелось узнать, поможете ли вы моей команде добраться поближе к Толе?

— Конечно, да. Мы готовы перенести вас к предгорьям хоть сегодня ночью.

— В таком случае, мы встретимся на этом же месте на закате. Время не ждёт!

Глава 1

В которой Серёжка умудряется найти себе друга.

Заблудиться можно в ней ровно в пять минут,

Но она полна друзей — и тебя найдут.

Приласкают, ободрят, скажут: "Не робей!.."

Звёзды красные горят по ночам над ней!

Вот она какая — Большая, пребольшая,

Приветлива со всеми, Во всех сердцах жива, —

Любимая, родная Красавица Москва!

В.Лифшиц

— Извините, что мы к вам обращаемся. Сами мы не местные, из Молдавии приехали, проездом.

— Да, я Вас слушаю.

И доброжелательная улыбка.

— Вот, хотел сыну зоопарк показать, а что-то никак не сориентируюсь.

— Да что Вы, вот же он, зоопарк. Вон ворота.

— Ой, и правда. Извините, пожалуйста…

— Ну что Вы, бывает.

И поспешил по своим делам.

Всё же москвичи — немного странные люди. Вечно куда-то торопятся, а куда — сами толком не знают. Поэтому-то и похож город на большой развороченный муравейник.

— Серёжка, не зевай. Хотел в зоопарк — так идём.

— Пап, а в этом доме тоже люди живут?

Серёжке всё интересно. Москва совсем необычная, ничуть не похожая ни на Тирасполь, ни на Кишинёв. Сколько памятников. Какие шикарные вокзалы. А метро? А дома? Это не дома, это настоящие дворцы.

Мальчик с восхищением разглядывал высотку — от пандуса до шпиля и размышлял о том, как было бы здорово пожить в таком доме.

— Конечно — люди. А кто же ещё?

Серёжка подумал, что это наверняка какие-то особенные люди. Очень уважаемые, очень заслуженные. Ветераны Великой Отечественной войны, космонавты, хоккеисты…

— Давай, пошли. А то времени мало, — поторопил отец.

Времени у них действительно мало: поезд в Куйбышев уходил в восемь вечера. Там, в Куйбышеве, жила мамина двоюродная сестра, тётя Галя. К ней, отдыхать на целый месяц, отец и вёз сейчас мальчишку. Специально взял билеты через Москву, чтобы показать город. Обратно придётся ехать уже напрямик, через Харьков.

— Ой, пап, а я знаю эти ворота. Через них дяденька в фильме лазил.

— Какой дяденька?

— Ну, там такой фильм был… Где лев сокровище сторожил.

— Действительно, — папа, наконец, вспомнил, о каком фильме идёт речь. — Верно, эти ворота и снимали.

— Пап, а лев там будет?

— Обязательно будет: какой же зоопарк безо льва.

— А тигр?

— И тигр.

— А пингвин?

— Серёжка, не строчи, как пулемёт, сто слов в минуту. Помолчи чуть-чуть. Сейчас дойдем — и всё увидишь.

Но как можно помолчать, когда вокруг столько интересного?

— Пап, а почему здесь улица камнями выложена?

— Для красоты. Когда-то все улицы так мостили булыжником. Поэтому и называется — "мостовая".

— А почему не асфальтом?

— Потому что не умели асфальтом. Так, внимательно: переходим улицу.

Серёжка важно кивнул. Переход улицы в Москве — это серьезное дело, тут машин — видимо-невидимо. Идти надо только на зеленый сигнал светофора. И сначала посмотреть налево, а, дойдя до середины, — направо.

У билетных касс никакой очереди. Купили билеты, тут же отдали их контролёру и прошли в ворота. А за воротами Серёжка просто остолбенел: глаза разбежались. Прямо перед ним раскинулся большой пруд, в котором плавали настоящие лебеди — и белые, и чёрные. Справа вдоль аллеи стояли большие клетки, из которых доносилось разноголосое чирикание.

— Так, а ну-ка, прочти, что написано на этой табличке, — вывел его из задумчивости голос отца.

Серёжка улыбнулся снисходительной улыбкой взрослого человека. Букварь они прошли ещё к Новому Году, и по чтению у него — твердая пятерка.

— Лев. Тут написано: "Лев".

— Правильно. Значит нам — туда.

Туда — это налево, между прудом и забором, отделяющим зоопарк от улицы. Серёжке уже не так сильно хотелось ко льву, он бы с большим удовольствием посмотрел на птиц. Но сказать об этом мальчик не решился: это только девчонки всё время меняют свои намерения.

К счастью, очень быстро выяснилось, что в зоопарке интересно везде — куда бы ты не пошел. Не прошло и пяти минут, как Серёжка совсем забыл о тех клетках: потому что в пруду оказались фламинго. Настоящие розовые фламинго. Раньше Серёжка их видел только на картинках. А тут они стояли буквально в пяти шагах и, как ни в чем ни бывало, чистили свои розовые перья. Эх, если бы хоть одна птичка уронила хоть одно пёрышко около Серёжки. Он бы привез его домой и показал всем друзьям. Тот-то бы все удивились…

После фламинго пошли смотреть льва. Но это оказалось не так интересно. Лев, свернувшись в клубок, спал в дальнем углу вольера. Рядом с ним развалилась львица.

— Вот тебе и царь зверей, — печально говорит мальчишка.

— Львы тоже спать хотят. После сытного обеда, по закону Архимеда… Вас в детском саду спать укладывали? Тот-то.

Серёжка скривился. Послеобеденный сон в детском саду для него был хуже всякой пытки: спать днём мальчишка не умел и не хотел. Лучше бы прогулку подольше. Хорошо, что в школе спать не заставляют.

Ничего, было на что посмотреть и кроме льва. Например, на моржа. Серёжка думал, что моржи — маленькие, а оказалось — здоровые, размером с корову, а весом — так с целого быка, наверное. Только на самом деле это был вовсе даже и не морж, а моржиха по кличке Баронесса. И вздыхала она ещё так смешно: "Ух! Ух!" Совсем как человек. А ещё моржиха еду выпрашивала.

— Пап, давай ей яблоко дадим, — предложил Серёжка.

— Нет, яблоко мы дадим тебе, а моржа кормить не будем.

— Жалко тебе что ли? — расстроился мальчишка.

— Не говори глупостей. Мне яблока не жалко, но ей есть нельзя.

— Почему?

— Потому что там, где живут моржи, яблок нет. Это же северные животные. Им только рыбу можно кушать.

— Да она привыкла. Видишь, ей и яблок, и апельсины, и хлеб кидают — она всё ест.

— Ест. А потом что с ней будет — ты подумал? Кто-то весной крыжовник зелёный объел, а потом…

А потом Серёжке было плохо: и живот болел, и температура, и вообще… Чуть в больницу его не отправили. Нет уж, такого счастья он моржихе не пожелает, прав папа.

После моржа были орлы — скучные. Сидят себе на искусственной скале, нахмурились и думают о чем-то своём. Ноль внимания, кило презрения. Зато жираф, хоть и сверху, очень интересовался, кто это столпился около его вольера. А уж разные животные помельче — те прям не отходили от ограды. Кого-то Серёжке даже успел погладить, незаметно для папы. Вообще гладить было запрещено, потому что животные могут укусить. То есть, так написано, что могут укусить, но видно же, что они вовсе не злые, а добрые и кусать Серёжку не собирались.

Мальчишку прямо разрывало на части от любопытства: и постоять подольше у вольера хотелось, и интересно, а что там дальше? Дальше оказалось смешно. Большой вольер, а в нём ходила птица, похожая на журавля, но не журавль: журавлей Серёжка видел близко не один раз. Так вот птица эта так прикольно задирала ноги, что невозможно не расхохотаться.

— Пап, а кто это? — удивленно спросил мальчишка.

— Сам не знаю, — пожал плечами папа. — Кто ж это такая будет? Сейчас прочтем.

Ну да, на каждой вольере висели таблички с объяснением, кто здесь живет. Только для Серёжки они были высоковаты, а папе — в самый раз.

Отец неожиданно рассмеялся.

— Серёжка, это ж твоя знакомая. Ты ж у нас всё время «КОАПП» слушаешь?

Серёжка кивнул: эту радиопередачу он, и правда, очень любил. Только кто же эта птица: не сова — это понятно. Удод? Глупости, удод совсем другой…

Мальчишка умоляюще посмотрел на отца: мол, подскажи, никак не догадаюсь.

— Птица-секретарь, — пояснил папа.

Ну, кто бы мог подумать…

— Коапп, коапп, коапп, — закричал птице Серёжка. Та на мгновение остановилась, покосилась на мальчишку маленьким круглым глазом и снова давай ходить взад-вперёд вдоль дальней ограды. Не захотела разговаривать. Серёжка огорчился, но только на минуточку: в соседнем вольере резвились настоящие кенгуру. Играли, веселись, бегали вперегонки. Мальчишке очень хотелось увидеть, как у них малыши из сумки выглядывают. Только бегали кенгуру далеко, сумок не видно.

Словно услышав мальчишкины мысли, самая маленькая кенгуру вдруг подскочила к ограде в двух шагах от Серёжки. И застыла столбиком, настороженно глядя на людей темными бусинками глаз, только длиннющие уши подрагивали самыми кончиками.

— Не бойся, — неслышно прошептал Серёжка.

Кенгуру только ушами шевельнула: дескать, а я и не боюсь. Потом крутанула головой вправо, влево — и понеслась догонять подружек. Как бы сказал дедушка — только пятки засверкали.

— Жалко, — вздохнул Серёжка.

— Что — жалко?

— Что убежала кенгуру. Я её даже не разглядел…

— Ей страшно. Ты вон какой большой, а она — маленькая.

— Разве больших надо бояться?

— Если они злые и глупые — то надо, — лицо у папы стало мрачным.

— Разве я злой и глупый? — обиделся Серёжка.

Папа улыбнулся и потрепал сына по голове.

— Нет, конечно. Ты — добрый и умный. Вот только кенгуру этого не знает.

Серёжка тоже улыбнулся: он вообще не умел долго грустить. И подумал про себя, что будь он на месте кенгуру, то не стал бы пугаться, а потом вообще забыл обо всём на свете, потому что увидел, что впереди — слоновник.

Господин Шоавэ, старший надзиратель невольничьих бараков города Плошта, свою работу не любил. Вазюкаться с грязными рабами — небольшое удовольствие. Командовать осьмией городских стражников — куда как приятнее и почетнее, хоть и дохода часто приносит поменьше. Но карьеру в городской страже сделать не удалось: пару раз по молодости Шоавэ проявил нерасторопность и вынужден был навсегда распрощаться с мечтами о должности осьминия, не говоря уж о более почтенных должностях. Подался, было, в жупанскую дружину — но там тоже, как говорится, клёна не снискал: на жизнь деньжонок хватало, но не более того. Наперсник у жупана один, доверенных людей — два-три, а дружинников — с пару дюжин, и все хотят в наперсники, да в доверенные люди попасть. Идти на совсем уж вольные хлеба, в шайки авантюристов сомнительного толка, ему мешала врожденная осторожность: закончить свою жизнь с топором в башке ещё куда не шло, а вот в петле — это уж слишком. Да и в зубах какого-нибудь монстра помирать тоже не хотелось. Этим-то оторвам всё едино: что орков пограбить, что гробницу старую разорить, что драконьи сокровища присвоить, что своего брата, человека, на большой дороге обобрать до нитки. Шоавэ же всегда чтил законы и помнил, что можно, а что нельзя. И ещё — что нельзя, но можно, если очень уж нужно, и что нельзя не при каких обстоятельствах, потому что себе дороже.

Словом, помыкавшись в молодые годы, он на склоне жизни, к двадцати восьми веснам по имперскому счету, нашел, наконец, себе уважаемую и хлебную должность и исполнял обязанности старшего надзирателя городских невольничьих бараков вот уже третью весну. Исполнял старательно, потому и городские власти его жаловали.

Не пренебрегал обязанностью лично осмотреть всех рабов, что приводили в город более-менее серьезные купцы. Хоть в зной, хоть в проливной дождь, хоть в редкий в Плоште снег господин Шоавэ не покидал своего поста, пока последний раб не был занесен в таблички и определен в барак, а его хозяин не получал бумаги о том, что за принадлежащий ему живой товар город принял на сохранение, на какой срок и на каких условиях.

Сегодня, в одиннадцатый день до ладильских календ по имперскому календарю, ему пришлось распределять невольников, которые пришли с караваном почтенного Шеака, купца уважаемого и хорошо в этих краях известного. На сей раз, он привел караван из Итлены, сплошь люди, лишенные воли уже давно, а потому смирные и беспокойств страже не доставляющие. Позёвывая от скуки, господин старший надзиратель следил за процедурой, в конце которой его ожидал сюрприз. Когда список сданных рабов, заверенный специальной печатью, получил последний из купцов, к столику подошел один из наемных охранников.

— А сколько, почтеннейший надзиратель, стоит сдать под охрану раба тому, кто не входит в гильдию купцов?

— В полтора раза дороже, чем членам гильдии, почтеннейший. Стало быть, девять медных лориков за сутки.

— Это при обычном содержании. А если при строгом?

— Тоже в полтора раза дороже. Стало быть, полтора марета.

Наемник поморщился, понимая, что торговаться тут бессмысленно: не надзиратель цену назначает, город. Почесал затылок.

— Ладно, почтенный, оформи мне этого волчонка.

Из толпившейся неподалеку группы наемников к столу вытолкнули… мальчишку. Да, совсем небольшого мальчишку, весен десяти, не более того. Худющего, с выпирающими из-под кожи ребрышками и тоненькими коричневыми палочками рук и ног. Короткие штаны не доставали до колен, другой одежды на нём не было. Руки мальчонки на запястьях крепко стягивал кожаный жгут.

— И как его оформить? — поинтересовался Шоавэ. — На простое содержание, или на строгое?

— Пожалуй, хватит с него и простого. Вот бумага, которая свидетельствует, что я заплатил за него две дюжины ауреусов, да ещё марет в придачу. И, если мой раб потеряет свою товарную ценность, я желаю получить свои деньги в полном объеме. Равно, я не стану оплачивать ущерб, который он причинит, пока находится в распоряжении города.

— Э, почтеннейший, тут немножко другие правила. Ежели раб потеряет ценность по нашей вине — город платит. Ежели по собственной — извиняй. Может, он у тебя сейчас же на стенку головой бросится да и вышибет себе мозги. С чего это город тебе за такое платить должен? К каждому рабу я не могу поставить надсмотрщика, да и не зачем это.

Собеседник только тоскливо рукой махнул: всё одно правды не найдешь. Ему оставалось только положиться на порядочность господина Шоавэ и его подчиненных. Кстати, не такой уж хлипкой была эта надежда: господин старший надзиратель был не заинтересован в дурной славе вверенного ему заведения. Если купцы станут часто жаловаться на то, что их собственность в бараках приходит негодность, то вскоре здесь появится другой старший надзиратель.

Шоавэ еще раз окинул взглядом тщедушную фигурку и взялся за перо.

— Итак, вольный человек…

— Младший гражданин Меро, — подсказал наемник.

— Младший гражданин Меро, — перо забегало по бумаге, — оставляет в невольничьих бараках города Плошта принадлежащего ему невольника — человеческого ребенка мужского пола возрастом в десять весен, купленного за цену в две дюжины ауреусов и один марет, о чем свидетельствует бумага, выданная в городе Альдабре надлежащим порядком. Оставляет на обычное содержание сроком на…

Шоавэ поднял голову, вопросительно глядя на хозяина этой мелкой и костлявой собственности.

— Один день, почтенный.

— …сроком на один день. Денежное вознаграждение городу за содержание его невольника в размере девяти лориков означенный младший гражданин Меро вносит при составлении настоящей бумаги в полном объёме.

Шоавэ снова поднял голову, наемник выложил на стол перед ним стопку медных монеток.

— От имени города бумагу выдал старший надзиратель Шоавэ. Грамоте обучен?

— Читал ли ты поэмы божественного Рубоса, о почтенный надзиратель Шоавэ? — с невинным видом поинтересовался в ответ Меро. Его приятели дружно загоготали.

— Я скучный человек, почтенный. Мне некогда читать поэтов, я читаю только служебные бумаги.

— Жаль, почтенный. Рубос воистину достоин прозвища "божественный".

— Стало быть, младший гражданин Меро подписал бумагу сам. Свидетель со стороны города — младший надзиратель Тробок, — Шоавэ мотнул головой на стоящего за спиной плешивого дылду с перебитым носом. — Свидетель со стороны младшего гражданина Меро…

— Младший гражданин Шана. Он тоже читал божественного Рубоса.

Наемники вновь загоготали. Шана, хотя и был обучен вывести своё имя, грамоте совершенно не разумел, а из стихов был знаком только с гнусной похабщиной, которую самый пропащий человек устыдится публично признать своим творением. А уж записать эдакое на бумагу не придет в голову и с самого страшного похмелья.

— Отлично, — Шоавэ подтолкнул бумагу сидящему рядом писцу. — Сними копию.

Когда оба экземпляра были подписаны, и один из них исчез в кошеле наемника, тот развязал ремень на руках у мальчишки и толкнул его к господину старшему надзирателю. Шоавэ обернулся к помощнику:

— Этого в седьмой барак.

Тробок кивнул.

— Ступай за мной.

У входа в барак плешивый передал Серёжку другому надзирателю: толстому коротышке с пышными бакенбардами. Тот, отдуваясь и пыхтя, словно тепловоз, поволок мальчишку внутрь.

Этот барак ничем не отличался от своего собрата в прошлом городе: такой же длинный сарай, разделенный на загоны деревянными перегородками. Было душно, отвратительно воняло гнилой соломой и немытым человеческим телом. Коротышка шел впереди, выбирая нужный загон. Люди за перегородками не обращали на Серёжку никакого внимания. Большинство спало или пыталось спать, растянувшись на соломенных подстилках в самых разнообразных позах. Некоторые о чем-то негромко разговаривали, иные ходили из угла в угол своей клети. Для детей, как и в прошлый раз, был выделен отдельный загон, в котором оказалось с десяток мальчишек, большинство — немногим младше Серёжки. На новенького они сначала смотрели сонно и равнодушно, но едва спина толстого надзирателя скрылась из виду, как пятеро постарше сбились в кучу и жарко зашептались между собой, то и дело бросая в его сторону выразительные взгляды.

Стараясь не обращать на них внимания, Серёжка выбрал место, где солома казалась более свежей, постарался сгрести её побольше и прилёг. Устал в пути он не так уж и сильно, но за время, проведенное в неволе, уже успел крепко усвоить истину: есть возможность отдыхать — отдыхай. Неизвестно, когда такая возможность представится в следующий раз. Хорошо бы поспать. Только ведь не дадут…

— Эй, ты откуда такой?

Конечно, не дали.

Серёжка повернул голову. Рядом стоял один из той пятерки: мальчишка лет тринадцати, скуластый, черноволосый и смуглый. Чем-то похожий на Маугли из мультфильма.

— А тебе-то что?

— Ничего. Просто.

Не дожидаясь приглашения, мальчишка присел рядом. Серёжка повернулся к нему в пол оборота, опершись на правый локоть.

— Меня Риком зовут, — представился смуглый.

— А я — Серёжка.

— В зуж играешь?

— Во что?

— В зуж.

Рик протянул раскрытую ладонь, на ней лежали три костяных кубика с вырезанными на них точками. Одна, две, три… В общем, кубики как кубики.

— Не играю, — мотнул головой Серёжка.

— Брось, чего как маленький. Играем на мои сандалии. Выиграешь — берешь себе.

— А проиграю — что отдаю?

— Штаны свои.

— Ага, и голышом ходить? Я что, больной?

Вообще-то под шортами у Серёжки были ещё трусы, но это ничего не меняло. Мальчишка понимал, что играть с Риком нельзя: наверняка обманет.

— Я тебе тогда набедренную повязку дам, — пообещал Рик.

— Нет уж. Мне моя одежда нравится.

Серёжка отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

— Как знаешь, только не пожалей потом, — Рик отошел. Наверное, к своим товарищам.

Будут бить, в этом Серёжка не сомневался. Весь вопрос в том — когда? И как завяжут драку. Зачинщиков наказывают, а испытать на себе розгу или кнут, ясное дело, добровольно никто не хочет, в том числе и Рик с его дружками. А ему нужно здесь продержаться всего сутки. Может, и обойдется без драки. Только вряд ли.

В прошлый раз по центральному проходу всё время расхаживал караульный стражник, постоянно наблюдая за рабами. А этот толстый боров сразу почесал наружу. При таком карауле можно успеть впятером отметелить одного раньше, чем снаружи поймут, что в бараке происходит что-то неладное.

Мальчишка перевернулся на другую сторону и сквозь ресницы стал наблюдать за потенциальными противниками. Те, как ни в чём не бывало, играли в кости и, казалось, не обращали на новичка никакого внимания. Усталость брала своё, хотелось спать, но Серёжка крепился. Прошло примерно полчаса. Пару раз за это время в бараке появился надзиратель — прошелся из конца в конец, лениво поглядывая по сторонам, и снова скорее на улицу. Решив, что нападения в ближайшее время не ожидается, мальчишка хотел уже сдаться сну, но в этот момент, бросив игру, вся пятерка осторожно двинулась в его сторону.

Серёжка моментально вскочил на ноги.

— Вы чего?

— Сейчас узнаешь, чего! — пообещал стоящий напротив белобрысый коротко остриженный парнишка и тут же ударил ногой. Почти машинально Серёжка ушел вправо, подхватил ногу нападавшего левой рукой за щиколотку и дёрнул её вверх. Тот полетел на пол вверх тормашками.

— Ага!

На него ринулись кучей. И зря: только помешали друг другу. А Серёжка успел схватить одного из врагов за одежду и провести бросок с упором стопы в живот. Виорелу Петревичу наверняка бы понравилось: описав дугу, подросток глухо шмякнулся на солому, а сам Серёжка успел вскочить на ноги, раньше, чем кто-то из нападавших, отшатнувшихся от взмывшего в воздух дружка, понял, что произошло. Первым опомнился Рик, бросился в атаку, пытаясь ударить кулаком в голову — и налетел на бросок через плечо. Двое оставшихся и поднявшийся с пола белобрысый чуть отступили.

— Пятеро на одного — не честно, — переводя дух, выдохнул Серёжка.

— Не честно. Ха! — их уже снова было пятеро, только теперь они постарались взять наглого малыша в кольцо.

Отбиться в окружении нечего было и думать. Поэтому мальчишка неожиданно сам бросился на белобрысого предводителя. Тот растерялся, позволил сблизиться, а дальше задняя подножка и выход на болевое удержание.

— Руку ему сломаю, если сунетесь, — заорал Серёжка ошеломленным противникам.

— Ва-а-а-а… — белобрысый от боли зажмурил глаза, изогнулся всем телом, но не мог вырваться из капкана. Хотя он и был намного сильнее своего победителя, но закон рычага — он и в чужом мире закон рычага.

Потеряв вожака, ватага в беспорядке отступила. А в следующее мгновение в клеть, размахивая плёткой, ворвался толстый надзиратель.

— Прекратить!

Серёжка не только прекратил, но и успел откатиться в сторону, так что удар пришелся только по белобрысому. Один из хвостов плётки рассёк тому лицо, подросток схватился за него обеими руками и аж замычал от боли.

Бить второй раз толстяк не стал. Вместо этого рявкнул:

— Кто зачинщик?

— Он! Он!

Четыре руки тут же вытянулись в Серёжкину сторону. Остальные обитатели клетки, малышня, ещё в самом начале боевых действий расползлись по углам и теперь оттуда таращили широко раскрытые от испуга глаза, боясь проронить хоть слово.

Успевший встать на ноги, Серёжка только передёрнул плечами. Доказать, что он не виноват было сейчас ещё труднее, чем когда Меро обвинил его в порче ремня. Проще говоря — невозможно.

— Ну-ка, пошли! — поманил мальчишку надзиратель.

Серёжка поплелся к выходу. Сокамерники злобно смотрели ему вслед. Только белобрысый предводитель всё ещё лежал на полу, закрыв лицо руками и тихонько поскуливая. Между пальцами сочилась кровь.

— Шагай, шагай! — толстяк нарочито ткнул Серёжку в шею. — Сейчас с тебя шкуру спустят — будешь знать, как драки устраивать.

Господин Шоавэ и вправду был скучным человеком: не читал ни поэтов, ни философов. Но своё мнение о смысле жизни он имел, и состояло оно в том, что человек — не более чем щепка на волнах судьбы. Если понесет течением — то уж, дёргайся, не дёргайся, — от тебя ничего не зависит. Пока течение не ослабнет, никуда от него не денешься, так что лучше запастись терпением.

То, что с парнишкой, которого сдали в барак наемники, будут проблемы, старший надзиратель почувствовал едва понял, к чему клонит Меро. С наемниками вообще почти никогда без проблем не обходится. И рабов у них обычно не бывает, а любой необычный раб — всегда проблема.

И всё же была у господина Шоавэ маленькая надежда, что всё обойдется: один день — не такой уж и большой срок. Но, не обошлось. Вот вам, пожалуйста: драка в бараке. По-хорошему, первым делом следовало бы выдрать жирного Хасла, за то, что допустил дело до драки. Наверное, опять торчал снаружи, вместо того, чтобы бдеть. Известно доподлинно, что рабы — животные нрава скверного, склонные ко лжи и буйству. Поэтому должны они всё время чувствовать над собой карающую длань. Если стражник постоянно следит за тем, чтобы никто не осмелился нарушать порядок, так лишь самые злокозненные мерзавцы только и осмеливаются. А вот если стражник своим долгом пренебрегает, то пропадает страх и на бунтарство тянет даже смирных невольников.

Хасл, конечно, своё получит, не первый уже у него промах. Но — не сейчас. Сначала надо было разобраться с зачинщиком драки.

— Давай его сюда, — скорбно вздохнув, потребовал господин старший надзиратель.

Тробок втолкнул в кабинет собственность наемников. Шоавэ ещё раз оглядел мальчишку. Кожа да кости, в чём душа держится. Только вот взгляд… У рабов глаза обычно потухшие, а у этого ишь сверкают…

— Ты начал драку?

— Один с пятью? Господин думает, что мне надоело жить?

— Надзиратель ясно сказал, что драку начал ты.

Мальчишка только плечами передёрнул. Умный. Хочет ведь сказать, а держит себя в руках. Чувствуется, этого волчонка наемники воспитывали на совесть, хотя следов от плети на спине что-то не видно.

— И потом, хоть их было пятеро, а ты один, но, когда пришел надзиратель, ты не был побежденным. Почему?

— Мне повезло.

— Только повезло? — тон старшего надзирателя не оставлял сомнений, что если мальчишка не будет честен, то ему придётся туго.

— Не только. Я ещё немного умею драться… господин.

От Шоавэ не укрылось, что слово «господин» мальчишка произносит после маленькой паузы, словно сам себе показывая, как он сопротивляется. Совершенно ясно, что рабом он стал совсем ещё недавно. Всё интереснее и интереснее.

— Немного? Их было пятеро и они старше тебя.

— Когда они нападали, то не думали, что я стану сопротивляться. И потом, они не умеют драться. Даже немного.

Господин Шоавэ довольно откинулся на стенку.

— Знаешь, что полагается тому, кто устроит драку? Порка, и очень серьёзная. Тебе достанется пять дюжин розог.

А вот сейчас мальчишка просто обязан был испугаться. Пять дюжин розог сделают его лежачим на несколько дней. Но никаких признаков охватившего раба ужаса господин старший надзиратель не заметил. Да, мальчишка побледнел — но и только.

— Но я могу и поверить тебе, если ты мне честно скажешь, зачем ты нужен наемникам.

И снова господин Шоавэ ошибся — да ещё и как. Он рассчитывал увидеть на лице мальчишки облегчение, а увидел изумление. Да ещё такое явное, что ошибки быть никак не могло. Что ж за странный такой мальчик?

— Они хотят продать в гладиаторскую школу в Толе… господин.

— Таких малышей ланисты не покупают.

— Я полагаю, они об этом знают.

Шоавэ задумчиво поскреб голову, не обратив даже внимания на то, что дерзкий мальчишка ухитрился проглотить почтительное обращение.

Всё было правильно. Мальчишка слишком мал, чтобы попасть в гладиаторскую школу, но для такого можно и сделать исключение. Во всяком случае, предлагать ланисте этого сорванца точно не стыдно.

Туманные намерения в голове господина старшего надзирателя сложились в конкретный план.

— Я не стану торопиться с твоим наказанием. Подождешь до завтра — никуда не денешься. Тробок, надень ему на руки и на ноги оковы, а потом брось в черный барак — в третью камеру.

— В третью? — переспросил помощник, — Господин, но ведь там же…

— Вот-вот, к нему и брось, — усмехнулся Шоавэ. — Не сожрёт, он не детьми питается.

К кандалам Серёжка отнесся спокойно: в плену как в плену. А вот разговор о ком-то в третьей камере внушал глухую тревогу. Воображение рисовало заросшего бородой узника, утратившего разум. Что-то среднее между старым аббатом из "Графа Монте-Кристо", фамилию которого Серёжка давно забыл, и просидевшим много лет на необитаемом острове боцманом Айртоном из "Таинственного острова" Жюля Верна.

Немудрено, что в камеру он входил с опаской, медленно, но тут вмешался охранник, сильно толкнув мальчишку в шею и сразу захлопнув за ним дверь. Звеня цепями, Серёжка вылетел на середину помещения и огляделся. Камера оказалась просторной: метров шесть в длину, вдвое меньше в ширину, да и в высоту — тоже метра три. А в дальнем углу сидело настоящее чудовище — дикая помесь ящера и кенгуру. Ростом, наверное, с Балиса Валдисовича, с толстенными задними и тонкими передними лапами и чешуйчатой кожей грязно зеленого цвета, покрытой бурыми пятнами. Удивительно нелепо смотрелась на нём широкая кожаная юбка, немного не доходившая до коленей. Голова монстра была непропорционально маленькой, с вытянутой вперёд мордой, как у колли или ежа. Серёжку чуть не затошнило при виде мясистых толстых губ и крупных раздувающихся ноздрей. Не прибавлял красоты и протянувшийся ото лба до затылка костяной гребень.

На мгновение мальчишка застыл не в силах ни оторвать взгляда от обитателя третьей камеры, ни пошевелиться. Из этого оцепенения он вышел, перехватив взгляд чудовища. Маленькие глазки осматривали его так же настороженно и внимательно, как и смотрел на сокамерника сам Серёжка. Несколько мгновений они испытующе глядели друг другу в глаза, а затем ящер приподнялся и подвинулся к стенке, слово уступая мальчишке место. При этом Серёжка заметил, что за правую заднюю лапу чудовище приковано к стене толстенной цепью. Или ногу? Нет, такую лапу ногой не назовешь. Не даром, что и цепь была раза в три, наверное, толще, чем на Серёжкиных кандалах.

Вообще-то, присесть рядом с ящером было удобно: всю солому, кстати, намного более свежую, чем в бараке, сгребли в этот угол, никакой мебели в камере не имелось, даже табурета. Только голый каменный пол. Но и приближаться к этой махине было страшновато.

— Это ты мне место уступаешь? — поинтересовался Серёжка, пытаясь казаться спокойным и независимым. Получилось не очень убедительно: голос от волнения предательски дрожал.

Ящер утвердительно кивнул. Потом ещё показал рукой на солому. Или передней лапой. Не важно, смысл был ясен: садись, мол, и двоим места хватит.

"Не сожрёт, он не детьми питается", — вспомнил Серёжка слова охранника и пошел вперёд. Сердце бешено колотилось в груди, но мальчишка заставил себя не показывать волнения. Подошел и сел рядом, привалившись спиной к стене и положив ладони на острые колени. Повернув голову до боли в шее, бросил взгляд на ящера — тот смирно сидел рядышком. Похоже, и вправду никакой опасности для Серёжки в нём не было. Вот уж смешно: лучше оказаться в одной камере с ящером, чем с человеком.

— Значит, ты понимаешь, когда я говорю? — полюбопытствовал мальчишка.

Утвердительный кивок.

— А сам говоришь?

Отрицательный кивок.

— А почему?

Ящер открыл рот, показав множество мелких белых зубов, и на Серёжку обрушилось жуткое шипение, будто игла включенной на полную мощность радиолы загуляла по волнистой прокладке, которую надо ставить под пластинку. Непроизвольным движением мальчик зажал уши руками. Почти тут же шипение смолкло. Серёжка отпустил руки — тишина.

— Только шипеть можешь? — догадался мальчишка. Ящер подтвердил верность догадки новым кивком.

Серёжки вспомнились книги про старые времена, как наказывали бунтовщиков. Многим вырывали языки, и они на всю жизнь оставались немыми. Может, и этого ящера постигла та же участь?

— Тебе что, язык вырвали?

Сокамерник как-то совсем по человечески вытянул вперёд шею и высунул изо рта язык: тонкий, длинный и раздвоенный на конце, как у ужа.

— Значит, просто не можешь говорить, — подвел итог Серёжка. Как всё сложно в этом мире: в сказках если зверь всё понимает, так он и разговаривает, а тут соображать может, а говорить — нет.

Ящер снова кивнул. Вид у него был какой-то унылый и совсем не страшный. Конечно, мало радости, когда тебя держат на цепи в каморке.

— А ты давно тут сидишь? — поинтересовался мальчишка.

В ответ ящер вытянул в сторону мальчишки руки, с растопыренными пальцами. Ну, не лапы же. Пальцев на каждой руке было по пять, большой отведен в сторону, совсем как у человека. Один палец ящер поджал.

— Девять дней? — на всякий случай переспросил Серёжка.

Ящер кивнул.

— А почему тут, а не со всеми?

И тут же мальчишка пожалел о своём любопытстве. В самом деле, разве можно объяснить, почему тебя посадили в отдельную камеру, если не умеешь говорить? Оказалось можно. Ящер распластался на полу, так, чтобы его голова оказалась у самых Серёжкиных ног, а затем, ухватив мальчишку за лодыжку, потянул его на себя.

— Ты чего? — вскрикнул Серёжка, вскакивая на ноги.

Ящер поставил Серёжкину ступню себе на гребень и отпустил.

— Я-то тут при чём? — изумился мальчишка, убирая ногу. — Да я тебя вижу в первый раз в жизни. И сам в плену…

На этом месте он прервался, догадавшись, что могла бы значить эта пантомима.

— Ты тоже попал в плен?

Уже успевший подняться с пола ящер утвердительно кивнул.

— Только ты в следующий раз предупреждай, когда решишь что-то показывать. А то я чуть не испугался.

В ответ послышалось краткое шипение, которое можно было истолковать, как знак согласия.

— О чем бы тебя ещё спросить? Или хочешь, я расскажу тебе про себя?

Утвердительный кивок в ответ…

— Не понимаю, что это означает, почтенный Шоавэ. Я прихожу забрать своего раба, а меня заставляют идти в твой кабинет. Не кажется ли тебе, что ты относишься ко мне неподобающе? Да будет милостива ко мне Нимэйн, я никогда не пренебрегал заслуженной местью тем, кто позволял себе чинить мне обиды.

Меро действительно был зол. Корабль в Толу отплывал с вечерним приливом, и лишним временем наемник не располагал. Но господина старшего надзирателя, казалось, его гнев нисколько не обеспокоил.

— Нам надо с тобой побеседовать, почтенный Меро. И, мниться мне, что ты будешь доволен тем, что разговор произойдет здесь, с глазу на глаз, а не во дворе, где его могут услышать посторонние люди.

— Разве у меня с тобой есть общие дела, которые нужно скрывать от людей?

Шоавэ улыбнулся одними губами.

— Любые дела лучше скрывать от посторонних людей. Так спокойнее жить, ты не находишь, почтенный?

— Я нахожу, что ты злоупотребляешь моим вниманием, почтенный.

— Ну что ты, и в мыслях не было. Впрочем, если ты желаешь, я сразу перехожу прямо к делу.

Взгляд наемника не оставлял сомнений: именно этого он и желает.

— Твой раб вчера учинил в бараке драку. Его уличает почтенный надзиратель Хасл, следивший за порядком в бараке. Сам мальчишка, конечно, всё отрицает, но ты же понимаешь, слово раба ничего не стоит перед словом младшего гражданина.

Меро еле сдержался от досадливого плевка на пол. Зачинщика драки так награждают плетьми так, что после этого он пару дней лежит пластом. Брать в море такого раба — безумие, тем более — ребенка. Н-да, верно говорят, что не приносит прибыли занятие чужим трудом. Работорговец из Меро — как из Шаны стихотворец. Самое время подсчитывать убытки. Но кто-то за это сегодня ответит.

— Кажется, мне тоже хочется сказать несколько слов этому надзирателю.

— О, я совсем не против этого. Но, как ты понимаешь, это не отменяет того, что я всё равно должен буду подобающе наказать твоего раба.

— Что значит — «буду»? Разве ты его ещё не выпорол? — удивлению наемника не было предела.

— Представь себе — нет. У меня были некоторые сомнения в том, что он заслуживает этого наказания. Видишь ли, я не в восторге от того, как Хасл несет свою службу. Вполне возможно, что он что-то напутал. Словом, окончательного решения я пока ещё не принял.

Меро почесал в затылке. Так нагло денег у него уже давно не вымогали.

— Ты рассчитываешь на мою благодарность, если эти сомнения перерастут в уверенность?

— Ни коим образом, почтенный, ни коим образом. Я не могу себе позволить, чтобы пошла слава о том, что я руководствуюсь не законами, а благодарностью.

— Тогда я не понимаю, зачем ты меня пригласил? — наемник был окончательно сбит с толку. Надзиратель снова улыбнулся.

— Я хочу тебе предложить сделку.

— Сделку?

— Именно. Я хочу тебе продать невольника.

— Я не купец и не торгую невольниками.

— Разве? Мне известно, что этого мальчишку ты хочешь продать в гладиаторскую школу.

— И что с того?

— А то, что он слишком мал. Ни один ланиста, ни один хозяин школы не купит этого сопляка. Если, конечно, у него нет причин пойти навстречу продавцу. Раз у тебя купят малыша — значит, пойдут тебе навстречу. А раз так — то купят и ещё одного раба. Где один, там и два.

— И что ты хочешь мне всучить? Ещё одного молокососа или старую развалину, которая вот-вот сдохнет?

— Ну, не надо меня так обижать, почтенный. Нет, товар я тебе предлагаю самый качественный. Вот послушай. Недавно с караваном в наш город прибыл один торговец невольниками, уважаемый и почтенный человек. Да вот беда — расхворался в дороге. Лечили его, лечили — не помогло. В общем, с додекаду назад помер он, в царство Аэлиса, стало быть, отправился.

— Да мне-то что до этого купчишки? — каждым вопросом Меро демонстрировал своё недовольство, но Шоавэ этого, казалось, не замечал.

— Что ж ты такой нетерпеливый, почтенный? Слушай спокойно, всё поймешь. Итак, согласно закону, его невольники были проданы с торгов, а вырученные за них, город в течение трех лет может выплатить законным наследникам, буде таковые за ними обратятся.

— Я что, похож на его законного наследника?

— Совсем не похож. Дело в другом: одного невольника мы так и не продали — спроса нет. А вот тебе он как раз пригодится.

— Ага, сплю и вижу: как бы этого раба прикупить, — ухмыльнулся Меро. — Только вот не могу понять, зачем он мне нужен, если его никто покупать не хочет.

— Так в городе-то он зачем? Он же ящер, нечка.

— Троглодит вонючий что ли?

— Нет, другой какой-то. Вонять не воняет, но говорит как вейты или лизиды не умеет, только шипит. Зато нашу речь отлично понимает, на морритском, конечно. Где уж покойный такую зверюгу отыскал — понятия не имею. Смекаешь?

Меро смекал. Ни одной арены на всём Лакарском полуострове не существовало: не приживалось это развлечение. А вот к северу от Внутреннего Моря затравить нечку — одно из любимых удовольствий. Понятно, почему немой ящер никому не нужен в Восьмиградье — непонятно, к какому делу его можно приспособить. Но там, куда направлялся наемник, спрос был обеспечен. Предлагаемая надзирателем сделка выглядела честной — если, конечно, честной будет цена.

— И во сколько же мне обойдется этот ящер?

— Не дорого. Дюжину ауреусов.

— Всего?

— Всего.

— А в чем подвох?

— А нет подвоха, — улыбнулся Шоавэ.

— Я, почтенный, не вчера родился. Если совершенно незнакомый мне человек лезет из кожи вон, чтобы мне было хорошо — я опасаюсь.

— Чего?

— Того, что за это придется очень дорого заплатить. Мне.

— Ты мудрый человек, почтенный.

— Я — осторожный человек, — Меро особо выделил голосом слово "осторожный".

— Это тоже хорошее качество. А если я скажу, что рассчитываю на твою благодарность в размере пары гексантов — это тебя успокоит?

Теперь всё вставало на свои места. Господин старший надзиратель собирался по крупному помаслить руки на этой сделке. Естественно, с купцом бы у него такой номер не прошел. Соглашаться? Не соглашаться?

— Так что, почтеннейший? Мне сказать, чтобы приготовили розги для порки твоего невольника? Или послать за бумагой?

— Скажи, почтенный, а что ты будешь делать, если после покупки ящера я передумаю оказывать тебе благодарность?

— Кель да благословит твою ловкость, почтенный. Я же принесу жертву злопамятной Нимэйн, ибо, клянусь, подобно тебе никогда не пренебрегал заслуженной местью.

Меро криво усмехнулся.

— Ручаюсь, ты не всегда был надсмотрщиком.

— Верно, было время, и я продавал свой топор.

— Что ж, своего брата обманывать грех, — принял решение наемник. — Ладно, посылай за бумагами. Можешь рассчитывать на мою благодарность.

— Я не сомневался в твоём здравомыслии, — Шоавэ взял пару свитков со стоящего в углу низенького столика. — Бумаги уже приготовлены, всё честь по чести.

— Однако, — с уважением пробормотал Меро, рассеянно крутя в руке бронзовое писало. — Всё-то ты предусмотрел, почтенный. Честное слово, будет жаль, если ты меня обманываешь.

— Никакого обмана, почтенный, вот увидишь. Так, эту бумагу — мне, эту — тебе. Стало быть, изволь оплатить дюжину ауреусов.

Сняв с пояса кошелёк, Меро отсчитал требуемую сумму. Шоавэ смахнул монеты в денежный ящик, запер его на ключ и предложил:

— А теперь пошли, посмотришь на свою новую собственность.

Собственность ожидала наемника во внутреннем дворике. Ящер и впрямь был неизвестной породы: почти семи песов росту, с массивными ногами и мясистым длинным хвостом, но непропорционально худыми руками и маленькой уродливой головой на длинной шее. Не смотря на это, нечка производил впечатление тяжести и мощи, и стоящий рядом Сергей поэтому казался особенно маленьким и хрупким.

— Запомни, Шипун: господин Меро — твой новый хозяин, — обратился к ящеру старший надзиратель. — Понятно тебе?

Нечка выразительно кивнул головой. Хотя среди аборигенов Лакарского полуострова этот телодвижение исстари считалось отрицанием, наемник не сомневался, что ящер понял как надо.

— Это его так зовут? — поинтересовался Меро у старшего надзирателя. Тот объяснил:

— Это мы его тут так прозвали. Говорить не может, шипит только. Вот потому и Шипун. Или — Шипучка, как кому нравится.

— Понятно. Оковы в цену входят?

Мощные ноги ящера, оканчивавшиеся трехпалыми ступнями с толстыми тупыми когтями, были скованы бронзовой цепью.

— Да, это специально для него сделано.

Меро ещё раз задумчиво оглядел покупку.

— Никогда не видел таких. Что он жрёт-то хоть?

— Всё что попало: овощи, рыбу. Наверное, и мясо сожрёт, только, кто ему даст. Мы тут рабов мясом не кормим.

— Ясно… Значит так, Шипун. Сейчас идёшь со мной и с ним, — Меро указал на мальчишку, — в порт, на корабль. И чтобы никаких мне…

Наемник запнулся, подбирая слово. Так и не подобрав, закончил:

— Иначе будешь наказан. Всё!

И, повернувшись к мальчишке, добавил:

— И ты пошел! И тоже чтобы без глупостей.

Невольники направились к воротам, а Меро, задержавшись, сунул в руку старшего надзирателя пару больших монет.

— Благодарю, почтеннейший, что ты предложил мне эту сделку. Похоже, это и вправду удачная покупка.

— Уверяю, почтеннейший, ты ещё не раз вспомнишь меня с благодарностью, — ответил господин старший надзиратель, отработанным движением пряча подношение в кошель. Кто-то из его подчиненных, заметив движения начальника, горестно вздохнул: видать, крупный куш сорвал почтенный Шоавэ. Не меньше пары ауреусов. Эх, дожить бы до того времени, когда и самому будет такая благодарность по чину.

Впрочем, Меро меньше всего думал о надзирателях. Догнав в воротах своих невольников, он потащил их в порт: до отплытия корабля оставалось совсем немного времени.

— И тоже чтобы без глупостей, — сказал Меро.

Именно «глупость» и была на уме у Серёжки. Убежать от наемника в большом городе легче, чем посреди дороги. Кандалы с него сняли перед тем, как вывести из барака. Руки, ноги свободны, голова соображает — чего ещё надо. К сожалению, с этой идеей сразу пришлось расстаться: за воротами на площади Меро поджидали двое дружков: Шана — тот, что хотел бить Анну-Селену, и ещё один, имени которого Серёжка не запомнил.

— Вот тебе, мужик, и пиво к рыбе, — удивленно воскликнул Шана, увидев Шипучку. — Меро, это что ещё за зверюга?

— Пришлось взять с собой, чтобы избежать боле крупных неприятностей, — скривившись, объяснил наемник. И неожиданно грубо дернул Серёжку за плечо, разворачивая к себе, а затем, ухватив за подбородок, поднял ему лицо вверх.

— Что за драку ты там устроил, волчонок?

Ящер возмущенно зашипел.

— Заткнись, скот! — раздраженно бросил ему наемник, и снова уставился в лицо мальчишки злыми глазами. — Ну!

— Я не устраивал драки… господин Меро, — сердце у Серёжки отчаянно билось, словно хотело вылететь из груди, но он старался держаться спокойно. — На меня напали — я защищался.

— Мог бы и не защищаться, — недовольно буркнул хозяин.

— Господину нужен раб, который позволяет другим рабам себя обижать?

Меро отпустил Серёжкин подбородок и громко расхохотался. Дружки присоединились к своему командиру.

— Молодец, волчонок, — наемник одобрительно потрепал мальчишкины вихры. — Ладно, наказывать не стану — безвольная сопля мне и впрямь не нужна. Только смотри, не зарывайся. Начнёшь борзеть — шкуру спущу. Понял?

— Понял… господин Меро.

— То-то, — наемник снова повернулся к Шипучке. — Тебя, ящерица, это тоже касается. Ишь, кожу драконью надел. А знаешь, сколько стоят сапоги из драконьей кожи? А куртка?

Ящер издал недовольное короткое шипение.

— Заешь, значит… Так вот, не понравишься — продам тебя кожевникам на шкуру.

"Зверьё!" — неслось в голове у Серёжки. — "Сволочи! Фашисты! Опоновцы! Он же живой и всё понимает!"

— Не надо, — непроизвольно вырвалось у мальчишки. Наемники удивленно повернулись к нему. — Не надо Шипучку на шкуры, — уже тише попросил мальчик.

— Вот, картина, — осклабился Шана. — Меро, да он ненормальный какой-то. То девчонку эту дохлую защищал, теперь нечку. Слышь, может с тебя самого шкуру вместо него содрать?

Серёжка задохнулся, вопрос был из тех, на которые лучше не отвечать.

— Не, — предположил второй наемник, — он, наверное, изонист.

— Точно, изонисты любят всяких тварей с людьми ровнять.

— Пасти закройте, — Меро произнес эту фразу негромко, но таким тоном, что наемники моментально умолкли. — И теперь, прежде чем вякать, думайте, что говорите.

В чём была причина гнева командира наемников Серёжка так и не понял, но разразился он как нельзя кстати: до самой пристани охранники угрюмо молчали. "Хоть они и вольные, а Меро гоняет их не меньше, чем меня", — горько усмехнулся Серёжка. Радости не было, была сильная досада, что ему не удалось предпринять попытку побега. Несмотря на угрозы, попытаться всё же стоило. А теперь всё: с корабля не убежишь, а там, куда они направляются, бежать смысла уже нет. Оставалось только сидеть и ждать, пока старшие найдут его и спасут из рабства. Серёжку очень злила собственная беспомощность, неспособность ничего совершить для своего освобождения, но он понимал, что если попытается освободиться самостоятельно, то сделает себе только хуже. Значит, как это не противно, нужно терпеть и ждать.

Глава 2

В которой Нурлакатам получает желаемое

В часы, когда всё бесполезно,

И смысла нет на свете жить.

Над тёмной бездной, жуткой бездной

Нас держит тоненькая нить.

Она надеждою зовётся,

И верить хочется, так верить хочется,

Что эта нить не оборвётся,

И жизнь не кончится, не кончится!

Л.Дербенёв

— Хорош зайча! Вкусен!

— Ага, знатный зверюга!

— Нагулял жирок-то за весну…

— А как Гвидерий его с одной стрелы уложил!

Риона тоскливо оставила миску, не съев и половины. Гречишная каша с зайчатиной и вправду была очень вкусной, но аппетит у девочки пропал уже давно.

— Ты чего не ешь? — поинтересовался вожак разбойников.

— Мне не хочется. Я спать лягу.

Она прилегла на шкуры, расстеленные сразу же за бревном, на котором у костра сидели наёмники, и прикрыла глаза.

Джеральд недовольно нахмурился.

— Слышь, Кебе, а ты со своими травками не перестарался? Что-то совсем девчонка вялая стала.

— Я делаю всё как нужно, рив Джеральд.

— Да? Смотри у меня…Если по твоей милости мы не довезем её живой и останемся без денег…

— Если ты мне не доверяешь, то можешь давать ей снадобья самостоятельно, — обидчиво заявил юный чернокнижник. — Учитель тебе объяснил, как это делается, верно?

— Поговори ещё, — повысил голос Джеральд. — Да я ни за какие сокровища мира не стану заниматься вашими колдовскими штучками.

— Джер, давай-ка по кружечке пива пропустим, — предложил Оудин. — Всё-таки, удачно горы перейти — это дорого стоит. Будет что сыну рассказать.

— Сына сперва ещё зачать надо, — наставительно произнёс Гронт.

— Это дело не хитрое, — усмехнулся Гвидерий. — Главное, чтобы баба была правильная.

— То-то ты столько лет правильную бабу найти не можешь, — подколол приятеля Оудин, — всё выбираешь и выбираешь. А моему-то Оудику в конце месяца яблок уже три года исполнится.

— Силён, — крякнул Гронт, — такой молодой, а у него уже сын ползает.

— И ползает, и бегает, и ломает то, что под руку попадётся. Вот вернусь — займусь воспитанием, бабы ж не понимают, как мужика воспитывать надо.

— Точно, — поддержал северянин, — в этом деле бабы без понятия.

— Ты лучше ещё одного сына заделай, — с хохотом предложил Арвигар.

— С удовольствием. Хоть сына, хоть дочку. Свои любые хороши.

Разговор о бабах мог бы затянуться и до полуночи, но — не судьба. Джеральд как раз полез за бочонком пива, когда его внимание привлекла тень, мелькнувшая где-то на границе видимого пространства. Не подавая виду, наемник внимательно огляделся. Определенно, враги были уже близко.

— Вляпались, — произнес он на толийском. — Оружие тихо подбираем. Кебе, не высовывайся. Оудин, девчонку охраняй.

— Ясно.

В следующее мгновение склон огласился дикими воплями. Вооруженные короткими мечами, орки ринулись на путников со всех сторон. Но застать наемников врасплох им не удалось. Джеральд, Гронт, Додецимус и Арвигар образовали широкую дугу, преграждающую путь к костру. Особенно сложным препятствием оказался Гронт, двумя первыми ударами смахнувший голову двух ближайших орков: от его страшной секиры их хлипкие кожаные щиты защитить не могли. Остальные наёмники тоже не зевали. Оудин, одним прыжком перепрыгнув и бревно, и проснувшуюся в ужасе Риону, пронзил ближайшему орку гладием грудь, и тот рухнул к его ногам, захлёбываясь кровью. Джеральд всадил свой меч врагу в горло. Гвидерий оставшись у костра, стрелял из лука, поддерживая товарищей. Две стрелы — два дохлых нечки.

Нападавших было не так уж много: не больше трёх дюжин. Вооруженные плохонькими железными и бронзовыми короткими мечами, да щитами из толстой кожи, они явно не рассчитали своих сил. Ещё минута, и враг бы позорно бежал, растворяясь во тьме предгорий, но… Раненый орк, распростертый у ног Оудина с силой вонзил свой меч в ступню человека, пригвоздив её к земле. От боли наемник на мгновение замер, и другой орк резким ударом меча вспорол ему живот. Человек рухнул перед орком на колени, и тот завершил расправу, быстрым взмахом разрубив горло. Риона, увидевшая, как совсем рядом брызнула тёмная тугая струя крови, пронзительно завизжала. Гвидерий уже развернулся в эту сторону, но его опередил Кебе. С вытянутых рук юноши сорвались две мерцающих серебристых стрелы — и убийца Оудина бездыханным упал на тело своей жертвы. Остальные, увидев мага, отступили. Где-то в темноте раздался глухой щелчок и Гвидерий с ужасом увидел, как, разорвав одежду, из спины юного волшебника вышел наконечник арбалетного бельта. В отчаянии лучник выстрелил на звук, не очень веря в удачу. Но громкий вскрик принёс весть о том, что в кого-то он всё же попал.

Раздумывать было некогда. Бросив лук на землю, толиец перескочил через бревно и скрестил меч с пришедшим в себя орком. Всадив клинок на всю длину под челюсть первому врагу, он тут же вытащил меч, ожидая новой атаки, но её не последовало: орки бежали, потеряв больше половины бойцов. Гвидерий кинулся в темноту вслед за ними.

— Назад, дурак! Быстро назад! — заревел Джеральд.

Но лучник не проявил послушания и скрылся во тьме.

— Гронт, ты командуешь. Не отходите от костра. За девку отвечаешь головой, — бросил Джеральд и ринулся вслед за Гвидерием. К счастью, долго искать его не пришлось. Лучник возвращался к костру, таща в правой руке здоровенный склот.

— Арбалетчик у них был…

— Рожу тебе начистить, — почти без гнева сказал Джеральд. — А если бы тебя прикололи тут в темноте?

— А если бы нас у костра расстреляли, как куропаток? Луки и арбалеты — это моё дело Джеральд, верно? Мы ведь так уговаривались?

— Верно, — сквозь зубы признался всё ещё злой Джеральд.

Как бы там ни было, но поступке Гвидерия не было неподчинения, ругать его было не за что.

Они вернулись к костру, где наемники уже пришли в себя после боя. Гронт перевязывал грязно ругавшемуся Додецимусу рану на бедре. На самом деле меч орка только легонько порезал мышцы, но старший гражданин отличался неприличной для наемника чувствительностью к боли. Оудин и Кебе лежали рядом на шкурах. На перерезанном горле толийца кровь уже начала спекаться чёрной коркой, а из вспоротого живота выглядывали внутренности. Чернокожий волшебник ещё дышал, но по тому, как на посеревших губах пузырилась кровавая пена, было видно — не жилец.

— Рив Джеральд, — простонал Кебе, — рив Джеральд…

— Что? — наемник присел рядом с умирающим пареньком.

— Придётся… тебе кошку поить… без сокровищ…

Ответить Джеральд не успел: Кебе пробормотал несколько не понятных слов, наверное, на своём родном языке, и, мотнув головой, испустил дух.

— Мы их похоронили в Слицах, небольшая горная деревенька там, в Хасковии.

Нурлакатам досадливо поморщился.

— Джеральд, такие подробности меня совершенно не интересуют. Мне важна только девчонка.

— Девчонку ты видел. Мы довезли её в надлежащем виде, не так ли?

— Верно. Я доволен. Но, может быть, в пути с ней случилось что-то необычное?

Наёмник на мгновение задумался.

— Нет, пожалуй, ничего не произошло. От твоего снадобья она всю дорогу была сонная и вялая, но и только.

Чернокнижник кивнул.

— Да, это — не твоя забота. Что ж, я честно заплачу за твой труд. Ты предпочтешь забрать деньги или, может быть, желаешь взять что-то другое?

— Меня интересует только звонкая монета.

— Придёшь один или рассчитаться сейчас, при твоих людях?

— Здесь и сейчас, — жестко ответил Джеральд. — Ребята помогут мне пересчитать деньги.

— Всё к твоим услугам, — улыбнулся Нурлакатам, сверкая белыми зубами, и поднялся с табурета. — Пройдем со мной.

Волшебник принимал наемника не в башне, а в своём загородном доме, в доброй лине от городских стен, на берегу небольшого лесного озера. Подальше от любопытных глаз и болтливых ртов. Так было оговорено заранее, когда Джеральд отправлялся в путь.

Из кабинета хозяина они вышли в большой зал, где Додецимус, Гронт и братья коротали время за поданным по приказу хозяина пивом. На табурете у камина сидел ученик мага — чернобородый мужчина в тёмно-зелёной льняной камизе, судя по вышивке — хландец. При появлении Джеральда и Нурлакатама он торопливо вскочил на ноги, а наемники оторвались от кружек и окинули вошедших выжидательными взглядами.

— Игор, ты уже выполнил мой приказ? — сурово осведомился хозяин.

— Да, господин. Она в полном порядке.

— Отлично. Иди к ней и не отходи ни на шаг, пока я не вернусь.

Ученик торопливо покинул зал, а маг повернулся к Джеральду.

— Что ж, время получать награду. Идём.

— Пошли.

— Светильник пусть возьмут.

Хотя зал был достаточно освещен струившимся из окон светом, на столике у наёмников горел небольшой глиняный светильник.

— Аргентий!

Замешкавшийся Арвигар одним глотком допил оставшееся пиво, и наемники вслед за хозяином прошли в узкий коридор, заканчивающийся тяжелой дубовой дверью, обшитой широкими медными полосами. Было видно, что двери уже изрядно лет: дерево потемнело, да и металл покрылся зелёной коркой. Хозяин отстегнул от пояса ключ, отпер пузатый навесной замок и потянул за ручку. С противным скрипом дверь отворилась. "Ауреусы тысячами считает, а петли в доме не смазаны", — усмехнулся про себя Джеральд.

Пахнуло затхлостью. За дверью оказалась небольшая каморка без окон, не иначе, как сокровищница. У дальней стены стояли два сундука, запертых на навесные замки, а перед ними в два ряда выстроились шесть больших плотно набитых мешков.

— В каждом — по четыреста ауреусов. Итого — две тысячи.

— Помниться, ещё сотню ты обещал за беспокойство, почтенный.

— Хорошая у тебя память, — улыбнулся Нурлакатам.

— Не жалуюсь, слава богам.

— Что ж, раз обещал — надо платить. Честная оплата — основа мира, не так ли, почтенный?

Разумеется, Джеральд вовсе не считал, что мир держится на честной оплате. Но спорить не стал. Просто принял из рук волшебника небольшой кожаный кошель, набитый крупными монетами. Сунул его Додецимусу:

— Пересчитай!

А потом кивнул остальным на мешки:

— Чего смотрите? Считайте, давайте. У наемников слуг нет.

— Откуда такое недоверие, почтеннейший?

— Деньги любят счёт.

Нурлакатам раздраженно дёрнул плечом, но ничего не ответил.

По каменным стенам плясали уродливые тени. Наёмники пересчитывали монеты, высыпая их на крышки сундуков, мешок за мешком. Джеральд привалился к дверному косяку, лениво наблюдая за своими людьми и незаметно, но внимательно — за чернокнижником. Не так уж и редко было, что вместо вознаграждения от работодателя наёмники получали кинжал в бок или яд в вино. У волшебников, конечно, методы иные, да суть-то одна и та же.

Но маг, похоже, злого умысла за пазухой не держал. Хоть и было видно, что происходящее ему не по душе, но он терпеливо ждал, пока наёмники закончат подсчёт оплаты. Джеральд подумал, что его не столько раздражает недоверчивость наёмников, сколько изводит желание быстрее оказаться рядом оборотняшкой и приступить к опытам. Хоть на этот счёт волшебник не распространялся, но догадаться, для чего ему понадобилась девчонка, мог бы и ребёнок. Ничего, ждал столько времени — подождёт и ещё немного.

— Скажи, почтенный, а каковы ваши дальнейшие планы? — неожиданно поинтересовался Нурлакатам.

— Хочешь предложить ещё какую-нибудь работу? — вопросом на вопрос ответил Джеральд.

— Нет, работы у меня для вас нет. Но есть большое желание, чтобы вы нашли её побыстрее и не показывались в городе хотя бы… до середины месяца красных листьев.

Намек был — яснее не бывает. Джеральд на мгновение задумался.

— Скажи, почтенный, а были ли у твоего ученика родственники?

Чернокнижник недоуменно воззрился на наёмника.

— А зачем тебе это знать?

— Ну, всё-таки.

— В его землях странные нравы. Все мужчины считают себя братьями, а все женщины — сёстрами. Впрочем, это им не мешает делать детей.

— Я имел в виду родственников по тем понятиям, что приняты в Империи. Родители, жена, дети… Братья и сёстры, как это считается здесь…

— Не могу сказать точно, но думаю, что были. В любом случае, это можно узнать в канцелярии наместника Императора на Берегу Чёрных Братьев. На имперских магов всегда должны быть документы по месту их рождения.

— Хорошая идея, почтенный. Думаю, мы с ребятами отправимся в те края. Сам понимаешь, до конца месяца красных листьев мы вряд ли вернемся обратно.

Чернокнижник смерил Джеральда изумленным взглядом.

— Берег Чёрных Братьев меня вполне устраивает, но что ты там забыл?

— А это уже тебя не касается, почтенный. До сих пор каждый из нас занимался своим делом — и мы оба пока что довольны.

— Джер, в моих мешках восемь сотен, до последнего ауреуса, — первым закончил подсчет вознаграждения Додецимус.

— Помоги Гронту, — счёт представлял для северянина большую проблему. Повернувшись обратно к магу, Джеральд продолжил:

— Вот видишь, как хорошо всё складывается, когда каждый делает своё дело и не задаёт лишних вопросов. Девочка у тебя, золото у нас… Мне кажется, не надо ничего менять.

— Не будем менять, — согласился маг. — Твои доводы вполне убедительны…

Сознание возвращалось к Рионе медленно и постепенно. Не в том смысле, что все эти дни она была без чувств, нет: девочка могла ходить, говорить, понимала, что происходит вокруг неё. Понимала, да только не воспринимала…

Рионе казалось, что всё происходящее не имеет к ней никакого отношения. От реальности её словно ограждала прозрачная стена, вбиравшая в себя и звуки, и запахи, и краски. То, что проходило сквозь стену не могло вызвать у девочки никаких чувств, а сама она тоже не испытывала ни малейшего желания поинтересоваться хоть чем-то. Какие-то люди её куда-то везли, чем-то кормили и поили, и ей было всё равно — что это за люди, куда и зачем они её везут. Вкуса еды и питья она тоже не чувствовала, не ощущала голода и жажды, усталости, жары, холода…

Лишь раз, когда на её глазах разыгралась битва, рядом падали мертвые воины, лилась кровь, она на какое-то мгновение словно выпала из вязкого кокона и ей стало по настоящему страшно. Но это длилось не долго, от силы пару минут, а потом Риону снова охватила апатия, и она тупо таращилась на вывалившиеся из распоротого живота мертвеца внутренности, не испытывая ни страха, ни брезгливости. Совсем рядом продолжался бой, мелькали мечи, свистели стрелы, а ей не было до всего этого никакого дела…

И только теперь, после того как путешествие закончилось заточением в каменном мешке, девочка стала потихоньку приходить в себя. Вместе с интересом к происходящему вокруг просыпались и воспоминания. Итак, она — Риона Пригская, старшая дочь Кейла и Дариды, похищенная неизвестно кем, но понятно для чего: похитителю нужна была её кровь. Каждый день в комнату заходили двое мужчин, приносили с собой небольшой тазик и острый нож, откованный из сплава нескольких металлов, в числе которых было и серебро: такие вещи оборотни ощущают очень хорошо.

Один из пришедших крепко прижимал девочку к кровати, а второй надрезал жилу на руке Рионы и сцеживал кровь в тазик. Собрав нужное количество крови, они бинтовали рану и уходили, оставляя девочку одну.

Кроме сбора крови, к ней приходили только за тем, чтобы принести пищу и вынести ночную вазу. Эти обязанности прислуги исполнял один из тех, кто брал кровь — здоровый мужчина, на слугу ни видом, ни поведением совершенно не похожий. Никто из входящих в комнату не проронил ни единого слова. Риона тоже не пыталась с ними заговорить. О чём? Только когда у неё первый раз брали кровь, девочка что-то кричала и билась в лапах у мучителя, но потом смирилась и затихла. Сил у этого человека было более чем достаточно, для того чтобы удержать маленькую оборотняшку. И Риона, поняв, что сопротивление бесполезно, больше отбиваться не пыталась.

Зато, вспомнив уроки дяди Йеми, девочка припомнила всё, что с ней произошло, и попытаться найти какой-нибудь путь к спасению. Для начала, она постаралась понять, в какие края её затащили похитители. Воспоминания о путешествии были слишком смутны и обрывисты, и всё же несли в себе некоторые ответы. Сначала её везли через горы — разумеется, это могли быть только Торопские горы. Дальше — на корабле по морю. Разумеется, это было Внутреннее море. Скорее всего, путешествие по воде завершилось на его северном берегу, где-то в Большом Заморье. Хотя, конечно, могли завести и куда-нибудь в строну Итлены, но на это было не похоже. Последними воспоминаниями Рионы о путешествии были густые хвойные леса, насколько девочка помнила рассказы учителя, близь Фланского перешейка такие не росли. Значит, Заморье. Сориентироваться точнее у девочки не получалось.

Оставив вопрос о своём местонахождении до лучших времен, Риона тщательно осмотрела своё узилище. Результаты осмотра не обрадовали. Комната, в которой её заперли, имела шесть шагов Рионы в длину и столько же — в ширину. Потолок очень высокий, песов восемь, а то и больше. Под самым потолком — окно. Большое, света даёт много, но добраться до него по стене — почти невозможно. Та стена, в которой окно, сложена из крупных отесанных камней. Остальные, наверное, внутренние, — кирпичные. В стене, что напротив окна — дверь. Тоже большая, из широких дубовых досок. Помимо скрепляющих доски двух широких медных полос, дверь пересекали ещё шесть тонких металлических лент: три поперёк и три сверху вниз, изготовленных из чистого серебра. Было видно, что полосы эти укрепили на двери совсем недавно, наверняка специально ради Рионы: при одном только приближении к выходу из комнаты оборотняшка сразу ощущала дурноту. О каком-либо взломе двери нечего было даже и думать.

Из мебели в комнате стояла лишь кровать, зато настоящей морритской работы, с бронзовыми прутьями, да ещё и не из дешевых: массивные ножки украшала искусная резьба. Застелена кровать была так же по морритскому обычаю и тоже с претензией на богатство: расковыряв матрас, девочка обнаружила не только шерсть, но и птичий пух. Это было тем более удивительно, что собиравшие её кровь мужчины ни видом, ни одеждой на морритов не походили. Тот, что держал девочку, для уроженца Моры — слишком светлокож и носил бороду, а его товарищ и вовсе — аргандец. Значит, это были всё-таки слуги какого-нибудь имперского волшебника: кому же ещё могла понадобиться кровь оборотня.

Скинув сандалии, Риона попыталась влезть по стенке к окну. Простая девочка на её месте, конечно, не смогла бы этого сделать, но оборотняшка, даже в форме человека, была очень ловкой и цепкой. Пластаясь по стене, впиваясь пальцами в самые крохотные выступы и трещины, она сумела добраться до оконной ниши. И тут же почувствовала новый приступ дурноты: окно перегораживала серебряная решетка. Почти теряя сознание, девочка всё же подтянулась, чтобы увидеть, что находится за окном, а потом разжала пальцы и свалилась вниз. Хоть и говорят, что кошки всегда падают мягко, но пятки Риона отбила себе довольно чувствительно. Впрочем, девочка не унывала: увиденное за окном того стоило. Строение, в котором её содержали, находилось посреди довольно крупного города. Значит, её похитил не просто маг, а маг на службе Императора. И сделал он это явно в глубокой тайне, поскольку опыты с нечками в Империи карались жесточайшим образом. Но такую тайну нельзя сохранять долго: у Инквизиции имелись способы обнаруживать нарушителей. Это подвергало Риону большой опасности, но это было и её шансом обрести свободу и вернуться домой: поиски неизвестного оборотня, начатые Инквизицией, непременно должны были потревожить паутину, Повсеместно Протянутая Пауком. И тогда, уловив сигнал, Пауки Господаря смогут догадаться, где прячут девочку, и прийти ей на помощь… Только бы эта помощь не запоздала…

Глава 3

В которой Наромарт успешно пробует себя в роли демона.

Кто бы что ни говорил бы,

Выход есть наверняка,

Из любого лабиринта,

Из любого тупика.

Л.Дербенёв

Туман над лугом стелился такой, что в шести шагах дерева не увидишь. Но путника это не смущало, он шел среди белесой мути быстро и уверенно. То ли наизусть знал дорогу, то ли полагался не на зрение, а на какие-то другие чувства, которым туман — не помеха. С головы до пят высокую и худую, словно жердь, фигуру странника опутывал черный плащ, расшитый серебряной нитью. Низко надвинутый капюшон совершенно скрывал лицо, так, что невозможно было сказать, человек ли в этот утренний час идёт через луг, или же какое иное существо. Пожалуй, очень внимательный наблюдатель смог бы подметить у путника плавную эльфийскую походку, но предположить в страннике эльфа было очень затруднительно: для жителей леса и пятифутовый рост считался очень высоким, а странник был выше этой отметки, пожалуй, на два с лишним фута. Да и откуда мог взяться эльф в этих проклятых краях?

Но всё же шаги странника были по-эльфийски тихими, даже с учетом того, что туман скрадывает звуки, а жухлая трава не сохраняла никаких следов там, где только что ступали его ноги. И, когда мгновение спустя тёмный силуэт растворяется в белизне тумана, никто не смог бы сказать, что только что по лугу кто-то прошел. А был ли путник?

Путник всё-таки был. И целью его пути были старые развалины на вершине небольшого холма. Совсем незаметный в таком тумане подъём служил ему дополнительным ориентиром, хотя и без него странник знал, куда направить свой путь. С недавних пор он отлично ориентировался в волшебном тумане Баровии, хотя и отдал бы почти всё, что у него было, чтобы избавиться от этого умения. Впрочем, сейчас он как раз и собирался избавиться от того зла, что в полной мере хлебнул в этих проклятых землях.

Ближе к вершине туман немного поредел, замшелые камни развалин выступили из белого марева шагах в десяти от путника, впрочем, он почувствовал их намного раньше. Как почувствовал и присутствие хозяина этих мест: тот не собирался просто так отпускать свою добычу. Странник вздохнул: он был готов к этому поединку, но всю дорогу надеялся, что каким-то удастся избежать боя. Не удалось. Что ж, за право остаться собой надо драться.

— Что я вижу? Моему птенцу не сидится дома? Зачем ты здесь, глупый птенец? — повелитель Баровии вышел из вихрей тумана и встал напротив странника. Его фигуру так же скрывал черный плащ, только этот плащ не украшали никакие узоры, да и лица своего повелитель не скрывал. Это был высокий мужчина лет сорока или чуть больше, в коротко стриженных и зачесанных назад черных волосах то тут, то там поблескивала седина. Высокий лоб пересекали глубокие морщины, свидетельствующие о том, что жизнь этого человека была полна печалей и тревог. Во взгляде черных глаз читались и ум, и властность, и жесткость. Гладко выбритое лицо неприятно поражало бледностью, а губы, наоборот, неестественно ярким красным цветом.

— Ты знаешь, зачем я здесь, Страд. И ты знаешь, что я — не твой птенец, — ответил странник. Его голос был мягким и мелодичным, словно под расшитым плащом и вправду скрывался эльф-переросток.

Мужчина рассмеялся, обнажив ровные, крепкие, безупречно белые зубы.

— Сделанного не воротишь, Альве А'Лин. Ты — один из нас. Ты пил мою кровь, и теперь ты — мой птенец.

— Я не выбирал себе такую судьбу.

— Это ничего не меняет.

— Это меняет всё. Ты не в силах заставить меня идти по твоему пути, если я этого не хочу.

Мужчина снова улыбнулся.

— Звучит забавно. Ты развлекаешь меня, птенец. Можешь продолжать, только имей ввиду: это развлечение может мне наскучить.

— Что ж, забавляйся. Только позволь мне пройти: я намерен покинуть твои владения.

Высокий сделал шаг вперёд, улыбка исчезла с лица стоящего напротив.

— Стой где стоишь, птенец. Это уже перестает быть интересной игрой.

— Я не играю, Страд. Дай мне пройти — я не стану сражаться с тобой.

— Сражаться? Со мной? — в голосе мужчины звучало неподдельное удивление. — Глупец, ты не понимаешь, кто я такой. Я — это этот туман. Я — этот холм. Я — замок. Я — деревня и каждый дом в деревне. Я — вся эта земля.

— Мне это ведомо, Страд. Тебе дано править этим доминионом, и сейчас я не в силах помешать этому.

— Сейчас, — саркастически ухмыльнулся мужчина.

— Я не предсказываю будущее, я живу настоящим. И я хочу только уйти. Уйти, и забыть Баровию как страшный сон.

— Ты никуда не уйдешь, птенец. Довольно, мне надоел этот разговор! Отправляйся в замок!

Несколько мгновений они молча стояли друг напротив друга.

— Ты будешь наказан, Альве А'Лин. Хватит. Моё терпение исчерпано.

— Я последний раз прошу тебя добром, Страд: дай мне пройти.

— Добром? — названный Страдом теперь не говорил, а шипел, словно выплёвывая из себя ненавистное слово. — Что ж, пора преподать урок нахальному птенцу. Ну-ка попробуй поднять на меня руку.

Резким движением руки странник откинул капюшон. По плечам рассыпались длинные серебристые волосы. Лицо незнакомца имело типичные эльфийские черты, вот только кожа почему-то была иссиня-черной.

Губы человека скривила презрительная усмешка.

— Не впечатляет, птенец. Может быть, ты способен на что-нибудь ещё?

В ответ эльф вытянул в направлении Страда правую руку с зажатым в ладони медальоном. Маленький серебряный диск с изображенными на нём языками пламени вызвал у мужчины приступ изумления и ужаса.

— Этого не может быть, — изумленно пробормотал он.

— Именем Элистри — уйди с моего пути, — властно произнес странник.

Словно какая-то невидимая сила толкнула Страда прочь. Он сумел удержаться на ногах, но вынужден был отступить на несколько шагов, почти скрывшись в тумане. Губы мужчины моментально побледнели, а лицо из бледного стало серым и дряблым.

— Я недооценил тебя, птенец, — пробормотал он срывающимся голосом.

— Ты недооценил не меня, а мою богиню, — на ходу поправил его эльф. Видимо, действие заклинания должно было скоро закончиться и, не теряя времени, странник спешил к своей цели.

— Стой, Альве А'Лин! Остановись! Выслушай меня! — голос Страда изменился. Теперь он не требовал и не приказывал, он просил и в то же время в его словах таилась скрытая угроза.

— Разве ты не сказал мне всё, что мог? — тем не менее, эльф остановился и обернулся.

— Я тебя не задержу, — улыбка вышла кривая: губы человека дрожали. — Я только хочу, чтобы ты знал — тебе не уйти от меня, птенец. Думаешь, покинув Баровию, ты освободишься от той нити, что связала нас? Не надейся. Во мне — твоя кровь, а в тебе — моя. Эту связь ты не сумеешь порвать, куда бы ты от меня не спрятался. Я найду тебя, куда бы ты ни сбежал. И найду тебя, и тогда…

— И тогда ты снова проиграешь, как проиграл сейчас, — закончил эльф. — Я не боюсь тебя, Страд. Пока я не захочу стать твоим рабом — ты бессилен. А я быть твоим рабом не пожелаю и не захочу никогда.

— Ну да, ты же верный раб своей богини, — снова скривил улыбку человек.

Альве пожал плечами.

— Ты мало знаешь о богах, Страд. Ты полагал, что всё на этой земле подчиняется только тебе, теперь ты видишь, что заблуждался. Подумай об этом, возможно, ещё не поздно.

— Я лучше буду думать о мести, — лицо мужчины постепенно приобретало прежние черты, он приходил в себя после потрясения. — Ступай прочь, птенец, ступай, но помни: мы ещё встретимся.

Страд проводил глазами растворяющуюся в тумане фигуру. Случившееся несколько минут назад было настолько невозможным, что властелину Баровии требовалось время, чтобы прийти в себя и разобраться со своими мыслями и чувствами. Сил не было даже на то, чтобы принять облик летучей мыши или произнести простейшее заклинание. Нетвердой походкой он стал спускаться с холма: на дороге графа Страда ожидала карета.

Альве А'Лин по прозвищу Наромарт отыскал портал среди развалин почти сразу. Потоки силы создавали вокруг такое напряжение, что ошибиться было просто не возможно. То, что за порталом поджидала неизвестность, его не сильно беспокоило: хуже, чем в Баровии, ему точно не будет. Главное было успеть: ведь портал работает какую-то половину часа. Второго шанса бежать из доминиона у Наромарта уже не было: в библиотеку Вороньего замка после столкновения со Страдом путь ему был заказан.

Мысленно призвав свою богиню, он шагнул в портал…

…Темнота и тишина…

…Тишина и пустота…

…Нет ни времени, ни пространства…

…Нет ничего. Ничего, только он, сын пещерного дракона и эльфийки-драу, тот, кого драконы называют Альве А'Лин, эльфы — Кройф Квавелин, а остальные — Наромартом…

…Только он — и его богиня…

Это было совершенно иное ощущение: не зрение, ни драконье чутьё, ни слух ничего не говорили ему о том, что рядом находится кто-то ещё. И всё же он каким-то неизвестным образом ощущал — богиня здесь, рядом с ним.

— "Госпожа моя, я верил, что ты не оставишь меня и спасёшь".

— "Это ещё не спасение, это только начало пути. Ты верил — тебе дан шанс по твоей вере. Но теперь ты должен доказать свою веру делом. Не ты ли сказал Страду, что не хочешь идти по его пути? Так иди своим. Докажи поступком, что вампир может выбрать добро и свет. Встань — и иди, Кройф Квавелин".

— "Хватит ли мне сил, чтобы сделать это, госпожа?"

— "Ты спрашиваешь меня? Спроси себя, был ли ты искренен, когда говорил со Страдом, или же с твоих губ сходила ложь?"

— "Я верил в то, что говорил, верил всем сердцем. Но я верил и в твою помощь. Ты ведь не бросишь меня на этом пути, верно?"

— "Воистину в разговоре со Страдом ты был вчетверо крепче в вере своей, чем сейчас. Разве без моей помощи ты вышел из Баровии? Почему же теперь ты усомнился?"

— "Прости мне этот грех, госпожа!"

— "Всякий грех может быть прощен, если покаяние принесено от сердца. А теперь — время поступка, а не слова, Кройф Квавелин…"

— …Два, три, четыре. Вдох…

Чьи-то теплые губы касаются его губ. Поцелуй? Как бы не так. Выдохнутый из чужого рта воздух с силой врывается в гортань.

Наромарт ошалело открыл глаза. И было от чего ошалеть. Он лежал спиной на какой-то твердой плите, судя по окружающему пейзажу — могильной. А на животе у него верхом сидела молодая женщина, которая только что так оригинально вдохнула в него воздух. Сложенные одна на другую руки женщины ощутимо давили на грудную клетку. Слева внизу, там, где когда-то билось его сердце.

— Раз… Ой…

На этот самый «раз» женщина качнулась вперёд, старательно надавливая ему на грудь. Хвала Элистри, рёбра выдержали. На «ой» она отшатнулась назад. Судя по тому, как у этой странной женщины растрепалась причёска, «раз» был не первым и даже не пятым.

— Ожил…

— Простите меня, госпожа.

— Как Вы себя чувствуете?

Хороший вопрос.

— Кажется, нормально.

Женщина поднялась на ноги и принялась приводить в порядок своё платье, изрядно помятое во время странных упражнений.

— И не вздумайте снова умирать, сударь. Этим Вы мне чрезвычайно досадите.

Наромарт сел и огляделся. Ну да, действительно кладбище. Да ещё и вечерние сумерки. Куда же его занесло-то?

— Я постараюсь, сударыня. Но, я не имею чести Вас знать и не представляю себе, чем моя смерть может Вам досадить.

— Бакалавр естественных и медицинских наук к Виолетта фон Зееботен к Вашим услугам, сударь, — поклон был явно иронический, но тон — серьёзный. — И моей репутации врача будет нанесен существенный урон, если Вы умрёте на моих руках. По правде сказать, когда я Вас тут обнаружила, то думала, что Вы уже безнадёжно мертвы.

— Вот как?

— Представьте себе, сударь. Отсутствие сердечных тонов и дыхания, а так же расширенные зрачки неопровержимо свидетельствовали о состоянии клинической смерти. Вообще-то даже симптом кошачьего глаза имелся. Будь Вы человеком, я бы, наверное, вынуждена была констатировать смерть. Но, поскольку то, что Вы человеком не являетесь, сразу бросается в глаза, то я рискнула применить непрямой массаж сердца и искусственное дыхание. Как видите, удачно.

Никогда ещё Наромарту не приходилось слышать, чтобы человек так спокойно говорил о его нечеловеческой природе. Из всех разумных рас, с которыми приходилось сталкиваться полудракону, пожалуй, именно люди болезненнее всего относились к тому, что они — не единственные носители разума в этом мире. А госпожа Виолетта высказалась о его нечеловечности таким тоном, которым обычно говорят обо всем понятных и очевидных вещах. Вроде: "Идёт дождь".

— Наверное, надо будет написать об этом в Саламанку. Случаи оказания квалифицированной медицинской помощи не людям в наших краях очень редки и потому чрезвычайно ценны. Было бы преступлением перед медициной не известить коллег о том, что реанимация может помочь не людям на поздних стадиях клинической смерти. Вы, простите, кто по происхождению?

— Эльф, — произнес Наромарт, вставая на ноги.

— Странно, — на лице госпожи фон Зееботен отразилось искреннее удивление. — Эльфы живут на Изумрудном острове очень уединенно, и всё же их облик считается научно установленным. Знаете, Вы очень сильно отличаетесь от того, что пишут в книгах.

— Среди эльфов, как и среди людей, есть разные народности, — дипломатично заметил Наромарт.

— В самом деле? А ведь эта теория считается некоторыми высокоучеными мужами ложной и вздорной. Послушайте, нам непременно надо об этом поговорить. Где Вы остановились в городе?

— По правде сказать, ещё нигде.

— В таком случае, позвольте предложить Вам, сударь, моё гостеприимство.

— Но не стесню ли я Вас своим присутствием? — промямлил не ожидавший такого поворота разговора эльф.

— Вздор, сударь. Прежде всего, Вам необходимо оставаться под наблюдением врача. Остановка сердца — это очень серьёзно, поверьте моему опыту и не спорьте.

Он и не спорил. Потому что знал, что происходящее с ним гораздо серьезнее, чем это казалось доброй женщине.

— Словом, господин… Не знаю Вашего имени…

— Наромарт, к Вашим услугам.

— Словом, господин Наромарт, прекратите препираться и извольте идти со мной. Уже совсем стемнело, а у Вас такой вид, что и днём можете изрядно напугать старину Мюллера.

— Кого?

— Кладбищенского сторожа.

Наромарт кивнул, и двинулся вслед за своей спасительницей по узкой тропике среди надгробий. Госпожа Виолетта продолжала объяснять.

— И давайте договоримся: некоторое время Вы побудете не эльфом, а человеком из дальних земель. Скажем, из Руссии. Знаете, наши обыватели весьма достойные люди, но подвержены некоторым предрассудкам. Это где-нибудь в Праге или Амстердаме люди привыкли к тому, что на улице можно встретить не человека, а в нашем провинциальном Риттерберге это будет всё же слишком сильным потрясением.

— А для Вас это не будет… — начал, было, Наромарт, но тут госпожа фон Зееботен обернулась, метнула на эльфа гневный взгляд, прервала его фразу:

— Вот что, сударь, ежели Вы из тех, кто полагает только свой народ несчастным страдальцем, а остальные — злобными гонителями, и на этом основании требует к себе особого отношения…

— Нет-нет, что Вы, — поспешно воскликнул эльф, — ни о каком особом отношении я не говорю. Просто, мне редко доводилось встречать человека столь широких взглядов…

— Это нормальные взгляды, — женщина особо выделила голосом слово "нормальные". — А ежели они для кого-то широки, то таким, должно быть, в пору смирительная рубашка.

Что такое "смирительная рубашка" Наромарт не знал, но из тона собеседницы следовало, что эту одежду лучше не примерять. Не зная, что сказать, он виновато посмотрел на госпожу Виолетту, и она сменила гнев на милость:

— Прошу простить меня, сударь. Мне не следовало говорить в таком тоне с больным, который только что находился на грани жизни и смерти.

— Нет, это Вы простите меня, что необдуманными словами вызвал Ваш гнев, — чистосердечно раскаялся эльф.

— Хорошо, будем считать, что мы оба прощены. А теперь давайте поторопимся, иначе выбираться отсюда придется в кромешной темноте. Я хоть и волшебница, но репутация любительницы прогулок по ночному кладбищу мне совершенно ни к чему…

— А что стало с Серёжкой — я не знаю, — Анна-Селена умолкла.

Благородный Олус, дабы не смущать спутником своим присутствием, отправился в гостиничные термы. Остальные путешественники собрались в самой большой комнате отведенных им апартаментов и внимательно слушали рассказ о злоключениях маленькой вампирочки и её спутника.

— Серёжу купил какой-то младший гражданин Меро, — вздохнул Йеми. — Похоже, этот человек — не местный. По крайней мере, о нём чиновники ничего не знают.

— Меро? — удивилась девочка. — Странно, так звали главного охранника в нашем караване.

— Вот тебе и раз, — не сдержался Балис.

— А как раз очень даже логично, — задумчиво произнес Мирон. — Охранник за ним всю дорогу наблюдал, наверное, что-то задумал. И понятно, почему Кеббан продал ему Серёжу до торгов — караван-то уходил из города раньше. Другого покупателя он, вероятно, отправил бы на торги, чтобы цену поднять.

— Очень возможно, — согласился Йеми, — но всё же это может быть и другой Меро.

— Может. Но как нам это проверить?

— Два способа. Можно выяснить, кто из городских стражников в день выхода каравана стоял у ворот Тролля, и расспросить их про Серёжу. Возможно, они что-то запомнили.

Балис скептически хмыкнул.

— Возможно — да, а возможно — и нет. И, если не вспомнили, то никакой уверенности у нас нет. Может, они его не заметили, может — просто забыли.

— Невесело, — согласился Мирон, — ну, а вторая возможность?

— Кеббан. Уж он-то точно знает, кому продал Серёжку.

— Несомненно. Только одна беда: он, как ты сказал, находится в тюрьме в ожидании смертной казни, — заметил Наромарт. — Как ты предлагаешь до него добраться?

— Пока что не знаю, — честно признался Йеми.

Мирон раздраженно забарабанил пальцами по еловой столешнице.

— Думаем, думаем. Нужны идеи.

Теперь Женьке это смешным уже не казалось. Мир, в который он попал, оказался намного жестче его родного. Да, местных жителей можно было считать дураками, идиотами, историческими недоразумениями и так далее, но правила жизни в этом мире определяли они. А пришельцам оставался небольшой выбор: либо погибнуть, либо обыграть местных по ими же установленным правилам, которых толком никто не знал. И здесь любая идея будет нелишней.

Идея у Женьки была, только сказав её, он подставлял Наромарта. Не сказав — подставлял Серёжку. Выбирать между ними было довольно сложно. Наромарт, как ни крути, спас Женьку от Зуратели и не бросил в трудную минуту. Приднестровский же сын полка — не более, чем случайный встречный. Никто, и звать его никак. Но, с другой стороны, проблемы эльфа, скорее всего, ограничатся ещё одним выяснением отношений с упёртым вампироненавистником Йеми, а Серёжка, при такой способности собирать неприятности на свою шею, как о нём рассказала Анна-Селена, вполне способен довести дело и до собственной казни. С рабами тут никто церемониться не станет, это Женька давно понял. По всему выходило, что Серёжку надо выручать и идею высказывать, но подросток медлил, надеясь, что что-нибудь предложит кто-то из взрослых. Или скажет что великий суперразведчик.

Но Сашка молчал. Ничего в голову не приходило и остальным. И, когда Мирон хотел, было, уже признать, что до Кеббана им никак не добраться. Женька выпалил:

— Плащ!

— Что? — не понял Нижниченко.

— Плащ Наромарта. Ведь там, где держат Кеббана, есть хоть какое-то окно, правда?

Взгляды всех собравшихся устремились на кагманца.

— Я это не узнавал, но думаю, что выяснить не трудно. Но устроить ему побег, думаю, нереально: имперскую тюрьму усиленно охраняют.

— Не надо никакого побега, обойдется, — отмахнулся Женька. — Просто, Наромарт проберётся в его камеру и поговорит с ним.

— Окно наверняка маленькое и узкое. Или закрыто решёткой. Наромарт, хотя и худощавый, но пролезть в окно никак не сможет.

— Смогу, — улыбнулся чёрный эльф. — Волшебство моего плаща позволит мне принять облик летучей мыши.

Йеми на глазах помрачнел.

— Что-то не так? — удивленно поинтересовался Мирон.

— Летучая мышь — одна из форм, которую могут принимать вампиры, — глухо произнёс кагманец.

Наромарт огорченно вздохнул.

— Йеми, сколько раз можно говорить об одном и том же? Мне казалось, что перед входом в город мы закрыли этот вопрос.

— И потом, другого способа точно узнать судьбу Серёжи у нас всё равно нет, — поддержал Нижниченко. — А раз так, то нельзя отказываться от того единственного, который имеется.

— Иногда надо отказаться даже от единственного шанса: если он губит душу, — тихо и серьезно ответил Йеми. Нижниченко развел руками, не зная что сказать, и инстинктивно повернулся к Наромарту: эльф был каким никаким, а священником, а, значит, разговоры о душе были по его части.

— Я полностью согласен, Йеми, такое бывает, и бывает не так редко, как это может показаться. Но, прошу тебя: поверь, сейчас не тот случай. Имей ввиду, этот плащ был у меня, ещё когда я был простым священником и о магии даже не помышлял.

Откуда в голове всплыла фраза — Балис так и не вспомнил. Слышал где-то, вроде и забыл, а в нужный момент — вспомнилось.

— Попасть к Кеббану нам нужно не для себя, а для спасения попавшего в беду ребёнка. Знаете, в моём мире говорят: кто захочет сохранить душу — потеряет её, кто погубит её ради других — спасёт.

Он хотел ещё добавить, что своей душой готов пожертвовать хоть сейчас, но промолчал: звучало слишком высокопарно. Да и в существовании этой самой души он всё ещё сомневался, хотя происходящее в последнее время склоняло ему к тому, чтобы его признать.

Наромарт и Йеми недоуменно воззрились на морпеха: меньше всего они ожидали услышать от него слова о душе. Тем более — такие слова.

— Хорошо, — Йеми явно чувствовал себя неуютно, — пусть Наромарт попробует. Но сначала я постараюсь выяснить у стражи.

— Пожалуйста, — легко согласился чёрный эльф, — у тебя есть время до заката: раньше я всё равно не смогу воспользоваться силой плаща.

— Меньше, — вздохнул кагманец, — вечером мне идти вместе с благородным Олусом на приём к домне Ветилне. Но время прогуляться до ворот Тролля всё же найдется. Мирон, ты не поможешь мне собраться?

— Конечно, помогу.

— Саша и твоя помощь мне понадобится. Одолжишь кафтан, который купили в Плескове.

— Конечно, а зачем? Ведь у тебя есть своя одежда, достойная морритского лагата.

— А я сейчас не морритский лагат, — вставая, улыбнулся Йеми.

— Скажи-ка, любезный, а кто тут у вас старший?

Листиш недоуменно повернул голову на голос. Кто ж это тут такой любопытный нашелся?

Любопытным оказался молодой человек приятной наружности, богато, но как-то кичливо одетый. Отороченный мехом красный кафтан был коротковат и узковат — явно, с чужого плеча. На правой руке — массивный золотой перстень с красным камнем — не иначе как поддельным рубином, потому как настоящий рубин такого размера — это целое состояние. За широкий красный пояс небрежно заткнут небольшой топорик с круглым набалдашником на верхушке: значит, из благородных, жупан. И уж совсем нелепо смотрятся башмаки из черного бархата, которые только в Большом Заморье и носят. А в руке-то, в руке-то, так и мелькает между пальцами небольшой золотой кругляшек: местный восьмиградский льюк, что в этих краях идёт за половину имперского ауреуса. Это что ж за птица изволила тут приземлиться?

— А я и есть старший, твоя милость.

— Ты старший? Это что, осьминий что ли?

Всё непонятнее и непонятнее. Говорит незнакомец на местном наречии, слово «осьминий» знает, а вот произношение — северное. Странный тип, очень странный. Но… золотой кругляшек…

— Точно так, твоя милость. Листиш Длинноусый, осьминий городской стражи городской стражи — это я и буду.

"Длинноусый — это верно", — подумал Йеми. Сивые усы стражника и вправду свисали аж ниже подбородка.

— А скажи-ка мне, осьминий Листиш, — монетка, как и следовало ожидать, в конце концов, выпала из его пальцев. Упала недалеко — прямо в ладонь стражника. — Скажи-ка мне, а ты бы мог командовать не восемью воинами, а, скажем, тремя-четремя осмьмиями?

— Дык, это, — Листиш с сомнением почесал голову. — Тут ведь, твоя милость, дело такое: какие люди и что делать надо будет.

— Делать? А вот смекай, что надо делать. Дядя мой, такое дело, к Аэлису отправился. Детей у него нету, стало быть, я — единственный наследник всех его земель и замка. Дело, конечно, хорошее, а только настоящему жупану никак нельзя без дружины, верно?

— Точно так, твоя милость.

У Листиша от волнения даже подмышки вспотели. Нешто ему перепадёт возглавить жупанскую дружину? Будь благословен Кель…

— Вот. Замок охранять надо? Надо. По деревням без дружины тоже ездить неприлично, верно?

Осьминий степенно кивнул: и вправду, без свиты жупану ездить по своим владениям не пристало.

— Вот сколько человек нужно, чтобы замок охранять?

— Это смотря какой замок, твоя милость.

— Ты что ж, замков не видел?

— Я, твоя милость, столько разных замков на своём веку видел, что и не сосчитать.

Гляди-ка, а у жупана-то новоявленного ещё один льюк между пальцами мечется. Дважды благословен будь Кель…

— Тогда ты мне вот что скажи, Листешь…

— Листиш, твоя милость.

— Скажи мне, Листиш, сколько вот людей охраняет эти ворота?

— Ворота, твоя милость, как раз осьмия и охраняет.

— И как часто сменяетесь?

— Два раза в сутки, твоя милость. По утру и, сталбыть, по вечеру.

— И сколько смен стражников у вас тут трудится? Восемь, наверное?

— Зачем же восемь? И впятером управляемся, дело нехитрое. Оно так и честно получается: раз днем дежуришь, раз ночью. И не обидно никому.

И второй льюк выпал из пальцев жупана — и тоже не долетел до земли.

Йеми торопливо проделал в уме подсчеты. Получалось, что разговорчивый осьминий прошлый раз заступил на дежурство как раз в тот день, когда из города уводили Серёжу, если, конечно, его уводили. Но… Заступил он вечером, а значит, ничего не видел.

Обидно было до боли. Если бы они с Мироном вчера обдумали ситуацию, то такая беседа могла бы произойти вчера вечером или сегодня рано утром — и как раз с нужным человеком. А теперь командира предыдущей смены или кого-нибудь из его людей надо искать по всему городу — мало ли где они могут отдыхать.

— Значит, говоришь, пять осьмий? Это что же, мне столько людей надо в дружину набирать только для охраны ворот? — Йеми огорченно нахмурился.

Трижды будь благословен Кель, пославший навстречу этого благородного идиота. Такого от лишнего золота не избавить — просто грех.

— Столько людей для охраны ворот, твоя милость, тебе вовсе не нужно. Потому как нас здесь столько из-за того, что через ворота всё время кто ездит. Досматривать надобно, — осьминий кивнул в сторону своих подчиненных, старательно исполнявших свой долг. — А в замок-то редко кто приедет, ворота можно закрыть, да и посадить над ними одного дозорного в башню. Еще пару человек — в караулку, ворот вертеть, решетку поднимать, если что. Твоей милости надо сначала осьмии две верных людей набрать, не более. А уж потом, ежели надобность такая будет, завсегда сможешь ещё кого в дружину позвать.

Жупан повеселел.

— Две осьмии — это совсем другой разговор. Сможешь мне набрать хороших воинов, а не шелупонь подзаборную.

— Так это, твоя милость… Ежели деньги будут — то мы завсегда.

Молодой человек вынул откуда-то из пол кафтана небольшой мешочек и подкинул его на ладони. Звяканье содержимого заставило Листиша аж жмуриться от удовольствия, словно кота, добравшегося до горшка со сметаной.

— Так и говори, мол, его милость Томен, жупан Кеанганский, что в Верховице, собирает верных людей в дружину для охраны замка…

Что? Кель Двуличный, да что ж это делается-то? Верховица — самое гиблое место в Альдабре. Здесь в предгорьях отцы-инквизиторы, храни их боги, вампиров вроде и повывели, а и то, бывает, попадаются. А уж в горах… Что бы кто ни говорил бы, но в городе, да и в деревнях, каждый несмышлёный ребенок знает: в горных лесах — смерть. Сколько замков по камушкам раскатали, а только те, что остались — ничуть не чище. Тамошние жупаны давно душу Аэлису продали, и все они, кого не возьми, вампиры-кровососы. Не любят их в предгорьях, ибо ждут от них одних лишь бед.

Есть, есть, конечно, такие отчаянные, кому всё равно кому и где служить, но осьминий Листиш не из них. Не нужно золото, коли за него вурдалак горло перегрызёт, да всю кровушку высосет. Риск риску рознь!

— …и щедро платит своим воинам.

— Извини, твоя милость, где ты говоришь замок твой?

— Недалеко. В Верховице.

— Извиняй, твоя милость, но в Верховицу я служить не поеду ни за какие деньги. Дурное это место.

— Да от чего ж дурное? — изумился простофиля.

— Разве твоя милость ничего не знает?

— Что я знать должен? Я этих мест в жизни своей не видел. Я ж всю жизнь в Тампеке прожил, пока дядя не помер, да наследства мне не оставил.

Вот теперь и башмаки бархатные понятны. Эх, бедный ты молодой дурачок. Золота много, а ума — мало. Жаль, если сгинешь ты в горном замке по собственной глупости. Жаль, а только и упредить нельзя: не должен городской стражник, да ещё и при исполнении, говорить то, что баном да префектом приказано считать слухами.

— Э, твоя милость, не взыщи, я тебе ничего говорить не стану. Не побрезгуй, загляни в харчевню какую, там и узнаешь, отчего Верховицу считают недобрым местом.

— Но людей мне не подберешь?

— Нет, не подберу, уж не гневайся.

— Ну, а другие осьминии? — жупан выглядел совсем расстроенным. — Кто тут тебя сменяет?

— Сменит меня вечером сегодня Туам Долговязый, но и он тебе людей искать не станет. Могу ауреус поставить против лорика.

— А перед тобой чья смена?

— А передо мной — Кикола Чёрного. Он тем паче не согласиться — служил он жупану одному в Верховице, еле жив остался.

— Да что там такое, в Верховице этой? — того и гляди, о стену башкой колотиться станет, эк разобрало жупана чужеземного. Зря это он. Стены городские крепкие, их и из катапульты не пробьёшь, не то, что дурной головой.

— Я тебе, твоя милость, совет дал. А больше, уж не взыщи, ничем тебе не помогу. Сам уж разбирайся.

Молодой человек вздохнул и медленно и понуро побрёл прочь. "В харчевню пошел, ежели умный", — подумал Листиш. В какую именно харчевню направлялся собеседник, ему не могло и прийти в голову.

Под тёплым кафтаном кагманец буквально взмок. А едва успел совершить омовение в бане, как пришла пора идти на прием. К благородной домне Ветилне они отправились вдвоем с Олусом, остальные остались в харчевне.

Погода испортилась. Небо стремительно затянуло иссиня-чёрными тучами, хлынул проливной дождь. Сверкала молния, грохотала гроза.

— "Люблю грозу в начале мая…", — задумчиво процитировал Мирон, стоя у окна. Крупные капли барабанили о стекло. Пусть плохонькое, неровное, мутноватое, но всё же — стекло.

— Судя по жаре, больше похоже на июнь, — откликнулся Балис.

— Нет, сейчас у них ещё май, — Нижниченко отошел от окна и присел к столу. — Я высчитывал. Середина мая.

— Ну, если высчитывал… Просто, жарковато для мая. Даже для Севастополя, мне кажется, жарковато.

— Климат может и отличаться от земного, не сильно, конечно. К тому же, если ты заметил, сейчас как раз отцветают деревья и кусты. Это — признак поздней весны, но не лета.

— Это точно, — согласился Гаяускас, вспомнив, как они с Сашкой прятались в цветущих зарослях кизила, пропуская мимо себя остатки отряда легионеров. И, перейдя на местное наречье, поинтересовался: — Наромарт, а тебе гроза не помешает?

Склонившийся над книгой чёрный эльф поднял голову.

— Нет, мне она абсолютно безразлична. И потом, она, скорее всего, быстро кончится. Грозы, обычно, длятся недолго.

— Грозы — не долго, а дождь…

— Ну, уж дождь-то мне точно никак не помешает.

Повисла пауза.

— А что как ты вообще собираешься узнать у Кеббана то, что нам нужно? — поинтересовался Сашка. Мальчишка убивал время, занимаясь резьбой по дереву. Практичный Мирон, подметив увлечения казачонка, заказал ему комплект шахматных фигур и сейчас парень трудился над белым слоном.

— Мысли я читать не умею. Поэтому, просто спрошу.

— А если он не захочет отвечать?

— То мне придётся его убедить.

— Как? — не отставал Сашка. — Ему ведь ничего не нужно. Он приговорён к смерти и его уже ничего не спасёт.

— А что, есть идеи? — поинтересовался Мирон. Разговор приобретал неприятный оборот: при Женьке и Анне-Селене, которые, хоть и вампиры, но всё же — дети, говорить о методах убеждения работорговца не следовало. Наромарт, конечно, иногда поражал своей наивностью, но, доведенный до крайности, не мямлил, а брался за меч. Сейчас же, похоже, положение было крайне тяжелым. Ждать ещё двое суток, пока на стражу у ворот заступит отряд Кикола Черного, означало потерю драгоценного времени, а другого способа узнать, где сейчас Серёжка просто не существовало. Наверняка, у эльфа найдется для Кеббана не только доброе слово и ласковый взгляд, но детям-то об этом знать зачем?

— Нет идей, — откликнулся Сашка. — Просто обидно будет, если Наромарт вернётся ни с чем. Ему ж не на конюшню сходить, ему же, наверное, придётся повозиться.

— Спасибо, что ты обо мне позаботился, — в голосе Наромарта не было слышно иронии. — Конечно, вернуться ни с чем будет крайне обидно. Но, будем надеяться, этого не произойдёт. Думаю, мне удастся убедить Кеббана рассказать то, что он знает.

— Не понимаю, почему? — упрямо спросил подросток. — Это же ему ничего не даст. Ты веришь в то, что торговец людьми поможет нам по доброте душевной?

— Разумеется, я верю в то, что он может раскаяться. А если даже нет… Попробую убедить его в том, что покаяние ему кое-что даст.

— От печки оно его не спасёт, — настаивал Сашка.

— Нет, конечно. Но ведь со смертью ничего не кончается. Не думаю, чтобы дальнейшая участь Кеббана внушала ему радостные чувства.

— И покаяние его спасёт? — недоверчиво спросил Балис.

— Не знаю… Не мне его судить…

— Неплохо получается. Жил, грешил, людьми торговал. А потом покаялся разок — и в рай.

— Куда? — не понял эльф.

— В рай. Или как там это у вас называется?

— Не знаю, о чём ты говоришь, но в любом случае покаяться разок — невозможно. Покаяние — это полное отречение от греха. Тот, кто согрешил, можно сказать, умирает, рождается другой человек. Иначе — это не покаяние, а сотрясение воздуха.

— Ладно, — Балис махнул рукой. — Честно сказать, мне сейчас не хочется философствовать. Нам от этого Кеббана нужно одно: чтобы рассказал, куда он Серёжу продал. А раскаяние его, уж извиняюсь, не по моей части. Вот раз Нар у нас священник — пусть он в этом и разбирается. Будем считать это его профессиональной тайной.

— Согласен, — быстро вмешался Мирон. Намеренно или случайно, но Гаяускас удачно разрядил ситуацию.

Эльф хотел, было, возразить, что никакой тайны здесь нет, но, поняв, что развитие разговора нежелательно, промолчал. Сашка, наверное, тоже прочувствовав недосказанное, со вздохом вернулся к резьбе по дереву.

Время, казалось, застыло на месте…

Обвиняемые в преступлениях перед Империей содержались в казармах за базиликой. В длинном одноэтажном здании квартировало три дюжины легионеров, а в подвале, разделённом на небольшие камеры, арестованные дожидались суда и исполнения приговора. Выйти из камеры или войти в неё иначе как через казармы человеку было невозможно. Наромарт, принявший с помощью плаща облик летучей мыши, рассчитывал, что из камер на двор выходит хотя бы небольшое окошко, через которое может проникнуть внутрь нетопырь. Добравшись до места, он убедился, что такие окошки действительно есть. Шириной не больше фута, а высотой и того меньше, они, тем не менее, позволяли пробраться внутрь.

Но сначала надо было разобраться, в какую камеру лезть. К сожалению, драконье чутьё в этом мире слабело с каждым днём. У себя Наромарт с легкостью бы выяснил этот вопрос, сидя на крыше. Здесь же пришлось спускаться вниз и пролететь вдоль подвальных окон. Таким образом, он установил, что в подземелье заняты две камеры: в одной содержался юноша, в другой — мужчина преклонного возраста. Работорговцем, скорее всего, был второй из них, поэтому полуэльф сначала решил исследовать его камеру. Протиснувшись в окошко, он спланировал вниз и принял свой обычный облик.

Арестант ничего не заметил: в камере было слишком темно. Лишь небольшой масляный светильник, установленный на небольшой полочки возле двери, давал слабый, неровный свет. Наромарт, которому света не требовалось, внимательно огляделся.

Обитатель камеры сидел в противоположном углу, закованный в колодку: ноги мужчины лежали на обшитом медными полосами деревянном брусе, а сверху их прижимал металлический прут, пропущенный через медные петли и закрепленный на концах замками. Одежда узника истрепалась в лохмотья, свалявшиеся в космы седые волосы и неопрятная борода придавали ему вид дикий и страшный.

— Кеббан, — негромко позвал чёрный эльф.

Узник вскинул голову, оглядывая камеру безумным взглядом.

— Кто здесь? Кто зовёт меня? — пробормотал он хриплым шепотом.

Сомнений не оставалось: перед Наромартом был именно тот, кто ему нужен. Эльф шагнул в центр камеры, одновременно окутав свою фигуру волшебным огнём фиолетового цвета. Холодное свечение не приносило никакого физического вреда, зато безотказно действовало на нервы обитателей поверхности.

— Кеббан, пришло время ответить за свои грехи.

Работорговец инстинктивно отшатнулся, но сзади была стена, а колодка крепко держала ноги.

— Кто ты?

— Я тот, кто жаждет встречи с тобой, — Наромарт откинул капюшон плаща, при этом повернувшись так, чтобы купцу была лучше видна правая, сожженная половина его лица.

— Демон, — голос Кеббана был уже не хриплым, а каким-то свистящим. — Ты — демон… За мной пришел демон! — заорал он вдруг во всю глотку.

— Ты думаешь, кто-то здесь будет спасать тебя от демона? — как ни в чем ни бывало поинтересовался чёрный эльф. — Ты уже мертвец, Кеббан. Ты знаешь свой приговор: в канун ладильских календ тебя бросят в горящую печь. Или ты думаешь, что на этом всё кончится? Ты не веришь в богов, Кеббан?

— Я верю в богов, — жарко зашептал работорговец. — Я всегда приносил щедрые жертвы Келю, Аэлису, — он сглотнул, — Геру, Фи…

— Довольно, — властно прервал Наромарт. — Ты получишь то, что заслужил. Демоны Аэлиса уже приготовили тебе место не менее горячее, чем те врата, через которые ты войдёшь в их царство.

Купец жалобно заскулил.

— Но у тебя есть возможность облегчить свою участь.

— Что мне сделать? — если бы Кеббан мог, он бы пополз к ногам мрачного демона на животе, он бы целовал подол его черных одеяний, он бы… Но колодка держала его на месте.

— Ты, наверное, догадался, Кеббан, что пытался продать не простую девочку…

— Я проклинаю тот день, когда купил её, господин!

— Это тебя не спасёт.

— Но ты сказал, что я могу спастись. Я могу…

— Можешь. Вместе с девочкой ты купил ещё и мальчика…

— Да-да, конечно. Мальчишку. Мне продали их вместе.

— Что ты сделал с ним?

— Продал.

— Где? Когда? Кому?

— Здесь, в Альдабре и продал. Меро, командиру наёмников, которые охраняли наш караван.

— А зачем ему этот мальчишка?

— Я не знаю. Наверняка, он знает, кому продать его подороже, вот и купил.

Наромарт задумался. В словах купца был смысл.

— Куда караван пошел из Альдабры?

— В Плошт.

— А потом?

— Никакого «потом» не будет. В Плоште купцы должны распродать невольников. Если кто не сможет этого сделать, то дальше в путь отправится самостоятельно.

— Надеюсь, ты сказал мне правду.

— Правду, истинную правду. А теперь — помоги мне.

— Что? — изумился эльф.

— Помоги. Ты же обещал, что избавишь меня от страданий. Я честно ответил на твои вопросы…

Наромарт растерялся. Кеббан, безусловно, был мерзавцем и заслужил свою страшную участь. Более того, священник видел, что никакого раскаяния работорговец в действительности не испытывает. Отпусти его на волю и скажи, что он прощен — оглянуться не успеешь, как он уже окажется на дороге с новой партией невольников. Всё это было так, но сейчас, в камере, купец внушал не только омерзение, но и жалость. Человеческое возмездие карало не того уверенного в себе наглеца, что гнал на продажу караваны несчастных рабов, а сломленного, раздавленного человечишку.

К тому же, чёрный эльф на своей шкуре испытавший всю боль, которую причиняет огонь, не мог равнодушно смотреть на того, кому предстояло это вынести. Как бы не был виноват Кеббан, невозможно было обречь его на грядущие муки. На посмертную судьбу работорговца Наромарт не мог повлиять никаким образом, но от страданий на этом плане несчастного можно было спасти.

Фиолетовое свечение вокруг фигуры тёмного эльфа погасло.

— Ты просишь милости, Кеббан?

— Да, да, я прошу милости, — купец шептал торопливо и горячо. — Я её заслужил.

— Что ж, то, что ты заслужил, то ты и получишь.

Наромарт вытянул вперёд левую руку.

— Что ты хочешь сделать? — испуганно пролепетал узник.

— Оказать тебе милость, Кеббан. Ту, которую ты заслуживаешь.

Некромант произнес краткую формулу заклятья, и его кисть окружило мертвенное серебристое свечение. Купец инстинктивно отшатнулся.

— Нет! Я же всё рассказал!

Не произнося ни звука, эльф медленно приближался к работорговцу.

— Нет! Нет! Не-е-е-е-ет!

Затянутая в черную бархатную перчатку кисть руки Наромарта легонько коснулась груди человека. Кеббан почувствовал мертвящий холод. Крик замерз на его устах, тело дрогнуло и обмякло, голова упала на левое плечо. Чёрный эльф на всякий случай нажал пальцами у правой ключицы, пытаясь ощутить биение подключичной артерии, но ничего не почувствовал. Кеббан был мертв.

Трансформировавшись обратно в летучую мышь, Наромарт покинул камеру. Больше здесь ему было делать нечего. Да и не только в тюрьме, но и в городе…

А благородного сета и Йеми рабы домны Ветилны принесли в носилках в харчевню чуть ли за полночь, пьяных, можно сказать, в хлам. Балис и Мирон смогли оценить долю слуг, вынужденных нежно кантовать бесчувственные тела хозяев от дверей до ложа. Кроме того, совершенно неожиданно им пришлось ещё и устраивать на ночлег крупную ящерицу, присланную, как объяснил один из рабов "в подарок домне Анье". Хорошо ещё, к подарку прилагался украшенный бисером кожаный ошейник и поводок. Мысленно выматерившись, Мирон легонько потянул зверюгу на цепочке за собой. Та оказалась сообразительной, и пошла за ним на задних лапах, как-то особенно грустно моргая огромными золотистыми глазами. Нижниченко даже стало её немного жалко: рептилия ведь была ни в чём не виновата. Но и возится с ней тоже удовольствия не доставляло. В итоге, он не нашел ничего лучше, чем затолкнуть необычный подарок в комнату Наромарта. Во-первых, эльфу требовалось меньше времени на сон, а, во-вторых, кому, как не ему разбираться с нелюдями?

Тот, кто придумал стягивание головы, достоин сам умереть от этой пытки. Всего-то делов: кожаный ремешок, да небольшая палочка, но в руках умелого палача это орудие способно творить чудеса, а палач, похоже, был умелым. Голова буквально разрывалась на части от боли.

— Итак, признайся в преступлениях, которые ты гнусно творил против божественного Императора, — привычно бубнил допросчик.

Йеми даже не мог разглядеть того, кто это произнёс: в глазах мелькали разноцветные пятна.

— Я — благородный лагат Маркус Простина Паулус, — выдавил из себя кагманец. Язык едва шевелился в пересохшем рту. — Я моррит, и ты не имеешь права пытать меня без разрешения на то Императора.

— Врёшь!!!

В порыве гнева допросчик вскочил с табурета и подбежал вперёд. Теперь Йеми его видел более-менее ясно: низенький толстячок в светло-голубой тоге с красной каймой и с багровым от гнева лицом.

— Ты врёшь, подлец! Ты никакой не лагат! Ты — шпион! Говори, кому ты служишь! Говори!

— Я — Маркус Простина Паулус, — механически повторил Йеми.

— Врёшь! — допросчик затопал толстенькими ножками. Со стороны, наверное, это выглядело смешно, вот только Йеми сейчас было не до смеха.

Палач, стоявший где-то за спиной, перерезал верёвку, и кагманец кулём упал на пол. Сильная рука ухватила его за плечо.

— Вставай, Йеми! — раздался над ухом странно знакомый голос.

Всё-таки, они узнали, кто он такой.

— Вставай! Слышишь, просыпайся.

— А…

Йеми с трудом разлепил глаза. Через стеклянное окно комнату заливал неяркий утренний свет. Сам кагманец лежал на широком ложе, а рядом, наклонившись, стоял Балис и тряс его за плечо.

Иссон милостивый, как же хорошо, что это был всего лишь сон. Только вот голова продолжала болеть так, словно Йеми всё ещё оставался в имперских застенках.

— Вставай! Нам нужно ехать в Плошт, — настойчиво произнёс Балис. Глядя на свежевыбритое лицо пришельца из иного мира, кагманец вдруг испытал острый приступ зависти. Он вспомнил, почему у него болит голова, и понял, что за этим последует.

— Не могу, — просипел Йеми. — Я сейчас блевать буду.

— Не вздумай, — серьезно предупредил Гаяускас, — или сам потом будешь убирать. Хватит того, что мы с Мироном вас вчера по спальням разносили.

— И сам не хочу, — попытался пошутить кагманец, — а что делать-то?

— Вот, — морпех взял со стола небольшую плошку, — выпей — полегчает. И в следующий раз не нажирайся, как свинья.

— Как петух, — машинально поправил Йеми.

— Что?

— В Оксене говорят: "Пьян, как петух", потому что петухи, когда бросаются в драку, забывают обо всём на свете.

— Учту. А ты давай пей.

— Да что хоть там?

— Попробуй — и узнаешь.

С некоторой опаской кагманец принял из рук Балиса посудину и сделал маленький глоток.

Внутри всё словно взорвалось. Содержимое желудка метнулось вверх, и тут же осело вниз. Йеми прошибло потом. Крякнув так, что его, наверное, было слышно и на улице, кагманец тяжело задышал открытым ртом.

— Капустный рассол?

— Он самый.

— Уф…

Йеми маленькими глотками пил жидкость и чувствовал, как похмелье разжимает свои объятья. Когда плошка опустела, он чувствовал себя уже вполне приемлемо. Утерев рукавом лоснящиеся губы, поинтересовался:

— А почему в Плошт?

— Там Серёжа. Наромарт вчера выяснил у Кеббана.

— Молодец. Ладно, сейчас я буду готов. Олуса уже разбудили?

— Сейчас пойду.

— Ты, это… Рассола только ему не предлагай.

— Почему?

— Неблагородно. Капустный рассол — это для простолюдинов вроде нас. А для него лучше попроси у хозяина полкубка вина.

— Ох, и мороки же с вами, — проворчал морпех, покидая комнату.

Но оказалось, что мороки не так уж и много: благородный сет Олус Колина Планк поднялся с постели бодрым и свежим и от похмелья ни сколько не страдал. И даже перегаром от него не несло, лишь немного благородно попахивало дорогим вином.

Зато удивил Наромарт, притащивший в столовую ночную ящерицу чуть ли не под лапку, да ещё и со словами:

— Знакомьтесь, нашу новую спутницу зовут Рия.

— Доброе утро, — вполне отчетливо прошипела рептилия.

Мирон чуть не грохнулся с табурета, а Балис поперхнулся молоком. Зато Сашка воспринял говорящую ящерицу как нечто само собой разумеющееся:

— Ага, доброе. Садись завтракать.

Рия смущенно затопталась на месте.

— Нечки не допускают за один стол с людьми, даже со слугами.

— А у нас — допускают, — как ни в чём не бывало, заявил черный эльф, усаживаясь за стол. — И заводить особые порядки ради тебя мы не станем, не упрашивай.

Ящерица моргнула огромными золотистыми глазищами.

— Я вовсе не упрашиваю.

Но было видно, что она чувствует себя не в своей тарелке. Горло рептилии ходило ходуном, словно там прятался какой-то механизм. Робко присев на краешек табурета, она потянулась за хлебом.

Мирон с Балисом переглянулись. Последнее время им казалось, что они уже освоились в чужом мире, но у Вейтары, похоже, в загашнике имелось ещё немало сюрпризов. Конечно, Наромарту бы следовало предупредить их заранее, что подаренная ящерица — не просто животное, а разумное существо. Но сейчас указывать эльфу на его ошибку было бы неприлично: Рия и так робела перед людьми, а если начать в её присутствии этот разговор, то она и совсем потеряется. Словом, беседу с эльфом следовало отложить до более подходящего времени.

К тому же, следовало торопиться. Уже через четверть часа маленький отряд двинулся в путь. Анну-Селену посадили на коня благородного сета, а Рию — к Наромарту. Погода окончательно испортилась, нудно моросил мелкий дождь, но это оказалось им даже на пользу: путешественники плотно завернулись в плащи, а стража у ворот Тролля, едва увидев красный шарф благородного сета, и не вздумала проверять ни его самого, ни его свиту. Йеми не преминул отметить, что Туам и впрямь долговязый, ростом разве немного уступит Балису. Может, где и пригодится.

Когда стены Альдабры остались уже далеко, Анна-Селена попросила остановиться, а потом обратилась к вейте:

— Рия, теперь ты свободна. Можешь идти куда хочешь.

Повисло тяжелое молчание.

— Рия, ты что, не понимаешь? — удивилась маленькая вампирочка. — Ты свободна. Совсем. Я тебя отпускаю, иди.

— Куда я пойду? — переспросила ящерка.

— Как куда? Домой. У тебя ведь есть дом?

— У меня никогда не было дома, госпожа. Я родилась в неволе.

— Но теперь ты свободна, — только и промямлила пораженная девочка.

— В Империи не бывает свободных нечек. Если даже госпожа даст мне свободу, то любой человек в праве её отобрать. Мне некуда идти.

— Что же делать? — маленькая вампирочка только сейчас поняла, что она натворила. У домны Ветилны Рия жила, по крайней мере, сносно. А глупая попытка отблагодарить добрую ящерку принесла той одни неприятности.

— Не таскать же её с собой, — проворчал Йеми. — В Плоште у меня живёт хороший знакомый, жупан Дроко Малина, подаришь ему… Хотя, нет. Это к людям Дроко нормально относится, а вот к нечкам… Лучше не стоит…

У Рии снова часто-часто запульсировало горло: ящерка волновалась.

— Не надо её никому отдавать, — жалобно проговорила Анна-Селена. — Рия знала, кто я на самом деле, и никому не рассказала.

— Ты напрасно открыла её эту тайну, — мягко укорил девочку Наромарт.

— Я ничего ей не говорила, она сама догадалась.

— Даже так? — удивился чёрный эльф.

— Нехорошо, очень нехорошо, — сокрушенно вздохнул Йеми.

Вейта дрожала всем телом.

— Вы ведь меня не убьёте? — спросила она прерывающимся голосом.

Нижниченко провёл рукой по лицу, отгоняя наваждения. Ели не смотреть на Рию, а только слушать — сразу вспоминается, как в девяносто четвертом он принимал участие в операции по захвату перевалочного пункта международной преступной группировки, специализирующейся на продаже малолетних «секс-рабынь». Девочки, самым старшим из которых было лет шестнадцать, были до того запуганы бандитами, что первое время воспринимали «беркутов» как новую «крышу», ещё более «крутую». В сущности, ящерка была такой же запуганной девчонкой, ничего в своей жизни, кроме пинков и побоев, наверное, не знавшей.

— Вот что, Рия, никто тебя убивать не собирается. Но, раз уж так получилось, придётся тебе попутешествовать с нами. Веди себя смирно, слушайся во всём Наромарта — и всё будет хорошо. Договорились?

Вейта облегченно кивнула.

К полудню дождь прекратился, в тучах одна за другой стали появляться прорехи, сквозь которые виднелось высокое голубое небо. Йеми уверенно вёл маленький отряд всё выше в горы, к перевалу. Дорога оказалась не в пример более людной: то и дело попадались тяжело груженые подводы, да чаще не по одной, а штук по пять-шесть.

— Торговля процветает, — заметил Нижниченко во время одного из небольших привалов.

— Разумеется, — ответил благородный сет. — Восьмиградье — самые удобные порты на полуострове. Имею ввиду, конечно, океанское побережье.

— И чем торгуют? — для приличия поинтересовался Балис.

Он ожидал краткого ответа, но Олус пустился в пространные объяснения, видимо, отменно владел вопросом. В разговор втянулся сначала Йеми, а потом и Наромарт с Мироном. Его, как и Балиса, удивило, что, не смотря на вроде бы низкий уровень развития, жители этого мира вели активную торговлю. Сами же аборигены, напротив, торговлю оценивали довольно критично, соглашаясь, что настоящий её расцвет был до Катастрофы, а сейчас осталась лишь тень от былой славы.

Перевал проехали уже к вечеру, когда небо совсем очистилось от туч. Впереди лежала зажатая между двух горных отрогов небольшая долина, а в самом её конце, у моря, возвышались стены города. Зоркому Балису не составило большого труда разглядеть в бухте многочисленные корабли. Вообще, всё это напоминало вид на Цемесскую бухту с Волчьих Ворот, только долина была немного подлиннее и поуже, а горы — слегка пониже. Не говоря уж о том, что Плошт, разумеется, сильно уступал размерами Новороссийску, даже если принять во внимание расположенные вне городских стен пригороды.

— До закрытия ворот успеем? — поинтересовался Мирон.

— Смысла нет, — ответил Йеми. — Лучше переночуем снаружи, а с утра пораньше войдем в город. Есть у меня одна задумка.

— И какая?

— Кажется, после визита к домне Ветилне, благородный сет находится в большой опасности. Поэтому предлагаю немного изменить наш облик. В Плошт я войду как местный жупан, а вы — как моя свита.

— Это неблагородно, — возмутился Олус. — От опасности сету прятаться не пристало.

— Если благородный сет имеет противника подлого достоинства, то ему не возбраняется не соблюдать всех правил чести, верно? Мне кажется, инквизиторы не заслуживают того, чтобы с ними сражались с соблюдением всех формальностей.

— Ты верно говоришь, Порций, но всё же, в этом есть что-то недостойное.

Йеми вздохнул.

— В таком случае, подумай о том, что ты принадлежишь не только себе. От того, сумеем ли мы не возбудить подозрения у властей города, зависит то, как быстро мы сможем освободить Серёжу… и Риону. Мне кажется, что ради помощи им можно временно пожертвовать своим статусом.

— Ради помощи — конечно, можно, — уверенно заявил благородный сет. — Иссон учит, что оказание помощи важнее, чем следование общепринятым правилам. Помнится, однажды его спросил некто Линий…

Балис терпеливо впустил в одно ухо и выпустил через другое очередную, к счастью, не слишком длинную, притчу, после чего предложил продолжить путешествие.

На ночлег остановились на берегу протекавшей по долине маленькой речушки, примерно в трёх километрах от города. Ближе не получалось: ниже по течению реку перегораживала плотина водяной мельницы, лагерь на берегу разлившегося пруда могли заметить посторонние глаза.

— Интересно, а паводком плотину не сносит? — заинтересовался Мирон.

— Да наверняка чуть ли не каждый год, — пожал плечами Йеми.

— Тогда какой смысл тут мельницу ставить?

— Простой. Молоть-то зерно всё равно надо. Мельник зарабатывает столько, что хватает на ежегодный ремонт плотины. К тому же, я в этом не очень разбираюсь, но при правильной конструкции плотина не очень-то и ломается. Если вовремя дать воде путь, то разрушения получаются невелики.

Нижниченко только головой покачал. Выдавать себя за представителя какой-нибудь гражданской профессии в этом мире было крайне затруднительно. Для этого требовалось знание массы тонкостей, изучить которые не было ни времени, ни возможностей. Так что, как бы это не было неприятно, но придётся продолжать изображать из себя прислугу общего назначения.

Ночёвка в этот раз получилась не похожей на предыдущие. Во-первых, ужин приготовила Рия, и получилось это у неё не в пример вкуснее, чем у Йеми.

— Вот что значит — женщина, — похвалил Мирон.

Внешне ящерка никак не отреагировала на комплимент, но по каким-то неуловимым признакам все поняли, что ей очень приятно.

— А я и не спорю: пищу на каждый день должна готовить женщина, — поддержал Йеми. — Мужчина стряпает либо чтобы перекусить, либо что бы пировать.

— Кстати о «пировать». Всё-таки, мы освободили первую пленницу. Полагаю, это надо отметить, — предложил Мирон.

Кагманец, слишком хорошо помнивший последствия вчерашней пьянки, скривился, словно от зубной боли.

— Ну, не напиться до потери сознания, а отметить, — подбодрил его Нижниченко. — Да и вина-то у нас вроде бы нет.

— Вино найдется, хотя и немного. Тут с утра пришлось заказать, но не использовать, — Балис хитро подмигнул Йеми, тот снова скривился, — я залил во фляжку: не пропадать же добру.

— А как вы хотите отмечать? — заинтересовалась виновница торжества. — Парадный ужин в лесу не устроишь.

— Зато можно исполнить песни. Давай-ка, испробуем твою олинту, — предложил кагманцу Гаяускас.

— Бери. Только, прошу, не очень громко, чтобы нас не услышали.

Извлеченная из кожаного чехла, олинта и вправду оказалась очень похожей на гитару — по крайней мере, намного больше, чем ценика. Струн на ней было целых тринадцать: шесть сдвоенных и одинарная нижняя. Именно эта струна доставила Балису трудности с настройкой. Справившись с этим сложным делом, морпех подмигнул сидящим у костра и провозгласил:

— А сейчас состоится концерт народных ольмарских песен.

Все, даже угрюмый Женька, рассмеялись.

— Жаль, мы ничего не поймем, — сокрушенно произнес благородный сет.

— Я потом попробую перевести, — предложил Мирон.

— Это совсем не то. В песни главное не текст, а чувство. То, как вы будете это слушать, скажет мне больше, чем пересказ, о чем Балис поёт.

Нижниченко только согласно кивнул головой. А отставной капитан, словно нарочно продолжая тот вечер, когда играл на ценике, снова начал с речитатива под тихий аккомпанемент:

На пиратском корабле
Шум, переполох:
Старый пес на костыле,
Капитан подох.
И под хохот дев морских
И морских химер
Капитаном стал у них
Юный пионер.

Сашка не выдержал и расхохотался. Кто такой пионер, он не имел понятия, но мысль о том, что какой-то мальчишка стал командиром на пиратском судне, была забавна сама по себе. А дальше пошло ещё смешнее:

Прекратился тарарам
На загривках волн,
Всех пиратов по утрам
Будит громкий горн.
Щетку в зубы, словно нож…
За борт крепкий ром,
Шпага — что с неё возьмешь?
Сдать в металлолом.

О пионерах Женька много читал в старых книгах, которые покупали ещё его родителям, когда они были маленькими. Всё правильно, в книгах пионеры маршировали под горны и барабаны и не пили не то что ром, а даже пива. Наверное, и зубы тоже чистили по утрам и вечерам, такие примерные. Вообще, конечно, герои этих книг были разными и книги тоже разными. Когда — завлекательными, когда — скучными. Но вот такой смешной интерпретации Женьке ещё ни разу не попадалось.

Но хорошие дела
Могут утомить,
И команда удрала
Крепкий ром варить.
С черной меткой на челе
Все перепились…
Так пираты на Земле
Все перевелись!

Теперь смеялись уже все, кто понимал по-русски: и Сашка, и Женька, и Мирон. Лишь сам исполнитель оставался серьезен, хотя в глазах мелькали лукавые искорки. Балис уже не говорил, пел:

Мы с тобой не те уже совсем
Мы не живем делами прежними:
Спим в тепле, не верим темноте,
А шпаги на стену повешены…

В нашей шхуне сделали кафе,
На тумбу пушку исковеркали,
Истрачен порох фейерверками,
На катафалк пошел лафет.

Эту песню Нижниченко знал. Не полностью, но большую часть текста. И всегда вспоминал её, когда, гуляя по набережной, встречал плавучие рестораны. Ему было жалко эти корабли. Да, рынок, да, люди готовы платить за экзотику, но… Не зря же в английском языке замена слову the ship соответствует не местоимение it, как любому другому неодушевленному предмету, а she. При виде этих судов Мирон испытывал такое же чувство, как при виде у входа в дорогую гостиницу или ресторан старого швейцара с боевым орденом на ливрее.

Мы с тобой давно уже не те,
И нас опасности не балуют:
Кэп попал в какой-то комитет,
А боцман служит вышибалою.

Нас с тобой не радует роса,
На парусах уж не разляжешься:
Пустил артельщик разгулявшийся
На транспаранты паруса.

Женька просто слов не находил: чего-чего, но таких песен он от Балиса Валдисовича никак не ожидал. Вот тебе и офицер — "одна извилина, и та — вмятина от фуражки"…

Мы с тобой не те уже совсем,
И все дороги нам заказаны:
Спим в тепле на средней полосе,
Избрали город вечной базою.

Знаю: нам не пережить зимы,
А шхуна — словно пес на привязи.
Кривая никуда не вывезет,
А море ждет нас, чёрт возьми!

Многие господа офицеры любили побаловаться пением под гитару. Но пели они какие-то медленные, томные песни, Сашке совсем не интересные. Ещё скучнее, чем песня про Петроград, которую Балис Валдисович пел в прошлый раз. А эта песня была совсем иной: бодрой, простой и понятной. Такие песни Сашка очень любил.

Море!
Ждёт!
А мы совсем не там!
Такую жизнь пошлём мы к лешему!
Боцман!

И резкий кивок в сторону Нижниченко.

Я!

Откликнулся Мирон. Сашка даже со смеху повалился на спину, словно маленький.

Ты будешь капитан!
Нацепим шпаги потускневшие!

И, кульминацию, уже вместе, в два голоса:

Мы с тобой пройдем по кабакам!
Команду старую разыщем мы!
А здесь… А здесь мы просто лишние…
Давай команду, капитан.

А теперь снова в одиночку и на полтона тише и спокойнее.

Город спит, не пустишь время вспять.
И кошка старая на лестнице.
Мы кафе возьмем на абордаж,
Поможем бармену повеситься.

Главный приз — кабатчика кафтан,
И снова, снова у штурвала я,
И рожа Роджера лукавая…
Благослови нас, Океан!

Музыка смолкла. Сейчас это была песня и про него. В той жизни он был лишним. Он стал им давно, еще до страшного января девяносто первого. Не после него, не из-за того, что случилось тогда, нет. Наоборот, январская трагедия случилась потому, что он стал лишним. Два с половиной года его выживали, выбрасывали из жизни, и сам он считал, что жизнь окончена, жить уже больше незачем. И только здесь, на другой Грани он понял, что жизнь не окончена, пока есть те, кто нуждается в его помощи. А Рита с Кристинкой, конечно, не обидятся на него за то, что он задержался, чтобы помочь Серёжке.

— Последний куплет не авторский, — заметил Мирон.

— Не авторский?! - возмутился Гаяускас. — Простите! Аделунг сказал: "Я этот куплет не писал, но он достоин здесь стоять".

Нижниченко поднял руки в знак шутливой капитуляции.

— Балис Валдисович, спойте, пожалуйста, что-нибудь ещё, — попросил Сашка.

— Ещё? Можно.

Он спел им «Баксанскую», кратко рассказав историю появления этой песни и огорчившись, что Женьке ничего не известно о противостоянии с «эдельвейсами». Потом спел её же, но переделанную, как её пели в Афгане. Он знал много афганских песен, но пел редко, считая это привилегией тех, кто был на той войне бойцом, а не экскурсантом. И всё же два боя, в которых он принимал участие, давали и ему право считать эти песни своими, по крайней мере — здесь, на иной Грани.

Потом олинта перешла к Йеми, он сыграл и спел пару местных песен — про доблесть Императора Севера и красоту домны Карины. Потом про красоту домны Карины спели ещё раз — Балис успел достать и настроить ценику, и теперь они играли с кагманцем вдвоем: Йеми вел мелодию, Гаяускас аккомпанировал. Наконец, тем же манером вдвоем они исполнили какую-то разудалую «Кочевряжку», Олус только морщился: не пристало благородному сету слушать такие песни.

В общем, освобождение Анны-Селены было, по общему мнению, отмечено на славу. Спать все ложились в приподнятом настроении, настроенные на новый успех. Балис так и сказал Мирону:

— Чувствую, завтра Серёжку мы освободим. А потом, конечно, надо будет помочь Йеми.

Сон получился дурным и коротким. Балис гнал БРДМ по какой-то смутно знакомой пересеченной местности. То ли на полигоне под Севастополем, то ли под Анапой, то ли ещё где — не разберешь. И почему-то не привычную «двушку», а новёхонькую «тройку», со штурвалом вместо привычных фрикционов. Раньше он её и видел-то всего пару раз, на месте водителя не разу не сидел, а сейчас лихо мчался, не обращая внимания на препятствия. Из-под гусениц летела то каменная крошка, то брызги, когда машина врезалась в очередную лужу. Он торопился, понимая, что опаздывает, но никак не мог вспомнить, куда именно он так спешит. Вот бронемашина выскочила на окраину небольшого городка. Вовсе не Севастополя, и не Новороссийска, и вообще не какого-то другого знакомого ему города. Впереди открылся вид на море, в которое медленно и величаво уплывал белый лайнер, И только теперь Балис понял, почему он так спешит. На этом пароходе уплывал Серёжка, которого надо было успеть перехватить до отправления лайнера. А он — опоздал. Со злости капитан ударил по тормозам, машину занесло, протащило несколько метров юзом и только потом БРДМ, наконец, остановился. В смотровую щель Гаяускас видел старинный двухэтажный дом с увитым плющом и диким виноградом розовыми стенами. На балконе второго этажа, облокотившись на фигурное ограждение, стояла какая-то женщина. Он поднял взгляд наверх и узнал в женщине Риту. Она смотрела куда-то в даль, на море, на исчезающий в мареве белый пароход. Балис дернулся, чтобы вылезти из машины, больно ударился головой о крышу и проснулся…

Несколько минут Гаяускас тяжело дышал и унимал биение сердца, готового, казалось, вот-вот выскочить из грудной клетки. Вокруг всё было спокойно. Сквозь ветви деревьев светили незнакомые звёзды и маленькая льдисто-синяя луна — Иво. Где-то недалеко поухивал филин. У почти потухшего костра возился караульный — благородный сет.

"Всё, хватит", — решил Балис. — "Завтра же поговорю с Наромартом, пускай объясняет, что к чему. А то так и с ума сойти недолго".

А ещё он отчетливо понимал, что завтра они Серёжку не освободят. И как же гадко было на душе от понимания того, что он снова, в какой уже раз, не успел, опоздал, оказался всего лишь сторонним наблюдателем. Хотелось стонать от собственного бессилия. Но Балис знал, что стонами и рыданию делу не поможешь. Нужно было держать себя в руках и, не обращая внимания на неудачи, продолжать погоню. Только в этом случае они смогут спасти мальчишку. А если дать волю чувствам, то Серёжка будет обречён…

Глава 4

Отец мой — Михл Айзенштадт — был всех глупей в местечке:

Он утверждал, что есть душа

У волка и овечки.

В.Блаженный

Шипучка устал. Очень устал. Ему ещё никогда не приходилось вести такой долгий бой. Лапа словно превращалась в камень и двигалась всё медленнее и медленнее. Не хватало воздуха. Удивительно, как он ещё держался. Но всё равно, жить ему оставалось уже недолго. Не сейчас, так через несколько минут секира кого-нибудь из врагов достанет его — и тогда схватка закончится.

Но пока сауриал в состоянии удерживать свой акинак — он будет сражаться. Не ради продления своей жизни — как говориться, перед смертью всё равно не надышишься. Но в комнате наверху Ахар пытался открыть портал — и каждая выигранная секунда может помочь ему и Грегу остаться в живых. Значит, надо держаться. Его всё равно убьют, но пусть это случится не сейчас. Надо прожить ещё немного. Ещё немного. Ещё…

Отчаянный выпад получился быстрым, каким и должен быть удар мастера клинка. Гном даже не успел заметить, как акинак сквозь на мгновение приоткрывшуюся щель вошел ему в шею. Ещё одним противником меньше. Это ничего не решало: живых врагов оставалось не меньше двух десятков. Но они вдруг отступили, давая столь желанную передышку.

Тяжело дыша, Шипучка опустил акинак и грузно опёрся на хвост, давая отдых ногам. Гномы Тургунда сгрудились в противоположном конце зала, готовясь к новому бою. Их было даже больше, чем казалось в горячке боя: не два десятка, а не меньше, чем три. А между врагами весь пол был усеян трупами погибших в этой схватке.

— Хорошая драка, парень, — пробасил Норт Бенлин, обращаясь к Шипучке. Их осталось только двое, прикрывающих путь на винтовую лестницу. И ещё двое из отряда были наверху — Грег и Ахар. Четверо из десяти. Остальные нашли свою смерть в подземном городе Тургунде.

— Вот что, парень, давай-ка ты наверх, — продолжил Норт. Гном всех спутников называл исключительно «парнями», а Лейду — «девкой». На Бенлина она не обижалась, хотя никому другому бы этого никогда не позволила.

Шипучка отрицательно мотнул головой. Не иначе, как кто-то из врагов хватил Норта по шлему, вот он и начал заговариваться.

— Я тебе серьезно говорю, парень, топай наверх. Нам надо разделиться, чтобы дать Ахару побольше времени. Один — наверху, другой — внизу. Понял?

В этом был резон. Стоя в дверном проёме, ведущим к лестнице, врагов мог сдерживать и один воин. Действительно, разделившись, они давали магу больше времени, а значит — больше шансов.

Шипучка указал острием акинака на себя, потом — на пол зала. Гном, не первый год знавший сауриала, отлично понял эту пантомиму.

— Не выйдет, парень. Здесь я простою дольше — им ещё придётся попотеть, чтобы разрубить мои доспехи. А от тебя больше пользы наверху — там ловкость будет поважнее устойчивости.

Бенлин снова был прав. Шипучка огорчённо кивнул. Лица гнома не было видно за опущенным забралом, но сауриал был готов поспорить, что Норт грустно улыбнулся.

— Давай, парень. И не слишком тоскуй. Когда-нибудь у каждого приходит время последней битвы. Клянусь Молотом Мастера, я счастлив, что в моей последней битве у меня оказались такие соратники. Лучших я не встречал за всю свою жизнь. А теперь — топай наверх. И постарайтесь остаться живыми.

Окружив себя плотным запахом соснового бора, Шипучка двинулся вверх по широкой винтовой лестнице. Сауриалы использовали свою способность издавать сильные запахи как ещё один способ выражать свои эмоции — в дополнение к речи и мимике. Но другие существа, как правило, не понимали ни шипения сауриалов, ни языка запахов. Больше того, и то и другое доставлял им неудобства. Шипучка, проводящий большую часть жизни среди людей, давно приучился объясняться жестами. Но сейчас сильный запах был необходим, чтобы Грег ненароком не всадил в него бельт по самое оперение.

— Шип? — удивленно воскликнул разведчик, поняв, кто поднимается вверх по лестнице. — Вы что, всех их перебили?

Сауриал только отрицательно мотнул головой. Врагов было слишком много. Слишком много даже для таких мастеров, как компания Шоба. Грег всё понял правильно.

— Кто?

Шипучка провел рукой под подбородком, словно оглаживал воображаемую бороду.

— Да, это похоже на Норта, — согласился разведчик. — Остальные погибли?

Сауриал поднял морду вверх, к небу, от которого его отделяло не меньше пары миль камня и земли.

— Да будут боги к ним милосердны, — вздохнул Грег. — Ахар, если ты провозишься ещё несколько минут без результата, то молится надо будет по нам. Только, делать это будет уже некому.

Маг, погруженный в своё дело, даже не удостоил его ответом.

Снизу донёсся шум возобновившегося боя. Шипучка на пробу взмахнул клинком. Рука успела немного отдохнуть. Что ж, пару минут он должен успеть продержаться. Грег с тяжелым склотом занял позицию в глубине комнаты. Если повезёт, то он успеет выстрелить два раза. А потом… Меч у Грега был, но мастер арбалета и кинжала мечом владел, наверное, хуже десятилетних детёнышей, мечтающих стать воинами.

Время тянулось мучительно медленно. Вот шум боя внизу затих, а следом раздался топот ног по каменной лестнице.

— Ко мне! — воскликнул за спиной Ахар. — Ко мне, быстрее! Я открываю портал.

Сколько раз потом Шипучка ругал себя за то, что отступил. Если бы он остался на месте, то, конечно, погиб бы под топорами тургундаров, но маг и разведчик успели бы уйти. Двое. Но тогда он не размышлял и не оценивал ситуацию: на это просто не было времени. Сауриал бездумно выполнил команду мага, как выполнял её всегда, когда Ахар колдовал — непослушание в такой ситуации могло стоит жизни.

Он отступил, а враги ворвались в комнату. Щёлкнул склот Грега — тяжелый бельт, пробив шлем гномьей работы, до половины вошел в голову тургундара. Второй раз выстрелить человек не успел: гномы были уже рядом. Удар тяжелой секиры пришелся в плечо разведчика и разрубил его тело чуть ли не до сердца. Во все стороны брызнула кровь. Ахар что-то вскрикнул. Шипучка успевал парировать вражеские выпады и контратаковать, медленно пятясь к стене, где должен был находиться портал. Молниеносная двойная атака — и передние враги замертво упали на пол комнаты. Быстро обернув голову, сауриал увидел за спиной клубящийся белёсый туман. Схватив в охапку стоящего рядом мага, Шипучка метнулся в неизвестность.

Так они и выпали в чужой мир: сауриал и человек. Портал захлопнулся сразу, едва маг оказался по другую сторону, преследовать их тургундары не могли. Вот только в спину Ахара ещё на той стороне по самый обух вошла секира одного из врагов. И в неизвестном для себя месте Шипучка оказался в одиночестве, да и ещё с мёртвым магом на руках.

Впрочем, ящер сразу понял, что место, в которое его занесло, обитаемое: вдали он видел море, а на его берегу — рыбачью деревеньку. Он отчетливо различал вытащенные на берег лодки и воткнутые в песок жерди, на которых, он знал, сушились неразличимые на таком расстоянии сети. Обитателей деревни Шипучка тоже не видел, но не сомневался, что когда он подойдёт поближе, то они появятся.

С магом на руках он двинулся по полого сбегавшим к морю травянистым холмам в сторону деревни. Местное светило нещадно палило, но сейчас сауриал этому только радовался: за проведенное в подземельях время он отвык от дневного света. Тело грузного мага было слишком тяжелым для передних лап Шипучки, к тому же предельно уставшего в бою с гномами, но и на это он не обращал внимание. Необходимо было во что бы то ни стало дойти, передать Ахара для погребения, а уж потом можно и о себе позаботиться.

Он дошел, уже плохо понимая, где он и что с ним происходит. Взойдя на очередной холм, сауриал увидел, как от деревни к нему бегут люди. Он даже успел разглядеть в их руках топоры и удивиться этому, но больше уже ничего не смог: в глазах замелькали яркие разноцветные огни, ноги подкосились, и ящер без сознания упал на поросший редкой сухой травой песок.

А пришел в себя уже в каком-то сарае, накрепко скрученный широкими кожаными ремнями. Двое мужчин, вооруженных острогами на длинных деревянных рукоятках, внимательно следили за ним из-за небольшой деревянной загородки, готовые вмешаться, если он попытается освободиться. Акинака, разумеется, рядом не оказалось.

Шипучка недоумевал. Не понять, что существо, пусть и не похожее на человека, но способное принести тело погибшего товарища к ближайшему поселению для достойных похорон, разумно было невозможно. Не понять, что у него не было никаких агрессивных намерений — тоже. И, тем не менее, жители прибрежной деревни воспользовались его беспомощностью и лишили его свободы. Неужели они настолько глупы?

Вскоре в сарай зашел ещё один человек и между людьми завязался разговор. Сауриал с удивлением обнаружил, что понимает их язык, хотя никогда раньше его не слышал. Видимо, это было побочным эффектом колдовства Ахара.

Впрочем, ломать голову над этим чудом ему пришлось не долго. То, что Шипучка услышал в разговоре людей, повергло его в глубокий шок. Оказывается, эти люди понимали, что имеют дело с разумным существом. Но при этом считали себя вправе распоряжаться его жизнью. Сауриалу предстояло стать невольником, рабом, поскольку по закону этих мест не люди не могли быть свободными.

Для Шипучки это было дико и непредставимо. Сауриалы вообще не знали понятия рабства и неволи. Живя среди людей, ему приходилось что-то там слышать о невольниках, но это были либо те, кто задолжал большие деньги, либо взятые в плен враги, пришедшие с мечом в чужие земли. Но Шипучка-то жителям деревни не был должен никаких денег, и пришел к ним с исключительно мирными намерениями. Если бы на его месте оказался человек, а на месте деревни — место обитание племени сауриалов, то можно не сомневаться, что ящеры отнеслись бы к путнику с заботой, помогли бы восстановить силы, а потом указали бы дорогу к ближайшему поселению людей. Он даже не мог себе представить, что можно поступать по-иному. Но оказалось, что можно. И это иное обращение Шипучке предстояло испытать на собственной шкуре.

Потом был долгий путь неизвестно куда в рабском караване, где его привязывали и кормили отдельно, потому что остальные рабы были люди, даже в неволе считавшиеся существами более высокого происхождения, чем ящер и сами себя считавшие таковыми. За всё время путешествий ни один человек не даже не попытался поговорить с сауриалом, поддержать его, хотя возможности у них для этого были. Была камера в особом невольничьем бараке, где пришлось просидеть довольно долго. Был, наконец, корабль, на котором он сейчас плыл в неизвестность…

Как-то в таверне им попался сочинитель — мужчина уже в летах, седобородый и серьезный. Подвыпившие Грег с Ахаром не упустили случая выяснить, чего это он там сочиняет. Стихи там всякие, песенки — это понятно: товар ходовой, многим нужный. А вот истории-то не бывшие в действительности выдумывать зачем, ежели в жизни случается столько всякого, что никакой сочинитель не придумает? Тот сначала долго отмалчивался, но, после третей кружки пива вдруг заговорил. И объяснил собеседником, что главное в его сочинениях вовсе не чудеса, магия, древние боги, таинственные эльфы и могучекрылые драконы. Всего этого добра в их мире и вправду навалом, и любой авантюрист может рассказать из своей жизни вполне достоверную историю, гораздо занимательнее, чем то, что придумывает господин Агром. А уж если немного прихвастнет (а куда ж без этого-то), то и вовсе тягаться с ним станет невозможно. Нет, господин Агром придумывает истории не о приключениях, а о людях. О том, как они ведут себя, попав в эти приключения. Для того, чтобы лучше смогли понять себя те, кто никогда ни в каких приключениях не бывал и не побывает до самой смерти.

— Я сейчас задумал историю, — говорил бородач, выпуская из трубки клубы ароматного дыма, — в которой отряд друзей движется к заветной цели. Им приходится столкнуться с тяжелыми испытаниями, один за другим авантюристы гибнут. Но один всё же доходит до конца… и понимает, что повезло-то не ему, а его погибшим друзьям.

Тогда Шипучка посмеялся в душе над глупым человеком, наверное, никогда не смотревшим в лицо смерти и не понимавшим, что может чувствовать живой, настоящий искатель удачи, дойдя до заветной цели. А сейчас, свернувшись клубком в тесной корабельной каюте, он понимал, что мудрый бородач был совершенно прав. Сказитель знал жизнь гораздо больше, чем самоуверенный молодой сауриал, пусть даже за плечами Шипучки был не один опасный поход. Сейчас ящер действительно полагал, что участь его погибших друзей завиднее, чем та, что досталась ему. В этом мире они бы не прижились. Может быть, не всех их ожидала участь раба: в конце концов, Ахар, Грег, Лейда, Бабац и Тил были людьми, но уж точно бы никто из них не смог смотреть на мыслящее существо, как на что-то низшее и недостойное только потому, что это существо — не одной с тобой крови. Здесь же абсолютно все воспринимали сауриала как грубое животное, не отличали его от ослов или лошадей, хотя при этом ясно понимали, что он наделён разумом. И это угнетало больше всего. Шипучка бы давно сразился со своими хозяевами и погиб в неравной борьбе, если бы не Закон Рода, гласивший, что обрекший себя на смерть ради себя самого в Великие Леса не попадает. Исключений закон не признавал, а потому каждый сауриал старался строго следовать ему, как бы не складывались внешние обстоятельства. И Шипучка терпеливо выполнял то, что требовали от него люди, считавшие себя хозяевами ящера. Готовил себя к тому, что терпеть придётся долгие обороты, пока не придёт, наконец, милосердный покой.

И только после встречи с Волчонком в душе забрезжил лучик надежды. Этот человеческий детёныш оказался не похож на людей этого мира. С самого начала, когда его втолкнули в камеру, где держали Шипучку, маленький человек поразил сауриала своим поведением: в нём не было ни высокомерия, ни страха — того, что ящер привык по отношению к себе видеть от людей этого мира. Чувствовалось, что он немного опасается обитателя камеры, но это были вполне понятные опасения: ведь раньше Волчонок никогда не видел таких, как Шипучка. И стоило ему только понять, что сауриал не питает к нему агрессивных намерений, как в глазах Волчонка Шипучка из чудовища превратился в товарища по несчастью. Пожалуй, даже, как-то слишком быстро. Взрослого человека на месте Волчонка, наверное, можно было упрекнуть в излишней доверчивости, но, говорят, детёныши — доверчивы по своей природе. Во всяком случае, в своё время Шипучке не раз приходилось принимать участие в розысках невесть куда забредших малышей. Всё им интересно, всё кажется загадочным и непременно добрым. А вот то, что маленький сауриал для кого-то может оказаться лакомой пищей — хотя бы для безмозглого тиранозавра, в их головенки, конечно, не влазит. Точнее, влазит, но вылетает с первым же порывом ветра. Короче, детёныши — они детёныши и есть, хоть в чешуе, хоть в человечьей коже.

Даже от души хлебнувший горя, Волчонок всё равно оставался доверчивым и наивным. Малыш рассказал ящеру свою историю, из которой Шипучка понял, что Волчонка похитили и продали в рабство какие-то разбойники. Маленький человек очень надеялся, что его взрослые друзья разыщут и освободят. Сауриалу подумалось, что для такой надежды у Волчонка нет никаких оснований: судя по тому, как вели себя люди этого мира, было не похоже, чтобы кто-то из них рискнул броситься в погоню за разбойниками и работорговцами. Но разубеждать детёныша он, конечно, не стал: не только потому, что не умел говорить, но и из-за того, что жестоко убивать в том, у кого всё отнято, последнюю надежду. Пусть верит хоть во что-нибудь.

Впрочем, представление о Волчонке, как о беззащитном малыше, пришлось пересмотреть сразу после того, как его хозяин, человек по имени Меро, купил Шипучку. Сразу по выходе с невольничьих бараков хозяин набросился на детёныша с упреками и угрозами. Сауриал привык, что невольники в таких случаях молят господ о пощаде, но Волчонок не унижался и ничем не показывал страха. Удивленный Шипучка забылся настолько, что и сам попробовал вмешаться в разговор и защитить малыша, забыв, что делать этого не следовало: если наемник и простил дерзость рабу-человеку, то уж от нечеловека он этого точно не потерпит. И детёнышу не поможешь, и себе навредишь. Разумеется, новый хозяин тут же пригрозил сауриалу расправой, а Волчонок вдруг кинулся Шипучку защищать. Человек рисковал собой, чтобы защитить не человека. В мире Шипучки это было в порядке вещей, в этом мире такого с ящером ещё не бывало. Малыш смело шел против всех правил, это был поступок.

Второй раз Волчонок удивил Шипучку уже на корабле, когда им, загнанным вместе в одну каюту, принесли ужин. Миска для сауриала была больше, но в ней была лишь каша, а в плошке детёныша кроме того оказалась пара кусков мяса. Едва дверь за принесшим еду наемником захлопнулось, как Волчонок протянул Шипучке один из кусков. Сауриал отрицательно мотнул головой.

— Бери, ешь, — объясняюще произнес Волчонок.

Шипучка снова отрицательно покачал головой. Указал на мясо, потом на Волчонка: мол, тебе дали, ты и ешь. Тот понял, но руку с мясом не убрал.

— Бери, видишь, у меня тоже мясо есть. А то получается не честно: я мясо ем, а ты — нет.

С того момента, как волшебством Ахара его забросило в этот мир, Шипучка не слышал слова «честно» и не видел честных поступков. Сауриал полагал, что это понятие, как и многие другие, здесь просто никому неизвестны. Обращение Волчонка застало его врасплох и заставило принять дар. Положим, честным есть предложенное детёнышем мясо он не считал, в стаде всегда было принято отдавать малышам самую лучшую еду, но объяснить отказ было невозможно. Волчонок — не Грег, не Норт и не Ахар, с которыми Шипучка ходил в походы много оборотов подряд, и которые понимали его мысли с полушипа.

Шипучке очень захотелось, чтобы те друзья, на которых так надеялся Волчонок, оказались достойными его надежд и освободили малыша. И ещё сауриал твёрдо решил, что, если сможет хоть чем-то помочь детёнышу — то обязательно это сделает, чего бы это ему не стоило. Пусть даже жизни. Умирать ради помощи другим Закон Рода не запрещал, даже если эти другие и не были сауриалами.

Деревянная клетка: пять шагов в ширину, семь в длину, метра два в высоту. Маленькому Серёжке ещё можно было нормально ходить, а вот Шипучке — только на четырёх лапах. Каютой назвать это помещение язык не поворачивался: в каютах должны быть иллюминаторы, а здесь — глухие стены. Темнота кромешная: светильника невольникам не оставили. Духотища. Делать абсолютно нечего. Проснувшись утром, Серёжка быстро понял, что это заточение будет для него похуже, чем путешествие в караване. Там, хоть и связанный, но идёшь по земле, под солнцем. Свежий воздух, небо, деревья вокруг. Тогда это не воспринималось, как что-то ценное, но сейчас, когда его заперли в четырех стенах, он понял, как всего этого ему не хватает.

Стало понятно, почему сходил с ума заточенный в одиночной камере замка Иф Эдмон Дантес. "Ничего, мне терпеть не долго, несколько дней всего", — подбадривал себя мальчишка, но бодрость не спешила прибавляться.

Загремел засов. Дверь отворилась, у входа стоял Арш со светильником в руке. "Завтрак, наверное, принёс", — подумал Серёжка, но ошибся.

— Эй, волчонок, вылезай давай, — прикрикнул наёмник.

С лёгкой руки Меро теперь все наёмники звали его волчонком. Мальчишка даже не обижался, наоборот, где-то гордился этим прозвищем. Отец очень любил песню про охоту, в которой один из волков перепрыгивал через красные флажки и уходил в лес от стрелков и собак. А ещё вспоминался Волчонок из фильма про Красную Шапочку, которого сыграл мальчишка, немного похожий на Серёжку. Ему тоже нелегко приходилось, но он умел терпеть и добиваться своего. Вот и Серёжка покажет, когда придёт время, что у волчат есть острые зубы. А пока…

А пока надо было исполнять приказания Арша. Мальчишка вышел в коридор. Там было светлее: из люка лился солнечный свет.

— Давай на палубу, — приказал наемник, задвигая тяжелую щеколду.

"Что это мне так везёт?" — заинтересовался Серёжка, взбираясь наверх по лестнице.

На палубе было хорошо. Ралиос стоял уже довольно высоко, но в воздухе ещё чувствовалась утренняя свежесть. Нагревшееся дерево палубы обдало босые подошвы сухим приятным теплом. Ветра не чувствовалось, но, судя по тому, что паруса были подняты, и судно двигалось, пусть и со скоростью торопливой черепахи, он всё-таки легонько дул. Куда не кинешь взгляд — всюду яркое синее небо и синее море… Если не считать столпившихся у борта наемников и купцов.

— Поди сюда, — Меро заметил, что мальчишка вышел на палубу.

Серёжка подошел.

— Мы тут с почтенными господами поспорили, сможешь ли ты спрыгнуть с мачты. Отвечай честно.

Немного удивившись, Серёжка окинул конструкцию внимательным взглядом. Высотой мачта была, пожалуй, под десять метров. В паре метрах от верхушки — поперечный брус, на котором подвязан парус. Значит, прыгать с бруса. От палубы до воды… Серёжка заглянул через высокий борт… Метра два. Значит, прыгать примерно как с десятиметровки. Ну, этим нас не удивишь.

— Конечно, я могу спрыгнуть… господин Меро.

— Так прыгай. И без глупостей.

Серёжка только плечами пожал: какие тут могут быть глупости. Берег едва виднелся тонкой тёмной линией слева на горизонте, до него отсюда не меньше пяти километров. Не доплыть. Тем более, что на корабле наверняка не буду просто наблюдать за тем, как кто-то пытается бежать. Не зря же между мачтой и кормовой надстройкой посреди палубы стояла лодка.

Сбросив шорты прямо на палубу у мачты, мальчишка полез вверх по верёвочной лестнице. "Интересно, Тошка бы мне позавидовал или нет?" — неожиданно мелькнула мысль. Антошка Климанов, Серёжкин сосед, одноклассник и друг, был большой любитель парусных судов и морских приключений. Сам он, правда, не разу не плавал по морю, даже на простой яхте, но мечтал когда-нибудь выйти в открытый океан на самом настоящем паруснике. Оказывается, и такие корабли к концу двадцатого века в мире ещё остались. А пока Тошка читал книги и клеил модели, их у него дома не меньше пятнадцати штук. Когда Тошке исполнилось десять, Серёжка подарил ему на день рождения модель линкора «Марат» — парусников не нашел. Тошка современные корабли любил не так сильно, но подарку всё равно обрадовался, линкор склеил и поставил на полку в книжном шкафу.

Разумеется, друг знал наизусть, как называется на судне каждая деревяшка и каждая верёвка. Если бы они с Серёжкой были на этом корабле как туристы — он бы всё рассказал и объяснил, что для чего нужно. Даже, наверное, юнгами можно было бы поплавать — только недолго. А рабом… Нет, тут завидовать нечему. Когда ты невольник — самое любимое увлечение не радует, рассудил Серёжка, как раз добравшись до верху и переходя с лестницы на брус, который, кажется, назывался рея.

Цепко ступая босыми ногами, Серёжка быстро дошел до её конца. Если честно, это было не так уж и сложно: это только с палубы рея казалась тонкой, а на самом деле, её толщина даже на концах был не меньше десяти сантиметров, а в середине — ещё больше. Рея тихонько потрескивала, но Серёжку это не пугало: если уж она взрослого моряка выдерживает, ведь парус-то они как-то должны натягивать, то уж под ним точно не сломается. Главное — не волноваться и лишний раз не смотреть вниз. Но теперь, дойдя до края, Серёжка глянул на палубу. Наемники, купцы, капитан и его помощники сбились в кучу у борта и оживлённо что-то обсуждали. Точнее, не что-то, а кого-то, и мальчишка отлично знал, кого именно. Что ж, на первый раз особого зрелища их не ожидает.

Пружинисто оттолкнувшись, парнишка взвился в воздух. В падении он вытянулся в струнку, прижал руки по швам и через мгновение вошел в воду «солдатиком». Прыжками в воду Серёжка бросил заниматься два года назад, и, наверное, сделал какую-то небольшую ошибку. Пятки больно ударились о воду, внутренности прямо тряхнуло от удара. Но это было только мгновение. А потом прохладная морская вода обняла разгоряченное мальчишеское тело. Как же было приятно очутится в ней после стольких дней путешествия по пыльным дорогам и грязным городам, после ночёвок на голой земле или на гнилой соломе в бараках.

Серёжка раскрыл глаза. Вверх устремлялись мириады маленьких воздушных пузырей. Чуть зеленоватая вода была удивительно чиста и прозрачна — куда там Чёрному морю. И без маски он видел вокруг себя метров на тридцать, никак не меньше. Две крупных потревоженных медузы, недовольно шевеля щупальцами, уходили на глубину — подальше от непонятной опасности. А совсем рядом медленно и величаво проплывало тёмное днище корабля.

Мальчишка вынырнул на поверхность. С борта ему бросили канат. Серёжка умел плавать кролем, но сейчас, намеренно, плыл по-собачьи. Во-первых, чтобы не светить лишний раз свои способности, а во-вторых, растягивая удовольствие. Да только не сильно оно растянулось. Несколько гребков и он уже подплыл к канату. Перебирая руками и упираясь пятками в борт, мальчишка забрался на палубу.

— Молодец, волчонок. Я доволен, — кажется, Серёжка впервые увидел Меро улыбающимся. Не скалящим зубы, не ухмыляющимся, а именно улыбающимся — широко, от души. И выглядел наемник очень даже не плохо, уж точно, не зло. "Тем лучше", — усмехнулся в душе мальчишка и спросил, стараясь сделать голос как можно невиннее.

— Я всё сделал хорошо?

Не почуявший подвоха наёмник милостиво кивнул.

— Я доволен. Ты принёс мне хорошие деньги. Хочешь чего-то попросить?

Серёжка почесал слипшиеся волосы. Вообще-то хорошо бы было попросить искупаться, но… Пожалуй, это он оставит напоследок.

— Господин, я бы мог показать более интересное зрелище, за которое, думаю, господа будут не против заплатить вдвое.

Улыбку с лица наемника как стёрли, глаза превратились в узкие щёлочки.

— Вот как? В таком случае — показывай. Я хочу это увидеть.

Кто бы сомневался…

— Конечно, господин Меро. А попросить я хочу, чтобы ты лучше кормил Шипучку. Так же, как меня.

— Ты что, действительно изонист?

Меро, не на шутку испугался, даже с дрожью в голосе не смог справиться. Неужто в такую пакость вляпался? Ежели мальчишка — последователь Изона, то плакали денежки. Но в глазах паренька было столько недоумения, что наёмник понял — от этой напасти боги миловали.

— Я не знаю… господин Меро. Я никогда раньше не слышал этого слова.

Точно, не из этих, больных на голову. С таким характером как у этого волчонка от своих богов не отрекаются.

— Тогда что тебе дался этот ящер? Ты хоть и раб, но всё же — человек.

— Но… господин Меро, ты же заботишься о своих собаках?

Наёмник ошалело посмотрел на мальчишку, потом вдруг громко расхохотался.

— Зверушку, значит, себе нашёл?

Серёжка только молча плечом передёрнул. С Меро такое поведение его часто выручало: наемнику далеко не всегда действительно хотелось слышать ответ на свой вопрос, очень часто его вполне устраивало молчание — знак согласия.

— Ладно, — добродушно решил Меро, — если они действительно заплатят вдвое, то будет по-твоему.

Серёжка совершенно случайно задел в наёмнике чувствительную струну: своих псов Меро просто обожал и окружал вниманием и заботой. Разумеется, в тех дозах, которые пристало получать бойцовой собаке, а не изнеженной комнатной псине благородной лагаты. Если бы один из псов, заработав для хозяина три ауреуса, а именно столько Меро в общей сложности стряс с купцов и моряков за прыжок мальчишки с мачты, мог обратиться к нему с подобной просьбой, то наёмник, пожалуй, её бы выполнил. Почему же не выполнить просьбу человека?

Переговоры со зрителями оказались короткими — Серёжка даже обсохнуть не успел. Меро кивнул на мачту: давай, мол, взбирайся. Серёжка залез и на этот раз прыгнул ласточкой. Уже в воздухе понял, что получилось плоховато: забыл вовремя разогнуть ноги, из-за этого вошел в воду не ровно. Конечно, не животом плюхнулся, но всё же поднял кучу брызг. Кольнула мысль: "А вдруг зрители будут недовольны?" Плакала тогда Шипучкина кормежка. И не только она одна плакала.

Вынырнув, бросил тревожный взгляд наверх и, облегченно выдохнув, улыбнулся. Купцы и моряки были, можно сказать, в восторге. Орали что-то ободряющее, потрясали вытянутыми вперёд руками с оттопыренным вверх большим пальцем. Меро стоял в стороне, довольно улыбаясь. Арш бросил вниз верёвку, Серёжка выбрался на палубу, хитро посматривая на Меро. Наёмник поманил мальчишку пальцем, а когда тот подошел, вместо одобрения поинтересовался:

— Хочешь показать что-нибудь ещё?

— Да… господин Меро.

— За это мне заплатят ещё вдвое больше?

Искушение было очень велико, но Серёжка сдержался. Рея — не мостик, рисковать здесь незачем и не перед кем.

— Я не знаю… господин Меро.

— Но в прошлый раз ты угадал.

— Я думаю, что они заплатят втрое против того, что заплатили сначала.

— Тоже неплохо. Будешь просить что-то для своей зверушки?

— Выходить наружу, мне и Шипучке. Хоть немного, но каждый день… господин Меро.

Наёмник поскрёб заросший подбородок. Кормил он ящера, понятно, из своих запасов, и что там кидают в миску невольникам — никого не касается. А вот вывести тварь на палубу без согласия капитана нельзя. Да и купцам такое соседство может оказаться не по вкусу. А уж если вдруг ящер проявит агрессивные намерения…

— Тебе выходить на палубу придётся в любом случае: занятий никто не отменял. А ящерице тут делать нечего! Если он на кого-то нападёт…

— Он не станет нападать, Шипучка мирный.

Серёжка не успел моргнуть глазом, как Меро схватил его за волосы, дёрнул голову назад, задирая лицо вверх, и прошипел:

— Запомни, волчонок, раб не смеет спорить с господином. Я сказал нет — значит нет. А сейчас — марш на мачту, и покажи лучшее, на что ты способен. А если ты прыгнешь плохо, или, хуже того, прыгнешь на палубу — обещаю тебе, не пройдет и часа, как я спущу шкуру с этой ящерицы. Пошел…

Меро толкнул мальчишку к матче. Глотая слёзы, Серёжка лез вверх по веревочной лестнице. Руки и ноги дрожали. Наёмник загнал его в угол и хладнокровно раздавил, как давят жука или гусеницу. Ещё минуту назад мальчишка считал, что хоть и обращенный в рабство, он оставался внутренне свободным. А сейчас с ним поступили, как с вещью, а он ничего не мог с этим поделать. Да, ему придётся прыгнуть как можно лучше, иначе Меро и вправду расправится с Шипучкой. Серёжка не чувствовал страха за свою жизнь, в конце концов, его один раз вроде как уже убили, но не мог допустить, чтобы из-за него убили кого-нибудь ещё.

Добравшись до реи, мальчишка несколько раз глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться. Ещё не хватало сорваться и разбиться. Нет, сейчас надо было сосредоточиться. Попытался вспомнить что-нибудь приятное, почему-то в голову пришло, как в третьем классе первым пробежал километровый кросс. Собраться. Раз. Два. Три. Пошел…

Быстрый рывок по рее, прыжок, сальто, и ласточкой в воду. И ноги, кажется, успел распрямить. Вынырнул, бросив полный ненависти взгляд на столпившихся у борта. Ну, почему у него нет сейчас автомата? Нет, не сейчас, сейчас автомат был бы бесполезен… Но раньше, раньше… Как же хотелось не видеть этих мерзких довольных харь. И — нельзя было их не видеть, потому что теперь от этого зависела жизнь Шипучки. Теперь Серёжка был в руках у Меро абсолютно беспомощным и беззащитным. Теперь из мальчишки можно было вить верёвки: он ни за что бы не смог обречь ящера на мучительную гибель.

Тяжело дыша, парнишка выбрался по верёвке на палубу. Взгляд раба пересёкся со взглядом хозяина. Казалось, ненависти в серых глазах мальчишки было столько, что её хватило бы и на десятерых, но холодно-насмешливые искорки в карих глазах наёмника она не растопила.

— Очень неплохо, волчонок, — произнес Меро, продолжая смотреть прямо в глаза невольнику. — Очень неплохо. Так вот, если эта ящерица сделает на палубе хоть одно лишнее движение — я спущу шкуру с тебя. Понял?

Серёжка недоуменно хлопнул глазами.

— Если, конечно, ты хочешь, чтобы я разрешил ей сюда подниматься. Только на таких условиях. Так как, будешь выгуливать свою зверушку?

"Шипучка — не зверушка!" — хотелось крикнуть мальчишке. Но вместо этого он лишь тихо произнёс:

— Да… господин Меро.

— Смотри, ты предупрежден, — пожал плечами наёмник. — А сейчас можешь обсохнуть, а потом возьмешь у Арша ваш завтрак и отнесешь вниз. И не благодари меня: ты не умеешь это делать так, как подобает рабу. Но этому тебя научат другие.

Меро вернулся к обсуждающей прыжки компании купцов и моряков, а Серёжка устало прислонился к высокому борту. Вроде бы, он добился всего, чего хотел, но ощущения победы не было. Наоборот, было такое чувство, будто он только что потерпел жесточайшее поражение.

Занятие Меро устроил уже под вечер. Перед этим сам соизволил спуститься в каморку к невольникам и ещё раз объяснил условия: если провинится Серёжка, то накажут Шипучку и наоборот, если Шипучка — то Серёжку. Похоже, идея связать своих рабов взаимной ответственностью, пришлась наёмнику по вкусу.

Шипучка тут принялся выражать жестами полное послушание, что огорчило Серёжку ещё больше. Здоровый ящер был сильнее любого находящегося на борту человека, а вёл себя как трусливая собачонка.

Соперником Серёжки оказался Арш. Меро решил, что молодому наёмнику тоже будет полезно подучиться владению палкой. Показав с утра юноше один из приёмов, командир наёмников теперь наблюдал, как Арш и Серёжка старательно отрабатывают урок. Ящер смирно сидел чуть в стороне, прислонившись к борту, с носовой надстройки на него с любопытством поглядывал купец Кейес со своей свитой: слугами и помощниками, с кормовой пялились матросы во главе с капитаном Йенци.

Расстроенный Серёжка никак не мог сосредоточиться, и ему уже два раза крепко досталось: один раз по голени, второй — по пальцам на руке. Арш довольно ухмылялся: после той выволочки, которую ему устроил Меро за перетёртый ремень, юноша возненавидел раба и не упускал ни одной возможности отравить ему жизнь. Конечно, вся сцена была подстроена заранее, но оплеуху командир залепил Аршу самую настоящую, а рука наёмника оказалась уж слишком тяжела. Звон в ухе прошел только на второй день.

Меро чувства Арша отлично понимал, но вмешиваться нужным не считал. Увечий, которые бы понизили стоимость раба, юный наёмник, разумеется, нанести не осмелиться, ну а в том, что волчонку перепадает по мелочи, ничего страшного нет: злее будет. Для гладиатора это полезно.

— Ха! — Арш очередной раз сплел палки. — Ты снова попался. Запомни, дурак: когда твоя палка поймана, ты беззащитен.

Серёжка мог ответить только злобным взглядом: Арш был прав. В таком положении он сделать ничего не мог, особенно уступая своему противнику в физической силе.

Шипучка издал тонкий свист.

— Тебе чего, ящерица? — лениво поинтересовался Меро.

В ответ сауриал энергично зашипел, жестикулируя передними лапами. Его явно интересовала тренировка.

— Ничего не понимаю, — усмехнулся наёмник. В другой ситуации он бы приказал зарвавшемуся нечке заткнуться, но сейчас выяснить все возможные достоинства раба было в его интересах: больше достоинств — выше цена. — Ты умеешь сражаться на палках?

Шипучка энергично закивал.

— И можешь что-то показать?

Ящер закивал ещё активнее.

— Хм…

На взгляд Меро, положение у Сергея было безнадежное. Сам бы он, пожалуй, смог бы вывернуться, но только за счёт того, что был сильнее Арша.

— Волчонок, отдай палку своей ящерице и иди сюда. Арш, повтори приём.

Приём Арш повторил безукоризненно. Раз, два, три — с палки сцеплены. Что дальше?

А дальше никто ничего не успел понять. Резкое движение — палка Арша взмыла в воздух и с дребезгом грохнулась на палубу. Юноша сконфужено хлопал глазами. Серёжка расплылся в довольной улыбке, Меро задумчиво поскреб бороду.

— Ну-ка, повторите ещё.

Шипучка повторил, столь же успешно. Наёмник, знавший чего ожидать, успел понять, как ящер выбивает палку. Ничего особенного хитрого в трюке сауриала не было, он только заставлял своего противника прикладывать усилия и менять их направления, пока палка сама не вылетала из рук не успевающего за ней человека. Меро и сам знал несколько подобных приёмов. А вот применить их в подобной ситуации — не догадался.

Наёмник медленно подошел к Шипучке.

— Значит, ты умеешь драться на палках?

Утвердительный кивок.

— А на другом оружии? На топорах?

Сауриал утверждающе кивнул.

— На копьях.

На сей раз ящер отрицательно замотал головой.

— А из лука стреляешь?

Этого Шипучка тоже не умел.

— Ну что же, и это тоже не плохо. Арш, дай-ка мне палку… Защищайся.

Юноша едва успел отскочить в строну, такой неожиданной и стремительной была атака Меро. И первый же удар наёмника достиг цели: палка смачно впечаталась ящеру в бедро. Но это попадание оказалось и единственным: остальные удары наёмника Шипучка или отбивал, или от них уворачивался. В пылу борьбы противники не заметили, как оказались рядом с лодкой. Избегая очередной атаки, Шипучка плавно ушел вправо, и рубящий удар пришёлся по её борту.

— Какого импа! — взревел Йенци. — Ну-ка, прекратите!

Тяжело дыша, Меро остановился. Остановился и Шипучка, опёрся на хвост, завертел головой: на наёмника, на моряка и обратно на наёмника.

— Почтенный Меро, — взял себя в руки капитан, — я разрешил тебе проводить тренировки на палубе, но это не значит, что ты можешь причинять ущерб судну.

— Какой ущерб, почтенный? Твоя лодка крепка и надёжна и ничуть не пострадала от моего удара.

— Конечно, она крепка, — хмыкнул Йенци. — Если что, она станет нашим последним шансом сохранить жизнь. Я капитан настоящего судна, а не какой-нибудь лохани, которая держится на плаву исключительно по милости Фи. Но если даже по крепкой лодке колотить палкой — рано или поздно лодка сломается.

— Палка сломается раньше, — усмехнулся наёмник.

— Видит Фи, у меня нет желания ставить такие опыты. Сам не стану и другим не позволю. Ясно?

— Да чего уж яснее, почтенный. Не стоит шуметь, право слово.

Задевать капитана в море столь же глупо, как и наёмника на суше. До конца жизни хлопот не оберешься, да и конец этот может оказаться намного ближе, чем хотелось бы.

— В общем, друг из друга дубьём пыль вышибайте сколько влезет — меня это не касается. А снасть корабельную портить не смейте, — окончательно успокоившись, подвел итог моряк.

Меро мрачно кинул палку Аршу.

— Всё, хватит на сегодня. Убирайтесь в трюм, — прикрикнул наёмник на своих рабов. — Кодд, запри их там.

Вечно хмурый Кодд, погруженный в свои мысли, оставил в каюте масляную лампу. При свете каморка Серёжке показалось как-то приятнее и уютнее. Подумать только, и огонёк то мерцает еле-еле, а как сразу меняется настроение.

Пляшут тени на стене,
Ничего не страшно мне…

Откуда он знает эти стихи, мальчишка не помнил, но к происходящему они подходили просто идеально: Серёжка и Шипучка отбрасывали на стену каюты огромные шевелящиеся тени, а страха никакого не было. Было радостное возбуждение.

— Шипучка, а ты бы мог Меро победить?

Ящер уверенно кивнул.

— А двоих?

Снова кивок.

— А можем мы захватить корабль и освободиться?

На сей раз ящер с грустным видом отрицательно покачал головой.

— Жаль, — согласился Серёжка. — А раньше ты пытался освободиться?

Шипучка снова показал отрицательный ответ.

— А почему? Ты же воин. Разве тебе не противно быть рабом?

Сауриал издал тонкий свист и так яростно мотнул головой, что сомнений быть не могло: рабской участью Шипучка тяготился. Ещё как тяготился.

— Тогда — почему? — не унимался мальчишка. — Почему?

Сауриал тяжело вздохнул. Объяснить человеку своё поведение было нелегко. У каждого народа свои боги, своя вера, свои традиции. А у каждого существа, кроме того, свой характер, свои принципы, свои убеждения. Поэтому так часто бывает двум разумным существам понять друг друга. Попробуй переложить мысли в слова — не такая уж и простая это задача. А уж когда слов-то и нет… Пожалуй, Шипучка сейчас и Грегу с Ахаром не смог бы объяснить, почему он до сих пор терпит рабскую долю. А уж Волчонку, не умевшему разбираться в жестикуляции…

Шипучка снова вздохнул и развёл руками…

— Понятно, — вздохнул и Серёжка. И вправду, как можно ответить на такой вопрос, если не умеешь разговаривать? Парнишка почувствовал, как на него снова начинает накатывать горечь, отступившая было во время занятий.

Совсем стемнело. Дромон легко скользил по воде, с лёгким плеском взрезая носом мелкие волны. Светло-синяя Иво, чьё полнолуние приходилось как раз на эту ночь, заливала всё вокруг чарующим мягким светом. Матрос в гнезде на верхушке мачты, наверное, видел всё вокруг не меньше, чем на добрую половину морской лины, но всё равно были зажжены все положенные фонари: белые по бортам на кормовой надстройке, у румпелей, синий — на носу и красный — в том же гнезде на мачте.

Меро стоял на юте, погруженный в размышления, от которых его отвлекли чьи-то шаги. Оглянувшись, наёмник увидел подошедшего Шану.

— Слышь, Меро, поговорить надо-ть, — неловко переминаясь, начал наёмник.

— Говори, — пожал плечами Меро.

— Ты как этого пацана купил, странный какой-то стал. Чтой-то не то с тобою творится, вот…

— Чего — не то?

— А то — не то, — вдруг обозлился Шана. — Глупостями какими-то занимаешься. Ящерицу зачем-то купил. Прыжки эти устроил, тренировки? На кой оно нам?

— А затем, чтобы продать дороже, ясно?

— Не ясно. Мы — наёмники. Наше дело — что? Охранять караваны наше дело. А торговать — пусть купцы торгуют. Зачем тебе это? Или купцом захотел заделаться?

Меро криво усмехнулся.

— Нет уж, купец из меня, как из свечки кочерга. Глупость я свалял, Шана. Думал, срублю деньгу по легкому — а не вышло. Каждое дело своего умения требует. Не купец я, это точно.

— Ну, так и…

— Что — "так и"? Так и прославить себя тем, что сглупил, как дурак последний? Кусок хапнул, а сожрать не могу? Нет уж, теперь назад нельзя. Вот привезу их в Толу, продам, а чтобы ещё когда рабами торговать — ни за что. Пускай ими Шеак да Кеббан торгуют.

— Да, позориться негоже, — согласился Шана, — а только зачем ты им столько воли даешь? У купцов они бы в трюме без вылазу сидели.

— Ты же знаешь, куда я их продать собираюсь. Волчонка надо натаскивать, он же сражаться совсем не умеет.

— Ну, так волчонка и натаскивай. Нечку-то этого почто на палубу выпустил? У купцов разве б такое кто позволил? Да ни в жизнь! Тьфу, людям оскорбление одно.

Наёмник в сердцах сплюнул за борт.

— Хе, — ухмыльнулся Меро, — есть причина.

— Какая же?

— Да вот, понимаешь, слишком уж этот парень нагло себя ведёт. Мне, знаешь ли, интересно даже стало его обломать.

— Проблем-то, — изумился Шана. — Привяжи к матче, возьми вон у моряков верёвку какую-нибудь и всыпь дюжину ударов, вот он сразу и сломается.

— Думаешь? А если не сломается с дюжины?

— Значит, ещё всыпь, сколько надо.

Меро промолчал.

— Да хватит, хватит ему и дюжины, — по-своему истолковал эту паузу Шана. — Мелкий он ещё.

— Мелкий-то мелкий, но упорный. Видел, как во время занятий ему достаётся? Арш-то его не жалеет, так и норовит побольнее ударить.

— И что?

— А то, что хочет плакать, а не плачет. Гордый.

— Дык, под плетьми все ломаются, хоть гордые, хоть не гордые. Всё едино. А хочешь — вон, — Шана кивнул на море, — водички из-за борта достань, да после нескольких плетей спину-то и полей. Враз сомлеет, точно говорю. Солёненькая водичка-то на рану, она почище огня жжёт.

— А то я этого не знаю, — усмехнулся Меро. — Не вчера ведь родился. Только хлопотно это. Ну, отвешу я этому шкету дюжину плетей, ну, будет он тут визжать на весь дромон. А толку? Его вообще битьём не сломать.

— Почему?

— Да потому, что битье доказывает силу. Понимаешь? Кто в рыло дал — тот и сильнее. А силу он и так во мне признаёт. Ещё ни разу не ослушался.

— Тогда какого импа тебе надо? — Шана окончательно перестал понимать старого друга. — Раб слушается — так и хорошо.

— Плохо, — неожиданно жестко отрезал Меро. — Он признаёт мою силу, но не мою власть. Он пытается вести себя не как раб, а как побежденный воин.

— А тебе не всё ли равно? До ладильских нон ты по-всякому от него избавишься. Или нет?

— Избавлюсь. Но, раз уж у меня есть время, почему бы и не проверить этого волчонка на прочность? Забавно.

— И как же ты хочешь его проверить?

— Что значит — хочешь? Я не хочу, я делаю. Что надо сделать, чтобы вольного человека превратить в раба?

— Что?

— Я тебя спрашиваю.

— Да откуда мне знать? Дать в рыло, чтобы слушался — и дело с концом.

— Да, Шана, управитель из тебя, как из черепахи посыльный.

— А я — наёмник и в управляющие не стремлюсь.

— Ладно, не злись. Чтобы превратить вольного человека в раба в душе, надо его унизить. Растоптать его гордость. Понимаешь?

— Хех, так волчонка ты уже унизил дальше некуда: в одну каюту с нечкой посадил.

— Если бы, — вздохнул Меро, — для него это вовсе не унижение. Ему с этим ящером вместе сидеть, как нам по кружке пива выпить — одно удовольствие.

— Кель и Фи! Слышь, Меро, а может, он и вправду…

— Нет, не изонист. Я его спросил — он отказался.

— И ты веришь? Так бы он и признался.

— Вот он-то как раз бы и признался, — усмехнулся командир наёмников. — По характеру сразу видно. И потом, глупо ведь так подчеркнуто заботиться о нечках и скрывать, что ты изонист.

— Действительно, глупо, — согласился Шана. — Тогда почему он такой ненормальный?

— Импы его знают, почему. Наверное, варвар из диких земель. Я слышал, там иногда нечек равными людям считают. Взять хоть Кагман, там же тигры-оборотни в почёте.

— Идиоты, — Шана снова сплюнул за борт. — Но оборотни хоть немного на людей похожи. А эта ящерица… Да при одном взгляде на эту морду любого нормального человека блевать тянет. Чесслово.

— Волчонка вот не тянет…

— Так я ж говорю — ненормальный.

— Ненормальный, — кивнул Меро. — Но и этого ненормального можно достать.

— И как же?

— Не так уж и сложно. Он воображает себя пленным, а не рабом — надо всячески подчеркивать, что он не пленный, а раб. Вот сегодня он попытался со мной торговаться. А я дал ему понять, что хозяева не торгуются с рабами.

— Ой ли… Ящера ты всё же на палубу по его просьбе выпустил.

— Не-ет, — улыбаясь, протянул Меро. — Сначала я заставил его сделать то, что он делать не хотел. И никогда бы не сделал, не будь у меня власти. Власти, не силы. Силой можно было загнать его на мачту, но не заставить красиво прыгнуть. А прыгнул-то он действительно здорово.

— Прыгнул здорово, — согласился Шана.

— Вот, а потом я кинул ему подачку. И он её взял. Не хотел брать, а взял. Понимаешь?

Повисло молчание.

— Нет, ничего не понимаю, — обескуражено признался Шана. — Слишком уж ты умён, Меро. Тебе бы не наёмником служить, а в мудрецы податься. Как там ты этому стражнику плёл? Божественный… ну, как его там…

— Рубос. Божественный Рубос, — усмехнулся Меро. — Только он не мудрец, а поэт.

— А какая разница? — последовал наивный вопрос.

— Существенная… Ладно, Шана, не забивай себе голову. Тебе и впрямь без всего этого жить легче.

— Легче. А тебе?

— А мне интереснее жить так, как я живу.

Меро широко зевнул.

— Ладно, хватит языком чесать. Пойдем-ка спать, поздно уже. В отличие от волчонка, я намерен хорошенько выспаться.

— Волчонок твой уже давно дрыхнет…

— Не, Шана, ничего ты не понял. Была бы возможность проверить — я бы с тобой поспорил, что он сейчас не спит, мучается.

"Да чего ему мучиться-то?" — хотел спросить Шана, но не стал: понять объяснения Меро у него не получалось. Слишком уж много там было зауми. И вправду, лучше было отправляться в каюту и завалиться спать…

А мальчишка, действительно, никак не мог заснуть. И дело было совсем не в том, что спать пришлось на голом деревянном полу в душной каморке: накануне условия были те же, но всю ночь Серёжка проспал, как говориться, без задних ног. Нет, спать не давало то, что в этот день Серёжка впервые почувствовал себя рабом. Раньше он всё время твердил себе: "Я — пленный!", и это успокаивало. В плен стыдно сдаваться добровольно, а если случилось так, как с ним, — то позорного в этом нет. Тем более, что в плену можно ведь вести себя по-разному. Не так давно Серёжка читал толстую книгу, которая называлась "В чужой стране". Там рассказывалось о том, как во время Великой Отечественной войны наших пленных фашисты угнали аж в Бельгию — для работы на шахтах. Но наши убежали из концлагеря и организовали в бельгийских лесах партизанский отряд, да ещё какой. После войны, когда они вернулись домой, их встречали как героев. Конечно, никакого партизанского отряда Серёжка организовывать не думал, но главное-то не в этом. Главное в том, что пленные в книге оставались не сломленными, как бы трудно им не приходилось. Вот и Серёжка старался вести себя так же. Да, он был вынужден подчиняться силе, но знал, что он в любой момент может сказать "Нет!" — и его уже никто не заставит делать то, чего он не хочет. Пусть будут мучить, пусть хоть убивают — он не отступит.

Так было раньше. А сегодня Меро добился от Серёжки того, что это «нет» застряло у него в горле. Значит, он сломался? Значит, он всё-таки раб? Или всё-таки нет? Ведь это «нет» он не произнёс не потому, что боялся за себя, а ради того, чтобы избавить от мук и гибели совершенно невиновного Шипучку. В том, что Меро способен взаправду содрать с ящера шкуру Серёжка ни секунды не сомневался.

Слишком сложно, всё слишком сложно. Правильного ответа на встающие перед ним вопросы мальчишка никак не мог найти, хоть головой об стенку бейся. Если бы рядом не было ящера, Серёжка, наверное, даже расплакался бы от бессилия. Плакать же при Шипучке было стыдно. К тому же, плачем, конечно, делу не поможешь. А чем поможешь? Мальчишка не знал. И спросить некого. Шипучка если и знает, то не скажет, а Балис Валдисович далеко. И тоже, наверное, в непростой ситуации. Может быть, даже в более сложной, чем Серёжка. Иначе не объяснить, что за столько дней он так и не сумел нагнать этот рабский караван. Плелись-то рабы еле-еле. На Дороге они с Балисом Валдисовичем за один день прошли, наверное, раза в полтора больше, чем караван за два дня. Или это ему тоже только так казалось?

Мысли в который раз понеслись по замкнутому кругу: раб… не раб… трус… не трус… испугался… не за себя… Сколько таких кругов они накрутили за этот вечер, Серёжка не считал. Одно слово — много. Но, в конце концов, он всё же заснул.

Школу всё-таки успели отремонтировать и покрасить к первому сентября, хотя это и казалось невозможным: слишком мало оставалось времени. Чтобы не опоздать, рабочие трудились с раннего утра до позднего вечера. В выходные накануне начала учебного года к ремонту подключились и родители. Всем хотелось, чтобы первое сентября стал первым праздником, символизирующим переход от войны к мирной жизни. И ведь получилось. Сейчас в школе ничто не напоминало о том, что этим летом она перенесла обстрел и пожар. Как будто ещё две недели назад не зияли выбитые окна, а закопченные стены не были испещрены дырками от пуль и осколков мин.

Единственным напоминанием о прошедшей войне должен был стать первый урок. Раньше всегда первый урок был классным часом, на котором классный руководитель рассказывал ребятам о том, почему им надо хорошо учиться. Сегодня всё будет иначе. Сегодня на первом уроке в классы войдут те, кто с оружием в руках отстоял право граждан Приднестровья на свободную жизнь на своей земле. Это будет не просто классный час, это будет урок мужества.

— Серый, ты чего? — удивленно спросил оказавшийся рядом Тошка Климанов.

А Серёжка просто вспомнил. Вспомнил то, как покорно лез на матчу по окрику Меро. Как прыгал в воду, развлекая толпу гогочущих «господ». Эх, Тошка… Ты думаешь, перед тобой стоит твой друг, звеньевой Серёжка Яшкин? Был когда-то… А сейчас он всего лишь трусливый раб. Которому, разумеется, не место на уроке мужества.

— Тоха, иди, я сейчас приду… Мне надо, — растеряно бормотал Серёжка, как-то робко, боком, отступая от двери класса вглубь коридора. Друг проводил его недоуменным взглядом. А Серёжка уже отступил до лестничной площадки и бегом кинулся вниз по лестнице. Подальше от школы. Быстрее. Убежать, закрыться, спрятаться, чтобы никто не увидел, как ему стыдно… Ой!

Мальчишка и не заметил, что на его пути возникло неожиданное препятствие и, выскочив в холл первого этажа, к гардеробу, с разгону врезался в идущего навстречу человека. Как налетел, так и отлетел, хорошо, на ногах удержался, не грохнулся на спину. Поднял голову. Ой, мама…

Перед парнишкой стоял высокий старик в синей форме военного моряка. На груди в два ряда ордена и медали. И отдельно от этих рядов — маленькая медалька: золотая звёздочка и колодка с красной ленточкой. Серёжка знал, что такую медаль, которая называлась Медаль Золотая Звезда, вручают только Героям Советского Союза. И мальчишка никогда не видел живого Героя вот так вот: рядом, в двух шагах.

— Извините, — сконфужено пробормотал паренёк.

Старик улыбнулся. Хорошая у него была улыбка: добрая и какая-то открытая, искренняя. Серёжка сразу понял, что ветеран на него не сердится, понимает, что бывает такое у мальчишек: бегут куда-то, не разбирая дороги.

— И куда же ты так торопишься? — поинтересовался старый моряк, словно прочитав Серёжкины мысли.

— Домой, — честно ответил мальчишка.

— А почему? — удивился старик. — Мне кажется, у вас сейчас урок мужества, нет?

Серёжка коротко кивнул.

— Так в чём же дело? Почему ты не на уроке?

Это было последней каплей. Мальчишка понял, что больше не в состоянии таскать в душе накопившийся груз, что ему обязательно надо рассказать про свою беду хоть кому-нибудь. Умом он понимал, что сообщать о себе такую стыдобу первому встречному неразумно, лучше бы рассказать родителям или друзьям, которые сумеют его понять и помочь. Конечно, надо было сразу поделиться бедой с Тошкой, он бы от Серёжки не отвернулся. Но сейчас мальчишка уже не владел собой, и ничего исправить уже было нельзя. Вопрос старика словно отомкнул в душе потайной замок, и её содержимое волной выплеснулось наружу. Опустив глаза, мальчик тихо сказал:

— Мне нельзя на урок мужества.

— Почему?

— Потому что я трус… и раб, — беспощадно отчеканил Серёжка.

— И ты действительно так думаешь?

Мальчишка хлопнул глазами. Вот чего-чего, а такого вопроса он не ожидал. И вдруг понял, что та самая решительность, с которой он сказал правду о том, почему бежит из школы, не даёт теперь ему ответить на поставленный вопрос односложным "Да!". Потому что это будет уже неправда.

— Я не знаю, — запинаясь, произнёс Серёжка. — Иногда — думаю… А иногда думаю, что нет… Я совсем запутался…

Он с надеждой поднял взгляд. Ветеран смотрел на него серьёзно и сосредоточено. На лице не было ни тени жалости или недовольства, и это вселило в Серёжку смутную надежду.

— А вот Вы скажите — как Вы считаете?

— Я?… Гм… Вот что, давай присядем, тяжеловато мне стоять…

Моряк опустился на стоящую у стены холла лавочку, мальчишка пристроился рядом.

— Тебя как зовут?

— Серёжка… Яшкин.

— Видишь ли, Серёжа… Вот сейчас я скажу, а ты мне поверишь?

— Конечно, поверю.

— А почему?

— Ну, Вы же взрослый…

— Разве взрослые не ошибаются? Разве они всё знают?

Серёжка досадливо вздохнул. Почему каждый взрослый считает своей обязанностью непременно учить? Почему просто не ответить на вопрос? Почему просто не помочь?

Наверное, эти мысли отразились у мальчишки на лице, потому что, не дожидаясь его ответа, ветеран произнёс:

— Знаешь, ведь бывает так: один говорит «смелый», а другой — «дурак». Один говорит «трус», а другой — «умный». И оба — взрослые… Кого слушать?

— Ну, Вы-то скажете как на самом деле, потому что знаете: вон у Вас орденов сколько… Их трусость не дают.

Старик неожиданно горько вздохнул.

— Дают. Бывает, и за трусость ордена дают, и за предательство… И рабам дают, и просто дуракам…

— Так что же, — в голосе мальчишки зазвенела обида, — никому нельзя верить, да?

Серёжке хотелось встать и уйти, но словно какая-то сила удерживала его на месте.

— Не только можно, но и нужно. Обязательно нужно верить. Только не железкам, а человеку, понимаешь? Наградили кого-то, не наградили — это уже не так важно. Если я знаю, что человеку можно верить — то поверю, хоть у него и ни одной медали. А если знаю, что нельзя — не поверю, хоть его с ног до головы орденами обвешай.

Серёжка вздохнул. Раздражение ушло. Ветеран говорил совершенно правильно, мальчишка и сам так думал. Правильно, но бесполезно.

— А если некого спросить? Если все, кого я знаю и кому верю — далеко, тогда как быть?

— Тогда остаётся только одно: разобраться самому.

— Пробовал… Не получается… Думаете, это так легко?

— Знаю, что не легко. Со мной ведь тоже так было: надо решать, а спросить некого… И лет мне тогда было… Да одиннадцать и было, как тебе сейчас.

— И как же Вы?

— Разбирался сам, раз спросить было некого. Вот и ты попробуй ещё раз. Если хочешь, я помогу.

— Давайте, помогите.

— Ты считаешь себя рабом только потому, что тебя так назвали?

— Ещё чего, — хмыкнул Серёжка. — Нет, конечно. Раб, это тот, кто согласен, что он раб.

— А ты никогда с этим не соглашался, верно? Так почему ты тогда решил, что ты раб?

— Потому что согласие это не всегда слово, правильно? Тебе говорят: "Делай это", ты делаешь. Пусть молча, но, всё равно, не сопротивляешься. Значит, ты согласен.

— А когда тебя заставляли идти в караване, ты разве не соглашался? Пусть молча, но соглашался.

— Соглашался. Но это как бы можно… А развлекать — нельзя, это позорно… Ну, не знаю я, как объяснить.

Окончательно смешавшись, мальчишка смолк.

— Я понимаю, — кивнул старик. — А теперь представь себе, что прыгнуть нужно было бы не ради Шипучки, а ради себя. Ты бы прыгнул?

Серёжка отрицательно мотнул головой.

— Уверен?

После короткой паузы мальчишка твёрдо ответил.

— Уверен.

— Ну, и о какой трусости ты тогда говоришь? Трусы, Серёжа, всегда думают о себе, а не о других. И спасают только себя. Так что, на первый твой вопрос мой ответ будет таким: никакой ты не трус.

— А на второй?

— Ты всё равно считаешь, что поступил неправильно?

Мальчишка помедлил с ответом. Пусть он и не струсил, но воспоминания о том, что случилось на палубе корабля, всё равно злили и смущали.

— Наверное, неправильно. Понимаете, это так противно…

— А когда ты взял на себя вину за перетертый ремень, разве не было противно?

— Было, конечно.

— Но тогда ты так не переживал.

— Тогда я как бы сам…

— А тут ты разве не сам? Меро что ли тебя с рея скидывал?

Не находя слов Серёжка возмущенно засопел.

— Видимость это, Серёжа. Представь себе комнату, из которой дверей много, да все фальшивые. Настоящая дверь только одна. Как не крути, а выйдешь всё равно через эту единственную дверь. А если так, то не всё ли равно, откроешь её самостоятельно, или кто-то это сделает за тебя.

— Не всё равно, — упрямо возразил мальчишка. — Лучше — самому.

— Наверное, ты прав, — не стал спорить старик. — Самому — и вправду лучше. Только, если это всё-таки сделал кто-то другой, то о твоём-то характере это ничего не говорит, правда?

— Правда.

— Ну, вот видишь, ты и сам во всём разобрался.

— Вы помогли. Спасибо.

— Не скромничай. Я помог совсем чуть-чуть. Главное, что ты себе поверил.

— Почему?

— Потому что если бы ты не поверил, то продолжал бы мучаться. И, во-вторых, возможность спросить у кого-нибудь бывает не всегда, сам говорил. А вопросы иногда возникают неожиданно и требуют быстрого ответа. Так что, Серёжа, всё равно тебе придётся решать самому. И отвечать за своё решение.

— А я не боюсь отвечать, — вскинул голову мальчишка. — Только я не хочу ошибаться, понимаете?

— Понимаю… Только вот, не очень ли жестко ты себя оцениваешь? Требуешь от себя прямо такого безупречного поведения, чтобы никакой ошибки, никакой слабости.

— Так ведь я же пионер, — смущенно пробормотал Серёжка. — И звеньевой… И если не требовать, то только слабости и будут. Нет?

— Нет. Требовать о себя слишком много так же плохо, как и не требовать ничего. Тут нужна золотая середина. Хоть ты и звеньевой, но ведь живой человек, а не герой из книжки, правильно?

Серёжка усмехнулся. Да уж, до книжного героя ему далеко. Писатели для своих книг наверняка найдут кого-нибудь по-настоящему правильного.

— Вот. А обычный человек не может прожить жизнь без ошибок, без падений. Но многие ошибки можно исправить, не надо сразу так вот ставить на себе крест. Пока живёшь — ещё есть шанс изменить ситуацию к лучшему. Вот за это изменение и надо бороться, а не сидеть сложа руки и не ругать себя: "я плохой", "я никудышный".

— Но ведь и ошибки, которые не исправишь, верно? Как узнать, можно исправить или нет?

— Не надо узнавать, Серёжа. Если ошибка совершена, её надо просто исправлять. А там уже видно будет.

— А если ещё не совершена?

— Тогда… Тогда, просто скажи себе: "Я — Серёжка Яшкин, такой, какой я есть". А потом представь себе, сможешь ли сказать так после того поступка, который хочешь сделать. Именно сам себе сказать, не так важно, что скажут другие. Если считаешь, что прав, поступай так, как считаешь нужным.

— Спасибо…

Серёжка вскинул голову, чтобы посмотреть в лицо собеседнику и… крепко ударился о стенку каюты…

Ударился он действительно сильно: аж слёзы на глаза навернули. Зато сон помнился до мельчайших подробностей.

Нестыковок в нём хватало, на то он и сон, но главную мысль Серёжка уяснил крепко. Ошибаться можно, сдаваться — нельзя. Ну, так он и не сдаётся. Всё ещё впереди, наверняка, чтобы выбраться на свободу, потребуется ещё не раз доказать, что он не трус и не раб. Вот к этому и надо быть готовым, об этом нужно думать, а не изводится, правильно он сделал или неправильно, выполнив приказ Меро. Верно во сне сказал ветеран, Серёжка — не книжный герой, чтобы всё всегда делать правильно. Книжный, может, и нашел бы выход, чтобы и наёмников не развлекать, и Шипучку риску не подвергнуть. Серёжка такого способа не знал. Так уж лучше пусть эти сволочи позабавятся, чем доказывать свою смелость Шипучкиной кровью.

Мальчишка перевернулся на спину, закинул руки за голову, попытался рассмотреть в темноте потолок. Ничего из этого не получилось: темнота в каюте стояла кромешная, хоть ножом на куски режь. Из её глубины доносилось похрапывание и посвистывание крепко спящего ящера. Глаза слипались. Серёжка зевнул и снова повернулся на бок. "Наверное, снаружи ещё глухая ночь, можно спать и спать", — подумал мальчишка и почти тут же заснул.

Глава 5

Растяпы мы, конечно, и разини мы,

И нам любая кажется беда

Невероятной и неотразимою,

Но как-то всё обходится всегда.

Л.Дербенёв

В Плошт въехали без проблем. Йеми, приодетый под местного жупана, чуть опередил свою свиту и, лихо осадив коня перед самым носом стражника, грозным голосом поинтересовался, в городе ли его милость городской вистиарник жупан Дроко Малина.

— Не знаю, вроде был, — растерянно заморгал воин.

— Что значит — не знаю? — изумился Йеми. — Ты кто такой есть? Стражник или молодой дубок, на которого шлем напялили?

— Был его милость, был, когда на стражу заступали, — торопливо заговорил воин, чувствуя за собой непонятную провинность и лихорадочно пытаясь понять, чем грозит ему гнев незнакомого жупана. С детьми едет, вистиарника спрашивает. Не иначе как свойственник.

— То-то, соображай быстрее, город не позорь, — хмыкнул всадник и, ударив пятками в бока коня, заехал под арку ворот. Вслед за ним двинулась и укутанная в плащи свита. Остановить их для досмотра никто не решился: и так уже неприятностей не миновать, зачем же лишнего на свою шею ещё вешать.

— Здорово их Йеми обработал, — одобрительно шепнул Балис, наклонившись к Мирону.

— Молодец. Я бы его с удовольствием к себе в отдел взял, — согласился Нижниченко.

— А кто это — вистиарник? — поинтересовался Сашка, когда до ворот было уже далеко, и стражники не могли расслышать его вопроса.

— На нашем языке — казначей, — пояснил кагманец. — При господаре — большой человек. А под властью Империи… Считай, что ещё один сборщик налогов…

Плошт почти не отличался от Альдабры. Как и там окраинные улочки утопали в грязи и воняли нечистотами. Одноэтажные деревянные хижины, крытые соломой, создавали ощущение беспросветной нищеты. Ближе к центру дома пошли побогаче, а воздух стал почище. Тот тут, то там появлялись лавки. Наконец, копыта зацокали по булыжной мостовой, а окружающие постройки выросли до двух этажей, причём у доброй половины домов первый этаж был каменным и только второй — деревянным.

Йеми, уверенно ориентируясь в хитросплетении плоштских улиц, вёл отряд к намеченной цели. Вскоре всадники остановились возле крепких тесовых ворот, за которыми возвышался большой трёхэтажный особняк: над вторым этажом хозяин надстроил пару симпатичных башенок по краям и мезонин в центре. Не слезая с лошади, кагманец постучал по доскам рукояткой хлыста.

— Что надобно? — донеслось из-за ворот на местном наречье.

— Жупана Дроко. То жупан Йеми со свитой к нему в гости пожаловал.

По обычаю, надлежало, чтобы переговоры с привратником вёл кто-нибудь из слуг. Но в данном случае Йеми приходилось всё делать самому: здешний язык кроме него знала только Рия, а поручить разговор нечке означало смертельно обидеть хозяев: Восьмиградье влилось в Империю Мора добрых полторы сотни вёсен назад, и местные жители давно усвоили мысль о превосходстве людей над остальными народами.

Услышав, кто прибыл в гости, во дворе всполошились. Не прошло и минуты, как ворота распахнулись.

— Пожалуй, твоя милость, — почтительно склонился привратник в белой опочке. Почтительно, да не очень низко. Понятное дело: жупан, конечно, господин, только супротив вистиарника невелика фигура.

Балис с профессиональным интересом окинул взглядом двор, но ничего особо примечательного не обнаружил. С правой стороны к забору лепился какой-то хозяйственный сарай, слева — конюшня и небольшая кузница. Двое подростков чуть постарше казачонка стремглав кинулись принимать поводья у Йеми и Сашки, безошибочно определив, кто здесь главный.

— Мир и процветание этому дому, — важно произнес кагманец, слезая с лошади. Двустворчатые двери с шумом распахнулись, наверняка, что от доброго пинка. Из дома на крыльцо вышел вистиарник Дроко: невысокий крепкий мужчина лет сорока, в белом таларисе с квадратной проймой, украшенной по краю узорчатой синей вышивкой, светло-зеленых штанах и мягких кожаных сапогах. Кончики чёрных с лёгкой проседью усов были лихо закручены вверх.

— Йеми, чтоб меня грифон разорвал! — воскликнул Дроко, распахивая объятья. — Йеми, плут эдакий. Вот это удача!

— Дроко, старина, — кагманец уже спешил через двор. — Рад видеть тебя в добром здравии.

Мужчины стиснули друг друга в объятиях до костного хруста. "Совсем как на Земле", — подумалось Балису.

— Да ничего, копчу ещё небо понемногу, — усмехнулся Дроко, когда они с Йеми отпустили друг друга.

— Понемногу? Ты хочешь сказать, что уже перестал быть первым копьём Восьмиградья? — поинтересовался Йеми, переходя на морритский.

— Ещё чего, — фыркнул бан, и тоже заговорил на морритском. — Вёсен через дюжину, пожалуй, кто-то из нынешних молокососов и сможет меня превзойти. А пока что, место занято.

И звучно расхохотался.

— Плишек, поди-ка сюда, — поманил Сашку Йеми. Тот послушно подошел к старшим.

— Вот, Дроко, знакомься. Этот малец — сын друга моего Кишиша из Высоких Пихт, что в Хланде.

Сашка, как учили, легонько поклонился.

— Рад, твоя милость, быть представленным такому знатному и благородному воину.

— Да быть не может, чтобы кто в Хланде знал жупана Дроко, — явно деланно изумился хозяин. Женька нагнулся к башмакам, чтобы никто не мог заметить его кривую усмешку. По мнению маленького вампира, хозяин явно переигрывал, изображая из себя эдакого д'Артаньяна на покое.

— Хланда хоть и не близко от Восьмиградья, а только про воинов доблестных из дальних земель и в наших горах слава идёт. Его милость Йеми мне много о тебе рассказывал.

Мирон одобрительно кивнул. Способный всё же парень — Сашка Волков. Неполные две недели, которые были у Йеми, чтобы обучить мальчишку на юного жупана — не такой уж и большой срок: в настоящих-то жупанов правила поведения годами вкладывают. Но подросток схватывал всё буквально налету, и, главное, работал в охотку. "Когда вернусь, в лепёшку разобьюсь, а в Симферополе открою кадетский корпус для таких Сашек", — в который раз пообещал себе генерал. Проект такого корпуса разработан был ещё в середине девяностых, намного раньше, чем подполковник Нижниченко возглавил Крымское Управление Службы Безопасности. Но бороться с собственным Министерством Просвещения оказалось сложнее, чем со спецслужбами «дружественных» стран. После войны с Румынией военные организовали училище имени Богдана Хмельницкого в Киеве, а моряки, не утруждая себя изобретением чего-либо нового — училище имени Нахимова в Севастополе. По горячим следам Минпрос возражать не осмелился, но все последующие попытки силовиков как-то поучаствовать в воспитании подрастающего поколения натыкались на стену непонимания и отрицания. Как полагал Мирон, всё упиралось в деньги: на детей, которые, как известно, "своё будущее", в ЮЗФ средств не жалели. В то же время, генерал Нижниченко не мог не признать, что работа с сиротами и неблагополучными детьми была поставлена толково. В отличие от "большого соседа", в городах которого на каждом вокзале ютились стайки малолетних бомжиков, беспризорность в Федерации была сведена практически к нулю.

— А это сестра Плишека, Анья, — продолжал представление Йеми.

— Странное имя, — заметил Дроко.

— Это старинное и редкое имя, твоя милость, — ответила Анна-Селена, сделав безупречный книксен.

Хозяин немного смешался.

— Не держи обиды на старого вояку, юная госпожа.

— Что ты, твоя милость, какие обиды? Я счастлива, что оказалась в гостях у такого достойного и знаменитого человека.

Дроко улыбнулся, подкрутил кончик уса.

— Однако, что же мы тут стоим во дворе? Тьюмаш, Ёон, Шибаш, бездельники эдакие… Живо помогите перенести вещи.

Слуги выбежали из дома с таким проворством, словно в ожидании приказа стояли сразу за дверями.

— Богата у тебя свита, — заметил хозяин, оглядывая прибывших.

— Да мне-то, сам знаешь, свита не к чему. Но вот за детьми и вправду присматривать надо. Вот Кишиш в помощь мне Балиса и отрядил. А остальные — слуги. Дети есть дети.

— Видно добрый воин этот Балис, — уважительно протянул бан, окинув внимательным взглядом отставного капитана.

— Неплохой. Только, сам знаешь, горцы — народ своеобразный. Топором он не шибко владеет, да и копьём тоже. Зато на ножах или голыми руками биться — равных нет.

— Так уж и нет? — Дроко горделиво расправил плечи, давая понять, что готов испытать незнакомого воина в деле прямо здесь и сейчас.

— Дроко, дружище, — Йеми умоляюще обнял хозяина за плечи, — дай нам хоть отдохнуть немного с дороги. Ежели твоя милость нас со двора не сгонит, то мы поживем у тебя несколько дней, и ты сможешь убедиться, сколь хороший воин Балис.

— О чём ты говоришь, Йеми? Мой дом всегда готов принять моих друзей. Гостите хоть до Илока.

— До Илока нам будет долговато, но на половину осьмицы, надо думать, задержимся. Позволь, твои слуги покажут нам комнаты, нам и вправду нужно отдохнуть с дороги.

— Так уж показывают. Весь первый этаж в правом крыле для твоей милости. Только вот нечек куда твоих загнать, ума не приложу. Разве что в сарай?

— Дроко, нечкам мы выделим отдельную комнату.

— Комнату в доме? — изумился вистиарник. — Помилуй, Йеми, держать этих тварей под одной крышей с человеком просто неприлично.

— У горцев свои причуды, — извиняющимся тоном произнёс Йеми. — Конечно, если ты станешь настаивать, то их придётся отправить в сарай, но этим ты чрезвычайно огорчишь своих гостей.

— Рия не будет спать в сарае, — капризно протянула Анна-Селена. — Это нечестно. Йеми мне обещал, что моя служанка будет всегда при мне.

— Анья не капризничай, — шикнул Сашка. — Что о нас подумает его милость бан? Мы его гости, а гостям надлежит слушаться хозяев.

— Ещё того не хватало, чтоб знатные жупаны огорчались за нечек. Тьфу! Да пусть живут в комнате, если вам так нравится. Потом мои лентяи всё отмоют и дымом можжевеловым окурят, чтоб и запаха поганого в доме не было, — милостиво соизволил Дроко.

— Спасибо, твоя милость, — Анна-Селена улыбнулась самой милой улыбкой, которой в былые дни удостаивался только добряк Олаф.

— Да не стоит за то благодарить, юная госпожа, — улыбнулся хозяин. Йеми, доподлинно знавший, насколько сильно Дроко брезгует нечками, поразился тому, как легко девочка добилась от вистиарника уступки. Не иначе как вояку совсем замучила скука, что он готов исполнять столь нелепые просьбы маленькой девочки.

— Значит, сейчас вы позавтракаете, а потом мы…

— Прошу прощения у благородного жупана, но у нас с Балисом есть в городе одно небольшое дело. В общем, пока тут готовят завтрак, мы с ним ненадолго отлучимся, как я это обычно делаю.

— С заднего крыльца? — понимающе покачал головой Дроко.

Кагманец только руками развёл.

Вошедшие в харчевню сразу привлекли внимание завтракающего Шеака. Точнее, один из них, высоченный детина в коричневом плаще. "Не обошлось в роду без огров", — подумалось купцу, хотя на лицо незнакомец выглядел чистокровным человеком: эдакий молодец двух с половиной дюжин вёсен от роду, смуглый, черноволосый, выбритый по морритскому обычаю.

Спутник же его был добрую голову ниже, возрастом на полдюжины вёсен помладше, да и вообще взгляд на нём не задерживался. Явно на подхвате при верзиле. Он и держался как-то робко, скованно, вперёд не лез, лишь молча выглядывал из-за спины дружка.

Коротко переговорив у стойки с хозяином харчевни, странная парочка направилась прямо к столику работорговца.

— Доброго здравия, почтенный, — приветствовал Шеака верзила, без лишних церемоний опускаясь на лавку напротив купца.

— И тебе не болеть, почтенный, — хмуро ответил Шеак, подхватывая с тарелки очередной рулетик из обжаренной сырокопченой ветчины, фаршированный плодами смоквы.

Низенький как-то бочком присел в стороне, кутаясь в тёмно-зелёный плащ и не осмеливаясь встрять в разговор.

— Ты, стало быть, почтенный купец Шеак, верно? — продолжал детина.

— Я-то Шеак, а вот ты, почтенный, кем будешь? Что-то я тебя не знаю.

— Точно, не знаешь, — невозмутимо кивнул собеседник. — Балис имя моё. Зовут ещё иногда Балис с лугов. Может, слышал?

Работорговец честно напряг память. Где-то в её глубине бродили смутные воспоминания. Но попробуй, упомни всех, ежели у наёмников каждый шестой, наверное, либо с лугов, либо с гор, либо ещё из-под какой коряги выполз…

— Нет, извини, почтенный, что-то не вспомню.

— Не такие уж вы с Меро друзья, выходит дело, — осмелился вставить слово второй наёмник.

Верзила смерил его нехорошим взглядом, отчего тот сжался ещё сильнее, и снова повернулся к купцу.

— Ваш караван охранял Меро со своими ребятами, верно?

— Верно. И что?

— Да приятель он мой, вот что. Работенку ищу, а тут прослышал, что дружок мой поблизости. Ну, я на коня и из Тырговища прям сюда и рванул. Уж он-то меня в свой отряд возьмет.

— Не повезло тебе, почтенный фар, — вздохнул Шеак, отхлебнув из кружки кислого квасу. — Меро подряжался довести караван до побережья. Работу свою сделал, нам он более не надобен.

— Вам не надобен — иным пригодится, — усмехнулся Балис. — Добрый топор всегда в цене.

— Дык, ради богов. Только ты опоздал: нет Меро в городе.

— А где же он?

— В море.

— Это в каком смысле? — напрягся верзила.

"Настоящий наёмник: тупой и решительный", — усмехнулся про себя Шеак. Похоже, воин вообразил, что караванщик убил Меро, да и выкинул труп в море. Наверное, чтобы денег за работу не платить. Всяк по себе о других судит…

— В прямом, почтенный, в прямом: сел на корабль — и уплыл.

— Не понимаю, — Балис сокрушенно развел руками. — На какой корабль? Как уплыл?

Нет, всё же изрядно туповат детинушка. Видать, когда боги раздавали людям разум, этот парень второй раз встал в очередь за силой.

— Не видел, почтенный фар, как корабли по морю плавают?

— Эх…

— Пошли, — спутник потянул Балиса за плащ. — Если, конечно, почтенному торговцу не нужны услуги двух наёмников…

— Сейчас — не требуются. Через осьмицу заходите, может, и понадобитесь.

— Нет, погоди, — уже поднявшийся было, верзила снова склонился над столом. — Может, знаешь, почтенный, куда он поплыл?

— Откуда мне знать?

— А давно?

— Третьего дня вечером.

— А…

Махнув рукой, верзила удручённо поплёлся к выходу.

— Удачи тебе, почтеннейший. Пусть Кель благословит твою торговлю, — задержался на мгновение маленький.

— Удачи и вам. Да пребудет с вами благословение Ренса, — добродушно усмехнулся вслед Шеак.

Морской порт — слишком серьёзное предприятие, чтобы Император мог позволить там командовать местным «аристократам». Разумеется, самым главным в порту был смотритель — не просто старший гражданин, а даже благородный лагат с безупречной родословной. Разумеется также, что особыми заботами сей почтенный муж себя не обременял. Порт своевременно платил в казну наместника установленные сборы — чего же более?

Юний Саридий, разменяв пятую дюжину вёсен, отлично знал, что во вверенной его попечению гавани ошивается великое множество воров, душегубцев и прочих преступников, что купцы и капитаны утаивают от портовых чиновников часть груза, что в кабаках ежедневно случаются поножовщины, а по ночам их обитатели придаются разнузданным оргиям (разумеется, в меру своей платежеспособности). Так и префекту это было отлично известно, и императорскому наместнику в Восьмиградье, и эдилу — всем, кого это касалось. Разумеется, негласно, государственные бумаги таких сведений не содержали.

Известно, а что делать? Выкорчевать эту заразу было чрезвычайно трудно, а главное — совершенно бессмысленно. Потому что не пройдёт и месяца — и порт заполнит новая погань. Ничего с этим не поделаешь. Варвары — они и есть варвары. Быдло, выродки, позор человеческого рода. Придёт время и Император очистит от них благословенные земли Вейтары, тогда и в портах воцарится чистота и порядок. Но пока что Мора не могла обойтись без варваров, приходилось терпеть и их, и привносимые ими неприятности.

В конце концов, не дело благородного лагата самому ловить преступников — на это есть городская стража. Она же и за порядком в кабаках глядеть должна. Ежели в этом нужно ей как-то посодействовать, то благородный Юний всегда готов потрудиться к вящей славе Императора Кайла. Равно как и самолично досматривать торговые суда — тоже занятие неблагородное. Есть на то чиновники. Ежели кто обвинит их в том, что они долг свой исполняют недобросовестно и интересам Империи ущерб наносят и представит убедительные доказательства — лагат Саридий проследит, чтобы мерзавцев примерно наказали. Но Юний управлял портом уже более дюжины вёсен — и никто никогда чиновников не обвинял. А сборы порт отдавал в казну всегда в полной мере и в срок. Какой же тут ущерб божественному Императору?

Понятно, почему Саридий был несказанно удивлён, когда незадолго до обеда его аудиенции попросил некий благородный лагат Порций Паулус. Имя соплеменника Юнию ничего не говорило, но, разумеется, моррит был немедленно приглашен в кабинет смотрителя порта.

Порций оказался совсем молодым человеком, наверное, едва отпраздновавший круглую дату — две дюжины вёсен. Видимо, он давно путешествовал вдали от дома: вся одежда была местной, лакарской. Но достаточно было глянуть на гордую осанку, чтобы сомнения в благородном происхождении гостя отпадали. Впрочем, проверить последнее было нетрудно.

— Слава Императору! Да прибудет с тобой благословение богов, благородный Юний! — приветствовал он хозяина.

— Слава Императору! Да не обделят боги своей милостью и тебя, благородный Порций! — поднявшись с кресла, как того требовал этикет, ответил Саридий. — Присаживайся, расскажи, что тебя привело в эти стены.

Паулус с недоумением окинул взглядом предложенный ему табурет.

— Правильно ли я тебя понимаю, благородный Юний? Ты предлагаешь мне сесть на табурет, в то время как сам будешь сидеть на стуле со спинкой?

— О, прошу простить меня. Здесь, вдали от Моры, иногда забываешь…

— О правилах приличий?

— Прошу, не гневайся. К тому же, я должен был проверить, не самозванец ли ты…

Брови на лице молодого лагата удивленно поползли вверх.

— Самозванец? Неужели кто-то дерзает…

— Увы, — вздохнул смотритель порта, — в позапрошлую весну некий негодяй осмелился выдавать себя за благородного лагата.

— Полагаю, он получил по заслугам?

— Разумеется, всё было в соответствии с законом. Однако, достойно сожаления, что находятся такие закоренелые преступники, которые не страшатся справедливой кары. На моей памяти не было ни одной весны, чтобы в этом городе кого-то не приговорили к сожжению в печи за преступления против Империи. А бывало, что за одну весну приговор выносился не одному, а нескольким преступникам.

— Согласен, на окраинах Империи почитание законов оставляет желать лучшего.

— Тебе виднее, благородный Порций: ты ведь путешествуешь по свету. Я же, обремененный службой, не покидал Плошта уже больше дюжины вёсен.

— У каждого из нас своя служба, — многозначительно произнёс молодой человек, чем вызвал в душе Юния Саридия немалый трепет: ежели служба посетителя как-то связана с контролем исполнения смотрителем порта своих обязанностей, то ничего хорошего от визита ждать не приходится. Проверки никогда не устраивают для того, чтобы похвалить проверяемого.

— Мне бы желательно узнать, какие корабли покинули гавань третьего дня, — продолжал лагат.

— Какие корабли покинули гавань третьего дня? — недоуменно переспросил Юний.

— Именно, — молодой человек подтвердил просьбу энергичным кивком. — И побыстрее, если можно.

— Отчего же нельзя, — с явным облегчением выдохнул смотритель. Учёт кораблей вёлся аккуратно и точно, здесь ему опасаться было нечего. — Сейчас выясним.

Из-под груды лежащих на столе свитков он извлёк толстую книгу, в деревянном, обтянутом кожей, переплёте.

— Так, вот, пожалуйста… Третьего дня, то есть в десятый день до ладильских календ из Плошта отбыло три судна.

— Какие? Куда?

— Вот. «Сирена», принадлежащая сообществу кожевников Плошта, отбыла в Тампек с грузом выделанных кож. Пошлина в размере…

— Это меня не интересует, — поспешно заметил молодой человек, чем ещё больше обрадовал собеседника. Первой обязанностью смотрителя порта было именно взимание пошлины. Если визитёра это не интересовало, значит, его служба была далека от контроля добросовестности Юния Саридия.

— Дальше. "Морская звезда", судно почтенного купца Кейеса из Толы — отплыла в Толу же с грузом зерна. И «Быстрый» — бирема Имперского Флота вышла на боевое патрулирование.

— Военные суда ни коим образом не могут меня интересовать. Я спрашивал только о торговых судах.

— В таком случае — два корабля, которых я назвал.

— Благодарю, благородный Юний, ты мне очень помог. Не смею тебя более задерживать.

— Мой долг — трудиться на благо Императора и Империи.

— Слава Императору!

— Слава Императору!

С лёгким полупоклоном Порций покинул кабинет смотрителя порта. Через открытую дверь Саридий успел заметить, как пожилой слуга почтительно подал благородному лагату тёмно-зелёный плащ. Юний тяжело опустился в кресло, приходя в себя после напряженной беседы. Только сейчас он почувствовал, как пересохло во рту.

Подрагивающей рукой смотритель нашарил на столе маленький бронзовый колокольчик, позвонил. В кабинет торопливо вбежал слуга.

— Вина, живо…

Жадно осушив чашу, лагат почувствовал, что волнение немного улеглось. Разговор, вроде, закончился успешно, таинственный посетитель ушёл удовлетворенным. Во всяком случае — не разгневанным. Вот только на кой имп благородному лагату сдались вонючие кожи или варварское зерно, было решительно непонятно. Уж не контрабанду ли запрятали в трюмы ушлые кожевники или пронырливый толиец? В таком случае, отвечать, конечно, придётся ему, Юнию Саридию. Если только…

Если только не принять заранее мер предосторожности. Кто предупреждён — тот вооружен. Надо будет сегодня же вечером посетить плоштского эдила, благородного лагата Калера Гравиция, дальнего родственника Юния по материнской линии. И между делом напомнить ему, что он, смотритель порта Юний Саридий, уже не раз делился с эдилом своими подозрениями о том, что не все портовые чиновники безупречно служат Императору Кайлу. Конечно, варвары они и есть варвары, требовать с них, как со старших граждан невозможно, но и поощрять безнаказанность — тоже не дело. Пора бы уличить пару-тройку чиновников в мздоимстве и потворстве контрабандистам, да и быстренько осудить к виселице. И наместник сможет отметить рвение смотрителя порта, и, если вдруг и впрямь молодой лагат идёт по следу, то к моменту его возвращения в Плошт виновные будут уже давно выявлены, осуждены, и, главное, казнены. Ежели дело касается меньшего, чем злоумышление против особы Императора, а в этом Саридий сомнений не испытывал, то никто не станет требовать со жрецов Аэлиса проведения обряда вызова душ казнённых преступников с целью посмертного допроса. Слишком уж хлопотное это действо…

Да, несомненно, именно так и следовало поступить.

— Всего лишь два судна. Нам несказанно повезло.

— Я бы так не сказал, — скептически сощурился генерал Нижниченко. — Судна-то два, но на каком из них увезли Серёжу, мы понятия не имеем. А искать на удачу — это всегда риск отправиться совершенно не туда, где ты нужен.

Спутники сидели за угловым столиком небольшого портового кабачка, обсуждая сведения, только что добытые Йеми от смотрителя порта.

— Даже если искать мыша в горшке, то лучше, если этих горшков будет два, а не шесть, — пожал плечами кагманец.

— И, тем не менее, знаем мы маловато. Можно ли выяснить точно, на каком из кораблей уплыл этот наёмник?

— Можно попробовать, — неопределённо покрутил рукой в воздухе Йеми.

К столику подошел хозяин заведения. Стандартное пожелание "вина и чего-нибудь там" обернулось парой чарок, и большой деревянной тарелкой с куском какой-то пищи, залитой густой белой массой.

— Держи, кормилец, — кагманец барственным жестом протянул хозяину серебряную монету.

— Благодарствую, господин хороший, — угодливо улыбнулся «кормилец», надо понимать — на сдачу.

— Ну, давай выпьем за нашу удачу. Чтобы нашли мы нашу потерю с первого раза.

Мирон скопировал жест Йеми, поднявшего чарку до уровня лба, а затем пригубил её содержимое. Внутри оказалось белое вино весьма скверного качества, совсем немного не дотягивавшее до почётного звания столового уксуса.

— Кислятина, — сморщившись, Нижниченко поставил чарку на стол.

— А чего ты хотел? Может, чёрного вина? Так кто тут за него заплатит? И потом, им, — Йеми легонько кивнул на зал кабачка, — сойдёт. Это для них ещё, можно сказать, благородный напиток. А вообще здесь чаще наливают такое пойло, что…

Достав кинжал, кагманец умело разрезал пополам «закуску». Насадив на острие свою половину, опробовал.

— М-м-м, неплохо.

— А это что?

— Чулама из какой-то рыбы.

— Чулама?

— Ну, рыба, запеченная под мучным соусом.

Управляться за столом одним кинжалом было непривычно, но Мирон всё же справился с непростой задачей, разве что посадил на плащ пару крупных пятен от соуса. Чулама ему понравилась намного больше вина: и рыба свежая, и приготовлена вкусно.

— И всё же, что теперь будем делать?

— Ты тут посидишь немного, а я пробегусь по порту, есть у меня кое-какие знакомые. Потом вернемся к Дроко, надо с ним обсудить один вопросец. Дальше — договариваемся с каким-нибудь капитаном, судно которого идёт на север, чтобы взял нас пассажирами. А потом уж, до отплытия, можно пытаться уточнить, на какой именно корабль сел этот Меро.

— Хорошо, — кивнул Нижниченко. — А теперь давай каждый пункт твоего плана разберём более детально.

— Зачем это, Мирон? Разве ты мне не доверяешь?

— Странный вопрос. Если бы я тебе не доверял, то не забрался бы вместе с тобой вглубь Моры, верно?

— Тогда — в чём дело?

Нижниченко усмехнулся, вспомнив культовый сериал.

— Один наш коллега в моём мире на подобный вопрос ответил: "Не выношу, когда меня держат за болвана в старом польском преферансе".

Два последних слова пришлось сказать на русском, аналогов в местном языке, разумеется, не оказалось. Да и «болван» перевёлся весьма приблизительно. Но суть высказывания Йеми понял. Глотнув вина, поинтересовался:

— А если бы я оказался в твоём мире, Мирон, ты бы посвятил меня во все свои тайны?

— Разумеется, нет. Но я ведь и не прошу рассказать мне всё. Достаточно, если ты поделишься со мной некоторыми деталями. В своём мире я бы сделал это без колебаний. Особенно, учитывая, что здесь есть личный интерес.

Кагманец поднял взгляд на собеседника.

— Кстати, о личном интересе. Серёжа ведь не сын Балиса, верно?

— Почему ты так думаешь?

— Потому что он не разу не назвал мальчишку своим сыном. Будь он отцом, тревога о сыне вырывалась бы из него постоянно. А утаивать родство у него причин нет. Я же не скрываю того, что Риона — моя племянница, хотя, в отличие от вас, у меня для этого есть основания.

— Всё верно, Серёжа Балису действительно не родственник.

— Даже не родственник. Тогда почему он так беспокоится об этом мальчишке? Я понимаю тебя — Балис твой друг. Понимаю Наромарта, точнее, верю ему, что он действительно хочет спасти этих детей, хотя и не думаю, что у него это получится. Но Балис… Почему?

— Лучше было бы спросить у него.

— Возможно. Но ты его друг, значит, должен понимать, что им движет.

Мирон помедлил с ответом. Поведение Балиса было легко понять, но трудно объяснить.

— Как ты думаешь, Йеми, на что сейчас надеется Риона?

— На то, что её освободят.

— Кто?

— Я… или кто-то ещё.

— А вот Серёжа сейчас надеется только на Балиса. "Кого-то ещё" для него не существует. И Балис это понимает.

Несколько секунд кагманец сосредоточенно дожёвывал чуламу.

— Хорошо, Мирон. Это против правил, но я попробую выполнить твою просьбу. Во-первых, Тампек находится на морском пути из Плошта в Толу. Таким образом, если один след ложный, то нам не понадобится много времени, чтобы взять второй.

— Это действительно важно. И очень удачно.

— Во-вторых, ни на одном, ни на другом судне не упомянуты пассажиры. Одно из двух: или капитан скрыл это от чиновников, или же Меро устроился на судно охранником. Вернее — второе.

— Почему?

— Потому что скрывать пассажира — большой риск и маленькая прибыль.

— Хорошо, предположим, что Меро — охранник. И что это нам даёт?

— Можно потыркаться среди наёмников. Если повезёт, кто-нибудь вспомнит, на какой именно корабль нанялся Меро…

Жупан Дроко уже второй раз присылал слугу справиться, не вернулся ли из города его друг. Сашке приходилось выдавать трафаретно-вежливую фразу, после которой слуга тоскливо удалялся огорчать своего господина. То, что Йеми заходил поменять себе спутника, подросток решил не уточнять. В крайнем случае, сидя в своей комнате, он мог этого и не увидеть.

Вернувшись из города, Балис первым делом расправился с оставленным для него завтраком, после чего решил поговорить с Наромартом. По прошествии времени ситуация со снами казалась не такой уж и страшной, но капитан знал, что давать задний ход ни в коем случае не следует. В конце концов, у Гаяускаса было твёрдое желание разобраться во всех этих странностях, так почему бы ни заняться этим сейчас, когда делать всё равно нечего.

Эльфу и вейте слуги отвели маленькую угловую комнатушку типа рабочего кабинета. Когда Балис вошел в комнату, Рия, свернувшись в калачик и укрывшись плащом, сладко спала на сдвинутой в угол шкуре какого-то большого мохнатого зверя. Наромарт, сидя за столом, погрузился в чтение своей магической книги.

— Нар, мы могли бы поговорить, или ты очень занят? — поинтересовался морпех.

Эльф отложил книгу.

— Проходи, Балис. Конечно, мы можем поговорить. Присаживайся.

Проходя к столу, отставной капитан бросил ещё один взгляд на Рию. Ящерка никак не отреагировала на его появление в комнату. Светло-зелёный плащ мерно колыхался в такт дыханию. Похоже, сон вейты был глубок и безмятежен.

— Умаялась, бедняга, — ласково произнёс Наромарт. — Для неё такие путешествия в диковинку.

— А Анна-Селена не устаёт? — поинтересовался Гаяускас, усаживаясь на круглый табурет с гнутыми ножками.

— Не устаёт, — серьёзно ответил Наромарт. — В этом плане она намного ближе к мёртвым, чем к живым.

Повисла неловкая пауза.

— Ладно, Наромарт. Я ведь не об Анне-Селене пришёл говорить… Этой ночью я снова видел сон.

— И что же на этот раз?

По возможности подробно и точно Гаяускас пересказал ночное сновидение.

— И в итоге сбылось: мы действительно опоздали, Серёжу увезли из города и именно морем, — задумчиво подвёл черту эльф.

— Наромарт, я понимаю, что эти сны — не случайно. Но почему? Ты можешь мне дать простой и ясный ответ?

— Простой и ясный — не могу. Здесь многое непросто, а, кроме того, мне кое-что ещё не ясно.

— Что же?

— Например, твой перстень, Балис.

Капитан недоуменно посмотрел сначала на свою левую руку, указательный палец которой украшало массивное золотое кольцо с гравировкой в виде переплетающихся змеек и крупным золотисто-зелёным камнем, потом — на собеседника.

— При чём здесь перстень?

— Откуда он у тебя?

— Наследство, от деда.

— А у него откуда?

— Понятия не имею.

— Может, от его предков?

— Вот уж вряд ли. Дед потерял родителей совсем мальчишкой, воспитывался в приюте… К тому же, он из бедной семьи, откуда там такое сокровище… И вообще, какое это имеет отношение к моим снам?

— Я же говорю, это мне пока не очень понятно. Но этот перстень — волшебный. Я понял это сразу же, как встретил тебя. Мы, эльфы, способны чувствовать магию там, где её очень много.

— Очень много?

Наромарт положил на стол свою искалеченную правую руку. Поверх чёрной бархатной перчатки, обтягивавшей кисть, на безымянный палец было надето золотое кольцо с тёмно-красным камнем. И размерами кольца, и размерами камня перстень эльфа уступал перстню Балиса.

— Это кольцо падающих звёзд. Должен сказать, очень мощная магия. Но до силы твоего перстня мой не дотягивает.

Гаяускас задумчиво потёр подбородок.

— Совсем недавно я бы просто сказал, что это — чушь.

— А сейчас?

— А сейчас, возможно, я смогу в это поверить. Что делает мой перстень?

— Что делает? — недоуменно переспросил Наромарт.

— Ну, я не знаю. Желания исполняет? Превращает в невидимку? Ещё чего-нибудь там…

Чёрный эльф улыбнулся. Если бы его лицо не было обезображено ожогом, улыбка, наверное, была бы красивой. Сейчас же получилась гримаса, но отставной капитан уже привык не обращать внимания на увечье спутника.

— Ты слишком многого от меня хочешь, Балис. Чтобы разобраться, что именно делает это кольцо, нужно проводить сложные опыты. Да и маг нужен посерьёзнее, чем я.

— Но ты же сказал, что эльфы чувствуют…

— Эльфы чувствуют общую магическую силу, но не определяют её свойств. Когда ты видишь свет, то это не означает, что ты видишь и то, как действует его источник. У магии очень много проявлений, Балис. Полагаю, намного больше, чем ты себе представляешь.

— То есть, что делает перстень, ты объяснить не в состоянии?

— Нет.

— Значит, мы никак не можем проверить, волшебный ли он на самом деле? Можешь ты провести какой-нибудь простенький опыт, который бы показал, что это — не просто золотое кольцо?

— Это не трудно. Будь любезен, сходи на задний двор, там у нашего гостеприимного хозяина кухня. Попроси пригоршню муки.

— Муки? Какой муки? — изумился Гаяускас.

— Всё равно какой, лишь бы помельче. Подойдёт и сахарная пудра, но она здесь наверняка дорогая. А потом загляни к Олусу, попроси его кольцо.

— А оно-то тебе зачем?

— Для большей убедительности. Его кольцо не волшебное, это я знаю точно. Ты у нас человек недоверчивый, если я просто покажу тебе, как ведёт себя волшебное кольцо, ты можешь мне не поверить. А так ты сам сможешь сравнить и увидеть разницу.

— Хорошо, — улыбнулся Балис.

Задний двор, как и полагается, был отдан под хозяйственные нужды. В дальнем углу двое слуг пилили дрова. Искомая кухня занимала изрядную часть двора: печь, жаровня и большой стол под навесом. У печи хлопотала толстенькая пожилая женщина. На натянутых поперёк двора верёвках сохла сменная одежда путешественников: о стирке Йеми договорился в первую очередь. Разумеется, слугам отдали только то, что было привычным для здешних мест, благо, ещё в Шофе Йеми озаботился тем, чтобы у каждого путешественника было по два комплекта подобной одежды. Чуждые этому миру костюмы, а так же морритский наряд благородного сета, естественно, никому здесь показывать не стали.

Стараясь не задеть мокрое бельё, Гаяускас прошел к кухне и вежливо попросил:

— Хозяйка, дай мне немного муки.

Стряпуха настороженно глянула не него и, коверкая слова, произнесла:

— Я не говорить по-морритски.

Балис едва удержался от горького смеха. В Вильнюсе ему не раз приходилось видеть, как местные жители демонстративно не понимали обращения на русском языке. "Как ето по-русски…" Балис всегда в таких случаях старался объяснить незадачливому приезжему вместо человека, не пожелавшего ответить на вопрос. И непременно добавлял при этом в сторону непонимающего: "Kaip tau ne geda"[1]. Или просто: "Geda"[2]. Реагировали на его слова по-разному, но Балис ни разу не усомнился в правоте своей точки зрения: прикидываться, что ты ничего не понимаешь — в первую очередь унижать себя. И не надо этих баек про "внутреннее сопротивление". Кому сопротивление? Голодным шоферам-дальнобойщикам, не способным сориентироваться в незнакомом городе? Приехавшим на каникулы посмотреть Тракай московским школьникам? И вот теперь, словно в насмешку, судьба поставила его в положение тех людей, которым он помогал.

Только вот никакой нарочитости в поведении кухарки не было: она действительно не знала «государственного» языка, а Балис не владел языком жителей этой местности. Тупик?

— Тьюмаш! Тьюмаш!

Один из слуг, бросив пилу, поспешил к навесу.

— Извини, уважаемый, наша Парба говорит только на языке здешних земель. Других языков она не разумеет.

— Не стоит извинений. Мы, горцы, к этому привыкли — наше наречие и свои, равнинные хландцы редко понимают. Но будь уж любезен, попроси её дать мне пригоршню муки.

— Муки?

— Да, пригоршню муки.

Удивлённый Тьюмаш перевёл, женщина кивнула. Взяла со стола глиняную плошку, сдвинула крышку с одного из стоящих у стены ларей и зачерпнула содержимого.

Поблагодарив, Балис понёс плошку с сероватой мукой в дом.

Раздобыть кольцо сета удалось тоже не без усилий.

Благородного Олуса Гаяускас обнаружил крепко спящим. Разумеется, привычного к путешествиям моррита, в отличие от ящерицы, не дорога утомила. Просто, не зная чем себя занять, сет решил отоспаться впрок. С точки зрения отставного капитана решение было вполне здравым, на его месте и сам Балис, наверное, поступил бы точно так же.

И точно так же бы сразу проснулся, едва кто-то приблизился бы к его кровати.

— А, это ты, Балис.

— Я. Почтенный Олус, не мог бы ты дать мне на некоторое время твоё кольцо?

— Моё кольцо? — сет сел на ложе. — Зачем оно тебе?

— Наромарт хочет произвести небольшой опыт над моим перстнем. Твоё же кольцо нужно нам для сравнения. Поверь, через несколько минут мы вернём его тебе в целости и сохранности.

— Э-э-э… Видишь ли, Балис, наши обычаи никак не могут мне позволить выполнить твою просьбу. Кольцо благородного сета — такой же символ его статуса, как и шарф, пурпурная кайма на тоге или двуручный меч. Отдать его в чужие руки для каких-то непонятных опытов — недостойный поступок. Я никак не могу на это согласиться.

— Что ж, если это так важно, то мы сможем обойтись и без твоего кольца.

По правде сказать, Гаяускас вообще не понимал, зачем Наромарту понадобилось ещё и кольцо Олуса. Как ведут себя не магические кольца, капитану было отлично известно, сравнения, на его взгляд, были совершенно излишними.

— Я бы мог пройти с тобой и сам поучаствовать в этом опыте. В таком случае, ничего неблагородного не совершится, — предложил сет.

Капитан на мгновение задумался. Обсуждать свои проблемы в присутствии Олуса он, конечно, не собирался, но в опыте Наромарта ничего секретного Гаяускас не видел.

— Почему бы и нет? Приходи в комнату Наромарта. Только осторожно, не разбуди ящерицу, она спит.

— Хорошо.

Пока Балис ходил за мукой, эльф расстелил на столе свой плащ, на который положил свой перстень.

— Вот мука. Что дальше?

— Сними своё кольцо и положи рядом с моим. Так… А третье кольцо где?

— Олус сейчас принесёт.

— Хм…

Наромарт хотел что-то добавить, но не успел: в комнату уже входил наскоро накинувший одежду благородный сет.

— Здесь предстоит какая-то волшеба?

— Простенький тест на магию, не более того.

— Пусть так. Что от меня требуется?

— Положи своё кольцо рядом с нашими… Нет, лучше вот так.

Наромарт передвинул перстни так, чтобы они образовали равносторонний треугольник, затем зачерпнул в горсть муку и подкинул вверх над кольцами.

— Ну что, убедительно?

Мучное облако осело на плащ большим грязно-белым пятном. Кольцо Олуса равномерно припорошило мучной пылью. А вот перстни Балиса и Наромарта оказались в центре тёмных пятен, куда не упало ни пылинки.

"Может, электричество или магнетизм?" — подумал Гаяускас, но тут же отверг это предположение. Физика его никогда серьёзно не интересовала, но всё же он точно помнил, что золото никак не относится к ферромагнетикам, а значит, не проявляет свойств магнита. А если это электростатический заряд, то совершенно непонятно, почему муку не оттолкнуло кольцо Олуса: тоже золото, тоже человек… Приходилось признать, что его с Наромартом перстни обладают какими-то необычными свойствами. Волшебными? Пусть волшебными. Ведь колдовством часто называют то, чему не умеют дать научного объяснения.

— Так просто? — изумился благородный сет. — С помощью пригоршни муки любой человек может определить, является ли волшебной вещь или нет? А проклятые чародеи берут за такую работу огромные деньги…

— О нет, благородный Олус, всё отнюдь не так просто. Этот тест способен распознать только некоторые волшебные вещи, но никак не все.

— Вот как… Ты многое знаешь о волшебстве, Наромарт. Ты сильный колдун?

— Я вообще не колдун, благородный Олус. Я собираю знания, не более того. Знание того, как сражаться мечом, не делает человека воином: мало знать, надо ещё и уметь. Вот и для того, чтобы стать магом, мало знать, как магия действует, надо ещё и уметь её использовать. Я — не умею.

— Хм… И всё же, в Море дозволяется изучать магию только людям и только по специальному разрешению. Я вижу, ты всего лишь хотел оказать услугу почтенному Балису, но прошу тебя с большим уважением относиться к законам. Благородному Порцию ещё предстоит отчитываться за все совершенные проступки перед Императором, и ни к чему осложнять ему эту и так не лёгкую задачу.

— Конечно, благородный Олус. Мне стыдно, что я не подумал об этом. Обещаю, что впредь я не поступлю столь опрометчиво.

Олус кивнул, забрал кольцо и вышел из комнаты. Повисло неловкое молчание. И человек и эльф чувствовали себя виноватым друг перед другом, хотя ни тот не другой не могли бы внятно сказать, в чём заключается его вина.

— Плащ надо выбить, — задумчиво произнёс, наконец, Наромарт, глядя на закрывшуюся за сетом дверь.

— Я выбью, — заверил его Балис. — А то можно подождать до Йеми: он вернётся и в стирку здешним слугам отдаст.

— А в чём мне ходить? — грустно улыбнулся эльф. — У меня останется только волшебный плащ, но надеть его после такого разговора будет просто издевательством по отношению к Олусу.

— Да уж, лучше не надо, — согласился Балис. — Ладно, Йеми с Мироном скоро должны вернуться.

Разговор по душам с Йеми привёл Нижниченко в отличное настроение. Мало того, что из скуповатого на информацию кагманца удалось выжать изрядное количество интересных фактов и версий, так ещё и договорились о том, что пока Йеми будет наводить справки о наёмниках, Мирон самостоятельно побродит по порту.

Найти какую-то важную информацию генерал не рассчитывал: слишком плохо ещё он ориентировался в этих краях и этих людях. Но и "поведением экскурсанта" уже пора было завязывать. В последнее время Мирону всё чаще вспоминался анекдот из старых советских времён: на космическую станцию «Салют» прибыл экипаж, включающий в себя космонавта из очень дружественной, но и очень неразвитой страны, каковых в то время кормилось вокруг СССР изрядное множество. Прибыл, значит, экипаж, поработал, отбыл. Космонавт-исследователь вернулся в свою родную очень не развитую стану.

— Ну, и как там, в космосе? — спросили у него соотечественники.

— Очень интересно, только вот руки теперь болят, — ответил новый национальный герой.

— А почему болят?

— Да как чуть что: "Не трогай!", "Не лезь!"…

При рассказе последняя фраза сопровождалась характерной иллюстрацией: рассказчик робко тянул вперёд левую руку и тут же безжалостно хлопал по ней с размаху сверху правой ладонью.

Конечно, при надлежащем присмотре, в космос можно было практически безопасно отправить не только дилетанта-туриста, но даже обезьяну или собаку. И отправляли, особенно в первое время. Но специалисту-то под ним каково? Знаешь, что ты способен на многое, а за тобой следят, как за той самой обезьяной. Каким бы спокойным человеком ты ни был, но очень скоро злость начинает зашкаливать.

А всего-то и нужно дать человеку возможность почувствовать себя свободным, ответственным и принимающим самостоятельные решения. Если он умный, то лишнего на себя не возьмёт. А если, дорвавшись до самостоятельности, начнёт тут же демонстрировать всем встречным собственную крутость… Значит, никакой он не профессионал и до свободы не дорос. Пусть пока на поводке погуляет.

Словом, никого не задевая и ни о чём не расспрашивая. Мирон Нижниченко просто гулял по порту, рассматривая происходящее вокруг. Посмотреть было на что. Порт Плошта ничуть не походил на с детства знакомые Мирону крымские порты, хотя, во времена древних греков они, наверное, примерно так и выглядели.

Прежде всего, акваторию не ограничивали молы-волнорезы, наверное, их ещё просто не умели строить. Или до этого ещё не додумались, хотя, наверняка штормы всякий раз причиняли порту немалый ущерб: склады-то стояли совсем уж близко от воды. Маяк — круглая каменная башня метров пятнадцать высотой, возвышалась прямо посредине порта, среди складов. Всюду сновали работники: полуголые, в лохмотьях, растрёпанные, чумазые, они всё время что-то катали, таскали, волокли, словно мураши в гигантском муравейнике. Над портом стоял постоянный гомон, в котором, наверное, нелегко было расслышать собеседника. А ещё запросто можно было не услышать крик и оказаться на пути у очередных носильщиков. Мирон уже успел пару раз чувствительно задеть плечом какие-то ящики, а один раз едва не был сбит с ног огромной бочкой, причём катившие её ребята не только не соизволили извиниться, но и, судя по интонации, обругали чужемирного генерала на чём свет стоит.

У причалов легонько покачивались на легких волнах корабли. К удивлению Нижниченко, вёсел, которые он считал непременным атрибутом античного флота, нигде не было видно. В остальном же суда были очень похожи на картинки в книжках по древней истории или в музеях. Одномачтовые, с приподнятыми носом и кормой, на которой у большинства располагались два длинных рулевых весла, и с опущенными на середине бортами, через которые на причалы перебрасывали трапы. Мирона очень удивляло, что перекладина для паруса на мачте находилась не на верхушке, а внизу, у самой палубы, да ещё и сориентированная от носа к корме, а не поперёк. Похоже, аборигены так и не додумались, как облегчить себе жизнь, и, всякий раз, желая поднять парус, сначала подолгу кружились вокруг мачты. "Надо посоветоваться с Балисом и подсказать Йеми", — подумал генерал и продолжил обход порта.

Теперь он сильно забрал вправо, причалы остались позади, а здесь были лишь склады. Людей вокруг стало намного меньше. Мирон свернул на идущие вдоль кромки воды узкие мостки. Слева — море, справа — стенки построек. Он уже прочти прошел своеобразный «переулок» насквозь, как вдруг впереди дорогу заступил чернобородый мужик в жилетке на голое тело и заляпанных какими-то чёрными пятнами шароварах, с кривым кинжалом в руке.

"Этого ещё не хватало", — Мирон повернулся назад, но и тут идти было некуда: путь к отступлению преграждал второй оборванец, так же вооруженный коротким клинком. "Попал", — мрачно подумал Мирон, выхватывая из-под плаща свой кинжал. Надеяться на то, что, увидев оружие в его руках, налётчики разбегутся в стороны, было слишком наивно. Намечалась драка, в которой предстояло отстаивать свою жизнь — на полном серьёзе. Нижниченко прижался к стене сараев, чтобы видеть одновременно обоих нападающих и защитить спину, взмахнул рукой.

Правое запястье тут же оказалось зажато чьими-то сильными пальцами, под подбородком Мирон ощутил чужое предплечье: третий нападающий, наверное, распластался на крыше постройки и теперь тянул жертву вверх. Двое первых с гортанными криками устремились к попавшему ловушку страннику…

Что нужно делать дальше, отлично знал не только Мирон, но и любой его ровесник, родившийся с Нижниченко в одной стране: фильм "Белое солнце пустыни" был у советских мальчишек начала семидесятых одним из самых популярных. Забросив наверх левую руку, Мирон крепко обхватил лежащего на крыше за шею, подтянул колени к груди, а потом, резко распрямив ноги, сильными ударами снёс двоих бандитов с мостков в воду. И, на инерции движения, разгибом попытался бросить лежащего наверху туда же. Тот, не ожидавший такого оборота дела, не успел сориентироваться и заскользил животом по гладкой крыше. Уже в полёте он отпустил запястье, но было слишком поздно. Красиво пронесясь над головой генерала и на каких-то пару сантиметров разминувшись затылком с краем мостков, мужик плюхнулся спиной в воду, подняв тучу брызг.

Нижниченко не отказал себе в удовольствии немного поиграть: медленно вытер рукавом потный лоб, тяжело выдохнул и ласково, с луспекаевскими интонациями произнёс:

— Умойтесь, ребята!

А потом торопливо зашагал подальше от места стычки: «ребята» вполне могли повторить попытку нападения, или, что ещё хуже, навести на него других «ребят», числом поболее, ценою… да нет, не подешевле, а, наоборот подороже.

"Всё, хватит строить из себя крутого оперативника", — твёрдо сказал себе Мирон, оказавшись снова посреди портовой толчеи, где ему могли угрожать воры, но никак не бандиты. — "Поиграл немного — и будет. Каждый должен заниматься своим делом. Есть Йеми, есть Балис — вот пусть они информацию и собирают. А самому без крайней необходимости соваться чёрти куда незачем. Второй раз может ведь и не повезти".

Глава 6

В которой над Толой собирается гроза.

Если мяса с ножа ты не ел ни куска,

Если, руки сложа, наблюдал свысока,

Если в бой не вступил

С подлецом, с палачом,

Значит, в жизни ты был

Не при чём, не при чём.

В.Высоцкий

— Ну, что, отец Тарло, как жизнь?

— Да потихоньку. Скуповат народишко в Толе, ох, скуповат. Маловато подают во славу Аэлиса. Совсем не думают о том, что станется с ними после смерти.

Старый жрец осуждающе покачал головой.

— Верно говоришь, Тарло, верно говоришь. Знай себе мошну набивают, а отдать священнику и храму — скупость заедает.

— Не к добру это, отец Ойер, ох, не к добру.

— Ясное дело, что не к добру. Недаром и знамение нам явлено.

Младший жрец с недоумением воззрился на старика.

— Это какое же знамение? Что-то я ничего про знамение не слышал.

Старик довольно хрюкнул.

— Больше времени надо на молитве в храме проводить, Тарло, да меньше неизвестно где шататься.

— Я по городу хожу не абы ради чего, не своей волей, но по велению отца Галена. Собираю милостыню на содержание храмов и капищ, — с обидой в голосе протянул отец Тарло. Младшему жрецу Аэлиса на вид было под сорок лет, его буйная шевелюра изрядно поседела, но совсем не поредела. Солидности добавляла и густая окладистая борода. В соответствии с правилами, принятыми среди служителей культа Аэлиса, одежда Тарло состояла из длинного серого балахона, да деревянных сандалий-калиг.

— Не больно много ты собираешь.

— Сколько подают. Или, может быть, мне ограбить пару лавок городских ювелиров?

— Не стоит, не стоит, — добродушно проворчал старик. — Но о знамении тебе следует узнать как можно быстрее.

— Так расскажи.

— Прошлой ночью отец Кромкамп, наблюдая звёздное небо, обнаружил в созвездии Серпа нечто похоже на хвостатую звезду. Нынешней ночью, не смотря на облачную погоду, отец Тиммер предался наблюдениям. Милостью Аэлиса через просвет в облаках он снова наблюдал новое светило. Сомнений нет: он обнаружил новую комету.

— А точно, что новую? Изучили ли таблички?

— Отец Кромкамп и отец Тиммер изучили таблички с большой тщательностью. Прежних записей об этой комете в них не содержится.

— А оракула вопрошали?

— Сегодня утром. Отец Гален принёс подобающие жертвы и вознёс молитвы. Молились и все, кого удалось собрать в храме.

Тарло потупил взор — всё утро он провёл далеко от храма.

— Увы, Аэлис не пожелал дать ответ.

— Значит, это может и не быть знамением. Или знамение послано иным богом?

— Всё может быть, — развёл руками старик. — Отец Гален отослал сообщение к Всеверховному Престолу, а так же известил старших жрецов городских храмов остальных божеств. Завтра они вопросят своих богов и, может быть, окажутся удачливее отца Галена.

— Будем ждать, — вздохнул Тарло.

— Ни в коем случае, — с неожиданной горячностью воскликнул отец Ойер. — Есть знамение или нет, но комета точно будет видна на ночном небе. Ступай к людям, отец Тарло, ступай к людям! Неси весть о появлении кометы! Пусть задумаются о бренности жизни. Пусть задумаются о тех муках, что ожидают их души после смерти. И пусть щедро жертвуют во славу Аэлиса, единого, кто способен избавить их от этих мук.

— Хей, Бликс, иди-ка перекуси. Я постою.

Мако рыгнул так громко, что откуда-то сверху, из-под сводов надвратной башни, ему откликнулось эхо.

— Что нынче на обед?

— Гороховая похлёбка с копчёной грудинкой, кровяная колбаса и пиво.

— Подходяще, — повеселел Бликс. — Пойду, заморю червячка. А тебе вон тех путешественников потрошить.

— Тоже дело, — сытный обед настроил Мако на миролюбивый лад. Прислонив гвизарму к стене, стражник сощурил глаза, пытаясь определить, кто направляется в город и что можно от них ожидать. Четверо всадников, телеги нет. Значит — не купцы. Плохо. С простых путников за вход в Толу денег не берут. А путешественники — люди не бедные: рядом с конями бежит невольник-нечка.

Вот путников скрыла от взгляда стражника лощина, а когда они её миновали, то Мако чуть не застыл от удивления. Во главе отряда ехала женщина. В кожаной куртке с нашитыми круглыми металлическими бляшками и высоких кожаных сапогах. С длинным мечом на поясе. Благородная лагата? Мако потряс головой. Морриток он видел в своей жизни не раз и не два, но никогда — в таком виде. В Море уделом женщины традиционно считался домашний очаг и семья, а война всегда была делом мужчин.

Что-то тут было не так. Стражник ещё раз вгляделся в приближающихся путников. Остальные выглядели, словно обыкновенные наёмники. Но женщина… Что-то в ней было неправильно. Но что? Что?

И только когда всадники были уже совсем рядом, Мако понял причину своего беспокойства. Вспотевшими руками схватился за древко гвизармы, встал поперёк ворот, словно желая собой закрыть пришельцам путь в город.

— В чём дело, стражник? — спросила женщина, по-прежнему державшаяся впереди. Голос у неё был чистый и звонкий, удивительно красивый. Да и вообще всё у неё было красивое. Замечательная фигура, тонкая, гибкая и крепкая одновременно. Мако успел подумать, как было бы приятно обнять эту девицу на ложе. Бледное, но удивительно красивое лицо. Прекрасные голубые глаза необычной миндалевидной формы. Роскошные серебристые волосы, заколотые так, чтобы подчеркнуто открыть острые уши.

Женщина была нечкой! Нечка на коне и с мечом на поясе собиралась открыто въехать в город. Мир сошел с ума, а он, Мако, оказался в центре этого безумия. О боги, за какие грехи?

— В чём дело, стражник? — повторила женщина, теперь уже в вопросе слышалась угроза. Затянутая в перчатку правая рука путешественницы опустилась на рукоятку меча, на лицах остальных всадников и пешего нечки появились нехорошие усмешки.

— Тревога! — заорал Мако неожиданно тонким голосом. Женщина в ответ только расхохоталась громким мелодичным смехом, будто зазвенел серебряный колокольчик.

В арку ворот вбегали один за другим стражники: восемь солдат и сержант Коку. Только от обеденного стола, ошалелые, кое-кто с перепачканной гороховой похлёбкой бородой, они перегородили арку живой цепью и замерли, не зная, что делать дальше.

— Во, нечка… — зачем-то произнёс Мако.

— Ага, — женщина кивнула. — А теперь посмотрите сюда.

Она вытянула вперёд левую руку, поверх кожаной перчатки на указательный палец был надет железный перстень с гербом Императора. Мако недоумённо хлопнул глазами.

— Кто из вас главный? — спросила таинственная незнакомка.

— Я главный. Сержант городской стражи Коку.

— Целуй.

Коку хмыкнул, приставил гвизарму к стене, подошел к страннице и почтительно поцеловал перстень. Он решительно не понимал, что происходит, но был твёрдо уверен в том, что целование перстня с императорским гербом ему никто в вину не поставит. А если такой человек и найдётся, то тем лучше: пострадать за преданность Императору удаётся далеко не каждому сержанту городской стражи в отдалённой провинции, и вознаграждают за такие страдании очень и очень недурно.

— Скажи, сержант, как мне найти Верховного Инквизитора Толы?

Коку снова хмыкнул. Нечка ищет Инквизицию на свою голову? Ну-ну…

— В замке Вальд, разумеется. Спросите прохожих, вам покажут.

— Я знаю, где Вальдский замок, Инирэль. Я бывал в этом городе много лет назад, — вмешался один из спутников незнакомки.

— Хорошо. Бараса, поезжай вперёд.

По взмаху руки сержанта стражники освободили проход, и странный отряд въехал в Толу.

— Отец Сучапарек!

— Что, сын мой?

Верховный Инквизитор оторвал взгляд от просматриваемых бумаг и недовольно глянул на юного брата Флахбарта, исполнявшего, помимо прочего, обязанности секретаря. Отец Сучапарек очень не любил, когда его отвлекали от работы по пустякам, а юноша, хотя и находился в должности более четырёх месяцев, далеко не всегда был надлежаще умён и расторопен.

— К тебе пришёл посетитель.

— Нурлакатам? Очень кстати. Немедленно зови.

Брат Флахбарт отрицательно помотал головой.

— Нет, отец мой, это не Нурлакатам. Тебя хочет видеть женщина-нечка.

— Нечка?

— Да, отец мой. Она пришла в замок и сказала, что ей нужно поговорить с Верховным Инквизитором.

Отец Сучапарек раздражённо фыркнул.

— Брат Флахбарт, в этом замке нечки смеют говорить только, когда мы это им позволяем, — инквизитор сделал особе ударение на слове "мы". — И приходить сюда они могут только, когда это требуется нам. Запомни это раз и навсегда. А наглую тварь заковать в цепи и бросить в подвал, чтобы знала своё место. Ясно?

— Да, отец мой! Но вот только…

Юноша замялся.

— Что "только"?

— У этой нечки перстень с гербом самого Императора.

— Стальной перстень с гербом Императора?

— Да, отец мой.

Откинувшись на спинку стула, отец Сучапарек огладил бороду.

— Что ж, мой мальчик, из самых строгих правил бывают исключения. Это перстень меняет дело. Извини, что я отругал тебя, ты ни в чём не виноват…

— Отец мой…, - протестующе воскликнул юный инквизитор, но Сучапарек прервал его властным жестом.

— Именно так, сын мой. В этом мире нет ничего важнее справедливости и мы, инквизиторы, её воплощение. Ты не заслуживал порицания, и мой долг был сказать тебе это. А сейчас ты пригласишь ко мне в кабинет эту нечку, а потом внимательно смотри, что здесь будет происходить.

— Да, отец мой.

Сучапарек поднялся со стула и встал у торца рабочего стола. В двери кабинета вошла эльфийка. Самая настоящая эльфийка, живой представитель практически уничтоженного народа. В высоких кожаных сапогах для верховой езды, облегающих рейтузах и боевой кожаной куртке с нашитыми металлическими бляхами. Как и принято у эльфов, головного убора женщина не носила, серебристые волосы свободно ниспадали на спину. В правой руке эльфийка держала большой деревянный пенал для свитков.

Брат Флахбарт закрыл дверь кабинета и приготовился наблюдать за происходящим. А зрелище и вправду оказалось необычным. Женщина опустилась на колени и поползла в сторону Верховного Инквизитора. Тот ожидал её с молчаливой усмешкой. Когда нечка преодолела путь, отец Сучапарек торжественно произнёс:

— Не по рождению, но только по милосердию Императора!

И протянул женщине левую руку, на которой сиял золотой перстень с крупным опалом — знак принадлежности к высшей иерархии Ордена Меча. Эльфийка почтительно приникла к перстню губами.

А потом поднялась с колен и не менее пафосно произнесла:

— По милосердию Императора, богоподобного в своём величии!

После чего уже она протянула инквизитору свою длань, и отец Сучапарек столь же почтительно приник губами к стальному перстню.

— Мои бумаги, отец инквизитор, как того требует закон, — эльфийка протянула деревянный пенал.

Верховный Инквизитор Толы присел на стул, женщина осталась стоять, хотя у стола и стояла пара табуретов: присесть ей хозяин кабинета не предложил. Бумаги отец Сучапарек изучал недолго и не очень тщательно. Просмотрев, вернул хозяйке.

— Итак, ты — Приёмная Дочь Императора Инирэль. Куда направляешься?

— В Нахат. Я намерена задержаться в Толе додекаду, как позволяет закон. Если, конечно, Орден не поручит мне здесь какую-нибудь работу, которую я, как Приёмная Дочь, буду обязана выполнить.

Отец Сучапарек задумчиво поскрёб заросший подбородок. С появлением в городе Приёмной Дочери возникали интересные перспективы, но сначала всё было необходимо тщательнейшим образом продумать.

— Вполне возможно, ты получишь работу.

Тонкие бледно-красные губы эльфийки тронула улыбка.

— Замечательно. Поработать на Орден нам доставляет истинное удовольствие.

— Ты путешествуешь в одиночку?

— Нет, со мной три человека и полуорк-полуогр. Все — редкостные мерзавцы, но перед законом и Императором чисты, как невинные младенцы.

— Замечательно. Сейчас я выделю тебе провожатого, он поможет вам найти пристанища и возьмёт на себя общение с добрыми горожанами, не привыкшими к виду вооруженных нечек.

Эльфийка снова усмехнулась.

— Нечки. Олха я в цивилизованных краях держу без оружия и в ошейнике, как принято у людей.

— Похвально… А завтра мой посланник известит тебя, нашлась ли работа. И, если да — то какая.

— Благодарю, милостивый отец.

— Благодари Императора… женщина.

Взгляд отца Сучапарека упал на лицо собеседницы, и на миг ему показалось, что в её льдисто-синих глазах он видит бурю чувств, кипящих в её душе. Но, только на миг. В следующее мгновение в холодном взгляде эльфийки было невозможно различить никаких эмоций.

— Благодарю за напоминание, отец мой. Но я свято чту свой дочерний долг и ежедневно возношу благодарность милостивому Императору.

— Это достойно. Блат Флахбарт… Брат Флахбарт!

— Да… отец мой!

Юноша вздрогнул от сурового голоса отца-наставника. Он всеми силами пытался выполнить данный ему приказ, стараясь запомнить и понять всё здесь происходящее, но искушение было слишком велико. Приглашая нечку в кабинет Верховного Инквизитора, брат Флахбарт вдруг глянул на неё как на предмет вожделения, а дальше уже не находил сил, чтобы совладать с собой. Сначала, помимо воли, он представил себе это прекрасное тело полностью обнаженным, потом видел мысленным взором, как оно принимает самые изысканные, самые манящие позы. Ему представлялось, как он ласкает эту женщину, и она тоже отвечает ему любовными ласками. Сил, чтобы выбраться из паутины наваждения у юного инквизитора не было, да не было и желания. И только суровый голос отца Сучапарека вернул его к действительности.

— Разыщи брата Мареша и пришли его ко мне. Быстро!

— Да, отец мой!

Юноша стрелой вылетел из кабинета. Лицо его пылало от стыда, а сердце замирало от страха: конечно, отец Сучапарек понял, что молодым инквизитором овладели недостойные помыслы, и теперь брата Флахбарта ожидало покаяние и приличествующее наказание.

— Кстати, госпожа Инирэль, я надеюсь, что ты не станешь вооруженной расхаживать по улицам города? Конечно, закон это разрешает, но…

Эльфийка улыбнулась не разжимая губ, и отец Сучапарек, помимо воли, подумал, что Приёмная Дочь Императора ужасно обворожительна. Не стоит удивляться, что юный брат Флахбарт при взгляде на неё потерял голову. Впрочем, от заслуженного наказания это его не освободит.

— Мне некому и нечего доказывать в Толе. Разумеется, гулять по городу с мечом на поясе я не намерена. Но меня постоянно будут сопровождать двое моих слуг, весьма опытных воинов. К тому же, в умелых руках стилет ничуть не менее смертоносное оружие, чем меч.

— О, я ни сколько не сомневаюсь в том, что у тебя умелые руки, госпожа, — искренне ответил отец Сучапарек. — Но пойми и меня: я пекусь о том, чтобы твоё пребывание в городе не вызвало нежелательных происшествий.

— Я в них не заинтересована, — презрительно бросила эльфийка.

— Мне отрадно это слышать. Со своей стороны я сделаю всё, чтобы оградить тебя от каких-либо недоразумений.

— Это в наших общих интересах. По статусу я выше младших граждан, которых в городе большинство и любое преступление против меня будет рассматриваться имперским эдилом. Не думаю, чтобы кому-то хотелось озаботить эдила лишней работой.

— Ты мудра, Истребительница.

Прекрасное лицо, подобно отвратительному шраму, изуродовала злая усмешка.

— Мне пришлось научиться мудрости. Те из нас, кто не сумел стать мудрыми, давно покинули этот мир. Я не желаю себе их судьбы. И даже своим врагам её не желаю.

— Говорят, эльфы никогда не пытают своих пленных? — усмехнулся отец Сучапарек.

— О да, эти остроухие ублюдки готовы часами рассказывать о том, как они ценят любую жизнь и не выносят вида мучений. Их руки всегда чисты. Они не пытают и не убивают нас, они лишь не возражают, когда это делают другие. Пленных Истребителей отдают оркам, ограм или ещё каким-нибудь презренным тварям, а их способности тебе хорошо известны. Ты ведь из Ордена Меча?

— Ты совершенно права.

— Значит, должен знать о том, как пытают орки. Разумеется, понаслышке. Если бы ты попал в их руки, то я не имела бы счастья говорить с тобой, — при этих словах лицо Инирэль осветила очаровательная и добрая улыбка, от которой по спине инквизитора побежали мурашки. Отец Сучапарек был далеко не трус и обладал властным характером, без которого невозможно сделать карьеру. Но сейчас он понимал, что стоящая перед ним эльфийка не уступала ему ни в смелости, ни в силе духа. К счастью, они не были врагами. Мало того, Приёмная Дочь Императора нуждалась в его помощи и покровительстве, чтобы там она о себе не думала.

— Думаю, тебе бы интересно взглянуть на орков, которые попали в мои руки, — Сучапарек особо выделил голосом слово "мои". — Люди — любимые дети богов, они превосходят нечек во всём, дочь моя. В том числе — и по жестокости и изощрённости пыток.

Эльфийка хищно улыбнулась, показав острые белые зубы.

— Если ты это можешь устроить, отец мой, то я готова. Нет лучшего зрелища, чем муки врага.

— Увы, сейчас подвалы замка пустуют. Но если за время твоего пребывания в городе в них появится достойная жертва — я приглашу тебя посмотреть на то, как брат Бодак обрабатывает их тела.

Ответить Инирэль не успела. В кабинет вошёл брат Флахбарт, а вслед за ним ещё один инквизитор — брат Мареш. Ещё не старый, едва разменявший третью дюжину вёсен, он уже почти полностью облысел, лишь за ушами ещё сохранилось немного светло-русых волос. Сами уши были крупными, хрящеватыми и слегка оттопыренными. На одутловатом лице выделялся крупный нос, гладко выбритый шишковатый подбородок и немного выпученные водянистые глаза. Щёки и верхняя губа так же были начисто выбриты.

Одежду инквизитора составляли котарди с узкими рукавами из фиолетового сукна и того же цвета облегающие шоссы. Его было бы нетрудно принять за почтенного горожанина, если бы котарди не украшали несколько нашитых сверху продольных полос алого бархата, слишком дорого для простого обывателя. К тому же, мирные горожане предпочитали в качестве обуви башмаки или полусапожки, а никак не кожаные сапоги для верховой езды.

— Брат Мареш, наш город посетила Приёмная Дочь Императора, госпожа Инирэль, — сразу перешел к делу отец Сучапарек.

Эльфийка царственным жестом протянула брату Марешу руку, тот почтительно облобызал перстень.

— Я вверяю её твоим заботам, брат Мареш. Проводи её на какой-нибудь достойный постоялый двор, объясни хозяину, какая ему выпала великая честь. Госпожа проживёт в Толе додекаду.

— Да, отец мой.

— В таком случае, аудиенция окончена. Идите с миром.

Брат Мареш и Инирэль покинули комнату. В небольшой приёмной эльфийка с удивлением заметила ещё одного посетителя: немолодого чернокожего мужчину в тёмно-синей лацерне, накинутой поверх того же цвета туники. Облик варвара решительно не вязался с морритской одеждой. Не иначе, этот человек сумел проникнуть в те круги общества, куда большинству его соплеменников не было хода. Сама прошедшая тем же путём, Приёмная Дочь Императора глянула на визитёра с невольным уважением. И заметила в его глазах неподдельное удивление. Похоже, он понял, с представительницей какой расы свела его судьба в приёмной Верховного Инквизитора Толы, и чрезвычайно удивился подобной встрече.

Инирэль нахмурилась. Она не предполагала, что спустя столько лет после почти поголовного истребления эльфов в этих краях, кто-то кроме инквизиторов сумеет распознать в ней не просто нечку, но дочь древнего, а сейчас почти вымершего народа. И эта осведомлённость эльфийку не порадовала.

Будучи опытным магом, Нурлакатам хорошо представлял себе, что умеют инквизиторы и чего не умеют. Будучи осторожным человеком, он не расставался с парой очень полезных амулетов, защищающих его там, где он был особенно уязвим: от физического и псионического воздействия. И всё же, отправляясь в Вальдский замок, логовище Инквизиции, он сильно волновался. Но и не идти было нельзя. Когда отцы инквизиторы требуют к себе мага — он должен явиться по первому зову. С Орденом Света шутки плохи. Если дать инквизиторам повод обвинить себя в незаконном использовании магии, то и заступничество самого наместника не спасёт, и статус "особого покровительства" не убережёт. И выражать неудовольствие ни в коем случае нельзя: инквизиторы — слуги богов и подчиняться им должно с почтением.

Уршит образцово сыграл свою роль. К дверям Вальдского замка его носилки прибыли за четверть часа до назначенного времени, с кнехтами-стражниками маг был вежлив и любезен, а с секретарём отца Сучапарека — безукоризненно почтителен, хотя молокосос оказался почти ровесником недавно убитого Кебе. Или, может, на весну постарше, не более того. И даже известие о том, что Верховный Инквизитор Толы занят и его следует подождать, волшебник выслушал с подобающим смирением и скромно присел на стул в углу приёмной.

Кто бы знал, какие душевные муки доставляет ему это напускное почтение, какой страх терзает его душу. Каждая минута ожидания оборачивалась жесточайшей пыткой, а деревянный табурет казался страшнее раскалённого железного трона, на котором не так давно зажарили вождя накхатских повстанцев, осмелившегося на мятеж против Императора. И всё же Нурлакатам ничем не выдал своего волнения, так что у хозяев замка не должно было возникнуть никаких подозрений в благонадёжности чародея.

И лишь только когда из кабинета Верховного Инквизитора вышла в сопровождении одного из младших братьев самая настоящая эльфийка в кожаных доспехах и с мечом на поясе, чернокнижник не смог сдержать изумления. Из древних манускриптов маг знал, что до Катаклизма в Угольном лесу эльфы водились в изобилии, но, после того, как Инквизиция провозгласила Дивный Народ вне закона, длинноухих в окрестностях не осталось, как, впрочем, и в других частях Империи.

Увидеть в замке инквизиторов эльфийку даже в оковах и колодках было бы неординарным событием. А уж гордо шествующую в сопровождении почтительного инквизитора — делом вообще невозможным. Нурлакатам даже испугался, не заснул ли он или не сошел с ума. И только пребольно ущипнув себя за ягодицу, маг успокоился: чувства его не обманывали. В Вальдском замке и вправду завелась самая настоящая эльфийка, сумевшая каким-то образом обеспечить себе покровительство его мрачных хозяев.

Попытки представить себе, как же это нечка сумела обратить на свою сторону самых злейших своих врагов, несколько отвлекли чародея от волнения за собственную участь. Но стоило лишь только юному инквизитору пригласить посетителя в кабинет отца Сучапарека, как страх обрушился на мага с новой силой. Руки и ноги сделались словно набитые старым тряпьём, во рту пересохло, изнутри Нурлакатама била мелкая дрожь. На негнущихся ногах он прошел через приёмную и вступил в святая святых замка: кабинет Верховного Инквизитора.

Ему уже приходилось здесь бывать: когда он только прибыл в Толу, тогдашний Верховный Инквизитор, отец Кралик, удостоил молодого мага, находящего под особым покровительством Императора, непродолжительной аудиенции. С тех пор, хотя у кабинета давно уже появился другой хозяин, здесь мало что изменилось. Разве что поменялись драпирующие стены гобелены, да вместо простенькой деревянной люстры, напоминавшей тележное колесо, новый хозяин обзавёлся модным паникадилом местных мастеров-литейщиков, пару вёсен назад взявшихся отливать большие фигурные поделки для дворцов знати и домов богатых людей. Как слышал Нурлакатам, заказами литейщиков не очень баловали: это до Катастрофы люстру мог заказать себе всякий преуспевающий купец, ныне же денег на столь сложную работу хватало только у немногих.

— Проходи, Нурлакатам, присаживайся, — гостеприимно предложил хозяин кабинета.

Маг старательно улыбнулся, с сожалением понимая, что улыбка получилась вымученной и фальшивой до невозможности.

— Благодарю, отец мой. Я пришёл по твоему зову, как и подобает верному слуге Императора.

Императора чародей упомянул неслучайно: не мешало лишний раз напомнить инквизиторам о своём статусе. Всё-таки "особое покровительство" давало младшему гражданину изрядные преимущества, особенно когда дело шло о судебных разбирательствах: такой человек имел право требовать суда Императорского наместника.

— Похвально, сын мой, очень похвально, — по непроницаемому лицу отца Сучапарека было невозможно прочитать, какие чувства он испытывает к собеседнику на самом деле. — Законопослушные граждане — прочная опора трона божественного Императора Кайла, да продлят боги его дни, а так же и Инквизиции. Император — наместник богов на земле, а мы — их скромные слуги, а значит — верные слуги самого Императора.

Лично у Нурлакатама были большие сомнения в безукоризненной верности инквизиторов. У него так же было достаточно мудрости, чтобы нигде и никогда не высказывать этих сомнений вслух. Вот и теперь он ограничился лёгким кивком, словно речь шла о какой-то настолько общеизвестной истине, которую не стоит даже и обсуждать.

— Сейчас мы должны доказать нашу верность Императору делом, Нурлакатам. Ордену нужна твоя помощь — помощь мага.

— Мой талант принадлежит Императору, — ритуальную фразу чародей произнёс с видимым облегчением: у того, кого намереваются бросить в застенки, помощи не просят. Впрочем, подозрения пока что до конца не развеялись: о коварстве инквизиторов он знал не понаслышке.

— Ты должен помочь нам выследить оборотня, который появился в городе.

— В Толе появился оборотень? — изумился Нурлакатам.

— Да, четыре дня назад. Сам понимаешь, ты обязан хранить это в строжайшем секрете.

— Конечно, отец мой. Я буду нем, как могила.

— Плохо сказано, — покачал головой Верховный Инквизитор. — Ты же маг, Нурлакатам, и отлично знаешь, что могилы бывают иногда неприятно разговорчивыми.

— Простите, отец мой, но если мне придётся столкнуться с магом или священником, способным разговорить могилу, то, боюсь, и я стану разговорчивым, отнюдь не по своей воле. Могу лишь надеяться, что, поскольку я буду на службе Императора и Ордена, то ты и наместник не оставят меня в этой схватки без помощи и поддержки.

— Можешь надеяться, — утвердительно кивнул отец Сучапарек. — В твоих трудах тебе поможет брат Горак, он так же и весьма опытный воин. Кстати, брат Флахбарт, пригласи-ка его сюда, в кабинет.

— Да, отец мой, — юноша поклонился и исчез за дверью.

— Итак, ты должен хранить молчание, — повторил Верховный Инквизитор.

— Конечно, отец мой. Я понимаю, сколько усилий стоило вам спрятать следы нападения: ведь по городу не ходит слухов…

— Слухов по городу не ходит потому, что никаких нападений не было, — прервал мага Сучапарек.

— Нападений не было? Но как же тогда… Может быть, и никакого оборотня нет?

— Нет нападений, а оборотень есть, это совершенно точно. У нас, инквизиторов, есть свои способы узнавать тайное, — криво усмехнулся собеседник.

У Нурлакатама больше не оставалось сомнений: речь идёт о маленькой мерзавке, заточённой в его башне. Не смотря на все предосторожности, инквизиторы как-то узнали о её существовании. И узнали с самого начала: ведь именно четыре дня назад чернокнижник тайно перевёз узницу в Толу из своего загородного дома.

Это было, конечно, очень плохо. Но, с другой стороны, было в этом «плохо» и нечто хорошее: инквизиторы не могли самостоятельно определить местонахождение оборотня. И обратились за помощью ни к кому-нибудь, а именно к нему, Нурлакатаму. Кстати, а почему к именно к нему?

— Отец мой, ты должен знать, что магия предсказания — не самая сильная моя сторона. Почтенный Мастер Слова и глава городского братства волшебников Кожен, наверное, мог бы помочь Ордену лучше меня.

Отец Сучапарек важно кивнул.

— Нам это известно. Но почтенный Кожен уже второй день болен сердцем. Лекари полагают, что ничего страшного не произошло, но ему нужен полный покой, хотя бы наступления ладильских ид. Сам понимаешь, мы не можем ждать столько времени.

— Конечно, — кивнул чародей. — Пусть жертв пока нет, но они могут появиться в любую минуту. Хотя, конечно, Умбриэль в ущербе…

— Но это не повод, чтобы предаваться благодушному безделью, — грозно сверкнул глазами инквизитор. — Наш долг — защищать людей от богомерзких тварей.

— Да-да, конечно, отец мой, — поспешил согласиться Нурлакатам.

Дверь бесшумно отворилась, и в кабинет вошёл незнакомый магу инквизитор: невысокий плотный мужчина. На вид он казался довольно молодым, не старше двух дюжин вёсен, если бы не сильная проседь в коротко стриженных чёрных волосах и маленькой аккуратной бородке. Обычно столько седины набирается у тех, кто разменивает четвёртую дюжину. В его одежде так же преобладали чёрный и серебряный цвета: поверх простой серой камизы на инквизиторе было надето чёрного цвета сюрко без рукавов и традиционной меховой опушки, зато расшитое серебряной нитью. Костюм дополняли тёмно-серые шоссы и высокие кожаные сапоги.

Вслед за седым в комнату просочился и вездесущий блат Флахбарт.

— Брат Горак, перед тобой маг Нурлакатам, младший гражданин, находящийся под особым покровительством божественного Императора Кайла. Он заменит нам так некстати заболевшего почтенного Кожена.

— Его помощь будет очень кстати, — мрачно ответил Горак. — К моему глубокому сожалению, никаких новых следов твари отыскать не удалось.

— Усердие, брат мой, усердие и настойчивость, — кротко произнёс отец Сучапарек. — А, кроме того, помни, что отвечать за последствие придётся тебе. Орден делает всё, чтобы помочь тебе выполнить свой долг, но и спросит с тебя за его выполнение.

Верховный Инквизитор задумчиво посмотрел куда-то сквозь стену и жёстко повторил.

— Да-да, Орден спросит с тебя за выполнение. По всей строгости.

"А у них тоже жизнь не мёд", — злорадно подумал Нурлакатам.

— Ступай, брат Горак. Ступай, почтенный Мастер Слова. Да помогут вам боги найти и уничтожить чудовище. Я жду от вас добрых вестей.

С теми, кто при власти, жить лучше в мире и согласии. Эту заповедь Хесселинк помнил так же хорошо, как и рецепт приготовления толийского карбонада, а то, что лучший карбонад в городе готовит именно он, признавало всё братство трактирщиков.

Немудрено, что трактир у такого мастера кулинарных дел процветал и считался одним из лучших в Толе. Пожелай Хесселинк, он бы смело мог испросить у префекта Толы, благородного сета Кермия Мерка разрешения на обустройство номеров для проезжих морритских аристократов. Но Хесселинк того не желал. Кроме толийского карбонада хороший повар умеет готовить и иные блюда. Кроме мудрости о мире с власть предержащими умный человек знает и другие заповеди. Одна из известных почтенному трактирщику заповедей гласила, что от господ следует держаться подальше, даже если господа относятся к тебе с искренним расположением. Жизнь переменчива. К тому же, покровительство одних господ легко может обернуться неприязнью других. А неприязнь — чувство гораздо более прочное, нежели симпатия.

И потом, пришлось бы продавать доставшийся от отца трактир "Графский лебедь" и покупать здание где-нибудь поближе к центру. А иначе кто ж из господ лагатов, не говоря уже о благородных сетах, захочет селиться в трактире, расположенном довольно далеко от базилики и "морритского квартала". Не хотят — ну, и не нужно. И без денег имперских аристократов заведение Хесселинка процветало. Кстати, неблагородные старшие граждане останавливаться в "Графском лебеде" не гнушались, если, конечно, имели для этого достаточно денег: номера здесь стоили недёшево. И поэтому две-три комнаты в трактире всегда пустовали, отнюдь не в ущерб делам трактирщика. Лучше иметь возможность всегда принять богатого и почтенного постояльца, чем забить все комнаты сомнительными людьми с тощим кошельком.

Как раз в тот момент, когда Хесселинк обдумывал эту мысль, параллельно натирая до блеска бронзовый канделябр — непременный атрибут каждого стола в общем зале, в трактир вошёл отец Мареш, инквизитор из ордена Меча.

— Доброго здоровья, почтенный отец, — поклонился трактирщик, нервно комкая в руках тряпку. Неожиданные визиты инквизиторов смущали в городе всех, даже тех, чья совесть, казалось, была совершенно чиста.

— И тебе не болеть, — добродушно кивнул отец Мареш.

— Пива не желаешь ли? Пшеничное, ячменное, ламбик свежий есть, как раз утром пару бочек прикупил. А хочешь, могу крику или фрамбуазу налить.

— Потом пиво. Есть у меня к тебе, Хесселинк, разговор.

— Слушаю, отец Мареш, — пробормотал трактирщик враз пересохшими губами.

— Ты — человек рассудительный, почтенный, Орден тебе доверяет.

— Дык… Как говориться, мы — люди маленькие, что должны — делаем.

— Комнаты свободные есть? — неожиданно сменил тему и тон инквизитор.

— Есть, как не быть.

— Сколько?

— Три.

— Отлично. Надо разместить у тебя гостей Ордена.

Это было более чем странно: заезжие инквизиторы всегда останавливались в самом Вальдском замке, благо места хватало. Но сейчас больше чем необычность просьбы трактирщика беспокоил другой вопрос.

— Так это… А как…

— Они заплатят, — понял затруднение Хесселинка отец Мареш. — Заплатят столько, сколько стоит проживание в твоём трактире для всех прочих.

У хозяина словно гора с плеч свалилась.

— Так что ж не разместить-то. Ежели заплатят — так я завсегда… Такой почёт и доверие…

— Да уж, доверие, — кивнул инквизитор. — Только ты вот что, ты тут вполглаза приглядывай, чем гости занимаются. И, если что подозрительного заметишь, так чтобы сразу доложил в замок. Понятно?

Хесселинку теперь было уже абсолютно непонятно. Что за гости такие могут быть у Ордена, за которыми надо следить? Но, твёрдо зная, что с инквизиторами лучше во всём соглашаться, трактирщик уверенно кивнул: мол, не извольте беспокоиться, всё понял, всё сделаю.

— Вот и хорошо, вот и славно, — широко улыбнулся отец Мареш. Ни дать, ни взять — добряк-лавочник после удачного торгового дня. А потом, обернувшись к двери, инквизитор прокричал: — Входи, дочь моя.

Хесселинк понимал, что ему предстоит увидеть нечто необычное, но к тому, что произошло, оказался совсем не готов. В трактир вошла невысокая женщина в кожаной куртке с нашитыми металлическими бляхами, облегающих кожаных штанах и высоких сапогах для верховой езды. С широкого пояса на левом боку свисал длинный меч без ножен, а справа — кинжал с узорчатой гардой. Длинные серебристые волосы украшали ажурные заколки, усыпанные мелкими блестящими камушками. Мягкой изящной походкой она подошла к застывшему от изумления трактирщику.

А тому было от чего изумляться. Инквизитор Меча просит принять в трактире нечку. Хесселинк быстрее поверил бы в дождь из золотых монет или в летающего механического дракона.

— Госпожа Инирэль, Приёмная Дочь Императора, — представил незнакомку отец Мареш.

Нечка грациозно протянула трактирщику левую руку. Поверх боевой кожаной рукавицы на указательном пальце был надет железный перстень с выгравированным гербом Императора. Толиец почтительно приложился губами к холодному металлу.

— Есть три свободных комнаты, госпожа, — объявил инквизитор.

— То, что требуется, — голос Приёмной Дочери был мягок и удивительно красив. Хесселинк, человек далеко не романтичный, вдруг вспомнил щебет птиц в весеннем лесу. — Одна для меня, вторая — для людей, а третья — огру.

— Нечку — в сарай, — по привычке решительно распорядился Хесселинк, но тут же смутился и, запинаясь, принялся объяснять. — Таков обычай, госпожа. И постояльцы другие не потерпят, чтобы…

— Потерпят меня — стерпят и его, — властно оборвала трактирщика женщина. — Впрочем, я не настаиваю, можно и в сарай. Только учтите, что характер у него довольно скверный. Если он начнёт буянить… Конечно, доблестная городская стража его усмирит, а я уплачу за ущерб, но по городу наверняка поползут слухи, и это может плохо отразиться на твоих доходах, почтенный хозяин.

— И всё же, мы должны принять во внимания местные обычаи и чувства живущих тут людей, — вмешался инквизитор.

— Конечно, отец мой. Если эта тварь посмеет выйти из своей комнаты и смущать своим видом почтенных жителей трактира — я самолично отдам его отцу Сучапареку. Он намеревался при случае показать мне, каким пыткам подвергают нечек в подвалах Вальдского замка.

Приёмная Дочь Императора рассмеялась, блеснув мелкими ослепительно-белыми зубками. Хесселинк шумно сглотнул. Женщина поражала мирного обывателя своей силой воли и циничной жестокостью. Как и большинство толийцев, трактирщик нечек не любил и презирал. Но жестокость, с которой расправлялись со своими жертвами инквизиторы, в нём вызывала лишь страх. Будь его воля, нечек умерщвляли бы без мучений. Это вроде как утопить слепых щенят — необходимость: не держать же во дворе псарню, а вот живыми в костёр бросать — уже живодёрство. Да и к тому же, пытали в подвалах инквизиторского замка не только нечек, но и людей. И, говорят, никакой разницы между людьми и не людьми палачи знать не желали.

Отец Мареш задумчиво потёр гладко выбритый подбородок.

— Если огр не будет здесь попадаться никому на глаза, то, полагаю, мы можем допустить, чтобы он жил в комнате. В конце концов, наша главная задача — обеспечение порядка и спокойствия, не так ли, почтенный Хесселинк?

Толиец обречёно вздохнул.

— Тебе лучше знать, отец мой. Я — простой трактирщик и не знаю нечек так хорошо, как ты.

Женщина снова усмехнулась.

— Не переживай, почтенный Хесселинк, всё будет хорошо. Олх будет сидеть в своей комнате тихо, как мышка, да и я не стану расхаживать по твоему трактиру и удивлять своим видом остальных постояльцев. Мне не нужны проблемы в городе так же, как они не нужны и тебе. Возьми.

Золотой кругляшек немного улучшил настроение трактирщика, хотя, конечно, будь у него такая возможность, в постое этой нечке он бы отказал. Денег можно заработать и более спокойным трудом, а с такими постояльцами того и гляди, заработаешь не денег, а неприятностей.

— Пойду, потороплю своих ребят, — разговор с трактирщиком Приёмная Дочь Императора посчитала оконченным. — Конюх у тебя есть?

— Как не быть. Дрыхнет, поди, в конюшне.

— Ну, мои парни его разбудят, — пообещала нечка уже в дверях.

Конюхом при "Графском лебеде" работал племянник Хесселинка — Хоуф, шалопай четырнадцати вёсен, то есть шестнадцати лет от роду. Последнее время все мысли в его голове были исключительно о девках, поэтому небольшая взбучка от наёмников, на взгляд трактирщика, должна была принести исключительно пользу.

— Я тоже пойду, — сказал отец Мареш. А потом, понизив голос, добавил: — Не забудь, что я тебе велел. Гляди в оба.

Хесселинк честно исполнял поручение инквизитора, но ничего подозрительного в поведении постояльцев не наблюдалось. Госпожа и зелёный верзила сразу спрятались в своих номерах и не выказывали ни малейшего желания выйти наружу. Обед и ужин трактирщик подавал им в номер самолично, не желая лишний раз показывать на глаза нечкам жену или старшую дочку. Зеленокожий жрал мясо и пил пиво за двоих человек, но в остальном вёл себя смирно, так что остальные жители трактира и догадаться не могли, что рядом с ними живёт настоящий огр. Хотя, насчёт настоящести у Хесселинка имелись сомнения: в сравнении с тем, что ему приходилось видеть на рабских рынках и гладиаторских аренах, Олх был для огра несколько жидковат: не иначе, как кровь разбавлена.

С госпожой мороки было больше: мяса и пива она вкушать не изволила, вместо этого потребовала овощей, фруктов и вина. Исполнять капризы какой-то нечки было унизительно, но, с другой стороны, платила она настоящими человеческими деньгами, так что Хесселинк предпочёл увидеть в её желаниях каприз богатой и взбалмошной аристократки и вызов своей репутации одного из лучших трактирщиков и поваров Толы. В итоге Приёмная Дочь Императора оказалась полностью удовлетворена наспех сооруженным салатом из свежей редиски и моркови, несколькими сортами ягодного варенья и вялеными абрикосами. Хорошее вино для господ старших граждан у Хесселинка всегда имелось в избытке, кроме того, воительница не отказалась отведать и фрамбуазу и нашла этот напиток вполне достойным своей персоны. Так что, репутацию заведения трактирщик отстоял по всем статьям.

Что касается наёмников, то они и вели себя как наёмники, находящиеся под присмотром сурового капитана. Перво-наперво нажрались от пуза, особенно усердствовал здоровяк-северянин, сожравший не меньше огра. Второй воин, судя по акценту — тоже откуда-то с севера, хвастался тем, что знает всё, что есть в Толе хорошего, и потребовал на всю компанию белого пива, которое, впрочем, восторга у его спутников не вызвало. Напившись и наевшись, мужики завалились спать. Самый младший, почти мальчишка, пытался, было, договориться с трактирщиком насчёт женщин, но Хесселинк сразу дал парню укорот. Хочешь ласки — нет проблем, ступай в лупанарий или в бордель, но в приличном трактире непотребным девкам делать нечего. Старшие наёмники высказались в том смысле, что эти самые непотребные девки очень даже потребны, но согласились, что всякому развлечению — своё место. В итоге вечерком вся тройка куда-то втихаря из трактира улизнула, Хесселинк лишь успел предупредить, чтобы возвращались до полуночи, иначе ночевать придётся на улице: никто специально ради них открывать дверей не станет. А будут буянить — городская стража живо сведёт в холодную: в центре города порядок поддерживается не только днём, но и в тёмное время суток. Ответом наёмники трактирщика не удостоили, и, похоже, слова его во внимание не приняли. Двое, что постарше, вернулись задолго до полуночи и мирно отужинали в общем зале, не пытаясь завязать ссору с остальными постояльцами, а вот молодой всё не приходил. Когда наёмники направились к себе в комнату, трактирщик рискнул поинтересоваться, чего это задержался их товарищ.

Милостиво выслушав вопрос, тот, что хвастался знанием Толы, удостоил хозяина ответом:

— А мы Решу не опекуны и не сторожа. Развлекается, небось, после долгого похода.

И криво ухмыльнулся, недвусмысленно намекая, где и как развлекается их юный спутник.

Хесселинк забормотал про запираемые двери и городскую стражу, наёмники ещё больше скривились, и здоровяк пробасил:

— Это тебе, перцу старому, пришлось бы среди ночи возвращаться, а нашего паренька раньше утра не жди, он своего не упустит.

Довольно заржав, воины повернулись к хозяину трактира спиной, давая понять, что разговор окончен, и действительно отправились в свою комнату, где, судя по тишине, завалились спать. Юный же их спутник до полуночи так и не вернулся.

"Завтра отцу Марешу и доложу, что парень всю ночь по бабам шастал", — решил Хесселинк, перед тем как после тяжелого трудового дня отойти ко сну. — "Вроде и я свой долг исполню, и наёмники на меня, если что, не в обиде будут: в лупанарий и почтенному горожанину заглянуть незазорно, а уж наёмнику, да после долгого похода — уж точно сама Дита велела".

Летние ночи коротки, но Олху благоприятствовала погода: весь день над Толой висели низкие тучи, то и дело принимался накрапывать дождик. Вечерние сумерки сгустились над городом, наверное, за добрый час до захода Ралиоса. Тем не менее, орк выждал ещё не меньше получаса, пока улица, на которой стоял трактир, совсем обезлюдеет. Скаут знал, что где-то недалеко мучается в ожидании Теокл, но заставлял себя дождаться того момента, когда можно будет выскользнуть из комнаты без малейшего риска. Пустой поднос после ужина хозяин трактира унёс из комнаты уже давно, и до утра его в логово полуогра, наверное, и дармовым пивом не заманишь. Но вот если кто-то с улицы заметит, как обитатель трактира выбирается из окна, и пойдут разговоры, то это может привести к очень большим неприятностям. Так что, при всём уважении к Теоклу, лучше уж пусть священник помучается лишние минуты в ожидании, чем потом всем заговорщиках мучаться в руках палачей. К тому же их Иссон учил своих последователей быть терпеливыми.

Наконец, решив, что время пришло, Олх тихонько выбрался за окно, аккуратно прикрыл его за собою, перебрался на окружавший трактирный двор забор и спрыгнул вниз, на пустынную улицу. Плотнее закутавшись в плащ и низко надвинув капюшон, дабы случайный встречный не догадался, что видит перед собой не человека, полуогр медленно пошел в сторону Вальдского замка: по уговору, Теокл должен был ожидать его где-то на пути к цитадели инквизиторов.

Ждать появления священника долго не пришлось: Олх едва миновал пару переулков, как из третьего навстречу вышла тёмная, сливающаяся с ночным мраком фигура. Будь на месте Скаута человек, он бы, пожалуй, встречного и не заметил, но унаследованное от матери-орчихи тепловое зрение давало Олху несомненное преимущество. Как же сумел его разглядеть в темноте священник, пусть даже полуогр шел, не таясь, прямо по середине улицы, Олх не знал, да и узнать не стремился: у каждого есть право на свои маленькие тайны.

— Где Реш?

— Со мной, со мной. Ты-то, как устроился? — поинтересовался Теокл.

— Милостью отцов-инквизиторов просто отлично. Вообразить себе не мог, что горожанин-трактирщик будет таскать мне в комнату бараний бок и пиво. Почувствовал себя человеком-аристократом.

— Это плохо, — серьезно ответил изонист. — Аристократам рода людского присущи многие недостатки. Хотя, конечно, и хороших и плохих людей можно встретить в любом звании, но среди аристократов мерзавцы почему-то попадаются чаще.

— Я не считал, — равнодушно парировал Олх. — Ну, далеко до этой школы Ксантия?

— Не близко.

— Тогда не будем терять времени на болтовню, веди быстрее. Чем быстрее я вернусь в свою комнату в трактире, тем всем будет спокойнее.

— А мы что делаем? Уже идём.

Действительно, за разговором священник, полуогр и присоединившийся к ним Реш углубились в лабиринт узких тёмных переулков. Великолепно ориентирующийся в любой дикой местности, Скаут уже через несколько минут понял, что самостоятельно назад вернуться не сумеет.

— Как ты только здесь дорогу находишь? — удивлённо поинтересовался он у Теокла.

— Когда-то я прожил в этом городе четыре весны. Не так уж и много, даже для короткого человеческого века. Но всё же город я запомнил. Правда, это было давно, но с той поры Тола почти совсем не изменилась.

— Четыре весны… Да, за четыре весны, наверное, можно научиться ориентироваться и в этом хаосе, — неуверенно согласился Олх.

Теокл не просто знал дорогу, он ещё и специально сторонился больших улиц, на которых, несмотря на поздний час, ещё встречались прохожие. Переулки же опустели с заходом Ралиоса, на крепкие засовы закрылись выходящие в них ворота, двери и ставни. В ночной час сюда рисковали сунуться лишь лихие люди, но для путников они представляли наименьшую опасность: в драке сила полуорка и опыт священника позволяли рассчитывать на успех и против полудюжины противников. К тому же, даже крепко побитые, работники ножа и топора не пойдут жаловаться ни в эшевенство, ни к инквизиторам: слишком много грехов висит на каждом из таких людей. Пока что для городской Инквизиции они всего лишь простой изонист и простой нечка — слишком мелкая добыча, чтобы миловать доносчиков-душегубцев. Вот если удастся освободить Ская — тогда другое дело. Тут уже охота пойдёт по всем правилам, и опасность будет представлять любой встречный человек. И, чтобы вернуться в горные убежища целыми и невредимыми, понадобится изрядное везение.

Например, такое, как в этот вечер: до школы Ксантия они добрались, не встретив на своём пути не единой живой души.

— Вот и пришли, — сообщил Теокл, указывая на длинную каменную стену, тянущуюся вдоль переулка.

— А где именно Скай внутри — неизвестно? — на всякий случай поинтересовался Олх.

— Откуда ж мне это знать? Тот человек, который рассказывал мне о Скае, не работает в этой школе.

— Жаль, — меланхолично заметил полуогр, задумчиво рассматривая стену. — Придётся лезть наугад. Но сначала понаблюдаем за караульщиками.

Пройдя ещё немного вдоль стены, они свернули в переулок и остановились, прижавшись к стене одного из домов.

— Дюжину песов высотой, — задумчиво пробормотал Теокл.

Реш хмыкнул.

— Даже побольше немного, — ухмыльнулся Олх. — Ерунда. Камни грубой работы. Если наверх положить яблоко, то малышка Эстрель заберётся туда и достанет его раньше, чем ты молитву прочитать успеешь.

— Твоя дочка заберётся куда хочешь и достанет кого угодно, — не остался в долгу священник.

Тут уж улыбка у полуогра растянулась буквально до ушей. Своих детей суровый разведчик любил самой нежной любовью. Но в следующее мгновение Скаут был уже серьёзен.

— Стена не помеха. Но вот эти караульщики…

— На стене нет караульщиков. Все сидят в башнях.

Теокл кивнул на стоящую на углу стены круглую башню, возвышавшуюся над стеной ещё песов на шесть. На внешние стороны в башне были прорублены бойницы, из которых наружу вырывался неяркий свет. Порой в них мелькали чьи-то тени, доказывая, что помещения не пустовали.

— Сидят. Но жаровни для чего-то же расставлены.

На верхней кромке стены, очевидно, достаточно широкой, стояли четыре жаровни с углями, освещающие небольшое пространство вокруг себя, а заодно и маленькие участки примыкающего к стене переулка.

— Думаешь, ходит патруль?

— Подождём.

Теокл вздохнул, но подчинился. К счастью для него, ждать пришлось недолго. Вскоре по стене от одной башни до другой лениво протопал стражник с алебардой. Даже не будучи профессиональным воякой, Теокл понял, что особой внимательностью стражник себя не утруждал. Никто через стену не лезет — и ладно.

— Люблю я ветеранов на покое, — усмехнулся Олх.

— Это почему?

— А потому, что у них всё старание осталось там, в прошлом. Если бы эту стену нормально патрулировать — у нас бы вряд ли что вышло. А сейчас… Жди нас здесь.

Бросив плащ на руки священнику, полуогр решительно направился к стене. За ним тенью последовал молчаливый Реш. Теокл почти сразу потерял их из виду: переулок, в котором он прятался находился почти напротив одной из жаровен, а для штурма стены Олх, естественно, выбрал место как раз посредине между источниками света. Священник щурился, пытаясь уловить какое-то движение на тёмном фоне, но тщетно.

Потекли томительные минуты ожидания. Сколько времени понадобится полуогру и бывшему воришке для разведки, Теокл не мог себе даже представить: гладиаторская школа занимала огромную территорию. Зато священник в совершенстве владел искусством ждать. Перебирая в правой руке священные четки, он начал читать молитвы Иссону, одну за другой. Теокл молился за удачу их предприятия, за каждого члена их маленького отряда, особо за рискующих сейчас своей жизнью Олха и Реша, за находящегося где-то рядом Ская, за всех, кто ожидал их возвращения в горах. Священнику всегда есть о чём просить своего бога, если, конечно, он настоящий священник. До возращения разведчиков Теокл не успел прочитать все молитвы, которые ему хотелось бы вознести.

Полуогр вынырнул из темноты так же неожиданно, как и растворился в ней. Человек вздрогнул, схватился, было, за малый боевой цеп, но узнал своего спутника раньше, чем успел выхватить оружие из-за пояса. Безмолвный Реш возник за плечом Олха мгновением после. Будь Скаут его врагом, священник был бы убит, не успев оказать сопротивления. К счастью, полуогр и человек были не врагами, а друзьями.

— Ну, что там?

— Прямо за стеной — замкнутый внутренний дворик. До крыши строения песа три, но выглядит она хлипковато, туда мы спускаться не рискнули. Левее — узкий проулок, туда мы в следующий раз и полезем.

— В следующий раз?

— Конечно. Он не мощёный.

— И что? — не понял Теокл.

Олх скривился, но терпеливо принялся объяснять:

— Сегодня дождливо, земля раскисшая. После нас там останутся следы. Лапка у меня не маленькая, какой-нибудь не в меру внимательный стражник может заподозрить неладное.

— А Реш?

— Ага, чтобы я его одного отпустил в неизвестность? За кого ты меня принимаешь?

Священник чувствовал правоту Скаута, но не хотел с ней соглашаться.

— А может, внимательного не будет? Или пройдёт сильный дождь и твои следы смоет.

— Может быть, — равнодушно пожал плечами полуогр. — Но, когда речь идёт о моей шкуре и шкуре моих друзей, я предпочитаю не рисковать. Время у нас есть. Подождём более благоприятной погоды.

— Реш, ну ты-то хоть что-нибудь скажи?

Юноша только пожал плечами:

— А я-то что? Я — как старший.

Теокл вздохнул, но спорить дальше не стал: понимал, что это бесполезно.

Глава 7

Только в грёзы нельзя насовсем убежать:

Краток век у забав, столько боли вокруг.

Попытайся ладони у мёртвых разжать

И оружье принять из натруженных рук.

Испытай, завладев ещё тёплым мечом

И доспехи надев: что по чём, что по чём.

Разберись, кто ты: трус иль избранник судьбы

И попробуй на вкус настоящей борьбы.

В.Высоцкий

— Серёжа, Иринка! Собираемся.

— Максимка, идём обедать!

Откуда только силы взялись. Минуту назад Серёжка лежал на горячем песке весь такой вялый и сонный, только что не плавился на Солнце. Казалось, ничто не способно сдвинуть мальчишку с места. А на самом деле это оказалось совсем не трудно: всего лишь надо было сказать, что с пляжа пора уходить. Между прочим, завтра они из Крыма уезжают. Конечно, на море он ещё побывает. После обеда, да и утром завтра наверняка улизнёт окунуться. Но это не повод, чтобы сейчас вот так сразу безропотно уходить.

— Мам, я напоследок ещё разок сплаваю, немножко.

— Ага, мам, мы только окунёмся, — это уже Максим, Серёжкин друг. Максим из Харькова, он с мамой приехал в Поповку на два дня позже Серёжки, зато будет у моря ещё целых восемь дней. Счастливый.

— Только?

— Мы недолго, честное слово…

— Мы только окунёмся…

Максимкина и Серёжкина мамы переглядываются между собой, старательно скрывая улыбку. Ну и пусть скрывают. Мальчишки всё равно знают, что мамы добрые и в просьбе им не откажут.

— Ладно, — объявляет тётя Оксана, Максимкина мама. — Окунитесь — и домой!

— Ага-а-а-а…

Сверкая пятками, ребята наперегонки помчались к воде, не забыв прихватить маски и трубки. Были бы ласты, было бы совсем клёво. Но ласт ни у Серёжки, ни у Максимки нет. Ну, и ладно, и без ласт прожить можно.

Мальчишки с разбегу врезались в воду, поднимая тучу брызг. А море тёплое-тёплое, почти как пруд. Днестр намного холоднее, и Волга тоже холоднее, и вообще любая река. Потому что река течёт, а море и пруд — нет.

А ещё море в десять раз интереснее реки. Какое — в десять? В сто. В тысячу! Не зря ребята поплыли в масках. Вот, пожалуйста, прямо по курсу Серёжка заметил большую розоватую медузу. Важно шевеля щупальцами, она плыла прямо навстречу мальчишке, тот подпустил её поближе, а потом ткнул кулаком в середину купола. Медуза намёк поняла и быстро ушла на глубину. И правильно. Здесь, у Поповки, где песчаное дно и нет водорослей, медузы вообще совесть потеряли, ходили косяками, стрекались, пугали малышей. Иринка их очень боялась, и Серёжке временами приходилось их специально разгонять, чтобы не мешали сестрёнке купаться.

От этих мыслей мальчишку отвлёк толчок в плечо. Серёжка повернул голову — Максимка указывал куда-то вправо и вниз. Серёжка посмотрел по направлению руки друга… Вау! По песчаному дну неторопливо полз краб. И какой. Не «травяной», с тёмно-зелёным панцирем, похожим на зазубренный по краям рыцарский щит. Таких мальчишка ловил уже сто раз. Ну, сто не сто, но больше десятка — это точно. Нет, сейчас под ними полз настоящий «мраморный», панцирь у него светлее, почти квадратный и с гладкими краями. В Евпатории таких, засушенных и лакированных продают на вокзале. Дорого. А здесь — бесплатно. Вот это удача.

Максимка первым пошёл на охоту. Нырнул, часто работая ногами, набрал глубину и устремился на добычу с вытянутой правой рукой. Поймал? Не тут-то было. Краб только кажется медленным и неповоротливым, а на самом деле он способен постоять за свою свободу. Рука Максима чуть соскользнула с панциря, краб тут же вцепился боевой клешнёй мальчишке в палец. Порезать — не порезал, но ущипнул чувствительно. Мальчишка машинально разжал пальцы, краб опустился на дно и бочком, бочком торопливо засеменил на глубину: понимал, что неприятности для него ещё не кончились.

Теперь настала очередь Серёжки. Вдохнув побольше воздуха, мальчишка ушел на глубину и крепко ухватил добычу за края панциря большим и указательными пальцами, прямо позади клешней. Теперь всё: не вырвется, и не ущипнёт.

Довольный Серёжка всплыл на поверхность, высоко поднимая краба в вытянутой руке. Тот беспомощно болтал всем, чем только мог: усами, клешнями, ногами. Естественно, освободиться это ему не помогало.

— Ух ты, какой…

Максимка уже трубку отвернул и мог говорить. Серёжка тоже отвернул — всё равно больше сейчас нырять они не станут.

— Ребята!

Это мама напоминает, что пора возвращаться. В другое время Серёжка бы непременно ей ответил, что выгонять из моря так быстро — это форменное издевательство. И пяти минут, наверное, они поплавать не успели. Но сейчас…Сейчас мальчишки послушно поплыли к берегу: хотелось быстрее показать мамам добычу. Пара минут — и вот они радостно выбежали на берег.

— Смотрите, кого мы поймали!

— Ещё один краб, — равнодушно прокомментировала Иринка.

Вот зануда. Сначала она крабов, которых ловил Серёжка, панически боялась. Потом пыталась с ними играть, но, не встретив с их стороны ответного желания, потеряла к ним всякий интерес.

— Он же не простой, "мраморный", — мальчишке даже обижаться не хотелось, потому что обидеться означало испортить себе радость. — Таких берут с собой домой — на память о море.

В глазах Иринки проскользнула заинтересованность.

— И мы тоже возьмём его с собой, в Днестровск?

— Серёжка поймал — ему и решать, — мама недвусмысленно показала глазами на мохнатое полотенце. Краб — крабом, а сейчас пора уходить. Серёжка вздохнул, отдал добычу Максиму, который уже успел обтереться, и начал вытираться сам.

— А как мы его повезём? — поинтересовалась тем временем сестрёнка.

Мамы не ответили: они не знали, как нужно возить крабов. Зато знал Максимка:

— Сначала его нужно сварить. Потом — положить в муравейник.

Серёжка от неожиданности даже замер с полотенцем на голове.

— Зачем — в муравейник?

— Муравьи всё мясо съедят, а панцирь оставят. А если этого не сделать, то он тухнуть будет, вонять.

Нечего сказать, обрадовал. У Серёжки всё настроение пропало. Одно дело — привезти с собой в память о море домой красивого лакированного краба. Но кто же знал, что для этого его варить нужно. Серёжке варить краба совсем не хотелось.

— Максим, а давай его отпустим? Он же тоже жить хочет, пусть живёт. Мы же «травяных» отпускали.

Максимка пожал худыми коричневыми плечами.

— Давай отпустим. Жалко, что ли?

— Мам, мы сейчас.

— Кажется, чтобы увести тебя с пляжа, мне понадобится бульдозер? — вздохнула мама. Но вздохнула так, что было понятно: она не сердится.

— Ага, — обрадовано согласился Серёжка. — И ещё буксирный трос.

И зашагал к воде. Максимка и Иришка — за ним.

Дойдя до границы моря и суши, мальчишка посадил краба на мокрый песок. Морской житель несколько секунд сидел неподвижно, словно не мог поверить в чудесное спасение, а потом заторопился в родную стихию. Набежавшая волна слизнула его с берега и потащила на глубину. Максимка вздохнул.

— Жалко? — спросил Серёжка. Он чувствовал себя немного виноватым. Всё-таки Максимка первый заметил краба, а получилось так, что Серёжка решил и за себя, и за него. Нечестно получилось. Но ведь Серёжка совсем не хотел обидеть друга.

— Немного, — честно ответил Максим.

— Ну, и взял бы его себе.

— Не…Он варёный хрупкий становится. А хрупкие игрушки я быстро ломаю. Получится — ни себе, ни людям. Лучше пусть живёт.

Серёжка улыбнулся, чувствуя, как возвращается хорошее настроение. Всё закончилось просто отлично: и краба поймал, и с Максимкой не поссорился, и мама не сердится. Только жаль, что завтра они уезжают из Крыма.

Луций Констанций отложил свиток и откинулся на спинку кресла. До посвященных ладильским календам игр оставалось чуть более двух суток, а приходилось тратить время на какую-то ерунду. Платить по счетам, конечно, нужно, но почему эта бестолочь Марке не мог найти другого дня, чтобы подкинуть ему проблему с городским братством оружейников. Сперва запустил конфликт до безобразного состояния, а теперь вот переложил всю ответственность на ланисту.

Луций бросил раздраженный взгляд на клепсидру — время близилось к полудню. Кровь из носу, но после обеда надо будет устроить генеральную проверку всем гладиаторам, которых школа Ксантия выставляет на послезавтрашние игры. С местом проблемы нет, у школы имелась своя арена прямо на территории. Размеры и вместительность, конечно, проводить нормальные представления не позволяли, но для тренировок — то, что надо. А вот время уходило, как вода из дырявой кружки. Сегодня — крайний срок, завтра, если что не так, уже ничего не исправишь.

Ланиста вздохнул и снова подвинул к себе бумаги, но в этот момент в дверь постучались.

— Кто ещё там? — недовольно откликнулся Луций.

— Это я, благородный господин, — в комнату вошёл Лорр, секретарь, слуга из младших граждан.

— Очень кстати. Нужно быстрее составить бумагу в эшевенство с жалобой на качество работы братства оружейников. Платить этим лентяям полной мерой за плохую работу я не намерен.

— Прошу прощения, господин, но ты обещал посмотреть на товар, который хотел бы тебе продать мой брат Меро.

— Меро? Что-то такое было…

Лорр действительно о чём-то подобном просил накануне вечером, когда Луций был уже усталым да ещё и изрядно пьяным. Помнится, секретарь ещё говорил, что товар будет несколько своеобразен. Ланисту это не заинтересовало, но Луцию проще всего было со всем согласиться, что он и сделал.

— Товар уже во дворе.

Ланиста тяжело вздохнул. С одной стороны, прерывать изучение документов было некстати. А с другой, ланиста мог заняться своим делом. Повод самый что ни на есть достойный. Только вот испытывал Констанций серьёзные опасения, что предлагаемые рабы окажутся неподходящим. Своеобразный товар хорош в иных местах, а гладиатором может стать далеко не всякий. Это в других школах берут, кого попало, точнее, кого стараются сбагрить с рук раздраженные хозяева. А вот у Ксантия всегда был жесткий отбор — основа отличного качества принадлежащих ей бойцов.

Ожидания Луция Констанция не обманули. Товар, который предлагал посмотреть Лорр, и вправду был "несколько своеобразный". Пожалуй даже, это ещё мягко сказано.

Здоровенный ящер, достойный, чтобы его чучело было установлено перед храмом Аэлиса, как символ ужаса, царящего в его царстве, и рядом с ним — маленький костлявый мальчишка в нелепых коротких штанишках.

Ланиста поморщился. Он никогда не был высокого мнения о Меро, но и глупцом того не считал. Неужели ошибался?

— Благородный Луций! Я счастлив, что ты смог уделить мне время и взглянуть на мой недостойный товар.

Это был сам продавец, которого Констанций, по профессиональной привычке принявшийся изучать предлагаемых невольников, сразу и не заметил.

— Рад видеть тебя живым и здоровым, Меро. Но не могу сказать, что рад видеть то, что ты мне предлагаешь купить.

— Что же тебе в них не нравится, благородный?

— А что мне может в них понравится? Ящер, не спорю, вполне способен украсить церемонию ритуального забития нечек даже на открытии Фестиваля Аэлиса. Но разве ты не знал, что гладиаторские школы не имеют никакого отношения к тварям, отбираемым для забития? Их не нужно чему-либо учить. Они выходят на Арену лишь один раз: чтобы расстаться с жизнью. Обратись к владельцу Арены, благородному Квианту, думаю, он не откажется у тебя купить эту зверюгу.

Меро ухмыльнулся.

— Благородный Луций, я ведь родился в этом городе и отлично знаю, кто здесь чем занимается. Разумеется, я могу предложить ящера и благородному хозяину Арены: его и вправду не грех красиво убить для ублажения богов и радости почтенных горожан. Но мой Шипучка — искусный боец, он мог бы принести большую пользу тебе и твоей школе в роли гладиатора.

— Сколько же ты хочешь за него?

— Три больших сотни ауреусов.

— Не слишком ли много?

— Клянусь палицей Ренса, он того стоит.

— Хм… Ты говоришь, он боец? И каким же оружием сражается эта туша? — недоверчиво переспросил ланиста.

— Лучше всего — клинком. Но неплох и с топором или палкой.

— Вот как? Меро, ты знаешь правила испытания?

— Какие правила? — изумился наёмник.

— Если во время испытаний твоя собственность пострадает, то я не буду обязан уплатить тебе даже лорика. И не стану платить.

— А если пострадает твоя собственность, то я буду должен что-то платить?

— Конечно, нет.

Меро широко улыбнулся, обнажив чуть пожелтевшие, но крепкие и здоровые зубы.

— Тогда в чём подвох, благородный Луций? Мы в равных условиях.

— В моей школе собраны лучшие воины-нечки Толиники и окрестностей! Лучшие из лучших.

— Именно поэтому я предлагаю своих бойцов тебе, а не другим ланистам.

— Ладно, — махнул рукой Луций. — Ты всегда был упрямцем. И, надо признать, часто имел на это основания. Посмотрим как на этот раз. Атрэ, маленький бездельник!

— Да, мой господин, — чернокожий подросток выскочил на зов хозяина как ошпаренный.

— Приведи сюда Марке и Клюнса, живо!

— Да, господин, — окончание фразы донеслось уже изнутри дома.

— Ну, а почтенного торговца прошу пока присесть за столик. Испытание товара занимает немало времени.

— Благодарю, благородный Луций.

В Море сидеть за одним столом с младшим гражданином считалось зазорным. Но постоянно живущие в варварских провинциях морриты подобной щепетильностью не отличались. Отчего бы не оказать благодеяние хорошему человеку, особенно, если он знает своё место? Тем более, что наёмник для Луция был вовсе не чужим.

Меро своё место знал. Скромно присев на табурет у вынесенного на опоясывавшую с трёх сторон внутренний дворик галерею стола, он почтительно ожидал, пока старший гражданин изволит с ним заговорить. Но ланиста молчал. И лишь только когда на веранде показался казначей, то Луций заговорил, и то не с Меро, а с Марке.

— Видишь, нам предлагают купить двух новых невольников. Что скажешь?

Марке окинул товар оценивающим взглядом, пожевал бледными губами. Присев на табурет у стола, потёр ладонью лоб с высокими залысинами и, наконец, изрёк.

— Ящера купить можно, если дёшево. А мальчик не нужен. Совсем, совсем не нужен. Бессмысленная трата денег, совсем бессмысленная.

— Ящер стоит три сотни ауреусов. Больших сотни, — уточнил на всякий случай Меро.

— Очень, очень большие деньги, — огорченно забормотал Марке. — Господин, вряд ли мы можем отдать такие деньги за какого-то ящера. Послезавтра ладильские календы, нужно платить жалование стражникам. Дорого обходятся услуги мага и его големов. Если и покупать нового раба, так подешевле.

Меро мог плакаться на недостаток денег часами. Луция его причитания не трогали, но незнакомый с казначеем Меро должен был прийти в волнение. Пока по виду наёмника это заметно не было, но ланиста был уверен, что продавец вот-вот дрогнет и скинет цену.

На веранде с противоположной стороны двора появился Клюнс — школьный начальник стражи. Бросил короткий взгляд на топчущихся в стороне ящера и мальчишку и поспешил к господину — напрямик, через двор. Вслед за ним семенил Атрэ, почувствовавший, что приказ найти казначея и охранника — далеко не последний.

— Ну, так что, на каком оружие будем испытывать твоего ящера? Будет драться клинком? — поинтересовался ланиста у наёмника.

— Если это позволительно, благородный Луций, то лучше клинком.

— Гладиаторам — позволительно, — ухмыльнулся моррит. — Клюнс, распорядись, чтобы сюда привели Тхора с оружием. И прихватите меч для этой ящерицы.

— Слушаю, мой господин!

— И ещё пусть приведут двух-трёх мальчишек из учеников-первогодков.

Клюнс бросил ещё один быстрый взгляд на щупленького малыша в коротких штанишках, поперхнулся смехом и с трудом выдавил из себя:

— Слушаю, мой господин.

— Ступай! — махнул рукой Луций. — Атрэ, время большого завтрака. Живо накрой нам здесь стол.

Мальчишка изогнулся в низком поклоне, а затем, сломя голову, кинулся на кухню. Господин ланиста редко изволил принимать пищу в школе, но если оставался недовольным тем, как его накормили, то наказывал виновных без жалости.

Не прошло и десяти минут, как на столике появились большие оловянные блюда с кусками покрытой беловатым жиром холодной жареной свинины, маринованной рыбой, мочёными яблоками, глиняные плошки со сливовым и малиновым вареньем, прозрачным акациевым мёдом, изюмом, сушеными абрикосами и черносливом. Расставив перед господами украшенные изящной чеканкой бронзовые чаши-патеры, Атрэ немедленно наполнил их разведённым вином.

— За здравие Императора Кайла, — провозгласил Луций, поднимаясь с табурета.

Остальные последовали его примеру.

— Слава Императору! — вырвался мощный крик из четырёх глоток.

Осушив чаши до дна, господа занялись закуской. В этот момент открылись большие ворота внутреннего дворика, и, в сопровождении Клюнса и ещё нескольких охранников, вошли вызванные ланистой гладиаторы.

Меро внимательным взглядом осмотрел тех, кто должен был проверить качество предлагаемых им бойцов. Сразу следом за школьным начальником стражи шел огр: могучий детина, возвышавшийся над остальными пришедшими, словно скала посреди моря: стражники макушками едва доставали ему до плеч. Мощный торс нечки был обнажен, под грязно-зеленой кожей перекатывались бугры мускулов. Карикатурно похожая на человеческое лицо, морда огра казалось маской, символизирующей злобную разрушительную мощь. Одеждой гладиатору служили просторные кожаные штаны, доходившие до самых щиколоток. Запястье правой руки украшал широкий бронзовый браслет.

После великана во двор прошли трое стражников, одетых в стёганные кожаные куртки, кожаные юбки и высокие сапоги. Топоры на длинных рукоятках все трое держали за поясом. На взгляд Меро, огр запросто мог бы убить всех троих раньше, чем хоть один из них успел бы выхватить оружие, но гладиатор не обнаруживал никакой агрессии. За стражниками показались трое подростков вёсен двенадцати отроду, чья одежда состояла лишь из набедренных повязок красного цвета, да калиг. Несомненно, это были те самые ученики-первогодки, с которыми предстояло сразиться Волчонку. Замыкал шествие ещё один стражник, в каждой руке он держал по длинному мечу.

Наёмник отхлебнул из патеры и недовольно поморщился. Если сравнивать соперников по физической силе, то ни у Шипучки, ни у Волчонка не было никаких шансов: гладиаторы смотрелись намного внушительнее. Конечно, и у ящера, и у мальчишки были в запасе свои козыри, но Меро осознавал, что их может оказаться недостаточно. Возможно, подходило время подсчитывать убытки. Впрочем, предаваться отчаянию, пока битва ещё не закончилось, было вовсе не в характере наёмника.

— Ну что, будем испытывать твой товар? — поинтересовался ланиста.

— Как будет угодно благородному господину. Я уверен, что эти рабы покажут себя достойно.

— Тогда начнём с ящера, — распорядился моррит.

Привстав с табуретки, наёмник опёрся о перилла террасы.

— Эй, Шипучка, ну-ка иди сюда!

Ящер неторопливо подошел на зов.

— Ты должен сразиться с этим воином, — Меро указал на огра. — Постарайся его не убивать и не калечить, но покажи всё, на что ты способен. Ты понял меня?

Сауриал утвердительно нагнул голову.

— Ты слышал, Тхор? Тебя приказано не убивать и не калечить. Думаю, ты покажешь этой ящерице, на кого она осмелилась поднять лапу.

Огр низко поклонился. Длинная чёрная коса, в которую были заплетены его волосы, соскользнула со спины через правое плечо.

— Как будет угодно господину.

— Господину угодно, чтобы ты не убивал и не калечил ящера. Просто, покажи на что способен ты.

Тхор угрюмо кивнул и принял из рук стражника меч.

— Почему твой ящер подтверждает, что понял тебя, кивком, а не словом? — поинтересовался казначей.

— Он нем от рождения, любезный. Этот нечка способен лишь только шипеть, — пояснил Меро.

Луций довольно улыбнулся. Ему всегда доставляло удовольствие, когда кто-нибудь подчёркивал низкий статус вольноотпущенника.

— Очень, очень ценное качество, — Марке будто и не заметил снисходительного обращения. — Отцы-инквизиторы по достоинству оценят такого нечку.

Упоминание об инквизиторах сразу испортило настроение ланисты. По правде говоря, отец Сучапарек, крутившийся вокруг школы с того дня, как Марке купил дракона, надоел Луцию Констанцию хуже солитера. К счастью, во дворе началась схватка, отвлекшая моррита от неприятных мыслей.

Тхор был не только силачом, но и мастерски владел мечом — в противном случае ему бы не удалось остаться живым, уже пятую весну выходя на арены Толы. Атаки посыпались на Шипучку одна за другой. Отражать их было очень трудно, огр всё время менял высоту и направление атак, чередовал рубящие удары с колющими выпадами, а те — с отмашками рукояткой. Но ящер оказался неимоверно проворен. Раз за разом он ускользал в сторону от клинка Тхора, лишь иногда отводя атаки в сторону своим мечом. В то же время, стоило огру сделать в чреде атак хоть маленькую паузу — Шипучка в свою очередь отвечал опасными контрвыпадами. Дважды его клинок прошелся на расстоянии буквально толщины пальца от кожи противника.

Внимательно следя за поединком, Меро искоса бросил взгляд на Волчонка. Предчувствие его не обмануло: мальчишка отчаянно переживал за ящера. Не замечая ничего вокруг себя, он впился взглядом в происходящий во дворе поединок. При каждой атаке он судорожно вздрагивал всем телом, дёргал сжатыми в кулаки руками и даже по-детски пританцовывал на месте. Наёмник ухмыльнулся и снова сосредоточился на поединке нечек.

Не сумевший сломить ящера стартовым натиском, гладиатор перешел к бою с упором на технику. Теперь в поединке то и дело возникали паузы, во время которых подуставшие соперники стояли друг против друга, собираясь с силами и планируя, какую последовательность атак провести с тем, чтобы в её конце нанести неотразимый удар. Трижды паузы прерывались атаками Тхора, один первым напал Шипучка. Нанести ранение противнику не удалось никому.

— Очень, очень неплохо, — оживлялся Марке. — За это зрелище можно выручить неплохие деньги. Очень неплохие деньги.

— Хороший боец, — согласился ланиста.

— Я же говорил благородному Луцию, что предлагаю достойный товар, — сдержанно заметил Меро.

Противники снова сошлись. Опять Тхор осыпал Шипучку градом ударов, от которых сауриал едва успевал уворачиваться. И вдруг, очередной раз ускользнув от клинка огра, ящер, вместо того, чтобы повернуться к противнику мордой, продолжил движение в обратную сторону, стараясь подсечь Тхора ударом массивного хвоста.

Этот приём Шипучка считал своим коронным номером, и он не раз и не два выручал его в бою с человекоподобными врагами. Такой атаки они совершенно не ожидали и не успевали на неё отреагировать. Огр смог это сделать. Непонятно каким образом, но он всё же успел подпрыгнуть, согнув ноги в коленях так, что, наверное, достал пятками спину и пропустил хвост под собой. А увлеченному инерцией планхеду едва удалось уклониться от нового удара, который Тхор нанёс, едва успев встать на ноги.

— Довольно! — воскликнул ланиста, поднимаясь из-за стола.

Бой моментально прекратился.

— Отдайте мечи.

Нелюди протянули оружие стражникам и обменялись уважительными взглядами. Каждый из них выполнил приказ и показал то, на что способен. Способности каждого заслуживали уважения.

— Убедительно, — довольным голосом произнёс Луций. — Так ты хотел за него три сотни золотых?

Меро задумчиво почесал переносицу.

— Три больших сотни. Ты сам видишь и понимаешь, благородный Луций, что Шипучка стоит больше. Но раз уж я сам назвал эту цену, то пусть так и будет. Не пристало наёмнику не быть хозяином своего слова.

— Мудро, — ланиста поднялся. — Я покупаю твоего ящера за три сотни ауреусов. Марке подготовит до завтрашнего обеда деньги и необходимые документы. Это тебя устроит?

— Вполне.

Луций подошел к перилам веранды.

— Тхор, этот ящер будет новым гладиатором. Отведи его на двор нечек.

— Да, мой господин! — огр, прижав руку к сердцу, низко поклонился, а потом коротко бросил недавнему сопернику: — Иди за мной.

Сауриал повернулся одиноко стоящему в углу дворика пареньку, напоследок прошипел что-то ободряющее и потопал вслед за зеленокожим проводником в дальние ворота прочь со двора. Вслед за ними двинулся Клюнс и двое стражников. Ещё двое остались присматривать за мальчишками.

— Ну, а что может твой малыш? — поинтересовался Луций, снова опускаясь на стул и провожая взглядом удаляющегося в сопровождении Тхора и стражников Шипучку.

— Здесь представления не обещаю. Волчонок немного умеет драться без оружия и немного — с палкой. Пожалуй, всё.

— Маловато, — разочаровано протянул ланиста. — Хотя, немного — понятие растяжимое.

— Но даже за пределами Толиники известно, что в школе Ксантия из детей воспитывают воинов-гладиаторов.

— Дети детям рознь…

— В Альдабре мне чуть не пришлось платить за него штраф: он там побил в невольничьем бараке каких-то мальчишек, постарше себя. Четверых или пятерых, уж не помню.

— Хорошо, очень хорошо, — одобрительно кивнул моррит. — Ещё что-нибудь?

— Увы, это всё. Но и цена невелика: две с половиной дюжины ауреусов.

— И вправду, не очень много. Что так?

— Я и на ящере неплохо заработал.

Ланиста потянулся за патерой, но обнаружил, что чаша пуста.

— Атрэ, бездельник. Живо вина!

Перепуганный подросток торопливо принялся разливать в патеры господ вино, тут же разбавляя его водой. Луций терпеливо ждал, пока раб наполнит все четыре чаши, лишь после этого отхлебнул, закушал изюмом и продолжил беседу.

— Значит, две с половиной дюжины? Что скажешь, Марке?

— Мальчик маленький, очень маленький, — торопливо забормотал получивший слово казначей. — Ему рано в гладиаторы, совсем рано.

— Подумаешь — маленький. Зато крепкий. Ты ведь заметил, благородный Луций, что…

— Заметил, — прервал наёмника ланиста. — Милостью богов, глазами я пока что не ослабел. Вижу, что парень — далеко не задохлик, даром, что у него все рёбра наружу. И всё равно — маловат. Не потянет. Куда мне его девать?

— А мне куда? Наёмнику слуги не нужны.

— Подари брату.

— С позволения благородного Луция, мне больше чем достаточно забот со своими детьми.

Ну, да, пока Меро проводил время в дальних странах, жена принесла Лорру двойню, и теперь братец вынужден был кормить четыре голодных рта. Не считая пятого рта дражайшей женушки, так же отсутствием аппетита не страдавшей.

— Я ж тебе его не усыновить предлагаю…

— В таком возрасте от раба больше проблем чем пользы, — не уступал Лорр.

— Ну, раз брат не берёт, то продай ещё кому-нибудь.

— Кому он нужен? В бордель разве что? Говорят, на худеньких и большеглазых неплохой спрос.

Луций досадливо сплюнул. Хотя за легионерами и ходила устойчивая репутация людей, способных тешить плоть со всем, что движется, но на самом деле большинство воинов относились к извращенцам с глубочайшим презрением.

— Так в борделе он долго не протянет, — продолжал размышление вслух наёмник. — Прирежет себя, точно говорю.

— Чего так уверен? — подначил брата Лорр.

— Гордый, — пояснил Меро и, отхлебнув из патеры, добавил. — И хорошо, если только себя. А то ещё и посетителя какого прирежет.

— Вот уж кого не жалко, — хмыкнул ланиста.

— Не скажи, благородный Луций. По мальчикам-то в Толе больше старшие граждане ходят. А то и…

Наёмник выразительно поднял взгляд наверх. Моррит только вздохнул: и вправду, влечением к детям в первую очередь были знамениты как раз его соплеменники. Очень немногие, но среди местных жителей таких было ещё меньше. В общем, определенное предубеждение сложилось давно и прочно, и было для Луция крайне обидным.

— Как, говоришь, его зовут?

— Сергей. Но я называю Волчонком — дикий.

— Дикий, значит? — Ланиста призывно махнул рукой. — Эй, Сергей, иди сюда. Живо! — И, понизив голос, добавил. — Сейчас посмотрим, какой он у тебя дикий.

— Смотри, не жалко, — пожал плечами Меро.

Мальчишка выполнил приказ быстро, но без спешки и суеты. Луций ещё раз окинул его с головы до ног внимательным взглядом. Да, для своего возраста парень был крепким и хорошо развитым, но возраст уж больно нежный. Природу не обманешь, кости ещё хрупкие, а мышцы — не развившиеся. И никакая гимнастика тут ничего не исправит. Только время.

— Знаешь, что такое гладиаторская школа?

— Знаю… господин…

На имперском мальчик говорил правильно, только медленно, с трудом подбирая слова.

— Господин ланиста, — наставительно поправил Луций.

Парнишка бросил быстрый взгляд на Меро, тот одобрительно кивнул.

— Ты хочешь заниматься в школе? Или хочешь быть домашним рабом?

— Разве от моего желания что-то зависит… господин ланиста?

— Нет, но я хочу его знать.

— Мне всё равно… господин ланиста, — не задумываясь, ответил мальчишка.

— Всё равно? — Луций ушам своим не поверил. Такого ему ещё ни разу за свою жизнь слышать не доводилось.

— Да… господин ланиста. Мне всё равно.

— Хм…

Луций был сбит с толку.

— А как ты думаешь, можешь ли ты вообще стать гладиатором? Это тяжелый труд.

— Думаю, что смогу… господин ланиста.

Луций уже понял, что небольшие паузы перед обращением вызваны вовсе не плохим знанием языка. Мальчишка явно дерзил, но дерзил умно: нормальный хозяин скорее простит небольшую заминку, чем станет специально из-за неё наказывать раба. Только вот парень, похоже, не догадывался, что, когда раб провинится по серьезному, то хозяин вспомнит ему и эти заминки.

— Видишь этих ребят? — моррит кивнул на мявшихся в углу двора подростков в красных набедренниках. Не дожидаясь ответа, он продолжал: — Это ученики первого года. Им приходится трудно. Тебе будет ещё труднее — ты младше. Не боишься?

Паренёк отрицательно покачал головой.

— Не боюсь… господин ланиста.

— Почему не боишься?

Впервые в глазах мальчишки промелькнуло живое чувство — удивление.

— Не знаю… Просто — не боюсь.

— Смелый, значит?

В ответ мальчишка только плечами передёрнул, мол, понимайте, как хотите.

— А ты можешь справится с кем-нибудь из них? Оружие на твой выбор, или — без оружия.

Серёжка уже давно понял, что и его тоже будут пробовать на умение драться, и, пока Шипучка сражался, а господа вели переговоры, внимательно присматривался к трём мальчишкам в красных набёдренных повязках, которых слуга привёл вместе с зеленокожим воином. Все трое на вид были старше его года на два, сильные и крепкие. Наверняка их тут гоняли от зари и до зари. Из оружия Серёжка кое-как научился владеть палкой, но, даже после уроков Меро и трюков Шипучки, вряд ли мог долго продержаться против юных гладиаторов. Аршу, они, наверное, уступили бы, но Арш сам старше их настолько же, насколько они старше Серёжки.

А вот в борьбе можно было и победить, если сразу взять на приём. Ребята наверняка не воспринимают его, как достойного противника, значит, осторожничать не станут, сразу попрут напролом.

— Лучше без оружия… господин ланиста.

— У тебя что, слова в горле застревают, что ли? — недовольно нахмурился моррит. — Эй, Малуда! А ну-ка, покажи, на что ты способен. Вольная борьба с этим парнем. Я поставлю на тебя квадрант.

— Приму ставку, — быстро отреагировал Меро.

Малудой оказался маленький крепыш — самый низкий из приведённых во двор мальчишек.

— Господин ланиста, как можно бороться с этим комаром? Я же ему все кости переломаю.

Серёжка всем своим видом изобразил обреченную покорность. Ничего против задиристого Малуды он не имел, и на похвальбу ничуть не обиделся. Но и проигрывать противнику не собирался: хватит уж мотаться по разным городам и странам, надо оседать на одном месте, чтобы Балису Валдисовичу и его друзьям было легче его найти и выручить. Раз для этого надо побороть Малуду, значит, надо побороть Малуду. Или, по крайней мере, почётно проиграть, но об этом мальчишка думать не хотел: он твёрдо знал, что тот, кто изначально считает приемлемым поражение — обязательно проиграет. Настраиваться всегда надо на победу и только на победу.

— Можешь ломать кости — я разрешаю, — ухмыльнулся ланиста и подтолкнул Серёжку с веранды на дворик. Подошедший Малуда смерил противника презрительным взглядом.

— Щас я тебя разделаю, цыплёнок.

Серёжка опять ничего не ответил, по опыту уличных стычек зная, что в такой ситуации молчание злит нападающего больше, чем любой ответ.

— Начали! — скомандовал Луций.

Как Серёжка и предполагал, противник тут же бросился на него, пытаясь обхватить руками за корпус. Отработанным движением мальчишка ушёл вправо, левой рукой перехватил за запястье правую руку Малуды, а правой подхватил её за предплечье и дёрнул подростка ещё сильнее вперёд, одновременно выставляя на пути его движения правую ногу. Самая простая, но эффективная в таких случаях передняя подножка.

Не успев понять, что произошло, гладиатор, нелепо взмахнув обутыми в сандалии ногами, грохнулся на пыльную землю дворика и даже проехался по ней немного вперёд. А Серёжка только развернулся к нему лицом и остался стоять на месте, ожидая продолжения.

— Ну, всё, цыплёнок, убью, — воскликнул Малуда, вскакивая на ноги. Ума у него оказалось меньше, чем силы. Он снова бросился в атаку, чтобы обхватить маленького противника, но Серёжка на сей раз не стал уклоняться в сторону. Схватив Малуду за предплечья, мальчишка повалился назад, на спину, увлекая гладиатора за собой. Падая, Серёжка выбросил вперёд правую ногу, упираясь босой стопой в живот Малуды. А, коснувшись спиной земли, он резко разогнул ногу в колене, перекидывая противника дальше, за голову. Подросток тяжело упал спиной на землю, а Серёжка тут же вскочил на ноги, готовый продолжать борьбу.

Малуда тоже вскочил и бросился вперёд, уже без слов, пригнув голову, словно забодать хотел. Серёжка понял, что парень утратил контроль за происходящим и его действиями руководит не разум, а инстинкт. Поэтому мальчишка не стал ничего менять в тактике, а просто повторил бросок с упором стопы в живот. И получилось всё настолько легко, что Серёжка даже удивился: как же так, вроде противник и постарше года на два, и занимается в гладиаторской школе, а простой второразрядник, при том, что и второй-то разряд у Серёжки был, естественно, не взрослый, а юношеский, по самбо, ни разу не выигрывавший ни одного турнира (лучший результат — второе место на первенстве района), валяет его как хочет. Неправильно это.

Но, правильно или не правильно, а Малуда снова грохнулся спиной на землю и на этот раз ушибся капитально, так, что встал не сразу, а, встав, в атаку не кинулся.

— Достаточно, — бросил с веранды Луций. — Пасе, уведи этих нерадивых учеников, позор нашей школы.

Стражник вытолкнул подростков за центральные ворота, туда же, откуда их и привели.

— Ну, что ты, господин, — довольно умело польстил Меро. — Здесь нет позора твоей школе. Не твои рабы плохи, а те, которых ты сегодня купил — хороши. Это хорошая сделка и за неё стоит выпить.

Он потянулся за патерой, которую Атрэ предусмотрительно наполнил вином, пока шёл поединок.

Луций тоже отхлебнул из чаши с довольно кислым выражением лица, на счастливого человека он явно не походил.

— Мал больно. Хорош, но мал. Было бы ему хоть на весну побольше…

— Дык, можно одну весну его как слугу использовать, — предложил Лорр. — Пусть на кухне котлы чистит или продукты с рынка таскает.

— Очень, очень, плохая мысль, — зачастил Марке. — Слуг здесь и без этого мальчишки хватает. Господин Ксантий будет очень, очень недоволен. А учеников у нас недобор. В каждой группе есть свободное место. А то и два.

Луций хмыкнул.

— А самая сильная у первогодков сейчас «синяя»… Ладно, Марке, выплати за этого малыша две с половиной дюжины. Попробуем, как он себя проявит в «синей» группе до ближайших нон, а там видно будет. Нелиссе!

— Да, мой господин, — откликнулся последний оставшийся во дворе стражник.

— Отведи этого…

Пауза затянулась. Ланиста просто забыл незнакомое имя нового раба, а Меро не сообразил, с чем связана заминка. Устав себя утруждать, Луций со свойственной хозяевам бесцеремонностью заменил имя кличкой.

— Отведи этого Шустрёнка к Вену. Скажи, что это его новый воспитанник.

— Слушаюсь, господин, — склонил голову Нелиссе, а затем, взяв Серёжку за плечо, подтолкнул к воротам, через которые раньше ушли Шипучка, зелёный великан и мальчишки в красных набедренных повязках.

За воротами оказался небольшой переулок, шириной каких-то три метра, а то и меньше. С одной стороны его ограничивала внешняя стена дворовой постройки, тянущаяся вперёд намного больше, чем можно было предположить изнутри двора, с другой — та самая высокая стена, привлёкшая внимание мальчишки ещё на подходе к гладиаторской школе.

— Направо! — приказал Нелиссе.

Серёжка послушно свернул направо, но успел заметить, что слева переулок заканчивался воротами, несомненно, ведущими на ту самую улицу, по которой Меро привёл его и Шипучку в школу. Ворота были не только закрыты, но и тщательно заперты на два металлических засова и ещё на здоровенный крючок. С другой стороны, стражи у ворот не стояли. Стражник стоял, точнее — сидел на низеньком табурете в глубине проулка. На коленях у него лежало какое-то оружие — издалека не разобрать.

Запомнив возможный путь к свободе, Серёжка продолжал внимательно осматриваться по сторонам. Было видно, что впереди переулок заканчивается тупиком, а в стенах по обеим сторонам имеются многочисленные двери. В левой, высокой стене кроме дверей попадались ещё и небольшие окна, но очень высоко, метрах в трёх над землёй. Нелиссе остановился у второй двери именно в этой стене.

— Сюда.

В первый раз Серёжке в этом мире встретилась хорошо смазанная дверь, отворившаяся без малейшего скрипа. В комнате со скошенным: у входа высоким, у дальней стены — намного ниже, потолком царил полумрак. Пахло чем-то очень приятным. Вдоль дальних стен стояли стеллажи, заполненные тканями. Женщина в тёмных одеждах, что-то перекладывавшая с полки на полку, повернулась на звук их шагов.

— Чего надобно?

— Одеть новичка, Тантана, — конвоир слегка подтолкнул Серёжку вперёд, в центр комнаты, сам оставаясь у двери.

— Этого что ли? — в голосе женщины послышалось лёгкое презрение.

— Ты видишь тут другого? — усмехнулся Нелиссе.

— С ума сойти. Господин Луций берёт в обучение таких сопляков?

Серёжке едва сдержался, чтобы не сказать в ответ какую-нибудь колкость. Да что они все заладили: "сопляк, малыш, худышка". Во-первых, лично ему эта школа нафиг не сдалась. Его бы воля — только бы его тут и видели. А, во-вторых, не сопляка Полуду или как там его звали, Серёжка только что победил по всем статьям. И всё же дерзить женщине не стоило: наверняка, безнаказанным это не останется, а толку никакого. "Промолчишь — за умного сойдёшь", — говорила про такие случаи мама.

— Твоё-то какое дело, кого берёт в обучение господин Луций? Или поучить его хочешь? — ядовито поинтересовался конвоир.

— Да куда уж мне, — махнула рукой женщина. — Только, пусть уж меня предупредят, когда господин решит брать ползунков, чтобы я для них пелёнок закупить успела. Каким он будет-то?

— Синим.

Тантана перешла к соседнему стеллажу, что-то неразборчиво пробормотала, вытащила какой-то кусок тёмной матери и кинула его Серёжке:

— Держи.

Мальчишка поймал тряпку, недоумённо посмотрел на неё и спросил:

— А что мне с ней делать?

— Снимай своё барахло и надевай это, дурья башка, — ответил Нелиссе.

Серёжка только носом шмыгнул. Можно было упереться и устроить скандал, который, несомненно, окончится каким-нибудь наказанием. В первые дни своего рабства мальчишка, скорее всего, так бы и поступил. Он не игрушка, не кукла, которую хозяева могут переодевать во что угодно по своему желанию. Терпеть такое отношение казалось унизительным.

Но теперь, познав рабство не через чтение книжек, а на собственной шкуре, Серёжка немного изменил взгляды. Сейчас протестовать он был готов только по серьёзному поводу. Одежда же никак на такой повод не тянула. Шорты, конечно, жаль, как никак, последняя память о доме, но всю жизнь в них тоже не проходишь. Рано или поздно придётся их менять, так чего же из этого трагедию делать? Вот только бы ещё знать, как «это» одевают.

Пока тётка рылась в белье, Серёжка быстро переоделся, повязав полученную одежду вокруг талии, наподобие того, как в пионерском лагере ребята иногда повязывали полотенца, когда ходили на пруд купаться. Едва он успел это сделать, как откуда-то из недр стеллажей хозяйка комнаты вытащила пару сандалий и протянула мальчишке.

— Вот, держи. Меньше всё равно нету.