/ / Language: Русский / Genre:sf_detective, sf_history, det_political / Series: Причастные

Охота на Эльфа [= Скрытая угроза]

Ант Скаландис


Ант Скаландис

Охота на Эльфа [= Скрытая угроза]

Той, которая любит меня.

Пролог

(Из романа Михаила Разгонова «Точка сингулярности»)

Едва выйдя из старого здания университетской библиотеки на улицу, точнее из уютного дворика на широкий тротуар Унтер-ден-линден, я почувствовал за собой хвост. Нет не совсем уж грубый и беспардонный, но и не высший класс. Высшего класса, признаюсь вам честно, обнаруживать так и не научился. А эти двое ребят пасли меня по-школярски точно, грамотно, но без фантазии. Ну, и я так же тупо, без фантазии, четыре раза свернул направо, то есть примитивным круговым способом убедился в их намерениях, а потом, не слишком мудрствуя в выборе методов, нырнул в подземку и оторвался, на всякий случай меняя на ходу свои планы: что если, кроме этих двоих, за мною ходит, ездит, летает, ползает ещё целый взвод невидимок. Делал я все размеренно и не торопясь, тем более что в Берлине случилась невероятная для середины мая жара, не ослабевавшая даже к вечеру, и мне совершенно не хотелось провести остаток дня в прилипшей к телу сорочке.

Ехать-то я собирался, скажу вам по секрету, в главный столичный офис разведки БНД, но вот теперь решил понапрасну не осложнять жизнь солидным людям, и направил свои стопы в одно из любимых местечек центра города — «Литературхаус» на тихой и респектабельной Фазаненштрассе. Когда мы бывали здесь вдвоем с супругой, Белка любила заходить в расположенный неподалеку роскошный ювелирный магазин фирмы «Картье» и непременно что-нибудь себе новенькое прикупала. Сейчас я не пошел в «Картье», а сразу свернул в ЦДЛ. Да, именно так называл я для себя этот особняк. Правда, скромными своими размерами он не слишком напоминал московский Дом литераторов на Герцена, зато собиравшаяся в уютной кафешке «Винтергартен» (то бишь «Зимний сад») публика была практически узнаваемой для любого российского члена союза. Здесь сидели такие же сумасшедшие поэты-кокаинисты с закатившимися в экстазе глазами; такие же чокнутые высокомерные критики, пьющие только чай и демонстративно глядящие поверх голов; почти такие же телесценаристы, беспрестанно курящие травку, ибо, как признался мне один из них, писать мыльные оперы без травки просто невозможно; и, наконец, абсолютно такие же, как в Москве, романисты, сбежавшие от прозы жизни в Прозу с большой буквы, но заплатившие за это переходом от бытового пьянства к регулярным запоям, творческим и не только.

Когда я вошел и огляделся, в дымной прохладе литературного шалмана гудел унылый бас драматурга Альберта Глюка, зловеще сверкавшего лысиной в полумраке; в унисон ему ритмично завывал бородатый Фрицик по кличке Энгельс, — модный поэт-эксгибиционист; в самом дальнем углу монотонно гундосил всезнайка Хоффман, объясняя очередному лоху, почему время большой литературы ушло навсегда; наконец, в окружении подвыпивших поклонников, как всегда, глупо, но очень эротично хихикала черненькая юная Паулина с большим бюстом — не только сценаристка модного молодежного сериала, но и ведущая какого-то дурацкого ток-шоу. В общем, все рожи и даже личики были мне предельно хорошо знакомы. Завербовать кого-то из них в стукачи, наверно, не составляло большой проблемы ни для одной из спецслужб, но учинять экспромтом примитивную слежку было бы в таком месте, мягко говоря, нелегко.

Короче, я приготовился расслабиться, но тут из толпы моих собратьев по перу неожиданно вынырнул собрат совсем по другой части, и я стремительно затосковал. А он прошел с чашкой кофе к свободному столику, уселся, вознеся острые коленки выше уровня столешницы, уперся в них такими же колючими локтями и еле заметно кивнул мне: мол, присоединяйся.

Конечно, это был Тополь, Леня Вайсберг-Горбовский собственной персоной. Смуглое до кирпичной красноты морщинистое лицо, седой ежик волос и — это была новость — такая же седая благородная небритость на щеках и подбородке. Он явно косил под Хемингуэя кубинского периода, даже одет был в мягкую рубашку с распахнутым воротом и легкомысленные шорты цвета хаки с яркими лейбаками теннисного клуба города Дуранго, штат Колорадо. В писательском вертепе трудно кого-нибудь удивить одеждой, прической или манерами, да и вообще в центре Берлина на внешность не слишком обращают внимание, но если по-хорошему задуматься, выглядел Леня экзотично: все-таки в его положении, не говоря уже о возрасте… Торчащие из шорт худые и густо волосатые ноги покрыты были темными пятнами, и я не рискнул спросить, это родинки, или уже нечто старческое. Я спросил о другом.

— Привет, Леня! Ты вот так и пришел сюда через весь город?

— Нет, Миша, через весь город я ехал на лошади. И со мною вместе, естественно, были пятеро друзей с женами и двое слуг. Все — абсолютно трезвые.

О, как точно он цитировал фразу из нашего диалога в день знакомства, состоявшегося примерно четыре года назад! И я почувствовал настоящую тревогу.

— Что-то случилось, Тополь?

— Да, Ясень, но случилось достаточно давно, а сегодня я прилетел сказать тебе, что ты не тем занимаешься. Хватит выяснять, что произошло с нами в апреле. Хватит. Постарайся просто забыть об этом.

Я картинно приложил обе ладони ко лбу и пробормотал:

— А что же такое произошло с нами в апреле?..

Тополь смерил меня долгим печальным взглядом, потом, наконец, оценил «тонкий английский юмор» и широко улыбнулся.

— Литератор хренов! Прозаик. Ну, зачем ты собрался в БНД? Сядь лучше и спокойно запиши все, что помнишь.

— Давно уже записал.

— И что, не помогло? — Тополь не подкалывал — просто интересовался. На полном серьезе.

— Нет, — помотал я головой. — Не помогло. А я понять хочу. Заело — и все тут!

— Плохо, — констатировал он. — Поехали.

— Куда поехали? Погоди, — сказал я, тоскливо оглянувшись на Паулину, с которой, честно говоря, и собирался провести этот вечер, а мой древовидный друг, как это принято в их доблестной службе, всю малину обкакал.

Следуя принципу «Бери от жизни все!», ставшему рекламным слоганом компании «Пепси», я подошел к столику нашей телезвезды, глотнул этой самой пепси-колы из горлышка чьей-то бутылки и вместо здрасте озвучил рекламную строчку на немецком, разумеется, языке. Затем быстро, не дав никому опомниться, проговорил:

— Ах, Поля, Поля!.. (Так я любил называть её на русский манер).

И в ту же секунду сгреб девушку в охапку, запустил руку под кофточку, с удовлетворением отметил, что Поля верна себе и бюстгальтеров летом не носит, наконец, поймал её губы, и мы замерли в долгом поцелуе. Сопротивляться, она, кажется, и не думала, сразу как-то обмякла в моих руках и тяжело задышала.

— Поехали со мной, — шепнул я, скользнув от трепетавших губ к восхитительно нежному ушку.

— Поехали, — еле слышно выдохнула она в ответ.

Но тут мне на плечо легла тяжелая рука Тополя, и его негромкий, но четкий голос произнес:

— Мы уезжаем отсюда вдвоем, господин Малин.

И мне показалось, что я слышу, как строгий взор его ледяных глаз шипит на раскаленной груди и жарких губах Паулины.

— Фу, какой ты обманщик! — фыркнула та, обиженно сморщив носик, впрочем, как и я, она осталась весьма довольна этим эпизодом.

— Ну, извини, пожалуйста, — дела!

Я махнул ей рукою, и, догоняя Горбовского уже в дверях, спросил:

— А кто это пытался отдавить мне пятки сегодня, ты знаешь?

— Знаю. Но не скажу, чтобы ты не расстраивался.

— Понятно, это были твои ребята.

Тополь укоризненно оглянулся:

— Нет, Миша, мои ребята тебя бы не потеряли.

— И то верно, — согласился я.

У обочины, прямо рядом с воротами «Литературхауса» стоял чуточку слишком шикарный «мерседес». Вряд ли в нем привезли кого-нибудь на экскурсию в музей художницы Кете Кольвиц в здании напротив. Да и поэты на таких, как правило, не ездили. Блистающий аспидным лаком, зализанный со всех сторон, автомобиль был похож на гигантскую каплю чернил, вытекшую из цистерны где-нибудь в невесомости на космической станции. (И на хрена, спрашивается, космонавтам столько чернил?) Поражали, однако, не столько зеркала, практически не выступающие за контуры кузова (как это возможно?) и не фары, спрятанные до темноты под щитками — поражало скорее полное отсутствие внешних ручек на дверях. Потом Вайсберг нажал какую-то кнопочку в своем кармане, и от центрального замка вся эта конструкция сработала — машина взмахнула дверцами, как птица, раскидывающая крылья перед полетом, и замерла приглашающе, заманивая внутрь себя эротически красной кожей сидений и не менее сексуальной розоватой отделкой панели и стоек.

Тополь перехватил мой вожделенный взгляд, хмыкнул и с осуждением спросил:

— О чем ты думаешь, маньяк? Начинается серьезная работа. А он все по девочкам, по девочкам… тебя жена дома ждет.

— Белка? Сегодня как раз не ждет, — подкорректировал я.

— А где же она?

— Ольга Марковна, оне же Белка изволили посетить теятр совместно с камеристкою своею Бригиттой. А после сии почтенные дамы намереваются проследовать в ночной клуб с мужским стриптизом.

— О как! — откликнулся Горбовский. — Но все равно поехали к тебе. Там поговорим.

По-моему, не очень-то он поверил в эти россказни, меж тем запланированный Белкой поход на мужской стриптиз с предполагаемым возвратом домой лишь под утро, был истинной правдой, и история эта занимала мои мысли и чувства самым серьезнейшим образом.

* * *

Женские ночные клубы — таково было давнее тайное увлечение нашей служанки Бригитты — с виду совершенно домашней толстушки, имевшей троих детей и верного мужа электрика — невзрачного, мелкого, но работящего и заботливого. Кто бы мог подумать, что этой благообразной немке больше всего на свете нравятся рослые, мускулистые, вихляющие бедрами негры? А Белка мужской стриптиз заочно считала полным бредом и никогда не тяготела к подобного рода развлечениям. Но однажды, уж не знаю, с какой радости, Бригитта уболтала её, мол, нельзя же судить о том, чего не видела и не знаешь. Для первого знакомства выбрано было какое-то шикарное заведение на Ку’дамм с мальчиками высочайшего класса, и Белке вопреки всем ожиданиям понравилось. Не то слово! Они обе вернулись под утро, я ещё не успел лечь, только душ принял, закончив работу над очередной главой романа, и благоверная моя, едва убедившись, что Бригитта ушла к себе, накинулась на меня, как дикая кошка: впилась губами, обхватила ногами, руки нырнули под халат, а трусиков на ней уже не было… (Я потом узнал, что она их скинула ещё на лестнице, поднимаясь в нашу спальню на третьем этаже.)

Пожалуй, впервые я предавался столь милому занятию в такое неподходящее время и при такой невероятной активности моей весьма сдержанной супруги, но фактор внезапности сыграл положительную роль — острое чувство новизны запомнилось надолго: Белка была просто не по-беличьи чумовой. После, отдышавшись, она призналась мне:

— Слушай, эти мужики так заводят! Ты себе не представляешь. Я думала, что не доеду до дома и кончу прямо в такси от одних мыслей о том, что скоро буду трахаться. Знаешь, что помогло? Бригитта начала странный разговор. Прижалась ко мне так нежно и спросила, не приходилось ли мне спать с женщиной. Нет, она сама не лесбиянка, не бойся. Просто она пробовала и считает, что это приятно. А у меня какое-то брезгливое отношение к сексу с бабой, вот она своими ласками и сбила мой настрой, а то я бы, наверно, прямо в машине мастурбировать начала…

— Постой, — перебил я, — а тебе хотелось трахнуть кого-нибудь из тех стриптизеров?

Белка задумалась ровно на секунду и мечтательно прошептала:

— Да-а! Там был один такой мулат…

Впрочем, тут же оборвала себя:

— Но я ведь понимаю, что тебе это будет неприятно.

— Как знать, — заметил я философски.

Она ничего не ответила, только посмотрела на меня долгим-долгим выразительным взглядом. И мы поняли друг друга. Я её сознательно провоцировал.

Прошло недели две. Мы больше не возвращались к этому разговору. А они вдвоем с Бригиттой посетили ещё пару-тройку заведений, Белка начала разбираться в тонкостях специфических танцев. И вот нынче днем она мне объявила с многозначительной улыбкой, что они вновь собираются в тот первый клуб, на Ку’дамм.

— Где был эффектный, заводной мулат? — решил уточнить я.

— О да! — выдохнула Белка подчеркнуто страстно и, в общем-то, не шутя.

Потом добавила:

— Ночью не жди меня, вернусь только к завтраку.

Этого она могла бы уже и не говорить. Я просто задумчиво кивнул.

А теперь представьте себе мое состояние в этот вечер. Я, конечно, попытался отвлечься на самую серьезную из проблем последнего времени, но проклятые топтуны невольно подтолкнули обратно к эротическим переживаниям, и только внезапно появившийся Тополь уберег от нелепой встречной измены.

Короче, в тот странный вечер ничто не было случайностью: ни филеры за спиной, ни Паулина, ни Тополь в том же «Винтергартене». И я был просто вынужден подчиняться обстоятельствам, тем более что началось это безумие практически сразу после моего загадочного возвращения из Сан-Франциско и Белкиного внезапного увлечения мужским стриптизом. Вот уже три недели ломал я голову над феноменом точки сингулярности и тряс всех, до кого сумел дотянуться, главным образом по одному вопросу: все это было на самом деле или просто приснилось мне?

Однако начну по порядку. В некий день апреля (или если угодно, весеннего месяца нисана) в неком условном месте встретились девятнадцать человек.

Именно так: в некий день! Ведь по моему календарю это было девятнадцатого, но мнения, мягко говоря, разделились — кто-то прибыл из восемнадцатого, кто-то из двадцать второго, Редькины уверяли, что у них в Москве уже май, а пресловутый Давид Маревич вообще свалился на нас из девяносто первого года.

Именно так: в неком месте! Ибо каждый пришел из своего города: Берлина, Твери, Москвы, Киева, Дуранго (штат Колорадо), Сан-Франциско и Кхор-Факкана (эмират Шарджа) — и каждый в итоге ушел к себе домой, не прибегая ни к каким транспортным средствам, за исключением Тополя, Шактивенанды и Чиньо (они как прилетели на голубом вертолете, так и загрузились в него перед обратной дорогой), да ещё Верба уехала с места событий верхом на лошади (возможно, на верблюде, врать не буду — не помню), я же лошади своей в точке сингулярности не обнаружил, предпочел присоединиться к Белке с Андрюшкой и вместо чужого Фриско отправился с женой и сыном домой в Берлин. Вот так это было по воспоминаниям моим собственным.

Теперь поехали дальше. Белка родная моя на голубом глазу уверяла, что ничего подобного не было вообще, просто, мол, я улетел в Киев (я же ей плел про Киев, Кречета и Булкина, — какая могла быть Верба и Фриско!) и на удивление быстро вернулся. Этой версии она придерживалась упорно, попытка обвинить её в намеренной лжи натыкалась на слезы, а излагаемые мною подробности вызывали состояние, близкое к шоку. Не помог и Андрюшка. Этот помнил дядю Нанду с гармошкой (на вариант с гитарой был в принципе согласен, но тяготел все-таки к гармошке), помнил и большой ящик с эскимо, но почему-то море, пальмы и красивые ракушки. Короче точка сингулярности отчаянно путалась у него со встречей Нового девяносто шестого года на Багамах. Значит, и здесь происходила очевидная аберрация памяти, если не сказать подмена реальности.

А великий наш физик Тимоти Спрингер, словно какой-нибудь комиссар полиции, лихо заявил мне, что вплоть до завершения следствия, то бишь, вплоть до составления полного экспертного заключения, он не выскажет вслух ни одной гипотезы. Извините, мол, господин, Малин. Я, конечно, извинил, но… ни хрена себе: я ему вообще кто? Залетный репортеришка, жаждущий горячих новостей, или все-таки начальник непосредственный?! Ах, ну да! В службе ИКС никаких начальников нет, одни Причастные, по номерам и категориям, а со Спрингером у нас категория одна. Ладно, проехали…

Верба повела себя тоже неадекватно. На мое предложение: «Давай все-таки поговорим о девятнадцатом апреля» она стала хохотать как сумасшедшая, а, отсмеявшись, выдала:

— Мишук! Отстань, а? Ведь мы с тобой так и не потрахались тогда. Я очень, очень соскучилась. Хочешь, приеду к тебе в Берлин?

— Нет, — испугался я, — не хочу.

Только в Берлине мне её и не хватало. Андрюшка-то был уже совсем большой, все понимал, и мне вовсе не хотелось вовлекать сына в наши внутрисемейные разборки.

Шактивенанда, он же Анжей Ковальский, в лучших буддийских традициях принялся прямо в трубку мантры свои бормотать, и я предпочел по телефону эту ересь опасную не слушать, лучше выбрать время, да и махнуть к нему на Тибет — встречи с гуру всегда намного продуктивнее получаются.

Далее. Друг юности Майкл Вербицкий в коротком разговоре дал понять: он все хорошо помнит, но предлагает обсудить проблему по электронной почте. В первом же письме сообщил, что уже подверг случившееся серьезному компьютерному анализу в рамках своей давней концепции — о принципиальной виртуальности любых миров. Я попытался конкретизировать свои вопросы, тогда он внезапно взял тайм-аут и вовсе перестал отвечать: то ли испугался перлюстрации со стороны ФСБ, то ли действительно закопался в сложнейших программных задачах. В общем, и от него толку было мало.

На Юрку Булкина я практически и не рассчитывал. Что требовать с фантаста, поэта и музыканта? Богемный разгильдяй ответил со всею сибирской прямотой:

— Слушай, какая разница: было это, не было, приснилось, придумалось… Главное, жить стало интереснее. И я сейчас об этом песню пишу. Так и называется — «Точка сингулярности».

— Спасибо, — ответил я.

Ну, и, наконец, птички.

Лешка Кречет заявил жестко:

— Не по телефону. Увидимся — поговорим.

— Когда? — поинтересовался я.

— Пока не знаю. Сильно занят. У нас в Украине большой скандал назревает. А твой вопрос на самом деле не срочный.

Вот так.

И Степашка Лебедев, то есть Стив Чиньо отвечал примерно в том же духе:

— Микеле, приезжайте ко мне в Неаполь.

Но мне почему-то не хотелось к нему в Неаполь.

Плюнуть я решил на все их эзотерические методы, на мистику, фантастику, и поэзию. В конце концов, я человек с конкретным техническим образованием, любимый Менделеевский институт научил в свое время главному — на первом месте системный подход к любой проблеме и великая «бритва Оккама». Принцип древнего английского философа-францисканца Уильяма Оккама «не изобретать сущностей сверх необходимого» почитал я выше всякой религиозной концепции, посему и отправился прямиком к друзьям из разведки БНД. Эти ребятишки никогда ничего лишнего не изобретали. Просто пахали, как бобики, и делали все основательно. Тихой сапой фильтровали они информационные потоки от многих спецслужб и в Америке, и в России, и в Турции, и ещё Бог весть где. Так что не могли германские разведчики не знать сегодня про точку сингулярности, и свою оценку непременно дали бы происшедшему. Но…

Леня Горбовский опередил события и притащился ко мне в Берлин самолично.

Обо всех своих преимущественно телефонных изысканиях я и рассказал ему, пока мы, нежась в эргономических креслах, не ехали, а скорее мягко плыли через весь Берлин на его феерической машине. Даже стиральная доска брусчатки в родном Айхвальде практически не ощущалась под колесами этого новомодного чуда компании «Даймлер-Крайслер». А на заднем плане всех разговоров у меня навязчиво и неизменно висела мысль: как здорово в такой машине трахаться! Ну и конечно про Белку со стриптизером я тоже поведал Тополю весьма подробно. Наверное, даже чересчур, во всяком случае, он стал коситься на меня несколько странно.

И вот мы заходим в дом. Андрюшки нет — на неделю отправлен к бабушке. Только кот Степан и встречает нас у порога. Садимся на кухне. Тополь все отмалчивается, будто решает, с чего бы начать, или — того хуже — стоит ли вообще говорить. Массовое какое-то заболевание! У кого амнезия, у кого — полное безразличие к проблеме, у кого — страх не понятно перед кем или чем. И только я один, несмотря на сексуальную озабоченность, бьюсь, как рыба, даже не об лед — лед ведь рано или поздно тает — бьюсь, как рыба, о крепчайший прозрачный пластик аквариума.

Заметьте, получив ответ на первый вопрос, я тут же согласно системному подходу, начну решать второй: что это было? (Звучит, как модная поговорка). Ну а действительно, что за предсказание такое удалось считать с пресловутых зашифрованных дискет? Насколько серьезно можно к нему относиться, и вообще…

Ведь речь там шла, братцы мои, ни много, ни мало о конце света в самое ближайшее время.

— Выпить хочешь? — наконец, не выдержал я.

Все-таки был уже вечер, и довольно поздний.

— Только кофе, — сурово отозвался Леня.

— Спать, что ли, не собираешься? — поинтересовался я. — Учти, я кофе варю настоящий и крепкий.

— Очень хорошо, — кивнул он.

— Ну, а я все-таки коньячку. Весь день хожу трезвый, как придурок.

Тополь посмотрел на меня с укоризною:

— Потерпи ещё полчасика. Ладно? А потом будет хороший повод нажраться.

— Леня, ты мне хамишь, — слегка обиделся я.

— Так я же говорю, повод серьезный, — упрямо повторил он.

— Ладно, слушаю тебя, — смирился я.

— А ты сначала прочти.

И он протянул мне на трех листах милый такой документик под названием типа «Заключение особого отдела ЧГУ по докладу агента 107 от „__“ апреля 1999 года». Прокомментировал:

— Хранить этого не стоит, прочтешь, и я сразу сожгу. У тебя камин есть?

— Камин-то есть, но топить его в такую жару…

— А топить и не надо, — несколько загадочно произнес Тополь. — Ты читай пока.

Агент 107, он же небезызвестный Никулин-Чуханов-Джаннини-Грейв к вопросу подошел серьезно и, не побрезговав вначале бритвой Оккама, затем не побрезговал и теми достаточно грязными ошметками, которые эта бритва отсекла. Короче он рассмотрел все варианты: 1. Массовый психоз под действием общего фактора 2. Массовый психоз под действием индивидуальных факторов с целенаправленным подбором. 3. Массовый гипноз с наведением галлюцинаций из одного центра. 4. Феномен столкновения двух разных противонаправленных психотропных средств 5. Психотропная атака Третьей силы с целью деморализации обоих противников. 6. Сновидение (галлюцинация) одного из участников с последующим внушением остальным. 7. Эксперимент над людьми со стороны внешней (относительно человечества) силы. 8. Реальное существование в природе пространственно-временных искажений, позволяющих переходить на следующую гностическую ступень (ступень познания).

* * *

Таким образом, веру в реальность точки сингулярности Грейв заткнул на последнюю восьмую позицию, но, тем не менее, счел необходимым оценить серьезность прогноза, считанного с секретных дискет. Судите сами, вот он этот анализ:

* * *

1. Возраст самих дискет (врученных Базотти — Форманову через агента 107, и Сиропулосом — Лозовой непосредственно) указан устно и в файле как 9000 (девять тысяч) лет. Степень достоверности крайне низка.

2. Возраст информации на дискетах — 9000 лет. Степень достоверности выше, но все-таки логичнее предположить, что имелись в виду девять веков, девять поколений или девять ещё каких-то условных единиц времени, а информация пострадала при устной передаче.

3. Степень информированности Фернандо Базотти и Николаса Сиропулоса о происхождении дискет и их содержании — высокая, но вероятность нахождения этой информации в письменном виде — крайне невелика.

4. Реальность существования Норберта Фогеля доказана полностью. Факт передачи тайной власти от Фогеля к Базотти документально не подтвержден, но степень достоверности этого события очень высока.

5. Информация о наступлении конца света на рубеже 2000 и 2001 годов представляется либо устаревшей, либо искаженной. По мнению подавляющего большинства аналитиков, вероятность подобного события близка к нулю.

6. Реальную опасность представляет собою не наступление указанного момента времени, а само явление точки сингулярности, то есть локальное искажение пространственно-временных структур и причинно-следственных связей. В иной концепции: локальное нарушение настройки биополей нескольких (вариант: очень многих; вариант: абсолютно всех) индивидов одновременно.

7. Не исключено, что образование точки сингулярности — это демонстрация на локальной модели того самого конца света, который и должен наступить по всей планете (Галактике, Вселенной) через полтора с небольшим года (рассматривается самый маловероятный вариант).

8. В этом случае необходимо предпринять все меры к предотвращению повторения ситуации «__» апреля и обратить особое внимание на концепцию М.Вербицкого о виртуальности Вселенной (фраза из дневников М.Разгонова об этой концепции и стала ключевой при вводе данных для совместного чтения двух дискет).

9. Также особого внимания заслуживают все тексты Разгонова, в том числе и ещё не написанные.

10. Всех участников События, включая автора Доклада и высших руководителей службы ИКС необходимо взять под постоянное наблюдение (насколько это реально для каждой конкретной персоны) и сделать все возможное, дабы вплоть до января 2001 года препятствовать встречам этих девятнадцати.

* * *

Отдельным пунктом без номера шла очень милая приписка:

* * *

— Вариант физического устранения всех девятнадцати свидетелей события рассмотрен, проанализирован и признан, как минимум, бессмысленным и дорогостоящим, а не исключено, и по-настоящему опасным.

* * *

— Ну, как, — спросил Горбовский, — тебя по-прежнему больше всего интересует, кто висел у тебя на хвосте?

— Сказать тебе, что меня сейчас на самом деле интересует сильнее всего?

— Когда я разрешу тебе выпить.

— Не угадал.

— Тогда молчи, — быстро сказал Тополь. — Ты тоже не сумеешь понять главного, пока не посмотришь ещё кое-чего.

И он жестом фокусника извлек из-за пазухи самую обыкновенную видеокассету.

— Стандартная «вэхаэска»? — поинтересовался я деловито.

— Да.

— Тогда переходим в комнату.

Тополь поднялся, и я воспользовался невольной паузой

— Скажи, Леня, а ты-то веришь в этот конец света?

— Хороший вопрос. Нет, конечно. Об этом я и хотел тебе сказать, прежде чем поставить пленку. Эти колдуны плаща и кинжала окончательно сошли с ума. Они готовы рассматривать всерьез любую ахинею, а сам генерал Форманов просто не лезет в их бредовые затеи. Корректирует лишь то, что касается практических инструкций и выжидает момента, когда потребуется шандарахнуть кулаком по столу и разогнать всех идиотов по рабочим местам. Но их мышиная возня имеет слишком большой резонанс.

Тополь помолчал задумчиво.

— Да нет, какая уж она мышиная! — возразил он сам себе. — Скорее, это слоновья возня в посудной лавке. Тотальная слежка за девятнадцатью персонами, среди которых я и ты, Верба и Спрингер, наконец, Анжей и Стив… Такая слежка не могла не вызвать ответной реакции.

— Чьей? Нашей? — спросил я, опять перестав дистанцироваться от службы ИКС, подсознательно и внезапно, а значит, искренне.

— Не совсем, — сказал он. — Ты ведь, кажется, уже понял, что Стив Чиньо, как один из приемников Базотти, а также твой друг Кречет, его друг Петер Шпатц из Мюнхена и ещё десяток важных персон защищают интересы некой отдельной группы. Ты называл их для себя Третьей силой. И Грейв так же называет. Трогательное совпадение. Но на мой непросвещенный взгляд, никакой третьей силы нет — есть группа умных людей, представляющих на самом деле интересы всей планеты в целом. Они — словно сборная человечества по интеллектуальной борьбе с возможным соперником из Вселенной. Соперника пока нет, и эти люди просто следят за нами. С тем, чтобы мы лишних глупостей не наделали.

Я откровенно заскучал.

— Леня, но ведь все это совсем недавно рассказывал мне лично Стив Чиньо.

Тополь нахмурился и терпеливо объяснил:

— Погоди, сейчас будет новое. Эту кассету он сам и показал мне. И разрешил прокрутить ещё один раз, только один — для тебя. О копиях речи нет. И даже Вербе он показывать не советовал.

— Это почему же? — насторожился я.

— Боится женских эмоций.

— У Вербы? Женские эмоции? Смешно. Думаю, что я, например, гораздо истеричнее Татьяны.

— Оставь это на совести Стива.

— Оставлю. И что же?

— А то что, на его совести есть вещи и пострашнее, — Тополь постучал пальцем по видеокассете. — Для выполнения своих целей они решили привлечь сегодня профессионального террориста. Впервые. Эти высокомерные птицы тоже сходят с ума. Вот что пугает меня сильнее всего, Миша. И я прошу тебя подумать очень серьезно. Теперь можешь налить себе коньяка, можешь даже мне налить, не уверен, правда, что буду пить. И давай, наконец, посмотрим пленку. Она короткая — запьянеть не успеешь. А после — уже неважно.

— Почему неважно? — удивился я.

— Потому что спешить станет некуда. Спешить будет даже противопоказано. Только думать и ждать. Хорошенько думать…

— Ладно, — я пожал плечами, ещё не понимая и половины его печальных речей.

А Тополь неожиданно спросил:

— Ты хочешь вернуться в Москву?

— Дурацкий вопрос. Ты его ещё Ольге моей задай.

— Так вот, если эта операция закончится успешно, вы обязательно вернетесь в Россию.

— Которое это по счету обещание? — скривился я недоверчиво.

— Не помню. А ты не требуй объяснений, я просто знаю, что сегодня это действительно так.

Я ещё раз пожал плечами и расплескал коньяк по классическим французским фужерам. Коньяк был хороший. Кажется, «Гастон де Лягранж экстра олд». Тополь слегка подался вперед и, практически не отрываясь от кресла, своими длинными ручищами воткнул кассету в видак.

* * *

Диалог двух персонажей начинался как бы с середины действия:

— Скажите, Эльф, с какой целью вы убивали людей?

— Всякий раз у меня были разные цели, Владыка Урус.

— И вы считаете, что это хорошо?

— Что хорошо? Иметь разные цели или убивать людей?

— Прекратите отвечать вопросом на вопрос.

— Прекращаю.

И оба умолкли. Тот, которого звали Владыкой Урусом, задумчиво погладил широкую ненатуральную бороду, белой пеной спадавшую едва ли не до пояса — ну, ни дать, ни взять Дедушка Мороз, — медленно-медленно, словно боясь наступить на длинные полы своей малиновой накидки, подошел к окну, уперся лбом в стекло и так долго смотрел наружу, что второй, называемый Эльфом, не выдержал, подкрался ближе и глянул старику через плечо.

Последовал долгий план вида за окном: звезды вверху и звезды внизу. Красиво. Огни ночного мегаполиса, словно отражение неба в черной воде спокойного озера. Снято было здорово, и я не удержался от вопроса:

— Леня, это кино?

— Нет, это хроника, — объяснил он, — но снято профессионалом и действительно с претензией.

* * *

Эльф спросил:

— Что это за город?

— Это не город, — объяснил Урус нехотя. — Это космос. Мы предпочитаем абстрагироваться от конкретных земных пейзажей. Сейчас вы наблюдаете шаровые скопления неподалеку от центра Галактики, поэтому в небе так непривычно много звезд.

— А-а-а, — протянул Эльф с показной любознательностью неофита. — А в самом центре Галактики, там, наверно, вообще сплошной свет по ночам, а темнота лишь маленькими точечками рассыпана?

Владыка Урус бросил на Эльфа сердитый взгляд:

— Что за странные шутки? Вы впервые присутствуете на подобном совещании?

— Я был на похожих сборищах несчетное число раз, но на таком идиотском, сэр, впервые.

Владыка Урус еле заметно поморщился от этого нарочитого хамства, потом ещё раз погладил бороду и вкрадчивым голосом осведомился:

— А все-таки сколько же раз вас посчитали убитым?

— Восемнадцать, ваше святейшество! — отрапортовал Эльф, щелкнув каблуками и дурашливо прикладывая руку к «пустой» голове.

— О, Боже, которого нет! — не удержался Владыка Урус. — Вам что, доставляет удовольствие сам процесс?

— Нет, сэр, результат. Я не шучу. Я совершенно серьезно. Я действительно всякий раз получал все более и более сложные задания. А это как раз мое.

Владыка Урус шумно выдохнул и замолчал на добрых полминуты.

— Владыка Чиньо, — обратился он, наконец, к одному из участников высокого собрания. — Этот человек не обманывает нас?

Стив Чиньо, укутанный в нелепую серебристую хламиду, церемонно поднялся. Его здесь тоже звали владыкой.

— Нет, он говорит правду. К сожалению.

И так же церемонно сел.

— Ваше мнение, Владыка Шагор.

— Человек получает удовольствие от своей работы, — проговорил эффектный горбоносый тип с мефистофельской бородкой. — О чем тут сожалеть? Полагаю, Эльф может стать одним из лучших наших работников.

Наблюдая за разгорающимся спором, Эльф улыбнулся, достал из пачки сигарету и небрежно щелкнул пьезо-зажигалкой. Огонька не было.

— Здесь нельзя курить, — спокойно пояснил Владыка Урус.

— Почему? — спросил Эльф просто.

Владыка Урус растерялся от такого нелепого вопроса.

— Владыка Шпатц, объясните ему!

— Нельзя — и все. Этому нет объяснения, — «объяснил» Владыка Шпатц, облаченный в некое подобие фиолетовой епископской мантии.

— Абсурд, — тихо выдохнул Эльф.

* * *

«Действительно абсурд», — подумал я.

Стив всегда производил впечатление очень серьезного, делового человека, а тут при его активном участии разворачивался какой-то костюмированный спектакль, если не сказать балаган. «Цирк на льду», — вспомнилась оценка Лешки Кречета. Господи, да неужели и он вот так же наряжается во Владыку и вещает, хлопая какими-нибудь бутафорскими крыльями?

* * *

— Братья, — вступил меж тем в разговор новый персонаж, то ли индус, то ли араб. Его лицо цвета горького шоколада, не исключено, гримированное, резко контрастировало с белоснежной чалмой и таким же бурнусом, — о чем мы говорим? Ведь решается серьезный вопрос.

— Какой именно, Владыка Бхактивиншагма? — словно проснулся некий франт в обыкновенном, но весьма дорогом костюме от Тома Форда.

— Позвольте мне, — Владыка Урус, наконец, вернул бразды правления в свои руки. — Начнем с того, что агент по имени Эльф — это, по сути, третий исключительный случай в нашей практике.

— Ой ли! — Владыка Шпатц немедленно выразил скепсис по этому поводу. — Я бы не стал сравнивать. Эльф является постоянным сотрудником нескольких спецслужб. Такое было?

— Ну, почти, — все с той же саркастической улыбкой заметил Шагор. — Например, доблестные бойцы нашей гвардии. Разве не так, Владыка Джереми?

— Не так, — откликнулся франт. — Человек по имени Эльф был ещё и террористом.

— Вот! — поднял палец Владыка Урус.

И все уважительно замолчали. Видимо, это и было самым главным.

Эльф снова вытянул из пачки сигарету, тут же вспомнил о запрете, и, нервно сломав её в кулаке, сунул руку в карман.

После такой паузы Владыка Урус уже полностью овладел ситуацией, больше ни один из собравшихся не перебивал его, и старик сумел последовательно изложить свою концепцию, а вместе с ней и задачу Эльфа.

Получалось, примерно следующее. Выхода у них не было. Никто, кроме этого неубиваемого террориста, не способен был помочь человечеству выжить.

Цирк на льду кончился. Начиналась космическая опера с откровенно опереточным сюжетом. Как руководитель творческого семинара фантастов я обсмеял бы такой сюжет, не дожидаясь иных мнений. С другой стороны, как благодарный зритель блок-бастеров я не отказался бы посмотреть нечто подобное при условии хорошей компьютерной графики и приглашения на главную роль Брюса Уиллиса. А кстати, Эльф был чем-то похож на него. Однако Тополь косился на меня серьезно и мрачно. Смотри, мол, дурень, это не кино. Ну, и действительно, с какой бы это радости Стиву Чиньо на старости лет в фантастическом боевике сниматься, да ещё в таком бездарном?

А ситуация в изложении старика Уруса выглядела вот как. У непутевых политиков по обе стороны океана опять стряслась большая беда. В очередной неистовой попытке передавить друг друга люди придумали новое абсолютное оружие. Даже не оружие, а просто наикратчайший путь к концу света. Охотясь друг за другом, сильные мира сего, наконец, поняли, что для победы совсем не обязательно отстреливать всех поодиночке, достаточно нескольким избранным попасть в точку сингулярности. А это такая специальная точка, где становится доступным АБСОЛЮТНО ВСЕ, ибо у находящегося в ней власть над миром безгранична. (Вот вам ещё одно объяснение происшедшего, не учтенное Грейвом!)

И они сумели найти путь в этот сомнительный эдем.

Вопрос: кто такие — они? Ответ: две самых могущественных организации на Земле. Сверхсекретная служба ИКС (Интернациональная Контрольная Служба), объединяющая практически все демократически настроенные силы планеты от американского АНБ до японской разведки. И — аналогично-симметричная, столь же глубоко запрятанная от посторонних глаз структура с невзрачной вывеской ЧГУ (Четырнадцатое Главное Управление, якобы ФСБ), в действительности давно подмявшая под себя не только родную ФСБ, но и все дружественные ей спецслужбы в тоталитарных странах. (Я слушал и умилялся этим формулировкам.)

Они нашли точку сингулярности вместе. По-другому и быть не могло. Но ни те, ни другие ничего не поняли. Никому из них по положению и по роду деятельности не полагалось верить в чудеса. А разложить странное явление на рациональные составляющие никак не удавалось ни тем, ни другим. И все было б хорошо, если б так и закончилось двумя-тремя нелепыми отчетами, которые начальство в подобных случаях торопливо прячет под сукно. Но среди тех, кто оказался в точке сингулярности, были ещё и достаточно случайные люди: писатели, романтики, разгильдяи… А вот это уже грозило очень серьезным нарушением равновесия в мире.

Эльфу вменялось в обязанность ни много, ни мало — восстановить поколебавшийся порядок. Как? Нет, опять не угадали. И здесь обошлось без душегубства. Уничтожать персонально каждого, побывавшего там, не просили. Вежливо прокомментировали, что этот способ обкатывался в истории не однажды, результаты давал, разные — от стопроцентных до никаких. Но в данном случае классический подход спецслужб всех времен и народов не годился принципиально. Почему? Ну, как водится у них, у Владык, это не объяснялось. Однако план разработали подробный. Вот только на первый (да и на сто двадцать первый) взгляд, полный абсурда. Ну, действительно: почему вдруг свет в очередной раз сошелся клином на России? И, что особенно смешно, на её экономической политике. От успехов в такой сугубо частной области ни с того, ни с сего зависела дальнейшая история человечества.

Я-то сразу и, признаться, с известной тоскою, узнавал дивную внелогическую манеру наших тибетских братьев по разуму. А вот что себе думал сугубо практический человек по имени Эльф, трудно сказать. Во всю эту чушню он, конечно, не верил — улыбчивые глаза выдавали на раз. Однако работу парню предлагали понятную, знакомую, и отказываться было грех. По существу, от него требовали одной элементарной вещи: предотвратить очередной заговор, очередную попытку глобальной диверсии, злонамеренного сталкивания десятков стран в пучину экономического хаоса. «Пацаны, не вопрос!» — читалось на лице бывалого террориста.

А пресловутый дед Урус, закончив свой пафосный монолог, снова долго молчал, глядел на звезды, потом повернулся к Эльфу и спросил:

— Так вы готовы?

— Всегда готов! — по-пионерски салютовал Эльф.

Молодец! Он оставался верен себе. Своему скепсису, своим шуткам. Это вызывало уважение и симпатию. Его супергеройство не было декларативным, показным, наоборот — огромная скрытая сила ощущалась в каждом движении, в каждом слове и взгляде. И вместе с тем некое прямо противоположное чувство к этому человеку неудержимо нарастало у меня в душе. Страх? Осуждение? Брезгливость? (Все-таки он профессиональный убийца!) Нет, тут что-то другое. Соперничество? Ближе, ближе… Значит, зависть? Или ревность? Во, сказанул-то! Кого и что мне было делить с незнакомым человеком? Может, работу, миссию?..

От этих мыслей отвлекла громкая реплика с экрана, произнесенная старым знакомцем Стивом. Какие-то предыдущие слова я элементарно прослушал.

— Ну, вот и славно, дружище. Отправляйтесь, — напутствовал нашего героя Чиньо. — В добрый час!

Впрочем, все это было уже несущественно. Пленка закончилась, по экрану побежали серые полосы, Тополь резко поднялся и, выдернув свою информационную бомбу из кассетоприемника, решительно швырнул её в холодный камин. Я не успел спросить, что он собирается делать — так стремительны оказались его движения. Листы с заключением ЧГУ уже лежали там же, на давно остывших угольях, когда Тополь извлек маленький баллончик размером чуть больше зажигалки и плеснул в камин огненной струей.

Таких игрушек мне ещё не доводилось видеть.

— Карманный огнемет? Удобно, — оценил я.

Кассета плавилась, трещала и кукожилась, объятая пузырящимся напалмом. А бумаги уже просто не было.

От этого ритуального сожжения у меня немедленно и очень сильно заболела голова, я выпил изысканный коньяк, как водку, и тут же налил себе еще.

— Думаю, теперь ты понял главное, — как-то невпопад прокомментировал Тополь, и вдруг засобирался.

Я хотел сказать ему, что ровным счетом ничего не понял, и что главная для меня по-прежнему Белка, мысли о ней, о том, как она там кувыркается с умопомрачительным мулатом; а также о Паулине, которая делает сейчас минет рекламщику Рольфу Витке, она набрала полон рот шампанского, смешно надула щеки, и пузырики игристого вина, лопаясь, щекочут чувствительную кожу и ему, и ей, и все это могло бы происходить со мною…

Вот чем была занята моя голова, вместо мрачного Грейва, лихого Эльфа и всех этих провинциальных артистов с накладными бородами.

Но я решил избавить Тополя от подобных откровений, и просто вежливо проводил его до дверей. Он просил не затягивать с конкретными вопросами, если таковые возникнут, обещал сам держать в курсе всех новостей. И, наконец, вспомнил перед самым уходом. Очевидно, тоже не случайно.

— Ты знаком с Дитмаром Линдеманном?

— Шапочно, — сказал я. — Виделись на каких-то бизнес-ланчах. Раза два на переговорах. В берлинских, точнее даже в германских финансовых кругах мимо такой фигуры пройти трудно.

— Так вот, Миша, аккуратно наведи о нем справки. И попробуй встретиться невзначай. Но только невзначай. Никакой нарочитой активности. Ты понял? Это может быть очень важно для нас.

— Понял, — кивнул я, — про старика Дита сообщу.

А про себя подумал, уже простившись с Горбовским: «Ну, полная каша у них! При чем здесь германский большой бизнес?»

Все, ребята. Ну вас к черту! Настал момент решить, как именно я буду ждать Белку. Времени до утра оставалось изрядно.

Можно было тривиально лечь спать: недосып накопился за много дней. Но после встречи с Горбовским сна, как водится ни в одном глазу. И что же теперь — терзать себя воображаемыми картинками одна другой хлеще или пригласить девушку-проститутку? И то и другое — бред. Не слишком долго размышляя, я накатил ещё коньячку, лег и включил телевизор. Потом нашарил среди множества спутниковых каналов французский эротический, повосхищался тонкими изысками парижских умельцев, переключился на шведскую программу — попроще, погрубее, более откровенную, наконец, самое разнузданное шоу, практически уже порнотень поймал на польском телевидении. В итоге я добился, чего хотел: резкое возбуждение, которое вызывали варшавские развратницы, сменилось здоровой зевотой, и глазки мои слиплись, едва погас экран.

А Белка разбудила меня около часу дня нежным поцелуем и словами:

— Я уже помылась. Хочешь меня?

— Хочу, — ответил я честно. — Только сначала расскажи.

— Ты будешь ревновать и злиться.

— Нет, — пообещал я.

А вот рассказывать она как раз и не умела. То есть глупо стеснялась, как девушка-гимназистка. Мешало ложно понимаемое чувство вины. Я совершенно не злился. Ревновал — да, но ровно в той степени, в какой это было необходимо как острая пикантная приправа к нежным чувствам и страсти. Я ещё раз открывал для себя совершенно новую Белку и наслаждался этим. Сам процесс вытягивания из неё подробностей возбуждал сильнее всяких стриптизов и эротического массажа. Хотя подробности и оказались несколько скучноватыми. Парень-мулат с литыми мускулами и фантастической подвижностью всего тела демонстрировал в сексе абсолютный примитив: не человек, а какой-то отбойный молоток. По разряду «предварительная игра» предлагался дилетантский набор наскоро заученных ласк, не доставлявших радости самому умельцу, а половой акт выполнялся как чисто спортивное упражнение, при этом от перемены поз загадочным образом абсолютно не менялись ощущения. В общем, Белка толком и не поняла, удалось ли ей добраться до финиша.

— Как это может быть? — не поверил я.

— Очень просто. У меня и раньше бывало иногда, не знаю, от чего это зависит, такой скучный, бледный финал, когда мучаешься, мучаешься, а потом вдруг становится приятно, ну и ты сразу расслабляешься и думаешь, ладно, хватит на сегодня. Короче, этот парень — как самая дешевая конфетка в шикарнейшей упаковке. Я поняла — на них надо смотреть, а трахаться — только с тобой.

И это было так трогательно сказано, что больше я уже ни о чем не хотел слушать. Мы были одни в доме, Бригитта осталась в городе, а Рюшик, как я уже объяснял, жил у бабушки с дедушкой в Ланси.

И не было в целом свете ни Грейва, ни Эльфа, ни ИКСа, ни ЧГУ, ни их дурацкой точки сингулярности.

Только мы вдвоем с Белкой. Только мы.

Глава первая. Князь Мышкин в «Линкольне-Навигаторе»

1

Возле вокзала Цоологишер Гартен (никто его, впрочем, так длинно не называет, все говорят просто Цоо), сверкающего немыслимой чистотой полов, прозрачностью стекол, серебром и золотом металлической отделки, благоухающего цветами из бесчисленных магазинов и пирожными из бесчисленных кафе — возле всего этого великолепия постоянно отирается масса очень грязных и очень несимпатичных личностей всех цветов кожи и самой неожиданной национальной принадлежности.

Франц Швиммер, один из референтов финансового магната Дитмара Линдеманна, предпочитал бывать в этом месте пореже. Вылезая из своего скромного «Опеля-Омега» (девяносто девятого года, с кожаным салоном, трехлитровым движком и турбонаддувом), он всякий раз боялся испачкаться о цветные лохмы какого-нибудь панка или об яркий макияж слишком навязчивой проститутки. А тут ещё этот турок назначил ему встречу под вывеской «Магазин для геев».

«Пристрелю гада, если опоздает, — скрипел зубами Франц, зверея все больше. — И почему нельзя было получить сообщение прямо из Турции? Идиотизм какой-то!»

У Швиммера хватило ума задать этот вопрос патрону и испытать на себе настоящий эмоциональный сель. Дескать, Линдеманну, никто и никогда не должен звонить из Турции, тем более приезжать к нему оттуда, Линдеманн не хочет и не будет иметь ничего общего с этой страной, пронизанной насквозь спецслужбами России, Британии, Америки, Греции, Израиля, родной БНД в конце концов, а тут ещё эти курды, этот Аджалан, будь он трижды проклят! И кто это придумал, что его надо под суд отдавать? Пристрелили бы сразу, как бешеную собаку! С такими по другому нельзя. Но турки, есть турки, они очень хотят сегодня выглядеть цивилизованной европейской державой. Смешно! Линдеманна не проведешь! Он никогда не вкладывал денег в Турцию, и никогда не вложит туда ни марки, и никаких совместных проектов со Стамбулом, и ни одного турка не примет на работу ни в одну из своих фирм…

Ну и так далее. Дитмар завелся. Называл себя в третьем лице и поливал Турцию на все корки, он уже миновал современный период, и, перейдя к истории, объявлял анафему первому президенту Ататюрку. Очевидно, дальше со всей неизбежностью ожидались пассажи о геноциде армян, об Оттоманской империи, о янычарах… Франца спас телефонный звонок. Он уже не мог больше этого слушать, хотя в принципе со многими эмоциональными заявлениями шефа был согласен. Если б только ещё вся эта патетика имела хоть что-то общее с реальным положением дел в финансовой империи Линдеманна!

Можно ли заниматься разведением кенгуру и не дружить с Австралией? А у Дитмара его любимыми кенгуру последнего времени были туристический бизнес и мелкооптовая торговля — то и другое с сильным российским уклоном. Турция же давно превратилась в шестнадцатую республику бывшего Советского Союза. Получить в Москве турецкую визу было теперь на порядок легче, чем эстонскую или латышскую — десять долларов и чисто формальная проверка документов. А два дня в году виза и вовсе была бесплатной: для женщин на Восьмое Марта (это какой-то старый феминистский праздник, придуманный ещё соратницей Ленина Кларой Цеткин и отмечаемый до сих пор только в России), а для мужчин — двадцать третьего февраля, в День Советской(!) армии. Швиммер, когда услыхал об этом впервые, думал, что над ним просто издеваются, а потом навел справки, и оказалось, действительно: великая мусульманская страна, не однажды воевавшая с Россией, а восемьдесят лет назад дававшая прибежище Белой гвардии, ныне чтит праздники большевистских комиссаров.

И вот в таком обезумевшем мире его шеф ещё кричал о каких-то принципах! А главное, слов-то было сказано много, но ведь Франц так и не получил ответа на свой вопрос: в чем же практическая необходимость столь сложной передачи информации? Вот с чем связана спешка, это он понял: турецкие события, по расчетам босса, должны были повлиять на курс немецкой марки, но не сразу, а спустя сутки или двое, однако он намерен был убедиться в правильности своих оценок именно ночью, а не утром, когда весь мир узнает о случившемся из информационных выпусков и кто-нибудь ещё такой же умный сумеет сложить два и два и придет к аналогичным выводам.

В Стамбуле уже час ночи, в Берлине — только одиннадцать, но для благопристойных немцев — это глубокая ночь, восточная часть города давно погрузилась во тьму, да и в западной почти ничего не работает в это время, только ночные клубы, да вокзальные магазинчики и рестораны. Более шумного и противного места, чем Цоо в этот час в германской столице не найти! По шикарной Ку’дамм слоняются наширявшиеся наркоманы и торговцы всяким поганым зельем, полуголые раскрашенные девки и не более одетые персонажи малопонятной сексуальной ориентации, даже «штадт полицай», такая незаметная в других местах и в другое время, выползает здесь и сейчас на всеобщее обозрение и начинает угрожающе похлопывать резиновой дубинкой по ладони, опершись на свою пижонскую четырехцилиндровую «Хонду» в боевой раскраске. А сколько тут цветных! От ниггеров и косоглазых просто рябит в глазах. Впрочем, ни цветных, ни наркоманов, ни шлюх полиция возле Цоо не цепляет, здесь хватают только фашистов с откровенной символикой. Франц видел однажды: белокурый паренек со свастикой во всю майку даже крикнуть ничего не успел, только руки вскинул, а его уже скрутили — и к машине.

«Не с теми борются», — печально думал Франц Швиммер.

В последнее время Германия стала сильно напрягать его своей чрезмерно интернациональной демократичностью, этим перезрелым комплексом вины за гитлеризм и тошнотворным заискиванием перед Израилем и всеми евреями мира. Франц не был немцем. Его вообще с детства звали Фрэнк Свиммер, это Дитмар из каких-то высших соображений переокрестил любимого референта.

Франц глянул на свои скромненькие часы «Тиссо» (за пять тысяч марок) и понял, что курьер опаздывает на целую минуту. А диктофон уже работал.

И тут же в толпе мелькнула смуглая рука со сложенным вдвое журналом «Пентхаус» (первая условная примета), а в следующую секунду он увидел красную майку с портретом Че Гевары (вторая условная примета), и накопившаяся злость Швиммера несколько поутихла.

— Давайте отойдем туда, к зоопарку, — предложил курьер. — Меня все в Берлине принимают за турка. А я на самом деле азербайджанец, по старым временам сказали бы русский, советских граждан всех русскими звали…

«Зачем он говорит так много? — недоумевал Франц. — Меня об этом не предупреждали. Я жду короткого делового сообщения, которое во избежание разночтений и искажений должно быть записано на пленку».

Азербайджанец трещал без умолку на очень приличном, кстати, немецком языке. Он поведал Францу обо всех своих друзьях и родственниках, при этом несколько раз затравленно оглядывался по сторонам. И только около ограды зоопарка, метрах в пятидесяти от входа, примерно напротив вольера, где, если Франц правильно помнил, обитали экзотические двухцветные тапиры, курьер остановился. Здесь было относительно темно и пусто. Азербайджанец сделал по-дилетантски большую паузу в своем словесном потоке и быстро выпалил:

— А вообще все идет по плану. Акция состоялась. Контакты объекта пресечены, фигурант нейтрализован. Вот только у Фарида есть особые соображения.

А дальше Франц облился холодным потом, потому что особые соображения некого Фарида этот сумасшедший излагал на своем родном турецком или азербайджанском языке — какая разница? Кто-то объяснял однажды Францу, что это в действительности один и тот же язык с очень незначительными различиями. Но Швиммер не понимал ни слова по-турецки и это мгновенно обозначилось у него на лице, однако азербайджанец продолжал говорить быстро, с жаром, и даже схватил Франца за руку, чтобы тот, не дай Бог, не убежал раньше времени. Неужели он знал, что все идет на запись? Этот кошмар продолжался, казалось, минуты три. Потом курьер иссяк, и Швиммер рискнул спросить:

— Это все?

— Теперь все, — кивнул азербайджанец, и добавил небрежно, как настоящий немец. — Чус!

Иностранцы норовят сказать длинно — «ауф видер зейн», да ещё и легкий поклон изобразят, а этот повернулся резко и зашагал прочь.

Вот только недалеко он ушел.

Франц и сам торопился покинуть неприятное место, но что-то заставило его обернуться, и как раз вовремя (или наоборот не вовремя?)… Выстрел не выстрел — словно какой-то зверь хрюкнул или чавкнул из-за кустов зоопарка, и в тот же миг у парня-азербайджанца не стало головы.

Если бы потом Франц обнаружил на своем костюме прилипшие частички костной ткани или мозгов, он бы даже не удивился — расстояние-то было несерьезным, Но в том-то и дело, что ничего ему на пиджак не попало. Голова курьера словно испарилась за один миг в адском пламени. О современном оружии Швиммер знал много — увлекался этим одно время, но о таком… даже не слышал никогда.

Он не помнил, как оказался в своей машине. Он только твердил себе, что уже прямо завтра возьмет у Линдеманна расчет и улетит в родной Иллинойс. Хватит! Никаких денег ему больше не надо. Жизнь дороже. Дитмар не посвящает его почти ни во что. А вокруг уже начинают убивать людей из каких-то инопланетных бластеров. О, Боже!

Диктофон казался ему раскаленным угольным брикетом, вынутым из камина. Сильнее всего на свете хотелось избавиться от вставленной внутрь кассеты и никогда, никогда не знать перевода на английский или немецкий этих чертовых фраз, произнесенных человеком за несколько секунд до собственной смерти.

2

Из специального досье Четырнадцатого Главного Управления ФСБ (ЧГУ)

Пинягин Игорь Валерьевич, рост 157 см, вес 56 кг. 1971 года рождения, русский, кличка — Пиндрик. Холост. Родился в Москве. Отец — Хуснутдинов Валерий Рафикович, татарин, инженер-электронщик, мать — русская, Пинягина Мария Степановна, бухгалтер. Закончил среднюю школу, работал штамповщиком на заводе АЗЛК. С 1989-го года на срочной службе в танковых войсках. Завербован в 1990-м. В 1994-м закончил спецучилище ЧГУ. Присвоено звание — лейтенант. С 1995-го по 1997-й — Чечня, работа в группе спецназа под командованием капитана Большакова. Сентябрь 1997-го — вместе с группой Большакова выведен из личного состава ЧГУ за нарушение воинского Устава. Официально — в розыске.

Особая характеристика: прыгучесть (в состоянии аффекта до трех метров снизу вверх, до десяти метров сверху вниз), реакция на выстрел (менее 0,02 с), уникальные акробатические способности, коэффициент экстрасенсорного восприятия опасности — 0,85.

* * *

Вон там, совсем близко дышит прохладой огромный и тихий Измайловский парк, как говорится, первый в Европе, второй в мире. Хороший парк, действительно, легкие мегаполиса. Но здесь, на продуктовом рынке в летний день шумно, жарко и суетно. И все тебя толкают, и надо терпеть, потому что толкают беззлобно, вынужденно, вот только за карманами следить строго необходимо. Базар он и есть базар, как его не назови — раздолье для кидал и щипачей.

Игорь Пинягин по кличке Пиндрик никогда не любил рынков, ни скромных колхозных времен развитого социализма, ни сказочно красивых восточных с изобилием всяческой экзотики — в Баку, например, — ни безобразно переполненных народом барахолок типа знаменитого одесского Толчка, ни вот этого порождения нового времени — более или менее причесанных рядов из киосков или контейнеров — современных оптовых рынков, палочки-выручалочки для москвичей, да и жителей многих других крупных городов. На овощные базары Пинягин захаживал, конечно, но быстро, по-деловому, никогда не торговался, потому как не умел и не любил этого. А на оптовых рынках просто и не бывал раньше. Зачем, если денег на жизнь хватает?

Помнится, однажды, когда вернулись из очередной «цивилизованной» страны, Циркач грустно пошутил: «Вот у нас все пытаются создать рыночную экономику, а надо супермаркетную создавать, базарно-барахолочная у нас и так есть». Крошка как всегда за державу обиделся: «А, по-моему, как раз вся беда от этих гребаных супермаркетов. Терпеть не могу дурацкого засилья иностранщины. Такси в желтый цвет перекрасили, на аптеках зеленых крестов понавешали — спрашивается: зачем? А надо не подражать им во всем, а свою, российскую экономику создавать». Крошка тоже был прав, но Игорь согласился про себя с Циркачом. Тот ведь не о словах говорил — о сути. Чистый, аккуратный магазин для любой страны лучше грязного базара. И опять же, ну не любил Игорь рынков. Ну, не любил.

Да вот случилась беда. После кризиса всероссийского грянул ещё и кризис местного значения. Его совместное со Шкипером детективно-охранное агентство не то чтобы совсем развалилось, но скажем мягко, перестало приносить прибыль. «Агентство Пи-пи», как они называли его в шутку. Ведь у фамилии Шкипера были те же две буквы впереди — Пирогов он был, а Шкипер — это потому что на флоте служил. Ну и, короче говоря, Игорек Пинягин, не долго сомневаясь, вложил практически все оставшиеся деньги в некое дело, да не в то, как выяснилось, и к концу весны остался на бобах. Компаньон к тому времени пытался спасать общую фирму, отправившись в родную Тверь по хитрому заданию не слишком богатого, но вполне серьезного заказчика. А Пиндрик со своим уникально маленьким росточком (отсюда и кликуха) оказался не у дел. Вышибалой в ночной клуб его вряд ли взяли бы, а в профессиональном разведчике-диверсанте потребности как-то ни у кого не возникало. Не давать же в газете объявление типа: «Секретный агент примет заказ на террористический акт». Вот и решил Игорь набраться терпения и потихонечку, экономно — слово то какое! — тратить последние деньги. Ждать у моря погоды. Интуиция подсказывала: работа появляется тогда, когда её перестаешь искать. Ну а маслице, сырок, банку шпрот и пачку чая следует все-таки пока приобретать подешевле.

Вот только на этот раз не довелось ему приобрести ничего.

Толкали со всех сторон, но вдруг толкнули серьезно. Пиндрик сразу почувствовал твердую руку профессионала. Напрягся. Нырнул в сторону, уходя от возможного удара, и только потом оглянулся.

Взяв в живое кольцо двух человек, через толпу шли крепкие парни в камуфляжке. Парни как парни — с ними все понятно, Пинягин таких за свою жизнь навидался. Как говорится, сам такой, а вот тех двоих в середине интересно было разглядеть повнимательнее. Кого это так серьезно охраняют? А главное — зачем понадобилось серьезно охраняемым людям влезать в самую гущу толпы на Измайловской оптовой ярмарке, да ещё в середине дня в пятницу, когда вся Москва затаривается перед поездкой на дачу?

Интересные были персонажи — один пониже, с иссиня-черными волосами и смуглый, почти как негр. Такого только совсем безграмотные люди назовут «лицом кавказской национальности». Среди наемников Дудаева некоторые паки выглядели примерно так, вспомнил Пинягин. А впрочем, откуда здесь и сейчас пак, то бишь пакистанец? Скорей уж туркмен какой-нибудь или вообще индус. А костюм на нем белый-белый — по контрасту. Второй мужчина — темный шатен с седеющими висками, высокий, крепкий, выправка военная, лицо простое, открытое и удивительно приятная улыбка. Одет скромно — брюки обычные и рубашка морского офицера без погон, но по всему видно: главный — он. «Из мэрии, что ли?» — мелькнуло у Пинягина какое-то нелепое предположение. А дальше никаких предположений уже не потребовалось, потому что на левом серебрящемся виске приятного высокопоставленного гостя засиял рубиновый зайчик лазерного прицела.

Теоретически Пинягин мог ещё успеть выбить приговоренного к смерти человека с линии огня — однажды ему удалось такое. Но, во-первых, это была не его работа, а во-вторых, богатый жизненный опыт подсказывал: не зная броду — не суйся в воду. Всего одно резкое движение, и он бы точно увидел, какое именно оружие прячут под своей камуфляжкой бравые охранники этого человека и насколько хорошо они умеют с этим оружием обращаться. В любом случае, у них инструкция: сначала стрелять, а думать — после. А вот что Пиндрик успел бы сделать — вопрос. Не исключено, просто переадресовал бы пулю от обреченной персоны случайному покупателю. В общем, хватило и ума, и выдержки — Игорь даже не шелохнулся. Но в следующую секунду увидел такое, что выдержка его кончилась.

От включения лазерного прицела до выстрела у нормального снайпера проходит две десятых секунды, ну, максимум, три. А чуточку больше, и ты проиграл — такую элементарную вещь знали и афганские моджахеды, засевшие в «зеленке» на окраине Герата (если верить рассказам старших товарищей, Фила, например), и каунасские «белые колготки» в горах под Урус-Мартаном (это уже личный опыт), и, конечно, элитные московские киллеры, работающие с дальней дистанции. Но сегодняшний наемный убийца, как видно, знал и что-то еще. Точнее умел. Этот пижон не просто превысил допустимую норму ожидания, он ещё и фортель успел выкинуть — перед нажатием на спусковой крючок легонько повел стволом и быстро, но четко прочертил алым кружком горизонтальную восьмерку.

Высший пилотаж!

Такое доступно немногим. Например, знаменитый тяжелоатлет Давид Ригерт, подняв рекордный вес, небрежно так подбрасывал штангу вверх, а великий бегун Валерий Борзов за десять метров до финиша оглядывался на проигравших, это при том, что у спринтера напрягается каждая мышца и все они устремлены только вперед — где там головой вертеть! Такое доступно единицам. На то они и олимпийские чемпионы.

А этот — кто такой?

Игорь воздержался от движений, но не крикнуть уже не мог. Судьба давала шанс, и он все-таки захотел спасти человека. Однако какая-то дрянь — тополиный пух, что ли? — влетела в горло на вдохе и крик не получился. В ту же секунду на месте ярко алого кружочка возник кружочек поменьше и потемней. Двое телохранителей сразу кинулись ловить падающее тело, и только один, очевидно, быстрее других сообразивший, что произошло, кинулся бежать в направлении выстрела, которое, в общем-то, не сложно было вычислить.

Свалка в проходе между рядами началась капитальная, а меж тем стремительно рванувшийся за убийцей телохранитель с потрясающем мастерством преодолевал ее: он не только не покалечил никого, но даже расталкивал людей бережно, если не сказать нежно. И в этой удивительной манере Пинягину тотчас же почудилось нечто до боли знакомое. Он машинально скользнул в образовавшийся коридор и побежал следом. А необычайно аккуратный профессионал в камуфляжке юркнул между рядами ларьков, в крайнем ряду взлетел на крышу какого-то легкомысленного тента (и как только этот каркас не сложился под тяжестью мощного тренированного тела?), ловко перемахнул через высокий забор из окантованной рабицы и, оказавшись на путях линии метро, быстро пересек их перед самым носом у проходящего поезда.

Пинягин сообразил, что ему не стоит повторять подобных трюков. Парень-то имел право, и даже на бегу отдавал в передатчик какие-то распоряжения — не иначе подмогу вызывал. Ну, а он-то с какой радости на рожон полезет и будет к себе внимание привлекать? Однако очутиться там в момент задержания — а Игорь был абсолютно уверен что задержание состоится — казалось ему теперь совершенно необходимым. Он ещё даже самому себе не мог объяснить, почему это так важно, но, не задумываясь, побежал к лестнице, ведущей в парк и на станцию метро «Измайловская». Пинягин знал, что успеет.

И увидел все, что ожидал увидеть.

Телохранитель стоял под высокой старой березой и крепко держал за правое запястье щуплого на вид, бледного паренька лет двадцати, а то и меньше. Паренек был напуган, морщился от боли в слегка вывернутой кисти и кажется уже никуда не спешил. А вот телохранитель… Да никакой это был не телохранитель — это был Борька Зисман, Циркач, собственной персоной.

Момент представлялся ответственным, и Игорь решил до поры не мешать старому другу. Они ещё успеют поговорить, а пока лучше постоять в сторонке вместе с зеваками и послушать. Циркач в своем форменном прикиде вид имел вполне солидный, и любопытные граждане по большей части в его правах на насильственные действия не сомневались. Да и вообще люди теперь пугливые пошли, предпочитают ни во что не вмешиваться. Постоять, посмотреть — дело другое, и то издалека и с опаской. Но, конечно, в итоге нашлась сердобольная старушка, которой и терять нечего и умирать уже не страшно, а потому завела долгую песню о ментах-беспредельщиках. И где только слов таких нахваталась? Затем бабулька переключилась на все прочие безобразия, творящиеся в стране и, кажется, готова уже была приступить к дежурной критике президента и его семьи. Но тут вдохновленный её поддержкой паренек вскинулся и спросил:

— А ты кто такой вообще, чтобы меня хватать?!

— Экологическая полиция! — рубанул Циркач, ни на секунду не замешкавшись. — Нельзя в Измайловском парке по деревьям лазить. Правил, что ли, не читал при входе?

Это был очевидный блеф: Циркач отродясь никаких правил на рекламных щитах не читал, да и сами правила соблюдал не особо, однако сейчас он явно о чем-то важном размышлял и просто тянул время.

Паренек взвился ещё сильнее:

— Какие правила? Нет там ничего такого! Я альпинист. У меня тренировка.

— Альпинисты по горам лазят, — сообщил Циркач наставительно.

— А если нету гор?! — продолжал надрываться юный древесный скалолаз.

Все это начинало походить на сцену из пьесы про сумасшедший дом. Но тут Циркач внезапно приблизил правую плененную ладонь паренька к глазам, и брезгливо отбросив её, точно змею, выдал ещё более безумную реплику:

— Это ты стрелял.

Нет, он не спрашивал, он утверждал, только не ясно было, звучит в голосе злорадство (Попался, голубчик!) или все-таки досада (Такой молодой, а уже убийца!)

И Пинягин понял, что именно он там разглядел, на руке невзрачного юнца. У стрелков характерный мозоль бывает на указательном пальце. А в данном случае, наверно, ещё и вмятинки от скобы на пальцах не рассосались. Он ведь там сколько лежал на своей березе, неотрывно сжимая винтовку? Уж час, как минимум.

В общем, парень тоже понял, что попался, он только хотел знать — кому конкретно попался, поэтому и выпалил свистящим шепотом:

— Документы покажи!

— Документы тебе в другом месте покажут. А меня так и запомнишь: экологическая полиция. Усек?

Тут подбежали ещё трое в камуфляже и с ними двое в штатском. Эти, последние не побрезговали сверкнуть перед носом задержанного красными книжечками в развернутом виде, а затем, обменявшись с Циркачом не столько словами, сколько взглядами, попросили его залезть на березу. Разумеется, среди веток, обнаружилось закрытое снизу листвой и тем более не видимое издали профессионально обустроенное гнездышко для смертоносной пташки, и чемоданчик там лежал. Циркач, спустившись, хотел открыть его при всех, сам-то уж он наверняка заглянул внутрь, но старший из тех, что сверкали документами, в ужасе округлил глаза и быстро протянул руку к бесценному вещдоку.

— Только в машине, — проговорил он.

В этот момент Пиндрик сообразил, что Циркач может сейчас запросто уехать, так и не заметив друга среди зевак. Настало время подойти.

— Боря! — окликнул Пиндрик.

— Игорек! Какими судьбами? — и сразу, не дожидаясь ответа, по-деловому: — Не уходи. Ты можешь мне понадобиться.

А то он сам не понимает. Куда уж он теперь уйдет!

3

Из специального досье Четырнадцатого Главного Управления ФСБ (ЧГУ)

Зисман Борис Моисеевич, рост 182 см, вес 82 кг. Кличка — Циркач. 1969 г.р. Еврей. Коренной москвич. Холост. Отец — Моисей Израилевич Зисман, еврей, доктор физико-математических наук, мать — Аделаида Шаевна Эскина, еврейка, преподаватель музыки. Образование — цирковое училище (с седьмого класса), ГИТИС, актерский факультет, два курса (1986–1988), ВГИК, режиссерский факультет, два курса (1988–1990). Завербован во время учебы во ВГИКе. С 1991-го по 1994-й спецучилище ЧГУ. Присвоено звание — старший лейтенант. С 1995-го по 1997-й — Чечня, работа в группе спецназа под командованием капитана Большакова. Сентябрь 1997-го — вместе с группой Большакова выведен из личного состава ЧГУ за нарушение воинского Устава. Официально — в розыске.

Особая характеристика: фотографическая память, способность копировать голоса, сверхнормативная сексапильность и сексуальность, коэффициент экстрасенсорного восприятия опасности — 0,82.

* * *

Машина оказалась солидная. Более чем — «Линкольн-Навигатор» последней модели, нагло покрашенный в небесно-синий цвет, про комплектацию и говорить не стоило, по отделке салона индивидуальное исполнение угадывалось на раз, так что с поправкой на все примочки такое чудо тянуло тысяч на сто пятьдесят.

«Эх, — подумал Пинягин, — если б деньги тратить не как попало, и я бы мог себе похожую тачку купить! А впрочем, оно мне надо? Светиться так! Ведь на „Навигаторах“ кто попало не ездит».

Стоявший здесь же и принадлежавший, похоже, директору рынка респектабельный темно-зеленый «Гран Чироки» с золоченым кенгурятником казался рядом с этой машиной этакой скромной пятидверной «Нивой».

«Да, Пиндрик, тебе о подобном тарантасе и мечтать не стоит», — завершил он свои печальные мысли и приготовился включиться в разговор. А разговор все никак не начинался. Возможно, бугор, сидевший за рулем, ждал какого-то звонка. А возможно, ещё хитрее — защита от прослушки включалась только при полностью прогретом движке — бывают такие системы. Мотор-то работал абсолютно бесшумно, только по лампочкам на панели и можно было судить о том, что происходит внутри, да ещё ручка передач еле заметно меленько вибрировала.

И вот правая задняя дверь открылась, и на место рядом с водительским плюхнулся странноватый растрепанный человечек, щуплый, маленького роста, неопределенного возраста от сорока пяти до шестидесяти (выбирайте на вкус) и с внешностью институтского профессора. Нет, на профессора он не тянул, максимум доцент и старший преподаватель: пиджачишко какой-то неказистый, брюки мятые от другого костюма, рубашка расстегнута чуть ли не до пупа и пыльные ботинки невнятного происхождения, зато в глазах откровенное интеллектуальное превосходство надо всеми вокруг и царственная небрежность в манерах: левой рукой он с юной лихостью отбросил со лба непокорные седые вихры, а правой полез в карман за платком и одновременно не таясь подтянул ремень подмышечной кобуры. Но даже вполне серьезный пистолет странным образом не разрушал образ мирного преподавателя. В любом случае, в этой машине, среди военных и работников спецслужб смотрелся седой доцент залетевшим по ошибке, словно пассажир из вагона или каюты принципиально другого класса. Однако тот, кто виделся самым большим начальником там, в парке, здесь занимал место простого водилы, а на вошедшего смотрел едва ли не подобострастно.

— Все в сборе? — поинтересовался «доцент».

— Будем считать, что да, Алексей Филиппович, — последовал несколько витиеватый ответ с заднего сидения.

— Тогда давайте начинать. Для начала познакомимся. Моя фамилия Мышкин, зовут Алексей Филиппович. И теперь в некотором смысле именно я руковожу всей этой лавочкой под названием… Впрочем, название её вам пока ни к чему, Игорь. Да и не имеет оно никакого отношения к делу. Что там еще? Цели и задачи? Об этом как-нибудь на досуге, а точнее, я думаю, Борис не хуже меня расскажет. Вы не возражаете, Борис?

Циркач кивнул. И Пиндрик вдруг осознал, что все почтенное собрание в машине, а присутствовало семь человек — двое сидели сзади на откидных, — собралось в его честь, да ещё сразу после убийства такого большого человека! Впрочем, уже через минуту Игорь понял, что это не совсем так. Все явно торопились, вот Мышкин и старался опускать ненужные подробности, дабы изложить главное, хотя манеры его были очень далеки от военной четкости и лаконичности, к которой привыкли в работе Пиндрик и Циркач.

— Так вот, Игорь, мы тут буквально на днях покалякали с вашим другом Борисом о некоторых задачах и пришли к выводу, что они могут оказаться под силу только вам, ну и другим, таким же, как вы. И не надо мне говорить, что таких больше не делают. Господин Зисман мне по секрету сообщил, что при необходимости разыщет минимум трех, а то и четырех человек с достаточным уровнем подготовки. А нам больше и не требуется. Однако, заметьте, нужен не просто спецназ, а спецназ, умеющий думать и не подчиненный ни одной из структур — теневых или официальных. Согласитесь, довольно экзотический набор параметров.

— Да, — вздохнул Циркач, — вымирающее племя «диких гусей».

— Не такое уж оно и вымирающее. Просто тамошние «гуси» только делают вид, что не подчиняются никаким хозяевам. На самом деле давно все куплены и заангажированы. Для Запада вообще характерен окончательно состоявшийся передел всех сфер влияния. А у нас кругом форменный бардак. Наши наемники готовы работать на всех одновременно и любые принципы легко меняют на дензнаки. Но вот беда: чем ниже их квалификация, тем больше жадности. Короче, обычных головорезов у нас навалом, как и всюду. Но мне сегодня необходимы спецы с соответствующей подготовкой.

— Соответствующей чему? — быстро спросил Игорь.

— Вы не торопитесь, молодой человек, все, что необходимо, я сам расскажу. Понимаете, ведь и мы до сих пор не спешили, все обдумывали, с чего лучше начать. Но после того, что они сделали сегодня… Они убили Лазаря. Ивана Лазаревича Аникеева.

Зачем он назвал погибшего полным именем? Ведь все кроме Игоря прекрасно знали, о ком и о чем идет речь. Опять ликбез для новенького? Или, возможно, это была своеобразная минута молчания, дань памяти, отошедшему в мир иной: нехорошо ведь это — вот так сразу и о делах.

Но ведь и по-другому нельзя — расслабишься на минутку, и всех перестреляют.

Так или иначе, возникла пауза, после которой Алексей Филиппович несколько непоследовательно продолжил свой монолог, словно потерял по дороге какое-то связующее звено:

— Вашу команду следует укомплектовать полностью уже сегодня. В сущности, если это будут люди, давно не видевшиеся между собой — оно даже к лучшему: мне не нужны замазанные в спецслужбах группы. Так вот, я могу вас выпустить из машины на минутку, вы там посовещаетесь, а потом сообщите мне, кого и где мы будем искать. Только телефонные аппараты, если имеете при себе, оставьте, пожалуйста, здесь.

Циркач положил трубку на сиденье, а Пиндрик честно признался:

— Нет у меня мобильника.

Обыскивать не стали. Доверяли? Да нет, такие доверять не могут. Видать, прозвонка была у них классная.

Отойдя на почтенное расстояние и остановившись у закрытого ларька, где не было ни одного человека в зоне прямой слышимости, Пиндрик зашипел:

— Ты чего творишь, Циркач? Крошка в курсе?

— Нет.

— С ума сошел?

— А дядя Воша?

— Этот, подозреваю, в курсе.

— Что значит «подозреваю»? И как это может быть: Крошка не в курсе, а дядя Воша…

— Да просто дядя Воша, как Господь Бог, всегда в курсе всего. Но я ему раньше времени докладывать не собираюсь. Вкалываешь, вкалываешь на благо любимой Родины, а гонорары уплывают. Тебе, я вижу, деньги стали вдруг не нужны?

Про деньги — это он ловко ввернул.

— А много предлагают?

— Больше, чем ты думаешь.

Пиндрик задумался.

— Ох, какая девочка! — выдохнул Циркач мечтательно.

Мимо них проходила высокая стройная блондинка с кукольным личиком, голливудским бюстом, прикрытым лишь тонкой короткой маечкой, и в таких облегающих лосинах, что через них отчетливо просматривались эротические ажурные трусики.

— Эй, — тихо позвал Пиндрик.

Но Циркач был уже не здесь. Он скользнул жадным взглядом от круглых коленок к восхитительно плоскому животу с аккуратным пупочком, потом дальше — по груди, шее, и, наконец, резко вскинув подбородок, словно полыхнул молнией — глаза в глаза. Девушка невольно остановилась. Неужели для того, чтоб, оскорбившись на раздевающий взгляд нахального незнакомца, дать ему резкую отповедь. Как бы не так! Пиндрик не впервые наблюдал подобные сцены с Циркачом. И этот раз не стал исключением.

Блондинка томно прищурилась и, высунув кончик языка, быстро облизнула губы. Циркач тихо застонал, схватился за голову и выдавил из себя:

— Не могу! Сейчас не могу…

Кому он это говорил? Пиндрику или девушке? Наверно, обоим.

— Эй, — ещё раз позвал друга Пиндрик.

А девушка повела плечами, вздрогнула, точно проснувшись («Что это было?») и торопливо зашагала прочь.

— Обидно, — сказал Циркач. — Всегда эта срочная работа, когда не надо! Мы о чем с тобой говорили?

— О больших деньгах, — напомнил Пиндрик. — Но я бы хотел понять, кто их платит.

— Да я клянусь тебе, что это не бандиты. С ними обязательно надо работать, — уговаривал Циркач.

— И все-таки дяде Воше мы должны сообщить. У тебя чего, «Пионерская зорька» в жопе заиграла? Мы уж который год на контору ишачим? Нас там кидали всерьез? Ни разу. А эти кинут при первой же возможности. Чует мое сердце. Подстраховаться надо. Уж больно они, собаки… — он поискал слово, — интеллигентные!

Циркач поглядел на Пиндрика чуть ли не с восхищением: умнеет парень с годами. Потом буркнул.

— Да успокойся ты! На самом деле я все продумал. Просто не хотел говорить раньше времени. С Крошкой встречаться поеду я. Вот оттуда все и передадим.

— Так не один же поедешь, — усомнился Пиндрик. — Сумеете обставить передачу незаметно?

— Сумеем. Ну, все, алес. Пошли к ним, не стоит больше напрягать людей. Да, кстати, координаты Шкипера и Фила вспомнишь?

— Должен вспомнить.

— Ну и порядок. А о том, что мы кому-то подчиненная группа…

— Циркач, я ведь только на вид маленький. А с головой у меня все в порядке. Ты забыл, что ли?

* * *

Дверца была приоткрыта, их ждали.

— Кому звоним? — по-деловому осведомился Мышкин.

— Ну, — замялся Пинягин, — Шкипера, то есть Володьку Пирогова, надо искать через МВД.

— Город, часть? — быстро спросил Мышкин.

— Тверь, ОМОН.

— Достаточно. Сидоров, звоните!

Однако! Недооценил Пиндрик лаконичности и деловитости «доцента» Мышкина.

— Стойте! — спохватился Игорь. — Этого недостаточно. У него же там совсем другая фамилия: Рыжов. Рыжов… сейчас, погодите, Федор… Степанович… Да, точно, Степанович.

— Звоните, Сидоров, звоните.

— Ну, а у Фила, то есть Петра Головленки, я думаю, мобильник должен быть всегда под рукой, куда бы его не занесло, вообще-то он в Киеве сейчас обитает, а от Киева ехать…

— Лететь, — поправил Мышкин. — Номер давайте.

— Но говорить-то все равно буду я.

— Конечно, конечно. Или Борис. Дальше.

— Вот с Крошкой, с Андрюхой Большаковым, хуже всего, — вступил Циркач. — Я вам как-то рассказывал. Помните? Он в глухой деревне живет, там не то что телефона нет, там почту не каждую неделю приносят.

— Но он точно там?

— Точно, — сказал Борис, — если б уехал, обязательно через Москву. А как тогда с друзьями не повидаться?

— Хорошо. Деревню можете показать на карте?

— На карте Московской области? — глупо переспросил Пиндрик.

— Лучше, конечно, на карте Антарктиды, — не удержался Мышкин от язвительного замечания, даже о спешке позабыл.

А один из сидящих сзади уже передавал Пиндрику раскрытый ноутбук, в маленьком окошке, в углу экрана светилась надпись: «Идет загрузка». И дальше какие-то цифры.

— С электронной картой работать умеете? — строго поинтересовался Мышкин.

— Да уж! Не боги горшки обжигают, — ухмыльнулся Игорь.

И действительно он довольно быстро нашел на топографической карте бывшего Советского Союза крошечную деревушку Бадягино Волоколамского района, в которой и был-то всего один раз в жизни.

— Не такая уж и глушь, — заметил Мышкин. — И все-таки, Панкратов, пусть готовят вертушку, нечего там по проселкам на машинах шкондыбать. Лететь-то придется вам, Борис. Боюсь, мои ребята вашего друга не уговорят.

— Понятное дело, — согласился Игорь.

Однако дальше всех оказался Фил, он же Петя Головленко. То есть его совсем нигде не оказалось. Мобильник не отвечал. Однако номер Фила по-прежнему существовал и зарегистрирован был на то же имя, больше того, аппарат был включен, вот только абонент не брал трубку. Это могло означать что угодно, но мысли полезли в голову самые мрачные. Петя не расставался с мобильником даже в ванной, а на ночь или просто, если хотел отдохнуть, обязательно отключал его, но никогда не прятал под подушкой. Конечно, бывают ситуации нетипичные, но все же…

Они перезвонили ещё раз через пятнадцать минут. Эффект получился прежним. Причем, ни Циркач, ни Пиндрик не знали названия и адреса фирмы, где работал Фил, а квартиры Петя любил менять часто, никто из друзей не удивился бы, даже узнав, что он живет в отеле, тем более, если в пятизвездочном. В общем, кроме мобильника — ни одной зацепки. А мобильник молчал.

И ещё через пятнадцать минут, уже в дороге, Мышкин предположил:

— А может, у него по той или иной причине сигнал слишком тихий? У нас есть возможность сделать звук несколько громче.

— То есть? — не понял Борис.

— Питающий импульс. Слышали про такой? Остронаправленный луч с высокой когерентностью и повышенной мощностью.

А Пинягин вспомнил про питающий импульс. Однажды в Боснии они пытались вытащить раненого радиста и на полностью обесточенную аппаратуру подали со спутника этот самый проклятущий сигнал какой-то невиданной энергоемкости. Рация включилась, и поговорить сумели, но руки парню сожгли напрочь, ампутировать пришлось до локтя обе. Да и лицо только чудом уцелело.

— Э, да ведь этим вашим лучом можно человека спалить заживо, как боевым лазером. Может, не стоит? — закончил он робким вопросом.

Мышкин посмотрел на Игоря заинтересованно — оценил эрудицию, — но тут же и пояснил:

— Вы, дорогой друг, о чем? Допотопные разработки вспоминаете? А у нас новая система. Абсолютно безопасная. С ней не только ожогов, но даже лишних миллирентген не нахватаешься.

— Правда? Но ведь это же наверно, страшно дорого! — пробормотал Пиндрик какую-то явную глупость.

Мышкин посмотрел на него с сочувствием и даже не стал комментировать эту эмоциональную фразу. Потом ещё раз набрал номер Головленки и распорядился:

— Сидоров! Организуйте звонок через орбиту.

4

Из специального досье Четырнадцатого Главного Управления ФСБ (ЧГУ)

Головленко Петр Дмитриевич, рост 185 см, вес 90 кг, украинец, кличка — Фил, 1963 года рождения, разведен, детей нет. Вырос без родителей (отец и мать погибли в автокатастрофе в 1965-м году), у тетки Стращук Оксаны Витальевны, украинки, начальницы цеха на швейной фабрике в Киеве. Закончил среднюю школу в Киеве, 1-й мединститут в Москве. Завербован в Афганистане в 1986-м году, куда ушел добровольцем в звании лейтенанта медицинской службы. В 1988-м проходил спецподготовку в Никарагуа. С 1991-го по 1994-й — спецучилище ЧГУ. Присвоено звание — капитан. С 1995-го по 1997-й — Чечня, работа в группе спецназа под командованием капитана Большакова. Сентябрь 1997-го — вместе с группой Большакова выведен из личного состава ЧГУ за нарушение воинского Устава. Официально — в розыске.

Особая характеристика: способность к языкам, аналитические способности, умение залечивать раны мануально, без препаратов и технических приспособлений, коэффициент экстрасенсорного восприятия опасности — 0,88.

* * *

Петр Головленко любил заплывать далеко в море, так чтобы берег уже подернулся дымкой, лечь на волны и тихо покачиваться, ощущая под собой эту гигантскую многотонную подушку из соленой воды. В такие минуты хорошо думалось. На Черном море, особенно в советское время, его, бывало, подбирали патрульные катера, и даже пытались штрафовать за нарушение каких-то пунктов кем-то придуманных правил, а здесь, на Средиземном, никто не мешал — плыви хоть до Африки. Турки оказались безумно строгими к водителям на дорогах — у них за рулем не только по телефону говорить нельзя, даже за сигарету штрафуют, а уж повороты, светофоры, знаки с турецкими надписями (как вам, например, «dur» вместо «stop»?) — это вообще атас! И особенно парковка: где бы и как бы вы не встали, обязательно обдерут как липку. Если успеют. В общем, по Турции на автомобиле ездить не надо, по Турции надо плавать. В море у них все на благо человека.

Но сейчас Петр качался на волнах в полукилометре от берега, и на плавное течение этих неспешных мыслей накладывалось тревожное впечатление от последнего разговора с Эдиком.

Эдик, отдыхавший вместе с ним в одном клубном отеле, когда-то был челноком. Он, собственно, стоял у истоков челночного бизнеса и упорно ездил по разным странам, лично контролируя закупки вплоть до девяносто седьмого года, хотя уже к девяносто пятому владел сетью магазинов в родном Владимире, и вполне мог бы вместо себя посылать других. Но привычка — вторая натура, без загранпоездок Эдик себя не мыслил, а просто жариться на берегу и отмокать в соленой воде было ему предельно скучно. Вот и ездил вместе с простыми «коробейниками» за шмотками и прочим барахлом, пока это имело смысл. Теперь смысл исчез напрочь. Но даже здесь, отдыхая в Кемере, в сорокаградусную жару он через день мотался на такси в Анталью и заключал там какие-то сделки — оптовики, турфирмы, банки. А прямо в отеле, ухитрился познакомиться с немецким финансистом из Франкфурта-на-Майне и с восторгом рассказывал о возможных грядущих инвестициях. Жизнь у Эдика кипела не переставая. Но не все было так радужно. Разоткровенничавшись накануне вечером за стаканом почему-то полюбившегося ему местного дешевого вина «Вилла Долюча», Эдик вдруг поведал Петру страшные вещи.

То, что челночный бизнес почти умер — это ни для кого не секрет: кризис, дефолт, четырехкратный рост доллара, обнищание народа…Однако помимо объективных причин, существовали ещё и субъективные, и Эдик знал, о чем говорил. Отдельные весьма могущественные структуры целенаправленно давили челноков, причем начали это ещё задолго до кризиса. По Эдику выходило примерно следующее: есть некое теневое министерство торговли, а над ним (рядом с ним?) теневая налоговая полиция. И две эти мафии, как водится, не поделили бабки. Или, говоря языком интеллигентным, не договорились о единой экономической концепции. Они и не могли договориться — уж слишком разные взгляды на все у торговли и налоговых органов. Впрочем, Эдик-то как раз и придумал, как их помирить. Ведь это стало жизненно необходимым. Страдает-то кто? Сначала народ, то бишь, покупатели. Потом — челноки, то есть мелкие торговцы — зачатки среднего класса. А теперь и такие, как Эдик, начинают ощущать неуют — то есть теперь оказывается под прицелом уже натуральный средний класс. Он так и сказал: под прицелом. Потому что готовится масштабный наезд на всю торговлю в России.

— То есть как это? — обалдел Фил.

— А вот так. Приезжай ко мне, мотанемся по губернии на моем джипе, по городу побродим, и я тебе там в деталях, в подробностях, с наглядными примерами все покажу.

Короче, ясно: разговоры о народе и среднем классе — это была лирика. А по существу дела, Эдику требовалась серьезная защита. Он уже давно догадался, кем работает Петр, а теперь, уточнив некоторые факты его биографии, прямо предложил переезжать во Владимир и за очень приличные деньги возглавить службу безопасности в его торгово-финансовой ассоциации.

Головленко крепко задумался. Эдик ничего толком не рассказал, ни на каких подробностях не останавливался, но в глазах бизнесмена прочитывался страх, и этого было вполне достаточно, чтобы понять: речь идет не о новой работе, речь скорее всего идет о боевой операции, а для такого серьезного решения ему обязательно нужны остальные четверо — посоветоваться.

* * *

Уже в двух метрах от полосы прибоя песок был настолько горяч, что, наступив на него в задумчивости, Петр был вынужден вернуться за вьетнамками. Пляж опустел — начиналось время обеда. На самом деле это называется сиестой. Только русские могут посреди дня в такую жару ещё что-то лопать. Нормальные жители южных стран предпочитают ложиться спать. Но пляж-то все равно пустеет. На море стоял полный штиль, было тихо-тихо, и в этой невозможной тишине, он расслышал странный звук. Телефон. Сигналил его мобильник, положенный в сумку. Чего ж в этом странного? Подошел, достал трубку. Э, да тут разве только глухой не поймет в чем странность! Трубка орала как резаная. Кто же ему громкость подрегулировал? Или аккумулятор садится и напоследок агонизирует? «Ох, не к добру это, ребята, ох, не к добру!» — подумал Петр и, нажав зеленую кнопочку, поднес мобильник к уху.

5

Из специального досье Четырнадцатого Главного Управления ФСБ (ЧГУ)

Пирогов Владимир Артемьевич, 1970 г.р., русский, кличка — Шкипер. Холост. Из семьи рабочих, мать — Пирогова Вера Дмитриевна, русская, отец, Пирогов Артемий Леонидович, русский. По окончании средней школы в городе Твери, авторемонтное ПТУ там же, срочная служба с 1988-го по 1991-й на Северном флоте. Завербован в 1989-м. С 1991-го по 1994-й — спецучилище ЧГУ. Присвоено звание — лейтенант. С 1995-го по 1997-й — Чечня. Работа в группе спецназа под командованием капитана Большакова. Сентябрь 1997-го — вместе с группой Большакова выведен из личного состава ЧГУ за нарушение воинского Устава. Официально — в розыске.

Особая характеристика: уникальная способность к управлению любой техникой и ремонту любых механизмов (управление вертолетом — за одну неделю в совершенстве), коэффициент экстрасенсорного восприятия опасности — 0,81.

* * *

Шкипера доставили уже через два часа. Едва ли не раньше, чем улетел в Бадягино Борис, они разминулись минут на десять. Пинягин и Пирогов сидели теперь в шикарном офисе, располагавшемся в районе Арбата, в тихом кривом переулочке, название которого вылетело из головы тут же: никто ведь ничего не скрывает, на зрительную память ни один из них пока не жалуется — к чему перегружать мозги? Игорю, как и Борису, нравилась такая ситуация, и нравилось, что все здесь было по высшему разряду, но без лишней помпезности: много современной техники, скромная на вид, но очень удобная мебель — и никаких огромных хрустальных люстр, резного красного дерева и всяких золотых побрякушек. Контора, занимавшая маленький двухэтажный особнячок, оказалась не столько роскошной, сколько по-домашнему уютной.

А вывеска на ней нашлепана была какая-то длинная и пустозвонная: «СФЕРА. Муниципальный центр информационных технологий и спецресурсов». Правильно сказал Мышкин — не в названии суть. А в чем именно, никто объяснять не торопился. И это странным, можно сказать, настораживающим образом напоминало манеру поведения функционеров родного ЧГУ — самой секретной из спецслужб России.

Так называемое Четырнадцатое управление являлось загадкой даже для самих его сотрудников. Младшие офицеры в конторе поговаривали, что ЧГУ директору ФСБ вовсе и не подчиняется, только напрямую Кремлю. Старшие офицеры намекали, что и весь Кремль по струнке ходит, если начальник ЧГУ генерал-полковник Форманов на них рявкнет. О чем судачили между собой генералы ЧГУ, и подумать страшно было. Так кто они, эти генералы? Кем избраны и назначены? И кто такой Алексей Михайлович Форманов, если он действительно может президентов России менять, как перчатки? «Кто? Да просто умный мужик», — объяснял, как правило, Крошка (самый приближенный из них пятерых к дяде Воше, то есть к Владимиру Геннадиевичу Кулакову, начальнику особого отдела ЧГУ и одному из замов главного). «У нас же все дураки, — продолжал свою мысль Крошка то ли в шутку, то ли всерьез. — Один умный нашелся, вот и крутит всеми». А Циркач, большой любитель фантастики, высказывал другую гипотезу: наш дорогой товарищ Форманов — инопланетянин из высшей расы. Они за нами наблюдают, контролируют, чтобы чего не натворили — вот и вся петрушка.

Но, так или иначе, они работали на эту лавочку, не слишком задумываясь, что она собою представляет: часть ФСБ, нечто над ФСБ или нечто в стороне от ФСБ. Ребятам было важно, что это серьезная организация отстаивает интересы России. А представление об этих самых интересах у них и у руководства ЧГУ трогательно совпадало. Вот почему теперь всем троим и было так странно обнаружить сходство между родной конторой и какой-то подпольной полукриминальной структурой. Ну, ладно, Циркач сказал: не бандиты. Допустим. Но если не криминал, если верить Циркачу, то как это понимать? Разве может в одной стране существовать одновременно два ЧГУ? Или в такой стране, как Россия, их может быть хоть восемь — конкурирующих друг с другом или не догадывающихся друг о друге вовсе?

Борис знал ответы как минимум на половину самых главных вопросов, возникших у Игоря, но перед отъездом на аэродром успел только заверить ещё раз, что люди Аникеева — не уголовщина и не шпионы. Так кто же они? В двух словах не расскажешь, а в трех — некогда, но помогать им надо, и непосредственно сегодня. Вот такой, примерно, вышел разговор.

И ещё успели они обсудить с Циркачом национальный вопрос. Пиндрик зацепился за отчество Лазаревич и с традиционной подколкой заподозрил, что Аникеев был наполовину еврей. То бишь «Аникеев, как говорится, по матери». Оказалось, не прав он. Лазарь — обычное библейское имя. И раньше в русских деревнях полно встречалось Лазарей. Это сейчас как-то немодно стало. А отец у Аникеева вообще вор в законе. Его ещё в двадцать девять короновали, а в сорок три года на Свердловской зоне порезали какие-то дикие беспредельщики — пять ударов заточкой. Кто бы ещё подумал, что такое бывает не насмерть! Час провалялся человек в луже крови, и потом двое суток в больничке — в сознание не приходил. А лепила местный, понятное дело, тоже был не академик Чазов, но мужика с того света вынул. Зеки после шутили: имя такое — Лазарь. Вот и воскрес. До восьмидесяти в итоге прожил. Короче, папаша в рубашке родился. У него, кстати, кликуха с именем совпадала — редкий случай для воров, но уж больно имя приметное. Вот и сын Лазаря унаследовал кличку от отца. Прямо как Максим Горький. Поначалу величали Лазарем-младшим, а потом с годами и со смертью Лазаря-старшего пристав очка эта как-то сама собою отпала. Тем более, что Иван уже совсем в других кругах вращался. Связями отца он воспользовался, конечно, но сам вором не стал, занявшись торговлей всерьез, по-крупному, старался работать чисто, и как это ни странно, до какого-то момента удавалось. Иван себя тоже везунчиком считал, мол, яблочко от яблоньки… Не боялся человек ни ножа, ни пули, и долго тянулась у него эта пруха. Да только после точного попадания в висок, поди, и сам Иисус Христос не воскреснет.

Пиндрик поморщился слегка от Борькиного богохульства, но по сути не согласиться не мог.

— Так что Аникеев был русским, — завершил свой рассказ Циркач. — Всем русским русский. Понимаешь, всяких козлов националистов, всю эту фашистскую сволочь, размахивающую без разбору двуглавым орлом, серпом и молотом, свастиками, крестами — всех этих уродов Лазарь готов был собственными руками давить. Потому что главной своей миссией считал объединение самых разных национальностей в общем благородном деле. В этом, кстати, и заключалось всегда историческое предназначение русского народа.

— Ну, ты сказанул! — не удержался Пиндрик. — Я прямо школу вспомнил. Наша историчка за такой ответ пятерку бы поставила.

— Ладно тебе, перестань, это Аникеев говорил. Да ты и сам прикинь, ведь только говоря по-русски, азербайджанец, скажем, может договориться с армянином, а чечен с ингушом. Ты вспомни Самашки, Игорь, наши их напалмом поливали, а эти чечены все равно ингушей ненавидели сильнее, чем русских… Да, брат, Советского Союза нет давно, но про объединяющую роль русского народа и русского языка мы зря забываем. Это я тебе точно говорю.

Вот такой разговор получился. Когда времени нет абсолютно, все на ушах стоят и хочется за несколько секунд понять самое главное, Борька иной раз умничать начинает.

А впрочем, может, это и было самое главное?

На кого они только не работали все эти годы, на чьей только стороне не воевали! Бывало, что и просто за деньги — за чьи-то огромные, и за свои, которые считали достойной платой за труд и риск…

А бывает ли достойная плата за гибель друзей?

Здесь же, по крайней мере, не о деньгах начинали говорить в первую очередь.

* * *

— Мне нравится эта контора, — признался вдруг Пиндрик Шкиперу.

— Мне тоже, — сказал Володька. — Вот это, брат, и настораживает по-настоящему.

Конечно, Шкипер был прав. Решено — сделано. Они возьмутся за эту работу, но они ни в коем случае не должны забывать: их только пятеро. Все остальные — враги. Все.

По крайней мере, могут оказаться врагами.

* * *

Циркач и Крошка прилетели поздно вечером: деревня есть деревня. Андрюху там, оказывается, по лесам и полям искали. А вот Фил из своей загранки появился на Арбате существенно раньше. Ну, ещё бы! Пиндрик и Шкипер своими ушами слышали, как Алексей Филиппович выяснял, какой ближайший к Анталье военный аэродром. Оказалось, это какая-то авиабаза НАТО с труднопроизносимым турецким названием. Звоня в Вашингтон, Мышкин беседовал по-английски, а с Брюсселем говорил уже по-французски. (Профессор не профессор, а полиглот, ядрена вошь!) В общем, пока Фил ехал на такси до этой самой авиабазы, договаривающимся сторонам уже удалось найти консенсус, и натовские генералы дали коридор на Москву. Вот только садиться пришлось почему-то в Мигалово под Тверью, ближе не получилось, но и тут беды никакой — с того же аэродрома вылетел скоростной вертолет и доставил Петю Головленко почти в центр Москвы, на Ходынское поле, то есть туда же, куда чуть позже привезли и Циркача с Крошкой.

— Да, ребята, такого уважения к нашим скромным персонам я, пожалуй, и не припомню, — резюмировал Большаков, когда они, наконец, собрались все вместе и обменялись предельно краткими рассказами о своих романтических путешествиях.

Шкипера направили в Москву по личному распоряжению командующего округом(!).

Крошке, который как бы случайно, посоветовавшись лишь с Циркачом, вызвался быть старшим в группе, вручили вполне натуральную бумагу на кремлевском бланке за подписью одного из замов руководителя администрации президента, из которой, коротко говоря, следовало, что подателю сего любые государственные структуры обязаны, как минимум, не мешать ни в чем.

Фила вообще доставили к родным берегам в качестве персоны международного значения.

— Дело пахнет керосином, — резюмировал Крошка.

— Или просто большими деньгами, — вставил Шкипер, чтобы свести все к шутке.

— А ни одно серьезное дело и не может пахнуть ничем другим, — философски подытожил Циркач.

Но Крошка шуток не принимал. Он думал о чем-то своем и вдруг проговорил мечтательно:

— А мой дядя Воша, между прочим, сейчас в Испании.

И покосился на Циркача. Мол, неужели в этом офисе ещё и открытым текстом разговаривать можно?

Циркач не прореагировал: видать, как и все другие, не знал наверняка, слушают их здесь или нет.

Кличка «дядя Воша» была, конечно, не лучшей для конспиративного разговора — уж слишком оригинальное имечко образовал в свое время Фил от полного варианта Владимир. Как большой любитель лингвистики, он уверял, что все русские имена имеют уменьшительные формы с окончанием на «ша»: Маша, Леша, Даша, Гоша, и так далее, включая Ванюшу и Николашу, а вот Владяши почему-то нет, ну он и решил исправить ситуацию, придумав нечто странное, но лаконичное — Воша. Ассоциация с мерзким насекомым почему-то никому не мешала. Прозвище, особенно в комплекте с «дядей», понравилось всем, включая самого Владимира Геннадиевича, и прижилось.

В общем, о чем подумали предполагаемые враги, неизвестно, а Циркач и остальные Крошку поняли хорошо. Циркач особенно.

Ведь у себя-то в Бадягине Андрей нашел возможность перекинуться парой слов с Борисом. Да и тот оказался совсем не прост. Всю имевшуюся у него информацию о фирме Аникеева, заранее сбросил на дискету в зашифрованном виде. Давно готовился к этой вербовке друзей. И там, в деревенском доме сумел быстро и незаметно передать плоскую коробочку Сергею, ну а Крошка придумал повод, чтобы зайти в гончарку, где в свободное время лепил свои горшки. Сказал, мол, надо проверить, не вырубилась ли пожарная сигнализация — сами знаете, какие скачки напряжения бывают в этаком захолустье, ну и открыл там быстренько одну совсем небольшую дверцу. Момент улучил идеальный — двое сопровождавших его людей Мышкина, как раз глазели на роскошно оборудованную мастерскую, вертели головами, как туристы в музее, в это мгновение дискета и перекочевала в тайник. А когда дверца специального тайника открывается, вспыхивает лампочка тревожного сигнала и зуммер гудит не где-нибудь, а прямо в кабинете начальника особого отдела ЧГУ генерал-майора Кулакова. И если в течение пяти минут Крошка не дает отбоя по телефону, в Бадягино выезжает машина, а иногда — при более серьезных опасениях — и вертолет высылают. Причем Кулаков имел обыкновение приезжать лично, и в те времена, когда ещё был полковником, и теперь, когда стал генералом. Вот только вряд ли он из Испании так быстро примчится, а значит, поедет дежурный офицер. Это-то и тревожило Крошку сильнее всего. Циркач его пытался успокоить — в основном одними глазами, а на словах сказал:

— Андрюха, все будет хорошо!

Абсолютно нейтральная фраза. О чем тут могут догадаться враги? Но ведь и Крошке такой фразы было недостаточно. Он попал в весьма непривычную для себя ситуацию: выдернули на работу, но ровным счетом ничего не объясняют. Тревожно! То есть просто опасно. Вот он и пытался транслировать свою тревогу всем остальным.

И тогда Циркач, наконец, решил, что настал подходящий момент для некоторого общего ликбеза.

— Давайте я расскажу вам вкратце про эту лавочку, пока время есть.

Однако времени как раз и не оказалось.

Решительной походкой вошел солидный, строгий и по-военному подтянутый сотрудник Мышкина и предложил немедленно спуститься в подвал для экипировки и более детального инструктажа.

— У вас до вылета на объект чуть больше часа, — подытожил он.

Ничего себе! Такое с ними происходило впервые: через час приступать к операции, а им ещё задачу не поставили и даже о деньгах разговора не начинали. Это было настолько лихо, настолько не похоже на обычные серьезные дела, что… им всем дружно захотелось сыграть именно в такую игру.

— Погодите, ребята, а сколько сейчас натикало? — вдруг вскинулся Фил.

Слова вошедшего о времени вызвали у него какие-то свои ассоциации. Петя, как видно, полагал, что все ещё продолжает купаться в море, вот и ходил без часов. В действительности свою любимую «Омегу» он впопыхах оставил на дне сумки, а в дороге хронометр не понадобился, чай, на мобильнике тоже время посмотреть можно.

— Четыре минуты первого, — сказал Андрей.

— Я обещал сразу после полуночи Эдику позвонить, — проговорил Головленко, беседуя по существу сам с собою, ведь он ещё никому ничего не рассказывал о своем новом знакомом.

— Звони, — не возражал Крошка. — Мы подождем.

Сотрудник Мышкина скромно присоединился к этому ожиданию, и Крошка остался доволен, он не привык, чтобы им крутили, тем более малознакомые люди, предпочитал всегда лично контролировать ситуацию.

— Я недолго, — извинялся Фил непонятно перед кем, — но я действительно обещал, это важно…

Он уже набирал номер.

Разговор получился и впрямь недолгим. Даже чересчур. Трубку взяла жена Эдика. Она почти ничего не говорила — только плакала. А Петя и без слов все понял. Мелкая холодная дрожь гадкого предчувствия охватила его. Наконец, женщина там, в далеком отеле, справилась с собою и все-таки сумела выдавить с усилием две отрывистых фразы:

— Эдика застрелили. Два часа назад.

6

Шифротелеграмма

Особая, вне очереди

Начальнику ЧГУ Форманову

Согласно нашим оперативным данным выстрел в Ивана Аникеева в Измайлове является не следствием обычной бандитской разборки, а заказным убийством, проплаченным из-за рубежа. Есть основания предполагать, что те же заказчики финансировали и убийство Эдуарда Свирского (г. Владимир), застреленного в Кемере (Анталья, Турция) в тот же день. Прошу вашего разрешения привлечь к работе над этим заданием известную вам группу. Проблема более чем серьезна. Вылетаю в Москву спецрейсом.

Начальник оперативного управления ЧГУ Кулаков Коста-Брава, Испания

* * *

«Сегодня ночью в центре Стамбула прогремел взрыв. Сработало самодельное безоболочковое устройство, оставленное террористом в пластиковом контейнере для мусора — стандартная схема действий. Благодаря тому, что в столь поздний час (около полуночи) людей на улице было уже немного, жертв нет. Пятеро госпитализированы с ранениями различной степени тяжести, и по приблизительным данным пострадало ещё девять человек — посетителей расположенного рядом уличного кафе „Саратога“. Мощность взрыва оценивается специалистами в 120–150 граммов тротилового эквивалента. Ответственность за эту бесчеловечную акцию взяла на себя Курдская рабочая партия. Звонок, начавшийся и закончившийся выкриками „Свободу Абдулле Аджалану!“ раздался в полиции уже через пятнадцать минут после теракта».

(Сообщение агентства «Интерфакс»)

* * *

Шифротелеграмма

Особая, вне очереди

Стамбул, Резиденту СВР

Полиция Стамбула сумела зафиксировать городской номер, с которого звонил представитель КРП, взявшей на себя ответственность за взрыв возле кафе «Саратога». Именно по этому номеру за несколько минут до своей гибели и за полчаса до взрыва звонил Свирский Эдуард Львович.

Назым

* * *

Шифротелеграмма

Особая, вне очереди

Руководству СВР, руководству ФСБ

Пересылаю вам самую свежую информацию своего агента в Анталье. С целью предотвращения возможных новых терактов срочно проверьте все возможные контакты Свирского Э.Л. с КРП и другими, в первую очередь турецкими экстремистскими организациями.

Резидент, Стамбул

* * *

— Эдика Свирского застрелили, — сказал Фил громко, так чтобы слышали все.

И если учесть, что, кроме него, никто из ребят, этого человека не знал, вряд ли подобную реплику можно было считать случайным эмоциональным всплеском. Фраза была явно рассчитана на здешнего сотрудника. И Фил не ошибся.

— Что вы сказали? — вскинулся строгий и подтянутый порученец, не сдержавший своих чувств.

— Вы не ослышались, — сказал Фил. — Я был знаком с Эдуардом Свирским из Владимира и сейчас звонил в Анталью именно ему.

Порученец мгновенно взял себя в руки, дважды вдавил одну-единственную кнопочку на мобильнике и тихо проговорил:

— Срочно сообщите Князю: убили Ёжика.

«И почему это надо было говорить при них? — думал Крошка, быстро перебирая в памяти все странности последних часов. — Зачем? Чтобы они теперь знали, что Свирский тоже был человеком Аникеева, что звали его при жизни этой смешной кличкой Ёжик, наконец, что Князь — это, по всей видимости, сам Мышкин? Ну, кто же дает такие примитивные прозвища? Достоевского, чай, в школе проходят. Или „Идиота“ не проходят? Да, и вот еще: была ли это случайность — знакомство Фила со Свирским? Для Фила — разумеется, да. А для Мышкина? Не многовато ли случайностей? Циркач работает на Аникеева. Пиндрик попадает на рынок в момент его убийства. А Фил договаривается о звонке Свирскому за несколько часов до смерти последнего. Впору поинтересоваться, кто работает на Мышкина в Твери. Уж не начальник ли тамошнего ОМОНа? И, наконец, родное Бадягино…»

Все эти мысли, похожие на бред, прокручивались в голове у Крошки с пулеметной скоростью, а были и ещё какие-то — совсем лишние. Он, правда, знал по опыту, что их не следует брезгливо отбрасывать в сторону. Все, приходящее в голову по ходу работы, — для чего-то нужно. Так уж устроена его весьма неординарная голова.

«Странно, — думал он, — почему зачастую самые смешные и дурацкие прозвища оказываются самыми устойчивыми по жизни. Ну, то что он при росте под два метра и с косой саженью в плечах именуется Крошкой — это не слишком оригинально, а вот Фил вовсе не был известен в других местах как Филипп. Просто со школьных лет увлекался „Битлс“, повсюду напевал их песни. Одной из любимых была знаменитая „If I feel“[1] Леннона. И ещё на первом курсе кто-то сказал ему: „Что ты там бормочешь? Если я Фил? Конечно ты Фил, самый натуральный…“ С тех пор и пошло. Я тоже очень люблю „Битлов“ и часто их музыка, строчки их песен помогают мне, подсказывают что-то… Какая же разгадка скрывается сегодня во фразе „Если я почувствую“?»…

Ответа пока не было, зато он все отчетливее понимал, что Циркач не успеет сообщить им уже ничего. После второго убийства начнется чехарда в ускоренном темпе, и надо будет только успевать поворачиваться. Почему же он решил, что все-таки стоит поворачиваться по их приказам, а не отворачиваться от этих странных людей? Ведь не потому же, что всю дорогу в вертолете — а какое там, к черту, общение через шлемофоны! — Циркач агитировал его «за советскую власть», то есть за немедленное спасение всей российской экономики путем спасения финансовой империи господина Аникеева? И не потому, в конце концов, что об оплате говорили, не называя сумм, а это, как правило, означало очень большие деньги. И даже не потому, что у этих чудаковатых людей, работающих не по канонам спецслужб, а скорее по канонам хорошо отлаженного механизма совкового министерства, такие огромные возможности на самом верху и даже в международных организациях — этим сейчас никого не удивишь. Те же наркодельцы — при их-то деньгах! — иногда бывают и с президентами и с премьерами «вась-вась».

Нет, что-то другое подкупало его в фирме Аникеева-Мышкина, какая-то бесшабашность и романтизм, отсутствие цинизма, что ли, неотъемлемо присущего любым бандитам или сотрудникам спецслужб. И внутренний голос подсказывал: берись за это дело.

«Если я почувствую…»

Вот оно! Верить не логике, а ощущениям. А внутренний голос — это и есть то самое чувство.

«Конечно, — подумал он ещё через полминуты, — в итоге мы все пятеро почти наверняка снова вляпаемся в какое-нибудь дерьмо, но попутно — и это тоже наверняка — узнаем много интересного».

И вот поймав себя на этом сверхцинизме — мечтах о поиске интересной информации в дерьме, — Крошка мысленно рассмеялся и даже внешне не смог сдержать улыбки. Очевидно, не смог, потому что сразу перехватил удивленный взгляд Циркача и обиженный, если не сказать возмущенный — Фила: человека убили, а этот придурок улыбается!

Но Крошка знать не знал никакого Эдика и мог сейчас думать только об одном — о непосредственно предстоящей им работе.

* * *

Из специального досье Четырнадцатого Главного Управления ФСБ (ЧГУ)

Большаков Андрей Николаевич, 1966 года рождения, русский, кличка — Крошка, родился в г. Чжаланьтунь (Китай), женат с 1987 года, жена — Мария Анатольевна Чистякова, 1964 г.р., сын — Егор, 1993 г.р., отец — Большаков Николай Иванович, русский, полковник инженерных войск, мать — Рубцова Зоя Никитична, русская, врач. Среднюю школу закончил в Челябинске, в 1983 поступил в высшую школу КГБ. С 1988-го в штате Девятого главного управления. В 1990-м завербован, в 1991-м официально переведен в штат ЧГУ. С 1991-го по 1994-й спецучилище ЧГУ. Присвоено звание — капитан. С 1995-го по 1997-й — Чечня. Возглавил группу спецназа. Сентябрь 1997-го — вместе с группой выведен из личного состава ЧГУ за нарушение воинского Устава. Официально — в розыске.

Особая характеристика: раскрытие латентной энергии организма с помощью алкоголя (Большаков возражает против изучения этой своей особенности); умение подчинять себе людей, организовывать и проводить сложнейшие спецоперации; выдающиеся аналитические способности; коэффициент экстрасенсорного восприятия опасности — 0,94 (более высокий коэффициент не зафиксирован ни у одного человека в мире).

* * *

Подвал производил сильное впечатление. И глубиной и территорией — на добрый квартал. В самом центре Москвы! Кому это раньше принадлежало? Двух ответов на этот вопрос быть не могло. Подземные спецсооружения столицы, которые так любил обустраивать Отец народов, находились исключительно в ведении НКВД. И где-то оно теперь, это ВЧК-КГБ? Почему ушами хлопает?

А подвал-то хорош! Особнячок над ним — как капитанский мостик над огромной подводной лодкой. В подземелье располагались, всякие офисы, небольшой конференц-зал, лаборатории, склады, просторная столовая, скорее похожая на ресторан, спортзалы, сауна с двадцатипятиметровым бассейном, огромный, отлично обустроенный тир… Не хватало разве что конного манежа, да еще, пожалуй, танкодрома для полного счастья. И что характерно, все эти помещения были обеспечены прекрасной вентиляцией, кондиционированием и высококачественной имитацией дневного света. А помимо лифта, на котором они и приехали, имелись ещё массивные железные двери, как у шлюзовых камер, выводящие, надо полагать, в туннели метро — для доставки грузов и на случай экстренной эвакуации.

Их пятерых прежде всего попросили раздеться, принять душ (для бодрости) и выдали грамотные спецназовские комплекты — комбезы с веревочной сеткой, защищающей от прилипания к телу, легкие и прочные ботинки, очень компактные бронежилеты из нео-кевлара, шлемы с забралом — все по-взрослому! Одежду цивильную сдали на склад по описи, пока ребята мылись. Карманы и швы были, надо думать, тщательно проверены. Да только нечего там было искать — их же всех повыдергивали из дома да с отдыха, кроме Циркача, про которого и так было все известно, и Шкипера, сдавшего, естественно, свое табельное оружие. Стволы выдали, может, и не новейшие, но вполне серьезные и удобные — «кедры». Поразил боекомплект, рассчитанный вне всяких сомнений на многочасовой бой. По четыре лимонки на каждого — это тоже было немало. После такого казалось особенно интересным выслушать непосредственную боевую задачу.

Однако ситуация складывалась дурацкая. Инструктировать группу спецназа поручили одному из замов Мышкина, скромно назвавшемуся майором Платоновым. Одетый в камуфляж, но без погон, лет пятидесяти (смешно в таком возрасте иметь звание майора!), но юркий, сноровистый, гибкий, по-спортивному крепкий Платонов, постоянно был вызываем то наверх, то ещё куда-то — в связи с последним убийством в Турции. Эдик Свирский оказался если и не впрямую человеком убитого Аникеева, то, вне всяких сомнений, фигурой очень значительной для всей конторы. И как же это угораздило Фила познакомиться с таким человеком именно сейчас, за несколько дней до срочного вызова в Москву и до заказного, вне всяких сомнений, убийства? Неужели простая случайность? Или…

Этот вопрос не отпускал Крошку ни на минуту, но вообще-то сейчас он уже думал над другой загадкой. Он все смотрел на псевдомайора Платонова (полковник он, как минимум, видно было невооруженным глазом!) и мучительно вспоминал, где они могли видеться. В Чечне? В Паланге? На Таймыре? В Венгрии? А потом Платонов появился в очередной раз, сдернул трубку аппарата, стоящего посреди стола и вдруг заговорил по-польски. Крошка не знал польского, но смысл беседы едва ли был секретным, раз она велась в открытую, да ещё так громко, эмоционально — дело было в другом: в естественной ассоциации. Андрей теперь с абсолютной точностью вспомнил, где видел этого человека.

И сразу ему сделалось кисло. Вот тебе и майор Платонов!

Из них пятерых ещё только Борис мог знать в лицо знакомого незнакомца, ну, Крошка и шепнул Циркачу на ухо:

— Ты раньше встречал здесь этого хмыря?

— Никогда.

— Но ты узнаёшь его?

— Кажется… узнаю, — ответил Циркач нерешительно.

Говорил он ещё более тихим, практически неслышным шепотом — Борька этим своим умением славился ещё в военном училище, где прослыл величайшим мастером подсказок.

И псевдомайор Платонов действительно ничего не услыхал, не мог услыхать, ведь он продолжал «пшикать» с невероятной экспрессией.

— Вроцлав, правильно? — спросил Циркач. — И звали его Гном?

— Эльф, — поправил Крошка, — но оговорка прекрасная. Я так и передам… И вот теперь ты мне скажи: кто же кого завербовал: Мышкин этого «гнома», или «гном» — всю эту шайку одним махом? А в решающий момент явился сюда сам, собственной персоной…

Циркач не успел ответить, потому что майор Платонов закончил трепаться с польским другом и объявил:

— Ну, все, начинаем.

И они начали.

Задачка-то была ого-го! Взять штурмом ночью чью-то дачу в Вязниковском районе Владимирской области на берегу Клязьмы. Майор выдал всем карты-полукилометровки. А на доску повесил план-схему объекта. Неслабая оказалась дача: с КПП, с двойным забором — внешний проволочный с колючкой и током, внутренний — железобетонный, уходящий на два метра вглубь и соединенный с фундаментом главного здания. Ворота такие, что никаким джипом с налету не пробьешь. Тут хоть хваленый американский «хаммер» гони — все одно, непременно всмятку. Не дача, а прямо командный пункт штаба армии! Охрана, не считая дежурного наряда из трех бойцов на КПП, — шестнадцать человек с подготовкой уровня областного ОМОНа, у всех «калаши». Плюс три двенадцатимиллиметровых пулемета, один РПГ-7 и одна противотанковая(!) пушка.

— Кто они, эти ребята в охране? — спросил Крошка.

— Я понял ваш вопрос, — кивнул майор. — Вам не хочется стрелять на поражение по своим. Но это не ментура и даже не ГБ, это — собственная служба безопасности мафиозного клана, называющего себя «Корпорация Феникс», то есть наших главных даже не конкурентов, а врагов. Да, они тоже делают вид, что торгуют, у них даже есть какая-то сеть, но в действительности зарабатывает фирма только на вымогательстве, последовательно ставит палки в колеса любому благому начинанию, связанному с рынками. Так вот, возвращаюсь к ребятам из персональной охраны президента «Корпорации Феникс». Кто из них где и кем служил раньше, — это личное дело каждого, сегодня все они служат только «Фениксу». Знали, на что идут и чем собираются заниматься. И учтите, необстрелянных солдатиков-первогодков там не будет, уж это точно. Кстати, ваше право — не убивать никого вообще. Если сумеете, даже хорошо. Это всегда хорошо. Задача в другом — захватить в заложники хозяина дачи, то бишь президента корпорации.

— Да это не дача, а какой-то дворец Амина, — проворчал Шкипер с такой солидностью в голосе, будто сам и сражался в семьдесят девятом в славной команде полковника Бояринова.

— Похоже, — согласился майор. — Сравнение вполне удачное. Так вот, не мне вам напоминать, какими скромными силами был взят тот дворец, да и сам Амин.

— А как мы узнаем нашего «Амина»? — поинтересовался Пиндрик.

— Вам покажут фотографии и даже видеопленку.

— Хорошо, — Крошка перешел к главному, к стратегии. — Так мы будем брать эту крепость впятером с пятью «кедрами», стреляя из под локтя?

— Почему из-под локтя? — удивился Платонов.

— А так, ради понта, — с вызовом ответил за Крошку Циркач. — Но впятером — это все равно дохлый номер!

— У вас будет огневая поддержка сзади. И ещё у вас будет танк.

— Так бы сразу и сказали, — обрадовался Крошка. — Какой именно танк?

— Т-80 подойдет вам?

— Хреновая машина, — угрюмо отозвался Пиндрик.

— Хреновая?! — удивился майор. Он смотрел персонально на Пиндрика, из-за маленького роста сочтя его главным танкистом. — А вы бы предпочли «Леклерк»?

— Да нет, — ответил за Игоря Шкипер, — мы патриоты.

Он-то прекрасно понял, что имел ввиду Пиндрик, и обстоятельно пояснил:

— Восьмидесятый — это могучий красивый зверь. Водил я его и не раз. Но беда в другом, он сделан для танковых сражений. Броня — против брони. А когда ты наскакиваешь на мину — особенно свирепы эти итальянские, черт, забыл, как называются… Короче, башню заклинивает, и через передний люк невозможно вылезти, потому что ствол слишком низко и крышку не пускает. Получается гроб на колесах, а не машина. Так что мы предпочли бы Т-90, в нем эту ошибку уже учли.

— Ну, ребята, из-за последней модели нам бы пришлось дергать одного человека, которого дергать совсем не стоит. Обойдетесь. Тем более, что противотанковых мин там не будет. Стопудово, — Платонов добавил для убедительности словечко из молодежного жаргона. — Там просто никто не ждет никакого танка.

— Хорошо, обойдемся, — легко согласился Крошка.

Это был нормальный разговор.

Однако давненько не сражались они настолько всерьез! Да ещё в самом центре России. А вообще, всякий раз, когда возникала интересная военная задача, политические, юридические, философские проблемы отходили на второй план, помимо чисто практических деталей удерживались в голове лишь два аспекта — моральный (это святое!) и экономический (это почти святое!)

Сакраментальный вопрос «Сколько?» на этот раз первым задал Циркач, очевидно, на правах заслуженного сотрудника фирмы и видного специалиста по информационным технологиям и спецресурсам.

— Так. И что нам за все это причитается?

— А сколько вы брали всегда?

— Мы брали всегда по-разному, — мрачно объяснил Крошка. — Когда-то давно соглашались на сорок штук — каждому, наличными и полностью вперед. Потом мы повзрослели…

— Стоп, ребята, — сказал майор Платонов. — Повзрослели не только вы. Но и страна после кризиса повзрослела. Вы же понимаете, что реальная покупательная способность доллара в России выросла как минимум вдвое. Так что сегодняшние двадцать, а то и пятнадцать, это как вчера сорок.

От подобной борзости заказчика Крошка чуть дара речи не лишился. Давненько ему не предлагали участвовать в настоящем бою меньше, чем за половину от обычной суммы, какую платят за спецоперацию дежурной степени сложности, как то: освобождение заложников, арест лидера криминальной группировки в квартире или ресторане, захват охраняемого объекта средней паршивости…

Потом офицер спецназа Андрей Большаков по прозвищу Крошка немного пришел в себя и начал говорить, но с каждым словом все громче и громче:

— Товарищ майор! Меня и моих друзей абсолютно не интересует текущий курс доллара в этой стране. Да, мы любим Россию и не раз сражались за её интересы, но я специально говорю «эта страна», потому что в первую очередь мы думаем о жизнях людей. А стоимость жизни — моей, вашей и чьей угодно другой, — никогда не зависела и не будет зависеть от курса валют на любой из бирж. И даже от судьбы страны. Если по-вашему иначе, мы сейчас просто встаем, разворачиваемся и уходим.

— Стоп! Успокойтесь. Я все понял, — Платонов даже из-за стола поднялся. — Это была просто, как говорится, проверка на вшивость. У нас в организации разработана тарифная сетка и существует стандарт оплаты за спецоперации повышенной сложности — сто тысяч каждому исполнителю.

— И это мы-то будем работать за стандартную плату?! — Крошка уже не мог остановиться.

— Заметьте, я этого ещё не говорил. Теперь внимание: мы готовы предложить вам вдвое больше стандарта.

«Ничего себе торговля — какая-то игра в поддавки!» — подумал Крошка и внаглую потребовал:

— Двести пятьдесят!

— Нет проблем, — мгновенно согласился Платонов, — но это последнее слово.

И стало ясно, что дальнейшее задирание расценок будет не только некрасивым, но и бессмысленным.

А заказчик тут же почувствовал: инициатива перешла к нему, и добавил как бы в проброс:

— Еще одно маленькое замечание. Старший лейтенант Зисман, вы уже уволились из рядов нашей охраны?

Этому псевдо-майору почему-то очень нравилось разговаривать строго по-военному, и Циркач ответил ему в тон:

— Никак нет, товарищ командир!

— В таком случае вам причитается только двести тысяч.

— Ни фига себе! В вашей фирме охранник за два месяца зарабатывает пятьдесят штук? — это выпалил Пиндрик и аж присвистнул.

— Конечно, нет, — ответил Платонов. — Просто существует определенная этика отношений. Например, когда-то я работал в журнале…

Он сделал паузу, словно прислушивался к чему-то, и Крошка вклинился с достаточно бестактным вопросом:

— «На страже Родины»?

— Почти, — кивнул Платонов. — Во французском издании «Плэйбоя». Так вот, для штатных сотрудников ставка гонорара была там на двадцать процентов ниже, чем у сторонних авторов.

Никто так и не понял, всерьез ли говорилось про «Плэйбой», но про вознаграждение для Циркача — абсолютно всерьез, и Борис был вынужден согласиться. Впрочем, тут же заявил немного обиженным голосом:

— А насчет увольнения я подумаю. К чему вообще работать с такими деньгами?

— Обсудим это после операции, — резонно заметил Платонов.

А Крошка напомнил:

— Вы случайно не забыли? Все наличными и полностью вперед.

— Разумеется, — кивнул майор, — я не склеротик. Только в этом случае, ребята, по ходу боя вам придется таскать за собой повсюду довольно увесистый чемоданчик. Отпустить вас домой или в банк мы уже не успеваем. Или есть ещё вариант: можем выдать тысячными бумажками.

— Какими?! — не поверил Крошка. — Да их же, насколько я знаю, печатали в очень ограниченном количестве и только для межбанковских расчетов, а с девяносто шестого года вроде и вовсе выпускать перестали.

— Ценю вашу эрудицию, капитан, но мы действительно готовы найти для вас этих крупных купюр на всю сумму.

— Не надо, — решительно сказал Крошка. — Куда мы с ними пойдем? Это называется «до первого мента». Прежде чем на рубли разменяешь, три раза объяснить придется, где взял. Уж лучше десятками взять или по доллару. Давайте ваш чемоданчик.

— Но зачем же чемоданчик? — возразил Фил. — Раскидайте нам по пачкам на пять брезентовых заплечных мешков — и порядок! Своя ноша не тянет.

— Что ж, по рукам, друзья, — резюмировал майор Платонов, повысивший их до уровня личных друзей, очевидно, по случаю совершения сделки.

Беседа с неизбежностью подходила к концу, и Крошка поспешил задать ещё один важный вопрос:

— С чем связана такая спешка? Поймите, я не пытаюсь влезать в ваши дела, просто хочу понять, что грозит лично нам, если мы по той или иной причине не уложимся в график. На объект нагрянет целая воздушно-десантная дивизия? Или его накроют ракетным ударом вместе с нами, или?..

— Все гораздо проще, капитан, — перебил Платонов. — Просто в ближайшие сутки товарищ Амин, он же господин Павленко будет у себя на даче, и мы точно знаем, что он никого в гости не ждет, а потом… Одному Богу известно, что может случиться потом. Лично я не хочу, чтобы мои родственники узнали о моей смерти из выпуска новостей.

— Ответ принят, — сказал Крошка.

— Ну, вот и славненько, — ответил Платонов с предельно мирной интонацией, словно он агент турфирмы и только что продал клиентам замечательные путевки на острова в Карибском бассейне.

* * *

Затем псевдо-майор удалился на пару минут и вернулся с чемоданом денег и пятью вещмешками. Поприсутствовал при процессе перекладывания и выборочного пролистывания пачек, запечатанных в стандартную банковскую упаковку, и прежде чем уйти, предложил посетить соседний офис, где можно познакомиться с фотографиями и видеозаписью.

Враг всего прогрессивного человечества кровавый мафиози Аристарх Николаевич Павленко выглядел весьма благообразно. Лет сорока пяти, но моложавый, гладкая кожа лица с этаким юношеским румянцем, зачесанные назад волосы, прямой, открытый взгляд светло-серых глаз, приятные манеры — ну ни дать, ни взять, положительный комсомольский лидер даже не брежневской поры, а давних времен романтической оттепели — таких только в старых фильмах и показывают. А Пиндрик вдруг сказал:

— Улыбка — ну, прямо как у этого, Аникеева, которого убили.

И Циркач согласился:

— Правда, внешне совсем разные люди, но какое-то внутреннее сходство удивительное!

Хорошо, что ни Платонов, ни Мышкин этого разговора не слышали, а девушка-оператор, крутившая им кино про Павленко через большой плоский жидкокристаллический дисплей компьютера, на подобные реплики не реагировала.

Вообще, события разворачивались, как в сказке: и деньги выдали, и оружие, и под конвоем не водили. Но Крошка поминутно напоминал себе, что обязан эту сказку сделать былью, иначе столь приятная обстановка может легко обернуться западней. И теперь самое главное для подстраховки — найти способ как можно скорее сообщить генерал-майору Кулакову следующее: на распрекрасный, во всех отношениях замечательный федеральный (или какой он там — муниципальный?) центр спецтехнологий и информационных ресурсов (или наоборот?) почему-то работает знаменитый агент-перебежчик как минимум трех разведок — старина Эльф. Вряд ли его теперь завербовали в СВР или ГРУ, ох, вряд ли! Годы не те у мужика, чтобы так сразу ориентацию менять. Так что же это значит? А вот пусть Кулаков и решает — ему за это зарплату выдают ежемесячно, и вообще, у него там целый штат, целая система. А они пятеро — кто такие? Просто солдаты удачи, дикие гуси. Пожалуй, у них немного странные для наемников принципы — как можно больше спасать и как можно меньше убивать; прежде чем что-то делать — обязательно думать; наконец, родину любить сильнее денег, а людей — сильнее родины… Но одно остается неизменным — заработали — и на дно. В политику — не соваться, ни в коем случае! Гори она огнем, эта политика! Впрочем, несколько раз влезали уже и всякий раз выбирались назад, как из помойки, и долго-долго потом мыли руки…

Крошка решил поступить наипростейшим способом. Поднявшись наверх и убедившись, что Эльф остался внизу, он перед самым отъездом, внезапно хлопнул себя по лбу и попросил — ну, буквально на три минутки — позвонить жене.

— Ё-моё! Я же ключи от гончарки и от машины оставил в ящике письменного стола — она их в жизни не найдет. Братцы, это важно!

Он уже брал трубку со стола, а мрачный сотрудник, сопровождавший их в верхних помещениях, молчаливо ждал продолжения и пристально вглядывался в Андрея. Однако разговору не препятствовал.

Маша ответила почти сразу. Значит, не спала, а телефон, разумеется, у постели. Отработав легенду с ключами, Крошка как бы совершенно невзначай поведал:

— Я тебе несколько дней не смогу звонить, Шушуня, ты не беспокойся. Все нормально, я тут многих старых друзей встретил — Шкипера, Фила, даже этого — Гнома. Как это, какого? Ну, он ещё в Белорусском национальном десанте служил… Ладно, Шунь, мне уже некогда. Ты обязательно передавай привет дяде Воше, как только он вернется из своей Испании, слышь? Ну, пока!

По глазам мрачного сотрудника ничего понять было нельзя: догадался, не догадался? Эльф обязательно догадается, если они тут всё пишут и если он потом прослушивает, так ведь и Владимир Геннадиевич к тому времени уже мно-о-огое успеет предпринять.

«Хорош, Андрюха, — сказал себе Крошка. — Теперь выкидывай все из головы, часа через два-три будете на месте. Рекогносцировка — дело серьезное — на неё вместе с разведкой дают меньше суток — с утра — и до темноты. А ночью штурм. Ребята не подведут, главное — сам себя не подведи. В этом танковом сражении в мирное время ошибаться будет точно нельзя».

7

— Ну, ты, брат, загорел, — сказал начальник ЧГУ генерал-лейтенант Форманов.

— Есть такое дело, — кивнул его зам генерал-майор Кулаков.

Генералом он стал совсем недавно, а начальником особого отдела ЧГУ отбарабанил добрых три года. Особым называли отдел, занимавшийся непосредственно подготовкой и проведением спецопераций. Так что с очередными и внеочередными отпусками в этом подразделении было не все понятно: если случалось что-то срочное, начальство находило хоть на Марсе. А компенсацию за это… Что ж, ждите, товарищи, в виде добавки к пенсии и прочих благ.

— И, заметь, Алексей Михайлович, — поведал Кулаков, — всего за три дня загорел. А ведь так надеялся по-человечески отдохнуть!..

— Зря, — припечатал Форманов. — А впрочем, не гневи Бога, Геннадич! Три дня без единого ЧП — это уже неплохо.

— Ладно, проехали, — согласился Кулаков. — Вот посмотри лучше: научили меня там цивильные сигареты курить. Представляешь, к чему пристрастился — легкие, ну прямо дамские, да ещё с ментолом! Мексиканского производства, между прочим. «Импала» называются.

— Водка у них — текила, сигареты — импала, — задумчиво проговорил Форманов.

— Текила — это не водка, — осторожно поправил Кулаков. — А импала — это такой олень.

— Олени, значит, говоришь… — ещё более задумчиво пробормотал Форманов, потом вскинулся, словно проснувшись: — Однако хорошие сигареты. Когда после второй за день пачки в горле першит — с ментолом в самый раз, это я знаю. Сам когда-то баловался. Но ты давай, говори по сути, отдых-то уже кончился. Досрочно, — сурово добавил начальник. — Рассказывай. Откуда информация? С какой радости шухер поднимаешь?

— А ты ещё не понял? Информация, как всегда, из Гамбурга. От нашего агента. Очень мутная, должен тебе сказать, информация. Дескать, кто-то из немецких ультраправых заказывает убийства русских бизнесменов. Где? Не известно. Когда? Тем более. Но это все — сведения трехдневной давности. Они же мне ещё в день приезда сбросили шифровку по электронке прямо в номер, через Интернет, разумеется. Только я сообразил, как в ихнюю телефонную розетку мой ноутбук воткнуть, а там уже — пожалте! — имеется почта, и не от любимой женушки, понятно, а от любимых сотрудников. Пришлось изучать какую-то ересь о транснациональных объединениях уголовных авторитетов, контролирующих рыночную торговлю. Управлению МВД по борьбе с экономическими преступлениями было там над чем мозгами пораскинуть, уж это точно, а мы-то здесь при чем — я все никак не въезжал. И вообще, информация не носила срочного характера и по спецканалам через спутник не передавалась. Но вчера днем, сам понимаешь, такое дело… А ночью ещё один выстрел…

— Все, стоп, — прервал его Форманов. — Раз информация из Гамбурга мутная, послушай меня. Я получил твою шифровку рано утром и сразу запросил все, что можно, у МВД и ФСБ по Аникееву и Свирскому. Сведений, честно скажу, маловато, но ознакомиться уже есть с чем. Турецких убийц мы пока найти не можем. А вот московский наемник — очень любопытный персонаж — это действующий международный мастер по стрельбе из винтовки Анатолий Глаголев — ученик великого Кручинина, ну, помнишь, этого нашего чемпиона, которого ещё подозревали в нескольких заказных убийствах, но так и не сумели ничего доказать. Слишком серьезный оказался заказчик. Госзаказ, как говорили при советской власти. У нас, кстати, были данные на Кручинина, но меня вовремя тормознули. Ну, а ученичок его, понятно, даже и не представляет себе, на кого работал. Цепочка заказа на этот раз безумно длинная и наверняка рвется где-нибудь посередине в самом интересном месте. Я попросил проанализировать все трупы последнего месяца, но это же адова работа! А к тому же, кто сказал, что покушение не готовилось в течение, допустим, полугода. И наконец, вместо материалов допроса гражданина Глаголева, у нас только обрывочные данные прослушки, полученные через ФСБ. Ведь парнишка то сидит даже не в Лефортове, а в «частной тюрьме», то есть просто на чьей-то даче или квартире.

Кулаков слушал это все довольно внимательно, но все же думал параллельно о своем. «Частная тюрьма» заставила его усмехнуться и помотать головой, но вообще как раз то, что команда Аникеева могла отмазать убийцу не только от милиции, но и от ФСБ, уже не удивляло. Еще пара лет такой жизни, и мафиозники будут подменять собою все госструктуры, включая армию и МЧС. Меж тем Кулаков догадывался, что скоро в монологе Форманова возникнет пауза, и шеф, наконец, спросит о главном более предметно, чем вначале.

Так и вышло. Форманов встал, подошел к окну, посмотрел во дворик и проговорил:

— Ну, и с чего ты вдруг переменил мнение? Почему решил, что вся эта история все-таки будет касаться нашего ведомства.

— Так ведь я уже в Бадягине побывал и дискету прочел, которую Циркач для меня там оставил, а вместе с ней Маша, Андрюшкина жена передала мне запись последнего звонка Большакова из Москвы. Вот после этого, Михалыч, Турция, Германия, и Измайловский рынок — все склеилось. А не ты ли мне ещё весной давал в разработку «короля рынков»? Тогда это дело замяли, известно по чьей просьбе, а сегодня, когда «короля» не стало…

Форманов резко обернулся.

— Доказательства, дядя Воша! Где доказательства, что «королем рынков», на которого собирались открыть охоту, был именно Аникеев?

Кулаков молчал.

— Что, сплошная интуиция, которая в некоторых случаях дороже логики? — поинтересовался Форманов язвительно.

— Нет, — замялся Кулаков, — чистейшая логика. Видишь ли, Крошка, ну то есть Большаков узнал в лицо одного из замов Аникеева и уже успел мне сообщить об этом.

— И кто же он, этот зам?

— Агент БНД Клаус Штайнер по кличке Эльф, он же агент Моссада Миньян, он же польский разведчик Юриуш Семецкий, он же…

— Твою мать! — вырвалось у Форманова. — А Эльф не мог узнать Большакова?

— Не мог. Он его не видел. Ты забыл, наверное, на том задержании ребята работали порознь, только Циркач стоял рядом, но он был в очень хитром гриме. Крошка вообще сидел в баре к Эльфу спиной, ну а потом… Потом этот дьявол ушел, ты должен помнить…

— Да, да, конечно, — пробормотал Форманов и повторил с ещё большей экспрессией. — Твою мать!

Новая пауза была долгой. Кулаков успел размять и раскурить набитую какими-то опилками, но любимую с юных лет сигарету «Дымок», и за этим процессом напрочь забыл об «Импале» с ментолом.

И, наконец, до генерала Форманова дошло.

— Постой, где, говоришь, Большаков опознал Эльфа?!

— Не знаю точно. Может быть, в машине, а может, и в офисе Аникеева. Ты лучше глянь на расшифровку этого телефонного разговора. Это же поэма! Эльф называется старым другом по кличке Гном, служившим в Белорусском национальном десанте.

— Белорусский национальный десант — это сильно, БНД, значит, получается, — оценил Форманов, а потом словно ещё раз проснулся: — Ладно. Ты мне своими десантами имени Лукашенко зубы-то не заговаривай. Что делает Большаков в фирме Аникеева?

— Работает вместе со своей группой на ЧГУ, — не задумываясь отрапортовал Кулаков.

— Ой ли? — улыбнулся Форманов. — Не сходятся у тебя концы с концами, Владим Геннадич! Получается, когда ты спрашивал у меня разрешения подключить к работе группу Большакова, он уже работал. И не на нас — на Аникеева. Так, что ли?

— Не так. Большаков работал на себя. Но постарайся понять: я-то у тебя хотя бы пост фактум разрешения спросил, а Андрей меня вежливо так в известность поставил — и все…

Генерал-полковник Форманов вдруг начал неудержимо хохотать, хотя ситуация, скажем прямо, к этому не располагала.

— Я одну историю вспомнил, — пояснил он, наконец. — Про Льва Толстого и великого кинооператора Пате. Толстой, как известно, терпеть не мог кино во всех видах. Пате его втихаря снимал на перроне железнодорожной станции, а потом интеллигентному французу неловко стало. Он подошел и спрашивает: «Можно я буду вас снимать?» «Так вы меня уже снимаете!» — резко так отвечает Толстой. «Но мне неудобно как-то, — говорит Пате, — я бы хотел ваше разрешение получить…» «Хотели получить?! — говорит Толстой, окончательно озверев. — Так я вам не разрешаю этого делать!» После чего Толстой идет дальше, а Пате продолжает его снимать.

Кулаков даже не улыбнулся:

— Но ты же дал мне разрешение…

— Так я и не знал, что ты меня уже снимаешь…

Помолчали. Кулаков потянулся за второй чудовищно набитой сигаретой «Дымок».

— Кем был этот Иван Аникеев по данным из Гамбурга? — решил первым нарушить молчание Форманов. — По официальным сводкам МВД он обычный уголовный авторитет, державший все московские рынки.

— А по неофициальным догадкам аналитиков гамбургской резидентуры он и есть король рынков, не имеющий прямого отношения к уголовщине. Мы считали весной, что король — это кто-то из турецких финансовых магнатов или — версия номер два — кто-то из кремлевских кураторов рыночной теневой экономики. Но в Турции неожиданно убивают нашего владимирского парня, а в Кремле вообще не трогают никого. Остается Иван Лазаревич Аникеев. Именно он оказывается в своем рыночном королевстве одновременно и серым кардиналом и публичным политиком. Вот для борьбы с ним западники и внедряют в фирму своего Эльфа. Собственно, это не называется внедрить, они его официально вводят, присылают в качестве консультанта. Словно какого-нибудь Джеффри Сакса в правительство Гайдара. Уму не постижимо: агент которого, сбившись с ног, ищут пять разведок и шесть контрразведок, спокойно приезжает в Россию и даже не слишком прячется.

— А от кого ему прятаться? — ещё более обиженно, чем Кулаков, запыхтел Форманов. — У него тут все свои. Сам посуди. Если какой-то Мышкин, зам директора пресловутого центра «Сфера» получает разрешение Вашингтона и Брюсселя на коридор для вылета военного самолета с территории Турции! И не только не скрывается от спецслужб, но даже согласовывает свои действия с официальными структурами России. Хочется верить, что Мышкин на пару с Эльфом ещё не знают про нас, но если завтра они оба придут ко мне в кабинет, я даже не слишком удивлюсь…

— Ну, не надо, — не поверил Кулаков такому дикому предположению, а потом, некоторое время помямлив, сообщил:

— Ты все-таки дослушай некоторые подробности, Михалыч. Циркач, то бишь Боря Зисман уже пару месяцев работает в охране фирмы Аникеева, этого самого «Муниципального центра информационных технологий и спецресурсов», то бишь «Сферы», и после вчерашнего убийства именно он решил собрать остальных. Не советуясь с нами. До поры. Но это не было придумано, как своя игра, ведь именно он заготовил для нас информационную дискету — изучишь на досуге. Там много интересного.

Такая была у них дежурная шутка — изучать самую срочную оперативную информацию «на досуге».

— Весело, — проговорил Форманов. — Значит, все-таки наших людей нанимают другие. А они даже не ставят об этом в известность ЧГУ? Я правильно понял?

— Нет, товарищ генерал, — равнодушно и даже хмуро произнес Кулаков это, в общем-то, привычное, но теперь звучащее как издевка обращение. — Они наши, когда они — команда. Поодиночке никто из них подписку не давал и в штат ЧГУ обратно не зачислялся. Тем-то и ценна группа Большакова. И сегодня их вроде бы пугающая автономность на самом деле необычайно на руку именно нам. Ну, попробуй сказать, что я не прав.

— Не буду пробовать, — проворчал генерал Форманов. — Скажи лучше, куда их направили теперь?

— Наверняка говорить рано. В офисе Аникеева у нас «ушей» нет. Весной пытались подключиться, да столкнулись с такой техникой, что чуть было не засветили собственные номера. Но по косвенным данным наша группа выдвинулась в направлении так называемой резиденции Павленко. Аристарх Николаевич Павленко — глава «Корпорации Феникс», очень серьезный персонаж, его продвижение после девяносто первого года…

— Спасибо, я помню, кто это, — перебил Форманов.

— Хорошо, — кивнул Кулаков, словно проверял память начальника. — Так вот. Объясняю, откуда возникла гипотеза. Наружка вела наших ребят до Вязников, а дальше стало невозможно, но там уже до пресловутой резиденции рукой подать. А вот телефоны Павленко мы как раз прослушиваем. Даже разговоры в его главном офисе должны писаться. И ещё плюс: Павленко не ждет гостей. Так что раньше времени влезать туда физически не стоит, дабы никого не спугнуть, однако к завтрашнему утру, я считаю, надо иметь мобильную группу именно в Вязниках.

— Вот ты её и возглавь, — принял Форманов неожиданное решение и нажатием кнопки вызвал адъютанта, чтобы отдать все необходимые распоряжения.

— Ты знаешь, я сам об этом подумал, но…

— Решил, что дело начальника сидеть в кабинете на телефонах и руководить? Ты же боевой генерал, Геннадич! А телефон — в наше время не проблема, спасибо последним достижениям конструкторов, космическая связь теперь в кармане помещается. Вот и звони из владимирских лесов хоть в Нью-Йорк, хоть в Брюссель. Очень может статься, что именно в этой глуши и пойдет охота на нашего главного фигуранта. Иван Аникеев, безусловно, был королем рынков, но берут меня сильные сомнения, что весной под этим именем проходил именно он. Разберись, дядя Воша. А папочку мою просмотри до отъезда повнимательнее.

И он выдал Кулакову все, что удалось нарыть в МВД и ФСБ об Аникееве, Мышкине, Свирском и Павленко.

Глава вторая. Штурмуем «Дворец Амина-2»

1

— Шушуня! Ты где?

— Подожди, мой маленький, я сейчас!

Она так смешно и мило называет меня — «маленький». Если мы оба стоим, её губы утыкаются чуть повыше моего пупка. Восторг! А какой-то дурак ещё говорил мне, что рост мужчины и женщины в идеале должен быть примерно одинаков.

— Кто тут маленький, — картинно сержусь я.

— Вот он — мой маленький, — отвечает она обычно, показывает пальчиком и начинает ласкать моего красавца, поглаживая, как младенца, по головке и не только.

Так мы играем. Но на этот раз моей Машуни все нет.

— Шушуня! — кричу я.

— Я тут! — отвечает она.

Мы перекликаемся, как в лесу. А ведь сидим оба в номере роскошного отеля и за окном теплое море, не остывающее за ночь, и кудлатые пальмы, склонившиеся над крупным песком. На Юге страшно обостряются все желания: есть, пить, двигаться, смотреть, слушать — всего хочется, как в первый раз. И это желание тоже обостряется, быть может, оно-то и становится сильнее всех прочих.

Я сижу на белоснежной ароматной постели и схожу с ума от желания, а она все не выходит из ванной. Нарочно, что ли? Включаю телевизор. И попадаю на ночной эротический канал. Кажется, французский. Танцуют безумно красивые длинноногие девки. Ну, что они, издеваются, в самом-то деле? Я же сейчас просто не дождусь Маши, и…

Машуня выпархивает из ванной в легком купальном халатике, и я захлебываюсь от восторга при виде её.

— Погаси свет, маленький!

— С чего это? — удивляюсь я.

— Ну, погаси, пожалуйста, я прошу тебя!

Она прижимается ко мне всем телом и нежно облизывает грудь, я целую её плечи и шею. Ну, как тут не выполнить просьбу? Свободной рукой дотягиваюсь до выключателя. А что я делаю не свободной, догадайтесь сами.

— Шуня, ты вся дрожишь. Тебе холодно?

— Дурачок, — шепчет она, — я просто очень хочу тебя! Почему мы так редко видимся, маленький? Словно я и не жена, а так, какая-нибудь любовница… Или это только лучше?

Но я уже не слышу, что она там шепчет, я уже ничего не слышу, потому что рука моя нашаривает нечто восхитительно непривычное.

Пауза. Машуня тихо смеется.

— Что это? — выдыхаю я.

— Ой, мне щекотно! — она продолжает смеяться.

Нет, теперь уж я точно зажгу свет.

— Не надо, я стесняюсь, — она продолжает дурачиться. — Это тебе сюрприз — мой новый причесон.

— Ты сделала это бритвой? — при свете я просто в полном восторге.

— Дурачок, сейчас же есть специальные кремы.

— Какая красота!

— Но я стесняюсь!..

Она дурачится ещё ровно две секунды, потом раскрывается мне навстречу, как нежный розовый бутон…

— Шуня, я так люблю тебя, Шуня!..

* * *

И я вдруг понимаю что забывшись шепчу это вслух, не в номере клубного отеля на Кипре, и даже не на сеновале в Бадягине, а во чреве ревущего военно-транспортного вертолета, куда нас пятерых только что загрузили, и позволили подремать с полчасика, так как после уж точно некогда будет.

Слава Богу, ребята ничего не услышали. Стыдоба — такой сентиментальный командир!

* * *

Завтрашний день обещал быть нелегким. Ночь — ещё тяжелее. А сейчас — этакая расслабуха. К рассвету планируется только плотный, но быстрый завтрак и больше ничего до самого следующего утра — перед серьезными операциями штурмового типа, наедаться вообще не рекомендуется. Даже пить — самый минимум. Выспаться, конечно, не вредно, но это уже по обстоятельствам, будет возможность — поспим и днем.

Для всех желающих, предлагались таблетки кофеина и более серьезные препараты, даже мышечные стимуляторы. Бромантан например. Я от этой дряни всегда воздерживаюсь. Один раз только и попробовал. Но, доложу вам: реакция, резкость ударов, быстрота перемещений — возрастает все! И очень заметно — летаешь, как на крыльях. Однако Фил мне по секрету объяснил тогда, что от этой «бормотухи» (а так зовут бромантан все медики и спортсмены) начинаются некоторые осложнения в весьма деликатной сфере, а попросту говоря, встает плохо. И при частом употреблении в больших дозах можно сделаться вообще импотентом. Ну, я и зарекся его глотать.

А между прочим, бромантан (за границей его называют «русским допингом») наши умельцы народные именно для спецназа разрабатывали (спасибо вам, дорогие товарищи ученые!), но его, как водится, нежно полюбили эти психи, охочие до медалей и рекордов — спринтеры, конькобежцы, пловцы, профессионалы в игровых видах. И в отличие от наших бойцов, к таблеткам прибегающих только в исключительной ситуации, спортсмены травятся регулярно, поэтому именно они очень быстро и наглядно показали всему миру, как действует на человека новейший мышечный стимулятор. Согласитесь, приятнее учиться на чужих ошибках.

Короче и на этот раз я решил: обойдемся без химии, не маленькие.

* * *

В вертолете под монотонный гул всех сморило, но, пока не заснули, Циркач ещё кое-что интересное успел поведать. Фил сидел от него слева, я справа, а Пиндрик и Шкипер расположились напротив.

Оказывается, Иван Аникеев, начинал свою торговую карьеру именно с Измайловской оптовой ярмарки. Вот вчера и приехал туда в честь десятилетнего юбилея. Захотелось ритуал соблюсти, вновь пройти собственными ногами по той земле, откуда стартовал в заоблачные выси. Так вот за эти десять лет Аникеев-младший действительно практически не пользовался воровскими связями отца, ну, если не считать, что в некоторых кругах само его имя работало. «Лазарь, сын Лазаря, — шептали друг другу уркаганы, — уважать надо». А он плевать хотел на уважение воров. Просто делал дело: координировал, концентрировал, расширял, разветвлял, упорядочивал. В итоге, грубо говоря, прибрал к рукам все оптовые рынки Москвы. А потом и всей России. А потом и значительную часть мелкооптовиков в других странах бывшего СССР. Распределение сфер влияния, дележка собственности движимой и недвижимой — это всегда процесс кровавый. Крыша наезжала на крышу, устраивались разборки со стрельбой, кого-то сдавали ментам или гэбухе, кто-то «рвал нитку», то есть делал ноги за рубеж. И конечно, в известном смысле кровь многих самоуверенных авторитетов, претендовавших на большую власть, чем они того заслуживали, могла быть списана на Аникеева, но он никогда и никого не убивал лично, своими руками, и даже никогда не заказывал киллеров. У него были другие методы. Просто очень богатые люди вдруг становились бедными. А деньги направлялись на благие дела.

Пока существовала так называемая рублевая зона на всей территории бывшего Союза, проблем у фирмы Аникеева не было вообще. Потом сделалось посложнее, но контроль все-таки удавалось сохранять, удается и сейчас. В том-то и дело, что Аникеев сумел установить реальный, четко организованный и совершенно современный контроль с четкой (не двойной) бухгалтерией, с полным выводом всей информации на компьютер, с единой службой безопасности, с космическими телефонами, с аналитическим центром и международными связями.

Я выслушал это и даже не поверил вначале, а Циркач сказал, что и он не верил, пока не увидал всего собственными глазами. Через фирму Аникеева-Мышкина проходили АБСОЛЮТНО ВСЕ финансовые потоки, которые в официальных органах принято считать неучтенным наличным оборотом или, говоря по-простому, черным налом.

Аникеев был гениальным организатором, менеджером, умевшим находить общий язык с самыми несговорчивыми людьми. А его друг и правая рука Мышкин по прозвищу Князь оказался уникально способным экономистом, доктором наук, между прочим, и действительно потомком княжеского рода, но не это главное. Главное, он сумел понять рыночные механизмы новой России. Рынок — он ведь как живой организм, навязывать что-то не только бессмысленно, но и вредно, а если понять, чем кормить этого зверя, он начинает расти, давать потомство и всячески процветать. Вот аникеевские люди и наплодили рынков самого разного рода на радость себе и всему населению. Скажи плохо, когда в стране все есть! А ведь реально именно эта контора и кормит нас всех, потому что прибыль, получаемую со всех черных, получерных и четвертьчерных продаж идет у Аникеева, разумеется, не в государственную казну, зато и не в швейцарские банки. Впрочем, на данный момент это, к сожалению, одно и то же. Нельзя сегодня официальные налоги платить в бюджет — там просто бездна, черная дыра, смерть нашей экономики. А вот Аникеев и Мышкин разумно тратят свою прибыль на развитие торговой отрасли. Красиво? Очень красиво. Нарушается при этом закон? Конечно, нарушается, Но такие законы, какие принимает эта гребаная Дума в Охотном ряду, разве что совсем больной человек нарушать не станет. Главное же, что Мышкин с Аникеевым работали на благо России, вот почему они не бандиты, вот почему и надо им помогать.

Долго излагал Циркач всю эту теорию. Много интересных слов сказал. Хоть прямо сейчас зачисляй его на третий курс экономического факультета. Я, признаться, всегда стараюсь быть скептиком. Отец меня так воспитал, он любил повторять: «Знаешь, что написал молодой Маркс в анкете, отвечая на вопрос „ваш девиз“? „Подвергай все сомнению!“ Вот и ты подвергай, Андрюша!» Но на этот раз Борька почти убедил меня. Все так складно у него получалось. Даже слишком складно. Одна огромная организация контролирует всех и все. И рыночная экономика работает. Где подвох, мужики?

Однако что-то мне во всей этой истории мешало, я ещё не понял, что именно, а главное, сомнения-то все равно не конструктивны, когда деньги уже получены и ты подписался на работу. Мы бабских истерик закатывать не привыкли. Мы привыкли потихонечку, не торопясь, врубаться в ситуацию, даже если она вся — сплошной аврал и форс-мажор, а потом, когда вдруг понимаем, что вляпались — бывало и такое, чего греха таить — потом имеем мужество швырнуть деньги в лицо заказчикам и даже стволы развернуть в противоположную сторону. Но пока время «Ч» ещё не наступило. Пока все идет по графику.

Интереснее других, как обычно, прореагировал Фил, наш главный эрудит и аналитик, в общем, мозговой центр:

— Ага, — сказал он, — значит, это и есть то самое министерство теневой торговли, о котором мне Эдик судачил. Весело! А мы, стало быть, едем брать цитадель теневой налоговой полиции, по-простому говоря, возьмем в заложники главного рэкетира бывшего Советского Союза товарища Аристарха Павленко. Интересная работенка.

И Фил наконец рассказал нам все, что знал об Эдуарде Свирском по кличке Ёжик. А потом спросил у Циркача:

— Так какими же цифрами оперируют люди, контролирующие все рынки страны? Что-то не верится, будто от них зависит прямо уж вся наша экономика. Ты сам-то прикинь, сопоставимы ли их доходы с национальным бюджетом, с оборотом банков, с выручкой экспортеров нефти и газа…

Циркач в ответ загадочно улыбнулся. А потом рассказал такую байку.

— Один приятель мне тут как-то предложил: «Давай арендуем грузовик, и будем принимать бутылки от населения. Я слышал, эта деятельность налогами не облагается, а куда сдавать, уже выяснил». «Сомневаюсь я насчет налогов, посадят нас с тобой, да и мелочевка это все, не стоит пачкаться». Я действительно сомневался. А он серьезно так возразил: «Ну, не скажи, ребята пробовали и называли мне конкретную сумму, которая влегкую делается за месяц на этих бутылках». Угадайте сколько, — предложил Циркач.

Я сразу сказал:

— Ну, тысячи три-четыре рублей.

У Фила фантазия разгулялась на шесть-восемь.

Пиндрик долго шевелил губами, высчитывая что-то и выдал:

— Максимум, десять-двенадцать.

Шкипер отмолчался.

— Ближе всех к истине Крошка, — торжественно объявил Циркач. — Именно три-четыре тысячи. Только баксов. И это самый минимум. Видите, вы промахнулись в десять, а то и двадцать раз — очень характерная ошибка при подсчетах черного нала. Но это преамбула. А теперь отвечаю по существу. Я тут как-то сопровождал нашего бухгалтера, и она попросила меня подиктовать цифры, которые вбивала в компьютер для внутреннего отчета. Ну, я и подиктовал, все по порядку: от самой большой — многомиллиардного оборота всей фирмы за месяц — до самой маленькой — цены на какой-то корейский телевизор, партия которых проходила тогда по Рижскому рынку. Вот на этих-то телевизорах я и споткнулся. Цена стояла — пять рублей. Не бывает, ребята, таких телевизоров. Ну, я в простоте своей и сказал: «Вера Игнатьевна, тут у вас опечаточка вкралась…» «Это не опечатка, пояснила она несколько неохотно, пробежав глазами листок, — это мы просто у всех цифр по три нуля убираем, для удобства записи, ну и так — для конспирации». Вот и все. Так что у них, братцы, месячный оборот — триллионы рублей. Вот и смотрите, нужны России эти вшивые транши МВФ — один миллиард, два миллиарда… Да по понятиям Аникеева, на такие деньги мороженого не купишь!

— Не верю, — сказал я мрачно.

— Ах, господин режиссер! Ну, я сейчас попробую сыграть этот же эпизод более убедительно.

* * *

На маленьком военном аэродроме нам подали неприметный обшарпанный «рафик», возможно, отбарабанивший лучшую часть своей жизни на благо российской медицины, так как на бортах его слегка просматривались следы от давних красных полос. А вообще-то «рафик» — это дежурный вариант для конспиративной перевозки групп спецназа, особенно по городу — автомобильчик вместительный и достаточно юркий, вот только с дверями у него не все в порядке. Если бы, как в «Рено» или «Мицубиси» в сторону отъезжали типа японских сёдзи, тогда выпрыгивать на ходу было бы намного легче. В «Газели» теперь такую дверь сделали. Но «Газель» есть «Газель», пока эта скрипучая громадина отъедет, тебя три раза взорвать успеют, так что хрен с ней, с новомодной дверью — ничего нет вернее, как прыгать через стекло, вышибая его локтями и — головой вперед.

В машине тоже продолжался треп. Шоссе от аэродрома оказалось на удивление гладким, видать, военные недавно делали и для себя постарались, а вот как въехали в город Вязники, покрытие радикальным образом переменилось — через каждые пятьдесят метров примерно подпрыгивать приходилось на жутких выбоинах и колдобинах.

Городишко сам оказался симпатичным, уютным таким, но мало чем запомнился. Обычный провинциальный пейзаж: торговые ряды в центре, двухэтажные домишки, стоящие с прошлого, если не позапрошлого века, брошенные унылые церковки. Это ведь только в Москве восстановили немереное количество храмов, а в глубинке продолжают они обсыпаться и рушиться от времени, в немом укоре наклонив кресты.

Наконец, подъехали к гостинице с одноименным названием «Вязники». Из следовавшей за нами «Волги» вышел Эльф собственной персоной скрылся внутри простенького типового здания минуты на две и вернулся вместе с сухопарым крепким седым стариканом лет шестидесяти, зримо прихрамывающим на правую ногу. Третьим в этой замечательной компании был телохранитель — среднего роста, пружинистый и на удивление широкоплечий кореец. Может быть, конечно, и китаец, но мне почему-то пришло в голову, что именно кореец. Не вьетнамец — это уж точно. Они до таких размеров просто не вырастают.

Дальше мы поехали какими-то задворками, по грунтовке над высоким берегом Клязьмы, откуда панорама открывалась, аж дух захватывало — на заливные луга, овраги, всхолмления, кусты вдоль маленьких речушек и дальние голубеющие леса. Не могу равнодушно смотреть на наши российские просторы. Вот так бы сел над обрывом, прикрыв глаза от солнца, снял башмаки, чтобы пятками свежую траву почувствовать, и никуда бы больше не ездил!..

Эх, похоже, такие же красоты ожидали нас и возле «Дворца Амина»! Если верить топографической карте, с трех сторон огороженную территорию обступал лес, а с четвертой была река, между забором и обрывом проходила разве что узенькая пешеходная тропка, то есть в этом месте атаковать можно было исключительно с воздуха. А вот любоваться видом на речную пойму наверняка оттуда хорошо.

Только вряд ли у нас будет время чем-нибудь любоваться.

Пока же мы миновали город и свернули на лесную дорогу, которую условно можно было назвать асфальтированной двухрядкой. Условно, потому что асфальт этот клали лет сорок, наверное, назад, и ехать по нему следовало, держась самой середины, и то не торопясь. Вряд ли наш Амин-Павленко пребывал к себе на дачу по такому замечательному автобану, наверняка существовал путь посимпатичнее. Но так ведь мы же не на свадьбу к нему собрались. Хотя подарков приготовили много.

* * *

Война началась несколько раньше обозначенных сроков.

На дорогу перед нами вдруг вышли двое парней в джинсах и майках. Один высокий, длинный с пышной копной волос и широкой бородищей, другой — маленький крепыш, гладко выбритый и абсолютно лысый, как будто своей контрастной внешностью они специально пытались отвлечь внимание. Но наше-то внимание все равно сосредотачивалось на другом — на висящих у них поперек груди «калашах». Ё-моё! Ну, кто же так с оружием ходит! Да ещё без формы.

Водитель наш стал притормаживать, и я решил про себя, что он прав: прорываться сквозь этаких придурков на обычной, не бронированной машине было слишком рискованно. Тут следует вначале понять, чего хотят люди, а уж затем, если ничего другого не останется — стрелять на опережение. Чего хотели эти, с позволения сказать, люди, стало ясно уже через секунду, когда они не просто стали поднимать стволы, а совершенно откровенно приняли положение для стрельбы стоя. Разговаривать с нами они явно не собирались. Ну что ж, ребята, не очень-то и хотелось! Переживем.

— Пригнись! — я отдавал команду водителю.

Своим не обязательно, они и без меня все знают. Но водитель тоже оказался парень тертый — я ещё последнего слога не договорил, а он уже, дав по тормозам до полной остановки, падал под щиток. Молодчага! В данной ситуации пригнуться было явно недостаточно. Теперь мы все находились ниже уровня окон, и когда грянули сразу два автомата, никто не пострадал, кроме самой машины. Стекла-то у «рафика» осыпались абсолютно все, включая форточки, так что проблему с выходом наружу за нас решили враги. Я очень осторожненько приподнял голову и увидел, что они идут навстречу, при этом стволы легкомысленно опустили в землю. Господи, где ж таких идиотов выращивают?!

— Циркач! Пиндрик! Нале — напра — и кувырком в стороны! Шкипер! Фил! Назад и прикроете оттуда!

Ребята открыли огонь даже ещё не коснувшись земли, в полете, ну и я дал залп прежде чем успел распрямиться. Поэтому трудно теперь сказать, кто из нас взял очередной грех на душу. Очевидно одно: последним достижением в жизни бородатого и лысого стало битье стекол в «рафике», так как вторая попытка обстрела не состоялась. Мои же все равно грамотно залегли — на всякий случай, двое в кювете, двое под колесами — кто б ещё знал, сколько там этих уродов! Бывает, конечно, что и вдвоем машины грабят, но, во-первых, это слишком лихо — без прикрытия, а во-вторых, кто нам сказал, что это грабители, у нас же на ветровом стекле не было надписи, мол, в этом микроавтобусе перевозится больше миллиона зеленых. Вот мы и осторожничали, пытаясь понять, что будет дальше. Если это передовой отряд нашего Амина из налоговой полиции, тогда о захвате дворца и мечтать не стоит. Расшифровали нас, и, значит, все пропало. Да только не похожи они были на спецов, очень не похожи.

Воспользовавшись тишиной «Волга», следовавшая за нами на почтительном расстоянии, решила подползти ближе. Вот тут я и заметил шевеление в придорожных кустах. Вряд ли это был лесной олень, да и местный крестьянин, отправившийся по грибы едва ли сунется на дорогу после такой пальбы. Короче, я по кустам полоснул, не долго думая прямо поверх головы уже начавшего разгибаться водителя. В ответ мелькнула в воздухе легкая противопехотная граната типа РГД-5. Я ещё раз успел поразиться наивности бойцов этого странного подразделения. На таком расстоянии швыряться опасными игрушками — это ж все равно что против ветра плевать. Гранату, конечно же поймал Циркач. На арене он выступал, как рассказывает, всего год, и вообще был воздушным гимнастом, но цирк на то и цирк, что там все умеют всё хотя бы понемногу. Короче, основы жонглирования он тоже проходил, и всякие предметы, летящие по воздуху ловил и обрабатывал вполне профессионально. В общем, смертоносный фрукт Циркач, конечно, в ладони зафиксировал — иначе нельзя, но на такое короткое мгновение, что казалось, будто граната отскочила назад, как от туго натянутых струн теннисной ракетки.

Опять мы все залегли. Потом, когда оно уже шарахнуло, перебежками бросились к лесу. Но это была явная перестраховка: все-таки придурков оказалось только четверо. Третьего взрывом отделало так, что мало не покажется — хорошо еще, если родственники сумеют тело опознать. А вот четвертый, целый и невредимый, убегал, петляя между деревьев, как заяц.

— Догнать? — крикнул я громко, ещё не решив толком, от кого жду ответа.

— Отставить! — послышалось совсем рядом, и я в который раз восхитился умением Эльфа передвигаться так быстро и бесшумно.

Я его ещё тогда, во Вроцлаве зауважал. Что ж, хозяин — барин.

Эльф медленно поднял руку с тяжелым двуствольным браунингом, бухнул выстрел, и догонять стало некого.

— Ну, майор, — сказал я ему, — если в службе безопасности у ваших врагов все такие лохи, то специалисты нашего уровня для захвата их цитадели ни к чему. Зря вы так тратитесь. Могли бы нанять какую-нибудь шайку за полторы тыщи грин.

Эльф посмотрел на меня без тени улыбки и ничего не сказал. Он был занят, он обшаривал труп того, что подорвался на собственной гранате. И обшаривал, как видно, не зря. Были у майора Платонова некие подозрения. И они, похоже, подтвердились. Он вертел теперь в руках маленький черный пенальчик, похожий на диктофон, но это был не диктофон. Скорее простенький детектор, вроде тех, какими в походных условиях выявляют фальшивую валюту. Но эта игрушка оказалась поинтереснее.

— Ага, — проговорил Эльф, нажал какую-то кнопочку, потом направил чувствительный элемент в мою сторону, и я увидел, как красная точка светодиода сразу замигала чаще.

— Ага, — повторил он ещё раз, — все понятно. Эти ребята никакого отношения к господину Павленко, по счастью, не имеют. Они по другому ведомству проходят. Все понятно, — подвел он черту.

Но я-то ничего не понял и ждал объяснений, а вместе со мной и все наши, уже подошедшие совсем близко и тоже заинтригованные хитрым устройством в руках Платонова.

— Майор, а, майор, — сказал я по-простецки, — ты бы все-таки объяснил, что к чему. Мы, конечно, народ ушлый, ко всему привыкли, но все-таки не каждый день приходится людей убивать. Тем более не в рамках задачи, а так из-за дурацкого стечения обстоятельств.

— Из-за дурацкого стечения обстоятельств, — повторил Эльф, как бы оценивая точность моей формулировки. — Обстоятельства наши и впрямь сложились по-дурацки. Видите ли, ребята, я вам отдал деньги, которые мы сами получили накануне от одной нерадивой конторы, задержавшей платежи уже месяца на три. Я по глазам видел, что эти гады что-то замышляют, но не мог понять, что. А у них доллары меченые оказались, пропитанные радиоактивным составом. Скорее всего фонит оберточная бумага. Ну-ка, дайте мне одну пачку!

Доходило медленно, кто и зачем такую ерунду придумал, но просьба Эльфа была законная, и пачку для проведения эксперимента я, конечно, выдал. Так и оказалось: радиоактивной была бумажная лента, крест-накрест перехватывавшая пачки денег. Сами доллары не «звенели», во всяком случае, на расстоянии, а вот бумажки, пропитанные какой-то чертовней, ловились этим «счетчиком Гейгера» на очень приличных дистанциях. Эльф предположил, что направление поиска с помощью такого прибора можно было определить аж за километр до объекта.

— И вот с такими людьми приходится иметь дело каждый Божий день, — словно старым друзьям, пожаловался нам Эльф-Платонов. — Вряд ли удастся доказать, что эта наемная шелупонь работала именно на фирму-должника, да оно теперь и не важно. За свои радиоактивные баксы горе-компаньоны ответят перед «Сферой» по полной программе. Это ж надо такую хрень придумать — отдать бабки, чтобы потом вот так внаглую, со стрельбой, с кровью, забирать их назад! Просто все с ума посходили!

Я полностью разделял его возмущение. Только заодно пытался понять, не спектакль ли это, разыгранный специально для нас. Да вроде не похоже было, а главный наш специалист по спектаклям, то бишь Циркач, вдруг спросил о другом:

— Послушай, командир, а мы не сдохнем от этой радиации, и потом, говорят, она как-то нехорошо на мужскую силу влияет.

— Это не те дозы, — махнул рукою Эльф. — И потом, вы же свои грины не в трусах таскаете, но если очень нервничаете, есть вариант: выкиньте упаковку. Таскайте ваши бумажки так. Навалом. Или веревкой перевяжите — какая разница? Но вообще, ребята, это — пустое.

Пустое, не пустое, но мы все как-то, не сговариваясь, обертки сдернули, не поленились, и побросали в мох и брусничные заросли. Ну, ещё бы, я тут, понимаешь, от бромантана отказываюсь, чтобы здоровье уберечь, а они меня, гады, радиацией достают! Нет уж, увольте!

Эльф некоторое время наблюдал за нашими стараниями — все-таки каждый по двадцать пять пачек подвергал этому «свежеванию» (кроме Циркача — у того двадцать было), а потом вдруг сказал:

— А кстати, молодцы. Правильное решение. Ведь если эти кретины продолжат свои безумные поиски, пусть сюда и приезжают. Негоже, чтобы они у нас под ногами путались.

«Негоже, что это вообще случилось», — хотел сказать я и тут же потребовать дополнительных денег за эту незапланированную стрельбу. Но потом передумал: дело предстоит серьезное, и так уже все на взводе, а начнешь торговаться, собачиться из-за всякой ерунды, и все мы к моменту старта окажемся не в форме. В общем, я заставил себя выкинуть из головы весь этот неприятный инцидент, а ребятам сказал:

— Проехали. Никто не ранен, и слава Богу. Даже деньги при нас, а на каждый чих не наздравствуешься. Давайте думать о главном.

Потом спросил у Эльфа:

— Сколько нам ещё ехать?

— Да полчаса, не больше. Потом пешком придется идти.

— Ну, так поехали, — предложил я.

И только в этот момент отметил про себя, что седой старикан со своим корейцем даже не выползали из машины все это время. Неужели вот такая разборка для него обыкновенная рутина, как для других, нормальных людей, допустим, автомобильная пробка в центре города? Или это часть все того же задуманного для нас спектакля. Мозги вывихнешь — думать обо всем этом! В конце концов, мы кто — солдаты удачи или шпионы, закончившие разведакадемию? Тому, кто должен стрелять, много думать вредно. Однако князь Мышкин мечтал именно о такой команде, чтобы не только убивать умели голыми руками, но чтоб ещё и думали. До, а не после. «Думающий спецназ», — он ведь так и сказал тогда.

Но у командира группы думающего спецназа думалка явно перегревалась, вот-вот должны были сгореть предохранители, а вслед за этим возникал риск, не полетит ли главный клапан, и тогда обжигающий пар вырвется наружу. Я не хотел до этого доводить, а потому откинулся в скрипучем неудобном кресле и попытался задремать. Насколько это было вообще возможно, на все такой же страшно раздолбанной дороге.

2

Они нас выгрузили на полянке, где ошивалось человек десять солдатиков, мирно дымила полевая кухня и очень вкусно пахло завтраком.

Вначале я удивился: в такой близости от объекта внаглую пускать в небо дым, рискуя быть обнаруженными — не подстава ли это? Потом сообразил: день выходной, лето, дымки костров в окрестных лесах — дело обычное. Не война же в России, ё-моё!

А завтрак оказался очень хорош, не каша какая-нибудь, сваренная на воде в традициях советской армии, а почти по европейскому стандарту — яичница с увесистым куском бекона, сыр, натуральный апельсиновый сок, булочки, масло и прекрасно сваренный кофе. Потом мы ещё раз сели изучать карту и вместе с молодым старшиной Сашей Кругловым, который командовал своим маленьким спецподразделением, наметили план действий. Танк ожидался ближе к ночи, его нельзя было подогнать заранее, потому что танки, в отличии от суперагентов типа Эльфа, не умеют передвигаться бесшумно. А идея была такова. Как только в резиденции товарища Амина-Павленко услышат рев танкового движка, старшина Круглов предпримет псевдо-штурм со стороны, противоположной воротам, дабы отвлечь охрану объекта. Вот тут мы и протараним главный въезд. Дальше по обстоятельствам. Сзади нас будет прикрывать ещё одно отделение, которое приедет вместе с танком, а мы должны будем как можно скорее покинуть броню, рассредоточиться по территории, занять ключевые позиции, и, нейтрализовав всех, кого увидим, прорваться в дом. Дальше — опять по обстоятельствам. «В доме могут быть сюрпризы», — предупредил Эльф и на простодушный вопрос Пиндрика, какие именно, последовал очень милый ответ: ловушки, капканы, усыпляющий газ, цепные крокодилы. Цепные крокодилы мне особенно понравились, но потом я понял, что Эльф не шутит, а скорее всего имеет ввиду вполне реальных собак-убийц типа стафордширских терьеров или филы бразилейры, специально натасканных на людей.

Сам он, кстати, довольно быстро слинял, едва познакомив нас со старшиной Кругловым. И загадочный старикан с корейцем исчезли с ним за компанию. Этот солидный хромой авторитет даже не удосужился представиться нам. Мы, признаться, не очень-то и расстроились. Но дикое количество неизвестных величин в том уравнении, которое предлагалось решать, напрягало все больше. Особенно меня. Да ещё Фила, разумеется. Ведь он, хоть и не начальник, зато старший среди нас и самый опытный по части аналитики. Наверно, настоящий врач и должен быть таким. Но сейчас-то ему надлежало не лекарем себя ощущать, а обыкновенным бойцом, таким же, как и мы все.

— Фил, — сказал я ему, — прекрати разгадывать эти ребусы и кроссворды. Я тоже все варианты уже перебрал, но чем больше думаю, тем меньше понимаю происходящее. Давай сначала работу выполним, возьмем это окаянный дворец и его долбаного хозяина, а уж потом и подумаем обо всем сразу на досуге.

Фил согласился. Но ещё не раз и не два замечал я на его лице отсутствующее выражение. А тем временем мы лазили по кустам, бродили вдоль всего периметра, искали слабые места в ограде и даже сделав подкоп в точке, которую не брали следящие камеры, прокрались до внутренней бетонной стены. Крепким орешком был этот чертов объект, но с другой стороны, не построили ещё на Земле такой крепости, которую нельзя было бы взять штурмом.

Честно скажу, я предпочитаю работать днем. Нормальные боевые действия по ночам не ведутся. Даже в Чечне, где война шла круглосуточно, непрерывно. Если, конечно, можно называть войной то, что там происходило и происходит. Так вот, даже в Чечне мы старались по ночам спать. Во-первых, совсем без сна не получается, это хорошо понимали, как наши, так и «духи», а во-вторых, ночью гораздо больше шансов попасть по своим или зацепить мирные объекты и ни в чем не повинных граждан. Но приказы не обсуждаются, и в данном случае от имени «главкома» Мышкина распоряжался майор Платонов.

В какой-то момент, помимо очевидного плюса ночного штурма, то есть фактора внезапности, он отметил ещё и такую причину:

— Захватив Павленко, мы не сможем держать его долго. Хотим мы этого или нет, но известие о штурме пойдет по России, а то и по миру, как круги по воде. И последствия могут быть непредсказуемы. Нам следует практически сразу сформулировать наши требования и вступать с ним в переговоры. Но это может делать только Князь, а он раньше, чем к ночи сюда не успевает. Вести переговоры по телефону — явное не то.

Была ли это истинная причина или очередное вранье старого хитрюги, я так и не понял, но в любом случае пришлось тщательно продумывать все детали операции именно для темного времени суток.

Часам к восьми пополудни делать стало совершенно нечего. Землянику в такое время, кажется, уже не собирают, а грибы не выросли еще. Но было абсолютно светло, и спать совершенно не хотелось: нервы-то у всех на взводе, какие уж тут, к черту, бодрящие таблетки — впору транквилизаторы глотать. Ну, вот мы и успокаивали себя кто как умел, валялись на травке, беседовали о том, о сем. Иногда в таких случаях я завидую Филу с его неизменным «Кентом», и куда он только эти пачки рассовывает, чтоб сигареты всегда были под рукой? Курение, конечно, выручает в подобные тягучие минуты — и руки заняты, и сосредоточиться, как Фил считает, легче, и наоборот — отвлечься, если необходимо. Вот только здоровья это дело не прибавляет, а ведь в некоторых случаях, если, например, надо километр рвануть в предельном темпе с полной выкладкой или драться минут пятнадцать кряду, дыхалка играет далеко не последнюю роль. Но Фил уверяет, что он уже давно не спортсмен. Мол, годы не те, пора уже больше головой работать, а не мышцами, никотин же якобы стимулирует деятельность мозга. При этом он ссылается на рафинированных профи высочайшего класса — агентов «Моссада», которые, если верить слухам, курят все поголовно и очень много, против чего не возражает даже их хваленая медицина. Ну, а наша медицинская служба — это сам Фил, так что возражать по определению некому.

В общем, эту тему мы тоже в очередной раз обсудили. Потом Шкипер про свою любимую девушку Зину рассказывал, как она мигом почувствовала, что командировка у Володьки не от ОМОНа. Он ей какую-то нежную лапшу на уши вешал, а она возьми да и брякни: «Ну, что, теперь я тебя полгода не увижу!» «Типун тебе на язык, — добродушно пожелал Шкипер. — Через неделю вернусь». А про себя подумал: «Если б я ещё знал, куда и зачем теперь еду!» Да, конечно, каждому из нас хочется иногда пожить нормальной жизнью, как у всех — дом, семья, дети… Но именно иногда, потому что в обычном состоянии мы себя без этих смертельных приключений уже не мыслим. Одно слово — психи! Или, если по-научному, феномены. Высоколобые умники из конторы отбирали нас с любовью по всяким аномальным признакам. А дядя Воша, помню, входил по утрам в комнату, где обитала наша пятерка, и взревывал, как раненый зверь: «А ну, феномены, подъем! Выходи строиться!» А я среди феноменов был самый большой феномен: единственный благополучно женатый и даже папаша. Остальные при нашем безумном ритме жизни обходились случайными связями. Более или менее постоянными. Более или менее регулярными. Циркач — этот просто убежденный сторонник свободной любви и абсолютно ненасытный бабник. Фил — второе исключение. Он был женат три года, ещё в институте, перед Афганом, но эта мифическая Роксана (никто из нас ни разу не видел ее) бросила нашего Фила, ушла к другому, и он с горя рванул на войну, закрутив в безумную спираль всю свою дальнейшую жизнь. Это было двенадцать лет назад, но он вспоминает жену до сих пор, и всех девушек сравнивает только с ней.

Вот Шкипер, зараза, направил мои мысли в эту сентиментальную сторону, и я невольно начал задавать себе философские вопросы. Со мной это иногда случается перед серьезными операциями. То на эротические фантазии потянет, то умничать начинаю и к собственной совести взывать. Типа, имею ли я право, Господи, при такой работе любить свою жену и сына, оставаться для них мужем и отцом? Ведь получается, что как последний гад, доверяю их душевное спокойствие, а порой и сами жизни, слепому случаю… Риск, он всегда велик. Стреляющий в других обязательно знает, что могут попасть и в него. И почему я жив до сих пор?

Иногда отвечаю просто: потому что я Шуню мою люблю, и она хранит меня, как ангел. А вот если умничать начинаю, тогда вижу, что мы, все пятеро — совсем не простые ребята. Отбирали нас. И, подозреваю, не только в Конторе. Но ещё и где-то там, на небесах… Мышцы, навыки, знания — это все наживное, а вот совершенно особенное чутье на опасность — это, братцы, с рождения. Оно либо есть, либо нет его. И откуда такое берется, одному Богу известно, в которого я, скажу по совести, никогда не верил. Вот и умничаю периодически: кто ж это хранит нас? Кто?..

* * *

Я давно перестал слушать разговоры ребят, беседа ни о чем естественным образом угасала, а комментировать все открытым текстом почему-то не хотелось. Нет, прямой угрозы поблизости не ощущалось, но присутствовало гадкое чувство: кто-то смотрит за нами. Смотрит и слушает. Вообще-то, посторонних в зоне видимости не было, а врученные нам аппараты местной связи оказались самыми обычными переговорниками без всяких хитростей. Фил не поленился, раскрутил каждый из них и никаких дополнительных устройств для трансляции или записи не обнаружил. В одежде и пистолетах тоже ничего найти не удалось. Ну, если, конечно, где-нибудь в Японии не научились уже делать ультраминиатюрных, то есть практически не видимых «жучков». Было бы спокойнее, разумеется, убедиться в отсутствии прослушки с помощью специального детектора, но такой возможности нам не предоставили. Вот и беседовали мы обо всем и ни о чем. С одной стороны, не таясь, высказывали соображения о наших заказчиках, вспоминали какие-то эпизоды прошлых лет, не слишком рискуя раскрыться перед обеими мафиями (что бы там ни говорил Циркач, а я их про себя все равно бандитами считал); а с другой стороны, о двух самых важных вещах мы, не сговариваясь, молчали: о ЧГУ и Кулакове, а также о том, что узнали Эльфа в Платонове.

Потом мне все это надоело, я отстегнул свой аппарат, глазами предлагая Филу поступить также, и отозвал его в сторонку. Когда отошли метров на двести, сказал:

— Я и Циркач узнали в этом майоре не кого-нибудь, а самого суперагента Эльфа. Помнишь такого?

— Конечно, помню, — сказал Фил.

— Так вот, я попытался сообщить об этом дяде Воше, ну, тогда, когда ещё Маше звонил. Надеюсь, он поймет. А сейчас я хочу, чтобы вы знали все, с кем мы имеем дело. Эльф — это тебе не русская мафия, Эльф — это очень серьезно. Не удивлюсь, что это он и крутит всем хозяйством Аникеева-Мышкина. И после выполнения задания с его стороны могут начаться сюрпризы пострашнее цепных крокодилов. Вот, собственно, и все, передай ребятам по той же схеме. Не доверяю я этим аппаратикам. Слышал, наверно, сейчас научились монтировать «жуков» прямо в корпус. То есть даже микрофон является фрагментом оболочки. Высматривать бес толку — не только контактов, швов не разглядишь.

— А мне почему-то кажется, что они нас не слушают, — сказал Фил. — Не такие это люди, да и нас в двойной игре не подозревают. Так что все шпионские страсти с переодеванием и запретом на не санкционированные контакты — не более чем формальное соблюдение мер безопасности. Вот Эльф, коли это действительно Эльф, всегда и всех подозревает, но, мне кажется, он ещё не вступил в игру. Его выход следующий.

— Может быть, — задумался я.

Я же говорил, по части аналитических способностей Фил всегда опережает меня. И к его выводам я прислушиваюсь очень внимательно.

— И все равно. Сделай, как я сказал.

— Разумеется, — кивнул он.

Уже через полчаса мы все пятеро готовы были к возможной войне на два фронта. Эльф-то ведь уехал, не объясняя куда, да ещё загадочного старикана с собой потащил. Зачем вообще все это? К чему личное присутствие матерого шпиона здесь, в лесу? Ведь инструктаж, достаточно подробный мы прошли ещё в Москве. По дороге возникали некоторые уточнения, но только маленькие, несущественные. Конечно, в том эпизоде на разбитой дороге он был нам нужен — иначе просто не знали бы, как вести себя дальше. Но с другой стороны, по-прежнему нельзя было исключать, что он сам этот эпизод и подстроил…

Опять полная каша в голове, а уже начинало темнеть.

3

Подразделение старшины Круглова выдвинулось на исходные рубежи по ту сторону охраняемой территории, тоже в лесу, но сильно ближе к обрыву. Идти им следовало в целях безопасности по очень большому кругу, и времени на все оставалось только-только.

Мы же, если рассуждать строго логически, должны были услышать шум танка, ну хотя бы на несколько секунд раньше, чем охрана на внутренних воротах (охрану на КПП предполагалось нейтрализовать до того), а, едва услышав рев движка Т-80, мы обещали тут же подать сигнал старшине. Белая ракета — стрелять немедленно, зеленая — ждать повторного сигнала при полной готовности, красная — отбой и срочная эвакуация с места расположения.

Мы сверили часы и через сорок минут от начала передислокации подкрались к несерьезной будочке на внешних воротах. Там вежливо так попросили троих вооруженных людей немного отдохнуть — одного под столом, другого — с комфортом, на топчанчике, а третьего — тот самый шустрый оказался — прямо на ступенях, снаружи. Мы не знали, как часто принято было у охраны перезваниваться между собой, но в зону риска уже вступили в любом случае — на пропускной пункт могли позвонить когда угодно. К счастью, не позвонили. Танк появился раньше. Пиндрик первый уловил чутким ухом лязганье его гусениц вдалеке и лишь потом глухое низкое бормотание движка. Видно, какой-то специальный глушитель на этого монстра все-таки надели. «Броня крепка, и танки наши быстры!» — вспомнилась невольно строчка из старой песни. И когда на поляне возник этот тяжелый, приземистый, длинноствольный красавец, размалеванный чисто по-лесному, для средней полосы, я искренне порадовался тому, что все идет по плану.

Дав знак Круглову, мы быстро забрались внутрь, перед этим вся предыдущая команда покинула боевую машину и разместилась сверху на его броне, с тем, чтобы возле самых ворот попрыгать на землю и рассредоточиться в темноте. От новой базовой полянки до КПП было метров пятьсот, от КПП до ворот в бетонной стене — и того меньше. С противоположной стороны доносилась громкая и достаточно беспорядочная стрельба. Потом ударила тяжелая очередь и в нашу сторону. Шкипер, сидевший за рычагами, вильнул пару раз из стороны в сторону, на всякий случай, потом врубил фары, поймал в триплекс четкое изображение ворот впереди и пошел на форсаже.

— Заряжай, — скомандовал я.

Пиндрик резво дослал снаряд в ствол танка.

— Пли! — крикнул я.

Казалось, уже не успеем разнести ворота залпом из пушки и тупо протараним их броней, что было не лучшим вариантом, но все склеилось, как положено: Циркач успел вовремя рвануть гашетку, машина содрогнулась, в триплекс полыхнуло ослепительное пламя разрыва, а уж потом был удар, упрежденный на доли секунды воплем Шкипера:

— Полундра! Держитесь!

Тряхануло сильно, но мы приготовились. Хуже было другое: ярчайший свет, ни чуть не уступавший только что отсверкавшему взрыву у ворот, заливал все вокруг. Нас поймали в перекрестие нескольких мощных прожекторов, перебивавших лучи наших фар с легкостью необыкновенной. Мы были идеальной мишенью, и ясно стало, что трескотней пулеметов дело не ограничится — артиллерийский выстрел стал неизбежен. Вот только чем шарахнут? Впрочем, и так понятно, чем — танк уж слишком серьезный.

— У них, поди, снаряды кумулятивные, — предположил Циркач.

Он, видно, думал о том же, о чем и я.

— Зато у нас броня активная, — злорадно сообщил Шкипер. — «Жаба хитра, но маленький хрущ с винтом много хитрей ее!» Это один хороший писатель придумал взамен общеупотребимого выражения.

Ничего себе! По ходу боя выдавать такие изысканные эвфемизмы! Вот уж не ожидал от Шкипера. Значит, тоже начал книжки читать у себя в Твери.

— А что такое активная броня? — спросил Циркач.

И как это он не знал таких элементарных вещей? Впрочем, он ведь Циркач, а не танкист. В Чечне с подобной техникой нам встретиться как-то не довелось.

Разъяснения ему выдал Фил:

— Это двухслойная броня. А между слоями — взрывчатка. Кумулятивный заряд прожигает первый слой, а локальный взрыв останавливает этот процесс, и второй слой сохраняется. Понятно?

Ребята сошли с ума: Шкипер чуть ли не стихи читает, Фил устраивает Циркачу ликбез!

Потом был удар, неслабый, надо заметить. Ну, как будто врезались уже даже не в стальные ворота, а в толстую бетонную стенку. Танк уцелел, но в нем сделалось ощутимо жарче. Еще бы: активная не активная — любая броня будет греться от прямого артиллерийского попадания, то есть активная даже сильнее раскаляется, ведь над ней ещё и своя взрывчатка полыхает дополнительно. Зато Циркач быстро поймал в перекрестие прицела ту точку, из которой к нам прилетел снаряд. Светло было вокруг, как днем. Стало ещё светлее.

— Ну, вот и нет у них пушки! — удовлетворенно поведал Шкипер, начиная тормозить с разворотом.

И в этот момент шарахнуло с другой стороны. Хорошо еще, что мы не полезли наружу раньше времени. Циркач не готовился ко второму выстрелу и не успел так же точно отследить его направление, поэтому, скорее всего, наш ответный залп не достиг цели. Зато параллельно со всеми маневрами Пиндрик теперь поливал из пулемета по прожекторам, и не без успеха — гасил их один за другим. Однако после сгорания второго вонзившегося в нас термитного заряда и весьма значительной порции защитной взрывчатки внутри кабины сделалось совсем как в сауне, вот только сухим деревом и приятными травками не пахло, да и бассейн с холодной водицей в ближайшее время нам не светил — просто дышать стало практически нечем. Третьего снаряда машина могла и не выдержать — это мы все понимали. Так что Циркач бабахнул напоследок по центральному входу фасада почти в упор, и я приказал вылезать наверх всем по очереди. Первым пошел как раз Циркач, уставший быть артиллеристом, потом — заряжающий, Пиндрик, потом — я сам, наконец Шкипер, управлявший до последнего движением башни и Фил, на чьей совести оставался пулемет, ураганным огнем прикрывавший наш отход. Мы подъехали очень близко к развороченному входу в здание, и хотелось верить, что для уцелевшей пушки и гранатометов — это уже слепая зона.

Без света фар и перебитых нами прожекторов сделалось достаточно темно, и мы быстро скользнули в спасительную тень перед фасадом. При этом больше всего мне не понравилось, что стреляли не только навстречу, но и сзади. Все правильно, вот она и есть — ночная стрельба по своим. Кто же им, черт возьми, боевую задачу ставил?

Мы так не договаривались. Хорошо хоть наши стреляли по верхам и трассирующими, а между этими светящимися нитями в принципе легче проскакивать, что мы и совершили незамедлительно, но сами ребятишки подставлялись отчаянно, там просто не могло не быть жертв. Кто же их сюда направил? Мне требовалась поддержка этой группы только на воротах, чтобы не бросили, скажем, в спину противотанковую гранату, чтоб не шарахнули из того же РПГ по уязвимым точкам, а дальше они не должны были идти за нами. Мы так не договаривались. Но им почему-то приказали. Вот сволочи!

Через разбитый фасад мы ворвались в центральное фойе особняка. Там нас, конечно, ждали. Крокодилов пока не заметно было, но на шквальный огонь напоролись, сами ответили таким же. И залегли.

Неожиданно пришла помощь: двое в дверях возникли внезапно и красиво. Поливая очередями из «калашей» всю парадную лестницу. Полное сумасшествие! В Чечне примерно так ходили в атаку обкурившиеся. Этим двоим едва ли светило остаться в живых, но благородная миссия была выполнена, мы стремительно пересекли задымленный холл, взлетели по уцелевшей лестнице на второй этаж и снова залегли. Точнее попрятались в нишах и пустующих комнатах по сторонам прохода. Вот тут и полезли долгожданные крокодилы, то есть свалилась откуда-то целая дикая свора. Нет, не волкодавов, а мелких, но крепких и необычайно злобных бультерьеров, норовивших вцепиться в ноги. Мы едва успевали косить этих тварей, но, кажется, и тут обошлось. Затем падали какие-то двери, металлические решетки, почему-то мешки с цементом и ведра с раствором, метались люди вполне мирного вида в строительных спецовках, их явно застали врасплох (и почему они среди ночи занимались ремонтными работами?). Мы старались не стрелять лишний раз, но из темноты выскакивали всякие уроды с разнообразными пукалками наперевес и жизнь заставляла реагировать на них адекватно.

Наконец, второй этаж тоже был пройден, обошлось почему-то без газов, и вот мы, наконец, в верхней башенке, в цитадели, где должен обитать вожделенный хозяин. Стрелять уже не хочется никому — что может быть глупее, чем случайно пришить человека, от которого зависит судьба всей российской экономики, стоимость жизни которого исчисляется триллионами рублей? (Или триллионами долларов? Я уже запутался в этих астрономических цифрах.) Так или иначе, никаких случайностей здесь, в двух шагах от центральной фигуры быть не должно, но некоторые чудаки из личной охраны Павленко ещё пытаются стрелять, приходится на более или менее доступном языке объяснять им, что теперь это уже просто некрасиво. Вместо огнестрельного оружия в ход идут всякого рода специальные предметы, часть из которых можно назвать холодным оружием, а часть просто подручными средствами. Личная охрана быстро ориентируется и пытается не отставать. В маленьком коридорчике, а затем в длинной анфиладе из трех, если не из четырех предбанников перед кабинетом Павленко начинаются увлекательные соревнования по метанию всякой режущей и колющей дряни от тривиальных штык-ножей, до дикого вида трезубцев и добрых старых японских сёрикенов — зубастых колесиков, кроящих плоть не хуже циркулярной пилы. Вся эта гадость летает практически бесшумно или с тихим свистом, но крови получается много, едва ли не больше, чем от пуль. Самое неприятное, что одно из проклятых колесиков вонзается Шкиперу в плечо а ещё какая-то острая мерзость жалит меня в голень. Нет, не в кость, просто в мышцу.

Но именно в этот момент, мы обнаруживаем, что, наконец, прорвались.

* * *

Нас только шестеро в кабинете и шестой — тот самый комсомольский секретарь, товарищ Амин собственной персоной. Он сидит за огромным столом, невозмутимый, как Будда, и говорит нам:

— Ну, здравствуйте, ребята! Чем обязан?

От такого приема мы полностью обалдеваем и некоторое время молчим. Единственное, на что я оказываюсь способен — это жестом, то есть дулом «кедра», махнуть ему, мол, руки вверх, товарищ!

— У меня нет оружия, — просто и ласково отвечает Павленко. — Можно я не буду поднимать рук, тем более, что мне срочно надо позвонить.

Да он с ума сошел!

Эта его совершенно немыслимая просьба словно бы и расставила все по своим местам. Странность захваченного персонажа перестала быть просто странностью — она на глазах превращалась в опасность, и ко мне разом вернулся и дар речи и способность быстро соображать.

— Нет, — категорично заявил я. — Звонить отсюда будем как раз мы, а вы будете делать только то, что мы позволим. Для начала скажите, у вас есть какая-нибудь громкая связь с персоналом этой резиденции.

— Была, — кивнул он. — Не знаю только, работает ли после вашего штурма. И вообще, там ещё осталось с кем связываться?

— Осталось, — заверил я. — Объявите им: «Внимание! Террористы в моем кабинете. Всем оставаться на местах и не совершать резких движений. Любые попытки действовать самостоятельно, без моих указаний могут привести к необратимым трагическим последствиям».

Павленко дважды послушно повторил в микрофон продиктованный ему текст, и мы все слышали, как эта абракадабра громовым эхом прокатилась по необъятной территории резиденции.

А потом он обезоруживающе прямо, с какой-то буквально детской наивностью спросил:

— Но вы же не станете в меня стрелять? Нет? У вас же задача другая?

— Правильно, — не возражал я, — задача у нас другая, вы наш заложник, но если будете себя плохо вести, придется привязать вас к креслу, а то и заклеить рот скотчем. Ну и потом, вы же человек грамотный, знаете, что заложники — это потенциальные жертвы, заготовленные на случай невыполнения одной из сторон определенных условий.

— Хорошо трактует, собака! — похвалил меня Циркач, видимо, окончательно раскрепостившись в этой весьма творческой обстановке, и добавил, обращаясь к Павленко: — Учитесь, Киса!

Это он «Двенадцать стульев» цитировал, про монтера Мечникова. Я хоть и не сразу, но вспомнил. Однако с подобными шуточками мы рисковали далеко зайти, а бой-то ведь перед этим был нешуточный и я поспешил перевести разговор в деловое русло:

— Какой тут телефон с выходом на межгород.

Павленко лениво взмахнул ладошкой, указывая на громоздкий черный факс-аппарат, и глубоко задумался.

А мне по большому счету некогда было размышлять о его чудачествах. Главное — доложить об исполнении, и доложить срочно.

— Шкипер, Пиндрик! Возьмите на себя дверь! Фил, посмотри, что с рукой у Шкипера, со мной можно разобраться позже. Циркач, следи за этим типом, пока я телефон накручу.

Но Мышкин по сотовому на звонок не отвечал. Я набрал номер московского офиса на Арбате, однако там не поняли моего пароля, и от доклада я решил воздержаться. Оставался только резервный вариант — мобильный телефон Платонова. Этот откликнулся сразу, но как-то странно.

— Все в порядке? — переспросил он без энтузиазма. — Что ж, молодцы.

Но и вопрос, и даже похвала прозвучали удивительно вяло, бесцветно. Что-то у них случилось там за это время, что-то совершенно непредусмотренное. И Эльф поспешил подтвердить мои наихудшие опасения:

— Не покидайте кабинета, ждите дальнейших указаний. У нас проблемы.

И все. Разрыв связи. Настойчиво перезванивать было глупо — мы же люди военные. Приказ получен, сиди, жди. Вот когда, например, полдня пройдет и кушать захочется, тогда можно будет и самодеятельность проявить. А пока оставалось лишь одно — беседовать с господином Павленко.

А это был персонаж, заслуживающий всяческого внимания.

Сам он, что ли, и заказал разгром собственной дачи? Да нет, так не бывает, мы же могли со всей дури залепить из главного калибра прямо по его мезонину. Нет, человек, планирующий подобные мероприятия, как минимум, спрятался бы в бункере, который здесь наверняка есть, а этот крендель сидел наверху до последнего, как капитан боевого линкора в своей командной рубке. То ли верил безоглядно головорезам из личной охраны (это он зря!), то ли действительно не усматривал в нас реальной угрозы, потому что давно просчитал все возможные ходы противника. Но, так или иначе, невозмутимость он проявлял просто царственную.

— А кому вы хотели звонить? — нагло поинтересовался я на правах террориста.

Не ответит — свяжу его к чертовой матери и рот заклею! На хрен он мне сдался, такой не сговорчивый?

Но Павленко ответил:

— Хотел майору Платонову пару слов сказать. Это вы с ним, кажется, разговаривали? Но теперь я передумал. Раз у него какие-то проблемы, я лучше подожду, пока он их решит, а тогда уж сам и объявится. Так я думаю.

Хороший однако слух у Аристарха Николаевича Павленко! И информированность хорошая, даже чересчур. Это настораживало. Да не то слово! Вместе с загадочными проблемами Эльфа это просто наводило на мысль о резком повороте всей ситуации. Задача формально выполнена, деньги получены и пока никем не отняты, но вместо точки поставлено многоточие. Никто не выдвинул никаких требований к «Корпорации Феникс», Павленко сидит среди дымящихся развалин, залитых кровью, но совершенно не ощущает себя побежденным, а главное — абсолютно непонятно, где этот проклятый работодатель — Мышкин Алексей Филиппович со всеми своими триллионами и немыслимой техникой. Что, если уже через минуту придет распоряжение по телефону сложить оружие и перейти в полное подчинение нового хозяина всех рынков России, а именно господина Павленко? Вот тогда и денежки у нас конфискуют в счет погашения каких-нибудь долгов или, в лучшем случае, предложат отрабатывать их по новой на другой специальной операции…

Впрочем, был у нас один верняковый вариант: раздолбить этому доморощенному Амину все аппараты связи, спеленать его, как младенца, и быстро-быстро делать ноги. Я не сомневался, что мы успеем уйти на любой из подходящих машин, какие найдутся в гараже, а после пешком, или на чем-нибудь угнанном — да хоть на электричке — не проблема. Вот только… Я поймал себя на мысли, что даже четверть миллиона, лежащая в вещмешке за плечами, не заставит меня сейчас выйти из игры. If I feel… Осталось неудовлетворенное любопытство.

Благодаря Циркачу, мы слишком глубоко влезли в их макроэкономические проблемы, и не узнать всего — казалось теперь пошло и скучно. Я не обсуждал этого варианта с ребятами, но чувствовал, что и они меня поддержат. Дождаться звонка Эльфа было, помимо всего прочего, делом чести.

Но дождались мы другого звонка. И как это не смешно, я почти точно угадал сценарий дальнейших событий. Как говорится, я пошутил, а они всерьез…

Ожил все тот же большой черный телефон, и я мгновенно сдернул трубку опередив скорее рефлекторное, чем сделанное мне назло движение Павленко:

— Слушаю!

Это мог быть кто угодно, вплоть до президента России, но оказался наш Князь. Мышкин собственной персоной.

— Эндрю? Алекс на проводе.

— Да, Алекс, это я.

Мы договорились с ним в телефонном общения называть друг друга на английский манер.

— Слушайте меня очень внимательно. Моя жизнь в настоящий момент в руках людей «Феникса». Я не могу говорить, откуда звоню, и не пытайтесь определять, даже если наш разговор будет долгим. Связь идет через спутник, и перехват на этой частоте не возможен. А ваши попытки будут расценены, как нарушение условий.

Не очень-то я и собирался вытаскивать из переплета этого Мышкина, не за то он нам деньги платил. Влип — плати еще. А он, гад, видно, здорово трясся за свою поганую шкуру.

И с чего это вдруг на меня такая ненависть накатила? Вроде симпатичным казался, интеллигентным мужиком, радеющим за интересы России, её народа, простых людей. Да нет, какая там, к черту интеллигентность, при его-то деньгах! А интересы России у него давно с личными интересами срослись. Но дело было не в этом. Я вдруг вспомнил, за что так люто взъелся на Мышкина.

За обман и бессмысленную жестокость. За погибших мальчишек из подразделения Круглова и первого экипажа танка.

Этот демократ и рыночник, относился к людям совершенно по-сталински: ему ничего не стоило пустить в расход человеческий материал во имя высокой цели. К тому же он был ещё и хитрожоп. Алексей Филиппович слишком хорошо понимал: мы, простые, честные наемники такого подхода не одобрим — умный, гнида! — вот вместе со своим Эльфом и скрывал до поры истинные планы.

Я вдруг почувствовал себя зрителем на боксерском матче. Точнее на гладиаторском бою. Ну, крокодилы, ну, бультерьеры, кто кого?! Теперь мне было просто интересно.

И поединок начался.

Мышкин сам попросил передать трубку Павленко, а тот цинично вдавил клавишу селекторного режима, чтобы мы слышали разговор:

— Аристарх! — заверещал Мышкин. — Чего ты хочешь?

— Только одного: чтобы каждый занимался своим делом и не лез в чужое.

— А твое дело — это отстреливать наших лучших людей.

— Нет, — возразил Павленко, — отстреливать — вообще не мой стиль. А убирать с дороги я привык только тех, кто не хочет заниматься своим делом и мутит воду.

— Это Иван-то мутил воду? Аникеев?!

— Я сейчас не готов говорить о персоналиях, — ушел от ответа Павленко.

— О чем же ты готов говорить?

— Ну, пока меня держат под прицелом, уместнее всего поговорить о грамотном обмене по принципу «всех на всех».

Мышкин сделал паузу, очевидно пытаясь понять, что это значит — пустая трепотня, шутка или тонкий намек?

— Арик, ты себя уже во множественном числе рассматриваешь? «Мы, Николай Вторый»?

— Нет, это я тебя во множественном числе рассматриваю. Вы взяли только меня. А я взял вас двоих. Но великодушно готов отпустить обоих, если оставите меня в покое. Моя жизнь стоит двух ваших. А все дальнейшее обсудим как-нибудь в другой раз.

— Кто… второй? — едва не заикаясь от избытка смешанных чувств тихо проговорил Мышкин.

— Эльф.

Вот тут уже пауза возникла капитальная.

Я, конечно, попытался не подать виду. Другое дело, насколько мне это удалось. Что-то ведь обязательно отражается в глазах. Это Циркача ещё в театральном учили владеть собой по системе Станиславского (если он, конечно, не врет, что учился в театральном). А я так, самоучкой дошел, жизнь заставила.

В общем, надеюсь, Павленко наш ничего не заметил, тем более, что в тот момент он упивался своим превосходством над противником. Понятно, он был уверен, что для нас какой-то там Эльф с Платоновым никак не ассоциировался. Может, это и был совсем другой Эльф. В каждой сказке свои эльфы. Но мы-то с этими бармалеями, похоже, в одну сказку угодили. Так что же он, скотина, имеет в виду? Действительно уже захватил Эльфа? Чьими руками? Когда успел узнать? Как такое вообще может быть? Бред. Да нет, скорее прозвучал тонкий намек: мол, перевербовал я вашего Платонова, и никакой он не Платонов теперь, просто Эльф, а хотите обратно получить — платите. За покореженную дачу, за моральный ущерб, ну и так далее…

И все равно чепуха, не сходятся концы с концами.

— Не понимаю. Объясни, — разродился, наконец, Мышкин, и я вздохнул с облегчением: стало быть, зря так напрягался, уж коли сам бугор не въезжает…

— А чего тут понимать? Рядом с Эльфом постоянно находятся Ахман и Пак. А они…

— Кто?! — зашипел в трубку Мышкин, не дав Павленке договорить. — Откуда?!

— От верблюда, — презрительно ответил Павленко. — Они встретились по дороге. А тебе решили не докладывать. Неужели не ясно, что Эльф всегда ведет свою игру? Но Ахмана именно я вытащил с того света, поэтому при малейшей реальной угрозе для меня или по малейшему моему сигналу…

— Достаточно, Аристарх!

— Погоди. Это тебе достаточно. А у меня ещё есть вопросы. Ты полностью берешь на себя расходы по ликвидации последствий?

— Ты имеешь ввиду ремонт резиденции? — поинтересовался Мышкин.

— Ремонт я как раз готов финансировать, не твое дело, сколько я на него потрачу, и вообще — это мелочи. А вот информационную блокаду кто обеспечивает?

— Мои люди, разумеется.

— Понятно. Ты надеялся, что в итоге все это оплачу я. Так вот. Теперь я не выложу ни цента на газетчиков и телевидение. И если в итоге что-то вылезет в прессе, предпочту потратиться потом на компенсацию возникшего эффекта. А ты, братец, крутись, как хочешь. Сам решай, кому будет интереснее обнародовать информацию о маленьком танковом сражении во Владимирской губернии.

— Сучий потрох, — прошипел Мышкин.

Павленко не ответил. Возникла пауза. Потом наш работодатель попросил:

— Передай трубку старшему из моих ребят.

Павленко удовлетворенно улыбнулся, дважды щелкнул клавишей селекторного режима, как будто только теперь включил громкую связь (а на том конце подобной мелочи не заметишь) и сказал мне:

— Говорите. Тут хороший микрофон, можно не наклоняться.

— Да, Алекс, — отозвался я.

— Эндрю, слушайте меня! Теперь ещё внимательнее, чем в прошлый раз. Этот человек перед вами — уже не совсем заложник. Но отпускать его, а равно и подчиняться ему ещё несколько рановато. Ждите, я буду примерно через час. И в течение этого времени, вы мне отвечаете за Павленко головой, всеми пятью головами. Он никуда не должен уйти. Никуда! Понимаете? По телефону может звонить хоть Папе Римскому, а вот гости сейчас крайне не желательны. Вопросы есть?

— Мы действительно ждем гостей? — спросил я о самом главном.

— Боюсь, что да. И довольно скоро. Но мы поспешим, и я очень постараюсь предотвратить всякие осложнения. Пусть теперь Павленко выдаст инструкции своим орлам.

Аристарх Николаевич сформулировал подчиненным аналогично-симметричные указания: не отпускать, беречь как зеницу ока, доставить пред светлые очи как можно скорее.

А прежде чем связь прервалась, эмоциональный Мышкин успел ещё пробормотать:

— Зря ты, брат, на Ахмана поставил. Он же дикий совсем. Теперь жди гостей. Хотя, конечно, я попытаюсь предотвратить…

Предотвратить он ничего не успел. Куда там! Поздно боржоми пить, когда печень отвалилась. Аристарх этот невозмутимый даже не успел итог разговору подвести, только воздуха в легкие набрал для первой фразы, а гости уже дали о себе знать.

Пиндрик со Шкипером следили за дверью, Циркач — за самим героем дня, а Фил как раз возился с не слишком тяжелой, но неприятно рваной раной плеча у Шкипера, возился, как всегда, по своей методике, внешне напоминавшей эффектные пасы этих филиппинских шарлатанов-хилеров, и я не мог не отметить явное удивление на лице Павленки. В общем, все были заняты. Так что на ещё один вход, не слишком традиционный, но все же часто используемый, первым обратил внимание именно я. Уж больно громко хрустнула ветка в темноте за окном. И ствол моего «кедра» смотрел аккурат куда надо, когда, выбитое тяжелыми башмаками, осыпалось на пол большое стекло и крайне колоритный персонаж с грохотом влетел в кабинет Павленко. Любой другой на моем месте, думаю, уже выпустил бы по летающему объекту очередь. Собственно, так и должен действовать настоящий спецназ — быстрота реакции спасла не одну и не две жизни. Однако умение стремительно соображать, спасло их существенно больше. Этим мы и отличаемся от других. Мы — думающий спецназ. А ещё — у нас феноменально обостренное чувство опасности. Наверно, про себя так не принято говорить, но я не хвастаюсь. Я цитирую наших заказчиков и наших врагов. Если б я ещё понимал, как мне все это удается…

За те доли секунды, какие понадобились незваному гостю, чтобы ввалиться к нам вместе со стеклянным крошевом, я успел сообразить: он не начнет стрелять, пока не коснется ногами пола — это как минимум, и ещё я отметил некую деталь в его одежде, которая отбивала всякую охоту стрелять на поражение или даже по ногам. Это был натуральный камикадзе, обмотанный крест-накрест специально упакованной взрывчаткой, словно какой-нибудь балтийский матрос семнадцатого года пулеметной лентой.

— Не стрелять!! — заорал он сразу, видно, ещё мечтал пожить, даже идя на такое дело, или захотел жить внезапно, в последний момент, когда нас увидел.

А уж потом террорист добавил обязательные в подобных случаях пожелания:

— Бросить оружие! Руки вверх!

Он поводил стволом «Калашникова» из стороны в сторону, но явно не собирался открывать огонь — очевидно, по той же самой причине: всего один ответный выстрел или даже случайная искра могли стать для всех присутствующих последним аккордом в этой симфонии абсурда. В драматургии такой жанр есть, Циркач мне как-то рассказывал про театр абсурда. А вот насчет музыки — это я, наверно, только что придумал. Было с чего.

Малый, влетевший в окно, оказался смуглым, с черной бородой и усами и напомнил мне полевого командира Сайхана из Нагай-юртовского, кажется, района. Может, ещё и это заставило не стрелять сразу. Кричал он с явным акцентом, не поручусь, что чеченским, пожалуй, даже и не кавказским, а вот в глазах его полыхала дикая, отчаянная, фанатичная решимость и злоба. Я только у чеченов и видел такую. Тем не менее это был персонаж из какой-то другой пьесы, и если бы после «Руки вверх!» он сказал «Ой, извините, я, наверно, не туда попал!», оно прозвучало бы вполне нормально.

Растерянность была на лицах у всех, включая Павленко. Увереннее других держался все-таки именно сам внезапный гость. Возможно, уверенности добавлял ему широкий монтажный пояс и прочная капроновая лонжа, прикрепленная к этому поясу сзади. Очевидно, в любую секунду, подав условный сигнал, допустим, двойным подергиванием, наш оконный террорист готов был вознестись обратно на небо при поддержке соучастников. Но не менее очевидно было и то, что вознестись он собирается вместе с Павленко. Это и было его слабым местом. Для грамотного выполнения подобного трюка требовалось ввалиться в комнату как минимум вдвоем.

Никто из наших не спешил стрелять, даже после того, как этот моджахед потребовал от Павленко подойти к нему вплотную. Все ребята следили за моими движениями и ждали сигнала. Конечно, мы не бросили оружия, но и не дразнили его поднятыми стволами.

— Делайте то, что он говорит, — скомандовал теперь уже я перепуганному насмерть господину президенту «Корпорации Феникс» и попытался объяснить одними глазами свой замысел, то есть попросту успокоить мужика.

Не думаю, что этот лощеный и молодящийся тип так уж прямо и успокоился, но подчиниться человеку с «калашом» и взрывчаткой ума у него хватило. И вот, наконец, моджахед обнял Павленко и утратил контроль за своим стволом на какую-то долю секунды. Доля, признаться, оказалась очень приличной. Пока он перехватывал жертву поудобнее и давил на спусковой крючок, одновременно вновь пытаясь ловить в прицел хотя бы одного из нас, мы успели сделать все необходимое.

Пиндрик совершил самый невероятный в своей жизни прыжок, пронырнул весь кабинет от двери до окна, где-то на середине оттолкнулся от пола руками и каблуком вышиб из рук террориста автомат, уже начавший стрелять и угрожавший в этот момент сильнее всего именно ему, Пиндрику. Циркач подскочил к окну, присел и, прикрываясь подоконником, отстриг верхушки ближних сосен, то есть шарахнул практически наугад в темноту в направлении умчавшейся вверх лонжи. А почему она умчалась? Да потому что я, Фил и Шкипер дружно и почти одновременно ударили из трех стволов чуть повыше головы нашего гостя с единственной целью отрезать (в буквальном смысле) его путь к отступлению.

И все это нам удалось в лучшем виде. В общем, Циркач ещё не высадил всей обоймы, а Павленко уже весьма шустро вырвался из смертельных объятий, после чего мы приобрели возможность с чистой совестью отправить гостя туда же, откуда он пришел. Ну, то есть, не совсем туда же, пониже чуть-чуть, ведь на сосну забрасывать — это нам было бы в напряг, так что мы его просто уронили на травку перед домом, с не смертельной, кстати, высоты, но на всякий случай от окна отпрянули. И правильно сделали: что-то там у него перемкнуло в хитрой электронике взрывателя, и грохот раздался хороший — как от небольшой авиационной бомбы. Все здание задрожало, капитальная стена — на века строилась! — дала видимую трещину от фундамента до крыши, а с потолка на стол и наши головы посыпалась штукатурка и прочая дребедень. На какую-то секунду даже погас свет, но, к счастью, очень быстро включился аварийный — с этим у Павленко все было отлично, так что никто из присутствующих не успел совершить с перепугу ничего необратимого.

Да и громкая связь после взрыва не перестала работать. Так что Аристарх Николаевич ещё раз продублировал для всего уцелевшего личного состава прежнюю инструкцию — ни в коем случае не пытаться входить в его кабинет. После чего сел в кресло с ещё большей невозмутимостью, нежели раньше, стряхнул на пол мусор со стола, расслабил узел галстука, шумно выдохнул и, наконец, сопровождаемый нашими пристальными взглядами, открыл холодильник.

— Пиво будете? Сингапурское, «Тайгер». Рекомендую.

4

Я не пью совсем. Ничего и никогда. Некоторые даже думают, что я зашитый. Пусть думают — мне все равно. Вот ещё — рассказывать каждому встречному и поперечному об истинных причинах! Причины-то непростые. Даже хваленые спецы в Конторе руками развели, а я от предложенных ими экспериментов отказался.

Алкоголь на меня действует, мягко говоря, странно. Я его принимал внутрь три раза в жизни. Первый раз это случилось на выпускном вечере в школе. Времена были странные, андроповские, и шла какая-то очередная кампания по борьбе за трезвость, возможно местного, уральского, а то и городского масштаба. Короче говоря, шампанского полагалось наливать всем, а водку приносили подпольно в плоских бутылочках по карманам, и в этом был особый шик. Я по торжественному случаю решил попробовать глотнуть малость. Начал грамотно, с малых оборотов — два бокала шампанского, и мне уже стало хорошо, то есть настолько хорошо, что все девчонки, которых в обычные дни я не слишком-то и жаловал, показались вдруг топ-моделями, больше того, я начал видеть их тела сквозь платья. Это не художественный образ, это было действительно так, хотите верьте, хотите нет. Семнадцать лет — сперма рвется на волю, как шампанское, и кровь кипит, пронизанная пузырьками. Я возбудился сверх всякой меры, но сдерживающие центры ещё работали, и от большого юношеского ума я решил, дабы успокоиться, дабы усмирить плоть, накатить вместе с ребятами ещё и водочки. Ну, и накатил, граммчиков двести пятьдесят — триста.

Эффект превзошел все ожидания. Тормоза отказали полностью, и я начал приставать к девчонкам конкретно. Ну, сами посудите, ведь для меня они все были голые. Удивительно то, что я не проявлял грубости. Я ни одну из них не изнасиловал. Я их очаровывал, убеждал, убалтывал, я добивался того, что они сами кидались мне на шею, я уводил их всех по очереди в какие-то пустующие классы, в спортивный зал на маты, в лаборатории, на диван в учительскую, в кусты на заднем дворе, в цветник на большой клумбе перед школой… Они сами снимали трусики и отдавались мне с восторгом, но и я тоже получал массу удовольствия, было незабываемо, ярко, сладко, восхитительно… Пока не возник откуда-то разъяренный бородатый мужик в сопровождении милиционера — чей-то папаша. И дальше я очень плохо помню.

Утро, тяжелая голова, милиция, врачи, родители…

Ребята потом рассказали, что перетрахал я двенадцать девчонок из восемнадцати возможных. Самое удивительное, что ни одна из них не забеременела — Господь хранил, хоть я в него и не верил, а большого скандала удалось избежать лишь потому, что через три дня после выпускного мы уезжали из Челябинска в Москву. Папаня военный. Его часто с места на место перебрасывали. Ну а я поступил в Москве в Высшую школу КГБ, и началась новая жизнь.

Второй случай был через три года в Воркуте. Друзья уговорили, и я, что называется, «на слабо» выпил бутылку пива. И вроде ничего, даже понравилось. Выпил ещё одну и еще… Ребята видят: все нормально, и разрешили мне одному выйти вроде как в туалет. Но я пошел в магазин. Купил бутылку водки. (Воркута! Восемьдесят седьмой год! Где достал?! Фантастика…) Бутылка была выпита тут же, из горла. Мозги мгновенно съехали набекрень, и я отправился в город искать приключений.

Кто ищет, тот всегда найдет. На центральной улице — дело было ближе к полуночи, трое расхлябанных переростков приставали к девушке. Зря они это делали. Судьба тех ребят до сих пор неизвестна мне. Контора по сей день тщательно скрывает результаты давнишнего инцидента. Лишь однажды Владимир Геннадиевич проговорился, что одного из тех придурков нашли на крыше трехэтажного дома, другого в канализационном стоке, под решеткой, а третьего не нашли вовсе. Может быть, это легенда, но кое-что я знаю наверняка: именно после случая в Воркуте Контора всерьез заинтересовалась мною, и в итоге я был переведен совсем в другое управление, где и познакомился с Циркачом, Филом, Шкипером и Пиндриком.

Но главное не это. Девушку, избавленную от уличных шалопаев звали Машей, а теперь я зову её Шуня или Шушуня, то есть она прямо тогда и стала моей женой.

Но был ещё третий случай. Нет, не на полигоне. Я отказался проводить эксперименты с алкоголем, как ни уговаривали меня спецы из нашей Конторы. Больше скажу, я им пригрозил: если втихаря вольют или вколют мне алкоголь, уволюсь или застрелюсь, и больше никогда не стану на них работать. Подействовало, ведь у меня и без алкоголя параметры были — дай Боже! Раз в двести лет такие встречаются.

Короче, никому не полагалось знать, что со мной будет, если я много выпью. Но однажды, это было в Чечне, под Бамутом. Наши по самое не хочу увязли в горной котловине, накрытые перекрестным огнем, прятались по щелям, и никто не решался пойти в атаку. Тогда я сказал Филу:

— Сколько у тебя есть спирту? Дай мне.

— Зачем? — спросил Фил спокойно, ни о чем таком не подозревая. — Четыреста граммов осталось.

— Давай сюда, — распорядился я. — Настало время употребить эту жидкость по прямому назначению.

Фил опять же ни о чем плохом не подумал, приказ командира выполнил и протянул мне фляжку.

А я решительно свинтил пробку и за каких-нибудь пять секунд влил себе в горло всю эту дозу.

Фил не успел ничего не сделать, а может, и не собирался. Я потом спрашивал его, но он не сумел внятно ответить, какие именно чувства владели им в ту минуту.

Короче, так. Дальше жизнь кончилась, и началось чистое кино.

Может, видели. Был такой американский фильм о солдатах во Вьетнаме, на которых испытывали новый препарат. Название не помню, конечно, но в послесловии говорилось, что все это не придумали, а взяли из жизни. Короче, это был «озверин». Как у кота Леопольда: человек превращался в машину с одной единственной функцией — убивать. История закончилась плохо: американские солдаты поубивали друг друга, буквально разорвав на части. У нас был не столь печальный конец. Но все же…

Я поднял своих и пошел в атаку. Я проламывал стены и руками переворачивал автомобили. Или это только мерещилось мне? Но ребята бежали за мной, и ни одного из нас ни коснулась ни одна пуля. Как это могло быть при перекрестном огне среди бела дня? За нашей пятеркой поднялся взвод спецназа ВДВ, в считанные минуты мы захватили высоту и пошли дальше.

И тут по радио пришел приказ: идти назад. Похоже, генералы вовсе и не собирались брать Бамут. А мы и не поняли… Оказывается, полевой командир, назовем его условно Рулон Обоев, буквально накануне подписал какое-то соглашение с нашим командованием о прекращении огня.

Было лето девяносто шестого.

А я плевать хотел на это соглашение, мы раздолбали передовой отряд Рулона Обоева, и пошли ещё дальше. Ни одна пуля не коснулась ни одного солдата в моей команде. И я уже знал, что пройду так хоть до Грозного, хоть до Стамбула! И мы пришьем Яндарбиева, Масхадова, Басаева, Радуева — да кого угодно, и я стану наместником России в Чечне.

Но тут появились наши вертолеты и дали ракетный удар. Как всегда, по своим. Наступление захлебнулось. Я мгновенно протрезвел и дал всем приказ залечь. У нас было только трое раненых, все — осколками ракет «воздух-земля».

А ещё у нас было пятеро уволенных из рядов Красной Армии, то есть вся моя пятерка.

О том, как мы жили после официального разрыва отношений с Конторой, я расскажу как-нибудь в другой раз. Я ведь не об этом сейчас.

А вот алкоголя ни в каком виде я больше ни разу в рот не брал.

* * *

Так что на предложение Аристарха Николаевича мне оставалось только грустно ухмыльнуться. Да и ребята мои были при исполнении, поэтому тоже отрицательно помотали головами. Павленко, пожав плечами, налил себе до краев классический стакан на полпинты и с наслаждением вылакал добрую половину.

— Зря, мужики, зря. Ну, ладно. А теперь давайте поговорим.

Интересно, о чем?

После того, как мы сначала захватили его, а потом спасли от похищения, после того, как наш штурм почти потерял всякий смысл (ведь никаких условий князя Мышкина комсомолец Павленко выполнять не собирался), и, значит, получалась обычная дурацкая месть в худших гангстерских традициях: вы нашего Лазаря и нашего Ёжика — а мы ваш дворец и все, что в нем шевелится! — так вот, после такого массового разгрома и такого тотального облома поговорить было в самый раз. Хоть кто-то же должен нам объяснить, наконец, происходящее! Тем более, раз время появилось. А не поняв, пусть в самом общем виде, расстановку сил, мы не способны были увидеть даже пути отхода — мало знать схему укреплений павленковской дачи, ведь чисто теоретически за каждым деревом мог притаиться очередной Ахман со взрывчаткой… То есть нет, Ахманом же звали того авторитета, а не исполнителя, но я вдруг понял, что имя всплыло не случайно: влетевший в окно диверсант был не просто человеком Ахмана, он был даже внешне похож на него, как сын на отца.

Ну, ладно, послушаем нашего нового друга Аристарха Николаевича.

— Присядьте, ребята. Прикройте дверь. Стрельбы, я думаю, больше не будет. — Он пощелкал какой-то кнопочкой. — Ну вот, магнитный замок уже не работает после всей этой ерунды, но камера над входом в приемную чудом уцелела. Разверните монитор к себе и успокойтесь. Давайте действительно поговорим. Поскольку вас нанял Мышкин, я могу себе представить, кем изобразили меня. Главный враг рыночной экономики в России. Лучший друг Зюганова-Анпилова и всех прочих коммунистов-мракобесов. Дескать, я всю сознательную жизнь вставляю палки в колеса свободной торговле любыми мыслимыми способами, а поскольку мыслимые способы эффекта не дали, я, наконец, и перешел к немыслимым, то есть, попросту говоря, начал физически устранять конкурентов в борьбе за власть. Так вам рассказывали?

«Совсем не так», — подумал я.

Но ответил Циркач, обидевшийся, наверно, за благородных разбойников из фирмы Аникеева-Мышкина, на которую, в отличие от нас, он работал не два дня, а целых два месяца и на этом даже потерял в гонораре.

— Насчет того, что вы злодей — все точно, был такой разговор. А насчет политики — это не по нашей части. Мы поняли проще: вы — обычные рэкетиры, точнее не обычные, а хорошо организованные, имеющие своих людей во всех ведомствах и спецслужбах. А сейчас вы крепко подставились и настало время вас додавить. Я так понял, что предполагалось слияние капиталов «Феникса» и нашего центра «Сфера» с постепенным уменьшением роли «Феникса». До нуля. Вот, примерно как.

— Красиво, — согласился Павленко. — Значит, Иван и Леша хотели меня додавить. Совсем, видать, поглупели на старости лет. Головокружение от успехов. Я, конечно, понимаю, что Ваня с его широтою мышления мечтал вобрать внутрь своей «сферы» не то что всю Россию, а и весь земной шар — съел бы и не подавился. Но у нас тоже название не случайное — легенда о птице Фениксе древнее чингисхановских и наполеоновских амбиций. Фениксов всевозможных по миру — как собак нерезаных, только далеко не все помнят, что эта пташка из пепла возрождается. А мы как раз из такой породы. Такая уж у нас работа. Знаете, сколько раз нас гасили, душили, сводили на ноль или, как вы говорите, додавливали? Я уж со счету сбился.

Павленко сделал паузу, глотнул ещё пива и грустно вздохнул, прежде чем приступил к продолжению рассказа.

— Первая попытка состоялась ещё при Горбачеве, когда мы сумели взять под контроль значительную часть самого начального этапа отмывки криминальных денег через тогдашние кооперативы и направили эти средства на поддержку всех антикоммунистических организаций и движений. Нас очень серьезно утюжила тогдашняя гэбуха, ещё не развалившаяся на шесть нелепых кусков. Но, ничего, мы выжили. Точнее воскресли. Даже стали консультативным советом при президенте России. Господи, сколько их было, этих советов и комиссий! Потом, после отставки Гайдара, дорогой наш Виктор Степанович, делавший вид, что ничего не делает, в действительности очень лихо сворачивал реформы. Мы опять помешали и были грубо ликвидированы. Пришлось забыть о политике и возродиться исключительно в сфере бизнеса. Удалось. Поэтому и октябрь девяносто третьего мы пережили без потерь, в новом парламенте у нас даже появилось свое лобби, то есть мы все-таки начали осторожненько так возвращаться в политику. А весной девяносто четвертого началась настоящая экономическая война — против нас, закончившаяся очередной их победой к концу осени: вместо нормальной инфляции и девальвации — черный вторник; вместо реформирования банковской системы — чеченские авизо; вместо цивилизованных переговоров с сепаратистом Дудаевым — танки и бомбежки. Казалось, что война, начавшаяся в том декабре, поставила крест на всех надеждах. Вступление России во Всемирную торговую организацию, которое мы тщательно готовили, становилось окончательно нереальным. А жаль. Но мы опять возродились. Теперь уже в полулегальном виде, других возможностей они нам не оставили.

На рубеже девяносто четвертого — девяносто пятого годов власть в России окончательно перестала дружить с законом. Это мигом почувствовали бандиты всех мастей, и стремительно укрупнившиеся преступные группировки реально установили свой контроль над всеми отраслями экономики. Вопросы о предоставлении миллиардных кредитов, вопросы об экспорте нефти и оружия, леса и золота, вопросы о западных инвестициях, о процентах по внешнему долгу, решались теперь гораздо быстрее и легче на воровских сходняках, чем на заседаниях Госдумы или правительства. Иной пахан зоны сделался поважнее министра или лидера парламентской фракции. Я не шучу. Так было, да и сегодня не многое изменилось. В девяносто пятом, собственно, и возникла «Корпорация Феникс», зарегистрированная официально под многими другими именами в разных городах не только этой страны. Мы стали непотопляемы. Потому что нас больше нет де юре, а де факто… Убить допустим меня — это же бессмыслица. Мы создали систему, по форме копирующую все криминальные группировки бывшего СССР, а по сути противостоящую им, и это система будет жить и развиваться. Потому что она нужна стране. Да конечно, для кого-то мы теневая налоговая полиция. Для кого-то просто рэкетиры. То есть тривиальные бандиты. Что ж, собака лает, ветер носит…

Павленко сделал ещё одну паузу, словно сбился с мысли и обвел глазами слушателей, то есть нас. В принципе, все, что он говорил, вызывало уважение, и под многими его утверждениями лично я готов был подписаться, но и вопросов оставалось много. Например, такой, лежащий на поверхности:

— Так кто же они, люди Аникеева из центра «Сфера»? Вроде не коммуняки и не бандиты? Совсем такие же, как вы, правильно?

— Правильно, — сказал Павленко. — Разумеется, они не коммунисты, даже не социалисты с человеческим лицом. И, пожалуй, сегодня уже и не бандиты. Они гордо зовут себя рыночниками, как бы становясь на одну доску с Гайдаром и Чубайсом. Ну, спасибо еще, монетаристами не называются. А хотите, я объясню вам, как их называли раньше, точнее, тех, из кого они выросли? Ведь организация Аникеева намного старше нашей. Они ещё при Брежневе существовали. И знаете, как назывались? По глазам вижу, догадались. Правильно — «цеховики». Их лозунг был: «Да здравствует подпольная рыночная экономика вопреки всему!» Они выполнили свою историческую миссию: балансируя между побегами за границу и дежурными отсидками, они ковали кадры для будущей перестройки. Именно из цеховиков и получились вначале преуспевающие кооператоры, а потом крупные банкиры, торговцы недвижимостью и промышленники. Я готов поставить им памятник за то, что они сумели пронести традиции великой российской экономики сквозь годы коммунистического идиотизма. Но беда в другом: после путча девяносто первого года они не сумели ещё раз перестроиться. Их лозунг остался прежним — за подпольную рыночную экономику! Они так и не научились платить налоги никому. На низовом уровне готовы отстегивать мелкому, плохо организованному рэкету, работающему только на себя до первого мента или до первого конкурента. А на среднем и верхнем уровне они с упорством, достойным лучшего применения, отстаивают свое право считаться государством в государстве. Лучше протаранить танком ворота, чем перевести деньги на счет. «Мы — сила. Извольте считаться с нами!» Но, ребята-демократы, право слово, нельзя же так! Я понимаю, конечно, что дурной пример заразителен, но моя резиденция — это же вам все-таки не Дворец Дудаева в Грозном и даже не Белый Дом на Краснопресненской набережной!

Говорил он красиво, ну, прямо заслушаешься! И даже Циркач, главный поклонник идей Аникеева, видать, призадумался всерьез, собираясь с новыми вопросами. Меж тем Павленко продолжал:

— Понимаете, ребята, ещё пять лет назад, даже три года назад все эти необъятные базары с умопомрачительным оборотом черной налички играли скорее положительную роль в экономике, они позволили на порядок увеличить наш товарообмен со всеми странами, они позволили простым людям покупать все в широком ассортименте по сниженным ценам, они предоставили колоссальное количество рабочих мест, они стимулировали развитие мелкого и среднего бизнеса, и все это было прекрасно. Но когда наш друг Аникеев сделался богаче Рокфеллера, — да что Рокфеллер, Аникеев сделался богаче Мавроди! — вот тогда и случилось это головокружение от успехов. В девяносто шестом он, ни минуты не сомневаясь, поддержал Ельцина. Когда ему принесли калькуляцию на сколько-то там десятков миллионов, он спросил: «Вы что, хотите, чтобы выиграл Зюганов?» И небрежным жестом швырнул на предвыборную компанию миллиард долларов. Он очень не хотел, чтобы выиграл Зюганов, он просто не мог этого допустить. Говорят, Борис Николаевич предлагал ему какое-то кресло в кабинете министров. Чуть ли не вице-премьера, но Лазарь, конечно, отказался. Нелюбовь к официальным должностям он таки унаследовал от вора-отца. Ему действительно не нужна была публичная власть. Он предпочитал сидеть за сценой и дергать за ниточки, а мир и так принадлежал ему. Беда оказалась в другом: Аникеев не сумел остановиться. А и нужно-то было всего ничего: сделать паузу, скушать «Твикс», оглядеться по сторонам и послушать умных людей. Но деньги сыпались и сыпались на него, увеличиваясь чуть ли не в геометрической прогрессии, — ну, натуральная пирамида Мавроди! Как же тут остановишься?! Кстати, вы хоть представляете себе, о каких деньгах идет речь?

— Приблизительно, — сказал я. — Нам Циркач рассказывал. — Я кивнул в сторону Бориса. — Он три месяца в личной охране Аникеева проработал.

— Ну, так а я вам не приблизительно расскажу, а совершенно точно. Начну с такой байки.

И я подумал: если он сейчас про стеклотару начнет рассказывать, я со смеху помру. Но Павленко заговорил совсем о другом. Про то, как бутылки принимают, он, наверно, и не знал ничего. А о том, что такое байка, у него явно были какие-то свои представления.

— Наши хваленые экономисты который год пыжатся оценить, сколько наличных денег прокачивается через неофициальный рынок товаров и услуг. Или, например, сколько наличной валюты хранится в матрасах у населения. Каких только цифр не называли! И десять миллиардов, и тридцать, и сорок, все с госбюджетом сравнивали да с внешним долгом, а меж тем цифра эта, кому надо, давно известна, потому как рассчитывается элементарно. Просто её следует находить не через среднюю зарплату россиян — заведомо абстрактную и никому не известную величину, — а через эмиссию государственного банка США, который довольно четко отслеживает все потоки наличного доллара в мире. Но это для российской прессы сугубо закрытые данные. Почему-то. Однако информацией этого рода, очевидно, располагал (отчасти) Гриша Явлинский. И в одном интервью, кажется, на «НТВ», он возьми да и брякни в прямом эфире: дескать, по моим оценкам, на руках у населения триста восемьдесят(!) миллиардов долларов, то есть примерно в двадцать раз больше годового бюджета всей России. Обратите, внимание, больше этого интервью нигде ни разу не показывали, притом, что названная уважаемым Григорием Алексеевичем цифра на самом деле сильно занижена. Это я вам со всей ответственностью говорю. Явлинский очевидно имел ввиду население со средним достатком и ниже. А если меня и вас, и самого Гришу, и Березовского с Гусинским, и Аникеева с Мышкиным и всех прочих тоже за население считать, — а ведь надо считать, надо, потому что и у нас есть свои маленькие матрасики, помимо счетов в банках, недвижимости и прочих ликвидов и неликвидов!

Так вот, если всех считать, то циферка наша за полтора триллиона шагнет. Интересная арифметика, правда? А теперь прикиньте, какая часть от этих сбережений тратится в течение года? Люди, конечно, все разные. Есть гобсеки, у которых девяносто девять процентов в сундуке. Есть почти нищие, которые откладывают только на гроб. Есть полунищие, которые откладывают на крупные покупки. Есть бизнесмены — эти откладывают необходимый минимум, а все остальное пускают в оборот. Наконец, есть просто люди со средним достатком, которые держат в чулке не больше пятнадцати-двадцати процентов годового дохода и, соответственно, годовых расходов. В общем, заверяю вас как экономист, по среднему значению выходит, что годовой оборот наличных денег раза в два превышает объем «матрасных» сбережений. Теперь уменьшим эту цифру примерно на треть, потому что как раз такая часть денег населения крутится в официальной сфере, облагаемой налогами. И, наконец, умножим минимум на три, а то и на пять, потому что кроме эмиссии банка США, есть ещё эмиссия Центробанка России…

— Склифосовский, помедленнее, пожалуйста, я записываю, — непочтительно перебил его Шкипер.

Возможно, у него рука вдруг резко заболела, и не было уже никаких сил выслушивать нудную лекцию, а возможно, Володька самый простой из нас — что думает, то и говорит: мол, хочешь объяснить что-то — излагай коротко.

— Ну, извините уж за подробности, — поморщился Павленко. — Просто без них любая цифра враньем покажется, вот я и решил расшифровать кое-что. Я хочу, чтобы вы поняли, из-за чего весь сыр-бор. Деньги, за которые мы сегодня с Мышкиным воюем — это триллионы долларов. И они реально определяют погоду в российской (да и не только российской) экономике. От того, чья возьмет, будет зависеть очень многое, поверьте. Рядом с этим штурм моей резиденции на танке — ерунда, цветочки. Ягодки ещё впереди. Совершенно не удивлюсь, если Мышкин швырнет куда-нибудь нейтронную бомбу, а то и спустит на «Феникс» облако ядовитой саранчи или стаю зачумленных крыс.

— А по-хорошему никак нельзя? — спросил вдруг Фил.

Я понял, почему именно он. Я тоже хотел спросить про Ёжика. Ведь это именно он, по словам Фила, придумал, как помирить теневое министерство торговли с теневой налоговой инспекцией.

— Можно, — сказал Павленко. — Конечно, можно. Только для этого надо засунуть все амбиции себе в задницу. У коммунистов это хорошо получается. Их семьдесят лет муштровали. А мы, демократы, высшей ценностью считаем свободу. В том числе и свободу выбора. Свободу мнений. Вот от этого переизбытка свободы и рвем друг друга на части. Аникеев ведь так и умер, уверенный в своей правоте. Свободный рынок — и никакого регулирования. Дикий капитализм — навсегда! Он так и не захотел понять, что во Всемирную торговую организацию входят страны с развитой сетью супермаркетов, а не грязных базаров, заполненных полууголовным элементом.

Я оглянулся на Циркача: тот растерянно улыбался, услыхав из уст Павленко буквально собственные слова. А Аристарх Николаевич, тем временем продолжал, все более увлекаясь:

— И товар в магазины должны поставлять солидные фирмы, а не десятки и сотни тысяч обнищавших итээровцев, учителей, врачей и военных, заслуживших теперь гордое звание челноков. Это же пародия на русских купцов прошлого века. Купцы были богатейшими людьми, а челноки… Эх! Не захотел Аникеев понять, что граждане цивилизованной страны ездят по миру с магнитными карточками, а не с карманами, набитыми «зеленью». Господи, когда же мы перестанем пугать немецких и французских банкиров сотнями тысяч наличных долларов?! С экономической политикой Аникеева — никогда! Мы все это ему объясняли ещё три года назад, и два, и год, и несколько месяцев назад. Сначала просто пытались создать условия, более выгодные для магазинов, а не для рынков, но нам отчаянно мешали на всех уровнях. Сколько было шума, когда ввели дополнительный налог на челночную торговлю! У нас удивительный народ, он не хочет жить лучше, он хочет жить как всегда… Потом случился августовский кризис — это отдельная тема, — и после него уже любому дураку стало ясно, что челноки и оптовые рынки — это пройденный этап. Их песенка спета. Началась агония. Однако Аникеев, свято убежденный, что «этот стон у них песней зовется», продолжал упорствовать, продолжал реанимировать и реформировать свою торговую сеть. Это потрясающе!.. Вы знаете, ведь Свирский ещё три года назад предлагал сесть за стол переговоров на очень удобных для обеих сторон условиях.

— Стоп, — сказал я. — Свирский. Это человек Аникеева?

— Упаси Господь! Я бы очень хотел сказать, что Свирский был моим человеком, по убеждениям мы были весьма близки, но в том-то и дело что Эдуард не был ни чьим человеком. Он всегда был сам по себе. Знаете, откуда взялась его кличка? Из анекдота. Ну, когда волк всем зверям назначает, мол, ты придешь, я тебя съем на завтрак, тебя — на обед, тебя — на полдник, и всех записывает в блокнотик, доходит очередь до ежика, а он отвечает: «Волк, а пошел-ка ты!..» «Значит, так, — бормочет волк, — глядя в свой блокнот, — ежика вычеркиваем». И остается без ужина. Свирский сам очень любил этот анекдот, по существу, притчу. Его в какие только списки не вставляли! И в партийные, и в черные, и в наградные, и в расстрельные, а он всех посылал, и его вычеркивали…

— Ну, из расстрельного-то вы его не вычеркнули, — процедил Фил обиженно и зло.

— У меня не было такой возможности, — сказал Павленко. — Мне эти списки на подпись не приносят.

В его голосе было не меньше боли, чем в голосе Фила, а глаза смотрели прямо и даже с вызовом. И я вдруг поверил этому хлыщу. Нет, он был не наш человек, я продолжал величать его про себя именно хлыщом и комсомольским боссом, но в данном случае я верил ему. Когда речь заходит о жизни и смерти, я умею различать правду и ложь. Не смогу объяснить как, но за годы, прошедшие после войны, я научился этому. Собственно, ещё там, в Чечне это умение не раз меня выручало.

— Так может, и Аникеева не вы убили? — я задал свой вопрос не столько с подколкой, сколько с надеждой.

— Браво, — сказал Павленко устало. — Если вы сумеете мне поверить, значит, мы сработаемся. Киллер, стрелявший в Измайлове, действительно получил деньги со счета итальянской фирмы, зарегистрированной на имя одного из моих сотрудников, копия платежки наверняка уже есть в следственном отделе ФСБ, а может, и в Интерполе. Правда, сам мальчишка и знать не знает, чей заказ выполнял, он готов получать деньги хоть итальянскими лирами, хоть турецкими. Я бы эту малолетнюю мразь ликвидировал сразу, да простит меня Господь за такие слова! Но какой, скажите, прок человечеству от международного мастера спорта, готового за большие деньги стрелять в любую движущуюся мишень. И не задавать лишних вопросов. По-моему, такие моральные уроды просто не должны коптить небо. Мышкин считает иначе: уникальных специалистов в расход пускать нельзя, это — наш золотой запас, это — наши будущие дивиденды. Вот он и прячет Глаголева на какой-то госдаче. Ну, ещё бы: ученик великого Кручинина, заслуженного спортсмена от КГБ! Этот молокосос тоже умеет, как и его тренер, перед прицельным выстрелом всякие фортели выкидывать, восьмерки, например, рисовать лазерным зайчиком. У Аникеева, кстати, давняя любовь к восьмеркам: одна из его фирм называлась «Восьмое чудо света», а в логотипе он использовал перевернутую восьмерку — знак бесконечности. Вот она, ирония судьбы!

Теперь Пиндрик смотрел на Павленко широко открытыми глазами, я понял почему. Игорь мне подробно рассказал, все что видел тогда на рынке в Измайлове. Но я воздержался спрашивать, от кого этот всезнайка успел выведать и про киллера и даже про восьмерку на виске убитого. Понятно, у него был агент в охране Аникеева или просто в толпе, а кто именно — о таких вещах не рассказывают. И это ещё раз подтверждало его правоту: люди «Феникса» при желании могли убрать руководителя «Сферы» и проще, и надежнее. Значит, действительно заказывал убийство не «Феникс».

Что ж, красиво он нам все это рассказывал или, как говорят зеки, складно звонил. Но уж слишком складно. В глубине души мне хотелось ему верить, но именно поэтому я заставлял себя не делать этого. Доверие — слишком опасная штука в нашем жестоком мире.

В заданном нам уравнении оставалось ещё слишком много неизвестных величин. И я уже готов был оформить свои сомнения в некую фразу, адресованную господину Павленко, но тут как раз и раздался очередной звонок.

— Слушают вас, — отозвался я безлико.

Но, очевидно, по этому номеру полагалось докладывать строго по форме любому человеку, снявшему трубку. Да, очевидно.

— Полковник Черемисин, — представились с той стороны громким и чуточку слишком бодрым голосом, словно этот Черемисин только что получил звание полковника и страшно гордился собою. — Разрешите доложить обстановку?

Я кивнул Павленке, мол, включайся, негоже это, чтобы полковник докладывал обстановку капитану, даже если это капитан Большаков. Пусть непосредственному начальству докладывает, а я послушаю.

Ничего особо интересного, впрочем, услышать не довелось. Мышкина нам обещали через сорок минут, от майора Платонова никакой информации не поступало, второй бандюган, сидевший на сосне, ранен оказался не смертельно и на допросе признал, что послан лично Ахманом, а ещё двое из той же группы захвата сумели уйти, потому что после боя охрана резиденции оказалась практически обескровлена: семь убитых, пятеро раненых. Подошел резерв, но, во-первых, совсем недавно, а во-вторых, по ночному времени им не удалось быстро взять под контроль весь периметр. Среди нападавших четыре трупа и девять раненых, из них двое — тяжелых. Все — из подразделения внутренних войск Владимирского округа.

— Сволочь, он, этот ваш Мышкин, — процедил Павленко. — Мальчишек в мясорубку бросил.

А потом добавил несколько словосочетаний такой мерзкой брани, какую я слышал только от уголовников, отмотавших на зоне минимум лет пять. В армии, даже на войне, так не ругаются. В этих зловонных словесных плевках было не столько нецензурщины, сколько тошнотворно изощренной грязи, пропитанной ненавистью и болью. Такая ругань больше всего напоминала выдавливание гноя откуда-нибудь из геморроя, и повторять эти слова не хотелось. Но Мышкин их заслужил. Я был согласен с Павленко и зауважал его ещё сильнее, несмотря на все свои сомнения.

— Так значит, не в ваших правилах поступать подобным образом? А к чему тогда этот бастион на мирной территории?

Павленко быстро вскинул на меня глаза, ещё не остывшие от предыдущей вспышки гнева. Однако сдержался и ответил жестко, но вежливо.

— Да, нам приходится убивать людей, — он признался в этом с ошарашивающей откровенностью. — Но мы никогда не высылаем по почте отрезанных ушей, не насилуем школьниц на глазах у родителей для устрашения и не бросаем мальчишек под шквальный огонь пулеметов.

— А Аникеев и Мышкин, стало быть, не брезговали такими методами? — это опять спрашивал Циркач.

Понятно, ему совсем не хотелось узнать, что он, пусть всего три месяца, но работал не на спасителей России, а по существу на людоедов.

— Не знаю, — уклончиво ответил Павленко. — Не располагаю достоверной информацией. Но сегодня, когда они решили сэкономить на штурме моей резиденции за счет этих пареньков, чьи жизни спишут теперь на горячие точки или на какой-нибудь бунт в здешней ИТК… Сегодня я уже готов поверить в любые гадости. А вообще, у меня такое ощущение ребята, что вы до сих пор плохо представляете себе, кем являются ваши работодатели. Несмотря на все мои лекции.

— А у меня такое ощущение, что вы пытаетесь нас перевербовать, — сказал я задиристо.

Я не хотел с ним ссориться. Пока. Мне просто было интересно, как он ответит.

Павленко улыбнулся.

— Что ж, можете это и так называть. Вы мне нравитесь. Уровень вашей практической подготовки не может не восхитить мало-мальски понимающего человека. Почему-то многие считают, что в спецназе служат мясники с железными мышцами, и с тупой вычислительной машиной вместо мозгов. Но я давно понял, что это не совсем так. На определенном уровне профессионализма все начинает решать именно интеллект. Я это почувствовал впервые, когда пообщался с офицерами знаменитой «Альфы». И вы мне тоже симпатичны именно как думающие ребята. Но это ещё не значит, что я уже готов платить вам деньги. Да, кстати, на вас-то хоть Мышкин не экономил?

— Нет, — сказал я честно, — нам хорошо заплатили.

— И всю сумму вперед, — догадался Павленко. — Понятно, он рассчитывал, что расходы будут компенсированы из моего кармана. Теперь получается несколько по-другому. Я думаю, Мышкин попытается вернуть себе эти деньги…

— Каким способом? — поинтересовался Фил подчеркнуто меланхолично.

Павленко оценил тон этого вопроса и выдал достойный ответ:

— Для таких, как вы, я полагаю, существует лишь один способ.

Он был прав. Живыми мы этих денег никому не отдадим.

— И что же вы предлагаете? Кажется, остается уже меньше получаса.

— Ну, есть несколько вариантов. Первый. Вы ждете Мышкина, внимательно слушаете, чем закончатся наши переговоры, и узнаете, в чье подчинение переходите. Думаю, этот вариант не устроит вас. Вариант второй. Вы удираете, не дожидаясь никого. Но этот вариант не устраивает меня. И, наконец, вариант третий. Мы прямо сейчас уезжаем вместе с моим шофером, на моей машине.

— Куда? — быстро спросил я.

— В Москву. У меня официальная синяя мигалка и номер известен всем постам ГАИ. Проблем не будет. В Москве — разлетайтесь по домам, созвонимся позже. Детали обсудим в пути. Ну! Думайте быстрее.

Куда уж быстрее! Говорят, предельно большой объем информации перерабатывает мозг горнолыжника на трассе гигантского слалома, когда перед каждым флажком за какие-нибудь доли секунды он должен отдавать десятки противоречивых команд всем мышцам тела и всякий раз получать на выходе сбалансированную сумму всех этих разнонаправленных векторов. В моей голове творилось нечто подобное. Скорость на спуске нарастала, флажки летели прямо в лоб, красное полотнище финиша было близко, как тот локоть, который не укусишь, а шансов сломать себе шею на самом последнем этапе обнаруживалось существенно больше, чем шансов на победу.

Уехать с Павленко было очень заманчиво. Но это не мы придумали. Значит, не мы и выиграем от этого. А кто? Ну, во-первых, Павленко не скрывал, он прямо так и сказал: «Второй вариант не устраивает меня». Вот наглец! Как будто это он держит нас на мушке. Да, приказа стрелять не поступало. Даже не ясно было по большому счету, кто прав, кто виноват. Но в таких случаях, по простейшим законам вестерна, прав тот, у кого в руках «Смит и Вессон». Сейчас Павленко у нас под прицелом. Значит, нам и диктовать условия, поменяемся местами — пожалуйста. Начнем все с нуля. Вот только этот большой человек не привык под чужую дудку плясать. Выходит, надо с ним похитрее.

И, наконец, во-вторых. Куда пропал майор Платонов, куда пропал этот проклятый Эльф? Я согласен не ждать Мышкина. Даже очень согласен, потому что Павленко прав: искушение забрать деньги обратно будет для Князя слишком велико. Ради такой суммы не грех подогнать даже небольшой танковый батальон или скромную эскадрилью стратегических бомбардировщиков. Но если Павленко беспокоился о наших деньгах, почему он не предложил делать ноги сразу. Считал необходимым уболтать нас, прочтя всю эту лекцию по экономической политике (или политической экономии — как правильно?)? Вряд ли, так серьезные дела не делаются. Спецназовцев вроде нас убеждают короткими весомыми аргументами, а вовсе не подобным лирическим бредом. Хотя, признаюсь, очень многие его рассуждения действительно запали мне в душу.

Суть в другом: он ждал чего-то или кого-то. Дождался? Похоже, что нет, но и лимит на ожидание вышел, теперь ему надо спасаться бегством, а мы нужны в качестве секьюрити. Плевать он хотел на сохранность наших денег. И это ещё в лучшем варианте. А в худшем — на пути в Москву нас встретит целая рота. И мы, конечно, дорого продадим наши жизни, но и материальная компенсация за погибших в бою с их стороны будет не слабая. А ведь эти люди, кажется, привыкли все пересчитывать на деньги… Или как раз Павленко не такой?

Хотелось в это верить, но, к сожалению, верилось с трудом. Уж слишком много подлецов и подонков встретилось на моем жизненном пути, порядочных людей — в тысячу раз меньше, а среди сильных мира сего — так просто ни одного. В общем, как бы то ни было, а совсем не лишним представлялось дождаться хотя бы майора Платонова. Пусть они встретятся тут все трое, тогда двое обязательно сожрут друг друга (при чем не важно в каком сочетании), а вот с третьим, оставшимся, мы и уедем в Москву.

Только с чего я взял, что Платонов-Эльф, обязательно сюда вернется. Но с чего-то же взял? Фил наверняка сумел бы объяснить, вот только говорить на эту тему мы не могли. Аналитические способности бывшего капитана медицинской службы Петра Головленки отличались от моих именно тем, что он всегда и строго подчинял все формальной логике, а я зачастую ухитрялся очень точно проинтуичить правильный вариант поведения, зато даже самому себе не в силах был объяснить происхождение собственных догадок.

Так получилось и на этот раз. Павленко ждал чего-то своего, точнее теперь он ждал только нашего ответа, а я ждал телефонного вызова. Напряжение росло. Долго это не могло продолжаться.

— Разрешите позвонить, — не выдержал я.

Это был мой хитрый психологический ход, я как бы уже признавал его своим начальником, хотя ясно же было, это как раз он у нас должен разрешения спрашивать. Но Павленко мою вежливость принял за чистую монету. Если не сказать, что просто обнаглел:

— Кому? — спросил он строго.

— А я уже обязан отчитываться?

Улыбка моя была вполне добродушной и пистолетом я у него перед носом не размахивал, но ведь и в кобуру не убирал, так что Аристарх Николаевич мигом понял, кто здесь командует парадом, подобрался весь и слегка обиженно проговорил, откровенно сдавая назад:

— Просто я полагал, что мы уже партнеры…

Звонить я собирался, разумеется, на мобильник Платонова, и, разумеется, Павленко, если б и не услышал вновь наш разговор, то уж догадался бы об ответах с той стороны определенно — нехорошо бы получилось. Но делать-то нечего! Все остальные варианты ещё хуже. Я протянул руку к большому черному аппарату, и в тот же момент он ожил. О, как это кстати, мне даже примерещилось, что спасительный сигнал звучит громче обычного. А может, и вправду было так?

Ну, конечно, это звонил Платонов.

— Эндрю, переключите меня, пожалуйста, на интерком, то бишь на громкую связь. Я буду говорить для всех.

Эльф обращался подчеркнуто вежливо, но, разумеется, это был приказ, и я не стал до поры устраивать бунт на корабле. Важно было послушать, что же такое важное он скажет, ну а уж для всех — так для всех.

— С вами говорит временно исполняющий обязанности командира батальона специального назначения майор Платонов. Территория резиденции окружена войсками сто тридцать первой Владимирской воздушно-десантной дивизии. Сопротивление бесполезно. Приказываю всем бросить оружие и выходить по одному через пролом в воротах. Любые транспортные средства будут обстреляны из гранатометов. На выполнение условия — десять минут.

Это была какая-то ахинея. Блеф. Спектакль. Я даже сильно сомневался, что существует вообще такая Владимирская дивизия ВДВ, несмотря на названный для убедительности номер. Собственно, я знал наверняка, что дивизии такой не существует — их всего четыре на Россию — мне ли не знать! Под Владимиром могло быть только какое-нибудь спецподразделение — батальон, ну, максимум — полк.

Платонов меж тем продолжил:

— Капитан, отключите громкую связь.

И после щелчка добавил:

— Все бегом на проходную! Павленко, тебя это тоже касается, пойдешь вместе с ними, а там и поговорим.

— Майор, да вы с ума сошли! — зашипел Аристарх Николаевич, как ошпаренный. — С какой это стати я буду покидать свой кабинет, тем более, что я договорился о встрече…

— Все встречи можешь теперь отменить. Это приказ Навигатора.

От последней фразы Павленко вдруг зримо побледнел, что очень плохо вязалось со всей его предыдущей невозмутимостью. Мне даже вспомнилась фраза из какой-то читанной в детстве книжки: «Старый пират был грозен и не боялся никого на свете, если не считать, конечно, капитана Хука». Вот и на Павленко нашелся свой капитан Хук. Послушаешь этого розовощекого комсомольского босса, возрождавшегося из пепла несчетное число раз, и подумаешь: не боится он ни Бога, ни дьявола, ни Ельцина, ни Клинтона, а вот — поди ж ты! — какого-то Навигатора боится. Неужели у этого Навигатора тоже железный крюк вместо правой руки?

Разговор по телефону с Эльфом был закончен. Резко и бесповоротно. И у меня пропало всякое желание задавать вопросы исполняющему обязанности комбата. Вообще желание теперь оставалось лишь одно — уносить ноги из этого места. Возможно и с помощью Павленко, но лучше бы без него. Избавиться от солидного руководителя «Корпорации Феникс» по дороге, в принципе тоже не проблема, но вот какой хвост он потянет за собой…

— Уходим, — скомандовал Павленко, окончательно войдя в роль начальника.

Я кивнул ребятам, мол, подчинимся пока, и только спросил:

— Через пролом в воротах? На скорости и отстреливаясь?

— На скорости и отстреливаясь, но не через пролом, а через вторые ворота.

— Которые под землей? Прямо из гаража?

— Да, — кивнул он.

— Вы думаете, Платонов про них не знает? Он же мне их и показывал во время инструктажа.

— Конечно, знает, но он нас там не ждет. Потому как уверен, что ворота невозможно открыть при обесточенном движке. Он должен был говорить вам об этом. Но у нас преимущество — на самом деле ворота открываются изнутри при помощи системы механических блоков. Вот как раз на такой случай. Об этом знали всего три человека. Одного из них уже нет, зато теперь знаете ещё вы. Вперед!

И Павленко уже совершенно по-хозяйски, выкинув из головы все наши террористические штучки, нажал клавишу на селекторе и коротко бросил:

— Черемисин, заводите машину!

5

По пути в гараж из знакомых помещений мы миновали только забрызганную кровью приемную и один изрешеченный пулями коридорчик. Дальше был поворот на потайную лестницу — чистенькую и уютную. Мы не боялись, что все эти лабиринты выведут не туда — на роль Ивана Сусанина Аристарх Павленко годился плохо. Как всякий богатый да ещё и имеющий власть человек, шкурой своей он дорожил, а попытка обмана таких профи, как мы, дело абсолютно безнадежное, мы бы не оставили ему ни единого шанса. Поэтому до самого гаража шли спокойно, я только попытался ребятам жестами показать, что мечтаю выехать наружу уже без попутчиков. Говорить ничего не стоило, слух господина Павленко нам уже довелось проверить, а откладывать решение вопроса по ту сторону ворот не хотелось. В этой истории с воротами крылась какая-то нехорошая тайна. Шибко она мне не нравилась, и я хотел её разгадывать без добровольных помощников в лице Павленко и его шофера Черемисина.

А шофер Черемисин почему-то в парадной форме полковника внутренних войск с малиновыми просветами на погонах уже сидел за рулем и прогревал машину. Я сильно сомневаюсь, что подобной машине так уж обязателен предварительный прогрев движка, тем более летом. В огромном полупустом гараже сверкал нероссийской чистотой и сразу покорял своим мощным дизайном такой же, как у Мышкина, явно собранный на заказ «Линкольн-Навигатор», только ярко-красный, словно пожарная машина, а молдинги, колпаки, подножки, даже антенны были у него золочеными. У аникеевского суперджипа, ярко-синего, как южное небо, все эти мелочи сияли начищенной до зеркального блеска нержавейкой. Вдруг вспомнилось ни к месту, что они похожи, как внутреннее убранство Александринского и Мариинского театров в Питере: красное — с золотом, синее — с серебром. В общем, это были машины близнецы — такое не могло не броситься в глаза. Да ещё зловещее имя Навигатор, данное одновременно автомобилям и какому-то типу, которого боялся сам Павленко. От всего этого в сочетании с упомянутой восьмеркой-бесконечностью и объяснением смысла названий «Сфера» и «Феникс» пахнуло затхлой мистикой масонских лож и прочих тайных обществ. Я стряхнул наваждение и мобилизовал все свои силы перед решающим моментом.

Размахивать пушками было уже не время — теперь должны работать только руки — быстро и бесшумно.

Кроме нас семерых, в гараже не было никого, резиденция действительно будто вымерла после боя, пресловутое подкрепление, прибывшее ещё раньше, чем боевики Ахмана, попряталось куда-то: или полковник их всех послал на съедение майору Платонову, или просто наврал — не было вообще никакого подкрепления. Так или иначе — мне сделалось скучно. Пятеро против двоих — это все равно, что маленьких обижать. Но рассусоливать тоже было некогда.

Павленко, ни с кем не посоветовавшись, торопливо плюхнулся на переднее сидение в лучших традициях советских руководителей среднего звена. Это было вопиющее нарушение правил транспортировки охраняемых лиц. Во всем мире сидение рядом с водителем называют местом для тещи (статистика смертных случаев красноречива, в комментариях не нуждается), и только у нас большинству кажется удобно и почетно сидеть впереди. На заднем сидении разместились Циркач, Фил и я, а пока Шкипер с Пиндриком поднимали заднюю дверь и залезали на откидные скамеечки, я, не слишком долго примериваясь, ткнул полковника Черемисина напряженным указательным пальцем в основание черепа. Полковник оказался человеком ученым и хорошо тренированным, он рефлекторно вжал голову в плечи, сильно снижая эффект от попадания в болевую точку, и пришлось уже более грубо и заметно придавить ему сонную артерию. «Спи, моя радость, усни!» — напеваю я про себя в таких случаях. А Павленко, убаюканный Циркачом под параллельным контролем Фила, уснул ещё быстрее. Но с ним мы поступили нежно, босс должен был очнуться совсем скоро, поэтому, если полковника бросили как попало, то важную птицу Аристарха Павленко усадили на пластиковый стульчик, предназначенный то ли для слесарей, то ли для сторожа, и пристегнули наручниками к металлической опоре.

Потом Шкипер сел за руль, я с ним рядом (заметьте, я хоть и начальник, но не являюсь охраняемым лицом) и мы сразу обнаружили некоторую проблему: на одной связке с ключами от машины болтался брелок с клавиатурой — кодовый пульт к сигнализации. Торопливый поворот ключа в замке зажигания не дал бы нам ничего. Кроме необратимых изменений в системе питания или ещё где-то. Шкипер понял это быстрее меня, произнес «Айн, момент!» и полез под капот. Я грустно выбрался из машины.

— Ну что, фиг теперь отсюда уедем? — поинтересовался я с нарочито небрежной ленцой, чтоб никому настроение не испортить.

— Глупости какие! — отозвался Шкипер из недр автомобильного чрева.

Пальцы мастера летали по механическим и электрическим внутренностям джипа с легкостью, доступной лишь пианисту-виртуозу, но в отличие от пианиста, он ещё и зубами держал что-то важное. Я восхищался этим зрелищем, как впрочем, и другим процессом: Фил, не теряя времени зашивал мою дырку на ноге безо всякой иголки и нитки.

— Ну, вот и порядок! — объявил Шкипер, вновь запрыгивая на водительское место.

Прошло не больше трех минут.

Однако ещё некоторое время мы изучали хитрую панель «Навигатора». По количеству лампочек, тумблеров и клавиш она могла бы соперничать разве что с пультом управления небольшой электростанции. Но ещё сильнее озадачило нас количество рычагов между сидениями. Ну, ручка коробки передач, ручник, блокиратор раздатки и мультипликатор — это понятно. А ещё три штуки зачем? Шкиперу пришлось наскоро испытать все эти системы. Дабы в ответственный момент не нажать, как поется в песне, «вместо тормоза на газ».

Один рычаг оказался гидравлическим подъемником шасси и мостов над дорогой — для повышения проходимости. Второй ещё интереснее — это были выдвижные антикрылья, прижимающие машину к земле на трассе. Только тут Шкипер удосужился глянуть на спидометр и обнаружил там цифру «300» в нижнем правом углу. Вряд ли эта тяжеленная штука могла действительно разогнаться до трех сотен, словно какой-нибудь полуспортивный «додж-вайпер». Для джипа и двести пятьдесят — уже фантастика. В обычном «патроле», например спидометр размечен до ста восьмидесяти, в моем «террано» — до двухсот, и он это может, я знаю. Но, честно говоря, после ста семидесяти начинает отчаянно перегреваться. Джипы не для того делают, чтобы по шоссе гонять. Но этот «Линкольн» делали для всего сразу, и если бы третий рычаг выдвигал ему настоящие крылья превращая автомобиль в авиетку, как в старом фильме про Фантомаса, я бы, наверно, уже и не удивился.

Но удивиться пришлось, потому что третий незнакомый рычаг оказался гашеткой пулемета. В двойной крыше открывался люк, поднималась маленькая турель, и дальше ты мог крутить ручкой во всех направлениях, как джойстиком в компьютерной игре. Удобная штука! Для водителя, потому что под правую руку. Или для пассажира-левши. Впрочем, жизнь заставит, научишься стрелять хоть с левой ноги. А еще, как выяснилось, отдельные клавиши управляли двумя автоматическими стволами на консолях, имитированных под несущие планки верхнего багажника. О том, что у этого чуда техники стекла были бронированные, а корпус изготавливался не из тонкой жести, а из весьма толстой и прочной стали, надо думать, титано-танталовой, говорить уже и не стоило, наверно. Но вот, не удержался — сказал.

Дальше были ворота. Они не очень хотели открываться без хозяина, и опять подключился Шкипер. Он секунд сорок в резком свете фар копошился перед заросшим паутиной распределительным щитом, и лишь потом перебежал к противоположной стене, где красовались два слегка заржавевших штурвала. Надо ещё было сообразить, в какую сторону их вертеть, одновременно или по очереди, и какие задвижки при этом следует открывать, а какие не стоит. На это у Володьки ушло ещё секунд пятнадцать. Любой другой на его месте, думаю, потерял бы не менее получаса, и в итоге мы все остались бы ночевать вместе с Павленко, а проснувшись, едва ли смогли бы сказать друг другу «С добрым утром!»

Ворота поднимались медленно-медленно, и если б кому-то пришло в голову плеснуть в нас оттуда напалмом из огнемета, вряд ли бы мы успели придумать, как спастись, но оттуда даже пули не залетали и вообще никто не угрожал оружием. Неужели оцепление — полный блеф? Да нет — вон же стоят двое с «калашами» и в масках. Ё-моё, маски-то зачем?! От кого им прятаться? Или это так, для устрашения?

Они нас ждали. Но ждали терпеливо. Даже не прячась от света наших галогенок. Мы с Филом спокойно сели, задраили дверцы и поехали.

А эти добры молодцы и ещё двое, появившиеся с другой стороны, совсем не собирались стрелять… Я вдруг понял: они уверены, что мы остановимся, один из них сделал короткий шаг навстречу и дал этакую небрежно-ленивую отмашку правой рукой. Так голосуют крестьяне на проселке, когда абсолютно уверены: здесь остановится любая попутка. А как же иначе? Все свои. «Земляк. Подкинь до райцентра, а я тебе стакан самопляса налью, вон у меня во фляге…» Но нам ничего от них было не нужно. Нам было с ними не по пути.

Шкипер так резко дал по газам, что ухитрился забуксовать всеми четырьмя колесами этого монстра, и на маленьком дисплейчике бортового компьютера цифры сошли с ума, наскакивая одна на другую.

Вот тут уже наши встречающие почуяли неладное и начали стрелять. Мы пригнулись, конечно, но заднее стекло выдержало(!) несколько(!) попаданий из «Калашникова» (!). Ё-моё! Из чего же оно сделано?! А потом началась отчаянная пальба по колесам.

— По баллонам могут зафинделить, — заметил Шкипер грустно. — Посадка высокая, расстояние маленькое, запросто попадут даже в темноте.

— Ерунда, — сказал я, — наверняка у этого «линкольна» колеса бронированные.

— Да, ты прав, — сказал Шкипер. — И я прав: они уже попали.

Очевидно, на панели высвечивалось в числе прочего и давление в шинах, которое теперь катастрофически пошло вниз и очень быстро сравнялось с атмосферным, но катастрофы не случилось.

— Что такое бронированные колеса? — спросил Циркач.

Второй раз за один день он проявлял безграмотность в вопросах брони. Но стоило его пристыдить, и он бы тут же завернул мне какой-нибудь вопрос из области литературы и искусства. Я бы не смог ответить, а он бы наверняка сказал, что это ещё в шестом или восьмом классе школьники проходят, так что пикироваться с ним смысла не было. Я просто объяснил, что бронированные колеса — это стальные обода под покрышками, на которых в случае прокола (или прострела) можно ехать довольно долго, правда, уже не так быстро. А нам пока быстро и не светило. Я уже понял, что выдвижные антикрылья вряд ли сегодня придется испытать.

Шкипер что-то увидел в зеркальце заднего вида и начал петлять как заяц, соскакивая с узкой асфальтовой полосы, прыгая по кочкам, ловя колесами канавы и едва не впечатываясь в придорожные деревья. А потом очень близко от нас разорвалась граната, и все поняли, для чего он это делал.

— РПГ, — констатировал Пиндрик.

— Мазилы, — добавил Циркач.

За поворотом стало поспокойнее. Никто нас не догонял. Выходит, оторвались. Но ехали мы пока что в никуда. Даже идей никаких не было. Кроме одной: машину эту надо бросать, хоть и приятно было бы на ней покататься. Очень приятно, но только в другой обстановке. Для поездки в Москву воспользоваться синей мигалкой, пусть и полученной официально было не намного умнее, чем применить пулемет (возможно, тоже полученный официально) на ближайшем посту ГАИ, точнее ГИБДД (или ДПС?) — запутаешься с этими переименованиями! В любом случае, зону необитаемой чащобы стоило проскочить поскорее. Дабы в первом же населенном пункте угнать какой-нибудь задрипанный «уазик» — «уазики» легче всего угонять, особенно старые, у них двери, считай, всегда открытыми стоят.

Но до «уазика» доехать оказалось не суждено.

Дорогу нам вновь преградил человек, на этот раз одинокий и без оружия. Мы не торопились выходить из машины. Если это примитивная наживка, что ж, дадим изо всех стволов и все равно прорвемся, сколько бы их там ни повылезло из кустов и оврагов.

Но это была не наживка — это был генерал-майор Кулаков собственной персоной. Чуть поодаль мы и машину его заприметили, странноватую, признаться, машину — маленький корейский джип «Азия», сделанный практически по лекалам американского «Ренглера».

— Здравствуйте, дядя Воша, — сказал я, выскакивая, едва ли не на ходу. — Это что, теперь все в управлении на таких ездят? Новая мода? Или «польские» деньги до сих пор не кончились?

— Да нет, — сказал Кулаков, — это я позаимствовал у местного населения, для конспирации.

Вопрос про «польские» деньги он просто пропустил мимо ушей.

— Здесь к «волгам» относятся с большим недоверием. Ментовская, говорят, машина или для начальников, простые володимирские мужики на «жигулях» ездят, чаще на «нивах», а не простые — на импортных джипах, этим хозяйством здесь никого не удивишь, хоть на четырехсотом «лексусе» приезжай, хоть на «ламборгини». Вон и у вас тачка, я смОтрю, неплОхая, вы, рЕбята, впОлне сООтветствуете местным пОрядкам, — в последней фразе Кулаков отчаянно нажимал на все безударные гласные, пародируя «вОлОдимирский» говор.

— Ну ладно, до выезда на трассу поезжайте за мной, а там будут две «волги». Пересядем и по дороге домой поговорим. Поехали. Время!

— Минутку, дядя Воша. Одну вещицу я хотел бы забрать из этой машины и сразу передать вам.

— Красть грешно, Андрюша, — наставительно произнес Кулаков, а я уже выдернул из гнезда тяжелую трубку мобильного телефона.

— Возьмите. По нему могут быть интересные звонки. Да и аппарат…

— Что аппарат? Обычный «Филипс» для сотовой…

Но, взяв трубку в руки, Владимир Геннадиевич осекся.

— Нет, не обычный. Ба, да это же аппарат космической связи!

— Ну, а мы про что? — заметил я солидно, хотя первый раз в жизни держал в руках подобную трубку.

Кулаков объяснил, что если раньше, ещё совсем недавно, для выхода на орбиту требовался целый чемодан, лежавший обычно в багажнике, то теперь, достаточно вот такой трубочки. Это новейшая разработка фирмы «Тесла». Но в серию их пустил именно «Филипс» и совсем недавно. Буквально в этом году. И стоимость такой игрушки, если он не ошибается, сравнима с ценой очень приличного автомобиля — тысяч двадцать баксов.

Мы не успели разойтись по машинам, как трубка запела, вызывая желающих на разговор. Кулаков торопливо включил диктофон, прижал его к динамику рядом с ухом, крякнув с досады, что не успел кинуть нормальный проводок на выход телефона, и ответил абоненту:

— Да, я слушаю.

— А зачем ты меня слушаешь, Павленко. Лучше расскажи, где ты.

Я видел, что дядя Воша разрывается, выбирая между двумя вариантами: симулировать разрыв связи, дабы получше подготовиться к повторному звонку, или попробовать выжать максимум сведений из этого контакта, ведь абонент может заподозрить неладное и больше не объявиться. Наконец, Кулаков решился и ответил, пойдя ва-банк:

— Я на дороге, Навигатор!

— На какой, к ядрене матери, дороге? С кем ты, Павленко?

— Я не один, — рискнул Кулаков и промахнулся.

— Ты не Павленко, — дошло до Навигатора, а может быть, слышимость стала получше, но так или иначе, а связь тут же прервалась.

— Можно определить, откуда был звонок? — спросил я.

— Как? — грустно усмехнулся дядя Воша. — По запаху? Если бы все хоть на запись шло по проводу… Да нет, мы бы все равно не расшифровали цифровые коды. Даже не смогли бы определить, звонили из соседней рощи или с другой стороны земного шара. Такие дела, Андрей. Но две важных вещи мы узнали. Навигатор сам звонит Павленко. И второе: у нас есть хоть и плохонькая, но все-таки запись его голоса — голоса Навигатора. Для сравнительной фонографической экспертизы сойдет. Дело за малым — перехватить ещё какой-нибудь разговор этого человека. Знать бы еще, кто он и где сидит.

— Постойте, — сообразил вдруг я. — А вы про Навигатора узнали из разговора Павленко с Платоновым? То есть вы нас все время слушали?

— Про Навигатора мы знаем давно. Но, конечно, и вас все время слушали, так что не надо ничего пересказывать. Лучше сами теперь послушайте…

Разумеется, весь этот разговор происходил уже не у обочины дороги при открытой дверце «линкольна», в котором тоже могла стоять записывающая или транслирующая аппаратура, а несколько позже.

Едва закончилась «беседа» с Навигатором, мы прыгнули в свои машины и умчались к пересечению с трассой — от греха подальше. А уж там быстро пересели в две «волги». В одной машине с Кулаковым ехали я и Циркач. (Показания Бори Зисмана представляли для ЧГУ особый интерес). А Шкипера, Фила и Пиндрика вез на второй машине простой лейтенант-водитель. Шкипер потом рассказывал, что у него вдруг дико заболела перевязанная левая рука — ну ещё бы! Фил, конечно, молодчина, но он не господь Бог и мгновенных исцелений даже у него не бывает. А Шкипер тем более взял да и расслабился, вспомнив про поврежденную конечность, вот вся накопившаяся боль и вылилась в одночасье, ведь пока там, в кабинете стояли, а тем более, пока удирали из-под пуль, Володька словно и не замечал ранения. Я, кстати, тоже. Лишь теперь ощутил, что и меня задело. Разорванную и уже начавшую срастаться мышцу стало дергать — все тот же эффект сброшенного напряжения, — и я порадовался про себя, что не мне сейчас нужно давить на газ и на тормоз.

— Ну, вот что, Большаков, — говорил дядя Воша, — времени у нас на самом деле немного. Я должен срочно в Управление возвращаться. А тебе туда ни к чему. Поэтому слушай. Во-первых, вот тебе дискета Циркача, только теперь на ней информация есть новая. Изучите все внимательно и сразу сотрете. Ясно? Во-вторых, найдите какую-нибудь незасвеченную квартиру. По домам разъезжаться никому нельзя. Вы в ближайшие дни должны будете залечь на дно и ждать. Кого? А вот когда дождетесь, тогда и посмотрим. Уверяю тебя, вас будут искать, как минимум, три организации, и кто из них окажется расторопнее, я предсказывать не берусь. Одно могу обещать: расторопнее всех трех будем мы, то есть подстрахуем вас. Но делать это будем очень осторожно. Сам понимаешь, предоставить каждому личную охрану мы не можем.

— Дядя Воша, — улыбнулся я. — Да вы что? Это ведь мы обычно являемся охраной для других, уж за себя-то как-нибудь постоим. Или считаете, что мы уже утратили форму?

— Нет, Андрей, форму вы не утратили, но как это влияет на скорость пули? Такой вопрос любил задавать один мой знакомый. Он погиб в Сербии прошлой осенью. Универсальный, между прочим, аргумент. Говорят, например: «Да у него же черный пояс и уникальное чутье на опасность!» «А как это влияет на скорость пули?» Или: «Да у него же такие связи, такие деньжищи!..» «А как это влияет на скорость пули?»

— Я понял, дядя Вош, но неужели кто-то захочет нас физически убрать в этой ситуации? Мышкин какого-то пацана Глаголева бережет как ценного пушного зверька, а тут пустить в расход пятерых уникальных спецов…

— Я же сказал, кроме Мышкина, есть ещё Павленко — вы его обидели, а это плохо. Что вы с ним сделали, кстати?

— Ну, выключили ненадолго. Очень нежно, между прочим, он и не вспомнит.

— Боюсь, он этой нежности не оценит, — сказал Кулаков. — Увидит, что вы пропали, и обидится. А есть ещё Навигатор. Его вы теперь тоже заинтересуете.

— А Эльф — это эмиссар Навигатора в России?

Кулаков посмотрел на меня уважительно.

— Ну, это если предположить, что Навигатор сидит где-нибудь в Турции, а если он все-таки наш, расейский, то Эльф просто его партнер, и может сам представлять уже некую четвертую организацию. А то и пятую — не исключаю. Тут их столько! Уж больно деньги огромные, ребята…

— Кстати, о деньгах, — сказал я.

— Кстати о деньгах, — повторил Кулаков. — Вы от них много получили?

— Много, — кивнул я, решив пока не конкретизировать.

— Тогда, полагаю, что лучше всего оставить их у меня. Сейф ЧГУ до сих пор не обворовывали ни разу, да и контакт наш с вами мимолетный. Вряд ли кто-нибудь отследит. А впрочем, решать, тебе. Хочешь — храни дома.

Я тяжко призадумался. Не хотелось торопиться с ответом. И Кулаков понял:

— Ладно, думай пока. Я с Борисом поговорю.

Циркач излагал генерал-майору Кулакову соображения, появившиеся у него в результате последних событий, вспоминал детали, о которых забыл сообщить, сбрасывая информацию на дискету, отвечал на мелкие и порою совсем странные вопросы типа: «Аникеев часто посещал ночные клубы? Какие?» «Где любил завтракать Аникеев?» «А Мышкин действительно заядлый охотник?» Циркач знал многое, но не все. Я же слушал вполуха, поскольку размышлял, можно ли доверить столь огромные деньги ЧГУ. Ответ был прост: Кулакову — да, генералу Форманову — наверное, тоже да. А управлению в целом — нет. Ведь ситуация сегодня какая? В любой момент не то что Кулакова из ЧГУ могут выкинуть, а просто вдруг само ЧГУ исчезнет, растворится, как прошлогодний снег. И не с кого будет спрашивать наши денежки.

Когда в мафиозных разборках участвуют танки, когда крестные отцы бандитских кланов, не скрывая своих имен и должностей звонят по прямому проводу в администрацию президента России, в секретариат ООН, в штаб-квартиру НАТО и чуть ли не лично Хавьеру Салано, это означает, что власть не только в нашей, но и в любой другой стране может перемениться в одночасье. Негоже с деньгами расставаться в такие нестабильные времена! Однако и спать на них не очень-то хотелось. Ведь всегда найдется отчаянный малый, который ради четверти миллиона долларов даст тебе во сне по башке чем-нибудь тяжелым, будь ты хоть охраняемым лицом, хоть киношным супергероем.

В общем, я выбрал промежуточный вариант. Нельзя держать все яйца в одной корзине. Я так и сказал генералу Кулакову. И он согласился. Короче, на хранение в сейфы «Контура» отправились мои деньги (все равно до Бадягина ехать некогда); сто пятьдесят тысяч Циркача (полтинник он оставил, заявив, что прямо завтра купит себе новую тачку, так как старенький «порш» — хорошая игрушка, но это баловство, а не рабочая лошадь); и по сто Шкипера и Пиндрика. Все остальное ребята решили прятать, как умеют, а у Фила вообще были какие-то хитрые и пока тайные намерения. Таким образом, сумма разделилась ровно пополам. С Кулакова мы взяли клятвенное обещание выдавать любые суммы по первому же требованию, как в солидном банке.

А потом я будто проснулся и решил уточнить:

— Ё-моё, дядя Воша! На кого мы теперь-то работаем?

— Считайте, что на себя. Деньги получены, дело сделано, но не совсем так, как хотелось. Поэтому проблема выхода из-под удара остается для вас открытой. Понятно? Бывают такие случаи, когда отход занимает на порядок больше времени, чем сама операция. Мы постараемся вам помочь, но, чует мое сердце, грядет новая операция. Со всей неизбежностью. А кто за неё будет платить — ума не приложу.

На том и расстались. Причем не в Москве, а на окраине Владимира. Генералу позвонил лично Форманов и очень не посоветовал въезжать в столицу вместе с нами. Так что обе «волги» продолжили движение каким-то новым кружным путем, а нас доставили к вертолету и выдали всем, чтоб переодеться, не новые, но чисто стираные джинсы и майки — по жаре, которая не ослабевала даже ночью, другой одежды и не требовалось. Понятное дело, носки и кроссовки тоже выдали. И большие сумки, как у рыночных торгашей. Спецназовские комплекты вместе с оружием и боеприпасами приказано было забрать с собой на всякий случай. И, наконец, нас снова высадили на уже опостылевшем Ходынском поле. Вот так и закончилась эта история.

Да только на самом деле мы и без Кулакова слишком хорошо понимали: точку в ней ставить рано. И потому на душе было как-то очень скверно. С одной стороны, этакие деньжищи заработали — прежде и не мечтали! А с другой — прикоснулись к чему-то настолько серьезному и тайному, что в эту тайну, как в черную дыру могли провалиться и наши огромные гонорары, и даже мы сами. По-моему, ещё ни разу не переплетались в нашей работе так тесно и с таким размахом уголовщина и политика. Аникеев, Павленко, Мышкин, Свирский — они все были уголовниками и большими политиками одновременно, и с их подачи этот ряд можно было продолжить куда как более известными и громкими именами. Вот только не хотелось.

Глава третья. Главный выстрел Тадеуша Костюшки

1

А на самом-то деле история эта, как и многие серьезные истории, началась далеко не сегодня. Может быть, год назад, а может, и больше. Нашей группы она коснулась осенью девяносто восьмого, когда генерал-майор Кулаков в очередной раз прилетел ко мне в Бадягино и, посадив вертолет километрах в трех от деревни, с удовольствием прогулялся по берегу Жидохманки, потом — через заливные луга, где с покошенной, а где и с перестоявшей, почерневшей от первых морозов травой, потом — через поля, по разбитому тракторами проселку, утопая сапогами в вязкой октябрьской грязи. Дядя Воша вначале вежливо поинтересовался, хорошо ли ловятся окуньки в омутах, а потом раскурил, как водится, не без некоторого усилия свою отсыревшую, плохо набитую отечественную сигарету и, отравляя дивную свежесть осеннего воздуха чудовищно ядовитым дымом, сообщил:

— Придется тебе созывать ребят и прямо завтра выдвигаться.

Все это было не оригинально и не ново, собственно, показалось бы очень странным, если б он приехал, а никакого задания не выдал, и срочность всех этих операций давно уже никого не пугала — работа такая. Нам, чай, и платят — грех жаловаться! Но когда Кулаков счел необходимым остановиться на некоторых подробностях, скажу честно, у меня просто челюсть отвисла.

Я, конечно, понимаю: кризис, дефолт, чехарда в правительстве, напряженность на Балканах, ожидание коммунистического реванша какого-то там ноября, но, пардон, господа, не до такой же степени! В общем, Кулаков предлагал нам поработать практически за бесплатно, на благо родного ЧГУ. Как обычно, с риском для жизни. И поработать непонятно зачем. С необъявленной конечной целью, и при очень относительном информационном обеспечении.

Мы сидели на заднем дворе, я на — чурбаке, который только что служил мне для колки дров, Кулаков на скамеечке под стеной сарая. Я строгал в задумчивости березовое поленце, пытаясь изобразить нечто вроде древней палицы, и думал, кто же из нас сошел с ума. Или это просто вся страна с нарезки слетела? И теперь — хошь не хошь — придется жить в этом сумасшедшем доме, если конечно, не избрать другого варианта — то есть эмиграции. Денег-то на это у меня бы хватило, да и специальность такая, что в любой стране без куска хлеба не останешься. Вот только с языками, мягко говоря, так себе, некогда было их учить. И неохота…

Да, я люблю иногда поездить по свету, но жить могу только здесь, в Бадягине — на берегу маленькой речки со смешным названием Жидохманка. Между прочим, к жидам она никакого отношения не имеет, и, спешу заметить, лично я не антисемит, просто речка жиденькая такая…

Господи, о чем это я? Ведь предлагалось выехать всего лишь на время и, в общем-то, недалеко — в Польшу, в бывшую братскую страну. Я подумал и согласился. Еще не вполне понимая, каким образом стану уговаривать ребят.

А задание было такое: в относительно конкретное время и в предельно конкретном месте застать одного очень конкретного человека, опознать его, обездвижить и, не привлекая (по возможности) ничьего внимания сдать польским властям. Все. Маленькая тонкость заключалась в том, что это был не совсем простой человек.

Даже совсем не простой человек.

Это был (как выяснилось впоследствии) бывший сотрудник польской разведки Юриуш Семецкий по кличке Эльф, в восьмидесятом году попросивший политического убежища в Западной Германии и работавший позднее на АНБ (Агентство национальной безопасности США), «Моссад», палестинскую разведку «Фарах» (да, да, именно такое сочетание, хотя документального подтверждения на этот счет и не существовало), «Сикрет Интелидженс Сервис» и даже МИ-6, а также внештатно он поставлял информацию нескольким скандинавским спецслужбам и однажды выполнял особое поручение кубинской «секуритады». В настоящее время суперагент Эльф считался агентом БНД (Германия). Всерьез его пытались ловить в разное время американцы, французы и шведы — все безуспешно. Меж тем в результате нелепых случайностей, (которые едва ли были случайностями), Семецкий в разные годы сидел в тюрьмах Италии, Турции и Греции. Отовсюду с успехом бежал при не до конца выясненных обстоятельствах, и однажды был выпущен под залог из тюрьмы штата Орегон. Еще он шесть раз официально объявлялся убитым в перестрелках и даже два раза казненным. Сколько раз подозревали, что он мертв, и сосчитать невозможно. Но факт оставался фактом: Семецкий появлялся в новой роли, под новым именем, в новой стране, и охота на него все никак не кончалась.

Зачем теперь Юриуш вновь понадобился полякам, нам знать не полагалось. Собственно, и генералу Кулакову никто этого в подробностях не изложил. Оставалось лишь догадываться, исходя из косвенных данных.

Вероятнее всего, Польша играла в этой истории чисто служебную роль, деньги-то шли из США, а ввиду довольно странной позиции, занятой Россией по вопросу о косовском кризисе, американцы считали не вполне этичным заключение прямого договора. Так что немаленькая сумма аванса в сто семьдесят тысяч долларов была переведена сюда, в Москву, через какую-то греческую турфирму, а ещё почти вдвое больше, то есть триста тридцать тысяч нам надлежало получить в Варшаве, в греческом посольстве, но только после выполнения операции.

Дорого же они ценили этого злобного персонажа из скандинавской сказки! Я специально заглянул в мифологический словарь на квартире у Циркача и обнаружил, что эльфы вовсе не милые создания с крылышками, перелетающие с цветка на цветок, как мне почему-то запомнилось с детства, а довольно несимпатичные, ворчливые и даже коварные твари, в общем, совершенно отрицательные герои.

Но дело не в кличке. А дело в том, что по условиям договора весь аванс должно было получить наше славное Управление, а нам из этих денег доставались лишь командировочные, то есть скромные суммы на дорожные расходы и так называемые спецрасходы в Польше. Гонорар же, вполне достойный и даже превышавший нашу обычную ставку, светил лишь в случае успеха, который был весьма проблематичен, учитывая опыт американских, французских и шведских товарищей.

Одним словом, ЧГУ впервые в жизни взялось за дело, в котором Россия никаким боком заинтересована не была, за дело, в стратегический смысл которого не был посвящен даже генерал Форманов и — в это трудно поверить! — его кремлевский куратор. То есть, попросту говоря, самая секретная спецслужба России, созданная ещё в 91-м году, если не ошибаюсь, и подчиненная напрямую едва ли не Господу Богу, выполняла роль обычной команды наемников для решения чужой задачи. Нам же в этой ситуации отводилась ещё более экзотическая роль — роль азартных игроков. И ставка в игре была высокой, выше, чем обычно — не деньги, а личная безопасность.

Дожили, называется. Нищета послекризисная заставила. Кулаков так и объяснил, по-простому: «Нам новые аппараты связи купить не на что, а тут — живые деньги…»

В общем, руководители ЧГУ изменили своим принципам, а мы — своим. Понятное дело всем принципам не изменишь. Секретность, например, была соблюдена, Кулаков общался с американцами от имени ФСБ. Ну а мы гордо отказались от требования «деньги вперед», но удержались на достигнутых рубежах по абсолютной сумме. Оплата представлялась вполне реальной. Мы не просто надеялись, мы всерьез рассчитывали получить свои деньги у греков. Мало ли, что кто-то там не сумел поймать этого Эльфа! Мы же — не кто-то. Мы — поймаем. Однако…

Как я теперь понимаю, никогда не стоит изменять себе и своим принципам. Ничего хорошего из этого не получается. Скажите, мистика? Может, и мистика, но — режьте меня! — а, ввязавшись в это странное дело, мы таки нарушили какое-то равновесие в природе.

Вот все и полетело кувырком.

2

А Польша нам понравилась. Варшава выглядела совершенно современной европейской столицей, если иметь ввиду магазины, автозаправки, отели и пестроту реклам, но по домашней уютности, по странной узнаваемости архитектуры, вплоть до вполне московской высотки в центре города, она была ближе к русским городам. И уже совершенно отдельными и ни с чем не сравнимыми были новые Варшавские костелы, построенные в духе такого постмодернизма, что поначалу и с непривычки в них виделось нечто скорее бесовское, чем божественное, но потом я пригляделся и увидел, что поляки правы, потому что с Богом, в которого я не верю, в принципе, можно говорить на любом языке, в том числе и на языке нетрадиционной архитектуры, и молодые люди скорее пойдут в эти легкие, летящие, звенящие на ветру храмы, чем в тяжелые и мрачные костелы с вековой историей.

А вообще-то Варшаву мы видели на бегу. Оттуда велено было ехать на автобусе в Лодзь, которая на самом деле Лодь, только звук «д» у них этакий особенный, взрывной, но в любом случае буква «з» на конце этого слова так же неуместна, как например буква «ж» на конце названия города Пари — столицы Франции. Это нас один добродушный поляк в автобусе просветил. Вообще же они там многие по-русски говорят совсем не плохо и даже после вступления в НАТО вовсе не считают Россию своим вероятным противником.

А из Лодзи во Вроцлав мы ехали ещё веселее. Причем хвоста за нами не было — мы постоянно и очень тщательно это отслеживали. В самой Лодзи случилась ночь при полном отсутствии времени на прогулки по ночным заведениям, отчего особенно страдал Циркач, так что кроме большого вокзала и ярких огней реклам на улицах мы там ничего не видели. Во Вроцлав отбыли с самым ранним поездом. Ехавшие с нами в купе поляки для шести утра были необычайно разговорчивы. Впрочем, причина их оживленности вскоре прояснилась: время от времени панове доставали большие бутылки с водкой, безобразно теплой, но качественной, почему-то датского производства, и, разливая её по крошечным рюмочкам, возимым с собою в сумках и дипломатах, опрокидывали свои дозы совершенно без закуски и нам предлагали. О том, что я лично не пью совсем, ничего и никогда, знают, кажется уже все на свете, но здесь-то дело было не в этом. Думаю, далеко не всякий бадягинский алкоголик найдет в себе мужество похмеляться в такое время и в таких «антисанитарных» условиях. А наши друзья поляки и не похмелялись вовсе — они просто пили. Больше ни в одной стране мира я ничего подобного не видел.

Разговоры при этом шли все больше о железных дорогах. Циркач не выдержал и пошел по вагонам искать себе девочку. Не удивлюсь, если нашел. И девочку, и удобное место, где ею можно попользоваться всласть. Вернулся он перед самым Вроцлавом и с виду был вполне доволен. А мы за это время из разговора много полезного для себя узнали.

Европейская железнодорожная сеть — это формально единый организм: вы сейчас можете проехать не выходя из вагона от Рима до Стокгольма, от Барселоны до Праги, но разницу в обслуживании почувствуете, конечно, да и не только в обслуживании. Например, по германским железкам даже колеса не стучат — два сплошных рельса через всю страну без единого зазора, а у поляков колеса все такие же квадратные, как в старом студенческом анекдоте, мол, площадь круга равна пи-эр-квадрат, отсюда и стук.

Польские железные дороги — это вообще какой-то неиссякаемый источник анекдотов, шуток, жалоб на жизнь и серьезного озлобления. В Польше принято обязательно ругать все, что связано с поездами и вокзалами, а к самим железнодорожникам — неважно, машинистам, проводникам или контролерам — относятся здесь примерно, как у нас к гаишникам…

Господи! О чем это я рассказываю? Ведь собирался вроде про Эльфа! Между прочим, все это не случайно. Наша поездка в Польшу получилась очень чудной, больше похожей на какую-то познавательную экскурсию, спланированную по чужим правилам. Нас куда-то везли, к кому-то направляли, что-то показывали, но нельзя было сделать ни шагу в сторону, никакого выбора наши «турагенты» и «гиды» не предлагали. Я не застал, но говорят, при советской власти примерно так и строились путешествия наших соотечественников за рубежом. Ох, не хотел бы я снова жить при советской власти!

В Польше, к счастью, про социализм давно забыли, так что гостиницы у них теперь нормального европейского класса. А мы, слава Богу, по легенде числились не самыми бедными людьми, и в отель нас поселили приличный — пятизвездочный, кажется, «Орбис-Панорама» — на бывшей площади Дзержинского, неподалеку от той самой ротонды, в которой все и должно было произойти. Насчет старого названия это нас пан Вальдек просветил, так что нового, куда сложнее запоминаемого, никто из нас и не употреблял. А Вальдек, кстати, оказался личностью незаурядной и колоритной. Историк из Кракова, он приехал во Вроцлав на какой-то симпозиум с докладом и вез с собой целую гору документов, брошюр, а также атласов, исправленных и дополненных лично им. За обедом в ресторане мы разговорились об отношениях России и Польши, по привычке несколько свысока рассматривая западного соседа как младшего брата, если не сказать грубее — просто как бывшую колонию в составе многовековой Российской империи.

Вальдек не обиделся, видать, не первый день с русскими общался, он только хитро улыбнулся и предложил подняться к нему в номер. Мы не возражали: на сообщника Эльфа этот пан никак не тянул, а в остальном мне, Филу и Циркачу все равно предписано было вести себя как можно естественнее — этакие богатые бездельники, которым любопытно все. Шкипер с Пиндриком, составлявшие группу прикрытия, жили на другом этаже, подальше от моего одноместного люкса, и конкретно во Вроцлаве нам не полагалось узнавать друг друга.

Стоит ли говорить, что Циркач роль богатого бездельника исполнял с блеском голливудской звезды. Во Вроцлаве нашлось достаточно заведений, предлагавших, как яркие шоу, так и изысканные интимные услуги. И все это Борька получил сполна, в своих лучших традициях не заплатив, по-моему, ни злотого. От польских красавиц он остался в полнейшем восторге. «Европейский профессионализм, славянская непосредственность и дикая восточная страсть», — вот так определил Циркач тип польской женщины. «Понятное дело, — солидно прокомментировал Фил. — Чего ещё можно ждать от юных католичек, только что вырвавшихся из-под многолетнего коммунистического гнета? Самого разнузданного, развратного поведения!»

Но вернемся к пану Вальдеку. Номер его оказался буквально завален листами бумаги и раскрытыми географическими атласами. Приведя это все в относительный порядок, он принялся с университетской обстоятельностью читать нам кратенький курс истории Польши, демонстрируя на различных исторических картах Республику Польшу, ПНР, Жечь Посполиту, Польское королевство и так далее. При этом, чем дальше в прошлое, тем все шире становились польские владения. На какой-то средневековой схеме территория Польши простиралась на восток аж до Смоленска, а на запад едва не до Парижа, и я уже почувствовал, что, если мы продолжим углубляться в том же направлении, вся Европа вскоре окажется под Польшей — от Пиренеев до Урала, ну а потом — чем черт не шутит! — обнаружится где-нибудь в каменном веке всемирное польское господство.

Но шутки шутками, а ведь и вправду была в истории эпоха, когда Россия и Польша оказывались фактически равны по площади, по населению, по влиянию в мире. Это я усек хорошо, и это было ново. Мне вдруг сделалась понятна и близка национальная гордость поляков, сумевших отстоять свой восьмидесятый год и своего будущего президента Леха Валенсу, я вспомнил виденный когда-то фильм Анжея Вайды «Человек из железа» и проникся новым совершенно особенным уважением к мужеству вроде бы вполне обычных людей, не допустивших тогда очередного советского хамства.

Между прочим, ещё перед поездкой дядя Воша, то бишь генерал Кулаков как бы невзначай рассказал мне, на грани какого кошмара, оказывается, балансировали мы, в смысле Советский Союз, в конце того давнего восьмидесятого года. По Никите Сергеевичу как раз коммунизм должен был наступить, а по Леониду Ильичу вместо него случилась война в Афганистане и Московский праздник спорта и мира с быстро построенной на Юго-западе Олимпийской деревней, тут же получившей прозвище потемкинской. Мне тогда было без малого четырнадцать лет, из Москвы меня увезли, я жил у бабушки в деревне, и восьмидесятый запомнился только финскими продуктами — соками, джемами, йогуртами, нарезанным сервелатом в упаковке — все это в изрядных количествах приволакивала из столицы мамина сестра тетя Лена, работавшая в какой-то большой гостинице.

А Вовку Кулакова, тогда ещё молодого офицера контрразведки ГРУ срочно отозвали из Кабула и дали приказ готовиться к диверсионным операциям на территории Польши. Мотопехота и танковые части в очень серьезных масштабах уже были подтянуты к западным границам. И день начала общевойсковой операции был назван — 4 декабря. Польшу собирались отутюжить бронетехникой при поддержке стратегической авиации, если потребуется, и даже тактические ракеты держали наготове. Планировался этакий блицкриг. И только уже в самый последний момент лично Войцех Ярузельский сумел убедить лично Юрия Андропова, что очередная русско-польская война никому победы не принесет. И это будет не Гданьск-55, не Будапешт-56, не Прага — 68, это будет самая настоящая русско-польская война, весь народ встанет под ружье, да и Войско Польско — не последняя армия в Европе. Ярузельский сумел убедить в этом Андропова, тогда уже реально управлявшего Советским Союзом, и очередной трагедии удалось избежать.

Конечно, Кулаков не случайно рассказал мне все это. И теперь я понимал, что разговор с паном Вальдеком тоже совсем не лишний. Новые сведения помогали нам понять характер нашего фигуранта.

Агент-перевертыш доброго десятка разных разведок все-таки был и оставался поляком. И правы оказались американцы: ловить его можно было только на родине. Особенно хорошо — в родном городе, во Вроцлаве. Помимо прочего, одной из тайных страстей нашего суперагента было увлечение живописью и особенно — таким редким жанром, как живописная панорама. Юриуш страшно гордился, что знаменитую Рацлавицкую панораму, экспонировавшуюся добрых полвека во Львове, перевезли именно во Вроцлав. По иронии судьбы это произошло в тот самый год, когда Семецкий навсегда покинул Польшу. Однако отец Юриуша входил в Общественный комитет по восстановлению Рацлавицкой панорамы, комитет третий по счету и последний, который как раз и сумел довести дело до победного конца. Так что Юриуш имел возможность увидеть живописный шедевр Яна Стыки и Войцеха Коссака ещё за год до того, как панораму развернули в новом здании, в ротонде на берегу Одера. Открытие состоялось в конце ноября восемьдесят первого года, в труднейшее для Польши время, когда многие продукты выдавались по карточкам, в городах были перебои с водой и электричеством, зубы чистили солью, а по ночам ещё ходили патрули и кое-где случались перестрелки. Но именно в это время обострились патриотические чувства поляков, вот Ярузельский и не пожалел денег на восстановление гордости польского народа — Рацлавицкой панорамы.

Офицер разведки Юриуш видел огромный холст без переднего плана и специального освещения, развернутый в большой университетской аудитории, но и в таком виде живописное полотно поразило его. А в ротонду ему довелось попасть лишь спустя пять лет, когда, уже будучи гражданином Израиля, он вернулся инкогнито на похороны отца, а медленно, но верно теряющая свое могущество польская госбезопасность перестала охотиться за всеми подряд беглыми сотрудниками.

С тех пор Семецкий взял за правило приезжать во Вроцлав каждый год. Причем даты все время менялись, не существовало у него особенного, специального дня. Очевидно, Эльф был подвержен неким минутным настроениям, или наоборот выстраивал хитрую схему, при которой его трудно оказывалось вычислить.

Его и на этот раз вычислили только чудом. Австрийцы слушали телефон совсем другого человека, но в польских очень старых, давно не ремонтировавшихся сетях что-то перемкнуло и на запись пошла фраза Эльфа: «Я буду во Вроцлаве в начале ноября, ну и, конечно, побываю в ротонде…» Компьютеры австрийской разведки выловили эту фразу по ключевому слову «ротонда», американцы, проводившие в тот момент некую совместную с Веной акцию, получили доступ к неожиданно возникшим из ниоткуда сведениям, и таким образом родилась идея операции. Но организовывать примитивный захват объекта никому не хотелось. Это они уже проходили. Направлять опергруппу из какой-нибудь соседней страны — полная безнадега. У Эльфа потрясающее, просто фантастическое чутье на опасность, любых мало-мальски знакомых ему по почерку спецов Семецкий почует за версту — и ничего не выйдет.

Такие уникальные способности встречаются не просто редко, а удивительно редко. Разве что ещё палестинско-советский диверсант Санчес Карлос Рамирес Ильич обладал чем-то похожим, вот и уходил ото всех подряд, включая элитные спецподразделения «Моссада». Но легендарный Карлос, обучавшийся не только у Арафата и Фиделя, но и в подмосковной Балашихе, был все-таки в первую очередь террористом, его главной целью всегда было убийство, разрушение. Таких легче ловить, вот французы в итоге и засадили его пожизненно. А Эльф — это птица совсем иного полета. Его цель — сбор информации и торговля ею. Здесь все намного тоньше, хотя по умению убивать и прятаться Эльф, пожалуй, Карлосу ещё и фору бы дал.

Вот почему ловить Юриуша Семецкого должны были обязательно гастролеры — совершенно незнакомые ему люди, с абсолютно неожиданной манерой поведения и желательно, как можно меньше знающие о фигуранте. Нехилый парадокс! Обычно стараются знать как можно больше, а тут — все наоборот. Логику наших работодателей я, честно говоря, так и не понял, точнее уже потом сообразил, что логикой, как таковой там и не пахло. Они рассматривали Эльфа не как объект захвата, а как некий психологический феномен, представляющий уникальную ценность, и то, что делали мы, вернее было называть не спецоперацией, а научным экспериментом. Однако психология — это очень хитрая наука, тяготеющая не столько к математической логике, сколько к черной и белой магии. Интуиция, подозрения, прозрения, всякого рода таинственные предчувствия значат в ней гораздо больше, чем строгие выкладки практиков. И мы все сильнее ощущали, что дирижирует нами именно некий психолог и маг, до сих пор не объявившийся зримо.

* * *

Мы уже второй день слонялись по городу среди старинных костелов в самом центре, по набережной Одера, по аллеям уютных парков и современным проспектам, скучали в ресторанах и маленьких кафешках, попивали «каву», то есть кофе, очень неплохо заваренный, кстати, посещали музеи и развлекательные заведения, лопали продаваемую на каждом углу вкуснейшую пиццу с грибами. Осень выдалась в меру солнечная и в меру дождливая, а главное, теплая, и грибов в окрестных лесах было ещё полно. Западная Польша — это вам не Подмосковье, ноябрь у них ещё вполне грибной месяц. Впору было самим в лес отправляться. Но, сказал же Василий Иванович в известном анекдоте: «Не до грибов, Петька, не до грибов!», когда тот орал «Белые в лесу!»…

Мы ждали непонятно чего.

И дождались.

За ужином второго дня пан Вальдек познакомил нас с профессором Вроцлавского университета паном Збигневом Станюшевским. Примечательный оказался пан — настоящий профессор. Но если он где и преподавал, то вряд ли на гуманитарном факультете, скорее уж в разведакадемии, а по званию был как минимум майором, а то и полковником. Судя по возрасту, в отставке, конечно, но навыков не утратил. Записочку Циркачу в рукав сунул, как заправский карманник или фокусник, и той же ночью с предельной незаметностью просочился ко мне в номер, где мы втроем ждали его. Показывая только жестами, куда следует идти — жучков пан Збигнев подозревал в каждом предмете, хотя думаю, что их как раз и не было, — он вывел нас на улицу каким-то потайным ходом, а там уже ждали Шкипер и Пиндрик, приглашенные заранее.

По притихшим до утра улицам — в этом районе практически нет ночной жизни — мы хитрым крюком по Яницкого и Моджевского выбрели к ротонде со стороны Одера и юркнули в открытую, очевидно, специально для нас маленькую железную дверку.

Со стороны зрительского входа мы уже побывали в Рацлавицкой панораме, полюбовались роскошным круговым полотном и попытались оценить возможности захвата хорошо подготовленного человека среди толпы посетителей, даже изучили пути отхода. Признаюсь, не понравилась нам тамошняя обстановка. Неподходящее, ну, совсем не подходящее было выбрано место, но что поделать, хозяин — барин! А вот картина Яна Стыки и Войцеха Коссака нам очень понравилась. Ее можно было рассматривать подолгу, так натурально и тщательно выписали художники каждую фигурку, каждый кустик, каждый штык. А как увлекательны эти вечные поиски места, где кончается объемное изображение и начинается плоскость холста! Первый раз мне показали подобную штуку в детстве, когда водили в Москве смотреть на Бородинскую панораму. Было интересно, очень интересно, но Рацлавицкая запомнилась ещё сильнее. Я даже знаю, почему.

Во-первых, теперь я глазел на всю эту изящно разрисованную кровавую баню и видел не пластмассовых игрушечных солдатиков, выставленных на дощатом полу в сенях бадягинской избы, а живых людей в дымном кошмаре селенья Итум-Кале, и сквозь убаюкивающее воркование экскурсоводши на полупонятном польском языке мне слышались разрывы гранат, родная матерщина и гортанные чеченские ругательства. И даже запахи соответствующие мерещились.

А во-вторых, было ещё одно потрясение. Рацлавицкую битву, которая произошла 4 апреля 1794 года на уроках истории в школе не проходят, её даже в однотомнике Большой Советской энциклопедии не упоминают, поэтому, я только теперь из рекламного буклета, продававшегося тут же, в ротонде, узнал, кто и с кем в той битве сражался. Части регулярной польской армии при поддержке вооруженных чем попало крестьян под водительством великого мятежника Тадеуша Костюшки возле местечка Рацлавице разбили в пух и прах шеститысячный корпус царских войск под командованием генералов Федора Денисова и Александра Тормасова. Вот такие пироги с котятами. Невольно вспомнишь импровизированные лекции пана Вальдека!

А этот Костюшко, как выяснилось, был ещё и героем войны за независимость Соединенных Штатов Северной Америки, и почетным гражданином революционной Франции, в общем, этакий Че Гевара восемнадцатого века, неисправимый романтик, гражданин Вселенной. Понятно, за что его любил многократно перевербованный поляк Юриуш Семецкий по кличке Эльф.

Но теперь-то мы пришли в ротонду не на панораму смотреть, а проводить уже вполне серьезную рекогносцировку, точнее даже репетицию — можно это было и так назвать.

— Пан Вальдек знает, кто вы? — спросил я пана Збигнева ещё по дороге.

— Нет, — коротко бросил тот, потом решил пояснить. — Это было бы ни к чему. Сегодня самое главное — не допустить утечки информации.

Во, какая схема, оказывается! Задействовали кучу людей, но одним ничего не сказали, другим объяснили предельно мало, а третьим, как нам, например — побольше, но тоже не все. Не люблю я такие операции, они похожи на гнилые бревна, только примеришься, рубанешь сплеча, а топор-то и провалится. Нехорошее у меня было предчувствие, но вскоре думать об этом стало некогда.

Искомый фигурант ожидался на Рацлавицкой панораме завтра, грубо — во второй половине дня, а точнее установить было физически невозможно, потому что, если я правильно понял, свой отдых — а это был для него именно отдых, а не работа — Семецкий не привык расписывать по часам и минутам. К моменту его появления в ротонде мы должны были тщательнейшим образом подготовить все, а именно: изучить внутренние помещения на предмет путей отхода в первую очередь, отработать технику выстрела анестезирующей иглой, тщательно залегендировать свое поведение на публике, отрепетировать транспортировку бесчувственного тела к машине пана Збигнева со стопроцентной гарантией опережения любых помощников Эльфа, вызванных, например, с улицы. А у Циркача было ещё и особое задание — ему надлежало выступать в гриме, и тоже предлагалось порепетировать, чтобы в решающий момент он себя достаточно раскованно чувствовал с искусственными морщинами и чужими усами.

Последняя идея, по моим понятиям, уже ни в какие ворота не лезла. Эльф не мог опознать в Циркаче никого, просто потому что нигде и никогда его не видел. Однако пан Збигнев уверял нас, что Юриуш чует за версту любого профи, и не только по глазам, так что темными очками здесь не обойдешься, да и вообще, черные, карикатурно шпионские очки — это само по себе плохо. Циркачу были предложены прозрачные, но хитрые очки, менявшие цвет и даже выражение глаз. Мне слабо верилось во все эти чудеса, но задание есть задание.

Следующей, ещё более чудной установкой оказалась такая: не только Юриуш не должен видеть нас, но и мы его по возможности видеть не должны. Сами наши взгляды, хищные взгляды профи — могут спугнуть. Ну, знаете, стрелять в человека, не видя его!.. Кто-то из нас сошел с ума.

— Ну, конечно, — успокоил меня пан Збигнев, — вы, Крошка, и вы Циркач, увидите его, вам даже заранее покажут фото, но остальные пусть остаются в группе прикрытия, и начинают действовать только по особому сигналу.

Пан Збигнев очень забавно произносил кличку Циркач с ударением на первый слог — Циркач. Мою кличку — Крошка, он называл нормально, чай, слово-то звучало почти по-польски, а ведь у них все ударения только на предпоследний слог.

Меж тем сама схема действий была такова.

Нас провели за кулисы, то есть в служебные помещения позади холста, и показали место, с которого я и должен буду работать. Вообще, там за холстом тоже было интересно. Кухня великой битвы действительно напоминала театральное закулисье. Борька (если ему верить), знал, что такое святая святых храма искусств. Он же и в кино снимался, и в цирке работал, и в театре играл. И он сразу сказал: «Это театр, но как-то всё по-другому». С изнанки знаменитого гигантского холста пестрели ажурные инженерные конструкции, ухоженные, без паутины и пыли, мелькали циферблаты приборов, измерявших и поддерживавших на постоянном уровне температуру и влажность в зале, всяческая электроника, которая отвечала за освещение, сигнализацию и вентиляцию. Я пожалел, что Шкипер не видит всего этого технического великолепия. Уж он бы там полазил вволю и ещё наверняка советов надавал бы местным инженерам.

Ну а для меня сделали специальное кресло, в котором вполне удобно было сидеть, — ведь я, как профессиональный снайпер, мог дожидаться объекта часами. Ствол винтовки покоился на специальном штативе, был заранее отцентрован и жестко привязан к одной единственной точке — крохотной дырке в холсте, даже не дырке, а так дефекту ткани, где в непрокрашенный зазор между толстыми нитками вполне проходила без ущерба для картины тончайшая анестезирующая игла. Смотрительница зала, рассказывал Збигнев, долго причитала и не верила, что протыкание холста иглой пройдет совершенно безболезненно, правда распоряжение ей отдал лично пан директор национального музея, филиалом которого и являлась панорама. Сказано было, что панове из Варшавы проводят грандиозный психологический эксперимент: изучают с помощью скрытой камеры, микрофона и специального сверхсовременного датчика биоизлучений, уровень патриотических чувств граждан, проходящих мимо знаменитого изображения Тадеуша Костюшки.

Да, я ведь не сказал, что дырочка та под иглу проделана была аккурат в правой руке польского вождя, у самого запястья. Так что Костюшко, как заправский шпион, должен был выстрелить в своего соотечественника из рукава, хоть и направлял указующую десницу в противоположную от зрителей сторону.

Мы очень надеялись что этот выстрел станет главным выстрелом пана Тадеуша.

Сражался Костюшко за американскую и французскую демократию — отчего ж не поработать теперь на новую демократическую Россию?

— А для глаз, — спросил я, — мне проделают отдельную дырочку?

— Матка Боска! — всплеснул руками пан Збигнев. — Да ни в коем случае.

— Ага, — сказал я. — Все-таки не удалось одолеть упрямых музейщиков!

— Да причем тут! — пан Збигнев только рукой махнул. — Было б надо мы бы весь этот холст на куски порезали, а потом склеили вновь, и полностью отреставрировали. Это вопрос денег, а денег на операцию выделено много. Но любой объектив посреди холста, равно как и живой глаз смотрящий из отверстия, не останется незамеченным Эльфом — уж в этом можете быть уверены. Поэтому, Крошка, целиться будете через перископ, линзы которого выведут под перегоревшие светильники.

Вот так.

Мне ещё ни разу в жизни не приходилось целиться из снайперской винтовки, глядя в перископ. Но, потратив десятка три-четыре иголок, я, кажется, наконец, пристрелялся и почувствовал уверенность. А Циркач не сомневался в себе, по-моему, с самого начала. Собранная в складки кожа на лице нисколько не смущала его, а пышные усы даже понравились. Оттащить потерявшего сознание Эльфа к служебному входу, не напугав и не обидев никого из зрителей — эту задачу он считал не слишком сложной. Фил должен был отслеживать центральный вход, причем только в случае неудачи я имел право объяснить ему, как выглядит Эльф. Такое же задание у двух других, уже служебных выходов получили Пиндрик и Шкипер.

Вот и все. А дальше нам предлагалось выспаться и заступать.

3

Эльф появился в ротонде рано, около двух пополудни. И это было приятно, а то вот так до самого закрытия музея досидишь, ещё опухнешь ненароком! И вообще, за несколько часов запал проходит, перегорает что-то внутри, все вокруг делается по барабану, а это уже не настроение для работы. Даже и не возьмусь сказать вам, что опаснее — избыточный мандраж или полный олимпийский пофигизм.

Мы сидели в маленьком баре при входе в гардероб: гримированный Циркач лицом ко входу, я — в полупрофиль, и Фил — спиной к дверям. У Бориса ничего на лице не отразилось, глаза его через непростые очки словно бы все время глупо улыбались. Но, перехватив мой взгляд, Циркач как можно спокойнее проговорил:

— Он пришел.

Словно заказывал очередную чашечку кофе.

Я скосил глаза чуть влево и увидал коренастого человека с серо-стальными непроницаемыми глазами, с загадочной блуждающей улыбкой на тонких губах, в профессионально просторной одежде и с совершенно свободными руками… А походка у Эльфа была порывистая, мощная и мягкая, как у большой дикой кошки. Сила в нем чувствовалась необычайная — не физическая, хотя и это тоже, — больше психологическая. Тягаться с таким один на один я бы не взялся, потому что на внелогическом уровне ощутил превосходство этого человека. В выучке. В опыте. В природных талантах.

Да мне и не надо было тягаться. За меня сработает Тадеуш Костюшко.

Я поднялся и спокойно пошел к своему рабочему месту. Циркач тем временем затесался в группу экскурсантов.

А расположившись в своем снайперском гнездышке, я мысленно скомандовал себе: «Готовность номер три».

В окуляры перископа хорошо проглядывался весь зал, и Семецкого я увидел сразу, трудно было не увидеть, ведь он пошел по кругу один. Без публики, без экскурсовода. Без ансамбля. Ё-моё! Как же Циркач, встанет с ним рядом? Знакомиться начнет, что ли? Не смешно.

Семецкий медленно двигался по круговой дорожке, в задумчивости разглядывая кавалерийскую атаку, бой пехоты на левом фланге и отступление повозок с ящиками.

Наконец, он выбрел точно на линию директрисы. Циркач, типа, тоже гуляет без экскурсии, стал потихонечку приближаться к Эльфу с другой стороны, тот замер у перил, вперившись холодной сталью своих глаз в красивого и решительного поляка на вздыбившемся коне. Светлая и как бы жеваная куртка Эльфа карикатурно напоминала простую крестьянскую сермягу пана Тадеуша, наброшенную поверх парадного мундира.

Готовность номер два, Крошка!

С Эльфом поравнялась группа немецких туристов, остановилась позади него. «Нехорошо, — подумал я, — вдруг попаду в кого-нибудь другого?» И отчего я так подумал? Второго выстрела в моем распоряжении все равно не было, а мазать с такого расстояния — большой грех.

Готовность номер один.

Плавно, мягко давлю на спусковой крючок, сейчас игла устремится точно в цель, в ни чем не прикрытую шею Юриуша Семецкого…

В то же мгновение он внезапно наклонился. Точно хотел поднять с пола некую упавшую вещицу, и проклятая иголка ушла в человека сзади. Грузный пожилой немец, стал падать медленно, медленно, ну, прямо, что твоя Пизанская башня, и я видел, как Циркач кидается ловить его, словно запрограммированный робот: приказано ловить падающее тело — и он ловит, а то, что тело другое, так это по фигу!

Между тем искомое тело метнулось между Циркачом и какой-то женщиной, надо отдать должное Борису, он попытался, левой рукой ловя несчастного немца, правой воткнуть резервную иголку в убегающего Эльфа — это был наш запасной, совсем уже плохонький вариант. Трудно было поверить, что старый суперагент всех разведок мира попадется на такой ерунде. Циркач однако уверял и уверяет, что анестезирующее устройство в его руке достигло цели. Момент втыкания он почувствовал однозначно, даже помнит, как дернулось тело Эльфа. Да и жидкости в шприце солидно поубавилось, не вылил же её Циркач специально, чтобы скрыть от всех свою ошибку. Значит, был укол? Однако дальше следует абсолютно не монтирующаяся с этим утверждением чертовщина.

Уложив немца на пол — слава Богу, тот хоть башку не разбил, падая, — Циркач рванулся следом за Эльфом, но добрая секунда была потеряна. А для таких, как Семецкий — это огромная фора. И учтите, он бежал, словно ничего не случилось. Как это возможно? Анестезия на него не действует вообще? Или готовился и принял конкретный антидот? Немыслимо! А вдобавок ко всему, Циркач был уверен, что Эльф побежит вниз, и потерял на этом ещё секунду. Эльф побежал вверх. Там мы тоже были по ходу рекогносцировки, но подробно такой вариант погони не прорабатывали. Циркач уже не знал, как вести себя дальше, и предпочел действовать по обстоятельствам. Однако обстоятельства обернулись против него.

На витой лесенке, ведущей то ли на чердак, то ли прямо на крышу, Эльф внезапно обернулся и выпустил струю одуряющего газа. Очевидно, баллончик он держал в кармане, а через лацкан пиджака пропущена была трубочка, с четким направляющим конусом. Короче, и этот раунд Циркач проиграл вчистую. А я как ошпаренный вылетел на улицу через единственный не закрытый никем выход. Здесь, впрочем, Эльф никаким образом просочиться не мог. Он и не просочился. Я сразу услыхал главное — стрекотание вертолетного движка, пока ещё вдалеке.

Вскинув глаза наверх, я увидал темную фигуру, метнувшуюся от одной «стрелы», к другой. Ну, как их ещё назвать, эти конструкции? Странная архитектура современного здания напоминала торчащий из земли хвост авиационной бомбы с чрезмерным количеством стабилизаторов, хотя художник, придумавший эту махину, скорее всего имел ввиду корону или цветок. Вот между этими стрелами хвостового оперения и скрывался Эльф, выскочивший наверх через чердачный люк.

Вертолет был уже совсем близко. Я, конечно, мог попытаться снять этого типа с крыши прицельным выстрелом на глазах у восхищенной публики, но, во-первых, приказа не было, а во-вторых, что бы это дало? Ведь винтовка была заряжена только иглами — ну, и забрал бы этот вертолет бесчувственное тело. Мы все равно уже остались с носом.

Вертушка едва не села на стеклянную крышу ротонды. ощетинившуюся колючими пирамидками — вот было бы грохоту и звону, если б пилот продавил её своими лыжами, но с этим обошлось, а Эльф запрыгнул в открывшуюся дверь, практически не используя нескольких выброшенных ему навстречу веревочных ступеней.

Теперь, если кто-то и собирался перехватывать его в воздухе, это была уже не наша забота. Мы, конечно, оказались не на высоте, ну а кто бы сумел соответствовать его феноменальному чутью на опасность? И вообще, мы ещё могли все исправить, если бы он не рванул наверх, но вертолет — это уж слишком. Предупреждать же надо — мы о таком не договаривались!

Если верить плохим книжкам про шпионов, после столь шумных провалов, исполнители с горя напиваются. Разочарую вас: мы просто собрались и поехали домой, то есть пока в Варшаву. Пан Збигнев больше не появлялся, о чем и предупреждал, кстати. Пан Вальдек очень нежно попрощался с нами и пожелал счастливого пути, а в Варшаве посоветовал зайти в ночной клуб «Спутник».

А путь-то получился как раз не очень счастливым. По инструкции полагалось ехать поездом, но нам уже обрыдли польские железные дороги, и я предложил взять машину в прокате — какая разница? Мы шиканули, подобрали себе новехонький с виду «форд-таурус», деньги-то ещё оставались, а уж гулять — так гулять. Вот тут и выяснилось, что есть кое-какая разница между соблюдением и нарушением инструкций.

На северо-восточной окраине Лодзи нас неожиданно попытались взять в коробочку, причем за рулями двух трепаных «опелей» сидели вполне грамотные ребята. В общем, Шкиперу стоило немалых трудов спихнуть одного из них в кювет, а второго заставить лечь на крышу практически на ровном месте. Хуже всего было то, что в результате всех этих упражнений, наш роскошный, с иголочки «таурус» сделался похожим на сорок первый «москвич», въехавший ненароком под самосвал. О том, чтобы возвращать этакое убобище фирме, не могло быть и речи, ведь никаких страховок мы оформлять не могли, и вообще, дожидаться на шоссе полиции было абсолютно недопустимо. Словом, бывшего красавца-«форда» пришлось бросить в компании перевернутого нами же транспорта, а самим, что называется, огородами уходить к желдорвокзалу и от греха подальше поездом двигаться в столицу.

А вот ночной клуб «Спутник», где мы убивали время до самолета Варшава — Москва, оказался и впрямь местом уютным. Собственно, это был бордель весьма высокого класса и не только ненасытный Циркач, но и все остальные решили не отказываться от услуг знатных польских специалисток, тем более, что времени ещё оставалось достаточно, а настроение было окончательно испорчено и требовало восстановления любыми средствами. Пиндрик, как обычно, выбрал себе самую крупную и толстую бабу (любимого человека должно быть много!). Шкипер, не слишком искушенный в делах интимных, но давно грезивший группешником, осуществил в Варшаве свою мечту аж с тремя сразу. Фил долго и придирчиво выбирал партнершу, максимально похожую на Роксану. И только я так и не лег в постель ни с одной из этих милашек. Смотреть на них было радостно, даже пообжиматься чуть-чуть — неплохо, но потом я вспоминал о Машуне, представлял, как ей было бы неприятно, и в итоге ушел спать один. Наверно, я чокнутый какой-то, наверно, но вот вернусь домой, и будет такой кайф!.. Вам не понять.

Ну, а самолет долетел без приключений, и уже в Москве выяснилось, что умельцы, демонстрировавшие автородео на окраине Лодзи, были никакими не сотрудниками спецслужб. Все хвосты мы действительно отсекли и в итоге сработали чисто. За рулями же «опелей» сидели обычные российские аферисты, надеявшиеся отобрать у нас роскошную тачку. Стрелять там никто не собирался — они не по этой части, — максимум, пуганули бы ножичком. Ребята занимались более мирным бизнесом: например, наш «форд», был трижды продан на польско-белорусской границе и трижды угнан обратно вглубь страны. В прокате липовой фирмы он оказался временно, авантюристы как раз выдерживали паузу на всякий случай.

Вот такая дурацкая история. Так что за ущерб никому платить не пришлось: ни в суде, ни в полиции заявлений, естественно, не появилось. Но скажите, а разве вся история с Эльфом не дурацкая сама по себе?! Ведь наши безумные и безымянные работодатели, дали понять через Кулакова, что в принципе довольны результатами проведенной операции.

Я обалдел: нет же никаких результатов!

— Отрицательный результат — тоже результат, — поучительно сообщил дядя Воша и добавил: — Так ученые говорят.

— Но нас-то вроде не ученые нанимали?

— Кто знает, — философски заметил Кулаков. — Те, кто платил, действительно пожелали остаться неизвестными. А из истории с захватом они сделали много полезных для себя выводов. Так что вам, друзья мои, полагается даже небольшая премия — по пять штук зеленых на каждого.

— Ну, с паршивой овцы хоть шерсти клок, — сказал я.

— А ты нахал, Крошка. И это вместо благодарности! — сказал дядя Воша.

И тогда я подумал, уж не от генерала ли Форманова получаем мы премию. Все-таки управление хапнуло свои сто семьдесят, вот и решили поделиться по совести скромной суммой, а на оставшиеся деньги накупили таки всякой техники — компьютерного хозяйства, сверхсовременных телефонов и прочего необходимого барахла — ради этого, повторил нам ещё раз Кулаков, и затевались.

А мы тоже, как и наши заказчики, сделали много полезных выводов из этой истории. И самым главным я считаю такой: каким бы ты ни был суперменом, помни, что всегда найдется кто-то ещё сильнее. Операция «Эльф» стала для нас хорошей встряской, хорошим лекарством от зазнайства.

* * *

И вот теперь жизнь столкнула меня вновь с этим человеком — на сей раз более чем плотно. Так что же, матч-реванш? Я крепко задумался над подобной мыслью, пока мы ехали с генералом Кулаковым до Владимира, и потом, пока летели до Москвы, — тоже думал. И решил, что мы, конечно, подождем самого шустрого заказчика — раз уж так велено. Все три персонажа незавершенного батального действа в Вязниковском уезде, заслуживали серьезного внимания, но если первым на нас выйдет Павленко или Мышкин, Эльфа я стану разыскивать сам. Потому что Эльф интереснее всех, и, не поняв его целей, мы ничего из этой ситуации не выкрутим — ни для себя, ни для России. Точно, не выкрутим.

Глава четвертая. По гамбургскому счету

Из романа Михаила Разгонова «Точка сингулярности»

Звонок Кедра застал меня в районе Кёпеник. Обожаю его тихие улочки с брусчаткой, путаницу трамвайных рельсов, старинную красную ратушу и маленькие магазинчики в допотопных домах с низкими крышами, очень люблю городской дворец Фридриха Первого — роскошное голландское барокко, семнадцатый век — и дивный маленький парк тут же, на острове, в устье реки Даме. Возможно, я проникаюсь такой нежностью к этой части Берлина, потому что по одной из версий не сохранившаяся крепость Кёпеник, которая древнее города в целом, была построена в девятом веке неким славянином Копником. А может быть, все гораздо проще: этот зеленый и очень спокойный район расположен неподалеку от нашего Айхвальде, а самое крупное в городе озеро Мюггельзее — чудесное место для прогулок, особенно в жару. И вот теперь, завершив деловую встречу в старой ратуше, я как раз и шел по живописному берегу от пешеходного туннеля под Шпрее в сторону знаменитой водонасосной станции Фридрихсхаген. Раскаленное полуденное солнце плавилось на озерной глади и заставляло щуриться, если ты хотел полюбоваться не только на опрокинутое в воду ясное небо и зеленые дали в дрожащем мареве, но и на белоснежных красавцев-лебедей, чистивших перышки или скользивших величаво вдоль прибрежных камышей. От созерцания этой идиллической картины и оторвал меня грубый сигнал мобильного телефона.

— Дрыхнешь? — поинтересовался бесцеремонный Женька Жуков, словно мы общались с ним накануне вечером.

Меж тем мы разговаривали в последний раз несколько месяцев назад, если не полгода.

— С ума сошел? — откликнулся я. — В Берлине скоро обед. А ты откуда звонишь?

— Неважно, — ответил он солидно. — Для тебя две новости.

Сердце мое сразу оборвалось и упало куда-то в область тонкого кишечника. От нашего дипломированного психолога и патентованного циника я в жизни ничего хорошего не видел. Его внезапные появления и даже звонки означали всегда только одно: резкий поворот от спокойной жизни к неразрешимым проблемам и смертельно опасным приключениям. А я с годами как-то совсем поостыл к подобного рода аттракционам.

— Первое, — начал Кедр. — Сегодня приезжает в Берлин Дитмар Линдеманн. На международный форум по инвестиционным программам. По нашим данным, он пробудет в городе до среды. Постарайся встретиться с ним. Чем случайнее, тем лучше. Неприкрыто намеренный контакт исключается. Лучше отложить до следующего раза. Впрочем, все это тебе рассказывал Леня.

— Помню. Где они будут заседать?

— А черт ты их знает! Выясни сам, Ясень.

«Ах, какой ты приветливый и любезный, Женька! Ладно. Не привыкать».

— И второе, — сообщил он. — Зайди на почту. Там для тебя конверт. Мы обошлись без курьера, потому что ничего сверхсекретного нет. Но материалы важные. Изучи в ближайшие дни.

— Они связаны с Линдеманном? — решил уточнить я.

— Не знаю, — буркнул Кедр ещё любезнее прежнего. — У меня все, да и из зоны связи мы сейчас вы…

В трубке захрипело, я ещё раз глянул на озеро, уже разворачиваясь, чтобы идти назад к машине. По поверхности воды, радужно сияя, расплывалось большое бензиновое пятно, а на белых крыльях озерных птиц отчетливо чернели мазутные пятна.

На почте я был через десять минут, и знакомый молодой клерк быстро взвесил пухлый конверт, выписал квитанцию, а, вручая мне ценную бандероль под роспись, спросил с улыбкой:

— Вскрывать будем? Здесь почти восемьсот граммов тротилового эквивалента.

— Ошибаетесь, — сказал я. — В пересчете на тротил, здесь не меньше трех килограммов, ведь я использую самую современную взрывчатку.

Это были наши дежурные шутки. Почтовый служащий прекрасно знал, что мне присылают исключительно книги и рукописи.

Однако придя домой и бросив на ходу Белке: «К телефону меня не звать!», я словно маньяк какой-нибудь заперся в кабинете, прежде чем вскрыть конверт. Хотя Рюшик не имел обыкновения вваливаться в папин кабинет без спросу, да и не вернулся он ещё из лицея. А от Белки какие тут могли быть секреты? И тем не менее.

Самой первой, поверх всех документов, приколотая к чьему-то досье веселенькой салатовой скрепочкой лежала фотография открыточного формата — небесталанно выполненный портрет молодой женщины. Нет, она не была безупречно красивой, но шалые зеленые глаза с поволокой, нежный румянец щек, губы приоткрытые в полуулыбке, полоска жемчужных зубов и едва читаемый за ними игривый кончик языка, наконец, лихо спадавшая на лоб прядь рыжеватых волос — все это создавало эффект потрясающей, запредельной сексапильности, и ещё какой-то таинственной силы, будившей во мне ностальгию по прошлому, сладкие юношеские мечты и неуправляемый, радужно искрящийся вихрь ассоциаций.

Первая мысль: «Как хорошо, что меня не видит Белка!»

И сразу следом: «Что за глупость?!»

Но рука уже автоматически отцепляет фотографию и прячет во внутренний карман пиджака. Теперь я вижу весь документ: анкетные данные, характеристики, справки, в правом верхнем углу черно-белым квадратиком три на четыре тот же портрет, только официальный, грустный, холодно-паспортный. Она? Да, она. На всякий случай достаю художественную фотографию ещё раз, сравниваю. И ещё раз убеждаюсь: делал её мастер и наверняка ни одну пленку извел, чтобы из целой фотосессии выбрать этот безусловный шедевр. Затем я вдруг понимаю странную вещь: эта женщина похожа одновременно на Белку и на Вербу, а если до конца честно, она похожа ещё и на Светку — мою самую первую любовь. Последний штрих я выкидываю из головы как лишний и начинаю анализировать по деталям. Рыжие волосы, лихой разлет бровей и нимфоманская сумасшедшинка в глазах — это от Вербы, а вот узкое лицо, благородная заостренность черт, маленький, но чувственный рот — это все, безусловно, Белкино.

Наконец я пробегаю глазами первый лист досье и узнаю, с кем имею дело. Петрова Светлана Борисовна, 1962 года рождения, русская, коренная москвичка… И здесь же, раньше всех биографических сведений, словно у рецидивистки, указана кличка — Ланка Рыжикова. Я спотыкаюсь об эту странность и уже в следующую секунду вспоминаю, кто это. Для самоконтроля пролистываю остальные досье.

Ну, конечно, это подробные данные на всех обитателей так называемого Бульвара с большой буквы, где примерно два года назад небезызвестный Тимофей Редькин, вселившийся в бывшую квартиру Малина, прогуливал по вечерам свою собаку, где и состоялось его злосчастное знакомство с Юлей Соловьевой и с сослуживцем Грейва — Мурашенко, что в итоге и привело к необратимым и, в общем-то, трагическим последствиям. Я вспомнил «лирические отчеты» сотрудников ИКСа, в которых подробно излагалась вся эта история. Тогда я более чем внимательно изучил все нюансы случившегося. Малейшие фактические неувязки и самые дикие мистические совпадения могли сыграть важную роль в разгадке наших вселенских тайн, могли помочь подобраться к сакральному или физическому смыслу точки сингулярности. А к тому же мне упорно мерещилось, что у Редькина удивительно много общего лично со мной. Я даже Вербе об этом постеснялся рассказать, но сам продолжал настойчиво раскапывать все новые подробности из его жизни. Понятнее от этого, признаться, не становилось.

Вот и сейчас, просмотрев все фотографии, ни от жены его Марины, ни от скрутившей Тимофею мозги миловидной девчонки Юли в восторг я не пришел. Если Редькин все-таки мое «альтер эго», то бишь другое я, то следует признать, что оно очень другое. А вот от Ланки Рыжиковой я неожиданно вздрогнул, и её сверхнормативную фотографию (ни у кого больше подобных не было) так и оставил в пиджаке — от греха подальше. Полный бред.

В итоге я повесил парадный костюм в шкаф, переоделся по-домашнему в спортивную форму, и сел в кресло покурить. Потом вспомнил, что неделю не курю вообще, а ещё месяц назад взял за правило выходить из дома. Но было уже поздно. И еще: я же не позвонил по поводу форума инвесторов! Что если прямо сейчас надо ехать на встречу с Линдеманном и, значит, опять облачаться в костюм? Да нет, вряд ли. Для случайной встречи лучше подойдет вечерне-ночное время.

Сигарета меня несколько отрезвила, я накрутил номер Кедра. Связи по-прежнему не было. Тогда я позвонил Вербе. Эта трубку взяла сразу, мгновенно определив меня даже не по цифрам на дисплее, а наверно, по звуку. Кажется, все Причастные ещё год назад обзавелись такими примочками.

— Привет, милый! — проворковала Татьяна.

— Привет. Ты видела материалы, которые прислал мне Кедр?

— Нет, а что это?

— Пакет досье на обитателей Покровского бульвара в Москве. Неужели, это самое главное, чем сегодня следует заниматься?

— Ой, Мишка, вечно ты с какой-то ерундой пристаешь, — хихикнула она, а потом вдруг добавила серьезно. — А вообще, это может оказаться очень важным.

— Вот как? — удивился я.

— Ты все прочти внимательно, не сачкуй. Материал, скажу тебе, подготовлен блестяще. А тебе, между прочим, скоро в Москву возвращаться. Вот и репетируй.

— Что репетировать? — не понял я.

— Общение с этими людьми. В Москве оно станет для тебя неизбежным.

Я насторожился: либо Верба в очередной раз пудрила мне мозги обещанием возврата на родину, либо у них опять возникла необходимость внедрять меня куда-то. И тогда…

— Послушай, я, кажется, понял. Среди этих бульварных гулен, так же, как тогда в Эмиратах, скрывается наш главный враг, и вы хотите, чтобы я его вычислил.

— Не совсем так, — проговорила Верба задумчиво, — но что-то вроде…

— Хорошо, — я принял её ответ. — А почему сверху лежала отдельная фотография Светланы Петровой?

— Кто это? — искреннее недоумение.

— Одна из них. Гуляет на бульваре с дворнягой по кличке Рыжий. И, между прочим, очень похожа на тебя.

— Разгонов, я все поняла! Ты без меня соскучился.

Через тысячекилометровую бездну я абсолютно ясно видел её смеющиеся глаза и широкую улыбку.

— Ну, есть немного, — пробормотал я.

— Где уж там немного! Пора мне приезжать. Встретишь?

— Встречу, — шепнул я, воровато оглядываясь, словно Белка могла стоять рядом.

— Ну, пока, я ещё позвоню.

Но она не позвонила и не приехала. Точнее приехала, но уже много позже, когда события вокруг Эльфа закрутились в тугую и страшную спираль. А в жаркий июньский день, начавшийся деловой встречей в Кёпенике и странным звонком Кедра, все, абсолютно все складывалось удивительно нелепо. Московские досье читать не хотелось, над романом работать — тоже, Белка и Рюшик со своими проблемами вызывали неумеренное раздражение, перезванивать Вербе казалось глупостью, и, наконец, порученный мне Линдеманн никак не ловился. Я так и не встретился с Дитмаром, не только ближайшей ночью, но и вообще в тот его приезд.

1

Дитмар Линдеманн зажал в зубах длинную черную сигарету, задумчиво покачал ею и сделался похож в этот момент на школьника, грызущего авторучку, перед тем как приступить к ответу на письменный вопрос. Но потом из полутьмы вынырнула девушка, щелкнула зажигалкой, и сходство исчезло, тем более, что яркий язычок пламени на какую-то секунду высветил и безжалостно подчеркнул глубокие контрастные борозды на лице Линдеманна.

«Что ж, весельчак Дит здорово постарел за эти годы, — подумал Бенжамен Харрис, сидящий напротив. — Да и я не молодею, впрочем…»

— Оставьте нас в покое, — попросил Дитмар, — я буду сам наливать себе виски и зажигать сигареты.

Девушка растворилась в полумраке. А Дитмар подержал бутылку на весу, рассматривая сквозь неё дрожащий огонек свечи, а потом щедро расплескал янтарную жидкость по большим коньячным фужерам. Бенжамен знал эту особенность Дитмара: настоящее солодовое виски пятнадцатилетней и более солидной выдержки, например свой любимый «Талискер» или «Гленливет» с его богатейшим букетом и вкусом, Линдеманн всегда пил из французских фужеров «тюльпан», презирая классические шотландские стаканы с толстенным донышком. И Бенжамен вынужден был согласиться: да, так вкуснее.

Но сейчас вкус как будто и не ощущался вовсе, слишком велико было нервное напряжение.

Дитмар сам инициировал эту встречу именно теперь, хотя мог назначить и днем позже. Но чудак — он и есть чудак. Харрис выбрал, как ему казалось идеальное место для деловой беседы — в этом элитном ночном баре они сидели только вдвоем, многочисленная обслуга была готова к любым заказам и прихотям, а случайные и тем более не случайные посетители исключались. Давно уже пора было начинать серьезный разговор, но Линдеманн все отмалчивался. Наконец, он счел возможным пояснить:

— Я жду сверхважного сообщения с Востока.

— И сколько еще? — деловито осведомился Харрис.

— Возможно, через две минуты. А возможно и через час. Кто б это знал, Бен!

— Ладно, — тяжко вздохнул Харрис, прикидывая, чем развлечься, и подумал про себя: «Как это русские славно говорят — сделал дело, гуляй смело. Нам же приходится наоборот».

— А вы знаете, — решил он напомнить Дитмару, — что на этой глубине обычные сотовые телефоны уже не работают.

— Знаю, — улыбнулся Линдеманн и добавил загадочно. — У меня другая связь. Я жду сообщения с Востока.

Это прозвучало так, как будто речь шла о Древнем Востоке, где кроме курьеров и почтовых голубей ни о чем другом ещё не слыхивали. Ассоциация навела Харриса на мысль.

— Ну а раз так, не заказать ли нам восточный танец?

— Нет возражений, — проговорил Линдеманн и, отхлебнув добрый глоток благороднейшего виски-молт (а это был именно «Гленливет»), прикрыл глаза от удовольствия.

«Удивительный человек!» — подумал Харрис.

Потом опрокинул свою дозу, как опрокидывают водку в России — все равно он сейчас эту марочную экзотику от маисового самогона не отличит — и дважды щелкнул пальцами поднятой правой руки.

Полилась тихая индийская музыка, завораживающе эротичная, как бы обволакивающая со всех сторон. И Линдеманн невольно засмотрелся на прекрасных танцовщиц, исполнявших классический танец. Классическим он был во всем, кроме одного: традиционные индийские платья, или — как их там? сари? — делались гамбургскими модельерами, и по ходу движений они легко рассыпались на полоски, ленточки, лоскуты. Все это было совсем не в индийском духе, скорее в традициях европейско-американского стриптиза, зато позы абсолютно обнаженных в финале танца девушек были достойны изображения в камне на стенах знаменитого храма Кхаджурахо — того самого, где древние резчики изобразили едва ли не все позиции «Кама Сутры». Дитмар любил подобные шоу, они его и сегодня возбуждали, но он безумно жалел, что не может пуститься во все тяжкие, как в молодости. Конечно, это было совсем не то заведение, где девчонки садятся на стол, хохочут и облепляют тебя со всех сторон. А Дитмар больше всего любил именно такие, и даже не на знаменитой, закрытой для женщин и детей Хербертштрассе неподалеку от Гамбургского порта, а в Розовом квартале Амстердама — ни для кого не закрытом. У голландцев и с фантазией было посвежее, и с извращенной распущенностью — помасштабнее, побогаче. Чего стоили одни только гигантские, очень натурально выполненные фаллосы, бродящие среди толпы, показательные разноцветно-разнополые группешники под открытым небом, зазывные красные фонари в виде распахнутых навстречу посетителю женских гениталий. Ну а уж что творилось внутри этих заведений — никакому описанию не поддается!

И Дитмар, чья молодость прошла в Советском Союзе (об этом знали лишь единицы!), обделенный эротикой в самые активные годы, потом, вырвавшись на просторы свободного мира, с неизменным восторгом окунался в упоительный океан сексуальных развлечений и пьянел от запредельного разгула. С годами почти ничего не изменилась для него в этом вопросе, кроме… Ноблес оближ, как говорят французы. Положение обязывает. Чем старше становился Дитмар, тем все чаще боялся признаться кому-либо в этой своей страсти.

Нет, разумеется, с его-то деньгами он мог купить любую из тех турчанок и филиппинок, что изображали сейчас древних индусок времен Ватсьяяны, автора «Кама Сутры», а мог и всех чохом, он был способен заставить их делать что угодно. Но… Было «но». Линдеманн — это слишком громкое имя в известных кругах, и все, что происходило с ним, очень скоро и со всей неизбежностью становилось известно жене, дочери, референтам и этим проклятым журналистам, а значит, в итоге президенту международного банка, канцлеру, в конце концов. Вне всяких сомнений! Это и есть оборотная сторона больших денег и большой власти. Невозможно спрятаться от мира. А обставлять дешевенькую интрижку, пошлый адюльтер, как спецоперацию по всем правилам шпионской науки — ну, это же просто бред! Какое уж там удовольствие! После такого надо будет сразу ложиться в клинику!..

Поток этих странных мыслей был прерван появлением девушки, которую Дитмар чуть было не попросил раздеться, видно крепко одурманило его дивное виски, восточная музыка и эти бесстыжие филиппинки.

Однако официантка протянула ему небольшой поднос с листком бумаги, и когда Линдеманн понял, что перед ним вовсе не счет, а запечатанный конверт, вся эйфория улетучилась вмиг: слишком ответственный момент. И пока Дитмар разворачивал послание, Бенжамен аж шею вытянул от нетерпения, как мальчишка, подглядывающий в чужую тетрадку.

И что это их обоих тянуло сегодня на воспоминания детства и юности?

Дитмар перехватил нетерпеливый взгляд своего компаньона и уж совершенно не к месту вспомнил, что самое сильное возбуждение в своей жизни испытал ещё в Москве, лет в тринадцать, когда друг и сосед по двору Николай, на год его старше, показал особое место на покатой крыше, откуда можно было смотреть в не задернутые занавесками окна женского общежития, а там частенько по вечерам девушки занимались любовью друг с другом и не гасили свет. И старший товарищ Колька вот так же смешно тянул шею и тяжело дышал.

Но сейчас Бенжамен мог бы и не стараться. На розовом листке бумаге было выведено несколько строк изящной арабской вязью. А такие буквы Харрис не то что в полутьме и вверх ногами, а и в своем кабинете под яркой лампой и со словарем вряд ли разобрал бы без посторонней помощи.

— Они сделали это, — сладострастно выдохнул Дитмар, комментируя сообщение с Востока. — Теперь вы можете смело переводить туда деньги. Детали обсудим позже.

И тогда Харрис поднялся и, наклонившись через стол, пожал партнеру руку.

2

Настоящее имя Дитмара Линдеманна было совсем не немецким. В детстве его звали Димой, бабушка с дедушкой — Митей, в общем, по первому паспорту — Дмитрий Олегович Линевич. Даже не еврей, как думали многие — белорус. Родился в Москве и до двадцати трех лет в ней и прожил в славные годы хрущевской оттепели, плавно перешедшие в застой. Человеку с незаурядными способностями скучно было и грустно в Советском Союзе на рубеже шестидесятых и семидесятых. Тем более что Дима имел способности к бизнесу. Уже в младших классах школы приторговывал жвачкой, французскими комиксами, шариковыми ручками. Отец его был видным профессором медицины и часто ездил за границу. Позднее предметом торговли сделались диски популярных рок-групп, изданные «там», первые настоящие джинсы, американские сигареты. Учился Дима в английской спецшколе номер двадцать, что во Вспольном переулке, а там у каждого второго папа или мама занимали достаточно высокое положение в обществе. Было с кем контачить по обмену опытом и товаром. Но годам к пятнадцати мелочевка, которой занимались одноклассники, сделалась ему окончательно неинтересной, и юный Линевич нашел выход на вполне серьезных фарцовщиков. К десятому, выпускному классу школы через его руки уже проходил товар на суммы в тысячи рублей (или долларов — по тем временам это было практически одно и то же) — ежемесячно! Это было по-взрослому. Очень по-взрослому. Однако пора было подумать об официальном начале взрослой жизни.

Он хорошо знал к тому моменту, как можно грамотно закосить от армии, устроившись на работу в какую-нибудь тихую конторку типа «мосгорглавснабсбытпатрон», куда и приходить-то нужно не каждый день, зато считаешься военнообязанным и год за годом прибавляешь себе звания, занимаясь, по сути, все тем же бизнесом. Был у него такой вариант. И, тем не менее, Дима собирался поступать в институт, точнее даже в университет. На юридический. Обогнав время, Линевич сумел увидеть, что это самая престижная и перспективная специальность. Отец, пользуясь своими связями, предлагал сыну атаковать МГИМО, но Дима цинично ответил:

— Я, конечно, понимаю, па, что мотаясь по загранкам, ты, как все советские люди, постукиваешь на своих сотрудников в родную контору, а может, и являешься её официальным осведомителем, но неужели тебе хочется видеть своего сына штатным офицером КГБ?

Папа обалдел от такой наглости, а главное от такой эрудированности сына, и не стал настаивать на своем. Дима поступил на юрфак. Учился очень серьезно. Советские законы изучил досконально. С римским правом тоже не поленился разобраться, ну и все остальное, что полагалось, знал на зубок. Он был отличником, его любили профессора и доценты, а в свободное от учебы время Дима занимался все той же фарцой, и к середине пятого курса — уже в особо крупных размерах. Это не художественный образ — это строка из уголовного кодекса. Подбивая итоги своей коммерческой деятельности за очередной год, Дима Линевич вдруг обнаружил прибыль, превысившую сто двадцать тысяч тогдашних рублей. А учитывая, что налогов с этих денег никто не платил и платить не собирался, оно и получалось: как раз та самая статья.

Кого-то вокруг Димы периодически сажали, но его словно сама судьба оберегала от несчастий. А может, это был талант? Особый талант уходить от ответственности за чужой счет. Линевич закончил университет с красным дипломом, распределился в адвокатуру, но поработать толком не успел. Главный его партнер по бизнесу Костик Жилин по кличке Жила неожиданно загремел под фанфары. ОБХСС провел в тот год одну из своих самых масштабных операций, под суд попали десятки цеховиков и подпольных торговцев, но между информацией, поступившей из надежных источников и полным крахом, то есть арестом, обыском и конфискацией имущества — возник интервал в два-три дня. Жила решил использовать представившийся шанс. Он срочно вызвал к себе Линевича — парень представлялся ему наиболее перспективным и толковым — и сказал:

— Линь, тебе нужно срочно рвать нитку. Главное сейчас — спасти бабки, бабульки спасти — вот главное! Ты должен это сделать. У меня на границе Армении с Турцией есть окно. Оно действует только двое суток, но я сам не смогу им воспользоваться. Не спрашивай, почему.

Понятно, уркагану Косте Жилину было там не пройти, скорее всего, он и до Армении не сумел бы добраться, ведь он уже во всесоюзный розыск объявлен, а не засвеченного у мусоров мальчишку, купленные погранцы пропустят, и в чемодан не заглянут, если, как и договаривались, одну пачку их начальнику кинуть…

И вот ещё достаточно юному Линевичу предлагалось в одночасье сломать всю свою жизнь. Но это было так романтично! Что он терял здесь? Родителей, взаимопонимание с которыми утратил окончательно? Девушку с филфака, которую окучивал уже полгода и все безрезультатно? Сорокалетнюю Наташку из коммуналки одногруппника, с которой познакомился по случаю и теперь трахался регулярно? (Это было интересно, вкусно, но как-то уж слишком пошло!) Сестрицу младшую, год назад поступившую-таки именно в МГИМО и сделавшуюся профессиональной шлюхой для своих гэбэшных ухажеров? Ну, что еще? Комсомольские собрания, очереди за водкой, походы в кино и театр, бесконечные пьянки на цековских дачах, переходящие в неловкие группешники?.. Надоело все! А по ту сторону была вожделенная заграница. Свободный мир.

Ему понадобилось на раздумье семь минут. С половиной. Он засекал по часам и запомнил эту цифру на всю жизнь. Дальше были очень серьезные инструкции и много всяких страхов. По-турецки, он не понимал ни слова, но к счастью вполне свободно говорил по-английски и довольно сносно по-немецки, которым занимался дополнительно с преподавателем. Немецкий он любил больше английского, слышал музыку этого языка, увлекался поэзией немецких романтиков в оригинале… Вряд ли это все понадобится в дикой восточной стране, думал он, хотя, как выяснилось, турки тоже больше любили немецкий и вообще оказались не такими уж и дикими.

Но вышло так, что в Турции ему понадобилось нечто совсем другое. Чтобы спасти хотя бы часть денег — а в чемодане было пять миллионов долларов наличными — понадобился тяжелый страшный «вальтер» чуть ли не образца 43-го года, из которого Димка, ни минуты не сомневаясь, застрелил, какого-то наглеца, заявившего свои ничем не обоснованные права на привезенный из заграницы ценный груз. Линевича сразу зауважали. За быстроту реакции, за жестокость, за немецкий язык. А ещё — за интеллект. Люди, крутившие подобными деньгами, умели ценить и мозги.

Но турки все-таки обули его на целый миллион. В той же весьма зауважавшей его компании пошла какая-то тупая торговля, сколько может стоить отправка советского человека в Оман по подложным документам. Понятно, что в любом случае речь шла о тысячах долларов, но турецкие мафиози (это уже потом Дмитрий узнал, что они были курдами) вели разговор о процентах с переправляемой суммы. Доходило дело и до размахивания стволами, но вооружены оказались теперь уже все поголовно, и у Линевича хватило ума не стрелять первым — хорошенького понемножку. Красивые трюки, будучи повторены, иногда работают сами против себя. Здесь и сейчас победа ему не светила — ни психологическая, ни чисто практическая. В общем, сторговались в итоге на сумасшедших деньгах, на пяти процентах, но в момент отгрузки пачек, возникла безобразная возня, чуть ли не потасовка, и в результате из чемодана было самым наглым образом вынуто ровно сто пачек по сто бумажек по сто долларов каждая. То есть как раз миллион, и значит, в четыре раза больше оговоренной суммы.

Обида Линевича оказалась крепкой. На всю жизнь. На всех турков и всю Турцию. А позднее, когда узнал, кто они были на самом деле, ещё и на всех курдов и Курдистан, на Аджалана и Джемиля лично. При этом Линдеманн странным образом не различал курдов и турок, все они были для него на одно лицо. Впрочем, если учесть, что живая святыня курдов — товарищ Абдулла Аджалан не знает ни слова по-курдски, а говорит только по-турецки, все становится на свои места, то есть с ног на голову.

Короче, он так и не простил туркам своей кровной обиды на курдов.

И точно так же, по логике абсурда — Дима Линевич однажды осознал это с предельной ясностью — он не смог простить новой России своей обиды на коммунистов, лишивших его многих нормальных радостей в детстве и юности. И он не любил свою Родину, ни тогда, когда жил в Союзе, ни теперь, когда покинул страну. Он так и не узнал на личном опыте, что такое ностальгия. Зато очень хорошо понимал уже сегодня нео-диссидентов типа Эдуарда Лимонова или Александра Зиновьева. Кровно обиженные властью, отторгнутые ею, разуверившиеся во всем, они утратили способность любить и как затравленные бродячие собаки кусали любую протянутую к ним руку — на всякий случай. Линевич не был ни писателем, ни политиком, и это спасало его от крайней озлобленности, но он очень, очень хорошо понимал, как можно одинаково сильно ненавидеть Ленина, Брежнева и Ельцина. И даже Клинтона с ними заодно.

Для человека без Родины это нормально.

— Может быть, я моральный урод, — бравировал он иной раз перед женщинами, — но я никогда не тоскую по той стране, из которой уехал.

— Так ведь тоскуют не по той стране, из которой уезжают, а по той, в которой родились и выросли.

— Я родился на Занзибаре, — беззастенчиво врал Дмитрий. — Рос в Китае, Мексике и Турции, но окончательно возмужал в Кувейте. По какой же части света мне тосковать?

— Вы несчастный человек! — ахали женщины.

— Или наоборот — счастливый, — возражал Дмитрий. — Я настоящий гражданин Земного шара.

В подобных разговорах он всякий раз придумывал себе новую родину и новые страны детства, только Турцию вспоминал неизменно — и всегда с ненавистью, сквозь зубы.

А Россию не называл никогда.

* * *

После тех, давних уже разборок он был весьма скоро отправлен в Стамбул и приведен в посольство какой-то арабской страны, где оказался в полной безопасности, а все деньги попали к надежному партнеру Жилина — Саятулле, тот даже успел созвониться с Костиком за три часа до ареста последнего, и Линевич был уполномочен вести все дела Константина вплоть до выхода старшего товарища из тюрьмы. Дима, расчувствовавшись, обещал вытащить Жилу на свободу задолго до срока, а впаять тому предполагали по максимуму — пятнадцать лет. Но когда разговор закончился, арабский партнер Саятулла улыбнулся иезуитски и сказал Дмитрию Линевичу на хорошем английском языке:

— Не стоит вызволять из тюрьмы этого человека. Пусть каждый сидит столько, сколько заслужил. Неужели вы, Дмитрий, не сумеете работать вместо него?

Дима понял, что сумеет.

И сумел.

* * *

В Стамбуле Линевич провел всего три дня. А уже на четвертый был далеко от Турции — в городе Дубае на берегу Персидского или, как его называли местные, Арабского залива. Это был тот ещё город — рыбацкий поселок, пара заводов, огромный грязный порт и сплошная стройка посреди пустыни. Но за ним было будущее, так говорили знающие люди. Потому что здесь неподалеку нашли нефть, много нефти. И среди безжизненных песков образовался гигантский оазис — целая новая страна — Объединенные Арабские Эмираты. Уж года два прошло, как они себя провозгласили независимым государством на месте бывшего английского Договорного Омана.

Дима вдруг вспомнил, как в универе, попутно с фарцой увлекался марками и очень ценил роскошные серии неизвестных, загадочных стран, печатавших всю эту красоту. На советских картах новые государства ещё не успели тогда обозначить, а звучали названия романтично: Аль-Фуджайра, Умм-аль-Кайвайн, Абу-Даби… Теперь все это было здесь, рядом, он жил и работал среди арабов, осваивавших свой Клондайк.

Четыре миллиона, вложенные в правильный банк, за какие-нибудь три года превратились в шестьдесят, и Дмитрий понял, что больше не хочет жить в мусульманском мире. Он безумно устал от их пуританства и сухого закона, от дикой жары летом и от гортанной арабской речи, хотя уже владел этим языком в совершенстве. Двадцатишестилетнему миллионеру, полностью легализовавшему свой капитал (на саму легализацию ушло миллионов десять, не больше) захотелось в Европу. Он вдруг обнаружил, что не видел ничего на свете, что уже четвертый год пашет без отпуска, как папа Карло. Что не успеет он оглянуться, как состариться, утратит все желания, так и не испытав в жизни самых элементарных радостей. Но, может быть, наибольшие деньги и зарабатываются в тех странах, где их тратить не на что? Может, таков закон жизни?

Однако в семьдесят седьмом он все-таки начал потихонечку перебираться на север. Наводил мосты, создавал филиалы своей фирмы в разных городах Западной Германии. Хотя именно к этому моменту жизнь стала налаживаться и в Дубае, но Дмитрий был уже сыт по горло всей этой тропической экзотикой с темными рожами и белыми чалмами. Уж порывать — так решительно!

Россия дала ему фантастическую халяву. Но он теперь уже точно знал, что не собирается возвращать долги. Ни стране, ни конкретным людям. В стране партийно-бандитский режим, и за бесплатные школы и больницы, за все совковые блага давно заплачено кровью невинно расстрелянных. Возвращать долги такой родине — это все равно что благодарить нацистских бонз, сбежавших в Латинскую Америку, за высокий уровень жизни в предвоенной Германии. А если перейти к конкретным людям, так все ещё проще. Костик Жилин был вором. Все свои миллионы он украл у других. Так кто же может запретить вору Линевичу забрать все у вора Жилина? Вот он и забрал. В народе о таком говорят: вор у вора дубинку украл. А на зоне называют крысятничеством. Но какая зона, помилуйте! Все это было страшно давно. Вора Линевича больше не существует. И в Эмиратах не знают советского воровского закона. Это точно такая же истина, как то, что ни один араб не говорит на фене. Ты отдал мне свои деньги — спасибо, Костик, они послужили доброму делу. Теперь попробуй вернуть их себе, попаши так, как я пахал в этих проклятых пустынях среди июньского самума, когда горячий песок залепляет глаза, нос и рот. А уж потом мы с тобой разберемся…

Эмираты дали Линевичу старт в большой бизнес. По-настоящему большой, но он и эту страну решил кинуть. Так было удобнее. Он тщательно подготовил себе документы на имя Дитмара Линдеманна, зарегистрировал под это новое имя десяток фирм в Германии и других странах центральной Европы, после чего в одну далеко не прекрасную для арабов ночь покинул Дубай со спецрейсом, увозя на борту сто пятьдесят миллионов наличных долларов, формально принадлежащих ему, Линевичу, или теперь уже Линдеманну, но вывоз этой валюты не был согласован, ни с партнерами из других банков, ни с руководством страны. Зачем? Главное — личный бизнес.

Удивительнее всего, что арабы не объявили Линдеманна персоной нон грата. Их спецслужбы довольно быстро разобрались, кто скрывается под именем новорожденного мюнхенского финансового магната. Но шейхи всех эмиратов дружно решили не устраивать травлю Линевича. Гораздо интереснее было держать его на крючке и время от времени просить о некоторых услугах. Проблема мести не слишком занимала таких людей, как шейхи и эмиры.

Может быть, поэтому ОАЭ и сумели в кратчайшие сроки стать одним из самых развитых государств мира? А по количеству валового продукта на душу населения — так они просто самые богатые (населения у них очень мало).

Когда спустя двадцать лет Дитмар Линдеманн вновь попал в Дубай, он задохнулся от восторга, увидев тамошние дороги, небоскребы и море зелени по всему городу, и на какую-то секундочку даже пожалел, что не остался жить на берегу Персидского залива. Потом вспомнил сияющий огнями ночной Монте-Карло, парижские кафе-шантаны, лондонский Сохо, розовый квартал Амстердама, шотландские иконостасы марочного виски в дорогих барах Эдинбурга и понял, что мусульманский рай все-таки не для него. Пусть живут лучше всех на свете, не жалко, но Линдеманн останется европейцем.

А вот чего ему теперь не хватало, так это остроты ощущений в бизнесе. Однажды он это понял со всей определенностью.

В любимой Германии все было слишком респектабельно, а между законным и незаконным бизнесом проходила предельно четкая граница: с одной стороны — наркодельцы, торговцы женщинами, детьми, человеческими органами, редкими животными, сбыт левого оружия; с другой — все остальное. Один бизнес не пересекался с другим. Впрочем, была одна пограничная область — казино. Но Дитмар не любил рулетку, карты и все прочие азартные игры, потому что не привык проигрывать. Выигрывали в этом деле только хозяева, но они слишком часто соскальзывали в откровенный криминал. А люди, уходившие в погоне за миллиардами по ту сторону закона, как правило, подолгу не жили. Во всяком случае, на свободе. Однако жить Дитмару хотелось и даже очень. Иначе к чему все эти деньги? Детям оставить? Разумеется, в теории. На практике детей он не любил.

Ну и они ответят ему тем же, каждый по-своему. Старшая дочь Лиза пятнадцатилетней девчонкой увлечется американским рок-певцом и сбежит с ним в Кливленд. Они так и станут жить вместе, и денег у папы не попросят, потому что разгильдяю и наркоману Бобби прилично платят за его концерты, и не будет у них никакого желания общаться с родителями. Мать попытается, конечно, восстановить отношения, но безрезультатно. «Вы меня не поняли, старики, нет вам прощения. Отдыхайте», — такие примерно тексты станут приходить в ответ по эмейлу. А младший сын родится инвалидом — с серьезными физическими недостатками и умственно неполноценным. Его поселят в очень специальный, элитный интернат, куда станет ездить только мать, а сам Дитмар — никогда. Ему легче будет считать, что сына просто нет. За что ему такое наказание Божье? Впрочем, есть за что. Может быть, поэтому и страшно не только видеться с ребенком, но и думать о нем. Они захотят родить третьего. Потом передумают. И все это ещё только будет.

А пока дети совсем маленькие, и Линдеманн совсем молод, и думает он исключительно о себе и о богатстве. О богатстве для себя.

Дитмар упорно искал серьезный, большой, интересный и законный бизнес, да чтобы ещё и с перчиком, чтобы нервы щекотало.

И он нашел его.

В Советском Союзе как раз началась перестройка. Торговля задышала свободнее на всем огромном пространстве от Кёнигсберга до Владивостока, от Кушки до Таймыра, и Дитмар вновь обратил свой взгляд на восток, только теперь уже не на ближний, а почти на дальний. Его теперь интересовала новая горбачевская Москва. Вот она — золотая жила!

Линдеманн создал специальный аналитический центр для исследования политико-экономических процессов в СССР. И не зря. Девятнадцатого августа 1991 когда на Франкфуртской валютной бирже чудовищно обвалилась немецкая марка, Дитмар рискнул и перевел в родную валюту все имевшиеся у него свободные доллары, а также фунты и даже швейцарские франки. Он скупал марку порционно, через подставных лиц, в течение трех дней, чтобы курс не дергался резко, а тем временем в Союзе все устаканилось, как и предсказывали его аналитики. Дитмар верил своим аналитикам, поэтому даже и не считал эту акцию серьезным риском. И он разбогател на быстро проведенной операции невероятно. Именно в девяносто первом Линдеманн стал миллиардером. Ну а дальше началось самое интересное. Он сделался крупнейшим инвестором новой России. Об этом знали очень немногие, так как деньги вкладывались через сотни мелких и не очень мелких фирм по всему миру от Австралии до Бразилии. И дела его на российском фронте шли более чем хорошо. Дело было поставлено таким образом, что любые изменения, даже самого негативного плана не отражались глубоко на бизнесе Линдеманна в целом. Гиперинфляция? Работаем с продуктами и тряпками. Политический кризис? Работаем только с финансами. Черный вторник? Работаем с золотом. Война в Чечне? Работаем с нефтью. Ну, и так далее…

Но в последние годы, Линдеманн начал ощущать, что кто-то очень серьезно мешает ему. Почуял где-то вдалеке равного конкурента. Конкурент рос и подкрадывался ближе, подло подкрадывался, со спины, казалось уже вот-вот будет дышать в затылок. А Дитмар до сих пор не мог понять, кто это. То ли арабский Восток и Средняя Азия, окрепнув, заявили о своих интересах; то ли американцы повели тонкую и незаметную финансовую игру с Москвой под шумок обоих импичментов; то ли внутри самой России забурлило, зашевелилось что-то неведомое и страшное. А корень зла, как всегда, находился в Турции.

Или это уже паранойя?

* * *

Ведь ему все, все удавалось! И на этот раз тоже. Он объехал там всех на кривой кобыле. Всесильный Бенжамен Харрис («Харрис банк», «Харрис Трастинвест» и «Харрис инкорпорейтед») переводит в Россию огромнейшие средства. И все международные банки надувают щеки и делают вид, что помогают лечить больную российскую экономику, произносят красивые умные слова: транши, взаимозачеты, погашение процентов по долгам, отсрочка платежей, даже реституцию культурных ценностей сюда приплели, не говоря уже о мышиной возне вокруг крошечного российского контингента на Балканах. А в действительности всё решают они вдвоем: Дитмар и старина Бен. Ну, если до конца честно, то не совсем вдвоем, но уж об этом-то совсем никому знать не надо, об этом даже самому лишний раз думать не стоит. У них солидный, честный, порядочный бизнес. Инвестиции, кредиты, непрерывный рост производства и товарооборота — все! Что может быть благороднее?

* * *

Линдеманн прогуливался вдоль края бассейна с морской водой в своей гамбургской резиденции. День выдался необычайно сухой и жаркий. Искупаться следовало непременно, но он все ходил вдоль бортика, пережевывал по пятому разу одни и те же мысли и почему-то всерьез раздумывал, в каком месте лучше нырнуть, как будто это могло иметь какое-то значение. Да нет! Никакого значения это не имело. Просто его не отпускало ощущение подвоха: «Что-то в российско-турецких делах идет не по плану!» Он, ну, никак не мог понять, что именно, и это отбивало любые желания, даже в прохладную морскую воду прыгать уже не хотелось.

Тихо подошла жена Ника. Сказала по-русски:

— Давай искупаемся.

Она и была русская. Медсестричка и кандидат в мастера по барьерному бегу на сто метров из Киева, Ника приехала в Москву по путевке от своего спортклуба — на чемпионов поглазеть, себя показать. Это было в глухом восьмидесятом году. Дитмар тоже прикатил в Союз в связи с Московской Олимпиадой (на ней неплохие деньги делались многими) и страшно гордился, что КГБ его не вычислил. А их любовь с Никой была стремительной и бурной, как забег на сто метров с теми самыми барьерами. Они не сбили ни одного. Они закончили с рекордным временем уже во Франкфурте-на-Майне. Он вывез девчонку в Западную Германию из брежневско-андроповской России. Это была настоящая сказка для неё — уж он-то хорошо понимал. И он был счастлив осчастливить её, потому что увлекся всерьез и надолго, даже, казалось, навсегда. А уж она-то как полюбила его! Слепо, неистово, безрассудно. Ничего подобного не было в жизни Дитмара. И он чувствовал безошибочно: юная Ника любит его не за деньги, не за подаренную свободу. Она просто любит его. И это было фантастически прекрасно. Он даже страдал немного от невозможности соответствовать силе её чувства. Бизнесмен Линдеманн так не умел, он был слишком расчетлив, рационален. Но он подарил ей настоящее счастье.

И ещё одну бесценную вещь умел он дарить любимой — полную искренность. До поры умел. Целых десять лет он не скрывал от Ники ничего. Она была единственным человеком, знавшим все его тайны. А вот после девяносто первого тайн стало больше, они сделались страшнее — все прямо пропорционально деньгам, — и он начал кое-что от жены скрывать, поначалу вроде как щадя её нервы… А на самом деле? Об этом тоже не хотелось думать.

Но теперь наступил момент, когда думать надлежало уже обо всем, если, конечно, он всерьез намерен понять причину своей смутной тревоги.

— Искупаемся? — спросила Ника.

Дитмар оглянулся на супругу. В свои тридцать семь она выглядела просто великолепно. Иные в двадцать семь так не выглядят. Наверно, он все ещё любит ее… В каком-то смысле…

— Давай, — сказал Дитмар, и они нырнули одновременно в яркую голубую воду.

Это выглядело красиво, очень красиво. Если б ещё кто-нибудь мог их видеть, кроме личной охраны!

А потом — у Дитмара даже руки не просохли, а вытирать не хотелось — он лежал расслабленный на шезлонге, отогревался под теплыми лучами, когда Франц Швиммер в изящном кремовом костюме от Сен-Лорана перегородил ему солнце и виноватым голосом сообщил, подавая телефон:

— Этот человек требует вас немедленно. Очень уверенным тоном. И представляется предельно коротко: Эльф.

Дитмар вздохнул и взял трубку:

— Вот только его мне сейчас и не хватало!

3

Черная волга генерал-майора Кулакова проехала в ворота, открытые даже не по гудку, а по узнанному охранником издалека номеру и, обогнув клумбу с облупившимся гипсовым Ильичом, остановилась перед главным входом в ЧГУ. Неуклюжий дешевенький памятник во внутреннем дворике Конторы остался с тех далеких времен, когда в старинном здании городской усадьбы ещё располагался районный дворец пионеров. В ведение КГБ все это хозяйство перешло в самом конце восьмидесятых, и не то чтобы здравомыслящие руководители нового сверхсекретного управления так уважали вождя мирового пролетариата (хотя некоторые действительно уважали), а просто в обстановке всеобщих переименований, разоблачений и демонтажа хотелось поступить наоборот. Вот генерал Форманов и распорядился: Ильича не трогать. Впрочем, и реставрировать его никто не собирался. Если не считать завхоза Антипыча, который года три назад проявил инициативу и, на собственные деньги приобретя расходный материал, подновил памятник белой водоэмульсионкой. Но, кажется, только хуже сделал. Ильич, оставаясь живее всех живых, словно прокаженный, облезал теперь не двумя, как раньше, а сразу тремя слоями разномастной краски.

В Москве вот уже почти месяц стояла чудовищная жара: днем за тридцать, ночью — под тридцать. Грозы были редкими, короткими и ни от чего не спасали, резко возрастающая влажность на несколько часов превращала условный Ташкент в условный Батуми, но жара оставалась прежней. В такие дни растрескавшийся Ильич сильнее обычного напоминал произведения Сальвадора Дали и навевал тоскливые мысли о великой вселенской суши и бесконечно медленной, страшной смерти от жажды.

Глядя на пересохшего вождя, Кулаков ощутил жгучее желание как можно скорее выпрыгнуть из душного автомобиля на свежий воздух, хотя и знал наверняка, что никакой свежести в московском в воздухе уже давно нет.

Ах, какие машины ездили по Барселоне и маленькой курортной Коста-Браве! В любом такси — кондиционер, ну, может, и не в любом, мелькало иногда какое-то старье подешевле, но Кулакову все как-то попадались «ниссаны-максима», «шевроле-лумина» или гордость испанского народа — новехонькие «сеаты», то бишь «фольксвагены» местного розлива. С такими машинами и сорок пять в тени — не трагедия. Да что машины! Там в любом кафе, в любом магазине — про офисы и говорить не приходится — температура никак не зависела от того, что происходило на улице. А Москва — город северный, и здесь к жаре всегда не готовы. Впрочем, когда подступает настоящая холодина с лютыми морозами, выясняется, что город у нас вполне южный, и начинается лихорадочная подготовка к зиме. Так что дело тут не в климате, а как принято нынче говорить, в менталитете. Такая страна. Такие люди. Вспоминалась в подобных случаях фраза, написанная однажды Эдуардом Лимоновым. Кулаков этого экстравагантного писателя не особо жаловал, да и не читал никогда. Но одну фразу, выхваченную из какой-то газетной статьи, полюбил и часто цитировал: «И как это меня угораздило родиться в такой неудобной для жизни стране?!»

Сначала Владимир Геннадиевич зашел к себе в кабинет, поглядел оперативную переписку, хотел было даже компьютер включить, но передумал и отправился все-таки к Форманову, его новехонькую «Ауди-А8» перед центральным входом отметил сразу, да и назначенное время как раз подходило. Адъютант генерала был не только исполнителен, но и приветлив — добрый знак, — а за дверью Кулакова ждал сюрприз. Переступил он порог и ахнул: у начальника ЧГУ генерала-лейтенанта Алексея Михайловича Форманова в кабинете было прохладно.

— Кондишн?! — восхищенно выпалил Кулаков вместо «здрасте». — Когда установили?

— Да вот, сегодня ночью. Видишь, сижу, балдею, как говорит молодежь.

— Молодежь так уже не говорит, — поправил Кулаков. — Это наши с тобой дети так говорили. Но и они уже переходили на «торчу» и «тащусь». А нынешние, то есть следующее поколение говорят «отъезжаю» или «это меня прикалывает» или «я отвисаю по полной».

— Ба! Откуда такие познания, Геннадич?

— Внучка просвещает. Между прочим, молодежный сленг очень сильно пересекается с блатным, а вот на фене нам с тобой, Алексей Михайлович, скоро придется говорить все чаще и чаще. Чует мое сердце.

— Вот и мне тоже так кажется, — согласился Форманов и добавил не на фене, а на простом общенародном языке: — …твою мать! Бандиты, натуральные бандиты лезут в международную политику, МВД просит поддержки у Интерпола, чтобы как следует дать им по рукам, но влезают эти чудаки из контрразведки ФСБ со своими интересами, и даже внешняя разведка. Наконец, из Кремля раздается окрик: «Этих не трогать!» Ну, и как в подобной обстановке работать, как?!

— Да так же, как и раньше, Алексей Михалыч, — рассеянно почесал в затылке Кулаков. — Ты ведь мне про весеннюю историю рассказываешь?

— И про осеннюю, и про весеннюю, и про новую летнюю, я уже сам не знаю, про что я тебе рассказываю! — у Форманова внутри все бурлило. — Я вообще перестаю понимать, на кого, для кого, во имя каких целей мы работаем!

— Мне проще, — заметил Кулаков тихо и как бы в сторону. — Я этого с самого начала не понимал. Просто выполнял приказы. А про себя думал: «Служу России». Тут не надо вопросов задавать, тут как в церкви: «Верую, ибо абсурдно».

Форманов посмотрел на него с любопытством, как на незнакомого человека.

— А ты философ, оказывается, Геннадич! Ну, ладно, отставить трепотню, — традиционно подвел черту начальник, — переходим к делу.

Однако настрой у него явно переменился. И Кулаков подумал про себя: «Когда мы гаркали, щелкая каблуками и вытягиваясь в струнку, „Служу Советскому Союзу!“ — совершенно искренне, кстати, — это было красиво и звучало эффектнее. Каждый понимал, что действительно служит огромной непобедимой, пугающей многих державе. А сегодня „Служу России!“ хочется говорить тихо, и не потому, что стыдно служить такой России, как думают, к сожалению, некоторые, даже многие, а потому, что, произнося эти слова, надо вслушиваться в потаенную музыку почти интимных, во всяком случае, у каждого своих ассоциаций…»

Кулаков не сумел бы пересказать подобное словами, но он действительно всю свою жизнь служил России, не слишком хвастаясь этим. Вот и сейчас промолчал, воздержался от комментариев. К делу, значит, к делу. Что у нас там, на повестке дня?

А на повестке дня было сразу все. Мышкин и Павленко. Гамбургские ультраправые и стамбульские ультралевые. Старый знакомый Эльф, разбогатевший на ещё одно имя — майор Платонов. А также Фарид, Ахман и Аджалан — в общем, полный интернационал. Фарид Аннамурадов, непонятно откуда взявшийся и непонятно куда пропавший был чистокровным туркменом, и, казалось бы, что ему было делать посреди вполне понятной, но абсолютно левой для этого дела проблемы курдов. И, наконец, мальчишка Глаголев с задатками гениального стрелка, исчезнувший в никуда с фээсбэшной, как выяснилось, дачи. Тренер его, Кручинин тоже, кстати, исчез. Искали ветерана спорта вполне серьезные дяди из Главного управления по борьбе с организованной преступностью — ГУБОПа. Но… безо всякой связи с Аникеевым и Павленко. В МВД сразу поняли, что никаких контактов со «Сферой» и «Фениксом» Кручинин не имел, потому его ученика и использовали для этого заказного убийства. Причем, Форманов знал, что Кручинин, мягко говоря, не первый год был внештатником Второго главного управления КГБ. Как оно теперь называлось, генерал никогда не мог запомнить, да и ни к чему. Все и так понимали: двойка — контрразведка, девятка — охрана, восьмерка — технические службы, тройка — армия… Внутренний жаргон полностью сохранился. И Форманов доподлинно знал, что Кручинин до сих пор работает на спецотдел «двойки», выполняет иногда деликатные поручения известного рода. Где уж нашей многострадальной милиции такого человека найти!

Ну а Павленко вообще по эмвэдэшной картотеке не проходил. У «Феникса», дескать, все тип-топ, во главе фирмы солидные люди и бизнес у них чистый. Вот только Форманову в этот чистый бизнес пришлось теперь совать нос, а пахло там не розами и не ландышами — скорее сортиром и бойней.

Ну, что ещё у нас на повестке дня? Достаточно? Более чем. И так уже все в кучу, полнейший винегрет. Но главное, что винегрет этот успели подать к кремлевскому столу, и тамошняя хоть и изголодавшаяся по оригинальным рецептам публика вилочкой потыкала, поморщилась, а кушать отказалась. Нет, не то чтобы блюдо несвежим сочли — наоборот, вынесли вердикт: не готово еще, не хватает чего-то. И вызвали повара. То бишь, генерала Форманова.

* * *

И вот теперь часа не прошло, как он оттуда вернулся. Потому и матерился бесперечь. После Кремля Алексей Михайлович, как правило, матерился подолгу.

— Значит так. Иван Матвеевич (трам-тара-рам!) за этого (трам-тара-рам!) Павленко стоит горой. К Мышкину относится осторожнее, но и его велит защищать. Ахмана же наш куратор лично сдал бы туркам хоть завтра, да только внутренняя интеллигентность не позволяет, точнее понимание текущей политической ситуации. Нельзя, говорит, горячиться. Зато с Эльфом велел разобраться как можно скорее. Появление фигуры такого масштаба в России, да ещё в новой русской инкарнации (Иван Матвеевич именно так и выразился), очень его тревожит.

— Что значит «разобраться»? — вздрогнул Кулаков, невольно перебивая Форманова.

— Разобраться — в данном случае означает поставить диагноз Эльфу: работать с ним, выдворить из страны или убрать физически.

— Ну, если наш куратор выберет последний вариант, пусть он сам этим лично и займется. Я ему даже свой табельный «ПСМ» подарю.

— Владимир Геннадиевич, — поморщился Форманов от этой шутки. — Ты же не в Чечне, и Иван Матвеевич — это тебе не командир части и не командарм. Даже не министр обороны!

— А какая у него должность? — решил на всякий случай уточнить Кулаков.

— Сегодня? — переспросил Форманов. — Помощник президента, заместитель руководителя его администрации, и, кажется, ещё начальник группы имиджа. Достаточно?

— Вполне, — махнул рукой Кулаков. — Имидж он президенту славный создает. Включаешь телевизор и думаешь: то ли смеяться, то ли плакать.

— Да ладно тебе! Не в словах дело. Должностей у нашего куратора во все времена много было. Министерские портфели (не из последних, заметь, по значимости) проходили через его руки? Проходили. Был он председателем какого-то думского комитета? Был. А также советником при, ответственным за, уполномоченным по, и вообще всегда совмещал не меньше двух высоких назначений. Но знающие люди давно поняли, что там, наверху, не в званиях и не в должностях суть. Главный критерий — это, как они называют на своем жаргоне, «близость к телу», то есть возможность встречаться с президентом с глазу на глаз, право звонить ему в определенное или в любое время, степень доверительности отношений с первым лицом в государстве, степень влияния на принимаемые им решения. Вот по всем этим показателям, наш Иван Матвеевич и сохраняет за собою уверенно пятую-шестую позицию в неофициальной иерархии Кремля.

— Понятно, — кивнул Кулаков.

А про себя подумал, что для Форманова Иван Матвеевич, которого тот традиционно не называл по фамилии, — то ли из соображений конспирации, то ли из особого уважения — был человеком особенным, ведь именно он стоял у истоков создания ЧГУ, собственно, считал его почти своим детищем. Да, о единстве взглядов, тем более о взаимопонимании и доверительных отношениях с функционером такого уровня речи идти не могло (Форманов, кстати, считал, что у их кремлевского куратора вообще нет никаких взглядов), зато в одном генерал был уверен: пока на Старой площади есть Иван Матвеевич, ЧГУ будет существовать и пользоваться известными привилегиями, во всяком случае, информационно-оперативного характера. Вот почему к мнению куратора прислушиваться было совершенно необходимо.

— Поручи-ка ты Эльфа Большакову, — сказал вдруг Алексей Михайлович.

— Еще раз? — угрюмо спросил Кулаков.

— Да хоть ещё сто раз! Что вы мне все как один тычете этой вроцлавской историей. Ошибки бывают у кого угодно. На ошибках учатся. Зато с электронным оружием и микрочипами теперь проблем нет, и мониторы повсюду новые, а ты, Владим Геннадич, по всему миру с ноутбуком ездишь и с портативной космической связью фирмы «Тесла»…

Потом он выдохся и тихо добавил:

— А кондишн, между прочим, на государственные средства поставили.

— Знаешь, что, Алексей Михалыч… — Кулаков задумался. — Не поручить ли нам команде Большакова не просто Эльфа, а всю эту банду чохом, они уже влезли по уши в наше новое дело, со всеми перезнакомились. Пускай и распутывают клубок. Пусть повылавливают курдов среди туркменов, хохлов и польских евреев.

— Курдов — пусть вылавливают, но ты должен расставить приоритеты. Главная персона — Эльф. Задача — понять, зачем он здесь сегодня. Поймем — будем ставить ему диагноз, как просит Иван Матвеевич. А без этого — никуда.

— Эльф — король рынков, — пробормотал Кулаков.

— Что?! — удивился Форманов. — Хотя вообще-то мысль интересная…

— Да нет, — сказал Кулаков, — это я так, просто представил себе название романа-фэнтези на цветастой обложке с голой девочкой в пасти дракона: «Эльф — король рынков». Можно целый сериал забацать. Глядишь, займемся издательским бизнесом.

Форманов странно посмотрел на Кулакова и выдал совершенно неожиданную вещь:

— Бизнесом не надо, а вот о фантастике подумай. Но не о драконах и голых девочках, а в конструктивном ключе. Вспомни, с чего наша контора начиналась. Думаешь, случайно они переподчинили мне в девяносто первом отдел, занимавшийся экстрасенсами и прочими шизами. А Сережу Малина помнишь? Его орлы гораздо лучше преуспели по части аномальных явлений, потому что с Америкой работали в одной упряжке. Весь Колорадский научный центр был в распоряжении российского филиала тогдашней службы ИКС.

— А нам-то что толку с этого? — не понял Кулаков. — Если мы всю дорогу против Малина работали.

— Твой вопрос понятен. Их секретные материалы не были нам доступны ни тогда, ни теперь, но поскольку в девяносто пятом у нас началось открытое противостояние…

— Прости, что перебиваю, — Кулаков решил уточнить, — Это когда Малина убили по заказу ФСБ, и потом все руководство службы РИСК покинуло страну?

— Да, август девяносто пятого. А уехали они в декабре. Только вовсе это не ФСБ заказывало. И не мы. Уж это я точно знаю. А вообще… — начал было Форманов, потом внезапно передумал и как-то потерянно замолчал.

— Мутная была история? — сочувственно поинтересовался Кулаков.

— Более чем, — кивнул Форманов, — но я сейчас не об этом, отвлекся просто. А хохма-то в чем? Когда враг сидит в одном здании с тобой, только этажом выше и докладывает об успехах твоему же президенту, свято веря, что работает, как и мы, на благо России — это дурдом полный. Сам понимаешь, шизофрения до бесконечности продолжаться не могла. После девяносто пятого все более или менее встало на свои места. И теперь, когда команда Сергея Малина базируется по ту сторону океана, как это ни странно, нам стало проще выведывать их секреты. То есть вместо дурдома нормальная разведывательная деятельность.

— Ну, и что же удалось выведать?

— А ты апрельский отчет Игната Никулина читал?

Кулаков вздрогнул и чуть не уронил сигарету.

— Не читал. И читать не буду. Это не моя епархия. У тебя же чудесами другой отдел занимается. Я человек прямой, сугубо военный и вывихнуть себе мозги на этой ерунде не желаю.

— Стоп! — осознал вдруг Форманов. — Откуда же ты знаешь про отчет Никулина, если не читал его?

— От самого Игната. Мы хорошо знакомы.

— Ах, ну да!.. Вы же вместе Афган прошли! Восемьдесят восьмой год, если не ошибаюсь?

— С восемьдесят шестого по восемьдесят девятый, — уточнил Кулаков.

— В общем, так. Считай, что это не приказ, а рекомендация. Но я бы тебе очень советовал прочесть апрельский отчет Никулина, а потом, быть может, и поговорить с ним самим об Эльфе.

«Нет, ну, разумеется, — подумал про себя Кулаков, — когда изысканный кремлевский винегрет вроде бы уже готов, а клиент считает иначе и явно не доволен, можно в фирменное блюдо для пущей оригинальности и гречневой каши подсыпать, можно даже пшенки, только вряд ли винегрет от этого вкуснее будет… Причем здесь Игнат Никулин, бляха-муха!?»

Но вслух он сказал другое:

— Ладно. Проработаем и такую версию.

Форманов глянул на него, пожевал губами и ничего не ответил, за годы совместной работы они научились понимать друг друга по интонации. И сейчас было ясно, что Кулаков не станет — во всяком случае, в ближайшие дни — ворошить архивы по РИСКу, читать пресловутый апрельский отчет и разыскивать Игната.

— Работай, — сказал Форманов.

— Это все?

— Вроде пока да… — в голосе Форманова не было уверенности.

И Кулаков поспешил с вопросом, который давно вертелся на языке:

— Чуть не забыл спросить: а кто на этот раз будет платить моим ребятам за работу?

— Значит, интересуешься, кто заплатит Большакову и его орлам? — свирепо осведомился Форманов, но тут же сбавил обороты: — Законный вопрос. Однако, я думаю так: им уже заплатили сумасшедшие деньги. Ты соображаешь вообще, что означает четверть миллиона — каждому?! Такие суммы очень нелегко удержать в руках, будь ты хоть самим Большаковым. Давай договоримся просто: мы берем их под крыло, гарантируя сохранность мышкинских гонораров, а они работают на нас до победного конца. Все равно из такой игры в два счета не выйдешь, если, конечно, не уехать куда-нибудь в Гренландию.

— Красиво говоришь, Алексей Михайлович, но порядочно ли это по отношению к исполнителям?

— А мне плевать на порядочность! — неожиданно резко рубанул Форманов. — ЧГУ сегодня платить им не может! На что я спишу, скажем, двести тысяч? Спецоперации не планируются, вербовки — тоже. Я что, на оперативно-розыскные мероприятия такую сумму брошу? Да меня уволят тут же, к чертовой матери!.. А кстати, о службе ИКС и прочих международных организациях. Попробуй по своим каналам осторожненько так выяснить: янки по-прежнему заинтересованы в поимке Эльфа? Может, они нам опять денежек и подбросят?

— Это несерьезно, — сказал Кулаков. — В нынешней политической ситуации рассчитывать на деньги наших людей в Штатах…

— Да, ты прав, — кивнул Форманов и чуть было не попросил у Кулакова сигарету — от расстройства.

Потом вспомнил, что у него есть свои, закопанные на крайний случай, достал пачку, повертел в руках, курить передумал, зато выдал идею:

— Вот что, Владимир Геннадиевич. Как говорится, даю установку. Думаю, есть один вариант, как уговорить Большакова. Знаешь, в Германии, кажется, в начале века, среди борцов участвовавших в публичных турнирах, принято было заранее договариваться о том, кто победит. Людям, которые платили деньги, требовался не столько спорт, сколько шоу. Ну, борцы и отрабатывали свои деньги вполне добросовестно. Однако время от времени, чтобы не терять спортивной формы, они устраивали подпольные турниры, без публики и совершенно бесплатно. Эти турниры проходили в Гамбурге, борцы дрались насмерть, сами себе были зрителями и сами себе судьями. И судили друг друга «по гамбургскому счету», так они это называли — то есть профессионально и честно. Вот я и предлагаю твоим суперменам сразиться с Эльфом — чтобы форму не потерять.

Кулаков думал ровно три секунды. Потом понял: такая аргументация покажется Крошке убедительной. Скорее всего. И отрапортовал:

— Задача ясна. У меня ещё только один, последний вопрос. Если окажется, что Эльф действительно решил завладеть «Сферой» и остаться в России…

— Этого не может быть, — перебил Форманов. — Завладеть «Сферой» — да, возможно, но в таком случае, все деньги «Сферы» уже через неделю окажутся где-нибудь в Швейцарии, или ещё дальше, а это как раз то, чего мы не имеем права допустить.

— Иван Матвеевич сказал? — решил уточнить Кулаков.

— Намекнул.

— Понятно.

— А раз понятно, приступай.

* * *

Генерал-майор Кулаков часа три просидел за компьютером. Благо вот уж полгода у него на столе стоял шикарный жидкокристаллический монитор «Блисс-1700», от которого глаза совсем не уставали и голова не болела. Мало того, что излучение нулевое, так ещё и мерцание картинки практически устранено, то есть дополнительной нагрузки на сетчатку и глазные мышцы никакой — ну, все равно, что бумаги просматривать. А документацию теперь практически всю держали в электронном виде. Поняли, наконец, что это надежнее. Бумажный документ и украсть и уничтожить легче. А уж про дешифровку и говорить нечего! Вместо многочасовой волынки — две кнопки нажал и все! Остальное за тебя машина делает.

Долгое время бытовало мнение, что хранение информации в компьютере — это все равно что автомобиль, оставленный открытым ночью посреди улицы, так как от настоящих хакеров спасения нет и быть не может — они взломают любую защиту. Сколько этих баек по всему свету ходило! О вхождении студентов и школьников в базу данных Пентагона, НАСА, ЦРУ, «Америкэн-банка» и так далее. Кстати, не только баек. Были случаи, были. А уж в России-то при её традиционном бардаке, низком уровне бытовой культуры и одновременном изобилии всяческих самородков, вроде тульского левши, блоху подковавшего — в России сам Бог велел любому желающему читать насквозь самую сверхсекретную информацию.

Но вообще не так все просто. Если заранее думать о секретности (а в ЧГУ о ней думали), никаких технических сложностей тут нет. От хакеров спасались старым дедовским способом. Запароливать соединение с сервером или вход в директорию — это дело пустое. Как запаролишь, так и распоролят тебе. А вот если всю информацию хранить в зашифрованном виде, то никому постороннему доступна она не будет. На сто процентов. Есть такие шифры. Не компьютерщики их придумали. И не сегодня, даже не позавчера.

Это же на первом курсе проходят в любой разведшколе. Будь ты хоть гениальным шифровальщиком, хоть с полувзгляда понимай принцип записи цифр, но не владея информацией о том, что Иван Иваныч и Петр Петрович договорились между собой использовать сегодня для шифра третий том «Войны и мира» в академическом издании, Ленинград, 1934 год, — ничего ты в их письмах друг другу не поймешь. Точно так же работают современные компьютерные программы. Без «ключа», хранимого, допустим, на дискете плюс (вторая степень защиты) без запускающей команды, хранимой уже исключительно в голове, читаться ничего не будет. И примитивный подбор ключей хоть с самой фантастической скоростью, на которую способны «пентиумы» четвертого поколения, ничего не даст. Потому что это как раз та самая задачка старика Максвелла: за какое время стая обезьян, стуча по клавишам пишущих машинок, наберет заново все книги Британской библиотеки? Чисто теоретически такое возможно, но время… Так вот примерно за тот же срок несчастному хакеру, забравшемуся в архив ЧГУ, удастся расшифровать его содержание.

Генерал-майор Кулаков привел интересующие его файлы в удобочитаемый вид секунд примерно за двадцать и погрузился в изучение всех материалов по делу о «короле рынков». Пересечение с этими делами агента-перевертыша по кличке Эльф начиналось аккурат три дня назад, когда Крошка опознал Юриуша в майоре Платонове. Удалось выяснить, что в России Эльф появился никак не раньше, чем за двое суток до этого, а в офисе Аникеева и вовсе возник лишь накануне. Вот и вся информация. Никаких более ранних пересечений отмечено не было не только с фигурантами по делу, но и вообще в сфере их интересов. Ну, действительно, на фига козе баян? На черта супершпиону Эльфу какие-то грязные российские рынки?

Эльф, если копнуть его биографию, очень скупо представленную, несмотря на совместные усилия ЦРУ, БНД, «Моссада» и КГБ, вообще мало с кем пересекался. Он был типичный герой-одиночка, работавший по отдельным сверхсекретным заданиям. Секретным зачастую и для него самого. Ведь он мог быть лишь частью какой-то операции, а избыточным любопытством этот человек не страдал никогда. С другой стороны, нередко Эльфу выдавались поручения сугубо приватного, если не сказать интимного свойства, исходившие от первых лиц разных государств, и эта информация не подлежала разглашению нигде и ни при каких обстоятельствах — вплоть до физического уничтожения всех реальных и предполагаемых свидетелей.

Таким образом, за Эльфом охотилось с полдесятка разведок (в иные времена и побольше), но ни одна спецслужба не могла ему предъявить ничего по закону. Кроме польской разведки, но и там с законом оказалось не все в порядке. Та спецслужба, которую Юриуш «предал» в восьмидесятом, была не столько польской, сколько советской, и нынешняя разведка не являлась её правопреемницей в полном смысле. Так что вся вроцлавская история была не более законной, чем похищение какого-нибудь нацистского палача Эйхмана моссадовцами в Аргентине. Между прочим, как раз Израиль подозревал Семецкого в причастности к терактам в Иерусалиме, но доказательств не имели даже эти сверхголовастые парни с окраины Тель-Авива или не менее головастые — из армейской разведки «Аман».

А генерал-майору Кулакову с помощью непобедимой команды легендарного Крошки предлагалось сегодня найти хоть какие-нибудь доказательства хоть чего-нибудь — именно так! А иначе… Что же? Действовать по принципу «нет человека — нет проблемы», принципу столь любимому в годы сталинизма? Кулакову было неприятно даже думать об этом, и особенно неприятно, что о физическом уничтожении Эльфа заговорил сам кремлевский куратор Иван Матвеевич.

Дело же было не в том, какой именно кары заслуживал на самом деле Эльф. Дело было в отношении власть имущих к людям вообще. Ценность человеческой жизни равнялась для них нулю. А на прямой вопрос, какова же все-таки эта стоимость, они непременно задавали встречный: «Чьей именно жизни?» Для них это было важно. А о том, что любой человек — личность, они последний раз слышали на уроках литературы в школе. Задача физического уничтожения кого-либо рассматривалась власть предержащими как нечто будничное вроде рубки леса или сноса обветшавших зданий в центре города. И такими были они все. Кулаков год от года все четче убеждался в правильности этого печального предположения. Получалось, что для подъема на определенную ступень власти приходилось просто-напросто проходить тест на равнодушное отношение к убийству. Не прошел — будь здоров! Занимайся чем хочешь: наукой, производством, музыкой, торговлей, да хоть спецоперациями, но к власти тебя больше не подпустят, там такие неврастеники не требуются.

А Кулаков этот сакраментальный тест ни при каких обстоятельствах не прошел бы: и в Афгане, и в Чечне понавидался смертей, но равнодушия к убийству не приобрел. Иногда сам удивлялся, как это ему с подобными взглядами дали в итоге звание генерала, должность ответственную с немалыми, надо заметить, полномочиями, и вообще не гонят из этого сверхсекретного учреждения. Или именно здесь и нужны люди с такими необычными взглядами? Ведь генерал-лейтенант Форманов тоже каким-то чудом сохранил в себе остатки совести и умение задумываться над моральной стороной любого вопроса.

Короче, Кулаков про себя решил, что убивать Эльфа они не будут (не только потому, что это действительно сложно); выдворять же его из страны казалось предельно скучным и бесперспективным занятием в контексте всего предыдущего. Значит, с Эльфом надо работать. И Кулаков очень надеялся, что именно пресловутый «майор Платонов» раньше других сам выйдет на контакт с его ребятами.

Да только все получилось по-другому. Совсем по-другому.

* * *

ЭЛЕКТРОННАЯ ШИФРОВКА

Диас — Кулакову

На буферный сервер от нашего агента Петера получен радиоперехват. В ходе выборочного прослушивания сотовой сети GSM по неблокированным номерам, принадлежащим гамбургским миллионерам, удалось записать разговор, который вели по-русски (NB!) хозяин концерна «Ханзаринг» Дитмар Линдеманн и человек, назвавшийся Эльфом. Пересылаю на ваш сервер по локальной сети расшифровку этого разговора.

.

…июня 1999 года, начало записи — 12.15

Линдеманн — Гамбург, собственный особняк (или около него)

Эльф — местонахождение не установлено

.

Линдеманн. Слушаю вас. (Первая фраза произнесена по-немецки).

Эльф. Привет, Димыч! Шпрехать в другой раз будем. Надеюсь, ты узнаешь меня и не считаешь, что это розыгрыш?

Линдеманн. Да, узнаю, но почему ты не можешь говорить по-немецки?

Эльф. Да, во-первых, потому, что терпеть не могу вашего «дойча», а во-вторых, я только по-русски и могу охарактеризовать то, что происходит сегодня в твоей любимой России. Или на своем родном, но тогда ты не поймешь. Да?

Линдеманн. А что там происходит? По-моему, как раз все в порядке. Мои люди отрегулировали отдельные шероховатости. Я получил подтверждение, скоро пойдет очередной транш…

Эльф. О, санкта симплицитас! «Все в порядке, очередной транш…» Да в России сейчас полный… абзац! Подробности письмом, Димыч, но главное, я готов помочь тебе. Я приеду, если ты обещаешь все мои расходы взять на себя.

Линдеманн. Расходы? Ты имеешь ввиду дорогу, пребывание здесь…

Эльф. Да, да, дорогу и пребывание тут и там, но надеюсь, ты ещё не забыл, что билета на самолет в бизнес-класс и номера в «Кемпинском» мне явно недостаточно.

Линдеманн. Я понял: охрана, легенда, пути отхода, словом элементарные гарантии безопасности…

Эльф. Элементарных, я думаю, маловато будет. А ты ведь пропадешь без меня, дружище. Ну что, я вылетаю?

Линдеманн. Когда?

Эльф. Стоп. Мы говорим по защищенному номеру?

Линдеманн. Нет. Защищенный у меня в кабинете остался, а я из бассейна говорю.

Эльф. Идиот! Спасибо, что не из сортира.

Линдеманн. Но меня сейчас никто не слушает.

Эльф. Еще раз идиот! Откуда ты можешь знать? Это меня никто не слушает сейчас, потому что я проверялся, а тебя слушают всегда и везде — с твоими-то деньгами. Господи! И как только ты их сумел заработать, шлимазл! Все. Давай номер. Я перезвоню. А этот разговор можешь считать щедрым подарком для наших врагов. Слушай, ты там в бассейне, говоришь? Так выкинь свой аппарат в воду, и забудь про этот номер. Миллионер хренов, кроит на телефонных переговорах и дает серьезным людям для связи незащищенные от прослушки номера! Я хочу слышать всплеск воды, когда ты швырнешь свою дурацкую трубку в бассейн. Атаманнаа лак кулли кхэер! Ма’ас-салаамах. (Это вежливое прощание по-арабски, за точность русской транскрипции не ручаюсь — прим. шифровальщика.)

Далее в фонограмме — плеск воды.

* * *

Кулаков прочитал дважды эту самую свежую шифрограмму. Ремарку про плеск воды счел за добрую шутку агента, не утратившего чувства юмора. В арабский словарь не полез — правильность написания выражений типа «будь здоров и всех благ тебе» мало его интересовала. А если в них и был тайный смысл, так дешифровщик увидал бы его скорее. Любопытнее казалось другое — в имевшихся данных на Эльфа его прямые контакты с арабскими странами не фигурировали. «Откуда же эти шуточки? — размышлял Кулаков. — И почему они понятны немецкому финансовому магнату Линдеманну, свободно владеющему русским? Ох, не зря в „Моссаде“ подозревали Эльфа! Ох, не зря. Но главное сейчас выяснить, где он пересекался с Линдеманном — уж не в России ли? Что ж, выясним и это. Жаль, что нельзя вот так прямо взять и позвонить Большакову, как своему обычному подчиненному. Так ведь он и не подчиненный. Партнер, компаньон, младший товарищ… — он поискал ещё какие-нибудь определения, и вдруг совершенно некстати вспомнил слово, оставшееся непонятным в разговоре Линдеманна с Эльфом. Шлимазл. Знакомое что-то. Феня не феня… Не забыть спросить у знающих людей. Шифровальщик вон перевести не удосужился — стало быть, знает, собака!»

Меж тем становилось абсолютно очевидно, что следующей точкой маршрута будет у группы Большакова древний ганзейский город Гамбург. Грех ловить Эльфа во Владимирской губернии, когда его такие большие люди в Германии ждут.

Кулаков подошел к окну, посмотрел вниз: кроме его «волги», других машин во дворике не осталось. Ну, ещё бы! Ночь уже скоро. Форманов — и тот уехал. Ну ладно, для организации простой конспиративной встречи с Большаковым Алексей Михайлович и не нужен. Начальник уже дал добро и на эту встречу, и на поездку в любую точку земного шара. Бухгалтерия скушает как миленькая авансовый отчет по Германии.

«Вот ведь до какой степени оказался прав Форманов! — улыбнулся про себя Кулаков. — Ребята и впрямь вступят в поединок с Эльфом не под заказ, а ради чести, и судить их будут действительно по гамбургскому счету. Потому что все это случится именно там, в Гамбурге».

Глава пятая. Смертный приговор

Из романа Михаила Разгонова «Точка сингулярности»

— Еще по одной? — предложил Линевич.

— Охотно, — сказал я.

Виски было отменное, настроение — тоже. Ведь я уже выполнил задачу, поставленную мне моими древовидными братьями, на пять с плюсом. Я узнал нечто такое, о чем они и не мечтали узнать. Теперь не грех было и расслабиться.

Вообще Дима Линевич не понравился мне. Человек иного происхождения, иных взглядов, с абсолютно неприемлемым для меня характером, он не мог быть моим другом в детстве и ни при каком раскладе не станет другом теперь. Акула капитализма, трудоголик, холодный, безжалостный, прагматичный — нам было не по пути. Но разговаривать с ним оказалось удивительно интересно и приятно. Для обоих. Ностальгия по советским временам (или просто ностальгия по нашей юности?) объединяет сегодня самых разных людей вплоть до классовых врагов и религиозных фанатиков непримиримых конфессий.

Общие воспоминания о переулках и дворах, об уличной шпане тех лет, о катке на Патриарших, переместили нас из пижонского ресторана в Центре Берлина в далекую, нищую, но счастливую, родную и любимую Москву — город нашего детства. И это было здорово.

— Я редко курю, — сообщил вдруг Дима, — доставая из кармана пачку. — И всегда только один сорт сигарет — «Бастос».

А я глянул на эту невзрачную серенькую пачку с голубым кабриолетом в центре (голубой, значит, легкие) и не удержался от восклицания:

— Вах!

— Что такое? — не понял Линевич.

— Хотите, расскажу забавную историю?

И Дима как бывший советский человек по достоинству оценил случай, происшедший когда-то с моим другом Майклом Вербицким.

Начало девяностых. Партия настоящих сигарет «Бастос» (чего только не везли тогда в Москву!) конфискована на таможне за неуплату пошлины и продана по символической цене случайному оптовику. Оптовик на незнакомую марку большую накрутку делать не стал. И в итоге американские сигареты попали к потребителю по цене «Дымка». Майкл рискнул взять пару блоков на пробу. Тут же оценил качество, хотел купить еще, но… кончились. Ладно. Курил он их регулярно, но когда встречался с солидными людьми, брал для понта «Мальборо» или «Кент». И вот сидит однажды в «Метрополе» с богатым немолодым американцем. Встреча крайне ответственная, нервничает, и конечно, запускает руку не в тот карман — вместо «Мальборо» достает серенькую пачку «Бастос» с красным кабриолетом в центре, но замечает ошибку, когда сигареты уже лежат на столе. Рокировку делать поздно и глупо. И тут американец приходит в полный восторг. Целых полчаса он рассказывает Майклу историю старейшего, самого аристократического и дорогого сорта американских сигарет, ведь хозяева этой табачной компании — его родственники.

Линевич от души посмеялся, догадавшись о концовке заранее, и все-таки финал получился неожиданным. Я рассказывал историю, иллюстрируя её жестами, и вот, когда извлекал из левого внутреннего кармана пачку любимого «Парламента», вместе с ним выпала на стол фотография Ланки Рыжиковой.

Линевич странно вздрагивает, порывисто поднимает портрет, приближает его к лицу и лишь после этого аккуратно, как бомбу, кладет назад, а потом, словно проснувшись, говорит:

— Извините. Обознался. Кто это? Ваша девушка?

— Это моя жена, — вру я зачем-то.

Но Линевич соревнуется со мной в абсурде и неожиданно просит:

— Подарите мне, пожалуйста, эту фотографию.

— Возьмите, — говорю я, пытаясь не отставать. — Если она вам так понравилась… У меня же остался негатив.

— Видите ли, она очень, очень похожа на одну женщину…

И как между нами могло произойти такое? Вроде не так уж и много выпили.

Не мудрено, что отчет об этой встрече я написал Тополю только через несколько дней, когда немножечко пришел в себя. И ни единым словом не упомянул про историю с фотографией.

1

Незасвеченную квартиру для временного проживания в столице нашел, конечно, Циркач — самый московский москвич среди нас всех. При достаточном количестве друзей и знакомых разыскать летом пустующую хату — не проблема. У Борьки Зисмана это получилось с третьего телефонного звонка из автомата на Ленинградском проспекте, куда мы тихо выбрели пешочком с Ходынского поля. Дальше двинули на такси, и Циркач все ворчал, что его уже тошнит от машин производства Горьковского автозавода. Что он, в конце-то концов, Борис Немцов, что ли?! Это наш вице-премьер вознамерился пересадить на «волжанки» все правительство и Думу в придачу. А Борис Зисман торжественно обещает завтра же подогнать к подъезду новый джип. Спасибо еще, что не прямо сегодня. Мы появились в Москве утром, но после двух почти бессонных ночей, и к тому же, если я правильно помню, было воскресенье. В общем, самое время по автосалонам бегать!

А старый кирпичный дом на улице с немыслимым названием Девятая Рота выглядел как после артобстрела, но внутри оказалось все хорошо. Видать, сама девятая рота погибла, но рубежей не сдала. Между прочим, я всегда балдел от названий московских улиц: например, Четвертая улица Восьмого марта (почему бы не Восьмая улица Четвертого марта?) или — Тринадцатая линия Красной Сосны (есть ещё Шестая, Восьмая и Двенадцатая, другие почему-то отсутствуют). Ну, да ладно.

Наше временное пристанище располагалось во вполне цивильном месте — у Преображенки. И метро рядом, и рынок, и магазины — это в бытовом смысле, а в стратегическом — тоже неплохо: вокзалы близко, река Яуза под боком и два больших парка — Сокольники и Измайлово — для конспиративных встреч или бандитских разборок места идеальные. Были и другие подходящие объекты — вдоль Яузы тянулись фабрики, гаражи, строительно-монтажные управления — в общем, небольшая внутригородская промзона. А на другом берегу — Матросская Тишина — знаменитая ещё со сталинских времен психушка. И тут же рядом тюрьма. Грустное место. Но, с другой стороны заставляет задуматься о вечном. Вот так пройдешь или проедешь мимо, и уже не станешь просто расслабляться перед телевизором или компьютером в тупом ожидании чьих-то звонков.

Нам расслабляться никогда нельзя. Работа такая. Куда ни приедешь, где ни затаишься, повсюду у нас враги. Обложили, сволочи.

Однако в первый день в Москве враги попрятались по углам, как мыши и сидели тихо-тихо. Это было кстати, нам безумно хотелось спать, но Фил, как врач, уговорил всех сначала пойти перекусить. Готовить самим никаких сил не было, и мы отправились в ближайший ресторан на Большой Черкизовской, я даже его названия не запомнил. А нас там я думаю, запомнили. Пять здоровых лбов, одетых во что попало, приходят без девушек посередь дня, заказывают все самое дорогое и не пьют ни капли спиртного. При этом спят на ходу. Не иначе приняли за каких-нибудь педиков обкурившихся. Но нам было наплевать. Мы не отметили за собой слежки, и было бы странно считать, что мы засветились, появившись все вместе в этом кабаке. И вообще, от кого мы скрывались? Вот это было смешнее всего — мы не знали! Даже генерал Кулаков не знал.

И я сказал ребятам, когда мы вернулись на квартиру:

— Слушайте, пошли они все в баню! Ложимся спать и никаких дежурных оставлять не станем. Дверь тут железная, через окно на шестой этаж вряд ли кто-нибудь полезет, а если и полезет, мы всяко проснуться успеем. Приказываю: немедленно спать.

Приказы не обсуждают. Мои ребята эту истину давно и хорошо усвоили.

Перед сном Фил провел последние сеансы лечения со мной и Шкипером — раны зарубцевались настолько, что были уже практически не видны. Да и не ощущались. Это было удачно. Мне, признаться, уже обрыдло прихрамывать, да и Шкипер чувствовал себя неуютно, пока приходилось помнить, что его левая рука работает не на все сто процентов.

А по вопросу о безопасности я оказался абсолютно прав: за время нашего отдыха ровным счетом ничего не произошло.

Вечером же мы проснулись и колобродили довольно долго. Часов до двух ночи, как минимум, не ложился никто. Телевизор в квартире был отличный — с плоским удлиненным экраном. Имелся ещё и маленький «Панасоник» на кухне, и компьютер стоял очень современный с винтом в десять гигов, из которых четыре оказались забиты игрушками. По этой части у нас Шкипер большой любитель. А Пиндрик принялся видеокассеты изучать. Я же вначале, подвинув Шкипера, изучил дяди Вошину дискету за компанию с Филом и Циркачом, а после все-таки тупо пялился в экран маленького телевизора (большой оккупировал Пиндрик), и телевизор комментировал мне очередные скучные события.

С дискеты мы узнали кое-что новое о наших вчерашних заказчиках и обо всей этой хреновине в целом, но почему-то совершенно не хотелось служебную тему обсуждать. Фил то и дело выходил на балкон покурить, а в перерывах знакомился с довольно скромной, но специфической библиотекой — там обнаружилось много книг по медицине и психологии. Но он действительно больше курил, чем рассматривал книги, и это означало только одно: Фил напряженно размышляет. Циркач же в рассеянной задумчивости перебирал журналы, лежавшие большой стопкой, потом принялся листать не торопясь и вроде как увлекся.

— Порнуха, что ли? — спросил я.

— Ага, — кивнул он.

— Слушай, кто здесь живет?

— Не знаю точно. Бизнесмен какой-то. Отдыхает сейчас за рубежом. Да нам и не надо его знать. Так жить проще. Мы же здесь ненадолго.

— И то верно, — согласился я.

На самом деле я думал совсем о другом. Я думал о возможном и предельно допустимом числе случайностей в жизни.

Ну, то, что Пиндрик оказался в Измайлове в момент убийства Аникеева — это чистая случайность, такого никто не мог подгадать. То, что Циркач попал в штатные сотрудники «Сферы», в принципе могло быть случайностью, после кризиса он, как и все, сам искал работенку, но вышел-то на Мышкина не по объявлению в газете — через знакомых, и со знакомыми этими стоило разобраться отдельно. И уж совсем не случайным выглядело знакомство Фила со «свинским ежиком», как я его в шутку прозвал…

Пришел с балкона Фил.

— Ты знаешь, к какому выводу я пришел? — сказал он мне, отвлекая от сообщения об очередной перестрелке в Дагестане. — Кто-то из всей этой шайки расшифровал нас. Они знали или догадывались, что мы группа, ещё задолго до убийства бандюгана Лазаря.

— Сам ты бандюган, — буркнул Циркач, который, оказывается, тоже слушал. — И кто такие они?

— Не ясно пока, — сказал Фил. — И возможно, про нас знал только один человек.

— Мышкин? — спросил я.

— Скорее Эльф, — предположил Фил.

— Или Навигатор, — Циркач, как всегда, мыслил нестандартно.

Не удивлюсь, если он просто пошутил, но задуматься над этим предположением стоило.

— Может быть, — согласился Фил. — Из тех материалов, что нарыл дядя Воша, получается следующее: либо Навигатор — один из нефтяных королей, сидящих в Москве, либо крупнейший авторитет с Северного Кавказа, имеющий выход на турецких спонсоров и вообще на исламский мир.

— Ну, и что из этого следует, Фил? Из того, что нас расшифровали ещё тогда?

— Пока не знаю, — он честно развел руками.

Я тоже не знал, и это тревожило сильнее всего. Мысли ворочались в голове как-то очень вяло, явно не хватало для общей картины нескольких важнейших фактов, и без них логический подход пробуксовывал, прокручивался, как гаечный ключ на головке сработавшегося, округлившегося болта.

Я дольше других не мог уснуть, вдруг показалось, что если разложить все четко по пунктам, двигаясь от начала, то я сумею понять суть происходящего. Необъяснимость действительно раздражает, как непокорный болт. Ведь если проворачивается обычный ключ, всегда можно взять разводной или, в крайнем случае, газовый.

В данной ситуации я поставил на газовую плиту чайник, заварил себе в кружке очень крепкого чаю и сел за стол. Остальные уже спали.

Попробуем начать сначала, с того же Измайлова. Кто был на рынке вместе с Аникеевым? Фарид Аннамурадов по кличке Ата. Вор в законе, некоронованный король Туркмении и — по слухам — близкий друг самого туркменбаши Ниязова. По ходу всех инструкций и разговоров с Мышкиным и Павленко, по ходу штурма дворца и бегства оттуда об этом Фариде как-то все забыли. Только Кулаков не забыл и предоставил нам довольно подробную справку.

Для чего Ата прилетал в Москву? Для серьезных переговоров с Лазарем об объединении усилий. Каких? В чем? Осталось неизвестным. Как повел себя Ата после выстрела? Сел в свой московский бронированный «мерседес» и немедленно уехал в аэропорт, ни с кем даже не попрощавшись. Где теперь Ата? Неизвестно, но предположительно — по косвенным данным — в Турции. Ставим галочку: без Аникеева-Лазаря ворам в законе нечего делать в «Сфере». Это подтверждается и поведением другого вора — Ахмана (Георгия Вахисовича Ахманалиева, 1942 года рождения, трижды судимого, окончание последнего срока 14 июля 1989 года). Работавший в свое время и со «Сферой» и с «Фениксом», в момент обострения конфликта, он оказывается явно на стороне Павленко, а в итоге и вовсе ведет свою игру, присылая боевиков для захвата недавнего компаньона, к тому же когда-то спасшего ему жизнь. Ставим вторую галочку: воры в законе по сути дела неуправляемы и зачастую беспринципны. В любом случае они всегда сами по себе.

Свирский по кличке Ежик — совсем не вор, у него собственное вполне солидное дело, и чтобы это дело не мешали делать, Ежик мечтает примирить враждующие кланы. Не удивительно, что Мышкин считает его своим человеком, а Павленко — своим, и они обвиняют друг друга в убийстве Эдуарда. Легче всего предположить, что Эдика убивают как раз воры в законе, например тот же Фарид. Но галочку я пост