/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy, sf_history / Series: Грани

Грани судьбы

Алексей Шепелёв


Алексей Шепелёв, Макс Отто Люгер, Валерич

ГРАНИ СУДЬБЫ

Я коней напою, я куплет допою, Хоть немного ещё постою На краю…

В.Высоцкий

На том, последнем рубеже, Где мы ещё, а не — уже…

О.Ладыженский

Пролог.

Над Домской площадью гремела музыка: на временной эстраде напротив собора выступала какая-то очередная поп-группа, которых к конце двадцатого века на постсоветском пространстве развелось великое множество.

Официантка поставила на столик высокие бокалы с пивом.

— Мне, пожалуйста, ещё чашку кофе, — попросил Мирон у официантки.

Девушка кивнула и перевела взгляд на Вильфанда. Не дождавшись заказа, удалилась.

— По-русски… — задумчиво произнёс Натан, когда официантка отошла от их столика.

— Что? — переспросил Нижниченко.

— Ты говорил с официанткой по-русски.

— А я латышского совершенно не знаю, — признался Мирон. — Откуда? Второй раз в жизни в Риге и снова на два дня. С удовольствием бы побыл подольше, но всё время не складывается.

— И они поют на русском, — собеседник кивнул на музыкантов.

— Как хотят, так и поют, — пожал плечами Нижниченко. — Кстати, и мы с тобой говорим на русском. Могли бы на английском, только я знаю похуже, чем ты — русский.

— Да, запомненное в детстве остаётся в памяти на всю жизнь, — согласно кивнул головою собеседник.

Старший инспектор Интерпола Натан Вильфанд родился и прожил первые четырнадцать лет своей жизни в Москве. Потом его семья получила разрешение на выезд из СССР на постоянное место жительства в Израиль, но до земли обетованной так и не доехала: кто-то из дальних родственников помог с получением британского гражданства и из Вены Вильфанды перебрались в Манчестер.

— Но мы — это мы, а Рига — столица независимой Латвии…

— Вторым государственным языком которой является русский, — напомнил Мирон. — Если я ничего не путаю, то в девяносто втором Форрин-офис приложил к этому определённые усилия.

Определённые — это было ещё мягко сказано. После ядерного шантажа бухарестских безумцев маятник государственной политики Великобритании и США качнуло настолько сильно, что предсказать такое не могли и отъявленные фантасты. Рига и Таллин получили от НАТО, куда стремились всей душой, форменный ультиматум: в течение двух месяцев предоставить гражданство всем постоянно проживающим на территории государств и провести свободные парламентские выборы. Мудрый Бразаускас, почувствовавший, куда дует ветер, немедленно изыскал причину выступить в Страсбурге и рассказать о том, что в Республике Литва проблем с негражданами нет и с самого начала не было. И вообще она идет верным курсом к построению демократического и цивилизованного государства, только вот всё это требует больших денег, а Северная Федерация, хоть и признаёт вину СССР за коммунистическую оккупацию, компенсации платить не желает. По слухам, ходившим среди офицеров Службы Безопасности ЮЗФ, Литве тут же обломилось кредитов чуть ли не вдвое больше, чем рассчитывал господин Президент. Во всяком случае, спустя неделю после возвращения Бразаускаса из Страсбурга правительство Литвы внесло в Сейм ряд законопроектов, в том числе о придании статуса государственных польскому и русскому языкам. В Сейме инициативы, как и положено, зависли на неопределённый срок, проще говоря, до той поры, пока не станет ясно, можно ли будет извлечь их них дополнительные выгоды.

— Тогда это было необходимо…

Вильфанд выдержал длительную паузу.

— А что, сейчас что-то изменилось?

Разговор Мирону не нравился, но и замять тему было бы тоже неверно. Мало ли при каких обстоятельствах может состояться продолжение? Лучше уж расставить все точки над и здесь и сейчас, в спокойной рабочей обстановке.

— Мне кажется, что полученные права и свободы русские используют для того, чтобы снова установить своё тоталитарное господство на постсоветском пространстве. Диктаторы очень часто приходят к власти демократическим путём.

Прежде чем ответить, Мирон допил пиво. Действительно, эта "Золотая корона" была хороша. Получше, чем то, которое производилось в Юго-Западной Федерации. Или просто своё пиво настолько приелось, что он перестал замечать его высокое качество? Между прочим, очень может быть.

— Теоретически, Натан, ты конечно прав. Диктаторов, пришедших к власти демократическим путём, история знает навалом. Ну, а практически — полная ерунда. Государственный строй с девяносто четвёртого в стране не изменился. Тот же сейм, тот же Президент. Кстати, родословную господина Зирниса я хоть и не изучал, но вроде бы никто не спорит, что он — коренной латыш.

— А в Риге при этом говорят на русском, — упрямо повторил Вильфанд.

— Когда я был в Лондоне, то слышал там тоже не только английскую речь.

— Хочешь сказать, что можешь зайти в любое кафе, заговорить на французском — и тебя сразу поймут?

— А что, почти половина населения Великобритании — этнические французы? — наивно поинтересовался Мирон.

Натан раздраженно допил пиво.

— Что ты хочешь мне доказать?

— Только одно: нет никаких признаков того, что в сегодняшней Латвии кто-то кого-то угнетает. И не надо искать проблем, которых не существует. Нам бы с реальными справиться. Если уж в "Геральд Трибьюн" открыто заявляют, что в любой момент времени в «Ситибанке» отмывается не меньше пятидесяти миллионов долларов грязных денег из Восточной Европы.

Вильфанд улыбнулся.

— Вообще-то ты цитируешь мой обзор.

— Разумеется. Люблю ссылаться на работу грамотных профессионалов. Подборка хороша, анализ ещё лучше.

— А ты не в курсе, что господин Бриан Вест до того, как стал вице-президентом «Ститбанка» занимал высокую должность в Министерстве Внутренних Дел?

— В курсе. Поэтому и не сомневаюсь, что он знает, что говорит. Разве наши данные принципиально отличаются от его цифр? Вот этим нам надо и заниматься, а не придумывать несуществующие проблемы.

Снова подошла официантка, забрала у Мирона пустой бокал и поставила чашку кофе. Нижниченко с наслаждением отхлебнул горячую ароматную жидкость. Это кафе он запомнил ещё с прошлогоднего визита в Ригу — именно за подаваемый здесь отменный кофе.

— Боюсь, что ты меня неверно понял, — осторожно заговорил Натан. — Я вовсе не хочу сказать, что сегодня Латвия — недемократическая страна. Но мы с тобой родились и выросли в СССР, помним времена тоталитаризма. Ты не опасаешься, что они могут вернуться?

— В том виде, как это было — не опасаюсь, — уверенно заявил Нижниченко. — Меняется мир, меняются люди. От диктатуры не застрахована ни одна страна мира, но ни один диктатор не является точной копией предыдущего.

Натан закурил и с улыбкой откинулся на спинку стула.

— Ну, это аксиома. Я имел ввиду несколько другое. Если к власти в нынешней Северной Федерации придут националисты…

— Мне уже смеяться или дослушать до конца? — Мирон снова придал лицу максимально наивное выражение.

— Смеяться?!

— Конечно. Предположение о русских националистах у власти в Северной Федерации сегодня звучит, по-моему, ещё более нелепо, чем о гринписовцах в руководстве скотобойней. Те хоть действительно пытаются до такой власти дорваться, чтобы скотобойню закрыть. А эти от любого ответственного решения шарахаются, как чёрт от ладана.

— Ты сам сказал — "сегодня".

— А ты умеешь предсказывать будущее?

Натан молчал. Мирон ещё раз отхлебнул кофе. Отличный кофе, отличный вечер… Эх, почему приходится портить настроение этим бессмысленным спором?

— Мы с тобой, Мирон, аналитики. Предсказание будущего — наша профессия.

— Наша профессия — построение прогнозов, а не предсказания. Прогнозов, опирающихся на факты и тенденции. А факты таковы, что на сегодня ни в Северной Федерации, ни в Латвии радикальные националисты не имеют никакой власти, не имеют сколько-нибудь массовой поддержки в обществе и не имеют перспектив получить то или другое. Особенно здесь, в Латвии. Мне кажется, что девяносто четвёртый тут всё расставил по местам.

Да, в девяносто четвёртом в Латвии было нескучно.

Националистические правительства Латвии и Эстонии поначалу восприняли требования о предоставлении гражданства всем постоянно проживающим в стране за пустую риторику. Дескать, постыдят и забудут, не в первый раз. Но оказалось, что всё всерьёз. Когда за два дня до истечения указанного срока в Рижском замке стало известно, что на базы в Дании перебрасываются парашютисты-миротворцы, с Президентом Киршонсом случилась форменная истерика. На следующий день Сейм Латвии за двадцать минут принял все требуемые законы, после чего до вечера сочинял послание ко всем демократическим силам Европы и Америки. Демократические силы выслушали латышское послание и через пять минут прочно о нём позабыли: после бухарестского шока им было совсем не до Латвии. Аналогичная судьба постигла и послание эстонского Сейма.

Латышские националисты в Латвии, русские — в Северной Федерации и резиденты спецслужб в Риге видели один и тот же сценарий дальнейшего развития событий: при новом раскладе сил у русских в Латвии появлялась возможность провести референдум о присоединении республики к Северной Федерации и неплохие шансы на нём победить. Первым шагом на пути реализации сценария оказался съезд "Движения русскоязычных граждан Латвии" хоть и сколоченного на скорую руку, но успевшего вобрать в себя не только подавляющее большинство бывших «негров», но и тех, кто всеми правдами и неправдами (больше — именно неправдами) сумел при власти националистов получить гражданство, а теперь горел желанием отомстить за своё унижение.

Съезд проходил во Дворце за закрытыми дверями. Конечно, матерые акулы пера, не говоря уж о профессиональных разведчиках, могли бы следить за развитием событий на нём в режиме реального времени, но для Европы события в Латвии были чем-то вроде бури в песочнице, а местные журналисты великой предприимчивостью по части добычи жареных фактов не отличались. В общем, представители второй древнейший терпеливо мялись в фойе в ожидании плановой «сенсации», а дождались сенсации самой настоящей. Вышедший к прессе свежизбранный лидер Олег Кисличкин, ещё вчера практически никому неизвестный предприниматель из Даугавпилса, зачитал резолюцию съезда, в которой, среди прочего, категорически заявлялось: "Вопрос об объединении с Северной Федерацией не стоит". Больше того, съезд предложил умеренным латышским партиям идти на выборы в составе единой коалиции "За независимую демократическую Латвию".

Это только в анекдотах латыши соображают медленно. В жизни прежняя политическая верхушка быстро поняла, что ей предлагается размен: доля в бизнесе в обмен на политические права для русскоязычных неграждан. "Надо делиться", — ёмко сформулировал другой лидер ДРГЛ, банкир Михаил Блюм. Кое-какая агентура у Юго-Западной Федерации в Латвии, разумеется, имелось, но подробностей о том, как делились, Мирон не знал. Да и зачем? Чему-чему, а безопасности его страны Латвия явно не угрожала. Зато, как уроженцу Советского Союза было чисто по-человечески приятно прочитать в газетах о том, что торговля увенчалась успехом: коалиция была создана, на выборах её представители получили почти советские восемьдесят два процента голосов, после чего Президент Зирнис и спикер Кисличкин отправились в Страсбург: за одобрением и деньгами.

На фоне соседней Эстонии, где радикалов как с той, так и с другой стороны просто так отодвинуть в сторону не удалось, свежеиспечённые латвийские лидеры произвели самое благоприятное впечатление. Их похвалили, пообещали в самом ближайшем будущем интегрировать в ЕЭС и НАТО, щедро наделили кредитами. Вильнюс даже позволил себе немного поревновать: мол, мы-то с самого начала шли правильным курсом, а в Риге делают только первые шаги по их пути. На что из Старого Города в пространство заметили, что соседей, конечно, очень уважают, но, будучи независимым государством, дорогу себе выбирают сами и в общеевропейском доме собираются занять своё, а не чьё-то ещё место.

Время показало, что это были не пустые слова. Кредиты не осели по фирмам приближенных к верхушке лиц, а пошли в дело. Новое правительство смело перестраивало экономику страны, стараясь выжать максимум из советского наследства и параллельно выискивая новые источники дохода, прежде всего — международный туризм. Под непрестанные речи о верности курсу на демократизацию и интеграцию в Европу пошла бойкая торговля на все четыре стороны. Предпринимателей из Северной Федерации встречали не менее охотно, чем их коллег из Западной Европы — лишь бы были деньги. Серьёзное партнёрство у Латвии образовалось и с Юго-Западной Федерацией, благо и тут и там в правительстве заправляли люди со схожими взглядами на жизнь.

Как результат, к лету текущего тысяча девятьсот девяносто восьмого года Латвия располагала довольно приличным уровнем жизни, стабильной экономикой и отсутствием социальной напряженности. Денег в бюджете хватило не только на капитальную реставрацию Домского собора, но даже на прокладку первой очереди метрополитена, спроектированной ещё в советские времена. А в городских дворах отношение между детворой вернулось к старому доброму принципу шестидесятых-семидесятых: "Кого больше, на том языке все и говорим".

Конечно, были и недовольные. Недостатка во мрачных пророчествах, что вся идиллия закончится в тот самый день, когда прекратятся евродотации, не наблюдалось. Зато наблюдалось ежегодное обмеление потока этих самых дотаций, что было вполне логично: кормить пусть даже и демократическую Латвию всю оставшуюся жизнь Евросоюз не обещал. Но пока что никаких тревожных симптомов на взгляд простого туриста Мирон не наблюдал.

— И всё-таки, мы не можем быть уверены в будущем Латвии, — не сдавался Вильфанд.

— Человек не может быть уверен в будущем в принципе, — пожал плечами Мирон, вспоминая "Мастера и Маргариту". Интересно, читал ли Натан Булгакова? — Он может лишь пытаться сделать его лучше.

— Разве я говорю не об этом?

— Мне кажется, что не совсем. Ты хочешь устроить чужое будущее. Зачем? Неужели ты считаешь, что знаешь лучше жителей Латвии, что именно им надо? Мне кажется, каждая страна должна выбирать сама свою судьбу. Или может быть, ты хочешь переехать в Ригу и принять латвийское гражданство?

Впервые за разговор Вильфанд улыбнулся.

— Не хочу, хотя и мог бы: предки моей жены как раз из рижских евреев.

Он потушил сигарету и поднял голову, разыскивая взглядом официантку. Та, уловив внимание клиента, поспешила подойти к столику.

— Мне тоже кофе. И счёт, пожалуйста.

— Сейчас.

Выдержав паузу, Натан примирительно произнёс.

— Мне кажется, ты неверно воспринимаешь мои слова. Я уважаю суверенитет и законы Латвии. Но я помню советский тоталитаризм. Мне бы не хотелось, чтобы он вернулся вновь.

— Мне бы тоже не хотелось, — кивнул Нижниченко. — Но я не вижу связи между советским тоталитаризмом и русским государственным языком в Латвии. Если уж на то пошло, то у нас в Федерации русский тоже государственный язык. А Крым — так и вовсе почти целиком говорит на русском. Я теперь что, враг демократии и агент русского национализма?

Натан не выдержал и рассмеялся.

— Ну тебя, Мирон. Ты любой серьёзный разговор к шутке сведёшь.

— Лучше средство в борьбе со страхом — высмеять его. А если серьёзно, то могу только повторить: насильно загнать людей в счастье не удавалось никогда и никому. Каждая страна, каждый народ свою судьбу должны делать сами. Это их право и их обязанность. Можно пытаться помочь, но нельзя принимать за них решение. Потому что, как только давление ослабнет — народ перерешает всё по-своему. А если давить, давить и давить… Разве можно будет назвать этих людей свободными?

— Резюме: каждый остался при своём, — подвёл итог Вильфанд.

— Включая правительство Латвии, — дополнил Мирон.

Словно подчёркивая серьёзность спора из динамиков вырвалось:

И оба сошли где-то под Таганрогом
Среди бескрайних полей.
И каждый пошел своею дорогой,
А поезд пошел своей…

Глава 1

Тола. 10-й день до ладильских нон

— Пожалуй, вот это, — Балис ткнул пальцем в тёмно-синее шерстяное подобие пончо.

— О, почтенный фар мудр и предусмотрителен, покупая плащ летом, — в любезности портного, разумеется, присутствовала и фальшь, но не так, чтобы много.

Гаяускас усмехнулся в бороду.

— Надеюсь, моя мудрость сбережет мне немного денег, не так ли, почтенный?

— Разве этот гармеш не стоит золотого ауреуса?

— Возможно, зимой он стоит даже больше. Но сейчас, как ты справедливо заметил, почтенный, лето. До солнцеворота почти две дюжины дней. Думаю, по этому поводу можно немного скинуть цену. Что скажешь насчёт трёх квадрантов?

Продавец отрицательно покачал головой.

— Не пойдёт. Это ж чистая шерсть. Пощупай, какая толстая. Ему сноса не будет десяток лет… я хотел сказать — дюжину вёсен.

— Так таки и дюжину? — подзадорил хозяина лавки отставной капитан.

— Точно говорю. Материал отменный и сделано на совесть. Кого хошь спроси: всякий тебе скажет: Нувенс шьёт только лучшую одежду.

— Да я ж не сомневаюсь, почтенный, — успокоил портного Балис.

— А коли так, то сам должен понимать, что хорошая вещь дёшево стоить не может. На рынке плащ можно и за пару маретов купить. Но что это будет за плащ? Нищему срам прикрывать. А почтенному воину пристала добрая одежда, иначе кто ж наймет служить человека, не способного заработать себе на достойный вид?

Вопреки первоначальным планам, Гаяускас всё же настоял, чтобы, отправляясь к ланисте, Йеми на всякий случай взял его с собой, а известить Мирона отправил Олуса. Кагманец согласился, но в паре кварталов от школы всё же оставил Балиса ожидать результатов переговоров. Потому и приходилось коротать время приятной беседой с тружеником иглы и нитки.

— Это точно. Встречают всегда по одежде.

— Вот-вот, — обрадовано согласился Нувенс. — Вижу, почтенный фар, ты действительно очень мудрый человек.

— В таком случае, ты должен понимать, что если я уйду отсюда довольный своей покупкой, то не премину заглянуть в твою лавку снова. Когда мне понадобиться купить что-нибудь из одежды.

Портной вскинул голову, с интересом глядя на клиента.

— Почтенный фар хотел бы купить что-то помимо плаща? Камизу? Шоссы? Кафтан? Ради такого клиента могу даже пошить хакветон.

— Точно можешь? — о том, что такое хакветон, Балис не имел ни малейшего представления, просто интересно было прощупать хозяина лавки, как говорится, на вшивость.

— Не сомневайся, почтенный. У меня прошлой осенью капитан городской стражи, фар Дидденс, полный комплект заказал. И хакветон, и лентер, и вапенрок. Всё ему в лучшем виде представил.

— Ну, вапенрок мне без надобности, — снова наугад сказал Гаяускас и снова удачно.

— Понятно дело, почтенный фар. Ты ж, извини меня, не благородного происхождения и, вроде бы, не Инквизиции служишь.

— Не Инквизиции.

— Вот, — было видно, что такой ответ портного обрадовал. — Стало быть, вапернок тебе и вправду ни к чему. А вот хакветон или, скажем, даже лентер…

Через открытое окно в конце улицы Балис увидел Йеми. Необходимость убивать время кончилась, пора было закруглять разговор.

— Я подумаю над твоим предложением, почтенный Нувенс. А пока всё же давай решим с плащом. Десять маретов?

Ремесленник вздохнул.

— Малые одиннадцать. Исключительно из уважения к твоей мудрости, и в надежде на новую встречу.

— Идёт…

Из поясного кошеля Балис высыпал на ладонь серебряные монетки, отсчитал одиннадцать и высыпал их в протянутую ладонь портного.

— Поздравляю с покупкой, почтенный!

Судя по ширине улыбки, в накладе продавец не остался. Перекинув покупку через руку, Гаяускас вышел из лавки.

Йеми стоял рядом у дверей. Один. Балис устало вздохнул. Предчувствие, не предчувствие, но вот не верил он, что вытащить Сережку из гладиаторской школы будет так уж просто.

— Не вышло?

— Ланиста велел прийти завтра.

— Почему завтра?

Кагманец очень натурально пожал плечами.

— Почём я знаю? Я же не псионик, чтобы чужие мысли читать.

— Понятно… — медленно произнёс отставной капитан.

— Пошли. Чего тут стоять.

— Идём.

Они медленно двинулись по узкой улочке.

— А что ты всё-таки об этом думаешь? — не утерпел Гаяускас.

Йеми испытующе поглядел на собеседника.

— Думаю, что самое правильное — подождать завтрашнего дня. Что бы ланиста не придумал, завтра он по всякому вынужден будет открыть свои замыслы.

— Надеюсь…

— Можешь быть уверен. У него нет никакого резона темнить.

— И всё-таки он темнит…

Йеми замедлил шаг:

— Балис, я вижу, что тебе очень дорог этот мальчик. Но не нужно раньше времени паниковать.

— А кто здесь паникует?

— Ну… — кагманец на мгновение задумался, подбирая слова. — Я, может, неудачно выразил свою мысль. Я хотел сказать, что сейчас, наконец-то, преимущество на нашей стороне. Мы знаем, где Сережа, мы знаем, что никуда он оттуда не денется. Его освобождение — вопрос лишь времени. Мне бы хотелось, чтобы ты был спокоен и терпелив, Балис. Завтра я приведу тебе твоего…

Йеми снова замолчал, подыскивая нужное слово.

— Спутника, — невозмутимо подсказал Балис.

— Честно сказать, я думал, что он твой родственник, — признался кагманец.

— Мирон же тебе сказал, что нет.

— Мирон мог не знать, не понять или перепутать…

— Это Мирон-то?

— Со всяким бывает. И, в конце концов, имею я право ему просто по-человечески не поверить?

Балис неожиданно усмехнулся.

— Наверное, не имеешь. У тебя, кажется, всё всегда продумано заранее.

— Благодарю за высокую оценку моих скромных способностей, — принимая шутливый тон, склонил голову Йеми, — но до такого совершенства мне далеко. Просто, каждый меряет по своей мерке. Мне трудно себе представить, чтобы человек мог так переживать за судьбу совершенно постороннего для него мальчишки.

— Постороннего, наверное, нет. Но разве Сережа мне посторонний?

— А разве нет? Он тебе не родственник, не слуга, не сын твоих друзей, не ученик, не сосед, в конце концов. Мирон сказал, что он тебе никто.

Балис машинально развёл руками. Получилось не очень хорошо: мешал перекинутый через левое предплечье свежекупленный плащ.

— Всё верно. Не ученик, не слуга, не родственник, не сосед. И не посторонний. Так бывает?

— Бывает. У нас это называется словом "друг".

— Э-э-э…

Спокойное замечание Йеми сильно удивило Гаяускаса. Как-то непривычно для взрослого человека употреблять слово «друг» по отношению к ребёнку. Проще что-нибудь более нейтральное: «воспитанник», например. Или «подопечный». Только… Балис вдруг почувствовал, что произнести простую фразу из четырёх слов: "Он мне не друг", у него не повернётся язык. Хотя бы потому, что они вместе с Серёжкой перешли красную пустыню. Как там у Высоцкого?

Если ж он не скулил, не ныл.
Пусть он хмур был и зол, но шел.

А Серёжка и не скулил даже. Слава богу, со скал никто не падал, до "стонал, но держал" дело не дошло.

— Ладно, это не так важно, — заявил кагманец, глядя на замешательство спутника. — В любом случае, я понимаю твоё желание освободить его как можно скорее. Поверь, завтра я его приведу в харчевню, где остановился Мирон, живого и здорового.

— Должен сказать, что ты это говорил мне вчера, — не преминул заметить Гаяускас.

— Я не замечал за тобой такой нетерпеливости.

— Я терпелив. Но при этом скептичен.

— Ты думаешь, мы делаем что-то не так? — остановился Йеми. Остановился и отставной капитан.

— Я не знаю, — честно ответил Балис. — Всё логично, всё вроде правильно, но… Знаешь, мы ведь уже не раз на этом обжигались: всё верно, а ничего не получается. Вот я продумываю, что делать, если всё пойдёт не так как надо.

— Договорились, — серьёзно сказал кагманец. — Если завтра у меня вдруг что-то сорвётся, то командовать будешь ты.

— Сначала Мирон, — улыбнулся Гаяускас. — А я уж в самом конце… Если понадобится разнести всю эту богадельню по камушкам…

— Договорились, — снова согласился Йеми. — Ладно, мне пора на встречу с Мироном. А ты собрался смотреть город?

— Пошатаюсь немного. К вечеру вернусь в любом случае. Как найти нашу харчевню я разобрался.

— Удачи. И смотри внимательнее, чтобы кошелёк с пояса не срезали…

Таинственные друзья изониста на встречу не пришли. Теокл принял Йеми и Мирона в своих апартаментах в гордом одиночестве.

— Там комната моей супруги, — кивнул он на дверь, ведущую в смежную комнату, — но она ушла смотреть ткани. Мы бываем в городах не так уж и часто, поэтому время очень дорого.

— Понимаю, — кивнул кагманец. — Что ж, позволь представить тебе моего друга Мирона. У нас с ним к тебе общее дело.

— Рад познакомиться. Прошу, присаживайтесь.

Трое мужчин расселись вокруг стола на тяжелых табуретах. Ещё один остался незанятым.

"Если что, то таким с одного удара можно мозги вышибить", — прикинул Нижниченко. — "Или окно выбить с рамой вместе".

Окно выводило на довольно людную улицу. Если выпрыгнуть — то отличные шансы затеряться в толпе. Но улицу можно оцепить… Тогда должен выручить ПМ, предусмотрительно захваченный на встречу.

— Итак, что же вы от меня хотите? — первым спросил Теокл.

— Поподробнее узнать, какого оборотня понадобилось твоим таинственным друзьям. И, если можно, то и зачем он им, — без лишних слов перешел к делу Йеми.

— Кто может искать оборотня? — принялся рассуждать вслух Теокл. — Либо власти, либо Инквизиция. Где твои хозяева, почтенный Лечек? В магистратуре, в базилике или в Вальдском замке?

— А если у меня нет хозяев?

— Позволь тогда узнать, для кого ты ищешь оборотня?

— Для себя.

— Вот как… — хозяин комнаты выглядел озадаченным. — Тогда позволь напомнить тебе, почтенный, что общение с оборотнем по законам Империи является серьёзным преступлением. Подозреваемые в нём подлежат суду Инквизиции, а из такого суда редко кто выходит живым. А большинство из тех, кто выходят — завидуют мёртвым.

— Я это знаю, — согласно кивнул Йеми. — Но, если верить почтенному Тесле, а у меня нет никаких причин ему не верить, то мы с тобой и так подлежим суду Инквизиции. И вина наша столь тяжела, что общение с оборотнем нашей доли не ухудшит. Так что, единственный человек, который чем-то рискует среди нас — это мой друг Мирон.

— Я готов рискнуть, — откликнулся Нижниченко. — Для того, чтобы помочь человеку совершенно не обязательно быть изонистом. Это может сделать каждый.

— Нам нужна твоя помощь, Теокл, — подхватил кагманец. — Мы очень надеемся. Но, если ты не веришь нам и опасаешься за свою судьбу…

— Дело не только во мне, — прервал собеседник. — Я уже сказал вчера, что оборотень интересовал не меня, а моих друзей.

Теокл выдержал многозначительную паузу.

— Я не спрашиваю, кто твои друзья и что им нужно, — заверил Йеми. — Я лишь хотел бы узнать, что им известно об оборотне.

— Вчера ты сказал, что мог бы объединить с ними усилия…

— Если они мне доверяют, то это вполне возможно.

— А ты? Вы с другом им доверяете?

— Да, я доверяю, — твёрдо ответил Йеми. — Я верю Тесле. Раз я верю Тесле, то я не могу не верить тебе. Раз ты веришь этим людям, называешь их своими друзьями, то и я им верю.

— Я сказал именно «друзья», я не произносил слово "люди", — уточнил Теокл.

— Мы с тобой одной веры, Теокл, а значит, для нас важно первое, а не второе.

Теокл с противным скрипом подвинул свой табурет.

— Иссон учит, что лучше по ошибке увидеть во враге друга, чем в друге — врага. Надеюсь, что я не ошибаюсь и вижу друга в друге, а не во враге.

— Возможно, очень скоро ты сможешь убедиться на деле в том, что я тебе не враг.

— Прямо сейчас, — прозвучал мелодичный голос.

Из смежной комнаты к столу шагнула закутанная в серый плащ невысокая женщина. Мирон на мгновение застыл на месте, не в силах оторвать глаз от её лица, каждая чёрточка которого казалась исполненной какой-то необыкновенной, нечеловеческой красоты. Впрочем, Нижниченко почти сразу понял, что человеком женщина не была: не могло быть у человека такой алебастрово-белой, нежной кожи, таких удивительно мягких, словно струящихся, волос цвета лунной дорожки на поверхности озера, таких бездонных, наполненных яркой синевой глаз и удивительно гармонирующих с этой красотой крупных ушей с длинными заострёнными кончиками. Наверное, женщина была дальней родственницей Наромарта, но очень уж дальней. Несмотря на всю свою худобу, целитель не производил впечатления хрупкости и изящности, была в нём какая-то неуловимая, но ясно видимая крепость, тяжеловесность. Рядом с этой с незнакомкой чёрный эльф производил бы то же впечатление, что и вырезанная грубым инструментом из базальтовой глыбы статуя на фоне своей копии, исполненной тончайшим резцом и рукой великого мастера вроде Леонардо да Винчи.

— Госпожа… — произнёс пришедший в себя Йеми.

— Льют Лунная Тень к вашим услугам, — склонила голову женщина. Мягкий и певучий голос словно оборачивал Мирона чарующим коконом, не давая сосредоточится и заставляя забыть о том, кто он такой и зачем пришел в это место.

— Город людей — плохое место для жителя леса. Госпожа очень рискует, — более привычный к такого рода сюрпризов кагманец сумел взять себя в руки. Хотя, конечно, потрясение было очень сильным. Живой эльф. В городе. Да дома в это просто не поверят. Сколько времени прошло с тех пор, когда Паук Господаря в последний раз встречал живого эльфа никто толком и не помнит. В Кагмане считалось, что эльфов инквизиторы и имперские солдаты истребили под корень. Ну, а если кто случайно уцелел, то такие просто обязаны были прятаться где-нибудь в лесных чащах, как можно дальше от обжитых людьми земель.

— У меня есть хорошая защита, — эльфийка, как ни в чём не бывало, опустилась на свободный табурет и оперлась правой рукой о столешницу. Поверх перчатки из тонкой кожи на указательный палец был одет массивный железный перстень с печаткой.

— Истребительница? — изумился Йеми.

— Приемная Дочь Императора Инриэль, — уточнила незнакомка.

Таким ошарашенным Мирон видел Йеми только однажды: когда Женя принёс весть о похищении ребят. Значит, сейчас они столкнулись с чем-то совершенно невообразимо редким, если уж умеющий держать себя в руках кагманец настолько удивлён, понял Нижниченко и постарался прийти на помощь товарищу.

— Прошу меня простить, но, честно говоря, я не понимаю, что тут происходит. Может, кто-нибудь не сочтёт за труд объяснить мне происходящее?

Судя по облегчённому выдоху Йеми, помощь пришлась кстати. Судя по тому, что напряжение кагманца не покинуло, положение продолжало оставаться очень серьёзным. Просчитать ситуацию Нижниченко не мог никаким образом. Под плащами Теокла и незнакомки мог оказаться целый арсенал каких-нибудь хитроумных средневековых штучек, о которых земное человечество к концу двадцатого века благополучно и прочно позабыло. А ведь в этом мире есть ещё магия, телепатия и ещё куча всего необычного. Честно говоря, генерал опасался, что в случае нападения выхватить пистолет он просто не успеет. Но ещё большей глупостью было бы начать пальбу прямо сейчас. Нет уж, пока Йеми однозначно не даст понять, что перед ними — враги, нельзя проявлять ни малейшей агрессивности.

— Это очень старая легенда, Мирон. Давным-давно, во времена, наверное, деда моего деда, Мора вела войну с лесными эльфами. Война была страшной и жестокой — на уничтожение. Священники и инквизиторы объявили, что эльфы неугодны богам, и потому на Вейтаре не должно остаться ни одного остроухого.

Среброволосая красавица кивнула, подтверждая правоту рассказчика.

— Лесной народ отчаянно сражался, но, в конце концов, потерпел полное поражение, — продолжал Йеми. — Говорят, что они были уничтожен под корень, и сейчас на всей территории Моры не встретишь ни единого эльфа. Как видишь, легенды несколько преувеличивают реальность.

— Судя по тому, как ты удивлён появлением госпожи Льют — не слишком сильно преувеличивают, — попытался подыграть Нижниченко.

— Не слишком, — согласился кагманец.

— Почти не преувеличивают, — подтвердила эльфийка. — На землях, находящихся под властью Императора, проще встретить демона, чем эльфа. Но, продолжай, назвавшийся Лечком. Честно говоря, я давно уже не слышала легенд об эльфах от незнакомого человека.

— Сказок и легенд об эльфах среди людей ходит великое множество, но не все они приятны для слуха. Люди говорят, что были среди эльфов те, кто купили свою жизнь ценой жизней многих своих собратьев. Император Октавий позволил предателям жить, объявив их своими приёмными детьми.

— Не Октавий, — поправила женщина. — Это был его сын, Констанций.

— Тебе виднее госпожа. Я лишь повторяю то, что говорят среди людей, — покорно согласился Йеми. — Император сохранил им жизни, и инквизиторы не осмелились перечить ему. Но взамен эти эльфы стали вечными слугами Инквизиции. Они обязаны были странствовать по всей Империи и везде сражаться с нечками, как укажут им инквизиторы. Естественно, это не способствуют долгой жизни. К тому же для любого не человека нет более ненавистного врага, чем эти предатели. Я слышал, что последний из Истребителей уже давно отправлен в чертоги Аэлиса.

— Люди заблуждаются, почтенный Лечек, — ровным голосом заметила Льют. — Кое-кто из приемных детей Императора ещё не покинул этого света. Но я не удивляюсь тому, что ты ничего о них не слышал: Мора велика, а Истребителей и вправду совсем мало. К тому же, они предпочитают держаться подальше от Угольного леса и, видят боги, у них есть на это серьёзные причины.

— Я слышал, Угольный лес когда-то был эльфийским лесом.

— Ты хорошо знаешь древнюю историю, почтенный Лечек. Для человека — очень хорошо. Люди очень быстро забывают о прошлом.

— Люди бывают разные. Как разными бывают и эльфы.

— Тоже верно, — согласно кивнула женщина. — Итак, ты хотел задать вопросы друзьям Теокла. Я слушаю тебя.

Йеми бросил взгляд на спокойно сидящего хозяина комнаты, потом на Мирона, тяжело вздохнул и произнёс:

— Какого оборотня вы ищите? И почему?

— На второй вопрос ответить очень просто: задание найти оборотня я получила от Верховного Инквизитора Толы отца Сучапарека.

"Наградили родители имечком", — подумалось Мирону. Хотя, чтобы оценить мрачный юмор в полной мере, инквизитору надо было переселиться на Землю, желательно — в Крым. На местном же языке его имя звучало вполне нейтрально, во всяком случае, на морритском, который был доступен Нижниченко.

А вообще, в прежней жизни Мирон Павлинович встречал шутки и похлещи. Взять хотя бы строительство того моста, о котором он как-то рассказывал Балису. Кроме всяких шуток, работал там прораб по фамилии Пидоренко. И ничего, дельный был специалист.

Правда, сейчас было не время для веселых воспоминаний.

— Что же касается второго вопроса, то на него ответить намного сложнее, — продолжала Льют. — Говоря откровенно, об этом оборотне неизвестно ничего, кроме того, что он здесь, в городе.

— Откуда это так точно известно?

— Отцы-инквизиторы не склонны делиться секретами… Даже с Приёмной Дочерью самого Императора.

— Получается, ты ищешь то, не знаю что? — вмешался Мирон.

— Можно и так сказать.

— И, как успехи?

— Никак. Абсолютно никаких следов. Ни в городе, ни в ближайших окрестностях. По правде говоря, мы не знаем, что и делать.

— Мы? — переспросил Йеми.

— Мы, — подтвердила эльфийка. — Я и мои воины. Поверь, они опытные воины, но на сей раз мы в тупике. Вот я и попросила наставника Теокла порасспросить среди своих друзей, не слыхал ли кто про оборотня. Вы — первые, кто что-то слышали.

— Мы ничего не слышали, — ответил Йеми. — Я и мои друзья разыскивают оборотня. Маленькую девочку, похищенную отрядом наёмников. Старшим у них был толиец, поэтому вполне вероятно, что девочка сейчас где-то в окрестностях города.

— А не можешь ли сказать, почтенный Лечек, — наконец-то заговорил и Теокл, — где и когда была похищена девочка-оборотень?

— Могу. Во второй день до атиульских нон, в Кагмане.

Повисла короткая пауза, Теокл и эльфийка прикидывали время и расстояние.

— Да, пожалуй, — нарушил молчание хозяин комнаты. — Примерно столько времени как раз и требуется на путь от Кагмана до Толы. То есть, несколько меньше, но…

— Если это тот оборотень, которого ищу я, тогда задержка в пути объяснима. Её везли не самой короткой дорогой.

— Почему? — полюбопытствовала эльфийка.

— Это важно? — напрягся Йеми. Мирон понял, что, кагманец, хоть и доверяет новым знакомым, всё же не расположен рассказывать им всю историю. На взгляд Нижниченко это было абсолютно правильно: очень редко бывают ситуации, когда имеет смысл отдавать информации больше необходимого минимума.

— Нет, просто спросила, — пожала плечами женщина. — Хотя, возможно ответ на этот вопрос и поможет найти похитителей. Согласись, они поступили странно.

— Ничуть не странно. За похитителями шла погоня, они свернули в горы, чтобы запутать следы.

— Тогда согласна, они поступили вполне разумно. Это объясняет задержку, но, для того, чтобы быть уверенным, что речь идёт об одном и том же оборотне, этого мало. Если бы ты знал что-нибудь ещё о похитителях, то у нас появилась бы возможность проверить твои предположения.

— Какая именно? — тут же заинтересовано переспросил Йеми.

— Коль скоро похитителей возглавлял толиец, то его наверняка должны знать в местном братстве наёмников. Один из моих воинов довольно долго жил в Толе, он мог бы потолковать с братскими эшвардами. Возможно, ему позволят взглянуть в бумаги.

Кагманец потёр рукой лоб. Эльфийка мыслила в правильном направлении, но слишком наивно. Разумеется, Джеральд и его покровители — не такие дураки, чтобы оставлять в бумагах какие-нибудь следы. Но заглянуть в харчевню "Тяжелый топор", где традиционно собирались в поисках работы авантюристы всех мастей, и расспросить о Джеральде, конечно, следовало. Собственно говоря, Йеми как раз намеревался отправиться туда этим вечером. Передоверить разговор кому-то другому? Зачем?

— Потолковать с эшвардами, наверное, действительно полезно, госпожа, только пока что толковать особо не о чем. Думаю, что об оборотне в бумагах ничего нет: почтенный Теокл правильно говорил о государственном преступлении.

— Да, наверное. Но, возможно, найдётся что-то о Кагмане. Мне кажется, в нашем положении нельзя пренебрегать ни одной мелочью.

— В нашем? — слегка наиграно удивился Йеми.

— Кажется, ты говорил о том, что мы можем объединить свои усилия? Я нахожу это предложение разумным. Или, ты хочешь взять свои слова назад?

— Мирон?

Визитёры переглянулись.

— Тебе виднее, я не против, — кивнул Нижниченко.

— Слов назад мы не берём, — решил Йеми. — Если твой человек сможет добиться от эшвардов возможности заглянуть в бумаги и найдёт в них что-то о походе в Кагман, или даже просто на Лакарский полуостров, то, думаю, это серьёзно поможет нам в наших поисках. Только, надеюсь, он будет достаточно осторожен, чтобы не возбудить подозрений.

— Он будет очень осторожен, — заверила эльфика. — Приходи завтра в обед в трактир "Графский лебедь", надеюсь, что я смогу сообщить тебе добрые вести. Знаешь, где это?

— Найду, — лаконично ответствовал кагманец. Знать все харчевни, трактиры и постоялые дворы в каждом городе не под силу никому. Но с дюжину наиболее известных заведений во всех крупных городах восточного побережья Йеми помнил наизусть. "Графский лебедь" Хесселинка не просто попадал в этот почтенный список, но и держался в его верхней половине. Кагманец даже собирался предложить Мирону остановиться в этом трактире, но в конечном итоге сделал выбор в пользу "Дома Дельбека". — Только вот Приёмной Дочери Императора наверняка уделяют повышенное внимание отцы-инквизиторы. Как быть с этим?

— Ты преувеличиваешь, — улыбнулась Истребительница. — Отец Горак посещает трактир раз в день — не более того. А если до него и дойдут какие слухи, я скажу, что ты — горожанин, слова которого показались мне интересными.

— Не пойдёт, — решительно отрезал Йеми. — Лучше встретимся завтра в это же время в "Солёной треске", это трактир на границе порта и морского рынка. Днём там вполне благопристойно.

— Хорошо, можем встретиться и там, — не стала спорить эльфийка.

— Рад был познакомиться с тобой, госпожа. Рад был найти союзников, — Йеми и поднялся с табурета и слегка поклонился в пространство между Инирэль и Теоклом. — А сейчас прошу нас извинить, мы с другом должны спешить…

Серёжка недоумевал: зачем его потащили во Двор Боли. Никаких проступков за собой мальчишка не чувствовал. Для Вена, судя по выражению лица, приход стражников за его питомцем оказался полной неожиданностью, причём не из приятных. Что же могло так разгневать ланисту?

Увиденное во Дворе Боли ничего не прояснило, а, напротив, удивило ещё больше. Около стола для порки стоял сам ланиста Луций Констанций, о чём-то беседовавший с незнакомым стражником в кольчуге и с мечом на боку. Поверх кольчуги был наброшен белый балахон с изображением восходящего Солнца, точнее, не Солнца, а Ралиоса. Позади топтались ещё двое стражников с тем же символом, двое школьных охранников, а чуть в стороне маячил Аскер.

— Давай сюда, — распорядился ланиста, увидев вошедших.

Стражник толкнул Серёжку в спину, тот хотел было огрызнуться, но не хватило сил. Ноги предательски задрожали, пересохло во рту, в груди бешено заколотилось сердце. В прошлый раз было легче, тогда Серёжка не знал, что его ожидает. А сейчас знал, что произойти может всё, что угодно. Охваченный приступом страха, словно во сне мальчишка механически передвигал ноги, подходя к тем, от кого зависело его будущее.

Нелиссе толкнул замешкавшегося мальчишку второй раз. Внутри у Серёжки всколыхнулось злость. На ланисту, на стражников и на собственную трусость. "Страшно? Не страшно только дуракам. Смелый — это не тот, кто не боится, а тот, кто не показывает другим своего страха. Тем более, если эти другие — враги". Что с ним случилось? Он не струсил в караване, у наёмников, в прошлый раз в Дворе Боли. Не должен трусить и сейчас.

Серёжка решительно вскинул голову и постарался преодолеть остаток пути твёрдым шагом. Не то, чтобы ему удалось полностью справиться со своим страхом, но мелкая дрожь внутри заметно уменьшилась.

— Вот этот мальчишка, отец Сучапарек.

— Столько хлопот из-за этого заморыша? — в голосе человека в кольчуге прозвучало неподдельное удивление. — Как твоё имя?

— Сергей… господин стражник.

"Ой-ой-ой, что-то будет", — понял мальчишка, глядя на то, как нахмурился спросивший. Честно говоря, Серёжка уже давно понимал, что делает эту паузу уже не столько из гордости, сколько из вредности. Какая уж тут гордость, если всё равно признаёшь, что они — господа, а ты — раб. Но было приятно дерзить в глаза, ощущая при этом себя почти в безопасности: слишком уж мелким был проступок, чтобы за него наказывать. Мальчишка понимал, что при удобном случае ему обязательно припомнят эти заминки, но когда ещё будет такой случай. А вот теперь он, кажется, нарвался на слишком обидчивого господина, которому не лень отправить раба под плети и за такой мелкий проступок. Надо же было сотворить такую глупость… Или всё-таки не глупость? От внимательного Серёжкиного взгляда не укрылась усмешка в уголках глаз ланисты. Похоже, отца Сучапарека Луций не жаловал, и дерзость юного гладиатора пришлась ему по вкусу. Только вот во что это обойдётся?

— Стражник? Ты знаешь, кто я?

— Нет, господин.

Серёжка постарался быть максимально убедительным. Вообще-то он говорил чистую правду, но чувствовал, что поверить в это воинам будет нелегко: не каждый день в их края заходят пришельцы из иных миров. А судя по самоуверенности стражника, в этом мире таких как он знали все.

— Как ты попал сюда?

— Меня продали, господин.

— Наёмник Меро?

— Да, господин.

— А к нему ты как попал?

— Он купил меня, господин.

Мальчишка нерешительно переступил с ноги на ногу. Таких вопросов он совсем не ожидал. Зачем это бородатому отцу выяснять, кто, когда и кому продавал Серёжку? И чей, вообще, он отец? В Днестровске так называли священника: "отец Вениамин". Но Сучапарек на священника совершенно не походил. И имя смешное — Сучапарек.

— У кого?

— У купца… господин.

Ну, не мог Серёжка не созорничать и не сделать паузу. Это как пятиметровая вышка в бассейне: и страшно, и прыгнуть хочется…

— У тебя что, язык что ли отсох? Нормально говорить не можешь, слова еле давишь из себя, — снова рассердился воин. Серёжка в ответ традиционно передёрнул плечами: понимайте как хотите. Снова сработало: не дожидаясь ответа, отец Сучапарек задал следующий вопрос:

— Где это было?

— В городе… господин.

— В каком городе?

— Я не знаю… господин.

Бородатый бросил на ланисту возмущённый взгляд, но тот только плечами пожал: мол, чего от меня-то хотят? Туповат мальчишка — так на то воля богов. И вообще, где сказано, что гладиатор должен отличаться плавностью речи и живым умом? Нет, в них ценится как раз совсем иное.

Отец Сучапарек досадливо вздохнул.

— Хорошо, а к купцу как ты попал?

— Он купил меня… господин.

Серёжка одарил человека в кольчуге таким доверчивым взглядом широко распахнутых глаз, что тот просто потерялся. Если судить по словам, то было похоже на то, что маленький раб осмеливается дерзить ему в лицо. Если по виду, то глупец честно пытался ответить на вопросы в меру своего убогого разума. В любом случае, ничего ценного инквизитор пока что не выяснил.

— Где? У кого?

— У управителя… господин.

Хотелось верить, что до вопросов ребятам Сучапарек не снизойдёт, иначе придётся объяснять, почему им Серёжка рассказал одно, а сейчас говорит другое. Хотя, чего особенно объяснять-то? Соврал — и весь разговор. Никто же не запрещает врать, когда тебя такие же невольники расспрашивают. Иное дело врать хозяевам…

В напавших на деревню бандитов они могли и не поверить. Или начать выспрашивать такие подробности, на которых Серёжка, не знающий этой жизни, в момент бы запутался. Надо было срочно придумать что-то больше похожее на правду, и мальчишка придумал. Не зря же по истории у Серёжки была твёрдая пятёрка. Где можно купить раба? Рабы жили в именьях и работали под наблюдением управителей.

— Ага, значит, у управителя? Ты прислуживал в доме?

— Нет, в именье. Я работал в огороде… господин.

Уж чего-чего, а в огороде работать Серёжка умел: у Яшкиных был участок на окраине посёлка на берегу Днестра. И мог рассказывать об этой работе подробно и долго, пусть только попросят…

— Как звали твоего прежнего господина?

— Не знаю… господин.

— Как это "не знаю"?

Серёжка очень натурально виновато сморгнул.

— Я забыл… господин.

Отец Сучапарек окончательно убедился, что от маленького дурачка никакого толку не добьёшься. Разговаривать с ним означало попусту терять время. Не было бы рядом Луция, инквизитор приказал бы выгнать мальчишку взашей. Но из-за присутствия ланисты приходилось сдерживаться.

— Хотя бы место, где было имение, ты помнишь как называется?

— Местоимение? — Серёжкины губы сами собой сложились в улыбку. Прикольно это звучало в переводе на русский. И тут же мальчишка стал серьёзным. Слишком заигрываться не стоило: у бородатого могли возникнуть подозрения. Как же назывался тот город, куда наёмники притащили похищенных детей. Кажется…

— Да, где было это имение?

— Около города… господин. Кажется, он называл Плескин.

— Плесков?

— Верно, господин. Именно Плесков.

Инквизитор кивнул. Всё сходилось. В Толу из Плескова кратчайший путь — через Восьмиградье, откуда, по словам ланисты, и приехал этот самый Меро.

— Значит, говоришь, тебя продал управитель? А как его звали?

— Мирча, — не задумываясь, выпалил ненавистное имя Серёжка. И даже забыл добавить «господин». К счастью, Сучапарек оставил проступок раба без внимания.

— А как он выглядит?

Как выглядит Мирча Снегур Серёжка, если честно, представлял себе плохо. Поэтому он попытался вообразить себе, как должен выглядеть настоящий управляющий.

— Он, старый, лысый и толстый… господин. А ещё у него красный нос.

Нелиссе довольно явственно мыкнул.

— Говоришь, старый и с красным носом? А не было ли у него молодого помощника?

— Высокого? — радостно вскрикнул Серёжка и тут же прикусил язык. Даже если Балис Валдисович добрался до города, не стоит про него рассказывать этим людям. Они — не друзья.

— Нет, среднего роста.

Мальчишка добросовестно наморщил лоб. Балис Валдисович — высокий, Мирон Павлинович — никак не молодой. Наромарт… Это даже не смешно. Может быть, дядя Рионы? Ну, да, он молод, моложе Балиса Валдисовича. И рост у него средний.

— Рыжего, — вдруг добавил стражник и Серёжка почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз. Рыжих знакомцев у него в этом мире, если не брать в расчёт Кау, не было. Значит, это не свои, значит, пока не нашли. А ведь казалось…

— Так что? — нетерпеливо переспросил инквизитор.

— Я не знаю… господин. У управляющего был помощник, но он высокий, как Шипучка.

— Какая ещё шипучка?

— Это ящер, вместе с которым продали этого раба, — пояснил Луций. — Семь песов будет. Явно не тот, кто приходил.

Сердце Серёжки снова лихорадочно забилось. Но теперь не от волнения, а от радости. Кто-то приходил в школу и интересовался им, Серёжкой. Так или иначе, но это могли быть только друзья. Мало ли, кто этот рыжий. Главное, Балис Валдисович и все остальные где-то рядом. Значит, осталось потерпеть ещё немного. Ну, не может быть, чтобы всё это оказалось стечением обстоятельств. Должно же, наконец, и ему повести, хоть самую капельку.

Отец Сучапарек устало махнул рукой.

— Пусть идёт прочь. Этот дурак тут не при чём.

В другой ситуации инквизитор непременно бы приказал отвесить мальчишке с полдюжины плетей — чтобы языком быстрее ворочал. Но сейчас этот разговор не следовало даже и начинать: Луций очень болезненно реагировал на попытки "причинить ущерб" собственности школы. Соглашаясь на допрос мальчишки с пристрастием, он вынудил отца Сучапарека дать обещание, что, если Шустрёнок окажется невиновным, то инквизитор прочитает над ним целительные молитвы. Отношение к дару богов словно к рыночному товару возмутило инквизитора до глубины души, но слово пришлось дать: если старший гражданин заартачится, то для допроса раба в приказном порядке нужно получать разрешение префекта города, а с благородным сетом Кермием Мерком у Верховного Инквизитора Толы отношения были далеко не простыми.

В общем, пусть мальчишка убирается с глаз не поротым и благодарит богов за счастливое избавление.

Серёжка же, услышав слова «отца» Сучапарека и увидев жест ланисты Луция "пошел прочь", и вправду взлетел на седьмое небо от счастья. Покинуть Двор Боли целым и невредимым он не рассчитывал и даже не сразу поверил, что это произошло. Окончательно его убедил в реальности происходящего лёгкий толчок в спину, которым стражник дал понять, что надо быстрее шевелить ногами. Настроения это ничуть не ухудшило. Серёжка бросил последний взгляд на стол для порки, на валявшуюся там плеть, подавил в себе дурашливое желание показать ей язык ("опять не достала") и бодро зашагал к выходу. Хороший был сегодня день: и начался, как надо, и продолжился, а теперь вот на его долю пришлись ещё две больших удачи: он узнал, что друзья наконец-то его нашли и пытаются выручить, да ещё и счастливо избежал приготовленных для него наказаний.

Давно уже на лице Серёжки Яшкина не было такой широкой и весёлой улыбки.

Остаток вечера настроения не испортил, хотя без мелких неприятностей всё же не обошлось. Вен и синие ожидали мальчишку во дворе. Пока доктор выяснял, в чём причина неожиданного вызова у охранников, Серёжка поделился историей с ребятами. Разговор со стражником, оказавшимся вовсе не стражником, а страшным инквизитором, произвёл на юных гладиаторов сильное впечатление. По-своему проникся проблемой и Вен. Закончив разговор с Нелиссе и его напарником, доктор подошел к сразу притихшим ребятам, многозначительно помолчал, а затем заявил:

— Вот что, Шустрёнок, что-то ты очень шумный. Слишком шумный.

Серёжка, как всегда таких случаях, уткнулся взглядом в землю и промолчал. Это в школе можно было попытаться объяснять учителям что и почему. А Вен — не классный руководитель, понимать не станет.

— Постоянно в какие-то неприятности лезешь… — продолжал ругать доктор.

Мальчишка молчал, хотя очень хотелось сказать, что самостоятельно он в историю влез только один раз: с драконом. Во всех остальных случаях лезли к нему. А он что, должен молчать и терпеть? И вообще, он в эту гладиаторскую школу не просился. Сам взяли, пусть теперь и мучаются.

Последняя мысль настолько не вязалась с его нынешним положением, что Серёжка невольно хмыкнул, а его рот сам собой растянулся в улыбку. Вен этого, к счастью не заметил.

— …думаешь, ты — герой? Отвечай.

Серёжка ковырнул каллигой землю и, не поднимая головы, пробурчал:

— Ничего я не думаю. Какой из меня герой…

— Тогда — хватит тут свой характер показывать всем подряд. Чтобы был тише воды и ниже травы. Чтобы все забыли о том, что есть такой Шустрёнок. Понял?

— Понял, господин доктор, — вздохнул Серёжка. И даже без всякой паузы. Потому что тут даже спорить было не о чем: приказ воспитателя было выполнить всё равно невозможно. Ну, не таким человеком уродился Серёжка Яшкин, чтобы от неприятностей прятаться и таиться. Вот только сейчас это было надо. Потому что совсем рядом были друзья, прошедшие длинный путь, чтобы освободить его из плена. И помочь им он мог только одним: привлекать к себе как можно меньше внимания. По смешному стечению обстоятельств именно этого сейчас требовали от него и хозяева. Что ж, если постараться… На два-три дня его, наверное, хватит. А за это время Балис Валдисович и его друзья должны придумать, как вытащить Серёжку из этой школы.

— Так-то лучше, — проворчал Вен. Судя по тону, доктор был явно доволен покладистостью строптивого мальчишки. — Возьмись за ум и трать свои силы куда надо — из тебя отменный гладиатор получится. Не хуже остальных.

Синие ответили тихим, но довольным одобрением.

— А теперь все в бассейн и на массаж. Биньнинг, поможешь Шустрёнку перед бассейном упражнения на гибкость сделать.

— Да, господин доктор.

— Господин доктор, — вмешался Морон, — Шустрёнок хотел ещё рассказать тебе об одном своём умении.

— Умении? Каком это умении? — озадаченно переспросил Вен.

Серёжка от удивления хлопнул глазами, но тут же вспомнил, о чём речь.

— Я на руках ходить умею, господин доктор.

— Вот как? До ворот дойдёшь?

Серёжка бросил взгляд на выход со двора. Метров пять. Это было даже не спортивно.

— Дойду… господин доктор.

— Давай, покажи!

Разумеется, до ворот Серёжка дошел без проблем. Вен похвалил и повёл синих в бассейн, заставив мальчишку сгорать от любопытства: что ж все так за это уцепились? Подумаешь, ходить на руках. Ведь не боевое же искусство.

Разъяснилось всё, когда ребята начали устраиваться на ночлег.

— Ну, Шустрёнок, теперь ты точно в представление попадёшь, — сообщил Тино.

— В какое представление? — не понял Серёжка.

И ему рассказали, что перед началом гладиаторских боёв на арене происходит небольшое представление: парад участников. Организаторы стараются устроить его как можно более впечатляющим, чтобы привлечь на трибуны как можно больше людей. Естественно, гладиаторы, умеющие делать что-то необычное, что может развлечь пришедших на бои зрителей, обязательно принимают участие в параде.

— Так что, ходить тебе по арене на руках, — заключил Лаус.

Мальчишка промолчал. Новая напасть свалилась настолько неожиданно, что он не мог сразу определить, как к этому относиться. К счастью, время терпело: до ближайших игр оставалось ещё много дней, можно было этим пока что голову не забивать. А вообще день прошёл очень хорошо, даже просто прекрасно, не то, что предыдущие.

— Мне кажется, благородный Луций, ты потревожил меня совершенно напрасно.

Даже чаша отменного вина не улучшила настроения отца Сучапарека. Он раздраженно барабанил пальцами по покрытой дорогим лаком тиковой столешнице. Конечно, серьёзным неприятностями ланисте гнев инквизитора не угрожал: всё-таки старших граждан никто не смел подвергать гонениям без очень серьёзных оснований. Но какую-нибудь мелкую пакость под видом искренней заботы от Сучапарека вполне можно было ожидать. Впрочем, их отношения были далеки от идеальных с того самого дня, когда Луций Констанций отказался передать Инквизиции дракона.

— Я огорчен, — глядя на лицо ланисты было не так то просто поверить в искренность его слов. — Но пойми и меня, отец. По мне лучше лишний раз предупредить Инквизицию о возможном заговоре, чем потом отвечать за то, что покрывал преступников.

Для не предназначенного для посторонних ушей разговора собеседники обосновались в кабинете Луция у небольшого столика, заблаговременно накрытого Атрэ к приходу господ со Двора Боли.

— Заговоре… — фыркнул Сучапарек. — Преступников… Этот малыш, у которого все рёбра наружу — заговорщик и преступник? Право, скажи это кто другой, я бы заподозрил его в желании поглумиться над Инквизицией. Делать нам нечего, как разбираться с сопливой малышнёй.

— Однако этот малыш осмелился напоить дракона вопреки моему приказу, — упрямо гнул своё Луций. — И какой-то непонятный человек приходил ко мне, дабы его выкупить. Я готов поклясться любой клятвой, что это было.

Верховный Инквизитор Толы смерил ланисту недобрым взглядом.

— Чего ты хочешь? Если ты полагаешь, что мальчишка что-то утаил от меня, то почему позволил отпустить его со Двора Боли? Давай подвергнем его пыткам и узнаем, что он скрывает.

— Нет-нет, отец мой, я ни в коем случае не предлагаю пытку. Не думаю, что он знает что-то особенное. Ты видел сам: он упрям, но глуп. Воистину, надо самому быть изрядным глупцом, чтобы доверить тайну такому дурачку. Скажи честно, отец мой: разве те, кого ты ожидаешь увидеть здесь, похожи на простодушных глупцов?

— Не похожи, — буркнул инквизитор.

— Вот, — деланно-радостно заключил Луций. — Я тоже слышал, что изонисты хитры и коварны. Будь парень из их шайки — разве бы он привлёк к себе моё внимание таким глупейшим образом? Наоборот, он бы всеми силами скрывал свой интерес к дракону.

— Мудро, — Сучапарек, наконец, перестал демонстрировать своё раздражение. Он налил себе полчаши вина и повторил: — мудро.

— Ну, что ты, — притворно взмахнул руками ланиста. — Я простой воин, премудрости не постиг, сужу лишь по житейскому опыту.

— И что же говорит твой житейский опыт? — полюбопытствовал инквизитор.

— Он говорит, что мальчишка ничего не знает и потому пытать его нет никакого смысла. Но заговорщики, если таковые и вправду желают освободить дракона, о мальчишке наверняка знают и хотят его использовать. Он слишком глуп, чтобы судить самостоятельно, но достаточно сообразителен, чтобы запомнить, как охраняется школа и как охраняется сам Скай. Сейчас здесь он словно невольный лазутчик в осаждённой крепости — вот как я это понимаю. Во время моей службы божественному Императору мы не раз применяли подобную военную хитрость. Мы не чинили препятствий тем, кто желал попасть в осаждённое легионами укрепление, но выходящих оттуда… О, мы расспрашивали их с большим пристрастием… Кхм…

Луций Констанций поперхнулся последи рассказа: внимательно слушавший его речь инквизитор отхлебнул из патеры, неразбавленное вино. Дикарь! Гнусный тупой дикарь. И он ещё смеет называть себя опорой божественного Императора. О боги, что за жалкий жребий жить среди поганых туземцев. Будь Луций хоть немного побогаче — ни дня бы лишнего не провёл в этой провонявшей мочой Толе. Но иного дохода, кроме жалования ланисты у отставного додекана не имелось, а потому приходилось терпеть каждодневное общение с дикарями…

— Я слушаю, — как ни в чём не бывало заметил инквизитор. — Продолжай, благородный Луций.

— Кхм… — прочистил горло ланиста. — Я полагаю, что интерес для тебя представляет не мальчишка, а тот рыжий пройдоха, что желает его выкупить.

— Пожалуй, — задумчиво произнёс отец Сучапарек. Инквизитора разбирала досада: он сам обязан был понять, что взрослый важнее мальчишки. Позорная оплошность, непростительная для Верховного Инквизитора. И вдвойне позорно, что его в эту оплошность ткнул именно Констанций, которому Сучапарек уже давно собирался преподать урок за непочтительное отношение к Инквизиции. И не только собирался, но и предпринимал для этого необходимые действия: у Сучапарека никогда слова и намерения с делом не расходились. А теперь о вразумлении придётся забыть: нельзя допустить, чтобы Луций увидел в инквизиторе врага и начал встречную интригу. Да, придётся о вразумлении забыть… На время.

Как говорил совсем недавно отец Гален? Лучше всего, когда тебя любят и боятся одновременно. Да, давненько уже Сучапареку приходилось нуждаться если не в любви, то, по крайней мере, в симпатии постороннего человека, не имеющего отношения к Ордену. Может, те слова первосвященника Аэлиса были гласом богов, напомнившим инквизитору, что к заветной цели можно идти разными путями. И делятся пути не на достойные и недостойные, как то полагают прекраснодушные глупцы, а на те, что приносят успех и те, что успеха не приносят. Если путь принадлежит к числу первых, то в его выборе успешливого могут упрекнуть лишь неудачники.

— Определённо, это разумно. Ты сказал он придет завтра?

— Он обещал. Не думаю, что он заподозрил что-то неладное. В конце концов, настоящий посланец не увидел бы в этом ничего странного. Раб куплен, приставлен к делу. Хороший хозяин не продаёт нужного ему раба по первому предложению. Так что, я совершенно уверен, завтра этот человек придёт снова. Твои воины могут схватить его, препроводить в Вальдский замок и хорошенько допросить. Молва говорит, что палачи Инквизиции знают своё дело намного лучше городских палачей.

Отец Сучапарек кровожадно улыбнулся.

— Городские палачи… Брат Бодак не доверит им даже презерватив на меч накрутить.

— Вот видишь… Да, если тебе необходима помощь моих стражников, то школа почтёт за честь…

— Охотно верю, — прервал ланисту инквизитор. — Я никогда не сомневался, что ты и твои люди готовы всегда и во всём служить Императору.

— Слава Императору! — привычно воскликнул бывший додекан, потрясая чашей.

— Слава! — откликнулся отец Сучапарек. — Как добропорядочный старший гражданин ты понимаешь, что Инквизиция служит Императору и утверждает словом, мечом и огнём волю его.

— Конечно, отец мой!

— К сожалению, мы иногда забываем, что людям, непосвященным в ту борьбу, которую денно и нощно мы ведём с врагами Императора и всего рода человеческого, наша суровость и непримиримость кажется чрезмерной. Вот ты, Луций, был легионером, тебе известно, как относятся к солдатам многие изнеженные аристократы.

Ланиста нахмурился. Он был сторонником старых добрых обычаев, когда каждый моррит обязан был в течение полудюжины вёсен нести тяготы воинской службы. Но ещё при прадеде нынешнего Императора аристократия добилась для себя привилегии выбирать служить или не служить по своему усмотрению. Большая часть столичной молодёжи, ни дня не проведя в военных лагерях, тем не менее позволяла себе судить об имперском воинстве, разумеется, полагая себя на голову выше и достойнее. Не встречавшие ни разу лицом к лицу врага, поднимавшие клинок лишь против учителя фехтования, они рассуждали, как, если будет нужно, они пойдут воевать за Императора и продемонстрируют чудеса храбрости, способные затмить великих героев прошлого. Если будет нужно… А разве сейчас — не нужно? Разве не ежедневно и ежечасно Империя не ведёт на своих окраинах кровопролитную войну, разве не гибнут в бою воины, разве не на счету в отдалённых легионах каждый солдат? Где были эти герои семь вёсен назад, когда второй манипул Тридцать пятого Ледонского легиона, в котором служил додекан Луций Констанций, восставшие против власти Императора горцы заперли в ловушку в узкой долине? Уж точно, не в бою.

— Я знаю, — продолжал инквизитор, — это очень обидно, но лишь немногие понимают, что причина такого отношения — в незнании аристократами реальной жизни. Они судят о том, чего никогда в жизни не видели. Что же удивительного в том, что их суждения далеки от истины. Те же, кто сами попробовали военной жизни… Скажи откровенно, Луций, разве сам ты знал мало хороших воинов, вышедших из аристократических семей?

— Немало, — откровенно ответил бывший додекан.

Сеты, конечно, держались особняком и по традиции, простыми солдатами служили только в гвардии. Так ведь гвардия не только охраняла столицу и Императора. Гвардейские легионы регулярно выходили на поле боя и в жарком бою добывали себе почёт и славу. Взять хоть битву при реке Кале, в которой и сам Луций Констанций принимал участие, ещё совсем молодым, безусым новобранцем. Именно то, что каре Четвёртого Гвардейского легиона отразило все атаки конницы кочевников, и предопределило победу имперских войск.

Ну, а встретить среди легионеров молодого лагата было не так уж и сложно. За время службы Луций повстречал таких не одну дюжину. Конечно, по службе аристократы росли быстрее: пара-тройка вёсен пройдёт — глядь, уже додекан. Ещё пара-тройка вёсен — уже и оптий, а там и центурион. Простому человеку карьеру сделать намного сложнее: сам Луций, например, додеканом стал незадолго до отставки, к концу второй дюжины вёсен службы. Но, говоря по правде, лагаты-то ещё в детстве тактику и стратегию по трактатам изучают, им отрядом командовать сподручнее. А у Луция, как и у большинства простых и небогатых морритов перед поступлением в легион за плечами была только луда, в которой его научили читать, писать, считать, да основным законам Империи. Нет, построить толпу новобранцев и научить маршировать он мог и к концу второй весны службы. А вот принять верное решение в бою… Тут Луцию Констанцию было не на что надеяться, кроме собственного опыта, а опыт приходит только со временем, никак иначе.

Так что, быстрому росту по службе аристократов Луций никогда не завидовал и себя обойдённым не считал. Поощрениями и наградами за проявленное мужество и боевую доблесть его никогда не обходили, центурион полагался на него, а большее — в воле богов и начальников. Сделали додеканом — хорошо, не сделали бы — не стал бы тужить…

В общем, прав был отец Сучапарек, чего там говорить. Мудрый человек, не даром боги его отметили. И жизнь повидал, и в книжной премудрости преуспел.

— Ты можешь удивиться Луций, но такова и участь инквизитора. Мы знаем, что многие нас осуждают. Не только чернь, инородцы, нет, многих морритов, даже аристократов, даже благородных сетов, уязвляет наше рвение и наша непримиримость. Они видят в этом лишь желание обратить на себя внимание, утвердить свою власть, обрести больше благ этого мира. Это не так!

— Отец мой, — воскликнул Луций горячо, но не вполне искренне, — я вовсе ничего такого не думал и не говорил.

— Оставь, Луций, — отец Сучапарек вяло махнул рукой. — Сколько раз я предлагал тебе выкупить дракона, ты неизменно мне отказываешь. Думаешь, я настолько глуп, чтобы не увидеть в этом твой денежный интерес? О да, конечно, диктатор, выпущенный на Арену, принесёт тебе огромные деньги. Намного больше тех, что предлагал тебе я, Верховный Инквизитор Толы.

Ланиста хотел было возразить, но Сучапарек бросил на него столь грозный взгляд, что слова сами собой застряли в горле. Кем-кем, а трусом Луций Констанций никогда не был, только вот возразить инквизитору было потруднее, чем центуриону в пекле боя.

— Да, я знаю, какие слухи ходят о сказочных богатствах Инквизиции. Хоть это и изрядное преувеличения, но мы, действительно богаты. И я бы мог предложить тебе цену вдвое и втрое больше названной, но я никогда этого не сделаю.

— Отец мой, но я вовсе не собирался торговаться, — скороговоркой произнёс Луций.

— Не сделаю, потому что не желаю растравлять в людях, которых защищаю, алчность и корысть, — инквизитор пропустил возражение ланисты мимо ушей. — Даже этого дерзкого мальчишку, цена которому две-три дюжины ауреусов, ты не готов отдать в жертву ради торжества закона и справедливости.

Видя, что его не слушают, ланиста спорить не стал. Но про себя отметил, что цену отец Сучапарек занизил безбожно. После того, как Шустрёнок показал себя во Дворе Боли, естественно, не сегодня, а пару дней назад, Луций считал и пять дюжин за него не слишком дорогой ценой. Во всяком случае, если бы ему надо было купить Шустрёнка, сам Луций отдал бы эти деньги без особого сожаления. Чутьё подсказывало ланисте, что из парня можно воспитать отменного гладиатора. Конечно, на это нужно время, но недостатком терпения ланиста не страдал.

— Я понимаю твоё желание сохранить и приумножить своё богатство, — продолжал между тем отец Сучапарек. — И хотя и не могу его одобрить, но и не осуждаю тебя. Преуспевающие в богатстве своём отмечены богами в деяниях своих, если чтут при этом волю богов, а не мнят себя превыше истинных вершителей земных судеб.

— Я верен Императору и чту богов, — оскорбился Луций, но инквизитор продолжал говорить всё так же размеренно и терпеливо.

— Ещё раз повторяю тебе, Луций, что не сомневаюсь ни в твоей верности Императору, ни в готовности выполнить волю богов. О другом сейчас я веду свою речь. Верный слуга исполняет слова своего господина, но умный слуга исполняет его желания прежде, чем господин отдаст приказ. Ты верный слуга. Луций, нет сомнений, но умный ли ты? Понимаешь меня?

— Точно ли в воле богов, чтобы отдал я тебе дракона на казнь, а мальчишку — на пытки? — Луций постарался придать голосу как можно больше сомнения. Умён и хитёр инквизитор. На языке медок, да внутри — ледок. Мягко стелет, да жестко потом спать. Начал с лести, а потом повернул снова в свою сторону. Ну да ничего, Луция голыми руками тоже не возьмёшь. Права свои ланиста отлично знал и уступать инквизитору не собирался.

— Вот! Сомнение! — пафоса в словах отца Сучапарека хватило бы, наверное, на часовую проповедь адепта Ренса, если бы адепты Ренса такие проповеди читали. На самом деле воинственные отцы отдавали предпочтение кратким призывам, часто заканчивающимися не очень благозвучным словом, после чего вместо них говорили их мечи и палицы. — Горько мне видеть сомнение в душе твоей благородный Луций, ибо кто, как не морриты должны ясно видеть волю богов и помогать постичь её остальным людям. Но я понимаю тебя и снисхожу к твоему недоверию. И потому, я не требовал от наместника, дабы он склонил тебя к передаче дракона Ордену. Потому я и отпускаю твоего мальчишку, вина его и вправду, не может быть велика. Но, раз опасность заговора существует, ты обязан нам помочь раз и навсегда её устранить!

— Всё, что есть у меня принадлежит Море и Императору! — без лишнего пыла, но твёрдо отчеканил Луций Констанций. Отец Сучапарек одобрительно кивнул, хотя на душе было кисло. Вот такие они, вояки. Говоришь им о божественном, говоришь, вроде соглашаются, головой кивают, а как до дела — враз всё из башки вылетает. Смотрят бараньими глазами и талдычат одно и то же… Не дано им понять, что храбрость и верность сами по себе ничего не значат. Храбрым и верным может быть и нечка. Или совсем пропащий человечишка, изонист, например. Нет, главное в человеке — ради чего он храбр и чему верен. Но для того, чтобы это понять, нужно какое никакое соображение. А с этим у отставного додекана было туго. Жизненного опыта, хитрости, смекалки — хватало с лихвой, а вот соображения — не ощущалось. Это только говорят, что все старики — мудрецы. Ничего подобного. Годы, хоть и меняют всех и каждого, но по-разному. Кто-то становится мудрее, а кто-то — старше.

— Я уже сказал, что не желаю от тебя жертвы. Жертва должна быть принесена с чистым сердцем, а твоё сердце переполнено сомнениями. Мы пойдём другим путём. Тем более ты сам указал мне его начало. Когда завтра к тебе придёт этот рыжий покупатель — затяни торги ещё на день другой под каким-нибудь благовидным предлогом. Сделай это так, чтобы он ничего не заподозрил.

— Я могу сказать ему, что отправил на годик мальчишку в Нейруту, ухаживать за лисами и горностаями, — озадаченно предложил ланиста.

— Нет, это не годится, — решительно возразил инквизитор. — Если заговор действительно существует, и заговорщики узнают, что мальчишка на самом деле в школе, то твоя ложь их насторожит. Придумай что-нибудь иное.

— Хм…

Луций отпил вина и принялся сосредоточенно жевать копчёную рыбку.

— Скажу, что уже заявил его на участие в представлениях на ближайшие бои. Это подозрения вызвать не может.

— Что он там будет делать? — искренне изумился Сучапарек.

— Бороться.

Честно сказать, эту идею ланиста обдумывал ещё с того самого дня, когда впервые увидел Шустрёнка в деле. Луций чувствовал, что результат испытания не случаен и мальчишка способен на равных бороться с более взрослыми ребятами. Вполне можно было выпустить его на Арену ещё позавчера, в ладильские календы — в перерывах между сражениями зрителей развлекали полу шуточными поединками между гладиаторами-учениками. Но на это представление школа Ксантия бойцов не выставляла, значит и ученикам там было делать нечего. А вот на следующее, которое должно было состояться в ближайшие ноны, Луций заявил четырёх воинов. Тут без учеников никак не обойдется, можно и Шустрёнка будет попробовать.

— Бороться? С кем? Откуда ты собираешься подходящего взять соперника для такой мелюзги?

— Я не побоюсь выставить его против любого новичка любой школы города, — самодовольно ухмыльнулся ланиста.

— Он не продержится и дюжины секунд.

— Ты готов поставить на это гексант против ауреуса?

— А кто поставит ауреус? — насмешливо поинтересовался инквизитор.

— Я, — спокойно ответил ланиста.

— Ты?

Несколько мгновений отец Сучапарек с откровенным изумлением изучал собеседника, потом улыбнулся, но улыбка получилась немного напряженной.

— Если не шутишь, то я, пожалуй, приму твоё пари. Что-то не верится, что этот заморыш может постоять за себя.

— У меня здесь не благотворительный дом для несчастных мальчиков, лишившихся опеки родителей. Тем более — для малолетних рабов. Если я беру в школу мальчишку, то он должен быть воином-гладиатором.

— Я полагал, что это их будущее…

Ланиста отрицательно кивнул и пояснил:

— И будущее, и настоящее. С той секунды, когда мальчишка становится воспитанником этой школы, он обязан уметь сражаться. В бою не бывает детей и взрослых, в бою бывают только воины.

По большому счёту эту точку зрения отец Сучапарек разделял. Детей, которым предстояло стать инквизиторами, обычно брали в обучение на седьмой весне жизни и, помимо прочего, сразу начинали учить и умению сражаться. Ровесники этого заморыша из орденской интернатуры должны вполне сносно владеть мечом, а так же кинжалом, топором и ещё тремя — четырьмя видами оружия. Но то — будущие инквизиторы, а здесь всего лишь домашний раб. Впрочем, ланисте лучше знать.

— Твоё дело. Меня беспокоит только одно: чтобы рыжий ничего не заподозрил.

Луций Констанций широко улыбнулся.

— Он ничего не заподозрит. Ни один ланиста не продаст раба, который уже внесён в программу представления. Это противоречит корпоративной этике.

Отец Сучапарек понимающе кивнул. Преступить корпоративную этику означало настроить против себя не только местное братство товарищей по ремеслу, но и всех специалистов данного дела по всей Империи. Разумеется, ради жалкого раба никто на это не пойдёт.

— Что ж, если у вас принято так серьёзно относиться к этому вопросу, то я спокоен. Значит, наш незнакомец придёт сюда завтра утром и уйдёт ни с чем.

— Точно так. Только не понимаю, что это тебе даст?

— Как только я вернусь в Вальдский замок, то пошлю к тебе в школу одного из братьев. Здесь он переночует, а утром будет ожидать прихода этого рыжего и проследит, куда тот направится, покинув школу.

— Восхищаюсь твоей мудростью, отец мой! — порыв ланисты был искренен, простодушного воина потрясло коварство замысла инквизитора.

Отец Сучапарек довольно ухмыльнулся в бороду.

— Что ж, будем надеяться, что мы нашли верное решение. Если этот рыжий — действительно мирный торговец, которого прислал благородный лагат, то Ордену нет до этого дела. Благородный Ксантий доверил тебе распоряжаться школой, ты и решай. А ежели он окажется заговорщиком…

Инквизитор снова ухмыльнулся.

— Степень вины твоего маленького раба установит суд. Возможно, она окажется столь ничтожной, что мы оставим наказание на твоё усмотрение. Во всяком случае, из уважения к твоему старанию помочь нам разобраться в этом деле, склонен именно к такому решению. Где, как не в лучшей школе города и окрестностей, смогут воспитать нерадивого раба? Ну, а в самом худшем случае, тебе придётся выставить его на представление с растерзанием. Надеюсь, что сборы по крайней мере окупят твои расходы.

— Расходы не велики, — довольно кисло заметил ланиста, — но я надеюсь, что до этого дело не дойдёт: из парня может вырасти очень хороший гладиатор.

— Демон их раздери! — проворчал Олх, вжимаясь в стену дома. — Хотел бы я увидеть того медведя, который разворошил этот улей!

— Зачем? — наивно переспросила стоящая рядом Соти.

— А вот взял бы за уши, оторвал бы от земли и ласково посмотрел бы в глаза…

Реш, хоть и был усталым и злым, отметил про себя, что для очень многих такого наказания было больше чем достаточно. На всю жизнь запомнится.

Полуогр ещё раз окинул взглядом стену гладиаторской школы. Треножники с углями стояли вдвое чаще чем раньше, две пары стражников мотались по стене от башни до башни. Нет, не проскочить. Да ещё и патруль, обходящий стену снаружи, по переулкам, на который они чуть не нарвались…

— Сегодня нам здесь ничего не светит, — принял решение Олх. — Уходим.

— А дальше что? — Реш понимал, что командир прав, но и возвращаться с пустыми руками было очень обидно.

— Во-первых, Теокл будет проверять каждый вечер, как эти ребята несут охрану. Должно же им это когда-то надоесть. Надеюсь, что надоест им быстро. А ещё… Думать будем… И с этим Лечком надо будет завтра серьёзно поговорить!

Глава 2

Тола. 9-й день до ладильских нон. Утро.

"Пришел таки", — злорадно подумал Луций Констанций, глядя на то, как Атрэ впускает в комнату вчерашнего посетителя. По лицу ланисты, однако, его чувства прочитать было невозможно. И это — правильно: незачем вызывать у рыжего ненужные подозрения.

— Я подумал над твоим предложением, почтенный. Не очень-то умно покупать раба и тут же продавать его, но из уважения к твоему покровителю я готов уступить мальчишку.

— Воистину мудрое и благородное решение, — обрадовано выдохнул Йеми.

Вчерашнее поведение ланисты здорово озадачило кагманца. И хотя в разговоре с Балисом Йеми старался излучать спокойствие и уверенность, в душе клубились сомнения: какая муха укусила Луция, он не понимал. Ну, да теперь это уже неважно.

— Так что, поговорим о цене.

— Ты — продавец, тебе и предлагать цену, благородный Луций.

— Четыре с половиной дюжины ауреусов.

Лицо рыжего исказилось неподдельным недоумением.

— Прости, благородный господин, я, кажется, неправильно расслышал, — переспросил покупатель неуверенным голосом.

— Четыре с половиной дюжины золотых монет, — медленно и чётко повторил Луций.

— Помилуй, благородный Луций, разве мальчишка может стоить таких денег?

Ланиста довольно улыбнулся.

— Зависит от самого мальчишки. Этот сорванец — стоит. Доктор им очень доволен, из него можно вырастить отменного бойца.

Посетитель задумчиво запустил пятерню в свои рыжие вихры.

После рассказа Анны-Селены где-то в глубине души Йеми допускал возможность того, что Серёжа выкинет какой-нибудь фокус, но надеялся, что этого не случится. А вот не повезло. Ясное дело, что видом и силой мальчишка доктора впечатлить не мог: мал слишком, да и для своего возраста никак богатырём не выглядел. Но что-то такое успел за эти дни совершить, что ланиста так в него вцепился. А что теперь самому Йеми делать? Деньги на выкуп, конечно, есть, да только нельзя столько платить за простого мальчишку. Подозрительно это.

— Вот теперь уж и не знаю, что делать, почтенный. Об этом, право, я не думал. Три дюжины — ещё куда не шло. Но четыре с половиной…

— Дешевле не продам, — отрезал Луций.

— Так ведь, благородный господин Север на такую цену-то не рассчитывал. Привезу мальчишку, а он не нужен за такие деньги окажется.

— Сам сказал, любимчик молодого господина.

— Так то оно так, да только дети про свои игрушки быстро забывают…

— Вовсе нет. Иногда и подолгу помнят…

— Раз на раз не приходится, — согласился рыжий, — а только как наперёд угадаешь? За три-то дюжины благородный господин Север у меня этого шкоду по любому бы купил. А за четыре с половиной…

Покупатель растерянно умолк. Его растерянность была настолько правдива и обоснована, что ланиста даже подосадовал на собственную подозрительность. Будь бы Шустрёнок лазутчиком, на него бы денег не пожалели. А вот отвалить столько золота за малыша — и вправду, немногие решаться.

Нет, после такого разговора за инквизитором бы Луций ни за что не послал. Ну, неприятный с виду человек, так разве это преступление? Но сделанного не воротишь. Молодой отец Пласил, которого вчера вечером прислал Сучапарек, уже предупреждён и ждёт рыжего у ворот. Ну и ладно, коли честной человек, глядишь, боги помогут ему оправдаться.

— А с другой стороны, — рассуждал вслух покупатель, — не привезешь мальчишку — господин разгневается. Тоже плохо.

Он на мгновение задумался, а потом с надеждой в голосе спросил:

— А скажи, благородный Луций, ежели этот парень и вправду такой стоящий, возьмёшь ли ты его назад за такие деньги?

Пришел черёд задуматься и ланисте. Рыжий нашел удачное для себя решение, видать и вправду хороший торговец. А что теперь было делать самому Луцию? Конечно, заполучить Шустрёнка обратно было бы весьма кстати, с другой — платить такие деньги за малыша… Это сколько же придётся выслушивать занудливый писк надоедливого Марке… Да провались пропадом этот казначей…

— За такие — не возьму. Сам понимаешь, не настолько он мне нужен, как сыну твоего покровителя. Но за четыре дюжины — пожалуй и куплю. Если вернешь его целым и здоровым.

Покупатель снова взъерошил рыжие волосы.

— А, рискну, пожалуй. Пять золотых — не слишком велика сумма. И то, по дороге мне слугой побудет. В общем, благородный Луций, согласный я… Давай бумаги оформлять.

— Погоди насчёт бумаг, почтенный. Есть ещё одно условие.

— Какое?

— Видишь ли, этот мальчишка должен участвовать в представлении по случаю ладильских нон. Продать его раньше этого срока я никак тебе не могу.

— Ладильских нон? — разочаровано протянул Йеми, лихорадочно пытаясь понять ситуацию. Паршиво дело, очень паршиво. Если ланиста и правда заявил Серёжу на представление, то раньше этого срока ни за что не отпустит: корпоративная этика. А если врёт? Если тянет время? А зачем? С одной стороны, поведение Луция выглядело очень подозрительно. С другой — настолько нелепо, что очень уж походило на правду. Если бы ланисте действительно нужно было приврать, то мог бы придумать что-нибудь более разумное, чем такая топорная ложь.

— Именно так. Мне, пожалуй, даже жаль, что так случилось, но раз я обещал выпустить его на Арену, то поменять решение уже не могу.

— Я знаю обычаи, — кивнул рыжий. — Вообще-то я планировал отплыть за пару-тройку дней до нон, а каждый потерянный день — это убыток. Что-то много хлопот с этим мальчишкой…

Ланиста только руками развёл.

— Вот что, благородный Луций, а можем ли мы так решить этот вопрос: если я приму решение остаться в городе до нон, то после представление выкуплю у тебя этого сорванца. А если отправлюсь в путь раньше — значит, не судьба ему.

— Отчего же нет? — улыбнулся Луций. — О цене мы договорились, приходи в любой день после представления — и мальчишка твой. Желаешь глянуть на него?

— А чего мне на него глядеть? — не задумываясь, ответил покупатель. — Я ж не для себя стараюсь, а для благородного Зония Севера Глабра.

— Да-да, я помню. Но, может быть, ты хочешь убедиться в том, что мальчик здоров и невредим, поговорить с ним…

— О чём мне говорить с рабом, благородный Луций? Тем более с рабом, которого я не видел ни разу в жизни? Я вполне доверяю репутации благородного старшего гражданина, — рыжий отвесил морриту лёгкий поклон, — и славной школы.

— Что ж, почтенный… почтенный…

— Рулон, сын Обоя…

— Да, почтенный Рулон, с тобой приятно иметь дело. Надеюсь, увижу тебя в следующую додекаду.

— Храни боги тебя и этот дом, благородный Луций!

Ланиста ударил маленьким молоточком в стоящий на столе медный гонг, тотчас в дверях появился Атрэ.

— Проводи почтенного купца до выхода из школы, — распорядился Луций.

Он уже почти жалел, что поделился своими вчерашними подозрениями с инквизиторами. Проклятый пивовар, припёрся со своими подозрениями. Гнать бы его в шею, козла старого. По всему видно было, что этот Рулон — человек разумный и благопристойный, ни в каких тёмных делах не замешанный. Помоги ему боги доказать инквизиторам свою невиновность…

"Хорошо, что Балис ждёт в трактире", — подумал Йеми, выходя из ворот гладиаторской школы Ксантия. Иномирный воин отличался спокойствием и хладнокровием, но только не тогда, когда речь заходила о судьбе Серёжи. Вчера пришлось дать ему очень обязывающее обещание, и теперь кагманец всерьёз опасался, что Балис потребует его исполнения. А ситуация к резким движениям никак не располагала.

Если ланиста сказал правду, то самым разумным было дождаться названного срока и затем выкупить мальчика за оговорённую сумму. Конечно, неприятно, что парнишке ещё осьмицу с лишним придётся провести в неволе. Но, с другой стороны, по крайней мере, у него приличный хозяин, которому не придёт в голову подвергнуть ребёнка издевательствам или унижениям. Напротив, гладиатор, которому предстоит в самое ближайшее время выйти на арену, находился среди рабов чуть ли не в самом лучшем положении. В одном из лучших — совершенно точно. Так что, если отбросить излишнюю чувствительность и приличную женщинам слезливость, то паренёк мог потерпеть до освобождения — ничего по-настоящему страшного ему не угрожало.

Ну, а если ланиста всё-таки солгал… Тогда, во-первых, непонятно, что его побудило к такому поступку. Сам Йеми ни при каких обстоятельствах подозрения возбудить не мог. Значит, всё же Серёжа. Но что такого мог сказать или сделать мальчишка-раб, чтобы человек, пришедший его выкупить, вдруг показался подозрительным? Не сумел внятно объяснить кто он и откуда? Нет, это ланисту сильно не обеспокоит. И в двенадцать вёсен в гладиаторы попадают мальчишки с тёмным прошлым, по которым, вполне возможно, где-то плачет петля. Серёже, конечно, не двенадцать, а только дюжина, и на бродяжку-преступника он не слишком похож, но кому это в школе интересно.

Может, напротив, сказал что-то лишнее? Судя по тому, что рассказывали о мальчике Балис и Анна-Селена, он вполне мог проявить характер. Но строптивых подростков гладиаторская школа видала немало. И средство для борьбы с этим недостатком ланисте и его докторам отлично известно: розги, а в тяжелых случаях — плеть. Может, потому и тянет время Луций, что Серёжу так обработали плёткой, что сейчас он лежит пластом? Нет, этого ланисте скрывать не за чем. Непослушного раба проучить хозяин в своём праве, тут ему никто не указ, даже сам Император.

Да, трудно найти чёрную кошку в тёмной комнате… А может, и нету там никакой кошки?

"Надо сейчас всё обсудить с Мироном", — решил Йеми. Времени до встречи с эльфийкой оставалось больше чем достаточно. Да и ноги сами несли кагманца именно к "Дому Дельбека": уговорено было, что именно туда он приведёт освобождённого мальчишку. В предназначенной для морритских аристократов харчевне мальчишке было делать нечего, а появление ещё одного малолетнего слуги у почтенного винодела Мирона вряд ли бы вызвало у кого-нибудь подозрения. И ещё надо выяснить, как вчера иномирца приняли в местном братстве виноделов. Йеми почти не сомневался, что всё прошло благополучно, но всегда лучше знать, чем догадываться.

До харчевни, где остановились Мирон, Наромарт и дети оставался квартал. Скорее по привычке, чем терзаемый подозрением, Йеми остановился, чтобы проверить, нет ли слежки. Поглазел на витрину лавки сапожника, приценился к бархатным башмакам с серебряными пряжками. Украдкой бросил взгляд назад… Вот тебе мужик и пиво к рыбе…

Молодой коротко остриженный парень в тёмно-зелёном плаще, старательно пялившийся на вывеску лудильщика, определённо шел за ним от самой школы Ксантия. Иначе совершенно невозможно объяснить, почему он оказался здесь, в этом переулке, если в тот момент, когда Йеми выходил из школы, парень разговаривал о чём-то с хозяином оружейной лавки.

В горле пересохло, сердце бешено заколотилось в груди. Паук Господаря кивнул сапожнику и медленно двинулся по улице. К Мирону идти нельзя, это ясно. Значит сейчас направо и дальше по улице. Главное, спокойно. Это только слежка, за ним идёт всего лишь один человек, арест сейчас не грозит. Незаметно кагманец ощупал под плащом оружие. Оба кинжала, разумеется, на месте. Если парень вдруг попробует схватить и задержать до подхода патруля, есть хороший шанс пырнуть его и убежать. Но это — на крайней случай.

А теперь пара глубоких вдохов и выдохов, успокоиться и проанализировать ситуацию с холодной головой. Итак, сзади хвост — это несомненно. Подцепил его Йеми именно у школы Ксантия. По дороге туда он дважды проверялся — слежки не было. Вчера тоже всё было чисто. Значит, эльфийка тут не при чём. При ней о гладиаторской школе вообще не говорили. Это проклятый ланиста всё же что-то заподозрил. Бедный Серёжа. Впрочем, сейчас надо думать не о нём, а о себе.

Значит, идёт следом соглядатай. Ведёт рыжего бледного купца, куда — не знает. Делает своё дело умело, но до мастера пока не дорос. Может работать на кого угодно: на Инквизицию, на префекта, на ратушу или даже на воровское сообщество. Последний вариант хоть и маловероятен, но со счетов его сбрасывать нельзя. Луций Констанций, конечно, с адептами кинжала и удавки дел не водит, а вот кто-нибудь слуг или стражников — вполне может втайне прислуживать Келю.

Всё это замечательно, а что делать-то? Вариантов не так и много. Раз парень ещё новичок, можно его ошеломить. Повернуться с распростёртыми объятьями, облапить как дорогого друга, затащить в ближайшую харчевню и накачать пивом да вином по самую макушку. Наверняка ведь пойдёт, потому что потеряется от неожиданности и не посмеет отказаться. И наверняка в пьяном виде выложит если уж и не все секреты, то многие. Но, если так поступить, то что делать потом? Хоть прирежь соглядатая, хоть оставь отсыпаться под столом, всё равно к вечеру те, кто пустил его по следу, будут знать, что Йеми всё известно о слежке. И, если только парень не из братства воров, после этого к ланисте под видом купца Рулона, сына Обоя уже не сунуться: порядочный купец, узнав, что его персоной интересуется власть, либо тут же сбежит из города, либо, более вероятно, поспешит к этой самой власти, доказывать свою законопослушность.

Выходит, от хвоста надо оторваться. А потом желательно проследить, чем соглядатай займётся, обнаружив, что наблюдаемый куда-то исчез. Это, наверное, самый лучший выход.

Приняв решение, Йеми направился в порт. Первую попытку оторваться от слежки он собрался предпринять среди складов. Если не получится, то повторить отрыв можно было на расположенном рядом с портом городском рынке. Хоть время и близилось к полудню и торговля уже увядала, но всё же на рыночной площади было достаточно людей, чтобы затеряться в толпе.

Хотелось ещё, для большей надёжности, поменять вид. Украдкой снять парик и засунуть его под камизу можно было в момент в любом укромном месте. От плаща тоже нетрудно избавиться. Но без парика резкая граница между неестественно белой кожей лица и загаром наверху лба будет бросаться в глаза…

Впрочем, эту проблему Паук Господаря решил быстро и просто, заскочив по дороге в небольшую припортовую таверну. Пройдя к стойке, он небрежно бросил серебряную монетку.

— Кружку светлого пшеничного пива.

— А чем закусывать будешь? — поинтересовался стоявший за стойкой немолодой усатый трактирщик, судя по узлу на шейном платке — бывший моряк или умело строящий из себя моряка.

— Какая тут закуска, — тоскливо произнёс Йеми и безнадёжно махнул рукой. — Выпил вчера лишнего, а теперь голова раскалывается, как днище на рифах. Полдень скоро, а у меня руки дрожат.

— Да, видок у тебя не здоровый, — согласился хозяин. — Плаваешь?

— Бывает, только редко… Корабельщик я.

— Раз корабельный, значит, наш человек. Только, извиняй, пшеничного у меня нет. Давай ламбика налью.

— Мне чего полегче, — извиняющимся тоном произнёс кагманец.

— Фаро есть. Легче уже некуда.

Йеми задумчиво огляделся. Парень в харчевню не вошел, ожидал где-то на улице. Тем лучше. Паук Господаря навис над стойкой и горячим шепотом спросил:

— Слушай, друг, как моряк моряка прошу — у тебя вода есть?

Усач осовело уставился на странного посетителя.

— И не стыдно? Воду пить…

— Зачем — пить? — обиделся кагманец. — Я тебе не храмовый послушник воду лакать. Умыться бы холодненьким, а?

— А, это можно, — осклабился хозяин. Распахнув дверь в кухню, откуда вырвалась волна ароматных запахов, он прокричал: — Хинк, тащи ведро воды, да похолоднее.

Потом, обернувшись к посетителю поинтересовался:

— Так пиво-то будешь, или как?

— Лучше бы — или как, — с виноватой улыбкой признался Йеми. — Работать-то лучше на трезвую голову. Оно конечно, кружка пива не повредит, но и не поможет.

— Деньги тогда назад возьми, — хмуро потребовал усач.

— Да ладно, — попытался, было, возразить кагманец, но трактирщик его решительно перебил:

— Возьми, я сказал. Деньги — не камушки, нечего разбрасываться. Коли и вправду корабельщик, значит, знаешь каково это, своими руками лорики зарабатывать.

Паук Господаря в который раз порадовался собственной предусмотрительности. Ведь чуть было с языка не сорвалось, что корабельный плотник. А хозяин, как назло, оказался человеком проницательным. И сколько не рассказывай ему про тонкости плотницкого мастерства, рукам, на которых нет характерных мозолей, у трактирщика всё равно веры будет больше.

— Я, знаешь, больше не руками, головой работаю. Перед тем, как топором да долотом тюкать, корабль ведь продумать надо, а иначе от первой волны развалится. Это, я тебе скажу, искусство. От отца к сыну передаётся. Или думаешь, знай себе доски гни, да на нагеля насаживай?

Ответить хозяин не успел. Из кухонной двери в зал вошел белобрысый мальчуган с натугой неся в руках большую деревянную бадью.

— Вот вода, баарс Дедекен.

— Поставь-ка на стол, — взял инициативу в свои руки Йеми.

Мальчишка вопросительно глянул на трактирщика, тот кивнул: мол, делай, как господин говорит. Подойдя к бадье, Йеми с размаху опустил голову в холодную воду, разметав по сторонам тучу брызг. Парнишка невольно попятился, кагманец, ничего вокруг себя не замечая, с полминуты держал лицо в холодной до ломоты воде, потом распрямился.

— Уф… Хорошо…

Йеми старательно растёр лицо руками — не приведи Иссон хозяин или мальчишка заметят, как подтекает грим. Но усач стоял за стойкой и вообще не видел лица посетителя, а мальчишка смотрел на кагманца сбоку, да и подходить не торопился. Если добавить к этому что в трактире было довольно темно… Нет, не должны были они ничего заподозрить.

Йеми ещё раз окунулся лицом в бадейку, потом накинул капюшон плаща, тщательно ополоснул руки и скомандовал мальчугану:

— Всё, можешь воду унести.

Затем повернулся к трактирщику и с чувством произнёс:

— Да хранят боги тебя и твою таверну, почтенный. Благодарен от всей души, что помог мне в моей беде.

Легонько поклонившись, кагманец вышел на улицу. Подумалось, что самое обидное будет, если сейчас выяснится, что тот парень был вовсе не соглядатаем, а шел вслед за Йеми по роковому стечению обстоятельств. Хотя, если так и случится, то обида быстро и легко забудется, а вот радость будет долгой и искренней. Лучше уж лишний раз зря проявить осторожность, чем столкнуть с действительно серьёзной угрозой.

Пройдя немного вперёд по улице, Йеми как будто зазевался, чуть не столкнулся со встречным прохожим, развернулся и бросил из-под капюшона быстрый взгляд назад. Так и есть, парень в тёмно-зелёном плаще держался неподалёку. Что ж, значит, предосторожность лишней не была.

А теперь пора было избавляться от непрошеного попутчика.

— Значит, в порту ты оторвался от него довольно легко?

— Да, это было совсем не сложно. У него явно не было опыта тайной слежки.

— И что же дальше?

— Дальше? Дальше я в свою очередь сел ему на спину. Как только он понял, что меня ему не найти, то отправился сообщить своим хозяевам о том, что не справился с делом.

— Он тебя не заметил? — на всякий случай уточнил Мирон.

Йеми коротко улыбнулся.

— Я не люблю хвастать, но это был всего лишь ученик. Или просто первый попавшийся под руку человек, которого заставили заняться незнакомым делом. Он даже ни разу не проверился.

— Или проверился так, что ты не заметил…

"Как же он похож на дядьку Сейтара", — кагманец вспомнил своего старого учителя. — "Тот тоже всегда старался дать понять, что дело можно сделать и лучше. Наверное, командиры и наставники все такие".

— В таком случае, Мирон, этот парень столь великий мастер, что я недостоин с ним состязаться и могу лишь смиренно просить дать мне урок. Но, поскольку мы с ним сражаемся на разных сторонах, то цели у него явно другие. Рассуждая логично, он посадил мне на спину нового соглядатая, которого я не заметил, хотя и проверялся несколько раз. Рассуждая далее, я привёл этого неизвестного прямиком в "Дом Дельбека" и теперь нашим врагам известно, где остановился ты, Наромарт и дети. Что будем делать?

— Будем надеяться, что ты прав и этого не случилось, — серьёзно ответил Нижниченко. — Сначала следует отработать более вероятный вариант, а именно тот, при котором ты выследил этого парня до его логова. Кстати, куда он направился?

— В Вальдский замок, — с немного наигранным спокойствием сообщил Йеми. — Следить за мной его послала Инквизиция.

— Да, будь у него иные хозяева, к инквизиторам бы он не пошел, — задумчиво согласился Мирон. — И что это, по-твоему, может означать?

— Всё, что угодно. У Инквизиции есть масса причин, чтобы пообщаться со мной поближе. Во-первых, как ты понимаешь, моя вера. Во-вторых, мой род занятий.

— Я думал это не по их части…

Йеми скривился.

— Мирон, не заставляй меня думать о тебе хуже, чем ты этого заслуживаешь. Разумеется, по этому поводу инквизиторы меня судить не станут. Но, поймав чужестранного лазутчика и передав его имперским властям, они могут попросить у властей что-то нужное для себя.

— Извини, мне показалось, что подобные комбинации слишком сложны для вашего времени.

— Вообще-то такие истины были известны ещё до Катастрофы. Должно быть, это ваши предки были ленивы и нелюбопытны. Или же вы слишком мало и плохо знаете, как они жили.

— Второе вернее, — примирительно заметил Мирон. — В моём мире люди намного больше интересно будущее, чем прошлое.

— Вы умеете предсказывать будущее?

— Нет.

— Тогда как можно интересоваться тем, чего нет и неизвестно, каким оно будет?

— Э… Йеми, ты не находишь, что сейчас не самое подходящее время для обсуждения этого вопроса? Может, вернёмся к интересам инквизиторов? У них есть к тебе ещё какие-нибудь претензии, кроме того, что ты уже назвал?

Йеми усмехнулся.

— Сущие пустяки. Наш общий друг Олус, за которого тоже можно получить немалую выгоду. Ну и Серёжа.

— Серёжа?!

— Честно сказать, я думаю, что дело именно в нём. Не забывай, где ко мне прицепился этот хвост. А пришел я туда, чтобы выкупить Серёжу.

— Всё верно, но чем он мог заинтересовать Инквизицию?

Кагманец деланно пожал плечами.

— Инквизицию интересуют нечки, неправильные маги и слуги неправильных богов. Ты знаешь мальчика лучше.

Мирон даже на мгновение остановился, но тут же взял себя в руки. Когда два человека идут по краю рыночной площади и ведут между собой тихую беседу — это никого не удивляет. И никто не подслушает: в гомоне рынка в двух шагах ничего не слыхать. А вот если остановиться, да ещё голос повысить, то можно и привлечь чьё-нибудь ненужное внимание.

— Йеми, в нашем мире нет нечек. Серёжа — человек, это — раз. В нашем мире нет магии, значит, он не маг — это два. Что же касается религии…

Мирон на мгновение задумался. Русский мальчик из Приднестровья, безусловно, мог быть православным христианином. Но крестика на мальчишке не было, это точно. И потом, девяносто второй год. Скорее всего, ни в каких богов Серёжа не верил. Во всяком случае, из того, знал про него Нижниченко, красный пионерский галстук смотрелся на шее у парнишки гораздо логичнее крестика.

— Ваших богов в нашем мире нет. Так что…

— Насчёт магов звучит особенно несерьёзно: Балис до сих пор не может понять, что с ним происходит.

— Вот именно, не может понять.

Йеми вздохнул.

— Мирон, пойми, инквизиторы вникать в тонкости не станут. Для них достаточно подозрений в том, что что-то не так. И в порядке вещей казнить восьмерых, если есть предположение, только предположение, что среди этих восьмерых один — преступник. Я хочу сказать преступник по их понятиям.

— Я понял, — кивнул Нижниченко. — Для них все мы — преступники.

— Вот именно. И, если в Серёже им что-то показалось подозрительным…

Кагманец выразительно смолк. Молчал и Мирон. В памяти всплыл разговор на Дороге у костра, когда на огонь вышел Балис. Как там говорил Наромарт? "Ребёнок с особыми способностями", «койво». А что если Серёжа, как и Лесь, как и тот мальчишка из Андреевского… да, тоже Серёжа, — действительно не совсем обычные люди. Как там было у Стругацких? Людены, кажется. Да назвать-то можно как угодно. Суть в том, что там у себя в мире они всё равно — люди. А здесь, для инквизиторов они уже могут быть и не людьми. Иные. Нечки. А когда тебя считают другим по рождению, попробуй, докажи, что ты такой же, как все. Гиблое дело.

— Не знаю, Йеми. Честное слово, не знаю. Я знаком с этим мальчиком лишь немного больше чем ты. По мне — мальчишка как мальчишка. Жаль, ты не рассказ всё это в трактире — мы могли бы посоветоваться с Наромартом.

— Я с Балисом вечером поговорю…

— А что — Балис? Ему сейчас бы с собой разобраться. А у Наромарта — чутьё какое-то на всех этих людей-нелюдей. Помнишь, как он архимага сразу расколол?

— Помню, — хмуро ответил Йеми.

— Значит, я с ним сегодня поговорю, как только вернусь к себе, — решительно подвёл итог Мирон. Заставлять кагманца лишний раз каяться в антипатии к чёрному эльфу было бессмысленно: тут нужны не слова, а реальные дела. Раз даже в такой сложной и запутанной ситуации Йеми пренебрёг помощью Нара — значит, недоверие имело прочные и глубокие корни. Вмешательством со стороны тут дело не подправишь.

А вот предложение Нижниченко кагманца явно обрадовало. Значит, понимал Йеми, что это нужно. Понимал, а через себя переступить не мог. Оставалось только надеяться, что, в конце концов, он с собой справится. Лишь бы не слишком поздно…

— Хорошо, — облегчённо согласился Йеми. — Ты поговоришь с Наромартом, а я — с Балисом. Если выяснишь что-то очень важное, то придёшь в мой трактир. Скажешь, что благородный лагат Порций Паулус Простина тебе покровительствует. Это подозрений не вызовет: многие благородные лагаты и даже сеты покровительствуют купцам и ремесленникам.

— Ты рассказывал, — коротко кивнул Мирон.

— Если что-то важное выясню я, — продолжал кагманец, — то пришлю Балиса к тебе. Это тоже не вызовет подозрений: мало ли, где и как могли познакомиться винодел и воин. И не такие знакомства бывают.

— Это точно.

Йеми глянул на небо.

— А сейчас идём в "Солёную треску".

— Пора?

— Не то, что пора, а мы даже немного опаздываем.

В ожидании встречи Теокл и Льют времени не теряли. Перед изонистом стояла глубокая деревянная миска с дымящимся супом, а закутанная в плащ воительница что-то прихлёбывала из вместительной кружки.

— Приносим извинения за наше опоздание, — проговорил Йеми, присаживаясь напротив эльфийки.

— Оно было недолгим, — примирительно ответил Теокл. — Со своей стороны мы хотели бы извиниться, что пока что не выполнили своих обязательств. Человек, который мог бы побеседовать с эшвардами наёмников, вчера был занят очень важными делами. Но сегодня вечером он свободен и отправится в "Тяжелый топор".

— Благодарю за помощь, но в этом уже нет нужды. Вчера там побывал один из моих друзей. Наёмник по имени Джеральд действительно хорошо известен в этих краях. Но пару дней назад он с несколькими своими друзьями отплыл на юг, куда-то в Анганду.

— И ты знаешь, на кого он работал?

— Увы, нет. Это был тёмный заказ, — развёл руками Йеми.

— Значит, это нам ничем не поможет…

— Значит, так…

— Что желают почтенные господа? — подошла к столику трактирная служанка: молодая светловолосая девушка в тёмно-синем переднике.

— Два пива. Простой ламбик, — кинув на стол несколько медяшек, заказал кагманец.

"Спиться можно", — тоскливо подумал Мирон. Генерал отлично знал, что пивной алкоголизм — вовсе не шутки, как думают некоторые, а самая настоящая суровая реальность. В своём мире и времени Нижниченко предпочитал общение за чашкой хорошего кофе, на худой конец — чая. Но кофе в этих краях был Мирону не по статусу, а чая, похоже, аборигены вообще не знали. Вот и приходилось каждый день выпивать не меньше литра пива. Прощай, здоровый образ жизни.

Служанка отправилась к стойке за пивом.

— Печальная новость, — констатировал Йеми. — Получается, сегодня мы встретились зря?

— Надеюсь, что нет, — ответил Теокл. — Мы подумали над вашем предложением о помощи и склонны его принять. Я бы даже сказал больше: нам нужна ваша помощь.

— Вчера я этого не заметил.

— Вчера было вчера. А сегодня от вашего решения зависит многое.

— Что-то случилось?

— Случилось, — подтвердил Теокл.

Йеми и Мирон переглянулись.

— А можно рассказать более ясно и подробно? — поинтересовался Нижниченко.

Священник бросил выразительный взгляд на служанку, несущую к столу пивные кружки: деревянные, сужающиеся кверху, вместимостью побольше полулитра. Над вершинами кружек возвышались шапки пышной белой пены. Дождавшись, пока девушка поставит посуду и отойдёт подальше, кагманец сделал большой глоток и поинтересовался:

— Так и?

— Можно и ясно, и подробно. Но — не здесь. В "Графском лебеде".

— Я уже говорил вчера, что не хотел бы мозолить глаза соглядатаям Инквизиции.

— Мы помним, — кивнул Теокл, — но это необходимо. Закутаетесь в плащи, поднимите капюшоны — никто ваших лиц не увидит.

Йеми вздохнул. На покупку плаща, взамен того, что он бросил в порту нищим, отрываясь от слежки, ушла половина ауреуса и уйма времени: слуги в харчевне не должны были заметить, что благородный лагат вышел в одном плаще, а вернулся в другом. А теперь ещё светиться тем же плащом в другом сомнительном деле… Конечно, в таких плащах в городе ходит не одна дюжина человек, но если в Вальдском замке кто-то свяжет купца Рулона, сына Обоя и человека, посетившего Истребительницу Инриэль… Не приведи Иссон, если ниточка потянется дальше, к только приехавшему в город благородному лагату Порцию Простине… Хорошо хоть, что проявил аккуратность и представился ланисте посланцем другого лагата, постоянно проживавшего в Торопии. С Зонием Севером Глабром Йеми Пригский дела никогда не имел, но наслышан был много: моррит слыл очень недурным поэтом. Недурным, для своего места. Ни в столице, ни здесь, на другой окраине огромной империи, о нём, наверное, никто не слышал. Так ведь и правильно: не Рубос же он, в самом деле.

— А зачем всё это нужно? — поинтересовался Мирон. — Здесь мы одни, никто нас не подслушивает. Что есть в этом «Лебеде» такого, чего нет здесь?

— Там сейчас ещё один наш друг, — не задумываясь, ответил Теокл. — Прийти сюда он не может, а его участие в разговоре необходимо. Поэтому, мы настоятельно просим вас принять наше предложение.

— Что скажешь, Лечек? — повернулся к напарнику Нижниченко.

Решать должен был Йеми — он лучше знал обстановку. А решал бы Мирон — в "Графского Лебедя" они бы не пошли. Слишком уж много шероховатостей было в поведении таинственных союзников. И потом, может быть им помощь, может быть, и была нужна. А вот что они могли предложить Нижниченко и его друзьям? Откровенно говоря — ничего. Ну так, как говорят в народе, хлеб за брюхом не ходит.

Йеми вздохнул.

— Придётся идти. Надеюсь, это время не будет потрачено впустую.

— Тебе решать, — огорчение в голосе Мирон особо скрыть и не пытался. Даже не огорчение, а, скорее, лёгкое недовольство.

— Поверьте, — обратился к нему Теокл, — для вас это время в любом случае не будет потрачено впустую. Сумеем ли мы договориться или нет, но у нас есть кое-какие соображения по оборотню и мы ими с вами поделимся.

— А почему бы не поделится ими сейчас? — бестактно брякнул Мирон. — Мы уже третий день ходим вокруг да около. Сколько можно? Пора бы уже решиться: можно верить друг другу или нельзя.

— Мы решились, — спокойно ответил Теокл. — Но здесь — не самое подходящее место. Допивайте пиво, я доем суп, а потом мы направимся в "Графского лебедя" и спокойно обо всём поговорим.

— Ладно, — пожал плечами Мирон.

Вспомнились уроки психологии: начинающие разведчики с упоением играют в таинственность и обожают многозначительные фразы. Опытные — наоборот стараются держаться проще и естественнее. Теокл, судя по построению разговора, был даже не начинающим, а просто любителем, волею обстоятельств вовлечённым в заговор и исполняющем в нём не последнюю роль. Таких надо либо сразу обламывать, чтобы понимали, где их место, либо, напротив, всячески ублажать, пока это возможно, чтобы не выкинули какой-нибудь фокус в самое неподходящее время в самом неподходящем месте. Похоже, Йеми избрал вторую тактику. Оставалось только посмотреть, к чему это приведет.

Трапезу закончили в полном молчании, до другого трактира тоже шли молча. Лишь в квартале от "Графского лебедя" Льют посоветовала:

— Оденьте капюшоны.

К удивлению Нижниченко, совету эльфийки последовал и Теокл. Получалось, что и ему было желательно сохранить свой визит в трактир в тайне. Интересно, почему? Если Истребительница работала на Инквизицию, то те должны были знать в лицо всю её команду. Если же Теокл не вместе с ней, то что их тогда связывает?

Не прибавил Мирону настроения и долгий испытующий взгляд, которым наградил визитёров стоявший за стойкой хозяин трактира. Впрочем, попытки заговорить он не предпринял, а потому особой опасности не представлял. Что он расскажет инквизиторам? "Трое в плащах и капюшонах"? Да это может быть кто угодно, хоть три женщины лёгкого поведения — почему нет. Конечно, сотрудник службы наружного наблюдения высокой квалификации мог бы подметить массу нюансов, позволяющих судить неизвестных, но Йеми вчера говорил, что этот малый — простой трактирщик, хорошо известный в городе.

Они поднялись по лестнице на второй этаж и дошли до крайней двери в коридоре.

— Сюда, — Льют говорила в полный голос, не таясь.

Вслед за эльфийкой они прошли в комнату.

— Так, вот и наши гости. Заждался!

Мирон оторопел. С топчана навстречу вошедшим поднялся здоровенный детина в кожаных штанах и длиной просторной рубахе из грубого серого полотна. Плоское лицо с большими раскосыми глазами и широким приплюснутым носом напоминало экзотическую африканскую маску. Острые уши казались грубой гротескной пародией на изящное ухо Наромарта. Дружелюбная улыбка с оскалом острых белоснежных клыков могла бы довести до истерического состояния и не самую впечатлительную женщину. И, в довершение всего, тёмно-зелёная, словно выкрашенная краской для бронетехники кожа.

Очередной не человек. Интересно, кто? Точно не гном, а для гиганта — маловат. Может, тролль какой-нибудь?

— Это Олх, наш командир, — с ледяным спокойствием представила верзилу эльфийка, присаживаясь на топчан.

— Садитесь, прошу, — гостеприимно указал на табуреты командир Охл. Подавая добрый пример, сам плюхнулся на топчан рядом с Истребительницей и тут же приобнял её хрупкую фигурку здоровенной зелёной лапищей. Мирон невольно улыбнулся. Иллюстрация к вечной теме "красавица и чудовище" получилась настолько впечатляющая, что, куда там кинофильмам и мультикам, даже самым лучшим. Причём, как и положено в классическом варианте, красавицу внимание чудовища ничуть не обеспокоило. Эльфийка и зелёный великан сидели, словно влюблённая парочка вечерком на лавочке.

Но рассевшимся на табуретах людей было не до идиллии.

— Мы рады знакомству и готовы услышать то, ради чего пришли сюда, — подчёркнуто спокойно произнёс Йеми.

Верзила окинул кагманца одобрительным взглядом и согласно кивнул.

— Правильно. Сразу к делу. Вы ищите следы оборотня, верно? У нас, честно сказать, другие цели. Поэтому, мы не слишком ломали голову над тем, как его найти. Ищем, инквизиторы довольны, и ладно. А вчера мы задумались всерьёз: как такое могло случится, что оборотень в городе есть, а никаких следов его нет. Должно же быть объяснение.

— Этому может быть много объяснений, — заметил Йеми. — Начать с того, что опытный оборотень контролирует свои инстинкты даже при полном Умбриэле. А уж сейчас, накануне новоумбрия…

— Согласен, только опытный оборотень вряд ли отправится в город, где в любой момент может попасть в лапы Инквизиции.

— Может быть, у него на это есть очень веская причина, — не сдавался кагманец.

— Может быть, — зеленокожий Олх держался с абсолютным спокойствием, присущим тем, кто уверен в себе и своих силах. — Вот только торчит в городе уже целую хексаду. Не могу себе представить, что он может делать здесь столь долгий срок. Гораздо более вероятным нам кажется другое.

Верзила отпустил эльфийку и с наслаждением откинулся на стену. Мирон бы с удовольствием последовал его примеру, вот только табуреты стояли на середине комнаты, куда уж тут откинешься? Если только затылком на пол.

— И что же именно? — спросил он, чтобы заполнить паузу.

— Оборотень лишен свободы. Он находится в заточении, потому и не оставляет никаких следов в городе. Сопоставляя это с историей о похищенной неким толийским наёмником маленькой девочке-оборотняшке, мы пришли к выводу, что речь идёт именно о ней.

— Мы? — переспросил Йеми.

— Я и мои друзья, — пояснил Олх, снова подавшись вперёд и приобняв эльфийку.

"А ведь они, похоже, на самом деле любят друг друга", — с удивлением подумал Мирон. Сам Нижниченко никаких чувств к Льют не испытывал. Её красота была слишком совершенной, слишком идеальной, слишком не человеческой, чтобы он мог воспринимать её как женщину. Это всё равно, что исходить вожделением по мраморной статуе. Для кинофильма — прекрасная идея, "Формулу любви" Мирон пересматривал не реже раза в полгода. Но вот для жизни — прямая дорога в психушку.

А вот Олх явно видел в эльфийке именно женщину. Красивую, привлекательную женщину. К счастью, свой интерес к ней он удерживал в границах, не мешающих разговору.

— Если добавить к сказанному то, что наёмник, похитивший девочку совсем недавно был в городе и покинул его только позавчера, — дополнила Льют.

— Даже так? — удивился Олх.

— Именно. Кто-то из друзей уважаемого Лечека выяснил вчера это в братстве наёмников. К сожалению, на кого работал этот человек, осталось загадкой.

— Значит, мы должны сделать это сами, — бодро потёр руки зелёнокожий.

— Интересно, каким образом? — Йеми продолжал играть роль вечного скептика.

— А вот подумай: кто может в городе обеспечить заточение?

— Власти, — усмехнулся кагманец.

— Могут, — кивнул Олх. — Могут, но это не они. Местным это слишком опасно: если что, то они потеряют всё. А какая выгода от оборотня может быть толстобрюхим из ратуши? Никакой. Ну, а если это были имперские власти, префект или наместник, то тогда бы Инквизиция оборотня не искала.

— Инквизиция не подчиняется наместнику, — не согласился кагманец.

— Хорёк хорьку глотку не перегрызёт, — парировал нечка. — Если это государственное дело, то Инквизиция не мыкнет. А собственных удовольствий у благородных сетов и без оборотней хватает. И потом, скажи мне, на кой благородному сету может оборотень понадобиться? Для себя. Или скажи, чего от оборотня может быть нужно какому-нибудь здешнему эшевену?

— Понятия не имею, — честно признался Йеми, уже понявший куда клонит огр.

Что тут скажешь: можно только было винить себя за недогадливость. Всё просто кажется, когда отгадка уже известна. А пока не знаешь ответа, ходишь, ходишь, вокруг да около, а его никак не замечаешь.

Теперь же приходилось, как нерадивому ученику, внимательно выслушивать чужое решение. Интересно, сколько из того, что знает, расскажет ему Олх. И сколько он знает на самом деле? Во всяком случае, пока что огр останавливаться не собирался.

— Вот и выходит, что незачем. А кто кроме властей может оборотня удержать? Маги да священники, правильно?

Йеми убито молчал. Мирон, почувствовав, что пауза неприлично затягивается, постарался в меру понимания подыграть товарищу. Сделав неопределённый жест рукой, задумчиво промямлил:

— Пожалуй так…

Зеленокожий одобрительно кивнул.

— Богомольцев отметаем. Если этим понадобился бы оборотень, то они бы его у властей выклянчили. Или у тех же Инквизиторов. Значит, остаётся только маг. Умелый маг, способный удержать оборотня в неволе. Богатый маг, способный заплатить наёмникам за поездку в Кагман. И, кстати, маг у которого есть место в городе, где оборотня можно спрятать от посторонних глаз.

— Называй уж сразу имя, — предложил Мирон.

Верзила с интересом уставился на генерала.

— С чего ты взял, что я его знаю?

— Да ладно темнить. Разве в городе много магов, попадающих под твоё условие? Мне кажется, что сильных-то магов тут не больше дюжины.

Кажется, что-то такое Йеми вскользь упомянул во время морского путешествия.

— С полдюжины. Семь, если быть точным, — заметил Теокл. — Но кто из них?

— Перечисляй по именам, — предложил вошедший во вкус Нижниченко. — Сейчас мы выведем мерзавца на чистую воду.

— Архимаг Кожен, глава братства Мастеров Слова, — предложил изонист.

— Не он, — подал голос Йеми. — Кожен серьёзно болен, ему не до колдовства. Не то, что оборотня, кролика силой магии не удержит.

— А может, притворяется? Чтобы отвести от себя подозрения, — скептически предположил Нижниченко.

— Его постоянно навещает лекарь, один из лучших в городе, а значит — очень дорогой. К тому же, его дом наводнён родственниками, надо полагать, надеющимися урвать себе побольше из наследства, если богатый старичок отправится в мир иной. В таких условиях никакой обман долго не проживёт.

— Хорошо, кто следующий?

Аргументы Йеми полностью Мирона не убедили, но надо было рассмотреть и остальных кандидатов. В крайнем случае, к старичку всегда можно было вернуться.

— Архимаг Жилле, эшвард братства, — продолжил Теокл. — Тоже не тот, кто нам нужен.

— Почему же?

— Потому, что его нет в городе. Примерно додекаду назад отбыл в Тампек по каким-то своим делам.

— Убедительно, — согласился генерал. — Остальные все в городе?

— Не все. Нет ещё Левека, а он-то как раз очень подходит на эту роль. Известный авантюрист. Но сейчас в очередном похождении.

— Итого, минус трое. Осталось четверо. Продолжим.

— Нурлакатам, уршит. Его сюда привёз сам наместник. Живёт одиноко в башне Нэлль.

— То есть, очень подходит? — уточнил Нижниченко.

— Похоже, — согласился Теокл.

— Один есть. Дальше.

— Коллетт. Вряд ли он. Во-первых, его специализация — големы.

— А во-вторых?

— Во-вторых он большую часть времени проводит в расположении эскадрильи тяжелой авиации, в полулине к югу от города. Драконов хоть и воспитывают в послушании с самого момента, когда они вылупляются из яйца, а всё же под рукой у любого командира такого соединения должна быть хоть парочка големов и маг, который умеет ими командовать. А сейчас ему ещё за диктатором в школе Ксантия Линвота надо приглядывать. Не до оборотней.

— С этим можно согласиться. Кто ещё?

— Маннон. Мы думаем, тоже не подходит.

Йеми усмехнулся.

— На Маннона можно подумать только после кружки гномьей водки.

— А что так? — недоверчиво переспросил Мирон.

— Этот старик — любимец студиоузов городской школы. И последние вёсен тридцать высокая философия его интересует куда больше натуральных наук.

— Мне кажется, — сухо заметил Мирон, — ты излишне доверчив, друг мой. Плохие люди очень часто имеют благопристойный вид и безупречную репутацию.

Зеленокожий довольно улыбнулся. Нижниченко снова подумал о том, какую реакцию способна вызвать такая улыбка в его мире. В Одессе, наверное, можно будет отснять прекрасный римейк "Броненосца Потёмкин": как народ, не разбирая ступенек, несётся вниз по Лестнице. "Дежа вю" отдыхает.

— Почтенный Лечек совершенно прав, — заметил Теокл. — Маннон живёт в Школьном квартале, а там не то, что оборотня, кролика не спрячешь так, чтобы об этом назавтра не узнала вся улица. Когда в твою комнату в три часа ночи вваливается вдрызг пьяный студиоуз, которому захотелось от избытка чувств прочитать свои гениальные вирши… Там это в порядке вещей.

— Ладно, пусть не Маннон. Кто последний?

— Луж. Тинк вье Луж.

— Благородный? — подозрительно поинтересовался кагманец.

— Третий сын мелкого графа с севера, — пояснил Теокл.

— Понятно. Было у графа три сына. Два — графы, а третий стал магом… Так что этот вье Луж?

— Зимой получил статус имперского мага. Открыл лавку, в которой торгует волшебными снадобьями и амулетами. Так себе лавчонка. С торговлей Жилле не сравнить.

Йеми усмехнулся.

— Ну, Жилле-то торгует не первый год. И потом, до него лавка самому Тарло Уойссу принадлежала, а тот был магом не чета нынешним.

— Значит, либо уршит, либо графский сын. Больше вроде некому, — подвёл итог Мирон. — Что ж, почтенные, вы и вправду оказали нам существенную помощь. Мы вам крайне признательны, верно, Лечек?

— Конечно. Мы очень благодарны.

— Вот об этом мы сейчас и поговорим, — огр хищно подался вперёд. — Мы помогли вам, теперь ваша очередь помочь нам. Мне кажется, это справедливо.

— О чём речь, — с деланной весёлостью ответил Нижниченко. — Что ты от нас хочешь?

— Вы — мудрые и знающие люди. Мы пришли сюда, чтобы спасти дракона Ская, который томится в гладиаторской школе Ксантия Линвота. К сожалению, пока что у нас не очень получается. Возможно, если мы объединим усилия, то сможем освободить и дракона и оборотня. Что скажете?

— Гм… Мирон, кажется, ты просил меня предупреждать, когда возникнет опасность? — будничным тоном поинтересовался кагманец. — Так вот, если нас поймают за попытку освобождения дракона, это, безусловно, означает сожжение заживо. Разумеется, после соответствующих пыток в подвалах Инквизиции.

— Можно подумать, что если вас поймают на попытке освободить оборотня, то судьба будет иной, — хмыкнул огр.

— Разумеется, нет. Но про оборотня он давно предупрежден, а про дракона услышал только сегодня.

Нижниченко был готов поклясться, что в чёрных глазах нечеловека промелькнула лукавая искорка.

— Это меняет дело, — с почти торжественной серьёзностью согласился Олх и, повернувшись к Мирону, поинтересовался: — И как тебе такая новость?

Генерал развёл руками:

— Поскольку второй раз сжечь меня у Инквизиции не получится, я, вроде, ничего не теряю.

— Точно! — бодро поддержал верзила. — Это в столице покушающихся на священную особу Императора убивают по полудюжине раз в назидание другим безумцам. Казнят, оживят, потом казнят снова, другим способом. А здесь, в провинции… Максимум на что хватит толийских жрецов Аэлиса — поднять из могил с дюжину вурдалаков.

Нижниченко поёжился. Он не собирался и один раз попадаться к инквизиторам, но, если в этом мире практикуется многократное придание казни, то того и гляди придётся завидовать судьбе сваренного в масле Михаила-Махмуда. Но, с другой стороны, эти люди и нелюди действительно серьёзно помогли им. У самого Мирона версии о магах и близко не было, у Йеми, похоже, тоже. Да к тому же в гладиаторской школе Ксантия Линвота томился не только какой-то там дракон, но и Серёжка. И все подходы к школе были утрачены.

— Давайте конкретнее, — предложил Мирон. — На какую помощь от нас вы рассчитываете? Конкретно.

— Нам пригодится любая помощь, — дипломатично ответил зеленокожий командир. — Я ведь не знаю ваших возможностей.

— Это не разговор, — напористо сказал Нижниченко. — Мы третий день ходим вокруг и около. Мне кажется, что сказано уже достаточно, чтобы понять, что у нас с вами общие враги. Давайте уж решаться, что делать дальше. Если объединяем усилия, то надо понять, что мы друг от друга хотим.

— Мы хотим освободить Ская, — холодно произнесла эльфийка. — Ради этого мы готовы зайти очень далеко, хотя, конечно, хотелось бы обойтись без ненужного кровопролития. Беда в том, что сейчас мы не знаем, с какой стороны подступиться к его освобождению.

Йеми вздохнул.

— Хорошо. Предположим, мы готовы зайти настолько далеко, что будем сражаться на вашей стороне со стражей, инквизиторами и кем там ещё придётся. В таком случае, можем ли мы рассчитывать, что вы сделаете то же самое — для нас и для освобождения оборотня?

— Да, можете считать, что мы с вами.

— И ещё одно. Кроме оборотня мы намереваемся освободить ещё и одного человека. Раба. По стечению обстоятельств, он находится как раз в гладиаторской школе Ксантия.

Огр и эльфийка переглянулись.

— Очень странное совпадение. К тому же, если это просто раб-человек, то почему бы просто его не выкупить? Если у вас нет денег, то мы можем помочь.

— Деньги у нас есть. И, в принципе, есть договорённость, что этого раба нам продадут. Но не сейчас, а вначале следующей додекады. Сами понимаете, мы не упустим возможности освободить его пораньше и бесплатно.

— Понятное желание, — кивнул Олх. — Что ж, мы готовы вам помочь и в этом.

— В таком случае…

Кагманец помедлил.

— Думаю, что мы согласимся действовать единой командой. Только, видишь ли, у нас нет командира. Мы должны посоветоваться.

— Мы теряем время, — недовольно произнёс Теокл.

— Теряем, — согласился Нижниченко. — Но времени потеряно и так уже не мало и не только по нашей вине. Мне кажется, будет лучше, если мы позволим себе эту небольшую потерю, но завтра утром займёмся конкретным делом.

— Если это необходимо — пусть будет по-вашему, — согласился Олх. — Хотя, не скрою, мне непонятно, как можно обойтись без командира. Любая шайка разбойников или авантюристов избирает себе вожака.

— Внесём ясность, — жёстко ответил Мирон. — Ты предлагаешь нам сотрудничество, как шайке разбойников?

Олх с недоумением воззрился на собеседника.

— Нет, но я хотел сказать, что командир необходим. Если каждый будет поступать так, как хочется ему… Удивлён, что инквизиторы до сих пор вас не арестовали.

— Мы знаем, что такое порядок, — заверил Нижниченко. — Но решение о совместных действиях должны принять все. Мне почему-то кажется, что если инквизиторы сумеют нас поймать, то они не станут разбираться, кто из нас действовал добровольно, а кто по — команде. Сожгут всех. А тащить кого-то за руку на костёр — против моих убеждений.

Поглядев на удивлённый взгляд зеленокожего, Мирон пояснил.

— Против моей веры.

— Фрос разберёт разные веры, — с чувством произнёс Олх. — Совещайтесь, раз это необходимо, но только если мы объединяемся, то у нас будет один командир.

— У нас будет два командира, — ровным голосом поправил Йеми. — Ты и один из наших воинов.

— Два командира — всё равно что ни одного.

— Только не в том случае, когда оба — настоящие воины, у обоих общая цель и оба заботятся о её достижении, а не о том, чтобы показать собственную значимость.

Олх недоверчиво покачал головой. Он умел командовать, умел подчиняться. Но всегда надо знать, за кем последнее слово, за кем власть и ответственность.

— И кто будет этот кто-то? Ты, Лечек? Или ты, Мирон?

Люди переглянулись.

— Мы подумаем. Завтра вы узнаете. Последний вопрос — где лучше встретиться? Это место не слишком подходит.

— Лучшего нет, — вздохнул Теокл. — Я хоть и считаюсь купцом, но хозяин сильно удивится, если ко мне придёт сразу много народу.

— Тогда лучше у меня, — предложил Мирон. — После завтрака в трактире "Дом Дельбека". Знаете?

Пожилой изонист кивнул.

— Найдём, — пообещала Льют.

— Тогда, мы уходим, — Нижниченко поднялся с табурета. Йеми последовал его примеру. — Надеюсь, что завтра, наконец, мы перейдём от слов к делу.

В шестьдесят второй драконьей эскадрилье нравы ничем не отличались от остальных подразделений Имперской армии. Если между мужиками возник конфликт, так надо просто дать друг другу пару раз по морде, а потом выпить по кубку хорошего вина за примирение. Командир Юний Ценамий находил это абсолютно правильным, если, конечно, дело не касалось службы. Там уже по обстоятельствам. Мелко провинившийся подчинённый мог рассчитывать отделаться парой ударов по рылу, разумеется, без права ответить, а уж если проступок был серьёзен, ничего не поделаешь, согласно уставу: построение, оглашение вины, а потом на глазах у личного состава подразделения палка или розги. Чтобы другим неповадно было…

Увы, помимо благородных морритов командиру эскадрильи приходилось иметь дело с неблагородными младшими гражданами. Мужчинами Юний назвал бы далеко не многих из них, больше было тех, кто уподоблялся порочным женщинам, лгал, изворачивался и кляузничал на каждом шагу. Ну, не досмотрел за тестом, выпек не хлеб, а импы знают что такое, так признайся честно, получи по зубам и в следующий раз смотри в опару, а не по сторонам. Так нет же, будет жалобно канючить в своё оправдание так, что у самого великого Ренса зубы заноют. И ведь всё равно в итоге плетей схлопочет. Да, быдло — это на всю жизнь быдло, в настоящего человека ему превратиться невозможно…

К числу презираемых нытиков командир причислял и мага Коллетта, приписанного к эскадрильи на случай неожиданного бунта драконов. Драконы, с самого вылупления из яиц воспитанные на положении послушной скотины, никогда не бунтовали, но Юний не считал мага и его големов излишней предосторожностью: мало ли какие мысли могут родиться у проклятых богами ящеров. Но вот человеком младший гражданин Коллетт был препротивным, и командир с удовольствием бы поменял чародея на другого Мастера Слова, если бы такой нашелся. Увы, пока что заменить волшебника было некем. Приходилось терпеть жалкого слизняка, всё время ноющего о писанных законах и не способного в ответ на удар по правой щеке ответить ударившему таким же ударом по тому же месту.

Поэтому Юний Ценамий несказанно удивился, увидав, как малиновый от натуги маг тащит через плац за вороты камиз своих учеников: правой — Танге, а левой — младшего, именем Вермант. А ученики — под стать учителю. Конечно, не атлеты, всё больше мозги развивали, а не мускулы, но всё же здоровые молодые ребята, не калеки. Могли бы и вырваться. Нет, с бараньей покорностью без малейшего сопротивления плетутся, куда влачит учитель.

— Многомудрый Коллетт, что делаешь ты с этими юношами? — не сдержал любопытства командир Ценамий.

Услышав его голос, маг отпустил одежду учеников, остановился, промокнул рукавом камизы с лысины обильный пот и надтреснутым голосом произнёс:

— Да пошлют тебе боги долгую жизнь, благородный Юний Ценамий. Этих недостойных болванов я как раз тащу на твой суд и, клянусь престолом Ренса, если ты приговоришь их к смерти, я не стану возражать.

Моррит заметил, как тупая покорность в глазах юношей сменилась неподдельным испугом. Интересно, что же такого они натворили?

— Клясться престолом Ренса пристало воину, любезный Коллетт. Ты же не воин, а всего лишь служишь при эскадрильи.

Чародей торопливо поклонился:

— Конечно, благородный командир Юний, я и не претендую на то, чтобы стоять рядом с воинами.

Рабы, кругом рабы… Жалкий народишко, снизу доверху одни рабы. Ценамий брезгливо поморщился и вздохнул.

— В чём их вина?

— Глупец Танге, да сгниют в прах его мозги, научился наконец-то командовать глиняным големом, благородный командир. И не нашел ничего лучшего, чем поспорить с другим дураком, сломает ли голем волшебный жезл. Благородному Юнию, хоть он не Мастер Слова, сила голема хорошо известна. Разумеется, он переломил жезл, словно гнилую орешину.

Командир эскадрильи недоумённо пожал плечами.

— Мне-то какая забота? Накажи своих учеников, как сам считаешь нужным. Завтра ко мне ещё припрутся оружейники, чтобы я наказал их нерадивых подмастерьев? Божественный Император оставил вам власть ваших эшвардов, братств и графов. Вот у них и ищите себе справедливости.

Коллетт замялся.

— Так ведь… Я ж говорю, благородный командир, жезл они сломали. А на нём — заклятья на драконьи оковы. Без него я как без рук. Мне одного дракона отпереть и запереть сил не хватит. А у тебя в оковах двое, не считая диктатора в гладиаторской школе.

Действительно, накануне Юний распорядился посадить на цепь двух молодых бронзовых драконов, что-то между собой не поделивших. Разбирательством кто там у них прав, а кто виноват, моррит себя не утруждал. Дисциплину нарушили — получите по шесть суток оков. В следующий раз подумаете, прежде чем скалить клыки и пускать в ход когти.

— Твои дела в гладиаторской школе меня не интересуют.

— Так всё равно. Хотя бы этим двоим надо завтра лапы смазывать, так ведь? Если драконы не смогут нести службу, то я буду виноват перед благородным командиром.

Только теперь до Юния Ценамия дошла вся серьёзность ситуации. Лапы драконам и впрямь надо было смазывать целебным отваром: прочная и крепкая, драконья чешуя от постоянного контакта с медными или бронзовыми оковами быстро воспалялась, покрывалась отвратительными долго не заживающими язвами, причиняющими ящерам мучительную боль. Страдающего дракона в небо выпускать нельзя, это и дураку ясно. А если дракон не способен к полёту, то спрос с командира эскадрильи. И тут даже на додекуриона вину не переложишь: за происходящее в бараке наказаний младшие командиры не в ответе.

— То есть, ты хочешь сказать, Коллетт, что не сможешь поддерживать наказанных драконов в боевой готовности? — тихо, с угрозой в голосе переспросил моррит. — Я тебя понимаю правильно?

— Не совсем так, благородный Юний, — затрепетал маг. — Если я найду подходящий деревянный жезл, то смогу за сегодняшний вечер наложить на него чары и некоторый срок он мне прослужит, я же употреблю это время на изготовление настоящего волшебного посоха.

Командир облегчённо перевёл дух. Самая страшная опасность, кажется, миновала. Впрочем, даже в худшем случае выход был: освободить одного из буянов сегодня, а второго — назавтра. Досидеть свой срок на цепи они смогут попозже, когда чародей решит свои проблемы. Но прибегать к такому решению можно было только в самом крайнем случае: отмена и смягчение наказаний никому и никогда на пользу не шли.

— Так, говоришь, подходящий? Это какой же?

— Мне нужна крепкая деревянная палка, длиной не менее хотя бы двух песов, — Заметив перемену настроения Ценамия, Коллетт тоже приободрился. — Не источенная червями, не тронутая гнилью, и чтобы без сучков.

— И только?

— Чего же более? Сила волшебного жезла не столько в дереве, сколько в наложенных на него чарах. С твоего позволения я немедленно же отправлюсь в город и…

— В этом нет нужды, — прервал волшебника командир эскадрильи. — Отправляйся к квестору. Накануне календ он получил новые палки для мётел, они прекрасно подходят к твоему описанию.

Авиаторы, уже давно стягивающиеся к месту зрелища и окружившие командира и мага широким кольцом, словно по команде дружно расхохотались. Чародей снова побагровел.

— Палка для метлы? Благородный Юний, Мастеру Слова не пристало…

— Я спросил — ты ответил, — холодно перебил Ценамий. — У квестора ты получишь то, о чём мне сказал. Если ты соврал — пеняй на себя. Служить в войске Императора — огромная честь. Божественный Кайл щедро награждает своих слуг, но сурово карает нерадивых. Слава Императору!

— Слава Императору! — взревели авиаторы, дружно ударив себя кулаками по груди.

— Повинуюсь, мой господин, — унижено просипел Коллетт.

— Прекрасно. А что касается твоих учеников… — взгляд командира эскадрильи остановился на стоящем среди своих подчинённых додекурионе.

— Помпилий! Отведи учеников многомудрого Мастера Слова в арестантскую палатку. Там они пробудут до вечернего построения, во время которого получат по дюжине ударов палкой за порчу военного имущества.

— Слушаюсь, мой командир! — склонил голову додекурион.

Глава 3

Тола. 9-й день до ладильских нон. Вечер.

Юн Дельбек был очень доволен своим новым постояльцем, торопским виноделом Мироном. В высшей степени достойный и почтенный человек. Вежливый, обходительный, непривередливый. При деньгах. В своём деле, видать, специалист, коли городское братство виноделов его сразу мастером признало. Сам почтенный Роэк, глава братства, обещал к нонам оформить все необходимые бумаги и дозволить Мирону заниматься в городе и окрестностях виноделием. И то сказать: погода в Толинике слишком сырая, холодная, да пасмурная, виноград здесь совсем не тот растёт, потому и виноделием мало кто занимается. Вот от пивоваров — повернуться некуда, что для трактирщика очень даже приятно. А вино приходится покупать у купцов, что с южными землями торгуют. Местные же виноделы зарабатывали себе на жизнь изготовлением настоек да бальзамов. Напитки, конечно, приятные, но употребляемые в значительно меньших дозах, больше зимой, чтобы побыстрее согреться да не простудится. А можно и при простуде, чтобы побыстрее выздороветь.

Сам почтенный Дельбек любил при случае выпить немного бальзамчику, изготовляемого почтенным Камюсом. Настоянный на плодах рябины, шиповника, болотной клюквы, ромашки, боярышника, листьях смородины, одуванчика, крапивы, малины, бадана и боги знают ещё на чём, напиток обладал удивительно приятным вкусом, замечательно поднимал настроение и улучшал самочувствие. Если Мирон сумеет изготовить не хуже — честь ему и хвала.

Да, у южанина есть все возможности неплохо устроиться в Толе. Здесь к чужестранцам относятся очень терпимо, если человек разумеет дело и способен принести городу пользу. Ну и, конечно, желательно, чтобы человек был хорошим. Поэтому и приглядывался трактирщик к гостю повнимательнее, но ничего предрассудительного не замечал. Единственным недостатком постояльца Дельбек считал чрезмерную доброту. Много воли Мирон давал нечкам, ох, много. Сразу видно — лакарец, они там все немного дикари. Ни один уважающий себя северянин не поселил бы зверей в комнатах, а винодел держал там сразу двоих: вейту и какого-то тощего как жердь урода, на которого человеку-то и смотреть было непотребно. Потому купец эту тварь вовсе не выпускал из комнат. Оно и к лучшему. Хозяин трактира на выселении нечек в сарай настаивать не стал: заплатил Мирон сполна и даже немного больше, за свои деньги человек имеет право обстроить жизнь по своему вкусу. Всё правильно. К тому же порядка от своих рабов винодел требовал неукоснительного. Стоило только дылде провиниться, как Мирон, разумеется, с согласия самого Дельбека, запер на ночь нечку в подвал. По правде говоря, трактирщик опасался за целостность припасов, но хорошо вышколенный раб не посмел тронуть хозяйского добра. Чтоб все так жили.

Пусть винодел немного и чудаковат, но человек он, несомненно, заслуженный. Не даром земляки-наёмники постоянно навещают. Сегодня вот аж трое заглянули. Особенно впечатлил трактирщика здоровенный чернобородый воин. Юный Сашка, слуга винодела, таскавший наверх еду и напитки, поведал Дельбеку, что наёмника звать Балис, родом он из горной Хланды и у себя на родине не раз в одиночку с копьём в руках хаживал на горного медведя. И копья у этих горцев не простые, а со специальными упорами и называются так странно: «рогатины». Какой же огромный и чудный мир сотворили боги.

Жизнь в гладиаторской школе у Шипучки складывалась не в пример лучше, чем в караване работорговцев. Вроде бы ничего в его положении не изменилось, по-прежнему он считался бесправным рабом, а всё-таки теперь всё было по-другому. Когда ты не один, любая беда переносится легче, а нечки в гладиаторской школе крепко держались друг за друга.

Между собой у разных рас были небольшие трения, например, минотавров иноплеменники недолюбливали за излишнюю кичливость, а у ящеров оказалась репутация очень медлительных существ. Причём, каким именно был ты ящером, значения не имело. Шипучка, в ловкости превосходивший и минотавров и огров, там не менее безапелляционно был отнесен к медленным и неповоротливым. Уунк, тот самый юный минотавр, с совершенно серьёзным видом как-то поинтересовался у сауриала, правда ли, что детеныши ящеров очень любят наблюдать за тем, как резвятся шустрые черепашки и улитки. Шипучке стоило большого труда удержать себя от соблазна ответить таким свистом, чтобы у рогатого нахала надолго запомнили чувствительные уши. Всё-таки это было бы слишком жестоко. Зато на другое утро Баракл с видимым удовольствием перевёл Уунку вопрос сауриала, не пробовал ли юноша зимой кататься на своих копытах по замёрзшим рекам и озёрам.

Тем не менее, внутренние трения сразу забывались, когда речь шла о взаимоотношениях с людьми. Тут уж гладиаторы-нечки моментально становились единым целым. Оказавшийся в затруднительном положении соратник мог рассчитывать на полную поддержку и любую возможную помощь. К счастью, за те четыре дня, что Шипучка провёл в школе, особых неприятностей у нечек не случалось. Доктор Край Ло при всей своей глупости и взбалмошности, оказался существом почти безобидным. Он придирался ко всем подряд по самому пустяковому поводу, а то и без повода, но при этом виновному, как правило, приходилось всего лишь выслушивать длительные рассуждения о собственном ничтожестве и величии Край Ло. Лишь разок в голове доктора что-то окончательно заклинило, и один из огров за недостаточное усердие при исполнении упражнений был заключен в колодки.

Наказание исполнялось не на виду у всех, а где-то в особом месте, называемом Двором Боли. Наказанный отправился туда после ужина в сопровождении Тхора. Когда же они вернулись, старший огр вызвал во двор Баракла и долго с ним о чём-то говорил. После разговора бака-ли вернулся очень озабоченным, отвёл Шипучку в уголок и поинтересовался:

— Помниться, ты что-то говорил о человеческом детёныше, которого продали в эту школу вместе с тобой.

Сауриал напрягся. Неужели с Волчёнком произошла беда?

— С ним что-то случилось?

— Ничего особо страшного. И я не знаю, с ним или нет. Скажи, ему было на вид вёсен десять или чуть больше?

Шипучка удивлённо сморгнул.

— Извини, Баракл, я никогда не имел дела с человеческими детёнышами и понятия не имею, сколько ему было вёсен. Маленький, худой и длинноволосый — вот и всё, что я могу про него сказать.

Гладиатор довольно клацнул зубами.

— Наверняка это тот самый детёныш. Аскер говорил, что у него были длинные волосы, а учеников здесь принято коротко стричь. Ясное дело, он — новичок.

— Баракл, ты можешь мне объяснить, что случилось? — сауриал едва сдерживал волнение. — Что с Волчонком? Почему ты спрашиваешь о нём?

— Спокойнее! — оборвал бака-ли. — Не горячись, Шипучка. Успокойся, а то ты того и гляди, начнёшь вонять. Не переношу сильных запахов.

— Прости, — смешался сауриал.

— Для воина ты слишком робкий, — оскалился Баракл. — Всё время «извини», да «прости». Жёстче надо быть.

— Я стараюсь не создавать лишних проблем тем, кто рядом со мною. Жестче надо быть с врагами, а ты мне не враг.

— Ну-ну…

Гладиатор неодобрительно покачал головой, но от нотации решил воздержаться.

— В общем, этот детёныш, похоже, действительно хороший человек. Только вот это может ему выйти боком.

— Ты объяснишь, наконец, что случилось?

— Не перебивай. Я тебе говорил, что здесь в школе, в бестиарии, содержится пленённый дракон.

Сауриал молча кивнул. Дракон его интересовал мало. В родном мире Шипучки драконы держались подальше от иных рас и встречали в этом полную взаимность. Слухи и легенды приписывали драконам злобу, коварство и несметные сокровища. Сауриал не очень-то в это верил: его племени легенды тоже много всего приписывали, но на самом деле всё было совсем не так. Да и о людях, и гномах вранья по миру ходило преизрядно. Шипучка давно усвоил: хочешь узнать правду — не собирай слухов. Сходи и посмотри своими глазами. Были бы драконы ему интересны, непременно бы познакомился с ними поближе. А на нет — и еды нет.

— Ланиста хочет, чтобы дракон выступал на потеху публики, — продолжал старый гладиатор. — Он желает устраивать грандиозные представления, в которых воины люди избивали бы дракона до полусмерти, потом исцелять его раны и снова бросать на Арену. О, да. В городе найдётся немало людей, готовых заплатить золотом за то, чтобы увидеть, как унижают гордого дракона.

Сауриал от нетерпения подёргивал хвостом. О драконах Баракл мог разговаривать часами, но какое всё это имело отношения к Волчонку?

— Но Скай не желает быть участником их мерзких игрищ. Если ланиста выпустит его на Арену сейчас, то он не станет изображать из себя жертву и подставлять свои бока под копья охотников. Он погибнет как воин и унесёт с собой жизни немалого числа людей, возомнивших себя хозяевами мира. Это будет не представление, а бойня. Луций, конечно, это понимает, поэтому не выпустит дракона на Арену, пока не будет уверен, что его дух сломлен. Поэтому он держит Ская в бестиарии закованным в цепи и морит его голодом и жаждой.

— Я это слышал уже несколько раз, — не выдержал Шипучка. — Ничего нового ты мне не сказал. Я сочувствую дракону, но разве мы все здесь не в том же самом положении?

— Сколько раз можно тебе объяснять, что мы — это мы, а божественный дракон — совсем другое дело.

— Сколько раз можно тебе объяснять, что я разницы не вижу. У дракона такая же чешуя, такие же кости, мясо, кровь и когти, как и у нас с тобой. Значит, и боль у нас одна на всех. И всех нас, как ты сам сказал, всё равно убьют, раньше или позже. Лучше объясни мне, при чём всё же тут детёныш?

Не знающему языка, на котором общались ящеры могло показаться, что они шипят друг на друга крайне агрессивно и вот-вот вцепятся друг в друга когтями и зубами.

— Как тебе объяснить, если ты всё время перебиваешь? — недовольно прошипел Баракл, снижая тон.

— Молчу, ни звука, — согласился сауриал.

— Итак, ланиста морит дракона голодом и жаждой и всем обитателям школы строжайше запрещено его поить и кормить. Но три дня назад запрет был нарушен. Ученик, человеческий детёныш, дал дракону воды.

Шипучка не удержался от короткого изумлённого свиста. Как ни мало он знал о мире, в котором очутился, но понимал, что такой проступок выглядел просто невероятным, невозможным. Большинство людей этого мира не подали бы дракону воды и без всякого запрещения. А уж под угрозой наказания… Нет, это мог быть только Волчонок, не раз безрассудно нарушавший установленные здесь границы между людьми и не людьми. Раньше это ему сходило с рук. А сейчас?

— Кто-то из людей об этом знает?

— Разумеется, знает. Детёныш был слишком наивен, он не подумал, что за бестиарием следят стражники из башни.

— Как он мог этого не знать? — изумился сауриал. — Ты мне в первый же день сказал об этом не меньше трёх раз. Думаешь, люди такие глупые, что забывают то, что им постоянно повторяют?

— Я повторял это тебе, а не детёнышу.

— А разве у каждого новичка в школе есть свой наставник?

— Не знаю. Мне мало известно о том, как живут гладиаторы-люди и почти совсем ничего о жизни учеников. Что мне в этих детёнышах?

Шипучка нервно подёрнул хвостом.

— Это был Волчонок. Я точно знаю — это он! Что с ним теперь будет?

— Ничего.

— Ничего? Ланиста его не накажет? — недоверчиво переспросил сауриал.

— Ланиста его уже наказал. Вчера. По его приказу детёныша привязали к столбу на самом солнцепёке.

Шипучка растерянно присвистнул. Трудно было оценить, насколько суровым было наказание: в чужую шкуру не влезешь. Сауриалы любили понежиться в лучах дневного светила, но если чешуя пересыхала, то это было неприятно и болезненно. А человеческая кожа — не чешуя, она мягкая и ранимая.

— И что?

— И больше ничего, — бака-ли по-своему истолковал вопрос новичка. — Луций не жесток без причины даже к нам, нечкам, что уж говорить о людях. К тому же, после такого наказания, человек быстрее возвращается в строй, чем после порки. Ланиста не заинтересован в том, чтобы калечить своих рабов. Кто тогда будет выступать и приносить школе деньги? К тому же, Луций умён и понимает, что, в сущности, поступок детёныша ничего не изменил.

— Значит, с ним всё в порядке? — с надеждой переспросил сауриал.

— Можно считать, что да. Здесь не принято дважды наказывать за один и тот же проступок. Хотя, память у Луция очень хорошая. Если наш друг провиниться ещё раз, то ему наверное, назначат более суровое наказание, чем другому ученику за такой же проступок.

— Наш друг? — удивлённо переспросил Шипучка.

Баракл многозначительно моргнул тяжёлыми чешуйчатыми веками.

— Тот, кто помог дракону, друг всем бака-ли, где бы они не находились и кем бы они ни были.

— Неплохо было бы и ему знать об этом.

— Ты хочешь сказать, что он об этом не догадывается?

— Если ему не объяснили, что в башнях прячется стража, то уж вряд ли он знает о том, как бака-ли почитают драконов.

Баракл погрузился в молчание, а потом изрёк:

— Странно всё это. Вы оба — очень странные. И ты, и он.

— Ты сказал, что поможешь детёнышу.

— Я сказал, я — помогу. Но пока что я не вижу, какая помощь от меня может ему понадобиться.

После ужина во двор нечек пожаловал сам ланиста Луций Констанций. Его сопровождали трое стражников, один из которых держал в руке широкий кожаный ошейник и цепи. Не успевшие разместится по комнатам гладиаторы с удивлением и некоторой тревогой.

— Эй, Шипучий, пойди сюда! — потребовал Луций.

Сауриал подошел к ланисте, с некоторой опаской поглядывая на стражников.

— Будешь сегодня сражаться. Благородный лагат Артоний Корбелий устраивает приём и желает развлечь своих гостей гладиаторским боем. Посмотрим, на что ты способен в бою до смерти.

Внутри у Шипучки словно что-то оборвалось. С того самого момента, когда с мёртвым Ахаром на руках он очутился в этом проклятом мире, вся его жизнь была словно падение в какую-то бездонную яму. Раз за разом он узнавал всё более и более страшные вещи. Раз за разом пытался себя уверить, что происходит ошибка, что жизнь не может быть такой страшной. И раз за разом приходилось выпивать горькую чашу до дна.

Не смотря на предупреждение Баракла, вопреки всему ящер верил, что ему не придётся лишать жизни тех, кто ни в чём невиновен и не питает к нему зла. Что может быть страшнее, нелепее и бессмысленнее, чем намеренно лишить кого-то жизни? Если, конечно, ты при этом не защищаешь чью-то другую жизнь. Шипучка был воином, более того, он был известным в своих краях авантюристом, искателей приключений. Ему часто приходилось обнажать свой акинак, но сауриал и его друзья всегда пытались сначала разрешить любой спор мирным путём. И никогда не добивали пленных. Авантюрист — не значит убийца и живодёр.

И вот теперь ему предстоит опуститься до уровня тех, кого он ненавидел и презирал. Ну уж нет!

— Я не буду убивать на потеху зрителям!

— Он понял твои слова, господин Луций, — перевёл яростное шипение Баракл.

Ланиста коротко кивнул, словно не сомневался, что так и должно быть.

А на Шипучку вдруг напала необъяснимая слабость. Ещё мгновение назад он был готов умереть на месте, но не отступить и не опозориться, а теперь им овладела полная апатия. Удар в спину достиг цели. И ведь обвинять бака-ли в предательстве язык не поворачивался: старый гладиатор заботился о людях-ящерах, об ограх, о минотаврах, о драконе, да и о самом Шипучке. Баракл был честен, он с самого начала предупреждал, что у него своя правда и теперь поступал согласно с нею.

"Честный человек всегда чувствует свою ответственность не только за себя, но и за тех, кто от него зависит. Подлецы знают об этом и используют это в своих интересах. Чтобы нанести удар по честному человеку, вовсе необязательно сражаться с ним напрямую, можно ударить тех, кто ему дороги — и этот удар достигнет цели. Он достигнет цели даже вернее, чем удар напрямую, потому что достаточно сильный человек умеет защищаться от ударов, что направлены на него. Но где взять силы, чтобы защитить тех, кто тебе дорог?" — вспомнилась сауриалу проповедь священника. Ну да, Грег любил подначить Тила, чтобы тот излагал волю своего бога, и очень радовался, когда удавалось хитрыми вопросами загнать священника в тупик. А удавалось это ему нередко — разведчик был человеком остроумным и любознательным. В свою очередь Тил, по мнению далёкого от богословия Шипучки, значительно лучше разбирался в том, как орудовать боевым молотом и останавливать кровь, чем как истолковать волю своего бога.

И всё же в тех словах, которые пришли сейчас на ум сауриалу, был большой смысл. Раньше, когда Шипучка был вольным воином, от него не зависел никто и он сам был свободен в своих решениях, как вольный ветер. А сейчас, незаметно для себя он оказался спутанным ответственностью за других, людей и не людей, и совесть не позволяла от этой ответственности освободиться.

Стражники, пользуясь спокойствием ящера, надели Шипучке ошейник, и потянули его за отходящие от ошейника цепи за собой со двора. Ланиста шел впереди. Ещё двое стражников присоединились к процессии уже за железной решёткой, перед тем, как сауриала вывели с территории школы на улицу. У одного из них на поясе, помимо привычного топора, висел ещё и скимитар, эфес которого украшала нелепая жёлтая лента.

Время было ещё не поздним, в городе кипела жизнь. Шипучка испытал острый приступ тоски: Тола почти совсем не отличалась от городов его мира, жизнь города была ему понятна, привычна, но… недоступна. Положение невольника выбрасывало его за границы этой жизни, отгораживало от неё незримой стеной, пропускавшей звуки и запахи, но крепко державшей самого сауриала.

Запертый в гладиаторской школе, он часто думал, что самое тяжелое для невольника изо дня в день видеть одни и те же постройке, одни и те же лица. Пространство, сжатое до размеров двора нечек почти физически давило на Шипучку, лишало его покоя.

Но идти по городу и осознавать, что ты не можешь прикоснуться к нормальной жизни, было ещё больнее. Так хотелось заглянуть в лавку оружейника, присмотреть себе приличный клинок или нагрудник. Хотелось зайти в харчевню, и не спеша, в своё удовольствие, смаковать хорошо прожаренное мясо, запивая его добрым пивом. Или просто стоять на небольшом каменном мостике, смотреть в протекающий внизу канал, на отражение звёзд в тёмной, кажущейся маслянистой воде, вдыхать чуть солоноватый воздух, донесенный ветром с близкого моря, и думать о чём-нибудь далёком и прекрасном. Да много чего хотелось, а что толку?

Вместо этого он шел по мощёным улицам вслед за ланистой, двое стражников крепко стискивали в руках отходящие от ошейника медные цепи, а ещё трое держались рядом, готовые в случае необходимости прийти на помощь товарищам.

Смеркалось. На небе одна за другой вспыхивали крупные звёзды. Высоко стояла маленькая льдисто-синеватая луна. Народу на улицах как-то резко стало меньше, да и улицы изменились: стали шире, а дома — больше и богаче. Лавки и харчевни куда-то исчезли. Шипучка решил, что они оказался в той части города, где живут "лучшие люди": самые богатые и знатные. Собственно, только такие и позволяли себе, наверное, устроить для себя представление с кровью и смертью. Пожелать подобного зрелища в этом мире могли, вероятно, многие люди, но одного желания мало. Наверняка, провести смертельный поединок стоит больших денег, и оплатить удовольствие имели возможность только состоятельные люди.

Словно подтверждая его мысли, ланиста остановился у больших двустворчатых дверей, с красивыми фигурными ручками искусно выполненными из бронзы. Остановился, было, и Шипучка, но стражники, дёрнув за цепи, потянули его за собой вперёд.

— Ишь, чего захотел, — хмыкнул один из воинов, — с парадного входа зайти, будто человек. Для тебя, хвостатый, тут другие ворота.

Дойдя до угла окружавшего дом высокого каменного забора, стражники и ящер свернули в переулок, где вскоре и обнаружились те самые "другие ворота" — ещё большие чем парадные, обшитые широкими, потемневшими от времени металлическими лентами, но без всяких украшений. Вместо ручек имелось лишь большое медное кольцо, которым можно было стучать по прикреплённой рядом пластине.

Но стучать стражники не стали. Они так и стояли в переулке, негромко переговариваясь на незнакомом сауриалу наречье, пока ворота не распахнулись.

— Проходите на правую сторону, — приветствовал гостей открывший ворота человек-слуга. Шипучке бросился в глаза его металлический ошейник. Тоже невольник?

За воротами отказался небольшой хорошо утоптанный дворик, ярко освященный многочисленными масляными светильниками, укреплёнными с его дальней стороны. Там во двор со стороны дома выходила большая веранда, на которой на скамьях и стульях лежало и сидело полтора десятка мужчин и женщин. Зоркий Шипучка разглядел среди публики и Луция Констанция, восседавшего в кресле чуть в глубине веранды, во втором ряду. Лысый горбоносый человек с длинной пегой бородой, стоящий рядом с креслом, что-то горячо, но очень тихо объяснял ланисте, тот слушал, монотонно кивал, но, судя по блуждающему отсутствующему взгляду, мыслями был где-то далеко.

Впрочем, рассмотреть людей Шипучке толком не дали. Потянув за цепи, стражники заставили его идти на предназначенное место. И тут уж сауриалу стало не до ланисты. Пока воины снимали с него ошейник, ящер заметил на противоположном конце двора своего противника. Им оказался ракаста — существо, соединившее в своём облике черты человека и кота.

Ростом чуть поменьше пяти футов, воин казался мощным и широкоплечим отчасти из-за покрывавший торс густой серой с рыжими подпалинами шерсти. Такой же шерстью была покрыта и круглая голова с торчащими на макушки высокими мохнатыми ушами. В отличие от ракаст из мира Шипучки у этого морда казалось совершенно плоской, будто её расплющили о камень, потому и светлый мягкий нос выглядел непропорционально большим. Топорщились длинные светлые усы.

Одежду воина составляли очень широкие штаны серого цвета, а оружие — необычный меч. Немного изогнутый, с тонким, бритвенно-острым клинком и маленькой овальной гардой, достаточно лёгкий, чтобы сражаться держа его в одной руке, и длинной, почти равной длине клинка рукояткой, что позволяло биться, используя двуручный хват. Шипучка вспомнил даже чужеземное название — катана.

Со стороны, наверное казалось, что у ракасты против сауриала нет никаких шансов: Шипучка значительно превосходил своего противника и ростом и силой. Но сам ящер иллюзий не питал: он прекрасно знал, что проворством ракасты не уступают эльфам. Но если длинноухие воины считали главным искусством стрельбу из лука, то котоподобные всем видам оружия предпочитали мечи. А всем мечам — катаны.

Горестные размышления о том, что ему предстоит убить несчастную беззащитную жертву, испарились из головы сауриала, словно утренний туман после восхода дневного светила. Как бы самому такой жертвой не оказаться. Шипучка обвёл стражников беспокойным взглядом и вопросительно свистнул. Те поняли вопрос без всякого перевода. Один из воинов протянул гладиатору скимитар, предварительно отвязав от эфеса дурацкую ленточку.

— Дерись, ящерица, — усмехнулся человек. — Покажи господам, что ты умеешь.

Шипучка взял оружие, сделал пару пробных взмахов. Лапа сама вспоминала привычные движения. Душа наполнилась уверенностью. Нет, за время, проведенное в рабстве сражаться он не разучился, да и упражнения, даже под руководством Край Ло, пошли на пользу. Но тут же вернулись и сомнения. В любом случае, они с этим ракастой не сделали друг другу ничего дурного, почему же сейчас они должны проливать свою кровь? Кому должны?

Противник, похоже, никаких сомнений не испытывал. Он мягкими шагами вышел на середину двора и повернулся к людям, давая понять, что готов сражаться. Окружавшие Шипучку стражники присоединились к зрителям на веранде. Сауриал и ракаста остались во дворе одни.

— Начинайте! — прозвучал властный голос. Скосив глаза, планхед заметил, что команду отдал не Луций, а возлежавший в самом центре человек в богатых одеждах, наверное, организатор кровавого зрелища.

Ракаста сделал ещё пару шагов вперёд и застыл, точно изваяние. Катану он держал в обеих лапах перед собой, выставленную вперёд и вверх. Стойка была знакома Шипучке, знал ящер и то, что из неё удобно и обороняться и атаковать. Сауриал медленно приближался к противнику, не спуская глаз с лица ракасты. Хороший воин должен уметь по взгляду предугадывать действия своего врага.

Чувства планхеда не подвели. Ракаста быстрым рывком преодолел разделявшее бойцов расстояние и обрушил сверху на противника сильнейший рубящий удар, но саурил был к этому готов и сумел парировать. Человекокот продолжал атаковать. Сопровождающиеся короткими криками-выдохами рубящие удары сыпались на Шипучку один за другим. Сверху, справа, слева… Ящер отступал, раз за разом отводя скмитаром в сторону клинок ракасты. Уворачиваться Шипучка не рисковал: в бою с противником, превосходящим тебя ловкостью, такая тактика обрекает на поражение.

Ракаста провернулся вокруг себя и выполнил длинный колющий выпад, направляя клинок в грудь врага. Сауриал подался назад, одновременно отбивая удар круговым движением скимитара. Нового удара не последовало. Противник отступил на шаг и отвёл меч к правому плечу, подняв клинок вертикально вверх, так, что предплечье левой лапы прикрывало грудь. Мягкими шагами ракаста двинулся в обход Шипучки по широкой дуге, разумеется, не спуская с ящера внимательного взгляда и понемногу увеличивая дистанцию. Планхед в свою очередь, используя паузу, опёрся на хвост, чтобы дать хоть небольшой отдых ногам и, оставаясь на месте, поворачивался вслед за движением противника.

Пройдя четверть полного оборота, так, что теперь веранда была у него за спиной, а свет фонарей бил противнику в глаза, ракаста остановился, развернул клинок параллельно земле, замер ещё на мгновение, а затем бросился в новую атаку. Рубящие удары сыпались на сауриала один за другим, иногда сменяясь выпадами. И снова Шипучка отступал и парировал. Контратаковать просто не хватало времени, едва он успевал отразить одну атаку, как тут же следовала новая. Но и вновь ящер не пропустил ни одного удара. Как не старался ракаста, дотянуться клинком до противника ему никак не удавалось. Более того, очередной раз планхед отбил атаку с такой силой, что котообразый едва удержал катану в лапе. Ракаста проворно отпрыгнул, потом мягко отступил ещё на пару шагов. Шипучка его не преследовал.

Противник замер в новой стойке: в пол оборота к Шипучке, с широко расставленными задними лапами. Левую переднюю он вытянул вперёд, раскрыв ладонь и угрожающе растопырив острющие когти. А правую, в которой сжимал катану, ракаста отвёл назад. Клинок был направлен вдоль предплечья, рукоятка словно продолжала лапу.

Атаковать ни один из поедищиков не спешил. Выдержав небольшую паузу, сауриал маленькими осторожными шагами двинулся вперёд. В ответ ракаста плавно, словно перетекая, перешел в стойку, с которой начинал поединок: держа меч перед собой в двух полусогнутых лапах. В следующее мгновение он прыгнул вперёд, направляя колющий удар в морду планхеду. Шипучка едва успел отбить удар. Всё-таки скимитар — не акинак. Тяжеловат. Но пока что ящер справлялся. К тому же, уставали оба: удары противника тоже не были столь молниеносными, как в начале поединка.

Заметив усталость соперника, Шипучка провёл контратаку. Тяжелый удар хвостом отшвырнул ракасту ярда на три. Прежде чем противник успел прийти в себя, сауриал одним прыжком преодолел разделяющее их расстояние. Задняя лапа накрепко припечатала к земле запястье ракасты, лишая его возможности использовать оружие. Острый кончик скимитара замер в нескольких дюймах от шеи поверженного противника.

С веранды доносились восторженные крики. Шипучка повернул морду.

Люди кричали, аплодировали, улюлюкали.

— Убей его! Добей! Пусти ему кровь!

Среди этих выкриков вдруг донеслось неизвестно кем произнесённое:

— Пощады!

Донеслось — и растворилось в потоке призывов к расправе.

Взгляд Шипучки растерянно скользил по толпе, пытаясь определить, кто осмелился пойти против общего порыва. Пожилой стражник с шрамом на правой щеке? Детёныш чуть старше Волчонка с растрепанными волосами и горящими глазами? Почтенная грузная женщина в богатом голубом наряде?

Ящер моргнул, не зная, как поступить. Лишенный возможности сопротивляться, ракаста лежал неподвижно, ожидая решения своей участи. Люди продолжали кричать. Один за другим они вытягивали вперёд правую руку, сжав в кулак кисть и оттопырив книзу большой палец. Воин, детёныш, женщина, ланиста, другие люди… Сауриал понял, что этот жест означает требование убить. Лишь двое: юная девушка, да средних лет лысоватый мужчина направили большой палец к небу, что, наверное, призывало к пощаде. Не определился лишь хозяин дома. Приподнявшись с ложа на левой руке, он медленно вытянул вперёд правую, сжал кулак.

Шипучка чувствовал, как гулко бьётся в груди сердце. Если господин пожелает сохранить жизнь ракасте, то никто не посмеет осудить сауриала, если он именно так и поступит. Если же потребует смерти… Шипучка за свою жизнь убил немало врагов, но всегда — только в бою. Расправа над беспомощным противником была планхеду отвратительна до тошноты. Только трусы и живодёры убивают тех, кто не способен защищать свою жизнь.

Господин принял решение. Оттопырив в сторону большой палец, он нарочито медленно повернул его к земле. Смерть! Гости разразились криками и улюлюканьем. Сауриалу показалось, что глаза доброй девушки наполнились слезами.

Шипучка шагнул в сторону веранды, низко поклонился и глубоко всадил скимитар в землю. Воцарилась тишина. Оглушительно громкая тишина.

От знакомых людей и гномов Наромарт не раз слышал, что мясо должно быть хорошо приготовлено. Что именно считать хорошим приготовлением вкусы расходились. Кто-то любил прожаривать до хруста, кто-то, напротив, предпочитал, чтобы в глубине куска мясо оставалось почти сырым, это называлось "с кровью". Но по-настоящему сырого, никак не обработанного мяса не любил никто.

Что уж говорить об эльфах, употреблявших мясо в пищу только тогда, когда что-то съесть необходимо, а нет ни овощей, ни фруктов, ни мёда, ни грибов, ни даже рыбы. Наромарт, хоть и не был чистокровным эльфом, но в вопросах питания разделял взгляды своих остроухих родственников. Ради удовольствия мясо он есть ни за что бы не стал. Но магические способности слабели, а потребность в них возрастала. Тут уж не до излишней разборчивости, хороши почти любые средства.

Проведённая в подвале ночь и питание сырым мясом восстановили магические способности полудракона почти до привычного состояния. Сейчас, наслаждаясь полётом над ночным городом, Наромарт чувствовал магию как в былые времена. Весь город был словно накрыт тончайшей, невесомой магической сеткой. Что это за колдовство, для чёрного эльфа оставалось загадкой, хотя ему удалось определить, что чары относятся к школе Предсказания. В любом случае, никакого серьёзного вреда это волшебство никому причинить не могло: слишком мала была для этого его сила.

Впереди маячила тёмная громада башни Нэлль. Время отвлеченных размышлений заканчивалось, пора было заниматься делом. Драконье чутьё должно было позволить Наромарту обследовать всю башню от крыши до подвала. Ни толстые каменные стены, ни внутренние перегородки не защищали от магического чувства. Конечно, на всякую атаку существует своя защита. Специальные волшебные экраны могли быть непроницаемы для чутья, но они требовали огромных расходов энергии. В мире, столь скудном на проявление магии, как Вейтара, даже сильный чародей не станет расходовать силы на их постановку, если точно не уверен в необходимости такой защиты. А кто мог угрожать Нурлакатаму? По словам Йеми местные драконы утратили чутьё, как и другие свои способности, после Катастрофы. Первоначально в это верилось с большим трудом, но после того, как Наромарт узнал о сидящем на цепи вожаке стаи. В родном мире чёрного эльфа даже хечлинга было нереально посадить на цепь без его согласия. А уж если бы каким-то чудом этот фокус и удался, то после этого от малыша и цепи следовало бежать как можно быстрее и дальше: испытать на себе гнев дракона Наромарт не посоветовал бы никому.

Несколько кругов над башней сказали полудракону всё необходимое. Он ощутил и маленькую комнату на пятом этаже башни, и спящую на низенькой кровати Риону, и серебряные решетки на двери и окне, и даже кружевную вязь охранного заклинания всё на том же окне. Заклятье было совсем простеньким и не слишком мощным. Можно было попытаться проникнуть внутрь и ободрить девочку, но тёмный эльф решил отказаться от этой идеи. Во-первых, Риона знала его совсем короткое время и легко могла впасть в панику при появлении страшного незнакомца в чёрном плаще. Поднимать тревогу сейчас было совсем некстати. Во-вторых, Наромарт не мог предугадать, как девочка поведёт себя, узнав, что спасение близко. Если похитители что-нибудь заподозрят, то освободить пленницу будет намного труднее.

Наконец, Мирон и Йеми просили его именно узнать, что возможно, и вернуться незамеченным. Уважение к их мастерству было слишком сильным, чтобы под влиянием порывов настроения делать всё по-своему. Будет правильно, если он спокойно вернётся в "Дом Дельбека" и просто расскажет Мирону, что почувствовал. А завтра на большом совете вместе с новыми союзниками они найдут лучший способ спасти Риону.

Глава 4

Тола. 8-й день до ладильских нон.

Отец Горак ушел из башни вскоре после полуночи. Насколько видел Нурлакатам — в добром расположении духа. Поиск оборотня шел пусть не быстро, зато верно. Кольцо вокруг логова чудовища с каждой ночью сжималось всё теснее и теснее. Заслуга волшебника в успехах охоты была очевидна и неоспорима.

Ни у отца Горака, ни у стоящего над ним Верховного Инквизитора Толы отца Сучапарека, похоже, не было ни малейших подозрений относительно мага. Понятное дело, бесконечно так оставаться не могло, но бесконечность Нурлакатаму была и не нужна. Необходимо было время — достаточное для того, чтобы завершить опыты. Ведь к успеху волшебник был близок как никогда. Похоже, ему удалось подобрать нужные ингредиенты и получить желанный эффект. Теперь оставалось только закрепить его, добиться устойчивости. Работа на пару, максимум тройку ночей.

Нурлакатам покосился на ряды заполненных красноватой жидкостью колб. Сейчас, когда успех так близок, отказаться от задуманного было просто невозможно. Он должен добиться результата. Должен и всё тут!

Самая сложная часть эксперимента удалась ему неожиданно быстро и просто. Раньше он предупреждал благородного Дентора, что опыты могут затянуться на долгие додекады, возможно, придётся похищать не одного оборотня, а двух или трёх. А он, Нурлакатам, смог добиться желаемого с первого раза. Формула заклинания трансформации почти у него в руках. Уничтожено навсегда… Ха!

Уршит злобно усмехнулся. Знания убить нельзя. То, что придумал один человек, сможет придумать и другой. Говорят, какой-то натурофилософ изобрёл огненное зелье, способное взрываться сильнее, чем волшебное заклятье. И, испугавшись содеянного, старик сжег свои жалкие бумаги с расчетами, а сам бежал в неизвестность. Глупец. Он думал, что избавил человечество от своего открытия? На самом деле он его только отсрочил. Рано или поздно придёт день, и другой человек научится создавать такое зелье. А потом третий человек придумает, как создать зелье, которое взрывается ещё сильнее. Это называется — «прогресс». И только наивные глупцы пытаются ему противится. А умные люди, напротив, ставят прогресс себе на пользу. Старик мог бы стать богачом и прожить остаток дней в неге и довольстве, вместо того, чтобы умереть нищим и затравленным беглецом.

Нурлакатам ошибки глупого учёного повторять не собирался. Заклятье трансформации сделает его могущественным волшебником. Конечно, первое время он будет, как и прежде, во всём подчиняться благородному Дентору, ибо сил для открытого сражения с Инквизицией у него всё равно будет недостаточно. Но это — первое время. А дальше будет видно. Возможно он поменяет себе покровителя, возможно нужда в покровители и вовсе пропадёт. Ведь заклятье позволит ему делать не только то, чего не могут делать другие, но и то, что все считают невозможным. Если всё хорошенько продумать и грамотно своим могуществом распорядиться…

Чародей вытер рукой вспотевший лоб. Главное — спокойствие. Главное — не спешить и не наделать ошибок. Не повторять роковых просчётов тех дураков, что начали примерять на себя различные блага раньше, чем сумели взять их в руки. Слишком дорого будет стоить ему такая ошибка. Но он её и не совершит.

Итак, всё внимание опытам. Ещё ночь или две — и всё должно получится. А потом — избавиться от проклятой оборотняшки. К счастью это просто. Игор просто перережет ей горло, а потом вынесет в мешке из города и утопит в польдере где-нибудь подальше от обитаемых мест. Но пока дело не закончена — девочка нужна живой. Приходится рисковать, но другого выхода нет…

С тех пор, как в городе завёлся оборотень, посещение Древа Долга давалось отцу Сучапареку с немалым трудом, и чем дальше — тем с большим. Конечно, о том, что в высокое положение накладывает отнюдь не символические обязанности, Верховный Инквизитор Толы узнал не вчера. Только глупцы полагают, что вся жизнь градоправителя или Верховного Инквизитора состоит из удовольствий и наслаждений. Нет, конечно, и такое бывает, но не так уж и часто. Гораздо больше времени уходит на исполнение обязанностей, всегда обременительных, а порой и откровенно неприятных.

Сучапареку было физически больно смотреть на изливающий кроваво-красное свечение рубин. Каждый раз, подходя к комнате, он в тайне надеялся, что камень погаснет. Можно будет вздохнуть свободно. Конечно, не велика доблесть — доложить Капитулу, что оборотень не пойманным исчез из города, но лучше уж так, чем признаваться в том, что тот прячется в городе, а городская Инквизиция ничего сделать не в состоянии. Хорошо тем Верховным Инквизиторам провинций, в чьих столицах Древа Долго ещё не установлены, а таких по периферии Империи полно, и не сосчитать. Создание Древа — обряд длинный и трудный, требующий участия в молитвах очень многих высокопоставленных инквизиторов и самого Великого Магистра. Немудрено, что в дальних провинциях кворум собирается редко.

Конечно и влияния у Верховных Инквизиторов из захолустья поменьше, и имена их в Капитуле не на слуху. Но сейчас отец Сучапарек отдал бы всё влияние, лишь бы только замять историю с оборотнем, в которой выглядел столь неприглядно. В Капитуле никогда и никого не интересовало, как тот или иной брат старался. Важен был результат. Добился цели — получи награду. Ну, а коли постигла тебя неудача, так воздай хвалу богам, что миновали тебя наказания. Или что они оказались не столь страшными, какими могли бы быть. Последнее уместно сделать даже отправляясь на плаху: для иных неудачников в Ордене практиковали амонтильядо. Говоря по-простому, по-морритски, замуровывали несчастных живыми в подземельях какого-нибудь древнего замка.

Конечно, за не пойманного оборотня никто отца Сучапарека смертью не накажет, не та вина. Но на карьере можно будет ставить жирную точку. А ведь хотелось ещё узреть башни замка Рулы, высокий шпиль храма Пантеона. Хотелось примерить белый плащ с багровым кругом. Неужели придётся доживать до конца дней своих в промозглой Толе, где чуть ли не половину дней в году с небес льётся нудный дождь?

Верховный Инквизитор раздраженно фыркнул. Ладно, посмотрим, ещё не полночь. Конечно, показания Древа не скроешь, но если сегодня или завтра оборотень будет найден или хотя бы покинет город — можно будет объяснить Капитулу произошедшее не теряя лица. Да, оборотень сейчас — самая главная проблема. Надо во что бы то ни стало обезвредить его, а потом заняться драконом. Плотно заняться. Хватит, в конце концов, поощрять глупые и недостойные забавы Луция Констанция.

И да помогут боги. Они просто обязаны помочь. Ведь всё, что делает он, Верховный Инквизитор Толы отец Сучапарек, всё на благо богов и во их имя. Ведь они, боги, могущественны и всеведущи. Так пусть же направят на истинный путь своего верного слугу.

В таком настроении и с такими мыслями отец Сучапарек вот уже какое утро покидал комнату с Древом Долга. Только этим и можно было объяснить, что до сих пор его внимание не привлекло слабое свечение, испускаемое венчающим дерево алмазом. Правда, оно было чрезвычайно слабым, но внимательный взгляд на Древо должен был подметить его в первую же секунду.

Но все эти дни отец Сучапарек бросал на Древо лишь скользящие мимолетные взгляды. Он заранее знал, что увидит свечение рубина, аметиста и берилла, и, убеждаясь в правоте своих предположений, терял к древу всякий интерес. Потому Верховный Инквизитор Толы не подозревал, что уже третьи сутки в городе находится существо, в чьих жилах, пусть и обильно разбавленная человеческой, течёт кровь обитателей высших Планов бытия, в местных верованиях именуемых аасимонами.

— Ну, вот и вы. Прошу, проходите, — приветствовал Мирон Павлинович Нижниченко появившегося в дверях Теокла. За спиной изонистского священника в темноте коридора маячили фигуры в тёмных плащах. — Надеюсь, никого больше ждать не потребуется?

— Не потребуется, — подтвердил изонист, входя в комнату. — Мы пришли все, хотя боюсь, что это вызовет подозрение у хозяина этой харчевни.

— Об этом я позаботился. Полагаю, мои объяснения его удовлетворили, — усмехнулся Мирон, внимательно наблюдая за входящими. Кроме закутанных в плащи эльфийки и огра со священником пришла немолодая пухленькая женщина в плаще и высоком остроконечном колпаке и три разнокалиберных воина: здоровяк, габаритами лишь немного уступающий Олху, бородатый крепыш неопределённого возраста и худощавый юноша с настороженным взглядом.

— Госпожу Льют прошу присесть у стола, — продолжал хозяйничать генерал. — Госпоже… госпоже…

— Моё имя Соти, — приветливо склонила голову толстушка.

— Садись, госпожа. Я могу и постоять, — поднялся сидевший у торца стола Балис.

— Благодарю, почтенный, — Соти одарила высокого воина добрым взглядом ласковой тётушки.

— Замечательно. Олх, этот табурет ожидает тебя. Почтенному Теокл и его друзьям мы сейчас предложим лавку. Саша, Женя, принесите лавку из спальни.

Мальчишки исчезли в соседней комнате.

— Мы, кажется, собирались говорить о важном деле. Зачем здесь дети? — с удивлением и недовольством в голосе поинтересовался Реш.

— Видишь ли, почтенный, этим детям просто некуда деться. Никто, кроме нас, о них не позаботится. Здесь решается и их судьба, поэтому дать им возможность участвовать в обсуждении — справедливо. Не находишь?

— Нет, не нахожу, — фыркнул юноша.

— Твоё право, — пожал плечами Мирон. — Но порядки в нашем доме мы устанавливаем сами.

Реш снова фыркнул.

— Это справедливо, — изрёк Олх. Он тоже полагал обсуждение планов в присутствии малышей изрядной глупостью, но ещё больше не хотел пускаться в длительные и пустые препирания. По чести говоря, они вот уже три дня толкут воду в ступе. Разговоров много, толку — никакого. Сегодня надо решать: либо вместе делать дело, либо раз и навсегда попрощаться со странными незнакомцами. Присутствие детей сильно склоняло ко второму решению, но, если обстоятельства позволяли, Скаут поспешных решений не принимал. Сейчас обстоятельства позволяли.

Мальчишки втащили в комнату лавку, поставили у стены. Женька одарил Реша негодующим взглядом: самому-то, наверное, лет семнадцать, не более, а туда же: «дети». Юноша то ли не заметил, то ли презрительно проигнорировал.

— Ну что ж, начнём? — предложил Нижниченко. опускаясь на табурет. — Не будем тратить время на представления, думаю, познакомимся по ходу разговора.

— Время на представления тратить не будем, но, может быть, ваш друг соблаговолит снять капюшон? — поинтересовалась Льют, кивнув на сидящего на дальнем конце стола Наромарта. — Не знаю, как в ваших краях, но у нас это выглядит невежливо.

— Pedch, elleth Lhyth Ithilgwath![1]- ответил тёмный эльф, отбрасывая капюшон. Эльфийка и её друзья замерли, пораженные открывшимся зрелищем.

— Le ben?[2]- неуверенно спросила Льют.

— Kroif Kwawelin. Fireb estaen Naromarth.[3]

— Eledhech?[4]

— Drow.[5]

— Я и мои друзья очень удивлены, увидев тебя, — овладев собой, Льют перешла на знакомую всем собравшимся морритскую речь.

— Когда мои друзья, — чёрный эльф кивнул на сидящих рядом Йеми и Мирона, — пришли к Теоклу и увидели тебя, они были удивлены не меньше тебя и твоих друзей.

Теокл натянуто улыбнулся. Мирон левой рукой отёр пот со лба, продолжая сжимать в спрятанной под плащом правой пистолет.

Скаут, внешне невозмутимый, прикидывал возможное развитие боя. Лысый человек у окна — явно воин. Высокий бородач, опирающийся о косяк двери в спальню — тоже. Да ещё похоже из тех, которых на раз не завалишь, придётся повозиться. Дети тоже не простые, во всяком случае, у старшего — кинжал в рукаве. Зато, если рывком опрокинуть стол, то Мирона и Лечка можно на время вывести из игры. Нет, лучше валить стол на драу: лучше иметь дело с двумя человеческими воинами, чем с одним чернокожим обитателем глубин. Главное, что при любом раскладе путь к двери в коридор свободен. Только вот, кто сейчас стоит за той дверью.

— Так что, начнём наконец? — прервал тягостное молчание Нижниченко. — Думаю, скрывать друг от друга нам больше нечего. Наша цель — освободить оборотня и одного раба из школы Ксантия. Ваша — освободить дракона. Мы готовы объединить усилия и оказать вам содействие и помощь. Готовы ли вы ответить нам тем же?

— Давайте определимся, какую именно помощь вы готовы нам оказать, — дипломатично ответил Теокл.

— Любую, которая в наших силах. Разумеется, если речь идёт о неоправданном с нашей точке зрения риске, мы предложим поискать другое решение. Но пока что вы не показались мне похожими на тех, кто лезет из кожи вон, чтобы побыстрее встретить свою смерть.

— "Лезет из кожи вон" — очень поэтично сказано, — улыбнулась окончательно овладевшая собой Льют. — Могу тебя успокоить: мы не ищем смерти. Ни своей, ни чужой. Твой друг подтвердит, что мы, эльфы, испытываем глубокое благоговение перед жизнью и любая смерть доставляет нам боль и огорчение.

— Госпожа абсолютно права, — согласно кивнул Наромарт.

— Тем лучше, — Мирон окончательно убедился, что единственный способ прорваться через болото пустой говорильни — это взять инициативу и не позволять разговору уйти в сторону. Иначе до заката будут обсуждать что угодно, кроме дела. — Я предлагаю наметить конкретный план наших совместных действий. Прежде всего, надо решить, кого мы будем освобождать первым.

— Я полагаю, вы что-то уже придумали? — с усмешкой поинтересовался Скаут.

— Да, мы обсудили этот вопрос. Считаем, что начинать нужно с оборотня. И объяснение тут самое простое.

— Какое же?

— Освобождение дракона поднимет шум и переполох. Нам придётся если не покинуть город, то уж точно затаиться на довольно долгое время. В лучшем случае — на хексаду. А освобождение оборотня, если у нас получится не привлекать к нему внимания, пройдёт незамеченным. Нурлакатам не в том положении, чтобы жаловаться властям или отцам-инквизиторам.

— Звучит разумно, — одобрил полуогр. — Но почему именно Нурлакатам? Вчера мы говорили о двух возможных магах-похитителях.

— Это Нурлакатам, мы знаем точно, — уверенно заявил Йеми. — Более того, нам известно, где именно он скрывает свою пленницу.

— Может быть, вы даже можете освободить её без нашего участия? — с некоторым недовольством в голосе поинтересовался Теокл.

— Именно это мы и собирались сделать сегодня ночью, — с самым серьёзным видом кивнул Мирон.

— В таком случае, не понятно, что вам нужно от нас? — заметила Льют.

— Во-первых, время. Если мы не договоримся о совместных действиях, то нам останется только надеяться, что вы не поднимите в городе тревогу, способную расстроить наши планы.

— Не стоило беспокоиться, — по лицу и тону Скаута невозможно было догадаться, говорит ли он серьёзно или же в его словах прячется ирония. — В любом случае, сегодня ночью мы предпринимать ничего не намеревались.

— Тем лучше, — энергично кивнул Нижниченко. — Но не будем забывать и о том, что наша попытка может оказаться неудачной. В таком случае, возможно, потребуется более действенная помощь.

Реш недовольно фыркнул. Полуогр всё так же невозмутимо кивнул головой.

— Хорошо, если у вас не получится, обсудим ситуацию ещё раз. Только не в таком расширенном составе.

— Мы с Лечком готовы завтра нанести вам визит и рассказать, чем закончилось дело. Это вас устроит?

— Вполне.

— Тогда переходим ко второму пункту наших планов: к дракону. Здесь ситуацию лучше знаете вы.

— Ситуация почти та же, что и с оборотнем, — Олх, наконец-то, позволил себе усмехнуться. — Мы знаем, где именно содержат дракона. Мы знаем, как его освободить. Разница ровно в одном.

— В чём же? — не утерпел Сашка. Мирон повернулся в пол оборота и бросил на подростка неодобрительный взгляд. Тот легонько пожал плечами: дескать, а что такого я сделал?

— Мы не можем освободить Ская сегодня ночью. К сожалению, в школе Ксантия отчего-то усилена ночная стража, и пока они не успокоятся, нам туда не пробраться.

— Чем мы можем вам помочь?

— Если среди вас есть маг, способный сделать хотя бы троих из нас невидимками или на время придать нам облик, скажем, маленьких птиц — это бы решило проблему, — снова усмехнулся Олх.

— Это бы очень помогло, но не решило бы наши проблемы полностью, — поправила Льют. — Магия может многое, но не надо думать, что волшебники способны исполнить любое желание.

Женька тоскливо вздохнул. На героическое фэнтези происходящее мало походило. Больше напоминало торговлю на базаре: каждому хочется и получить побольше, и заплатить поменьше. С таким подходом не скоро Серёжку, Риону и дракона вытащат из заточения. Точно, не скоро.

— Волшебников среди нас нет, — уверенно заявил Мирон. — В магии немного смыслит Наромарт, в силу своего происхождения, но…

— Сделать кого-нибудь невидимкой мне не под силу, — чуть виноватым голосом закончил тёмный эльф.

"Врут и не краснеют", — усмехнулся в душе Женька. Не ехидно, не горько, а так… равнодушно. Если честно, то и правильно делают, что врут. Охраняют душевный покой Олуса Колины Планка. Странный человек этот благородный сет. Дураку понятно, что все они тут занимаются совершеннейшим беззаконием, а моррит упорно умудрялся этого не замечать, да ещё постоянно подчёркивать свою преданность Императору. Устраивать побег дракону, значит, можно, а вот колдовать нелюдям нельзя. Не бред ли? Ну, как такого человека можно назвать нормальным? Явно у него не все дома.

Тем не менее в своём безумии Олус был крайне последователен и взрослые предпочитали ему подыгрывать, чем в чём-то переубеждать. Наверное — правильно. Попробуй, убеди в чём-нибудь человека, у которого мозги клинит. У Йеми вон тоже свои заскоки: он их с Анной-Селеной боится. Реально боится. Хоть кагманец этого никогда не говорил, но маленький вампир чувствовал: неприязнь местного жителя к ребятам вырастала из страха. Нашел, кого бояться. Делать Женьке нечего, как только на Йеми охотиться. А уж Анна-Селена вообще безобидное существо. Если она уж приднестровского сына полка не выпила, когда тот ей сам шейку подставлял, то вообще, наверное, никого и никогда укусить не сможет. Сам Женька бы, наверное, не удержался. Дураков надо учить, а мелкий определённо дурак: сам вампиру под нос шею суёт: пей меня. Вот такие, наверное, и суют пальцы в розетку, а горошину — в ноздри. Мама, прячь спички и ножницы: ребёнок проснулся…

Противно скрипнула чья-то табуретка. Звук вернул внимание замечтавшегося подростка к происходящему в комнате. Говорил Наромарт.

— Конечно, я могу каждую ночь наблюдать за стражей, а потом рассказывать вам, насколько тщательно охраняются стены. Мне это будет совсем не сложно.

— Тогда на этом и остановимся, — подвёл итог зеленокожий здоровяк. Женька знал, что от наполовину орк, а на половину огр. Интересно, на какую половину кто? — И давайте перейдём к третьему вопросу. Вы говорили о каком-то рабе из гладиаторской школы?

— Да, речь идёт об одном мальчике, — кивнул кагманец. — Он ученик первого года в этой школе. К сожалению, мы не знаем, в какой именно казарме его содержат.

Олх поморщился.

— Доставать гладиатора из казармы — очень хлопотно. Их там много, незаметно этого не сделаешь.

— Вот если бы… — начала Льют и замолчала. На мгновение повисла пауза.

— Что — "если бы"? — осторожно переспросил Мирон.

— Если бы можно было передать ему небольшое послание…

— Он не умеет читать, — быстро ответил Балис.

— И потом, кто его передаст, — добавил Йеми. — Подкупить стражника, конечно, можно, но так мы приоткроем свои замыслы. А если стражник предаст?

— Связываться со стражниками в нашем положении слишком рискованно, — подтвердил Нижниченко.

— Да, я согласна. Но жаль. Очень жаль.

— А что за послание? — подал голос Сашка.

Льют и её спутники уставились на мальчишку с откровенным удивлением, но тот, ничуть не смущаясь, выжидательно смотрел на эльфийку.

— В ночь, когда мы будем освобождать Ская, он мог бы пробраться в тот двор, где содержится дракон, — пояснила Льют с лёгким раздражением в голосе. — Скаю будет нетрудно улететь вместе с одним человеком, тем более — юношей. Дракон перенесёт его через городскую стену и опустит на землю в условленном месте. А там он дождётся вашего появления.

— Боюсь, что это невозможно, — вздохнул Мирон. — Дракон — это всё же перебор. Вряд ли ребёнок осмелится подойти близко к дракону, а уж тем более лететь на нём. И это просто опасно. Наверное, свалиться с дракона легче лёгкого.

— Разумеется, удержаться на голой драконьей спине неопытному человеку, а уж тем более ребёнку, крайне сложно, — пожала плечами Льют. — Но Скай мог бы перенести его в лапах.

— Час от часу не легче. Вы представляете себе, какое потрясение для ребёнка — оказаться в драконьих лапах?

Если, конечно, здешние драконы похожи на земные сказки. А судя по рассказам Йеми, так оно и получалось.

Олх развёл руками.

— Ребёнки бывают разными. Мои дочурки летали на драконах не раз и не два. И в лапах летали, и на спине. Ничего страшного не происходило. Но, конечно, про своего ребёнка вы знаете лучше. Если страх перед драконом — неодолимое препятствие, то, конечно, нужно искать другой способ его освободить.

— Дело не в трусости, — вмешался Наромарт. — Дело в привычном и непривычном. Мне приходилось летать верхом на драконе, меня это совсем не пугало. Но по пути в Толу наш корабль попал в сильный шторм. Признаюсь, мне было сильно не по себе. А вот Балис, напротив, опытный моряк и шторм у него страха не вызвал. Но в лапах у дракона, мне кажется, он будет чувствовать себя неуютно.

— Я просто видел, что кораблю реально ничего не угрожает, — пожал плечами морпех. — Чего бояться-то? Разве что, когда проходили рифы. Но ведь у нас был отличный капитан и прекрасная команда. А вот дракона мне и впрямь вблизи видеть не доводилось. Конечно, я бы опасался свести с ним столь близкое знакомство, но если бы Йеми или Наромарт заверили меня, что это нужно и никакой опасности нет…

— Ну, так надо Серёжке так и передать, — вмешался Сашка. — Если вы ему скажете, то он тоже дракона не испугается.

— А ты откуда знаешь? — немедленно взвился Женька. В то, что капитан морской пехоты может подойти к дракону, не наложив полные штаны, поверить можно: всё-таки офицер, человек, многое в жизни повидавший. А двенадцатилетние шкеты смелые только в мечтах и на словах.

Зимой Женькин одноклассник, Витька Бродоколов пошел выносить мусор и захлопнул дверь квартиры. Ключи внутри. Квартира — на последнем шестнадцатом этаже. Родители на работе, а работа — на другом конце города. Вот и сидел Витёк до вечера на шестом, в гостях у братьев Проценко. А ведь мог бы попробовать залезть домой через балкон. Зашел в соседний подъезд, позвонил соседям — и вперёд. Только — страшно это, перелезать с балкона на балкон, когда под тобой шестнадцать этажей высоты, а потом асфальт. Лучше пусть такие трюки в кино Джеки Чан делает.

— Знаю — и всё, — отрезал Сашка и умоляюще посмотрел на Мирона. Спорить с Женькой не хотелось. Знал он таких: раз самом чего-то не может, значит и никто другой этого не может. Нигде и никогда. И жить становится очень легко: я струсил, так и кругом все трусы. Моя хата с краю, сижу и не высовываюсь… Вот и сидел бы, не вякал в спину.

А Серёжка… Нет, Серёжка был не такой. Сашка с самого начала это понял, когда узнал, как тот вместе с Балисом Валдисовичем целый день шел по пустыни. Насколько нелегко даются такие переходы, казачонок знал не понаслышке. А Серёжка вечером ничего: не стонал, не жаловался.

И потом, был он чем-то похож на самого Сашку: обоих осиротила война, оба оказались среди солдат, оба рвались в бой. Словом, хороший мог из Серёжки получиться друг, будь бы он немного постарше. Или будь помладше сам Сашка. А так… А так, хоть они и не друзья, но в том, что Серёжка всё поймёт и сделает как надо, Сашка не сомневался. Только бы старшие не отказались от этого плана и придумали, как передать малышу весточку. Потому казачонок и смотрел на генерала с такой надеждой. А ещё в голове у Сашки потихоньку начинал оформляться план операции.

— Может быть, — задумчиво произнёс Нижниченко. — Может быть, мальчик и сможет справиться со страхом перед драконом. Но есть ещё одна опасность: не поймает ли его стража на пути в драконий двор?

— Я же рассказывал, как мы пробирались внутрь, — возразил Олх. — Не ходит там никакая стража. Если каменная стена дюжину песов высотой для него не является непреодолимой преградой, то других препятствий быть не должно.

Балис улыбнулся в бороду. Дюжина песов — что-то около четырёх метров. Нужно совсем не знать Сережку Яшкина, чтобы предположить, что такая стена способна задержать его на пути к свободе. Дракон — да, дракон — это серьёзно. А стена — так, мелкое недоразумение. Стена даже в гарнизонах от самоволок большинство солдат не удерживала…

— То есть, нужно только его предупредить, чтобы в нужную ночь он оказался во дворике, где содержат дракона, — подытожил Наромарт. — Надо подумать. Может оказаться, что это не настолько невозможно, как нам показалось в начале. Посмотрим. В любом случае, сегодня ночью я понаблюдаю за тем, как охраняют дракона, и постараюсь понять, можно ли как-нибудь добраться до Серёжи.

Реш скептически хмыкнул, но ничего не сказал.

— Получается, — подвёл итог Скаут, — мы можем отдыхать и наслаждаться жизнью, пока завтра почтенный Мирон не нанесёт нам визит и не расскажет новости.

— Именно так и получается, — согласился Йеми.

Полуогр и эльфийка переглянулись.

— Что ж, мы не против немного побездельничать, — кивнул Олх. — В последние дни ребята усердно работали на Инквизицию, отдых им не повредит. Но хотелось бы, чтобы взятые вами на себя обязательства были выполнены точно и в срок.

— Мы не из тех, кто не знает цены слова, — неожиданно для Скаута ответил лысый мужчина, весь разговор молча стоявший у окна.

— Значит, договорились: завтра с утра мы будем ожидать прихода почтенного Мирона.

Толстяк трактирщик переминался с ноги на ногу и который уже раз утирал о передник потные ладони.

— Понятно всё, — махнул рукой отец Брабец. — Сообрази-ка нам лучше чего-нибудь перекусить, а то уж время к обеду, а мы ещё и не завтракали.

Бедняга выдохнул с таким шумом, будто раздувал в очаге пламя. Брат Пласил поморщился от донёсшегося запаха гнилых зубов.

— Жареных свиных рёбрышек в медовом соусе почтенные отцы откушать не желают?

— Желают, желают, — кивнул отец Брабец. — И по кружке ламбика нам принеси.

— Сию минуту, почтенные отцы, — пробормотал толстяк, пятясь задом от столика, за котором сидели инквизиторы. — Сию минуту подам. Не успеете оглянуться, как…

Поток словоизлияний прервала лавка, о которую запнулся отступающий хозяин харчевни. Трактирщик грузно грохнулся на пол, резво вскочил и с неожиданным для тучной фигуры проворством исчез в дверях кухни.

Брат Пласил сглотнул слюну. Перекусить и вправду не мешало. С самого рассвета они с отцом Брабецом отправились по городским трактирам с целью выяснения личности подозрительных рыжих купцов. Накануне орденские кнехты прошли все городские харчевни и постоялые дома, выясняя, не живут ли в них постояльцы, похожие на человека, убежавшего от брата Пласила в толийском порту. Не пропустили даже "Чёрного дома" и таберну в морритском квартале: отец-дознаватель был человеком дотошным и превыше всего ставил поиск истины. В итоге оказалось, что в городе находятся четверо купцов, напоминающих видом незнакомца, заходившего в школу Луция. И рано по утру отец-дознаватель, прихватив с собой временно приставленного к нему отцом Сучапареком юного брата Пласила, отправился беседовать с рыжими подозреваемыми. Трое из них проживали в харчевнях, расположенных в центральной части города, а последний, по закону подлости — в маленьком трактире у Южных Морских ворот. И, разумеется, все четверо оказались не при чём: ни в одном из них брат Пласил давешнего подозреваемого не опознал.

— И что теперь будем делать? — поинтересовался юноша у нового наставника.

— Есть и пить, — ухмыльнулся в бороду отец Брабец.

— Это я понимаю, досточтимый отец, — молодой инквизитор смутился, присел на табурет, но любопытство взяло верх, и он рискнул повторить вопрос: — Я хотел спросить, как мы будем дальше искать рыжего купца?

— А что ты сам думаешь по этому поводу?

— Ну… — Пласил смешался окончательно. — Я бы допросил с пристрастием мальчишку-раба. И трактирщика из порта. И того наёмника, который продал мальчишку в школу.

— И господина ланисту, — в тон собеседнику продолжил отец-дознаватель.

— Как можно? — с искренним ужасом воскликнул юноша.

— А почему — нет?

— Но он же моррит.

— Инквизиция карает виновных вне зависимости от их положения в государстве. Волю богов не дало приступать никому.

— Но… Разве ланиста виновен?

— Разумеется, — кивнул Брабец. Выражение его лица и голос были абсолютно спокойными и серьёзными, что окончательно сбивало юношу с толку. — Разве в этом грешном мире есть невиновные? Разве не преступает любой из нас заповеди богов? Вот ты, брат Пласил, назовёшь ли себя безгрешным?

— Нет, но… Я приношу покаяние, и боги прощают мою вину.

— Верно. Грех греху рознь. Если человек искренне раскаялся, то боги могут принять его покаяние. Истина в том, брат Пласил, что люди нужны богам. Не знаю уж зачем, но нужны.

— В интернатуре нас учили, что…

Брат Брабец поморщился, и махнул рукой.

— Ты не на экзамене. Я слышал это много раз.

— Но, разве это не правда?

Отец-дознаватель пожал плечами.

— Откуда мне знать. Боги — это боги. А я всего лишь человек.

— Но ведь мы, инквизиторы, верные слуги богов.

Брабец хмыкнул. Лавируя между столиками, к инквизиторам приближался щуплый лохматый мальчонка вёсен одиннадцати с подносам в руках. На подносе оказались две высоких деревянных кружки с пивом, большая деревянная тарелка с хорошо прожаренными свиными ребрами и плошка с соусом.

— Как тебя звать, малыш?

— Эрпоэль, господин, — немного неуверенно ответил паренёк.

— Служишь трактирщику?

— Да, господин, — отвечая на вопросы, мальчишка торопливо переставлял снедь с подноса на стол.

— Отчего твой хозяин подаёт к жаркому медовый, а не острый соус?

— Не знаю, господин. Но если соус тебе не по вкусу, то я…

— Не нужно, — лёгким движением руки инквизитор остановил готового метнуться на кухню Эрпоэля. — Хорошее мясо. Мы с удовольствием съедим его и с таким соусом.

Мальчишка, тем не менее, ушёл очень поспешно. Отец Брабец хмыкнул, качнул головой.

— Видишь, верный слуга. Ничего не знает.

— Он всего лишь ребёнок.

— Боюсь, если у хозяина есть взрослый осёл, от него бы я добился ещё меньше.

— Осёл — жалкая тварь по сравнению с человеком.

— Ты думаешь, что стоишь большего перед богами, чем перед тобой стоит осёл?

Брат Пласил так и застыл с открытым ртом и куском мяса в руке. А отец-дознаватель, как ни в чём ни бывало, принялся обсасывать рёбрышко.

— Отличное мясо, брат Пласил. Отчего ты не ешь?

Мясо было и вправду отличным: сочное, хорошо прожаренное, в меру подсоленное и поперченное. Такое даже инквизиторам случалось отведать далеко не каждый день.

— Прости, отец Брабец, я внимаю твоей мудрости, — смешался юноша.

— Внимай, — милостиво разрешил дознаватель. — Внимай, но не забывай о мясе. Мудрость — вещь очень полезная, но желудок сама по себе не насытит. Что толку мудрецу в познании всех тайн мироздания, если ему нечем насытить утробу. Знавал я аскетов, изнуряющих себя молитвами и постом ради познания мудрости мира.

— И что?

Инквизитор шумно сплюнул дочиста обглоданную кость.

— Смотреть противно. Тощие, плешивые, облезлые и разит от них хуже, чем от шелудивых козлов, не к столу будет сказано. По мне, вся их мудрость медного лорика не стоит. Можно подумать, что этим мудрецам боги второй срок жизни отмерят. Гниют заживо лучшие годы, а потом бессильно воют об утерянном времени. Огурцы плесневелые.

Юноша согласно кивнул. Ограничения интернатуры изрядно тяготили его вольнолюбивую натуру, стремящуюся вкусить радостей жизни. Конечно, получив посвящение и став полноправным инквизитором Света, он приобрёл большие права, но всё равно пока что находился под жесткой опекой старших отцов-инквизиторов, державших молодого человека на коротком поводке.

— Но всё же, отец Брабец, инквизиторы — священники. Разве не священники исполняют волю богов?

— Настолько, насколько способны её постичь. Глупый человек создаёт себе бога по своему образу и подобию. Послушать некоторых мудрецов, — последнее слово дознаватель произнёс с нескрываемым сарказмом, — так Ренс, например, неотличим от старого вояки, напившегося вдрызг в деревенской харчевне и потешающего селян рассказами о былых подвигах. Да чуть ли не в каждой деревне живёт такой ветеран. Отчего же все они — не Ренсы?

Юный инквизитор молчал, не зная, что ответить. В интернатуре о богах говорили иначе, а эти речи изрядно походили на ересь. Но не может же провозглашать ересь отец-дознаватель. Или он нарочно проверяет молодого адепта на крепость веры?

— Отец мой, нас учили, что боги могущественны, но священникам ведома их воля.

— Не только могущественны, но и непостижимы, брат Пласил. Об этом мало кто думает, а надо бы чаще. Да, священники понимают прямые указания, как этот малыш с подносом. Хозяин говорит ему: "Возьми мясо" — он берёт. Говорит: "Отнеси гостям" — он относит. Но доверь завтра мальчишке управлять харчевней, послезавтра она развалится. Человек, дерзающий говорить, что ему ведомы все божьи помыслы и премудрости — глупец или болтун. Представь себе этого паренька, внушающего своим дружкам, что он знает все мысли и планы хозяина харчевни. Если они умны, то не поверят бахвалу.

После длинной речи отец Брабец освежил горло солидным глотком пива.

— Значит, все люди виновны перед богами, и боги непостижимы? — переспросил молодой инквизитор.

— Истинно так. А потому, разбирая всякое обвинение, надлежит думать только о законе. Законы даны нам божественным Императором и Капитулом. Им воля богов ведома лучше, чем нам, простым братьям.

— Но, отец Брабец, ты же сам только что сказал, что воля богов непостижима? — изумился брат Пласил.

— Боги, боги непостижимы. А воля иногда очень даже постижима, — хмыкнул старший инквизитор. — И потом, человек человеку рознь. Этот трактирный мальчишка выглядит смышлёным малым. Хм…

Из дверей кухни даже не вышел, выкатился трактирщик с деревянной плошкой в руках. Направлялся он, конечно, к столику отцов-инквизиторов.

— Почтенные отцы желали острого соуса? Вот, извольте.

— Неплохо, любезный. Сколько мы тебе должны?

— Два марета.

— Вот, возьми. И пусть твоя харчевня всегда будет так свободна от нечестия, как и сегодня.

На лице у хозяина отразилась такая радость, словно ему во двор прикатили полную бочку золота. Низко поклонившись грозным гостям, он снова попятился от столика, но, наученный горьким опытом, быстро развернулся и торопливо шмыгнул в кухню.

— Да, мальчишка соображает, — констатировал отец-дознаватель. — А бывают такие тугодумы, что страшно сказать. Ну, а мудрость Императора и Верховных Отцов оспаривают только бунтовщики и преступники. Прочие же люди исполняют законы благоговейно и с точностью.

Юноша закашлялся. Старший инквизитор резво вскочил на ноги, обогнул стол и двинул его кулаком по спине.

— Уф, — брат Пласил перевёл дух, — спасибо, отец мой.

На самом деле он вовсе не поперхнулся. Просто, насчёт благоговения и точности отец Брабец хватил, и хватил сильно. Конечно, все наставники врут, только в интернатуре, да и у отца Сучапарека всегда понятно, где правда, а где то, что должно говорить. А вот отец-дознаватель перешел от одного к другому столь резко, что юноша откровенно растерялся.

— Ты, брат Пласил, что-то слишком увлекаешься. Если не можешь слушать и жрать одновременно, так и скажи. Закончим трапезу, потом поговорим.

— Нет-нет, отец мой. Если тебе угодно говорить, то внимаю. Больше такого не повторится.

— Да? Впрочем, главное я уже сказал. По закону серьёзной вины ни на ком нет. Наёмник продал раба — его дело. Трактирщик дал напиться человеку — для того и трактир. Глупый мальчишка напоил дракона… нехорошо, конечно, но своё он за это получил. Пытать их закон не заставляет.

— Но, может, кто-нибудь из них скрывает тайну. Пытка заставит его сказать нам всю правду, — упорствовал молодой инквизитор.

Отец-дознаватель допил пиво, утёр бороду и усмехнулся.

— Пытка заставит его рассказать то, что ты хочешь услышать, не более того. Каков бы ни был храбрец, но стоит его взять за рёбра раскалёнными клещами, как храбрости приходит конец. Признается во всём, лишь бы пытка прекратилась. Но к правде это не имеет никакого отношения.

— Так что же мы будем делать? — невнятно произнёс юноша, торопливо дожёвывая мясо. Нехорошо получилось: наставник закончил трапезу, а он всё ещё не осилил свою порцию.

— Будем ждать. Вполне возможно, что этот рыжий и картавый купец остановился у кого-нибудь из своих друзей. Если действительно существует заговор и мальчишка играет в нём важную роль, то этот Рулон обязательно придёт в школу после ладильских календ. Вот там-то мы с ним и поговорим.

— А если заговорщики начнут действовать раньше?

— Только если мальчишка не имеет к ним никакого отношения. В противном случае получается полная бессмыслица: довести до дракона своего человека и ничего от него не узнать. Нет, такими дураками заговорщики быть не могут. Так что одно из двух: либо мальчишка-раб вообще не при чём, либо заговорщики придут за ним после календ. Мне кажется, первое намного вернее.

По коричневой от загара и въевшейся грязи голени ползла маленькая мошка. Ползла медленно, путаясь в бесцветных коротких волосинках, с трудом преодолевая подсохшие кровяные корочки поверх царапин, которых на её пути хватало. Но — ползла. И уже почти добралась до колена.

"Вот упорная", — подумалось Серёжке, — "и чего ей только нужно?"

На спине у мошки подрагивали сложенные вдоль туловища прозрачные крылышки. Нужно куда добраться — могла бы долететь. Нет же, старается, лапками перебирает, только что не пыхтит. А может и пыхтит, кто ж такую малышку услышит.

Жалко, что не божья коровка. Говорят, если божью коровку попросить:

Божья коровка, улети на небо,
Принеси мне хлеба…

а потом загадать желание, то оно сбывается. Серёжка бы загадал, чтобы быстрей его из школы освободили. Конечно, не самое заветное желание. Если бы у него была возможность выбирать любое желание, то он бы пожелал, чтобы снова были живы мама и папа. Но слишком уже взрослый Серёжка в то, чтобы верить, что такие желания может исполнить божья коровка. А вот маленькое чудо может и прокатит. Дома Серёжка пару раз просил "собачью звёздочку", чтобы его не спрашивали не выученного урока, и действительно, неприятности проходили мимо. А называлась звёздочка «собачьей» потому что…

Острый локоть въехал Серёжке под рёбра. Мальчишка, сразу забыв про звёздочку и мошку возмущённо повернулся к соседу.

— Не отвлекайся, Шустрёнок, — прошипел Ринк. — Вен заметит — получишь.

— Мог бы и полегче толкнуть, — недовольно, но миролюбиво пробурчал в ответ Серёжка. Чего уж там, Ринк поступил как друг. Морон и Кау сегодня уже попробовали плётки одноглазого воспитателя — за недостаточное внимание.

Юный гладиатор ничего не ответил, демонстративно уставился на происходящее на арене. А там начинался бой очередной пары.

По правде говоря, сегодня занятие у младших синих было просто классное. После обеда Вен немного их погонял гимнастикой, а потом привёл на тренировочную арену. Здесь же оказались и желтые и пара групп старших учеников — тоже желтые и красные. Ребята расселись прямо на песке широким кругом, в центре которого один за другим проводили тренировочные бои настоящие гладиаторы из школы Ксантия.

Это было здорово. Даже круче, чем в фильмах. Серёжка любил исторические фильмы. «Даки» там, или «Викинги», или что-нибудь ещё такое. Обязательно бегал в поселковый Дом Культуры, когда там крутили такой фильм. А недавно там открыли видео-салон, так вообще каждый день стало можно клёвый фильм посмотреть. С ушуистами, с каратистами… С самим Брусли, который вовсе не Брусли, а Брюс Ли. А ещё с японскими шпионами ниндзя, которые умеют прыгать по крышам, зарываться в землю и становится невидимыми. Бросил дымовуху и исчез. Классно!

Одно плохо: каждый фильм в видео-салоне стоил рубль. Где взять денег, чтобы посмотреть всё, что хочется? В кино-то проще, детский билет стоил всего десять копеек. Впрочем, Серёжка никогда не унывал. Нет денег на фильм сегодня, можно посмотреть в другой раз. А теперь вот у него, можно сказать, просмотр боевика совершенно бесплатно.

Гладиаторы, конечно, не ниндзи. В песок не зарывались и в дыму не исчезали. Но сразу было видно: сражаются мастера. Они так ловко владели оружием, что Серёжка прямо обмирал от восхищения. Подумать только, всему этому их научили здесь, в этой самой школе. Да, открой бы набор в неё в Днестровске, кое-кто из ребят бы задумался насчёт поступления. И сам Серёжка тоже бы задумался. Быть таким гладиатором — не хуже чем десантником. Или чем морским пехотинцем, как Балис Валдисович.

Только, конечно, обучать нужно по-человечески, без всяких там порок и Дворов Боли. Вот Сережке интересно смотреть на поединки, так он и смотрит внимательно. Именно потому, что интересно, а вовсе не из-за того, что сзади Вен с плёткой прохаживается.

Между тем, в круг после небольшой паузы вышли новые бойцы, и мальчишке стало не до посторонних мыслей. На сей раз против одержавшего уже две победы местного воина Шаульса, использовавшего короткий сильно загнутый меч, вышел ранее не участвовавший в поединках боец с большим овальным щитом и боевым топором.

— Ивес, северянин, — возбуждённо шепнул Ринк на ухо Сережке. — Говорят, раньше был морским разбойником.

— Сейчас Шаульс ему покажет, — уверенно ответил мальчишка. Воин с кривым мечом прочно завоевал его симпатии.

Ринк с сомнением качнул головой, но ничего не сказал.

Соперники на мгновение застыли напротив друг друга, затем медленно двинулись по кругу. Блестящие медные шлемы с личинами скрывали лица, но никто не сомневался, что глаза воинов фиксируют каждое движение противника. Вот Ивес сделал неожиданный резкий выпад, стараясь подсечь топором ногу оппонента. Шаульс отступил на полшага, пропуская удар перед собой, и тут же попытался достать руку северянина клинком. Не вышло: тот проворно отдёрнул руку.

Противники тут же набрали дистанцию и снова медленно двинулись по кругу, словно обходя друг друга. Толиец всё время финтил, проворачивая в кисти рукоятку меча. Серёжка не успел заметить, как оба гладиатора одновременно ринулись навстречу друг другу. С глухим деревянным треском столкнулись щиты. Клинок Шаульса северянин умудрился поймать в ложбину между древком и лезвием топора. На мгновение гладиаторы замерли, затем снова оба отступили.

Пока всё это выглядело разминкой. Но вот толиец перешел в атаку. Удары посыпались на Ивеса со всех сторон. Сережка едва успевал взглядом за мелькавшим клинком. Шаульс легко менял направление и уровень атаки. Вслед за ударом справа на уровне плеч следовала атака на левое бедро, которую сменял удар в голову. Но всякий раз его противник успевал либо увернуться, либо подставить щит. Своё оружие для отражения атак врага северянин не использовал, но, улучив момент, резко махнул им перед собой, заставив толийца отпрыгнуть назад и прекратить атаку.

А затем атаковал уже Ивес. Шаульсу было немного легче: он мог не только уклоняться и отбивать атаки щитом, но и парировать их клинком. При этом северянину нужно было беречь пальцы, ведь у топора гарды нет. Каждое парирование толиец пытался превратить в контратаку, однако его противник не на мгновение не ослаблял внимание и всегда успевал отражать контрвыпады.

Отведённое на поединок время подходило к концу: в верхней колбе больших часов оставалось совсем немного тёмно-синей жидкости. Северянин атаковал, ведь для него это был первый поединок, сил у него было больше, чем у ведущего уже третью схватку толийца. Шаульс, теснимый соперником, отступал по кругу, стараясь держать того на дистанции. Ивес раз за разом прибегал к излюбленному приёму: широкому горизонтальному удару, раз за разом делая всё более глубокий выпад.

И после очередной атаки не успел отдёрнуть ногу. Гнутый клинок толийца распорол северянину бедро. Ручьём хлынула кровь. Сережка на мгновение зажмурил глаза. Когда раскрыл, рычащего от боли Ивеса двое гладиаторов уже тащили под руки за пределы круга. Шаульс, бросивший меч и щит, зажимал рану. Зажимал не очень удачно: за раненым гладиатором по песку тянулась кровавая дорожка. Один из докторов хлопотал над стоящим чуть в стороне коробом. Достал оттуда небольшую выдолбленную из дерева флягу, отомкнул плотно притёртую пробку.

Оттащив подальше, друзья усадили северянина на песок. Кто-то поддерживал беднягу за плечи. Доктор с бутылкой склонился над раненым.

"Что ж они делают, он же сейчас кровью истечёт. Жгут же надо наложить!"

Сережка чуть не сорвался помогать. Остался сидеть только потому, что точно знал: ничем не поможет. Ему просто не дадут подойти к раненому. Завалят на землю, а пока будут разбираться и выяснять, что он хотел, как лучше, помогать уже будет некому. Мальчишка до боли сжал кулаки и закусил губу. Сидеть и смотреть, как человек умирает, не имея возможности помочь. Бывает ли пытка страшнее?

Северянин жадно, крупными глотками пил жидкость из фляги. Дёргался кадык. Даже с того места, где сидел Серёжка было видно, как по телу гладиатора ручьями стекает пот. Вот напиток кончился, Ивес вяло утёр рукой пот со лба. Тяжело поднялся на ноги Шаульс.

Сережка недоумённо хлопнул глазами. Умирать от потери крови раненый гладиатор явно не собирался. Наоборот, он поднялся на ноги и похромал к краю арены. Правая нога была перемазана кровавыми подтёками, да и с песка кровь никуда не исчезла. Но сейчас рана не кровила. Просто фантастика.

— Как это? — изумлённо спросил мальчишка у Ринка. Спросил в полный голос, не подумав даже о том, что за нарушение дисциплины Вен может и плёткой угостить. А вот Ринк предусмотрительно оглянулся на доктора.

Тот стоял совсем рядом, поглаживая рукоятку заткнутой за пояс плётки.

— Поясни ему, — кивнул кривой в ответ на невысказанный вопрос. — Наверное, он никогда такого не видел.

— Ну, ты совсем дикий, Шустрёнок, — выдохнул получивший разрешение говорить юный гладиатор. — Волшебный напиток здоровья, его любой Мастер Слова изготовить может. Только цену ломят… ой-ой-ой…

— И что, любую рану лечит? — изумился мальчишка.

— Конечно, нет. Если руку отрубят, то назад не приставишь.

— Сильно… — только и нашелся что сказать Сережка. Нет, в самом деле, здорово. Вообще, многое в этом мире было интересно и заманчиво. Колдовство, драконы, добрые вампиры… Хотя нет, Анька совсем из другого мира. Но, всё равно, здесь было много хорошего. Только вот сами люди устроили себе здесь плохую жизнь…

— Эй, Вен, — крикнул кто-то из взрослых гладиаторов. — Пусть твой малыш урок отрабатывает. Сгоняй-ка его в бестиарий за песком.

— Точно, — поддержал другой.

Сережка недоумённо уставился на доктора.

— Давай, — кивнул воспитатель синих. — Скажешь Леендерсу, нужен песок. Насыплешь тачку и прикатишь сюда. И чтобы без глупостей. Понял?

— Конечно, господин доктор, — отозвался мальчишка, вставая на ноги. При этом он попытался придать голосу максимальную убедительность. — Я больше не делаю глупостей.

Вен не удостоил мальчишку ответом, вместо этого протянул стёртый медный жетон.

— Вот, если стражник остановит, покажешь ему. Иначе сволочёт тебя во Двор Боли, чтобы не смел без разрешения по школе расхаживать. Понятно?

— Понятно, господин доктор.

— Не хочешь больше во Двор Боли? — криво ухмыльнулся надсмотрщик.

— Не хочу, господин доктор.

Серёжка был самому себе противен. А что делать? Глупо ведь нарываться, когда до освобождения осталось всего ничего.

— Тогда шевелись быстрее.

Странное дело, стоило только мальчишке выйти за ворота арены, как плохое настроение исчезло неизвестно куда. Растаяло, испарилось. И стало на душе легко и свободно. Потому что сейчас он был почти свободен. Даже когда тебя с урока на десять минут раньше отпускают дежурить по столовой — счастье. А ведь занятие синих — не урок… Хотя и песок возить — не по столовой дежурить.

Ворота бестиария оказались распахнуты настежь. Серёжка зашел во двор и снова замер от удивления. И опять было от чего. Дракон — ладно, драконом парнишку теперь было не удивить. А вот то, что каменные статуи, те самые, что раньше стояли около стены, теперь неуклюже суетились возле ног дракона, Серёжку ошеломило. Он сначала даже глазам не поверил, протёр их кулаками. Ничего не изменилось: статуи продолжали трудиться над правой передней драконьей лапой, похоже, натирали её какой-то мазью или чем-то в этом духе. Опять чудеса.

Серёжка огорчённо вздохнул. Чудес полно, а счастья нет. Неудачный мир. Даже жалко тех, кто здесь живёт.

Одна из статуй заковыляла от дракона в сторону Серёжки. По спине у мальчишки пробежали мурашки. В медленных и неуклюжих движениях чувствовалась страшная сила. Такая оторвёт голову и не заметит. Но почти тут же мальчишка заметил стоящий немного в стороне большой медный котёл. Статуя направлялась именно к нему и парнишка облегчённо перевёл дух.

Тем более, рядом с котлом стоял человек, который каменного чудовища, казалось, вовсе не боялся. Только это был не Леендерс, а какой-то другой, незнакомый мужчина: ниже, тоньше, моложе, в богатом кафтане, широкополой шляпе и палкой в правой руке. На происходящее во дворе он взирал с ленивой скукой.

Серёжка внимательно огляделся. Скорпион на месте, медведь на месте. Дракон — само собой. А вот хозяина двора что-то не видно.

— Господин, а где господин бестиарник?

Богатей отвлёкся от стоящей в двух шагах каменной куклы и с тем же выражением ленивой скуки уставился на мальчишку.

— Раб смеет задавать вопросы свободному человеку? Тебя мало пороли, щенок?

Внутри у Серёжки всё вскипело. Больше всего унижало, что в голосе незнакомца совсем не чувствовалось гнева. Словно перед ним не человек, а букашка какая-то назойливая. Сейчас Серёжка Яшкин ему скажет!

Нет, Серёжка Яшкин сейчас промолчит. А скажет маленький раб по кличке Шустрёнок, который должен быть тише воды и ниже травы. Потому что…

— Пристало ли господину, повелевающему каменными статуями, сердиться на глупого раба?

Кажется, здесь очень любят, когда рабы говорят о себе как о каком-то постороннем человеке.

— Статуями? — вот теперь незнакомца проняло, теперь он рассердился по-настоящему. А каменюке хоть бы что: зачерпнула в пригоршню густой мази из котла и потопала себе обратно к дракону.

— Статуями может повелевать любой маг. Я, Мастер Слова Коллетт, повелеваю не какими-то там статуями, а настоящими големами.

Парнишка только глазами хлопнул, причём совершенно искренне. Кто такие големы он не знал. В любом случае, знай бы Серёжка, что они способны двигаться — десять раз бы подумал перед тем, как дракону давать воду… Потом бы, правда, всё равно бы напоил.

— Прости меня, господин. Я жил в деревне и никогда не видел даже самого слабого мага, не говоря уж о мастере слова.

Похоже, эти слова затронули струнку в душе у чародея. Он приосанился и с нескрываемым тщеславием произнёс.

— Видно, что ты неотесанный болван. В следующий раз думай, кого ты видишь перед собой.

— Но, господин, — заныл мальчишка, — меня послали сюда по важному делу. Если я не найду господина бестиарника, меня накажут.

До чего же тяжело быть Мальчишом-Плохишом. Трусить, ныть, клянчить… Хорошо хоть, предавать никого не надо. Этого бы Сережка, наверное, никогда бы не сумел.

Волшебник хрюкнул. Видимо, это должно было означать смех.

— Тебе же хуже. Мне нет никакого дела ни до тебя, ни до этого глупого толстяка. А теперь убирайся с глаз моих, а не то превращу тебя в жабу и скормлю этому дракону.

Серёжка с испуганным видом отошел к колодцу. Угрозу мага он всерьёз не воспринял: без согласия ланисты никто чужой ему вреда здесь не причинит. Если уж бородатый Сучапарек отпустил без наказания, то не этому спесивцу командовать. Хотя, совсем маленький страх всё же шевелился: а вдруг в этом мире маги самые главные и никто им не указ. Но, в любом случае, уходить из бестиария мальчишка не собирался: Вен этого бы явно не одобрил. И насыпать тачку без разрешения тоже Серёжка не захотел, хотя и мог: песок, лопата и тачка были на месте. Но такие действия расходились с образом запуганного и послушного малыша. Играть так играть. Лучше он постоит и посмотрит, что будет дальше.

Тем более, что дальше было очень интересно. Статуи, которые не статуи, а что-то там ещё (сложное название парнишка, конечно, сразу забыл), закончили обрабатывать дракону ногу. Волшебник вытянул в направлении ящера свою палку.

— Шалдан!

Металлические оковы обвились вокруг драконьей лапы. Сережка, забывшись, восхищённо охнул. Это вам не бессмысленные «скорики-морики». К счастью, охнул так тихо, что чародей не расслышал.

— Шалман! — произнёс маг, направив палку на левую лапу. Цепь с глухим стуком упала на землю.

"Да это же у него волшебная палочка!" — понял Серёжка. Ничего себе. В сказках и мультиках палочки маленькие, изящные. Меньше школьной указки. А здесь — с черенок от лопаты. И слово волшебное странное. Шалман — что-то такое вроде воровского притона. Тошкина бабушка всё время ругалась, увидев ребят играющими в карты: "Устроили тут шалман…"

— Работайте, — прищёлкнул пальцами Мастер Слова. Статуи, неподвижно стоявшие подле дракона, зашевелились и приступили к растиранию лапы.

Волшебник повернулся к Сережке, на его лице играла самодовольная улыбка.

— Понял, дикарь, что такое настоящее волшебство?

Мальчишка постарался придать лицу самое восторженное выражение. По правде сказать, слишком уж больших усилий это не потребовало: что там не говори, а зрелище впечатляло. Вот только сам маг вёл себя неправильно, словно начинающий клоун из мюзик-холла. Разве великий чародей будет хвастаться своими способностями перед каждым встречным мальчишкой?

— То-то, — неопределённо, но многозначительно подвёл итог волшебник. Чувство собственной значимости его прямо распирало, но, похоже, он и сам понимал, что зритель попался мелковат. От такого и восхваления звучат неубедительно. Но тут мага осенило.

— А ну-ка, достань мне воды, живо!

"Ещё чего", — подумал Сережка, а вслух произнёс:

— Сейчас, господин волшебник.

— Не "господин волшебник", а "господин Мастер Слова". Я тебе не какой-то там юнец, только что сдавший экзамен.

— Сейчас, господин мастер слова, — покорно согласился мальчишка. — Только не превращайте меня в жабу.

Вообще-то почти наверняка можно было перед чародеем не расстилаться. Подумаешь "мастер слова". Вен ясно сказал: ученики обязаны беспрекословно исполнять приказы, только если их отдают ланиста, казначей, командир стражников и свой доктор. В остальных случаях можно и возразить. Скажем, попробовал бы сейчас Леендерс припахать его клетку чистить, Серёжка имел полное право отправить его куда подальше: без согласия доктора бестиарник не имел права загружать мальчишку работой. Да что там имел право, обязан был отказаться: занятия для ученика гладиатора намного важнее чистоты клеток.

Вот и поить всяких приходящих магов никто Серёжке команды не давал. Но волшебник может нажаловаться? Может. Будет скандал? Ну, скандал, не скандал, а маленький скандальчик точно будет. А Вен сказал, чтобы никаких скандалов. Так что, игра в Плохиша продолжается. В запуганного и трусливого Плохиша.

Волшебник расхохотался.

— Боишься? Правильно боишься. Рабы должны знать своё место и прислуживать господам с душевным трепетом.

Серёжка не удержался и фыркнул в колодец. Ещё чего. Вот бы наколдовать так, чтобы этого волшебника забросило в лагерь армии Спартака. Там бы ему быстро объяснили, что и кому рабы должны. Никакая магия бы не помогла… Хотя, «никакая», наверное, слишком сильно сказано. Если можно заставить работать здоровенных каменных истуканов, то, наверное, и целую армию магией уничтожить можно. Только ведь "мастер слова" не сам колдует, а с помощью своей палки. С палкой, наверное, и Серёжка сможет статуями управлять и драконьи оковы открывать. А вот что волшебник может сам — это вопрос.

"А без спичек ты кто? Ноль без палочки", — вспомнился фильм и ехидная маленькая девчонка, очень похожая на Иринку.

Вытащив ведро, Серёжка поставил его на край сруба. Чародей, потеряв интерес к мальчишке, наблюдал за трудами своих «роботов». Видимо, ему не столько хотелось пить, сколько себя показать. Ну и фиг с ним. Всё равно делать нечего: бестиарника как не было, так и нет, а без него грузить тачку смысла не имело. Или плюнуть на всё?

Уж больно интересные были сегодня занятия. Смотреть на поединки настоящих гладиаторов Серёжке нравилась гораздо больше, чем наблюдать за вознёй каменных санитаров. Обидно зря терять время. Но, нагрузить тачку сейчас, после такого простоя — это точно получить от Вена за нерадивость. Нет, теперь оставалось только стоять на своём.

Мальчишка присел на корточки, оперся лопатками о сруб колодца. Оставалось только ждать и надеяться, что толстяк вспомнит о своих обязанностях и вернётся в бестиарий. Его-то, наверное, во Двор Боли за провинности не отправляют, иначе не шатался бы непонятно где посреди рабочего дня.

— Шалдан! — прервал его размышление окрик мага. Тот снова вытянул свою волшебную дубинку, назвать которую палочкой у Серёжки не поворачивался язык, и снова само собой захлопнулось металлическое кольцо на лапе дракона.

— Место! — маг прищёлкнул пальцами. Каменные статуи так же медленно и безразлично направились к стене, где стояли, когда мальчишка в первый раз попал в бестиарий. Чародей, утратив интерес к происходящему, прислонил посох к стеке сторожки Леендерса, подошел к колодцу и принялся пить прямо из бадейки.

"Великий мастер слова, а пьёт из ведра, как поросёнок", — ехидно подумал Серёжка и на всякий случай отодвинулся подальше. Мелко подрагивающие руки волшебника доверия не внушали. Уронит ещё ведёрко, обольёт водой, а она холоднющая, да и день сегодня не слишком жаркий. Хорошо хоть, без дождя.

Утолив жажду, маг поставил бадью обратно на край колодца, повернулся к успевшим встать на место статуям и опять прищёлкнул пальцами.

— Забвение!

Снедаемый любопытством Серёжка встал на ноги и поинтересовался:

— Господин, и теперь никто не сможет заставить их ходить?

Чародей улыбнулся высокомерно-холодной улыбкой коммерции советника из фильма "Снежная королева".

— Пока я не отдам приказа, их никто не сможет сдвинуть с места.

— И сам ланиста?

— Ланиста? Командовать големами ему не под силу. Ему подчиняются только рабы, воины…

— Эй, Коллетт, ты здесь? — в воротах бестиария появился стражник. — Господин ланиста требует тебя к себе. Немедленно!

— Сию минуту!

Надменное выражение с лица мага словно тряпкой смахнули. Теперь оно светилось сладкой угодливостью. Торопливо, чуть ли не в припрыжку, он выскочил в переулок.

"Ему подчиняются только рабы, воины и ещё некоторые надутые маги", — ехидно закончил фразу мальчишка и тут его взгляд упал на сиротливо стоящую в образованном стенами сторожки и двора углу метлу. Ой-ой-ой…

Серёжка почесал лохматый затылок. Бросил взгляд вокруг себя. С ближней башни закуток не видно: мешает сторожка. С дальних тоже не разглядеть: стены заслоняют. Только крыша той башни, что как раз во дворе учеников-первогодков, поднимается над уровнем стены, но она пуста.

Мальчишка задумчиво опустил голову. Он понимал, что пришедшая в голову идея была уже не шалостью и не бессмысленным вызовом. Если удастся её осуществить, то господам плохо будет на полном серьёзе. Но если его застукают, тогда на полном серьёзе будет плохо ему. Тут уж принудительным загаром не отделаешься. Ланиста отдаст его отцу Сучапареку, а тот… За вчерашний вечер ребята подробно рассказали новичку, кто такие инквизиторы и как они поступают с теми, кого считают виновными. Если хотя бы половина этих рассказов — правда, то инквизиторы эти ничуть не лучше фашистов.

Парнишка вздохнул. Попытаться осуществить задумку — риск, да ещё и какой. В его положении рисковать, конечно, глупо. Буквально накануне освобождения подвергнуть себя смертельной опасности может только дурак. Умный спокойно досидит во дворе до прихода бестиарника, привезёт доктору тележку песка, сторонясь неприятностей и проблем дождётся освобождения… И, каждый раз, подходя к зеркалу будет вспоминать, как трусливо бросил в беде дракона. Вспоминать и мучаться от стыда. Нет уж, спасибо.

Мальчишка ещё раз огляделся. Ни души. Ну и ладно. Пусть он, Серёжка Яшкин, дурак. Зато — не подлец. Нарочито медленно, заложив руки за спину, он подошел к сторожке. Если за тем, как он ходил вокруг колодца наблюдал стражник из башни, то у того не должно возникнуть никаких подозрений. Быстро схватив метлу, выдернул древко, поставил рядом с палкой волшебника. Один к одному, никто не заметит подмены. Мальчишка быстро сунул волшебную палку в пук прутьев и поставил метлу в угол, а обычную палку оставил на месте. Тяжело дыша, вернулся к колодцу. Изнутри тело била мелкая дрожь. Только бы не заметили, только бы не заметили. Но вокруг было спокойно и тихо.

Серёжка зачерпнул воды, обтёр горящее лицо, а потом снова присел у сруба. И почти сразу услышал в переулке шаги.

— А ты что тут делаешь, шкет?

— Меня господин доктор прислал за песком, господин бестиарник. Вот.

Мальчишка протянул Леендерсу жетон.

— Да? А почему ведро наверху? Опять дракона поил?

— Господин бестиарник считает меня дураком? Разве кто-нибудь, побывав во Дворе Боли возвращался туда добровольно?

Толстяк довольно ощерился.

— Что, щенок, пробрало? Будешь знать! А почему ведро наверху, я тебя спрашиваю?

— Я поил мага, господин бестиарник. Ведь за это не наказывают, правда?

Леендерс довольно расхохотался, тряся жирным брюхом. Вид маленького испуганного мальчика явно доставлял ему удовольствие.

— За это не наказывают. А вот за то, что ты тут болтаешь, вместо того, чтобы работать, розги отведать можешь. Живо за дело!

— Да, господин! — пискнул Серёжка, испуганно втянул голову в плечи и опрометью бросился к песчаной куче. Пусть толстопузый смеётся, посмотрим, как он будет смеяться завтра. Если всё получится, по головке его ланиста не погладит. Скорее, отправит во Двор Боли, там бестиарник на своей шкуре попробует то, что устраивал другим. Должна же и в этом мире быть справедливость.

Тачку песка Серёжка накидал почти в один момент, выкатил в проулок, на углу столкнулся с возвращавшимся волшебником. Ещё раз пришлось делать испуганный вид, спешно сворачивать в сторону. Чародей неразборчиво буркнул что-то недовольное, но останавливаться не стал. Ну, и ладно. Лишь бы только ему не пришло в голову испытать волшебную палку перед уходом из бестиария. И остановится подождать нельзя: нужно сделать так, чтобы подозрение ни в коем случае не пало на него, Серёжку. А если он будет постоянно вертеться под ногами, то могут и заподозрить.

Запыхавшись, мальчишка вкатил тачку на арену. Гладиаторы продолжали учебные бои, ученики по-прежнему сидели вокруг поля боя, только теперь оно сместилось с центра к воротам.

— Почему так долго? Плети захотел? — накинулся на Серёжку Вен.

— Простите, господин доктор. Господина бестиарника не было на месте, не мог же я насыпать песок без него.

— Почему — не мог? — опешил наставник синих.

Серёжка уставился на доктора честнейшим взглядом законченного шкодника.

— Господин доктор, мне же приказано быть тише воды и ниже травы. И чтобы никаких скандалов. Вот я и…

— Так теперь и будешь всего бояться? Ты будущий гладиатор или слякоть? Все законы выполняют только слабаки. Сильный человек законы себе выбирает сам. Он нарушает правила, и остальные признают его право на это — потому что он сильный. Понял?

Мальчишка растерянно моргнул.

— Не совсем, господин доктор.

Вен криво ухмыльнулся.

— Понимай. И быстрее. Иначе будет плохо. Здесь не нужны ни слабаки, ни неуправляемые смельчаки. Если ты будешь ходить по струнке, ты никогда не станешь таким, как они.

Широким жестом наставник указал на воинов-гладиаторов.

— Важны не только сила и умение, но и воля. Тот, в ком нет внутренней силы, чтобы сражаться, обречен проигрывать. Пусть у него будет гора мускулов и море мастерства, ему это не поможет. Настоящего воина отличает крепость внутри. А если там пустота…

Доктор выдержал короткую паузу.

— Если там пустота, то уже ничто не поможет. Это не воин и даже не человек. Травоядная скотина, гнилой орех, тупой осёл. Хочешь быть покорным и тупым скотом? Говори!

— Не хочу, господин доктор, — отчаянно мотнул головой Серёжка.

— Тогда смотри на них, — Вен снова указал на гладиаторов. — Каждый из них — смелый воин, готовый выступить против самого сильного врага. В их сердце нет страха. Но когда им отдаёт приказание господин ланиста, они выполняют его беспрекословно. Ты должен стать таким же. Понял?

— Нет, господин доктор.

— Не понял? Почему? — Вен изумлённо уставился на мальчишку.

— Я так не умею, господин доктор, — признался Серёжка, окинув наставника доверчивым взглядом. — Я могу быть смелым, могу — покорным. Но чтобы смелым и покорным одновременно — я так не умею.

И парнишка виновато пожал плечами. Ланиста изумлённо моргнул, хмыкнул, в свою очередь очень внимательно посмотрел на мальчишку.

— Вот, значит, как. Хорошо, буду тебя учить. Хочешь ещё раз попасть во Двор Боли?

— Конечно нет, господин доктор, — искреннее ответил Серёжка.

— Замечательно. Будь смелым, но имей ввиду: за провинность ученикам первого года обычно назначается дюжина плетей. Ты же получишь вдвое. Теперь понял?

— Кажется, понял… господин доктор.

Идиотская мысль, что наставник хочет услышать эту паузу и не накажет, как ни странно оказалась верной. Вен довольно ухмыльнулся и толкнул парнишку к сидящим синим.

— Смотреть за боем внимательно, запоминать! Кау, Бианг, быстро засыпьте там кровь и тоже смотреть!

Как ни были насторожены Йеми и Балис, но возвращения Наромарта не почувствовали ни тот, ни другой. Казалось бы, умение незаметно подкрадываться не пересекалось ни с одной из многочисленных профессий тёмного эльфа, тем не менее, он умудрился появиться буквально из ниоткуда. Только что никого рядом не было, а вот уже стоит привычная высокая фигура, традиционно укутанная в чёрный плащ.

— Дело плохо, — без предисловий заявил Наромарт. — Между каждым этажом башню опоясывают защитные заклятья.

Мужчины синхронно кивнули. Балис даже не удивился тому, что для использованного эльфом слова ему вспомнился более подходящий по смыслу эквивалент из английского языка — glyph. Специальным образом нанесённый набор символов, способный хранить магическую энергию сколь угодно долго.

Хорошо быть полиглотом.

— А если сверху? — предположил Йеми. — Ты можешь поднять меня на крышу?

— Может, и смогу. Но это тебе не поможет. Защита поставлена между каждой парой этажей. Всего их семь, а Риону прячут на пятом. Тебе в любом случае придётся проходить два слоя. А прямо на окно, уж извини, мне тебя не усадить.

— Я понимаю, — досадливо произнёс кагманец.

Вопреки обыкновению, сейчас его недовольство вызывал никак не эльф. В том, что Наромарт старается сделать для спасения Рионы всё, что в его силах, сомнений не было. Другое дело, что проклятый волшебник оказался человеком предусмотрительным. Хотя, может быть, дело и не в Нурлакатаме: несколько дюжин вёсен назад башня Рэлль принадлежала городскому братству Мастеров Слова. Потом маги отстроили себе новую башню, а в старой, по традиции, селился кто-нибудь из оседающих в городе магов-чужеземцев. Наверняка, защитные заклятья остались с давних пор. Магия, не молоко: сколько не жди, всё равно не прокиснет.

— А что за заклятия? — на всякий случай поинтересовался Йеми.

— Так просто не определишь. С нарушившим границу может произойти всё, что угодно. Паралич, удар молнии, ослепление, приступ боли. Всё зависит от фантазии того, кто их накладывал. Но, в любом случае, в башне сразу станет известно, что заклинание сработало.

— И разрушить магию ты не сможешь?

— К сожалению, это выше моих сил.

Кагманец горестно вздохнул. До окошка, за которым держали в заточении Риону, было буквально рукой подать. А он стоял и ничего не мог сделать.

— И нет никакого-никакого пути, чтобы обойти заклинания? Даже самого-самого узенького? Может, я сумею проползти? — вдруг переспросила Рия.

Ящерка изрядно всех удивила, предложив свою помощь при освобождении Рионы. За время путешествия к ней сформировалось стойкое отношение, как к необременительной нагрузке. От вейты давно уже почти ничего не скрывали, но и на какую-либо помощь с её стороны не рассчитывали. Вот и от помощи сначала просто отмахнулись: куда ей. Но почти тут же Йеми осознал, что прирождённая скалолазка, вейта при подъеме на башню обойдёт любого человека с закрытыми глазами, отношение к инициативе Рии быстренько пересмотрели. В итоге, освобождать Риону отправились четверо: Наромарт в качестве разведчика, Рия — на подстраховке, Балис — на случай, если события примут совсем скверный оборот. Йеми же предстояло выступить в главной роли: влезть на стену, перепилить решетку и спуститься вниз вместе с племянницей. Но, увы, всё оказалось намного сложнее.

— Сплошной барьер, — вздохнул Наромарт. — В своё время кто-то не пожалел ни времени, ни сил, чтобы обезопасить своё жилище.

— Лучше бы этот кто-то был не столь дотошен, — проворчал раздосадованный кагманец. Очень хотелось пожелать неведомому магу полное ведро неприятностей, но какой смысл? Наверняка он или все они давно мертвы, а что душам до проклятий этого мира? Может, конечно, кто и способен отсюда достать их и там, в неведомых краях, но уж точно не жупан Йеми Пригский.

— Лучше бы, — согласно кивнул Балис. — Но есть то, что есть. Раз мы не можем отключить эту сигнализацию, надо искать другой путь. Завтра что-нибудь придумаем. А сейчас лучше уйти, нечего здесь торчать попусту.

Йеми вздохнул. Воин был абсолютно прав, и это раздражало ещё больше.

— Идите. А я на разведку к гладиаторской школе. Рию до харчевни проводите.

— Я и сама могу дойти, — прошипела ящерка, плотнее кутаясь в плащ. Гаяускасу в её ответе почудились интонации обиженной старшеклассницы: не опекайте меня как маленькую, я уже выросла. И снова остро кольнула притаившаяся в засаде боль: Кристина.

— Конечно, можешь, — мягко ответил тёмный эльф. — Но всем нам будет спокойнее, если сначала вы втроём дойдёте до харчевни, а уж потом Балис и Йеми отправятся к себе.

— Да ладно, проводим, — нарочито недовольно проворчал Гаяускас, не давая нахлынуть неприятным воспоминаниям. — Ты, главное, сам будь осторожнее.

— Не беспокойся. Я же обещал, что не стану рисковать. Только выясню, как охраняют школу и где держат Серёжу — и ничего больше.

Глава 5

Тола. 7-й день до ладильских календ

Умейте всем страхам

В лицо рассмеяться

Лишь собственной трусости

Надо бояться!

Е.Евтушенко

Наромарт поёжился под порывом ветра. Возвращаться в харчевню или ещё подождать? Наблюдательный пункт полуэльф себе оборудовал на верхней кромке окружавших тренировочную арену трибун. Отсюда он мог наблюдать стены, переходы и внутренние дворы гладиаторской школы, не рискуя, что его кто-нибудь заметит. Можно было подождать ещё и час, и два, и больше — почти до самого рассвета. А вот нужно ли?

Всё, о чём говорили днём на встрече с отрядом Льют, он выполнил. Выяснил, как охраняли дракона. По правде сказать, не особо сильно. Во дворе — никого, если не считать пары големов в состоянии ожидания, годных лишь на то, чтобы пугать особо озабоченных своей безопасностью. Тех, кому под каждым кустом мерещится засада, а за каждой дверью — ловушка. На самом деле, в таком виде волшебные создания были не опаснее старых воинских доспехов. Конечно, очень опытный маг мог бы прикрыть ожиданием режим охраны, но, судя по тому, что рассказывал Йеми, здешним чародеям такие фокусы не по зубам. Мелковаты тутошние волшебники.

Да и дракон, откровенно говоря, не впечатлял. Грозный диктатор на проверку оказался не крупнее драконьего подростка из родного мира Наромарта. Взрослые синие там превышали Ская размерами раза в полтора, а старики — так и в два. Похоже, легенды о том, что после Катастрофы драконы измельчали, не врали. Это было непонятно и интересно, чёрный эльф твёрдо намеревался при случае расспросить Йеми и новых знакомых об этом древнем катаклизме: вдруг что ещё занятного выяснится. Но это — потом. Сначала — неотложные дела.

Значит, Ская никто толком не охраняет. Если освободить его от цепей и разомкнуть сдерживающее крылья кольцо, дракон просто улетит. К сожалению, одному Наромарту этого не сделать: открыть все замки при помощи магии ему не под силу, а сделать это обычным путём… Задача не для однорукого калеки. Значит, Олху и его друзьям проникнуть внутрь школы всё же необходимо.

Что ж, ничего невозможного в этом тёмный эльф не видел. Караульщики по стене ходили довольно редко, больше отсиживались в башнях. По внутренним коридорам патруль прошел и вовсе всего один раз. Конечно, на стене стояли жаровни с углями, освещавшие пространство вокруг себя неровным мерцающим светом, но их было не так уж и много. Зато между ними тьма как будто сгущалась и казалась особенно непроницаемой. Если наблюдатель смотрит из освещённой башни, то привыкшие к свету глаза не должны заметить, как кто-то прошмыгнёт в темноте. Особенно, если наблюдатель — человек, в зоркости, как в прочем и по многим другим физическим способностям, уступающий большинству других рас. Сам Наромарт, пожалуй, сумел бы проскользнуть внутрь гладиаторской школы незамеченным и без волшебного плаща, и без использования присущего драу умения окружать себя облаком непроницаемой темноты. А уж мастера искусства маскировки, какими представил Олх себя и одного из своих спутников, должны были делать это так же легко, как иной пьянчуга выпивает кувшин вина. Так что, освобождать диктатора можно было бы хоть завтра, только одно но: Серёжка.

Полетав в обличье летучей мыши над школой, полудракон почуял мальчишку в одном из помещений. Проникнуть туда было не сложно, вот только кроме Серёжки там спало ещё больше десятка ребят. Неподходящая компания для секретных бесед. Выходит, ночью к мальчишке не подступишься. А днём — тем более. Волшебный плащ Наромарта отводил глаза только в тенях, а днём, пусть и пасмурным, тени слишком слабы, чтобы волшебство обрело силу. Похоже, хоть мальчишка и рядом, но чёрному эльфу до него не добраться. Нужно придумывать какой-то другой способ передать Серёжке весточку.

Да, определённо, этой ночью Наромарту в гладиаторской школе Ксантия делать было нечего. Рассудив таким образом, эльф обернулся нетопырём и полетел обратно в харчевню Дедекена.

У человека, которому среди ночи или рано утром предстоит важное дело две проблемы: суметь заснуть и суметь проснуться. Попробуй-ка, засни, когда в голове все время крутится недалёкое, но очень важное будущее. Ворочаешься с бока на бок, пытаешься себя успокоить, а сон всё не идёт и не идёт. И вот так и болтаешься между утром и сном, не приходит ни то, ни другое. А время тянется почище иностранной жвачки, не знаешь, куда себя деть. Ужас. Главное, в конце концов. сон всё-таки всегда приходит, по крайней мере, всегда приходил к Серёжке. Но тут — новая беда. Только глаза слиплись — уже пора вставать. А так не хочется…

Серёжке вспомнилось, как в Андреевке, у тёти Гали, они с приятелем Вовкой собрались порыбачить на Волге. Тогда Серёжка тоже долго не мог заснуть, а потом как будто в яму провалился. Вовка трясёт его за плечо:

— Серый, вставай! Пора!

А Серёжка ему в ответ таким сонным голосом:

— Отстань, я занят!

— Чем занят? — удивился Вовка.

— Важным делом.

— Каким делом?

— Я сплю!

Приятель настолько ошалел от такого ответа, что даже будить Серёжку бросил. Так они в тот день не порыбачили. Впрочем, это не беда: на Волгу пошли на следующее утро, никуда она не убежала.

А вот задуманную операцию по спасению дракона необходимо было провести непременно этой ночью. За целый день растяпа-маг может и обнаружить, что волшебная дубинка перестала работать. Припрётся в бестиарий искать потерю, и тогда плакал Серёжкин замысел.

По правде говоря, мальчишка уже давно понял, что план у него получился не слишком хорошим. Очень легко было попасть под подозрение. Кто во дворе крутился, когда колдун каменными статуями командовал? Он, Серёжка. И возьмут его, тёпленького… брр…

Серёжка поёжился. Нечего о плохом думать. Не так всё просто. Дракона надо подучить, чтобы палку с собой унёс. Трудно ему, что ли? Ночью о волшебной метле никто и не подумает: не до того стражникам будет. А маг, наверняка, не дурак. Сообразит, что если выяснится, как мальчишка-раб у него из-под носа волшебную палку увёл, то инквизиторы его по головке не погладят. Скорее наоборот, вломят так, что мало не покажется. Поэтому он скорее промолчит. Сколько Серёжка прожил в этом мире, борцов за справедливость не встречал. Скорее наоборот, тут каждый исповедовал принцип: "Моя хата с краю". С какой стати этот самовлюблённый чародей должен оказаться исключением?

Настроение у Серёжки сразу улучшилось, он довольно хмыкнул и перевернулся на другой бок. Попробовал думать о том, как его скоро освободят, но получилось как хуже: мысли всё время сбивались на дом, на родителей, от этого на душе становилось горько и начинало щипать в горле.

Наконец, мальчишка решил, что выждал он уже достаточно и пора начинать действовать. Он тихонько откинул плащ, обернул набёдренную повязку, поднялся на ноги и, стараясь не шуметь, на цыпочках прокрался к двери. Вроде никто ничего не заметил. Синие, изнурённые дневными занятиями, спали, как бы сказал отец, без задних ног. Серёжка приоткрыл дверь и выскользнул во двор. Холодный ночной воздух сразу унёс лёгкую сонливость. Мальчишка зябко поёжился, аккуратно притворил за собой дверь и начал тихонько красться вдоль стены, постоянно оглядываясь на стену внешнюю, по которой должны были ходить часовые. Должны были — да не ходили, отсиживались в башне. Конечно, расслабляться не стоило: заметить его могли и оттуда, но только когда он будет перелезать через стенку. А во дворах и в проулке — попробуй, разгляди в такой темноте. Ночка выдалась пасмурная, лишь из редких прорех между тучами доходил рассеянный свет звёзд и лун. Очень кстати, только холодно.

Серёжка снова поёжился. Вот бы ланисту в эту ночку на улицу выгнать в одной набедренной повязке, да босиком. Наверняка бы после этого ученикам нормальную одежду выдал. Если летом у них называется такая холодрыга, то и одеваться люди должны соответственно. Странно даже, что никто из учеников гладиаторской школы не чихает и не кашляет. Хотя, конечно, днём не так уж и холодно, а ночью они спят, а не шастают по двору… "И не лазают по стенам", — усмехнулся мальчишка, начиная подъем. Лезть было не трудно: грубо обработанные камни образовывали массу выступов, годных, чтобы уцепиться рукой или поставить ногу. Правда, эти выступы ещё и царапали кожу, но на такую мелочь Серёжка внимания не обращал.

Стену парнишка одолел без всяких приключений, незаметно и тихо добрался до бестиария. А вот когда стал перебираться внутрь, начались трудности. В тот момент, когда мальчишка уже начал спускаться вниз, из башни вышел патруль: двое стражников. Оба держали в руках причудливые топоры на длинных древках, словно карточные валеты, один нёс факел. От внешней стены до Серёжки было довольно далеко, но всё равно у мальчугана душа ушла в пятки. Вечно ему не везёт. И чего надо этим стражникам? Сидели бы себе в тёплой караулке и пили пиво. Нет же, понесла их нелёгкая на стены.

Серёжка всем телом вжался в шершавые острые камни. Только бы не заметили, только бы не заметили. Быстрее бы прошли. Как назло, стражники никуда не торопились, двигались медленно, как сонные мухи. Мальчишка почувствовал, как пальцы начинают соскальзывать. Если он грохнется, то уж точно привлечёт к себе внимание. Парнишка напряг последние силы, чтобы хоть ещё немного провисеть неподвижно. К счастью, воины, наконец, покинули тот участок стены, с которого могли заметь движение в бестиарии. Серёжка быстро соскользнул на землю и перевёл дыхание. Кажется, пронесло. Быстрой тенью он метнулся к домику Леендерса — метла всё так же стояла в уголке, где он и оставил её днём. Теперь нужно было подобраться к дракону.

Мальчишка осторожно выглянул из-за угла: в ярко освещённых бойницах сторожевой башни никого не было видно. Либо там никого не осталось, либо остальные были заняты своими делами и за происходящим внутри школы не следили. Он хотел уже перебежать двор, как вдруг сильно посветлело. В лохматый разрыв между тучами медленно и важно вплывала мертвенно-синяя луна. Сразу обозначились резкие тени.

Серёжка отступил назад. Перебегать двор при таком освещении было слишком рискованно. Лучше подождать, когда луна спрячется. За лишние пять минут с ним ничего не случится… Если только он не превратится в сосульку.

Холод, о котором мальчуган совсем забыл, пока висел на стене, напомнил о себе с новой силой. Особенно мёрзли ноги — можно сказать, совсем окоченели. Серёжка пожалел, что не обул сандалии, но тут же одёрнул себя: в этих деревянных стукалках и шума больше, и по стене лазить труднее. Жалеть не о чем, погреться надо. Положив рядом метлу, Серёжка старательно растёр ноги. Вроде стало легче, а тут и луна спряталась. Мальчишка осторожно посмотрел на башню — никого. Тогда он схватил метлу и, пригнувшись, быстро перебежал через двор, к дракону.

Добежав, прижался к холодной чешуйчатой туше. Сердце билось так, словно вот-вот выскочит из груди. Руки дрожали от волнения и холода. Но вокруг было тихо, значит, его никто не заметил. Медленно и осторожно мальчик потянулся к огромному драконьему уху и зашептал:

— Дракон! Драко-он!

— Опять ты, маленький человек, — донеслось в ответ тихое шипение.

Дракон не сделал ни одного движения, не разомкнул глаз, не открывал пасти. Со стороны было невозможно заметить, что в нём что-то изменилось. И всё же он говорил, ясно и разборчиво, но очень тихо, так, что в пяти шагах уже никто бы ничего не расслышал. Зато Серёжка всё слышал и всё понимал.

— Да, это я. Только тихо…

— Твоё дыхание громче моей речи, беспокойный Шустрёнок.

У Серёжки от удивления чуть челюсть не отвисла. Он что же, пыхтит на весь двор, как загнанная лошадь? Да нет, гонит дракошка…

— Зачем ты пришел, маленький человек? — продолжал Скай.

— Чтобы освободить тебя, — буркнул мальчишка.

— Что?

Надо отдать дракону должное: кричать на весь двор он не стал. И даже не подпрыгнул на месте. А вот глазами хлопнул почище Иринки.

— Я. Пришел. Тебя. Освободить, — медленно и чётко прошептал Серёжка, стараясь унять в голосе дрожь. Толи от холода, то ли от волнения, но его опять трясло.

— Глупый маленький человек, — прошипел рассерженный диктатор. — Чтобы отомкнуть мои цепи надо быть волшебником.

В дополнение к ознобу Серёжку пробил смех.

— А я и есть великий волшебник. Я — непревзойдённый Властелин Мётел, маленький мальчик, которого боится даже Тёмный Владыка, имя которого прочие маги от страха не смеют произнести.

В завершении возвышенной речи мальчишка не удержался и дурашливо хихикнул. Но чувство юмора у дракона оказалось крайне своеобразным: под стать понятию о достоинстве.

— Тёмные Владыки — просто выдумки для трусов. А драконы никого и никогда не боятся, — раздраженно прошипел ящер.

Серёжка фыркнул и, еле сдерживая смех, уткнулся в мощную чешуйчатую шею. Одиннадцатилетний мальчишка с метлой, с которым не может справиться самый сильный, самый злой и самый страшный волшебник в мире — конечно выдумка. Классная выдумка. Хорошо как-нибудь было бы послушать её от начала до конца. Но сейчас было не до этого.

— Вытяни переднюю лапу, — потребовал мальчишка от дракона.

— Кто ты такой, чтобы мне приказывать?! - Скай испытывал огромное желание хорошенько встряхнуть надоедливого малыша. Конечно, Шустрёнок сделал доброе дело, напоив страждущего дракона, но это же не значит, что теперь нужно позволять ему прерывать сладкий драконий сон ради каких-то больных фантазий. Освободить… Ха! Если бы Скай мог, он бы уж давно освободился. А если сам диктатор не способен освободится от цепей, то разве может разомкнуть их какой-то человеческий детёныш? Да, встряхнуть бы его хорошенько не мешало, чтобы вся дурь вылетела. И останавливало Ская только одно: уж больно маленьким и хрупким был Шустрёнок. Даже самый слабый по драконьим меркам удар мог его убить или покалечить. А причинить вред малышу для Ская Синего было поступком не допустимым. Он бы скорее откусил себе лапу, чем поднял бы её на детёныша.

— Вытяни, пожалуйста. Ну, что тебе стоит, — ласково попросил Серёжка. Так он уговаривал не дёргаться Пушка, когда кот умудрился подавится рыбьей костью и папа вытаскивал её у него изо рта пинцетом. Тогда помогло, подействовало и сейчас. Издав недовольное шипение, дракон всё же вытянул вперёд лапу.

Серёжка направил на неё метлу, зажмурился и прошептал:

— Шалман!

Раздался глухой стук. Мальчишка открыл глаза — оковы лежали на земле. У него получилось!

Хотелось прыгать, кувыркаться и кричать во всё горло. Он, Серёжка Яшкин, колдовал как самый настоящий чародей. Или хотя бы как девчонка из фильма «Чародеи». Всё равно — классно.

Но, конечно, ни прыгать, ни кричать парнишка не стал. Ведь вокруг были стражники, которые его успех бы не оценили. Точнее, оценили бы, но вовсе не так, как бы этого хотелось самому Серёжке. Так что, ради своей же безопасности, приходилось молчать.

К счастью не подвёл и дракон. Когда Скай почувствовал, что оковы спали, и его лапа оказалась свободной, в душе поднялась волна ликования, которая тут же уступила место холодному анализу ситуации. Скай Синий не зря был вожаком, диктатором. В минуту опасности его разум всегда брал верх над чувствами. Свобода была близка, как никогда, но пока не будет разомкнута последняя цепь, он остаётся пленником. И вместо бурных изъявлений восторга дракон, стараясь не шуметь, протянул Шустрёнку вторую лапу.

Волшебная метла работала исправно. Серёжка щёлкал оковы, словно орешки. Пара минут, и дракона уже ничто не удерживало.

— Теперь ты сможешь улететь, правда? — с надеждой спросил мальчишка. Вообще-то об этом надо было спрашивать с самого начала, но тогда это как-то не пришло Серёжке в голову. А сейчас вот пришло…

— Теперь мы с тобой сможем улететь, — прошипел Скай. — Я унесу тебя туда, где ты станешь свободным.

Диктатор чувствовал себя неловко: уж слишком большой дар он сейчас предлагал человеку. И дело здесь не в том, достоин был человек этого или не достоин, важнее было другое: способен ли вообще человек понять, что именно ему предлагалось. Ведь под свободой люди почему-то понимали возможность безнаказанно врать, грабить, продаваться, убивать, а диктатор намеревался предложить человеческому малышу совсем не это. Он говорил о свободе драконов: свободе жить по велению своего разума и своих чувств, не нуждаясь в господине над собой и в рабах ниже себя. В стае все равны между собой, а диктатор — не более, чем первый среди равных. Его власть зиждется не на страхе, а на мудрости и авторитете. Его силу все уважают, но она направлена только вовне, на защиту драконов, а не вовнутрь. Под силу ли рождённому бескрылым осознать гордое величие такой жизни?

Но и не предложить награду было нельзя. Недостойно дракона не воздать должное благородному поступку, даже если его совершил человек. Это ведь для них, людей, внешний облик существа важнее сути. Они, люди, ненавидят тех, кто рождён в чешуе, а не в коже, за само только рождение. Ему ли, Скаю Синему, всю жизнь презиравшему узколобую ненависть и преклонявшемуся перед честью и достоинством, уподобляться мстительным пигмеям. Нет, он обязан быть выше этого. По его поступку будут судить обо всех драконах, пусть же никто не посмеет назвать драконов неблагодарными, помнящими причинённое им зло крепче, чем оказанное им добро.

— Я останусь, — прошептал Серёжка в самое ухо Ская. — Мне нельзя улетать…

— Тебе нравится быть рабом? — удивлённо прошипел Скай. Его разочарованию не было предела. Если быть совсем честным, то диктатор опасался, что малыш будет требовать от драконов помощи с тем, чтобы стать царьком какого-нибудь маленького дикого племени. Это ведь так по-человечески — стремиться властвовать над себе подобными. Хотя бы над немногим, хотя бы над самыми ничтожными и жалкими — но властвовать.

А его спаситель оказался неспособным даже и на это. Какая насмешка судьбы: получить свободу из рук жалкого червяка…

— Ещё чего, — фыркнул мальчишка. — Я что, больной, чтобы мне это нравилось?

— Так ты хочешь на свободу?

— Конечно, да, — возмутился Серёжка. До чего же тупым оказался дракон. Такая туша, и мозгов, наверное, на десять человек хватит. А соображает, честное слово, хуже Иришки. Хорошо хоть ума хватает не орать на весь бестиарий. — Я же нормальный.

Скай выдохнул через ноздри. Как же трудно иметь дело с людьми. Сколько нужно терпения и времени, чтобы разобрать, чего они хотят. Полное впечатление, что Шустрёнок искренне не понимал, что же ему предложили. Причём не из-за испорченности, а просто по глупости. Наверное, он слишком маленький детёныш и просто плохо соображает. Может, надо просто взять его в лапу и улететь, не тратя времени на пустые разговоры? Скай бы так и сделал, если бы был твёрдо уверен, что малыш не умрёт от страха. Всё-таки, рисковать жизнью своего спасителя негоже.

— Если ты не хочешь быть рабом, то почему не желаешь, чтобы я унёс тебя туда, где свобода?

— Потому что здесь, в городе, мои друзья. Они ищут меня, чтобы освободить. Поэтому я никуда не должен отсюда исчезнуть. А иначе, — Серёжка усмехнулся, — иначе я бы давно махнул через стенку и был бы свободен.

— А кто твои друзья? Тоже малыши или взрослые? Они люди?

— Взрослые, — не раздумывая, ответил Серёжка. Сашку, Анну-Селену и Женьку он, разумеется, тоже считал друзьями, но, понятное дело, вытаскивать его из гладиаторской школы будут не столько они, сколько Балис Валдисович, Мирон Павлинович и Наромарт. — Конечно, люди. А ещё один — эльф.

"Бедный детёныш!" — жалостливо подумал Скай. Какая несправедливость. Почему смелая, гордая и доверчивая душа драконёнка поселилась в человеческом теле? Если бы боги, о которых толкуют жирные немытые клирики, действительно существовали, то за одно только такое издевательство следовало бы их разорвать на кусочки. Впрочем, что толку сваливать вину на тех, кого на самом деле нет. И всё же природа обошлась с Шустрёнком до жути несправедливо. Он должен был родиться Крылатым, а пришел в этот мир человеком. Он верит в выручку и дружбу, но разве бывает такое в мире людей? Люди всегда ценят только свои интересы, даже если говорят обратное. О, они иногда умеют говорить очень красиво, умеют облачать свои поступки в блистающие коконы высоких побуждений, но поскреби когтем, и под драгоценной мишурой окажется лишь вонючий шкурный интерес. Человек может пойти на риск ради власти, богатства, могущества. Но подвергать себя опасности только лишь из-за дружбы. Нет, люди на это не способны. Так могут поступить лишь только драконы.

А уж если рядом с людьми эльф… Вот уж кого Скай презирал больше людей, так это Перворождённых. Люди, при всех своих недостатках, не утруждали себя лицемерием. Ну, разве что священники несуществующих богов, да некоторые «герои». В массе же своей они были довольно откровенны и циничны и охотно признавали, что движет ими лишь желание вкусно есть, мягко спать, иметь много женщин и тому подобные интересы. Но эльфы… Каждый, абсолютно каждый из них, был лжив, будто три людских жреца вместе взятых. Он мог часами говорить о свете и добре, о красоте и гармонии, о мире и радости, но при этом без малейшего колебания убивать тех, кого полагал творениями зла и тьмы. Убивать, не зная ни сомнения, ни жалости, не останавливаясь ни перед какой жестокостью. Они даже ненависти к своим врагам не испытывали: убеждённые в собственном первородстве и превосходстве, эльфы ни с кем не воевали, а всего лишь очищали мир от низших существ, вредных для высшей расы.

Разве существо из этого рода может быть другом человеческого детёныша? Скорее Ралиос остановит свой бег по небесному своду. В глазах эльфа человек всегда будет не более, чем ничтожным рабом. Презрение, которое Шустрёнок терпит здесь от ланисты ничто по сравнению с тем, что придётся ему испытать в общении с эльфом.

И пусть Ланта, Дак и Т'Холот рассказывают сказки о том, что эльфы вовсе не такие. Скай Синий когда-то сам сражался с эльфами, видел дела их рук. До сих пор он не мог вспоминать без содрогания те кровавые войны. Да, диктатору приходилось видеть и ещё более страшные и отталкивающие зрелища, но охотники за драконами и инквизиторы по меркам людей всё-таки были выродками, а у эльфов таким выродком был каждый.

Одна беда: объяснить всё это малышу Скай не умел. Надо, надо было схватить его в охапку и лететь отсюда, куда глаза глядят. Ничего, что лететь придётся низко, чтобы детёныш не замёрз. В конце концов, здесь на Крайнем Востоке, противодраконья оборона в городах всегда не готова к бою, а, выбравшись из Толы, можно долететь до Белых Гор, минуя другие поселения людей. Нет, трудности перелёта с попутчиком Ская остановить не могли. Но ни один дракон не смеет посягать на свободу другого дракона самому решать свою судьбу. Признав, что в теле человека живёт душа Крылатого, диктатор лишал себя возможности помочь Шустрёнку против его воли. Отныне он мог лишь предлагать и убеждать, но не заставлять насильно.

— Ты уверен, что твои друзья здесь и хотят тебя освободить?

— Конечно, уверен, — возмущённо фыркнул мальчишка.

— Но почему они не сделали этого раньше?

— Не успели. Думаешь, так легко устроить отсюда побег?

— А хочешь, я унесу тебя отсюда и оставлю недалеко от города?

Серёжка задумался. Предложение дракона казалось очень заманчивым. Одно дело улетать чёрти куда, это ему, конечно, не подходило ни при каких обстоятельствах. Только-только его догнали, а теперь Балису Валдисовичу и его друзьям опять придётся идти за ним неизвестно куда. Нет, так не годится.

А вот выбраться из школы на свободу и попробовать самому найти своих. Было бы очень здорово, но… Мальчишка задумчиво почесал лохматую голову. Нет, не годится. Куда он пойдёт босиком и в одной набедренной повязке? Сразу понятно, что раб. Когда ребят вели в порт и обратно, Серёжка не видел на улицах города ни одного такого раздетого мальчишки. Конечно, одежду можно попробовать спереть. Но всё равно. На входе в город стоят караульные, всех проверяют — это он ещё в караване запомнил. Если дракон унесёт его отсюда, то наверняка инквизиторы и стражники будут его искать. А городская стена — это не стена гладиаторской школы, на неё без верёвки не залезешь.

— Нет, мне лучше остаться здесь. А ты улетай один.

— Я не могу бросить тебя одного, — прошипел Скай. — За моё освобождение тебя жестоко накажут.

— Пусть сначала найдут, — как можно беззаботнее ответил Серёжка. — Ты унесешь с собой вот эту метлу и выкинешь её как можно дальше от города, чтобы никто не нашел. А без неё никто не догадается, как были открыты твои оковы. И на меня никто даже не подумает: я ведь не волшебник.

В глубине души мальчишка побаивался, что не учёл какую-нибудь важную деталь, и дракон одним ударом превратит его прекрасный план в объект для жестоких насмешек. Но Скай некоторое время молчал, а потом изрёк:

— Мудро придумано. Это может сработать.

— Это же я, — улыбнулся Серёжка. И тут же скривился: прозвучало хвастливо, а хвастаться ему вовсе не хотелось. Просто, была у парнишки такая присказка, которую он любил повторять, когда его за что-то хвалили. А ещё больше любил говорить: "Это же мы", когда хвалили не только его одного, а команду, звено, класс или хотя бы их вдвоём с Тошкой. Серёжка Яшкин всегда охотно делил радость и успех, а сейчас дракон мог подумать, что он — хвастун. Обидно.

Но ничего такого дракон, похоже, не подумал. Он только сказал:

— Если ты твёрдо решил остаться, то я улечу один. Но помни: отныне любой дракон и любой ящер помогут тебе в любой твоей просьбе. Скажи им лишь, что ты друг диктатора Ская Синего.

— Запомню, — кивнул парнишка. Помощь никогда не бывает лишней, вот только настоящая она тогда, когда тебе помогают, потому что надо помочь, не из-за того, что ты чей-то там друг. А если бы не был другом, так и прошли бы мимо, ничего не сделав? Неправильно это.

— Я сейчас перелезу обратно через забор и вернусь к себе в казарму. А ты подожди несколько минут и взлетай.

— Хорошо.

— Не забудь про метлу.

— Я дракон, а не безмозглая курица. Мне не нужно два раза объяснять, что и как нужно делать!

— Извини, — смутился Серёжка. Обидеть Ская он никак не хотел. — Ладно, я побежал, пока меня никто не заметил. Счастливо тебе долететь.

Мальчишка окончательно смешался. Наверное, с точки зрения взрослого он говорит глупость. Дракон ведь, хоть и не человек, но всё равно — взрослый. А взрослые очень не любят, когда дети глупости говорят. Даже родители иногда рукой махали: "Что ты, Серёжка, ерунду городишь". Редко, конечно, но бывало. Когда заняты были или настроение плохое. А вообще и папа, и мама понимали, что не так-то легко подобрать к мыслям слова. Оно как-то само получается: думаешь одно, а говоришь совсем другое.

Но дракон серьёзно ответил:

— А тебе дождаться друзей.

И мальчишка как-то сразу почувствовал себя спокойно и уверенно. Всё уже почти закончилось и закончилось хорошо. Оставалось только тихо и незаметно вернуться назад, в казарму. Серёжка осмотрелся: на стенах никого, в бойницах тоже. Мальчишка рывком, преодолел двор бестиария, быстро взобрался на стену. Бросил последний взгляд на дракона. Тот по-прежнему лежал у стены, свернувшись калачиком. Парнишка уважительно позавидовал выдержке пленника. Сам бы Серёжка на его месте, наверное, землю бы рыл от нетерпения. А дракон лежит, словно дома на диване. То есть не на диване, а… Ну, в общем, словно ничего не происходит. Вот это самообладание!

Мальчишка соскользнул по стене вниз. Нечего засиживаться, надо скорее возвращаться. Сейчас в казарму, под плащ, свернуться клубком, согреться и заснуть. Хотя, наверное, когда дракон взлетит, начнётся тревога, заснуть не дадут. Тогда, хотя бы согреться, ноги, наверное, холодные как ледышки.

Стражники появились из-за угла настолько неожиданно, что Серёжка чуть не врезался в живот первому патрульному. В последнее мгновение мальчишка затормозил и застыл на месте от удивления. А прежде чем пришел в себя, воины крепко схватили его за плечи.

— Ты что тут делаешь? — выдохнул стражник.

— Я… это… — промямлил мальчишка. Ноги вдруг стали ватными, защипало в горле. Попался и как глупо попался.

Воин грубо тряхнул парнишку за плечо.

— Что — это? Как ты посмел выйти со двора, скотина. Плетей захотелось?

Серёжка убито молчал.

— Совсем мелкота страх потеряла, — вступил в разговор второй стражник, в котором мальчишка узнал одного из тех, кто охранял ребят в порту. — Ты кем считаешь, малёк? Кто ты есть? Первогодок, да и для первогодка-то сопляк.

— Так это тот уродец, что дракона поил? — хмыкнул первый. — То-то смотрю, больно мелкий. Чего шастал? Опять ему какое облегчение удумал?

Он снова тряхнул Серёжку, на этот раз не просто грубо, а зло.

— Ишь, драконий защитник. В костёр бы вас всех, изонистов недобитых, вместе с нечками проклятыми. Вот тогда поскулишь. Говори, зачем ты здесь, ну?

Страха у Серёжки уже не было. Всё равно, ничего уже не изменишь. Как бы он себя теперь не вёл, всё равно, один конец. Но раз так — значит нужно вести себя достойно.

— Дракона освобождал.

— Что?

Даже в темноте было видно, как от удивления вытянулись лица стражников. Оба недоумённо уставились на Серёжку, будто мальчишка прямо у них на глазах превратился в невиданное чудовище.

— Плохо слышите, да? — с невинным видом поинтересовался парнишка. — Может вам уши надо лечить?

К Серёжкиному удивлению даже откровенная насмешка не привела патрульных в чувство. Вместо того, чтобы дать дерзкому рабу по шее так, чтобы надолго прикусил язык, воины продолжали тупо пялиться на него круглыми от изумления глазами. Тот, что охранял в порту, и вовсе выпустил Серёжкино плечо.

— Дракона… освободил… — наконец, выдавил из себя первый стражник.

— Ага, сообразили, наконец, — с издевательской улыбкой кивнул Серёжка. Впрочем, тут же понял, что поторопился. Это птица-говорун отличалась умом и сообразительностью. Местным стражникам до неё было далековато.

— Слышь, малый, ты так не шути, — заговорил вдруг второй охранник. — Надо соображать, что говоришь. Понятно, что за ночные прогулки тебе плетей всыплют, но за такие шутки… За такие шутки ланиста с тебя всю шкуру спустит.

— А я не шучу, — нарочито безмятежным голосом ответил Серёжка. И тут же, словно подтверждая его слова, из бестиария шумно взлетел дракон.

— Я услышу внятное объяснение: что именно произошло?

Мирон украдкой вздохнул. Кажется, крушить сгоряча всё, что попадётся под руку Балис не станет. Конечно, профессионал высокого класса, да ещё и литовец — просто обязан быть хладнокровным. Только вот кому он обязан — тот ещё вопрос, а Серёжка для него — почти родной. Тут голову потерять не стыдно никому. Но старый друг пока что не обнаруживал желания решить проблему методом Терминатора.

— Разве Саша вам не сказал? — удивился Олус. — Ночью Сережа освободил дракона.

— Это точно?

— Инквизиторы мне не докладывают, — Мирон чуть не выматерился от досады на неуместно прорезавшуюся иронию. Привычка — вторая натура, но, зараза, претендует на то, чтобы стать первой. Единственным способом хоть как-то смягчить ситуацию, было сделать вид, что ничего не произошло. — Но в то, что в школе Луция найдётся ещё один ученик, способный выпустить дракона я не поверю.

— А может, у наших новых союзников там был свой агент, про которого они нам не сказали?

— Они здесь не при чём, — твёрдо ответил благородный сет. — Бараса уже приносил вести от Олха. Они не имеют никакого отношения к произошедшему и удивлены больше нашего.

— Понятно…

Гаяускас опустился на табурет. Как обычно, ни черта толком неизвестно, только какое-то чутьё подсказывало капитану, что ошибки нет: дракона освободил именно Серёжка. Как только он не испугался подобраться к эдакой зверюге…

— И как ему вообще это удалось?

— Этого мы не знаем.

— Такого просто не могло быть, — вступил в разговор молчавший Йеми. — Дракон наверняка был заключен в магические оковы. Так положено. А отомкнуть их может только маг. Причём, довольно сильный маг.

Взгляды всех собравшихся обратились на Наромарта.

— Оковы, которые держали дракона, действительно содержали магию, — признался эльф. — Как мальчик мог их отомкнуть — ума не приложу. Ну, не волшебник же он на самом деле.

— Никакой он не волшебник, — уверенно заявила Анна-Селена. — Волшебник бы освободил из каравана меня и себя.

— Тогда — как? Не понимаю.

— Единственное объяснение: мальчик просто не подозревал, что это невозможно. Поэтому у него всё получилось, — предположил Наромарт.

Женька хохотнул, но его никто не поддержал. Подавившись смехом, подросток сконфужено пробормотал:

— Но так же не бывает…

— Бывает, — уверенно ответил чёрный эльф. — Очень, очень редко, но… бывает.

— Очередное совпадение, прекрасно, — мрачно констатировал Балис. — Что нам ещё известно?

— Только то, что мальчик был схвачен на месте и помещён в подвал Вальдского замка, резиденции Ордена Инквизиции в этом городе.

— И что его ожидает?

— То же, что и нас, если бы мы попали в лапы инквизиторов при попытке освободить дракона, — грустно ответил Йеми. — Если помнишь, за такие проступки сжигают заживо в просмоленной одежде.

— Что у вас за мир такой, — досадливо скривился отставной капитан. — Как что — сразу сжечь.

— Инквизиция использует морритские наказания, — пояснил кагманец, то ли не заметив сарказма, то ли ревшив не обращать на него внимания. — В других землях свои традиции. Здесь, в Толе, принято варить в кипятке. В Кагмане сажают на кол. В Нахате — заживо сдирают кожу.

— Йеми, мы тебя поняли, — перебил Нижниченко. — Но давай избавим детей от таких подробностей. В столь кровавые игры им играть рановато.

Женька тупо уставился в окно. Взрослые — они и в другом мире взрослые. Могли бы поинтересоваться мнением «детей». Он, например, ещё во втором классе в Doom играл со включенными спецэффектами, когда режешь демона бензопилой, а он визжит, и кровь по всему экрану летит красными ошмётками. Или в Mortal Combat играешь с fatality — тоже зрелище не для слабеньких. Но всё равно, они с Анной-Селеной для него — дети.

— Тогда, может быть, им лучше подождать в другой комнате? — хмуро предложил Йеми. — Я не получаю удовольствия от рассказов про жестокие казни, но мы должны смотреть правде в глаза.

— Серёжа — мой друг, — к удивлению Женьки решительно заявила Анна-Селена. — И я хочу ему помочь, чем возможно.

— Девочка моя, ты ему ни чем не сможешь помочь, — ласково произнёс благородный сет. Маленькая вампирочка ничего не сказала, только легонько улыбнулась. Женька поёжился: подруга по несчастью улыбнулась с таким видом, словно была Зеной — королевой воинов, которой только что пообещал защиту от уличных хулиганов очкастый студент-ботан.

"А ведь малышка взрослеет", — отметил про себя подметивший улыбку Наромарт. Тем лучше. Хорошо, когда можно полагаться не только на добрые побуждения ребёнка, но и на его здравомыслие. Больше шансов на то, что своими способностями девочка распорядится на общую пользу.

— Когда его будут казнить? — с ледяным спокойствием продолжал расспрос Гаяускас. Вот уж кто оставался внешне невозмутимым. И только Мирон догадывался, чего стоит другу это спокойствие.

— Точно это может сказать только Верховный Инквизитор. Но обычно принято приурочивать казнь к концу додекады. До ладильских календ остаётся семь дней, включая сегодняшний.

— Хочешь сказать, что у нас есть целых семь дней и кусок сегодняшнего в придачу? — сощурился Балис, явно что-то прикидывая.

— К сожалению, меньше, — грустно вздохнул Йеми. — От него будут добиваться, чтобы он назвал сообщников. Два-три дня — и дело дойдёт до пыток.

— Каких сообщников? — ужаснулась Анна-Селена. — Разве у него были сообщники?

— Не было, — согласился кагманец. — Но в это трудно поверить даже мне, знающему правду. А уж инквизиторы не поверят никогда. Маленький мальчишка в одиночку по собственному желанию освобождает дракона. Да проще принять за правду рассказы о том, как гномы умеют конструировать самодвижущиеся паровые машины, тянущие за собой цепочки из нескольких железных повозок.

— А что в этом невероятного? — изумился Наромарт. — Паровые локомотивы в моих краях известны в любом гномьем поселении. Вот использовать силу молнии для тех же целей умели только в столице.

Йеми уставился на тёмного эльфа круглыми от изумления глазами. Сашка и Олус — тоже.

— Ты это серьёзно? — переспросил кагманец.

— Совершенно. Только, пожалуйста, не спрашивай меня, как это работает. Я понятия не имею. Наставники несколько раз пытались обучить меня точным наукам, но, в конце концов, поняли, что у меня нет ни способности, ни особого желания. Но об этом лучше поговорить в другой раз, сейчас есть дела поважнее.

— Просто, я всегда считал это сказками.

— Первые шестьдесят лет своей жизни я считал сказками цветы и звёзды. Но я согласен с тобой в главном: инквизиторы действительно не поверят, что мальчик действовал один и по своей воле. Правда, я не думал, что у них хватит жестокости пытать ребёнка.

— Не только хватит, а ещё и останется, — хмуро вставил Олус. — Ты судишь о них явно лучше, чем они того заслуживают.

— А может, его уже пытают? — Балис был по-прежнему спокоен, только еле заметно подрагивали пальцы. — Вот мы тут разговариваем, а его уже пытают.

— Ты преувеличиваешь, — уверенно ответил Йеми. — Ни один дознаватель не начинает с пыток, сначала используются менее хлопотные методы. Цепи, колодки, лишение пищи, воды и сна.

— Карцер, — эхом откликнулся Сашка.

Мирон непроизвольно поёжился, будто за шиворот попала вода. В Бутырской тюрьме ему разок довелось побывать. И на человека, точно знающего, что через несколько часов он сможет покинуть это заведение, оно оказывало жуткое давление, а уж на заключенных. Можно представить, каково было в камере четырнадцатилетнему Сашке. И каково сейчас в темнице инквизиторов маленькому Серёжке.

— А это что, не пытки? — удивился Балис.

— Ну и нравы у вас, ольмарцев, — с грубоватой прямотой изумился благородный сет. — Пытки — это дыба, кнут, огонь, железо и тому подобное. А колодки — просто наказание. Я рабов часто приказывал сажать в колодки. Хочешь сказать, я их пытал?

— Я хочу понять, что происходит с Серёжкой, — без выражения ответил Гаяускас.

— Скорее всего, его допросили и заперли в камеру, — предположил Йеми.

— Подумать, — добавил Сашка.

— Тебе-то откуда знать? — фыркнул Женька.

— А это тебя не касается, — по-русски ответил казачонок.

— Очень надо, — скривил губы маленький вампир.

— Парни, мне надо объяснять, что сейчас не время ссориться по пустякам? Или сами понимаете? — поинтересовался Нижниченко.

— Понимаю. Только Серёжку не станут пытать сразу. Не должны… Мирон Павлинович, подтвердите, что я знаю…

Давненько Саша его ни о чём так не просил. Нижниченко понимал, что стоит за этой просьбой: искреннее намерение помочь Серёже и нежелание выворачивать душу при посторонних. Что ж, парнишку можно было понять.

— Подтверждаю. Думаю, вам с Балисом Валдисовичем стоит поговорить наедине… чуть позже.

Сашка молча кивнул.

— Так что будем делать? — поинтересовался Наромарт, поняв, что продолжение разговора на неизвестном языке не последует.

— Можно попробовать обратиться к наместнику, — неуверенно предложил благородный сет. — Если благородный Порций расскажет ему правду, то, возможно, он вступится за мальчика. Сережа обращен в рабство незаконно, да и к тому же он принадлежит иноземному вельможе.

— Ты действительно веришь, что наместник поможет? — переспросил Йеми.

— Честно говоря, не очень. Но лучше делать хоть что-то, чем смотреть, как эти злодеи замучат ребёнка. А что мы можем, кроме этого? Не штурмовать же нам Вальдский замок.

— Не просто штурмовать, а разнести это гнездо вдребезги, — убеждённо ответил Нижниченко. — И даже обсуждать нечего: другого выхода господа инквизиторы нам просто не оставили.

— Ты это серьёзно? — второй раз за утро Паук Господаря был удивлён до глубины души. Это ещё не считая поступка Сережи, который уж удивил, так удивил.

— Разве я похож на уличного комедианта? Посуди сам: добровольно нам Сережу никто не отдаст, выкрасть его незаметно у нас не получится. Мы и Риону-то никак не можем освободить, а замок инквизиторов наверняка защищен намного лучше, чем жилище одинокого мага.

— Это точно, — угрюмо согласился Йеми.

— А время не терпит, — продолжал Мирон. — Значит, остается только освободить его силой.

— Точно! — азартно поддержал Сашка. Рия испуганно хлопала огромными золотистыми глазами. Новые хозяева не раз удивляли её своим поведением, но напасть на инквизиторов… Это было за пределами понимания ящерки. Это был поступок не людей — богов. Но никто из них богами не был. Как объяснить такое противоречие, вейта не знала, но всей душой переживала за незнакомого маленького раба и была готова сделать всё, что угодно для его освобождения — пусть её только попросят.

— Йеми, ты с нами? — всё тем же будничным спросил Балис. Со стороны могло показаться, что он заранее знал, что предложит Мирон. На самом же деле, конечно, не знал. Но с самого начала верил, что именно так и будет: друзья не предают.

— Я должен позаботиться о Рионе, — глухо ответил кагманец.

— Разумеется, это учтено. Её мы освободим заранее. Надо же нам отрепетировать штурм замка, вот и попробуем на башне мага.

— Как ты себе это представляешь? На шум битвы сбежится стража, инквизиторы. Как мы уйдём?

— Тихо и спокойно. У меня есть план, в любом случае я его изложу. Но сначала мне хотелось бы узнать, сможем ли мы потом рассчитывать на тебя?

— Если Риона будет на свободе и в безопасности…

Йеми задумался, потом вдруг нервно рассмеялся.

— А почему бы и нет? Я никогда бы не осмелился напасть на оплот инквизиторов… Но вместе с вами… Если у нас получится… Можно будет сказать, что жизнь удалась. Такой шанс выпадает один раз, его грешно упускать. Но, только если будет свободна Риона. Вы должны меня понять…

— Мы тебя отлично понимаем, — заверил Нижниченко. — Олус?

— Преступления перед Императором мальчик не совершил. Конечно, он нанёс ущерб хозяину… Но в рабство ребёнка обратили незаконно… Я думаю, что будет правильно освободить Сережу сейчас, а впоследствии обсудить с ланистой вопрос о возмещении убытка. Надеюсь, что благородному Порцию по средствам выплатить компенсацию, ибо я тут ничем помочь не смогу.

— Я готов взять это на себя, — коротко кивнул Йеми. — Разумеется, после того, как дети будут в безопасности.

— Что касается инквизиторов, то я поднял против них свой меч ещё в Оксене, в чём никогда не раскаивался. Так что, можете на меня рассчитывать.

Балис повернулся к эльфу, но задать вопрос не успел: Наромарт спросил первым.

— Наши новые знакомые предложили свою помощь. Мы её примем?

— Какую именно помощь?

— Решать тебе. Олх просил передать, что, если нужно, они будут сражаться рядом с нами.

— Хорошая новость. В таком деле каждый хороший воин — весомая поддержка.

— Тогда — командуй. Как я понимаю, в таких делах самый большой опыт у тебя. Или — у Мирона?

— Нет, ты понял правильно — у него, — поправил Нижниченко. — Так что, ждём приказа…

И закончил на русском.

— Командуй, Балис. Сейчас вся надежда — на тебя.

Гаяускас вздохнул. Сейчас он снова ощущал себя офицером Военно-Морского Флота Советского Союза.

— Значит так. Сегодня проводим подготовку. Йеми, я, Мирон и Саша идём сейчас смотреть башню и замок.

Женька скосил глаза на казачонка, тот приосанился и словно засветился изнутри тщательно скрываемой радостью.

— Подходы, организация охраны, пути отступления. Потом возвращаемся сюда, разрабатываем план операции. Нар, сможешь ночью пробраться к Серёже?

— Рискованно, — цыкнул кагманец. — Вальдский замок — это не тюрьма в окраинном городке и даже не башня волшебника.

— Рискованно, — согласился чёрный эльф. — Но попробовать можно. Сигнальную магию можно заметить и своевременно принять меры.

— Не забывай, инквизиторам дано чувствовать нелюдей. И священников тех вер, что поставлены вне закона тоже.

— Я помню это с того самого момента, как ступил на землю Империи. Но попытаться добраться до Сережи необходимо. Если не смогу проникнуть в его камеру, то, по крайней мере, хоть точно определю, где именно он находится. Уж это-то у меня должно получиться.

— Хорошо, — кивнул Балис. — Так и решаем. Вопросы есть?

— Может, от союзников кого-нибудь в разведку взять? — предложил Нижниченко.

— Смысл? Думаешь, подметят то, что не увидим мы?

— Сильно сомневаюсь. Зато лишний раз убедятся в нашем доверии и серьёзности намерений.

Балис нахмурился.

— И тут политика… Ладно, одного можно взять, обузой не станет. Ещё вопросы? Тогда, начинаем.

— Ну!?

Сильные пальцы ухватили Серёжку за подбородок и задрали лицо вверх.

— Будешь говорить?

Короткая пауза. И короткий, хлёсткий удар по лицу.

— Будешь отвечать?

Ещё пауза. Ещё один удар. Солёный вкус крови во рту.

Именно так в фильме допрашивали Мальчиша-Кибальчиша. Только в фильме всё понарошку. Там мальчишка-актёр просто стоял у стены и смеялся над проклятыми буржуинами. А Серёжку уже, наверное, полчаса тянули на дыбе, как струнку. В запястья впивались кожаные ремни, за которые его тянули вверх, а в щиколотки — металлические оковы, которые не давали оторваться от земли. Оковы уже давно содрали с косточек кожу, кровь запеклась противными бурыми пятнами. Плечи нестерпимо болели и, казалось, вот-вот выскочат из суставов, с треском разрывая кожу, мышцы и связки.

И смеяться над мучителями сил у Серёжки не было… Точнее, почти не было.

Слабая, еле заметная улыбка на разбитых губах. Инквизиторы наверняка даже не поняли, что их пленник улыбается. Ничего, скоро поймут. Улыбка — это только начало.

— Буду… говорить…

— Ну, говори!

— Воды… дайте…

Отец Бодак нерешительно посмотрел на Верховного Инквизитора. Тот милостиво кивнул. Сейчас самое важное — дракон. По отношению к мальчишке можно и мягкость проявить, всё равно никуда не денется.

— Флип, дай ему воды, — распорядился палач.

Один из подмастерьев, кряжистый молодой парень с чуть раскосыми глазами, зачерпнул глиняной плошкой из стоящей в углу бочки и поднёс посудину к лицу Серёжки.

— Ну, пей.

Первый глоток мутным тёплым комом прокатился в желудок. За ним второй, третий. Затхлая подвальная вода была для Серёжки сейчас слаще компота. Из мальчишки непроизвольно выдался облегчённый выдох.

— Теперь говори! — потребовал Бодак, когда Флип с пустой плошкой отошел в сторону.

— Говорю, — согласно кивнул головой Серёжка. — А дракошка-то — улетел!

И теперь улыбнулся широко, во весь рот, словно получал почётную грамоту за победу в турнире по самбо.

— Щенок!

Удар в живот пробил бы пресс, наверное, и взрослому мужику, что уж говорить о мальчишке. Несколько мгновений Серёжка беспомощно хватал ртом воздух. Потом закашлялся. А, отдышавшись, прохрипел:

— Я — не щенок! Я — волчонок!

И снова нагло улыбнулся.

— Сопляк!

Бодак ладонью наотмашь ударил мальчишку ладонью по лицу. Серёжка даже не пытался отвернуться: всё равно, когда руки связаны, лица не спрячешь. Голова беспомощно качнулась в сторону. Бодак ударил ещё раз, потом ещё. Из разбитого носа потекла кровь. "Только бы не заорать!" — вертелось в голове у Серёжки. Перед глазами мелькали звёзды, в ушах звенело. А потом вдруг сразу — ничего. Ни звёзд, ни звона, ни боли, ни солёного вкуса крови во рту. Только тишина и темнота.

— Достаточно, брат Бодак, — хладнокровно заметил отец Сучапарек, заметив, что тело мальчишки безвольно обвисло.

Палач, тяжело дыша, остановился. Сгрёб длинные мальчишкины волосы заляпаной в крови ладонью, поднял бессильно упавшую на грудь голову.

— Живой, отец Сучапарек! Живучий, наглец.

— Очень хорошо, — голос Верховного Инквизитра Толы по-прежнему не выражал никаких эмоций. — Но на сегодня, брат Бодак, с него достаточно.

— Как угодно, отец мой, — палач с поклоном отошел в сторону. Расторопный Флип, давно зачерпнувший из бочки ведёрко воды, окатил мальчишку с головы до ног.

— Не мне угодно, брат Бодак, — наставительно произнёс Сучапарек, — а в соответствии с регламентом сегодня было лишь увещевание. Теперь нужно остановить кровотечение и отвести его в камеру. Слышишь, волчонок, у тебя есть почти целый день, чтобы раскаяться и рассказать нам всё о своих сообщниках.

— Ничего я вам не расскажу, — просипел мальчишка.

— Расскажешь, как миленький всё расскажешь, — почти ласково пообещал Бодак. — Здесь у меня все говорят. Всем языки развязываю.

— Все говорят, а я не стану, — упрямо выдавил Сережка.

— Заговоришь, никуда не денешься.

— Довольно, — прервал спор Верховный Инквизитор. Ещё не хватало препираться с преступником, тем более — с малышом. Воображает себя героем — пусть воображает. До первого кнута. Но — по регламенту.

— Отведите его в камеру. Пусть подумает над своей участью. Пока ещё её можно облегчить, но скоро будет поздно, слишком поздно.

Отворотив противно скрипнувшую дверь, отец Сучапарек покинул пытошную. Следом вышел и отец Бодак. Остался только Серёжка и двое подмастерьев: Флип и молчаливый пожилой коротышка.

— Слышь, дурачок, ты откуда взялся такой непуганный? — поинтересовался Флип, ослабляя верёвку. Казалось бы, должно было стать легче, но Серёжка уже знал: первое время будет ещё больнее. И действительно, боль огненным клинком полоснула по плечам, на глаза навернули слёзы. Мальчик едва удержался от крика. Хорошо хоть, перетерпеть нужно было только первый приступ, дальше уже легче.

— Откуда взялся, говорю? — продолжал расспрашивать подмастерье, распутывая узлы. Получалось у него не слишком быстро — с зеленым палачом со Двора Боли не сравнить. Серёжка присел на корточки — ноги отказывались держать. Ничего, сейчас он немного передохнёт и сам дойдёт до камеры. Тут всего-то несколько метров.

Пускай эти не думают, что ему больно и страшно. Хотя бы потому, что ему на самом деле больно и страшно. И даже не просто страшно, а очень страшно. Только не показывать же это всем подряд, легче-то всё равно не станет. А уж особенно не хотелось, чтобы его страх увидели эти живодёры.

— Чего молчишь, язык, что ли, проглотил? — раздраженно произнёс Флип. Он наконец-то справился с верёвкой и теперь присел рядом, чтобы снять оковы с Серёжкиных ног.

В ответ надо бы было высунуть язык и показать чересчур говорливому помощнику палача, что говорить Серёжка может, только не желает. Вот только глупо. Двинет дядька снизу в челюсть, среагировать не успеешь, так язык можно до крови прикусить. Больно до ужаса. Одно дело допрос, там боль приходилось терпеть за дело. А тут за что? За глупый выпендрёжь? Доказывать Флипу мальчишке было нечего. Он просто проворчал:

— Хочу и молчу.

За такое подмастерье максимум мог отвесить затрещину. Мелочь. Конечно, лучше бы без этого, но, в самом деле, с какой стати нужно вести себя с палачами вежливо?

Но обошлось и без затрещины. Мужчина справился, наконец, с оковами, тяжело распрямился и произнёс:

— Ну и дурак. Раньше надо было молчать?

— Когда — раньше? — хмуро полюбопытствовал Серёжка.

— Тогда. "Все говорят, а я не стану", — передразнил Флип. — Ишь, какой выискался.

— Какой есть.

— А есть — дурной. Точно, Хусс?

— Трепло, — мрачно прокомментировал молчаливый подмастерье. — Он дурак, а ты — трепло. Тебе-то какая разница?

— Жалко дурака, — ответил Флип, и мальчишка почувствовал, что тот не врёт: ему и вправду было жалко Серёжку. Только самому Серёжке жалость от палачей была не нужна. — Он же сам не понимает, что натворил.

— Ну, объясни, коли такой добряк, — пожал плечами Хусс.

— И объясню. Слушай малыш, казнить тебя, конечно, всё равно казнят. Без этого никак нельзя. Дракона отпустить — не графу в жаркое плюнуть, это не прощается. Но, если будешь вести себя хорошо, то тебя просто казнят, и только. А если будешь господина Верховного Инквизитора злить… Плохо тебе будет.

— А что, мне сейчас хорошо? — невинным голосом поинтересовался Серёжка, вставая на ноги.

— Вот дурной, — развёл руками Флип. — Сейчас — это так, ерунда, даже не пытка. Будешь умным, так ерундой и отделаешься. Ну, всыплют тебе слегка плетей или на дыбе вздёрнут пару раз. Плохо, конечно, только это, честно говоря, тоже за пытку не считается. А вот если господина Верховного Инквизитора разозлить, то он может приказать пытать тебя по-настоящему. Хотя и не принято детей пытать…

— Ага, добрые вы тут прям, как крокодилы…

— Кто? — изумился помощник палача. Серёжка хихикнул. Конечно, откуда Флипу знать про крокодилов. Они ж в тропиках водятся, а до зоопарков в этом мире не доросли и ещё не скоро дорастут. — Какие такие крокодилы?

— Неважно. Доброта из вас так и прёт. Не пытка, да? Сами бы попробовали.

Подмастерье довольно осклабился.

— А мне нечего пробовать, я дракона не выпускал.

Мальчишка опустив лохматую голову, молчал. Флип хотел сказать ещё что-то, но тут со скрипом отворилась дверь, и вошел стражник.

— Давай сюда щенка.

Серёжка вскинул голову, зло сверкнув глазами.

— Я — не щенок. Я — волчонок.

— Ну, что скажешь? — приподнялся на локте Олх, когда Бараса вошел в комнату.

— Не знаю, какие они бойцы, но высокого взять в капитаны был бы счастлив любой граф. А будь бы у Толиники король, так и королевским капитаном мог бы служить.

— А если яснее? — Скаут пружинисто сел. В полуорке всколыхнулось любопытство: Бараса, как большинство воинов, на похвалы был скуповат. Если новый союзник произвёл на него столь сильное впечатление, значит, и впрямь произошло что-то необычное. Хотя, чему удивляться? Драу в товарищах, мальчишка, который по ночам драконов выпускает, в подопечных. Мягко говоря, странно ожидать от новых знакомцев повадок мирных обывателей. И даже поведения простых наёмников ожидать странно. Такие люди просто обязаны скрывать тайну. Может, не великую, а так, средних размеров… С пару Даков величиной.

— Яснее? Они хотят с нашей помощью взять штурмом сначала башню Нурлакатама, а потом и Вальдский замок.

— Башню — почему бы и нет. Откровенно говоря, руки чешутся свернуть шею этому ублюдку, укравшему малышку. Но нападать на гнездо инквизиторов — безумие. По правде говоря, предлагая им помощь, я об этом не думал. Неужели они настолько обезумели?

— Они настолько хотят спасти своего мальчишку, — Бараса опустился на табурет.

— Фрос свидетель, я тоже этого желаю. Проклятье, парень, сумевший освободить дракона под носом этой кучи стражников, достоин восхищения. Не уверен, что Эста на его месте смогла бы повторить его поступок.

— И я про то же, — кивнул воин.

— Но штурмовать замок — безумие. Инквизиторы поотворачивают нам головы, словно птичница цыплятам. Здесь нужно действовать не силой, а хитростью.

— Хитрость — это хорошо, но по мне лучше всего такие вопросы разрешать при помощи топора. Коротко и ясно.

— Жить надоело? — сочувственно поинтересовался зеленокожий. — Вот уж не думал, что тебя можно соблазнить такой дурью.

Бараса хитро улыбнулся.

— С каких пор, Скаут, ты проникся таким почтением к отцам-инквизиторам? Считаешь, что их нельзя убить?

— Убить — запросто, — хмыкнул Олх. — Уж дюжину ублюдков я к их богам точно отправил, надеюсь, что больше. Но это — в лесу. А чтобы штурмовать их оплот — я мозгов не лишился. Их же там…

— Сколько? — невинным голосом поинтересовался человек. Полуорк смешался.

— Ну… Откуда мне точно знать… Наверное, четыре дюжины или что-то около того…

— Шестнадцать рыл по имперскому счёту. Плюс Верховный Инквизитор и его секретарь.

— Всего-то? — удивился разведчик. И подозрительно переспросил: — Откуда ты это взял? Что-то не верится.

— Сам сразу не поверил, — кивнул воин. — Но Лечек убежден, что дело обстоит именно так. В городе постоянно отирается по полудюжине инквизиторов из каждого Ордена. Может оказаться ещё пара-тройка приезжих из других городов Толиники, но не более того.

— А этот Лечек, случайно, не знает, сколько воинов служит Инквизиции?

— Случайно знает. Четыре десятка, пара лейтенантов и капитан.

Полуорк задумчиво почесал макушку. Снова получилось меньше, чем он прикидывал. Почему-то казалось, наёмников будет не меньше малой полусотни, а то и большой. Хотя, по любому, число противников оставалось запредельным.

— Они полагают, что смогут справиться со всеми?

— Со всеми сражаться не потребуется. Кого-то из инквизиторов, да и стражников в замке наверняка не будет. Кроме того, один десяток всегда дрыхнет в казармах, им понадобится время, прежде чем они смогут вступить в бой.

Олх хмыкнул. Конечно, наёмники Ордена Инквизиции — не из тех, кто, услышав шум драки выбегает на битву в нижней рубахе и с первым попавшимся оружием в руках. Эти ребята сначала наденут доспехи, а уж потом станут разбираться, что к чему. Но долго ли профессиональным рубакам кожаны зашнуровать? Что самому полуорку кувшин пива выпить.

— Много времени им не потребуется. А вслед за кнехтами на шум боя прибежит городская стража, да и легионеры не окажутся в стороне.

— Наши друзья собираются всё делать быстро. Ты помнишь, замок стоит боком к Медной площади, а главный вход обращен на улицу Котельщиков. Если тихо убрать четверых стражников, караулящих на крыльце, то тревогу поднять будет некому.

— Возможно…

Пожалуй, это верно. Улочка не людная, а почтенные мастера слишком заняты работой, чтобы глазеть через окно на то, что происходит снаружи. Да и через слюдяные окна много не увидишь, а на стекла денег хватает далеко не у каждого котельных дел мастера. Если разом убить всех четверых, так чтобы ни один не вскрикнул, то есть все шансы зайти вовнутрь незаметно.

— Четверых сразу попробуй, убери. Для того и ставят в караул помногу, чтобы было, кому тревогу поднять, если что.

— Одному кинжалом в горло попадёшь?

— Попаду. Так это — одному.

— По одному берут на себя Балис и Лечек. Ну, а последнего мы с Глидом уж как-нибудь завалим по-тихому.

— Хорошо, а дальше что?

— Дальше проходим внутрь, по быстрому находим в подвале мальчишку и покидаем гостеприимных хозяев.

— И у дверей замка нас ожидает отряд городской стражи, — криво усмехнувшись, закончил Олх. Воин, однако, его иронию не разделил.

— Не будет никакой стражи. Снаружи останутся Мирон и Саша.

— Саша — это который?

— Старший мальчишка.

— Два человека сдержат отряд воинов?

— У них будет волшебное оружие, с которым сдержат.

— В сказки про абсолютное оружие я перестал верить раньше, чем убил своего первого медведя, — с хрустом потянулся Скаут.

— Балис говорил, что, используя это оружие, он победил две дюжины легионеров. Лечек подтвердил.

— Хм…

— Мне кажется, эти люди не похожи на лжецов.

— Мне тоже так кажется, — признался полуогр. — Наверное, у них и вправду имеется сильный артефакт. Это даёт надежду. Предположим, всё получится так, как ты сказал. Что потом?

— Потом выбегаем на площадь. Вейта и младшие дети будут ожидать нас с нужным числом лошадей. Садимся и скачем к Болотным воротам. Счастливо оставаться, город Тола.

— А стража у ворот?

— Снесём с ходу, — уверенно заключил Бараса. — И артефакты не потребуются. Раскидать десяток толстых пивных бочонков — тоже мне, проблема.

— У них эспонтоны. Пропорют лошади брюхо — что тогда?

— Об этом Лечек подумал. Две-три лошади будут куплены про запас. Пересядем и поедем дальше.

— А дети с таким табуном на площади не привлекут внимания?

— Пусть привлекают. Лечек изготовит для вейты ошейник о том, что она принадлежит какому-нибудь благородному сету. Тронуть собственность сета в городе никто не посмеет.

Олх снова поскрёб заросшую густыми волосами макушку. Идея, казавшаяся безнадёжной авантюрой, на глазах превращалась в стройный и продуманный план.

— Это всё они придумали?

— Почти всё, — кивнул честный Бараса. — Лечек — мужик башковитый.

— А знаешь что… — полуорк встал со скрипнувшей кровати. — Что-то в этом есть. Может, и правда, стоящее дело.

— Разнести оплот инквизиторов — я не знаю более стоящего дела.

— Хочешь приложить к этому руку?

— У меня к отцам-инквизиторам давние счёты, — нехорошо усмехнулся воин.

— У всех нас к ним счёты, — вздохнул Олх. — Ладно, надо посоветоваться с остальными. Если кто-то не захочет — неволить не стану. Но сам буду участвовать.

Отец Сучапарек задул свечи. Самое время было прочитать вечерние молитвы и ложиться спать. Но просто так отправиться в спальню Верховный Инквизитор Толы не мог: занозой в душе сидело нахальное поведение арестованного мальчишки. Такого отцу Сучапареку не приходилось видеть ни разу за всю свою жизнь. Упорные молчуны попадались, а вот чтобы дерзить инквизиторам — не бывало. Этот Шустрёнок словно не понимал, что его ожидает. А может — и правда не понимал? Может, вся его наглость — от того, что надеется отделаться каким-нибудь нестрашным наказанием. Надо бы объяснить маленькому дикарю ещё раз, что ожидает его завтра. Объяснить так, чтобы у того не осталось никаких сомнений. А если он и с первого раза понял всё, как надо… Показ орудий пыток ещё никому не вредил. Путь помучается на ночь глядя.

И, вместо того, чтобы подняться наверх, в жилые покои, Верховный Инквизитор Толы отправился в подвал.

"Кем я только не был. Теперь ещё и специальность разведчика освоил", — подумал Наромарт, протискиваясь в образе нетопыря сквозь узкое окошко камеры.

Эта камера оказалась несколько побольше, чем прошлая, в которой содержали работорговца. К тому же, Серёжу, в отличие от Кеббана, в колодки не заковали. Мальчишка, свернувшись в комочек, лежал на стоявшей вдоль стены деревянной лавке и, судя по всему, крепко спал.

Наромарт принял нормальный облик и громким шепотом позвал:

— Серёжа…

Мальчишка никак не отреагировал. Эльф позвал его чуть громче. Узник встрепенулся.

В камере было темно, но Наромарт тепловым зрением наблюдал, как парнишка неловко приподнялся.

— Кто здесь? — так же шепотом спросил мальчишка.

— Тише! Это я — Наромарт.

— Наромарт?!

В тихом голосе Серёжи было столько радости, что эльф чуть ли не физически почувствовал, сколько страданий мальчишка перенёс за время пленения.

— Да, это я. Только — тише.

— Я — тихо, — горячо пообещал парнишка, неуклюже вставая на ноги. Он и вправду сумел сдержаться и говорить шепотом, хотя крик так и рвался наружу. Его нашли! В тот самый момент, когда всё уже казалось безнадёжным — рядом оказались друзья. Значит — его спасут. И, наверное, прямо сейчас. Не зря же он всегда верил, что его не бросят. Верил не смотря ни на что.

— А где ты?

— Здесь.

Холодное лиловое свечение окутало фигуру тёмного эльфа. И Серёжа, позабыв обо всём на свете, кинулся к нему со всех ног. Звякнула цепь. Мальчишка чуть не растянулся на полу, но сумел удержать равновесие и виновато застыл на месте. А в следующую секунду зарылся лицом в плащ ринувшегося его подхватить и удержать от падения Наромарта.

— Серёжа…

Инквизиторы стерегли своих пленников не хуже плоштских властей. Пусть мальчишку и не посадили в колодки, но теперь Наромарт видел, что руки у Серёжи связаны за спиной, а на ноги надеты кандалы с короткой цепью.

— Серёжа… Не плачь, самое плохое уже позади.

Эльф хотел успокоить мальчишку, погладить по голове, но тот дёрнул плечами, поднял голову и произнёс.

— А я не плачу! Я — радуюсь!

И вправду, на лице паренька сияла улыбка до ушей, а глаза, хоть и были полны влаги, но сияли и искрились счастьем. На фоне покрытых запёкшейся кровью губ и большого синяка под правым глазом эта радость выглядела неправдоподобно-жуткой, но, без сомнений, была искренней.

— Серёжа… — только и нашелся сказать Наромарт, подумав про себя, что на Женю этот мальчишка совершенно не похож.

— Вы ведь вместе с Балисом Валдисовичем здесь, правда? — горячо прошептал парнишка.

— Конечно. И вместе с остальными.

— И Анна-Селена с вами?

— Она тоже. Мы все здесь. И скоро мы тебя спасём.

— Когда? — сказано было очень торопливо. Эльф понимал, что паренёк хочет немедленного освобождения. Наверное, трудно будет убедить его потерпеть ещё пару дней провести в этой камере. Но Балис утверждал, что мальчишка сможет понять, что это необходимо.

— Скоро. Завтра мы освободим Риону, а потом подготовим и твоё освобождение, Думаю, дня через два-три ты будешь уже на свободе.

— Но… — попытался, было, возразить Серёжа, однако эльф перебил:

— Раньше нельзя. Украсть узника Инквизиции — не шутка. Нам придётся спешно убегать из города. Сначала нам нужно спаси Риону, не можем же мы её здесь бросить. Она в руках у злого волшебника и если мы ей не поможем, то она погибнет.

Мальчишка моргнул, шмыгнул носом.

Наромарт видел, что в душе у паренька происходит борьба. Конечно, по доброй воле сидеть в подвалах Инквизиции никто не захочет. Но, похоже, Сережа понимал, что выбора у его друзей не было.

— И что, никак нельзя сначала освободить меня, а потом Риону?

— К сожалению, не получится. Представь себе, что начнётся в городе, когда мы утащим тебя из этой камеры. Все силы будут брошены на то, чтобы найти тебя и нас. Понимаешь? Нам придётся немедленно бежать отсюда. Если к тому времени Риона не будет свободна, то нам останется только оставить её в лапах похитителя без всякой надежды на освобождение.

Мальчишка подавлено молчал.

— А вот освободить её из заточения мы сможем без всякого шума, — продолжал эльф. — Волшебник, похитивший её — преступник по местным законам. Он сам боится и властей и Инквизиции, а потому будет молчать. И мы сможем спокойно подготовить своё освобождение. Понимаешь?

Серёжа кивнул нечёсаными вихрами. Теперь он смотрел в пол. Наромарту было очень неловко, можно сказать стыдно. Была бы у него возможность занять место мальчишки, эльф сделал бы это не задумываясь. Так ведь не было возможности-то.

— Сережа, ну что ты так огорчился? Ты же столько времени смог вытерпеть, а тут какие-то три-четыре дня…

Парнишка снова мотнул головой, а потом поднял взгляд и, глядя прямо в лицо Наромарту, отчеканил.

— Я понимаю. Раз надо — значит надо. Спасайте сначала Риону.

Откровенно говоря, тон, которым были сказаны эти слова, чёрному эльфу очень не понравился. Нетрудно было догадаться, что в мальчишке говорила обида. Неприятно, очень неприятно, но… Уж точно, сейчас не до долгих душеспасительных разговоров. Надо спасти сначала Риону, затем Сережу. А потом, когда всё счастливо завершится, и все будут на свободе, мальчик поймёт и простит. Если даже и не простит, не это главное: главное, что будет спасён.

Правда, что сказать мальчику именно в эту минуту, Наромарт не очень понимал. Но говорить ничего не потребовалось: за дверью раздались шаги.

— Саша, не мельтеши, — посоветовал Балис тыркающемуся из угла в угол подростку.

Казачонок хмыкнул. С одной стороны, выдержка офицера восхищала, с другой раздражала. Конечно, для разведчика нервы — непозволительная роскошь, а спокойствие в критический момент может спасти жизнь. С другой человек на то и человек, чтобы переживать за своих близких. А если ему всё равно, что с ними будет — какой он человек?

Раньше Сашке казалось, что Балису Валдисовичу Серёжка дорог как сын. А сейчас, глядя на ледяное спокойствие офицера, мальчишка в этом здорово сомневался. Неужели, если бы в подвалах Инквизиции в ожидании казни томился его ребёнок, офицер бы оставался таким невозмутимым. Наверное, места бы себе не находил. А вот Серёжки, похоже, ему не очень-то жаль.

Или всё-таки сам Сашка по глупости чего-то не понимает?

— Ну, что ты так смотришь? Посиди спокойно. От того, что ты тут по углам бегаешь, Наромарт быстрее не вернётся.

Женька явственно хмыкнул. Так его, великого разведчика. Назвался груздем — полезай в кузов. Переживать и волноваться должны женщины и дети, то есть Рия и Анна-Селена, что они успешно и делали: забились в спальню и тихонько там сидели, прижавшись друг к другу. Женьке по возрасту тоже полагалось удариться в волнения, да он, честно говоря, и на самом деле сильно переживал за Серёжку и с нетерпением ожидал возвращения Наромарта, но виду не подавал. Не позволяла навязанная роль: злыдней чужое горе не волнует.

И хотя про себя маленький вампир точно знал, что никакой он на самом деле не злыдень, но в шутку надетая маска как-то незаметно приросла и не желала отрываться от души. Если только с кровью и кусочками кожи, как отдирается от железа на морозе опрометчиво намоченная рука. Женька видел один раз, как это происходит… Жуть. Два дня в себя прийти не мог. А теперь и сам оказался на месте незадачливого грузчика. Изменить поведение казалось недостойным, и он продолжал играть то ли выбранную, то ли навязанную роль, всё больше и больше стирая грань между собой настоящим и показным.

— Волнуюсь я, — честно признался Сашка. — Не по себе что-то.

— Не уверен, что сможешь, если что, сдержать стражников? — сощурившись, поинтересовался морпех.

— С автоматом-то удержу, можете не сомневаться, — уверенно ответил парнишка.

— А тогда чего волнуешься? У каждого из нас задача по силам. А значит, всё будет в полном порядке.

Балис усмехнулся: неожиданно вспомнился сон после боя с пиратами.

— В общем, проучим этих мерзавцев, мой верный Горлойс.

Сашка кивнул. Неважно кто такой Горлойс, зато мерзавцы определённо нуждались в том, чтобы их хорошенько вздули.

— Супер! — восхитился Женька. — А Вы ещё и фэнтези читаете?

— Какое фэнтези? — переспросил Балис.

— "Хрустальный грот", — усмехнулся мальчишка. — Горлойс — это же оттуда.

— Та-ак…

Гаяускас не спеша подошел к столу, налил из кувшина в кружку фрамбуаз, медленно выпил, присел на табурет и попросил:

— Женя, а теперь, пожалуйста, расскажи эту историю как можно подробнее. Что за книжка, что за Горлойс.

Сашка перестал вымерять комнату, с изумлением наблюдая за поведением отставного капитана. Мирон как сидел в углу, так и оставался сидеть, но сразу понял: случилось что-то важное.

Женька вздохнул и тоном первоклассника, наставляющего дошколят начал:

— "Хрустальный грот" — роман такой. Фэнтези.

— Что значит — фэнтези?

— Ну…

Вопрос поставил подростка в тупик. В самом деле, что значит? Слово знают все, а вот что за ним скрывается…

— Фантастика магии и меча, — подсказал Нижниченко. — Обычно бароны, драконы, принцессы, великие чародеи.

— Сказочки для малышей, — разочаровано протянул Сашка.

— Да нет, у нас и взрослые их с удовольствием читают.

— Делать им нечего. Лучше бы читали про Ната Пинкертона. Интересно, и всё как взаправду.

— Думаешь? — хитро сощурился Мирон. — А вот если про наши странствия написать. Как раз и драконы, и бароны.

— Где здесь бароны?

— А Йеми с Олусом — чем тебе не бароны?

— Зато принцессы нет, — не сдавался Сашка.

— Может, ещё встретим.

— Если только… И вообще, никто же не поверит, что это и в правду было.

— Про Пинкертона тоже многое придумано, — поставил точку Нижниченко. Внешне это было не заметно, но генерал видел, что Балис с нетерпением ждёт, когда же они с Сашей завершат ушедший в сторон разговор. И действительно, стоило воцариться тишине, как морпех спросил у Жени:

— Так что с романом?

— Да ничего, — пожал плечами подросток. — Скучный. Я продолжение не стал читать.

— Ты говорил, там есть какой-то Горлойс.

— Есть. Герцог Корнуолла. Его убили в конце. Да роман вообще не про него. Там главный — волшебник Мерлин.

— Мерлин? — переспросил Балис. Форменная ерунда получалась. Уж про Мерлина-то он в детстве читал. "Янки из Коннектикута при дворе короля Артура" — такую книгу до смерти не забудешь. Ну и ещё какие-то легенды. Но никакого Горлойса у Марка Твена Гаяускас не помнил. Хотя, сколько времени прошло с тех пор, когда он последний раз открывал эту книжку… — Так это что, обработка английских сказок?

— Наверно, — несколько смущенно согласился Женька. — Я не знаю.

— И всё-таки, что там делает Горлойс? — упорно добивался своей цели отставной капитан. Ощущение того, что книжка никаким образом не связана с историей кортика, крепло с каждой минутой, но хотелось довести дело до конца.

— У него жена была. Король её полюбил, а она — короля. Тогда Мерлин устроил что они встретились, ну и… Сделали короля Артура. А Горлойса как раз убили, пока король с его женой… спали.

— Гм…

Да, что-то такое в легендах и было.

— Точно, — поддержал Женьку и Нижниченко. — Слышал я эту историю. Только вот не помнил, что герцога звали именно Горлойсом. Кстати, а почему это так важно?

— Почему важно…

Если это тот Горлойс из сна, тогда… Тогда воин на коне — только король. Кто ещё может приказывать герцогу. Только вот хиловатая дружина у короля — полтора десятка всадников. Хотя в те времена и с небольшими отрядами делали великие дела. Хотя, насколько с небольшими? И в какие именно времена?

— Слушай, Мирон, раз ты по Артурам и Мерлинам такой специалист, может подскажешь, они хоть немного реальные или как?

— Нашел специалиста, — усмехнулся Нижниченко. — Насколько я понимаю, что-то вроде нашего Кия или русских богатырей. Были или не были непонятно, но город-то кто-то отстроил и степняков от него отгонял. Так и у них: толком ничего неизвестно, но саксов-то бритты некоторое время в море скидывали. Кто-то должен был всё это безобразие возглавлять.

"Покажем этим сакским псам", — вспомнилось Балису. Опять совпадение? Ничего непонятно.

— И когда всё это происходило?

— Где-то между третьим и восьмым веком нашей эры. Мне просто картинка из атласа по истории Средних Веков в память врезалась. Помнишь, нам к учебникам в школе выдавали?

Отставной капитан напряг память, но безрезультатно.

— Выдавали — помню, картинку нет. Что там было-то? Европа, наверное.

— Точно, — кивнул Мирон. — Европа. Карта расселения варваров, уничтоживших Римскую Империю и войны между ними. Так вот, очень хорошо помню, как на Великобритании было написано «бритты», а через Па-де-Кале на неё шли стрелочки от надписей «саксы» и «англы». Рим развалился где-то во втором-третьем веке…

— Западная Римская Империя просуществовала до середины пятого века нашей эры, — скучным голосом напомнил Женька. Просто так. Для поддержания разговора.

— Ну, да, ты лучше знаешь, — ехидно прокомментировал Сашка.

— Лучше — не лучше, а знаю.

— Он прав, — согласился Нижниченко. — Действительно Римская Империя формально существовала довольно долго после взятия Рима варварами. Но только формально. Практически варвары жили своей жизнью, Император их мало заботил.

Балис грустно кивнул. Это ему не так давно пришлось наблюдать своими глазами. В Кремле Горбачёв велеречиво рассуждает о законности и правовом пространстве, а в Литве — своя полиция, которая на МВД СССР не то, чтобы чихать хотела, а просто полагала его уважаемой службой соседнего государства. И законы в Литве разумеется, тоже свои, а отнюдь не советские.

Впрочем, не это сейчас главное. Во время агонии Империи её солдаты запросто могли стать воинами какого-нибудь местного правителя. Почему бы и нет? Вот вам и объяснение десятку легионеров из сна, до боли похожих на воинов Императора этого мира. Рима больше нет, а жизнь продолжается.

— Но всё это было до Хлодвига, первого короля франков, а он правил, кажется, в какие-то там семисотые годы.

— В конце четырехсотых — начале пятисотых, — снова поправил Женя. И удивился себе: не забыл. Хотя, сверх меры над учебниками спины не гнул. Приятно всё-таки, чего скрывать.

— А ты ничего не путаешь? — подозрительно спросил Мирон.

— Это Вы, наверное, путаете. Хлодвига с Карлом Великим. Он, действительно жил в конце семисотых — начале восьмисотых.

— Да нет, ерунда получается. Карл и правда лет через двести после Хлодвига правил, но только это было ещё позже.

Женька насупился. Уступать не хотелось, особенно когда точно знаешь, что ты прав. Только как это доказать. Да очень просто.

— Значит, по-вашему получается, что Хлодвиг жил в семисотых, а Карл Великий — лет через двести после него, то есть в девятисотых, верно?

— Верно.

— То есть Карл Великий жил во времена князя Владимира?

— Да нет, ты опять путаешь. Лет за двести до Владимира он жил… Ой…

Вот тебе и ой… Уж дату тысячелетия крещения Руси Мирон Павлинович Нижниченко спутать не с чем не мог: тысяче девятьсот восемьдесят восьмой год. А кто крестил? Это каждому известно: князь Владимир Красное Солнышко. Тот самый, который жил лет эдак через двести после Карла Великого, если Мирон правильно помнил школьный курс. Но тогда — прав мальчишка. Кругом прав.

— Не получается двести лет разницы, — с тактом тяжелого танка заметил Балис. — Да и мне тоже кажется, что Карл Великий жил слегка пораньше.

— Ладно, будем считать, что Женя вовремя поправил наши исторические заблуждения. Спасибо ему.

— Да не за что, — великодушно ответил подросток и бросил на казачонка горделивый взгляд. Мол, не болтай о том, в чём не разбираешься.

— Извини, — насуплено произнёс Сашка. — Нас ведь так не учили. Кабы я был гимназистом…

Женька собрался отпустить привычную колкость, но не стал. Победитель имеет право быть великодушным, не важно, злыдень он или нет. И вообще, может сейчас самое подходящее время, чтобы побыть без маски, хотя бы недолго.

— Был бы гимназистом — не стал бы разведчиком. Всё уметь невозможно.

Сашка кивнул, хотел что-то ответить, но не успел: заговорил Балис.

— А при чём тут вообще Хлодвиг?

— Да особо не при чём, — признался Мирон. — Просто, насколько я помню, та карта как раз показывала то, что было до Хлодвига. А может, не до Хлодвига, а до Карла. И потом, про Хлодвига пишут во всех учебниках, он войны с Англией не вёл, это точно. Но, насколько я помню, он владел небольшой частью Центральной Франции. А побережье Па-де-Кале, это уже Нормандия, ей он не управлял.

— Даже не Нормандия, какая-то другая провинция, ещё дальше от Парижа.

В Литве не знать, где Нормандия, это примерно то же самое, что в Нормандии не знать, где протекает Неман. А вообще исторические области Франции Балис представлял себе весьма слабо. Аквитания и Тулуза на юге, Бургундия ближе к северу, Бретань на полуострове и вышеупомянутая Нормандия. Вроде всё. Шампань — это уже не географическая, а гастрономическая величина.

— Неважно. В общем, Хлодвиг не воевал с Англией, а береговые англы и саксы воевали. Нормальная ситуация. Какое им дело до Хлодвига?

— Логично. Значит, в те времена в Англии мог быть какой-то Артур, какой-то Мерлин и какой-то Горлойс.

— А ещё Тристан и Изольда, Ланцелот и прочие рыцари Круглого Стола, — закончил Нижниченко. — Считаем это твёрдо установленным. А теперь, наконец, ты можешь объяснить, почему это для тебя настолько важно.

— Не могу, — вздохнул Гаяускас. — Надо поговорить с Наромартом. И не сейчас, попозже. Но мне почему-то кажется, что какое-то отношение к происходящему они имеют.

Мальчишки, не сговариваясь, уставились на офицера восхищенно-недоверчивыми взглядами.

— Даже так? — невозмутимо переспросил Мирон. — Хорошая новость.

— Почему — хорошая? — удивился Балис. Реакция друга оказалась абсолютно непредсказуемой.

— Как — почему? Артур и его рыцари — люди весьма достойные. И, если вдруг кто-то из них появится здесь в решающий момент, то, несомненно, не откажется нам помочь. А, если верить легендам, сражались они очень даже неслабо.

Подростки, снова не сговариваясь, усмехнулись. Сашка — весело, Женька — ехидно.

— Вы бы ещё сюда Илью Муромца пригласили, Мирон Павлинович.

— Если бы мог — непременно бы позвал, — серьёзно ответил Нижниченко. — К сожалению, не знаю, как это сделать. Так что, придётся нам обходиться своими силами. Но, думаю, что мы и без Муромца и Артура сами управимся? Как, молодёжь?

А вот теперь ребята переглянулись. Переглянулись — и кивнули.

Наверное, первые десять лет жизни Серёжки Яшкина были слишком уж счастливыми. Зимняя ангина, ободранный лоб или коленка, рядовая школьная двойка, потерянный фонарик — разве это беды? Так, мелкие неприятности. Даже когда прошлым летом он случайно наступил на точащий из доски гвоздь и проколол насквозь ногу — тоже не велико горе. По правде говоря, было больше страшно, чем больно, а самым трудным было высидеть три недели. Август, лето кончается, а он хромает по двору. Ни в футбол не поиграть, ни в вышибалы, ни в салки. Для непоседливого мальчишки — мука ещё та. Но, всё равно, если разобраться — мелочь.

Зато после того, как ему исполнилось одиннадцать, беды обрушились, как водопад. Настоящие, от которых хоть волком вой. С того момента, как началась война, мальчишке казалось, что, словно нарочно, ему всегда приходится как хуже. Конечно, было и хорошее. Сережка на своём опыте убедился, что люди, готовые помочь чужому горю, существуют не только в кино и книгах, но и в жизни. И таких людей немало. Вот только получается у них далеко не всегда.

А когда речь о нём, Серёжке — так почти никогда не получается. Ну, если только на Дороге им с Балисом Валдисовичем повезло: друзей встретили. А так… Судьба, словно нарочно, раз за разом ставила выбор: или ему, Серёжке, будет плохо, или кому-нибудь ещё. А он, получалось, раз за разом принимал удар на себя, прикрывая других. Вот и сейчас. Как бы было хорошо, если бы его выкрали из подвала прямо сейчас. Или, в крайнем случае, завтра утром. Придёт Сучапарек допрашивать — а его уже нет. Тю-тю… И дракошка улетел, и Серёжка убежал. Прямо сказка со счастливым концом.

Но сказки не вышло. За немедленную свободу нужно было платить новыми бедами, и не на свою голову, а теперь уже для Рионы. Нет уж, прятаться за девчонку — не для него. В лапах злого волшебника наверняка не слаще, чем в лапах инквизиторов. Конечно, снова попасть на растяжку очень не хотелось, до сих пор спина болела. Но, в конце концов, он же мальчишка, а значит — мужчина, а не какой-то хлюпик. День-другой как-нибудь перетерпит, а там его, наконец, и освободят. Взрослые ведь понимают, что ему здесь нелегко и тянуть с освобождением не станут. Главное только, не мешать им делать своё дело, не досаждать пустыми жалобами.

Серёжка поднял голову и сказал:

— Я понимаю. Раз надо — значит надо. Спасайте сначала Риону.

И сразу понял, получилось как-то неправильно. Как-то книжно, не от души. Будто он повинность отбывает, а Наромарт и другие взрослые должны себя виноватыми чувствовать.

Мальчишка хотел исправиться, но не успел. В коридоре раздались шаги.

— Бегите! — отчаянно прошептал Серёжка, поняв, что пришли именно к нему. Внутри разлился липкий холодный страх. Не за себя, хотя поздний визит инквизиторов ничего хорошего не сулил. Но он как-нибудь выкарабкается, а вот если сейчас поймают эльфа, то тогда кранты всем. И ему, Серёжке, и Наромарту, и остальным.

Лиловый свет погас. Путаясь в цепях, Серёжка кинулся к лавке. Снаружи звякнул засов. Мальчишка едва успел плюхнуться на тюремную койку, как дверь отворилась. Первым зашел солдат с факелом, следом — бородатый Сучапарек, а последним — лысый палач с большим деревянным коробом на лямке через плечо.

Ещё в коридоре отец Сучапарек услышал за дверью камеры какую-то возню. Оказалось, мальчишка и вправду не спал. Он сидел на лавке, подтянув ноги и положив подбородок на острые коленки. Похоже, пребывание в узилище научило его уму-разуму. Если раньше в серый глазах дикарёнка инквизитор видел только ненависть и решимость, то теперь там проступала растерянность и отчаяние. Ещё не страх, но первый шаг уже сделан. Всё правильно. Застенки Инквизиции согнут кого угодно.

— Ну, что, говорить будешь? — поинтересовался отец Сучапарек. И ещё раз убедился, что силы мальчишку потихоньку покидают. Днём он дерзко отказывался отвечать на вопросы, а сейчас только насуплено молчал.

— Кто тебе помогал? Кто?

Дикарёнок сверкнул глазами, вскинул голову:

— Я один, никто мне не помогал.

Верховный Инквизитор саркастически хмыкнул. От запирательства мальчишка перешел ко лжи. Это хорошо. Хорошо, но — недостаточно. Нужна правда, полная правда, чтобы выжечь дотла заведшуюся в городе нечисть. Рано или поздно парень расскажет всё, но нужно, чтобы рано. Значит, поднажать не помешает. Так что, идея вечернего посещения тюрьмы оказалась очень правильной. Не иначе, как сами боги вложили её в голову своему верному слуге.

— Лжешь! Говори правду! Кто помог выпустить дракона?

— Я один его выпустил… Правда…

— Лжешь! — убеждённо повторил отец Сучапарек.

Боги, до чего же камеры пропахли нечеловечьим духом. Естественно, сколько нечек побывало в этих стенах, провело здесь последние дни жизни. Вот и кажется теперь, будто они ещё здесь, будто души их жмутся по тёмным углам. Чушь, конечно. Нелюди, всем известно, души лишены, а кто говорит иначе, тот сам богоотступник, которого надлежит осудить справедливым и скорым судом. Просто, стены камеры пропитались гнусным запахом их тел, и ничего более. Простые люди, вроде стражника Пашена, наверное, ничего не замечают. И только инквизитору, которому боги даровали обострённые чувства, мнится присутствие нечек. Надо бы распорядиться окурить пустые камеры благовонным яблочным и можжевеловым дымом. Хотя, братья в камеры входят редко, а у отца Бодака в пытошной нелюдью не воняет. Ладно, это подождёт.

— Я был один! — звонко выкрикнул мальчишка. — Правда!

— Ты должен рассказать нам всю правду, только тогда можешь рассчитывать на милость. Назови всех, и тебе сохранят жизнь.

Милость инквизиторов нужна была Серёжке не больше, чем рыбке — зонтик. Ему бы другого добиться — чтобы оставили в покое на день-другой. Иначе, стал бы он разговаривать с этим Сучапареком. Сообщил бы ему в очередной раз, что дракошка улетел, а потом бы наблюдал, как тот от злости бесится. Но сейчас, после слов Наромарта, злить инквизитора совсем не хотелось. Наоборот, было огромное желание сказать ему что-нибудь такое, чтобы ушел он из камеры довольным и счастливым и на некоторое время о Серёжке позабыл. Только вот, ничего такого парнишка сказать не мог. Инквизитор хотел во что бы то ни стало узнать имена сообщников, которых у Серёжки и правда не было… А если бы они были, то мальчишка их никогда бы не назвал.

— Я один освободил дракона, — устало повторил Серёжка.

— Тебе сегодня показали, что бывает с теми, кто не говорит правды?

Мальчишка только плечами передёрнул. Ну, показали, дальше-то что? Как будто, это что-то может изменить.

— Если и дальше будешь молчать, то к тебе применят более суровые методы убеждения.

Нахально хмыкать Сережка не стал, чтобы лишний раз инквизитора не злить. И так ясно, зачем они сейчас припёрлись: попугать на ночь глядя. Такая вечерняя сказка, чтобы лучше спалось. Непонятно только, зачем у лысого Бодака коробка. И любопытно, что в ней прячется.

— Я же и так вам говорю: я выпустил дракона. Один я. Больше никого не было.

Отец Сучапарек покачал головой.

— Ты знаешь, какая казнь полагается за это преступление?

Мальчишка молчал.

— Виновный в том, что устроил побег дракону, должен быть одет в просмоленную одежду и заживо сожжен на костре.

Инквизитор внимательно наблюдал, какую реакцию вызовут его слова, и остался разочарован. Дикарёнок явно был удивлён и испуган, было видно, как изменилось его лицо. Но, даже поняв, что его ожидает, Шустрёнок не пополз на брюхе вымаливать себе пощады, не разрыдался и не кинулся называть сообщников. Так и продолжал молча сидеть на лавке.

— Если расскажешь правду, я облегчу твою судьбу. Твоя смерть будет лёгкой, а может быть, я даже сохраню тебе жизнь, — на всякий случай добавил отец Сучапарек, хотя не сомневался, что мальчишка это понимает. Понимает, и, тем не менее, молчит.

— Значит, не хочешь. Но имей ввиду, просто так ты не умрёшь. Бодак, покажи-ка ему, что его ожидает.

Лысый с видимым удовольствием откинул крышку короба и вытащил оттуда плётку с короткой ручкой и длинным кожаным ремнём с металлической каплей на свободном конце.

— Будешь молчать — завтра в полдень узнаешь, что это такое, на своей шкуре, — пообещал инквизитор.

Серёжке было даже не столько страшно, сколько обидно. Ради того, чтобы вырвать себе отсрочку на день-другой, он рассказал инквизиторам всю правду, а толку? Что молчи, что говори — результат один и тот же. Допросчиков устроил бы только один вариант: мальчишка должен был назвать всех своих сообщников. Но ведь их не было! Из головы ведь заговорщиков не придумаешь. А назвать реальных людей нельзя: здесь не советская милиция, которая отпускает тех, кто не виноват. Инквизиторы разбираться не станут: раз назвали сообщником, значит — виновен. Будут спорить — и их плетью.

Так повести под беду человека Серёжка Яшкин не мог. Даже ланисту Луция или Меро. Подло это, а стать подлецом мальчишка не хотел. Ложиться самому под плеть, конечно, тоже не хотелось, но меньше, чем избежать мук такой ценой.

— Не боишься плетей, — по-своему истолковал молчание мальчика Сучапарек. — Что ж, у нас для тебя найдётся и ещё кое-что. Покажи ему, брат Бодак.

Лысый согласно кивнул и снова забрался в коробку. Серёжка ожидал, что палач достанет что-то большое и очень страшное, а тот, к удивлению мальчишки, вытащил пустую щепоть. Парнишка удивлённо хлопнул глазами, но потом разглядел в руке Бодака толстую иглу, наподобие той, которой отец шил брезентовую лямку у рюкзака. Знатная иглища, раза в три толще обычных швейных. Только сейчас-то она при чём?

Отец Сучапарек проследив недоумевающий взгляд Шустрёнка, мысленно выругался. Нет, ну всему же должен быть придел. Похоже, дикарёнок был настолько дик, что не подозревал, зачем у палачей существуют иглы. Откуда он только свалился на голову толийских блюстителей божественного порядка? Ведь Инквизиция строго бдит и сурово карает отступника в обеих Империях, да и во многих независимых землях. Пока — независимых. Ну а там, где официально инквизиторов нет — в Кагмане, Аяве и ещё нескольких мелких богопротивных государствах, всё равно есть палачи. Потому что без казней и пыток власти нельзя. Что же это за власть будет и кто станет её бояться?

— Не понимаешь, что это значит? — с напускной ласковостью спросил Верховный Инквизитор у растерянного мальчишки.

— Нет…

— Это называется «иголка». Мы будет калить их на углях, а потом вгонять тебе под ногти. Понимаешь?

Чего-то такого Серёжка и боялся, но до последней секунды надеялся, что с ним этого не случится. Зря! Сучапарек и его слуги — зверьё, такие же, как фашисты. Это же надо, как он вляпался. И что теперь делать?

Рассказать? А что рассказать, если рассказывать нечего? Молчать, как партизан на допросе? Очень остроумно. Того, кто придумал эту шутку, неплохо бы сюда, на допрос. А Серёжка бы охотно посмотрел со стороны, как шутник выпутается из ситуации.

Но ведь должен же быть какой-то выход… Должен!

Верховный Инквизитор Толы видел, как побледнело лицо Шустрёнка. Мальчишка был растерян и подавлен, как это и должно было быть. Что ж, бывает детская такая бравада, любят малыши изображать из себя героев. Вот только изображать героя и быть героем — не одно и то же. Когда нужно перейти границу игры и реальности, то шелуха красивых одежд слетает и… Отец Сучапарек бросил взгляд на пленника и усмехнулся. И остаётся маленький, худющий, взъерошенный, беззащитный мальчишка.

Инквизитор молча усмехнулся. Пусть подумает, пусть оценит, пусть шкурой почувствует безвыходность своей ситуации. Сейчас лучше помолчать. Собственный страх сейчас давит на дикарёнка сильнее любых угроз и крика. Многозначительное молчание допросчика страх только усиливает: откуда мальчишке знать, что за ним скрывается. Неизвестность часто пугает человека больше, чем зримые ужасы. Любое же слово, напротив, способно будет породить у Шустрёнка мысль о том, что инквизиторы в себе не уверенны, и тем увеличить тягу к сопротивлению.

Серёжка был готов чуть ли не разреветься от обиды: не знал он, что делать, как поступить. Не знал — и всё тут. Ничего в голову не приходило. Поглупел он, что ли от страха? Очень бы пригодился хороший совет, но кто сейчас поможет? Как же трудно, когда надо решать, а спросить некого…

Надо решать, а спросить некого…

Ну да, старый моряк из сна на корабле. Как он говорил?

"Тогда, просто скажи себе: "Я — Серёжка Яшкин, такой, какой я есть". А потом представь себе, сможешь ли сказать так после того поступка, который хочешь сделать. Именно сам себе сказать, не так важно, что скажут другие. Если думаешь, что прав, поступай так, как считаешь нужным".

И вдруг сразу всё стало простым и ясным. Не нужно хитрить. Надо просто понять, чего делать нельзя, а потом поступить иначе. А нельзя предать. Нельзя ничего говорить про Наромарта, Балиса Валдисовича и остальных. Про Риону и злого волшебника — иначе инквизиторы попытаются помешать освобождению девочки. Может, и не попытаются, но рисковать нельзя.

Всё остальное — можно. А поскольку красиво врать Серёжка Яшкин никогда не умел, то оставалось только говорить правду. Ту, которую можно было сказать.

Мальчишка уставился на пальцы ног и пробурчал:

— Я сказал правду. Дракона освободил я один, и никто мне не помогал. Не верите — ваше дело. А только если не было сообщников, значит, не было. Не придумаю же я их прямо здесь, правильно?

— Только посмей что-либо придумать! — выводы из путанных слов мальчишки отец Сучапарек сделал в соответствии с собственным жизненным опытом. — Мы из тебя правду вырвем, так и знай.

— Ну, не было никого ночью во дворе, — с отчаянием в голосе произнёс Шустрёнок. — Если бы кто — куда бы они убежали? Там же кругом охрана. Меня же схватили. Одного.

— Охрана, — пренебрежительно фыркнул инквизитор. — Одно название, что охрана. Тебя, глупого, и то случайно схватили. А тот, наверное, был поумнее.

— Не было никакого тота, — безнадёжным голосом ответил Серёжка и снова опустил взгляд себе на ноги. Сучапарека не убедишь. Делать нечего, иголка — так иголка. В конце концов, другим и хуже приходилось.

— Хорошо, — вдруг согласился отец Сучапарек, — освободил дракона ты, может быть, и один. Но кто-то тебя научил, верно? Скажи нам, кто это было.

— Никто меня не учил. Я сам решил.

— Сам? И почему же ты так решил?

Серёжка поднял голову и, глядя прямо в глаза Сучапареку, пояснил:

— Потому что он живой и разумный, а над ним издеваются. Посадили на цепь, морят голодом. Это честно? Он что, преступник?

Лицо Верховного Инквизитора Толы исказила злобная гримаса.

— Так ты ещё и изонист? Ты мне всех назовёшь, всю вашу мерзкую шайку, всех до одного!

Слово «изонист» показалось Серёжке знакомым, где-то он его уже слышал. Правда, где и по какому поводу, вспомнить не удалось. Кажется, кто-то из воинов использовал его как ругательство. Если инквизиторам и стражникам изонисты не нравились, то, скорее всего, это были достойные люди. Вроде аболиционистов, сравнение с которыми было таким ужасом для Тома Сойера.

Но сам Серёжка никаким изонистом не был. Только объяснять что-нибудь Сучапареку стало поздно: он окончательно перестал воспринимать то, что говорил мальчишка и слушал только себя. Вообще, странным человеком был инквизитор: говоришь ему правду — не верит. А наврать с три короба про страшный заговор — пожалуй, принял бы всё за чистую монету. Эх, было бы у Серёжки хотя бы пара часов для того, чтобы придумать какую-нибудь сказку, он бы, наверное, смог навешать на уши отцу Сучапареку лапши так, что его бы оставили в покое хотя бы на пару дней. По крайней мере, мог попытаться. Вдруг бы получилось?

А может и правильно, что возможности придумать правдоподобную ложь у него не было. Ведь неприятно это, ловчить и обманывать. Да, наверное, без этого не прожить, это нужно, но всё равно — неприятно. И слишком быстро входит в привычку. Раз соврал, два соврал, а на третий уже и не заметил, как соврал, а заодно и струсил. А потом можно придумывать себе сколько угодно оправданий — не смог, не получилось. Пятна-то с совести всё равно не отмоешь.

Вот чего ему сейчас бояться? Понятно же, что ничего уже не изменить и завтрашних пыток не избежать, если только не случится чудо, а на чудеса — плохая надежда. Значит, надо достойно их выдержать, а не дёргаться бестолково, как кролик в силке.

— Я был один. Больше мне сказать нечего, — упрямо повторил мальчишка.

Отец Сучапарек шумно вздохнул. Рядом раздался кашель. Верховный Инквизитор повернулся к державшему факел воину и одарил его неодобрительным взглядом. Стражник испуганно сжался, но гроза его миновала.

Отец Сучапарек снова глубоко вздохнул, прочитал про себя краткую молитву. Нужно быть спокойным. Терпение и ещё раз терпение. Дерзкий мальчишка, конечно, способен вывести из себя кого угодно, но гнев в допросе плохой помощник. Нет, сейчас нужно ледяное спокойствие и мерное, но неотвратимое давление. Пусть жертва бьётся из стороны сторону, пусть теряет силы. Мальчишка хоть и оказался крепче духом, чем казалось раньше, всё равно рано или поздно расколется. В том, что он изонист — уже сознался, хотя отрицать это и так было бессмысленно: кто же кроме изониста способен освободить дракона. Остаётся выведать, кто его сообщники.

Брат Брабец докладывал, что наёмник Меро подозрений не вызывает. Ну, Брабец — известный законник, дай ему волю, так застенки опустеют. Надо вызвать наёмника в замок и хорошенько допросить самому. А ещё лучше — допросить с пристрастием. И ящерицу нужно с пристрастием допросить. Мало ли, что по человечески не разговаривает. Раз понимает, значит, да или нет изобразить в состоянии, а большего от неё и не требуется. Но это — немного позже. А пока нужно дожать проклятого дикарёнка.

— Ты назовёшь всех. Мы умеем развязывать языки. Брат Бодак, покажи ему, что у нас есть для особо неразговорчивых.

Палач, давно уже убравший иглу в недра короба, оживился и вытащил здоровые железные щипцы.

— Видишь, какие клещи?

Умом Серёжка понимал, что это уже запредельно страшно. Но, как ни странно, ужаса не испытывал. Ещё какую-то пару минут назад он весь трепетал, а сейчас мальчишкой овладело холодное безразличие. Словно на лавке перед инквизиторами сидел кто-то другой, а он, Серёжка Яшкин, наблюдал за происходящим со стороны и отпускал ехидные реплики.

Наверное, в своё время мальчишка сказал Вену правду: он мог быть либо смелым, либо осторожным, но не тем и другим одновременно. И сейчас, когда так и не сумевшая помочь маска испуганного малыша оказалась окончательно не нужна, Серёжка не просто стал собой. Запрятанная в дальний угол гордость вырвалась на свободу и теперь брала реванш за то, что ей так долго пришлось молчать. Конечно, это было не умно, но умное поведение ему уже не помогло. Будет хуже? Не жалко. Жалеть стоит о том, что не будет лучше.

В общем, Серёжка сам толком не понял, как получилось, что он пренахально улыбнулся и ехидным голосом поинтересовался, не собираются ли инквизиторы зарабатывать себе на жизнь колкой орехов.

Лысый Бодак тупо уставился на мальчишку и заморгал, словно глуповатый великан из сказки, на голову которому упал кирпич. Стражник с факелом хрюкнул, поперхнулся и побагровел от безуспешно сдерживаемого смеха. И только Сучапарек выдержал удар, хотя, судя по тому, как гневно раздувались ноздри, шутка достала и его. Ответить в том же духе инквизитор то ли не сумел, то ли не захотел. Сбился на привычные угрозы:

— Эти клещи для тебя, а не для орехов.

— Ну, этот орех вам не по зубам.

— Эти клещи гнут железо.

— Железо-то можно, оно гнётся…

И Серёжка выразительно пожал плечами, дескать, извините, но я вам не железо.

Отец Сучапарек, наконец, осознал, что в этой перепалке выглядел просто глупо. Что бы там ни было, но язык у дикарёнка был подвешен очень здорово. Да и вообще мерзавец оказался крепче, чем думалось на первый взгляд. Только что Верховный Инквизитор Толы был уверен, что мальчишка уже сломлен и вот-вот начнёт всё рассказывать, но тот сумел собраться с силами и сейчас явно не выглядел побеждённым. Теперь уже самому Сучапареку следовало прикладывать усилия, чтобы не потерпеть поражение в поединке характеров. Конечно, в любом случае сила за Инквизицией, и казнить наглеца никто не помешает, но отправить его на смерть несломленного означает проиграть.

Сама возможность такого исхода казалось кощунственной. Какой-то сопляк мальчишка и благословлённый богами Орден Инквизиции. Разве можно сравнивать силы?

Но сейчас вся мощь Ордена воплощал он, Верховный Инквизитор Толы, и от него требовались не прописные общеизвестные истины, а конкретные решения и действия. Как поступить? Немедленно отправить дикарёнка в камеру пыток и заставить проглотить свои смешливые выступления вместе с кровью? Нет, гнев — плохой советчик. Брат Бодак в сметённых чувствах, вон как лысина красными пятнами пошла. Перетянет какую-нибудь верёвку, малыш и подохнет прямо на "скамье правды". А оживлять умерших в Толе некому. Или, того хуже, не помрёт, но ума лишится. Тут уж не только позор, но и должности Верховного Инквизитора можно лишиться: Капитул ошибок не прощает. На то и регламент допросный разработан, чтобы восставшие на богов-покровителей ещё на этом свете получали мук полной мерой, а не ускользали от возмездия, скрываясь в сумерках меркнущего разума.

Правда, про таких малышей, как Шустрёнок, в регламенте, вроде, ничего сказано не было. Видимо, ещё не случалось в практике Ордена, чтобы исход дела зависел от того, заговорит или нет малый ребёнок. Похоже, совсем плохи дела поганых изонистов, если заставляют рисковать жизнью и идти на муки детей. Значит, только несмышлёныши им и верят. Но и инквизиторам трудность — попробуй, определи меру боли, которую можно причинить малышу. Осторожность нужна, взвешенность. А ещё лучше в большей степени терзать разум, нежели тело. Не вышло с ходу — не беда. Спешить некуда. Да-да время сейчас надёжный союзник отца Сучапарека. Пусть мальчишка сам изводит себя страхами и ожиданием пыток. Это сейчас, в горячке спора, он такой отважный. Посмотрим, каков он будет завтра, на остывшую голову.

— Что ж, мы посмотрим, насколько ты окажешься крепче железа. Не сейчас, позже. Брат Бодак приготовит всё необходимое, и завтра после полудня ты отведаешь плётки. Пока — только плётки. Я надеюсь, что ты поймёшь, что запираться бессмысленно.

Верховный инквизитор резко развернулся на пятках.

— Пошли!

Палач и стражник вышли вслед за своим господином. У мальчишки было желание добавить им в спину какую-нибудь ехидную фразу, но он промолчал. Глупо это на самом деле. Сучапарек — гад, но он прав: не так важно насколько смелый Серёжка сегодня, важно, как он поведёт себя завтра. И вообще, лучше всё-таки было инквизитора не дразнить. Не потому, что мальчишка вдруг испугался грядущих пыток, а просто — ради чего? Кому лучше стало оттого, что важного Сучапарека связанный пленник высмеял, как последнего слабака?

Верховный Инквизитор Толы нервно втянул ноздрями воздух. Мальчишка — мальчишкой, но себе настроение он точно испортил. Пожалуй, надо выпить несколько глотков снотворного зелья, а то и до полуночи не удастся успокоиться. Надо хорошенько выспаться, завтра работы будет много.

— Брат Бодак, приготовь завтра утром пытошную. После завтрака и утренних молитв мне нужно будет переговорить с братом Гораком, а потом я спущусь к тебе, и мы всерьёз займёмся этим наглецом.

— Но, отец Сучапарек, ты ведь сказал, что после полудня…

— Это я сказал ему, — одними губами усмехнулся инквизитор. — Он будет удивлён, когда мы возьмёмся за него раньше, чем он рассчитывает. Больше шансов быстрее развязать ему язык.

Палач понимающе улыбнулся.

— Приготовить необходимое только для порки? Или что-то ещё?

— Я полагаю, что завтра с него хватит и плётки. Но если сочту нужным изменить решение — ты должен быть готов.

— Конечно, отец мой.

Брат бодак улыбнулся ещё шире. Он очень любил свою работу.

Шаги в коридоре стихли. Серёжка шепотом позвал:

— Дядя Наромарт!

Никто не ответил. Мальчишка повторил призыв погромче, но в ответ снова услышал молчание. Значит, эльф успел ускользнуть ещё перед началом разговора. Это хорошо.

Серёжка прилёг на лавку, устроился на правом боку и сжался в комочек — так было теплее. Зверюги всё-таки эти инквизиторы: ни одеяла не дали, ни рук не развязали, ни цепей с ног не сняли. В книгах с героями так не поступали. Ох, опять он о книгах. Сколько можно себя с книжными героями сравнивать? А с кем ещё? Никто из Серёжкиных приятелей, конечно, никогда в подвалах цепями не звенел. Нет, ну Серёжка не маленький, слышал, конечно, про колонии для несовершеннолетних преступников, но там, хоть ребята и преступники, никто же их в кандалы не заковывает и в подвалы не запирает, правильно? Может, где-то в Парагвае или в ЮАР… Что-то похожее мальчик читал в "Пионерской правде". Только вот Парагвай воспринимался как нечто настолько далёкое, что многие книжные герои казались ближе и реальнее.

Нет всё-таки он не о том. Всё про себя, да про себя. А Рионе что, лучше что ли? И легче ли было Наромарту, если бы его поймали. Но ведь не поймали же, успел вовремя улизнуть. Значит, он не слышал ночного допроса. Наверное, это к лучшему: взрослые не будут переживать и метаться, спокойно освободят Риону, а потом и его Серёжку. Кажется, теперь он думал правильно. Не о себе, а о друзьях. Девчонку надо освобождать первой, он же это с самого начала решил. А раз так, то теперь нечего метаться. Только и дерзить инквизитору незачем. Он же тут не красиво умереть собрался, а просто выиграть день другой. Раз не получается говорить лучше просто молчать. Завтра Сучапарек обещал плётку… Ну, это можно пережить, взять хоть Даньку из "Неуловимых мстителей". И иголки тоже вытерпеть, а то Серёжка заноз себе в пальцы не сажал. Вот клещи, конечно, не выдержать, но клещи, вроде как, не завтра и не послезавтра. К тому времени его здесь быть уже не должно. Да, на Балиса Валдисовича и его друзей надеяться можно…

Серёжка улыбнулся. Он был почти спокоен и доволен…

Возвращения Наромарта из разведки дожидались все. Будь Анна-Селена обычной девочкой, её бы, наверное, и загнали бы в постель, но обычной сон вампирам не требуется, а урочный у неё и Женьки начинался с двух часов после полуночи и заканчивался в четыре.

— Получилось? — поинтересовался Балис, едва эльф вошёл в комнату.

— Да, пробраться в подвал было не так уж и сложно. Защитная магия вокруг замка не так уж и сильна. Намного слабее, чем вокруг башни.

— Не боятся, — с грустью констатировал благородный сет. — Эти мерзавцы слишком редко встречают отпор, вот и считают себя повсюду господами.

— Серёжу видел? — продолжал выспрашивать отставной капитан.

— Видел и даже говорил с ним.

— И как он?

— Держится молодцом и не падает духом. Мне кажется, он никогда не терял веры в то, что мы найдём его и освободим. Но положение очень серьёзное.

— В каком плане? — немедленно заинтересовался Мирон.

— Пока что всё идёт как и предполагали Йеми и Саша: его держат в подземелье и пугают грядущими муками. Но главный инквизитор, похоже, очень торопится перейти от слов к делу.

— А яснее?

— Видишь ли, толком поговорить с Серёжей я не успел. Пришел этот самый инквизитор вместе со стражником и палачом, и начал его стращать, показывать орудия пыток.

Гаяускас нервно поморщился.

— Ну, а Серёжа?

— От него требовали, чтобы он назвал сообщников. Мальчик долго пытался их убедить, что ему никто не помогал, но инквизитор в это не верил.

— Ещё бы, — грустно вставил словечко Йеми.

— В конце концов Серёжа просто рассмеялся над ними.

— Что сделал? — удивлённо переспросил Олус.

— Рассмеялся.

Рия недоумённо хлопала глазами, пытаясь вообразить себе, как кто-то смеётся над инквизитором. Получалось плохо: ящерке не хватало воображение.

— Шило у него что ли в одном месте, — с чувством высказался Балис, как обычно в таких случаях, перейдя на русский язык. — Вытащу этого Кибальчиша — уши оборву, честное слово.

Женька усмехнулся. Сашка наоборот нахмурился.

— Буду участвовать, — серьёзным голосом пообещал Мирон. — Ты правое, я левое. Или наоборот.

— Там видно будет, — туманно подвёл итог морпех, и обратился к Наромарту. — А дальше что?

— Дальше инквизитор ушел в очень скверном настроении. И я тоже покинул камеру.

После короткой паузы эльф признался:

— Знаете, совершенно не представлял себе, что могу ему сказать. В таких ситуациях правильные слова звучат особенно фальшиво. А то, что мы постараемся освободить его как можно скорее, он и сам знает.

— И всё-таки, смеяться над инквизиторами ему не следовало, — констатировал Йеми.

— Что сделано, то сделано, — вздохнул Наромарт. — Правда, мне кажется, что поведение Серёжи почти ничего не меняло. Если этот Сучапарек поздним вечером пришел стращать мальчика видом инструментов, то он явно намерен приступить к пыткам как можно быстрее. Уходя, он пообещал мальчику, что следующий допрос состоится завтра после полудня.

— Допрос или пытка? — безжалостно уточнил Нижниченко.

— Инквизитор грозился применить плеть, но я не поручусь, что мальчика не ожидают более суровые испытания, — глухо проговорил тёмный эльф. Было видно, как тяжело ему даются признания.

Повисло молчание, которое прервала Анна-Селена.

— Но, если Серёжу станут мучить прямо завтра, значит, его надо освободить раньше? Значит, наш план не годится?

Девочке никто не отвечал. Она растерянно переводила взгляд с одного из спутников на другого, но все угрюмо смотрели в пол. Даже Женька не смог изобразить чего-нибудь привычно-насмешливого.

— Ну, что же вы все молчите? — в отчаянии всплеснула руками маленькая вампирочка. Она не могла поверить в то, что взрослые откажутся от помощи мальчику. Этого просто не могло случиться… А если всё-таки откажу, то она будет спасать Серёжку сама, пусть даже в одиночку. Он не бросил её в беде — не бросит и она его. И пусть будет, что будет.

Генерал Нижниченко украдкой вздохнул. При всём уважении к друзьям, сложившаяся ситуация была вызовом ему, аналитику. И либо он найдёт верное решение, либо погибнет кто-то из его друзей… Врачам — легче, у них правило: родственников и близких друзей не оперируют… Хотя, когда больше некому, а резать надо, скальпель в руки возьмёт и отец, и дочь, и друг, и жена. Потому что иначе — смерть. Неотвратимая и безжалостная.

— Наши планы нуждаются в корректировке, — произнёс Мирон, стараясь говорить будничным и спокойным голосом. — Очевидно, что придерживаться прежней стратегии мы не можем.

— Прости, Мирон, но я не могу пожертвовать Рионой ради спасения Серёжи, — тихо, но твёрдо произнёс Йеми.

Кагманец старался не смотреть на своих друзей. Сейтар учил, что настоящий шпион должен одинаково спокойно жертвовать своей собственной жизнью, жизнью врага и жизнью друга. Видимо, он так и не стал настоящим шпионом.

— Прости, Йеми, но я могу пожертвовать Серёжей ради спасения Рионы, — эхом откликнулся Гаяускас.

— Прошу меня не прерывать, — повысил голос Нижниченко. — Когда я закончу, то предоставлю всем возможность высказать свои соображения. А пока прошу внимательно слушать и не перебивать.

Генерал ощущал себя завязнувшим в снегу автомобилем. Либо сейчас он выберется из капкана на простор и наберёт скорость, либо намертво засядет в ловушке. Или — или. Пятьдесят на пятьдесят. Но, в любом случае, надо не ждать, а действовать.

Лёгкий кивок головой в сторону Наромарта.

— Итак, разведка установила, что резервом времени для освобождения Серёжи мы не располагаем. Рассчитывать на то, что инквизиторы его попугают и отпустят, не приходится.

Благородный сет молча кивнул. Вот уж чего точно не имеет смысла ждать, так это милости от Инквизиции.

— С другой стороны, — продолжал Мирон, — освободив Серёжу, мы будем должны немедленно покинуть город и провести вне его как минимум несколько дней. Оставлять Риону на это время в руках мага, означает подвергнуть её жизнь смертельной опасности. Волшебник знает, что девочку ищут инквизиторы, и кольцо поисков сужается. Нет никаких сомнений, что он попытается от неё избавиться, и понятно, каким способом.

Чего уж тут не понять, подумалось Женьке. Убьёт, а труп замурует где-нибудь в подвале. Все маньяки одинаковы в главном, хоть и различаются в мелочах. Местный маг, в отличие от рихтербергского Зуратели не был одержим страстью к изготовлению уродливых статуй, но, по сути, был таким же гадом. Все взрослые любят говорить о том, как любят детей, но многие безжалостно используют их ради своих целей, равнодушно ломая через колено детские судьбы. Страшно не хотелось только одного: чтобы и его спутники оказались такими же. Если сейчас Мирон Павлинович закатит получасовую речугу, а смысл сведётся к тому, что другого выхода, кроме как пожертвовать Серёжкой у них нет, то… То Женька просто пошлёт их всех… Да понятно, куда пошлёт…А потом полетит в инквизиторский замок и обратит малька в вампира. Во всяком случае, предложит ему обращение. Пусть выбирает сам. По Женьке, так лучше стать вампиром, чем покойником.

— Значит, у нас остаётся единственный выход: освободить и вывезти из города их обоих одновременно, завтра в первой половине дня.

— Это невозможно, — не сдержался Олус.

Мирон, хитро сощурившись, бросил на моррита быстрый взгляд. Интуиция подсказывала генералу, что он на верном пути. План операции постепенно складывался в голове, будто огромная мозаика.

— Нет, это всего лишь невероятно. Но при правильной тактике — не просто возможно, но и реально выполнимо.

— У нас нет сил для одновременной атаки на башню и замок, — упорствовал благородный сет, слабо знакомый с понятиями дисциплины и субординации. Впрочем, сейчас его поведение Мирону было на руку: критик указывал на слабые места плана, которые надо было как-то исправлять. Поэтому о недавней просьбе "слушать и не перебивать" генерал не вспомнил. Пусть говорит, если это на пользу делу.

— Верно. Поэтому по времени мы это немного разделим. Начнём с башни. Там маг и его ученик. Думаю, у отряда Олха вместе с Йеми хватит сил, чтобы сними справиться. Что скажешь?

Кагманец, несколько ошарашенный происходящим, недоумённо посмотрел на Нижниченко. Начало речи спутника он воспринимал то ли как блеф, то ли как самооправдание. Как ни крути, но освободить обоих детей сразу нельзя. Как ни горько, но на один день придётся кем-то жертвовать. Но, похоже, Мирон всерьёз собрался сотворить чудо. Причём начало у этого чуда выходило сугубо прагматическое.

— Это вполне допустимо. Госпожа — не только воин, но ещё и очень сильный маг. Мне кажется, она могла бы победить Нурлакатама и без всякой помощи, в одиночку. Но не сразу, не без ущерба для себя, а главное, не смогла бы сделать это тихо, не привлекая внимания. Только вот что это нам даст? Ведь штурмовать замок, полный инквизиторов и стражи, и так было очень рискованным планом, а уж без помощи отряда Олха и без меня — совсем безумие.

Мирон глубоко вздохнул и улыбнулся. Всё вдруг стало ясным и понятным. Конечно, именно так и нужно поступать. Господи, ну почему же он сразу не догадался?

— А вот внимание, Йеми, вы к себе как раз привлечь будете должны. Только не во время схватки с чародеем, а немного позже, когда Риона будет уже свободна. После этого делайте что хотите, но шум должен быть такой, чтобы половина города знала: в башне идёт бой между магами.

— Зачем? — не сдержал любопытства Сашка.

— Ради наших друзей — инквизиторов, — охотно пояснил Нижниченко. — Если я правильно понимаю, то сражения между волшебниками как раз по их части.

— Верно, — поддержал генерала Олус. — Инквизиторы обязаны навести порядок, и покарать нарушивших закон чародеев.

Тут благородный сет осёкся: он стал понимать план Мирона. А Нижниченко продолжал:

— Таким образом, количество врагов в замке резко уменьшится. Вы, — он повернулся к внимательно следящему за происходящим кагманцу, — не дожидаясь подхода инквизиторов отступаете к Болотным воротам. Балис, Наромарт и Олус проникают в замок и освобождают Серёжу. Мы с Сашей, как и планировалось ранее, прикрываем их с улицы, а Рия ждёт нас на площади с лошадями. Садимся и отступаем к Болотным воротам…

— Где нас ожидают инквизиторы и стражники, которых приведут за собой те, кто освободил девочку, — закончил Олус Колина Планк.

— Отнюдь. Перед тем, как покинуть замок, Балис наделает там хорошего шума. Сможешь?

— Попробуем, — преувеличенно серьёзно ответил Гаяускас. На самом деле уж что-что, а поднять переполох было достаточно просто: например, встретить какого-нибудь стражника и позволить ему убежать живым и почти здоровым. Обычно такие беглецы сеют панику лучше, чем если им за это хорошо заплатить.

— Хочешь сказать, что вместо ворот инквизиторы бросятся к своему замку?

— А разве нет? Мне кажется, замок они будут защищать в первую очередь.

— Совершенно верно, — поддержал генерала Йеми.

— Да, но шум боя может привлечь не только инквизиторов, но и городскую стражу. Как быть с этим? — продолжал сомневаться благородный сет.

— Не стоит опасаться, — ответил вместо Мирона кагманец. — Поверь, Олус, я хорошо знаю, как ведут себя городские стражники в дальних провинциях. Поняв, что происходит сражение между магами, эти вояки постараются оказаться от него как можно дальше, чтобы случайно не попасть под заклинание.

— Очень разумно, — констатировал Нижниченко.

— А что касается замка… Тут они тем более разбегутся, как тараканы по поварне. Инквизиторов не любят и боятся ещё почище, чем магов. Мог бы поспорить, что легионеры из охраны префекта подойдут к замку раньше, чем городская стража, только кто проверять будет.

— Поверю на слово, — милостиво согласился Олус. — Хотя префект не пошлёт туда солдат, прежде чем ему внятно доложат, что именно происходит.

— Разумеется, — кивнул Йеми. — Легионеров в городе не так много, и префект не станет бессмысленно рисковать жизнью морритских воинов.

— Именно это я и имел ввиду.

— Выходит, у нас времени… фургон и маленькая тележка, — резюмировал Мирон.

Вагонов в Империи Мора пока что не изобрели, но русская поговорка от этого выразительности не потеряла.

Возникшую паузу прервал Сашка.

— Мирон Павлинович, а стража у городских ворот? Она же никуда не убежит.

— Это задача для Олха. Десяток стражников, не ожидающих нападения — не слишком сложный противник.

— Да, но ведь они не могут просто перебить стражу и уехать, как мы планировалось раньше. Кто-то должен удерживать ворота, пока не подъедем мы, ведь если стражники опустят решетку и займут оборону, то пробиться будет очень трудно.

В душе у Нижниченко одновременно возникли досада за собственную непредусмотрительность и радость за Сашку. Молодец мальчишка, просчитал ситуацию быстрее офицера-аналитика и морпеха. Впрочем, Мирон тут же углядел еле заметный кивок Балиса и понял, что капитан эту дырку в плане тоже подметил, но не спешил про неё сообщать.

— Да, это верно. Ворота действительно нужно удерживать. Сейчас попробуем прикинуть, сколько.

Вытащив блокнот, генерал углубился в сделанные во время выбора маршрута записи.

— Наиболее вероятный вариант — четверть часа, — подал голос Гаяускас, доверявший чутью и практике больше, чем расчету и теории. — И подступы к воротам необходимо контролировать не только снизу, с улиц, но и сверху, с городской стены.

— Демоны Аэлиса, — выругался Олус. — Если какой-нибудь урод перерубит канаты подъёмной решетки, то мы окажемся в ловушке.

Заговорщики переглянулись.

— Будем держать, — пообещал Йеми. — Не знаю, что придумают Олх и Льют, но будем держать оборону.

— Вот и договорились, — Мирон поднялся с лавки. — Заканчиваем на сегодня. Всем спать, завтра нам понадобятся свежие головы.

Его послушались. Путешественники потянулись по своим комнатам.

— Если с нами что-то случится, то я смогу сообщить тебе, что можно уходить, а не удерживать ворота, — шепнул Наромарт на ухо Йеми.

— Сообщить? Каким образом?

— Неважно, — отмахнулся тёмный эльф. — Но ты всё поймёшь. Ошибки не будет.

Когда Балис складывал одежду, пальцы вдруг наткнулись на твёрдый кусок бумаги. Гаяускас вытащил из кармана завещанную дедом икону. Долго смотрел на обрамлённое нимбом отрешенное лицо святого. Как там его звали? Нет, не вспоминалось.

Балис Гаяускас не любил просить, а тем более — выпрашивать. Но сейчас в душе колыхнулось какое-то незнакомое чувство. Если святые существуют, если они такие могущественные, то пусть он сделает маленькое чудо: спасёт Серёжку от мук и гибели.

Хотелось получить какой-то ответ, знак, что его мысли услышаны, но ничего не происходило. Святой всё так же смотрел с бумажной иконки куда-то мимо капитана Гаяускаса. Балис вздохнул и убрал её обратно в кармашек. Нет, не для него общение с высшими силами. Пусть молятся другие: Наромарт или Йеми. По крайней мере, их боги реагируют на молитвы…

Глава 6

Тола. 6-й день до ладильских календ. Первая половина дня.

На ладонь ладонь положи и скажи:

"Дружба, нас веди, словно компас в пути.

Если рядом друг, и беда не беда,

В самый трудный час, дружба, выручи нас"

Храм, в котором стоял капитан Гаяускас был просто огромен. Огромен и как-то неуловимо знаком, хотя по действующим церквям Балис отродясь не хаживал. Только если по не действующим…

Казанский и Исакиевский соборы в Ленинграде… Мимо… Вильнюсская консерватория, бывший собор Святого Станислава… Когда-то отец водил его очень часто, пытаясь приобщить к миру музыки, но потом смирился с тем, что сын выбрал в жизни иную дорогу. Впрочем, при случае консерваторию Балис посещал и в курсантские годы и позже, офицером. Но сейчас он оказался явно не там. Что это могло быть ещё? Домский собор в Риге? Да нет, не он. И вообще, в католических соборах стоят скамейки, на которых прихожане сидят во время службы, а здесь, хоть храм и действующий, но скамеек нет. Значит — православный.

Куда же это его, всё-таки, занесло? И спросить некого, храм совершенно пуст.

Стоило Балису так подумать, как гулкие шаги недвусмысленно дали понять морпеху, что он глубоко ошибается. Кроме него в соборе были и другие люди. С дальней стороны вдоль стены медленно шли двое: седобородый старый поп в расшитых серебром церковных одеждах и высокий мужик в балахонистых серых накидках и деревянных сандалиях на босу ногу. Вместе они смотрелись на редкость нелепо, но, похоже, это их совершенно не смущало. Как ни в чём не бывало они вели между собой негромкий разговор, который Балис, очевидно, благодаря отменной акустике здания, прекрасно слышал.

— Красота! Красота неописуемая, брат Иоанн, — восхищался высокий в хламиде, бросая восторженные взгляды по сторонам. Лысая макушка слегка поблёскивала, отражая свет горящих свечей. Странно, но Гаяускасу казалось, что где-то он этого лысого уже видел. Сплошные загадки.

— Истинно словно в Царствии Небесном пребываем. Ревнуешь о славе Божьей, брат Иоанн.

— Судьба священника — жить не во счастье своё, в во славу Господа нашего, — ответил поп. — Только не воздавай красоте сверх должного, брат Патрик. Ибо главное в храме — верность Господу, а не стены и крыши. Будет вера — будет и красота. Иссякнет вера — и красоты не станет. Мерзость и запустение. Синематограф в этих стенах устроят, и будут ходить сюда люди, чтобы утехам придаваться, а о Господе и не вспомнят.

На мгновение словно всё посерело, и Балис вдруг увидел этот же храм, но без свечей, икон и фресок. Увидел — и узнал. Андреевский собор в Кронштадте. Да уж, в этом кинотеатре он когда-то посмотрел немало фильмов.

— Всё в воле Господа, брат Иоанн, — согласился названный Патриком. — Будет храм разорён — будет и восстановлен. Всё вернётся: и молитвы, и вера, и красота. Не бывает поругаем Господь, не одолеть врагам и то, что посвящено Ему.

Поп одобрительно кивнул.

— На волю Божию уповаем, но и сами должны потрудиться, ибо Царствие Божие трудом нудится, а тот, кто не работает Господу, чем оправдается перед Ним, когда придёт его час?

— Верно, брат Иоанн. Ибо сказано, что иго Господне — благо, а бремя его — легко есть. Жаль лишь, что порой не видят этого люди.

— Оскудела вера, — с искренней горечью произнёс поп. — Много званных, да мало избранных. Взыскуют благ мира сего, а о сокровищах нетленных думать не желают.

— Вот и я говорю — думать не желают, — кивнул высокий. — А ведь разум от Господа человеку даден. И не для праздности, но для постижения.

Неожиданно он повернулся в сторону Балиса.

— Вот ты чего хотел? Иди сюда, рассказывай.

Это было так неожиданно, что Гаяускас совершенно потерялся. Как-то робко, неловко переставляя ноги, он, словно механическая кукла подошел к незнакомцам.

— Так что ты просишь? Говори.

— Я, вроде, ничего не прошу, — удивлённо ответил Балис. В самом деле, разве нужно ему что-нибудь от этих людей, которых он видел первый раз в жизни?

— А кто ж молился? — в свою очередь удивился лысый Патрик. — Разве не ты?

При этих словах морпех наконец-то узнал собеседника. По правде сказать, это было нелёгким делом. Стоящий сейчас перед ним человек, мягко говоря, мало походил на своё изображение на иконе. Неужели он — действительно тот самый Святой Патрик, крестивший Ирландию. А кто тогда, интересно, поп? "Брат Иоанн"… Неужели… Да нет, он же умер ещё до революции… Но Патрик-то умер куда раньше…

— Понятно всё с тобой, — святой качнул головой, по лбу смешно запрыгали блики. — Ладно, будет тебе мой совет: не хватит своих сил — прими Истинный Облик. Только не увлекайся. Опыта у тебя нет, никто тебя не учил, так что как нужда пройдёт, сразу обратно собой становись. Понял?

Гаяускас тупо кивнул и переспросил:

— А какой облик? И как его принять?

— Истинный Облик, — пояснил Патрик, подчеркнув голосом первое слово. — А принять просто: пожелай от души — и получишь. Понял?

Балис снова кивнул.

— Вот и славно, — улыбнулся собеседник. — Коли понял — можешь идти.

— А чудо?

— Какое чудо? — искренне удивился святой.

— Так я ж о чуде молился, — с трудом подбирая слова, попытался объяснить морпех. — Чтобы Серёжку спасти.

— Ишь ты — чудо ему подавай. Что скажешь, брат Иоанн?

— Да веришь ли ты в Бога, воин? — сурово вопросил поп.

— Нет, — честно ответил Балис. И, постепенно приходя в себя, спросил: — А разве это обязательно?

— А ты как думал? — так же строго ответил Патрик. — Мы тебе не маги, вроде друга твоего ушастого. Тем всё едино, силу возьмут, сколько могут, и творят, что хотят. Только сила та против истинной веры — что прутик тополиный супротив векового дуба. Так что, коли тебе чуда по прихоти возжелалось — ищи магов, только как бы потом жалеть не пришлось. Если же чуда от Бога просишь, так помолись с верой и благоговением.

— Я же не бога, я тебя просил.

— Святые, воин, своей прихотью чудеса не творят. На всё воля Божья.

— Если так — то зачем же вы нужны? — с горечью произнёс Балис. Волнение ушло. Оставалась лишь досада на всё происходящее. Связанный Серёжка сидит в темнице, а он спорит непонятно с кем о какой-то ерунде.

— Объяснил бы ты ему, брат Иоанн, — попросил Патрик. — Тебе вроде как сие ближе: и по месту, и по времени.

Поп кивнул и заговорил хорошо поставленным голосом:

— На каком основании мы просим молитв за себя святых, и действительно ли они молятся за нас, и действенна ли молитва их за нас? Сам Бог прямо изъявил Свою волю некоторым людям, не имевшим к Нему близости, людям грешным по преимуществу, чтобы они просили помолиться о себе людей Божьих, например, Авимелеху, взявшему жену Авраамову, было повелено просить Авраама, чтобы он помолился о нём; Иов молился, по явному откровению воли Божьей, о друзьях своих; молились Моисей, Самуил, Илия, все пророки; Сам Господь, по человеческому естеству Своему, молился Отцу небесному о Петре и всех учениках. Святые заслуживают быть ходатаями о нас к Богу по своим добродетелям, по своим заслугам, как угодники Его. Если на Земле справедливость требует, чтобы известный человек, близкий к Богу, помолился о других, например, священник о людях, то отчего и не на небесах? Все святые живы у Бога и для нас: видя в Боге наши нужды, сочувствуют нам и готовы, по нашим молитвам, помогать нам. Для чего по нашим молитвам, а не иначе? Для того, чтобы нас же утвердить в вереи подвиге молитвенном. Да ещё: для чего и живые хотят, чтобы другие, нуждающиеся в их помощи, просили их?

Балис честно пытался вникнуть в поучение, но получалось не слишком хорошо. А Иоанн продолжал говорить:

— Что значит ежедневное призывание святых — в каждый день различных — в продолжение всего года и всей жизни? Значит то, что святые Божии, как братья наши, только совершенные, живы и недалеки от нас, слышат нас и всегда готовы помогать нам, по благодати Божьей. Мы живем с ними вместе — в одном дому Отца небесного, — только на разных половинах: мы на земной, они на небесной, и для нас и для них есть средства проникать друг к другу; для нас молитва веры и любви, для них — духовная их природа, всегда готовая к деятельной помощи, по любви, которой проникнуты их души.

Поп прервался, глянул на Гаяускаса сначала вроде строго, осуждающе, а потом и вовсе сочувственно, и с горечью произнёс:

— Не разумеешь, воин, того, что речено.

Живи Балис с рождения в Литве, наверное, и не понял бы этих слов. Но ленинградский мальчишка, пусть с трудом, но разобрался: священник жаловался, что его не понимают. Хотел бы Балис посмотреть, кто бы эти поучения понял. Какой-то Авимелех, какой-то Самуил…Наверное, для верующих людей эти имена что-то значили, но ему-то всё едино.

— Видишь, брат Патрик, как оно получается. Говоришь с людьми простыми, грубыми, наукам не обученными — и всё понимают. А иной премудрость великую превзошел, а понять ничего не может.

— Чему же тут удивляться, брат Иоанн? Царство Господне не от мира сего. Редк