/ / Language: Русский / Genre:romance_sf, / Series: Звездный лабиринт

Имя Нам – Легион

Александр Сивинских

Куда податься парню, который умеет только одно – ДРАТЬСЯ? Только – вступить в, мягко говоря, своеобразный иностранный легион. В легион, что сражается в ПАРАЛЛЕЛЬНЫХ ВСЕЛЕННЫХ… Война – НАЧАЛАСЬ. Мы о ней не узнаем… Но – ОНА ИДЕТ. Война с хонсаками – монстрами из еще одной реальности. Война, которая вот-вот уничтожит, искалечит целую планету. Легионеры знают, ПРОТИВ КОГО сражаются. А вот – ЗА КОГО они сражаются? Кто таковы – ТЕРРАНЕ, тайные, никому не известные хозяева Земли?…

2000 ru ru Лентяй lazyman2003@list.ru Book Designer 4.0, FB2Tools, hands.so :) 08.12.2003 2143CD71-C6BA-4527-A20F-95200BDF81BA 1.0 Александр Сивинских. Имя нам – легион. ООО «Издательство АСТ» Москва 2002 5-17-012477-5

Александр СИВИНСКИХ

ИМЯ НАМ – ЛЕГИОН

Я не хочу пожара,

Но огонь уже зажжен.

Константин Кинчев

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

– Разнесу деревню дрыном

До последнего венца!

– Ты не пой военных песен,

Не расстраивай отца!

Частушка

Признаюсь, имел я к этому избраннику народа, владельцу заводов, газет, пароходов, самолетов и прочего дорогостоящего добра с самого начала очень нехорошие чувства. Очень. С подобным эмоциональным настроем не в телохранители, в киллеры бесплатные только идти.

Когда же я его, поганца, живьем увидел… Словами тут делу не поможешь, нету таких слов, чтобы мои чувства описать. Ну, у меня нету. Этакий жирный коротышка неопрятный: все пальцы в шерсти и перстнях, головешка, наоборот, плешивая, а уж харя – чисто блин масляный, такая же плоская и лоснящаяся. Аскер Мамедович Аскеров. Личность известная, уважаемый человек в высоких кругах. В баньку собрался, дарагой. Девки с ним – аж целых три штуки – поголовно в блондинок крашеные. Коньяк, пиво и прочие атрибуты полусветской жизни городской бандитско-чиновничьей элиты – в достаточном количестве. Он, значит, гулять будет, а я оберегать его от народных масс и сподвижников.

В общем-то я бы, наверное, не обратил внимания ни на его внешность, ни на девок – повидал таковских во всяких видах, работа, она работа и есть, и стерег бы их гигиенический процесс не хуже пса цепного… ежели из-за дежурства этого внепланового не пролетел бы с давно намеченной вечеринкой. И сколько угодно можно убеждать себя, что Мамедов тут совершенно ни при чем, раз уж Никола прихворнул, что гневаться грешно, а вот поди ж ты – один черт кулаки чешутся шею ему намылить докрасна. Без мыла. А девкам продажным – задницы надрать. Ремнем. У меня для такого дела как раз подходящий – из натуральной буйволовой кожи. Ливайс, фирменный.

Ну, приехали в баньку загородную. Лес, речка, заборчик – не бетонный, а чугунный, каслинского литья. Шестерки его сразу забегали, коробки таскаючи, мы с напарниками все окрест обнюхали, внутри пошарил, приглашаем: Все чисто, мил человек, иди, парься!

Вывалился он из своей вольвы, девки за ним. Мы, как раньше договорились, места занимаем. Мне выпало при входе работать. И то благо – до конца помывки рожу его противную видеть не придется.

Бдю. Скучаю. Час прошел, другой проходит, депутат продолжает широко отдыхать, о чем меня задорный женский визг перманентно извещает. Щекочет он их, что ли? Щекотун, блин! – невесело хохотнул я и сразу снова приуныл, вспомнив, что кабы не он, так и мне бы нашлось, чем сейчас с девчонками заняться. Со своими, понятно, не с этими, прости их Господи…

И только я приготовился пустить из глаза горькую слезу обиды, как на улицу одна из тех ночных бабочек выпорхнула. Покурить. Слово за слово, разговорились. Я бдительности стараюсь не терять, за то мне и платят, но трудно нести службу по уставу, когда рядом красотка полураздетая – в шубке короткой на аппетитное тело, вполне вероятно голенькое; а принципал, в свою очередь, гад, каких мало, и которого ни одна баня в мире уже не отмоет.

Да ему это и ни к чему.

Жанна, как представилась девчонка, блондинкой оказалась натуральной. К великому моему изумлению, не обделена она была и кое-какими мозгами и даже чувством юмора. Вдобавок выяснилось, что она – выпускница той же alma mater, что и я. Случится же такое! Как все-таки тесен мир… (Кажется, это еще до меня наблюдательные люди заметили.)

Признаюсь, размяк.

И совсем мне стало не до караула, когда, приблизив ко мне горячее лицо и водя нежно ноготками по рельефной груди моей, начала Жанна намекать, что я – как раз тот самый славный парень, с которым она готова и невинность потерять, и даже на Аскера положить. С прибором. Прямо тут. Надоели, мол, ей до чертиков желеобразные пузаны. И что мои стальные мышцы приласкать – самое ее заветное желание с детсадовских еще времен.

И далее в том же духе.

Я зубы скалю, но чувствую – слова ее на благодатную почву падают.

Только одно меня, некурящего, и удерживало от злостного нарушения всех и всяческих правил да предписаний охранной службы – то, что от нее табачищем здорово припахивало. Но и этот редут готов был уже сдаться на милость победителя, когда…

– Нет, блин, что, этот господин Аскеров точно задумал стать моим личным врагом? – заорал я в лицо высунувшейся из предбанника серенькой личности его референта, пригласившей меня на срочную аудиенцию ки шефу. – Не имею права, понял! – добавил я и демонстративно отвернулся.

Жанна с безразличным видом прикуривала сигаретку, делая вид, что совершенно со мной не знакома. Все-таки боится, – понял я и выказал не меньшую индифферентность к хорошенькой блондинке, уставившись сквозь стеклянные двери на осеннюю хмарь. Вместо сигареты я кинул в рот ментоловый леденец.

Референт обругал меня нехорошо по-своему, упоминая мою баши, которая неоднократно кем-то сичмэ, и исчез прежде, чем я успел рассказать ему, где видел недавно его родственников и что такое интересное делал там с ними многочисленный крупный рогатый скот, грязные ослы и линялые вшивые верблюды.

В ожидании второй серии (а что она обязательно последует, сомнений не было), я припоминал кое-какие тюркские выражения, способные стать в некоторых горных местах причиной затяжной локальной войны. Меня от этих мест, к счастью, отделяли многие сотни километров, и я готов был рискнуть.

Рисковать, однако, не пришлось. Скоро на месте приемного сына всех племенных (и не очень) быков в округе появился Юра по прозвищу Долото, наш старшенький, торопливо толкающий в карман штанов что-то, напоминающее денежку, и мотнул мне головой:

– Ты это, того… под мою ответственность.

Я нехотя потащился во влажную жару предбанника.

Аскер Мамедович возлежал на широком топчане, мало-мало прикрывшись махровым полотенцем с журавлями (или цаплями?) и Фудзиямой. От жары его блин покрылся обильным потом и показался мне еще менее привлекательным, чем раньше.

– Иэ, ты пачэму не слюшаешь старших, да? Иэ, сказали иды, надо пабегом пабежать. – Он щелкнул пальцами, и референт подскочил ко мне, протягивая ключи от машины. – Хател, тебе, нанимаешь, каньяк-маньяк угощать, а щас нэ хачу! Иды, да, на рынок Заречный поедь, Тофика Муртазова найди, зелень-мелень возьми, сюда вези. Пабегом давай! – взвился он, видя, что я не реагирую. – Пабегом, гаварю, пока не паставил тибе раком и не изделал питухом!

– Плохой ты, дядька, психолог, и как только таких тупиц в депутаты берут? – преувеличенно спокойным тоном поинтересовался я. – А был бы хорошим, заткнулся бы на половине своей безрассудной речи. И в рыло бы не получил. Ну а теперь уж поздно, пришло время камешки собирать!

Я быстро метнулся вперед, схватил его за маленькие крепкие ушки и пару раз приложил мордой об свое колено. За спиной задвигались. Я обернулся, поводя стволом Макарова от Юры к референту и обратно. Серегу, третьего бодигарда, я не боялся, он патрулировал периметр бани и внутри появиться не мог. По крайней мере, пока не поднимется стрельба. А она не поднимется – Долото на пару с братом копытных сноровисто занимали положение лежа на полу с заложенными за голову руками. Вот что значит опыт – и объяснять ничего не понадобилось! Юра, ясное дело, видывал, как я стреляю, и решил просто не нарываться. Референт же, видимо, был сам по себе человеком умным и осторожным.

Чего не скажешь о его шефе.

Аскер Мамедович, беспрестанно ругаясь на двух и более языках и отплевываясь выбитыми зубами, поднимался с пола, сжимая в волосатом кулачке красивый блестящий кинжал, которым, вероятно, разделывали баранов и врагов еще его предки, настолько тот был настоящим. Прадеды-то, может, и сумели бы вспороть мне брюхо или горло, но, увы, у их цивилизованного потомка сноровка была не та. Резать колбасу и резать людей – вещи абсолютно разные. Не знаю, успел ли воинственный депутат понять это, прежде чем снова рухнул на пол, картинно раскидав руки и непристойно – ноги. Блин его стал выглядеть совсем богато, густо украшенный красной икрой разбрызгавшейся крови.

Я брезгливо набросил полотенчико на шерстяные чресла и немного полюбовался гравировкой перекочевавшего ко мне оружия настоящих джигитов, едва, признаюсь, удержавшись от мародерства.

– Ты че, Капрал, гребанулся? – подал голос залежавшийся в неудобной позе Юра. – Ты че – кретин? Не втыкаешься, на кого залупился?

Я весело подмигнул двум, к счастью Сереги, молчаливым псевдоблондиночкам, бесстрастно плескавшимся в бассейне. Приставив палец к губам, прошептал: Тсс! Блондиночки слаженно кивнули. Затем подобрался с наиболее безопасного направления к заботливому Долоту, опасному своим рукопашным мастерством, и, постучав его слегка по бритому затылку стволом пистолета, менторским тоном сообщил:

– Иные, может, и зовут меня Капралом – так это мои друзья. Ты, Юра, мне теперича уже не друг. Я тебя больше и знать-то не хочу. Доставь мне удовольствие, Юра, обращайся ко мне в дальнейшем по имени-отчеству. Иначе я стукну тебя по голове и очень больно.

Юра доставить мне удовольствие не захотел и решил лучше промолчать.

Только пыхтел недовольно.

Я осторожненько собрал все оружие (у референта оказался традиционный для бывших партийных функционеров вальтер ПП, а у Долота – Макаров и электрошокер) и средства связи и булькнул скопом в бассейн, под ноги девочкам, предварительно разрядив пистолеты и полюбовавшись еще раз на кинжал. Потом посоветовал не шутковать и, с достоинством пятясь, покинул поле боя.

Жанна все еще курила. По лицу ее почему-то бежали слезы. Она обернулась на звук запираемой мною двери в апартаменты и сделала неуверенную попытку к сближению. Я отрицательно покачал головой. Потом запихал в парилку ничего не понимающего банщика, подпер дверь крепким с виду деревянным креслом и вышел на свежий воздух.

На зов брелока при автомобильных ключах отозвалась красная девятка референта. Я забрался на место водителя, завел двигатель и посигналил.

Серега не заставил долго ждать. Увольняюсь, – кротко объяснил я ему, вручая казенный ПМ с заклиненным двумя ломаными спичками затвором. Затем газанул и с пробуксовкой рванул с места, оставив позади спокойную жизнь, а может, и жизнь вообще…

* * * * *

Водитель из меня никудышный. Чайник. Гроза пешеходов. К счастью, их было немного на улицах в этот поздний час.

Автомобиль я остановил в квартале от институтского общежития.

Я ведь телохранителем только подрабатываю. Подрабатывал, то есть. Вообще-то я инженер-конструктор в престижном еще недавно и полудохлом нынче Горнозаводском НИИ тяжелой прокатки. Молодой специалист. Надежда отечественной металлургии.

Сначала моя научная карьера складывалась как будто неплохо.

В этом самом ГНИИТП, куда я устроился после института с громким званием инженер-механик, встретили меня более чем радушно. С ходу приняли в подотдел зубчатых и обгонных муфт, положили умеренно приемлемый для недавнего студента оклад и обласкали неплохим местом в чистеньком и уютном общежитии. Однако сразу предупредили, что блюминги и слябинги сейчас мало кому нужны даже задарма, а поэтому, если я желаю достойной моего высокого образования жизни, придется, видимо, подрабатывать где-нибудь еще.

Я, признаться, ленив. И достаточно неприхотлив – после студенчества-то. И, как выяснилось позднее, безумно наивен. Лучше потерплю, решил я, чем сверх нормы горбатиться. А вечерами буду лаборанток в общаге тискать да в спортзал ходить – мышцы накачивать.

Терпел я эдак, терпел, – месяца три, не меньше, – а потом и без того поджарый мой живот окончательно подвело. И спортивные тренажеры тут ни при чем. Голодно, дяденька, голодно… Да и лаборантки предпочитают, оказывается, сперва выпить шампанского, покушать шоколада и фруктов, а уж только после этого подставлять прелести под мои ищущие человеческого тепла руки. В путевый тренажерный зал и подавно бесплатно не пускают…

Н-да… Присел я как-то перед своим кульманом и пригорюнился, вперив в чистый лист ватмана невидящий взгляд. Начальник группы, многомудрый пятидесятипятилетний к.т.н. Вадим Петрович, видя такое дело, похлопал меня по поникшим плечам и предложил не дурить, а попробовать себя в роли консультанта по интимным кружевам: И ходить далеко не надо, и дамы будут в явном восторге от такого мальчика, ма-о-день-кого да кудрявенького.

Почему он вспомнил про кружева, спросите? Как же, весь первый этаж НИИ отдан был по причине общего безденежья в аренду двум шикарным салонам: компьютерному и дамского белья, что, понятно, служило благодатной почвой для не иссякающего потока однообразных шуточек.

Я решил, что черт чем только не шутит, и отправился вниз – пытать счастья.

На дамский салон решительности у меня, конечно, не хватило, но в компьютерную лавку я завернул, ведомый мнением о себе, как о неплохом знатоке представленного там товара.

Прилизанный молодой человек с глянцевой визитной карточкой-бэджем на кармане белоснежной рубашки, оглядев меня с ног до головы и обратно, радостно затряс головой. Великолепно, юноша! Вы чрезвычайно верно поступили, обратившись именно к нам!… Тем временем мы направлялись к самому. Если вы понравитесь управляющему, а так скорее всего и будет, то отдел кадров вот здесь, а костюмерная – здесь.

При чем тут костюмерная, я понял только в кабинете компьютерного босса. Думаю, правда, сам он одевался преимущественно в соседнем салоне.

Вылетев как ошпаренный из его неумеренно ласковых объятий на волю, я пулей промчался через все местное подразделение Содома, вытирая носовым платком залапанные престарелым геем ладони и отмечая боковым зрением то, на что не обратил внимания раньше: среди персонала не было ни одной девушки…

Еще с месяц я толкался там да сям, но безрезультатно.

И пришлось мне, горемычному, идти туда, куда идти хотелось меньше всего, но где ждали таких, как я, удальцов, богатых боевым армейским опытом, с распростертыми объятиями. По крайней мере я подыскал фирму, согласную на совмещение моей инженерной деятельности с работой, предоставленной ею, без заметного ущерба для обеих. Называлась она частным охранным агентством Булат. Стерег я, ночь через две, небольшую лавочку, наживающуюся на ночных любителях горячих блюд от хорошей кухни.

Тем и жил. До сего несчастливого дня. Подменил Николу, называется!

* * * * *

Ручки мои уже здорово дрожали, а место, грубо называемое очком, выполняло движение жим-жим.

Я забросил ключи в ближайшую сливную решетку и, крадучись, двинулся к месту временно-постоянного обитания молодых и не очень специалистов ГНИИТП. Сегодня я по своей дурости пренебрег одним из главных спецназовских (и не только) правил выживания: Не суй голову туда, откуда не сможешь ее высунуть. Пока эту пустую баклагу еще не прижало окончательно, нужно было ложиться на тюфяки. Рвать когти, одним словом. И чем дальше, тем лучше.

Вариантов, к счастью, было целых два, и я пытался спокойно взвесить каждый из них.

Можно махнуть в черт-те где лежащее (во многих смыслах), глухое и забытое властями лет десять назад село Шайтанкулово, в котором живет и трудится новый башкирский фермер, а мой школьный корешок Асхат. Надобно только иметь чуточку везения с попутками и постами милиции.

Можно сгинуть на пасеке у дядьки Прохора. Для этого придется где-нибудь раздобыть надувную лодку, так как плавать через не больно-то узкие лесные речки в октябре голышом дано далеко не всем.

Ну ладно, – пошел я на компромисс. – Для начала главное – удрать из города, а там видно будет.

Трудное решение было принято, и я несколько расслабился.

Вот тут-то и выскользнули из ближайшего подъезда три недобрых молодца со знакомыми лицами. Пока я колесил по городу, пытаясь не нарваться на дорожный патруль, мои недавние визави выбрались, как видно, из баньки и настучали на меня в Булат. Судя по тому, что не в государственные органы, меня собирались или сильно уродовать, или убивать.

Вел террористическую группу мой постоянный спарринг-партнер Никитка, остроумно прозванный еще в детстве Кожемякой. Других бойцов я даже по прозвищам не знал, видать, специально набирали тех, кто со мной знаком лишь шапочно, за исключением Никитки. Ну а с ним все понятно – Кожемяка слишком часто страдал уязвлением самолюбия по причине невозможности порвать мне шкуру в тренировочных и аттестационных схватках. Силы хватало, а ума… Решил, значит, поквитаться.

У всех троих в руках были милицейские дубинки, и ухо надо было держать востро.

Мы закружились по скупо освещенному далеким фонарем двору. Я, как того требовала тактика, держался крайнего варнака, старательно уходя от остальных. Грозные мстители за честь депутата тактике не обучались, а потому добросовестно бегали по выстраиваемой мною траектории. Она-то и завела безымянных героев за детскую избу на курьих ногах, оставив меня ненадолго наедине с запыхавшимся Никитой. Как вести себя с ним, я отлично знал и всего через мгновение от души вогнал отнятую дубинку в верхнюю треть его накачанного пресса. Дубинка была гораздо тверже, и Кожемяка завалился на пожухлую осеннюю травку и собачьи экскременты, безрезультатно хватая щербатым ртом холодный воздух. Дальше дело пошло веселей. Я по мере сил отмахивался от супостатов, пытаясь снова завести их на выгодный мне ландшафт.

Удача не повернулась ко мне спиной, в отличие от одного из нападавших. Он как-то неловко ступил на некстати подвернувшийся кирпич и, пытаясь не упасть, подставил под мой удар голову. Я зевать не стал и приложился от души. Жаль, перестарался. Кожемякова дубинка покинула руку, по непонятной для меня причине выскользнув из пальцев налимом.

Последний вояка, играя в кинобоевик, отбросил благородно свой анальгин и пошел на меня с растопыренными руками, пригнувшись и покачиваясь на полусогнутых ногах. Цену его благородству я понял, когда он филигранным движением выхватил, как из воздуха, нож-бабочку, одновременно раскрывая его в боевое положение.

Я почти обрадовался. Паренек, конечно, забавлялся в жизни ножичком (что было заметно), но меня-то обучал владению холодным оружием и приемам защиты против вооруженного им капитан Пивоваров! Да и многолетняя практика забоя скота в родной кержацкой деревеньке, где мальчишки с десяти лет приобщаются к этому непростому ремеслу, тоже чего-то стоила… Я подался вперед, на самый клинок, но в последний момент, когда противник уже торжествовал победу, повернулся вполоборота, одновременно захватывая его руку…

Отнятым ножом я кровожадно пописал обе его кисти – на долгую память; и милосердно оглушил испуганно взирающего на окровавленные лохмотья дорогих специальных перчаток страдальца ударом кулака по темечку. Раны я оставил неглубокие, небось кровью не истечет, зато будет в другой раз думать, прежде чем хвататься за острые железки с целью членовредительства.

Несмотря на блестящую викторию, триумфатором я себя не чувствовал. Да, драчка на время закончилась, но!… Что дальше?

* * * * *

Адреналин продолжал кипеть в молодецких жилах, поэтому я без излишних раздумий врезал по корпусу решительно вставшему у меня на пути, возле самого общаговского порога, крупному дяденьке. Врезал, да не попал… Зато дяденька (потрясающе похожий на белогвардейского офицера-красавца из Тени исчезают в полдень в исполнении Олега Басилашвили) очень умело и болезненно скрутил меня как ягненка и оттащил за выступ высокого крылечка.

Захват был так изумительно хорош, что я совершенно расслабился, не желая сворачивать себе шею и ломать руку.

Дяденька, показав боевой опыт, на мою хитрую уловку не поддался и давление усилил. Потом удивительно звучным и красивым голосом предложил мне успокоиться, заявив, что сам он не с этими громилами. Я покорно пообещал в надежде на его честность и бабочку в рукаве.

– Филипп, – с неуловимым акцентом сказал он, отпуская меня и одновременно ломая крылышки отнятому стальному насекомому. – Я вижу, вы попали в очень неприятную ситуацию. Боюсь, что ваших навыков надолго не хватит, да и ни к чему они станут, когда за вас возьмутся не эти смешные любители, а спецы из ОМОНа. Как вы думаете, Филипп?

Вопрос был риторическим. Ответа я не знал, но, чтобы не оставлять слово за ним, заученно выдал:

– Иные, может, и зовут меня Филиппом – так это мои друзья и знакомые. Вы, дядя, мне не друг. Интересно, откуда вы вообще меня знаете, – я что-то не помню, чтобы нас друг другу представляли. Поэтому, будьте добры, обращайтесь ко мне по имени-отчеству. Отчество мое Артамонович.

Колчаковец задумчиво дослушал до конца и спросил:

– Филипп Артамонович, можно, я все-таки стану звать вас как-нибудь попроще? Фил, например? Это ближе к моим речевым традициям и значительно короче…

Окинув его взглядом (речевые традиции, ишь ты!) и оценив разницу в возрасте, я нехотя согласился.

– Замечательно! Я же Игорь Игоревич, и вы не ответили на мой вопрос относительно дальнейших ваших планов. – Он вопросительно уставился на меня, совершенно не мигая.

Мне хотелось, конечно, узнать, почему, собственно, я должен ему каяться относительно дальнейших моих планов. И звать его, явно нерусского мена, Игорем Игоревичем, а не Игого, например. Но времени на пикировку скорее всего уже не было. Так что спросил я совсем о другом:

– А что вы предлагаете?

* * * * *

Нищему собраться – только подпоясаться.

Пока я кидал в спортивную сумку белье и прочую мелочь, Игорь Игоревич стоял у двери, бубня что-то в крошечный мобильник и немигающим взглядом вперившись в малость напуганного Димчика – моего соседа по комнате. Димчик старательно отводил от него глаза и продолжал шепотом выспрашивать меня на предмет куда тебя понесло на ночь глядя с этим психом?

Я признался честно: Димон, за мной началась охота, и я сматываю удочки. Иди-ка и ты лучше к своей Ксюше, – прямо сейчас, а то придут за мной, не найдут, тебе и достанется… Не дай бог, сломают тебе что-нибудь. Ребра, к примеру. Руку тоже могут. Или шею, типун мне на язык. Вот тебе записочка, отправишь потом моим папе-маме. Да не вздумай проболтаться, куда я свалил на самом деле.

А куда ты свалил на самом деле? – Димчик начал поспешно натягивать вырядные штаны с наглаженными стрелками – для Ксюши, – но любопытства не утратил. В иностранный легион, Димуля! Прозвучало мое признание так весомо, что парнище, скакавший на одной ноге, с другой, продетой в штанину, закачался и рухнул, хлопая глазами, на расправленную в предвкушении спокойного сна кровать. Ты гонишь… – затянул недоверчивый сокамерник, но, устремив взоры в направлении многозначительно простертой мною руки, налетел ими на каменную глыбу Игоря Игоревича и приумолк. Жди открытки с видами Африки, – я покрутил в руках старенькие комнатные тапочки и с сожалением бросил под койку.

Будь здоров, Димка, будь ты здоров, черт старый! И тебе того же!

Мы крепко обнялись и, забросив сумку за спину, я шагнул к дверям.

* * * * *

На улице нас уже ждал старенький микроавтобус УАЗ. Сквозь облупившуюся серую краску проглядывали красные кресты, да и окна, матово-белыми стеклами, не оставляли сомнения в том, что машина некогда принадлежала Скорой помощи.

Игорь Игоревич сноровисто забрался на место, соседнее с водителем, радушно предложив мне весь остальной салон. Наверное, потому что в нем было довольно прохладно и неуютно. Трубчатая конструкция на месте, где раньше, по-видимому, располагалась кушетка для лежачих пациентов, да пара сидений по бокам, обтянутых вытертым дерматином, – вот и вся роскошь, полагающаяся рейнджеру-неофиту.

Каркас бывшей каталки я отверг с ходу и выбрал левое сиденье. Кажется, оно было менее продавленным. Затем я постучал в окошечко, отделяющее салон от кабины, и изобразил обернувшемуся водителю этакого бравого машиниста паровоза, подергав с дурашливым видом остатки какой-то медицинской системы в виде прямоугольной рамки, свисающие с потолка, и прокричав: Ту-ту!

Тем самым я изо всех сил пытался убедить себя в собственной решимости к предстоящим африканским приключениям.

Получалось почему-то плохо…

УАЗ дернулся и покатил, рывками наращивая скорость. Водитель был никудышный – вроде меня, но машина вела себя на удивление хорошо, даром что списанная – ни тебе скрежетания при переключении передач, ни бешеного рева дырявой выхлопной трубы.

Игорь Игоревич вставил в потрепанную автомагнитолу без передней панели видавшую виды кассету и прибавил громкости.

По дороге разочарований снова, очарованный, пройду. Разум полон смутных ожиданий, сердце чует новую беду, – ворвался в кабину знакомый голос. Знал он, что ли, Игорь Игоревич этот, мои музыкальные вкусы?…

Сердце чует новую беду, – хмыкнул я. Крайне символично.

В боковые окна, как и в заднее, не было видно ничего по причине их специального к этому предназначения. Некоторое время меня занимал дурацкий вопрос: в чем цель подобной маскировки? Чтобы страждущие, транспортируемые к месту излечения, не видели счастливых своим здоровьем людей на улицах? Или наоборот? Так ведь соболезнование чужому горю вроде как облагораживает? В конце концов я решил, что причина проста до неприличия. А вернее, простые приличия – вот причина.

Запутавшись в словах, я отбросил размышления как несущественные и отчасти кощунственные и уставился в лобовое стекло.

Мои попутчики-наниматели были люди плечистые, но кое-что разглядеть было все-таки можно. Мы уже выехали за город, и вскоре моему взору осталось лишь тоскливо блуждать по освещаемым дальним светом фар обочинам, живописно украшенным сухими стебельками полыни и чертополоха. Но почти сразу и эта роскошь стала мне недоступна. Пошел снег, да такой густой, что казалось, будто мы смотрим не на дорогу, а в экран черно-белого телевизора, потерявшего настройку. Полынь была значительно живописнее. Встречное движение тоже почти прекратилось.

Я устроился поудобнее (удивительно, но это мне вполне удалось) и задремал…

* * * * *

Проснулся я потому, должно быть, что мы остановились. Или потому, что выспался? И когда только успел?

В окошечки струился яркий свет. Я взглянул на часы: старая добрая китайская Монтана, служившая мне верой и даже некоторой правдой на протяжении добрых семи лет, впервые меня подвела. Экранчик был пуст. И это после того, как я всего месяц назад поставил новую батарейку, да не барахло какое-нибудь, а Варту? С первой же рейнджерской получки куплю себе хорошие часы! Я приблизил губы к запястью и прорычал злорадно в мертвое стекло: Ме-ха-нические!

Пока новых часов не было, и я прислушался к своему организму. Что-то внутри меня говорило о том, что времени прошло уже достаточно много. Даже очень много – я чувствовал себя настолько бодро, словно проспал часов десять.

Мочевой пузырь сигналил примерно о том же. Но не могли же мы за десять часов ни разу не остановиться? А я бы это сразу заметил, как, наверное, любой на моем месте (кроме разве что вдрызг пьяного) проснулся бы.

И почему конечности мои не затекли и зад не отсижен?

Я снова постучал в окошечко, отделяющее меня от кабины. Доброхоты с той стороны задернули его плотненькими занавесочками – верно, чтобы не мешал моему богатырскому сну свет фар встречных транспортных средств.

Занавесочка, а с нею и стекло отодвинулись, и моему изумленному взору предстала следующая картина: наш УАЗ стоял перед громадными, теряющимися за пределами обозримой области, воротами. Ворота были насыщенного зеленого цвета и почему-то казались слегка изогнутыми, как если бы были частью огромной полусферы. Кроме того, на дворе стояла самая настоящая ночь (это после десяти-то часов, прошедших в пути!), а свет, проникающий через мои матовые окошечки, принадлежал невидимым, но угадываемым довольно мощным осветительным приборам.

Шоферюга, открывший мне глаза на мир, откинулся в своем анатомическом кресле (не замеченном мною ранее) и со вкусом потянулся, широко зевая. Притомился, значит, родимый.

Игорь Игоревич разговаривал через открытую дверь с привратником.

Я прислушался, прислушался… ПРИСЛУШАЛСЯ – и ни черта не понял. Ничегошеньки!

Заспанные было сомнения вновь полезли наружу: язык был незнакомым. Ладно бы просто иностранным, я в общем-то даже и ждал, скажем, французского, хоть и не так рано; нет же – совершенно нездешним! Предложения были совсем короткими – одно-два слова, не более, а затем – долгая-долгая пауза; но не это главное, – само построение слов лишало меня малейшего шанса вспомнить что-либо подобное. Начиналось все с певучего гласного звука, тянущегося куда-то в поднебесную высь, и вдруг резко обрывалось дробью рассыпанных по металлу хрустальных шариков, шаров и шарищ. Шары скакали так долго, что не у всякого оперного Паваротти хватило бы на это дыхания. А тут – на тебе: обычные мужички с улицы, разве что широкогрудые.

Привратник, впрочем, был очень хорош – особенной, киношно-спецназовской статью: мышцы так и перли наружу, грозя разорвать облегающее трико того же цвета, что и ворота, а на роже, и без того бандитской, красовался глубокий и страшноватый шрам, стягивающий левый глаз едва не до подбородка. Что там у него было на ногах, я не видел, а вот на бритой башке лихо сидел со вкусом и знанием заломленный берет ярко-малинового цвета без каких-либо знаков различия.

Тут мочевой пузырь меня доконал, и я бросился наружу, оставив прочее на потом.

Боковая дверь, через которую я влезал, оказалась запертой (и когда только успели, на ходу, что ли?), ручки изнутри не было, и я бросился к задней. Благословляя внутренние запоры, которые всегда готовы выпустить человека в пику наружным, я вывалился на дорогу и метнулся к колесу – всякий знает, что в дороге по-другому нельзя – удачи не будет. Отведенное в подобной ситуации законами Мерфи Podlosty время повозился с молнией и прочими заслонами, одолел наконец… и чуть было не забыл, зачем я, собственно, тут пристроился.

Закинутому в предвкушении блаженства к зениту взгляду открылась последняя деталь, завершающая картину, начатую чудовищными воротами с их стражем и его непонятным языком: через весь обозримый небосвод сверкающей серебром дорогой струилось нечто. Моих зачаточных познаний в астрономии хватило только на то, чтобы сопоставить грандиозную серебряно-туманную полосу с кольцами Сатурна…

Удовлетворившись этим объяснением, мозг позволил наконец измученному сфинктеру расслабиться…

ГЛАВА 2

Мы закрыли глаза

И далекий придумали остров.

Мы придумали ветер и себе имена.

Эдмунд Шклярский

Я неторопливо застегивал штаны и, глубоко дыша для одоления волнения, таращился на разрезающие небо кольца. Кольца были красивы… Мало того: они были прекрасны! Случись сюда угодить земному поэту из когорты романтиков, еще неизвестно, загоревал бы он об утраченной Луне или нет.

В чувство меня привело увесистое похлопывание по плечу. Я моргнул и опустил глаза. Рядом возвышался гипертрофированный Рэмбо и дружелюбно улыбался.

– Что, боец, нравятся наши декорации? – пробасил он. – Уверен, они много лучше тех, что приготовили тебе в родных краях обиженные земляки.

Возразить было нечего. Я натянуто улыбнулся и выдавил:

– Поживем – увидим.

Мне, несмотря на красоту и великолепие небес, было плохо. Тоскливо мне было. Я ждал совершенно иного и не был готов к такому повороту событий. Впору было трезво подумать о собственном психическом здоровье и месте, где я оказался. Место вполне могло быть банальной дуркой.

Первым делом я решил получше изучить санитара.

Не могу сказать, что увиденное меня сильно обрадовало или хотя бы успокоило: могучий торс титанического атлета опирался на две металлические стойки, заменяющие ему – от середины бедра и ниже – ноги. Он даже не пытался их скрывать – вороненый костяк был прикрыт облегающими шортами лишь в месте крепления к живой плоти. На поясе полутерминатора висело нечто, отдаленно напоминающее переносную рацию, весьма компактную, впрочем; а на левом предплечье, с внутренней стороны, непонятным образом закрепленный, притаился внушительного вида пистолет.

Устройство оружия было мне незнакомо, но в том, что это именно оружие, сомневаться не приходилось – иной разум пришел к идентичным земной конструкторской мысли выводам в отношении формы и дизайна средств уничтожения. Решающую роль в этом играла скорее всего телесная оболочка иносапиенсов, неотличимая от земной.

Хр-р! – захрипел я, прерывисто вздохнул, покачнулся и закатил глаза. На сей раз не для того, чтобы любоваться звездным небом, а чтобы симулировать сильнейший эпилептический припадок – авось сжалятся пришельцы над неполноценным рекрутом, да и отправят от греха домой. Аскер вдруг показался мне на фоне громил с железными ногами милым и приятным толстячком, пусть несколько раздражительным, но своим же. Зачем только я с ним поссорился?

Чело привратника омрачилось. Видимо, сострадание было не чуждо этому представителю милитаристских кругов чужого мира, и внутренние неполадки в организме диковатого рекрута больно поранили его нежную душу. Так рачительный хозяин ночей не спит над прихворнувшим поросеночком, растимым, сами понимаете, для чего. Он катнул горсть хрустальных шаров в направлении кабины, и из нее поспешно вывалился Игорь Игоревич – с блестящим инструментом, похожим на противоестественный гибрид ветеринарного шприца и ручной дрели, наперевес.

Я понял, что перестарался с лицедейством, но было уже слишком поздно. Он без всяких там экивоков засадил мне в руку жгучую, словно концентрированная кислота, инъекцию какой-то гадости чертовски немалого объема – прямо сквозь рукава косухи и свитера под нею.

Подложив мне под голову подушку от автомобильного сиденья, пришельцы оставили меня в покое. Не боялись, видать, что я захлебнусь слюной или прикушу язык. А может, только того и ждали? Дела… Я тихонечко лежал и напряженно прислушивался к себе, – скоро ли наступит трупное окоченение?

Окоченение медлило с приходом, и я успокоился. Поразительно быстро успокоился, замечу, и уже через минуту сильно удивлялся своей недавней выходке. А чего ты вообще-то ждал?… – спросил я себя. – Африканской саванны и охоты на львов? Никто тебе не обещал, что ты попадешь прямиком на сафари. Ах тебе обещали иностранный легион вдали от родины? Ну так получи инопланетный. Куда уж дальше! Возможно ли сие? Вполне. И то сказать, отчего бы некой внеземной расе не иметь своего иностранного легиона? Чтобы, предположим, не марать отмытые веками гуманизма руки в схватках за вселенское господство, а только пожинать плоды, взращенные и собранные более отсталыми и кровожадными племенами. Склонными вдобавок к насилию – за обильное (а может, и не очень – в категориях развитой расы) вознаграждение? Примеров – не перечислить. Что говорить о супердержавах, стравливающих во исполнение своих великих планов импульсивных и легко возбудимых дикарей, если даже в быту можно найти множество образчиков подобной хитрости. Забойщики скота, собачатники с СЭС, представители силовых ведомств, наконец… Кто-то всегда должен мараться, чтоб брезгливые оставались чисты. Вспомни, с каким ужасом смотрели на тебя некоторые знакомые, узнав, что ты без малейшего трепета способен прирезать маленького теленочка или утопить новорожденных щеночков – никчемный помет дворовой сучки. Сами при том, однако, с удовольствием кушали вкусную деревенскую колбасу, привезенную тобою из дому, и уж точно не были готовы положить жизнь на алтарь служения бездомным животным. Можно даже представить себя мудрым философом и сформулировать новый общественный закон. Скажем: Чем выше уровень развития цивилизации, тем больше она нуждается в наемниках для отправления низкогуманных, но необходимых в рамках физиологического выживания социума потребностей. Вовсе, по-моему, неплохо.

Размышляя так, я попутно с интересом изучал окрестности и находил немало причин для своего изумления.

Предугаданная полусфера таковой и оказалась. Огромная, трудно представимого диаметра, она поднималась скошенной монолитной стеной, загораживающей полнеба. К единственным в обозримой ее части воротам, вполне, кажется, герметично отделяющим содержимое от окружающего мира, вела светящаяся широкая дорога, на которой стоял нелепый в этаком контексте облезлый УАЗ, отчего-то до недоумения мало похожий на средство межзвездного общения. Вокруг дороги, полусферы и горстки человекообразных расстилалась бескрайняя степь середины лета – с густой высокой травой, разливающей во влажном ночном воздухе бесподобные ароматы. С высокой цветущей травой, волнующейся от легкого ветерка и таинственно, маняще отблескивающей в свете небесного бесподобия.

Удовлетворенные тем, что падучая, одолевшая внезапно для них рекрута, с успехом побеждена, пришельцы (а вернее, хозяева) продолжили свою дружескую беседу. Она частенько прерывалась раскатами вполне человеческого смеха. Не исключаю, что смеялись надо мной.

Я встал, стряхнул налипший сор, подобрался к ним поближе и принялся разглядывать крепление оружия на корнеобразной ручище инопланетного калеки. Он скоро заметил мое любопытство и, широко улыбнувшись, продемонстрировал принцип его действия. Процесс впечатлял: пистолет оказывался в руке практически мгновенно, так же мгновенно возвращаясь на место. Я восхищенно покивал головой, но не забыл напомнить себе, что старина Гаррисон придумал похожую оружейную систему лет сорок назад. А то и больше. И не запатентовал ее, оказывается, совершенно напрасно. Сгребал бы сейчас галактические кредиты прямо лопатой и в ус бы не дул.

Новоявленный Медведь – липовые ноги между тем снял с пояса прибор и уверенно ткнул в него несколько раз скрюченным толстым пальцем. Створки ворот мягко скользнули в стороны и вверх. Кусок сферы, скрывавшийся под ними, покрылся морозным узором ядовито-желтого цвета с горчичными пятнами, начал таять, утончился до черной прозрачности и лопнул, как брюхо протухшего хариуса.

Эстетика прободения желудка. Бр-р! Силовые поля, ребята, штука, оказывается, малоаппетитная. Не зря, значит, входную мембрану спрятали за обычными дверями. Чтобы привратника не тошнило.

Игорь Игоревич предложил мне занять свое место в УАЗе, я тяжко вздохнул и полез в тесные недра ободранного межгалактического крейсера. Автомобиль опять задергался, фыркнул, скакнул и неуверенно тронулся, спотыкаясь.

Изнутри купол был прозрачным. Автомобиль медленно катил по светящейся дороге к голубоватым огонькам, все яснее различимым вдали.

Я просунул голову в кабину и бодро поинтересовался, будут ли еще неожиданные сюрпризы и когда же мне растолкуют наконец что к чему? И, если уж на то пошло, любопытно было бы вдобавок узнать, где это мы?

Игорь Игоревич повернулся вполоборота и заметил, что язвительность моя безосновательна. Скажи он правду сразу, я, чего доброго, принял бы его за придурка и дела с ним иметь не стал бы. (Само собой!) Сейчас же все на мази, мы – там, где надо, можно расслабиться, ибо жизнь продолжается, а как бы дело сложилось дома, на Земле, еще вилами по воде…

Закончив краткую речь, Игорь Игоревич глубокомысленно замолчал.

Водитель, похоже, вообще не знал простой человеческой речи или был нем. Или соблюдал субординацию.

Посему я вполне уяснил, что объяснения будут даны в том объеме и в то время, которые сочтет необходимым мое новое командование, и уныло повалился на свое вытертое креслице.

Огоньки приблизились и оказались фонарями на столбах – точными копиями обычных городских фонарей поспешно (и оттого чрезвычайно неудачно) покинутого мною мегаполиса. Они освещали два ряда небольших приземистых строений, которые я принял за казармы. Возле одного дома машина остановилась. Игорь Игоревич вылез первым. Я подхватил сумку и спрыгнул на стриженую травку, отделяющую дорогу от широкого дощатого деревянного тротуара, вызывавшего мое искреннее восхищение: таких уж лет десять и в деревнях-то не сыщешь.

Ведомый все так же глубокомысленно молчащим Игорем Игоревичем, я вошел в приют безродных и бездомных наемников.

Дневальных, дежурных и прочего обязательного для земной казармы служивого люда вроде молодых, трудолюбиво пидарасящих взлетку, не наблюдалось. На пушистом коврике, обширном как раз настолько, чтобы закрыть весь пол тонущего в полумраке коридора, свернувшись калачиком, лежала чистенькая беспородная собачонка. Лохматая. Она подняла на нас мутный спросонья взгляд, лениво повиляла коротеньким хвостишкой и заснула опять.

– Это Бобик, наш талисман, – сообщил обретший наконец страсть к общению Игорь Игоревич. – А это ваша комната. – Он распахнул передо мной одну из десятка однообразных дверей, выходящих в коридор. – Отдыхайте, завтра получите все объяснения, униформу, аванс и возможность позвонить домой. До встречи! – На этом страсть стремительно угасла.

Он повернулся и, что-то завывая протяжно под нос, отбыл.

Я оглядел комнату. Ничего себе, казарма, имеющая подобные апартаменты для каждого служивого! Из небольшой прихожей открывался вид на два отсека. Один не мог являться ничем иным, кроме спальни, ибо кровать в его недрах стояла прямо-таки вызывающе, маняще двуспальная, а другой был чем-то вроде кабинета. Книги на полках и уютное с виду кресло перед невысоким столиком с лампой под зеленым абажуром на нем подталкивали именно к такой мысли. Еще в прихожей была узенькая дверка, ведущая, как оказалось, в совмещенный санузел.

Номерок, конечно, не люкс (в каковом я, кстати, ни разу и не бывал), но жить можно. В общежитии комната была много хуже, и ее еще приходилось делить с Димчиком. А он ужасно храпит во сне. И любит оглушительный трэш-металл. И не любит производить уборку. Но Ксюша у него очень даже ничего…

Я расстегнул сумку, собираясь заняться размещением вещей, но ограничился тем, что достал мыльно-брильные принадлежности и опустил пакет на тумбочку. Недавно, кажется, славно выспавшийся в машине, я с удивлением почувствовал новые позывы к тому, чтобы, вспоминая армейский жаргон, малость придавить на массу. Приняв сонливость за последствия успокоительного, я не стал ей противиться. Предки, кои мудры по определению, завещали нам, что утро завсегда мудренее вечера, а тем более ночи. К их мнению стоило прислушаться.

* * * * *

Проснулся я раненько, в просторное окно еще видны были побледневшие кольца, но густая чернота инопланетной ночи уже сменилась серенькой рассветной мутью.

На посвежевшую голову славно думалось, и я с удивлением начал вспоминать бурные события прошлого вечера. Что-то в них меня настораживало. Я прежде всегда считал себя выдержанным человеком, имел даже некоторое время прозвище Флегма тормознутая и теперь не мог понять: какого такого, извините, хрена меня потянуло на безрассудные подвиги?

В душу начали мало-помалу закрадываться нехорошие подозрения. Игорь Игоревич знал, как меня зовут. Он знал, где и когда меня ждать. Он знал, что я здорово влип… Он знал такое, что знать мог лишь в одном случае – в случае, если все мои неприятности были заранее продуманы и умело спровоцированы. И уж, наверное, лукавые провокаторы осознавали, что жертва в конце концов обо всем догадается…

Я попробовал бурно воспротивиться произволу, вскочил с кровати, но кровь не клокотала и разум возмущенный не кипел. Обескураженный очевидной нелепостью собственного поведения, я глубоко погрузился в самоанализ и пришел к выводу, что крошечный авантюрист, дремлющий обычно где-то на задворках моего подсознания, очнулся от спячки и с радостным смехом потирает истосковавшиеся по бродяжьему посоху ладошки. Э-эх, будьте вы прокляты, пришельцы подлые, изучили вы меня действительно хорошо, – вздохнул я отчасти горестно и отправился совершать утренний туалет.

Поплескавшись вволю, я вытерся захваченным из дому полотенцем, совершив тем самым маленькую месть пришельцам, ибо в ванной присутствовало махровое, белоснежное, пушистое и вообще роскошное казенное. Перед большим зеркалом, вмурованным в стену прихожей, принял культуристическую позу двойной бицепс спереди, оскалился в агрессивной улыбке, отметил недостаточный объем икроножных мышц, но успокоился отчетливым рельефом пресса. Прорычал: Больше харизмы, мужчина! и угрожающе выбросил напряженно сжатые кошачьими лапами кисти своему отражению в лицо. Отражение в ужасе отпрянуло.

Я демонически расхохотался и пошел одеваться.

Для задуманной прогулки натянул, по причине теплых погод, любимые бермуды, вырезанные в свое время из армейских х/б бриджей (бриджи, в количестве двух пар, я спер на военных сборах, венчавших курс институтской военной кафедры, и до сих пор то хвалю себя за это, то презираю). В пару к шортам я подобрал любимую же белую майку с провоцирующей алой надписью DO IT и вышел в коридор.

Кудлатого талисмана Бобика нигде не было видно. Других живых существ тоже.

Я наугад поскребся в ближайшую дверь. В ответ из динамика, разинувшего над нею свою решетчатую пасть, послышался грозный рык, схожий с рыком саблезубого тигра в те годы, когда сии хищники еще вольготно владели Землей и людей не воспринимали иначе, чем как легкую, но калорийную пищу: Я три дня на полигоне, все вопросы к Бородачу! Сколько можно повторять?

Рык был настолько знаком, что я даже вздрогнул от неожиданности (впрочем, это могло быть и от громкости и резкости звука). Так умел рычать только один человек на всем белом свете, и человек этот был первым, кого бы я хотел видеть рядом с собой в любой сложной ситуации. И ему здесь было самое место, если я хоть что-нибудь знаю о нем. А я знаю о нем почти все, потому что человек этот – мой кровный (так уж получилось, во мне действительно бежит около литра его крови) брат. И друг. И… впрочем, не будем разводить сантименты.

Я распахнул дверь без колебаний, готовый к ответу перед местным законом за несанкционированное проникновение в частное жилище.

Последние сомнения исчезли, когда на прикроватной тумбочке обнаружилось черно-белое фото с мятыми уголками, но в деревянной рамке и под стеклом: два пограничника в выгоревшей форме стоят, обнявшись за плечи, на фоне бесконечных гор.

У меня в сумке лежало точно такое же.

Одним из солдат был я, а вторым он – обладатель рыка, бешеный (временами) бык, питерский армянин в четвертом поколении, Генрик Саркисян.

* * * * *

Игорь Игоревич застал меня на месте преступления: я колом торчал посреди комнаты с идиотской улыбкой во всю морду и фотографией в руках. Он одобрительно проворчал что-то и за ручку отвел меня в местную ленинскую комнату – небольшой овальный зал с удобными сиденьями и глубокой прямоугольной нишей в одной из стен.

Когда я уселся в предложенное кресло, Игорь Игоревич остался стоять. Он сочувственно поинтересовался, удобно ли мне, и, удовлетворенный ответом, затеял манипуляции с красивой плоской коробочкой, прилаженной на конец тонкого блестящего уса, вертикально торчащего из пола.

Действия его незамедлительно принесли плоды. Свет стал заметно приглушенней (оконные стекла потемнели), в нише сгустилась тьма. Среди тьмы медленно разгорались звездочки, эстетично обрамляющие замечательное, знакомое каждому ребенку, изображение Земли. Моей родной Земли, безо всяких наворотов вроде пижонских колец.

– Это ваша планета, – констатировал очевидное Игорь Игоревич. – А это, приготовьтесь, – та, где мы находимся сейчас…

Вынырнувшая из-за планеты Луна вдруг вздрогнула и вспухла облаком разнокалиберных обломков. Спустя несколько мгновений Землю окружали еще бесформенные, но вполне предсказуемые, будущие кольца.

– Сколько нам осталось ждать? – Голос мой предательски дрогнул.

А чей бы не дрогнул? Разрушение спутника не останется без последствий для земной цивилизации, – ежу понятно! Катастрофических последствий, надо думать.

– Не знаю. Возможно, вечность. Эта реконструкция отражает событие, произошедшее около полутора миллионов лет назад в здешней планетной системе, а не в земной. По-видимому, в результате грандиозного эксперимента цивилизации, условно называемой нами Предтечи. Других следов Предтеч нами пока не обнаружено, но и эти весьма впечатляющи, не так ли?

Я пожал плечами. Почему сразу Предтечи? Автограф они свой оставили, что ли?

Игорь Игоревич понял мое недоверчивое молчание верно.

– Сомнений нет. Дело в том, что каждый обломок спутника, повторяю – каждый, от самого микроскопического до наибольшего, – покрыт фантастически прочной светоотражающей пленкой. Слой амальгамы – порядка нескольких молекул, но она практически не разрушаема.

– Зачем? – выдохнул я. – Покрыто – зачем?

– Полагаю, для красоты. Вы же видели, как сверкает! Впрочем, считается, что Предтечи были негуманоидной цивилизацией, поэтому ход их размышлений не поддается анализу. Ну, не стану более утомлять вас гипотезами, хоть и интересными, но мало относящимися к предмету сегодняшнего разговора, – сказал мой предусмотрительный собеседник, заметив, что я наполняюсь неуместным любопытством. – Так-то вот, Фил, мы не в мрачной глубине космоса, за многие десятки световых лет от вашей родины, мы – совсем рядом.

– В параллельном измерении? – тут же проявил я поразившую меня самого догадливость.

– Точно. В параллельном. А то и в последующем или предшествующем вашему. Смотря откуда вести отсчет – с геометрией и топологией, сами понимаете, не все однозначно… Так что мы земляки в некотором роде, – сделал вывод Игорь Игоревич. – И даже, кажется, родственники. Но наша цивилизация (назовем ее условно терранской) давно умеет совершать сопространственные переходы, – поторопился он расставить надлежащие акценты. Вероятно, ему хотелось избежать слюнявого братства народов, к которому я, по его мнению (ошибочному, уверяю), стал после вводной лекции склонен.

– Чем шкурно и пользуется, – не удержался съязвить я.

– Шкурно? – удивился Игорь Игоревич. – А… а, пожалуй, вы правы, Фил! Речь действительно идет, образно говоря, о нашей драгоценной шкуре. Ее, знаете ли, с недавнего времени имеются желающие попортить. Да, до некоторых пор мы, терране, тем только и занимались, что с романтически горящими глазами путешествовали по доступным планетам, наслаждаясь нетронутой природой, такой похожей и такой разной, и ужасаясь почти единственно вашему, кровавому и жестокому миру. И знать мы не знали, и ведать не ведали, что откуда-то из невообразимо отдаленных пространств нашей планетарной компании несется навстречу дикий и страшный разумный вал – голодный и поэтому непримиримый. К счастью, вставшая у нас на пути орда довольно слабо технически развита – примерно на уровне раннего средневековья Земли или Терры. Но это с лихвой покрывается избыточной ее биологической массой и агрессивностью. Их миллиарды, и они оставляют после себя пустыню. Смотрите, Фил! – воскликнул он с надрывом, несколько, по-моему, переигрывая.

Картина в нише замутилась, поплыла и сменилась. Перед нами лежала солнечная полянка, окруженная со всех сторон пышными кустами и деревьями, густо опутанными вьющимися растениями. Вдруг в зеленой паутине раскрылся проход, прорезанный невидимым инструментом, в который тут же выпрыгнуло занятное существо розовато-мраморной окраски. Существо, более всего похожее на крупного рака, присело на четырех многосуставчатых ножках и навело на нас громоздкое металлическое устройство. Ясно, совершенно ясно было, что эта несуразная железяка – оружие вроде пищали с внушительным дисковым магазином. Пищаль рявкнула, плюясь во все стороны огнем и дымом, а наша камера, снимавшая все это безобразие, зашаталась, опрокидываясь, и уставилась треснувшим объективом в яркое небо. Мраморный стрелок навис над нею, потрясая оружием и клешнями, которыми, по всей видимости, вспорол давеча лианы. Он еще некоторое время бурно радовался точному выстрелу, а потом замер.

– Это первые кадры, полученные нами четыре года назад. Исследователь-орнитолог, снимавший на одной из самых отдаленных доступных планет интересное поведение полисемьи тамошних воробьев, погиб… Диск с записью нашел его напарник, более везучий, наверное, временно отлучавшийся к пункту перехода. Он был скорее труслив, нежели любопытен, и мгновенно вернулся, бросив на планете все научное оборудование, захватив лишь этот диск. Будь тогда на нашем месте вы, земляне, с вашим обширным военным опытом и нюхом на потенциальную опасность, все сложилось бы, разумеется, совершенно иначе. Но на Терре больше восторженных и далеких от трезвого восприятия действительности оптимистов, чем реалистов, и на встречу с братьями по разуму отправилась целая делегация. Увы. От нее не осталось и записи…

– И все-таки мобилизация проведена не была, – вклинился я в трагическую, хоть и кратковременную, паузу со своей догадкой.

– Не была, – с тяжелым вздохом согласился Игорь Игоревич. – Какая, к черту, мобилизация, ведь вооруженная вражда цивилизаций – глубоко аморальна и даже преступна!… Парламентеры гибли пачками. Тогда-то и вышли на арену много десятилетий, столетий даже осмеиваемые и презираемые терранским просвещенным обществом псы войны, стервятники и параноики со своей готовностью к любым мерам, негодным с точки зрения этого общества, но единственно верным в создавшейся ситуации. Мы. Мы создали сеть аванпостов – надежно укрепленных военно-технических баз, расквартированных на планете, разумно близко примыкающей к миру первого рандеву терран с противником. Базы организованы так, чтобы иметь возможность скорого доступа в заданные точки сопредельных пространств. Точки привязаны к выходам из межпространственных тоннелей, доступных ракам. Мы создали агентурную сеть на Земле и обеспечили себя опытными и достаточно образованными наемными солдатами. (Я кивком поблагодарил за комплимент.) Мы даже взяли себе земные псевдонимы, забыв данные нам при рождении имена и отрезая тем самым пути возвращения в наш беззубый Эдем – до победы… или до смерти. Нас было крайне мало, но мы были полны решимости остановить агрессора…

Я прямо уши развесил: такого замечательного плакатного слога мне не приходилось слышать давным-давно, с сопливой октябрятско-пионерской поры. А попутно и призадумался. По речам Игоря Игоревича выходило, что до его прекрасной родины слаборазвитым розовым тварям – еще топать да топать. Отчего же они вдруг агрессорами стали? Или это стиль всех ястребов, независимо от происхождения – загодя врагов назначать? Но, вспомнив науку о чужом монастыре и его уставе, вслух высказывать свое сомнение пока не стал. Спросил только:

– А как же молодежь? В таких случаях самое первое дело вербовать в сторонники молодых да непоседливых. Гормоны – они ж великое подспорье в политике!

Игорь Игоревич расцвел, благородно не обратив внимания на дурно припахивающую подоплеку вопроса.

– Да, движение Новая молодежь в защиту Отчизны – тайный наш корень в родной почве. Оно питает нас не только перспективными учеными и материальными средствами, но и свежим дыханием Грядущего! Жаль только, что лишь малая часть его активистов имеет мужество взять в руки оружие. Но Легион не теряет надежды… Мы, кажется, отвлеклись. – Игорь Игоревич снова сменил картинку. – Это недавняя съемка того места, которое вы видели только что. – Он даже поморщился, глядя на то, что я сперва принял за огромную, невыразимо отвратительную помойку.

– Да уж, воробьи, наверное, никогда больше не смогут создать здесь не только полисемей, но даже ма-а-алень-ких влюбленных парочек, – пробормотал я под нос, желая хоть чуть-чуть разрядить абсолютно переставшую мне нравиться атмосферу пропагандистского митинга.

Игорю Игоревичу мой комментарий, похоже, не понравился.

– Прекратите ерничать, – устало сказал он. – Ваши глупые шуточки неуместны перед лицом подлинной трагедии. Поймите, это не рекламный ролик Greenpeace и не фильм ужасов, да и я не Стивен Кинг. Подумайте, что будет, если эти зверушки доберутся до вашей родины? Они в отличие от землян великолепно умеют совершать сопространственные переходы. Пусть только по немногим, имеющимся с основания вселенной, каналам, но вы-то не умеете и этого! Прежде чем вы сумеете разобраться, что к чему, и перекрыть им доступ, они натворят такого… Кстати, один из каналов открывается в неполном десятке километров от вашей, Фил, родной деревни. Именно через него мы и привезли вас сюда. Спросите себя, готовы ли вы отдать свою четырехлетнюю племянницу в клешни полуразумных чудовищ?!

Я хлопал глазами и по-рыбьи разевал рот. Не дождавшись ответа на последний вопрос, Игорь Игоревич так же экспрессивно продолжал:

– Видели оружие в его руках? Даже исходя из самых завышенных оценок рачьего интеллекта, невозможно представить, что оно – творение убогой цивилизации членистоногих. Вы догадываетесь, откуда оно может быть родом?… Да, да, они уже встречались с более развитой, чем сами, культурой. Надолго ли она их задержала? Бог весть… Возможно, ее остатки еще тлеют последними угольками, производя для раков вооружение. Вы, Фил, хотите, чтобы ваша мама сверлила стволы для их автоматов, расплачиваясь за жизнь детей и внуков и кусок хлеба?

– Вы хорошо изучили меня, но плохо мою маму, – угрюмо пробурчал я. – Она уж скорей в партизаны уйдет.

– Простите, я разволновался, – незамедлительно покаялся воинственный сын племени прекраснодушных романтиков. – По счастливому стечению обстоятельств, земному человечеству пока ничего не грозит. Земля, если так можно выразиться, прикрыта нашим миром, куда мы, конечно, врагов не допустим. Между прочим, – оживился он, – совы совсем не то, чем кажутся! И раки – отнюдь не раки, а скорей прабобры – довольно примитивно устроенные грызуны: яйцекладущие, хоть и млекопитающие. Сейчас, сейчас… – он забарабанил резвыми пальцами по клавишам, – я вам покажу одного такого красавца поближе. Ага, вот!

Сменив мертвый мир, нашему вниманию предстал вскрытый прабобр, разбросавший по белому препараторскому столу многочисленные конечности.

– Обратите внимание, Фил, как интересно и необычно двигалась эволюция этих существ: костного скелета не существует, его заменяет сверхпрочная кутикула из хитина. В яйцеобразной груди, под прикрытием основной брони, сосредоточены все важнейшие органы: дыхания, кровообращения, кроветворения. В нее же утапливается нежная круглая голова, вместилище мозга, сидящая на гибкой гусеницеобразной шее. Внешнему миру подставляется лишь прочный купол макушки, глаза на коротких стебельках да хлыстообразные усы, являющиеся одновременно обонятельными и слуховыми органами. Потеря части усов организму не страшна, регенерация происходит чрезвычайно быстро, причем даже самый малый оставшийся обломок с успехом выполняет весь объем функций. Глаза тоже могут втягиваться в защитные углубления панциря и прикрываться твердыми, но вполне прозрачными веками…

Он проворно метался возле голограммы вскрытой твари, влезая время от времени – для пущей наглядности – указующим перстом в самые глубины рачьей требухи. Я слушал не без интереса; что там – с огромным любопытством. Черт, надо же, насколько занятная штука эволюция!

– По бокам корпуса – пара чрезвычайно мощных двуветвистых клешней, предназначенных для срезания и измельчения целлюлозы, основного элемента питания. Их можно сравнить с комбайном, объединяющим слесарные кусачки и миксер с наждачным кругом. Процесс измельчения идет непрерывно, – Игорь Игоревич потер ладони, показывая, как именно идет процесс, – и слабо ферментированная труха время от времени передается в рот. А вот зубов у раков практически нет, за исключением жесткой терки, покрывающей внутреннюю полость клешней. Короткие сильные пятипалые ручки могут быть спрятаны под прикрытием все тех же клешней, из одной пазухи с которыми выходят. Четыре ноги крепятся в нижней части головогруди, почти так же, как у земных насекомых, имеют сводчатые ступни и позволяют существу двигаться, располагая тело либо параллельно земле, либо под довольно крутым углом к ней – для лучшего обзора. И пребыстро двигаться! Органы пищеварения находятся в толстом четырехсегментном абдомене – брюшке скорее пчелином, чем рачьем, – вместе со ртом, половыми органами и органами выделения отходов. Потеря абдомена хоть и смертельна для рака, но не приводит к мгновенной гибели: наблюдались особи, жившие без него до двенадцати суток, почти без утраты основных реакций. Пищеварительный тракт – самая отсталая часть организма, с чрезвычайно низким кпд. Это и гонит раков на завоевание все новых и новых жизненных пространств, наполненных пищей. Это же, по-видимому, стало в древности причиной развития мозга, – когда перед видом возникла мрачная перспектива вымирания от катастрофического недостатка питания. Сейчас-то они потребляют любую органику, используя предварительную искусственную ферментацию. Видели бы вы, дорогой Фил, их бродильные котлы – более мерзкого зрелища трудно себе даже представить! Имеется также речь, удивительно красивая и певучая. Ее органы, в виде множества тонких лепестков, находятся в глубине дыхательных отверстий, размещенных в подмышечных впадинах. Поскольку отверстий два, и мускулатура лепестков достаточно нежна, голоса раков звучат просто божественно! Размножаются они катастрофическими темпами: при благоприятном пищевом фоне каждая самка после трехмесячной беременности откладывает от семи до десяти яиц. Новорожденные раки мягкие и пушистые – ну, чисто розовые котята-цыплята. Первыми твердеют клешни, и самка прекращает кормление молоком. Четыре года детеныши активно питаются, одновременно теряя игрушечную шерстку и приобретая прочнейший панцирь. До наступления половой зрелости из каждого помета доживает четыре-шесть особей. Это происходит в начале пятого года жизни; их вес к тому времени в среднем достигает восьмидесяти килограммов при длине тела около полутора метров. Продолжительность рачьей жизни невелика, лет двадцать, но сколько за двадцать лет каждый из них наплодит потомства? А сожрет органики, при низком-то усвоении питательной ее части?

Глаза Игоря Игоревича разгорались яркими звездами, он казался попавшим в родную стихию, и не похоже было, чтобы собирался в ближайшие часы закругляться.

Однако лекция затягивается, – подумал я. Любознательность любознательностью, однако мне вовсе не улыбалось провести еще часок-другой, изучая на голодный желудок особенности строения внутренних систем и органов прабобров, а также их отличия от организмов земных и близрасположенных к земным. И я пошел на коварный выпад в духе фрейдизма. Стоило Игорю Игоревичу примолкнуть на секундочку, переводя сбившееся от волнения и научного азарта дыхание, как я невинно поинтересовался:

– Игорь Игоревич, извините мое праздное любопытство, а кем вы были до войны?

Удар был силен и пришелся ниже пояса.

Игорь Игоревич поник и, опустив глаза, нервно забарабанил пальцами по краю пульта управления изображением. Потом выхватил из внутреннего кармана початую кубинскую сигару, прикурил от охотничьей, не гасимой ветром и дождем спички, уставился на меня своим немигающим взглядом и сказал хрипло:

– Я был тем орнитологом, вторым.

ГЛАВА 3

Рука, полная силы, может сделать больше, нем целый мешок, набитый нравами.

Макс Штирнер

Завтрак оказался замечательным: половина цыпленка-гриль, внушительная порция отварного риса, салат из свежих овощей и полулитровая кружка душистого земляничного йогурта. Сок, чудесный апельсиновый сок в запотевшем стеклянном кувшине, без труда мог утолить жажду и у египетской мумии периода первой династии.

– Если вам хочется чего-то еще, скажите Клавочке, – посоветовал Филиппу Игорь Игоревич, когда тот, отдуваясь – перестарался-таки, пожадничал, – отвалился на высокую мягкую спинку необычайно удобного стула.

Клавочка, приятная полная женщина с добрыми, как у многих поварих, глазами, улыбнулась Филиппу из-за чистенькой стойки и, приглашая продолжить трапезу, качнула кудрявой головой в кружевном крахмальном колпаке. Он, притворно изобразив ужас, замахал руками и закатил глаза: Что вы, что вы, хозяюшка, куда же еще-то?!

Хозяюшка, кажется, всерьез огорчилась отказом. Филипп почувствовал угрызения совести и ухватил румяное яблочко из глубокой соломенной корзинки, стоящей на столе. Захрумкал, брызжа прохладным соком. Вкуснотища!

Игорь Игоревич безразлично поглощал капустный салат, один только капустный салат с зеленым луком и оливковым маслом, хоть и в совершенно потрясающих количествах, запивая его чистой водой.

Вегетарьянец, значица, али постует, – подумал с уважением Филипп. Сам он никогда бы так не смог. Точно.

Он покрутил головой.

В небольшой столовой было пустовато. Пара вполне земных парней, того же примерно, что и Филипп, возраста, похожих как близнецы и одетых в знакомое темно-зеленое трико, попивала дымящийся темный напиток, кофе, вероятно, и с любопытством поглядывала в сторону новичка. Филипп кивнул им приветственно. Близнецы заулыбались в ответ, но подойти знакомиться не спешили – Игорь Игоревич, наверное, пугал не только Димчика.

Вышеозначенный родитель ужаса прервал между тем на мгновение завтрак, извлек из внутреннего кармана – того же, где упокоилась недокуренная сигара – тоненькую стопку бумажных (или похожих на таковые) листов и подтолкнул к Филиппу.

– Простите, Фил, я чертовски проголодался и поем еще немного. А вы можете пока ознакомиться с контрактом. Если условия вас удовлетворят, распишетесь. Вот перо. – Он протянул охмуряемому рекруту солидно, очень солидно выглядящий Паркер.

– Там кровь?! – прошептал Филипп восторженно.

– Нет, но если желаете… – Игорь Игоревич пожал плечами. – Во время медицинского обследования у вас возьмут немного. После проведения анализа попросим: медики, думаю, уступят нам пару миллилитров. – Он наконец мигнул и расцвел вампирской улыбкой, глядя на ошарашенного Капралова.

– Обойдусь, чего уж там, – сказал тот и углубился в изучение контракта.

Контракт выглядел вполне приемлемо: ни тебе подводных камней, допускающих разночтения, ни запутанно-многозначительных отступлений, склонных обернуться в самый неподходящий момент своей противоположностью. Нанимаемый обязуется выполнять приказы, наниматель – платить в срок. Срок – тысяча земных суток, отсчет – с момента подписания. Оплата – двести пятьдесят тысяч евро. (Ого!!!) В случае гибели – вся сумма плюс еще двадцать процентов переходят наследникам (указать наследников). В случае ранений, повлекших за собой ухудшение здоровья, срок контракта сокращается; проценты (сверх основной суммы) – уточняются. Контракт разрывается без компенсации в случае предательства, невыполнения приказа, дезертирства. По окончании контракта легионеру предоставляются любые документы и гражданство любой страны. Подписи, печати… Все чин чином.

А ведь убивать придется, – подумал Филипп. – Хорошо, если только раков. Готов ли ты к этому, Филипп Артамонович? Генка Саркисян, которого я знаю, конечно, не стал бы воевать за гнусное дело, это факт. Но не изменился ли он? В жизни всякое случается. Да нет, наверное, фотографию вон сохранил ведь… Ну, решайся, парень! Работа черна, зато денежка бела!

Он вздохнул поглубже… и расписался, запоздало соображая: Ну а откажись я, тогда что?… Плазменный разряд в башку?

Потолок не рухнул, а Игорь Игоревич не набросился на него с возмущенным: Как смеешь сидеть, солдат, в присутствии офицера?! Он меланхолично продолжал хрустеть витаминным своим овощем, лишь кивком головы продемонстрировав, что заметил решительный шаг, совершенный Капраловым.

Ребятки за дальним столиком однообразно показали новоиспеченному легионеру большие пальцы в знак одобрения и неспешно удалились. Надеюсь, – подумал Филипп, – они не были подсадками, генерирующими в новичках заряд оптимизма…

Игорь Игоревич заглотил еще стакан воды, отделил один экземпляр контракта для Филиппа, собрал оставшиеся листы в аккуратную стопочку и убрал в неизменный внутренний карман.

– Можете задавать вопросы. – Он доверху наполнил стакан пузырящейся кристальной жидкостью и поднес к губам.

– А мамку на присягу пустят? – живо полюбопытствовал верный себе Филипп.

Игорь Игоревич от неожиданности поперхнулся водой и пораженно уставился на него.

Ражий детинушка, пышущий силой и обаянием, с густыми каштановыми волосами до плеч и очень юным, почти мальчишеским лицом, с мягкой, но вполне мужественной линией подбородка, соболиными бровями, румянцем во всю щеку, смеющимися серыми глазами и серебряным кольцом в ухе, терпеливо ждал ответа на свой идиотский вопрос. Его плутовато-дурашливая непреходящая полуулыбка и манера певуче говорить, слегка окая и употребляя не всегда верно ударения, могли бы принадлежать деревенскому простачку. Как и огромные мозолистые руки, привыкшие к тяжелому и постоянному крестьянскому труду, – настоящие стальные грабли с короткими крепкими ногтями, узловатыми пальцами и жилистыми загорелыми предплечьями. Да вот только простачком-то Филипп как раз не был. Игорь Игоревич знал об этом превосходно, лучше, чем кто бы то ни было. Агенты, работавшие со сбором информации, давали характеристики скорее обратные…

* * * * *

Валов Вадим, 59 лет, начальник группы, ГНИИТП. Филипп? Кулаки пудовые, голова кудрявая, слава богу, что еще пока что не дырявая! Песня. Он же и поет частенько… Бабы его любят!… Язык без костей. Да, болтун, я это и имел в виду. Нет, инженер он как раз неплохой. Что там, – хороший, цепкий.

Пивоваров Павел, 41 год, военный пенсионер. Капралов – солдат от бога. Чутье у него на опасность – просто отменное. Выдержка. И стреляет… Глаз – ватерпас! И надежный. Но трепло-о… К этому я долго привыкнуть не мог. То хочется ему рот заткнуть, а то уши – себе. Поет еще здорово.

Савченко Никита, 24 года, охранник. Капрал? Капрал – это черт! Никому не говорил, а вам скажу: он же, пес, меня в любом виде, как сраного, бьет! А я его на 30 килограммов тяжелее, понятно?! Со мной Долото в спарринг идти опасается, у меня удар – центнер с лихуем! А он только ржет. И к Маре моей он яйца подкатывал, кобелина… Не-ет, я его все равно порву, пса!

Надкорытов Дмитрий, 30 лет, инженер, сосед по общежитию,…ха, супермен, везунчик. А с девчонками он знаете как! И ведь ни одна на него не в обиде. Казанова!… Я свою Ксюху с ним наедине ни за какие ковриги бы не оставил, хоть она меня и любит. Почему? Говорю же, везунчик, особенно с женщинами. И поет, как Орфей. И мышцы, ого-го!

Сафиуллина Анжелика, 28 лет, владелица тренажерного зала FLEX-2000,…сложение превосходное, пропорции – находка, мускулатура сухая – ярко выраженный мезоморф; силовая выносливость нечеловеческая. Не был бы ленив, стал бы чемпионом. По бодибилдингу, конечно! Ах вас это интересует в последнюю очередь!… Что же в первую? Понимаю. Да, мы были вместе. Недолго. О, Фил – это нечто! Глаза его, волосы, голос, пластика… а красив! И все-таки хорошо, что мы расстались. С ним было восхитительно, но – непосильно. Детства в нем много, что ли?… Нет, не объяснить.

Капралова Полина, 53 года, мать.…чуть какая обида – в слезы; нюня был страшный! Но заметьте, только от обиды, от жалости; от боли или страха – никогда. Теперь-то вырос, конечно, однако подозреваю – мягкость эта в нем осталась; а куда ей деться? Никто этого, конечно, не знает. Ну, ему и не к лицу слабость свою показывать. Еще бы: мышцы, медаль, ранение, – мужик! Дрался мальчишкой часто, в драках тоже не ревел; весь в синяках придет, губы разбиты – как оладьи, сам смеется. Везло ему всегда, это точно. С девочками вот только нехорошо себя ведет. Знаете, какая его любимая частушка? Я гуляю, как собака, только без ошейника. Не бросайтесь вы, девчата, под меня, мошенника! Поет он здорово. И на баяне… Стреляет – лучше меня, а я ведь мастер спорта по биатлону, до сих пор еще могу кое-что.

Капралов Артамон, 57 лет, отец.…горжусь, а что? – он истинный Капралов – сильный, умный, красивый. Совсем как я, ха-ха-ха! Девок зело любит… А девки – его! Работящий, но – в меру, в меру… Независимый, побеждать обожает, но не лидер, нет. В рыбалке ему везет – всегда, зато охоту недолюбливает. Зверушек ему жалко. Минусы его тоже фамильные. Хвастун, высоты боится, горе если какое – слезки на колесках. Ну, да это мужику не зазорно, богатыри вон былинные, витязи разные – тоже плакали частенько.

И еще десятки предельно откровенных характеристик, данных родственниками и знакомыми, забывшими об этом, разумеется, напрочь. И сотни часов наблюдений, и анализы, и тесты, и прогонка результатов через компьютер. И, наконец, вывод о пригодности кандидатуры Капралова – условно-положительный.

* * * * *

Условно… Не свалял ли я дурака, вербуя этого субчика в Легион? – подумал вдруг Игорь Игоревич.

– На присягу? – хмуро переспросил он. – Что вы имеете в ви… а, вон оно что! Шутить изволите. Нет. Присяги не будет. Обойдемся контрактом. Вы же наемник, привыкайте, – жестко проговорил терранин, но, заметив, как опасливо подобрался Филипп в ответ на перемену тона, отреагировал мгновенно, явив благодушную улыбку: – Что еще, мой любознательный друг? Валяйте, спрашивайте, я же вижу: у вас целый ворох Почему? накопился.

Филипп молчал. Мальчишка, корил он себя, поставили тебя на место, так тебе и надо; контракт подписал, субординацию изволь соблюдать. Значит, шутки в сторону. Он сказал:

– Растолкуйте вы мне подоходчивей, господин офицер, как все-таки выглядит наш мир в продвинутом терранском представлении? Если это не военная тайна, конечно.

– Да какая там тайна! – удивился Игорь Игоревич. – Барахло ваш Мир, барахло и рухлядь, как вам только не совестно людей на него посылать?

Он насладился мгновенным замешательством и растерянностью собеседника (ничья, один – один!) и продолжил:

– Ну а если серьезно, то выглядит все примерно так… – Он замялся. – На словах, понимаете, трудно, я не настолько хорошо владею русскоязычной научной терминологией… Как, возможно, и вы. Фильм тоже не готов. Вы меня простите, Фил, если я предельно утрирую для наглядности?

Филипп поспешно закивал: Разумеется.

Игорь Игоревич выхватил сигару, но не раскурил, а принялся ловко, точно престидижитатор, крутить между пальцами. Сигара мелькала, рисуя замкнутую и перекрученную линию: указательный – средний, средний – безымянный, безымянный – мизинец. Назад. В стакане с недопитой им водой лопались пузырьки. Клавочка с точностью автомата рубила широким сверкающим ножом салат. Посерьезневший Филипп сосредоточенно ожидал раскрытия секретов Природы.

– Оставим пока в стороне сложные структуры мироздания, такие, как вертикальные кальки или совсем уж экзотические э-э-э… эйдетические сингулярности, и не будем покидать плоскости планетарной эклиптики с ее трехмерным пространством и преимущественно однонаправленным временем, хорошо? – спросил Игорь Игоревич.

Филипп кивком подтвердил, что да, хорошо, конечно, и сказал:

– Эйдетические сингулярности – это круто! Пусть непонятно, зато круто. Это, Игорь Игоревич, впечатляет! Спишете потом слова на бумажку, а? Буду перед девушками эрудицией щеголять.

– Да будет вам, – смутился Игорь Игоревич; даже сигару выронил. – Это же чистейшей воды катахреза, если разобраться. Я ее ради красного словца, знаете ли… Не боитесь, что найдутся девушки, которые над вами потешаться за нее будут?

– Во-во, катахрезу тоже напишите, – сказал Филипп, поднимая сигару с пола и подавая собеседнику. – А с девушками я уж как-нибудь разберусь.

– Ладно. – Игорь Игоревич снова посерьезнел. – Итак, наличие множественности последовательных (или параллельных, если хотите) миров примем как данность. Обитатели всякого мира, если он обитаем, локализованы в потоке времени планетарного и о соседних пространствах чаще всего не подозревают. – Игорь Игоревич говорил монотонно, без выражения; было заметно, что ему скучновато рассказывать прописные истины человеку любопытному, но не подготовленному к полноценному их восприятию. – Причем отдельные миры-планеты – домены не только соприкасаются, но и пересекаются, взаимопроникают, а возможно, и вообще занимают одно и то же место. Разделены они… ну, скажем, пространственно-временными сдвигами. Так будет почти верно. Границы между доменами чрезвычайно тонки и, представьте себе, проницаемы, в чем вы уже имели счастье убедиться… Вдобавок плоть мироздания полна всевозможных инообразований: каверн, вздутий, лакун, пронизана прихотливо переплетающимися тоннелями, соединяющими подчас весьма удаленные друг от друга домены. Часть инообразований – суть пресловутые каналы, связывающие миры. А также торный путь завоевателей-хонсаков…

– Кого? – переспросил Филипп удивленно.

– Хонсаки, Фил, это принятое в русскоязычном Легионе вульгарное и упрощенное название наших членистоногих противников, – сказал Игорь Игоревич, допивая воду. – Научное же терранское звучит труднопроизносимо даже для меня. Хотя корень хонс имеется и там.

– Хонсаки, – попробовал Филипп на язык имечко будущих своих смертельных врагов. – Надо же…

– Так вот, ваши органы чувств не умеют замечать сопространственных каналов вовсе. – Игорь Игоревич, покончив с водою, возобновил краткий курс природоведения. – Органы чувств хонсаков замечают лишь самые крупные, соединяющие малую часть миров, каналы. Мы же умеем находить проходы между большинством соседних, разделенных буквально микроскопическими, микросекундными сдвигами; в чем, признаюсь, главная заслуга замечательных приборов с искусственным интеллектом, первые модели которых относятся еще к позапрошлому веку Терры. И не только находить, но и пробивать, ежели такая нужда появляется. – Он зажег спичку и ткнул ею в ломтик сыра, подхваченный с отдельной тарелочки (заваленной, помимо сыра, хрустящими хлебцами и нежирной ветчиною). Затем, от той же спички, прикурил.

Дыра в результате пробоя получилась весьма впечатляющая, с оплавленными и закопченными краями.

– Дым столбом, – похвалил Филипп. – Зеленые Терры, должно быть, в панике?

– Как обычно, – сказал Игорь Игоревич, пожав монументальным плечом. – Как и везде… Но не будем о грустном. Дыма, возмущений то бишь, – минимум, – заверил он, пуская красивые голубые кольца. – Функция, выражающая количество и порядок флуктуации (при разумно малых значениях псевдоплощади канала), стремится к нулю. Главная проблема, конечно, энергия. Энергия. Всегда ее не хватает, а уходит – уйма. Выход? Мы стараемся не тратить попусту имеющиеся запасы и пользуемся пробоем только в экстренных случаях. Вас, вероятно, интересует источник? Ничего сверхнеобычного. Мирный атом, дорогой Фил, – грандиозная сила в умных руках, поверьте! Вам не мешает то, что я курю? – озаботился он вдруг.

– Мешает, – с некоторым вызовом сказал Филипп.

– Так я и думал, – печально сказал Игорь Игоревич. – Мне, право, неловко. – Он выпустил целую вереницу дымных колец, одно крупнее другого. – Отвратительная привычка и крайне вредная, но чертовски приятная, поверьте. Ни за что не брошу! – Он словно продолжал привычный спор с кем-то. – Нет, ни за что… Простите, я отвлекся. Структурно компания третьих планет от Солнца сходна с тором, пустотелым бубликом, полным мыльных пузырей – доменов; но это не Кольцо вокруг светила, как у Саймака, а скорее… – Он прикрыл глаза и надолго смолк, очевидно, подбирая достаточно простые, но емкие слова русского языка.

Филипп терпеливо ждал. Молчание между тем затянулось. Когда оно стало почти неприличным по отношению к Филиппу, он все-таки не сдержался:

– Что скорее?

– …кольцо вокруг ничего, – сказал Игорь Игоревич, открывая глаза, в которых плясали бесенята усмешки. – Бублик, вращающийся вокруг дырки, диаметр которой пульсирует, безусловно, тем не менее, существуя; а центр – если искать его в евклидовом пространстве – мним. Помните поиски геометрами квадратуры круга и компромисс в итоге – число (? Так и центр вращения Кольца: вычислен, но ни один серьезный математик Терры в здравом уме не назовет его окончательно определенным. Знаете, в нашем языке его общепринятое название звучит довольно остроумно; его можно приблизительно перевести на русский как точка косности воображения упертого индивидуума, стремящегося непременно овеществить и заключить в клетку слов все на свете. Примерно так, хоть и значительно короче. Нравится?

– Замечательно, – согласился Филипп.

– Спасибо. Хонсаки движутся по Кольцу в направлении, совпадающем с вращением связки доменов, которое почему-то чудесно постоянно в этом изменчивом мире. Первая наша встреча произошла в домене СП №162. СП – стандартный межпространственный переход от Терры; причем положительным принято считать направление перемещений навстречу вращению Кольца. Сейчас они докатились до рубежа СП №158. База, где мы с вами сейчас находимся, располагается на сто пятьдесят шестом СП. Надеюсь и верю, что дальше хонсаки не пройдут.

– Но пасаран! – с пылом поддержал его Филипп. – Не совсем только понимаю, что мешает захватчикам подобраться с тыла, против хода доменов? Неужели существуют физические ограничения?

– Ограничение существует. Рукотворное скорей всего. В нескольких СП за Землей, которая в свою очередь – СП минус восемь, все каналы кем-то закупорены. Пробой границы невозможен, попытки приводят к необратимым поломкам оборудования. Во всяком случае, попытки на сегодняшнем уровне энерговооруженности Терры. Пардон, Легиона. Терру этот район, называемый Зоной недоступности, не интересует совершенно. Мы же думаем, что его сооружение – дело рук цивилизации. Вполне возможно, сверхцивилизации. Выяснить точно пока не представляется возможным.

– Пусть так, – сказал Филипп. – Оставим небожителей. Вернемся к титанам. Зачем вам нужна тривиальная пехота? Не оператором же тактического, а тем более стратегического своего супероружия вы меня нанимаете? И почему бы не решить все проблемы именно с его помощью? Хлоп, ядерный заряд – и блюдо готово: раки, запеченные в собственном панцире!

– Никто нам не позволит швыряться ядерными бомбами, а в первую очередь мы не позволим этого себе сами, – воскликнул Игорь Игоревич, размахивая сигарой, – в каждом из терран с рождения живет императив гуманности. И второе, радиоактивная пустыня взамен гниющей помойки? Кому это надо? Во всяком случае, не нам. Мы лишь выдавливаем противника назад с помощью несколько модернизированных перфораторов – аппаратов, формирующих штреки между мирами. Цель наемной пехоты – так называемая зачистка. Вас, дружище, наняли добивать разбросанных флуктуациями (Которых вроде как и не было, к нулю они стремились еще минуту назад, – язвительно напомнил себе Филипп), создающимися при действии перфоратора, одиночек. Добивать в исходном мире – том, из которого их выбили, и в нескольких прилежащих, куда их может закинуть искривлением метрики пространства.

– Добивать… – протянул Филипп. – Не жестковато ли для носителей-то императива гуманности?

– Не вам нас судить! – вспылил вдруг Игорь Игоревич. – Демагог! Отчего человечество без тени сомнения уничтожает саранчу, колорадских жуков, черт-те кого еще – сотни видов так называемых вредителей? Сорную траву с поля вон! Безмозглые насекомые даже не догадываются, что мешают вам. Крысы и волки, возможно, подозревают о чем-то подобном, прячутся, убегают, но и это не спасает их. У них отсутствует разум? Довод небесспорный. Кроме того, имеются жертвы и среди вполне разумных, более того, единоутробных братьев! Американские индейцы стояли на пути европейских первопоселенцев. Они были хозяевами, но пришельцы были сильнее. Где сейчас остатки гордых краснокожих людей? Спиваются в резервациях. Человек всегда уничтожал тех, кто претендует хотя бы на часть его будущего, хотя бы на мизерную часть благополучия его детей! Запомните, Фил, это верно и для вас: космические войны в любой форме – неизбежны, ибо звездные расы вынуждены будут заступить друг другу дорогу. Особенно, если они будут идентичны биологически. Когда перед вами встает вопрос: жизнь вашего ребенка или жизнь пришельца, любого пришельца, вы выберете всегда только одно. Иначе и быть не может! Закон сохранения популяции, инстинкт самосохранения – назовите, как хотите, только помните: это не дано перешагнуть никому. А как же самоубийцы? – говорите вы? (Филипп не говорил ничего, смятый ураганным напором терранина.) Но на суицид идут уставшие от жизни люди, а таких не было, нет и не будет на передовой освоения новых пространств. Там всегда герои. Только герои! И они нажмут на спусковой крючок, когда встречный разум заявит о своем праве на будущее – вопреки праву на будущее их детей. Даже если это вопреки будет только в их головах. Помните, Фил, вы цинично шутили о печальной участи воробьиных полисемей? Стоило мне намекнуть, что ваши племянница и мать могут разделить их судьбу, как вам стало не до шуток… Великие гуманисты ошибались – мира без войн не будет никогда. Тот, кто первый положит оружие, – погибнет или, если сумеет отгородиться от прочей вселенной, утопит себя и своих потомков в трясине мещанства. Что сейчас и происходит с терранским обществом. Когда у нас вывалились зубы, мозги впали в спячку. Сотни лет мы топчемся на месте, перетирая уже разжеванную до потери вкуса кашицу. Никаких гениальных прозрений. Никаких гениальных произведений искусства. Никаких ярких личностей. Подлинная красота заменена приторно-слащавой красивостью. Война всех против каждого кончилась, но на поле прошедшего сражения – только смердящие трупы. Некому идти вперед… Интенданты, дезертиры да тяжелораненые – вот те, кто остался. Раненые – это мы, и мы умираем. Интенданты… дезертиры… они считают, что смогут договориться с любым, что обладают таким даром. Да, им по силам купить мир – у подобных себе. Но хонсаки не подобны им, это жадные дикари и они выжгут, вытопчут на своем пути все, что не смогут сунуть в заплечную сумку или сожрать! Их не интересуют наши ценности, они до них еще не доросли, они их даже не видят! Или не желают видеть. Что им ценности культуры? Само человечество, – человечество как таковое, как биологический вид, – ничто для них! Доказательства? Сколько угодно! Только зачем вам отвлеченные сведения из терранской истории, пусть и новейшей? Хотите еще один пример из земной? Может быть, вы читали Алексиса де Торквиля, Фил?

Филипп, поняв, куда он клонит, неохотно кивнул:

– Было дело, баловался. Демократия в Америке – довольно модная вещь в студенческих кругах.

– Вот и превосходно! Вспомните, что Торквиль пишет об американских индейцах: Они не просто не хотят приспосабливаться к нашим нравам, но дорожат своей дикостью как отличительным знаком своей расы и отталкивают цивилизацию не столько из ненависти к ней, сколько из страха стать похожими на европейцев. И это те же люди, одна плоть и кровь! Что говорить о хонсаках… Да, древний Рим и древний Китай ассимилировали в себя кочевников. И древняя Русь, собственно, тоже. Но в нашем-то случае ассимиляция невозможна принципиально! И поэтому мы не собираемся торговаться. В конце концов, мы правы, потому что право на самозащиту – священное право всякого живого организма или сообщества! В этом смысл нашей жизни и борьбы, это клятва на знамени Легиона! Она жестока, но она справедлива, Фил, и мы не отступим от нее, пока не победим или не погибнем!

Он замолчал. Филипп выждал некоторое время и осторожно заметил:

– У вас превосходная память на цитаты. Что же касается тезисов… Эмоционально и крайне сумбурно. Похоже на прокламацию.

– По большей части это и есть прокламация. Я участвовал в ее написании, – сказал Игорь Игоревич и, отложив сигару, спокойно продолжил жевать свою капусту. – Можете пока позвонить домой. – Он подал Капралову изящный мобильник Сименс. – Код межгорода не нужен. – Он улыбнулся. – Только ваш номер.

Филипп набрал пять знакомых цифр.

В трубке мелодично забулькало, и раздался нежный детский голосок:

– Говорите. Вас внимательно слушают!… – Племяшка была как всегда предельно серьезна.

– Машенька, дитятко, будь любезна, позови бабулю. – Филипп почувствовал, что помимо воли расплывается в умильной улыбке.

– Ой, дядюшка Филя! А бабули нет, она Жданку доит. Деда дровишки колет, а мама с папой в баньку ушли, – сразу уточнила девочка свое главенствующее – в доме без взрослых – положение.

– Тогда позови деду, – попросил он, решив, что дровишки подождут, а Жданка – едва ли.

Пока племяшка бегала выполнять поручение любимого дядюшки, Филипп гневно шипел и брызгал. Ну и зятек у нас! Старый немощный тесть машет колуном, а он в это время парит свою Оленьку… Прелюбодей ненасытный! Потом до него дошло, что помимо зятя-прелюбодея у немощного старичка, вяжущего и посегодня гвозди морскими узлами, имеется еще и сын-лоботряс, в двадцать пять лет никак еще не наигравшийся в войнушку. А зять, слава тебе Господи, водит Ольку через день да каждый день в баню не в силу супружеской обязанности, а от великой любви. Зря, что ли, Машенька вышла такой умницей да красавицей?

Наконец донеслись звуки хлопнувшей двери и торопливых шагов. Запыхавшийся немного отец спросил обрадованно:

– Филька, ты, что ли? Здорово! Че ты там наделал?

– Ничего. – Удивление далось Филиппу относительно легко.

– Какого тогда лешего участковый у нас с самого утра толкется? Говорит, ты депутата чуть не убил и телохранителей его, едва не до десятка, изуродовал. Врет он, что ли? Как дело-то было?

– Ах вот ты о чем, – сообразил Филипп. – Знаешь, батя, меня институт по обмену опытом на три года в Италию направил, на фирму Марчегалия – как молодого специалиста. Ну, я в ночь перед отъездом и не удержался – дал пару раз в рыло одному мудозвону. Откуда мне было знать, кто он такой, и что те бугаи, которые вокруг крутились, – его телохранители? Полезли – получили. Все по твоей науке!

Батя хмыкнул с сомнением.

– Ну ладно. А тебя из Италии-то твоей прямиком в каталажку не увезут?

– Руки коротки! Депутат этот сам под статьей ходит, куда ему за границу соваться. – Филипп почувствовал, что начинает терять почву под ногами, и резко сменил тему. – Как здоровье-то? Я аванс скоро получу, переведу на Ольгин счет в банке, она знает. Пускай не все на тряпки тратит, половина ваша.

Он хотел сказать еще о многом, но батя буркнул: Опять участковый прется, позвони потом, если сможешь, – и положил трубку.

Филиппу стало грустно. Тысяча дней, это ж почти три года! Машка уже в школу пойдет…

Игорь Игоревич тактично кашлянул.

Дипломат! – вспыхнул Филипп. – Носитель гуманности! Подставлять мою буйную головушку под гнев сильных мира нашего – это ли не вершина человеколюбия и нравственности?

– Можете перевести аванс на счет моего банка? – не слишком дружелюбно спросил он вероломного работодателя. – Сколько там?

– Переведем, куда скажете. Только… Большинство наших новичков часть денег используют для приобретения личного оружия. Может, и вы желаете?

Филипп встрепенулся.

– И вы позволяете носить его при себе?

– В пределах базы – только в тире, ну а на заданиях – само собой!

Велик ли аванс? – судорожно начал соображать Капралов. – Хватит ли на то, что я действительно желал бы купить?

– Аванс – десять тысяч, – успокоил его проницательный змей-искуситель. – Диктуйте, я запишу. Или вам нужно время, чтобы подумать?

– Нет! – быстро выпалил Филипп. – Пишите: Универсальный боевой нож фирмы Рэндал или аналог; автоматический пистолет УСП фирмы Хеклер и Кох – двенадцатизарядный, калибра 45АКП плюс три магазина и тысячу штук патронов. И – гулять так гулять – семь пар шелковых боксеров серо-жемчужного цвета от Кельвина Кляйна! Сорок восьмого размера. Да, еще механические часы и флакон Богарта, – спохватился он, – мой почти опустел.

– Часы вам здесь выдадут… Боксеры, это что? – поинтересовался закончивший писать Игорь Игоревич.

– Трусы, – сказал Филипп, – знаете, с ширинкой такие…

– А, – усмехнулся Игорь Игоревич, – с ширинкой! Это, конечно, здорово! Вообще-то мы обеспечиваем легионеров нательным бельем, хоть и не шелковым. Оружием тоже обеспечиваем, но почему-то все считают своим долгом обзавестись дополнительным. Даже меня заразили. – Он вытащил из-за пазухи девятимиллиметровую красотку Беретта Кугуар. – Как мне взбрело в голову обзавестись этой штукой, до сих пор не понимаю. Я же в боевых действиях практически не участвую.

– Право на владение оружием – священное право всякого мужчины, – столь любимым Игорем Игоревичем лозунговым стилем заявил Филипп. – А почему у вас не такой пистолет, как у того дядьки со шрамом и протезами?

– Слишком он велик и тяжел, да и нельзя мне с таким к вам на Землю являться. Понимаете, почему?

– Вестимо. Кстати о Земле, – оживился Филипп. – Не подскажете, где это в окрестностях моей Петуховки из мира в мир шмыгнуть можно? И часто ли открыта волшебная дверца?

– Кажется, у местных жителей это место Крутеньким ложком называется, – сообщил Игорь Игоревич. – А канал, как и все естественные, открывается и закрывается время от времени, причем без сколько-нибудь научно выводимой систематичности. Между прочим, открытие канала сопровождается сильнейшим инфразвуковым ударом, да и последующий звуковой фон не настраивает на прогулки поблизости. Так что волшебная дверца умеет держать любопытных на расстоянии.

– Понятно… – кивнул Филипп. Действительно, где и быть межпространственному каналу, как не в Крутеньком. Самый нехороший лог изо всего набора поганых.

Крутенький… Так уж исторически сложилось, что бесчисленные поколения юных петуховцев таскаются в Крутенький испытывать собственную отвагу. Некоторым везет – они ничего там не видят. Ходят потом, понятно, гоголем. (Филиппу, например, в свое время повезло. Ходил. Гоголем.) Другим не везет – они что-то видят. И чувствуют. Что? Да ничего, говорят, особенного – клочок тумана на дне, фигуры какие-то колеблющиеся… И до кончиков пальцев на ногах пробирающее ощущение жути и желание немедленно бежать. Бежать, чтобы больше никогда не возвращаться. А смелость испытать, говорят они, можно ведь и в другой раз. И где-нибудь в другом месте. На полночном кладбище, например.

И еще с логом этим связана одна правдивая история. Страшилка. И надо сказать, что (принимая во внимание наличие волшебной дверцы) выглядит она не такой уж фантастичной.

Дело было в тридцатые годы. Три брата-акробата (а может, гимнаста) по фамилии Теплых (пламенные комсомольцы, ворошиловские стрелки, осоавиахимовцы и т.д. и т.п.), решили, как последовательные материалисты-безбожники, раз и навсегда развенчать поповские сказки об ужасах Крутенького. Снарядили они для того научную экспедицию в плохое место, сзывали желающих, да, к счастью, не нашли. Плюнули героические пролетарии на трусливых земляков и отправились одни, распевая Интернационал и неся на палке приговоренное к сожжению во глубине пресловутого лога чучело мироеда-пузана. Ночью отправились, разумеется. И сгинули в Крутеньком без следа. Многодневные поиски ничего не дали. Пришлось по тогдашней традиции свалить всю вину на волков и врагов народа. Неизвестно, как с врагами, а волков в тот год действительно было очень много. Постреляли их под горячую руку без счета… Врагов, кстати, постреляли не меньше. Так-то вот.

Понятен и выбор средства доставки к входу в канал: УАЗ ведь не только малозаметен, он еще и проходимостью отличается просто исключительной, куда там до него многим крутым внедорожникам! А в салон задний очень даже легко подпустить толику газку дурманящего, и – вперед! Без страха перед автоинспекцией и упреков от прикорнувшего пассажира. Ловко!

– Послушайте, Игорь Игоревич, – сказал Филипп. – Может, напрасно вы мне столько разных разностей рассказали? Вдруг я, когда закончится контракт, захочу этими знаниями неприемлемо для Легиона воспользоваться? Разболтаю о нем, например, компетентным органам. Им-то положено к сумасшедшим прислушиваться. Или среди легионеров выживают немногие? Или… – напрягся он, – никто?!

– А почему вы думаете, Фил, что, вернувшись домой, не станете вспоминать эти три года именно как служебную командировку на фирму Марчегалия? – спросил Игорь Игоревич невинно.

ГЛАВА 4

Я был здоров, здоров как бык,

Здоров как два быка, -

юбому встречному в час пик

Я мог намять бока.

Владимир Высоцкий

Полусфера силового поля, покрывающего базу, оказалась не так велика, как почудилось мне ночью, с перепугу. Метров четыреста в диаметре, может, меньше. Прозрачная, зеленоватая, блики гуляют, тоже зеленоватые. По всему ее периметру, через равные промежутки, торчали высокие черные кочки, похожие формой на суточные грибы-боровики, – штук с дюжину. Станции натяжения, – пояснил Игорь Игоревич. Территория базы была сплошь засажена кустарником – сирень, черемуха, вишня, можжевельник. Кусты низкие, аккуратно подрезанные. Травка жемчужная, тоже подрезанная. Тишина, моторы боевых машин не ревут. Птички свистят. Ветра нет, тепло. Зеленоватое – сквозь поле – солнце не слепит глаз.

Мы направлялись к отдельно стоящему строению, немного менее плоскому, чем прочие. У него был второй этаж, мансарда и пристрой в виде внушительного, метров десяти в диаметре и десяти-пятнадцати в высоту, стеклянного фужера, перевернутого граненой ножкой вверх. Тоже какая-нибудь станция.

– Это офицерский корпус, в нем вы пройдете своеобразную призывную медкомиссию, – сказал Игорь Игоревич, когда мы подошли к дому с мансардой.

– Что же там у меня будут своеобразно исследовать? – зябко поежившись, поинтересовался я. (Ненавижу медкомиссии.)

– Практически все: физиологию, антропометрию, ритмы мозга…

– Странно, – удивился я. – Лошадь позади телеги. Контракт-то уже подписан. А вдруг я окажусь негоден?

– По моим сведениям, вы вполне здоровы. А если и обнаружатся какие-либо мелкие неполадки, наши лекари быстро и надежно избавят вас от них.

– Безболезненно, надеюсь? – спросил я, не на шутку обеспокоившись.

– Вполне! – уверил он.

* * * * *

Не сказал бы, что офицеры жили более комфортно, чем рядовой состав: те же ковровые дорожки на полу, те же деревянные панели на стенах, тот же слабый аромат цветов и свежести.

Медицинская часть располагалась на втором этаже.

Белоснежный холл приютил очень молодую и симпатичную девчушку-блондиночку в очень коротеньком белоснежном халате, открывающем очень стройные и загорелые ножки. Она, весело смеясь, ползала по полу на коленях и играла с нашим старым знакомым Бобиком, абсолютно, по-моему, септическим.

– Осторожнее, ради бога! – взмолился я. – У него могут быть блохи! Куда смотрит руководство? – обратился я уже к Игорю Игоревичу. – Девушка обязательно должна пройти курс техники безопасности при общении с земными собаками! По счастливой случайности вы имеете первоклассного кинолога в моем лице! Рад буду предложить свои услуги!

Девушка поднялась с колен и звонко спросила:

– Это и есть вновь прибывший? Как вас зовут, мсье кинолог?

– Для вас, мадемуазель, Филиппом! – склонил я голову, стараясь, чтобы великолепные мои волосы рассыпались вокруг нее наиболее выгодно и стильно. Кажется, это мне вполне удалось, потому что девушка отреагировала восхищенным:

– Превосходные волосы, Филипп! Интересно, нет ли в них каких-нибудь паразитов? Игорь Игоревич, вы не станете возражать, если мы эту излишнюю роскошь сейчас удалим?

Игорь Игоревич, глядя на мое полное бескрайнего ужаса лицо, добродушно промолвил:

– Ну что вы, Вероника, не будьте такой суровой! Думаю, можно обойтись и без этого. Познакомьтесь, Фил, с Вероникой Владимировной. Она – наш главный эскулап, ангел-хранитель нашего здоровья! Подчас, знаете ли, она бывает весьма грозна, но, к счастью, недолго.

– Понимаю, – проблеял я, все еще полный тревоги за свою каштановую красу и гордость. – Милосердие – главное оружие врача… – Я умоляюще посмотрел в огромные голубые глаза Вероники Владимировны. – Не так ли?…

Девушка улыбнулась:

– Конечно, так. Раздевайтесь, Филипп. Донага! – уточнила она твердо.

Насколько эстетично выглядит голый мужчина? В большинстве случаев на этот вопрос можно ответить практически без слов: ха-ха-ха! Я чувствовал, как все мои безукоризненно пропорциональные с точки зрения античных идеалов мышцы стремительно дрябнут, сморщиваются и прекращают существование. Зато на передний план победоносно выплывал некий, обычно весьма малозаметный орган. Я стыдливо пытался прикрыть его руками, но все равно казалось, что он настойчиво пытается вынырнуть из-за преграды, как бы заявляя гордо: Вот он я! Полюбуйтесь! Каков молодец?!

Игорь Игоревич смущенно кашлянул и сказал:

– Думаю, я здесь больше не нужен. Буду ждать вас внизу, Фил. – И он спасся бегством.

Наверное, представил себя на моем месте.

Вероника поправила высокий чепец и распахнула передо мной стеклянную дверь:

– Прошу! Входите-входите, не бойтесь, обещаю: кудри ваши останутся целы!

Как мне хотелось в тот миг, чтобы они не только остались целы, но и единомоментно удлинились до колен!

Следующий удар подстерегал меня возле зловещего сооружения, чертовски напоминающего дорогой гроб. Вероника Владимировна откинула его полупрозрачную, ровным глянцем отсвечивающую крышку и скомандовала:

– Полезайте внутрь! Ложитесь на спину; руки по швам, ладонями вверх; глаза не закрывать, рот широко открыть!

О, поза музейного экспоната! Не забуду тебя до конца дней своих, – подумал я и, жарко покраснев, принял требуемое положение.

Крышка захлопнулась.

В глаза сверкнуло, в отверстия дунуло, в ушах зазвенело, а зубы заныли. Все тело нестерпимо зачесалось, правую ягодицу что-то больно кольнуло. Захотелось пукнуть и чихнуть. Чтобы я случайно не удержался от того или другого, мышцы живота получили несильный, но действенный электрический удар, а в носу запершило…

Напоследок я обильно вспотел.

Из гроба я вылезал, простите за каламбур, таким, что краше в гроб кладут. Я потупил глаза и дрожащим голосом спросил:

– Что дальше? Дыба?

– Можете одеваться, – смилостивилась очаровательная повергательница мужской гордости в прах. – Погодите-ка. – Она ловко приклеила к моей уколотой заднице кусочек пластыря.

В шортах и майке я почувствовал себя совсем другим человеком, – таким, чье имя звучит гордо. При виде смеющегося лица Вероники гордости поубавилось.

– Итак? – спросил я. – Неужели годен?

– По всем статьям, – сказала она. – Даже зубы здоровые! Вот уж редкость, так редкость!

– Могу гвозди рвать, – похвастался я. – Вам не нужно? – и завертел головой в поисках торчащих шляпок.

– Нет! – засмеялась она. – Жалобы какие-нибудь имеете? Плохой сон? Плохой аппетит? Жидкий стул? Частые запоры?

– Есть одна. – Я сделал озабоченное лицо. – Время от времени начинают по мне бегать какие-то животные. Мелкие такие, то с хоботками, то с рожками. Я и название знаю, специально в медицинской энциклопедии смотрел! Насилу, правда, запомнил: делириумы какие-то, тременс… Не поможете ли избавиться?

– Для нашей медицины нет ничего невозможного, – сказала Вероника Владимировна. – Слушайте и запоминайте! Перво-наперво – ежедневная трехразовая клизма. Затем – касторовое масло – перорально, сорок миллилитров за один прием, – так же трижды в день. Ну… и инъекции витаминов группы Б внутримышечно – очень, знаете ли, способствует! Назначаем? – Она вопросительно и строго посмотрела на меня.

– Пожалуй, не стоит. Подумаешь, чертики-слоники… Не извольте беспокоиться, сам справлюсь! – бодро пообещал я и поспешно ретировался под ее заливистый хохот.

Игорь Игоревич дымил чудовищной своей сигарой и улыбался каким-то мыслям. Если не ошибаюсь, я даже знал, каким именно.

– Куда теперь?

Он разогнал рукой голубое облачко табачного дыма.

– На склад, за обмундированием и амуницией. Вы еще не проголодались?

– Нет, а вы?

– А я бы чего-нибудь съел… Ну, да это подождет. Идемте!

С капусты-то, пожалуй, много не набегаешь, – подумал я и зашагал за ним следом.

– Вам понравилась Вероника Владимировна? – спросил он меня вдруг.

– Очень! – сознался я. – У вас все женщины такие прелестные?

– Пожалуй… Большинство, я думаю.

– Интересно, как они относятся к нам, представителям отсталых народностей? – словно бы в пространство, задумчиво спросил я.

– С огромным интересом!

– Исследовательским?

– Не только… Между прочим, Вероника – лишь наполовину терранка. Отец ее был русским. Но она вам не по зубам, Фил, – поспешил проявить заботливость Игорь Игоревич. – Об нее уже многие эти самые зубы сломали. Предостерегаю по-дружески.

Ой-ой-ой! – понял я его. – Значит, и ваши обломочки, Игорь Игоревич, там валяются. И пенечки-корешки, в деснах оставшиеся, еще побаливают.

Вслух же я только промычал невразумительно. Пусть как хочет, так и понимает.

* * * * *

Каптерка была как каптерка. Точь-в-точь как у нас на заставе. Везде бирочки, таблички, порядок и вроде даже запах гуталина. Каптенармус, тот и вовсе был родным братом всех старшин и прапорщиков, встреченных мною на жизненном пути. Как он корчился, бедняга, когда выдавал мне штатный набор! Словно со своим расставался, с последним!

И понять его было можно. Столько вещей для одного служивого, наверное, и в самой распоследней Буржуинии не полагалось.

Связка белья. Связка носков. Два комплекта зеленого трико, первый – повседневный, однотонный, второй – камуфляжной расцветки, полевой. Берет, – не малиновый, правда, такой еще заслужить надо, – пятнисто-зеленый. Ботиночки типа хаген, или, по-простому, говнодавы – со шнуровкой по колено и ло-мо-вой подошвой. Ранец (Спальник – внутри, – буркнул каптенармус), ремни разные, фляжки-фонарики, тесак в ножнах, весьма смахивающий на Бобр-1. Шлем с прозрачным забралом, какая-то штуковина, похожая на крошечный микрокалькулятор с прочной крышкой и ремешками для крепления на руке, комбинезон – вроде бронежилета со стегаными штанами. А напоследок – широкий чешуйчатый браслет.

– Личный, – пояснил старшина. – Зайдешь в санчасть, там перепишут на него все твои медицинские характеристики. Носи на правой руке не снимая – будет по чему опознать, если, ядрена, башку оторвет.

Успокоил, значит. А если, ядрена, руку тоже оторвет?…

Я сгреб все в кучу, притянул ремнями к ранцу и забросил на плечо. Тюк получился не только объемный, но и тяжеленький.

– Когда смена белья? – деловито поинтересовался я.

– Какая такая смена? Что я тебе, ядрена, еще и подштанники переодевать должен?! – поразился он, и без того смертельно угнетенный безвозвратной разлукой с новенькими шмотками.

– В ванной комнате есть специальная корзина, туда и бросайте по мере загрязнения, – прошептал мне Игорь Игоревич, подталкивая к выходу. – Чистые вещи вам будут приносить по пятницам.

На улице он вздохнул с облегчением:

– Не люблю я здесь бывать! Осуждаете?

– Да вы что? Как можно? – вполне искренне удивился я его вопросу.

– Спасибо, Фил! – так же искренне поблагодарил он. – Ничего не могу с собой поделать, столько лет пытаюсь привыкнуть – и никак!

– Зажуем это дело? – спросил я. – Лучше способа нет, вы уж поверьте!

– Зажуем! – согласился он. – Только сперва зайдем в казарму, вам следует переодеться.

По пути я мял пальцами ткань трико. Толстая, очень мягкая и гладкая. Скорей подходящая для зимы, а не для здешних парниковых условий. Вопрос личного комфорта и теплового баланса в одежде меня порядком озаботил, и я не преминул полюбопытствовать, не жарко ли солдатикам разгуливать в такой форме.

– Вы вот, гляжу, не носите, – сказал я Игорю Игоревичу.

– Я не ношу, потому как не положено, – молвил он. – Я же лицо наполовину гражданское, административный работник, так сказать… А жарко не будет. Материал, из которого изготовлены все предметы одежды и обувь, имеет самые высокие показатели по любым параметрам. Это вообще-то даже и не ткань в общепринятом, мануфактурном значении, а сложный комплекс из натуральных и синтетических волокон, с кордом из металлопластовой нити и капиллярным каркасом поддержки искусственного микроклимата. Подобное трико – весьма популярная одежда среди наших ученых-натуралистов и разнообразных любителей экстремальных видов отдыха: альпинистов, спелеотуристов и прочих покорителей природы. Уверен, понравится и вам.

– Надеюсь, понравится, – сказал я.

* * * * *

Трико пришлось мне впору. Вторая кожа! Комфортно и удобно. Ботиночки были и вовсе превыше всяких похвал – легкие, мягкие (несмотря на то что в подошву заложена металлическая пластина, что я сразу разглядел опытным глазом) – спал бы в них, не снимая.

Я собрал волосы в хвост, нахлобучил берет, выдвинул нижнюю челюсть вперед, глянул на себя в зеркало… и остался доволен. Дикий гусь! Можно в кино сниматься. Еще бы ружжо пострашнее да лесной грим на рожу.

Повертел браслет. Карманов на форме не было, и я, недолго думая, застегнул его на правом запястье, как старшина велел. Он словно врос в руку. Вот и славненько! Микрокалькулятор я приладил на левом запястье – взамен крякнувшей Монтаны.

Теперь проводим Игоря Игоревича на кормежку, а сами – в санчасть, к Верочке! – решил я и воодушевленно запел Окрасился месяц багрянцем… Допев до…давно я тебя поджидал, понял, что выдвинутая челюсть здорово мешает полноценному исполнению, и примолк. Все равно дальше – грустный финал, ну его к лешему!

Возле входа в столовую я предельно страдальческим голосом охнул и энергично застучал себя по лбу ладонью:

– Как же я мог забыть? Игорь Игоревич, простите вы меня, изувера, Христа ради! Я же должен еще браслетик зарегистрировать. Где была моя скудоумная голова раньше? Ну да не беда, я сейчас, быстренько! – и бросился бежать.

Игорь Игоревич дернулся вдогонку, но сообразил, что никуда не годится такому представительному мужчине и административному работнику вдобавок носиться за хитрым солдатиком – всему гарнизону на потеху, – и махнул рукой.

Был бы на его месте я, так бы рявкнул, что хитрец в штаны бы напустил и обезножел в момент!

К счастью, орнитологи, даже бывшие, люди сдержанные…

* * * * *

Вероника Владимировна меня не ждала, что я понял сразу, стоило взбежать по пологой лестнице к ее вотчине. (Вот тебе и неприступная крепость, – растерянно подумал я.) Она чрезвычайно нежно ворковала с Бобиком-вторым – двухметровым рыжим красавцем, с довольно, по-моему, глупым лицом. То есть у Бобика лицо было глупым, а не у Вероники. От счастья, по-видимому: девушка-то сидела у него на коленях – спиной к входу, а значит, и ко мне.

Интересно, сохранил бы в ее объятиях интеллектуальный вид, скажем, я сам?

При виде нежданного гостя бравый Казанова выпучил бесцветные свои глазоньки и стал выглядеть еще смешнее.

– Привет, боец! – сказал я ему. – Веронику Владимировну не видел?

Бобик разинул пасть, но не нашелся, что ответить. А ведь видел ее, мерзавец, только что видел!

Зато нашлась Вероника. Она спорхнула с его коленей и удивленно, но не рассерженно, а с милой улыбкой спросила:

– О, кинолог! Вы на процедуры? Решились-таки?!

Я пал на одно колено и проникновенно выдохнул:

– Из ваших рук – хоть чашу с ядом! Но клизму никогда!

– Это еще кто такой? – пробасил очнувшийся верзила. – Почему не на занятиях?

По тону я понял, что Бобик имеет какое-никакое командирское звание. Очень некстати.

– Новобранец! Рядовой Капралов! – щелкнул я каблуками. – Знакомлюсь с расположением части и прохожу комиссии. Здесь по приказу старшины – заклеймить личный браслет. Разрешите?

Рыжий замялся. Хотелось ему, понятно, вздрючить меня по всем статьям, но близость прекрасной возлюбленной сделала его мягким и великодушным.

– Разрешаю, рядовой. Только быстро!

– Ну, это уж не от меня… – Я протянул браслет Веронике, галантно склонив голову. – Не затруднит?

– Нет. – Она вдруг совершенно очаровательно порозовела. – Я сейчас! – и скрылась за дверью, где находился пыточный гроб.

– Откуда родом, рядовой? – без интереса спросил Бобик, равнодушно глядя сквозь меня.

– Петуховские мы, – с готовностью откликнулся я. – Слыхал небось?

Он окончательно похоронил меня среди неприметных сереньких личностей, не стоящих его внимания.

– Ни разу. Дыра, наверное, жуткая?

– Для тебя – наверное, – согласился я. – Для меня – нет. Кому как…

– Для Вас, – поправил он. – Обращайтесь ко мне на вы, рядовой!

Физиогномика – великая наука, – подумал я. – Что в нем нашла Вероника? Разве что рост?

– Простите, господин генерал, не разглядел нашивок!

– Сержант, – великодушно сообщил он. – И не господин, а мастер. К старшим по званию следует обращаться мастер. Мастер сержант, мастер лейтенант, мастер капитан и так далее. Понятно, рядовой?

– Яволь, мастер сержант! – гаркнул я, тараща глаза и вытягиваясь в струнку. – Спасибо за науку, мастер сержант!

– Ничего-ничего, рядовой, это всего лишь мой долг. Кстати, если вам предложат выбор взвода, предлагаю свой. У меня как раз имеется вакансия во второй четверке, – он хлопнул меня по плечу, – и мне нравятся простые деревенские парни. Они всегда надежны и исполнительны. Подстричься, конечно, придется обязательно. Не так ли, Вероника?

У возвратившейся Вероники были свои соображения по поводу моей простоты, и она промолчала. Протянула браслет.

– Желаю удачи, Филипп!

Я повернулся и зашагал вниз по лестнице, не спросив разрешения убыть у грозного мастера сержанта. Надоело придуриваться перед откровенным дуболомом.

Он крякнул возмущенно и крикнул мне вслед:

– Запомните, рядовой: взвод сержанта Боба!

– Боба?! – Я расхохотался.

* * * * *

Игорь Игоревич поджидал меня у дверей столовой. Неужели успел насытиться? Или аппетит пропал от моего недвусмысленного маневра?

– Знаете, Фил, я должен срочно отбыть. К счастью, все формальности закончены, и я со спокойным сердцем передам вас непосредственному начальнику. Думаю, вы не будете против того, что я заочно внес вас в штат взвода, которым командует сержант Саркис. Кажется, вы знакомы?

– Против? Конечно же, не буду! – обрадовался я. – Правда, меня еще приглашал сержант Боб…

– А, Боб, – отозвался Игорь Игоревич. – Не думаю, что вам будет интересно во взводе материально-технического снабжения.

Я согласно кивнул: Меня в обозные? Слуга покорный!

– Тогда идемте в спортивный зал. Самого Саркиса сейчас нет, но его заместитель, ефрейтор Бородач, должен быть там.

* * * * *

Спортзал выглядел на миллион долларов! Столько оборудования мог себе позволить разве что знаменитый калифорнийский GOLD'S GYM.

А простор!

А свет!

А воздух! М-м-мм!

– Ну что же, до свидания, Фил! – крепко пожал мне руку Игорь Игоревич. – Надеюсь, мы еще встретимся. Ни пуха, как говорится, ни пера!

– К черту-дьяволу! – отозвался я.

Он вздохнул, зачем-то одернул свой безукоризненный однобортный пиджак и ушел, раскуривая новую сигару. Мавр сделал свое дело…

Занимающихся в зале было негусто. Парочка взмыленных рукопашников, одинаковых с лица, неутомимо тузила друг друга в квадрате боксерского ринга, да несколько человек деловито нагружали платформу для жима ногами совершенно потрясающим количеством блинов. В дальнем углу прыгал на скакалочке жилистый паренек.

Среди качков своим ростом и габаритами выделялся один, заросший косматым волосом по самые глаза, гражданин. Его, вполне, по-моему, небезосновательно, я и принял за Бородача. Пока я пробирался через бурелом тренажеров, здоровяк успел пристроиться под гору железа, нагроможденного, видимо, специально для него. К моему изумлению, наверх вдобавок запрыгнул нехлипкий молодой человек, устроился поудобнее и скомандовал: Давай!

Бородатый гигант громогласно ухнул и выпрямил ноги. Платформа подпрыгнула! Потом еще и еще. Я насчитал двадцать повторений – и это с весом, никак не меньшим, чем четыреста килограммов! Стероиды, – подумал я, – и в страшных количествах. Как поживает твоя печеночка, дружок?

Человек-домкрат выполз из-под груза и заявил:

– Мало! Накинь еще полтинник!

Напарники бросились накидывать, а я бочком-бочком подошел к нему.

– Бог помощь!

– Пока сам справляюсь, – спокойно заверил он, искоса взглянув на меня.

Гляди, грыжу не заработай, – подумал я и осведомился:

– Ты, наверное, Бородач?

Он хохотнул:

– Еще один обознался! Нет, братишка, ошибочка вышла.

– Что, Паха, опять тебя за Бородача приняли? – поинтересовался один из грузчиков, тот, что гарцевал на платформе во время рекордных жимов.

– Ну, блин! И главное, блин, не пойму из-за чего? – Он ласково погладил свою взлохмаченную наличную растительность. – Бородач – вон! – Здоровяк показал на жилистого малого, обосновавшегося в дальнем углу.

Я кивнул и направился к нему.

Он был не так молод, как казалось издали. За тридцать, думаю, ему перевалило отнюдь не вчера. Абсолютно лысый, с чисто выбритым лицом и гитлеровскими усиками, с множеством цветных татуировок, густо обвивших обнаженные руки и торс, он расположился между двумя стульями – в глубочайшем продольном шпагате: задница его почти касалась пола. Татуировки отличались великолепным качеством исполнения и изображали исключительно геральдических хищных птиц – от родимой двухголовой до мотоциклетной харлам-давыдовской. Присутствовал даже нацистский орел, правда, подвергнутый некоторой цензуре – вместо свастики сжимал он своими когтистыми лапами ухмыляющийся череп в косо нахлобученной рогатой каске.

Глаза татуированного орнитофила были закрыты, лицо дышало умиротворенностью, а руки чертили в воздухе красивые фигуры замысловатых ката.

– Вы Бородач? – спросил я почтительно. Командир как-никак.

Один глаз лысого, опушенный длинными, девическими ресницами, приоткрылся и уставился на меня.

– Мы Бородач. – Глаз закрылся снова. – Но мы здесь один, можно без вы.

Ага, нос не задирает. Уже кое-что. Спросить бы, почему бороды нет, так ведь, наверное, об этом его любой и всякий при знакомстве спрашивает, а выступать в роли такого-же-как-все – признаюсь, не по мне.

– А я – новенький! Рядовой Капралов, – вздумалось мне перед ним похвалиться. – Сегодня утром зачислен в ваш взвод.

– Ясно, – сказал он, не открывая на этот раз даже одного глаза. – Добро пожаловать, рядовой Капралов! – Бородач перестал размахивать руками и, наклонившись вперед, уперся ими в пол. Затем громко выдохнул и одним махом выбросил тело вертикально вверх. Легко прошел на руках несколько метров, обогнув стоящего столбом рядового Капралова, и опустился на ноги где-то за его спиной.

Я обернулся. Бородач как раз закладывал одну из ног себе за шею. Глаза его были по-прежнему закрыты.

– Готовишься к гастролям? – полюбопытствовал я.

– Готовлюсь, – с готовностью согласился он. – Гуттаперчевый мальчик, слыхал небось? – Он снова приоткрыл рабочий глаз.

– Bay! Возьмешь меня коверным? – загорелся я.

– Сперва посмотреть надобно, что ты умеешь. Ну-ка, упади смешно, – скомандовал он, меняя заплечную ногу.

Падать не хотелось. Тем паче, падать смешно. Бородач оценил заминку по-своему:

– Не умеешь. Посмотрим тогда, что умеешь…

Не успел я и глазом моргнуть, как он оказался рядом и нанес три быстрых удара – прямиком в жизненно важные точки моего любимого организма. Два я отбил, а третий так и вовсе попытался перехватить с переводом на болевой. Не скажу, правда, что это мне удалось: Бородач скользнул змеей и оказался у меня за спиной, в не очень удобной для меня позиции – с рукой, заломленной до самого затылка. Заломленная рука была, увы, моей. Я громко охнул. Продолжение схватки грозило вылиться в позорный для меня спектакль с ползанием по полу и слезными мольбами о пощаде.

Пора было менять экспозицию.

Я предельным усилием воли дистанцировался от болевых ощущений, сосредоточив для этого внутренний взор на пупке, и врезал пяткой по подъему его стопы.

На мне были новенькие ботинки, а он, бедняга, был босиком.

Рука моя ощутила прежнюю свободу, а слух утешил звук громкого вскрика, знаменующего точность и силу попадания. Жаль, продолжение было не столь приятным: правое мое ухо приласкал тяжелый удар, от которого я покатился кувырком. Откатившись на достаточное расстояние, я живо вскочил. И вовремя! Бородач был тут как тут и свирепо топтал участок капронового татами, на котором я только что валялся.

Начала собираться публика. Надери ему задницу, Бородач! – крикнул кто-то азартным и довольно тонким голосом. Я на всякий случай голос запомнил. Пригодится.

Бородач хищно крался вокруг меня, выбирая момент, чтобы сделать мне что-нибудь плохое. Задницу надрать, например. Я держался настороже. Он вдруг остановился.

– Ладно, хватит! Вижу, ты парень не дурак, так что за коверного сойдешь. Беру! – И он протянул руку для дружеского пожатия.

С такими ловкачами мы знакомы, – подумал я и осторожно подал свою. Предчувствия его не обманули! – Бородач крепко схватил меня за кисть и дернул к себе – лицом на выброшенный локоть. Если бы я этого не ожидал, нос мой стал бы в тот же миг гораздо менее красивым, чем прежде. А так я лишь еще сильнее ускорился и врезался крепкими костями лба в район его ключицы. Очень славно врезался! Что-то где-то хрустнуло.

Бородач от удара грохнулся навзничь, увлекая меня за собой.

Мы лежали на теплом деревянном полу, как два брата-близнеца в люльке – бок о бок, и улыбались. Нечасто в наше время встретишь парня, который так здорово умеет врезать по уху, – подумал я. Да уж! – подумал Бородач, наверное, и спросил:

– Как звать-то тебя по-человечески, рядовой Капралов?

– Иные, – затянул я свою излюбленную песенку, – зовут меня…

– Филька! Капрал, так твою растак, ты ли это?! – взревели оглушительно, сотрясая мироздание до самых основ, армянско-иерихонские трубы.

С полигона вернулся Генка Саркисян.

ГЛАВА 5

Что это были за люди? Только не члены общества трезвости. Конечно, среди них есть поджигатели, грабители и убийцы, – да разве нужно что-нибудь лучшее для войны? Не подлежит сомнению, что эти люди хорошо знают свое ремесло.

Ганс Гейнц Эверс

Легко и весело основной пелетон участников марш-броска скрылся вдали. Надо же, как резво бегают, архаровцы наемные, неприятно поразился Филипп. Семипудовый Мелкий, и тот обогнал его сразу, да так припустил, что скоро совершенно пропал из виду.

Стероиды, – еще раз напомнил Капралов себе. – Пусть он и здоровяк, зато потенциальный инвалид и наверняка абсолютный импотент. Увы, легче от огульного очернения сослуживца не стало: эго, блин! Привычка к перманентному существованию в роли самого-самого – скверная, оказывается, штука. Особливо в случае, когда обычный статус, связанный с повседневным, казалось бы, триумфальным венком и сознанием собственной исключительности, катастрофически изменяется на противоположный. Когда нежданно обнаруживаешь, что тащишься в арьергарде, что вынужден глотать пыль прошедшей колонны, пачкать ноги конскими яблоками и что женщины, бросавшие на плечи героев цветы, а к ногам – свою честь, давно уже разошлись по домам. Этак недолго и до нервического срыва.

Выход? Выход один – догнать и перегнать мер-р-рзавцев!

Филипп, воодушевившись пламенным призывом, резко увеличил скорость, но через сотню метров понял, что долго такого темпа не потянет, сдохнет окончательно, и благоразумно вернулся к прежней.

А ведь говорил же капитан Пивоваров: Ноги, Капралов! Ноги и спина, а не бицепсы и трицепсы делают походную жизнь солдата более легкой, насколько это возможно, разумеется. Бицепсы хороши для пляжа и девочек, а для гор, броника и пулемета с полным боезапасом они только во вред. Сатана явился на Землю, приняв облик тренера чемпионов Джо Уайдера, и ты с радостью бросился к нему в кабалу. Одумайся, Капралов! Одумайся, пока не поздно!

Кажется, уже поздно…

Одиночество чертовски угнетает. Особенно, если оно сопряжено с нелюбимой, монотонной и тяжелой работой. С бегом на десятку в полном обмундировании, например.

Чтобы не упасть духом, знал Филипп, нужно срочно чем-то занять голову. Песенку, например, спеть – без начала и конца, взяв за образец творчество народов Севера. Или речевку завести, в темпе бега. Раз-два, три-четыре; три-четыре, раз-два! Кто бежит? Я бегу! Бойко двигаю ногу!

Можно также прокрутить в памяти наиболее благостные события личной жизни. Вечером вчерашнего дня, скажем, было немало приятных моментов, а это как раз и рекомендуется настоятельно – повторное переживание положительных эмоций.

Помнишь, девочка, гуляли мы в саду?…

* * * * *

Первым делом, после маловразумительных криков радости, Генрик потащил Филиппа в столовую. Похоже, Легион поголовно был заражен страшным вирусом обжорства. Эпидемия булемии, не иначе!

За ними потянулась вся компания, занимавшаяся в спортзале.

– Знакомьтесь, – сказал спортсменам Генрик, – это мой армейский друг – Филипп Капралов. Целых полтора года беззастенчиво командовал мною, пользуясь должностным неравенством. Теперь сержант я, и он заранее проливает горючие слезы. Проливаешь, так? – насупился он грозно.

Филипп не без драматизма шмыгнул носом:

– Так! Горе мое велико, о могучий горбоносый вождь.

– Великолепно. Предостерегаю, друзья: у него чрезмерно раздутое самомнение, и он любит, чтобы его величали по отчеству. Верно, Капрал? – Он крепко хватил Филиппа по спине.

– А то?! – согласился Филипп. – Кто ж не любит? Вот и Карнеги писал…

– Писал, точно. Так вот. Пользуясь законным правом сюзерена, приказываю: звать вышеназванного гордеца, кому как понравится. При малейших возражениях – драть за уши! Особо чадолюбивые и милосердные могут просить об этом своего сержанта. Возражения? – Он грозно взглянул на Филиппа.

– Никак нет, мастер сержант! Не извольте сомневаться, буду рад любой кличке, – отчеканил Филипп. – Кончай, Генка, – попросил он другим тоном, – вдруг люди подумают, что я и в самом деле невыносимый моральный урод? А ведь я хороший!

– Совсем забыл, – добавил Генрик, – он еще и патологический хвастун. За что и люблю! Знакомься, Капрал, это мой взвод. Маловат, конечно, – с тобой всего две полных четверки, – но так уж здесь принято. Начнем, пожалуй, с руководства. Вот этот лысый фюрер – Бородач, мой заместитель, ефрейтор.

– Мы уже знакомы, – отозвался Бородач.

– Этого тщедушного карлика с мохнатым лицом зовут Павлом Мелким.

– Рад, – сказал лохматый здоровяк и едва не сломал Филиппу кисть, сжав, как слесарными тисками, не переставая притом широко улыбаться, и пояснил: – Мелкий – это фамилие такое.

– Сан и Дан, всем говорят, что братья.

Чрезвычайно серьезные близнецы-боксеры по очереди подали Филиппу крепкие руки. Александр. Данила. Он, разумеется, тут же забыл, кто из них кто. Впрочем, на груди у каждого легионера присутствовала табличка с именем.

– Наум. – Чернокудрый хазарин, специалист по объездке диких тренажеров, назвался сам.

– Рабинович?! – ляпнул неожиданно для себя Филипп.

– Хуже, – понурил голову Наум. – Значительно хуже. Березовский.

Мелкий, помрачневший было и побагровевший после внезапной и ничем не обоснованной черносотенской выходки Филиппа, облегченно расхохотался. Отсмеявшись, предупредил:

– Следи, парень, в другой раз за языком получше. Еще раз такое себе позволишь – закопаю! Уяснил?

– Вполне. Прости, – кивнул Филипп Науму. – Ей-богу, пошутить хотел, и только.

Тот примирительно махнул рукой: Не бери в голову.

– Вольдемар. – Голос последнего в списке представленных наемников, изящного, чрезвычайно подвижного белокурого красавчика был негромким и по-мальчишески хрипловатым. – Но я предпочитаю, чтобы меня звали Волком. – Он с вызовом взглянул на Филиппа. – В противном случае, бывает, обижаюсь.

– Волк – страшный человек, – зашумели сразу все, – хорошо, что он редко на кого обижается.

Страшный человек… Филипп прищурился. Теперь он знал, кто призывал Бородача к расправе над его задницей.

* * * * *

После потрясающе богатого обеда, способного травмировать изобилием и разнообразием блюд весь набор малых голландцев, перемежаемого обычными солдатскими приколами и незлобивыми матерками, взвод двинулся по своим кельям.

– Сиеста, – важно объяснил Генрик.

– О-бал-деть! – захлопал глазами Филипп. – Уж не на курорт ли я попал?

– После обеда нагружаться – заворот кишок схлопочешь! Зачем Большим Братьям легионеры с больным брюхом? – недоуменно спросил его сержант.

Действительно, зачем?

– Постой-постой! – спохватился Филипп. – Большие Братья, говоришь?

– Ну да, а как же их еще звать? Тирьям-пам-памцы? Об их родное имечко и шведы с норвегами язык поломают, куда уж нам, простым российским колхозникам! Терране? Пытались, не прижилось. А так – и уважительно, и традиции соблюдены. Вам, русским, конечно, непривычно быть в роли меньших да молодших, однако ж что поделаешь?… Объективные, брат, реалии!

* * * * *

Сиеста тянулась часа три, и все это время друзья предавались воспоминаниям. Ностальгировали чуть не до слез. Филипп откровенно любовался на все такого же, как прежде, чудесно усатого, волосатого, горбоносого, громогласного, широкогрудого и большерукого армянина, по которому, честно говоря, очень соскучился.

А как Саркисян говорил… М-м-м, заслушаешься! Великолепное национальное красноречие накладывалось на почти неуловимый акцент и вкусно выписываемые детали. Напор горных рек и крепость столетнего коньяка. Громыхание сходящей лавины. Ярость самума и соль армянского радио. Хотя… Самум, кажется, не совсем на месте. Более того, он, кажется, совсем не из тех мест. Впрочем, не важно.

Важным Филиппу показалось вот что: занесло Генрика в Легион вследствие жутко любопытного нагромождения случайностей. Непреднамеренного, разумеется.

И пованивало от его злоключений чем-то поразительно Филиппу знакомым… А было так:

– Поехал я, понимаешь, столицу Родины проведать. Арбат там, Горбушка, то да се… Третьяковка… Малый туристский набор, в общем. Вечерком завернул в кино. Фильм кончился, я на вокзал отправился. Стою в метро, электричку жду. Рядом девушка красивая. Я, сам понимаешь, грудь развернул и хвост распушил. Пою. Она смеется, но не гонит. Хороший знак! – говорю я себе, и хвост еще краше разворачиваю, и грудь еще выразительнее округляю. Тут подходят два сержантика милицейских, под газом, по-моему, так, мол, и так, документы давай, чурка черножопая, сумку выворачивай. А сами браслеты достают. Я сумку открыл, паспорт достал, говорю им: Обратите внимание на прописку, граждане: свой я, питерский! И не чечен злой, что примечательно, а армянин зело добрый. Им, само собой, по борозде: Не вякай, носатый, тебя никто не спрашивает! А чтобы понятней мне было, дубинкой под ребра заехали. Девушка, добрый человек, пыталась вступиться за меня, так менты ее сучкой обругали и пообещали всяких неприятностей. Агрессивно так пообещали! Я за девушку обиделся, взбеленился, рожи им начистил, пистолетики отобрал. А вот рации забыл. Да хоть бы и не забыл, что, в метро телефона не найдется? Они, козе понятно, большой вой устроили в эфире. Если бы не Игорь Игоревич, с которым ты, как я понимаю, тоже знаком, крышка бы мне была обеспечена железная, возможно, даже оцинкованная… Родителям написал, что нашел отличную работу. В парижском армянском журнале Севани. Не знаю, есть ли такой? Они не поверили, конечно… Все равно открытки шлю, деньги перевожу.

Девушка? Снова девушка? Занятно! Уж не моя ли Жанна побывала в роли приманки? – подумал Филипп и поспешил поделиться с Генриком гениальным озарением, описав, насколько хватило небогатого красноречия, прекрасную блондинку.

– Вах! – восхитился Гена. – За такую принцессу не жалко и трех депутатов изувечить! До полной стерильности. Чтобы не плодились более. Нет, моя хоть и тоже хороша была, но совсем другая. Черненькая, худенькая. Татарочка, похоже.

– Может, совпадение… – засомневался Филипп.

– Не может, совпадение, а определенно, совпадение! Как у тебя только мозги поворачиваются о девушках плохо думать? Ай-ай-ай! А еще мужчина!… – Да, Генрик всегда был джентльменом в самом возвышенном, идеальном смысле слова.

– Ну, не знаю… – сказал Филипп неуверенно и задвинул свои сомнения в отдаленный и тихий уголок сознания – до поры, опять же, до времени.

* * * * *

– Личному составу взвода! К вечерним занятиям приступить! – скомандовал Генрик в микрофон. – Бородач, ты, как всегда, старший. Тема: Отработка десантирования в воду. Наша машина, как всегда, двойка, водила, как всегда, Петруха Меньшиков. Я сегодня с вами не поеду.

– Как всегда, – съязвил из интеркома чей-то голос.

– Я поведу новичка в арсенал! – обиженно воскликнул Генрик.

Захлопали двери.

– Отдельные оружейные комнаты в расположении взводов не положены, – разъяснил Генрик Филиппу. – Может, это и правильно. Братьям видней.

Доступ в арсенал оберегался серьезно. Хмурый дежурный, пара кошмарных собачек вроде кавказцев-переростков, куча следящей аппаратуры. Стальные двери открылись при одновременном наложении рук дежурного и Генрика.

– Наша инициатива, – сказал он. – У Братьев тут раньше разве что овцы не паслись.

Оставив позади настороженных собак и неразговорчивого дежурного, друзья вошли в прохладное и ослепительно стерильное хранилище.

В высоких шкафах за прозрачными дверями стояли внушительные орудия убийства, прекрасные эстетически, совершенные эргономически и утилитарно. Зализанные формы; никаких выступающих частей, за исключением пистолетных рукояток и объемистых коробчатых магазинов, крупный, по всей видимости, калибр.

– Штурмовой гладкоствольный карабин калибра 13,55 миллиметра Дракон! – с пафосом представил оружие Генрик. – Боеприпас – оперенный биметаллический (железо-вольфрам) снаряд, выбрасываемый скользящим электромагнитным полем со скоростью восемьсот пятьдесят метров в секунду. Наиболее эффективная прицельная дальность – до пятисот метров. Прицел – электронно-оптический, с увеличением плавающей кратности и лазерным целеуказателем. Предусмотрена работа совместно со сканером, регистрирующим движение, тепло, звук и определенный тип феромонов. Сканер, встроенный в шлем, корректируется вдобавок спутниковой космической и многоуровневой атмосферной системами слежения СКАМСС. В его памяти может храниться до двух десятков зарегистрированных целей одновременно. Основной тип снаряда – кумулятивный. Кстати, он вполне способен пробить лобовую броню легкого танка или бронетранспортера. Земного, как ты понимаешь. Специальный снаряд, по сути – ракета, с твердотопливным движителем и биотронным процессором, корректируемый СКАМСС, на четырех километрах попадет в копейку! Грязь, песок, вода и прочие пакости карабину не страшны: дульный срез постоянно заперт векторным, направленным вовне, силовым полем неопределенной пока для земного человечества природы. Батарея практически вечная – до тысячи выстрелов без подзарядки! Крайне низкий уровень шума! Почти полное отсутствие отдачи! Безупречная защита от постороннего доступа: каждый карабин имеет индивидуального владельца, в чужих руках становясь не более чем шестикилограммовой дубиной. Обрати внимание на ремень. Придумавшие его ребята имеют чертовски умные головы и большой боевой опыт: на практике с Драконом можно управляться одной рукой – начиная от ведения огня и кончая перезаряжанием. Незанятой конечностью при этом хоть пуп чеши, хоть письмо пиши, хоть мастурбируй!

– Онанизм, по слухам, приводит к сумасшествию. Особенно в условиях современного быстротекущего боя. Надеюсь, тебе это известно? – вскользь заметил Филипп, откровенно любуясь Драконами.

– Ага, и еще шерсть на ладонях растет, и зрение катастрофически ухудшается… Все мне известно. Но речь сейчас не о том. Дракон – лучшее оружие, какое я держал когда-либо в руках. Серьезно!

– Ну так дай же, мучитель, и мне насладиться тактильным соитием с этим иноземным чудом! Скорее! – Филипп умоляюще глянул на друга.

Генрик распахнул один из шкафов с табличкой Взвод 4. Ответственный сержант Саркисян и с некоторым усилием вынул крайний карабин из захватов. Филиппу показалось, что захваты потянулись следом, как живые.

– Давай браслет!

Браслет он вогнал торцевой гранью – той, что с пряжкой – между рукояткой и предохранительной скобой спускового крючка. Чешуйчатая полоса поерзала туда-сюда, карабин загудел негромко, а потом выплюнул браслет обратно. Генрик отсоединил магазин и протянул Дракона сияющему Филиппу со словами:

– Вот и все. Считай, приручил.

Филипп с трепетом принял сего великолепного зверя в жадные руки.

Коричнево-зеленый монолитный корпус карабина был теплым и как бы податливым, как бы слегка прогибающимся под пальцами – на долю миллиметра, не более. Приятное ощущение. В глубине удобного приклада приглушенной зеленью горела капля света, просвечивая сквозь полупрозрачный материал.

– Это индикатор заряда. Если огонек станет ярко-алым – значит батарея села. Однако, находясь в шкафах, батареи постоянно подзаряжаются, а на операции выдаются запасные. Замена – дело двух секунд. Хочешь попробовать?

– Знамо дело, – сказал Филипп.

Повертев в руках карабин, он обнаружил с внутренней стороны приклада довольно глубокую впадину с кнопкой на дне. Магазин был отсоединен, и ничего опасного произойти не могло, поэтому он без раздумий нажал на кнопку. Плавно, как кассета из хорошего видеомагнитофона, из торца приклада вынырнул плоский параллелепипед размером с сигаретную пачку, с закругленными ребрами и углами.

Филипп ухватился за его шершавые от мелкой чечевицеобразной насечки бока и уверенно потянул. Параллелепипед, для порядка поупиравшись мгновение, подался.

– Неплохо получилось, – похвалил Генрик.

Батарея в отличие от карабина была холодной, почти ледяной и довольно увесистой. Обратно ее Дракон всосал, как гурман моллюска. Филипп накинул ремень, примерился и легким движением руки забросил карабин за спину. Он перекочевал туда с удивительной быстротой, не болтаясь и не колотя по затылку, локтям, плечам. Обратно карабин скользнул еще быстрее. Вещь!

Едва не облизав его, обнюхав и огладив, пользуясь изредка подсказками сержанта, Филипп пришел к выводу, что карабин на порядок круче всего, из чего ему приходилось стрелять. На порядок, а то и на два!

Тяжеловат, это да. И все равно Филиппу просто не хотелось выпускать его из рук. Маньяк прикоснулся к предмету вожделения.

– Гена! – взвыл он. – Когда идем пробовать?

– Сейчас. Держи! – Генрик протянул ему обойму и пустой магазин.

Снаряды больше всего походили на маленьких кальмаров с плотно сжатыми щупальцами и толстенькими каплевидными брюшками.

Филипп загнал тяжелую – граммов около семисот – обойму в магазин, а магазин в приемник, перевел рычажок предохранителя в положение походное, и удалые воины Легиона отправились в тир.

* * * * *

– Боекомплект магазина – тридцать два снаряда. Дракон рассчитан только на одиночный огонь и полуавтоматический, с темпом два выстрела в секунду, – рассказывал по пути к тиру Генрик. – Думается, небезосновательно: при той возможности наведения на цель, которую он имеет, большая скорострельность не требуется. А вот расход боеприпасов, не дешевых, по-видимому, резко возрастающий при автоматическом огне, сводится к минимуму.

Был, ох был у Больших Братьев военный опыт, обширный и совсем недавний притом, сколько бы они ни говорили об обратном, – подумал Филипп. – Встретить бы Игоря Игоревича сейчас!

По понятным причинам для стрельбы в тире снаряды полагались не роевые, а учебные, заполненные яркой голубой краской.

– Передвигаться – только на отрезке рубежа ведения огня, – предупредил кругленький, жизнерадостный сержант, начальник тира. – За желтую полосу не заступать! Андестенд ми, салага?

– Так епть, дедка! – уронил небрежно Филипп.

Тир воспроизводил участок хвойного, заваленного буреломом леса. Филипп поправил очки, заменяющие прицельную оптику шлемного щитка, присел на корточки и замер.

Из-под толстой суковатой валежины прямо на него выметнулась темная фигура. Пап, – выдохнул Дракон еле слышно, и на стремительной четырехногой торпеде появилось яркое лазурное пятно. Мишень поражена, рана – смертельная, – прокомментировал невидимый наблюдатель. Так-то, – подумал Капралов и двинулся вдоль разрешенной границы. В глубине леса что-то задвигалось. Он выстрелил опять. Снова попадание! Пошла потеха! – обрадовался Филипп.

И потеха пошла.

Объемные, подвижные чучела хонсаков выскакивали из самых неожиданных мест, перемещались, уклонялись, едва ли не качали маятник. Признаться, давно уже Филипп не получал такого удовольствия от несерьезной, в общем, стрельбы. Особенно, когда лазерный прицел отказал и пришлось палить по старинке – пользуясь обычным диоптрическим.

– Ты еще на полигоне не бывал, – многозначительно сказал Генрик в ответ на его восторженные восклицания.

Все мишени до единой Филипп завалил с первого выстрела и уложился в отличное время. Похвалы же от Генрика и начальника тира он воспринял как должное. С таким-то, дескать, ружьем, да мазать?!

Почти с болью оставив ставшего родным Дракона в арсенале, он, поскуливая (Куда опять?… Давай, Ген, лучше еще постреляем), потащился за Саркисяном.

– Перетопчешься. Боеприпасов на тебя не напастись. Да и закусить надобно, – поучающе сказал жестоковыйный армянин, похлопав себя по нижней трети весьма нехилого торса. – Пора, брат, пора!

– Опять закусить! Сколько можно жрать, скажи на милость? – Изумлению Филиппа не было предела. – Куда в тебя влезает?

– Погоди, пройдет день-два, сам будешь первый проглот в нашем взводе, – меланхолично отреагировал на его бурную эскападу Генрик.

– Сомневаюсь. Но спорить со старшим по званию, разумеется, не стану, ибо грядущее сокрыто для меня мраком, за коим всякое быть может. А пока, если не возражаешь, я навещу санчасть. Есть там, знаешь ли, одна девочка… Славная такая, светленькая… В свете твоего трагического опыта это посещение, мне кажется, самое насущное дело. Именно это, а вовсе не прием пищи.

– Какого трагического опыта? – Генрик от изумления даже придержал на мгновение свой размашистый бег к вожделенной кормушке.

– С мастурбацией, – прошептал ему Филипп в самое ухо.

Генрик фыркнул и отмахнулся.

– Шутник, ха-ха. Ох и оторвет тебе Бобсон хозяйство твое беспокойное! Он, знаешь ли, Веронику уже полгода обхаживает. Всех переплюнул. Терпеливый… – В голосе Генрика Филиппу почудился намек на разочарование.

– И тебя?

– И меня. Не думаешь ли ты, что я мог пройти мимо нее без единой попытки склонить к близкой дружбе? Некоторое время даже надежда какая-то появилась – это когда она ко мне на колени стала забираться. Потом выяснилось, что у Больших Братьев и их прекрасных сестер представления об интимности несколько отличаются от наших. Посадка на колени, к сожалению, не значит ничего. Вот так-то, господин Жуан!

– Ты, значит, попытался, а мне нельзя? Друг, называется! Иди уж, компенсируй свое фиаско калориями!

* * * * *

Вероника на этот раз была одна: ни собаки, ни начальника обоза.

Филипп с ходу ударился во все тяжкие: врал, хвастался, осыпал ее комплиментами и стихами, бросал под ноги цветы, сорванные по пути, сетовал на судьбу, не сведшую их раньше, и радовался шансу, выпавшему им сейчас.

Он играл мышцами и мел кудрями.

Он острил, падал на колени и говорил пылко.

Возможно, он несколько переигрывал (а возможно, и изрядно), но результат был налицо: Вероника зацепилась! Такое замечается сразу, особенно если есть кое-какой опыт. Поэтому Филипп ничуть не удивился, когда она первая потянулась к нему губами.

Поцелуй, к сожалению, получился не слишком страстным, – Вероника ловко уклонилась от его страждущего рта, и мимолетно чмокнула в щечку.

– Тебе пора, Филипп. До встречи!

– С нетерпением буду ее ждать! – блистая очами, воскликнул преисполненный любовного энтузиазма волокита.

– Я тоже…

От этих слов проворные ястребиные крылья взметнулись за его мускулистыми плечами, и он вихрем полетел восвояси, оглашая окрестности клекотом торжества.

Победоносен!…

* * * * *

Незадолго до отбоя заявился старшина. (Подштанники менять? – едва не спросил Филипп.) Он подозрительно осмотрел обстановку кубрика, повреждений казенного имущества не обнаружил и опустил на пол средних размеров картонную коробку, громыхнувшую железом.

– Таскай вам, безруким, ядрена… Прими заказ.

– Какой заказ? – не понял Капралов.

– Открой, узнаешь. Наберут, ядрена, деревянных… – посетовал он на вопиющую несообразительность солдата.

В коробке плотненько устроились цинк с патронами, здоровенный пистолет и нож в глубокой кобуре из свиной кожи.

Действительно, заказ.

И как я о нем забыл? – удивился Филипп. Он привычно взялся за ухватистую рукоятку ножа, покрытую тканью со специальной, прилипающей к ладони, пропиткой, и потянул. Ш-ш-ш, – сказал нож и показал свой великолепный, сверкающий клинок. Н-да, это уже минус: товарный вид, несомненно, важен, только такая красота в боевой обстановке совсем не в жилу – враз демаскирует. Тем не менее нож был очень хорош.

– Где расписаться? – Филиппу хотелось поскорее избавиться от недружелюбного старшины и всласть побаловаться замечательным оружием.

– Тут. – Он выложил перед Филиппом толстую амбарную книгу, обернутую клеенкой.

* * * * *

Уверенный, что Генрик еще не спит, Филипп сгреб свои приобретения в охапку и помчался хвастаться. Глядя на его счастливое лицо, Саркисян иронично усмехнулся, отложил нож (Я в этом ни бум-бум), пощелкал затвором пистолета и сообщил:

– Бесполезная трата денег. Простая пуля хонсака не возьмет: скользнет по панцирю и гуд бай! Разве в башку попадешь…

– Что же делать? – расстроился Филипп.

– Есть один вариант. Сходи к слесарю, может, заменит боеприпас на подкалиберный. Вот только… человек он тяжелый. Насквозь советский. Бывший ведущий инженер из технической лаборатории при какой-то гнилой конторе вроде КГБ. Взорвал он кого-то не того, прежде чем здесь оказался, или еще что – доподлинно неизвестно, дело темное. Да никто и не суется выяснять. Главное – ручки у старика золотые и котелок варит. Братские умники из исследовательского центра не гнушаются к нему на поклон ходить. Если понравишься, блоху для тебя подкует, ну а если нет… не обессудь. Зовут Сергеем Даниловичем. Я тебя провожу, он как раз любит по ночам в своих железках ковыряться. Серьгу только сними да волосы под берет спрячь.

* * * * *

Невысокий, щупленький Сергей Данилович сидел за верстаком и напряженно терзал грубым, драчевым напильником что-то металлическое. Железяка скрипела и стонала. У Филиппа сразу заныли зубы. Он поморщился и громко сказал:

– Здравствуйте, Сергей Данилович!

– Спасибо, и тебе того же! Кто таков? – Он перестал измываться над безответным металлом. – Новенький?

– Так точно! Рядовой Капралов.

– В каком взводе? У Саркисяна, говоришь? Это хорошо. Генрик парень стоящий. Ты, сынок, должно быть, пришел оружие показать, что на аванец свой купил? Прав я? То-то, дядя Сережа редко ошибается! Ну, показывай.

Филипп протянул ему свою вороненую двенадцатимиллиметровую гордость. Слесаря перекосило.

– Хеклер и Кох? Вот же, блин! И этот говном американским разжился… Ты что, милый, боевиков обсмотрелся? На фига тебе это уродство? – Он брезгливо взял пистолет за ствол двумя пальцами и заглянул в ствол.

– В журнале видел, вот и загорелось. Калибр там, надежность…

– Загорелось ему… Ишь ты, какой легковоспламеняющийся. Порох! В комсомоле состоял?

– Не успел. – Филиппу жутко не хотелось углубляться в дебри политических дискуссий. – Пули бы к нему, Сергей Данилович, неплохо подкалиберные, а то говорят…

– Поучи, поучи меня, тупорылого, – фыркнул слесарь.

Мгновенно взмокнув, Филипп умолк.

Сергей Данилович ловко раскидал Хеклера по частям и принялся скоблить щечку затвора надфилем, ворча под нос: Хорошо, гад, закалили, буржуи.

– Патроны давай! – похлопал он ладонью по верстаку.

Филипп выложил три коробки патронов.

– Это что, все? Нет? Сколько же у тебя всего?

– Тысяча штук.

– Ладно, эти снаряжу, так и быть, для серьезных дел. Тренироваться обычными будешь. Свободен!

– У меня еще нож, – прошептал Филипп, доставая из сумки Рэндал. – Говно?

Сергей Данилович довольно гоготнул:

– Соображаешь! На глазах умнеешь. Говно, естественно… Ишь, как блястит!

Он оторвал от рулона, повешенного на проволочной рамке, бумажное полотенце и провел по нему лезвием, держа полотенце за уголок. В воздухе запорхала тонкая полоска бумаги.

– Добро, хоть вострый. Раньше-то пользоваться приходилось? Или только карандаши точил да огурчики нарезал?

– Приходилось, – пожал плечом Филипп. – Клинок затемнить вас не затруднит?

– Клинок затемнить, говоришь? Умница! Еще что? Наручные ножны? Ну, совсем молодец! Дай-ка руку! – Он сноровисто обмерил Филиппу предплечье. – Дня через два заходи, будут готовы. Темляк делать, или так не выронишь?

– Не выроню.

– Обратно молодец!… Если только не хвастун.

– Сергей Данилович, – замялся Филипп, – скажите, сумеете вы сделать так, чтобы нож прямо в кисть выскакивал?

– Выскакивал?! Ну, блин, ты даешь! – Он хохотнул. – Сумею, не сомневайся, и выскакивать будет, и выпрыгивать. Пальцы только знай береги. Все, иди, парень! – махнул он рукой.

– Спасибо, Сергей Данилович! До свидания!

Он не ответил.

* * * * *

Заснул Филипп мгновенно, как всегда.

Снились ему объятия Вероники и злобные хонсаки, пытающиеся девушку у него отнять и уволочь в Крутенький ложок, клубящийся ядовито-желтыми испарениями. Филипп палил в хонсаков из Дракона и они взрывались, предварительно укоризненно покачав головами. Головы у них были точь-в-точь расписные пасхальные яйца, только огромные, с нарисованными лицами. Разбитыми в кровь лицами Аскера Мамедовича.

Разбудила его негромкая ласковая музыка: Союз нерушимый республик свободных… Остроумцы! Для Сергея Даниловича, что ли, старались?

Он быстро привел себя в порядок и выглянул в коридор.

По коридору не спеша прохаживался, заложив руки за спину, Волк-Вольдемар, с головы до ног увешанный оружием и амуницией. Только шлем держал в руке. Он задумчиво посмотрел на Филиппа и сообщил:

– Сейчас будет марш-бросок. На десять километров. В полном боевом. Давай-ка помогу собраться.

Он ловко подогнал прямо на Филиппе ремни, попутно коротко и не без высокомерия, но доходчиво объясняя, что, куда и как.

Филипп попрыгал. Все сидело плотно, хоть и не туго. Тесак и фляга по заднице не колотили, ранец по спине не елозил, шлем вокруг головы не вертелся и на глаза не сползал.

Филипп поблагодарил Волка и следом за ним отправился в арсенал.

Личный состав взвода был уже там. Никто тем не менее не заворчал и по загривку опоздавшему салаге не съездил. Вот они, преимущества наемной армии!

Филипп повесил Дракона на грудь и засвистел. Непроизвольно получился все тот же Союз нерушимый…

* * * * *

До ворот легионеры добрались быстрым шагом.

Безногий здоровяк Сильвер (Джон, очевидно) пожелал им счастливого пути, и они стартовали.

Филипп поначалу намеревался бежать без шлема, но Генрик был непреклонен:

– Привыкай, брат. В бою он едва ли не важнее оружия. К твоему сведению: шлем заключает в себе не только сканер, но и системы ночного и дальновидения, переговорное устройство, широкополосный транслятор сигнала я свой, воздушный фильтр и самоликвидатор.

Господи боже! Так вот что имел в виду каптерщик! Будет по чему опознать, когда башку оторвет…

– Боюсь, Гена, – признался Филипп, – я не вполне готов решиться на такой, заведомо в одну сторону, путь.

– Не думаю, – ответил на это Генрик, – что ты будешь колебаться, сорвать ли чеку, когда (и если) попадешь в лапы хонсакам. В лучшем случае они просто бросают пленных в бродильный чан. Живьем. В худшем – сначала проводят множество мучительных не то экспериментов, не то пыток, а уж затем бросают в чан.

Филипп отмахнулся фигой. Чур меня, чур!

От белой дороги в траву уходил проселок: гравий, пыль, выбоины. Поленились господа Большие Братья асфальт положить. Или не захотели.

Лететь сломя голову по такому чуду дорожного строительства Филиппу вовсе не улыбалось. Он притормозил.

Остальным же – хоть бы хны: запылили, затопали и убежали. Оставили, беднягу, одного среди чужих пространств.

* * * * *

В спину Филиппу что-то уперлось, угловатое, твердое – прямо под лопатку. Интересно, что? Он не припоминал ничего похожего. Может, фонарик? Или Волк ради смеха засунул незаметно в ранец кирпич? Остановиться, разве, поглядеть? Остановиться, присесть, прилечь… нет уж, дудки! Если душа трудиться обязана, то тело – вдвойне!

Раз-два, три-четыре, – теплые воспоминания закончились, а конца дистанции, напротив, видно не было. – Три-четыре, раз-два. Кто бежит? Наш Капрал. Что так медленно? Устал!

Чертов кирпич, похоже, произвел клона, и тот устремился к другой лопатке, бороздя отвратительными неровными углами по хребту.

Становилось жарковато, и хотя трико поглощало пот с прежней интенсивностью, обдувало тело прохладным воздухом, щекотно скользящим от ворота к щиколоткам, былой комфорт пропал без следа. Левый ботинок совершенно внезапно стал натирать большой палец и пятку. Хеклер оказался чрезвычайно тяжелым и негабаритным, зачем только надо было брать его с собой? Карабин при каждом шаге бил по ребрам.

Откуда-то заявились сотни голодных кровососущих и принялись искать местечко, где бы подкрепиться. Филипп поспешно опустил забрало шлема и включил принудительный обдув, случайно включив еще и сканер. По прозрачному щитку заметались оранжевые контуры засеченных движущихся объектов: птиц, мелких зверьков и все тех же комаров. Настройкой сканера на минимальный размер целей, похоже, никто до Филиппа не занимался. А он не умел, поэтому попытался выключить умный прибор.

Контуры, увы, лишь вспыхнули ярче, зато обдув полностью прекратился. Пот тут же выступил по всему лицу, будто ждал. Филипп, гнусно ругаясь, откинул забрало.

Комарики возликовали.

Каменистый проселок пошел под уклон. Посеяло мелким дождичком. Вот, значит, почему гнус лютует! К счастью, впереди, на самом пределе видимости, показались человеческие существа.

Четвертый взвод в полном составе, за исключением малохольного, тихобеглого новобранца, валялся на травке, под прозрачным пологом, растянутым между трех сосен.

Филипп прибавил ходу. Наконец открылось долгожданное второе дыхание, жаль, поздновато. Перед самым финишем, отмеченным лежащими по краям дороги – слева и справа – окрашенными в желтый цвет крупными булыжниками, под ногу ему попался вертлявый и скользкий камешек. Филипп активно замахал руками, но не удержался-таки и воспарил.

В этот стремительный миг полета перед его взором промелькнули, нет, не главные моменты короткой, но бурной биографии, – изумленные лица сослуживцев, вскочивших с земли приветствовать криками и свистом его финишный спурт. Филипп грустно улыбнулся им и вернулся с небес на землю, грохоча снаряжением и сдирая кожу на ладонях.

К нему подбежал Генрик.

– Как ты, жив?

Филипп с сомнением вздохнул и слабо простонал:

– Там он умер, бедный Филя, совершенно обессиля, где обрыв над бездной крут; там его и закопали, и на камне написали, что ему ботинки жали, но теперь уже не жмут.

– Совершенно обессиля… Грандиозно! Надо обязательно запомнить! – расцвел блудливой улыбкой не в меру литературно образованный армянин.

– Критиковать легко, – с целью защиты собственного права на словотворчество заявил Филипп. – Критики, между прочим, – поголовно неудавшиеся писатели и поэты, компенсирующие свою творческую импотенцию своеобразным суррогатом насилия над более одаренными личностями.

– Эк ты завернул! Сразил наповал. Значит, ни Мережковским, ни Писаревым мне уже не быть. – Генрик огорченно махнул рукой. – Ладно, переживу. Не жмут, говоришь, ботинки-то?

– Пока лежу, нет. Но вставать страшно!… Надеюсь, за нами будет машина?

– Увы тебе, мой бедный одаренный друг! Обратно – тоже бегом. Отдыхай! Пять минут мы еще подождем, так и быть.

– Эй, эй, постой, как бегом? – Голос Филиппа окреп и приобрел возмущенные интонации. – Мне Волк сказал на десять километров, не на двадцать!

– Тебя же предупреждали: Волк – страшный человек, особенно для новичков. А как он бегать любит!… Ладно, черт с тобой, подождем, ну… восемь минут. Пожуй пока. – Генрик бросил на грудь поверженному Капралову твердый брусочек в яркой упаковке. – Прессованные сухофрукты, обогащенные витаминами и аминокислотами. Вода-то есть?

– Угум. – Филипп уже набил рот, и разговаривать внятно не мог.

ГЛАВА 6

Фиолетовая кошка

Фиолетовую мышку

Посадила спозаранку

В фиолетовую банку.

Лора Майуайф

Как я дотащился обратно – это для отдельного рассказа тема, рассказа трагического, унылого, постыдного и смешного одновременно. Ребята сначала почти несли меня на себе. Лучше здесь пристрелите! – хотелось вскричать истерично, с грохотом падая в пыль. Я хромал, сжав зубы, и молчал.

Километра через два такого вот мучительного, грешно сказать, бега разглядел я впереди нечто, матушке-природе откровенно чужеродное. Урбанизмус какой-то. Предмет отдаленно напоминал одну из половинок рассеченной надвое – вдоль пары противоположных ребер – восьмигранной пирамиды. Удивительный агрегат был довольно крупен, раскрашен в маскировочные цвета и висел невысоко над дорогой, обратив к ней слегка отвислое серебристо-голубое пузо, а к небу – четыре бугристые грани. Вместо острой вершины пирамида имела округлую головку недвусмысленно физиологичных форм, изумительно причем похожую на прототип… Даже цветом.

Рядом с машиной сидел на корточках небритый мужичок с ноготок и смолил цигарку.

Четвертый взвод радостно загомонил: Петруха, избавитель ты наш! – и взапуски помчался к средству передвижения – ничем иным удивительный предмет быть, по-моему, не мог.

Петруха, не выпуская цигарку изо рта, улыбался, морща маленькое, сплюснутое в горизонтальной плоскости личико, и смешной скороговоркой отвечал:

– С вас компот, лоботрясы! Я сегодня на целых двести метров дистанцию вашу хренову сократил. Только куратору ни гу-гу, добро?!

– Добро! – орали довольные солдатики и взбегали по откинутому широкому пандусу в недра чрезвычайно кстати объявившегося транспорта.

– Признавайся, дядька, ты знал, что он будет здесь? – гневно возвысив голос, спросил я Генрика.

– Точно подмечено, дружище, – осклабился сержант-инсинуатор. – Знал. Петруха всегда транспортер загодя подгоняет, ни разу еще ждать не пришлось.

Я схватил его за руку, повернул к себе и от всей души гаркнул в радостную усатую харю… Н-да, вспоминать совестно, что я тогда гаркнул.

Он перестал улыбаться и сказал: Твою тоже.

Потом я, конечно, попросил у него прощения. Он попыхтел-попыхтел, да и простил. Доброй он все-таки души человек, мой Генка, – отходчивой души, незлобивой.

Фаллоплан домчался до базы минут за пять.

Водитель, Петруха Меньшиков, балагурил всю дорогу, то и дело отрываясь от штурвала и поглядывая на нас. Мне все время подмигивал. А я сидел, прижатый страховочным корсетом к удобному кожаному креслу, тупо изучал прямоугольную пачку запасных обойм к карабину, которая терла мне спину во время марш-броска, и страдал. Мало мне испытанного унижения, так еще и жрать хотелось, как из пушки, мозоли болели, а мозги неотвязно терзала мысль: Почему, почему, скажите на милость, ребята так конкретно меня сделали? Как ребенка малолетнего. Как древнего хрыча, затесавшегося в компанию олимпийских чемпионов. Почему?

Ответа не было.

Пришвартовав транспортер прямо к порогу казармы, Петруха напомнил про компот, и машина бесшумно отплыла прочь.

– Сперва в столовую или в санчасть? – поинтересовался ехидно Генрик, когда я закончил плескаться под душем и выполз в коридор.

– Жрать! Жрать, хавать, рубать, метать… ну, и так далее! – пламенно блестя голодными глазами в поисках чего-либо съедобного (а хоть бы и Бобика) воскликнул я. – Мозоли подождут.

– А Вероника?

– Надеюсь, подождет и она, – сказал я. – Если не хочет быть съеденной заживо.

После завтрака Генрик торжественно преподнес мне маленькую бесцветную пастилку:

– Загружайся, братишка!

– Хотелось бы прежде узнать, братишка, какова природа сего замечательного фрукта. – Я с подозрением уставился на грушевидную капсулу.

– Полижинакс это, – пошловато сострил Мелкий.

– Гормоны?… – воспротивился я, глядя, с каким азартом сгреб этот монструозный подопытный кролик биохимии свою порцию дьявольского зелья. – В задницу!

– Не, Полижинакс не в задницу, – снова пошутил Мелкий, топорща бороду в непристойной ухмылке.

– Даже не предлагай, – отгораживаясь от подозрительной фармакопеи растопыренной пятерней, сказал я Саркисяну. – В моем нежном возрасте травиться всяческой гадостью, знаешь ли, совсем не годится. Да и для импотенции я еще слишком молод.

– Помилуй, Капрал, какие такие гормоны-мормоны? – вполне искренне удивился Генрик. – Павлуша, да помолчи ты, охальник!

Мелкий, приготовившийся сказать еще какую-то пакость, загоготал, щедро брызжа отравленной Полижинаксом слюной.

А Генка развел передо мною красочную пропаганду, живописуя, какая замечательная штука эта сома. (Сома, ага. Должно быть, прямые поставки из Валгаллы.) И адаптоген, дескать, она, и стимулятор. И метаболизм ускоряет, и шлаки выводит, и раны врачует. Неделька приема – глядь, ты уж супермен: химизм обменных процессов изменится кардинально, нервные сигналы мощнее станут и вдвое быстрее по нейронам побегут. Реакция, следовательно, возрастет, и выносливость тоже, и сила, и способность организма к регенерации. Совершенно безопасная штука и крайне полезная для выживания в бою. Глотай ее, значит, любой и всякий без боязни. А что скопцом в итоге не станешь и рак не заработаешь, так это он, Генка, клятвенно обещает и даже божится. Землю, мол, горстями есть готов, вот как о моем благе печется!

– Благими пожеланиями вымощена дорога в ад, – срезонерствовал я, сунув пастилку за отворот рукава. Сперва у Вероники узнаю, насколько безопасен этот адаптоген.

– Пора лечить раны. – Я поднялся из-за стола, с сожалением поглядывая на десерт из взбитых сливок и черешни, к которому приступали братцы-легионеры, счастливые обладатели безразмерных желудков.

– Полчаса тебе сроку. Потом подбегай к арсеналу, – посоветовал мне в спину мастер сержант, известный сладкоежка, облизывая серебряную ложку.

* * * * *

Фужер возле офицерского корпуса гудел и содрогался – точно работающий на полных оборотах гусеничный трактор. Я с опаской обошел его стороной. Черт знает, что это за штука такая и чего от нее можно ждать?

Вероника прилаживала к лохматой шее Бобика-первого пышный розовый бант. Увидев мое лицо, исполненное невыносимого страдания, она хлопнула пса по спине, отгоняя, и испуганно спросила:

– Что с тобой?

– Рана, – простонал я, валясь ей под ноги. – Боюсь, смертельная. Вероника, помни: я… я обожал тебя!

Она, конечно же, сразу раскусила мою безыскусную игру и ухватила меня за ушко:

– Перестань сейчас же! Я, между прочим, на службе. Да и ты тоже. Выкладывай, что случилось?

С таинственным видом я прошептал:

– Меня хотят отравить! Подсунули яд под видом витаминов. Но мне удалось перехитрить злодеев. – Я показал ей капсулу. – Возьмешь на экспертизу? Мы вместе раскроем заговор и получим по ордену!

– Филипп! Прошу тебя еще раз: перестань паясничать! Это действительно своеобразный стимулятор, причем не только безопасный, но и крайне полезный. Знаешь, у меня есть небольшой запас, – Вероника выдвинула ящик стола и достала картонную коробку без надписи, – похожего снадобья. Только оно изготовлено по особой рецептуре, специально для офицеров. Сома активированная. Тебе я, пожалуй, дам упаковку – за красивые глаза. Пользуйся! Принимай каждый раз после еды и об усталости забудешь навсегда. Может быть, тебя даже назовут Филиппом Неутомимым!

– И в любви? – тихо спросил я, посмотрев ей в глаза.

– В любви особенно, – ответила она, ничуть не смутившись прямолинейности намека.

С некоторым даже вызовом ответила.

На каждую из моих отвратительного вида сорванных мозолей она выдавила по облачку розоватой пены из прозрачного флакона. Ранки сначала защипало, потом пена опала и покрыла кожу блестящей пленкой.

– К вечеру заживет, – пообещала Вероника. – Можешь обуваться.

– Как же обуваться? Вдруг снова сорву? – забеспокоился я.

– И не пытайся, ничего не выйдет. Ну, беги. – Она запустила пальцы мне в волосы и ласково их взъерошила.

– Вечером увидимся, – почти утвердительно сказал я.

– Увидимся. Непременно.

Я спустился почти до первого этажа, когда вспомнил о трясущемся фужере. Быстро взбежал обратно и спросил:

– Вероника, радость моя, будь любезна, развей сомнения: чего там эта беда стеклянная вибрирует? Ну, та, которая вроде рюмки?

Она нахмурилась, соображая, что я имею в виду под названием эта беда вроде рюмки, потом просветлела лицом и сообщила:

– Опять кто-то ассенизационную систему в аварийном режиме гоняет. Боб, наверное, – ради любопытства. Все волнуется, потянет ли канализация увеличение загрузки, если штат базы вдруг вырастет. Перестраховщик!

* * * * *

Все развлекались в тире, а я сидел в учебном классе и под руководством Наума Березовского изучал устройство шлема. Наумко научит, – говорит старорусская присказка, указывающая на широкую просветительскую работу, проводимую посланниками Хазарского каганата в древней Руси. И вот минули века… Что изменилось?

Наум больше показывал, чем рассказывал. Моторная якобы память важнее. Может, оно и так.

Сканер мы совместными усилиями отстроили, частоту связи настроили, микрофон и наушники по голове моей подогнали. На микрофон (серебристая горошина, свисающая с тонкого пружинного усика) я косился с опаской: если его скусить, то сработает взрывной заряд самоликвидатора, эквивалентный двум унциям пластита. Хватит не только на то, чтобы владельцу череп оборвало, но и на то, чтобы он при этом нескольких врагов с собой прихватил.

– Наум, – спросил я, заранее вибрируя, – а бывали случаи, когда взрыв происходил непреднамеренно?

– Нет, – сказал он, потом выдержал многозначительную длинную паузу и добавил: – Но будут.

– Шуточки у вас, мастер инструктор… – вздрогнул я. – Страшноватые какие-то шуточки.

– Зато долго не забываются, – добродушно улыбнулся он.

Когда Наум решил, что я могу обращаться со шлемом не хуже прочих, мы отправились в столовую. По обоюдному согласию. И нечего смеяться. Сома взялась за мой организм, ускоряя, как было обещано, течение обменных процессов до космических скоростей, и я проникся безусловной важностью непременного многоразового питания.

* * * * *

Предсказание Генрика начало сбываться, я почувствовал себя Проглотом. Именно так, с большой буквы.

– Сегодня у взвода запланированы тактические учения с боевой стрельбой, – сказал мне после обеда Саркисян, – но я могу тебе предложить кое-что поинтереснее. И поопасней. Хочешь?

– Конечно, хочу! – воскликнул я. – Мы пойдем в разведку?

– Откуда ты это узнал? – покосился он на меня подозрительно. – Я же никому еще не говорил.

– Телепатия, – веско сказал я. – Телепатия и прямая связь с мировым биоинформационным полем, дарованная мне свыше – как будущему мессии! Армагеддон грядет! Вставай же под мои знамена, человечек!

– Болтун! – сказал облегченно Генрик. – Братья собираются снова засылать дипломатов к хонсакам. Они вроде нашли ставку рачьего главнокомандующего. Так по крайней мере они думают. Делегация будет мирная и лучше, если она минует охранные кордоны и разъезды хонсаков стороной, прямиком выйдя к начальству. База начальства расположена в долине, окруженной сложным для преодоления горным кольцом. Скалы, ледники, ветры. Егеря-хонсаки стерегут немногочисленные проходы в том кольце. Так вот, есть там какая-то странная пещера, пронизывающая горы насквозь. И не охраняется она почему-то. Шмель, летающий мини-робот с видеокамерой, нашел эту пещеру, пролетел почти до конца и пропал. И второй пропал. И третий тоже. Больше шмелей не посылали, но заинтересованность Братьев в этом пути осталась. Сейчас предложили сбегать, посмотреть, что к чему, мне. На абсолютно, к слову, добровольных началах. За вознаграждение, разумеется. Я согласился. Ну а ты как? Составишь компанию?

– С превеликим удовольствием, – сказал я.

– Вот и славненько, – обрадовался Генрик. – Тогда – отбой, пошли отсыпаться. Вечером разбужу.

* * * * *

Прежде чем улечься, я мельком просмотрел библиотеку в кабинете. Выбор книг мне, признаться, не понравился. Первую половину изданий составляли многочисленные Боевые роботы и прочий Battle Tech. Вторую – грандиозная подборка современных российских детективов. Крутой пацан против ментов. Так. Очень крутой пацан против ментов, козлов, мафии и просто крутого пацана в придачу. Так-так. Пацан, гораздо более крутой, чем прочие, против всех-всех-всех, но исключительно за правое дело…

Я вздрогнул и, прихватив чудом заплывшую в этот омут экстремального милитаризма Войну миров в мягкой обложке серии КС, с позором бежал.

В спину мне хохотали, лязгая гусеницами, не знающие пощады стальные бойцы будущего и значительно переплюнувшие их по части непобедимости современные отечественные ратоборцы.

Любопытно, кто здесь жил до меня? И еще, куда он делся, этот бывший жилец? Дембельнулся? Или гробанулся? Жуть! А вдруг я сплю в кровати покойничка? Ма-мо-чки родныя! Караул!

Заснул я, разумеется, легко и быстро.

* * * * *

Разбудил меня какой-то шум, шуршание какое-то, пыхтение и бормотание. Я с трудом продрал глаза. Голова была – как ватой набита. Вот так всегда! Лучше днем и не спать вовсе.

А шум, между прочим, исходил от каптенармуса, копающегося в моем ранце.

– Ну как, – спросил я его, – недозволенные вложения присутствуют?

Он вздрогнул от неожиданности и вдруг пошутил:

– Присутствуют, ядрена! Я сам их только что туда вложил.

– И что именно? Наркотики? Валюту? Произведения искусства, составляющие национальное достояние? – заинтересовался я.

– Сам потом узнаешь.

– Потом – это при обыске, что ли?

– Ну да, ядрена, при обыске. Хонсаки его тебе устроят на границе, когда контрабанду выискивать начнут. Так что будь осторожен, шпиен! Не попадайся! – Он расчувствовался и хлопнул меня по плечу.

– Постараюсь, – пообещал я.

* * * * *

– До входа в канал вас доставит транспортер, – напутствовал нас черноусый красавец Семен Семенович – начальник штаба базы, чем-то неуловимо похожий на моего старого знакомца Игоря Игоревича. – Дальше придется поработать ножками. Ворошить раньше времени тамошний муравейник не след, так что постарайтесь обойтись без стрельбы. Вешки бросайте метров через двадцать одну от другой. Когда увидите лагерь, ставьте маяк и сразу назад. Никакой самодеятельности. Запомните: ваша операция к задачам Легиона не имеет ни малейшего отношения. Вы работаете на гражданскую контору. Но план тем не менее разработан нами и с дипкорпусом заранее согласован. Отступите от него – гражданские предъявят Легиону иск. Возможно, часть его придется возмещать вам, из собственных гонораров. Выполните в точности – получите премию и увольнение на сорок восемь часов. Желаю удачи!

Я на минутку забежал в санчасть и с грустью поведал Веронике о невозможности встретиться, как хотелось, вечером. Служба!

– Я принесу тебе тамошних цветов, – пообещал я. – Самых красивых и душистых!

– Цветов? – Она отвернулась. (Уж не слезы ли прячет?) – Не нужны мне цветы, – сказала она вполголоса. – Сам вернись!

* * * * *

– Транспортер подгоню через двенадцать часов, – пообещал Меньшиков. – Вернетесь раньше, можете подождать. Не успеете, подожду я.

– За двенадцать можем и не успеть, – с сомнением сказал Генрик. – Но ты все равно жди – мы и без того набегаемся, чтобы еще до базы пешком топать.

Все это я слышал краем уха, пока разглядывал устье межпространственного канала. Или штрека. Или червоточины. Если смотреть на него просто так, то не видишь ничего, кроме сгустка тумана. Если же стартануть с наручного пульта специально разработанный пакетный файл, зашитый в биоэлектронные мозги шлема, то на его щитке отрисуется прелюбопытная для неискушенного человека картинка.

Я щелкнул замком, откинул бронированную крышку, защищающую пульт управления, надетый на левое запястье, и набрал нужную комбинацию. По забралу точно кто-то влажной тряпочкой провел: вечерний серенький полумрак рассеялся, а на месте клочка тумана возникла глянцевая смолисто-черная капля, окантованная золотым абрисом. Она словно стекала с распушенной верхушки перфоратора – клонящегося к земле телескопического шеста, – никак не умея сорваться и даже коснуться земли: только пульсировала еле заметно да окутывалась время от времени иглистой бахромой энергетических разрядов. Размером капля была с хорошие гаражные ворота, и от нее пахло. Не скажу, что пахло противно, но – неприятно.

Смертного ужаса перед ней я не ощущал. От инфразвука меня надежно защищал шлем.

Генрик вошел в червоточину первым, вызвав целый взрыв черных брызг, почти сразу, впрочем, упавших обратно на ее поверхность – параллельно земле, вопреки закону тяготения. Я зажмурился и шагнул тоже, опасливо вытянув руки вперед. Сделал два шага по неожиданно твердой и ровной поверхности, потом меня встряхнуло – так, что зубы клацнули… а потом кто-то бесцеремонно ухватил меня за запястья и дернул вперед.

Я открыл глаза.

Это был Генрик. Он улыбнулся и сказал:

– Слезай, барин, приехали!

* * * * *

Было еще темно – последние предутренние часы. Штрек вывел нас в глубокий и сырой, утопающий в зарослях лабазника, овраг. Густой медовый дух, подымающийся от тяжелых соцветий, всколыхнул в моей душе воспоминания о родных лесах, сенокосе и сладком травяном чае. Я сглотнул слюну и скользнул между стеблей.

Стебли качнулись, крошечные белые лепестки осыпали мою голову и плечи теплой ароматной порошей…

Овраг спускался к неширокой речушке, почти ручью. Противоположный берег, насколько хватало глаз, был ровным, точно стол. Редкие и низкие кусты едва выступали над богатым разнотравьем.

Генрик осторожно ступил в воду. Перебрался, покрутил головой и показал рукой: теперь ты. Я без единого всплеска форсировал сравнительно глубокий – до середины бедра, и довольно холодный (это чувствовалось даже через комбинезон) ручей, вскарабкался на глинистый берег, и мы двинулись дальше.

До горной гряды, скрывающей в своих недрах лаз, придется идти километров семь-восемь, говорил начальник штаба. Местность открытая, но пустынная. Опасность быть обнаруженными мала, но присутствует. Хонсаки, как сторожа, достаточно беспечны, но целиком полагаться на это не стоит.

Слишком много но…

По всему пути Генрик ронял сантиметровые дротики радиовешек. Я вдавливал их в землю каблуком.

Когда мы подобрались к скалам вплотную, рассвет еще не думал и заниматься. В свете луны и звезд скалы казались темно-фиолетовыми, заляпанными черными пятнами вьющейся растительности. Поплутав немного, мы наконец обнаружили искомую пещеру. Жутковатый черный провал, отмеченный низким каменным козырьком, так и дышал холодом. Генрик пригнулся и бесстрашно нырнул под мрачные своды. Я для чего-то набрал в грудь побольше воздуха, задержал дыхание и последовал за ним.

* * * * *

Ход постепенно сужался.

Скоро нам пришлось опуститься на четвереньки, а затем и на брюхо. Я полз, старательно вжимаясь в гладкий, словно полированный, камень. Сверху вроде тоже было гладко, но я все равно опасался зацепиться за что-нибудь, нежданно торчащее, ранцем или карабином. Раньше я никогда не страдал клаустрофобией и даже думал иногда, что это просто выдумка популяризаторов психологии и киносценаристов. Но перевоплощение в земляного червя и долгое пребывание в его шкуре сыграли свою зловещую шутку и со мной – я начал задыхаться. Не хочется даже думать, каково было Генрику, в полтора раза более широкому, чем я, с его почетной ролью первопроползца.

Наконец он торжествующе взревел и нырнул куда-то вниз. Я из последних сил ускорился, колотя ободранными локтями и коленями по скользкому камню, и оказался у выхода из осточертевшего тоннеля.

Предо мною простиралась довольно широкая полость, дальний край которой терялся в зеленоватом мерцании, рожденном системой ночного видения. Я идиотски хихикнул и вывалился кулем на простор – через десятисантиметровый уступ, которым оканчивался лаз.

Вскочив и жизнерадостно показав некоему невидимому недоброжелателю выставленный средний палец, я подошел к вглядывающемуся в даль светлую Генрику. От избытка чувств хлопнул его по гулкой спине и с радостной озабоченностью спросил, нет ли у него желания вернуться, чтобы попресмыкаться еще?

Генрик, однако, моей щенячьей радости не понял и приказал немедленно заткнуться. Я заткнулся, но решил отыграться при первой же возможности. Он тем временем закончил рекогносцировку, удовлетворился ею, по-видимому, и все так же молча двинулся вперед.

Я напоследок обернулся.

Узкая дыра лаза напоминала нечто непристойное.

Крякнув неодобрительно, я побежал догонять товарища.

* * * * *

Полость медленно, но постоянно расширялась. Генрик дернул меня за рукав:

– Слушай, Капрал, тебе не кажется, что мы шагаем внутри здоровенной бутылки? Глянь, какие стены ровные и гладкие, з-заразы, аж жуть!

Мне казалось, и я согласно закивал. Бутылка не бутылка, но что-то вроде того. Штоф, скажем. Я мрачно продекламировал:

– Попал в бутылку таракан. А вылезти не смог. От злости бедный таракан в бутылке занемог. Он сдох в начале января, прижав усы к затылку. Кто часто сердится, тот зря не должен лезть в бутылку!

Генрик пригладил свои флибустьерские усы и обиженно сказал:

– Сам ты таракан! И когда здесь январь – тоже неизвестно. Нескоро еще, судя по растительности.

– После этих слов командира в мрачном подземелье снова повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь отзвуком шагов да шуршанием чьих-то невидимых крыльев, – прошептал я с подвываниями. – И невдомек было отважным разведчикам, что по их следу спешат уже неутомимые гончие смерти.

– Что это ты несешь? – удивился Генрик. – От темноты крыша поехала?

– От нее, Гена, проклятой, а паче того от тишины. Ты, я помню, раньше был не в пример разговорчивей.

– Мы что, на посиделках с тобой? О чем говорить-то?

– О-о! Меня, Гена, занимает сейчас множество вопросов – как глобального характера, так и попроще. Найти бы того, кто ответит хоть на главные…

– О смысле жизни, что ли?

– Да нет, – сказал я. – И поважнее найдутся.

– Ну?! Какие же?

– Почему Бородач? – хлынуло из глубины души наболевшее. – Почему этого твоего черта лысого, ефрейтора этого твоего адольфоподобного, зовут Бородачом? Он же, гад, до синевы бреется.

– Ах вот оно что! – расхохотался Генрик. – Как же, причина есть. Слушай, коли интересно. Бородач… Он был крутым байкером, Бородач наш. И была у него борода по пояс, заплетенная в две тугие косы, и был чумовой навороченный байк, собственноручно собранный из трофейного, времен Великой Отечественной, мотоцикла BMW и движка от горбатого Запорожца. История его стара как мир: не поделил женщину с еще более крутым парнем. Бородач, желая расставить все точки, вызвал парня на дуэль. Грохнул. Сообщество байкеров результата дуэли не признало; вернее не признало основания для ее проведения: телка была левой. Из-за такой мочить своего – тяжкий грех. Бородачу объявили вендетту. Вендетта получилась односторонней: Бородач убил еще троих, а перекалечил – без счета. Заглянувшие к нему вербовщики Легиона застали его за увлекательным занятием: он мастерил жилет из тротила – собирался подорваться вместе с мотоциклом и большой партией бывших приятелей. По прибытии в Легион бороду он уничтожал с изощренным мазохизмом: убив хонсака, отрезал по сантиметру от одной из кос – в шахматном порядке. Остатки сбрил лишь тогда, когда заплетать стало больше нечего. А кличка прижилась.

– Еще одна! – возликовал я, останавливаясь. – Гена, ты понимаешь: еще одна девушка! Ну, блин, Братишки дают! Всех одинаково подловили. А ты говорил не может быть.

– Совпадение, наверное… – Он помялся. (Я скалил зубы и с вызовом смотрел ему в лицо.) – Самому тошно от таких мыслей, хоть ты не береди душу.

– И станет легче, – подытожил я. – Экий ты у нас, Гена, страус. Головку спрятал – проблемы исчезли. Ловко!

Он бешено завращал глазами.

– То я таракан, то страус, кем еще назовешь? Обезьяной? – Он грохнул кулаком по ребрам и взревел: – Слушать меня, бандерлоги! Бе-е-егом марш! – И первый затопал во все нарастающем темпе.

Я бросился вдогонку.

С километр мы напряженно держали максимальную скорость, заглушая грохотом башмаков тонкий голосок сомнения. Штоф был поистине исполинским, до потолка теперь не допрыгнул бы и Бубка со своим шестом, а донышко все не появлялось. Хотелось надеяться, что мы путешествовали все же не по бутылке Клейна.

– Привал, – выдохнул наконец Генрик.

Я повалился на пол, закинув ноги на поставленный торчком мешок с палаткой. Гена медленно ходил взад-вперед, восстанавливая дыхание. Потом остановился подле меня.

– Боец, слушай мой приказ! Приказываю выставить вокруг лагеря боевое охранение. Распорядок дежурства такой: первая смена – рядовой Капралов. Вторая смена – рядовой Капралов. Третья – сержант Саркисян… Разговорчики! – гаркнул он, видя, что я собираюсь возмутиться.

Я отправился в охранение, а он занял мое место рядом с мешком и закрыл глаза.

Поскольку трасса, подлежащая патрулированию, оговорена не была, я решил, что командир полагается на собственную мою разумную инициативу. Руководствуясь ею, я и тропил дозор: тридцать шагов вдоль стены в одну сторону, поворот через левое плечо, шесть-восемь шагов прямо, новый поворот и возвращение к лагерю вдоль другой стены. Минуя безмятежно отдыхающего Саркисяна, я демонстративно поглядывал на часы, громогласно вздыхал и… и шагал мимо, – Генка глаз не открывал, прикидываясь, что страданий моих не замечает. Я, стеная и проклиная судьбу бесправного солдата, отпечатывал добросовестно тридцать шагов в другую сторону и возвращался.

Когда, по моим часам, две смены уже прошли и я с чистой совестью и сознанием честно выполненного долга вернулся в лагерь, он крепко спал, негодяй. Небритое его лицо искажала обиженная гримаса, и мне стало его жаль. Я засвистел мотивчик про пулю-дуру и двинул дежурить дальше.

Прошло еще полчаса. Лицо моего сурового командира разгладилось, и он сладко посапывал. Я ухватился за ремень его карабина и легонько потянул. Подействовало безотказно – Генка вскочил и принялся грозно водить стволом Дракона из стороны в сторону. Не обнаружив искомых противников, вопросительно и недовольно уставился на меня.

– Прости, начальник, но по-другому тебя ведь не разбудишь, – сказал я. – Рапортую: за время несения службы никаких происшествий не случилось! Так что поблагодари бойца за безукоризненно выполненный долг и пожелай ему долгого сна и нескорого приятного пробуждения.

– Желаю! – миролюбиво согласился Гена, уже посмотревший на часы и оценивший мое поистине великодушное долготерпение.

Заснул я мгновенно.

Проснулся, кажется, тоже.

Генрик был деловит:

– Пятнадцать минут тебе на оправку и завтрак. Пора идти дальше. Время не ждет…

Через шестнадцать минут мы в ногу шагали, горланя Дорогую мою столицу – любимую маршевую песню прапорщика Садыкова, нашего армейского старшины. Я значительно реже, чем прежде, оглядывался назад. Если за добрых три часа с гаком ни одного супостата не появилось в нашем тылу, то странно было ждать их нападения сейчас.

– Ген, – фамильярно вопросил я к сержанту, поправляя раздутый ранец. – Скажи-ка ты мне, братец, почему палатка, которую я честно пру все это время, такая объемистая и тяжелая? Неужели Большие Братья не умеют делать что-нибудь более компактное?

– Отлично умеют, – успокоил меня он. – Это не совсем палатка, а вернее, не палатка вовсе – генератор силовой сферы. После включения образуется четырехместный колпак – уменьшенное подобие купола базы – неприступный, уютный, с автономной системой поддержки жизнедеятельности и повадками хамелеона. В целях маскировки, понимаешь? Под защитой колпака можно хоть в эпицентре атомного взрыва козла забивать – во как! Замечательная вещь.

– Какого тогда черта мы несли боевые дежурства и спали на камне?! – бурно возмутился я, останавливаясь.

– Хотелось тебя наказать, – прищурился усатый самодур. – Шучу, шучу, – замахал он руками, прочтя в моих глазах слова, которые родились уже, но еще не выстроились в приемлемую последовательность. – Представь, просыпаемся мы с тобой под колпаком, потягиваемся, глаза протираем… Ба! Вокруг купола – почетный караул из отборных хонсаков. Спите спокойно, дорогие товарищи. Да будет камень вам периной!

– Зачем тогда мы его, генератор этот, вообще взяли с собой? – обескураженно спросил я.

Но ответа не дождался. Военная тайна!

* * * * *

Донышко мы заметили издали – за пределами пещеры начался день, и лучи встающего солнца проникали в нее, разгоняя надоевший мрак. Мы снова повалились на пол и двинулись по-пластунски. С приближением выхода обзор наш все расширялся, а скорость падала. Лучшего места для весьма неприступного укрепрайона, чем появившееся перед нами, трудно было представить: метров семьдесят за устьем пещеры выглядели совершенно, непотребно даже, голыми. Каменистая почва кое-где лишь была украшена сухими щеточками чахлых травинок. Дальше высились громады обомшелых валунов, проглядывающих сквозь густую растительность.

Сиди себе, значит, за таким камешком и кури, пока бедолага-противник не появится. А уж как появится…

– Что-то неохота мне дальше ползти, – признался я. – Что-то не тянет меня туда ползти. Как бы не вышло, что нас там ждут-пождут и облизываются.

– А вот мы сейчас проверим, – сказал Генрик, – ждут ли? И крепкие ли у тех охотничков нервы, если ждут? Готовь сканер, позиция – все виды движения.

Я заработал с настройкой прибора, а он принялся рыться в ранце. Наконец обнаружил что-то, хихикнул эдак гаденько и вытащил на свет божий надувную sex-подружку в прозрачном пакете.

– О! – возликовал я. – Самое время. Кто первый? Можно я?

– Остынь, животное. Ее задача сегодня – провокация, и только.

– Эх, Гена, – вздохнул я, – грубый ты человек! Грубый и бессердечный! Такую кралю под пули посылаешь!

Через несколько минут краля была готова к провокации. Раскидав в стороны розовые руки, она стояла, прикрученная несколькими оборотами медицинского пластыря к ажурной платформе, принципиально предназначенной для бережной транспортировки тяжелораненых, буде таковые появятся.

Прежде платформа ехала на наших многострадальных горбах – в виде жестко-упругих каркасов походных ранцев. Отстегнутые каркасы, разложенные и соединенные, превратились в слабо вогнутый матрасик трехсантиметровой толщины и более чем достаточной даже для рыжего Боба длины и ширины. Осталось лишь выдвинуть из гнезд, скрытых пробками, полуоси, надеть на них свернутые в спираль ступицы колес с памятью формы и надуть баллоны. Химические патроны, выделяющие достаточное количество газа, входят в комплект.

Транспортер, способный принять на шесть своих ведущих колес груз весом до двухсот килограммов, готов к работе. Трехступенчатый движок размером с кулак питается от стандартной батареи Дракона.

И мы еще топали пешком?!

Гена перекрестился, включил передачу и замер с выставленным вперед карабином. Я последовал его примеру.

Большеротая утешительница одиноких мужчин помчалась на хорошей скорости в лапы к судьбе. Перед самым выходом она, словно налетев на что-то, содрогнулась своим аппетитным телом и начала похотливо раскачиваться. Этот пароксизм страсти продолжался довольно долго, словно надувнушка специально старалась выманить побольше падких на дармовщинку сластолюбцев.

Старания ее, однако, пока не завершались ничем.

– Гена, признайся, что ты с ней сделал? – прошептал я удивленно.

– Сам не пойму, – пожал Гена плечами. – Пойдем посмотрим?

Факт, что стрельба не началась в первый же момент представления, говорил о том, что засады нет, и мы осторожно двинулись к нашей обольстительнице. Причина ее странного поведения скоро стала понятна: платформа, трудолюбиво буксуя всеми шестью колесами, пыталась взобраться на невидимую преграду. Приподнявшись на сантиметр-другой, она срывалась, и кукла получала новый импульс к фрикциям.

Я ткнул в пространство стволом карабина. Ствол звякнул, как если бы попал в толстый лист металла. Я развернул карабин и стукнул посильнее, прикладом. Результат был прежним – воздух на нашем пути превратился в прочную стену, невидимую, но вполне материальную, и не желал возвращаться к нормальным параметрам. (Хотя, кто знает, какие параметры следует считать нормальными?)

Забросив карабин за спину, я осторожно потрогал преграду рукой, отмахнувшись от предостерегающе вякнувшего Генрика. Рука скользнула по гладкой поверхности, маслянистой и прохладной на ощупь. Поверхность имела небольшой отрицательный угол по отношению к полу пещеры. Я повел ладонью смелее, намереваясь отыскать проход или хотя бы небольшое отверстие. Не нашел, конечно.

Теперь понятно, почему хонсаки не стерегут этот лаз, – я оглянулся на Генрика и, ругаясь, отпрыгнул в сторону: он наводил на невидимую стену карабин с явным желанием решить все вопросы одним движением пальца.

– Сдурел?! Бревно! Мы ж не знаем, что это за хренотень! А ну как от нее срикошетит? Мигом мозги вышибет! Тебе-то, само собой, это не грозит, а каково мне?

– А, – махнул он рукой, – и тебе они без пользы, раз не можешь понять, чем я занимаюсь.

– Отчего же не могу? Могу, – промямлил я. – Могу-могу! – До меня стало доходить, что лазерный дальномер вполне может сыграть роль своеобразного щупа и определить, существует ли преграда во плоти или она – не что иное, как наш совокупный глюк.

Догадку стоило проверить самому…

* * * * *

Мы отошли метров на десять, и Генрик пальнул в точку, где, по его мнению, стенка была наименее толстой. С оттяжкой хлопнуло, глухой отзвук разрыва ушел в глубь пещеры, и в воздухе распух ярко-желтый пузырь. Свечение разлилось довольно широко по ставшему видимым донышку, меняя цвет в зависимости от расстояния до эпицентра попадания. Запахло горелым волосом.

– Органика? – спросил я, поведя носом.

– Так, выходит. – Генрик двинулся к радужному пятну, переливающемуся в метре от пола.

Я поспешил следом.

Через прожженное отверстие, в которое при желании можно было просунуть кулак, дунуло свежим воздухом. Я осторожно поскреб ножом кромки. Они были еще мягкими и от них потянулись за лезвием тонкие прозрачные нити. Я поднес нож к лицу. Нити сразу затвердели и топорщились хрустальным ежиком с длинными иглами. Я стукнул ножом о подошву, и иглы отвалились. Интересно, что за материал? И главное: кто и зачем замуровал выход из бутылки таким необычным образом?

Намного менее любопытный (или более практичный) Гена недолго ломал над этим голову. Он сунул в отверстие пиропатрон и скомандовал:

– Отбегай!

Я не заставил себя уговаривать.

* * * * *

Мы сидели, прислонившись спинами к стене пещеры, жевали батончики пищеконцентратов и спорили. Я склонялся к мысли, что вся бутылка – это внутренняя полость раковины исполинской местной улитки. Мои доводы казались мне вполне убедительными: гладкие стенки пещеры, ее симметричная форма и главное – донышко! Многие земные улитки на время засушливого сезона запечатывают выход прозрачной пленкой, сохраняющей влагу внутри до возвращения благоприятной поры.

Но и Генины возражения были довольно весомы: чем могла кормиться многокилометровая улитка, хоть бы и в благоприятную пору, и куда она подевалась сейчас? А пыль, грязь, потеки разные? Нету их на пленке. Отталкивает она их? Поглощает? Что? Не слышу! А коэффициент преломления света в ней же? Ноль! – орал Гена, – а может, и меньше! Что значит не бывает? Есть многое, Горацио, что недоступно!… Мало ли чего ты не знаешь? Мерзкий слизняк, штампующий за здорово живешь материалы, каких не имеют и Большие Братья? Да ты совсем безумен, зольдат!…

Дика и неукротима горская экспрессия!

Сам он склонялся к версии древних суперцивилизаций, настолько избитой, что мне не хотелось даже спрашивать, находимся ли мы в недрах окаменевшего за сотни эпох звездолета или все-таки в храме, посвященном неведомым богам? Когда армянское упрямство меня окончательно вывело из себя, я не без ехидцы сказал:

– Черт с тобой, пусть будут Атланты или Лемурийцы! Пусть будут Предтечи Больших Братьев. Ладно. Меня вот что больше интересует: зачем тебе, друг мой Генрик, в боевом походе искусственная вагина? Ужель, славный мой Генрик, пресловутая кавказская страстность и впрямь так велика? И как давно, бедный мой маньяк, пользуешься ты отвратным этим капиталистическим суррогатом взамен возвышенного полового контакта с живой женщиной?

– Э, что, не видел, она в упаковке была? – У него от возмущения прорезался акцент. – Стану я еще…

Он не нашелся что сказать, пыхтел, рокотал, и я помог:

– Руки марать…

– Да, правильно! Руки! Это и не моя вообще кукла, я ее тогда, в Москве, когда меня менты прижали, земляку одному в подарок купил! Шутка такая была, понял?

– Конечно! Конечно, понял! – закивал я головой. – С тех пор ты с ней и не расстаешься – вдруг земляк где встретится? То-то похохочете!

Гена сник.

– Ну как мне ее в казарме оставлять? Представь, зайдет кто-нибудь…

– Уборщица… – подсказал я, продолжая потешаться.

– Да, уборщица зайдет, а у меня эта мерзавка в тумбочке. Потом не отмоешься!

– Так ты ее все два года в ранце и таскаешь? – посочувствовал я.

Он вздохнул:

– Выбросить-то жалко!

– Не расстраивайся, – утешил я его. – Помогла же она нам, может, еще разок-другой сгодится… – Я не удержался и прыснул, вспомнив основное ее предназначение.

– Пойду погляжу, не остыл ли расплав, – сказал, вряд ли успокоенный моими словами, Генрик.

– Пора, – сообщил он, когда вернулся. – Еще горячо, но пройти уже можно, нога не вязнет.

Я вздохнул. Мое предложение покататься немного на тележке понимания со стороны руководства не встретило. По лесу, мол, не пройдет. Попытаться-то нельзя, что ли? Тащи ее сейчас! Эх!…

Мы забросили за спину упакованные ранее вещи, проверили оружейные обоймы и заряд батарей и зашагали к новым свершениям.

ГЛАВА 7

Вот Новый год пришел. Порядки новые.

Колючей проволокой наш лагерь обнесен.

На нас глядят вокруг глаза суровые,

И смерть голодная стучится в дом.

Песня

Птички щебетали, солнышко сияло, и не видели они вокруг ровным счетом ничего, хоть отдаленно напоминающего показанные Филиппу Игорем Игоревичем кошмарные репортажи с загубленных хонсаками планет. Должно быть, командование терранских врагов предпочитало жить в приличных условиях.

Как и любое другое.

Генрик тем не менее бдительности не терял: останавливался часто, крутил головой из стороны в сторону, сканируя окрестности на предмет рачьего амбре, и Филиппа на это строго настраивал. Велено ему было так же держать язычок болтливый за зубами, а ушки – на макушке.

Он терпеливо держал, понимая, что стоит ему расслабиться, как неприятности тут как тут – живо объявятся.

Заросли вокруг них были не то чтобы густые, но какие-то несуразные, преодолению поддающиеся не очень. Гигантские кусты дикой смородины перемежались сосновыми рощицами, затянутыми по земле чем-то вроде высокого и липучего душистого горошка.

И везде валялись вросшие в землю гладкие булыжники – от маленьких, размером с кулак, до здоровенных – с двухэтажный садовый дом. Были они выбелены дождями, изорваны трещинами и покрыты изумрудными нашлепками лишайников.

Красиво было вокруг, ничего не скажешь, а главное – разные твари летучие, кровососущие отсутствовали. Так, гудели какие-то жучки, но в атаку не бросались. Один ударился Филиппу в щиток, сложил крылышки и начал ползать кругами. Он не мешал, и стряхивать его Филипп не стал: пусть себе ползает, все-таки здесь хозяин он, а не мы. Жук был черно-желтый, полосатый, мохнатый и напоминал не то шершня, не то шмеля.

Шмеля?! Филипп чуть не заорал. Черт! Черт, черт и черт! А где же шмели? Генрик говорил, что Братья посылали три робота. Так ведь мы не нашли ни одного. Мы даже останков их не нашли. А на гладком полу пещеры любая мелочь бросилась бы в глаза. Ну, пусть не пролетели они пещеру насквозь потому, что о донышко разбились; потом-то куда они девались? Филипп прижал подбородком клавишу шлемофона и сказал:

– Мастер сержант! Разрешите обратиться?

– Чего тебе? В туалет захотел?

– Нет. То есть да, но не в этом дело. Генрик, а ведь шмелей-то мы не нашли.

Он остановился. Повернулся к Филиппу и открыл рот. Не сказав ни слова, закрыл и поджал губы. Сел на камешек и похлопал ладонью рядом. Филипп не заставил себя ждать.

– Шмели оборудованы самоликвидаторами, – сказал Саркисян задумчиво, – так же как и любое другое сложное оборудование Братьев, имеющее хотя бы незначительный шанс попасть не в те руки. Они, понятно, сгорели без следа, вот мы их и не нашли. Проблема в другом: что их заставило привести заряды в действие? Не столкновение же с прозрачной стенкой?! И хонсакам их не взять, это уже проверено. Что мы с тобой проглядели, а, Капрал?

– Или кого, – уточнил Филипп. – Гена, а ведь оно могло и нас изловить. Ети его мать, Гена, оно же, наверное, всю дорогу по пещере за нами кралось! Ползло, облизывалось и думало: Вон того, толстенького, усатенького сержанта я на первое сожру, а того вон дьявольски красивого, идеально сложенного рядового – на второе!

– Смейся, смейся! Посмотрю, что ты запоешь, когда мы обратно возвращаться будем, – проскрипел Генрик. – Красивенький!… Ладно, идем дальше, с пожирателями роботов потом разбираться будем.

Далеко уйти им не довелось. Скоро смородиновые кусты стали мельчать, а сосны и вовсе попадаться перестали, и перед ними открылся дивный вид на лагерь хонсаков.

Располагался он в самом центре не слишком крупного и не слишком древнего метеоритного кратера. Время еще не успело сгладить вывороченные колоссальным взрывом стенки, и они громоздились неровным кольцевым гребнем, окружая расчищенную и выровненную площадку размером с хороший стадион. И обнесена она была высокой оградой, перевитой самой настоящей колючей проволокой – с частыми, длинными, трехрогими шипами. И понятно было, для кого эта проволока натянута, потому что лагерь был наполнен преимущественно не хонсаками, а человекообразными: худенькими, чернолицыми людьми, одетыми в однообразные синие балахоны, перепоясанные яркими канареечно-желтыми ремешками.

Слева дымили двумя высокими трубами приземистые, фабричного вида строения – каменные, с широкими, окрашенными в серый цвет воротами. Из распахнутых этих ворот выползал чумазый паровозик, тянущий за собой несколько небольших платформ, заваленных мотками свеженькой колючки.

В дальнем от легионеров конце лагеря парили грязно-зеленые лужи (вероятно, страшные ферментационные баки), вокруг которых прохаживались неторопливо человечки – повара с лицами, обмотанными синими же тряпками. И никто, между прочим, их не погонял, и никто за ними не присматривал.

Участок между заводиком и кухней заполняли аккуратные рубленые избушки. Крыши домов были покрыты, кажется, железом, а в длинных и узких прямоугольных окнах, прорезанных наискосок, по диагонали, поблескивали стекла.

Центральную часть лагеря украшало большое горбатое строение, несколько похожее на вылезший из земли могучий древесный корень. Вероятно, искомый штаб хонсаков. Возле штаба грелось на солнышке штук пять розовых ракообразных тварей, активно размахивающих усами, среди которых затесался почему-то и один синий человек.

Вся правая половина лагеря оставалась девственно голой. На ней тренировались в боевом искусстве членистоногие солдаты: закапывались, подымая тучи пыли, в каменистый грунт; потом резко, как подброшенные мощной пружиной, взмывали в воздух и, пробежав десяток метров, стреляли из своих грохочущих пищалей по ростовым мишеням. Мишени довольно примитивно изображали легионеров с угрожающе растопыренными руками и большущими круглыми головами.

Действовали хонсаки, надо признать, великолепно! Видимо, бойцы представляли собой отборную гвардию. Охрана ставки, как-никак.

А вот душераздирающих картин вроде расчлененных трупов или крестов, украшенных распятыми рабами, не наблюдалось, и Филиппу вдруг пришла в голову крамольная мысль: что, если хонсаки вовсе не поработители, а союзники синих балахонов? И настолько эта мысль показалась ему здравой, что не стал он пока выставлять ее на плебисцит, а запомнил и припрятал в укромный уголок мозга – к лежащей уже там стопочке компромата на Больших Братьев. До поры, опять же, до времени.

– Да у них тут прямо братство народов какое-то! – озвучил его тайные измышления умненький Гена. – Что же это творится-то, товарищи? А где же немилосердный геноцид?

– Ну, ты об этом не меня спрашивай, – отозвался Филипп и замолчал.

Сколько можно этого упертого армянина к работе собственной башкой подталкивать? Пускай сам попрактикуется.

Не дождавшись ответа, Генрик взялся за то, ради чего, собственно, легионеры и пробирались за тридевять земель. Выворотил он из земли камешек, высыпал в ямку оставшиеся вешки, а потом тщательно приладил камень на место. Извлек из набедренного кармана маяк, замаскированный под кривой невзрачный сучок, и сунул в глубину смородинового куста. Придирчиво оглядел тайник и остался, должно быть, доволен своей работой, так как крякнул одобрительно и, извиваясь ужом, пополз назад.

Пополз и Филипп.

* * * * *

Обратно они двигались быстро, и времени на обдумывание увиденного не было: приходилось под ноги поглядывать да по сторонам. Остановились только перед голым пятачком, что лежал возле входа в бутыль.

– Опять девчонку первую запустим? – спросил Филипп.

Саркисян, видимо, принял решение заранее, потому что, не колеблясь ни секунды, сказал:

– Нет, на этот раз я сам пойду. А ты прикрывай.

Он рывком преодолел опасный участок, влетел в пещеру и упал на поблескивающий пол. Филипп выждал пару минут и побежал. Бежал, а в голове билась недобрая мысль: Ох и врежусь я сейчас в стенку-невидимку! Да лбом! Звону будет…

Удивительное дело, не врезался!

– Поищем Шмелей? – спросил он, ободренный неожиданным везением.

– Некогда, – заспешил вдруг Генрик. – Будем считать, что их птички склевали.

Каких он имел в виду птичек, Филипп не понял. В пещере и плесени-то не водилось.

Но спорить с командиром по уставу не положено, и он с легкой душой подчинился. В принципе, они свое дело сделали, тропинку проторили, а уж остальное их не касалось. Да и страшновато Филиппу что-то стало под сенью бутылочных сводов. Вспомнилось им же неуместно рассказанное стихотворение про таракана, который вылезти не смог.

Он нашарил языком горошину микрофона (она же – пускач самоликвидатора), подтянул поближе к губам и предложил:

– Тогда ходу?!

– Ходу! – отозвался бравый мастер сержант, и они припустили!

Дали настоящего стрекача, чего уж там скрывать.

* * * * *

Уже в овраге, когда показалась смоляная капля горловины канала, Филиппу пришла в голову отличная идея.

– Погоди-ка, – попросил он Генрика. – Можно, я травки нарву?

– Рви, натуралист. А зачем она тебе?

– Чай сварю. Закачаешься! – Филипп принялся обламывать пушистые метелки лабазника.

Запах стоял… непередаваемый! Филипп набил цветами свободный карман на бедре, сунул несколько стеблей за поясной ремень и с улыбкой сказал:

– Вот теперь, Гена, я знаю, что побывал здесь не напрасно.

– Рад за тебя, – изрек сержант. – В канал на этот раз иди первым. Не боишься?

– Что ты?! – расхрабрился Филипп. – Мы, Капраловы, никогда, ничего и никого не боялись! Кроме жен и высоты. А я, к счастью, еще не женат.

* * * * *

Петруха Меньшиков, как всегда, прибыл загодя. Лежал на откинутом пандусе фаллоплана, закрыв глаза, пускал в небо колечки табачного дыма и слушал плеер.

Филипп тихонько подкрался, сорвал длинную травинку и пощекотал у него в носу. Петруха, не раскрывая глаз, отмахнулся рукой. Филипп пощекотал опять. Петруха замахал руками шибче. На подмогу Филиппу пришел Генрик с колоском ковыля. Петруха не вынес наглости приставучих насекомых и вскочил. Увидел лазутчиков, расцвел и протараторил:

– Удачно сходили? Молодцы! А у нас тут бардак: рыжий Бобсон гонял сантехнику на полных оборотах, а она возьми да и сдохни! На оправку сейчас в степь бегаем. Сильвер потешается!… Говорит, чтоб кучи подальше валили, а то ему в подобной атмосфере существовать не комфортно. Прикол!… Ну, к отбою обещали починить. Ген, – сменил он тему, – тебе если за эту вылазку увал дадут, то ты мне коньячку армянского привези, добро?

– По рукам, – сказал Генрик. – Полетели.

* * * * *

В штаб они направились вместе, только Генрик – к Семену Семеновичу, доложить о выполнении задания, а Филипп – к Веронике.

Выбрал он наименее помятые цветочки, отер дорожную пыль с лица и взбежал по знакомой лестнице.

В санчасти находился, помимо Вероники, рыжий сержант Боб. На этот раз, к счастью, не лапал ее веснушчатыми ручонками, а смирно сидел на кушетке и заглядывал ей в глаза. И как-то у него так получалось, что, будучи на добрых тридцать сантиметров выше девушки, он глядел все равно снизу вверх. Грустно так глядел.

И не было для Филиппа большего удовольствия, чем грусть эту его видеть.

– Привет медикам и ассенизаторам! – с порога подсыпал он соли на кровоточащую рану Боба. – Пролетали мы сейчас за оградой, так не поверите: мух – тучи! Наверное, со всей округи слетелись. И только я, знаете, хотел у Меньшикова спросить, не вареньем ли тут намазано, как вдруг чую: нет, не вареньем. Не вареньем! Сквозь герметическую, броневую обшивку почуял, можете себе представить?! А кто, спрашивается, виноват? Мастер сержант, долго еще нам такое безобразие выносить?

Вероника напряженно пыталась удержаться от смеха, а Боб враз пошел красными пятнами и вскочил.

– Рядовой, – вскипел он. – Что вы себе позволяете? И что вам здесь нужно? У вас что, есть какое-то дело к Веронике Владимировне?

– А вы как думали? Конечно. Вот, лекарственные растения принес. Прошу. – Пав на одно колено и склонив голову в элегантном поклоне, Филипп протянул Веронике букетик лабазника.

Она взяла невзрачные, но медово-душистые цветы, зарылась в них лицом, посмотрела на Филиппа и сказала:

– Спасибо!

А потом уронила букет на стол и бросилась к нему. Обвила шею руками, всхлипнула, поцеловала в губы – сильно, нежно, откровенно, и засмеялась сквозь слезы:

– Филипп, ты жив, жив!

Сцена эта оказалась настолько неожиданной, что он совершенно опешил. То, что для него не выходило, в общем, за пределы приятного, волнующего, но всего лишь флирта, для нее было, значит, всерьез?! Господи, влюбить в себя инопланетную девушку, и как? – походя, мимолетно отпустив несколько комплиментов?!

Филипп был ошарашен.

Боб, тот и вовсе от ума отстал – стоял, выпучив глаза, как идиот, и шумно дышал.

Филипп гладил Веронику по мягким волосам и понемногу начинал вздрагивать. Возбуждение девушки было так велико, что передавалось ему буквально физически – с каждым ее вздохом, с каждым прикосновением. Словно жар.

Боб опомнился наконец и, запинаясь, сухо спросил:

– Так мне… что, уйти?

– Да! Тебе – уйти! – сказал Филипп. – Тебе сейчас надо не просто уйти, а сгинуть без следа, сержант. Испариться.

Раздавленный горем Боб как бы не расслышал этих слов. Стоял и ждал.

И дождался. Вероника обернулась к нему и сказала:

– Уходи, Боб. Так будет лучше. И… и не приходи больше. Совсем.

Честно признаться, Филиппу было его жаль. Полгода, по словам Генрика, он трепетал перед этой девушкой, боготворил ее, ловил каждую улыбку, каждый взгляд… и вот теперь, когда забрезжил перед ним свет взаимности, появился соперник. Наглый, самоуверенный. Красивый, что греха таить. Появился и разрушил его хрустальный замок.

За три дня всего.

Вдребезги.

Ушел он тихо и незаметно – как растаял. А Вероника положила руки Филиппу на плечи и предложила:

– Идем ко мне?…

Неужели нашелся бы мужчина, который ей отказал?

* * * * *

Он рисовал пальцем фигурки на ее гибкой загорелой спине, стараясь непременно использовать также и волнительную территорию пониже, а она угадывала:

– Бабочка? Нет? Значит, цветок! А это, наверное, кролик или зайчик. Нет? Почему тогда уши длинные? Ах, ослик!… Вон оно что!… Так ты считаешь, что на мне можно осликов рисовать? Каков нахал!… Ну, я тебе сейчас задам!

И она задала! Вулкан! Никакой нежности, никакой пощады – ни к себе, ни к партнеру, – только прекрасная в своей неповторимости дикая чувственность…

Нельзя сказать, что Филипп выступал в роли безропотной жертвы, но и считать себя укротителем оснований у него тоже не было…

– Ты уходишь? – спросила она сонно (было уже за полночь). – Почему?

Как сказать влюбленной в тебя женщине, желанной, нравящейся, но нелюбимой (тобою же настойчиво перед этим убеждаемой и убежденной наконец в обратном), что пришла усталость, не физическая, нет – психическая? Как объяснить, что усталость эта – от ее присутствия в личном твоем пространстве?

Какой идиот может на такое безумие решиться?

И как в таком случае солгать?

– Служба, будь она неладна! Мало ли что… – сказал Филипп, вложив в интонацию предельное количество огорчения. – Простишь?…

Вероника чуть-чуть приоткрыла глаза, улыбнулась ласково и послала ему воздушный поцелуй.

– Уж постараюсь. Но провожать не пойду, хорошо?

– Спи. – Он поцеловал ее волосы. – Спи…

* * * * *

В комнате его ждала записка от Генрика. Ты, котяра! Можешь скакать до потолка – нам дали все, что обещали: и увольнительную на сорок восемь часов каждому (с 12.00 завтрашнего дня), и по пять штук отпускных. Я лично буду загорать во Флориде, а ты? Думай, время есть. Спать завтра можешь, сколько влезет (тебе, кажется мне почему-то, это не повредит), но в указанный срок изволь прибыть к штабу. В гражданке. Оставляю также любопытный документ. Ознакомься, если будешь в силах.

Филипп разделся, забрался под одеяло, проинспектировал свои возможности и, решив, что вполне в силах, взялся за бумаги.

Документом оказалась копия штатного расписания Отдельной военно-технической базы № 18, как официально именовалась организация, приютившая Филиппа, с пояснениями, сделанными рукой Генрика.

Что ж, знать штатное расписание воинской части, которая будет родной целых три года, безусловно, необходимо.

Во главе базы № 18 стоял привычный тандем: командир части (в звании капитана) – начальник штаба (капитан же). Часть насчитывала шесть довольно куцых полевых взводов (по восемь человек), каждым из которых руководил сержант-наемник. Ради порядка и грамотного обращения со сложной военной техникой взводы курировались также лейтенантами из Братьев (батал-кураторами), присоединяющимися к своему взводу, в общем, только на время непосредственно боевых действий. Многочисленные незаполненные ячейки должностей говорили о том, что при необходимости (читай – полномасштабная война) каждый взвод может доукомплектовываться до вполне приемлемой численности в сорок человек. И часть тогда превратится в нормальную, очень мощную и мобильную, десантную роту. Из вспомогательных структур присутствовали: взвод материально-технического снабжения (командир сержант Бобков) и взвод боевых машин, состоящий из одного штабного мини-транспортера и двенадцати БТДиОП. Под этим громоздким и труднопроизносимым названием скрывались фаллопланы – Боевые Транспортеры Десанта и Огневой Поддержки. Машины несли личные номера взводов (например, транспортер матвзвода обозначался девяткой, а транспортер четвертого взвода… правильно, четверкой). Оставшиеся отчасти бесхозными три машины (10, 11, 12) использовались по мере надобности и являлись скорее учебно-боевыми, нежели чисто боевыми.

Медицинское, вещевое и продовольственное обеспечение базы осуществлялось за счет наполовину гражданских структур. Не вполне ясным было, по контракту или на добровольной основе работали в них цивильные. Штатное расписание об этом умалчивало.

Наособицу стоял Научно-технический Центр. Похоже, государства (или государство?) Больших Братьев не желали иметь на Терре даже намека на существование Легиона, и поэтому НТ Центры пришлось разместить под сенью баз. В штат Центра входили два десятка ведущих исследователей, десяток лаборантов и непостоянное, колеблющееся в зависимости от потребностей, число инженеров и техников.

И наконец, совершенно независимой, но грандиозной фигурой возвышался над базой № 18 безногий колосс Сильвер – Страж Врат. Именно так, не больше и не меньше! Он не подчинялся ни бате, ни начштаба (серый кардинал?) – только главкому Легиона, имея с ним личную, прямую линию связи. Но взаимодействовал он, естественно, как с военными, так и с учеными.

Больше штатное расписание ничего интересного не содержало.

Хотя нет, вот что Филипп отметил: вместо полных имен, отчеств и фамилий напротив должностей чего только не было понаписано! И клички, и фамилии, и даже номера! Большие Братья имели неизменные имена-отчества: Степан Степанович (командир базы, батя), Семен Семенович (начштаба), Анатолий Анатольевич (батал-куратор четвертого взвода), Осип Осипович (каптенарм-куратор взвода материально-технического снабжения, – тот самый, вечно недовольный жизнью старшина) и прочие Иваны Ивановичи…

Царство торжествующей анонимности! – подумал Филипп сонно и смежил очи.

* * * * *

Большинство спортсменов (серьезных, хочу уточнить сразу, спортсменов) – мазохисты. Или идиоты. Да, пожалуй, так: полнейшие кретины! – эта нехитрая дискриминационная мысль пришла Филиппу в голову, когда он утром следующего дня качал пресс на наклонной доске, и число повторений перевалило уже за пятый десяток. Доска стояла почти вертикально, поэтому мышцы нестерпимо жгло, сердце гулко колотилось где-то между ушами, а недавняя улыбка превосходства над самим собой превратилась в неподдающуюся сознательному изменению гримасу.

Однако упражнение следовало закончить.

Филипп с шумом выдохнул и согнулся в пояснице: пятьдесят шесть! Но разогнуться не сумел. Кто-то крепко и недружелюбно схватил его за волосы. Он раскрыл глаза и ужаснулся: над ним склонялась гневная личность, крайне решительно настроенная. Кажется, на избиение. И кажется, на избиение именно его.

Рыжий Бобсон собственной персоной.

– Слезай, покойник, – процедил он. – Гробовщик пришел. Будет тебя домой отправлять.

– У меня контракт только начался, – попробовал Филипп увильнуть от заслуженной ответственности.

– Ерунда. Все равно калекой ты будешь никому не нужен, – сообщил он. – Ни-ко-му! Слезай, говорю!

Филипп послушно вытащил ноги из-под мягких валиков и опустил их на пол. Боб, не отпуская волос, сказал ага, молодец и приложился огромным веснушчатым кулачищем к его челюсти. Сердце Филиппа рухнуло в живот, в глазах потемнело, ноги подкосились. Он замотал головой. Когда зрение восстановилось, ему стало понятно, что он сидит на полу и опирается растопыренными руками о канаты, опоясывающие ринг. Боб снова навис над ним, сказал деловито сейчас повторим и сгреб его за грудки.

Повторения Филипп отнюдь не жаждал и поэтому резко вскинул руки вверх, одновременно поворачиваясь к Бобсону спиной. Майка DO IT треснула, одна пройма лопнула совершенно, зато контакт с Бобом был разорван. Филипп врезал локтем ему в живот, потом присел, крутнулся на носках в обратную сторону и крюком правой ударил в пах, оказавшийся почти точно напротив его лица.

Это было подло, нечего скрывать, но ему было не до сантиментов. Бобсон начал первый и тоже не блистал благородством манер. Филипп всего лишь защищался.

Боб раскрыл рот, сдавленно охнул, да так и замер, не имея ни желания, ни возможности продолжать схватку.

– Часть вторая. Возвращение живых мертвецов, – сказал Филипп и круговым ударом ноги поверг противника на пол.

Пока Филипп раздумывал, добить ли рыжего неприятеля грифом от штанги прямо сейчас или, может, погодить, к нему подобрались Павел Мелкий с Наумом Березовским. Больше в спортзале ко времени начала (и, разумеется, конца) корриды никого не оставалось – одни фанатики мышечной массы.

– Капрал, – негромко позвал Филиппа Мелкий. – Слушай, оставь его, а? Кто нам станет продукты на полигон возить, если ты его уработаешь до гипса?

Филипп хмыкнул, но гриф не выпустил.

– И кто Веронике цветы дарить будет, когда ты ее бросишь? – спросил Наум. – А ведь ты ее бросишь, Фил, согласись?… Такие добры молодцы, как ты, народ в сердечных делах больно уж ненадежный.

– Чего? – возмутился Филипп. – Ты что несешь, придурок? Национальная предрасположенность к ремеслу психоаналитика пробудилась? Так я тебя о консультации не просил вроде. Не пошел бы ты с нею куда подальше?!

– Я тебя предупреждал, пес! – взревел Мелкий, бросаясь в атаку.

Тут следует отвлечься и кое-что разъяснить. Наум Березовский и Павел Мелкий дружили с детства. С самого раннего. Учились в одном классе, сидели за одной партой и на пару колотили недоумков, имеющих претензии к национальности Наума. Затем их дорожки разошлись – Березовский продолжил учебу в медицинском университете, а Мелкий, проваливший вузовские вступительные экзамены, загремел в армию. Свела их судьба лишь через восемь лет. Мелкий к тому времени служил оперативником в уголовном розыске. Буквально чудом ему удалось вычислить и взять сексуального маньяка, специализирующегося на детях. Разумеется, адвокат извращенца потребовал психиатрического освидетельствования подзащитного. В состав комиссии вошел и молодой, но очень яркий специалист по фамилии Березовский. Комиссия сделала заключение, что обследуемый – тяжело больной человек, нуждающийся в уходе и лечении. Частное определение, вынесенное Наумом, считавшим, что маньяк – ловкий симулянт, суд во внимание не принял. Старые друзья погоревали-погоревали, да и решили восстановить справедливость самостоятельно. (Тем более что больной, удивительно быстро пошедший на поправку, скоро оказался на свободе) Негодяй их методов не пережил; скрыть же рукотворность его смерти по ряду причин не получилось. Схоронил друзей от правосудия Легион…

Так вот, Мелкий зарычал и бросился в атаку…

Наум остановил его:

– Погоди ты, Паха.

– Фил, дружище, – примирительно сказал он, – прошу, брось антисемита из себя строить. Не настолько ты дурак, как я понимаю. А что касается моего диагноза… Поверь, он имеет под собою не только некоторую серьезную базу, которую я, как дипломированный (пусть и бывший) врач-психиатр, вполне способен был возвести при первом же взгляде на тебя, но и собственный обширный в этом деле опыт.

– Да, Капрал, – подтвердил с ворчанием медленно остывающий Мелкий, – Наум много девок спортил, пока сюда не загремел. Я сам ему за это не раз морду бивал.

– Все равно дело не твое, – хрипло сказал Филипп Березовскому, откашлялся, бросил гриф и ушел. На душе было гадко.

А они принялись хлопотать над Бобом.

ГЛАВА 8

Как на улице узкой

Меня треснули доской.

Что за мать твою ети?

Нельзя по улице пройти!

Частушка

УАЗ остановился напротив нашего дома, я спрыгнул на мокрый растрескавшийся асфальт и помахал рукой водителю. Хороший он все-таки парень, этот Паоло.

Петуховку заливал дождь. Холодный октябрьский дождь – с порывистым ветром, обрывающим последние, тяжелые и мокрые листья с тополей, и полнейшей клочковатой беспросветностью на небе. Пока я добежал до ворот, петляя, стараясь не утонуть в безбрежной луже, отделяющей дорогу от тротуара, джинсы мои промокли насквозь. Кожаная куртка и кожаная же кепка-бейсболка пока держались.

Мне, разумеется, такая погода была на руку. Участковый, я уверен, сидит сегодня дома и до окончания дождя носа на улицу не покажет. Его сейчас из дому только пожар выгонит – уж я-то нашего Матроса хорошо знаю.

Придется самому его навестить ближе к ночи.

А в Риме сейчас благодать! Или в Милане? Или все-таки в Риме? Вот, дьябло, забыл, откуда прилетел! Фирму Марчегалия помню… нет, и ее не помню! Перелет… перелет тоже не помню! Кажется, проспал я весь перелет и даже во встречающую машину шел, поминутно спотыкаясь, опираясь на плечо улыбчивого Паоло.

А что я отлично помню, так это прекрасную мою итальянскую любовницу Веронику и ее прощальную пушечную пощечину. Подлец! Жаль, не прикончил тебя Боб! Проваливай, и чтобы духу твоего рядом со мной не было! Она почему-то решила, что преподнесенный мною накануне букет содержал лошадиную дозу некоего секретного (и убойно-действенного, кстати) русского афродизиака. И что упала она в мои объятия, и прогнала своего давнего и честного рыжего воздыхателя, и любила меня ночь напролет со всей безумной средиземноморской страстью – именно поэтому.

Возразить мне было нечего.

Да и не ждала она моих возражений, а ждала одного моего скорейшего исчезновения. Желательно вследствие скоропостижной, но мучительной кончины. Потому что мало мне было ее, бедняжку, соблазнить, так я еще и кипящего праведным гневом Боба, что явился за поруганную честь невесты отомстить, крепко измордовал. Грубый, дикий, отвратительный зверь! Дрянной ты человечишка, Капралов! Да и чего другого от тебя ждать, от медведя-то от русского?! – восклицала она, свирепо жестикулируя. Или не было про медведя? Что с моей памятью творится, интересно? Вот от сих до сих помню, а дальше – как отрезало!

Марфа учуяла меня, наверное, еще издалека. Стоило войти во двор, как она бросилась мне под ноги, визжа от запредельного счастья. Я присел, ухватил ее, ласково трепля, за лохматую шерсть по бокам шеи и безропотно выдержал весь традиционный набор восторженных собачьих поцелуев. Вот всегда она так – словно я с того света вернулся. Два существа в этом мире любят мужчину по-настоящему: мать и собака.

Как я и думал, вся семья была дома. Во-первых, суббота, а во-вторых – ненастье. Мама вязала, а остальные, сидя на полу, резались в детское лото Соседи по планете. Папаня, похоже, без всяких перспектив проигрывал, потому что, увидев меня, радостно заорал:

– Кончай игру, братчики-матросики, макаронник приехал! – и смешал все карточки.

Мама бросила вязание, Машенька завизжала, и началось! Вопросы и поцелуи сыпались со всех сторон, племяшка карабкалась на руки, батя и зять Антоха гулко хлопали меня по свободным участкам тела, кто-то ощутимо щипал… в общем, неразбериха стояла полнейшая. Наконец я взмолился:

– Есть хочу! Накормят меня в этом доме свежим хлебом и молоком или нет?!

На женщин такие мольбы действуют безотказно. Давление резко ослабло, и почти одновременно на кухне загремела посуда. Поразительная скорость! Я и раньше подозревал, что у нас в избе установлен телепортер.

– Надолго приехал? – спросил батя.

– Нет, послезавтра надо возвращаться.

– Жалко… Антоха, ты баню затопил?

– Закрыл давно, – отозвался зять. – Скоро уж выстоится, идти можно будет.

– Ну, Филька, значит – готовься! – кровожадно облизнулся отец. – Ох я тебя сегодня и напарю!

– Вот к чему-чему, а к этому-то я всегда готов!

До отвала натрескавшись вкусными домашними харчами, я растянулся на полу, застеленном домоткаными половиками, и блаженно закрыл глаза. Поваляюсь часок, схожу в баньку, еще поваляюсь, а потом и Матроса навещу. Надо же у него узнать, у служивого, кто дал приказ на мой розыск – официальные органы или Булат. Потому как, если милиция или безопасность, то это серьезно. Они же не остановятся и перед тем, чтобы с итальянскими коллегами карбонариями связаться. А если это личная Аскера Мамедовича инициатива, то все намного проще. За три года моей командировки ой как многое может измениться. Никто про меня и не вспомнит через три-то года, особенно если я глаза никому из главных действующих лиц недавней трагикомедии с мордобоем мозолить не стану.

Ко мне подсела Ольга. Щелкнула пальцем по носу и спросила:

– Лежишь?…

– Лежу, – не стал я прекословить старшей сестре.

– Слушай, а как там… в Италии?

Это в Италии она почти пропела.

– Там, сестренка, сейчас тепло!… – так же пропел я в ответ. – Фрукты, мороженое, девчонки загорелые… Пицца, лазанья, кьянти… Фонтаны… Папа римский. Колизей, кошки, голуби. Феличита!

– Признавайся, язык учишь? – немедленно подключилась к перекрестному допросу строгая моя мама.

– А как же! – с поддельным воодушевлением отозвался я.

– Ну-ка, ну-ка, продемонстрируй, – засомневалась (и не без оснований) она.

Я поднапрягся и выдавил:

– Аморе, рогацци! Аморе, аморе и еще раз аморе!

– То-то я и вижу, что одно только аморе, – усмехнулась мама, – аж почернел весь. Никак успел уже и итальяночку подцепить?

– Эх, мама, напрасно вы так о своем сыне думаете, – возмутился я. – Он же сурьезно робить на Апеннины откомандирован! Штудии, понимаешь, превосходить, а не шуры-муры гулеванить!

– Фи-иилька, – протянула она. – Ботало ты! Робить сурьезно! Что, я тебя не знаю? Только, поди, на девок и глядишь. Ты хоть нам оттудова сноху не привези.

– Да что угодно он тебе оттудова привезет, только не сноху, – вмешалась Ольга. – Дождешься от него, пожалуй, снохи. Скорей дядька Прохор пчел своих бросит…

– Завелись, – пробурчал батя. – Парню только двадцать четыре, он еще пожить не успел, а вы ему уже всю плешь переели со своей женитьбой. Пусть погуляет!

– Двадцать пять, – поправила его последняя, молчавшая до сих пор, представительница женской половины Машенька. – А гулять сейчас плохо – дождичек на улице!…

* * * * *

Батя, в натянутой до самых глаз лыжной шапочке, возвышался надо мною, как гора, и немилосердно стегал сразу двумя здоровенными березовыми вениками. Я блаженно кряхтел и изредка охал – по давно заведенной традиции. Ибо банное наслаждение сродни изощренному самоистязанию. В коем, как известно, бесчисленные поколения юродивых находили огромное наслаждение. Чем я хуже их? Тем, что телом чище?

– Сына, – позвал меня удивленно батя, – а куда шрам девался?

Я приподнялся на локте и уставился на правое бедро. Там, где еще недавно раскидывал кособокую свою паутинку беловатый паучок-многоножка, отмечавший затянувшуюся дырку от осколка, блестел пот, курчавились волоски и розовела гладкая распаренная кожа. Больше ничего. Шрама как не бывало.

– Рассосался, – небрежно ответил я. – Римские экстрасенсы поспособствовали. Пара сеансов, и все! Волшебная сила биологической энергии, секреты тибетских монахов, тертый коготь тигра, растворенный в желчи беременной змеи, и прочие волхования. Ну а если честно, – сказал я, глядя на отцову недоверчивую физиономию, – хрен его знает! Если бы не ты, я бы, может, еще полгода ничего не заметил. А так – пропал и ладно! Меньше вопросов будет.

– Темнишь ты, Филька, чего-то. Не одно у тебя, так другое. Депутат этот битый, командировка за границу, денег вдруг появилось много, – Ольга говорит, слишком даже много. Оно, конечно, дело твое, но смотри у меня: если в какую некрасивую историю влипнешь, я тебе… – Он не придумал, чем меня можно запугать до икоты, и скомандовал: – А сейчас дергай с полка!

Я не заставил себя уговаривать.

Вынести влажное, со стремительными перемещениями обжигающего воздуха от каждого взмаха веников пекло, в которое превращает отец парное пространство, я не был в силах никогда. В детстве я обычно просто отлеживался на полу или отсиживался в предбаннике, пока он, похожий на безумного бога-громовержца (или демона, что тоже недалеко от истины), ухая и хохоча как филин, бушевал в своем мрачном (лампочка в бане слабовата, а оконце – не больше почтовой марки) поднебесье. Лет с шестнадцати и до сей поры я стоически превозмогаю дезертирские позывы организма, стремящегося к самосохранению, вжимаясь в лавку. Если так пойдет и дальше, то, возможно, годам к сорока и я смогу разделить с отцом это его вулканическое действо.

Хотя не уверен.

Совсем не уверен!

Что же касается шрама… Кажется, потчевала меня Вероника в целях повышения кое-какой специфической производительности таблеточками подозрительными. От них еще аппетит улучшается. Уж не они ли причиной?

И кстати, что у нас сегодня на ужин?

* * * * *

Под прикрытием темноты и непогоды я крался к одной из немногочисленных кирпичных пятиэтажек, в которой находилась квартира петуховского участкового милиционера. Моими спутницами были слякоть, осторожность и подозрительность. Других тварей, за исключением нескольких мокрых воробьев да пьяненького, смутно знакомого мужичошечки, окружающая среда не содержала. Пьяненький, перекосившись, сидел на завалинке, дождь его не мочил, и он тихонько пел для себя, воробьев и хлябей небесных унылую песню про безрадостную жизнь бродяги. На мое появление он отреагировал агрессивным возвышением голоса: А брат мой давно уж в Сибири, давно кандалами гремит!

– Искренне тебе сочувствую, зема, – сказал я, но он уже опять повесил буйну голову, сбрасывая одновременно громкость звучания.

Перед дверью Матроса я просушил носовым платком руки и только потом позвонил.

О святая деревенская доверчивость! Он открыл, даже не спросив, кого, черт возьми, принесла нелегкая в такой поздний час в такую пору? А ведь кому-кому, кажется, как не ему надо быть осмотрительным в наше неспокойное время?

Я шагнул в тесную прихожую, указательный и средний пальцы правой руки сразу воткнул ему в ноздри, приподнял слегка и сказал приветливо:

– Салют, Джузеппе! Искал меня?

Он смешно забился, вцепившись в мое запястье обеими руками и пытаясь не то провести давно забытый в отсутствие постоянных тренировок болевой прием, не то просто ослабить захват.

Я приподнял руку повыше – так, чтобы ему пришлось встать на носочки.

– Надеюсь, ты не при исполнении? Не хотелось бы вступать в конфликт с властью. Светлана дома? – спросил я и, не дожидаясь ответа, крикнул в сторону гостиной: – Светик! Золотце, ты где? Иди, поцелуй итальянского гостя, дорогого синьора Фелиппо!

– Нету ее, – прошипел Джузеппе (он же Матрос, он же Евгений Федорович Коновалов – лейтенант милиции, петуховский участковый). – У родителей она. Отпусти, Капрал, больно же!

– Шалить не станешь?

Он простонал, что нет, мол, не станет, и я ему поверил. Матрос – парень честный.

– Идем в зал, – буркнул он.

Вытирая пальцы, я пропустил его вперед и последовал за ним. В комнате царил полумрак. Напротив видеодвойки, демонстрирующей многоплановый и замысловатый коитус, в котором не прилагая усилий можно было разобрать только некоторые части упругих обнаженных тел (на них в основном и нацеливал камеру оператор), разместились старенькое кресло и журнальный столик. Столик украшали двухлитровая пластиковая бутылка с пивом, наполовину уже опорожненная, и эмалированная мисочка с луковыми крекерами.

– Да ты, Женька, устроился с комфортом! – позавидовал я. – Что, разве Светик сегодня не вернется?

– Нет. Тесть прихворнул. Говори, зачем пришел?

– Неужели еще не догадался? Порнушку, ясное дело, посмотреть. У меня, сам знаешь, родители строгие, староверы! Пивка, само собой, тоже не откажусь дернуть. Холодное? – Я приложился к бутыли. – О, в самый раз! Садись, Матрос, чего там? Садись, смотри телевизор, расслабляйся. День у тебя был, наверное, тяжелый, какая будет ночь – тоже пока не ясно. – Я махнул рукой в сторону экрана. – А люди-то, глянь, как активно умеют время проводить. Поневоле от зависти заплачешь! И нет им никакого дела до пьяных дебоширов, подростков-алкоголиков и беглых преступников, поднявших руку на областных законодателей. Ишь, как двигаются! Акробаты!

– Ты, Капрал, тоже можешь отсюда двигаться. Активно. В ритме латино.

– Перке, камарадо? – спросил я, как истинный представитель означенных латиносов. – Разве нашей доблестной милиции не полагается меня арестовать? Лови момент, видишь, преступник сам тебе в руки прет!

– Не полагается. Потерпевший забрал заявление, и ты больше не в розыске. Можешь не прятаться. Ты ведь приходил об этом узнать? Ну, узнал, так вали!

– Сейчас свалю, – успокоил я его. – Только по телефону позвоню.

Он как будто разволновался, хотел вскочить, но сдержался.

Я поднял телефонный справочник и, перевернув корешком вверх, провел пальцем по обрезам страниц. Из справочника выпорхнул белый прямоугольник. Визитная карточка. Золото и глянец. Аскеров Аскер Мамедович, депутат Государственной Думы. Номера телефонов, адрес электронной почты. А ниже – наспех, от руки, шариковой ручкой – еще один номер, хорошо знакомый мне номер телефона, и пояснение: Булат, частное охранное предприятие. Спросить Зайцева.

– Матрос, да ты хват! – Я сунул визитку в карман. – Злоупотребляешь служебным положением? Как не стыдно? Сколько они тебе заплатили, вероломный? Тридцатник?

– Тоже мне Христос нашелся, – парировал Коновалов. – Не твое дело. Ты знаешь, какая у меня зарплата?

– Не знаю и знать не хочу. Давай обойдемся без жалоб на тяготы жизни. Через два дня я уеду, и ты им позвонишь. Раньше не надо, даже если ты и запомнил номера. Напоминать о юношеской дружбе не стану, зато вместе с визиткой Антоха тебе передаст сотню баксов. После моего отъезда, разумеется. Хватит сотняги? Тогда бывай!

– Забей ее себе, – напутствовал меня Матрос.

Я не стал уточнять, куда он предлагает ее забить. Знаю я его! Обязательно скажет какую-нибудь гадость. Да и чего от него ждать? Мент кондовый, провинциальный. Где ему культуры-то набраться?

* * * * *

Воодушевленный несомненной удачей, я спешил домой, почти не замечая дождя. Когда я проходил мимо давешнего певца каторжных невзгод, он распрямился, и я наконец узнал его.

Хребет. Во время учебы в начальных классах не было у нас, школьной мелкотни, врага страшнее. Длинный, худой, вечно грязный второгодник, он неизменно стерег нас в любых точках, где мы могли появиться с деньгами – у кинотеатра, у буфета, иной раз просто в туалете. Деньги ему следовало отдавать сразу и все, иначе ослушника ждали побои, пытки и прочие унижения. Он не трогал лишь тех, у кого были могучие защитники – старшие братья, приятели. Однажды мы, бедолаги, заступников не имеющие, собрались изрядной толпой, зарядились гневными речами и отправились мстить. При виде его ужасной фигуры и гнилозубой угрожающей улыбки большинство мстителей разбежалось. Остались лишь я, Матрос да Асхат. В кровавой схватке, ценой изорванной одежды и фингалов, мы купили себе независимость. Многие из бежавших платили Хребту дань до самого окончания школы…

Хребет мутно посмотрел на меня и, кажется, узнал.

– Капралов, кореш, мать-перемать, д-дай папироску!

– Не дам, – сказал я.

– А п-пшел ты тогда! Мне люди дадут. И папирос дадут, и водки дадут. Уже давали и еще дадут. А бабу я сам найду, понял?! – Он разошелся. – Сам л-любую бабу здесь возьму, если захочу, понял? Но я не хочу, понял? Я курить хочу, понял? Дай папироску, а? – Он стал затихать. – Дашь, – че-то скажу. Про тебя, Капрал, с-скажу.

Надо бы мне было прислушаться к его бормотанию. Но я побрезговал. Подвела меня гордыня.

– Я тебе, Хребтина, не Капрал. Это я для друзей Капрал. А тебе я другом никогда не был. Я тебе всегда морду бил. И сейчас бы набил, – за матерки твои, – да мараться не хочу. А курить вредно, – сказал я, отворачиваясь.

Он засмеялся – словно больной щенок закашлялся.

* * * * *

К исходу второго дня, проведенного мною в почти абсолютном растительном безделье, я занимался тем, что рассказывал племяннице придумываемую на ходу сказку. Сказка была о смелой девочке Маше, добрых говорящих зверях, их королеве – мудрой собаке Марфе и отвратительных ракообразных чудовищах.

Ольга с Антохой в обнимку сострадали телевизионным мытарствам американских студентов, которые тщетно пытались спастись от неистребимого маньяка, вооруженного стальным крюком. Мама поднялась на второй этаж, в спальню, и там читала, а отец ушел кормить своих ненаглядных овец.

В окно постучали.

Я как раз добрался до прямого столкновения сказочного добра и зла и отрываться не пожелал. Кровавый крючкотворец остался один на один с главной героиней, и наблюдатели, с содроганием ожидающие развязки, не отреагировали вовсе.

Дождь все еще лил, не прекращаясь, так что я вовсе не удивился, когда некоторое время спустя припозднившийся посетитель забарабанил по стеклу вновь – и несколько раздраженно. Пришлось мне повесить в предгрозовом воздухе волшебной страны огнедышащего дракона, восклицающего Остановитесь, безумцы!, и поглядеть, кому не сидится дома в такую-то слякоть?

Не сиделось Хребту. Я махнул рукой, мол, заползай во двор, извинился перед племянницей и пошел его встречать – чтобы Марфа не порвала сердечного на фашистский знак.

– Курить не дам, – предупредил я его сразу.

– И ладно, – смиренно согласился он и заканючил: – Слушай, Филипп, ты же городской, образованный, пойдем ко мне, я тебе иконы покажу. У меня их много – матка шибко верующая была. Может, купишь которые? Матка перед смертью велела попу отдать, дак мне жалко. А ты найдешь богатого мужика в городе и тоже продашь. Подороже.

От него несло перегаром, глазенки лихорадочно поблескивали. Видно было, что мается он страшно, что держится из последних сил. Ему срочно надо было опохмелиться. А может, добавить.

– Подожди, – сказал я, – деньги возьму.

Хребет всю дорогу возбужденно тараторил в предвкушении скорой поживы и последующего разговения, а я пытался предугадать, обрадуется ли бабушка, если я ей презентую такой подарок? Или заставит в церковь отнести? Наконец, изрядно промокнув, мы добрались до его избы. Изба у него была хорошая – большая, обшитая лакированной рейкой, крытая оцинкованным железом. Но запущенная: после смерти родителей Хребет ни разу, наверное, даже окон не помыл.

– Вот и пришли, – сказал он и вдруг пронзительно свистнул.

Я с любопытством посмотрел на него и добродушно предостерег:

– Не свисти, зема, – денег не будет.

Он нагловато ухмыльнулся.

В это время ворота дома распахнулись, и из них вышел Долото.

Юра Долото собственной персоной.

Следом за ним выскользнул Убеев – булатовский инструктор по стрельбе, престарелый, но очень бойкий калмык. Он был вдесятеро опаснее Юры. Он был опаснее любого громилы из тех, что могли бы оказаться на его месте, в роли моего противника. И даже всех одновременно. Потому что стрелял быстро и без промаха. На его сухоньком пальчике, согнутом крючком, висел спортивный малокалиберный пистолет – не слишком эффектное, но крайне эффективное оружие. Насколько мне известно, многие из мировых спецслужб имеют штатное оружие как раз скромного двадцать второго калибра. Как и ликвидаторы-профессионалы.

Фамилия его теперь, на фоне этого пистолета, представлялась довольно двусмысленной и страшненькой.

– Руки за голову, и медленно на колени, – скомандовал Юра. – Очень медленно, братан. Очень!

Я подчинился. Хребет тем временем, вихляясь, потирая ладошки и пританцовывая от нетерпения, заорал:

– Ой, мужики, не могу больше, выпить хочу! Где моя злодеечка? Че вылупились? Обещали – наливайте.

Никто ему наливать, понятно, не бросился. Никто даже не посмотрел на него. А вылупились они на меня, не решаясь пока приблизиться. Только Убеев отмахнулся от него лениво, как от мухи.

Хребет начал закипать. Никогда он не отличался терпением и благоразумием.

– Вы че, мужики, зажали, да? Положить решили на меня? – Он принялся с хрустом сжимать растопыренные угрожающе узловатые пальцы. – Свое требую, не чужое!

– Стой, где стоишь, ты, пьянь! – занервничал Юра. – Потерпи минуту, ну!

– Хер тебе, козел! Я уже задолбался ждать. Гони выпивку, сука, – взвыл безмозглый Хребет и бросился на обманщиков.

Щелкнул выстрел (нет, не был Убеев профессионалом, не те нервы). Хребет взвизгнул и споткнулся, а я, шлепнувшись с размаху на тротуар, покатился, пополз во всю прыть за поворот. Дом Хребта был угловым. Падающее тело бывшего школьного тирана спасло меня по меньшей мере от трех свинцовых пулек. За углом я вскочил на ноги и бросился к ближайшему забору.

Я успел сделать лишь один шаг.

Непроницаемая темнота, скрывшая дальнейший путь, плеснулась к глазным яблокам от затылка. Чем меня по нему огрели, я, естественно, не разглядел.

* * * * *

Очнулся я почти сразу, но все равно слишком поздно. Казалось, что на затылке тлеет, обжигая черепушку, небольшая головня. Перед потерявшими настройку на резкость глазами расплывались мокрые разводы на досках, которыми был вымощен Хребтовский двор. Доски были плохо оструганы, и шершавая их поверхность неприятно колола мою щеку, плотно к ним прилегающую. В завернутые за спину руки больно врезался холодный твердый металл наручников. (Как драматично прозорлив был Хребет, царство ему небесное, распевая вчерась про гром кандалов!) Сверху больше не капало, но не оттого, что дождь прекратился, а оттого, что двор был крытым.

Неярко светила грязная лампочка над входом в сени.

И лиходеи в мокрой коже склонялись молча надо мной. Нечестные лиходеи, бессовестно нападающие на жертву со спины.

Молчали они недолго.

Судя по прорезавшимся голосам, их было трое. И были они нешуточно озабочены. Юра уныло вопрошал к Убееву, куда же теперь он, Убеев, прикажет пристроить трупака. Бравый стрелок визгливо ответствовал, что это дело не его. Он свое дело сделал. И не его, Убеева, беда, что местные пьяницы сами прыгают под пули.

– Бросить его в погреб, да и вся недолга, – посоветовал незнакомый мне третий – удачливый охотник за моей головой, по-видимому.

– А мент? – спросил его Юра. – Мент же сразу допрет, откуда у трупака свинец в башке и брюхе.

– Менту еще бабок сунуть, пускай молчит, – проявил сообразительность Убеев.

– Сколько ты ему сунешь? Жмурик – это тебе не телефонный звонок. За него сотней не расплатишься. У тебя есть лишняя штука? А две? И у меня нету. Да мент и не возьмет. Он, волчара, хоть за звонок бабки и взял, а ведь не позвонил. Позвонил-то этот, которого ты грохнул. Мать-перемать-перемать! Ладно, – решил наконец Долото, – заберем с собой, выбросим по дороге где-нибудь. А с ментом пусть шеф разбирается. Сходите в дом, найдите, во что жмура замотать.

Двое ушли, а Долото остался. Запиликал мобильником.

– Подъезжай, – сказал он кому-то. – Какое, в задницу, нормально! Калмык, урод, мужика подстрелил. Нет, не Капрала. Ну, давай по-быстрому. Ага, ждем.

– Юра, – позвал я, пытаясь приподняться (при этом головня на затылке весело разгорелась костерком боли). – Блин, Юра, вы взбесились, что ли? Зачем стреляли-то?

– Оклемался? Быстро ты. Не сердись, Капралов, я к тебе ничего личного не имею. Работа, понимаешь? Велено тебя взять, и все тут. Кровь из носу. Желательно, из твоего. А с калмыка еще спросят. Ему велено было только пугалом поработать. А он сорвался, маразматик. Теперь, если не выкрутимся, придется ему крайним быть. Сдадут его, как пить дать.

– Это уж как водится, – согласился я. – Мертвяку от этого, само собой, полегчает.

– Тебе-то что за забота? Он, кстати, вложил тебя – не забыл? За пять пузырей всего. Собаке – собачья смерть. Ты еще благодарить калмыка должен.

– В другой раз, если не возражаешь. Заодно и того поблагодарю, кто мне по башке прошелся. Если шанс представится. – Я повернул голову, положив на доски другую щеку. – Юра, а что вы, собственно, так преданно шестерите на Аскера? Сам он, понятно, восточный человек, ему по закону гор мстить положено. Булат тут каким боком замазан?

– Как каким? – изумился Юра. – Булат – частное предприятие. У всякой частной собственности есть хозяин. В нашем случае это ветеран войны в Афганистане, депутат и известный предприниматель господин Аскеров. Неужели ты не знал?

Мне оставалось только вздохнуть. Не знал, дурак.

На улице зашуршали шины, мяукнул сигнал. Юра распахнул ворота. Вплотную к ним стоял синий микроавтобус Газель. Бесшумно отъехала в сторону мокро поблескивающая дверца, и из машины послышался приглушенный голос:

– Заноси!

– Вставай, – сказал Долото. – И не дергайся, ради бога. Просто влезай и садись, куда велят.

Я медленно подтянул колени к груди и попытался встать. Голова закружилась, и я снова чуть не потерял сознание.

– Помоги, – попросил я.

Юра сгреб меня за шкирку и довольно легко поставил на ноги. Не отпуская, проводил до автобуса и подсадил в темный салон. Навстречу протянулись руки, меня втащили внутрь, дверца скользнула, закрываясь, и машина тронулась, быстро набирая скорость.

Что за притча? Я пошатнулся и, пытаясь удержать равновесие, шагнул вперед. Нога наткнулась на мягкое. Тело? Чье?

– Вы в порядке, Фил? – раздался над ухом знакомый оперный бас. – Мы немного опоздали, простите.

– Игорь Игоревич? – неуверенно спросил я. – Это вы… это действительно вы?

– Это действительно я. – Он расстегнул наручники.

– Черт, то-то я никак не мог толком Италию вспомнить. Халтурно работаете, господа гипнотизеры! Куда это годится?

– Да, вы правы, поверхностная гипноиндукция качеством не отличается, – согласился Игорь Игоревич. – И наше безыскусное мошенничество с итальянскими воспоминаниями, увы, не вполне удалось. Но вы не расстраивайтесь, в следующий раз копнем пашню глубже, засеем качественнее, без спешки, – сообщил он доверительно. – А вы? Мы же предупреждали вас, Фил, о возможных проблемах, предлагали ехать на курорт. Ваш приятель Генрик сейчас, не зная забот, плещется в теплом океане, пьет пиво и ласкает знойных мулаток. Вы же не только успели заработать здоровенную шишку, но и послужили причиной человеческой смерти. И это всего за несколько часов. У вас своеобразный талант, Фил!

Он был прав. Но не это меня беспокоило сейчас больше всего.

– Куда мы едем?

– На базу Легиона, естественно. Или вы предпочитаете резиденцию Аскерова?

– Поворачивайте. Да побыстрее, черт вас дери! Эти молодцы, не исключено, со злости помчатся ко мне домой.

* * * * *

Когда микроавтобус вдруг сорвался с места и скрылся из виду, Долото испытал чувство, родственное страху. И было от чего! У Капрала, оказывается, в тылу имелись сообщники. Хорошо, если это всего лишь местная рисковая шпана. Но исходить в таких делах всегда следует из худшего.

Долото, опасливо озираясь, попятился в глубину двора, где и присел на корточки в тени поленницы. А что в нашем случае худшее? То, что Аскер, по слухам, встал на скользкую тропу противостояния с гормашевскими. Открытых столкновений пока не было, но с чего-то ведь партии начинаются? Е2-Е4. И надеяться, что именно ты пробьешься в дамки или ферзи, – по меньшей мере глупо. А скорее всего смертельно опасно. От пешек ничего не зависит, чего бы они о себе ни думали. И даже от королей. Особенно, когда игроки режутся в Чапаева. И если Капрал – фигура гормашевская, причем осознающая расстановку сил (в отличие от него, Юры, используемого Аскером в темную), то немедленно рвать когти – самое умное. Рвать когти, увольняться из Булата и, желательно, теряться. Надолго.

И Юра тихонько, ничего не говоря напарникам, выскользнул из двора, обтерши на прощание платочком кованое кольцо, заменявшее покойнику дверную ручку. Зачем оставлять свои пальчики судэкспертам, которые, надо полагать, скоро подъедут? Не спеша, но ходко он направился к автобусной остановке. Если расписание не изменилось, то через полчаса будет последний рейсовый на Зауфимск. (Юра всегда старался разузнать побольше о месте проведения охранных мероприятий. Привычка и на этот раз оказалась нелишней.)

* * * * *

Ha его беду, остановка лежала в той же части поселка, что и мой дом. Как раз напротив него.

А Убеев и Третий (я так и не узнал, кто именно) в это время занимались откровенным мародерством. Хребет не соврал мне об иконах. Забывшие и думать о поисках дерюжки, булатовцы, шумно ссорясь, делили бесценные (восемнадцатого века) сокровища хребтовской фамилии. Кое-как разобравшись, они стянули грязное покрывало с составленных горкой сундуков и, радостно переговариваясь, вывалились во двор.

Двор встретил их тишиной и безлюдьем. Не считать же труп за человека, а шуршание дождя по крыше – шумом? Третий, как более осторожный, хоть и молодой, скоренько захотел в сортир и юркнул в сторону огорода. Убеев, подняв пистолет стволом вверх, выглянул на улицу. Стремительный рубящий удар, нанесенный Паоло по его запястью, мгновенно переломил плечелучевую кость. Широкая ладонь закрыла Убееву рот, не давая завизжать от боли, а в лицо брызнула струйка легко испаряющейся жидкости со слабым ароматом ландышей.

Старый снайпер погрузился в беспамятство.

Третий прошмыгнул мимо сортира и открыл низенькую дверцу в огород. Темнота…

Он выдохнул, и, половчее ухватив продолговатый кожаный мешочек с песком, вышел под дождь. Именно этим путем он проник давеча за угол, где и притаился на завалинке, страхуя операцию от возможного побега прыткого Филипка. В тот раз все прошло гладко. Филипок получил мешком по темечку, гарантируя Третьему премию. (Третий улыбнулся.) Плюс две иконы.

Вдруг неведомая сила развернула его, поставив лицом к здоровенному мужику в дорогом плаще. Мужик наклонил породистый лоб и резко дернул Третьего на себя. Крякнули хрящи в носу, и Третий осел на раскисшую грядку. Глаза у него закатились, а из-за пазухи вывалились две потемневшие доски с изображениями христианских святых. Святые угодники укоризненно посмотрели на мародера, но ему было уже все равно.

Сознание его раздробилось на мелкие, не связанные между собой кусочки.

Игорь Игоревич занес его под крышу, рокотнул что-то водителю. Тот выволок из Газели абсолютно индифферентного к происходящему Никиту Кожемяку, благоухающего ландышем, и пристроил его в непринужденной позе рядом со скрюченным Хребтом. Игорь Игоревич достал из внутреннего кармана крошечный шестисотовик, набрал 67-02, спросил: Лейтенант Коновалов? Удовлетворенный положительным ответом, сказал: Будьте любезны, подойдите к дому такому-то по улице такой-то. Здесь у вас вооруженное нападение с целью грабежа. Имеется труп хозяина. К счастью, грабители не поделили добро и в драке получили тяжелые травмы. Сейчас они некоторым образом в обмороке. Поспешите, пожалуйста!

На закономерный вопрос кто говорит? Игорь Игоревич скромно ответил: Прохожий.

* * * * *

Но прежде, чем десант Больших Братьев занялся работой по пресечению противоправной деятельности банды охотников за культурными ценностями, я был высажен у родного порога. Шишка уже перестала пламенно напоминать о себе, и я чувствовал, что способен на многое. Многого, однако, пока не требовалось. Судя по спокойствию Марфы, чужих в доме не было.

– Мы, если не возражаете, посмотрим, что к чему во вражьем стане, – сказал Игорь Игоревич. – Постараемся исправить ваши ошибки или хотя бы ликвидировать нежелательные последствия. А вы оставайтесь здесь. Успокойте родителей, скажите, что вынуждены сократить отпуск…

– Это известие их, конечно, успокоит, – согласился я. – Вот только… Игорь Игоревич, скажите: разве вмешательство в земные дела вас не пугает?

– Волков бояться… Да и помощь местному правосудию, без сомнения, явится благородным жестом с нашей стороны. Не волнуйтесь, Фил, не в первый раз нам приходится совать нос (и руки тоже) в ваши выгребные ямы. Занимайтесь спокойно своей семьей, а нам предоставьте остальное. Будьте уверены: наши головы не пострадают. Держите на всякий случай. – Он протянул мне свою Беретту. – Постарайтесь быть благоразумным.

Газель сорвалась с места, а я прислонился к толстому резному столбу отеческих ворот. Ждать мне пришлось недолго. Долото вывернул из-за угла, покрутил головой и уверенным шагом направился к автобусной остановке, украшающей противоположную сторону улицы. Он был один.

Какой умненький Юра, – подумал я, – и как быстро соображает! И никаких тебе принципов. Никаких тебе: Сам погибай, а товарища выручай! Запахло жареным – пора драпать. Безупречный ход мыслей! Почти.

Беспринципный умник Юра достиг между тем бревенчатой, стилизованной под старину, хоромины и, обогнув, скрылся за ней. Осторожный, змей! Как бы только не вляпался там во что. Я перехватил пистолет в левую руку, сунул ее в карман и поспешил на теплую встречу с недавним коллегой. В целях маскировки я пристроился к шумной компании подвыпивших петуховцев, провожающих нагруженного сумками потомка на учебу в город. Выходные для него закончились.

Для меня, увы, тоже.

– Пожурчать есть желающие? – громко осведомился я у новых друзей, едва добравшись до остановки. – Нету? Жалко. Ну, тогда я один.

Долото в предвкушении встречи с невоздержанным аборигеном пытался изобразить из себя такого же страдальца мочевыводящих путей – стоял, повернувшись лицом к стене, и совершал руками некие движения в области гульфика.

– Сколько не тряси, последняя все равно в трусы, – огорчил я его и навел Беретгу на обслуживаемый орган. – Давно не виделись. Успел уже, наверное, соскучиться по мне? Хватит копошиться, потом застегнешь. Положи руки на стену. Молодец. – Я подошел и пинком заставил его раздвинуть ноги пошире.

Он молчал. Соображал, стану ли я его мочить прямо сейчас, при свидетелях.

– А если это мои сообщники? – припугнул я. (Они, кстати, словно нарочно, грянули в этот момент с веселым остервенением: Охуе… Ох, уехал мой любимый… – под аккомпанемент двух звонких, но расстроенных гитар. И никого, надо думать, кроме себя, уже не слышали. И было это мне, конечно, на руку.)

Я мотнул головой:

– Слышишь? Шумовая завеса – что надо! Да, Юра, забрался ты сдуру, можно сказать, в серпентарий, и выбраться из него живым будет теперь для тебя оч-чень проблематично. Ты не думай, я против тебя лично тоже ничего не имею. Ровным счетом. Но отпустить после всего, что произошло, просто не вправе. По закону жанpa. И первым делом ты, котик, схлопочешь по башке. Долг, знаешь ли, платежом красен. Потом – отправишься в участок. Ну а дальше – как повезет. Сколько годков за разбой положено, не помнишь?

– Кончай болтать, – окрысился он. – Бей скорее.

– Как скажешь. – Я коротко замахнулся.

– Погодите, Фил, – раздался голос Игоря Игоревича. – Мне, кажется, есть что предложить Юрию.

Я облегченно вздохнул. Признаться, рука моя на поверженного антагониста подымалась с трудом, а опуститься – смогла бы?

Не уверен.

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 1

Мы ползли, по-собачьи хвосты подобрав,

К небесам удивленные морды задрав:

Либо с неба возмездье на нас пролилось,

Либо света конец – и в мозгах перекос, -

Только били нас в рост из железных стрекоз.

Владимир Высоцкий

Я первый вбежал по упруго поддающемуся под ногами пандусу и повалился в свое кресло. Поерзал, устраиваясь поудобнее, вогнал Дракона в фиксаторы и задвинул страховочный корсет. Мягкие дуги и валики корсета прижали колени, плечи, грудь, в лицо ударила струя прохладного свежего воздуха.

Первое боевое задание! А ведь месяца еще не прошло с того дня, когда был подписан контракт. Чтоб унять возбуждение, я не нашел иного способа, кроме проверки действия наручных ножен. Да, Сергей Данилович постарался! Стоило мне согнуть кисть до щелчка предохранителя и развернуть ее наружу, как захваты на запястье разошлись, и нож мгновенно выдвинулся вперед, остановившись точно напротив ладони. Я сжал рукоятку и повернул кисть обратно, высвободив клинок из тесного паза между подпружиненными щечками. Хитрая система рычагов немедленно вернулась в исходное положение.

– Хорош баловаться! – цыкнул на меня Генрик. – Убирай железяку, пока кого-нибудь не поранил!

Я пожал плечами и повторил те же процедуры. Ножны выдвинулись, я практически без усилия завел Рэндал в паз, и конструкция вновь сложилась, разместившись вдоль предплечья. Я потряс кистью, согнул руку в локте, изобразил апперкот в голову и отдачу воинской чести. Нож нисколько не мешал.

– Готовы? Через двадцать секунд стартуем, – раздался звучный голос Анатолия Анатольевича – батал-куратора нашего взвода и, соответственно, представителя группы военно-технической поддержки Легиона. – Отсчет пошел.

Я сдвинул лицевой щиток до уровня переносицы и оскалился: Бей жукоглазых!

Транспортер приподнялся над землей и, мягко взревев, полетел вдоль белой дороги. Ворота были распахнуты. Через полнообзорный блистер кабины я разглядел дядьку Сильвера. Он махал нам своим беретом. Мы все замахали ему в ответ. Он, разумеется, этого не видел, но знал об этом наверняка.

Как только полусфера базы осталась позади, скорость машины существенно возросла. В наушниках щелкнуло, и чистый голос Генрика сказал мне прямо в ухо: Фил! Если хочешь посмотреть, как будем проходить штрек, включи оптику. Уже, – отозвался я и снова уставился вперед.

Прямо по курсу транспортера, словно гигантский неправильный цветок, распустившийся на изогнутой телескопической мачте перфоратора, висела метрах в полутора над землей пузатая черная клякса со светящейся золотой каймой. Чем ближе мы подлетали, тем ярче сияла кайма. Наконец клякса заслонила собою все, и транспортер нырнул в черноту – как в воду. Заклубились миллионы серебристых пузырьков, нас тряхнуло несколько раз. Секунда – и мы вынырнули в обычном мире.

Только в каком?

Под низким хмурым небом расстилалась равнина – гладкая, без сколько-нибудь заметных неровностей рельефа. Равнину сплошь покрывала буроватая стелющаяся растительность, лишь кое-где на ней виднелись проплешины, присыпанные блестящим белым песком и с торчащими из центра усами многометровых бамбуков. Это ждали своего часа боевые перфораторы. Навстречу нам летела редкая снежная крупа. Одним словом, был этот кусок параллельного мира чем-то вроде тундры.

Мелькнул табунок животных. Завидев вереницу транспортеров, они не бросились бежать, а легли – и сразу исчезли, слившись с растительностью. Интересно, – подумал я. – Похоже, что зверушки знакомы с воздушными хищниками. Вот бы посмотреть на такого орлика!

Наш транспортер пошел на посадку неподалеку от одного из стеблей бамбука. Другие – разошлись широким полукругом, преимущественно вправо от нас. Мы, таким образом, оказались почти на самом фланге.

– Держись возле меня, – сказал Генрик и совсем другим, откровенно командным голосом рявкнул: – Взвод! Земля!

Корсеты откинулись, щелкнув замками, и мы выскочили наружу, натягивая тонкие согревающие перчатки. Транспортер взмыл и завис на высоте метров десяти-пятнадцати над нашими головами. Без единого слова легионеры развернулись цепью и нырнули в жесткое переплетение красноватых веточек с твердыми, мелкими, как у брусники, листочками.

– Капрал, оптику еще не выключил? – спросил Генрик.

– Нет.

– Ну, смотри: триста – триста пятьдесят метров от нас, направление юго-юго-запад. Видишь нору? Сейчас крысы посыплются.

Я развернулся к югу. Клякса канала была значительно крупнее той, каплевидной, через которую мы с Генриком ходили на разведку. И даже той, через которую мы прилетели сюда. Последняя, кстати, была входом в червоточину, пронизывающую сразу десятки миров, если не сотни, и являлась творением перфоратора Больших Братьев. А эта – природным образованием. Золотой бахромой она была не богата, и цвет ее был побледнее – скорее темно-серый, чем черный. Она касалась одним из потеков земли, и в месте соприкосновения клубился пар.

Есть, пошли, родимые, – сухо сказал кто-то.

Из канала начали выпрыгивать розовые фигуры хонсаков. Сразу, едва ступив на землю, они разбегались в стороны, приседали, выставив вперед длинные стволы пищалей и поводя усами. Я с удивлением заметил, что цвет их панцирей начал меняться – темнел, приобретая окраску окружающей растительности. Ого, никак мимикрия?! Вот те на! А меня никто не предупредил!

– В прятки решили поиграть, – сказал Генрик. – Ладно. Все равно условия мы диктовать будем, – и приказал: – Четвертый взвод! Сканеры – на тепло и запах!

Тем временем начали прибывать основные силы хонсаков. Они выплескивались из раздутого чрева кляксы колышущеюся, многоногой мраморной массой – раз, другой… десятый. Действовали они очень слаженно, подчиняясь или командам, или заранее обговоренному плану. Сперва двигались авангардные, совсем уже изменившие окраску, хонсаки: подымались из зарослей, быстро перебегали на несколько метров вперед, снова опускались. Затем их маневр повторяли первая волна прибывших, потом вторая, третья и все последующие. За считанные минуты они преодолели практически все расстояние, разделявшее нас. До прямого – лоб в лоб – столкновения с людьми им осталось теперь метров сорок, не больше.

Легионеры уже не особо и прятались: большинство, так же как и я, стояли на одном колене, вскинув карабины к плечу.

– Страшно, Капралов? – спросил меня кто-то, кажется, Волк.

– Непонятно, – отозвался я. – Психическая атака, что ли? Неужели они не видят нас? А транспортеры?

– Видят, конечно, только как опасность не воспринимают. Наверное, не приходилось еще сталкиваться. А средств массовой информации у них пока нет. Вот и прут напролом. Ну, сейчас мы им устроим!

В этот самый момент все и началось.

Бамбуки вдруг задрожали, заныли тонко, наклонились в сторону рачьего войска и метнули с макушек ветвистые грязно-зеленые разряды. Разряды впились в почву, охватывая скопление хонсаков кольцом, сплелись в сетчатую стену с ячеями неправильной формы, запульсировали ритмично. Раздался громкий звук, похожий на вздох, и огромный участок тундры, ограниченный зеленой стеной, встал на дыбы, завернулся исполинским куском брошенной в огонь бересты и покатился к входу в канал: сминаясь, роняя комья земли, обрывки растительности и что-то еще – бесформенное, неприятное, мокрое. Транспортеры ринулись вслед, поливая оголенную почву слепящими, как сварочная дуга, струями пламени.

Я закрыл глаза. Это ужасное избиение напомнило мне почему-то старые художественные фильмы о войне, в которых десятки нацистских самолетов совершенно безнаказанно истребляли колонны вооруженных только трехлинейками советских солдат. И другие, более новые, документальные – о войне во Вьетнаме: с ковровыми бомбардировками, потоками напалма и облаками оранжада. Господи! Прости меня! Я грязный наемник, я влез в это дерьмо по самую макушку ради несчастных двухсот тысяч баксов, совершенно не колеблясь. Ну, почти не колеблясь. На стороне заведомо сильнейших. И ведь что в случае со Второй мировой, что в случае с Вьетнамом, что в сегодняшнем вытеснении хонсаков восвояси самыми жестокими, самыми безжалостными оказывались (и оказываются) именно они – те, кто считал (и считают) себя носителями передовой идеологии, прогресса, пиком, венчающим цивилизацию.

Я откинул забрало, и меня вырвало. Заберите свои деликатесы, мать вашу!

– Закрой щиток, придурок! – зло сказал Генрик. – Блевать потом будешь, я тебе даже компанию составлю, если захочешь, а сейчас вперед! – и врезал мне ботинком под зад. – Вперед, Капралов, или я за себя не ручаюсь!

Я сплюнул, вытер рот тыльной стороной перчатки и опустил прозрачную броню маски: Давай, слюнтяй, двигай, имей мужество выполнять свой контракт!

Транспортеры уже висели неподвижно, проход исчез, заваленный огромной горой парящей земли с торчащими белесоватыми волосами корней, а легионеры медленно двигались, обходя распаханное пятно со всех сторон.

– Единичные хонсаки могли остаться среди кустарника. Смотри в оба: они, если заметят тебя первыми, комплексовать не будут. А убойная сила пищалей – тонны две, никак не меньше. Броня, конечно, тебя спасет, но кости будут переломаны как пить дать! – сказал Генрик уже гораздо более миролюбиво.

– Есть смотреть в оба, мастер сержант! – отозвался я и двинулся вперед.

Шагать по проволочному, хаотично перекрученному кустарнику было нелегко. Большее время я уделял не поискам недобитых врагов, а непростой задаче удержаться в вертикальном положении, поэтому встреча с первым настоящим, живым (а вернее, полуживым) хонсаком стала для меня полной неожиданностью.

Я едва не уткнулся в него носом.

Он дернулся, хотел убежать, наверное, но запутался в тенетах брусники и замер. Клешней у него уже не было, а на их месте нелепо болтались трубчатые обломки с торчащими из рваных краев ярко-красными клочками мышц и сухожилий. Корявые ручки были прижаты к телу, короткие узловатые пальцы судорожно сжимались и разжимались, он с присвистом кашлял – стонал, должно быть. Из четырех ног осталось только три, брюшко было изуродовано, наполовину оторвано, и только панцирь не пострадал – так, грязь и пара царапин.

Он повернул в мою сторону улиточьи рожки, на концах которых мелко моргали морщинистыми веками маленькие слезящиеся глазки.

Его надо было убить.

Его просто необходимо было пристрелить – хотя бы из сострадания, мучается же, наверное, страшно! А я не мог. Меня опять начало тошнить. Я, оказывается, отвык от вида смерти, отвык совершенно.

– Эй, Капрал, ты не заснул? – раздался веселый голос Волка. – Пленных не берем, знаешь это?

Я утвердительно кивнул.

– Ну, так стреляй! Хули сопли развесил?!

Я мотнул головой, на сей раз отрицательно. Молча. Знал: если открою рот, то прополощет наверняка. А я не хотел блевать сейчас. Перед кем угодно, только не перед Волком.

– Как знаешь. Тогда я сам. – Он подошел к хонсаку вплотную, помахал ему ручкой, прощаясь, упер ствол в середину розово-зеленой груди и выстрелил.

Хонсака отбросило, развернув в воздухе, и он рухнул, сминая кустарник, задрав вверх конечности, которые почему-то так и остались торчать, не падая. Мы отошли уже далеко, а они все еще не поникли и подергивались конвульсивно, как бы отбиваясь от кусачих летающих насекомых.

Мое внимание привлекло слабое шевеление слева.

Сканер феромонов хонсака не улавливал, и я осторожно двинулся туда. И явился очевидцем местной трагедии, не менее кровавой, чем разыгранная нами, но полностью к ней, нашей, безразличной.

Мускулистое, покрытое плотной пятнистой шерстью животное величиной со средних размеров собаку наслаждалось свежей дичиной. У хищника были две когтистые ноги, которыми он прижимал жертву к плоскому камню, и сложенные веером крылья, также покрытые короткой бурой шерсткой. Услышав мои шаги, чудище обернулось, и угрожающе зашипело. Черт, какой уродец! Более отвратительную морду трудно представить. Собственно, морды как таковой и нет: только пасть, сходная с кошмарными пастями глубоководных океанских рыб, которой оканчивается длинная толстая шея. Шея была вся в складках, а выдающиеся вперед шилообразные изогнутые зубы – два сверху и три снизу – в следах зубного камня.

Я замер.

Скотина успокоилась и продолжила трапезу: вырывала из тела добычи изрядные куски мяса и, дергаясь, прогоняла их по пищеводу. Горло при этом вздувалось, а складки на нем натягивались. Распознать внешность добычи уже не представлялось возможным, птичка поработала на славу.

– Опачки! – послышалось сзади. – Ни хера себе! А ну-ка, Капралов, отойди, я его сейчас грохну.

Я обернулся и сказал тихо:

– Только попробуй!

– И что? – ядовито спросил Волк. – Руки мне вырвешь?

Я не ответил. Он тоже замолчал, только улыбался снисходительно. Через минуту улыбка его стала жесткой, а в глазах появилось что-то вроде ненависти. Я напрягся, ожидая взрыва.

– Волк, Капрал, что там у вас? – принес шлемофон раздраженный вопрос Генрика. – А ну прекращайте! Забыли, где находитесь?

Волк перестал наконец улыбаться и, процедив: Ладно, потом поговорим, быстро пошел в сторону братской могилы рачьих сил вторжения.

А потом выскочил еще один хонсак, живой и здоровый, с ружьем.

Я чисто автоматически поместил алую точку прицела в центр вспыхнувшего контура, пойманного сканером, и плавно спустил курок. (Это я говорю так: спустил курок, на самом же деле какой может быть курок у Дракона?)

У хонсака реакция была тоже – дай бог! Он пальнул одновременно со мной, а может, даже и раньше. Длиннющая очередь перехлестнула Волка снизу доверху, ушла в небо и погасла, а Волк, как давеча раненый хонсак, полетел в кусты. Я побежал к нему, истошно крича в микрофон на аварийной частоте: Транспорт срочно на мой пеленг, здесь раненый! и размахивая руками. Транспорт спикировал, мы с Анатолием Анатольевичем втащили расслабленное тело Волка внутрь, и батал-куратор вогнал ему в шею, между нижним срезом шлема и горловиной трико, ствол инъектора. Нажал раз, другой, Волк дернулся, вскрикнул и обмяк опять. Крови на нем видно не было, и Анатолий Анатольевич сказал: Жить будет. Посиди пока с ним, подержи. Пандус поднялся, отсекая нас от внешнего мира, и мы взмыли в воздух.

Торопливо, боясь не успеть, я начал снимать с Волка шлем. Черт его знает, что ему может прийти в голову, когда он очнется в следующий раз. Возьмет да прикусит усик микрофона. Тогда: Бах! – и голова Волка испарится во вспышке самоликвидатора, угробив вдобавок транспортер вместе с экипажем. И со мною, разумеется, в первую очередь.

Наконец я управился с хитрой застежкой и отбросил опасный предмет подальше.

По лицу Волка струился обильный пот, кожа рдела неровными пятнами, рот раскрылся, и из него вырывалось хриплое дыхание. Не найдя в десантном отсеке ничего, что бы можно было подсунуть ему под голову, я принялся за ранец. Осторожно вытащил из-под тела, расстегнул, достал надувной спальный кокон, дернул кольцо инициализации. Раздалось характерное шипение, спальник развернулся, надуваясь. Я подождал, пока он примет нужную форму, и переложил Волка на мягкую пружинистую поверхность. Потом снял с него остатки амуниции, обмотал ремнями ранец со шлемом и сел рядом – на пол.

Двигатели транспортера негромко гудели, корпус иногда вздрагивал по неясным для меня причинам, а в остальном – тишь да гладь. Можно было пройти ближе к кабине и посмотреть на побоище сверху, да только мне не хотелось.

Я поставил карабин на предохранитель и закрыл глаза, откинувшись назад, к чьему-то креслу. Всего двадцать минут назад я с восторгом ожидал начала молодецкой потехи, видел себя героем-снайпером, рисующим звездочки по числу уничтоженных врагов на прикладе Дракона, и уж, конечно, не допускал мысли о собственной тошноте и нерешительности. А сейчас… Мои товарищи по оружию выполняют за меня всю работу, на которую подписался я совершенно сознательно, а сам я валяюсь, как лось, рядом с человеком, может, и неприятным мне, но неплохим в общем-то и пострадавшим именно из-за моей нерасторопности. В тире небось не тормозил, – сказал я себе зло и поднялся на ноги.

Анатолий Анатольевич сидел, уткнув лицо в намордник прицела автоматической пушки, а Петруха забрался на кресло с ногами и азартно орал скороговоркой что-то вроде бей-бей, не жалей!

– Что там? – спросил я у него.

Он вздрогнул от неожиданности, а потом махнул рукой, иди, мол, сюда, поближе.

– Ну, блин, потеха! Бородач, придурок, в своем репертуаре – на кулачках с хонсаком машется! Он всегда так делает, – добавил Меньшиков с прежним восторгом.

Я протиснулся между креслами и вытянул шею.

Транспортер висел в трех метрах над землей. Там, внутри круга из десятка легионеров, шла самая удивительная рукопашная схватка, какую мне приходилось когда-либо наблюдать. Бородач, зажав в каждой руке по штатному тесаку, легко танцевал вокруг крупного малоподвижного хонсака, нанося ему быстрые рубящие удары по ногам. Неразворотливость хонсака объяснялась многочисленными порезами, которые уже успел сделать на его конечностях Бородач. Ракообразный солдат размахивал одной клешней (другая бессильно свисала вдоль тела) и бестолково хлестал усами. Вдруг Бородач неловко качнулся (видимо, споткнулся), и хонсак бросился вперед, метя достать уцелевшей клешней открывшуюся шею.

Эти несколько шагов оказались для хонсака последними. Бородач покатился по земле, сразу вскочил, оказавшись за спиной у противника, зажал здоровую клешню под мышкой – на излом, – подковырнул тесаком, как консервным ножом, броневую шапочку макушки и погрузил широкое лезвие в приоткрывшуюся полоску мягкой ткани.

Наблюдающие зааплодировали. Петруха от радости заорал не своим голосом, а я хлопнул батал-куратора по спине и сказал:

– Высадите меня.

Он посмотрел удивленно.

– Зачем? Здесь все кончено. Наш взвод направляется на зачистку третьего ареала. Так что, если раненый не нуждается больше в вашей помощи, займите свое место.

* * * * *

Волка погрузили в девятку – обозный транспортер, вместе с еще одним легкораненым легионером. Тот все рвался отправиться с ребятами, и Бобу пришлось применить силу, чтобы обуздать воинственного парнишку. Рыжий гигант приобнял буяна за плечи и, легко подняв в воздух, начал говорить что-то успокоительное, кажется, живописуя, как ласково будет за ним ухаживать красавица Вероника. Парнишка подергал ногами, но контакта с землей не добился и затих, смирившись.

Девятка легко развернулась с небольшим креном и быстро пошла к входу в канал, ведущий домой.

* * * * *

Мы сидели по своим местам молча, только Бородач весело насвистывал, протирая промасленной ветошкой лезвие тесака.

– Капрал, – прервал молчание Генрик, – что вы там с Вовкой не поделили?

– У нас разные подходы к проблеме контакта человека с окружающей средой, – отозвался я сердито.

– Другого времени не нашлось?

– Нет.

– Мудаки, блин! – ругнулся он, а потом добавил кое-что по-армянски.

Я не ответил, хоть и все понял.

Транспортер остановился напротив пучка длинной щетины, украшающей макушку ближайшего перфоратора. Анатолий Анатольевич, показавшийся из пилотской кабины, сказал:

– Повторяю для тех, кто не слышал. Наш ареал – третий. Там сейчас глубокий снег. Действовать будем с воздуха. Но тем не менее к десанту готовьтесь, включайте обогрев костюмов. Сканеры лучше настроить на тепло – так мы хонсаков даже под сугробами разглядим. Площадь зачистки, как всегда – три гектара. Раненых во взводе, надеюсь, не прибавится.

Он занял свое кресло, надвинул на лицо маску и погрузил руки до локтя в недра пульта. Над перфоратором воздух задрожал, замутился, вспух волнистым серовато-желтым облачком. Транспортер нырнул в штрек.

Для зрения, не вооруженного спецтехникой, пространство за оболочкой транспортера казалось непроглядным туманом. Снова нас хорошенько тряхнуло, и мы вылетели в ослепительную белизну и синеву.

Тундра на этот раз была как огромное заснеженное озеро.

Мы очень медленно закружились над ним, высматривая поживу. Вот цепочка следов, принадлежащих скорее всего паре мелких копытных. Вот бугорок, из которого торчит краешек зеленой ветки – карликовое деревце, не потерявшее листьев (зима короткая? тогда почему тундра и приполярная растительность?). Вот взбитый и истоптанный кем-то участок…

В середину этого участка и ударил плазменный разряд корабельной пушки, испарив разрывом внушительный объем снега. Когда пар осел, мгновенно обратившись ледяной крупой, то взгляду предстали сразу три хонсачьих трупа. Они скорчились, переплетясь конечностями, на обугленных стволиках кустарника. Словно обнимались. Рядом валялась пищаль, блестели осколки стекла.

Для чего брали с собой первопроходцы стеклянные, мало подходящие для подобных вылазок предметы, оставалось непонятно.

Транспортер, не задерживаясь, продолжил раскручивать часовую спираль. Последствия выпадения в этот мир осколков армии вторжения попадались все чаще. Простыня девственного снега была грубо вспахана глубокими бороздами, засыпана кусками дерна. Кое-где снег будто растопило потоками горячего воздуха. Еще четыре участка обстреляла наша пушка, и еще шесть чужеродных для здешней тундры трупов остались на выжженных пятнах.

Потом затаившиеся враги встречаться перестали, и транспортер полетел в обратном направлении, с каждым витком уменьшая радиус облета. Еще один выстрел, еще одна головешка. Наконец спираль сошлась к геометрическому центру. Мы опустились на снег.

– Попробуем на живца? – спросил Генрик у куратора.

– Попробуем, – подумав, ответил тот.

А кто будет живцом? – задал я себе риторический вопрос.

Мне выпало прошмонать сто метров в направлении: десять градусов к западу от ориентира номер один. Ориентиром выступал почти неразличимый холмик.

Что ж, придется очень постараться, чтобы выдержать верный азимут. Эх, лыжи бы охотничьи, а то придется пешком брести по сугробам, и не знаю, какой из меня при этом будет боец. Живец – да, живец будет хороший!

– Ну а почему бы не продолжить облет на транспортере? – поинтересовался я. – Все-таки сверху виднее, да и безопаснее.

– Хонсаки, – объяснил Анатолий Анатольевич, закуривая, – в случае опасности легко впадают в подобие анабиоза. Химические процессы в организме замедляются, температура падает, окраска тела приобретает идеальный для маскировки оттенок, и отыскать такой полутруп практически невозможно. Но одна реакция у них почему-то все-таки остается – реакция на живого человека. Стоит приблизиться к такой вот дохлой твари, как она мигом оживает. К счастью, разогнать организм сразу до полной активности хонсаки не успевают, но шевелиться и даже агрессивно действовать начинают все равно. Тут-то их и бери, тепленьких! Так что чем больше будете барахтаться в сугробах, тем выше шансы на пробуждение возможных скрытников. Задача ясна? Тогда вперед!

Мои сослуживцы уже успели отползти – кто на десяток метров, а кто и больше, и я погреб нагонять упущенное за разговором время. Семь человек – семь кривоватых дорожек-лепестков, отходящих от зеленого венчика транспортера. Семь обманчиво беззащитных живцов, а на самом деле – стальных блесен, снабженных коваными тройниками, неуклюже двигались в ожидании щучьего нападения.

Нападения, заранее обреченного на неудачу.

Слева дважды грохнуло. На выстрел Дракона звук не походил, и я повернулся глянуть, в чем дело. Генрик опускал АГБ – свое личное оружие, купленное на аванс (или на премию). Очень грозная машинка этот АГБ: очнувшегося и высунувшегося хонсака две попавшие в него гранаты разнесли в клочья, и останки бедолаги разбросало на площади в несколько квадратных метров!

Но таскать подобное смертоносное чудо вдобавок к Дракону – это ж надо иметь стальной загривок! Как у Генрика или Павлуши Мелкого, который тоже владел такою монструозною игрушкой.

А мне – и моя хороша.

Я забросил карабин за спину и извлек пистолет из кобуры на правом бедре. (Больше на глаза не показывайся, пока не подстрижешься и серьгу из уха не вынешь, – сказал вчера Сергей Данилович, швырнув мне патроны, снаряженные подкалиберными пулями. – Срамотища глядеть! Чисто педик!)

И черт с ним.

Я снял Хеклера с предохранителя и взвел курок.

Дойдя до конца обговоренной трассы, я сделал тридцать шагов на запад и повернул к транспортеру. Лепесток дорожки обретал некоторую законченность очертаний. Хонсаки на живца по фамилии Капралов не реагировали – видимо, не было их на этом маршруте, и не придется мне испытать реальную действенность пистолета, а жаль! Лучше бы знать его возможности заранее, опробовав в достаточно спокойной обстановке борьбы с заторможенными врагами.

* * * * *

Анатолий Анатольевич с Петрухой спокойно курили, не без комфорта разместившись на надутом спальнике рядом с фаллопланом. Петруха что-то сказал, Анатолий Анатольевич кивнул, и пилот скрылся в транспортере. Куратор откинулся и, наверное, прикрыл блаженно глаза…

Поэтому он не видел, как из снега поднялся, пошатываясь, белоснежный, с золотисто-розовым отливом – под цвет снега – хонсак. Хонсак широко размахнулся и бросил в сторону транспортера увесистый предмет, стеклянно отблескивающий на солнце. Я это заметил краем глаза, потому что одна нога неожиданно провалилась в скрытую под снегом яму, и я нырнул лицом в сугроб. Когда я выпрямился, предмет еще летел, тяжело вращаясь, оставляя черный дымный след, и я понял вдруг, что это бутылка.

Еще не соображая, что может в ней находиться, я открыл стрельбу. Лишь третья пуля достигла цели. Брызнули осколки, и на месте бутылки образовался желтый шар огня.

Воспламенившийся молотов-коктейль плеснулся на транспортер, на снег, на вскочившего Анатолия Анатольевича. Куратору досталась лишь небольшая часть горючей жидкости, но его одежда, волосы и поднятые к голове в инстинктивном жесте руки тут же вспыхнули. Он упал на снег и начал в безумном ужасе кататься, завывая от боли.

Хонсак между тем поджигал запал следующей бутылки. Я перевел огонь на него. Первая пуля бросила его на колени, но не заставила выпустить ни бутылки, ни тлеющего запала. Вторая – убила наповал. Страшная огненная граната оказалась погребенной под его телом. Через секунду бутылка разорвалась, скрыв труп огнеметчика в ревущем пламени.

К счастью для батал-куратора, Петруха находился недалеко, все видел и не растерялся. Он быстро залил Анатолия Анатольевича потоком пены из огнетушителя. Транспортер потух сам – он был не только не горюч, но и снабжен системами пожаротушения – как внутренними, так и наружными.

Я, нелепо и беспомощно барахтаясь в глубоком снегу, побежал к ним. Петруха садил в Анатолия Анатольевича инъекции прямо очередями: главное, чтобы раненый не умер от болевого шока, а с последствиями передозировки, если они появятся, пусть врачи разбираются. Куратор был без сознания, воняло сгоревшими горюче-смазочными материалами и паленым волосом. И еще горелым мясом.

– Что делать? – спросил я.

– Помоги внести. Только осторожней, ради Бога! – заорал он, когда я запутался ногой в опаленных остатках спальника и едва не упал.

Собрались остальные, матерились страшными голосами и проклинали рачью подлость.

– Быстро в машину! – скомандовал Генрик.

* * * * *

На этом закончилось мое первое боевое задание.

В активе: два врага убито. В пассиве: два товарища ранено. На моих глазах. При желании можно себя в этом винить: не успел, не сумел, и так далее. Напялить вретише (или рубище?), обмотаться цепями, колючей проволокой и ползти на карачках в Иерусалим – замаливать.

Но я не стану. Какой смысл? Ничего уже не изменить.

Я невидяще глядел сквозь обожженного куратора, которого Наум густо обмазывал активно пузырящимся эпитель-гелем, и крутилась в голове мыслишка: не меня, слава Богу! Крепенькая такая мыслишка, цепкая. И шла она из самой моей глубокой глубины, из естества самого. Хотел я ее к ногтю, да не тут-то было: ерзала, подлая, не давалась. Кривлялась: где тебе? ловишь, а поймать-то и не желаешь. Хочешь знать, почему? Скажу, коль сам мужества не находишь признать очевидного. Помнишь, как Эпиктет на человека ругался? Душонка, говорит, обремененная трупом. А того не учел он, что не трупом обременена душонка человечья – телом. Труп, он же куда стремится-то? К земле поближе, к корешкам, к червячкам. К смерти. А тело? Живое, сочное, кровушка горячая бурлит. Упирается ручками да ножками – как Лутынюшка из сказки, и никак его в печку, в могилку то бишь, не засунешь. Не желает оно тлеть. Не желает, и все тут! Есть оно желает, пить, отправлять половые потребности. Владычествовать, по возможности. Вот и получается, что тело наше очень даже продуктивно может с душонкой бороться. И побеждать. Не меня, и зашибись! Противно? Это, братец, только видимость одна, что противно, томление, тэсэзэть, духа! Мираж, если угодно. А реальность – вот она: жестокая, материалистическая. Плотская. И она торжествует. Жив! Подождут черви… Да ты не расстраивайся! Дело-то житейское, пустяки! Нету человека, который бы в такой слабости замечен не был. Сын божий, и тот вон возопил, мол, чаша сия да минует. А ты кто?

Я крякнул.

Тело, говоришь? Торжество материи? А ну-ка?! Рэндал в два счета оказался на изготовку. Р-раз! Поперек левого запястья легла алая полоса, вспухла, растеклась тонкими струйками. Кровь капнула на пол. Я смотрел на нее и улыбался. Голос плоти захлебнулся испуганным визгом: Идиот! и пропал. Распластанная кожа не могла сдержать напора крови и поползла, как затяжка на капроновых женских чулках.

Кровь ударила фонтаном.

Я вздрогнул, открыл глаза и посмотрел на руки. Руки были все еще в перчатках – целые и здоровые. Нож покойно лежал в кобуре. Я вздохнул и повертел головой.

Паша Мелкий вытянул губы трубочкой, устремив ироничный взгляд на Генрика. Генрик стучал себя кулаком то по ляжкам, то по голове и вполголоса ругался. Сан и Дан, кажется, дремали. Наум, сидя на полу, осторожно поддерживал голову Анатолия Анатольевича, похожую на огромный клубок пены. Бородач меланхолично протирал тесак.

А навстречу транспортеру несся зеленый пузырь базы.

Александр Сивинских

Имя нам – легион

ГЛАВА 2

Угрюмо здесь, в сырых подземных кельях;

Но весело тревожить сон темниц,

Перекликаться с эхом в подземельях

И видеть небо из бойниц!

Иван Бунин

По возвращении они первым делом сдали опаленного войной куратора с рук на руки Веронике. Вероника была серьезна и деловита. В сторону Филиппа она даже не посмотрела.

Филипп ничего не понимал. То есть он отлично понимал, что сейчас Веронике не до него. Но неприязнь (и чуть ли не ненависть) началась на другой же день после их первой, великолепной ночи любви. Обвинения Вероники в вероломном использовании Филиппом возбуждающих веществ, подтолкнувших ее к сей ночи, были, мягко говоря, странны. Первое, как на самого Филиппа, так и на Генрика заросли (джунгли, ядрена! – а не полуувядший тощенький букетик) лабазника не оказали ни малейшего действия. Возражением первому пункту могут служить факты различия в физиологии между мужчиной и женщиной вообще и между мужчиной земным и женщиной несколько иной – в частности.

Предположим, что такие факты имеются.

Гораздо более значительным выглядит тогда пункт второй: в момент обострения у Вероники полового инстинкта возле нее присутствовало два человека! Не один похотливый самец Филипп, а – два. Включая честного рыцаря Боба. Кого выбрала одурманенная парами ново-экстази жертва маниакальной невоздержанности смазливого развратника? Увы, именно его – развратника, чтоб ему пусто было. А почему? Не потому ли, что питала к нему более глубокие чувства, нежели к благородному сердцем и (возможно) помыслами рыцарю и джентльмену? Очень даже может быть. В чем тогда дело? Покровы сорваны, да здравствует любовь! – не так ли? Ан нет. Хоть смейся (и ты – пошляк!), хоть плачь (и ты – лицемер!).

Грустно.

…и капли грустного дождя струиться будут по стеклу: моя любовь беззвучно плачет, уходя…

* * * * *

Затем восемь дней подряд они тренировались, тренировались, тренировались.

Сиеста была отменена.

Вольница была отменена.

Казарма – столовая – полигон. О завороте кишок никто уже не вспоминал. Беги, ползи, стреляй! Две капсулы сомы, фляга воды, фунт концентратов. И снова: беги, ползи, стреляй! Плыви. Взво-од! Броня!! Взво-од! Земля!! Бегом, мать вашу! Живее! Еще живее! Еще!!!

Генрик был – сам дьявол: небрит, черен, зол. Батал-куратора им еще не нашли, и Генрик отдувался за двоих. Небезуспешно причем, и очень продуктивно. Ведомый его когтистой лапой и луженой глоткой, взвод неуклонно становился дьявольской командой. Сплоченной, быстрой, злой. Сильной. И – чувствующей свою силу.

Филиппу приходилось нелегко. Филипп решил не просто догнать бывалых бойцов, но – перегнать их всех, стать лучшим, а это требовало полной отдачи. Однако он умел, если надо, быть собранным и делать дело. Волк лежал в лазарете со сломанными ребрами и ключицей, поэтому не представлялось возможным выяснить ответ на вопрос номер раз: кто нынче бегает (бегал бы) быстрее? Волк? Филипп? Сам Филипп думал, что он. Сослуживцы соглашались: пожалуй.

Филипп вписал себе первое очко.

Бородач был рядом, и во всякую свободную минуту Филипп вызывал его пободаться. К исходу четвертого дня счет побед был равным. К исходу шестого Филипп стал недостижим. (Второе очко.) Бородача это не смущало, и он снова и снова шел на спарринг. И проигрывал. Тогда Бородач взял в напарники одного из близнецов. Вдвоем они отметелили Филиппа так, что лучше бы и не вспоминать. Зато перед ним появилась новая ступенька, и на нее следовало взобраться. Трудно? Тем интереснее.

В снайперском искусстве равных Филиппу не было с самого начала.

Еще труднее приходилось Юре Долоту, которым доукомплектовали четвертый взвод, вырвав из загребущих лап Боба. Долотом заменили Волка – пока тот не поправится. А скорее всего – насовсем, потому что Юра вписался. Он был молчалив и тверд. Он работал на пределе, но не ныл и не сдавался. Он хотел быть наравне. Пусть не лучше других, но наравне.

Может быть, странно, но Филипп как-то незаметно сошелся с ним. Генрик, оставаясь, конечно, другом, стал тем не менее совсем почти чужим; его вела, заполнив до краев, идея, и места для привязанностей в нем уже не осталось.

Филипп же не мог, по свойству характера, оставаться в вакууме общения. Ему требовалось над кем-то подшучивать, получать сдачи, говорить об отвлеченных материях. Ему подошел бы для этой цели, наверное, певец черного юмора Наум. Но Наум настолько прочно был спаян с Пашей Мелким, что отыскать между ними зазор, в который удалось бы втиснуться, не удавалось.

А Юра… Немногословен, конечно, зато и не обидчив. Да и привела их в Легион – рука об руку – одна в общем-то история. Дурацкая, кстати.

От Юры Филипп узнал, что Аскер решил сперва замять дело с банным сражением, забрал свое заявление из милиции, заявив, что обидчика Аллах покарает. Но не прошло и суток, как он снова воспылал жаждой отмщения и велел создать подразделение быстрого реагирования, высокомерно забыв про Аллаха. Зафрахтовать петуховского участкового, пару глазастых бомжей (или подростков) и доставить, да? наглеца пред его ясные очи требовалось как можно скорее. С какой он лавки перед этим свалился, терялся в догадках весь Булат.

Но премия была объявлена немалая, а работа есть работа.

Участковый промолчал (кто ж знал, что он друг Филиппу?), зато позвонил алкаш. Группа быстрого реагирования выехала на задержание. Продолжение Филипп знал и сам. Что до Юры, так он даже рад был сегодня сравнительно счастливому завершению облавы. Особенно для него самого.

* * * * *

И наступил день девятый.

Они успели только перекусить на скорую руку после утреннего марш-броска. В приказном порядке их желудки загрузили десятком капсул сомы, пополнили и увеличили боезапас, а вместо Драконов выдали укороченные, похожие на пистолеты-пулеметы с утолщенными стволами, Фениксы, удобно крепящиеся на правой руке.

Фениксов прежде не видывали даже ветераны, чей контракт приближался к завершению. Оружие выдавалось прямо из транспортера, не принадлежащего базе и украшенного замысловатой эмблемой, наводящей на мысли о Каббале и алхимии.

Поступило также распоряжение оставить на базе все барахло. В целях уменьшения габаритов. При себе иметь: аптечку, флягу с водой, фонарь, тесак.

Их ждали подземелья. Кротовые норы.

Четвертый взвод возглавили самим батей – командиром базы.

Легион двинули в бой.

* * * * *

Около полугода назад на том же плацдарме, где Филипп прошел огненное крещение, хонсаки уже пытались вторгнуться в пределы, Большими Братьями для хонсаков объявленные запретными. И получили, разумеется, по первое число.

Только вот что-то не заладилось у Братьев. Вместо того чтобы вышвырнуть хонсаков куда положено, перфораторы развеяли их очень и очень широко. Или глубоко – тут уж как разобраться. С мелкими группками захватчиков было покончено сравнительно быстро. Но одна – огромная (несколько сотен особей), вооруженная до зубов группировка, состоящая, по-видимому, преимущественно из бойцов авангарда, заняла оборону в мире, на принятом в Легионе жаргоне именуемом трещиной.

Ирония судьбы: не будь над ними проведена операция выдавливания, никогда бы хонсаки в трещину не попали. Она, если так можно выразиться, была для них фата-морганой… а вернее, ее для них просто не существовало. Как не существует для земного человечества параллельных миров вообще.

Перфораторы расшатали, растянули ткань, из которой сплетено Кольцо, и хонсаки угодили в прореху – в трещину между ареалами три и четыре. (Следует отметить: миры, определяемые Братьями как ареалы зачистки, так же хонсакам недоступны. Это, собственно, те же трещины (между соседними мирами, разделенными одним СП – стандартным переходом), только заранее вычисленные как наивероятнейшие для выпадения брызг летящей восвояси от удара, нанесенного перфораторами, рачьей армады. Армады, плотно упакованной в этакую живую струю. Ареалов зачистки шесть, по числу взводов. Точнее – взводов на базах шесть как раз поэтому.)

Братья этой непредусмотренной прорехи сразу не заметили. Прочесали по привычке шесть близлежащих ареалов, отстреляли неудачников и успокоились. Трещина благополучно затянулась. И расползлись членистоногие пионеры по открывшейся им неожиданно Индии, набивая желудки сочной местной растительностью. И была сия Индия гораздо более привлекательной, нежели та негостеприимная тундра, ощерившаяся огнем и смертью, куда вели их рачьи Колумбы первоначально.

Первыми обнаружили пионеров шмели, во множестве шныряющие везде, куда только может дотянуться, доставляя их, длинная Братская рука.

Хонсаки уже успели крепко обосноваться на новом месте: самки вовсю откладывали яйца (они специально идут в поход беременными, на последнем месяце), а самцы рыли землянки. Окружающая среда им в этом способствовала – низкие, корявые деревца, похожие на японских уродцев бонсай, крепко и густо сплетались корнями, лежащими в верхних слоях почвы. Пробившись без особого напряжения сил через трехметровой толщины живую плетенку, первопроходцы обнаружили еще один такой же пласт. Только корни были уже отмершими. Держала стены и потолки плетенка тем не менее хорошо. А укрепленная толстым слоем засохших фекалий – просто превосходно. И могла при нужде служить хонсакам пищей – подобно сухарям.

Таким образом, перед Легионом встала непростая задача: переквалифицироваться в диггеров. Причем путь лежал в чужие катакомбы, где ждали их не безмозглые крысы-гиганты, а закаленные и неплохо вооруженные разумные бойцы, готовые сражаться до последнего.

* * * * *

Что за беда? Ведь покинуть этот мир хонсакам не дано до скончания веков. Пускай плодятся, а там, глядишь, пройдет тысяча – другая лет и передохнут они самостоятельно в судорогах демографической катастрофы, – думал Филипп, упакованный в предохранительный корсет транспортера, мчащегося к разинутой пасти канала. Думать-то думал, а только мнение его никого не интересовало, – даже как образчик рейнджерского мыслетворчества.

Время разговоров и полемик закончилось.

Когда говорят пушки… и так далее.

В трещине стояла ранняя осень. Приземистые, корявые деревца оделись в яркие наряды. Землю покрывали опавшие листья и гниющие плоды. Среди них шныряли беззаботно жирные зверушки. Ползали, прыгали, бегали и летали потрясающие массы насекомых.

Под этим пестрым, шевелящимся ковром хонсаков не могла разглядеть и хваленая СКАМСС. В том, что она была развернута, сомневаться не приходилось: в небе гроздьями висели пузатые дирижабли и аэростаты, шмели носились гудящими облаками, а транспортеров насчитывалось много больше, чем числилось по штату за базой № 18.

Входы в обнаруженные жилые норы были отмечены не только алыми флажками, но и некими грозного вида устройствами (как оказалось, компрессорами, нагнетающими в тоннели отравляющие газы).

Батя выстроил четвертый взвод возле транспортера и обратился с речью.

– Легионеры! – сказал он. – Нас ждет сегодня не одна из тех занятных прогулок со стрельбой, к которым вы уже привыкли, а чертовски опасная кампания. Под землей нам воевать еще не приходилось. Не стану вам говорить, что мы сумели выкурить из нор всех тварей. Газ – на то и газ, чтобы быть летучим, – он рассеивается, его поглощают стенки тоннелей. Кроме того, всем вам известно, как живучи хонсаки. Известно вам и то, что они вдвое более живучи в состоянии летаргии. К сожалению, я не могу (хоть и хочу) надеяться, что живыми вернутся все. Но я обещаю, что контракт Легионом будет выполнен до конца. Погибшие будут преданы родной земле, а заслуженные деньги – вручены наследникам в полном объеме. У каждого из вас в шлеме имеется маяк – это вам известно. Поэтому потерявшихся в подземельях не будет. При необходимости мы перероем здесь все, до последней песчинки, в поисках любого из вас. Сейчас сержант разобьет вас на двойки, и вы приступите к выполнению задания. Газ в тоннели будет подаваться постоянно, стало быть, открывать забрала и снимать перчатки – не советую. Время на операцию – два часа, затем, если потребуется, перерыв на обед и отдых. Далее – по обстоятельствам. Ну, – завершил он, – кто верит в Бога – с Богом, кто не верит – тому удачи!

Поскольку новичком, не нюхавшим пороха, на сей раз был Долото, Генрик пошел с ним. Филиппу в напарники достался Бородач. Сан и Дан составили третью пару, а Мелкий с Березовским – четвертую.

– Первый час в авангарде я, – сказал Бородач. – Второй ты. Вопросы?

Вопросов у Филиппа не было.

– Тогда – в преисподнюю!

Нора полого уходила вниз. Стены ее, пол и потолок были обмазаны шелушащейся зеленой коркой, похожей на высохшую речную тину. Впрочем, шелушился только самый верхний слой засохшего кала, а под ним начинался твердый, как дерево, и удивительно прочный волокнистый пласт необыкновенной штукатурки. Филиппу лишь с большим трудом удалось проковырять совсем крошечное отверстие в полу, хоть он и орудовал тесаком со всем старанием. Бородач терпеливо ждал окончания неравной борьбы – ему тоже было небезынтересно, можно ли в дальнейшем надеяться на безопасность шахты.

Вполне удовлетворенные прочностью облицовки, напарники поползли дальше. Именно поползли – на четвереньках. В позе, называемой некоторыми специфическими печатными изданиями коленно-локтевою. Выпрямиться в полный рост размеры шахты не позволяли.

Скоро им открылось первое помещение, где можно было встать.

Помещение формой походило на неровный эллипсоид, сравнительно низкий – не более метра девяноста. (Филипп почти упирался макушкой шлема в потолок.) Одна горизонтальная ось эллипсоида совпадала с направлением тоннеля и имела длину семь метров, а другая, перпендикулярная – четыре метра двадцать сантиметров (по сообщению системы лазерного прицеливания).

У хонсаков располагался здесь, по-видимому, склад продуктов. Или отхожее место. Вдоль стен громоздились неровные штабеля коровьих лепешек, которые могли быть как прессованной, измельченной растительностью пополам с сушеными фруктами (консервы на зиму), так и обезвоженным дерьмом.

По запаху назначение продукта определить было невозможно. И не только из-за присутствия боевых отравляющих веществ. Например, запах силоса – любимого российскими коровами высококачественного травяного корма, может показаться неподготовленному человеку намного более шокирующим, чем запах собственно коровьего навоза. Вид, кстати, тоже.

Так вот, на вид припасы хонсаков выглядели абсолютно неаппетитно.

– Захватим по сувениру? – предложил Филипп.

– На обратном пути, если не возражаешь, – согласился Бородач и пинком отшвырнул с дороги бугристую пластину величиной с хорошую сковороду. Пластина врезалась в ближайший штабель, вызвав небольшой оползень.

– Ну, это я не подумав еде… – начал добродушно журить себя Бородач, но на полуслове прервался. Развалившаяся груда обнажила глянцевый бок розоватого панциря.

Легионеры разом вскинули Фениксы, непроизвольно отступив назад. Хонсак не подавал признаков жизни.

– Спишь на посту, салага? – Бородач тронул его легонько стволом. – Или помер?

Не дождавшись ответа, он сильно наподдал ногой по панцирю и отпрыгнул. Хонсак медленно вывалился в неширокий проход, где его почти погребли под собой новые нагромождения лепешек, обвалившихся следом.

– Дохлый, – разочарованно сказал Филипп. – Надо бы контрольный выстрел… Нет?… Я тоже не хочу, видно же, что дохлый.

– Этот – пожалуй. А вдруг тут еще есть? Живые?

– Предлагаешь устроить раскопки?

– А куда деваться, – вздохнул Бородач. – Работа наша такая – разгребать, что другие навалили.

Минут пять они, сопя, барахтались в завалах разнокалиберной буроватой стряпни, более всего напоминая себе саперов, прокладывающих тропу по минному полю. Ночью. Саперов, не имеющих не только миноискателей, но даже и простеньких щупов.

К счастью, на волчьи капканы клешней не наткнулся ни один. Но нервы они поистрепали себе изрядно. После такой археологии тесный лаз тоннеля, куда они с трудом сумели протиснуться (лепешки в результате поисков равномерно распределились по всей камере, и, разумеется, часть их попала в коридоры), показался им уютным и почти родным. Они поползли дальше. И доползли до развилки. Два рукава тоннеля уходили вправо и вперед, а третий, едва ли не вертикальный, – влево-вниз.

– Если где и сохранились живые существа, то внизу, – сказал Бородач. – Согласен?

– Это смотря насколько братский дезодорант тяжелее воздуха, – задумался Филипп.

– Был бы тяжелее намного, компрессоры бы не понадобились, – резонно заметил Бородач. – Поэтому: в недра! – и нырнул безрассудно головою вниз.

Филипп лег на живот и не спеша пополз следом.

Наклонная часть коридора завершилась еще одним, на сей раз двурогим, разветвлением. Продолжая двигаться, придерживаясь правила левой стены, они попали в тупичок, даже не укрепленный замазкой. Видимо, был это недостроенный ход. Они вернулись к развилке и заглянули во второй лаз. Ничего в нем сперва не разглядели: лаз круто изгибался в паре метров от входа. Это их насторожило: все прежние тоннели были более или менее прямолинейные. Бородач спросил:

– Твое мнение?

– Там что-то есть. А возможно, и кто-нибудь. Или что-то было. Надо лезть.

– Надо, – нехотя согласился Бородач. – Держим дистанцию, – и змеей скользнул за поворот.

Филипп сосчитал до пяти, напружинился и прыгнул в кривую кишку лаза. Он успел заметить, как Бородач еще раз повернул, и почти сразу захлопали выстрелы Феникса. До второго изгиба Филипп добрался за считанные секунды, однако врагов в живых уже не застал.

И слава Богу.

Потому что врагами, окопавшимися в объемистой полости, открывшейся перед ним, были не грозные солдаты, взращенные для схваток и смерти, а хонсаки-подростки. Или самки. Размером почти вдвое меньшие, чем взрослые самцы, они вповалку лежали среди удлиненных, высоких корзин, заполненных вертикально стоящими, гладкими бело-розовыми предметами. Предметы являлись, вне всякого сомнения, хонсачьими яйцами. Подстреленные наседки (кажется, четверо) еще бились, опрокидывая корзины и давя драгоценное их содержимое.

Бородач стоял, сгорбившись, над делом рук своих и сухо покашливал. Никогда раньше за ним такого кашля Филипп не замечал. Он подошел, встал рядом и похлопал Бородача по плечу.

– Баба била-била – не разбила, и дед не разбил, а вот мышка – хоть бы хрен, – сообщил Бородач. – Надо бы тут прибрать, что ли?

– Я все сделаю, – сказал Филипп.

– Ага, давай, – сказал Бородач и удалился.

Филипп достал из набедренного кармана пиропатрон – сплюснутый цилиндр размером с огурец, поворотом колесика на его торце поставил таймер на три секунды и нажал кнопку. Бросил пиропатрон в центр инкубатора и поспешил удрать.

Ровно через три секунды пиропатрон лопнул, разбрасывая вокруг огненный дождь, в потоках которого с успехом плавятся металлы, камни и бесследно сгорает любая органика.

Выждав несколько минут, Филипп вернулся, двигаясь в густом дыму по большей части на ощупь (ночное зрение шлема пришлось отключить – слишком ярок свет горящего напалма), и бросил в клокочущий расплав следующий, чем-то похожий на пиропатрон предмет – огнетушитель взрывного действия. Применять его в ограниченном пространстве норы было довольно рискованно, но необходимо – пожар мог распространиться непредвиденно широко.

Хонсаков пожар этот, пожалуй, выкурил бы на поверхность много эффективнее, чем даже кубические километры ОВ Больших Братьев. Не сразу, конечно, но наверняка. Только вот… Что ждет при таком раскладе оставшийся после подобного выяснения отношений между царями природы мир кривых деревьев и жирных плодожорок? Да, голуби мои, мир этот еще долго содрогался бы, болезненно корчась от ожогов, рожденных негасимым подземным огнем. Так горят на Земле торфяники – иногда годами: то, кажется, затухая, то злобно разгораясь вновь.

Огнетушитель взорвался облаком инертных газов и струями антиоксидантов. В грудь Филиппу ударил тугой поток ледяного ветра. Филипп удовлетворенно кивнул, стряхнул с плеч хлопья пепла, кусочки отвалившейся при взрыве штукатурки и убрался от спаленного инкубатора.

– Пропусти-ка, – сказал Филипп Бородачу, сидящему, вытянув ноги, поперек развилки. – Будем считать, что час прошел.

– Сжег? – спросил Бородач, подтягивая колени к груди.

– Дотла, – сказал Филипп. – Ты готов?

– Всегда, – ответил Бородач.

* * * * *

Штурмовать практически отвесную трубу, ведущую назад, к первой развилке, им пришлось по очереди. Филипп сначала взобрался на плечи Бородачу (что позволило уверенно закрепиться в шахте), а затем полез вверх – в распор, упираясь в стенки спиной и ногами, а руками – цепляясь и толкаясь. К счастью, стены были шероховатыми и бугристыми. Тем не менее, перевалившись через горловину лаза, он первым делом отдышался. Увы, хлебнуть водички не представлялось возможным: герметичность, друзья! Какой был прок брать флягу вообще? Или Легион ждет еще вторая серия баталий – наземная?

Вооружившись тесаком, он начал долбить пол. Когда отверстие приобрело наконец требуемые размеры, Филипп смотал шнур с рукоятки тесака и опустил в лаз. Металлическая резьбовая пробка, закрывающая обычно полую рукоятку мачете, весело поскакала по неровностям шахты, увлекая шнур за собой. Имеющихся пяти метров Бородачу должно хватить вполне, даже с запасом.

Филипп уперся ногами в стены и обхватил воткнутый до самой крестовины тесак. Шнур подергался и натянулся. Зазвенел. Тесак рванулся из рук, но Филипп держал крепко. Через несколько секунд появился Бородач. Филипп одной рукой зацепил его за шкирку и вытянул из ямы.

Бородач встряхнул кисти, потер ладони друг о друга и сказал:

– Ну и затрахался я!

– Аналогично, – сказал Филипп и принялся сматывать шнур.

Потом были бесконечные лабиринты коридоров, развилок и складов продовольствия. Однажды они наткнулись на спальную комнату. Тщательно сплетенные корзины содержали на сей раз не яйца, а сухую траву и ветки. Хонсаки были, очевидно, неприхотливы в быту. В одной корзине обнаружился мертвый хозяин. Он лежал на спине, поджав многочисленные конечности, а из криво разошедшегося отверстия в опавшем и помятом хвосте – не то рта, не то ануса – сочилась зеленая жижа. Еще на теле присутствовали маслянисто-синие вздутые пятна. ОВ Братьев поработали над ним как надо.

Филипп накрыл его пустой корзиной, вытряхнув предварительно мусор.

Второй час был на исходе, и они решили возвращаться. Бородач с усилием вогнал в низкий потолок заусеницу радиовешки. Маршрут останется, разумеется, записанным в памяти их носимых компов, но подстраховка не вредила еще никому.

Обратно они двигались сравнительно быстро: маршрут знакомый, ответвления голову не дурят и врагов ждать неоткуда. Поэтому к длинной очереди, пришедшей из завала лепешек – того, самого еще первого, – оказались решительно не готовы. На их счастье, хонсак (зря, выходит, не сделали они контрольный выстрел, ой зря!) палил наугад – ориентируясь скорее всего на звук.

С противным жужжанием тяжелые, плохо откалиброванные пули распороли штукатурку над их головами. Посыпалась труха.

Филипп так же наугад выпустил заряд в место, где, по предположению сканера, выдавшего координаты с точностью всего два к десяти, находилась ухоронка стрелка. Не попал. В ответ раздалась новая очередь. Впрочем, Филипп ее не услышал. Пуля, адресованная ему, обогнала звук выстрела. Она всего лишь вскользь царапнула по шлему, уйдя затем в потолок, но и этого оказалось достаточно. Филиппу показалось, что в лоб ему заехали кувалдой. Или мешочком с песком. Голова запрокинулась назад, хрустнули позвонки, в глазах поплыли, слоясь, абстрактные картинки, руки подломились, и он уткнулся грудью в пол.

Бородач, не теряя времени, оперся локтями на его выпяченный зад и хладнокровно повел огонь: сдвоенный выстрел, смещение ствола, и – новый сдвоенный выстрел. Он управился четырьмя очередями.

Собственно, сам хонсак помог ему в этом. То ли боеприпасы у него кончились, то ли мозги, отравленные газом, отказали напрочь, но он вдруг вылетел из своего укрытия, расположенного вплотную к дальней оконечности хранилища, и бросился наутек. Он как раз вбежал в коридор, когда начиненные смертью железо-вольфрамовые головоножки нагнали его. Хонсак взбрыкнул, как норовистый жеребец, встал на дыбы, ударился верхушкой панциря в край дверного проема, да так и застрял – врасклин.

Бородач помахал из стороны в сторону рукой, якобы разгоняя пороховой дым над стволом Феникса, и хлопнул Филиппа по оттопыренному седалищу.

– Эй, напарник, подъем! – Через показную бодрость его тона откровенно сквозила нешуточная озабоченность. – Как самочувствие?

Филипп, держась руками за гудящую голову (казалось: шлем – бронзовый церковный колокол, а голова – его язык), распрямился и сказал:

– За-ши-бись!

– Молодца! – похвалил его повеселевший Бородач. – Добраться до поверхности сможешь?

– Думаю, смогу, – Филипп посмотрел в сторону выхода, – если ты затычку сковырнешь.

– В два счета, – успокоил его Бородач и побрел, раздвигая, словно воду, завалы лепешек.

Филипп, спотыкаясь, заковылял следом.

Освободить проход оказалось не так-то просто. Хонсак застрял намертво и не сдвигался ни взад, ни вперед. Бородач возмущенно пыхтел и мощно дергал его за торчащую ногу. Нога хрустела и поддавалась. Хонсак – нет.

Филипп, с иронией наблюдавший за бесплодными попытками Бородача ликвидировать посмертную подлянку супротивника, вдруг рассмеялся.

– Что такое? – насторожился Бородач.

– Ерунда… вспомнил кое-что.

– Ну, так порадуй старика!

– Анекдот по поводу. Пошли два мужика на медведя. Один – бывалый таежник, другой – горожанин, чайник. Добрались до берлоги. Дитя природы взял здоровенную дрыну и давай ею лесному хозяину в жопу тыкать. Медведь взбеленился – и на них. Они бежать. Горожанин бежит и думает: А какого, собственно, такого-этакого, мы удираем? Развернулся да ка-а-а-к даст дуплетом! Два жакана двенадцатого калибра – не шутка: мишка сразу кони задвинул. Чайник ходит петухом. А бывалый ему и говорит: Ты, однако, совсем плохо делал. Надо было, однако, до самой заимки бежать. Кто сейчас, однако, эту тушу до дому тащить будет?…

– Ха-ха, – сказал Бородач. – Пациент изволил шутить – значит жить будет. Анекдот не без бороды, следовательно, долговременная память тоже в норме. За чайника, однако, спасибо. Учту, однако. – И он принялся ковырять хонсака ножом.

А дитя природы Филипп блаженно растянулся на перине из хонсачьих припасов. Или отбросов…

Какая, в принципе, разница?!

* * * * *

Поверхность встретила их суетой и беспорядком. Бардаком. Стало понятно, почему так приземисты местные деревья и для чего им столь разветвленная корневая система. Здесь, оказывается, правили бал ураганы. Очевидно, они были столь же привычны здесь, как дожди в Питере или солнце на Кавказе.

Привычны для аборигенов, разумеется.

Чужакам же пришлось несладко. Стихия разметала дирижабли, повалила компрессоры, закидав их кучами мусора, вырвала и унесла флажки-указатели. Досталось и людям. Кое-кто демонстрировал свеженькие повязки, чьи-то конечности упаковывали в жесткий лубок. Начальственные Братья нервно орали, озабоченные непредвиденной помехой, на терран-спецов, не обеспечивших.

Спецы лениво отбрехивались: СКАМСС не имеет отношения к метеорологии, – должно быть, говорили они.

Грязные легионеры, только что выбравшиеся на поверхность, нетерпеливо вертели головами в поисках обещанной кормежки.

Филипп с Бородачом присоединились к своим. Четвертый взвод потерь не имел. Рейнджеры жадно глотали воду и грызли прессованные сухофрукты, предоставленные запасливым Меньшиковым. Он возбужденно живописал прошедшую бурю:

– Транспортер трясется, как старая дева в мужской бане, в лобешник говно всякое летит, на всех частотах командирский мат не по-русски… Ну, – думаю, – звездец! Если сейчас мужики из нор полезут, калек будет – до хрена и больше. Только успел так подумать, а ветер и стих. Минут пять всего бушевал. Ох и поотскребал я потом грязь с блистера: весь ведь залепило! Смотреть неохота было. Да вы кушайте, кушайте, – всполошился он, заметив, что Мелкий прячет последний батончик в карман – про запас. – У меня еще есть. Много. Горячего сейчас долго не будет: гаврики Бобсона как раз заканчивали термосы выгружать, когда налетело. Вся хавка, блин, разлилась.

Мелкий тут же разорвал упаковку и довольно задвигал могучими челюстями.

– А мы детенышей видели, – сказал он, расправившись с брикетом. – Они как меховые игрушки. Я чуть не заревел: хоть и мерзкие твари из них получаются, а все равно жалко. Все мертвые. На фуя вот так делать? – обернулся он к Генрику. – Что за война такая – с ребятишками? Козлы!…

Генрик не ответил. Он не торопясь жевал, и глаза его были пустыми.

* * * * *

С ревом начали прибывать грузовые транспортеры. Они приземлялись, располагаясь по огромной окружности с центром в районе подземных боевых действий, и возле них тут же закипала работа.

Командир базы распорядился выстроить Легион. Прихрамывая, неся на лице печать забот и усталости, он вышел к подчиненным и оперся на боковину опрокинутого бурей компрессора. Рядом с ним замер, широко расставив длинные ноги, хмурый начальник штаба.

– Легионеры! – прогромыхал батя. – Нами каких-то три часа назад была начата, и чертовски профессионально притом, великолепно разработанная начальником штаба нашей базы (благодарный кивок Семену Семеновичу) акция возмездия.

Он начал говорить вполне ясно и твердо, но с каждым словом речь его становилась все более и более эмоциональной, а артикуляция – все менее и менее разборчивой. Не знай Филипп, что Большие Братья питают стойкое и неодолимое отвращение ко всем видам наркотических веществ (за исключением табака), он бы решил, что дядька здорово перебрал. Но! Как для подавляющего большинства землян омерзительна сама мысль о каннибализме, так для терран страшна мысль о применении воздействующих на психику веществ. Терру заселяла цивилизация абстинентов.

Филипп терялся в догадках.

Причина же стремительного окосения командира была проста и находилась прямо под его боком, причем в самом прямом смысле: из емкости, спаренной с компрессором, служащим бате опорой, тонюсенькой струйкой стравливался газ. Смертельный для хонсаков, газ был сравнительно безвреден для здоровья человека, но мозги мутил – любо-дорого!

– …не занятная прогулка со стрельбой, как кажется некоторым горе-воякам из генштаба, – Степан Степанович презрительно мотнул головой в сторону, где, видимо, и окопались названные недоумки, – и не карательная экспедиция, как предательски заявляют опасные личности, к Легиону ни малейшего отношения не имеющие. К сожалению, они давно и успешно пользуются мягкосердечием… э-э… не важно кого. Мы блестяще провели первую часть операции, и не наша вина, что завершать ее – не нам. Не нам! Дьявольщина! Она вообще не будет завершена! Руководство решило закапсулировать оккупированный противником район. Знаю, вам тяжело будет это слышать, мои герои, но оставшихся в живых хонсаков оставят жить и далее. Им даже позволено будет продолжать свой никчемный род. Но уничтожить этот поистине райский край, – он величественно повел рукой над разоренными ураганом окрестностями, – целиком им все же не удастся. Да, расход энергии на поддержание капсулы будет велик. Неоправданно велик, – командир снова обратил яростный взор в сторону расточительных горе-вояк и гневно возвысил голос, – но кое-кто готов пойти и на это! Да, мне, как и вам, горько бросать дело незавершенным, но я, как и вы, строго соблюдаю воинскую дисциплину и чертову субординацию. За мужество и верность контракту объявляю вам, мои солдаты, благодарность. На базе вас ждет двухдневный отдых и даже кое-какие развлечения. Надеюсь, они немного скрасят боль, принесенную вам неожиданным отступлением. Но прежде мы еще послужим как боевое охранение – пока идет монтаж энергоузлов капсулы. Еще пару часов у вас будет возможность вышибить дух из хонсаков, ежели эти членистоногие трусы вдруг появятся из своих зловонных нор. По машинам, герои!

Вздох облегчения пронесся по рядам рейнджеров.

Отцы-командиры, должно быть, приняли его за вздох разочарования. Батя поднял левую руку над головой и сжал кулак – то ли приветствуя героев, то ли грозя врагам и наивным генштабистам, попавшим под влияние вероломных ренегатов. Начштаба похлопал его по плечу.

Послышались громкие слова команд. Легионеры заспешили к своим транспортерам.

Батя поник и бессильно опустился на пожухлую траву. Голова у него гудела, мысли (непривычно сумбурные) – путались и скакали, а тело казалось только что пропущенным через камнедробилку. Он застонал, и его вырвало. Семен Семенович, почуявший неладное, вызвал штабной транспортер, и через минуту здоровью полуотравленного бати больше ничего не угрожало.

* * * * *

Фаллоплан четвертого взвода, окончательно оставшегося без куратора, метался от одного монтажного участка к другому. Все плацкарты, однако, были уже заняты. По-видимому, в охранении также участвовали легионеры, привлеченные со стороны.

Наконец им удалось пристроиться к только что опустившемуся транспортеру строителей.

Попытка выяснить, какую площадь займет монтажный участок, закончилась впустую. Братья-инженеры ни бельмеса не соображали ни по-русски, ни по-армянски, ни по-английски. Так же неведомы были им иврит (Березовский и сам знал его едва-едва), французский (близнецы плюс Генрик) и гремучая смесь из смеси нецензурных и общеупотребительных словечек полудюжины языков тюркской группы, на которой пытался объясниться с ними Филипп.

Монтажники жизнерадостно улыбались и красиво рокотали одну и ту же фразу. Обозначала она, как нетрудно было догадаться, не понимаем. Потерявший терпение Генрик с самым доброжелательным выражением на лице послал их по матушке (они заулыбались еще шире) и сказал:

– Так, мужчины, принимаю решение единолично. Линия обороны – дуга. Сперва разойдемся с запасом, потом видно будет. Петруха, ты секи сверху. Связь не отключать, щитков не поднимать. Не спать. Оправиться сейчас. Разведу вас сам. Все.

* * * * *

Филипп скучал… В самом начале охранного бдения он устроил широкий обмен впечатлениями о прошедшей операции с личным составом взвода, но суровый сержант Саркис довольно быстро прервал пустой треп. И вот сейчас приходилось тупо изучать территорию, откуда грозил предполагаемой атакой злокозненный противник. Обещанная командованием пара часов явно затягивалась. Дело у монтажников шло споро, грибообразный энергоузел рос прямо на глазах и к исходу второго часа выглядел вполне завершенным… но рядом терране заложили фундамент еще одного. То есть, дополнительные два часа караула были гарантированы.

Начинало медленно смеркаться.

Снова просыпалось привычное уже чувство голода. Этому способствовали окружающие пейзажи: выбравшиеся после урагана из укромных местечек представители местной фауны с аппетитом закусывали опавшими фруктами и друг другом.

Филипп не без гастрономического интереса следил краем глаза за упитанным зверьком, похожим на крупную морскую свинку с вытянутым усатым рыльцем. Зверек неповоротливо гонялся за лиловой двадцатисантиметровой многоножкой, которая без труда успевала ускользнуть из-под самого его носа каждый раз, когда он разевал розовый ротик в предвкушении вкусного ужина. Наконец зверьку надоело играть в догонялки и он неожиданно проворно прыгнул на неуловимую добычу. Пролетев добрых полтора метра, морская свинка шлепнулась в кучу сухой травы, накрыв собою наглую многоножку. Через секунду зверек приступил к трапезе…

Филипп снова приуныл. Глупая жирная тварь набьет сейчас брюхо и завалится дрыхнуть, а ему еще куковать да куковать! Он поднял увесистый обломок ветки и швырнул в чавкающую зверушку. Узловатая деревяшка попала ей точно в пушистый зад. Зверушка взвизгнула и шмыгнула под травяную кучу, но мгновенно вылетела назад и стремглав бросилась прочь.

Куча зашевелилась. Из-под нее перло что-то крупное.

Филипп хлопнулся на живот

Выпрыгнувший (как они все-таки быстры!) хонсак был прямо гигантом. Вместо обычной пищали он сжимал в руках толстенную трубу с раструбами по обоим концам. Филипп не стал ждать, пока хонсак выберет для своего фаустпатрона мишень, и выстрелил. Расстояние между ними было смешное – не более десятка метров, поэтому Филипп более чем отчетливо рассмотрел действие кумулятивного заряда пули Феникса на организм врага.

Пуля настигла хонсака, когда он еще находился в прыжке. На панцире его лопнул яркий огненный нарыв, и в тот же момент огромное давление, созданное потоком раскаленных газов, направленных внутрь, выдавило из бронированного корпуса макушку испепеленной головы, потеки кипящих физиологических жидкостей, гемолимфы и обрывки мышечных тканей и сухожилий. На землю грохнулась выжженная оболочка. Только конечности еще продолжали дергаться. Труба, вмиг оставшаяся без хозяина, откатилась в сторону.

Над головой Филиппа загудели двигатели. Второй хонсак не успел высунуть и усов: разряд плазменной пушки транспортера выжег нору вместе со всеми раками-диверсантами на глубину в несколько метров. Филипп метнул в яму цилиндр огнетушителя, дождался фонтана пара, выброшенного сработавшим взрывателем, и спрыгнул вниз.

Под коленями противно хрустели обугленные остатки панцирей, стенки норы осыпались, но Филипп честно прополз изрядное расстояние до первого хранилища (планировка нор была, по-видимому, однотипной), пальнул несколько раз наугад, вызвав грандиозные разрушения среди штабелей лепешек, и с чистой совестью (и немалым облегчением) вернулся. Отошел от ямы и сказал:

– Петруха, как ты считаешь, зарыть эту воронку можно?

– Не фиг делать! – твердо заверил его Меньшиков.

Транспортер накренился и боковой гранью уткнулся в землю. Пронзительно засвистели турбины. Транспортер наполовину углубился в почву и медленно пополз в сторону ямы. Внушительная гора дерна двигалась перед ним, все увеличиваясь.

– Стоп! – скомандовал Филипп, когда вход в нору оказался засыпанным.

Транспортер приподнялся над поверхностью завала и несколько раз проутюжил его своим полукруглым днищем.

– Хорош? – спросил Меньшиков.

– Лепота! – похвалил работу Филипп.

– По-другому не умеем, – хохотнул довольный Петруха.

* * * * *

Подстегнутые зрелищем близкой схватки, поднадзорные Братишки забегали еще быстрее. Прибывшие последними, они завершили работу в числе первых. Их транспортер тут же отбыл, не дожидаясь торжественного пуска.

О четвертом взводе наконец вспомнили и облагодетельствовали горячим ужином и дальнейшими распоряжениями. Личному составу следовало погрузиться в транспортер, а транспортеру занять указанное местоположение. Дождавшись включения установок, им предписывалось прибыть в точку выхода из капсулы (которая, разумеется, была ничем иным, как еще одним куполом, подобным тому, что украшал базу) и оттуда выдвинуться в расположение части.

– Предположительное время включения периметра – двадцать три сорок, – сообщил начальник штаба. – Сверим часы. Двадцать два пятьдесят восемь. Превосходно. Вольно.

Пуск состоялся в двадцать три часа сорок одну минуту. Об этом поведали пьяно заплясавшие и размазавшиеся вдруг изображения звезд на возникшем силовом куполе да хриплый скрежет трущихся, смещающихся пластов почвы, оставшихся внутри капсулы.

Хонсаки навеки остались в застенке, а Легион отбыл на базу – наслаждаться обещанным отдыхом и кое-какими развлечениями…

ГЛАВА 3

Нам бы стали наливать, -

Мы бы стали выпивать!

Народная мудрость

Обещанные командиром развлечения заключались в предоставлении полнейшей свободы в распорядке дня, обширной программе потрясающе зрелищных (хоть и не дублированных) трехмерных фильмов о природе различных миров Кольца и в море разливанном превосходного пива.

Надо ли говорить о том, что фильмов никто не смотрел?

А о том, что навеселе был даже Бобик?

Наш взвод, прихватив пару бочонков пенного счастья (литров на тридцать каждый), выбрался за пределы купола и шумно отмечал… что-то шумно отмечал. Кажется, с выходными совпал чей-то день рождения. Или день рождения чьей-то былой подруги. К исходу первого бочонка о заявленной дате не помнил, наверное, и сам заявитель. Да и бог с ней, с датой! Жизнь – праздник, ребята, когда вокруг столько друзей и пива.

– Будут девки! – с жаром убеждал нас Меньшиков. – Будут такие девки, каких вы, смерды, в жизни не видывали. И не увидите уж больше никогда. Лучшие из лучших. Привезут их, к слову, с самого Дальнего Востока. Из Сингапура их привезут или из Гонконга – чтобы мы, по простоте душевной, не выболтали им никаких тайн. Вдобавок их обдурят наркотой, и будут они поэтому – огонь! (Батальоны просят огня! – заорал Наум.) Именно так! – согласился с ним Петруха. – Это абсолютно точные сведения. Откуда я их узнал? Да тебе, братец, лучше бы и не спрашивать, а то поплохеет с изумления-то. Вот-вот, глотай пивко и предвкушай.

Мы глотали и предвкушали. Потом кого-то взволновал важнейший вопрос: хватит ли девок всем? Петруха заявил, что хватит всем, да еще и останется, так как командиры в отличие от вопрошающего не дураки, а мужики с соображением.

– И с воображением! – подхватил я. – Китаяночки… да под кайфом… да по три штуки на брата – во, блин, у людей фантазия не бедная!

– А пиво они отчего-то не пьют, – огорчился Мелкий.

– Кто, китаянки?

– Да нет, Братья.

– Один хрен, Братья – мужики что надо, – сообщили хором близнецы и провозгласили: – Хлебнем же за них!

Выпить за Братьев никто не отказался, но потом вспыхнула небольшая дискуссия: а стоило ли за них пить? Не переходя в рукоприкладство, дискуссия тихо умерла, так как Петруха не унимался и продолжал разжигать в нас похоть рассказами о том, как однажды залюбел негритянку. Она, конечно, курва, наградила его французским насморком, но он не в претензии, ибо негритянка, ребята – это вещь!

– Вещь в себе, – подняв палец, объявил искушенный в экзотике (после недавнего флоридского отдыха) Генрик.

– Пошляк, – хором сказали близнецы и предложили: – А не хлебнуть ли нам за негритянок?!

– И за китаянок! – добавил я.

– Не гони, торопыга, – возмущенно сказали братья.

– Не буду, – качнул я головой.

За негритянок хлебнули все. Потом за китаянок. Потом Петруха заорал:

– Вон, вон их везут!

Но везли вряд ли их. Над дорогой проскользнул каплевидный штабной транспортер, в котором только при большом желании можно было разместить десяток нормальных совершеннолетних девиц. Ну, китаянок – десятка полтора. Уложив плотненько в поленницу.

– Облом, – хором сказали близнецы и добавили: – Хлебнем же за жизнь без обломов!

Близнецов опять поддержали все.

Потом мне захотелось петь. Я встал и, разведя широко руки (так всегда делают телевизионные певцы в косоворотках), затянул Шумел камыш. Кто-то подхватил, кто-то нет, но получилось неплохо. Хотя можно было и лучше. Под гармошечку. Но ее с нами не было.

– А кто мне скажет, где моя гармошечка? – спросил я строго у притихшего служивого люда.

– Да, где твоя гармошечка? – спросил ехидно служивый люд у меня. – Ну-ка, быстро за ней! Умрем ведь с тоски, пока девок дождемся.

– Гена, ты проводишь своего старого забывчивого другана за гармошечкой? – поинтересовался я. – Только надо быстро. Быстро-быстро-быстро. Бегом!

– Всепре… Всенепе… О-бя-за-тельно, – элегантно выкрутился из предательских тенет русского языка находчивый армянин.

Да, пиво у Братьев было закуплено крепкое! К тому же я заметил, как Меньшиков подливал в бочонки что-то прозрачное, знакомо булькающее. Интересно, имеют ли терране представление о том, что некоторые технические жидкости можно пить?

Сперва мы бежали. Быстро-быстро-быстро. Но почва из-под ног убегала гораздо быстрее. Подняв заливисто хохочущего Генрика с дороги в четвертый или пятый раз, я сказал:

– Можем мы наконец, товарищ и мастер сержант, хотя бы в выходной день не бегать? Ходить. Да не просто ходить, а вразвалочку так, вальяжно, как… как гуси?… Как жирные неторопливые гуси, которых зарежут только осенью и которым совершенно некуда поэтому спешить?

– Можем, – крайне резко кивнув, заверил меня Генрик. – Имеем полное право. Да мы просто обязаны сегодня ходить вразвалочку и вальяжно. Именно как гуси. Гуси-лебеди.

– Гуси-лебеди летели, в жопе яицца звенели! – обрадовался я. – У нас звенят?

– Вовсю. Аж уши глохнут. Вывод: срочно нужны девки!

– Или гармонь, – добавил я. – Ударим аккордом по пошлому звону!

– Ударим, – миролюбиво согласился он после секундного раздумья.

Целиком занятые этими высокоинтеллектуальными беседами, мы незаметно приблизились к воротам.

Ворота стояли нараспашку, а Сильвер голышом валялся поодаль на травке и дымил роскошной трубкой Данхилл. С пятью точками. Блестящие, как радиаторная решетка роллс-ройса протезы, казалось, вырастали прямо из его комлеобразных культяпок. Рядом валялся Игорь Игоревич в цветастых трусах и тоже дымил, только сигарой. Мускулатура у него была – дай бог каждому! Не такая выдающаяся, как у Сильвера, но зато гораздо более сухая – ни унции жира.

Дымящие гиганты лениво переговаривались.

Мы, соорудив на лицах полнейшую непроницаемость, относительно твердо прошагали мимо.

– Эгей, мужчины! Хорошо отдыхается? – спросил вдогонку Сильвер.

Мы разом повернулись и удовлетворенно кивнули.

Сильвер показал нам большой палец, похожий на коленвал гусеничного трактора, и повалился обратно в траву.

* * * * *

По базе шатались полуодетые легионеры с довольными мордами. Из одной казармы с распахнутыми окнами слышался отличный баритон, который под неплохой гитарный дуэт задушевно выводил Hotel California.

Я немедленно подхватил. Допеть мне, увы, не дали… Посреди дороги, широко расставив длинные ноги, стоял, покачиваясь, мой благородный соперник Бобсон, и рыжая его макушка упиралась в небосвод. Его длинный, густо заляпанный веснушками нос украшали замечательные зеркальные очки. Отраженное от них солнце нестерпимо жгло мои наглые зенки, залитые пивом под самую завязку.

Я благоразумно прищурился и обогнул Бобсона слева.

Генрик обогнул его справа.

Затем мы опять сомкнули ряды и двинулись дальше. Бобсон развернулся и принялся испепелять зеркальным взглядом мой затылок. С расстоянием мощь лучей оружия возмездия как будто не ослабевала, а даже увеличивалась. Я не вынес страшной муки и обернулся.

– Пощади, о суровейший! – взвыл я. – Не было у меня с ней ничего! Совершенно. Клянусь своей треуголкой!

Боб презрительно сплюнул в мою сторону, а Генрик ткнул локтем в бок:

– Капрал, ну-ка, кончай издеваться над страдальцем. Ишь, остряк нашелся. Не смешно, между прочим.

– Да и мне, Гена, не до смеху, – признался я. – Без вины же виноватым оказался! А тут еще этот, – я мотнул головой на рыжего василиска, – красавец. Лыцарь, блин… Хлебнем за рыцарство?

– Хлебнем, – сказал Генрик и снял с пояса флягу.

* * * * *

Баян я привез из дому и ежевечерне играл для души. Никто до сих пор недовольства моими концертами не выразил, и я тешил себя мыслью, что играю хорошо. Возможно, конечно, что ребята имели крепкие нервы и неимоверное терпение. Или стены в казарме отлично изолировали звук.

Как бы то ни было, но сейчас баян ждали. Как из печки пирога. Это ласкало мое самолюбие, раздувшееся к тому же от влитого в него пива. Поэтому я любил сейчас весь свет. А больше всех я любил сейчас Генрика. Старого, доброго своего друга… Спасшего мне когда-то жизнь. Отдавшего мне кровь свою! Чтобы отметить пламенное это чувство, я обхватил его за плечи и крепко к себе прижал.

– Похоже на намек, – сказал он. – Твоя любовь сменила цвет, э?

– Иди ты! – возмутился я. – Извращенец. Кровосмешением я не занимаюсь. Особенно в предвкушении советско-китайской дружбы. Кста-а-ати… Кто это там тусуется возле казармы?

– Вах! – выдохнул Генрик. – А китаянки бывают блондинками?

– Что? – рассеянно спросил я.

В голове моей трепыхалась возбужденно-удовлетворенная мысль: А ведь я, кажется, знаком с этой девушкой! И я, кажется, был все-таки прав кое в чем…

Конечно, я был с ней знаком.

Может быть, тогда, в шубке, я и не вполне рассмотрел ее фигуру, но волосы… осанка… манера держать сигарету… Это была, несомненно, она! Жанна. Путаночка, приехавшая с Аскером и разбудившая во мне кровожадного зверя. Быка, с пеной на морде разносящего в щепы все вокруг.

И, конечно, я был прав: Братья не гнушаются подставлять устраивающих их кандидатов в легионеры. Подлавливать самым древним и самым действенным способом. На живца, ребята, клюют не только хонсаки. Особенно на такого.

Генрик пускал пузыри, облизывался, снова пускал пузыри, бил копытом и вообще – рвался в атаку. Бешеный стук его горячего, любвеобильного сердца я слышал совершенно отчетливо.

Я бессовестно решил использовать его в роли тарана. Все равно он в тот момент ни черта не соображал. А девица стояла к нам спиной, привалившись плечом к дверному косяку казармы родимого четвертого взвода и нас пока не видела. То есть позиция для стремительного штурма была идеальной.

– Гена, – зашептал я ему на ухо, – есть идея! Гляди, она же, профурсетка этакая (Но-но, выбирай выражения, – погрозил мне пальчиком джентльмен Гена), совершенно бесстыже военную форму напялила.

Она действительно была в новеньком легионерском трико, соблазнительно обтягивающем ее весьма шикарное тело. Этакая Клава Шиффер в двадцать лет. Под трико, готов спорить на всю свою мужскую силу, более ничего найти не удалось бы, хоть ты тресни. Ничегошеньки.

– Непорядок, Гена! (Гена нахмурился.) Но нам он на руку. (Гена заметно просветлел.) Сейчас мы делаем так: незаметно к ней подкрадываемся, и ты громко командуешь, мол, смирно, солдат. Она, естественно, в трансе, делает лужицу и падает в обморок.

– Лужица – это слишком, – засомневался великодушный Гена.

– Согласен (Нет, не согласен, лужица – самое то, лужица настоятельно рекомендуется! – завопил злопамятный мститель во мне), лужица нам ни к чему. Значит, она просто падает в обморок. Ты ее ловишь и несешь к себе в кубрик. Бережно кладешь на кровать и преклоняешь рядом колени. Я волоку гармошечку и играю Вставай, страна огромная!. Она медленно приходит в себя. Я начинаю прочувствованно играть мелодию из фильма Эммануэль, она открывает глаза, полные печали и страсти, и видит твой романтический и мужественный облик. Она снова в трансе. (Делает лужицу! – злорадно и непристойно заржал пошляк-мститель.) Гремят фанфары, она тянет к тебе нежные руки и жадные губы, а я незаметно, но проворно исчезаю. Растворяюсь. Через пять минут четвертый взвод дружно хлебает пиво за вашу связь, подобную колоссальному водовороту, этакому Мальстрему из двух яростных либидо. Я играю Эх, раз, еще раз, еще много-много раз!. Многоголосый хор дружно подхватывает… Каково?

– Отлично! – похвалил мой план Гена. – Так что я, говоришь, должен делать?

Разумеется, я на его невнимательность ничуть не обиделся.

Передвигаться бесшумно нас научил капитан Пивоваров. И наука эта нами не забылась. Учитывая булькающее в животах пиво и молотящее, как паровой копер, сердце Генрика, к Жанне мы подкрались на отлично. Замерли, любуясь плавными изгибами фигуры. Генрик медленно, но глубоко вдохнул…

– Смирр-рр-на, солдат!!!

Акустический удар едва не повалил меня на землю. Травы пригнулись, и черепица на крыше задребезжала.

Гитарный дуэт испуганно смолк на верхнем до. Где-то тонко, но пронзительно завыл кудлатый четвероногий малыш Бобик. Амальгама очков сержанта Бобкова навек замутилась. Возможно, завыл и он.

Лужицы растеклись под десятками ног…

Жанна как ни в чем не бывало отправила щелчком длиннющий окурок точнехонько в урну и не спеша обернулась, отбрасывая густую прядь золотистых волос с лица. Высокомерно искривила красивые губы и спокойно спросила:

– В чем дело, сержант?

Сержант, однако, потерял дар речи. Он вытянулся во фрунт и застыл с идиотским выражением на лице. Подчиненному должно глядеть на начальника лихо и дурковато, – вспомнилось мне. Вспомнилось и только: лихость куда-то запропала, а я окостенел с вполне дурковатой улыбкой на устах. В четырех сантиметрах над левым соском Жанны, отчетливо выпирающим сквозь тонкую ткань, клубилась черным и багровым пятиугольная голограмма, изображающая разрыв тридцатифунтового фугаса. Нашивка батал-куратора…

– В чем дело, сержант? – повторила она и, раз Генрик не реагировал, перевела взгляд на меня. – Рядовой?…

– Капралов, мастер! Должно быть, вам это известно, мадам?

– Я не спрашиваю вашей фамилии, рядовой. Я спрашиваю, что за представление? Вы рассчитывали меня ошеломить, не так ли? Можете полагать, что вам это удалось. Потому что пахнет от вас воистину отвратительно. Что вы добавляли в пиво?

– Не могу знать, мадам. Вероятно, этиловый спирт. Но… Думаю, о добавках чего-либо возбуждающего – скажем, к духам и табаку – вы знаете намного больше нашего. Примеры нужны? – Я, кажется, приходил в себя.

– Не стоит обращаться ко мне мадам, рядовой. И тем более не стоит изображать невинного ягненка, обманом заставленного злой волчицей вогнать копыта в брюхо вожаку овечьего стада. Это по меньшей мере смешно.

– А по большей? – не сдавался я.

– А по большей – недостойно мужчины, каковым вы, несомненно, себя считаете.

– Разумеется, ошибочно?

– Не исключено.

– Благодарю.

Она не удостоила меня продолжением и повернулась к Генрику.

– Вы уже в состоянии следить за беседой, сержант?

Он кивнул и сказал хриплым шепотом:

– Более-менее.

– Отлично. Я ваш новый батал-куратор, и мне бы хотелось познакомиться со взводом. Сделать это прямо сейчас – реально?

– Личный состав э… отдыхает… э… мастер лейтенант.

– Тем лучше, – кивнула она. – Ничто так не сближает людей, как совместная попойка.

– Но не все могут пить, – сунулся я.

– Я вижу. – Она смерила меня пренебрежительным взглядом. – Иные умеют лишь напиваться.

Я не нашелся, что ответить.

* * * * *

Первая встреча четвертого взвода с новым командиром прошла более чем непринужденно. Сперва, как и следовало ожидать, появление Жанны (Василисы Васильевны в кураторской ипостаси) было встречено плотоядным нечленораздельным ревом и залихватским свистом. Потом – гробовым молчанием и слабой вибрацией. Затем одобрительным гулом (она извлекла из заплечной сумки три бутылки Абсолюта и несколько увесистых пластин копченого палтуса в вакуумной упаковке).

Последующее многократное вздымание бокалов за знакомство привело систему в состояние устойчивого равновесия.

Я тихонечко сидел поодаль, цедил пивко и наблюдал. Жанна (то бишь Василиса) держалась уверенно, как истинная атаманша. Позволяла обращаться к себе по имени (хотя и на вы) и выпивала (!) наравне со всеми, практически не закусывая. Должно быть, опыт, приобретенный ею при исполнении роли проститутки, позволял подняться над вековыми традициями предков-абстинентов. Или опуститься относительно традиций. Или же обойти их.

Не могу сказать, что она заделалась душой компании или, положим, ее гласом. Но то, что она стала неотъемлемой ее частью, – это несомненно. Я и раньше замечал подобных людей: сидит себе тихонечко, выпивает; благожелательно выслушивает пьяный треп собутыльников; уместно, хоть и редко, шутит; ни с кем не конфликтует. Казалось бы – уйдет, никто и не заметит. Ан нет! Замечают все. Если уж продолжать аналогии с человеческим организмом, то занимает он, наш герой (а ныне – героиня), место, скажем, почки. Или того краше – яичка. Вроде и жить без одной (одного) вполне можно, и снаружи отсутствие сих органов практически незаметно, а только как-то неуютно.

Так же и тут. Вошла, чертова баба, в коллектив. Органично вошла.

Не обошлось, между прочим, и без маленького урока. Разудалый хлопец Мелкий невзначай положил руку ей на талию. Она отреагировала без истерик: просто взяла да и убрала могучую кисть. Только по лицу Павлушиному, внезапно ставшему напряженным, можно было догадаться, что взяла она руку не просто. Таким становится лицо человека, у которого где-то внутри затаился источник пронзительной боли. И стоит лишь неудачно шевельнуться, как боль вспыхнет с новой силой. Поэтому шевелиться не хочется – ни в настоящий момент, ни впредь. Мелкий и не шевелился, а когда Василиса отпустила его, бережно прижал шаловливую ручонку к животу.

Василиса дружелюбно улыбнулась ему, на что он ответил, вымученно оскалив ровные зубы. Наверное, тоже пытался улыбнуться.

Все, кому следовало урок сей видеть, его увидели. И оценили. Наум грустно вздохнул, а менее сдержанный Петруха радостно всхрапнул: Е-е! – озвучивая, как мне кажется, мысль наиболее любострастной части нашего коллектива. Немудреную достаточно мысль: А ведь на его месте мог бы оказаться и я!

Заминка вышла непродолжительной и скоро ушла в небытие. Постарались близнецы, успешно справляющиеся с ролью двухголового тамады. Мы выпили за слабый пол, взаимопонимание между ним и полом сильным и за дембель. Потом питие покатилось своим чередом. Василиса хладнокровно выслушивала солоноватые солдафонские шуточки, терпеливо сносила осторожные похлопывания по плечу и умеренно изображала своего парня.

А я стремительно трезвел. Никакого желания трезветь у меня не было, но организм имел, видимо, на то свои резоны. Я извинился перед ребятами, посетовал на внезапно накатившую сонливость и отвалил.

О гармошечке, к счастью, никто не вспомнил.

Компанию мне тоже никто не составил.

К счастью.

* * * * *

Орлеанская дева догнала меня совсем скоро и молча пошла рядом. От нее пахло сладко и незнакомо – во всяком случае, не пивом и не водкой.

Я не выдержал и первый нарушил молчание:

– Не пора ли расставить акценты, мастер лейтенант? Или позволите по старой памяти звать вас Жанной?

– Согласна, выяснить, кто есть кто, нам не помешает. А вот подпольные псевдонимы, думаю, больше ни к чему. Так же, как и запанибратство. Мы с вами состоим в четко определенных уставом и контрактом служебных отношениях, так давайте ими и ограничимся. Обвинения в подзуживании вас к чему бы то ни было я отвергаю с ходу. Это не более чем ваши собственные домыслы. Да, мы следим за потенциальными кандидатами в легионеры, заочно прошедшими ряд тестов и получившими в результате высокие баллы. В вашем случае конфликтная ситуация с последующим физическим столкновением легко просчитывалась, и я сочла возможным лично наблюдать развитие процесса. К тому же плотность кандидатов на единицу объема, если позволите применить подобный термин, была прямо-таки рекордной: не только вы, Филипп, но еще и Юрий. Не будь там меня, вы все равно бы сорвались, только последствия этого срыва, вероятнее всего, оказались бы намного более трагичными. Для вас, Филипп, хочу уточнить. Вы согласны?

– Допустим. – Я не сдавался. – Но как вы объясните тогдашние свои нежные взгляды, нежные жесты, прерывистое дыхание и недвусмысленные намеки на возможный интим? Глубоким вхождением в роль?

– Требовать у женщины объяснения этому? Как нетактично, – притворно вздохнула она. – А вам не приходило в голову, что обычные дамские штучки при виде красивого и мужественного молодого человека – это не что иное, как неистребимое проявление женской природы, своего рода инстинкт? К тому же я была несколько во хмелю… – В голосе ее послышалось что-то вроде игривости.

Я остановился.

– Как сейчас?

Василиса нахмурилась.

– Сейчас я в форме.

– Но форму легко снять, мадемуазель, – сказал я вполголоса, но не без вызова. (Признаюсь, сам не ожидал от себя такой прямолинейности.) – Готова ли ты, милочка, наконец сдержать данное когда-то обещание? Я, между прочим, принял его тогда за чистую монету.

Она весело расхохоталась. Похоже было, что мое предложение по-настоящему ее позабавило.

– Ну нет! Во всяком случае, не сейчас. Завести интрижку с подчиненным? Капралов, ради всего святого! Увольте вы меня от подобной дешевки!

– Виноват, мастер лейтенант, – сказал я четко. – Я был отвратительно неучтив с вами, мастер лейтенант! Больше не повторится, мастер лейтенант! Разрешите идти продолжать отдых, мастер лейтенант?

– Идите, конечно, – сказала она с удивлением в голосе.

* * * * *

Я принял душ, натянул роскошные жемчужно-серые шелковые трусы и повалился на кровать.

Лучше всего, решил я, отнестись к происшедшему как можно более индифферентно. То есть: у нас появился новый куратор. Дьявольски красивая женщина, но нам – солдатне дешевой, наемной, – не ровня. Поэтому видеть в ней командира – необходимо; не замечать в ней женщину – необходимо вдвойне. Ибо всяк сверчок знай свой шесток, а гусь свинье – не товарищ. Также не рекомендуется лезть не в свои сани, особенно со свиным рылом, да в калашном ряду. Ага! А поскольку данный порядок вещей дан нам свыше, то и психовать нечего.

И вообще, лучшее средство от любых солдатских неприятностей, по словам незабвенного прапорщика Садыкова, – бег в противогазе. На второе место он великодушно помещал гильотину, а на третье – здоровый крепкий сон.

Что вы выбираете, рядовой? Сон?! Вот как? А никто, собственно, и не сомневался… Покойной ночи. Пусть приснится дом родной… ну, пожалуй, этого и достаточно.

* * * * *

Разбудили меня тяжелые удары в дверь и радостный вой волчьей стаи, взявшей след раненого оленя. Я с трудом продрал шары и поплелся отпирать. Должно быть, ребятки вспомнили-таки об обещанном концерте. Вот некстати!

Распахнув дверь, я тут же в ужасе толкнул ее обратно. Или я еще сплю, соколики, или одно из двух!

За дверью, кроме безумно счастливых легионерских рож, маячило до дюжины смазливеньких раскосых мордашек. Улыбающихся.

Трепло Петруха в этот раз не соврал.

На сладенькое прибыли девки…

ГЛАВА 4

И так сладко рядить победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.

Николай Гумилев

Сектор просматривался отлично.

Филипп не зря старался, придирчиво выбирая место для огневой точки. От вершины холма, где он обосновался в трехметровом окопе полного профиля, скрытом густыми кустарниками, до грязноватой дороги, по которой погонят навстречу судьбе хонсаков, простирался пологий открытый участок. На нем торчали невысокие холмики муравейников и несколько полусгнивших пеньков. Пеньки носили следы топора. К высохшему стволу одинокого дерева с отвалившейся корой и обрубленными сучьями стояли, аккуратно прислоненные, связанные лыковой веревкой прямые жерди разной длины.

Жерди были разобранным на зиму стожаром, а участок с пеньками – сенокосным угодьем. Не самым, наверное, лучшим, но зато достаточно большим.

За спиной Филиппа трепетали листочками толстенные осины – целая роща древних красивых деревьев.

На сей раз задача, поставленная перед Легионом, была далека от абстрактной защиты долговременных интересов Терры. Хонсаки намеревались вторгнуться в мир, уже населенный разумными существами. Людьми, если быть точным. Полные генетические двойники земного человечества – жители страны, называемой ими Онуиса Дабаг, – находились в самом начале пути к вершинам цивилизации. Сколько-нибудь значительными городами Дабаг похвастаться пока не мог, а примитивное земледелие осуществлялось общинами, отношения внутри которых недалеко ушли от родоплеменных.

Под пятой суровых завоевателей-негуманов закат культуры дабагцев в течение ближайших лет (а то и месяцев) был делом предрешенным. Откупиться чем-либо не представлялось возможным, а сопротивление отлаженной военной машине хонсаков только растянуло бы агонию.

Очевидно, так все и было бы… если бы не своевременное пришествие спасителей.

В лице Легиона Больших Братьев, разумеется.

План же рачьего вторжения в Дабаг своей простотой и оригинальностью мог порадовать и весьма искушенного стратега. Хонсаки продемонстрировали, что многолетняя война пошла на пользу их ратной мысли: ими готовилась к осуществлению необычная атака – через несколько каналов одновременно. Вероятно, хонсаки провели и кое-какую разведку: каналы были выбраны лишь те, выходы из которых максимально близко прилегали к населенным пунктам Дабага.

Анализ, господа! В том числе – психологический. Защищая аборигенов, Легион не решится разворачивать полный комплекс перфораторов, способных превратить подзащитных в бездомных странников по чужим мирам. Да и то – каликами перехожими, как заранее известно, станут лишь немногие счастливцы, что не превратятся в кровавый фарш, смешанный с обломками собственных жилищ и прочими предметами материальной культуры, а будут бережно выдавлены вслед за хонсаками в сопредельные пространства.

На счастье генштаба Легиона (а более того – на счастье аборигенов), хонсаки не ведали, что каждый их шаг тщательно отслеживается и что на свете давным-давно существует комплекс мероприятий, называемых эвакуацией.

Благополучно заснувшие жители нескольких заочно приговоренных хонсаками земледельческих общин вместе со скотом, запасами продовольствия и домашним скарбом были вывезены в безопасные районы; зато оккупантов ждал неприятный сюрприз. Командование Легиона решило преподать наконец обнаглевшим хитрецам жестокий урок.

Силы вторжения подлежали полной ликвидации.

* * * * *

Бойцы восемнадцатой базы заняли участок неподалеку от убогой деревеньки, состоящей из десятка обмазанных глиной домишек.

Некоторое время назад Филипп заглянул в этот бесплатный музей под открытым небом.

На полчаса, не больше, – напутствовала его Василиса. Обернусь за пятнадцать минут, – твердо уверил строгую кураторшу Филипп.

Справедливости ради следует отметить, что более всего им руководила не любознательность, а некоторый меркантильный интерес: он решил прихватить на память пару-тройку сувениров. Мародером он себя не считал. Деревеньке-то один черт каюк! Однако единственным его приобретением оказалась расколотая тростниковая дудочка. Не считая массы впечатлений, само собой.

Стены домишек, изготовленных дабагцами из двух слоев плетенных из ивовых прутьев панелей, выглядели вполне основательно. Пустота между панелями была заполнена просушенной и тщательно размельченной древесной корой. Эта своеобразная термоизоляция с задачей сбережения тепла справлялась, должно быть, не так уж плохо. Крыши домов покрывались берестой, а окна затягивались чем-то вроде бычьего пузыря. Плетеные двери, обшитые шкурами, висели на ременных петлях, застеленные соломой земляные полы вовсе не казались грязными, а скудная деревянная мебель радовала глаз пропорциональностью. В хижинах присутствовали объемистые глинобитные очаги, а вот до сооружения дымовых труб дабагцы еще не додумались. Домашний скот аборигенов жил тут же – бок о бок с хозяевами. Для него в хижинах были отгорожены небольшие закутки возле входа. Над деревней витал крепкий дух конюшни.

Строить дома из древесных стволов дабагцам не позволяло, должно быть, какое-то табу. Как иначе объяснить убогие мазанки в непосредственной близости от векового леса? А о том, что туземцы превосходно знакомы с плотницким мастерством, говорило капище на окраине деревни. Посреди внушительной треугольной площадки, огороженной тыном из толстенных бревен высотой Филиппу по пояс, возвышалась рубленая бревенчатая башня о трех стенах. Ни окон, ни дверей у башни не было, за исключением узких горизонтальных прорезей в каждой из стен – под самой шатрообразной крышей, крытой потемневшей от времени и дождей дранкой. Чтобы забраться в эти отдушины, даже кошке, наверное, пришлось бы немало потрудиться: башня была высотой метров десять-двенадцать. Обратив широкие деревянные спины к стенам, вокруг башни стояли дабагские идолы – числом три. Идолы имели внешность подчеркнуто мужественную: бритые головы, орлиные глазищи, мечущие молнии, носы – картошкой, бороды – лопатой и гипертрофированные гениталии, замершие в грозной готовности к бою. Все остальные детали тел и лиц были отмечены лишь схематично. Смотрели истуканы подчеркнуто в небеса. Над крышей башни, на длинном металлическом шпиле, вращался флюгер в виде не то рыбы с длинным телом, не то ракеты типа Томагавк. Никаких жертвоприношений Филипп на капище не разглядел, за исключением, быть может, высохших цветочных веночков, надетых на фаллосы кумиров.

Деревня стояла на длинном мысу с высокими обрывистыми, каменистыми берегами, огибаемом полноводной рекой. Горловина межпространственного канала, выбранного хонсаками на роль военно-транспортной дороги, висела в воздухе – в полутора метрах над крышей одной из хижин. Не лучшее, кстати, место для выброса любого десанта, а уж десанта хонсаков – особенно.

Дело в том, что глубокая вода являлась одной из немногих преград, преодолевать которую они не умели. Мало того: хонсаки испытывали прямо-таки суеверный страх перед нею. И их можно было понять. Хонсак, неосмотрительно забредший в воду до нижнего среза дыхательных отверстий, сразу же становился более чем вероятным утопленником. Мускулатура его деревенела, трахеи судорожно сжимались, и бедолага помимо воли впадал в летаргический сон. И погружался на дно. Навсегда. Ведь сколь ни долго мог оставаться его организм в спячке, а предел все-таки существовал. Полностью исчерпав внутренние резервы, хонсак умирал, не приходя в себя. (Тятя! Тятя! Наши сети притащили мертвеца! С клешнями, с усищами!)

Следовательно, путь для их первого рывка оставался один-единственный – посуху. Узкий-преузкий путь.

Нетрудно догадаться, что именно там их и поджидали великолепно оборудованные позиции Легиона.

* * * * *

Слева от Филиппа находился окоп Сана, а справа – Генрика. Над головой, бесшумно скользя среди раскидистых осиновых ветвей, барражировала четверка, где, прищурившись и кривовато улыбаясь в намордник прицела, знал Филипп, нетерпеливо сжимала сенсопульт плазменной пушки лейтенант Василиса.

Нетерпеливо. Да, именно так. Лейтенанту Василисе были несвойственны привычные для общества терран сантименты. Она не только с удовольствием употребляла запрещенное неофициальным табу спиртное, но и с не меньшим удовольствием уничтожала хонсаков. А доведись – и людей бы, наверное, тоже. Пресловутый императив гуманности был для нее пустым звуком. Более азартного убийцы Филипп в жизни не встречал – даже среди многочисленных петуховских охотников.

Ей были подвластны любые виды оружия – от холодного и собственных рук (превосходящих по эффективности любой нож) до сложнейших систем Братьев, базирующихся на транспортерах. О легком стрелковом не стоит и говорить.

По выносливости она не уступала мужчинам, а по реакции – вдвое превосходила большинство наемников. Когда она, повязав голову черной, расписанной козлиными черепами банданой, неслась во время марш-бросков впереди взвода, навесив на себя полный боевой комплект легионера (что от нее, собственно, абсолютно не требовалось), то мало кто помнил о ее точеной груди и аппетитных бедрах. Дух у солдат захватывало по другой причине: от простого недостатка воздуха в легких. Попробуйте-ка угнаться за ветром!…

Бывший куратор, Анатолий Анатольевич, выглядел по сравнению с ней изнеженным пуделем рядом с дикой волчицей.

И все-таки женская ее суть давала о себе знать: подводил высокий певучий голос. Что же, она нашла остроумнейший выход: приучила взвод пользоваться преимущественно жестами и свистом. Свистела она в два пальца, притом великолепно! Шлем она не носила никогда, обходясь ларингофоном и клипс-наушниками, но от подчиненных требовала неукоснительного соблюдения формы одежды.

Четвертый взвод подчинялся ей со щенячьим восторгом.

Беспрекословно.

Филипп вздохнул. Он изо всех сил пытался удержаться от захватившего сослуживцев почти религиозного почитания Василисы, но все чаще и чаще ловил себя на экстатическом размахивании хвостом при малейшем проявлении ее одобрения. С этим что-то нужно было делать. Чертовка заслуживает, конечно, самых высоких оценок как командир и воин, но совершенно не годится на роль его, Филиппа, дрессировщицы. Такой женщины просто не должно существовать в природе, – считал он всегда. Неужели правило это имеет-таки исключение? Большей катастрофой для его самолюбия могла стать разве что полная утрата органов, символизирующих мужское достоинство.

От невеселых мыслей его отвлек пронзительный звук в наушниках: это Василиса коротко свистнула, предупреждая о наступлении времени Ч.

Четвертый взвод окопался в самой глубине плацдарма – на наиболее вероятном направлении бегства остатков хонсачьего десанта. Остатков, потому что в основном десант будет (непременно будет!) уничтожен первым эшелоном Легиона.

А коли так, то за развитием дебюта Филипп мог только наблюдать издали. Он и наблюдал. А представление было не из проходных.

Когда на обломки рассыпавшейся от соударения с тысячами тел хижины – той, что по прихоти судьбы оказалась под горловиной червоточины, – спрыгнул последний хонсак, в небо над их головами плавно поднялись замаскированные до поры до времени транспортеры. Четверка вынырнула из-за крон столетних осин и хищно устремилась туда же.

С транспортеров ударили плазменные пушки. Деревня вспыхнула – сразу в десятке мест.

Хонсаки, не ожидавшие подобного оборота дел, заметались. Часть неудачников бросилась назад, к входу в червоточину, но допрыгнуть до ее близкого, казалось бы, жерла стало вдруг проблемой. Слишком много нашлось жаждущих преуспеть в этом. Хонсаки остервенело пихались, без разбору орудуя клешнями, в панике карабкались друг на друга, палили из пищалей в товарищей, ставших внезапно главной преградой к спасению, но гибли один за другим, не успев нырнуть в спасительный позолоченный мрак. Для снайперов восемнадцатой базы, вооруженных дальнобойными Драконами, и найтись, наверное, не могло более легкой добычи.

Впрочем, дезертиров среди агрессоров оказалось меньшинство.

Основная масса хонсаков лишь бросилась прочь из деревни, ставшей вдруг западней. Вперед, вперед – на оперативный простор! Уж там-то мы покажем мягкотелым, почем фунт лиха! Однако и смельчакам, верным долгу, не слишком везло: куда ни сунься, натыкались они на жгуты плазменных разрядов да на страшное зрелище свинцовых вод безбрежной, как само небытие, реки.

Наконец кто-то из хонсаков, не потерявших еще остатков самообладания, обнаружил выход на большую землю. Остатки сил вторжения бросились на первую линию окопов Легиона, топча тела рухнувших товарищей.

Окопы встретили их менее наглядной, чем ревущие струи плазмы, но от этого ничуть не менее страшной смертью. Хлопанье Драконов, выплевывающих килограммы металла, слилось в хриплый клекот.

Транспортеры продолжали методичный обстрел деревни.

Количество хонсаков, мчащихся на передовые позиции легионеров, стремительно уменьшалось. Всего несколько десятков (возможно, до сотни) бегунов поравнялось с окопами, и лишь считанные единицы преодолели укрепленную полосу. Часть наиболее отчаянных головорезов спрыгнула на плечи легионеров, намереваясь подороже продать жизнь (в окопах тут же закипело несколько ожесточенных схваток), часть полегла от выстрелов в упор.

Преодолевшие фортификационную полосу членистоногие воины (крайне немногие) устремились в сторону хоть и не близкого, но сулящего хоть какое-то спасение леса.

Прямиком в лапы к четвертому взводу.

Филипп сразу выбрал для себя двоих. Вон тот и вон тот. У одного на спине болтались гранатомет и сумка с боеприпасами, а другой размахивал двумя пузатыми бутылками с молотов-коктейлем, только чудом не уничтожившими хозяина в аду горящей деревни. Возможно, он родился (вылупился, конечно же, вылупился, а не родился) в рубашке. Филипп собирался это проверить. Он тщательно прицелился и мягко нажал на клавишу спуска.

Счастливчик кувыркнулся, пробороздил по жесткой стерне и затих. И то сказать: какая там рубашка в яйце? Филипп перевел прицел на следующего, но, оказывается, кто-то из ребят его уже опередил. Гранатометчик бился, уткнувшись передней частью корпуса в муравейник. Сумка отлетела в сторону и раскрылась, демонстрируя матовые цилиндры запасных гранат, а закопченная труба фаустпатрона торчала из-под агонизирующего тела.

Парочка последних живых хонсаков тщетно дергалась в монополимерной сетке, сброшенной на них с вернувшейся четверки. Сеть неумолимо сжималась, упаковывая пленников в бесформенный кокон.

Кокон вознесся на тонком оранжевом канате в воздух и повис, раскачиваясь, под брюхом транспортера.

Плененным врагам предстояло бесславное возвращение на родину с тем, чтобы известить главное рачье командование: увы, мы вновь разбиты, притом наголову.

Победоносная операция продолжалась не более пятнадцати минут и завершилась плановым успехом, еще раз продемонстрировав полнейшее военное превосходство Легиона над отсталым во всех смыслах супостатом. Бойцы покидали окопы, перешучиваясь и хвастливо подсчитывая количество застреленных тварей. Кажется, рукопашная схватка также не принесла хонсакам успеха. Не было даже серьезно раненых.

Деревня лениво догорала.

Филипп, не опираясь руками, одним махом выпрыгнул на бруствер и потянулся. Присел несколько раз, разгоняя кровь, забросил привычным движением карабин за спину и двинулся к взводному транспортеру.

Лейтенант Василиса стояла около сетки с хонсаками и мелодично курлыкала на их языке. Объясняла, что если кто к нам с мечом – тому по зубам. Однозначно. Попомните, мол, и детям своим завещайте! Подавленные молниеносным разгромом, неприятельские солдаты безмолвствовали. Василиса свистнула с переливом на прощание и махнула Петрухе рукой.

Транспортер поднялся повыше над полем боя и, заложив красивый пируэт, направился к входу в канал. Пожар возле него уже потушили. Строители, предусмотрительно скрывавшиеся во время операции поодаль, быстрыми темпами сооружали вокруг кляксы внушительный саркофаг, призванный навсегда отсечь хонсакам доступ в Онуиса Дабаг.

По-видимому, уродливая гора пластокерамики послужит также и многим поколениям аборигенов. Например, как предмет поклонения. Их-то дорогие идолы сгорели вместе с деревней, не оставив после себя и головешек.

Любопытно, – думал Филипп, – как поступят Братья с жилищами для дабагцев? Будут воссоздавать с точностью до молекулы? Вряд ли… Поставят палатки? Тоже маловероятно. И захотят ли еще местные жители вернуться на родное пепелище, носящее явные следы сражения сверхъестественных существ?

Между тем транспортер с болтающимися в сетке хонсаками вернулся назад. Должно быть, что-то не готово, – решил Филипп. Меньшиков, развлекаясь, кружил над позициями четвертого взвода – то крылом осин касаясь, то стрелой ныряя книзу. Пленникам от этого было сильно не по себе: они протяжно выли, замолкая каждый раз, когда стремительно надвигающаяся земля или достаточно толстые ветви деревьев грозили оборвать ниточку счастливо и неожиданно спасенной жизни.

Василиса прижала пальцами лепестки ларингофона к лебединой шее и сказала:

– Достаточно, Меньшиков.

– Есть, мастер лейтенант, – отозвался веселый голос, и транспортер сразу остановился.

В ту же секунду громко рвануло. К транспортеру устремился нещадно дымящий пороховым двигателем снаряд. Подстреленный гранатометчик – тот, что лежал возле муравейника и был всеми наивно принят за убитого, – дождался своего звездного часа. Он не рискнул извлечь фаустпатрон из-под своего тела, опасаясь обнаружить намерения раньше времени, и произвел последний в жизни выстрел, отлично сознавая, что обрекает себя на страшную смерть. Закрученный бешеным штопором выхлоп, не имея иного выхода (какой невеселый каламбур), разорвал героя пополам. Но жертвенность его была напрасна. Меньшиков лишь едва-едва сдал фаллоплан вправо, пропускал ракету, и она послушно ушла в крону близкого дерева. Взрыватель ее был, очевидно, контактного типа. Ударившись об одну из ветвей, ракета взорвалась. Осколки хлестнули по листьям, пробарабанили по корпусу транспортера и распороли сетку с хонсаками.

Неизвестно, сколько осколков досталось пленникам, но, вывалившись из тесного узилища, они отнюдь не замерли бессильно, не оцепенели в растерянности от нежданно привалившей свободы, а бросились со всех ног в лес.

Филипп тотчас помчался вдогонку, приводя на бегу карабин в боевое состояние. Скоро с ним поравнялась Василиса.

– Где они?

Вопрос насущный: на четырех ногах хонсаки двигались по меньшей мере в полтора раза быстрее людей. А по лесу – смешанному лесу с густым подлеском и грудами валежника, – так, пожалуй, и вдвое. Обтекаемые формы рачьих тел и их низкий клиренс тоже лили водицу вовсе не на легионерскую мельницу. Словом, беглецы пропали.

– Там, – твердо сказал Филипп и показал рукой. – Там, точно.

– Видел?

– Нет. Для того чтобы знать, видеть не обязательно. Кто-то из них ранен. Может, и оба. Вот, глядите, кровь.

Крови было много. К темно-красным каплям примешивались зеленоватые включения.

– Наверное, в желудок попало.

– Это для них не смертельно, – с сожалением в голосе покачала головой Василиса.

– Тем не менее. Вряд ли осколок в брюхе придаст раненому сил. Возможно, второй его вообще бросит. Или добьет. Эх, собаку бы! Марфутка, где ты? Ау!

– Обойдемся без Марфутки. Сканер нюхом обладает ничуть не худшим.

– Хотелось бы надеяться.

Их нагнали Генрик и Долото.

– Облаву разворачивают. Транспортеры пошли – над лесом. Пока ничего.

– Ерунда, найдем, – сказал Филипп. – Мы с вами и найдем.

Василиса посмотрела на него с интересом.

– Ну, значит, ты и веди, следопыт, раз так в себе уверен. Найдешь беглецов первый – заработаешь поощрение.

– А если не найду?

– Ремня получишь, – оскалился Генрик.

– Точно, – подтвердила Василиса, – ремня. Пряжкой по жопе, чтобы не хвалился понапрасну.

– Пряжкой… что ж, ладно, я согласен.

* * * * *

Количество крови на траве и листьях увеличивалось. Хороший признак: значит, ранение даже опаснее, чем надеялся Филипп. Кроме того, появились еще и другие кровавые отметины: более яркие – с пузырьками, словно от слюны. Похоже, у кого-то из преследуемых открылась новая рана. И похоже, на сей раз задето легкое.

Скоро легионеры наткнулись на след недавней лежки. Да, силы хонсаков катастрофически таяли.

– Не пойму, – сказала Василиса, – почему они побежали? Я же им вполне доходчиво объяснила, что гарантирую возвращение домой и что насилия над ними никто творить не будет. Контузило их, что ли? Или настолько они тупы? Или не поверили?

Филипп улыбнулся.

– А они как раз поверили. И ничуть они, кажется мне, не тупы. Генрик, дружище, ты историю лучше знаешь – напомни мастеру лейтенанту: что там полагалось в средние века гонцу, принесшему плохую весть? Расставание с башкой или, напротив, встреча с колом?

– Это уж как повезет. Могли и свинца в глотку залить.

– Вот как? Действительно тогда непонятно, чего бы им домой не поспешить?

– Эрудиты. Остроумцы. Содрогаюсь от смеха, – сказала Василиса.

– И я, – подхватил подхалимски Долото, но осекся под ее гневным взглядом.

Лес, по которому двигались легионеры, был практически неотличим от того, что окружал Петуховку, и Филипп чувствовал себя в нем превосходно. Те же деревья, те же травы, кусты, папоротники. Та же сырость. Как в августе.

Он вдыхал знакомые запахи, нежно прикасался пальцами к деревьям, ловко уклонялся от многочисленных паучьих тенет, залепивших лица его спутников, и вообще – наслаждался. Вместо все еще обременительного для его чувства справедливости уничтожения практически беззащитных хонсаков (допотопное оружие – не в счет) он получил настоящую охоту. А когда преследование закончится, самому можно ведь и не стрелять. Желающие найдутся. Вон как горят азартом глазищи Василисы! И штатный кураторский пистолет не раз уже перекочевывал с кобуры на плече в ее узкую ладонь и обратно. Интересно, удержится она от примерного наказания неслухов и разрешит все-таки Генрику воспользоваться метателем сети? Или нет?

Инстинктом прирожденного охотника, отточенным почти двумя десятилетиями практики, Филипп чувствовал, что дичь близко. И дело даже не в том, что анализатор сканера начал выдавать проценты, весьма близкие к единице. И не в том даже, что пятна (почти уже лужицы) крови на ощупь стали почти горячими. Нет, совсем не в том. Он просто знал.

И еще ему казалось почему-то, что их могут опередить. Только кто?

Скоро он узнал и это…

До слуха легионеров донесся вдруг пронзительный человеческий крик, сменившийся гневным ревом и серией глухих ударов.

– Быстрее! – Василиса помчалась, почти не разбирая дороги, но тут же споткнулась и полетела в высокий папоротник.

Ее подняли. Она яростно вырвалась.

– Не быстрее, а осторожнее, – рискуя нарваться на затрещину, поправил Филипп. – Там не наши! Аборигены.

Легионеры подобрались к большому кусту малинника, скрывающему картину происходящего от их глаз. С максимальной осторожностью углубились в густые заросли. Ползком преодолели их, исцарапав руки, и увидели…

Два кряжистых мужика (в долгополых серых рубахах, подпоясанных лыковыми веревками, в высоких меховых колпаках и в лаптях) проворно рубили, хакая, неподвижную темную тушу. Широкие топоры на длинных топорищах так и мелькали в их умелых руках, с мокрым хрустом превращая труп хонсака в нечто невообразимое. Третий мужик – бледный, в окровавленной одежде, сосредоточенно обматывал тряпицей руку, помогая себе зубами.

– Идут мужики и несут топоры, что-то страшное будет, – сказал шепотом Филипп. – Вострые у них, однако, топорики! Неужели медными или даже бронзовыми можно так хонсака искрошить? Чудеса!

– Второй где? – прошипела Василиса. – Ты мне второго найди, Капралов, или задницей ты не отделаешься!

– Он здесь. Спрятался. Погодим, пока лесорубы натешатся, а там и спеленаем его, сердечного.

– Где здесь?

– Не скажу. А то вы, мастер лейтенант, устроите, не дай бог, сеанс показательных стрельб. Мужичков напугаете или, чего хуже, вынудите их и за нас взяться. До кучи. А я не горю пока желанием превратиться в кусок сочной вырезки. Лучше уж пусть коснется моей задницы ваш ремень…

– Заткнись, – погрозил ему кулаком Генрик. – Простите его, мастер лейтенант, на него опять болтливость нашла. Такой человек.

– Ботало я, – подтвердил Филипп. – Так меня мама называет.

Долото, лежащий рядом с Филиппом, повинуясь недвусмысленному жесту сержанта, врезал Капралову локтем в бок. Филипп охнул и наконец заткнулся.

Мужички между тем притомились тяпать. Тот, что постарше, с клочковатой бородищей до середины груди, что-то сказал, и экзекуция прекратилась. Они обтерли лезвия травой, заткнули топоры за пояс. Подошли к товарищу, старший спросил его о самочувствии (о чем же еще?), а молодой побежал в лес и вскоре вернулся, ведя в поводу низкорослого безрогого быка, впряженного в волокушу. Бык был широкогруд и крепконог, но поджар как мраморный дог и столь же изысканно пятнист. Его длинная горбоносая морда с отвисшими складчатыми брылами казалась бы печальной, если бы не полыхающие из-под костистых надбровных дуг глубоко-черные глаза. Нет, одр сей был вовсе не так прост, каким казался с первого взгляда. На волокуше было нагружено изрядно дровишек, порубленных на метровые чурбаки, – сухих, березовых.

Дрова столкнули, а на их место навалили веток, затащили расчлененное тело хонсака и предложили прилечь раненому. Тот отрицательно помотал головой. Молодой абориген собрал в расстеленный на земле платок остатки снеди (видать, лесорубы как раз кушали, когда на них вылетело неизвестное чудовище), подхватил топор искалеченного, и троица не торопясь удалилась, погоняя быка тяжелыми тумаками. Бык шагал гордо, только всхрапывал изредка. За все время было лесорубами сказано не более десятка слов.

Молчаливый народец, – подумал с одобрением Филипп, – и крайне психически устойчивый. Словно каждый день с монстрами сражаются.

Он, невзирая на пламенные взгляды кураторши, выждал достаточно времени, чтобы быть уверенным в том, что лесорубы больше не вернутся, и показал: Там.

Там оказалось в аккурат у них за спиной – на самой границе малинника.

Возмущению товарищей не было предела. И ты молчал? А если бы он нам пятки подрезал?! И даже: Говнюк ты после этого херов, Капрал! Филипп скромно улыбался – мол, ладно, ребята, не благодарите вы меня; да и волноваться не стоит, все же было под контролем.

Устав ругаться, Генрик сверился с показаниями сканера, кивнул и навел на неприметный холмик метатель сети. Василиса встала на одно колено, оперлась на другое локтем руки, держащей пистолет, и трижды выстрелила. Пули легли вплотную к холмику.

Хонсак не выдержал.

В стороны полетели мелкие сучки и комки дерна. Взвилась увлекаемая четырьмя грузилами сеть, накрыла беглеца, надежно опутав прочной, хоть и тонкой паутиной. Хонсака выволокли на полянку, служившую недавно плахой для его собрата. Василиса вызвала транспортер.

– Как насчет поощрения, мастер лейтенант? – поинтересовался Филипп. – Все-таки будет? Или нет?

Василиса призадумалась, нахмурив брови. Каждый истолковал ее молчание по-своему.

– Будит, будит! Шашлик ис тебе будит! – зловеще заржал Генрик.

Долото, подтверждая, провел большим пальцем по горлу, выпучив глаза, вывалил изо рта язык и захрипел.

– На себе-то бы не показывал, – предостерег его Филипп. – Плохая примета.

Долото поперхнулся слюной и закашлялся.

– Вот-вот! – расцвел Филипп. – Что я говорил!

Наконец Василиса приняла решение.

– Послушай, Капралов, ты же нас, по сути, под удар подставлял. Не напрягает тебя еще и поощрения за это требовать? Нет?!! У тебя вообще – совесть на плечах есть?

– Откуда? – удивился Филипп. – У меня там волосы лежат.

Василиса, прищурившись, оглядела нагловатого бойца с ног до головы и вынесла окончательный вердикт под возмущенный вой Саркисяна и Долота:

– Увольнение на сутки к Рождеству. И пять сотен сверху.

Филипп довольно улыбнулся и прищелкнул пальцами.

* * * * *

Солнце померкло.

Это завис над их головами, тихонечко подвывая турбинами, вызванный транспортер.

Василиса щелчком ногтя по мочке включила клипс-наушник, прижала бобышки ларингофона к шее и принялась командовать. Транспортер спикировал, пандус откинулся, выплеснув складный гул поощрительных возгласов: четвертый взвод пребывал на местах, согласно маршевому расчету. Следопыты поволокли тяжелый сверток с хонсаком внутрь. Василиса поторапливала их, подталкивала и, похоже, едва сдерживалась, чтобы не отвесить кому-нибудь пинка.

– Что за спешка, мастер лейтенант? – спросил ее Филипп.

– У соседей что-то неладно, – бросила она. – Кажется, часть хонсаков прорвалась сквозь оцепление и скрылась в лесах. А там оказался неэвакуированный хутор на два двора. Люди.

– Ого, – сказал Филипп.

ГЛАВА 5

Думы мои – сумерки,

Думы – пролет окна,

Душу мою мутную

Вылакали почти до дна.

Что ж, пейте, гуляйте, вороны,

Нынче ваш день…

Константин Кинчев

Хутор освобождали отнюдь не мы. Как-то: настоящие мастаки ножа и пистолета с глушителем, чья антитеррористическая квалификация более подходила к возникшей ситуации, – французы, а может быть, израильтяне. В общем, там проблем было не так уж и много. Братья мигом приволокли откуда-то свою химическую станцию и принялись обдувать аборигенские избенки газом, даже не разбираясь, есть ли там хонсаки на самом деле. Ну а мы развернутой цепью, с карабинами наперевес, двинули прочесывать сырые леса Онуиса Дабага. В целях безопасности звенья цепи были двойными.

– Между прочим, – сказал я Генке, когда первый час бесплодной пока операции Трал перевалил за середину, – хонсаки не так уж и велики по сравнению с земными ракообразными. Размах клешней паучьего краба, выловленного у берегов Японии, достигал трех тысяч шестисот девяноста миллиметров. Что в переводе на общеупотребительный язык значит три метра семьдесят сантиметров без малого. Но самым кровожадным хищником Мирового океана является вовсе не он и даже не белая акула, чьи злобность и человеконенавистничество сильно преувеличены, а синеперый тунец. С неистовой яростью набрасываются синеперые тунцы на косяки рыб и разрывают на части в десятки раз больше рыб, чем могут съесть. В свою очередь, мясо тунца по причине низкой жирности и высокого содержания белка – ценный диетический продукт, излюбленная пища заграничных культуристов в период сушки мускулатуры перед соревнованиями.

– Общение с тобой всегда было полезным в познавательном плане, – похвалил меня Саркисян. – Ты никак волнуешься, любимчик начальственный? Ишь, языком-то зачесал.

Я не стал отпираться. Волнуюсь… Да я вообще боялся, честно признаться. Не хонсаков, нет – аборигенов с топорами. Выскочит такой удалец, тяпнет по шее, и вся недолга. Не станешь же от них отстреливаться. Я спросил:

– Гена, как ты думаешь, вот ты сам, своей головой, без оглядки на бытующие суеверия: после смерти будет чего-нибудь?

– Нет, – сказал он, – ничего не будет. По крайней мере для тебя сегодняшнего. А тот, кто после тебя останется, не будет иметь с тобой ничего общего. Ты для него – только оболочка, скорлупа; может, тюрьма, а может, забытый сон о тюрьме. Он о тебе и знать не будет.

– А память, духовный опыт, знания, наконец? – страстно возразил я. – Закон сохранения информации никто не отменял. – Мне не хотелось вот так просто становиться забытой кучкой изношенной одежды для какого-то грядущего существа. Я почувствовал, что начинаю испытывать к нему что-то вроде неприязни.

– Информация, говоришь? Возможно, она и сохранится, но уже в совершенно другом виде. Скажем, трансформируется в физическое тело пост-Филиппа. Много ты помнишь о себе внутриутробном? И даже так: о себе – как части матери? Отца? Ни хрена! А ведь в момент зачатия тоже был, по большому счету, не существом еще – концентрированной информацией… Тот, кто вылупится из тебя, вообще будет принадлежать другому миру, если хочешь знать.

– Ага, у него будут крылышки и лютня, он будет порхать среди облаков и петь псалмы, – съязвил я. – Нету, Генка, конструктивности в твоем ответе, зря спросил.

– Зря, – легко согласился он. – Я всякую мистику посмертную, да будет тебе известно, на дух не переношу и тебе забивать ею голову годков этак до семидесяти не советовал бы. Вот врежем дуба, тогда и узнаем все в лучшем виде. А чтобы не обрести этот последний опыт раньше времени, ты не в высь горнюю взор свой пытливый устремляй, но в юдоль земную. Вон там, возле сухого дерева, что видишь?

– Труп, – сказал я.

Мы подскочили к нему одновременно с соседним звеном. Наум профессионально пробежался по окровавленной шее аборигена пальцами в поисках пульса и сказал ошеломленно:

– Да он живой!

* * * * *

Однако главной неожиданностью, которую преподнес нам туземец, оказалась вовсе не его феноменальная живучесть. Он был, по всей видимости, воином! Не пахарем, охотником или кузнецом, взявшимся за оружие по необходимости, – профессионалом. Поверить в это было трудно, но пришлось. Аргументами были: великолепный узорчатый доспех – из толстой кожи, густо усеянный чеканными, узорчатыми металлическими бляхами на упругом каркасе из непонятного материала вроде китового уса, обнаруженное неподалеку верховое животное (знакомый нам пятнистый бык с бешеным взглядом) под броней из костяных пластин и – оружие.

Оружие вызвало у нас тихий восторг и шумное недоумение. Большие Братья что-то проглядели, – говорило оно всем своим совершенным видом. Это было… как бы сказать поточнее?… – что-то вроде кайла или ледоруба на ухватистой полутораметровой рукоятке, обмотанной сыромятным ремешком. Более длинная сторона кайла – трехгранная, как стилет, несколько искривленная и очень острая – походила на хищный птичий клюв, а другая – с плоским, закругленным, пешнеобразным концом, тоже бритвенно-острым, идеально бы подошла для сковыривания хонсачьих броневых макушек. Материал, из которого было сделано навершие секиры, – бело-голубой, гладкий, матовый, – не носил следов механической обработки. Скорее всего он был изготовлен методом прессования из металлического (а то и керамического) порошка. Налицо было вмешательство сторонних, высокотехнологических сил, неизвестных Терре.

Прибывшая на наш зов Василиса первым делом разогнала всех, кроме Березовского, еще не закончившего процедуры первой доврачебной помощи, и принялась наговаривать вполголоса в ларингофон, попутно обшаривая раненого дабагца. Найденные анахронизмы (или, если угодно, артефакты) она складывала в свой ранец.

Четвертый взвод, руководствуясь приказом батал-куратора, отставил на время прочесывание и бродил окрест. Судя по вопросам, которыми нас забросали по линии связи соседи слева и справа, их тоже тормознули, не объяснив толком причин.

Первым заголосил Павлуша Мелкий, потом подхватили близнецы, а потом взревели и мы с Генриком. Да уж, дабагский ратник, прежде чем свалиться под дерево, успел потешить удаль молодецкую, ничего не скажешь. Всего мы насчитали шесть дохлых хонсаков, а один был еще жив, и Бородач добил его из карабина.

У большинства трупов в качестве смертельной присутствовала всего одна небольшая, но глубокая наклонная рана от трехгранного острия кайла с входным отверстием точнехонько между панцирем и шапочкой. У каждого, повторяю, одна! Р-раз – и кирдык! Высший пилотаж! И по-видимому, огромный опыт. Нижние же части тел хонсаков, изуродованные до крайности, определенно побывали в контакте со страшными копытами быка, подкованными тоже, кстати, отнюдь не в доисторической деревенской кузне.

Сопоставив все факты, даже ваш покорный слуга, при всей моей тупости, оказался способен прийти к выводу, что хонсаки и дабагцы – давнишние знакомые, причем у вторых имеются могущественные, хоть и не слишком афиширующие себя, союзники.

То же, очевидно, пришло в голову Василисе. Но, разумеется, значительно раньше. Она приказала собрать трупы в кучу, выставить пост, а остальным перекуривать и ждать дальнейших указаний. Сама при том вела радиопереговоры на все более высоких тонах и, кажется, даже грязно ругалась по-своему. С чего я взял, что грязно? Тон был именно такой, не ошибешься.

А у меня, видимо, сгорел последний адреналин, и начался крутейший отходняк: мышцы ослабли, на душе сделалось муторно.

– Между прочим, – сказал я, взирая на растерзанные останки хонсаков, – цветок раффлезия, самый крупный цветок в мире, который достигает метра в диаметре и выглядит как куча разлагающегося мяса, пахнет падалью. Запах привлекает к нему насекомых-опылителей. И еще о падали… – Мне показалось, что к рукам пристали ошметки окровавленной рачьей плоти, и я принялся тереть их травой, поливая из фляги. – Вот послушай, Генка: Кончилось побоище, падаль – пища воронам; тыщи гениталиев, орды рук и ног. Поглядел на мерзость я, что гниет по сторонам, окатил бензинчиком, плюнул… и поджег…*

Заслышав мою, довольно громкую декламацию, начал подтягиваться личный состав. Закончила ругаться и подошла и Василиса. Весьма кстати, промелькнула у меня злорадная мыслишка. Богатырь из стихотворения, победивший иноземную рать привычным для русских вояк оружием, как раз собрался предаться релаксации:…приустал я, молодец (дуб, чай, не пушиночка), пал в траву душистую, в сладкие овсы. Глядь: ко мне лебедушкой – давняя блондиночка. Улыбнулась скромненько… и сняла трусы. Опустился занавес. Неча пялить зеночки, как пыхтит-старается бойкий молодец между разведенныя девичьи коленочки: трах пошел нешуточный. Сказочке конец…

Давняя блондиночка вспыхнула как маков цвет. Вот уж, кажется, от кого не ожидал. Я сделал вид, что ничего не заметил, и спросил заржавшую публику:

– Правда, здорово? Сам сочинил. Былина о сильномогучем витязе Еруслане Лазаревиче и заморской девке-распутнице Монике. Но это был финал. Не могу рассказать полностью, потому что не все помню, но кратенько, если интересуетесь, постараюсь. Вообще-то былина эта эпический размах имеет. – Меня, чувствовал я, понесло. – Там в начале Еруслан тащится на пляже, травку покуривает, пивко потягивает, вдруг к нему подбегает красотка завидных угодьев: Зубки жемчуговые, глазки голубые, щечки – словно персики, губки – алый мак, талия осиная, косы золотые, – и начинает стыдить сквозь горючие слезы… Ты, – говорит, – лежишь на солнышке, аж дымится задница, а на Русь надвинулась страшная беда! Стерва иноземная – Моника-развратница, что грешила с Клинтоном, движется сюда! Окружают Монику разные отбросы: курвецы педрильные, факари ослов, некрофилы мерзкие, старцы-фаллососы, хакеры да ниггеры… в общем, нету слов! А сама-то блудница, Моника-шалава…

– 3-зат-ткнис-с-сь!!! – жутким, заикающимся и шипящим одновременно шепотом сказал Генрик и вознес над моей головой кулак.

– Молчите, проклятые книги, – с печальным достоинством сказал я, отмечая краем глаза прибытие штабного транспортера. – Пошел ты, Гена, понял, цензор хренов?! Не нравится – не слушай, а врать не мешай. Так вот, значит, а сама-то блудница, Моника-шалава…

Кулак обрушился.

* * * * *

Единственный способ одолеть мою словесную диарею – отвесить доброго леща. Это знает Генка, знаю и я, поэтому стараюсь не обижаться. Однако гуля на лбу, оставшаяся от применения им кардинального средства, признаюсь, побаливала все равно. Она-то и отвлекала меня от суеты, происходящей вокруг.

Легион вовсю готовился к драпу из Онуиса Дабага и наспех подчищал следы. Наверное, облажавшиеся Большие Братья судорожно соображали, удастся ли проникнуть в здешние секреты. По крайней мере целые выводки шмелей уже гудели, разминая крылышки перед массированным шпионским нашествием на планету.

А хонсаков, упущенных Легионом, оприходовали верховые дабагские ратники. Они появились невесть откуда и сразу в поистине ошеломительных количествах. Хонсаков ратники быстренько отыскали и согнали на открытое место. Там, на солнечной полянке, туземцы с ними и покончили, деловито и точно орудуя своими удивительными ледорубами. Выгибали ли они при этом дугою бровь – неизвестно.

Мы наблюдали за сражением, будучи уже на базе. Велась прямая трансляция. Боевые быки кружились и плясали, трубно мыча, дружинники слаженно пели грозную боевую песнь под рокот боевых барабанов и завывание боевых рожков, и через три четверти часа от оккупантов осталось только воспоминание. Победители предались обильным возлияниям, а быков отпустили пастись. Быки паслись среди поверженных врагов. Я с ужасом понял, почему их глаза все время казались мне такими злобными. Быки оказались плотоядными.

* * * * *

Я лежал на кровати, широко разбросав голые руки и ноги. Война миров лежала возле тумбочки, заложенная на странице, где шустрые английские собаки уже растаскивают куски мертвых марсиан по Лондону, а мир стоит на пороге нового, страшного века. Мне что-то не спалось, хоть и однозначно бодрствующим себя назвать я бы тоже не решился. В какой-то странной, знобяще-холодной, неверно-сумеречной зоне болтался, не протекая никуда, поток моего сознания – как цветок в полынье. И мучили сомнения. В общем, Генка, наверное, был прав, думал я, когда говорил, что всякому рождению всегда предшествует чья-то смерть. Рассуждая аб ово: действительно, сперматозоид, этот живой информационный пакет, оплодотворив яйцеклетку, которая, в свою очередь тот же информационный пакет, погибает – как самостоятельная единица. И яйцеклетка, как единица, погибает. Две личности (почему нет?), соединившись, превращаются в нечто третье, автономное и самодостаточное. В жабу, цветок или хонсака. Ради чего, собственно, и существуют. Простейших с их партеногенезом оставим за скобками. Вследствие очевидной малой духовной ценности.

Проведя незамысловатую параллель, можно заявить, что человек тоже живет ради будущего процесса оплодотворения. Стало быть, я, как это ни прискорбно, не венец творения, но яйцеклетка, причем даже и не созревшая пока. Каково? Немного обидно, особенно с точки зрения мужчины и мачо. А поскольку обида – понятие не столь философское, сколь эмоциональное, следует попытаться воздействовать на нее не логикой – эмоцией же. Возвеличивая процесс грядущего соития, например.

И тогда: Чем буду я осеменен? – вопрос вопросов.

И – СМЕРТЬЮ!!! – ответ ответов.

Ни пошлости в этом ответе, ни унижения. Гордость в нем и покой. В нем – умиротворение, с которым мудрец восходит на смертное ложе, и обещание подсознательной сыновней благодарности со стороны предстоящей постличности, пусть даже не ведающей о своей первопричине. В нем – пение гурий, посуленное обидчивым самцам, и благо неторопливых, глубоких бесед с равными, ожидаемое философами. В нем – геенна огненная для грешников и черви, точащие труп, – для атеистов. В нем – все…

Такой, вполне удовлетворительный итог полудремотных рассуждений привел меня в замечательное расположение духа и взбодрил заодно. Я сказал себе: Молодец ты, брат Филипп Артамонович! и одарил мироздание пресветлой улыбкой пророка и прозорливца, рано прознавшего, что там за гранью.

Мироздание ответило мне улыбкой же, но – усталой. Улыбкой шестидесятилетнего учителя геометрии, слушающего восторженное лопотание вундеркинда-первоклассника, запальчиво докладывающего с горяченькими, только что произведенными расчетами в руках, что квадрат гипотенузы в прямоугольном треугольнике равен сумме квадратов катетов. Я вспомнил веселое разочарование одного хорошего знакомого, пролиставшего толстую книгу с популярными и не очень цитатами, принадлежащими знаковым представителям человечества: Прикинь, Фил, а ведь они обокрали меня, гады! Все, решительно все, что я считал своим, давно уже сказано, написано, известно…

Ну и пусть, подумал я. Пусть это не оригинально, безыскусно, примитивно, пусть даже плагиативно и абсолютно тождественно давно признанному. Все равно это мое, а значит – для меня – драгоценно и неповторимо… И не отдам я это на глумление никому. Ну а, врезавши дуба, узнаю, был ли прав. Вернее, узнает тот, предстоящий. Узнает – и не надо будет мучиться ему, воистину родимому, как мне сейчас, от глупой бессонницы.

Улыбка мироздания скользила по потолку бледными пятнами отраженного света лунных колец – под окном стояло колоссальное надувное корыто с чистейшей аэрируемой водой, где плавали золотые карпы. Корыто называлось мини-бассейном и предназначалось для созерцания, в целях душевного отдохновения, серебра воздушных пузырьков и золота рыбьих тел. Я же, варвар, в нем купался.

Сходить, окунуться разок, что ли? – лениво подумалось мне. Нет, не хочется. Не жарко, к тому же.

Не жарко, устал как собака, плотно поужинал, книгу почитал, главный вопрос бытия решил. Отчего же не идет сон? Кажется, впервые в жизни. Глупо.

Глупо? Конечно. (Цветок сознания резко,