/ / Language: Русский / Genre:sf_detective, sf_history, det_political / Series: Причастные

Точка сингулярности [= Миссия причастных]

Ант Скаландис

Писатель Михаил Разгонов, невольно ставший суперагентом Ясенем, отошел от дел. Но враги Причастных готовят новый зловещий заговор. Интересы могущественных спецслужб пересекаются вокруг вроде бы случайных и ни в чем не повинных людей — наших сограждан. Загадочные события следуют одно за другим, над миром нависает серьезная угроза. А Разгонова вновь призывают стать Ясенем и исполнить миссию Причастных.

Ант Скаландис

Точка сингулярности [= Миссия причастных]

Посвящается Бульвару, которого, к сожалению, больше нет, и всем его обитателям, которые, к счастью, пока ещё живы.

Пролог

(Из романа Михаила Разгонова «Точка сингулярности»)

Когда раздались первые выстрелы, мы сидели на пепельно-сером песке океанской отмели, хрумкали чипсы и запивали их хорошо охлажденным пивом «Миллуоки Олд» из принесенной полчаса назад упаковки. Ничто вокруг не предвещало беды. Огромное солнце садилось прямо в воду, заливая расплавленным золотом маленький коралловый остров в километре от берега, и угрюмые темные скалы будто растворялись в пылающей водной ряби. Тот, кто хотя бы однажды видел океанский прибой — широкий и могучий даже в самую тихую безветренную погоду — тот никогда не перепутает его с обычными волнами, накатывающими на берег любого из внутренних морей, как нельзя перепутать тяжелые вздохи тигра в темноте джунглей с уютным посапыванием домашнего кота. Однако и дыхание океана в тот вечер было ровным, спокойным, умиротворяющим.

Татьяна вздрогнула, конечно, от первого резкого звука, но даже она не обернулась, только руки её и спина напряглись на какую-то секунду. А я и вовсе с непонятной уверенностью сразу сказал себе: «Ерунда. Вся эта пальба не имеет к нам ровным счетом никакого отношения». Меж тем моя правая ладонь, жившая собственной, совершенно отдельной жизнью, нырнула в карман пиджака и привычно нащупала там теплую рубчатую рукоятку старенького «ТТ». На дне большой спортивной сумки валялась ещё и «беретта» — полегче, поудобнее, поскорострельнее, — но ввязываться в боевые действия приходилось, мягко говоря, не часто, и под одеждой я постоянно носил с собою именно любимый «ТТ» — скорее как талисман, чем как средство самозащиты.

— Ну, и для чего я сюда приехал?

Мне пришло в голову, что пора, наконец, поинтересоваться и этим.

— Для того же, для чего и я, — сказала Татьяна. — Чтобы все начинать сначала. С нуля.

Это было слишком общо, я ждал продолжения.

Кажется, меня доставили сюда на вертолете. Точно я уже ничего не мог вспомнить. Хотя в баре «боинга» за обедом выпил совсем немного хорошего ирландского виски, а в вертолете — и того меньше — рюмочку текилы с лимоном и солью, как полагается. Впрочем, я насыпал крупные кристаллы между большим и указательным пальцами и выдавливал сок из несчастного фрукта только из уважения к двум летевшим вместе с нами мексиканцам. На самом деле я всегда восхищаюсь изысканным и ни на что не похожим вкусом настоящей серебряной текилы и совершенно не понимаю, для чего нужно глушить тонкий букет агавы грубо-контрастным впечатлением от соленого цитруса.

Потом, от места посадки, мы, кажется, ехали с Татьяной на лошадях, которых позже привязали к столбам, торчащим из песка посреди пляжа. Кажется, довольно долго целовались, прежде чем опустились в шезлонги и начали пить пиво. Однако целовались мы ещё и раньше, едва только встретились, и было это совсем неплохо, даже здорово, хотелось поскорей остаться вдвоем, неважно где, только бы вдвоем, без свидетелей… А вот поговорить как раз и не успели.

— Начать с нуля, — повторила Татьяна, потом выдержала солидную, по-актерски эффектную паузу и грустно сообщила: — Трахаться сегодня не будем.

— Хорошо, — сказал я рассеянно.

Теперь, на вечереющем пляже я как-то совсем не думал об этом. Странно.

— Чего ж тут хорошего? — удивилась Татьяна. — Просто времени, похоже, не остается.

Я вздрогнул от её последней реплики. Я вдруг вспомнил с магнитофонной точностью, что мы повторяем слово в слово собственный исторический диалог трехлетней давности. Однако для продолжения давнего спектакля требовался, как минимум, ещё один персонаж, который сейчас отсутствовал.

Я привлек Татьяну к себе и прошептал:

— Я снова люблю тебя! Как тогда. Слышишь? Мне достаточно, чтобы ты просто сидела рядом.

— Врешь ты все, поросенок, — улыбнулась она.

— Не-а, — я помотал головой. — Рассказывай. Рассказывай, наконец, что случилось.

Солнце уже почти целиком ухнуло в океан, коралловый остров сделался похож на несчастного черного жука, угодившего в ещё не остывшее апельсиновое желе. А за нашими спинами продолжали стрелять. Однако вместо подробных объяснений происходящего мне довелось услышать от Татьяны лишь несколько странных сентенций, одна загадочнее другой:

— Два года назад наша хваленая Международная служба контроля, она же Служба ИКС фактически прекратила существование, — поведала она, словно это было какое-то откровение или фраза, имеющая ритуальный смысл. — Служба почила в бозе вослед за своим российским филиалом. Но МСК или ИКС — это только имя, пустой звук в тишине. Организацию можно назвать и службой «игрек» и даже службой «зет», намекая на первую букву слова «зеро». Служба может превратиться в нуль, в дым, в ничто, но мы, Причастные, с этого нуля начнем и пойдем дальше. Понимаешь?

— Нет, — честно признался я. — Не понимаю.

— А все очень просто. Причастные — это ведь не звание и не должность, это… как национальность, даже ещё глубже — как принадлежность к биологическому виду в животном мире. Поэтому Причастные и не могут отказаться от своей миссии, — терпеливо объяснила Татьяна и добавила: — Даже если они сидят в Берлине и пишут романы на французском языке.

— На английском, — автоматически поправил я. — По-французски писать мне пока ещё слабо.

— Какая разница! — буркнула она.

И вправду разницы никакой. Просто камушек был брошен в мой огород. Это я, один из Причастных, демонстративно ушел от дел надолго, вернулся к литературным занятиям и свой последний роман действительно сам переводил теперь на английский, откровенно вызывая на поединок тень великого и горячо любимого мною автора «Лолиты». Нет, это была ещё не паранойя, но что-то вроде. «Уж если убегать от проблем внешнего мира, — рассуждал я, — так убегать основательно».

А убежать хотелось, особенно после того экстравагантного приключения прошлой зимой, когда они все-таки выдернули меня из иллюзорной пасторальной тиши и, бросив в самое пекло, заставили вновь работать во имя и на благо. Чего? Я не успел понять, я тут же выкинул все из головы и вернулся к роману. Между прочим, титанический этот труд начат был ещё в девяносто шестом в Ланси, под Женевой. Далеко не закончив русского варианта, я уже стал перетолмачивать первые главы романа на английский — сам не знаю, для чего, так, хохмы ради, серьезное понимание пришло позже. Однако большую часть последнего, как и предыдущего года я прожил — Татьяна была права — в Германии.

И вот теперь она попрекнула меня и Берлином, и романом. Оказывается, у нас у всех есть миссия, про которую никак нельзя забывать. Ах-вах!

— Хорошо, Верба, — смирился я, даже не пытаясь больше возражать ей.

Впервые с момента нашей встречи я назвал её этим условным именем, как бы подчеркивая наше взаимопонимание и «братство во Причастности».

— И что же мне надлежит теперь делать? Опять руководить?

— Нет, Ясень, — сказала Татьяна, — руководить не надо, как и раньше, впрочем. Надо просто найти ответ.

— На все вопросы сразу, — предположил я почти всерьез.

— Лучше на один, но самый главный, — она грустно улыбнулась и вытащила из маленькой сумочки дискетку в прозрачной твердой упаковке.

О, дьявол! Дискетка была черная с золотом, фирмы «Макселл».

— Та самая? — решил уточнить я, хотя уже понял наверняка и сразу: это именно она.

Верба кивнула.

— И зачем же ты таскаешь с собой такое сокровище?

Темнеющий на глазах океан вдруг заворчал глухо, тревожно, и, как мне показалось, злобно, а притихшая было стрельба за горами вспыхнула с новой силой, автоматы застучали ближе и чаще. Татьяна терпеливо дождалась относительной тишины и ответила:

— Я взяла дискету с собой именно потому, что здесь и сейчас есть шанс прочесть информацию по-новому.

Ну, наконец-то ответ был получен. Значит, мы вдвоем притащились сюда, чтобы вот так вот запросто раскрыть древнюю и страшную тайну. Весело. Как говорят англичане, полный чайничек рыбы. Беда заключалась в том, что я совсем не надеялся поймать золотую рыбку даже в самом распрекрасном чайнике. Я уже очень давно в эти сказки не верил. Точнее не верил никогда. Писатели-фантасты — они ведь ужасные циники и скептики. В реальной действительности никаких чудес на дух не переносят. А большинство людей, то есть читателей, этого не понимают и всякий раз очень удивляются. А чему тут удивляться? Ведь известно же, работники кондитерских фабрик терпеть не могут сладкого…

* * *

Три с лишним года назад весь научный центр Службы ИКС в Колорадо во главе с Тимоти Спрингером стоял на ушах месяца четыре, не меньше, пытаясь разархивировать безумный файл, записанный кем-то на самый простой магнитный носитель, но, к сожалению, совершенно непростым способом. Существование файла подтверждалось, он даже копировался на что угодно, он позволял присваивать себе новые названия, многократно ужиматься при дальнейшем архивировании и только одно оказывалось невозможным — считывание, то есть перевод информационного массива в удобочитаемый двоичный или какой угодно другой код. Лучшие умы в информатике и кибернетике к исходу третьего месяца признали «дискету Сиропулоса» самой невероятной шуткой за всю историю науки и торжественно поставили крест на практическом решении этой проблемы, тем более, что сам Никос Сиропулос, вручивший пресловутую дискету Вербе от имени предыдущего шефа Международной службы контроля Фернандо Базотти, умер раньше, чем успел что-либо рассказать. Сиропулос отошел в мир иной тихо, без эффектных жестов и постороннего вмешательства, что, впрочем, не исключало возможности подобного вмешательства на более ранних этапах. Провели вскрытие. Никаких следов отравления или иной насильственной смерти не обнаружили.

Следствие по делу о дискете быстро зашло в тупик. Вообще вся история со стариком Базотти, расстрелянным своей преемницей Татьяной Лозовой непосредственно в гробу шестью серебряными пулями и без того носила жуткий мистический оттенок. Обычные специалисты из оперативно-следственного отдела Службы не очень-то и хотели соваться в подробности «нечистого» заговора и «святой» мести. Юристы в таких категориях не работают. Другое дело — врачи. Эти проявили, конечно, известный интерес к феномену. Бывшего начальника ИКСа Фернандо Базотти по прозвищу Дедушка высоколобые психиатры признали стопроцентным параноиком, собравшим и вокруг себя не совсем здоровых людей с разной степенью психотических отклонений. Правда, саму Татьяну сочли абсолютно здоровой. Испугались, наверно, высочайшего гнева. Дядюшке Джо, ну то есть Иосифу Виссарионовичу, тоже, рассказывают, никто не решался сообщать, чем он на самом деле болен. (Миленькое получилось сравнение. Однако по масштабам власти две столь непохожих фигуры — Сталин и Лозова — сопоставимы, как это не смешно покажется кому-то).

На том бы все и закончилось. Но внезапно к делу о «дискете Сиропулоса» подключился ни кто иной, как великий гуру Свами Шактивенанда. Ну, а как же иначе? На стыке физики, медицины и философии именно и только Анжей Ковальский — таково было настоящие имя гуру — мог нашарить что-то путное. Он и нашарил. Дискету Анжей принялся читать глазами. Скорее всего не первыми двумя, а третьим, четвертым или сколько ещё их там у него было. Ведь открыв что-то, гуру редко останавливался на достигнутом. Касалось это и открывания всевозможных глаз.

Я его видел тогда, в момент изучения проклятущей дискетки, и уж не знаю, в каком месте положено у них, у «гуров» открываться дополнительным глазам, но в данном случае чувствительный элемент располагался, похоже, на кончике носа. Шактивенанда скорее обнюхивал дискету, чем разглядывал её. Ну, спасибо ещё на зуб не пробовал!

Резюме однако получилось сильным.

— Эту дискету можно будет прочесть, — объявил великий ученый, не считающий себя магом. — Прочесть можно. Но исключительно в точке сингулярности.

— Постойте, — вспомнил я. — Точка сингулярности — это что-то из физической химии. Причем здесь?

— Не знаю. — ответил Шактивенанда скромно и явно не желая вдаваться в объяснения термина. — Я прочел это здесь. — Он показал на дискету. — Так сказано. Без комментариев.

— Еще раз. И помедленнее, — попросил тогда Тимоти Спрингер, буквально ошалевший от выводов гуру. — Где именно вы прочли эту информацию?

— Эту информацию я прочел на интересующей вас дискете. Там был такой маленький самостирающийся ментальный файл типа «read me». Файл, стирающийся в случае прочтения. Я прочел его. Просто как инструкцию без подробного комментария. Теперь я буду думать над её смыслом. Вы тоже можете думать. Сингулярность понятие достаточно широкое, проведите поиск по всему спектру значений. Вам дали ключ, а ключи к закрытым дверям никогда не выдают случайно. По крайней мере такой серьезный человек, как Базотти рассеянностью не страдал даже в последние дни своей жизни.

Вот, собственно, и все, что сообщил тогда почтенному собранию гуру Свами Шактивенанда. А после замолчал надолго. Вытрясать из него дополнительные сведения и даже самым мягким образом поторапливать никто особо и не намеревался. Среди Причастных слишком хорошо знали, насколько это бесполезное занятие. Однако, вопреки ожиданиям многих, информация Анжея Ковальского не дала никакого нового импульса экспертам научного центра. Энтузиазм их окончательно увял, а Тимоти Спрингер лично заявил, что само понятие «ментальный файл» представляется ему абсурдом, Прочтение же злополучной дискеты «шестым глазом на носу в черт знает какой особой точке» — тем более нелепо. На том и закрыли тему.

Слово singularis действительно означает на латыни «особенный, редкий, единственный», но я, решив освежить в памяти знания студенческой поры, заглянул в учебник по химии и прочел там следующее: «Точка сингулярности или сингулярная точка на диаграмме состояния вещества отвечает образованию в системе соединения постоянного состава. Иными словами, на кривой „состав — свойства“ это максимум, в котором происходит разрыв первой производной свойства по составу». Ну и что могла мне дать вся эта дивная информация? Ничего. У физиков наверняка была своя сингулярность, у биологов — своя, у социологов — своя. Пусть Ковальский сам из симбиоза всех наук извлекает мистический смысл. Он эту ерунду придумал — ему и распутывать. Короче, тему действительно закрыли.

И все бы хорошо, если бы не одно маленькое, но существенное недоразумение. После «обнюхивания» дискеты Шактивенандой, объем нечитаемой информации на ней уменьшился ровно на 2048 байт. Что особо примечательно, произошло это одновременно и во всех копиях. На основании столь невероятного факта несколько фанатиков продолжили изучение феномена. Все-таки наметился как будто некий серьезный сдвиг, если учесть, что до того частичное стирание файла в копиях было принципиально невозможным — только полное, а оригинал оказывался и вовсе не стираемым. Эксперименты по сжиганию или скажем растворению оного оригинала, никто, разумеется, проводить не решился.

В общем, уже через месяц после исторического откровения гуру, Спрингер заявил, что сойдет с ума, если будет продолжать работу над этой чертовой загадкой. Главное, он не видел в ней никакого практического смысла. «У нас с вами что, других проблем нет? — распалялся бывало старик Тимоти на закрытых совещаниях в самом узком кругу. — Ну, в конце-то концов, у одних сообществ считаются символами власти меч и дубовые листья, у других — скипетр и держава, у третьих — серп и молот… А мы с вами выбрали перстень и дискету. Так ли уж важно знать химический состав ритуального предмета? Какая вам разница, что там написано?! Главное — признавать авторитет первого лица и соблюдать внутренний распорядок службы».

Но вот как раз с внутренним распорядком и вышла накладочка.

Практически одновременно с завершением работ по проекту с романтичным названием «Readme», то есть «Прочтименя» в одно слово, первое лицо в «сообществе перстня и дискеты» Татьяна Лозова объявила о реорганизации Службы ИКС, в частности, о сокращении аппарата, о сужении круга охраняемых персон и соответствующем уменьшении численности личного состава подразделений внутренней безопасности. Наконец, было принято решение о полном переводе диверсионно-разведывательных групп под юрисдикцию федеральных служб США, Западной Европы и Японии. А агентурная сеть ушла в прямое подчинение Фонду Би-Би-Эс, то есть тому самому прародителю службы ИКС — изначально созданному гуманитарному фонду Базотти, Балаша и Спрингера. Меж тем, на текущий момент в живых оставался один лишь «С». И Верба автоматически стала соучредителем Фонда.

В общем, началась кадровая чехарда в лучших российских традициях худших периодов нашей истории. И чтобы как-то остановить этот зловредный процесс, директором-распорядителем Фонда был назначен Леня Вайсберг, меня же, не спрашивая, поставили одним из его заместителей. Ну, наконец-то справедливость восторжествовала. Какой я им, к черту, самый главный начальник?! Я вообще мечтал быть этаким почетным членом. А по нечетным я предпочел бы сидеть дома и писать книги. Довольно скоро мне именно это и позволили. Жизнь потекла мирно и тихо. Я, правда, по-прежнему числился Сергеем Малиным, а не Михаилом Разгоновым. А для тех ненормальных в штаб-квартире в Майами и в Колорадском центре, вообще оставался Ясенем, Причастным и суперагентом, благо подготовочка была уже ого-го! Однако для себя и ближайших родственников стал просто писателем.

Возвращение домой, в смысле в Москву, пока не планировалось. Даже после бурного лета девяносто шестого, когда закончилась война в Чечне, а Ельцин на радость одним и на горе другим, вновь — или, как очень мило говорят не совсем грамотные люди, обратно — возглавил многострадальную Россию. Рановато оказалось приезжать в Белокаменную: люди-то кругом все те же, и попасть в лапы какой-нибудь из спецслужб было для меня более чем реально. Вот я и отсиживался в тихом городке Ланси вместе с сыном, женой и её родителями. Потом мы втроем переехали в Берлин.

А потом оно грянуло.

Впрочем, я же хотел обо всем по порядку… Или не хотел? Память — хитрая штука, порою совсем неуправляемая. Верба потревожила её, извлекая на свет Божий почти забытую мною дискету. И всколыхнулось в памяти что-то огромное и зловещее. Я же не хотел больше знать никаких тайн, и если б Татьяна предупредила заранее, просто бы никуда не поехал.

* * *

— Неужели пора? — спросил я.

— Похоже, что да. Точка сингулярности — это понятие одновременно пространственно-временное и ментально-психологическое.

— А-а-а, — протянул я, болезненно морщась от её последних слов. — Однажды я, помнится, уже охотился за свирепым ментальным бармалеем. По-моему, ничего хорошего не получилось. Пустое и даже вредное занятие.

— Значит, придется поохотиться вновь, — строго сказала Верба.

— А тебе не кажется, что дело Грейва начинает поразительным и самым наипротивнейшим образом напоминать дело Седого? Опять все тот же черный кот имени старика Конфуция, которого надо ловить в абсолютно темной комнате, особенно…

— Не объясняй так длинно. Предыдущий кот был больше похож на мерзкого опоссума. И был пойман, хотя и сдох до этого сам. Нового мы тоже выловим. Такая уж у меня профессия — убивать крыс. Я выросла в советской стране и воспитывалась на книгах «Как закалялась сталь» и «Овод». Павку Корчагина оставлю в покое, а вот Ривареса процитирую: «Единственное достойное занятие — убивать крыс».

— Должен заметить, весьма вольная цитата, Танюшка, — проворчал я, однако беззлобно.

Спорить не хотелось. Стрельба стрельбой, а настроение было по-прежнему удивительно мирным. И все-таки я обернулся. Мимолетно, косо. Увидел на горе красиво подсвеченный особняк, целый дворец с воротами, с резными стенами, с башенкой, увенчанной красным неоновым маячком на телевизионной антенне, и сказал:

— А ты знаешь, что вторая жена шейха Шарджи — итальянка. Вон её дом на горе. Видишь? По-моему, очень красивый.

— Ясень, ты бредишь, — испугалась Верба. — Какая жена шейха? Мы же в Калифорнии. Посмотри на баночку у себя в руках. Да в эмирате Шарджа не только нельзя пить пиво, его даже провозить туда запрещается.

— Ну, значит, это уже расстреливают тех, кто незаконно пил пиво, — мрачновато пошутил я. — Скоро и до нас доберутся.

— Там никого не расстреливают, — проговорила Татьяна с непонятным выражением.

Я огляделся. Теперь уже обстоятельно. Сверкающий огнями береговой отель выглядел вполне стандартно: «Хилтон», он и в Африке «Хилтон». Но вот узнанный мною замок на горе был далек от калифорнийских традиций. Растительность по склонам, скалы, песок — все это гораздо больше напоминало Аравию, притом что летел я, безусловно, в Америку. Теперь-то уж точно вспомнил: рейс был до Сан-Франциско. И сомнения в реальности происходящего закрались капитальные. А добило меня тяжко вздохнувшее неподалеку животное. Там, где мы оставили лошадей, поднимался с колен — сначала задние ноги, передние потом — огромный одногорбый верблюд в ярко-голубой шелковой попоне с надписью по-арабски «Океанский отель». Было уже почти темно, но не настолько, чтобы перепутать верблюда с лошадью, а причудливую арабскую вязь с латиницей.

Вокруг нас был именно Кхор-Факкан — чудный курортный городишко на берегу Оманского залива.

Однако в чудных курортных городишках убивают порою так же хладнокровно, как и в больших грязных мегаполисах. Моя правая рука, привыкшая жить собственной жизнью, уже стискивала рукоятку «ТТ». Верба коротко обернулась и вмиг поняла все, точнее, поняла что-то свое.

— Убери этот музейный экспонат и достань у меня из сумки «узи», — буркнула она.

Я послушно выполнил приказ, а Верба тем временем быстро извлекла свой миниатюрный ноутбук и пихнула в дисковод нашу вселенскую загадку.

Океан взревел. Налетел сильнейший порыв ветра, нас забросало солеными брызгами. Верблюд протрубил жалобно и громко, как слон. Стрельба за горами усилилась, точнее, из-за гор уже слышалась канонада, а перестрелка, довольно беспорядочная, сместилась куда-то к самому отелю. Я тут же залег и, поводя стволом, напряженно шарил глазами в полумраке. Однако никакой активности в зрительном ряду не наблюдалось — только звуки. Экран компьютера слабо светился. В глазах Татьяны плясали безумные искорки.

— Все, — сказала она вдруг. — Автомат можешь убрать.

— Почему? — спросил я тупо.

— Потому что сейчас нам ничто не угрожает.

— Да, но ведь эти арабы уже совсем близко, — не понял я. — Хоть на всякий случай…

— Это не арабы, — перебила Верба. — Это тонтон-макуты, то есть тьфу!.. эти, как их… ирландские оранжисты. Они попали в чеченскую засаду, и, к сожалению, мы не сумеем помочь им. Мы же в Калифорнии, а они у себя.

Сказать ей, что теперь бредит она, было бы слишком примитивно и даже неостроумно. Я убрал оружие и предпочел промолчать. Потом демонстративно поднялся во весь рост, сделал большой глоток пива и начал расстегивать рубашку.

— Тогда самое время пойти искупаться, — такую глубокомысленную фразу придумал я в ответ на весь поток её абсурдной информации.

— Нет, — резко возразила Татьяна. — Купаться теперь уже тоже не получится. Видишь ли, Ясень, здесь не Америка и не Эмираты, не Ирландия и даже не Чечня. Мы угодили в самую точку сингулярности.

— Куда?! — не поверил я.

А потом посмотрел ещё раз на океан и в ту же секунду все понял.

Часть первая. Виртуальный бумеранг

Глава первая. Яйца всмятку

Грохот был очумительный. Будто с крыши двухэтажного дома напротив уронили контейнер с мусором. Это уже потом Тимофей часто вспоминал, что именно такая дурацкая ассоциация первой пришла ему в голову, хотя тяжеленные контейнеры никто и никогда на подобную высоту не поднимает — наоборот в них по ходу бесконечного ремонта, случается, бросают всякий хлам из верхних окон. Как-то раз швыряли с утра и до обеда — работать невозможно, хоть ты тут сдохни. А сейчас грохот был существенно масштабнее, несуразнее, да и время, прямо скажем, нерабочее — полночь без двадцати. Если честно, Тимофей сразу понял, что произошло, ещё до того, как заорала сигнализация. Но, упрямо не желая смиряться со страшной мыслью, мозг изобретал абсурдные объяснения случившегося. Сигнализация-то орала простенькая — допотопный «аларм» за двадцать долларов вместе с установкой — в этом пижонском переулке возле Курского вокзала ни у кого такой больше и не было. Так что вывод напрашивался сам собою.

Кажется, Маринка подлетела к окну первой. Но какое это имело значение? Время все равно как будто остановилось для них обоих. Маринка превратилась в соляной столб, словно жена Лота, а сам Лот, то бишь Тимофей, только выдохнул с непонятной, будто злорадной интонацией:

— Точно! Наша.

И ринулся ко входной двери. Ломанулся как был в одних спортивных трусах и старых стоптанных вьетнамочках на босу ногу. Ведь сидели, чай пили. Окна нараспашку, жара, даже ночью не ослабевшая, умиротворение, покой, хорошо так сидели…

В любой другой ситуации глупее бы не было лететь на разборку с долбанувшим тебя водителем, не только не прихватив чего-нибудь тяжелого, но даже не обувшись, однако, специфика данного случая заключалась в одной простой вещи: окна их квартиры выходили аккурат на отделение милиции, перед которым все и произошло.

В действительности не так уж и сразу вылетел Тимофей Редькин из квартиры. Тоже постоял столбом каких-нибудь три-четыре секунды, пялился в окно, словно завороженный. Не каждый же день видишь, как твою машину уродуют, да ещё вот так! Оба автомобиля замерли, словно боксеры в клинче. Покореженный металл, осколки на асфальте, дымится что-то — в тусклом свете фонарей и не разобрать, что за марка у обидчика. Но Тимофей успел увидеть ещё сверху, как изо всех четырех дверей выскочили молодые ребята и дружно драпанули во двор. Вопрос о том, что злостный нарушитель может слинять с места аварии на своих колесах, по сути, и не стоял, но все равно почему-то думалось, что следует спешить. Куда? Зачем? Ну, мало ли!

Пока он ссыпался вниз по лестнице, не было ещё ни обиды, ни досады, ни злости даже, был какой-то звериный охотничий азарт: догнать, задержать, в милицию их всех, в милицию! А уж там разберемся. Спасибо, хоть ключи от машины Тимофей не забыл на бегу схватить, они, как всегда, лежали в прихожей на фортепьяне.

Так у них в семье было принято говорить после совместного прочтения в журнале «Проза Сибири» романа Павла Кузьменко «Катабазис». «Фортепьян — это такой большой черный пианин», — объяснял автор на первых же страницах своего выдающегося произведения в стиле постмодернизма. Тимофей с давних пор любил всевозможную авангардную литературу — Аксенова, Довлатова, обоих Ерофеевых, Владимира Сорокина, Егора Радова. Так что не всеми замеченный роман Кузьменко сразу сделался его настольной книгой.

Но самый лихой авангард и постмодернизм ожидал эстета Редькина непосредственно на улице, куда он не то чтобы даже выбежал, а скорее вывалился, потому как бегать во вьетнамках — последнее дело, знает любой. В общем, нога за порог, тапочек в подъезде, руки вперед, спасибо не носом по асфальту, но коленки все равно в кровь, особенно правая. Плевать, плевать! Главное — вот оно. Зрелище.

И откуда столько зевак летом, в полночь, в центре Москвы? Некоторые с собаками вышли, чинно так прогуливаются, деловито осматривают картину происшедшего. А картина впечатляющая. Картина достойна кисти мастеров если не Лувра, то уж Малой Грузинской — это точно.

Черная и весьма приличная на вид тридцать первая «Волга» въехала в зад редькинской «Нивы-Тайги» под углом и смяла новехонький кузов цвета «спелая вишня» по диагонали. Арка заднего правого колеса буквально вонзилась в покрышку, выдавленное стекло дверцы багажника, чудом не разбившись, висело не столько на резинке, сколько на честном слове. А морда «Тайги» влепилась в морду редькинского же старого «Москвича», помяв бампер, расколов решетку, и, вне всяких сомнений, пробив паянный во многих местах и потому хрупкий радиатор. Мало того, «Москвич» боднул ещё и стоявший позади «Фольксваген-Пассат» едва ли не девяносто седьмого года, сверкающий новизной, чистотой и прочим великолепием. Правда, теперь великолепие несколько пострадало спереди от корявого, заляпанного краской и грязью заднего бампера «Москвича». Неумытая русская попка глубоко въехала в мягкое и незащищенное лицо германского аристократа, лишив его обоих глаз. Что и говорить, зрелище!

Сама же «волжанка» пострадала, похоже, сильнее всех: крышка капота вздыбилась корявой жестью, треснула в отдельных местах, из-под неё обильно валил дым. При ближайшем рассмотрении, впрочем, выяснилось, что угрозы пожара нет — это электролит из раздавленного в лепешку аккумулятора разъедал, не ленясь, все подряд. А лобовое стекло машины-тарана покрылось густой сеткой трещин.

В дополнение к этому дивному пейзажу посреди мостовой лежала карикатурно большая пружина, словно кто-то разломил в небе гигантскую шариковую ручку с кнопочкой. Тимофей даже не сразу догадался, что это пружина амортизатора от его передней подвески. Затем как-то машинально поднял её, подошел к несчастной изуродованной «Тайге», отключил противно кричащую сирену и, не без труда открыв перекошенную дверцу, бросил оторвавшуюся деталь внутрь.

И в этот самый момент из дворов, с той стороны, куда умчались волговские ребята, отчетливо раздался выстрел.

— Ни фига себе! — прокомментировал парень со здоровенным черным терьером. — Они уже стреляют.

— Кто они? — автоматически спросил Тимофей.

— Менты, — ответил парень. — Они же за этими уродами побежали. Вы разве не видели?

— Нет, — сказал Тимофей.

— А думаете, поймают? — спросила Маринка.

Она уже стояла рядом, нервно вцепившись в голую руку Редькина.

— Думаю, да, — ответил парень со знанием дела.

Черный терьер смотрел на чету Редькиных из-под косматых бровей и явно соглашался с хозяином.

Тимофей не знал, о чем говорить дальше. Он даже не знал, что вообще надлежит делать в подобной ситуации. Просто затравленно озирался по сторонам и ждал.

— Это ваша машина? — участливо спросил парень в очках.

Вопрос был дурацкий. После того, как Редькин у него на глазах отключал сигнализацию и открывал дверцу собственным ключом, можно было спросить о чем-нибудь поумнее. Но на иронию не осталось сил, и Тимофей просто ответил:

— Да.

А Маринка добавила зачем-то, словно хвастаясь:

— И не только «Нива», но и «Москвич».

— Сильно, — оценил парень и полюбопытствовал: — А «фольксваген»?

Вот тут уже чувство юмора возобладало в Редькине над бесполезным унынием и он сообщил с предельной серьезностью:

— Ага. И «Волга» тоже наша.

Парень открыл было рот, но потом коротко хохотнул и отвязался.

«Сколько же это все будет стоить? — неотвязно крутилось теперь в голове у Тимофея. — Сколько деньжищ уйдет!»

Собственно, это было единственной нормальной мыслью, посетившей его голову после страшного удара в ночи. В первые секунды мыслей вообще не возникало — одно отчаяние да иррациональный страх. Ситуация складывалась слишком уж непривычная, а к тому же события продолжали развиваться бурно и совершенно непредсказуемо.

Ни Тимофей, ни Маринка ещё не придумали, идти ли им сразу в милицию, стоять здесь и караулить свою собственность, или же, наконец, вернуться домой, чтобы переодеться, а машину доверить этому любопытному и вроде вполне симпатичному соседу с черным терьером. Маринка ведь тоже выскочила в чем была — в этакой трикотажной майке до колен, спасибо, хоть темной, а вообще, скорее уж это ночная рубашка, чем летнее платьице. И кроме всего, не терпелось позвонить кому-нибудь из опытных друзей. Тимофею в таком вопросе Маринка довериться не могла, да и сам он себе доверял слабо. Однако супруги ещё даже не успели обменяться сколько-нибудь значащими репликами, когда из глубины двора, тяжело дыша и громко матерясь, выдвинулась целая процессия. Шестеро милиционеров (они бы ещё целый взвод на подобную операцию бросили!) вели троих нарушителей. Странно! Убегали-то вроде четверо, выходит, один слинял.

Все трое задержанных были мальчишками лет по семнадцать-двадцать, не слишком трезвыми и весьма дебильного вида. Четверо блюстителей порядка, те, что в форме, выглядели, вообще говоря, под стать ведомым хулиганам. Или уж это Редькин, злой на весь свет, смотрел и на милицию недоброжелательным взглядом. Только один оперативник, одетый в штатское, производил приятное впечатление культурного человека. А другой, с расстегнутой кобурою на поясе обычных летних брюк, был вообще персонаж колоритный. Молодой брюнет с длинными кудрявыми волосами, мордастый, розовощекий, огромное пузо, на котором буквально расползалась рубашка, и небрежно закатанные рукава. Все это ещё с грехом пополам могло соответствовать облику киношного частного детектива откуда-нибудь из Марселя или Гетеборга, но уж никак не вязалось с представлением о внешности сотрудника советской, то бишь российской милиции.

Задержанных провели мимо разбитых машин, торжественно, словно пленных немцев. К пострадавшим никто из этой шумной компании интереса не проявил, и все они уж совсем было скрылись во внутреннем дворике отделения, когда на Т-образном перекрестке резко тормознула девяносто-девятка цвета «мокрый асфальт» со всеми мыслимыми наворотами типа пластиковых фартуков под бамперами, антикрыльев, жалюзей, электрозеркал, всевозможных антенн и прочего.

Дверца распахнулась, выскочил молодой коренастый парень с лихими вихрами и небрежно окликнул толстого милиционера:

— Борисыч! Это что, мою машину так уделали?

— Похоже, что да, — согласился Борисыч. — Ты хоть знаешь, кто за рулем сидел?

— Знаю, — ответил приехавший на пижонском «жигуленке». — Вот этот!

И показал на длинного, жалкого, с тонкой шеей и нечесаной головой паренька, настолько пьяного, что он вряд ли мог бы хоть слово возразить.

— Но ты имей ввиду, Борисыч, угона не было. Я ему сам машину дал. Так что все в порядке.

— Ладно, — кивнул курчавый и мордастый Борисыч, явно старший в опергруппе, и они, наконец, скрылись за углом отделения.

А веселый хозяин разбитой «волжанки» кликнул наружу дружка, приехавшего вместе с ним, и оба стали ходить вокруг своего разбитого сокровища, цокая языками и хохоча.

— Ну, Сашка дает! Отремонтировать взял! Классно отремонтировал! Круто. Не, ну это просто атас!

Тимофей, наконец, не выдержал и спросил:

— А чего вы, собственно, ржете?

Тут двое из девяносто-девятки наконец обратили на Редькиных внимание. Оценили изысканный наряд супружеской пары и догадались:

— А, так это ваша «Тайга»!

— Угу, — сказал Тимофей.

— «Москвич» — тоже, — упрямо напомнила и на этот раз Маринка.

— Ну, эту-то рухлядь можете сразу местной шпане подарить. Ее отсюда увозить дороже встанет, чем за металлолом дадут, а по поводу «Тайги» готовы поговорить с вами.

— О чем?! — не понял Тимофей, ошалев от такого натиска.

— Игорь, — отрекомендовался парень. — А это мой друг Федя. Мы занимаемся кузовными работами. И вообще кузовами. У вас же машина под замену кузова. Сколько ей? Год? Или совсем новая была?

Это он точно сказал: была. Совсем новая. Только в этот момент Тимофея по-настоящему кольнула обида. Ведь недели не прошло, как пригнал из магазина! Так он и сказал этим орлам в расчете на понимание. Мол, мужики, платить придется, и немало.

Но мужики проявили совсем другое понимание. Тараторили оба без умолку. Весельчак Игорь уже точно посчитал, во что выльется ремонт, и сделал категорический вывод:

— В общем, друзья мои, легче продать её по остаточной стоимости и покупать новую. Я вам как специалист говорю. Подумайте. Вот мой телефон. Мы у вас купим эту груду металла с запчастями внутри. На раз купим. И цену хорошую дадим. А на битой тачке ездить — последнее дело, хлопот не оберешься.

Игорь протянул бумажку с телефоном, А Федя уже ничего добавлять не стал, только стоял рядом и кивал, как китайский болванчик.

Тимофей кисло улыбался.

— Спасибо, ребята. Мы подумаем.

Маринка вошла в ступор и поддерживать беседу была физически не способна. С нею такое частенько случалось в подобных ситуациях. Но однако же именно Маринка, а не Тимофей вскинулась вдруг, когда шустрые ребята заторопились и, продолжая хихикать, полезли обратно в свою тачку, из распахнутых дверей которой по-прежнему громко и бесцеремонно рвалась веселая музыка.

— Э-э! — она инстинктивно вытянула вперед руку, словно прося о помощи. — А-а… а хозяин? Кто хозяин… вот этой, разбитой?..

Прозвучало совсем нелепо. Неразбитых машин на весь переулок была одна. Но Игорь и Федя, конечно, поняли, о чем речь. Только с ответом не торопились. Маринка вконец растерялась.

— Кто хозяин? — повторила она. — Милиция, суд…

Слова подбирались с трудом, будто на иностранном языке.

— И в милиции, и в суде отвечать будет вот этот козел Сашка, — Игорь сказал, как отрезал. — А я… — он замялся, — я не совсем хозяин, так что… Адье! Звоните, как надумаете.

И они быстро укатили.

«Вляпались, — подумал Тимофей. — Опять куда-то вляпались».

Он только никак не мог понять, куда именно, и у него до противного знакомо заныло под ложечкой.

Кто-то из соседей подсказал Редькиным, что пора идти в милицию.

— В таком виде? — спросил Тимофей.

— Какая разница? — огрызнулась Маринка. — Не на бал же приглашают.

На бал не на бал, но Тимофей вдруг почувствовал, что стесняется. Чье-то мнение здесь, в переулке, было небезразлично ему. Чье же? Он обвел потерянным взглядом собравшихся соседей и прохожих, которые, несмотря на поздний час, совсем не думали расходиться, будто самое интересное было ещё впереди, и в одно мгновение понял, в чем дело. Сверкнувшие из темноты глаза обожгли его, словно луч лазерного прицела.

Да, он увидел её ещё в тот момент, когда поднимался с асфальта, не чувствуя боли и не думая ни о чем, кроме собственного автомобиля. Тогда она была всего лишь красивой деталью, по прихоти гения помещенной в уголке грандиозного трагического полотна. Собственно, Тимофей и после то и дело любовался изящной девичьей фигуркой, но все время невзначай, попутно, на бегу. Так водитель, вынужденный постоянно следить за дорогой, отмечает боковым зрением прекрасных незнакомок, стоящих в ожидании зеленого света у края тротуара. И только теперь Редькин сфокусировал глаза на девушке и перехватил её взгляд.

Две спелых мокрых вишни улыбались ему из под игривой антрацитовой челки. («Спелая вишня» — цвет его машины! Отсюда и образ вылез.) Гладкая, смуглая от недавнего загара кожа казалась при ночном освещении почти по-негритянски черной, а носик был маленький и остренький. Между очень тонких губ молочной белизной сверкала полоска ровных красивых зубов. Грациозная шея, божественно покатые плечи, маленькая твердая грудь под почти прозрачной белой майкой и восхитительная линия бедер, подчеркнутая блестящими бордовыми лосинами. Тонкая ткань была до такой степени облегающей, что в пароксизме неуместного возбуждения, охватившего Тимофея, он вдруг подумал: «Э, да у неё ж под этими лосинами и трусиков нет!» Редькин пожирал глазами юную прелестницу с бесстыдством и жадностью. В другое время Маринка непременно перехватила бы такой взгляд супруга и ядовито откомментировала подобное поведение. Но сейчас, похоже, не замечала ничего. А Тимофей таял, забыв обо всем на свете. Любые беды и несчастья казались полнейшей ерундой рядом с этим совершенством, тем более, когда оно так близко. Потрясающее ощущение! Ну, словно принял на грудь граммов двести пятьдесят хорошего коньяку. Столь приземленное сравнение внезапно отрезвило его. Тимофей вздрогнул, обернулся на Маринку, та в ужасе отпрянула, увидев идиотически счастливую улыбку мужа: уж не помутился ли Тима рассудком? А он открыл было рот для необходимых объяснений, но вряд ли сумел бы сказать что-то умное. В общем, никто не знает, чем это могло кончиться, если бы вдруг предмет его вожделений не подошел почти вплотную и не заговорил первым.

— Это вашу машину разбили? — прозвучал стандартный вопрос.

— Две машины, — выдала Маринка стандартный ответ.

— Чума, — констатировала девушка. — Сочувствую.

Только теперь Тимофей заметил, что под ногами у неё вертится некрупный, видимо, молодой ирландский сеттер. Славный такой пес. И очень кстати он попал в поле зрения. Ведь Редькину самое время было переключиться именно на собаку. На расстоянии ближе протянутой руки девичья красота уже не казалась волшебно-неземной и завораживающей, но сексуальная её привлекательность нарастала с пугающей быстротою. Лоб несчастного владельца двух разбитых машин покрылся испариной. Руки напряглись, борясь с собственным бредово-нескромным желанием прикоснуться к аппетитной девичьей коже. И кое-что ещё начало напрягаться. Под трусами, к счастью, были плавки — старая спортивная привычка, — но все равно заметно же! И как это неуместно!

Он упорно смотрел теперь только на рыжую шелковистую шерсть ирландца и мучительно придумывал какую-нибудь нейтральную фразу. А язык сделался враз непослушным, во рту пересохло, и выдавить из себя удалось только три слова:

— Очень славный пес.

— Его зовут Патрик, — сообщила девушка.

— При чем тут пес? — не поняла Маринка. — Я тебе говорю: телефон запомни. Начало как у нас, а дальше — тридцать пять восемьдесят семь. Запомнил? Писать все равно не на чем. А у Юли отец в милиции работает, полковник, между прочим…

«Надо же, — подумал Редькин. — Оказывается, они тут о чем-то говорили. Познакомиться успели. А телефон бы, и правда, хорошо запомнить. И совсем не ради милицейского папочки…»

— В машине же блокнот есть, — спохватился Тимофей.

— Слушай, ты какой-то тормоз сегодня. Пошли. Нас в отделении ждут.

Редькин огляделся затравленно и с удивлением обнаружил, что нет уже поблизости ни прекрасной девушки Юли, ни её рыжего сеттера с таким традиционно ирландским именем Патрик.

* * *

В общем, протокол Тимофей заполнял сидя в одних трусах и брезгливо пытаясь удержаться на самом краешке деревянной скамьи, отполированной тысячами задов бомжей, проституток и «лиц кавказской национальности», отлавливаемых на Курском вокзале. Не очень-то хотелось касаться голыми ногами этой не слишком стерильной поверхности.

Водитель «фольксвагена» отстрелялся быстро. Претензий ни к кому не имел, в чем и расписался, заполнив все необходимые бумаги. А на словах по-простецки объяснил людям, что сам он шофер, что фирма за все заплатит, разбитые фары — ерунда, из-за них не стоит сыр-бор городить, а вот то, что лично не пострадал — так это просто чудо. Он, наверно, раз двадцать в присутствии Редькина пересказывал всем и каждому, как за пять, если не за три секунды до удара вылез через водительскую дверцу и, огибая свой автомобиль, прошел между «Москвичом» и «Фольксвагеном».

— Еще секунда — и ног бы у меня точно не было! — с восторгом сообщил он, сокращая вышеупомянутое время до минимальной величины.

Потом попрощался со всеми, как с родными, и покинул отделение, бормоча себе под нос:

— Есть все-таки Бог на небесах. Есть…

А вот Редькина местные дознаватели и подъехавшие из районного ГАИ инспектора мурыжили долго и нудно. Задавали массу никчемных, по его понятиям, вопросов.

Был, например, такой:

— Вы сидели в машине в момент удара?

— Нет.

— А почему ноги в крови?

Или другой:

— Почему забрали с проезжей части пружину амортизатора? Вы что, не знаете, что на месте аварии до прибытия ГАИ и милиции трогать ничего нельзя?

Во, бред-то! Как же она могла лежать посреди дороги в течение доброго часа?

Вообще, много было интересных вопросов. Редькин потихонечку переставал понимать, кто здесь пострадавший, а кто нарушитель, если не сказать преступник. Преступников, кстати, приводили в чувство где-то в соседнем помещении. Обезьянником его, что ли, называют? Перепившиеся ребята были пока не способны давать показания. По такому случаю, наверно, доблестные ревнители закона и отыгрывались на Тимофее.

В какой-то момент он встал и решительно заявил:

— Мне надо в туалет.

— Как выйдете, по коридору направо и до конца, — предложил старший лейтенант.

— Нет уж, я домой схожу, заодно и оденусь.

И откуда такая наглость взялась? Наверно, просто от злости. Уж очень хотелось убедиться и всех вокруг убедить, что не задержанный он, а совершенно свободный человек. И Маринка, конечно, с ним вместе вышла. На улице спросила:

— Ты чего надумал?

— Ничего, — буркнул Редькин. — Очень писать хочется. А вообще-то надо Виталику позвонить. Проконсультироваться.

— И то верно.

Виталик Нестеренко, который в свои сорок два был автомобилистом с тридцатилетним стажем, на ночной звонок не обиделся, как только понял, что именно произошло. Собственно, Тимофей не первый раз звонил ему во внеурочное время на предмет неотложной техпомощи, ведь именно Виталик был крестным папой и лечащим врачом старенького «москвича», пострадавшего за компанию с «Тайгой». Как истинный фанат московского завода АЗЛК Нестеренко и сосватал Редькину «в минуту жизни трудную» за каких-то, смешно сказать, четыреста баксов очень неплохой экземпляр — пятнадцатилетнего старика с печально и неумолимо ржавеющим кузовом, но уникально маленьким пробегом в пятьдесят одну тысячу. Поэтому в первую минуту разговора они оба ритуально оплакали скоропостижно ушедшего железного друга (восстановлению тот, похоже, не подлежал), а уж потом принялись обсуждать главное — как жить дальше. Виталик надавал кучу полезных советов — и по машине и по общению с ГАИ. Тимофей даже духом воспрял, как будто от знания маленьких хитростей что-то могло всерьез измениться. Но в тот момент казалось необычайно важным и отследить правильность составления справки об аварии, и грамотно приступить к предъявлению претензий обидчику, и, наконец, наилучшим образом обезопасить на ночь разбитую машину.

Говорят, нарочито усложненный ритуал похорон люди придумали именно для того, чтобы отвлечь себя в трагические минуты от мыслей о самом страшном. Вот и Тимофей в суете мелких забот взбадривался и легко гнал прочь беспросветную тоску и страх, навалившиеся на него сразу после удара.

А оформление бумаг оказалось делом нудным и противным. Представитель районного отделения милиции и представитель районного управления ГАИ с невиданным энтузиазмом соперничали друг с другом в борьбе за высокое звание Самого Гнусного Мента. Тимофея Редькина за человека явно не считали — он являлся для них не более, чем субъектом права. Маринку вообще в упор не замечали, ведь она и на субъекта не тянула. Терпели её присутствие — и на том спасибо. А вот с местными в дупелину пьяными шалопаями, включая самого гражданина Кусачева, того, что за рулем «Волги» сидел, милиционеры разговаривали хоть и грубо, но по-свойски, как со старыми друзьями. Каждый из этих уродов уже имел по несколько приводов в отделение, что странным образом роднило юных хулиганов со стражами порядка. Редькин же со своей супругой был абсолютно чужим на этом празднике жизни. Относительно молодой человек, работающий в собственной коммерческой фирме, имеющий роскошную квартиру в тихом центре и купивший пусть и отечественный, но все-таки новый автомобиль, в то время когда милиционерам в числе прочих шахтеров, учителей и врачей месяцами задерживают зарплату — такой человек был явным представителем нарождающегося среднего класса, а значит, классовым врагом. Тимофей чувствовал эту глухую неприязнь с каждой минутой все острее. И едва завершив все формальности, поспешил уйти. Только молодому белобрысому лейтенантику рискнул задать неофициальный вопрос. Тот единственный проявил хоть какую-то долю сочувствия к чете Редькиных. Оказывается, он сам неделю назад приобрел новую «пятерку» и живо представлял себе, каково это — попасть вот в такой переплет. Тимофей поинтересовался, нельзя ли получить адрес и телефон гражданина Сашки Кусачева. Координаты хулигана лейтенант выдал сразу, но потом печально вздохнул и прокомментировал:

— Можете, конечно, и в суд подать, да только бесполезно все это. Брать с него нечего.

— Посмотрим, — солидно ответил Редькин.

И на этом первый раунд переговоров с милицией завершился.

Прошло больше полутора часов, народу на улице существенно поубавилось. Увлекательный процесс растаскивания «Волги» и «Нивы», сцепившихся деталями покореженных кузовов наблюдали уже совсем немногие. А когда они с Маринкой затягивали тряпкой и обвязывали не закрывающуюся в принципе заднюю дверцу, любопытных вообще практически не осталось. Никто больше не беспокоил печальных владельцев пострадавшей собственности. Все разошлись бай-бай. Ведь было почти два. Час быка. Самое тяжелое время для бодрствования у нормальных людей. Впрочем, трое молодых ребят ещё мучили гитарные струны и пели что-то, сидя на краешке тротуара.

Один с гордостью сообщил:

— Мы тут вашу машину посторожили.

«На деньги, что ли, намекает?» — подумал Редькин.

Денег в подобной ситуации он не дал бы никогда в жизни. Не на того нарвались.

Потом из-за угла появился новый персонаж. Прилично одетый мужчина средних лет возвращался, видно, из гостей, судя по его нетвердой походке.

— О! — воскликнул ночной прохожий едва ли не радостно, озирая разбитое редькинское хозяйство. — Один удар — и яйца всмятку!

— Не было там яиц, — злобно буркнул Тимофей.

— А-а! Это твоя, что ли? Так чего ж ты злишься, мужик? — гоготнул добрый незнакомец. — Радуйся, что жив остался…

Отвечать не хотелось. По большому счету, прохожий был прав.

А дома Маринка попросила:

— Налей мне чего-нибудь. Успокоиться надо.

— Чего тебе налить? — тупо переспросил Тимофей.

— Ну, водка есть у нас?

А водки-то как раз и не было. Хранились в баре напитки посолиднее, для торжественных случаев предназначенные. И открытой оказалась только кашаса — это такой бразильский тростниковый ром. Умопомрачительную оплетенную бутыль Редькины прикупили по случаю во фри-шопе аэропорта Антальи.

— Кашаса есть, — сообщил Редькин. — Так ведь она тебе не понравилась.

— Какая разница? Нальешь, а?

В такой просьбе Редькин, конечно, отказать не мог. Достал два стаканчика для виски, плеснул граммов по семьдесят.

— А сам бы мог и не пить, — привычно буркнула Маринка.

Как правило, Тимофей в таких случаях обижался, делал вид, что сейчас выльет все в раковину, но потом все равно пил. Иногда, впрочем, и выливал, если в рюмке оказывалась какая-нибудь дешевая водка. А сейчас даже не среагировал. Они оба были совершенно потерянные, неадекватные какие-то. Маринка собиралась пить что попало и непонятно зачем, а Тимофей как раз наоборот пить не хотел. Он так не любил. Уж если пить, так пить.

В столь поздний час случалось им иногда пропустить по рюмочке, но это, если вдруг решали тряхнуть стариной и перед сном в постели покувыркаться немножко. И то Тимофей норовил, заранее проведав планы Маринки, выпить хоть немного в одиночку, чтобы потом, откинувшись на подушку с бокалом в руке неторопливо довести себя до нужной кондиции. Без этого полноты ощущений не возникало. Но сейчас о сексе речи не шло. Ежу понятно. Значит, что? Просто принять маленькую дозу — как снотворное — и на боковую. Скучно.

И все-таки кашаса хорошо пошла. Маринка, конечно давилась и морщилась, запивала лихорадочно апельсиновым соком (спасибо не томатным), комментировала: «Какая гадость!» Однако спать после этого ни ему, ни ей не захотелось. Выпили ещё по две порции, абсолютно не хмелея, и просидели часов до пяти. Ложиться не очень-то и собирались, Маринка нервничала, предлагала дежурство установить и все к окну подходила, смотрела, не лезет ли кто в их разбитую «Ниву».

А говорили черт знает о чем. Соседей обсуждали. Потом мелкие дела по работе. Потом решали, рассказывать ли Вере Афанасьевне всю эту историю, как есть, когда на дачу приедут без колес, своим ходом. Все-таки она — человек уже немолодой, да и не очень здоровый. Потом стали перебирать всех, кто мог бы помочь с ремонтом — побыстрее и подешевле. Потом вообще воспоминаниям предались. И только совсем под утро, когда уже зримо стало светать и даже фонари в переулке погасли, Тимофей вдруг спросил:

— А как ты думаешь, почему нам разбили машину?

Маринка посмотрела на него дико, с непонятным удивлением и даже с обидой, словно он о чем-то совсем неприличном спросил. Затем помолчала и, вздохнув, ответила:

— Не знаю. Давай все-таки спать.

— Давай, — согласился Редькин.

Запас искусственной бодрости, вызванной действием бразильского напитка, иссяк. Начала болеть голова, и думать уже ни о чем не хотелось.

Маринка вдруг поинтересовалась, ни с того ни с сего:

— Что будем есть на завтрак?

Как будто именно это было теперь самым главным.

И уже Тимофей глянул на неё свирепо, а потом вспомнил последний эпизод на улице и предложил с мрачной улыбкой:

— Яйца всмятку.

Глава вторая. Версии

Утром Редькин проснулся от неуместной эрекции. Во сне он видел Маринку, которая занималась сексом с их общим знакомым Константином Полозовым и уверяла его, Тимофея, что они все вместе вступили в клуб по обмену жен, говоря по-американски, в клуб свингеров. Тимофей из последних сил искал в этом сне жену Константина, чтобы на радостях трахнуть её — уж группешник, так группешник, все должно быть по-честному. Однако Раисы нигде не было, даже намека не ощущалось на её присутствие. Это расстраивало, но одновременно каким-то странным образом возбуждало. Поиски Раисы велись согласно абсурдным законам сна: Тимофей бродил по огромной квартире из комнаты в комнату и в каждой из них на диване, на ковре или в кресле обнаруживал совокупляющуюся пару, подходил ближе, приглядывался, и всякий раз это оказывались Маринка и Константин. При этом — мамочка родная! — чем они только не занимались! У иного сценариста порнухи фантазии не хватило бы…

Редькин взглянул на часы и с удивлением обнаружил, что спал-то он всего каких-нибудь полчаса. А столько интересного успел увидеть! Но уже через секунду вспомнилось все произошедшее накануне, и от эрекции не осталось и следа. Тимофей подбежал к открытому окну, высунулся и автоматически отметил, что его свежекупленная и свежеизуродованная «Нива» стоит на прежнем месте и, похоже, никем больше не осквернена. Только после этого он обернулся на разобранную постель и осознал, что Маринки там нет. Супруга его, как выяснилось, не спала вовсе. А в настоящий момент пила растворимый кофе на кухне.

Сам Редькин растворимого терпеть не мог, даже лучших сортов и принялся заправлять кофеварку натуральным, молотым. Все проходило в мрачном безмолвии. Говорить друг другу «доброе утро» казалось чистейшей издевкой, а на более длинные высказывания сил не было. Маринка первой нарушила эту игру в молчанку.

— Позвони Полозову, — неожиданно сказала она.

Тимофей вздрогнул, спросил удивленно:

— Почему Полозову?

— Потому что он самый солидный человек из всех наших знакомых. Наверняка что-нибудь толковое посоветует.

— Нам машину надо чинить, — проворчал Редькин. — При чем здесь солидный человек Полозов?

— Нам для начала надо, чтобы кто-нибудь денег дал на этот ремонт, — жестко поправила Маринка. — А деньги ещё вышибать придется. Ведь не просто так нам машину разбили.

Печальная мысль, однако справедливая. Конечно, Маринка была права. В стратегическом плане. Но тем не менее, новая машина, которая не едет — полнейший абсурд. И Редькин считал своим главным делом реанимацию автомобиля, а всяческие формальные и неформальные разборки, розыск и наказание виновных — это все потом. Вот почему первый утренний звонок ровно в девять он сделал все-таки Виталику Нестеренко. Тот ещё ночью обещал подумать, кого же подключить к восстановлению редькинской «Тайги». Сам же маэстро за такое дело браться не собирался. Во-первых, весьма прохладно относился к «Жигулям» вообще, во-вторых, не считал себя жестянщиком. А это важно. Кузов чинить — дело специфическое.

Но, конечно, Виталик не подвел. Нашел доброго знакомого — некоего Вальку Бурцева, и сервис оказался относительно недалеко от Редькина — на Семеновской. Удачный вариант.

— Полозову позвони, — продолжала зудеть Маринка.

— Рано еще, — упрямился Тимофей.

— Значит, оставишь информацию секретарше.

— Зачем? Смысл какой?

— Большой смысл. Позвони, говорю, ведь потом забудешь.

И Редькин сломался. Позвонил. В контору, конечно. Константин появлялся там обычно часам к одиннадцати, а то и позже, но в этот раз уже в десять оказался на рабочем месте. Как по Маринкиному заказу.

Разговор получился забавный. Не меньше двадцати минут пришлось излагать крутому бизнесмену-риэлтору трагическую суть происшедшего, после чего Тимофей услыхал:

— Тяжелый случай, Тим. Либо это дурацкое совпадение, либо на тебя серьезные ребята наехали. Трудно сказать, не зная всех подробностей. Но в любом из вариантов, лично я тебе не помогу. У меня же «красная крыша». Понимаешь?

Тимофей в подобной терминологии разбирался не слишком здорово, но все-таки припомнил, что «красной крышей» называют опеку со стороны МВД или КГБ, а эти могучие ведомства всякой шелупонью, иначе говоря «серьезными ребятами» заниматься не станут.

— Ну, и что же мне делать? — потерянно вопросил Редькин. — Умыться и про все забыть?

— Нет, — сказал Константин. — Я тебе дам сейчас телефон. Один мой хороший приятель занимается как раз мелкими бандюгами. Вербицкий его фамилия. Михаил Моисеевич. Пишешь номер?

Тимофей записал.

— Скажи, что от меня, передай привет, и будь осторожен. Не разрешай брать себя под крыло. Ты понял?

— Не совсем, — признался Редькин. — Твой Моисеич — сам, что ли, бандит?

— Нет, Вербицкий не бандит. Просто юрист от Бога. Однако какие структуры непосредственно будут трясти твоих придурков, догадываешься. Вот поэтому плата за выбитые деньги и должна идти только в виде процента от самой суммы. Как правило, просят половину. И никаких разговоров о взаимных услугах, о защите твоей фирмы или твоей семьи — тебе это не надо. Запомни. Бывают и более хитрые предложения: например, пострадавшему возвращают полную сумму, дескать, сейчас она нужнее, ремонт, то, се… А потом, говорят, браток, все что положено, вернешь нам частями из своей прибыли. Это и значит — взять под крыло. Или ещё хлеще: тебе вообще помогают бесплатно и рассказывают, что весь навар получат с твоего обидчика. На такое ни в коем случае соглашаться нельзя. Где бывает бесплатный сыр, объяснять не надо?

— Не надо, — буркнул Редькин. — А вообще, Костя, ты сам-то как считаешь, реально бабки вернуть за все это безобразие?

— Реально, если не глупить и не жадничать.

«Ишь, ввернул! — обиженно подумал Редькин. — Когда квартиру покупали через фирму Константина, подколки по поводу жадности были дежурными. И не справедливыми. Очень многие люди своего родного языка не знают. Жадность — это стремление нахапать, а стремление сберечь свое — это скупость. Второе в гораздо большей степени свойственно Тимофею, и скупость он за порок никогда не считал. Впрочем, знавал за собою другой недостаток — неистребимую любовь к дармовщинке. Халявщиком его со школьных лет звали. Но так ведь это тоже не жадность…

А сейчас платить пятьдесят процентов Бог знает кому — обидно до соплей. Денежки, извините, приличные набегают. Неужели нельзя как-то по-другому?»

— А если через суд? — спросил он. — Чтобы все до копейки получить.

— Попробуй, — сказал Константин.

И Редькин словно воочию увидал, как Костя отваливается в кресле, пожимает огромными плечищами и, крутя в пальцах свой пышный ус а ля Тарас Бульба, скептически ухмыляется.

— Попробуй. Это тоже вариант, только волынка жуткая и ещё учти: полная сумма по суду может оказаться меньше той бандитской половины.

— Да ну! — не поверил Тимофей.

— Я тебе говорю. Ну, ладно. Удачи. У меня тут клиенты пришли.

* * *

Маринка высказала гипотезу:

— А что, если это КГБ?

— С дуба рухнула, мать?

— Нет. Забыл разве, кем был мой отчим.

Отчим Маринки был отставным полковником ГРУ, угодившим в загадочную и зловещую историю в конце девяносто пятого. С его подачи Тимофей загремел тогда в КПЗ Лефортовского изолятора, едва не остался за решеткой на новогоднюю ночь, лишь каким-то чудом за шесть часов до боя курантов выпустили…

Впрочем, истории этой предшествовала ещё и некая увертюра.

Месяцами тремя раньше в результате дурацкой аварии (матрас сорвался с верхнего багажника) Редькин убил на шоссе двоих человек, судя по всему, крупных уголовных авторитетов, гибель которых оказалась крайне выгодна именно для КГБ. Бывают же такие совпадения! Редькин узнал обо всем непосредственно от сотрудницы органов — некой импозантной девицы с ярко-рыжей шевелюрой и совершенно бесцветной, наверняка ненастоящей фамилией — Иванова. Иванова эта и арестовала его прямо там, на трассе, и там же отпустила. В конечном итоге, чудовищная авария просто сошла Тимофею с рук. Но вся жуть давнишней истории заключалась в другом: однажды ночью с пьяных глаз он проболтался отчиму (точнее, тесчиму, как Тимофей звал его: отец — отчим, тесть — тесчим) о случившемся на дороге, хотя и давал рыжей гэбэшнице клятвенное обещание молчать. И вот уже следующим утром его вызвали на Лубянку. Допросы вели странно, про убийство почти не спрашивали, зато о Петре Васильевиче Чуханове, то есть о тесчиме, комитетчиков интересовало буквально все. Мало этого, ещё через два дня рыжая деваха Иванова явилась к ним в дом. «Историческая» беседа старого грушника с юной чекисткой за закрытыми дверями проходила в отсутствие Редькина — он как раз ещё в Лефортове парился, — однако Маринка не раз пересказывала ему все в подробностях, да и остальные свидетели обогатили сочными деталями нарисованную женой картину, так что Тимофею уже порой начинало казаться, что он все это видел и слышал самолично. После разговора, завершившегося звонком в Америку и внезапным обмороком Ивановой, появился второй сотрудник ФСБ, и они ушли вместе с тесчимом, успевшим переодеться в костюм, и даже галстук зачем-то нацепившим.

— Прощайте, — сказал Петр Васильевич в дверях, обернувшись к своему семейству.

Так и сказал: не «до свидания», а «прощайте».

И больше они его никогда не видели.

А примерно через минуту, в продолжение которой все четверо молчали, придавленные холодной жутью происшедшего, с улицы раздался громкий одиночный выстрел.

В Москве частенько стреляют, и это могло быть совершенно случайным совпадением. Однако Маринка тихо проговорила, удивляясь собственной реплике:

— Папу убили…

— Что ты такое говоришь, доча? Что ты несешь?!.. — запричитала было Вера Афанасьевна, но внезапно умолкла, словно осознав нечто очень важное.

И в наступившей тишине подала голос взрослая, но иногда удивительно инфантильная дочь Тимофея и Маринки — Верунчик. И её любимая фразочка — такая обычно несерьезная, дурацкая — прозвучала тогда страшным вердиктом:

— А мне кажется, что это по правде…

* * *

Тимофея выпустили на волю, так ничего и не объяснив, но к счастью, и не испортив ему биографию. Ни в паспорте, ни в трудовой книжке — ни где там ещё бывает? — не осталось никаких пометок о его коротком пребывании в гэбэшной тюрьме.

А Петр Васильевич действительно пропал навсегда, но, грех не признать, он очень любил свою жену Веру, Маринкину маму, и сумел оставить на её имя счет в банке — ни хухры-мухры! — семьдесят восемь тысяч американских долларов. Теща долго скрывала от молодых, что является обладательницей такого невероятного наследства. Призналась только через полгода, когда дела у Редькиных пошли совсем скверно. Малый бизнес к середине девяносто шестого начал откровенно засыхать на корню. Во всяком случае, такой малый и полулегальный — да нет, четвертьлегальный — как у Редькиных. «Ниву» свою Тимофей продал ещё раньше, побаивался, что машина-убийца потянет за собой неизбежный хвост неприятностей. А вот купить что-нибудь адекватное все никак не получалось. Деньги тратились быстрее, чем приходили в семью. И наконец, кругленькая сумма, лежавшая под процент у знакомого авантюриста, накрылась медным тазом.

Авантюрист имел необычайно подходящую, можно сказать, знаковую фамилию — Самодуров: то ли «что хочу, то и ворочу», то ли сам себя дурит. А в действительности получилось и то, и другое. Торгуя не своим товаром, используя исключительно заемные средства, платя по всем долгам чудовищные проценты, он просто обязан был закончить банкротством и крахом.

Редькин какое-то время дергался — все-таки три тысячи баксов! — а потом понял, что с этого козла Самодурова взятки гладки — хоть бандитами наезжай, хоть душеспасительные беседы веди. В жизни наступил грустный период. Но ездить на чем-то все равно надо было — привычка уже многолетняя, — и Редькины с подачи Виталика Нестеренко купили всего за четыреста долларов старого битого сорокового «москвича». Хозяин уезжал в Израиловку навсегда и распродавал вещи со страшной скоростью, некогда ему было разбираться, сколько на самом деле стоит эта груда допотопных запчастей под ржавым кузовом. Но груда запчастей в действительности была на ходу, и при всех недостатках имела, как минимум, три весомых плюса. Первое — движок почти новый. Второе — за машину не стоило бояться, оставляй открытой где угодно. И третье — её можно было не жалеть: развалится — так развалится, сгниет — так сгниет. Что такое четыреста долларов?

А тут как раз основной работой стала у них торговля книгами, вот и грузили старого несчастного «Москвича» тяжелыми пачками под завязку, так что рессоры скрипели. Крепкий оказался экземпляр, но к весне все равно потребовался крупный ремонт. Или покупка новой машины. Ни то, ни другое не вырисовывалось, вот тогда Вера Афанасьевна и раскололась.

Сначала Тимофей рвал и метал: «Вот старая дура, сколько за это время могли бы денег заработать!». Потом остыл слегка и понял, что, может, оно и к лучшему получилось. Вложили бы огромные тысячи все в того же Самодурова и попрощались бы с ними, или, как минимум, поимели бы проблемы на грани уголовщины. А начать собственное дело с суммой меньше сотни тысяч — это сегодня уже не серьезно. К сожалению, на дворе не восемьдесят девятый и даже не девяносто третий. Так что задуматься пришлось крепко.

Слава Богу, скромный банк, где лежали деньги, оставленные тесчимом, не лопнул пока, весенний кризис девяносто шестого обошел его стороной, в следующем году банк даже поднял проценты по вкладам и начислял их исправно. Однако хранить деньги и дальше на случайном счету казалось страшно. Держать дома в тумбочке — в принципе можно, но это — тоже явная глупость, а пустить в дело… Тимофей совершенно не представлял, в какое именно. Не книг же накупать на всю сумму! Помилуйте, братцы! В общем, после долгого семейного совета решено было покупать квартиру. Во-первых, недвижимость — это всегда хорошее вложение, а во-вторых, семья у них большая, рано или поздно расселяться станет необходимо, а пока одну из квартир можно сдавать — отличное подспорье для мелких бедствующих коммерсантов.

Вот так и получилось все. Вышли на Константина Полозова через общих знакомых и купили в тихом центре роскошные четырехкомнатные апартаменты с высоченными потолками — всего за семьдесят пять тысяч. Смешно, но на новый автомобиль денег опять не осталось. Предпочли реанимировать «москвича» и подождать до лучших времен — уж больно заманчиво казалось ухватить квартиру, настоящая цена которой была раза в два, если не в три выше. Как удалось? Ну, это уже совсем отдельная история. О ней почему-то не хотелось Тимофею вспоминать.

Если начать дотошно перебирать этапы своей жизни, — а в последние годы она все больше походила на бред сумасшедшего, — версий можно напридумывать миллион. Только кому они нужны? Не конструктивно это. КГБ, мафия, ЦРУ, Моссад, самое время вспомнить космическую разведку с какой-нибудь Альфы Центавра.

* * *

— При чем здесь тесчим? — риторически вопросил Тимофей. — Давай лучше подумаем о наших знакомых.

— Не хочу я о них думать, — неожиданно заявила Маринка и тут же потребовала: — Звони Вербицкому.

Но Тимофей проявил твердость:

— Нет, буду звонить Бурцеву, его застать трудно.

Однако не успел даже подойти к аппарату, как раздался встречный звонок. Трубку сняла Маринка. Некто по ту сторону провода молчал и только выдыхал шумно. Никакие вопросы не находили отклика у этого чудака, и в итоге связь прервалась. В общем-то, обычное дело для Москвы, но в контексте всего предыдущего прозвучало тревожно. Гадостное осталось впечатление.

Редькин вернулся к рассуждениям о том, что в первую очередь необходимо звонить на сервис. Маринка теперь не возражала, но сама неистово шарила по записной книжке в поисках новых интересных телефонов. А Бурцева опять на месте не оказалось: уехал за запчастями. И звонить пришлось все-таки Вербицкому.

По номеру, предложенному Константином, воркующим женским голоском отвечала некая таинственная контора с романтически-бюрократическим длиннющим названием «Федеральный центр по проблемам развития и поддержки семьи и репродукции». Девушка не поленилась озвучить всю эту абракадабру полностью, а затем, после раздражающего пиликанья в трубке слащавой мелодии типа «Ах, мой милый Августин!..» (Тимофей предпочитал в таких случаях тишину или обычный шумовой фон) соединила с заместителем директора по коммерческим вопросам. Голос Вербицкого показался приятным и словно бы даже знакомым. Специалист по мелким бандитам и юрист от Бога имя Кости Полозова воспринял адекватно и без лишних слов назначил встречу на завтра. Однако название фирмы продолжало смущать нового клиента, и Редькин все-таки счел нужным разъяснить, по какому вопросу обращается. Вербицкий с легкой досадою сообщил, что знает, мол, Константин уже звонил ему, и Тимофей не стал задавать глупых вопросов.

Вспомнилось вдруг, как в девяносто третьем покупал порнокассеты в булочной у Покровских ворот. В маленьком коммерческом отделе, пришедшем на смену кондитерскому, среди колготок, сигарет и сувениров сухонькая благообразная старушка торговала ещё и вот таким весьма деликатным товаром. «Возьмите эту, молодой человек, — бывало, советовала она. — Тут и качество получше, и девчонки посимпатичнее». Чего не встретишь в наше время! Так почему бы, в конце концов, специалисту по семье и репродукции не заниматься бандитскими разборками? Слово «репродукция» в конце непомерно длинного названия казалось наиболее нелепым, пока Тимофей не вспомнил, что в данном случае оно означает не копию с живописного полотна, а воспроизводство вида, то есть деторождение. В общем, все та же порнуха в булочной. Смирившись с очередным абсурдом, он как-то сразу внутренне успокоился.

Если б только ещё этим все и закончилось! Куда там! На тяжелую не выспавшуюся голову Редькина обрушился новый телефонный звонок. Торговец пивом Артем срочно требовал денег за поставленную две недели назад партию книжек «Китайская астрология». «Астрология» шла прекрасно, ведь Артем в книжной конъюнктуре абсолютно не разбирался, получил тираж по долгам, Тимофею уступил за гроши, по-дружески, и вообще — с паршивой овцы хоть шерсти клок. Ну, а Редькин, конечно, цену накрутил вчетверо, при этом она все равно оставалась ниже рыночной — очень выгодная операция. Деньги практически все уже вернулись, вот только ушли в другую сторону — никак он не ожидал, что Артему может срочно понадобиться смешная сумма в полтора миллиона… В общем, звонок оказался крайне не к месту, и сразу испортил настроение. Отсрочку удалось получить только на три дня. А жаловаться на разбитую машину смысла не имело — Артем бы непременно попросил придумать что-нибудь пооригинальнее.

Наконец, проклюнулся Бурцев, которого все время не было на месте, и удалось договориться с его ребятами о сроках. Ребята должны были приехать сегодня же, освободить заднее колесо от вонзившейся в него арки и отбуксировать разбитую машину в достойный ремонтный бокс. Но тут ещё раз позвонил Нестеренко и посоветовал до сдачи «Нивы» в починку официально оценить ущерб. Если существует хоть малейший шанс получить компенсацию с обидчика, это важно. Оценка, разумеется, стоит денег, зато без нее, ни один суд не примет претензий к рассмотрению. Обсудили с Маринкой этот вопрос и решили, что жмотиться не стоит. Навели справки, выбрали солидную фирму «Авто-мобил», и Редькин побежал на Таганку, благо рядом, а по телефону такие вопросы не решаются. Агента вызвал на завтра же, но на вторую половину дня, чтобы успеть от Вербицкого вернуться. Узнал, что фирма берет десять процентов от суммы ущерба, прикинул масштаб бедствия, загрустил, но… делать нечего!

Когда вернулся, Маринка висела на телефоне, делилась своей бедою с сорок пятой по счету подружкой, но стоило ей положить трубку, как телефон ожил, словно кто-то с той стороны набирал номер непрерывно. И оказалось, что это вновь утренний молчун, если, конечно, не случайное совпадение. Редькин мистическими страхами никогда не страдал, но второй молчаливый звонок за день — это все же многовато, подобные совпадению никому не понравятся. И заставляют думать.

«Есть ли у меня враги?» — спрашивал сам себя Редькин? Очень не хотелось отвечать «да». Но сказать «нет» он тоже не мог. Глупо врать самому себе. И началась мучительная процедура анализа: какая же сволочь способна была сначала разбить его новую машину, а потом звонить и одышливо молчать в трубку? Или это две разные сволочи?

Однозначного ответа родить не удалось, но начали возникать версии.

— А что, если постарались все-таки наши конкуренты? Или рэкетиры? — вопросил Редькин по существу безадресно, в пространство, но получилось невольно продолжение все той же дискуссии с Маринкой: КГБ это или просто знакомые?

Супруга вдруг согласилась, не уточняя на каком слове останавливает выбор:

— Правильно. Ты никогда не умел договариваться с людьми. Это Жорик.

— Почему Жорик? — вздрогнул Тимофей. — Я с Жориком полностью рассчитался. Да и было это уже три года назад. Чепуха! Скорее уж Данила.

— Данила?! — не поверила Маринка.

И Тимофей досадливо поморщился. Как это он неосторожно сболтнул! Ведь никогда же не рассказывал жене, что довольно грубо кинул Данилу в девяносто четвертом, уходя из его фирмы. Все-таки Даня был другом детства Маринки, мальчишкой с её двора.

— Данила добрый, он мухи не обидит, — сказала Маринка рассудительно.

— Да, конечно, — сразу кивнул Тимофей и от греха подальше выдвинул следующую гипотезу. — Ну, а Меуков и его команда? Не могут это быть их происки?

— Меуков? — Маринка начала смеяться. — Они же все там шизы! Как они могли въехать в нашу лапочку? Придурки распоследние! Да ни один из безумных друзей Меукова машину водить не умеет.

— Один умеет, — вспомнил Редькин.

Потом окончательно сник и проговорил:

— Тогда я ничего не понимаю. Зачем мы им нужны?

— Кому? — ядовито поинтересовалась Маринка.

— Ну, хотя бы мальчишкам этим в «волжанке», или, в конце концов, Игорю и Феде.

— Этим-то мы точно не нужны, но у меня есть ещё несколько интересных предположений, — сказала Маринка.

— Не надо, — слезно попросил Редькин.

И тут снова зазвонил телефон.

— Я сейчас подъеду, — сообщил суровый голос вместо «здрасте».

Редькин сразу узнал его. Опасно не узнавать человека, которому денег должен. И это был не Артем, а кредитор более серьезный, компаньон Редькиных по выпуску последней книги. Со странным именем Бенцион и ещё более странной фамилией Калькис. Такому негоже отказывать, ведь сохранялись пока хорошие отношения и надежда на совместную допечатку тиража, не говоря уже о следующих книжках популярного эзотерического цикла. Калькис владел солидным собранием всей этой белиберды и, что особенно ценно для нашего времени, поддерживал постоянные контакты с зарубежными друзьями, задвинутыми на той же шизоидной тематике. Но главное, Беня Калькис умел за символические деньги, а то и вовсе бесплатно получать от тамошних авторов соответствующие бумаги с разрешением на публикацию в России их безумных трудов. В общем, грех было терять такого компаньона, и Редькин дал согласие на приезд.

Если б кто ещё знал, чем этот торжественный визит закончится! Спокойный разговор продолжался ровно шесть минут. Потом началась ругань. Оказывается, Редькин книги не продавал, а только предоставлял свою машину и своих клиентов. Интересная постановка вопроса. А кто же тогда, простите, работал? Ведь расписали ещё полгода назад четкую схему распределения прибыли. Так в чем же дело теперь? Ах, пункты договора соблюдались неточно? Это с чьей же стороны, разрешите полюбопытствовать? Во, бред-то! Значит, вместо тридцати процентов, ты претендуешь на сорок пять исходя из средней продажной цены экземпляра? А с какой стати?! Редькин так завелся, что даже о разбитой машине забыл. Вытащил пачку денег, заранее приготовленную для Калькиса: в сердцах разделил её пополам и заявил, что остальное отдаст позже, когда тщательно все посчитает.

Калькис от такой наглости потерял дар речи, и на несколько секунд в квартире сделалось абсолютно тихо. Вот в этой тишине Маринка и нажала кнопку дистанционника, потом рассеянно пощелкала с канала на канал, а попав на «ТВ-6», тут же увеличила громкость. Шел «Дорожный патруль». Мелькнули знакомые кадры: угол их дома, вывеска отделения милиции, покореженная «Нива», «Волга», «Москвич»… Ёлы-палы! Когда ж это они снять успели? Наверно, Редькины как раз оба в ментовнице сидели, тут эти журналюги и подъехали на своем пижонском размалеванном «Рено» с рекламой «Клиффорда»…

Странным образом Тимофей расстроился, что не попал в кадр. Подумал самокритично: «Привет тебе от чеховского героя из рассказа „Радость“!» А Беня Калькис, отслеживая странную реакцию супругов, начал о чем-то догадываться.

— Это ваша, что ли, машина? — спросил он тупо.

И тут на Тимофея накатило. Он решительно сменил тональность и принялся орать на Беню сплошной нецензурщиной. Не только рафинированный интеллигент Калькис, с детства чуравшийся мата, но даже простецкая Маринка никогда своего Редькина таким не видела. А смысл многоэтажных и трудно воспроизводимых на бумаге словесных построений сводился, в сущности, к одной простой мысли: «О каких вообще деньгах может идти речь, когда у меня такая беда случилась?!» Калькис недаром слыл человеком сообразительным, и уже через две минуты, охотно забрав тот минимум, которым Редькин готов был поделиться, торопливо покинул квартиру.

А информация об аварии на «ТВ-6» прошла слегка странноватая. Редькину некогда было вдумываться, что именно показалось необычным, но Маринка, помнится, все ворчала:

— И зачем они врут? Не понимаю. Чушь какая-то!

«Ладно, — думал Редькин, — разберемся еще».

Потом телевизор выключили, Беню выкинули из головы, и выяснилось вдруг: что день подходит к концу.

— Не пора ли поужинать? — спросил Редькин.

— А мы обедали? — вопросом на вопрос ответила Маринка.

Но даже вдвоем им не удалось вспомнить этого наверняка.

— Тогда давай выпьем, — предложил Тимофей.

— С ума сошел? — устало и беззлобно откликнулась Маринка.

А потом добавила, поняв, что не возражает:

— Ладно, наливай. Где там твоя кашаса? Да, а сок-то у нас ещё остался?..

Глава третья. Порнуха в булочной

В тихом переулочке, отходящем от проспекта Мира, за свежепокрашенным металлическим забором располагался солидный особняк, отремонтированный, надо думать, какими-нибудь турецкими гастарбайтерами и, похоже, совсем недавно. Центральный вход украшала начищенная до солнечного блеска бронзовая табличка: «ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЦЕНТР ПО ПРОБЛЕМАМ ПОДДЕРЖКИ И РАЗВИТИЯ СЕМЬИ И РЕПРОДУКЦИИ». В правом крыле здания поселилась нотариальная контора, обменный пункт и парочка фирм с трудно читаемыми иностранными названиями. Между окнами левого крыла царил небесталанно выполненный рекламный щит — знаменитый томный взгляд не слишком тепло одетой Сильвии Кристэль приглашал посетить секс-шоп на первом этаже. Отдельного входа эта часть дома не имела, но именно сюда надлежало двигаться Редькину, если он правильно понял. Миновав чистенький просторный вестибюль, обставленный не без претензии на роскошь, но все-таки по откровенно больничному стандарту, и совладав с искушением поглазеть на разноцветные презервативы и пластиковые гениталии, Тимофей попетлял в причудливо изломанном коридоре и, наконец, уткнулся в искомую дверь с двухэтажной надписью: «Директор» и «Зам. директора по коммерческим вопросам».

— Вербицкий — это вы? — недоверчиво поинтересовался Редькин.

— Вербицкий — это я, — заверил его человек лет тридцати пяти — сорока с виду, сидевший перед включенным компьютером. — А вы — Тимофей Редькин. Правильно?

Заместитель директора выглядел намного скромнее, чем представлялось на входе в это преуспевающее заведение не вполне понятной ориентации. Потертые джинсы и простецкая майка не первой свежести были бы не к лицу даже водителю в подобной фирме. Да и кабинет Михаилу Моисеевичу отвели странный — по существу, предбанник, где обычно сидит не зам, а, допустим, секретарь-референт. Но если всерьез задуматься, какое это все имело значение? Редькин же не лечиться сюда пришел, просто поговорить, а Константин плохого не посоветует.

— Не возражаете, если мы сразу перейдем на «ты»? — неожиданно предложил Вербицкий. — Когда обсуждаются проблемы известного свойства намного удобнее, знаете ли, разговаривать по-простому, без интеллигентских заморочек. Принято?

— Принято, — кивнул Редькин.

Вербицкий удивительным образом располагал к себе, несмотря на все несоответствие внешности и обстановки. На нового русского этот гражданин ну никак не тянул! Темно-каштановые кудри, классический иудейский профиль, характерные чуть припухлые губы и ясный, пронзительный, ироничный взгляд больших, слегка выпуклых серо-голубых глаз. Интеллектуальное превосходство читалось в них со всей очевидностью, но это совершенно не обижало — на вас смотрели мудрые и добрые глаза Учителя. Ему бы раввином служить, а не с бандитами работать! Однако в богоугодном центре по проблемам то ли репродукции, то ли контрацепции, изначально было все построено на несоответствиях, и в этом заключалась своя необъяснимая прелесть. Впрочем, отчего же необъяснимая? Ведь происходившее с Редькиным в последние дни подчинялось до сих пор исключительно логике абсурда, значит, и расследовать такое дело мог именно подобный чудак в заношенных джинсах уличного попрошайки и с глазами библейского пророка.

— Зови меня просто Майклом, меня так все зовут ещё со школы: а я буду звать тебя Тимом. Принято?

Вербицкий закурил и пододвинул пачку легкого «Мальборо» в сторону собеседника.

— Обсуждать такое попадайлово и не курить — было бы методологически неверно, — пояснил он.

Потянувшись за сигаретой (в кармане были свои, но грех отказываться, когда угощают!), Редькин не мог не отметить несколько неожиданный вид экрана у включенного компьютера. Нет, там была не мерцающая заставка и не игрушка — всю светящуюся поверхность покрывали многочисленные окошки с разноцветными фрагментами текста, и, вспомнив свое недавнее увлечение программированием, Редькин сообразил, что Майкл пишет новую программу на языке «Си» в специфической оболочке Visual Studio — довольно странное занятие для коммерческого директора полумедицинского центра. Впрочем, это уже мелочь по сравнению со всем остальным.

Юрист от Бога оказался юристом самозванным, но умение четко распределить все по степени важности, свойственное профессиональному системному программисту, приходило на помощь. Вербицкий не позволял Редькину произносить длинных и сбивчивых монологов, он задавал короткие точные вопросы, выстроенные в строгой последовательности, и очень скоро из их беседы проступила достаточно ясная картина случившейся аварии, словно кто-то взял и решительно протер заляпанное грязью ветровое стекло. Сигареты при этом курились почти одна от одной, но голова не болела — никотин сгорал нацело в процессе интенсивного мышления.

А картинка-то получилась забавная!

О заказчиках, наводчиках и первопричинах наезда Майкл пока не рассуждал — каждому овощу свой срок, — но с командой исполнителей все теперь стало понятно. Случайностей, подобных этой, конечно, не бывает. «Ниву» били нарочно. Существует такой бизнес: отслеживают только что купленные машины у не слишком серьезных людей, под видом дурацкой аварии мнут и по дешевке скупают, потом грамотно восстанавливают исключительно внешний вид и продают почти как новые. Ловится эта категория мошенников с трудом, ведь непосредственный исполнитель может и не знать, что творит. Похоже, что в данном случае несчастного охламона Кусачева как раз и подставили. К тому же в милиции и в ГАИ у таких шаек всегда есть свои люди. Так что через государственные органы здесь почти наверняка выкрутить ничего не удастся, а вот с помощью специальных пассажиров — можно. И даже на взаимовыгодных условиях. Решено было назначить Игорю и Феде встречу в этом самом «детородном» центре, дескать, Редькин надумал машину продавать, надо только все обсудить в деталях. Ну, а обсуждение деталей полностью возьмет на себя Майкл. Если ребята понятливые окажутся, на Майкле все и закончится, ну а уж если нет, тогда придется звать помощников, то есть этих самых специальных пассажиров.

Редькина всегда умиляло, как много существует разных слов для обозначения одних и тех же понятий: бандиты, рэкетиры, защитники, помощники, братки, серьезные люди, а вот теперь ещё и специальные пассажиры.

— Оценку ты, конечно, проводи, — сказал Майкл в заключение, — но ни в какой суд бумаги не таскай. Копию принесешь сюда, будем твоего Игоря пугать. Денег на оценщиков не жалей, пусть накрутят по максимуму. Ну, вот и все. Договоришься и звони, хоть сюда, хоть по домашнему.

* * *

Обратно Тимофей уходил через тот же холл. У дверей секс-шопа стояли двое бритоголовых молодых людей в пиджаках шестьдесят четвертого приблизительно размера и роста соответствующего. Один улыбался, выслушивая инструкции по мобильнику, другой туповатым взглядом озирал помещение, скользнул невзначай и по Редькину. И у того сразу пропало желание посещать любимый магазин. Нет, не потому, что испугался или там настроение испортилось. Наоборот. Он сюда не развлекаться пришел и не фигню всякую покупать — он в здешнем центре серьезный клиент, а значит, нельзя ронять свой имидж в глазах специальных пассажиров. Что же касается настроения, оно как раз сделалось великолепным. Редькин вдруг с мальчишеской наивностью уверовал в благородную силу этих громил, которые сегодня при полном бездействии государства своими руками наводят в стране порядок.

* * *

Остаток дня и вечер прошли в жуткой суете, телефон опять не смолкал во всех промежутках между Маринкиными разговорами. Оценщик прибыл вовремя, этакий хлыщ, который вовсе не собирался умалять редькинских потерь — понятное дело, на себя работал, даже предложил изуродованный «Москвич» обсчитать. Через полтора часа явилась бригада ремонтников — три человека и все как на подбор Валентины, различающие друг друга только по кличкам и отчествам. Провозились долго, но отогнали все-таки машину на автобазу какой-то фабрики у самого метро Семеновской. «Дело уже к ночи, — подумал Тимофей. — А у них тут жизнь ключом бьет — тоже своего рода шизы, а точнее персонажи». Да, именно такое слово пришло ему на ум. Автослесари в замасленных спецовках с выразительными лицами актеров-комиков и интеллигентной манерой разговора казались персонажами современного авангардистского фильма. Сам Валька Бурцев — нереально чистенький, аккуратный, в белой рубашке и при галстуке — ну, просто менеджер с инофирмы! — смотрелся в грязном и полутемном ремонтном боксе, как марктвеновский принц, поменявшийся местами с нищим. Но главным-то персонажем этого театра абсурда, был, разумеется, Тимофей Редькин, лично, собственной персоной. Однако на себя всегда нелегко со стороны посмотреть, а вот все остальные в эти дни выглядели до жути странно.

Все, даже Маринка, которая его совсем не пилила, а по вечерам сама предлагала выпить. Даже кредиторы, которые ко всему относились с пониманием. Даже милиционеры, сделавшиеся вдруг вежливыми и предупредительными. Правда, толку было от этой вежливости!.. Редькин уже не рассчитывал на милицию. Он рассчитывал теперь только на доблестных бандитов Майкла.

Пресловутый Игорь тоже повел себя чудновато, но как нельзя более удобно. Дозвониться до него оказалось проще пареной репы, и встретиться этот жулик согласился с ним где угодно, только через день, а значит, как раз в тот четверг, когда Вербицкий обещал быть на месте всю дорогу.

* * *

Среда оказалась убита на продажу полумертвого «Москвича». Бурцев без особого энтузиазма предложил забрать его на запчасти в счет уплаты за ремонт, о цифрах пока не говорили, но было понятно, что речь пойдет о ста, в лучшем случае о ста пятидесяти долларах. Естественно, в сумме детали стоят существенно дороже, но ведь это какая работа — извлекать их из покореженного металла, да и хранение машины и транспортировка её — в общем, все понятно. Меж тем неожиданно возник давний забытый приятель, достаточно безденежный, достаточно рукастый и как раз искавший для себя машину. Редькин честно объяснил ему все и про почти новый движок, и про состояние кузова, близкое к его полному отсутствию, и цену тоже честно назвал — пятьсот. Всего только сотню набросить — это по-редькински честно. Мол, за пятьсот взял — за пятьсот и продаю. Сам понимаешь, девальвация доллара, изменение конъюнктуры, общий уровень жизни…

Приятель слету предложил триста, и сторговались они на странной цифре триста восемьдесят с оформлением за счет Редькина. Редкостная удача. Как говорится, ложка меда в бочку дегтя. Разговор происходил утром, и решили ничего не откладывать. Делов-то! Нотариус, доверенность с правом продажи, деньги на бочку и по рукам. Не учли главного: умудренный опытом Бурцев не случайно говорил о транспортировке «Москвича», это только Редькин считал, что на нем ездить можно. Ну ладно, сели, завели, тронулись. Остатков тосола в пробитом и искореженном радиаторе хватило примерно на километр. Потом движок перегрелся и заглох. А датчик температуры в этой машине уже давно ничего не показывал. И встали-то посреди Садового Кольца — удовольствие ниже среднего, руками оттолкать пришлось на обочину под матерщину и громкое бибиканье нескончаемого потока. Спасибо, милиции рядом не оказалось. Уже потом, когда нервы успокоились, сообразили, что надо было движок водичкой полить, немножко в систему охлаждения добавить, ну и худо-бедно дотрюхали бы, однако и водички было всего полтора литра в пластиковой бутылке и мозги соображали плохо у обоих. В общем, на прежнее место старика-инвалида пригнали, а уж к нотариусу отправились пешком. Приключение это обошлось Редькину в тридцать баксов — до трехсот пятидесяти цену пришлось скинуть, — но сильно настроения не испортило. Все равно вечером хороший повод был выпить и про все забыть на время, если б только не этот проклятый молчаливый звонок, уже в который раз…

Лежа с Маринкой в постели, снова перебирали всех знакомых, родственников, друзей и врагов. И неожиданно пришли к общему экстравагантному выводу: так долго и тупо угрожать (если это вообще угроза) нормальный человек не может. Шизиков в биографии Редькиных тоже насчитывалось немало, повспоминали их, даже похихикали, но в итоге пальму первенства отдали все же именно Эдмонду Меукову — у того и с головой было сильно не в порядке, и претензии к Тимофею имел он вполне конкретные, так что… Подробности анализировать не стали, успокоились, погасили свет и быстро заснули. Усталость валила с ног, хотя жара и слабела день ото дня.

* * *

А во сне Тимофей увидел с невероятной точностью деталей ту давнюю уже осеннюю историю на Рижской трассе с сорвавшимся матрасом и убитыми людьми. Не было никаких привычных для сна искажений, не было смешных глупостей и пугающей жути неизвестного — он словно просматривал запись, сделанную кем-то два года назад. Спокойно докрутил до момента, когда из машины вышла красивая рыжая чекистка, и вот тут оно и началось — по законам сновидения. Никакая это оказалась не чекистка, да и не рыжая вовсе — это была та самая девушка по имени Юля с ирландским сеттером, в тех же маняще облегающих вишневых лосинах, и Тимофей сразу шагнул к ней, забыв обо всем на свете — о стоящей рядом Маринке, об убитых людях, о солдатах из вертолета — шагнул, обнял, впился губами в губы, задрожал от удовольствия, а она вдруг дернулась, повернулась спиной и страстно прижалась круглой упругой попкой к его животу. Да уж и не к животу, если честно, а к набухшему твердому жезлу, поднявшемуся едва не до пупка. Еще бы чуть-чуть, и вышел конфуз, но что-то заставило Редькина проснуться. Он обнаружил в своих объятиях Маринку с задранной до пояса ночной рубашкой. Супруга тихо посапывала и ничего особого не ощущала. Редькин отвалился с гулко колотящимся сердцем, лег на спину, и долго тупо глядел в темный потолок, не в силах заснуть.

* * *

Утром четверга он прибыл в уголовно-медицинскую контору Майкла в несусветную рань — в половине десятого. Жизнь заставит — чего не сделаешь! Вербицкий признался, что и для него это дико, но был уже на месте и ждал, чтобы проводить в другой, более солидный офис. Редькин нервничал, думалось почему-то, что Игорь не придет (опоздает, заблудится, обманет) или притащится вдруг с целой бандой, и сразу начнется разборка, и пострадает, конечно, он, Редькин¦ Очень хотелось для верности встретиться с пресловутым жуликом у метро и вместе прийти сюда, но Майкл ещё тогда объяснил, что это методологически неверно, и был, разумеется, прав. В общем, они теперь мирно ждали, покуривая, Вербицкому время от времени звонили, а Редькин просто сидел и нервничал. Все уже было обсосано до мелочей, даже диктофон на всякий случай подготовлен, говорить о чем-то не было никакого желания — так что же теперь, книжку листать, убивая время? Тимофей привык читать и в очередях, и в транспорте, но не в такой же ситуации, право!

Игорь опоздал всего на три минуты. Майкл отметил этот факт с уважением и предложил парню садиться. Тот запросто пожал руки обоим, небрежно, по-свойски плюхнулся в кресло и начал с бодрой фразы:

— У вас тут, гляжу, и нотариалка своя. Стало быть, можно все разом и оформить. Документы, надеюсь, с собой?

— Документы с собой, — быстро ответил Редькин.

А Майкл продолжил за него:

— Документы — это вопрос второй. Главное — о цене договориться.

— Естественно, мужики! — охотно согласился Игорь. — Я только не понял, хозяин машины… вы, что ли?

Он явно хотел обратиться на «ты», но в последнюю секунду сообразил, что будет это не совсем уместно.

— Я не хозяин, — проговорил Майкл, зевнув. — Разрешите представиться: Михаил, адвокат хозяина автомобиля, то есть адвокат гражданина Редькина Тимофея Петровича.

Игорь тут же переменился в лице и затравленно оглядел кабинет. Стерильно белые стены, черная пластиковая мебель, две не без вкуса подобранные картины и скромный набор необходимой оргтехники. Видно было, что вся эта обстановка враз перестала ему нравиться.

— А что, собственно, случилось? — всполошился Игорь, словно карманник пойманный с поличным.

— Да ничего не случилось, — успокоил его Майкл. (Паническое бегство в первые же минуты разговора никого не устраивало). — Просто, видите ли, молодой человек («Хорошо ввернул, — подумал Редькин, — Игорь-то моложе Майкла всего лет на пять!») купля-продажа автотранспортного средства — дело серьезное, а мой клиент — человек основательный, не любит, знаете ли, попадать впросак, потому и попросил меня поучаствовать. Андестэнд? Ну: вот и чудненько. Теперь валяйте, рассказывайте, что случилось с машиной, когда, по чьей вине. Никто, согласитесь, не захочет гробить кучу бабок на ремонт, если машину можно продать и купить новую: вот только давайте выясним, почему нам всем это выгодно.

Игорь на удивление быстро успокоился и с энтузиазмом приступил к обсуждению проблемы. А Вербицкий был все-таки поразительно талантливым человеком. Не только юрист от Бога, но ещё и опытный психолог, и натуральный актер. Впрочем, быть может, это и есть составляющие истинного юриста? В ходе предельно доверительной беседы всплыли все необходимые подробности происшедшего, и даже не слишком разбирающийся в подобных делах Редькин не мог не сообразить, как ловко подставили и его, и пьяного мальчишку, сидевшего за рулем. Настало время выложить на стол справку об аварии из ГАИ и весь комплект оценочных документов из фирмы «Авто-мобил». Игорь просмотрев листочки, пришел едва ли не в эйфорическое состояние.

— Ну! Я же говорил! — чуть ли не кричал он. — Ежу понятно — тачка идет под замену кузова. И к тому же: лонжероны поехали, мосты поехали, полуоси и чулки ставить новые, сварные работы, как ни крути, и ещё не известно, что там с карданами, коробкой и раздаткой, даже суппорта и шрузы могли пострадать¦

Игорь сел на любимого конька, его несло. Несло чуточку слишком: все-таки глупо считать, что никто, кроме тебя не разбирается в устройстве автомобиля. Этот патентованный автомеханик валил в одну кучу все, как при разговоре с богатым чайником, приехавшим на ремонт. Если бы он сейчас заявил, что могли пострадать щеточки дворников на фарах и бегунок трамблера, Майкл бы и тому не удивился. Он ещё совсем чуть-чуть послушал словоизвержения незадачливого афериста, а потом вежливо перебил и произнес свою ключевую фразу:

— Значит, вот такой у вас бизнес, ребята?

— Какой ещё бизнес? — вздрогнул Игорь.

— Да очень простой, в сущности: сами бьете новые машины, и сами по остаточной стоимости скупаете. Навар, должно быть, невеликий получается, но судя по твоей тачке и прикиду, на жизнь хватает.

— Ребята, — Игорь резко поднялся. — Я, кажется, не туда попал. Если машина не продается, лучше я пойду. Поговорили — и ладно.

— Охрана тебя не выпустит, — тихо сказал Майкл.

— Да пошел ты! — обозлился тот и шагнул к двери.

Майкл даже не шелохнулся. А Игорь распахнул дверь и чуть не налетел грудью на здоровенного детину, стоявшего в проеме с широко расставленными ногами и руками в карманах свободного пиджака.

Рукоприкладства не потребовалось. Игорь вернулся к столу, достал сигарету, закурил её не с того конца, бросил в сердцах в пепельницу и окончательно сник.

— Кто вы такие? — выдавил он, наконец.

— Об этом мы будем говорить не с тобою, — солидно ответил Майкл.

— А я тогда зачем нужен? — как-то совсем по-детски поинтересовался Игорь.

Вербицкий не торопясь поднялся, взял лист бумаги и ручку, положил перед Игорем и ласково сообщил:

— А ты, браток, нужен только для одного. Ты сейчас напишешь расписку и все. Помнишь сумму ущерба? Что-то около четырех тысяч грин. Накинем ещё штучку — ну, там моральный ущерб, мои комиссионные — будет ровно пять. Вот и пиши: я, такой-то такой-то взял взаймы у гражданина Редькина и обязуюсь вернуть… В свободной форме. Цифру согласовали, теперь главное, давай решим со сроками. Недели хватит тебе?

— Хватит, — выдохнул Игорь.

Он уже писал. Тимофей просто глазам своим не верил: гипноз, магия — да и только.

Наконец, Игорь ушел, вежливо попрощавшись. Громиле, что стоял в дверях, Майкл только кивнул, слов не потребовалось.

— И что же, теперь все? — поинтересовался Редькин, не в силах скрыть своего восторга. — Две с половиной мне, две с половиной вам — и через неделю все в порядке. Ремонт-то мне за полторашку обещали сделать. (На самом деле вообще за тысячу, но приврать хорошему человеку — дело святое).

— Нет, Тим, это ещё далеко не все, — разочаровал его Майкл. — Денег-то у нашего клиента, похоже, нет, вот я и дал ему неделю, чтоб он со своей крышей связался, посоветовался, а его люди вызовут наших, будет разбор. Сумма при этом может даже возрасти, в том числе и для тебя, но сроки поползут обязательно. Андестэнд? Быстро только кошки родятся, а божьи мельницы мелют медленно…

Вот так и закончился этот исторический визит. Отсрочка не слишком испугала Редькина, зато намек на увеличение суммы откровенно порадовал. Вера во всемогущих бандитов укрепилась, и домой он летел, почти как на крыльях. Однако там его ожидало пренеприятнейшее известие. Маринке звонил некий человек от Меукова. Вряд ли это именно он молчал в трубку, но если даже и он, то теперь откровенно изменил тактику, назвался и передал, что есть разговор. Даже просил позвонить, потому что дело серьезное. Последние два слова человек не поленился повторить дважды и с нажимом, что запомнилось Маринке, как очень-очень дурной знак. Вот такие пироги с котятами. Тушите свет и сливайте воду.

* * *

Однако день ещё не кончился, наоборот — только начинался. Предстояло много мелких дел с милицией, ГАИ, кредиторами, должниками, компаньонами, сервисом Бурцева. Последний просил подъехать и согласовать теперь уже детально весь минимально необходимый объем работ по срокам и ценам. Начать Тимофей решил с ГАИ. Оттуда пришлось ехать обратно в отделение (не хватало каких-то справок), потом ещё раз в ГАИ, вроде и недалеко — Посланников переулок возле Бауманского рынка, одна остановка на метро, — но отвыкший перемещаться своим ходом Редькин жутко умотался. А тут ещё выяснилась милая подробность: Игорь не был хозяином «Волги», хоть и заявлял об этом устно. Очевидно, ездил по доверенности, а такие мелочи в ГАИ не регистрируют. Хозяином же был некий Гейдар Шанафутдинов (если Редькин правильно расслышал), и номера «волжанка» имела североосетинские. А ведь Редькину тогда сразу не понравились маленькая буковка «в» в начале номера в сочетании с большими «С» и «Е» в конце. Вполне симпатичный милицейский майор аж крякнул, убирая в шкаф соответствующую учетную карточку.

— Ну, брат, с этого Шаромпердинова, ты не много сумеешь получить.

— Как знать, как знать… — многозначительно и загадочно проговорил Редькин.

А про себя подумал: «Плохо дело. Переведет наш друг Игорь стрелку с себя на кавказцев, подключится целая мафия, и плакали мои денежки…»

* * *

Дальнейшая четверговая суета большого интереса не представляла: звонки то и дело срывались, людей не оказывалось на месте, где-то было сплошное «занято», наконец, Тимофея рвались услышать самые нужные контрагенты именно в тот момент, когда его не было дома, ну и так далее. С Бурцевым — уже под вечер, как обычно — все получилось нормально. Окончательная калькуляция зашкалила за штуку на двести долларов, но Редькин сумел сотню в свою пользу сторговать. Он чувствовал глухое недовольство исполнителей, на глазах теряющих заработок, но остался крайне доволен собой. Ведь даже полторы тысячи — это было бы очень дешево по современным меркам и при такой сложности работ, а бурцевские персонажи согласились на тысячу сто. Это ж фантастика! Другой бы набросил им двадцатку-другую от щедрот, но только не Редькин, у него принципы иные: настоящий бизнесмен обязан считать каждую копейку.

За поздним обедом Тимофей выпил пива, телефон как будто перестал трезвонить, за окном стихло все, ветерок поднялся, сдувая остатки дневной жары с раскаленных городских крыш — тут бы и расслабиться полностью, накатить после пива коньячку, как это делают аристократы в конце обеда… Вот тогда Маринка и вспомнила:

— Меукову позвони, мало ли что…

— Вот черт! — пробурчал Тимофей, но сразу согласился: позвонить было надо, без этого все равно не уснешь, опять всякая дрянь в голову полезет.

И позвонил. И дрянь полезла в трубку. Точнее, через трубку в ухо.

— Эдмонда можно к телефону?

Долгая пауза.

— Эдмонда к телефону нельзя.

Еще одна пауза, длиннее первой.

— Эдмонд Меуков умер три часа назад.

Господи! Кто же это на том конце провода? Жена, мать, сестра? Но родственники не могут так говорить о смерти близкого человека! По-видимому, это одна из пациенток Меукова под действием черной магии или ещё какого-нибудь там эн-эл-пи. Или это вообще дурацкая шутка в продолжение психологического давления на Тимофея? Мысли скользили и путались, скользили и путались, все больше напоминая клубок змей, каждая из которых норовила укусить свой собственный хвост. Тушите свет, сливайте воду… Впрочем, свет давно погасили, темно, как в гробу, а вода… вода не понадобится — уж лучше действительно коньяку… Господи, кто придумал эту дурацкую поговорку: тушите свет…

Трубка давно надрывалась короткими гудками, а Маринка смотрела на мужа округлившимися глазами и причитала:

— Тимка, что с тобой? Тимка, Тим…

— Ничего, все нормально, — с трудом проговорил он, потом добавил, сам себе противореча: — Сейчас пройдет.

И потерял сознание.

Глава четвертая. Безумное рандеву

Ох, как давно это было! Года полтора назад…

Вначале позвонил Бурнашов. Редькин не знал, кто это, но человек сразу представился по фамилии очень солидным голосом. Так и сказал в трубку:

— Тимофей? Здравствуйте. С вами говорит Бурнашов.

Тимофей вздрогнул (только фашистов ему и не хватало!), потом решил, что ослышался и на всякий случай переспросил:

— Александр Баркашов?

— Бур-на-шов, — ответили ему по слогам. — Андрей Бурнашов. От Эдмонда Меукова.

Тут Редькин смекнул, что к чему, сразу прикинулся шлангом, мол, этой фамилии тоже не знает, и отозвался вымученной шуткой:

— Не знаю, от какого Эдмонда вы мяукаете, а по мне, что Эдмонд, что Бурнашов, что Баркашов…

Но по ту сторону провода шутливого тона не принимали.

— Это вы издали последнюю книгу Стива Чиньо?

— Кого?

Редькин продолжал применять хорошо проверенную тактику: чем больше задаешь вопросов, тем больше времени выигрываешь. Он лихорадочно соображал, в каком из магазинов его могли заложить. На оптовиков грешить не приходилось — эти ребята свои, надежные.

А Бурнашов оказался парнем туповатым и на все вопросы отвечал предельно просто:

— Я говорю вам о книге Стива Чиньо «Роль секса в психосинтезе».

— Кого? — ещё раз автоматически повторил Тимофей, не вкладывая в вопрос особого смысла, словно какой-нибудь Гаев из «Вишневого сада», а потом громко воскликнул: — А! — и картинно ударил себя по лбу, будто собеседник мог его видеть в этот момент. — Вы бы так сразу и сказали — «Роль секса»! Я вам что, обязан запоминать все эти дурацкие фамилии. «Роль секса в психосинтезе» — да, этой книжкой я торгую. Вас какое количество интересует?

Редькину страшно нравилось, как он ведет свою партию в этом диалоге. Разговор подходил к моменту кульминации, но бояться уже ничего не стоило — Бурнашов производил впечатление патентованного придурка. Редькин не ошибся: только полный кретин мог так сразу раскрывать свои карты.

— Мой шеф Эдмонд Меуков владеет правами на издание всех книг Стива Чиньо на территории СНГ. Поэтому мы намерены судиться с издателями пиратских тиражей. Ваш гражданский долг предоставить нам полные сведения об этих людях. Вы же не станете утверждать, что не знакомы с поставщиком книги.

— Не стану, — согласился Редькин, — но и сведений никаких не дам. Издатели — мои хорошие знакомые, а про вас я впервые слышу, извините.

— Очень жаль, — откликнулся туповатый Бурнашов. — Вы предпочтете сразу иметь дело с судебными исполнителями, или вначале мы все-таки переговорим?

— Да вы что, с ума сошли?! — обалдел Редькин от такого неожиданного натиска. — Может, вы ещё в КГБ пожалуетесь? Я-то здесь при чем? Я просто торговец.

— В КГБ не обязательно, а в налоговую инспекцию — запросто, — отпарировал Бурнашов, оказавшийся не таким уж и тупым. — По-моему, нам просто необходимо встретиться.

— Хорошо, — сбавил обороты Редькин, — но я сейчас не готов ответить. Давайте телефон, и я вам завтра перезвоню.

* * *

Ох, давно это было! Но теперь Редькин чуть ли не дословно вспомнил свой разговор с Андреем Бурнашовым. Каждое слово могло означать нечто важное, по крайней мере, так представлялось, особенно после того, как очень серьезный человек Вербицкий выслушал его, не перебивая, и сейчас явно пытался вникнуть в любую мелочь этой, на первый взгляд, безобидной и давно позабытой истории.

А ведь вначале казалось так странно обращаться к Майклу по столь шизоидному поводу! Ну, причем здесь, скажите на милость, какие-то йоги и психологи?

В тот день Редькин, лишившийся чувств от известия о смерти Меукова — словно какая-нибудь изнеженная девица — в общем-то, довольно быстро пришел в себя, Маринке даже не пришлось применять никаких оригинальных средств или обращаться за помощью к соседям. Слава Богу, падал Тимофей на диван, и о твердые предметы не ударялся. Так что хватило холодной воды, брызнутой в лицо, ну а потом рюмка коньяка окончательно вернула несчастного к жизни. Лекарств решили пока не глотать.

А первым, что произнесла Маринка после завершения всей суеты вокруг внезапного обморока, была короткая и очень эмоциональная просьба:

— Позвони Вербицкому.

— Я же только что от него!

— Да нет, по поводу Меукова.

— Сдурела?! При чем здесь…

И тут же понял: все связано. Маринка чисто по-женски почувствовала это раньше. К Майклу она почему-то сразу, заочно прониклась необычайным доверием и уважением. И теперь рвалась познакомиться. Они так и пришли — вдвоем. Вербицкий не возражал, даже одобрил. Ведь он хотел составить для себя полную картину, и мнение ещё одного человека было не лишним. Встречу удалось организовать только через два дня, зато информация со всех сторон была уже намного полнее, и опять же никто никуда не спешил. Разговор затянулся на несколько часов, и против обыкновения Майкл позволил супругам Редькиным изложить все по порядку и в подробностях. А было что излагать, ведь история с Бурнашовым имела весьма колоритное продолжение, да и предысторию небезынтересную.

* * *

Меуков тогда позвонил ему лично.

— Здравствуйте, дорогой друг, мы действительно очень хотим повидаться с вами в самое ближайшее время. Это намного серьезнее, чем вы можете себе представить, но совсем не так страшно, как иной раз предполагают некоторые…

Остатки смысла этой длинной тирады утопали в витиеватости и многословии, а голос по ту сторону провода был почти по-женски тонким и отрешенно бесцветным. «Педик обкурившийся!» — злобно подумал Редькин, хотя прекрасно знал, что и то и другое несправедливо.

Меуков не только не употреблял травку, но и обычного табака не курил. С не меньшим отвращением относился он к алкоголю. А также не был замечен в отклонениях от здоровой сексуальной ориентации. С женой, правда, развелся пару лет назад, но на сына исправно выдавал деньги. По слухам, отношения супругов окончательно испортились после того, как Эдмонд стал проводить на семинарах больше времени, чем в кругу семьи. Жена его Сима с простой фамилией Круглова, прозорливо не пожелала в свое время стать «меукающей» на пару с мужем. Она-то, кстати, и поведала Редькину секрет происхождения столь необычной фамилии.

Эдмонд был потомком достаточно солидного дворянского рода, и на Руси прадеды его носили вполне нормальную фамилию Майков. Скорее всего, и небезызвестный поэт Аполлон Майков приходился ему родственником. А уж Василий Майков (восемнадцатый век) — и того вероятнее. Выяснить это все наверняка представлялось несколько трудноватым, зато доподлинно было известно, что в 1862 году братья Август и Карл Майковы отбыли во Францию, дабы поставлять ко двору Его Императорского Величества Александра Второго настоящий коньяк, а уж там, в провинции Шаранта прикинули хрен к носу, да и смекнули: чем чужие напитки продавать, лучше собственное производство наладить. Так в знаменитом городе Коньяке появилась ещё одна коньячная фирма, выпускающая продукт не слишком оригинальный, но качества весьма достойного. Меж тем, если фамилию Майков записать латинскими буквами, любой француз прочтет её как «Мэков». Шарантинские филологи, надо думать, голову сломали, прежде чем придумали, как правильно начертать на бутылках товарный знак, и получилось у них почему-то «Meukow» (по классическим правилам чтения — «Мёков»).

Дальше дело было так: сын Августа оказался вольнодумцем, а внук Вольдемар и того хлеще — увлекся марксизмом-ленинизмом всерьез и в двадцатом году вернулся на родину предков строить новую жизнь. О том, что в тридцать седьмом его расстреляли, даже рассказывать не интересно — любой сам догадается, а вот на моменте, когда иммигранту краснокожую паспортину вручали, Сима остановилась поподробнее. Имя Вольдемар, понятное дело, заменили простым Владимиром, а вот с фамилией теперь уже русские мучались. Писать старый дворянский вариант комиссар со шрамом через все лицо от удара казацкой шашки категорически не советовал, да и Вольдемар не настаивал. А к тому же на подаренной московским товарищам бутылке французского коньяка красовалась традиционная майковская пантера. Вот из-за этой кошачьей ассоциации и родился скорее всего вариант Мяуков — просто и по-нашему. Однако паспортистка, тупо глядя во французские документы, скопировала все с точностью до буквы. Получайте пачпорт, дорогой товарищ Владимир Меуков!

Это и был дедушка Эдмонда. Отец же его с простым именем Михаил (в честь Фрунзе, а может, и в честь Калинина), своего сына, родившегося в «оттепель», рискнул назвать в честь французских предков. Вот такая милая история. Сима, видать, любила её пересказывать, тем более, что родословная Кругловых была примитивна, как коромысло, и дальше двух бабушек, тихо умерших в деревне, и дедушек, погибших на фронте, раскопать что-либо не представлялось возможным.

Сима и жизнь свою предпочитала строить в общем-то по-простому — в хорошем смысле. Она тоже закончила психфак МГУ, преподавала, писала статьи и даже книги, разумеется, со всей неизбежностью общалась с тысячами шизов, задвинутых на эзотерике, магии и оккультизме, но сама удивительным образом сохраняла трезвость мысли. А Эдмонду и сохранять было нечего. Он едва ли не с младенчества считал себя романтиком, философом, контактером и хорошо еще, если не пришельцем из космоса. Лет до двадцати это все было здорово и чертовски привлекательно. Юный мечтатель Эдмонд и покорил-то юную Серафиму своими нетривиальными взглядами и недюжинными способностями: науки — в равной мере гуманитарные и точные — давались ему легко, языки ещё легче. Немудрено, что уже к двадцати пяти крыша у этакого талантища начала потихонечку съезжать, тем более, что и времена были не самые подходящие для высоколобых интеллектуалов.

Спасла начавшаяся перестройка и народившийся сын. Суровый быт заставил молодого папашу задуматься о деньгах, и умственная энергия потекла в практическое русло. Тогда и появились первые полуподпольные психологические семинары, первые брошюрки, тиражируемые на ксероксе и компьютере, потом — хитрые выходы на зарубежных партнеров, благо с языками давно уже было все в порядке, потом командировки за счет тамошних фирм, создание совместных предприятий и в итоге — свой учебно-оздоровительный комплекс в Москве и свое издательство. Комплекс назывался до жути мудрено, Редькин никогда не мог запомнить порядок слов, да и за точность воспроизведения терминов не поручился бы — то ли Комплекс по трансперсональному психоанализу медитативной гештальт-сексологии, то ли по транссексуальному психосинтезу персонализированной гештальт-медитации. Хоть как переверни — одинаково абсурдно получается. А вот издательство называлось коротко так и незатейливо: «Прана». Если б кто ещё знал, что это словечко означает! Редькин случайно знал: прана — в переводе с санскрита — дыхание. Но это если буквально, в религиозно-философском смысле значений было существенно больше. Нормальный человек о подобной ерунде, понятно, не задумывался: прана так прана, хоть горшком назови. Вот только нормальным людям книжки меуковские и на глаза не попадались. Торговали ими преимущественно такие магазины, как знаменитый «Путь к себе» у Белорусской или салон «Энергия» на Плющихе, а там покупатели особенные, крепко подвинутые — уж кому, как не Редькину, знать об этом. Реализация эзотерической литературы давно стала для него не просто хобби, а вполне доходным бизнесом.

Что же до подробностей личной жизни Эдмонда, то получил их Тимофей из более чем достоверного источника — непосредственно от Симы Кругловой, которую посетил, конечно, не только для того, чтобы познакомиться с генеалогическим древом рода Меуковых. Встреча была сугубо деловой по замыслу. Ведь именно бывшая жена Эдмонда лично вручила Редькину ксерокс английского издания последней книги Стива Чиньо вместе с черновым вариантом перевода, сделанным студентами под её собственной редакцией. Особенно приятны были для Редькина две вещи: во-первых, за перевод платить не просили, а во-вторых, мир тесен, и выйти на Симу оказалось совсем не сложно, даже к вездесущему Калькису за помощью обращаться не пришлось. И вот мстительная женщина, воспитывавшая теперь без отца двенадцатилетнего Меукова-младшего, согласилась, притом с нескрываемым удовольствием подстроить гадость бывшему муженьку. По её сведениям, «Прана» готовила к печати солидный двухтомник Чиньо с комментариями, примечаниями и дополнениями — все это в благородном переплете и чуть ли не на зарубежной полиграфбазе. Понятно, что редькинское пиратское издание в мягкой пошловатой обложечке должно было опередить прановский хардкавер и обгадить Меукову всю малину на книжном рынке.

В общем, дело завертелось солидное, обещавшее могучие дивиденды. Имя чудаковатого итало-американца имело колоссальный успех в известных кругах, первая его книга «Роль секса в психоанализе», изданная на русском языке тиражом для служебного пользования, распространялась в списках ещё в перестройку, но именно Тимофей с Маринкой при поддержке все того же Калькиса ухитрились первыми тиснуть коммерческий тираж Чиньо, да ещё в то время, когда легко было выпускать любую литературу без опознавательных знаков и накручивать на неё произвольную цену в полном соответствии с ажиотажным спросом. Конец девяносто четвертого года. Нелегкие были времена, но по-своему славные. Теперь, спустя два с лишним года очень хотелось повторить успех. Серафиму Круглову им сам Бог послал.

Но до чего же странной (пугающе странной!) получилась у Тимофея встреча с ней! Может, отсюда и пошли все прочие странности?

Сима жила в городе Железнодорожном — не Бог весть какая даль, но это если электричкой от Курского, а если на автобусе от Щелковской — черт знает как утомительно. «Москвиченок» был не в том состоянии, чтобы пилить на ночь глядя по морозу, и добираться пришлось на электричке. Маринка мужу компанию не составила — сидела дома с внучкой, так как у Верунчика по четвергам курсы массажа допоздна. В общем, Тимофей отправился в путь в полном одиночестве, а душа его разрывалась от приятных ожиданий — ну, прямо как на свидание ехал! Такая дурацкая мысль посетила его, возможно, под влиянием Генри Миллера — в дороге «Тропик Рака» читал. Да к тому же Сима по телефону высказалась странно:

— Тимофей, я назначаю вам рандеву на двадцать нуль-нуль.

Неуместно архаичный термин «рандеву» загадочным образом выцепил из головы Редькина другое французское слово — адюльтер. «Адюльтер, рандеву, адюльтер, рандеву», — вертелось под черепом у Тимофея, словно француз-ловелас и не менее игривая француженка гонялись там друг за другом все быстрее и быстрее.

Ну а когда он приехал и, свернув с главной улицы, насилу разыскал нужный дом в слабо освещенном квартале, где снегу намело по окна первых этажей и дверь в подъезд едва открывалась, то сразу ввалился с мороза в уютное тепло, и выяснилось, что меуковская боевая подруга — кроме шуток! — как нельзя удачнее подходит на роль коварной искусительницы. Худенькая, но фигуристая, с гладкой кожей юной девочки и большими печальными глазами умудренной опытом сорокалетней женщины она была просто неотразима. Да и вела себя предельно раскованно, можно сказать с нарочитой сексапильностью. Местами свободная, а местами облегающая кофточка и джинсовые шорты с бахромой подчеркивали все её прелести, а в поисках книжек и рукописей по многочисленным полкам она то приседала, широко раздвигая колени, то оттопыривала аппетитную круглую попку, то наклонялась перед гостем, как бы невзначай демонстрируя явное и полное отсутствие бюстика. Потом прикатила маленький столик с двумя чашечками крепкого кофе и хрустальной сахарницей, очень трогательно забралась в кресло с ногами, и наконец переместилась на диван — все это, заметьте, по ходу милой беседы о «Роли секса в психосинтезе» (!) А там, на диване, Сима начала увлеченно вспоминать всякие асаны из хатха-йоги и кое-какие из тех асан, а говоря по-русски, весьма причудливых поз показала Тимофею в лучшем виде, и ещё комментировала с виноватой улыбкой:

— Я сегодня не совсем в форме.

«Для йоги — может быть, но для того приятного дела, роль которого столь высока в психоанализе, а равно и психосинтезе…» — подумал Тимофей.

Он распалялся теперь уже не на шутку и неизвестно, чем бы все кончилось (точнее, как раз хорошо известно), если б не присутствие мальчика Кузьмы. Квартира-то у Кругловой была двухкомнатная, но сын сидел тут же, в маминой спальне-кабинете, за её компьютером. Собственно, паренек третий час подряд играл в «Цивилизацию», невзирая на поминутные просьбы заканчивать это безобразие. Хитрый Кузя, у которого разве что уши торчали наружу из монитора — все остальное давно было там, в виртуальной реальности — пользовался ситуацией: мама, увлеченная собою — что может быть лучше? Кто именно к ней пришел, и что она там вытворяет, сынулю, как видно, занимало не слишком, главное, его не трогают. Так что умом-то Редькин понимал: присутствие мальчика чисто формально, и если они, к примеру, удалятся из комнаты, чтобы быстренько перепихнуться где-нибудь в ванной или на кухне, да ещё телевизор при этом погромче включат, Кузьма и не заметит десятиминутного отсутствия мамы.

Да, умом Редькин прочитывал это, но душа подобного варианта не принимала — было в нем нечто. То ли непристойно грязное, то ли пугающе шизоидное. Второе точнее. «Ведьма она!» — мелькнула совсем уж дикая мысль. Но если вдуматься, ничего дикого. Это в средневековой Европе сексуально активных женщин считали прислужницами сатаны, а на Востоке, например, все совсем по-другому. При чем тут Восток, спросите? Ну, как же. Психологи, они же все с восточным складом ума, не случайно рука об руку с психологией шагают всякие там праны, асаны и прочие рамаяны… «И хочется и колется, — стучало в мозгу, — и хочется и колется!» А про Маринку он даже и не вспоминал в тот момент.

— Тимофей! — окликнула Сима, словно откуда-то издалека. — А вы…

Она коснулась пальцами его руки. Попыталась коснуться. Но маленькая голубая искорка с ощутимым потрескиванием пронзила воздух между их телами. Его и её одновременно ударило электрическим разрядом. Тимофей вздрогнул, Сима отдернула ладонь, потом оба рассмеялись и сказали почти в одно слово:

— Бывает!

— Тимофей, — вернулась Сима к начатой мысли. — Вы на электричку не опоздаете?

— На последнюю? — испугался он.

— Ну, до последней ещё далеко, просто у нас перерывы сейчас большие. Вам надо поторопиться, следующая часа через полтора, а автобусы совсем скверно ходят. В общем, если не успеете, возвращайтесь. Договорились? В тепле посидите, в крайнем случае, я вам такси по телефону вызову… Кузьма! Сколько раз говорить: выключай игрушку, умывайся и ложись немедленно! Одиннадцатый час, а тебе завтра в школу!.. Договорились? — ещё раз переспросила она жарким шепотом.

Редькин уже ботинки надевал, с трудом попадая кончиками шнурков в дырочки.

— Хорошо, хорошо, Сима, спасибо вам за все!

— Книжки не забыли?

— Нет, нет, все здесь…

Другой даме он бы на прощание хоть руку поцеловал, а то и в щечку чмокнул — после такого-то чудесного вечера с доверительной беседой и ароматным кофейком. Но с Серафимой это было невозможно: какие ручки, какие щечки! Сказать, что эта женщина нравилась ему, что она его возбуждала — значит не сказать ничего. Да она его наизнанку выворачивала, а после превращала в один огромный фаллос и втягивала, всасывала, втаскивала в себя с неумолимой силою. И от этого делалось страшно.

Тимофей сбежал, а не ушел. Но конечно, он опоздал на электричку, Сима ему время отправления на десять минут позже указала. Вряд ли случайно. И Редькин час с лишним ходил по обледенелому перрону, борясь с чудовищным искушением, и теперь уже думал именно о Маринке. Кузьму, утомленного «Цивилизацией», можно было выкинуть из головы. А вот Маринка явно не заслуживала от любимого мужа такой пакости. Не позвонить домой — она же с ума сойдет за компанию с Верой Афанасьевной. А позвонить и сказать, что заночует у Кругловой!.. Тогда уж надо на Симе и жениться.

Мороз пробирал до костей, едва удерживая сигареты в скрюченных пальцах, он смолил одну от другой, а после курево кончилось, и Редькин зашел в здание вокзала, рискуя пропустить долгожданную электричку, и обнаружил, что в вокзале за продувными стеклянными дверьми такая же холодина, или это просто внутри уже вымерзло все, там, глубоко внутри, под кожей и ребрами, где хранится обычно главное человеческое тепло…

И как он не простудился в тот раз?! Впрочем, известно как. В дороге даже читать не мог. Ехал, как пьяный, на автопилоте, а в дом вошел и оттаял враз. Все уже спали, кроме Маринки. — Ну как, нормально? — Все просто отлично! — стуча зубами, процедил Редькин. — Замерз? — заботливо поинтересовалась супруга. — Не то слово! Еще чуть-чуть, и я бы там помер, в этом гребаном Железнодорожном! — Раздевайся скорее, я тебе сейчас водки с перцем налью, — предложила Маринка.

И так это его тронуло, что он обнял супругу, прижал к себе, прошептал нежно: — Спасибо, Маришка!

И тут же следующую мысль высказал вслух, не удержавшись: — А эта потаскуха Круглова кроме кофе ничего мне не предложила! — За что ты её так? — удивилась Маринка. — Отличную же нам книгу раздобыла. — Да не в том дело! Просто ей без мужа, по-моему, трахаться не с кем — вот она на мужиков и бросается, как ведьма. — И на тебя, что ли? — Маринка игриво (а вовсе не обиженно) улыбнулась. — Н-ну, почти… Клеилась ко мне отчаянно. Честное слово. — Да иди ты! У неё же сын там, почти взрослый… — Ну и что, сын? Двенадцать лет ему, но мне кажется, она и при нем кого хочешь трахнет. — Тимка, чего ты мелешь?

Маринка спрашивала добродушно, весело, без малейшей тени подозрения. От этого сделалось ещё приятнее, и он рассказал ей все. Все как было на самом деле. Через двадцать лет совместной жизни рассказывать жене все как было на самом деле — это настоящее счастье.

Они сидели на кухне, пили водку, говорили о сексе, об изменах, о любви, и было уже четыре утра, и спать совершенно не хотелось. Редькин полностью и окончательно отогрелся.

* * *

Но самое любопытное, что и эту трогательную историю Вербицкий выслушал со вниманием. Не перебивая, словно был теперь их семейным психоаналитиком. А впрочем, в стенах Центра содействия браку и репродукции (так, что ли?) подобные истории считались, поди, делом житейским. Однако в итоге юрист от Бога, верный себе, выделил главное и задал ключевой вопрос:

— Так и что же за семинары такие вел Меуков, из-за которых его жена бросила?

А семинары-то были примечательные, и подробно рассказала о них Редькину опять же сама Серафима, как раз в тот вечер. Что называется, к слову пришлось. Тематика занятий бывала различной: «Постижение коллективного космического разума», «Укрощение энергии кундалини», «Обучение сознательному холлотропному дыханию», ещё пятнадцать-двадцать вариантов. А суть всегда оставалась одна. В шикарном подмосковном доме отдыха собирались молодые люди, страждущие приобщиться к великим тайнам древнего знания и платившие за оное приобщение немалые деньги. Молодым людям читались лекции о всяких мудреных премудростях и, конечно, о сексе — с демонстрацией картинок, фильмов и даже отдельных позиций на специально отобранных моделях, то есть живых людях, как мужеского, так и женского полу. Короче возбуждали всех присутствующих до крайней степени озверения а под занавес объясняли, что основная задача обучающихся — подавить в себе либидо, то есть, говоря по простому, похоть — и трансформировать сексуальную энергию в иную форму — интеллектуальную, физическую, творческую. Задача эта, вещал Меуков, благородная и очень непростая. А дабы неповадно было обманывать Учителя, бытовала система взаимной слежки и доносов. По неписаному уставу семинарского сообщества, нарушившие клятву платили штраф в размере полной стоимости обучения (баксов триста, а то и четыреста) и покидали дом отдыха немедленно. Нарушителями считались как вступившие в половое сношение (в любой форме) так и мастурбирующие. Нечего и говорить, сколь велик был дополнительный и никем не учтенный доход Меукова на подобных мероприятиях.

А к тому же, Сима не без оснований подозревала, что верный традициям знаменитого гуру Махариши, призывавшего в свое время к воздержанию абсолютно всех, кроме себя, Меуков тоже не считал нарушением клятвы половые контакты с Учителем, особенно если в них намеривались вступить красивые юные девушки. Так что у женского пола на семинарах Меукова обнаруживалось явное преимущество. Ходили, кстати, слухи, что и мужчина мог удовлетворить сексуальные потребности тайно и без позора, вот только ему, слабому духом, обходилось это в кругленькую сумму — от двукратного до пятикратного размера штрафа — в зависимости от ситуации. Ибо сказано: «За грехи да заплачено будет страданием». А деньги потерять — разве это не страдание?

Трудно было сказать, что обижало Симу сильнее — регулярные измены Эдмонда (не доказанные, впрочем), или скрываемые от жены деньги, которые греб он на эзотерических подмосковных оргиях, как видно, лопатой.

Вербицкого, безусловно, второе заинтересовало намного сильнее.

— Чудненько! — подытожил он. — Первый раз в жизни встречаю такую лирическую порнотень.

Майкл умел давать необычайно тонкие и точные определения жизненным ситуациям. Особенно в тех случаях, когда они вызывали у него живой интерес. — Видать, неплохие бабульки зарабатывал этот ваш Мурлыкин. А вы и не поняли с кем связались… Опять же — как его убили, вспомните на секундочку. Или я не успел вам рассказать? Ребята с Петровки утром мне доложили. Это же не просто кино — это полнейший кордебалет в сметане! Или, как говорит один мой знакомый альтист, штрудель по-венски до-мажор. Представьте, вашему приятелю всаживают пулю в лоб из самодельного револьвера калибра пять и шесть, а вместо контрольного выстрела, который был уже абсолютно не нужен, кстати, разносят башку простым кирпичом. Не знаю, может, у древних индусов было принято убивать именно так, но в Москве за последние сорок лет подобное впервые, если верить сводкам МВД… — И что это значит? — ошалело спросил Редькин. — Если б я сам понимал! — скромно улыбнулся Вербицкий и добавил с непонятной интонацией: — С этаким знанием стоило бы уже сидеть не здесь, а руководить издательством «Смегма» (или как его там?), а заодно и центром порнопсихологии… Я между прочим, серьезно говорю. Там у ребят бизнес солидный, нутром чую — это вам не новехонькие «нивы» старыми «волжанками» шарашить! Но связь есть: кирпичом по простреленной голове, машиной по машине — шизуха и там и там.

Редькин поморщился от этого черноватого юмора, но суть воспринял правильно. — Хорошо, — сказал он, — если история с Меуковым действительно поможет нам во всем разобраться я, наконец, перехожу к главной части рассказа. К тому единственному случаю, когда мы лично общались с этим невинно убиенным.

Человека ещё даже не похоронили, а они с Вербицким устраивали своего рода пляски на гробах. К добру ли это — такой легкомысленно ироничный стиль разговора? Но уж сходить с ума — так широко, по-нашенски. К добру ли были все те звонки с тяжелым дыханием в трубку? А металлический грохот в ночи под окнами? К добру? И пусть сегодня Меуков назван врагом условно, но если чувствуешь себя благородным героем, этаким Дон Кихотом, то и с ветряной мельницей поединок будет настоящим. В данном случае стратегию предстоящей битвы следовало разрабатывать именно по шизоидным правилам. Эдмонд Меуков не из тех, кого можно умертвить простым выстрелом, даже с кирпичом вдогонку — от такого чудодея обязательно останется какое-нибудь астральное тело, или возникнет новая аватара. Да, в этой инкарнации Меуков свое похоже отмеукал, но кто ж его знает, сколько у него жизней — две или целых девять? И против всей этой чертовщины обычные методы не годятся — тут нужны правильные заклятья, чеснок, святая вода, осиновые колья, серебряные пули… Что там еще? Вспоминали все втроем, и от игривых шуточек развеселились сверх всякой меры, как дети. Что это было? Временное групповое помешательство? Да нет, партию вел все-таки Майкл, а он себя контролирует и в выкладках ошибается редко, значит, так и надо было…

* * *

Историческую встречу Эдмонду и компании назначили в тихой конторке Артема — того самого торговца пивом, который позднее «Китайскую астрологию» Редькиным подбросил. Нет, Меукову назначили не встречу, а рандеву. Тимофей так и сказал по телефону, упиваясь собственным остроумием: — Дорогой друг! Я назначаю вам рандеву в двадцать нуль-нуль.

То есть дословно повторил фразу Симы, хотя Меуков вряд ли мог оценить это — ведь не прослушивал же он её телефонные разговоры. Скорее уж мысли читал. В телепатию Тимофей, конечно, не верил, но то что конкурент его о чем-то догадывается, почувствовал ещё на расстоянии. А уж когда лицом к лицу сели, Редькин всеми фибрами ощутил явное свое превосходство, как молодой любовник перед мужем-рогоносцем. И какая разница, что Меуков давно не муж, а грехопадения как такового не было — натуральные козлиные рожки зримо прорисовывались над головой хваленого психолога.

А скромный офис Артема располагался на Садовом кольце между Курским и Таганкой в весьма примечательном месте — во дворе дома, выходящего углом на набережную Яузы, того самого, где с девяностого года висит печальная доска в память Андрея Дмитриевича Сахарова. Кратчайший путь к Артему и пролегал аккурат через сквозной сахаровский подъезд, ещё хранивший, казалось, в своих углах мрачные воспоминания о дежуривших здесь днем и ночью гэбэшных дятлах. Да и сам дворик был весьма специфическим. В направлении четырехэтажного флигеля какого-то азотного НИИ вели тропинки и лесенки, сбегавшие все ниже и ниже, а если ехать на машине, так к обшарпанному подъезду, возле которого парковался вечно старенький заслуженный «каблучок», громыхавший ящиками с пивом, спускаться приходилось по натуральному серпантину южного образца, и спускаясь, аккуратно притормаживать на поворотах жутко разбитой дороги и удивляться без устали, какие же странные места можно обнаружить в самом центре Москвы. Вряд ли стоит объяснять, что никаких фонарей на серпантине этом отродясь не имелось и по темному времени объезжать жуткие ямы и колдобины было особенно романтично.

Редькин долго объяснял Бурнашову, куда именно надлежит прибыть, и вовсе не был уверен, что тот достаточно хорошо понял, тем более, что не водил сам машину. Однако выходить на Садовое встречать конкурентов, почти врагов, было методологически неверно (все любимые словечки Майкла оказывались необычайно заразительными, а он, судя по всему, знал об этом и не воспринимал цитирование как подколку). В общем, Редькины вместе с Артемом сидели и ждали этих чудаков. Артем был спокоен как танк, а Тимофей и Маринка нервничали крепко.

С опозданием всего на три минуты на серпантине появились огни фар. Один поярче, другой помутнее, и Редькин сразу понял, что это именно они. В почти кромешной темноте из четырех дверей трепаного «жигуля» одновременно вывалились четыре фигуры, показавшихся сослепу массивными, и вдруг, на какую-то секунду Редькину стало невыносимо страшно. Модное слово «разборка» облекалось в реальную форму, мерещились уже пушки с глушаками, удавки и прочая киношная жуть. Но когда прибывшие чудаки шагнули в круг света перед подъездом, стало ясно, что бояться решительно нечего. То есть даже наоборот. Маринка после не раз и не два повторяла, что только полные придурки могли согласиться приехать в такое место по доброй воле без оружия и охраны, не наведя толком справок, с кем имеют дело. Ну, просто грех было не отметелить таких чайников, не отнять у них все карманные деньги и не угнать машину! Но Редькин с Артемом этот грех на душу взяли.

Собственно, Артем-то что? Он откровенно развлекался — не каждый же день наведываются в офис такие забавные клиенты. Предельно добродушный парень, зла он никому не желал и не делал, но любил потрепаться о наездах и вышибании денег, о пристегивании наручниками к батарее и засовывании паяльника в задницу. На лохов подобные разговорчики производили впечатление, особенно вкупе с выдающимися физическими данными Артема — рост под два метра и вес килограммчиков сто тридцать без особых избытков жира. Впрочем, на этот раз прямые угрозы не понадобились. Артем после объяснил: «Убогих обижать нельзя — это грех большой. Они вон от одной моей рожи в штаны наложили!» Он, как всегда, преувеличивал, но в сущности роль туповатого амбала сыграл хорошо. Щуплый Редькин по контрасту давил гостей интеллектом, а Маринка создавала элемент тайны столь необходимый в общении с настоящими шизами.

В общем, переговоры начались что надо — по люксу. До прямых выяснений, кто кому сколько должен дело так и не дошло, потому что долгов никаких ни одна из сторон за собой не признала. Зато дошло до вполне серьезного обсуждения подачи кассационной жалобы в Международный Суд в Гааге. Для Меукова, похоже, Гаага была местом более близким, чем Курский вокзал. Редькин даже не удержался и изысканно пошутил:

— Все говорят, Гаага, Гаага, а я как не поеду в Гаагу, все попадаю на Курский вокзал!

Помнил ли кто-нибудь, кроме него и Маринки, знаменитое начало «Москвы-Петушков», осталось неясным, но Меуков явно обиделся и благодаря этому сползание разговора в окончательный маразм было предотвращено. Еще раза три прошли по замкнутому кругу (— Кто издал книгу? — Знаю, но не скажу. — Кто возместит нам убытки? — Есть разница между убытками и недополученной прибылью. — Но мы запрещаем вам торговать нашей книгой. У нас эксклюзивные права на нее. — Запрещать могут официальные органы. — Значит подключим. — Подключайте. Я заплатил за книгу, и если не буду продавать, вот тогда действительно понесу убытки. Я понесу…)

Наконец, не выдержал Артем. — Мужики, — сказал он, — я Тимофея знаю давно. Он книжками торгует честно и культурно, не хуже, чем я пивом. Значит, давайте договоримся по-простому. Ту партию, которая у нас осталась, мы спокойно сливаем по традиционным каналам, потому что… Да потому что нельзя быть красивой такой! Товар, за который уплочено, должен уходить своим порядком — это закон, мужики. Тут хоть в Гаагу поезжай, хоть в Папуа Новую Гвинею. А вот следующую партию он у поставщика брать не будет, раз уж вам это так неприятно. Правда, Тимофей?

Редькин истово кивнул, ничуть не покривив душой перед Богом, так как никакой следующей партии просто не существовало в природе. Была теоретическая возможность допечатать тираж. Но в сложившейся ситуации только сумасшедший рискнул бы так нарываться…

В ответ взял слово печальный задохлик Бурнашов, но у него только голос был непропорционально солидным, а смысл сказанного тихо растаял в наступившей за этим тишине. Бледный парень, условно названный водителем, бешено вращал выпученными глазами, как наркоман за полчаса до начала ломки, и способен был разве что подвякивать. Свита явно рассчитывала на колдовскую силу своего шефа. Наиболее болтливым оказался четвертый участник рандеву, представившийся как зав. отделом распространения издательства «Прана» — нечесаный, неумытый какой-то, в жутко мятых, заляпанных грязью брюках (а ведь в машине вроде ехал!) и патологически тупой человек. Этот свято верил, что для книжной торговли достаточно знания арифметики в объеме трех классов средней школы. Редькин не стал разуверять его. Предпочел нарисовать на скорую руку цветистую схему производства и реализации пиратских изданий Чиньо, несказанно поразившую воображение этого великого книжника. В условной схеме, сочиняемой на ходу, упоминались захолустные города ближнего зарубежья, несуществующие фирмы с милыми названиями вроде «Красная нирвана» или «Мальтийский крест» (Боже, при чем здесь кинематограф?!) и невероятные имена типа Евдоким Коринфаров и Маланья Бурлескова. Книготорговый тупарь скрупулезно записывал в свой блокнот всю эту вдохновенную ахинею, а Редькин только молился всем богам, как бы ему не расхохотаться в самый неподходящий момент.

Вот, собственно, и все, что реально произошло в тихом офисе торговца пивом Артема на безумном рандеву с Меуковым. Но это так сказать в зрительно-слуховом ряду. В сфере же астрально-психологической бушевали намного более сильные страсти. Да, Редькин блестяще обманул Меукова и его шизов (даже водитель был у них явно не в себе). И, разумеется, все претензии материального порядка были решительно отклонены за отсутствием состава преступления — но не в этом же было дело, и теперь, спустя полгода, оно стало особенно ясно. Ведь сильнее всего запомнилось, как Эдмонд пялился огромными по-детски голубыми глазищами на Редькина и отдельно на Маринку (на Маринку, пожалуй, даже больше). Похоже, он искренне верил в свою гипнотическую силу. На Артема, кстати, Меуков поглядывал лишь искоса — сообразил все-таки, что этот буйвол никакому гипнозу по определению не подвержен. А вот Маринка включилась в игру всерьез и строила Меукову глазки, и ноги крест накрест перекладывала а ля Шэрон Стоун из «Основного инстинкта», благо в юбке была, а не в джинсах, в общем, сбивала проклятого колдуна с панталыку. «Я ему за Серафиму отомстила, ну то есть за тебя, — сбивчиво и чуточку бестолково объяснила потом Маринка, но Тимофей-то понял. — Вот хочешь верь, а хочешь нет, но в какой-то момент он руку в карман брюк запустил и как бы невзначай свое хозяйство в трусах поправлял. Проняло, значит». Может, Маринка и переоценивала свои чары, но вообще-то в сумасшедшей этой истории Редькин готов был поверить во что угодно.

Потом шизы уехали. Артем немедленно закурил (Меуков слезно просил при нем не дымить) и предложил выпить пива. За счет заведения, разумеется. Пиво оказалось хорошим, настроение — и того лучше, в общем, день закончился на сугубо мажорной ноте.

— Возможно, именно ноте «до», — добавил в завершение Редькин, — ноте, соответствующей штруделю по-венски.

Вербицкий улыбнулся, по достоинству отмечая цепкую память клиента, и сделал вдруг неожиданный вывод. — Вы тогда неверно поступили, ребята. Нельзя было их просто так отпускать. — Почему?! — обалдела Маринка. — Потому, — сказал Вербицкий, — Если партнер дает слабину, с него надо брать максимум. Надо все выжимать, до последней копейки… Ну, да ладно. Что теперь говорить…

«Что-то случилось с Вербицким», — подумал Редькин.

Он, помнится, ещё от Константина слышал неоднократно цитируемое изречение Майкла: «Никогда нельзя выжимать последнюю копейку — жадность до добра не доведет». Что же это случилось с ним?

А Майкл помолчал, взял трубку телефона, позвонил куда-то, бросил пару ничего не значащих фраз тихим голосом и грустно констатировал: — Ну вот, теперь вашего Кусачева найти не могут.

— В каком смысле? — удивился Редькин.

— В самом прямом. Скрывается он.

— А Игорь? — спросил Редькин с надеждой.

— Игорь — тем более. Он уже третий день в бегах.

— А деньги? — вырвалось у Тимофея.

— С деньгами-то как раз все в порядке. Шефы вашего удальца над этим вопросом работают, и сроки выплаты скоро будут согласованы, вот только дело уж больно запутанное. Чересчур запутанное, — решил уточнить Майкл.

* * *

А Кусачев ни от кого не скрывался. Для него в тот момент это было уже чуточку слишком сложно. Вечерний выпуск любимого Маринкой «Дорожного патруля» внес ясность в ситуацию. Юный Кусачев был с утра пьян, плохо закрепил машину на подъемнике, и оказался задавлен насмерть старым «уазиком», который чинил на родном сервисе. И как это возможно? Несчастный случай. Такой вывод сделала опергруппа, прибывшая на место происшествия и вместе с ней лихие корреспонденты с ТВ-6. А Редькиных обоих как ошпарило. Ну, скажите, кто бы на их месте в несчастный случай поверил?

— Слушай, — выдохнула побледневшая Маринка, — не надо мне никаких денег. Давай просто прекращать всю эту бодягу.

И добавила совсем уж глупо:

— Жить-то хочется.

Редькин в принципе был согласен, но промаялся весь вечер в сомнениях. Только ночью, часа в два накрутил заветный номер. Вербицкий разрешал звонить ночью. Утром — ни за что, а ночью — пожалуйста.

— Майкл, ты слышал, что Кусачева убили?

— Я слышал, что Кусачев погиб, — осторожненько так поправил Майкл.

— Но мне не надо никаких бабок по этому делу! — с сердцем выпалил Редькин. — Я снимаю задачу! Слышишь? Извини, Майкл.

Вербицкий очень долго молчал. Словно выжидал новых истерических всплесков. Потом спокойно начал комментировать:

— Ты готов меня выслушать? Тогда слушай. Первое. Никогда не произноси таких слов: «мне не надо денег». На первый раз прощаю, а в следующий действительно не получишь ни цента. Второе. Убийство Кусачева ещё надо доказать, и это не твоя забота. Наконец, третье. Если я занялся каким-то делом и ни от кого не получал аванса, я как правило решаю сам, продолжать мне им заниматься или нет. Твое дело меня заинтересовало, и я буду продолжать, что бы ты мне сейчас не говорил. Андестэнд? А тебе просто надо отдохнуть от всей этой чехарды. Плюнь на милицию и ГАИ. Плюнь на Мурлыкина и бандитов. Займись своими книжками. Тачкой своей займись, сделай из неё конфетку. Я тебе как другу советую.

Маринка прижала ухо к трубке с другой стороны, ловила каждое слово Майкла и с энтузиазмом кивала. А когда Тимофей дал отбой, сказала почему-то шепотом:

— Он прав. Пусть занимается! А мы давай плюнем на все.

* * *

Плюнуть на все оказалось не просто, но на многое плюнулось автоматически. Поездка на дачу своим ходом на два дня прошла тихо-спокойно. Вере Афанасьевне наплели, что «Москвич» уже продали сдуру, а «Тайгу» как раз на техобслуживание поставили — дешевый вариант подвернулся. Если б она ещё понимала в этом что-то! Первый шок от случившегося Редькины уже пережили, настроение было нормальное, к тому же соскучились по своим, то есть Маринка по матери, Верунчику и внучке Дашеньке, а Тимофей просто по любимым местам, по тишине, по возможности не вздрагивать от телефонных звонков, может быть, чуть-чуть и по зятю Никите, с которым приятно было хлопнуть по пивку да поговорить за жизнь. Редькин пивко, конечно, водочкой догружал — иначе кайфа никакого, а зять-спортсмен был в принципе не пьющим — только в жаркий день и позволял себе баночку-другую хорошего пива (говорил, от этого мускулы лучше растут). Словом уик-энд на даче как-то всех успокоил, и в Москве Тимофей с Маринкой с новыми силами принялись за работу. Вербицкому нарочно не звонили, и он их не трогал. Бурцеву звонили регулярно, ездили к нему, уточняли детали, кое-что и впрямь приделали к машине нового, чего раньше вообще не было — подкрылки, магнитолу, фаркоп, звукоизоляцию полов, обогреватель заднего стекла… Конфетка не конфетка, но чтобы все как у людей. И никто их не беспокоил, никто больше не звонил по поводу разбитой «Нивы» и убитого Меукова, жизнь текла строго по сценарию Майкла.

Один раз только Редькин от сценария отклонился. Это уж перед самым сентябрем было. За обедом выпили по случаю пятницы, он расслабился, а Маринка к подружке ушла до ночи. Редькин почитал чуток, но начало в сон клонить, он включил компьютер, поиграл в «Супаплекс», ещё в какую-то ерунду, потом полазил по деловым файлам — любил иногда документы в порядок привести, вспомнить каких-нибудь контрагентов из прошлого, бывало даже интересные бизнес-проекты таким образом рождались. Но сейчас родилось другое: необъяснимое желание позвонить Симе Кругловой. Благо Маринки дома нет. Во глупость-то! Он же ничего не скрывал тогда, да и с какой стати звонить, по какому поводу? Уж лучше тогда этой позвонить — соседке Юле с ирландским сеттером! Ассоциация сработала примитивно сексуальная, и он тут же одернул себя. Юлька — это про другое, Юлька — это как фея из сказки, нужен он ей, старый козел! Тут же вспомнилось, что и в Москве её нет, Маринка же собиралась с отцом Юлькиным связаться, с полковником милиции. На предмет все того же дела, да они всей семьей куда-то в Европу отдыхать укатили. Мысли снова вернулись к Симе, телефон искать не пришлось, он был тут же, в компьютере, и трубка лежала рядом.

Оказалось, как раз девятый день. Это уж он потом сообразил. Серафима к телефону подошла сама и сразу. А голос странный такой — пьяная, что ли? Вроде не пьет она, если он правильно помнил…

— Сима, здравствуйте, это Тимофей. Мне, право, неудобно, но хотелось услышать именно от вас, что же все-таки случилось с Эдмондом…

— Тимофей? Редькин?! — неуемный восторг по ту сторону провода. — Дорогой! Милый! Приезжай же ко мне скорее! Приезжай! И я тебе все расскажу. Слышишь, милый? Ало! Ало!

Тимофей бросил трубку, как змею.

«Вот уж действительно, с шизами свяжешься — сам таким станешь!»

Первым желанием было — позвонить Вербицкому. Потом одумался: а что он скажет? Информация-то неконструктивная. Может, ещё поделиться с Майклом своими хрупкими мечтами о девушке Юле? Ну тогда уж надо все самое сокровенное в одну кучу валить: и как у них с Маринкой с некоторых пор в постели не все ладится, и как Тимофей по утрам горькую пьет, когда уж совсем невмоготу, и как однажды спьяну под душем онанизмом занимался, потому что порнухи насмотрелись, а супруга, увлекшись вкусным коктейлем, перебрала малёк и ни на что уже не годилась… Редькин представил себе как выдает подобный текст Вербицкому, особенно красиво, если по телефону и ночью, в тот же миг окончательно протрезвел и решил, ни с кем не советуясь: не будет третьего безумного рандеву, ни к какой чокнутой Серафиме ни за какие коврижки он не поедет. Все.

* * *

Но дело-то этим не кончилось. Судьба наказала Редькина за грешные мысли и глупый звонок.

В тот же вечер Майкл позвонил сам.

— Слышь, Тим, до ноября можешь успокоиться, а где-то после пятнадцатого они рассчитаются, и ты получишь свои три с половиной. Я столько обещал?

— Ты обещал две с половиной, — нерешительно проговорил Редькин.

— Правильно, но я же говорил, что может быть больше. А я ничего зря не говорю. И второе. Игоря нашего пристрелили. Но это не имеет к тебе ровным счетом никакого отношения. Запомни. И не надо психовать. Если б узнал не от меня, дергался бы только сильнее. Правильно?

— Правильно, — прошептал Редькин через силу.

— Что ты там лопочешь еле слышным голосом? — возмутился Майкл. — Я же велел не психовать. На той неделе заезжай ко мне. Коньячку попьем, поговорим спокойно…

— Спасибо, — проговорил Редькин чуть громче.

К Майклу он не поехал, конечно, не до того стало, но Маринке про звонок рассказал — утаивать просто опасно было, и они уже вдвоем всю ночь измышляли гипотезы одну другой страшнее. Что ни говори, а ещё один труп на пути четы Редькиных появился. Случайность, не случайность, но невольно задумаешься: ох, как-то не так живем, ох, не так! А Тимофею особенно тяжело было. Ведь хватило же ума о разговоре с Кругловой не рассказывать — пожалел Маринку — но сам-то только и думал об этом. Все думал и думал.

Глава пятая. Новая жизнь

А потом все как-то утряслось. Затихло как-то, забылось в суматохе будней. Привезли с дачи всю шумную ватагу домочадцев, перед этим получили из ремонта любимую «Ниву», машина выглядела краше прежнего. Не грех стало рассказать Вере Афанасьевне всю правду об аварии. Теща поохала, поахала, но даже валокордина пить не стала — чего уж теперь! Дело прошлое, слава Богу закончилось все. В суд даже она обращаться не советовала, хотя и была человеком, безусловно, старой закалки. Но, как показывает практика, после перестройки годочков пять в России поживешь — и от любой закалки ни шиша не останется, только глубоко запрятанный страх, да безразличие к чужим проблемам. Не трогают тебя, и радуйся, а уж на помощь — надеяться забудь. Конечно, всех подробностей Вере Афанасьевне не изложили. То, что про Меукова, её вообще никак не касалось — и раньше и теперь, а про местных бандитов, которые зарвались и были сурово наказаны, сообщить пришлось. Жутковатая история для пожилого человека, но что поделать, среди них, пожилых, местные новости, быстрее, чем среди молодежи распространяются, все равно ведь узнает, так уж лучше поначалу самим, в семейном кругу обсудить. Еще раз теща поохала-поахала. Но зато лишь яснее сделалось, что в суд подавать не только не за чем, но и не на кого.

Начались трудовые будни. В «Ниву» при сложенном заднем сидении влезало до семидесяти полновесных пачек, правда, при этом на поворотах подкрылки начинали чиркать по колесам, но все равно здорово — «Москвич» никогда больше пятидесяти пачек не тянул, да и сорок грузить в него было уже страшно. На грузоподъемность и ходовые качества удар никак не повлиял, а что касается товарного вида, Валька Бурцев со товарищи сделал все, что мог и даже немного больше. И за что он так проникся к прижимистому Редькину? Некоторый свет на эту загадку пролил сам Бурцев, когда они расставались. Руку пожал, улыбнулся:

— Ну, дорогу теперь знаешь, приезжай еще. И дай Бог, чтобы только на замену колодок и масла! — а потом вдруг добавил, словно все время не решался, а теперь, при последнем разговоре — уже деваться некуда: — Слушай, Тимка, а ты не знаешь такого человека по имени Давид Маревич?

Тимофей напряг извилины, на раз не вспомнил и решил уточнить:

— А он кто?

— Журналист, — сказал Валька, — бизнесмен, вроде даже писатель, в общем из ваших кругов — это точно.

На сервисе Бурцева любили клиентов из мира творческой интеллигенции, со вниманием выслушивали всякие байки о знаменитостях, задавали массу вопросов, пытались понять, чем живут люди искусства, изобретали всем клички, которые, поизносились с теплотой и гордостью. Бурцева посещали, например, Скульптор, Переводчик, Циркач (на самом деле администратор в цирке), Режиссер (в действительности помреж с «Мосфильма»), и вот теперь появился Издатель, то есть Редькин. А у пресловутого Маревича кличка была — Писатель. Но Тимофей так и не сумел вспомнить никакого Давида.

— Думаю, мы с ним все-таки не знакомы, — заключил он.

— Странно, — сказал Бурцев. — Я был уверен что ты его знаешь. Вы даже похожи чем-то…

«Ну и логика!» — удивился Редькин.

И тут Валька неожиданно сообщил:

— Его убили в девяносто первом. Говорят, гэбэшники…

Тимофей вздрогнул: опять накатывала шиза. Кто ж это о мертвых в настоящем времени расспрашивает? А потом лепит две фразы рядом: «вы похожи» и «его убили». Спасибо на добром слове, Валя!

Но он, конечно, смолчал. Проговорил только:

— Поеду я. Пока.

И услышал в ответ:

— Ладно, бывай здоров.

Вот такой нелепый разговор. Ну, а по дороге домой мысли опять переключились на проблемы чисто автомобильные.

Внешний вид как ни вылизывай, а после удара машина все равно будет ржаветь быстрее. Года на три бы хватило — и хорошо, а там они обязательно на новую денег наскребут, не зря же пашут, как бобики, да ещё и квартиру сдают, теснятся тут всем кагалом…

Впрочем, когда Редькин заглядывал вперед именно на этот срок — три года — и получался ровно 2000-й — магия немыслимо круглого числа вызывала странное ощущение: то ли все у них будет прекрасно, как в сказке, разбогатеют, миллионщиками станут непонятно с какой радости, то ли… То ли вообще ничего не будет. В каком смысле ничего, Редькин объяснить не мог, но ощущение возникало очень яркое, стоило лишь закрыть глаза и увидеть в ночном небе огромные полыхающие цифры. В каком-то давнем фильме он видел, как встречали подобным образом наступление двадцатого века. Тогда, между прочим, тоже хватало идиотов, считавших первым годом века 1900-й и радовавшихся круглому числу больше, чем действительному началу столетия.

Да, не случайно занялся Редькин эзотерической литературой, не случайно любил авангардную прозу, тянуло его, постоянно тянуло на всякую чертовщину, но в жизни-то, в быту был он полнейшим прагматиком и циником: женился вполне буднично, хоть и рано, институт закончил технический без всякой романтики, работал на скучном ящике как все, комсомольцем был и голосовал как все, в итоге бизнесом занялся — тоже как все. За что же ему именно такая чертовщина на голову свалилась?

Вопрос не переставал мучить. И его, и Маринку. Маринка ведь тоже не семи пядей во лбу была, скромно мечтала о благополучии, спокойной жизни, иногда — нескромно — о богатстве, о красивой жизни. Но это же не грех! Так за что?

Но поскольку на подобные вопросы ответов, похоже, не существовало в принципе, Редькин попытался найти разгадку некоторых тайн попроще. Деньги — понятно — это забота Вербицкого, решили уже, но простое человеческое любопытство тоже ведь куда подальше не засунешь. Даже если их, редькинским жизням ничего не угрожает (хотя и это сомнительно), нераскрытые секреты, к которым ненароком прикоснулся, очень и очень мешают жить.

Поэтому Тимофей, не спрашивая позволения у Майкла, попытался выяснить по своим каналам, какое же серьезное дело заставило Меукова искать Редькина за день, а то и за час до смерти. Выяснил. Через Беню Калькиса и его друзей на книжном рынке. Беня, кстати, все простил Тимофею. Деловое сотрудничество выше всякой фигни! Ну, ещё бы: он же надеялся с Редькина новых денег слупить. И не зря надеялся. Под обещание интересной рукописи Тимофей ему пересчитал коэффициент трудового участия, и разошлись компаньоны полюбовно, а заодно как бы невзначай поговорили о старом наезде и новых звонках Бурнашова и Меукова, о дурацкой гибели последнего.

Калькис знал немного, питался слухами. Но говорили повсюду упорно, что Эдмонд в своем эзотерическом рвении наступил на хвост некой тибетской секте, пострашнее всякой аум-сенрикё. Убирали его по заказу оттуда, однако руками местных дешевеньких шалопаев. Шалопаи, понятное дело, давно уже где-нибудь на свалке валяются, и птички их доедают. А на заказчиков милиция никогда в жизни не выйдет, потому что, во-первых, Меуков для МВД никто, а во-вторых, тибетские ламы московскому ОМОНу явно не по зубам. Редькин посмеялся доброй шутке и мысленно поделил это все на восемь, зато слово за слово выяснил, что аккурат в день убийства Меукова переполошившийся Бурнашов обзванивал всех близких и дальних знакомых, так как шеф ещё накануне пропал бесследно.

Вот и выяснилось главное для Тимофея — без всякой мистики. А на квартире у Меукова сидела в тот день его постоянная пассия — девка абсолютно чеколдырнутая, она ещё и не такое по телефону сказануть могла, так что Редькин почти угадал в тот раз. Она Меукова и обнаружила первая, выйдя на минутку за сигаретами. Ведь Эдмонда убили в подъезде собственного дома днем, а где он ночь провел, для всей безумной тусовки осталось полнейшей тайной. Редькин подозревал почему-то, что у Серафимы или, во всяком случае, та должна была знать, но вслух при Калькисе имя Кругловой называть не стоило. Этот свой контакт Редькин нигде светить не хотел.

Прямо скажем, к воротилам автосервиса, угонщикам и перекупщикам машин история с Меуковым никакого отношения не имела. И слава Богу: эту чепуху пора уже было выбрасывать из головы, но как отдельная тайна и она не давала покоя несчастным пострадавшим супругам.

Вербицкий, конечно, продолжал отрабатывать свою версию, даже денег обещал, хотя странная затянутость сроков и порождала некое ощущение эфемерности. В любом случае, Редькин вдруг решил, что имеет смысл покрутить ещё какой-нибудь вариант расследования. Что, у них знакомых мало? Правда, конкретно в ментуре, как назло, никого. Проще на КГБ и ГРУ выруливать, но, пардон, кому в этих серьезных конторах может быть интересно автомобильное жулье, пусть даже безжалостно убирающее друг друга с дороги из-за достаточно мелких денег? Эх, да это теперь и для милиции не событие! Люди обнищали и озверели, иные готовы идти на убийство за полштуки баксов, иные просто ради удовольствия…

И все-таки милицейские дела надо крутить через милицию. Тут же вспомнился Юлькин отец. Вместе с ним вспомнилась и Юлька.

И вот, когда всплыл в памяти чудный девичий образ, Тимофей сразу понял, что безумно соскучился. Ведь обитает где-то рядом — почему они не встречаются? Непорядок! Ритм жизни, что ли, не совпадает? Так ведь у Маринки же телефон записан. Он тогда пытался запомнить, запомнил даже, но вылетело, конечно, из головы. Однако у Маринки точно записан…

— Мариш! А чего ты Юльке все никак не позвонишь?

— Какой Юльке? — искренне не поняла жена.

— Ну, этой, с ирландским сеттером и полковником милиции.

— А-а! Так ты же сам сказал, что это все фигня. Еще тогда. А теперь — тем более ни к чему. Ты чего же, хочешь деньги с двух сторон получать: пусть и бандиты и менты одновременно вышибают? Так не получится.

— Ну, во-первых, ещё неизвестно, что нам Майкл вышибет и когда. А во-вторых, я просто справки собираюсь навести. Ну, интересно мне, что за ерунда такая происходит! Можем мы воспользоваться случайным знакомством и пополнить свой жизненный опыт?

— По-моему, это глупость ужасная, но если хочешь, сам и позвони.

— А это не будет выглядеть по-дурацки, ты же с ней разговаривала?

— А ты где был?

— Я рядом стоял, но я был в шоке и ничего не слышал.

— Тимка, но я же так не люблю звонить малознакомым людям! Я не знаю, кто там подойдет… Ну тебя с этой Юлькой, не порть мне настроение.

— А то я люблю звонить малознакомым людям!

Тимофей цеплялся за последнюю возможность увильнуть от того, о чем в действительности мечтал. Почему-то казалось очень важным сделать первый звонок Юльке лично, в этом ощущалась очумительная, щемящая душу романтика даже не студенческих, а школьных лет, и Тимофей усердствовал. Он должен был скрыть от жены это свое желание. Скрыть, непременно скрыть! СКРЫТЬ!

— Хорошо, — сказал он. — Я звоню Юльке, но тогда ты будешь звонить Элеоноре Борисовне!

— Ах, ты мне ещё и угрожаешь! Ладно-ладно. Вот тебе моя записная книжка — там есть все: и Юлька, и Элеонора, и даже Ефим Маркович.

Ефим Маркович был старый книжный волк, которому время от времени приходилось звонить, но на любой сделке он Редькиных ухитрялся облапошить, ну, хотя бы на капельку, это раздражало обоих, и вину традиционно вешали на того, кто первым начинал переговоры, так что Маркович считался явно пострашнее простой зануды Элеоноры — сотрудницы филиала шведской фирмы, поставлявшей в Москву качественные сорта бумаг.

Редькин изобразил обиду и пошел звонить. Цель была достигнута.

Ха-ха! Как он был наивен! Никто не ответил по набранному номеру. Бывает.

Но никто не ответил по нему и на следующий день, когда Тимофей уже тайно звонил Юльке с книжного склада Жорика, и ещё через день, когда он звонил просто из телефонной будки. Редькин страдал, как юный влюбленный, он в искреннем отчаянии не знал, что ему дальше делать и как вообще жить. Он будто всей кожей ощущал, что Юлька где-то здесь, рядом, но не знал, где именно, не встречал её ни разу и мучился. Подкарауливать специально? Во-первых — опять же где? А во-вторых, это уже полный бред. Господи, но неужели возможно в тридцать восемь лет вот так втюриться?! С первого взгляда, в суете, и со странной паузой в добрый месяц. Он уж решил было провести серьезный поиск по милицейскому адресному СD-рому, обещанному одним приятелем — в наше время штука не Бог весть какая дефицитная. Однако искать в Центральном округе девушку Юлю примерно восемнадцати лет без фамилии — работища адская. Он не успел этим заняться. Все получилось по-другому.

* * *

В самом конце августа преставилась на даче их старая пуделиха или, как любил говорить Верунчик, пуделита Соня. Дочку Редькиных звали Вера, однако устоявшееся детское прозвище требовало глаголов в мужском роде — так и повелось в семье говорить. Раньше пуделей было два, но молодая собака отошла в мир иной годом раньше из-за внезапной ужасной болезни — какая-то там дисплозия, крайне редко встречающаяся у пуделей. Тимофей точно не запомнил, как эта гадость называлась, вникать не хотелось, но на уколы возил животное исправно, пока это имело смысл, и расстраивался вместе со всеми ужасно. Дряхлая облезлая Соня в одиночестве сильно затосковала, и старение её заметно ускорилось. В общем, на начало осени Вера Афанасьевна, всю свою жизнь проведшая с собаками, оказалась без братьев наших меньших в дому и тихо, но глубоко переживала. Родные боялись её о чем-то спрашивать, к чему-то подталкивать — ждали самостоятельного решения. Ведь сразу после смерти как-то не принято нового друга заводить. Однако Вера Афанасьевна продержалась в своей тоске недолго — недели две. И однажды, придя из магазина (видать, насмотрелась на соседских зверушек), заявила с порога:

— Ребята, ну что, какую мы собаку будем теперь заводить?

Спросила легко так и даже с некоторой нетерпеливостью, как будто уже в пятый раз интересуется, а ей никто отвечать не желает.

Обсуждение протекало бурно, но было недолгим. Пудели уже всем надоели, да и сама Вера Афанасьевна не слишком настаивала на любимой породе. Общим поименным голосованием выбрали модного нынче далматина — традиционную собаку английских принцев, необычайно популярного благодаря книжке Доди Смит, фильмам, мультяшкам и всяким прочим рекламным прибамбасам. Правда, двухлетняя Дашенька ещё не смотрела «101 далматин», а остальные из мультяшного возраста как будто уже выросли, но, встречая на улицах очаровательные пятнистые морды, умилялись все — дружно и регулярно. Словом, каких-нибудь полдня посидели на телефоне, а уже вечером в пожарном порядке выехали. Почти пятимесячную элитную далматиницу в силу внезапно переменившихся обстоятельств отдавали вместо трехсот долларов за двести, только забирать при этом следовало немедленно. Редькин подобной халявы никогда пропустить не мог и подхватился мигом. Увидели, влюбились с первого взгляда, привезли щенка-переростка домой и прыгали вокруг него вечер, ночь и ещё целый день. Радости было — полные штаны! Потом немного успокоились. Из многочисленных вариантов, предлагаемых в качестве клички, выбрали, наконец, красивое имя Лайма. Вера Афанасьевна детство в Прибалтике провела и после бывала там часто, потому с особенной теплотой вспоминала и свою тетю Лайму, и название знаменитой кондитерской фабрики в Риге. К тому же «лай» в начале слова звучало весьма по-собачьи. Новые же и старые знакомые, услыхав такое имя, сразу переспрашивали: «Лайма? Вайкуле, значит?» И Редькины обычно соглашались: Вайкуле, так Вайкуле.

* * *

Собака оказалась просто прелесть, писаться в квартире перестала практически уже через месяц, характер имела чудесный: дома тихая, ласковая, сонная, на улице — игривая, шалая, агрессивная даже. Весело с ней было, А уж экстерьер — так просто выдающийся: пятнышки четкие, ровные, раздельные, на мордочке словно след от кошачьей лапки, и уши, почти черные, как полагается, домиком. На улицу выйти невозможно было, чтобы кто-нибудь из детей не вскрикнул от восторга, узнавая любимого экранного героя, а кто-нибудь из взрослых не наговорил кучу комплиментов. Маринка по первости даже привязывала Лайме на ошейник тоненькую красную ленточку — как посоветовал кто-то из шибко образованных подружек — от сглаза.

— Привет тебе от покойного Меукова! — ехидно комментировал Редькин. — Ты ещё нашу Лайму холлотропному дыханию обучи.

Гуляли с юной далматинкой поначалу всегда вдвоем, недолго и возле дома, во дворах — она боялась всего, жалась к ногам, лапы у несчастной тряслись, но вся эта робость слетала немедленно при первых же встречах с другими четвероногими, особенно если попадались более мелкие и пугливые. Хозяева соседских зверей и подсказали, что по вечерам местное общество собачников тусуется на бульваре.

Так Тимофей и Маринка попали на Бульвар.

Его здесь называли одним словом и с большой буквы, редко и только для чужих уточняя, что речь идет о Покровском бульваре. После десяти вечера территория под высокими смыкающимися вверху липами безраздельно принадлежала собачникам и их четвероногим друзьям. Забредали, конечно, и случайные прохожие, и влюбленные парочки, и вездесущие горькие пьяницы, и даже отчаянные беглецы от инфаркта, но если среди всех этих граждан кто-то проявлял неприязнь к собакам или, не дай Бог, страх перед ними — такому лучше было сразу обойти стороной уютную аллею, в конце концов, для любого оставался свободным параллельный путь по широким тротуарам, отделенным от бульвара трамвайными рельсами, а этой опасной линии местные воспитанные животные по собственной воле никогда не пересекали.

Тут-то на Бульваре, для Тимофея с Маринкой и началась новая, совсем новая жизнь. Ведь новая жизнь — это прежде всего новые люди. А ещё — новые интересы, новые знания, новые правила общения. Все это наличествовало здесь в полном объеме. Спонтанно организовался своего рода клуб, объединение единомышленников, партия любителей собак. Чем хуже партии любителей пива?

Надо ли комментировать отдельно, что именно на бульваре довелось повстречать Редькиным и ирландского сеттера Патрика, и его очаровательную хозяйку?

Но и остальные персонажи были там весьма примечательны. Вот о них как раз стоит рассказать чуть подробнее.

Гоша. Георгий Васильевич Жмеринский, полковник, кандидат технических наук, доцент, начальник кафедры в Военно-инженерной академии. Человек по-своему уникальный, не из тех, которые «как одену портупею…», а совсем наоборот — из чудом уцелевшего до наших дней настоящего русского офицерства. И как это после четырех войн и пяти революций (или наоборот?) сумел появиться в российской армии такой умный, интеллигентный, образованный полковник? Камуфляжка на его статной спортивной фигуре выглядела неплохо, как, впрочем, и парадная советская форма, и простая гражданская одежда, но Тимофею всегда мечталось увидеть Гошу в мундире двенадцатого года с золотыми эполетами. Право же, какой-нибудь кивер куда лучше, чем фуражка, гармонировал бы с его высоким лбом, мужественным подбородком и роскошными усами. Гоша любил литературу, музыку, живопись, хорошо разбирался во всех этих искусствах, следил за новинками, и даже сам писал стихи, неплохие, между прочим, которые иногда, под настроение, читал друзьям. А пес у него был очень солидный — старый эрдель по кличке Боб.

Пахомыч. Геннадий Пахомович Мурашенко со злобной боксерихой тигровой масти Роботессой, сокращенно Робби. Вроде тоже из военных, вроде тоже широкоплечий спортивного вида мужик с эффектной рожей, разве что ростом пониже, но, по сути, полный антипод Гоши. Во-первых, туповат, во-вторых, трепло несусветное: и во Вьетнаме-то он был, и в Афгане, и в Чечне уже успел повоевать, и все на свете он знает, в любом деле специалист: «Всем молчать! Разве так положено портянки наматывать и бикфордов шнур поджигать!» Ну а в третьих, признался он однажды, что работал в спецсвязи. А что такое спецсвязь, ребята? Восьмое или Шестнадцатое главное управление КГБ. Вы что хотите, говорите, но КГБ есть КГБ. Русский кадровый офицер Гоша контору эту всегда недолюбливал, и Редькин, скромный старлей запаса Советской армии — тоже. Так что к Пахомычу относился он, мягко говоря, настороженно. Да плюс ещё именно Пахомыч чаще всего иронично величал Тимофея «дедушкой». Спасибо, Маринку не подкалывал, она бы ещё сильнее обиделась.

Ланка Рыжикова. На самом деле Светлана Петрова. Просто у самых обычных имен не всегда бывают стандартные сокращения. А собаку её беспородную — чумного, но очень умного и всеми любимого кобеля звали Рыжим, отсюда и повелась кличка. Тем более что и у самой Ланки волосы были рыжеватыми, а глаза почти зелеными. Фигурка стройная, миниатюрная, улыбка обворожительная. Словом, блестящие внешние данные и бьющая наповал сексапильность, но… ранний брак, двое детей, муж-алкоголик, несчастия бесконечные со всеми ближними и дальними родственниками. Короче, тяжелая женская доля. По профессии Ланка — модельер и от природы — талантище. Юбки, брюки и платья шила такие, что всем этим патентованным и титулованным педикам обзавидоваться, если б знать могли, а бульварная мастерица свои изделия за гроши продавала или дарила друзьям.

Ланка Маленькая, на самом деле Бухтиярова, и удивительным образом её тоже с детства звали Ланой, а не Светой. Медсестра широкого профиля, тоже очень симпатичная. Размером больше Ланки предыдущей, то есть Рыжиковой (меньше той Ланки быть просто невозможно — при росте метр пятьдесят весу тридцать восемь кило), но маленькая по возрасту (Рыжиковой — тридцать пять, Бухтияровой всего тридцать — существенная разница в их годы!). Ланка Маленькая выходила гулять вместе с мужем Ваней — классным электриком и водителем, работавшим в солидной фирме. По выходным Ваня, как правило, гулял один. А собака у них была представительная — огромная восточно-европейская овчарка-переросток Стэн, а полностью — Стендаль.

Олег Карандин, компьютерный гений, выросший из скромного советского специалиста по АСУ ТП (то бишь по автоматическим системам управления технологическими процессами, если кто забыл) в настоящего современного программиста. Осуществлял консультации во всех областях мультимедиа, обеспечивал бульвар компьютерными игрушками, а также серьезными программами и полезными адресами в Интернете. Гулял зачастую с женой Валей. Собака — далматин по имени Фараон Орхидеевич Цезаревский (чего не придумают в собачьих документах!), а по-простому — Фари.

И, наконец, Юлька. Просто Юлька. Нимфа, волшебница, фея. Иногда, очень редко, вместо неё гуляла мать, точнее мачеха. Отец, полковник милиции Соловьев на бульваре не появлялся, он вообще в Москве жил наездами, предпочитал дачу, чистую экологию и тишину. Юлька старалась прогулки не пропускать, даже когда приходила совсем усталая из своего вечернего юридического института. Она любила потусоваться в компании старших товарищей, послушать умные разговоры, иногда о себе рассказать, иногда попросить совета. А уж на общих пьянках — праздники, как общенародные, так и персональные, отмечались здесь традиционно и весело — Юлька всегда становилась душой общества, сыпала молодежными анекдотами, в которых порой из-за обилия сленга приходилось объяснять, над чем следует смеяться, строила глазки мужикам, игриво шутила, позволяла целовать себя в щечку на прощание.

Но первая встреча с Юлькой на бульваре получилась у Тимофея совсем не такой, как он ожидал.

* * *

Тогда, в августе, возле разбитой машины случилось настоящее чудо.

Кто ещё нравился ему так сильно за последние пятнадцать лет? (О первых годах после свадьбы и говорить нечего). Тимофей перебирал в памяти, и никого не находил. Да, заглядывался на красивых девиц, особенно летом и на пляже — это было. Да, случалось глупо мечтать об адюльтере, как развлечении — и такое было. И ещё было совсем уж нелепое желание «поквитаться» — это очень давно. После того, как между первым и вторым курсом — Верунчику ещё двух лет не было — он уезжал на шабашку на полтора месяца, деньжат подзаработать, а Маринка проторчала все это время в Москве. Дачи у них тогда не было, а снимать не пойми что с крохотной девочкой не хотелось. И вообще, живут на окраине, воздух нормальный, Битцевский парк рядом. В общем, ребенок в значительной степени был повешен на бабушку, а Маринка решила от мужа не отставать и подрабатывала в институтской библиотеке — книги перебирала. Как выяснилось, не только книги.

Там интересный коллектив сложился. Старшие ребята-дипломники, увлекавшиеся сугубо запретным в ту пору тантризмом и ценившие в нем преимущественно сексуально-практическую сторону, задурили простодушной девушке голову, а к тому же красавчик Максим ей вдруг понравился. Короче, когда молодые супруги встретились после первой в их жизни серьезной разлуки, им было о чем рассказать друг другу. Тимофей на БАМе много сибирской экзотики повидал, правда, местных баб из поселка Звездный обслуживать ему было некогда, сил хватало лишь до койки в общей палатке доползти на негнущихся ногах. А вот молодая жена… Слово за слово, охи-вздохи, потом давай глаза прятать, потом — в слезы и… созналась в измене. Правильно сделала. Слухами земля полнится, а когда посторонние про тебя рассказывают, всегда хуже выходит: и гадостей по дороге больше налипает, и всем обиднее.

В общем, Тимофей поорал, поорал, да и простил, конечно. Не морду же бить, в самом деле? Но через месячишко выяснилась от друзей интересная подробность: Маринка-то его не с одним Максимом переспала, а с четырьмя(!) ребятами. Редькин вздрогнул, вмиг осознав, что это правда: неужели со всеми сразу? Нет, оказалось, по очереди. Но ведь это, пожалуй, ещё хуже. Маринка признала все, не сразу, но признала. И что это на неё нашло тогда? Объяснить не сумела, Тимофей — тем более. И странным образом именно чудовищный абсурд ситуации помог примириться со случившимся. Обида и ревность ослабли (один мужчина — это серьезная измена), а четверо за один месяц — это же просто бред и помутнение рассудка, тут не ревновать, а лечить надо. Но вот желание поквитаться возникло и прочно поселилось в мозгу. Не в буквальном смысле, разумеется — найти четырех девок, чтобы один к одному все вышло, а в принципе. Тимофей победил в себе этот комплекс только через три года.

Дело было так. Они с Маринкой оказались в компании золотой молодежи на подмосковной даче. Хозяин, молодой, но жутко толстый и потливый парень прослыл любителем эротических экспромтов, и когда все собравшиеся были уже на рогах, восьми самым бодрым предложил с ящиком вина отправиться на ближайший пруд — испытать все прелести романтического ночного купания. До воды добрались не многие, некоторые элементарно боялись утонуть — и правильно, между прочим! — зато все поголовно разделись и добрались друг до друга, нарочито перемешав мужей, жен и просто партнеров, с которыми приехали. В глазах Редькина четверо окружавших его девушек и трое парней давно уже превратились в четырнадцать зыбких фигур не вполне определенного пола, поэтому, в сущности, было все равно, что досталась ему не фотомодель, а самая страшная девица с вислым задом, большой, но некрасивой грудью, кривыми ногами и лошадиной челюстью. Тем более, что активность она проявляла невиданную и делала много такого, чего Маринка не умела или не любила. А это интересно. Рот у этой девицы работал, как форвакуумный насос, с ней нужно было сражаться, если не хотел иметь синяков на всех местах. И другими губами она тоже как будто целовала: обхватывала, например, голыми ляжками ногу или руку и елозила со стонами. А то вдруг, хитро извернувшись, коротко и страстно прижималась разгоряченным лоном к самым неожиданным местам: ко лбу, к шее, к груди. Наконец она чрезвычайно виртуозно ласкала все тело Редькина ладошками и пальцами, собственно с этого и начала. Сидя на коленях у Тимофея, деваха потрясающе нежно ерошила ему волосы. Он хорошо помнил, как именно в тот момент победил все ещё дремавшую где-то внутри робость, и давнее желание поквитаться с Маринкой с восторгом вырвалось наружу. Он осмелел и с наслаждением начал мять ещё под платьем большую мягкую грудь своей избавительницы, а дрожащей от нетерпения рукой потянулся к горячему и влажному, туда, пониже заветного треугольника…

Собственно вот только это все и было здорово, а потом, когда началась возня на мокрой, истоптанной прибрежной траве, когда он лежал, чувствуя лопатками какие-то веточки и жучков, а эта туша самозабвенно прыгала на нем, удовольствие уже кончилось, ему было душно, и даже немного больно, и было противно смотреть на мокрые складки живота, на тяжелые прыгающие титьки, на её непрерывно открытый слюнявый рот (нет не ту они выбрали позу, ох, не ту!) и особенно противно — на собственную детородную жидкость, мутными каплями запутавшуюся в её кудряшках… К финишу Тимофей пришел, как-то случайно, скучно, бесцветно. И после этого его почти сразу стошнило. Вина-то выпили очень много, а вначале ещё и водки.

Но цель — отомстить за супружескую неверность — была достигнута. На все сто. Почему? Да потому, что хозяин дачи сильно промахнулся, выбрав именно себе худенькую, стройную Маринку. Она и на трезвую голову, и даже в легкой эйфории подобных мужиков терпеть не могла, а тогда к моменту всеобщих совокуплений назюзюкалась уже сверх меры и готова была блевать сильно раньше мужа. Так что вывернуло Мариночку сразу, от первого же мокрого поцелуя и неистребимого запаха пота в объятиях сластолюбца, жирные лапищи которого даже похватать ни за что толком не успели — парень вынужден был сразу идти купаться. Ну а после того, как Маринку начинало тошнить, вернуть её к активной жизни — это уже дело нереальное.

Однако самое, быть может, интересное, что эта давняя оргия стала практически последним эпизодом в истории супружеских измен семейства Редькиных. Повзрослели, поумнели. Были, конечно, отдельные мелкие попытки — с обеих, надо думать, сторон, но успехом они не увенчивались.

Тимофей ещё и ещё раз вспоминал всякие пьяные поцелуйчики и пьяные обжимания, заводившие, разумеется, вспоминал и пьяные размышления, кого бы трахнуть. Но это все о другом. Последние пятнадцать лет на девушек и женщин он смотрел либо как на друзей, либо, как на красивые модели — возбуждение при этом может возникнуть вполне естественное, но любовь…

А вот на Юльку в тот августовский день он посмотрел именно влюбленными глазами. Глазами неженатого юнца. Всколыхнулось что-то давно и безвозвратно забытое, и от этого сделалось очень приятно и очень тревожно. Он даже ночью, когда Маринка уже спала, хотел было выпить по привычке, да передумал. Появилась у него — лет семь уж как — такая дурная привычка: где бы и с кем бы ни пил, добавлять потом в одиночку. Иногда стакан, а иногда хоть глоточек — но обязательно добавлять. Скверная привычка. А вот в ту ночь передумал, тормознуло его что-то неведомое, но сильное. Потом понял: играть в юность — так до конца. И ничего не сказал Маринке о своих ощущениях. О Кругловой в тот раз все рассказал, а о Юльке — ни-че-го. Вот это и было самое тревожное. Планировал, что ли, всерьез завести интрижку? Смешно. Если не сказать, страшно. Да нет, никогда бы он не пошел на такое, а тем более теперь — не тот уже человек. И не сказал-то жене, наверно, совсем по другой причине. Существует мнение, будто мужчины ревнуют больше телом, а женщины — душой. Измена душой, пусть только в мыслях, может обидеть сильнее, чем пьяный секс в полусознательном состоянии. Так зачем же делать больно любимому человеку, да ещё ни с чего? А он любил свою Маринку, действительно любил, несмотря ни на что.

И вот, двадцать шестое сентября. Встреча номер два. Он ожидал «тихого взрыва» (у Михаила Анчарова когда-то вычитал). Но нет, ничего похожего — ни головокружения, ни сладкого озноба. Простая спокойная радость: сбылось. Он направил в сторону Юльки долгий нежный взгляд. Получил в ответ веселые теплые искорки. Свет фонарей отражался в её вишневых глазах. А ещё в них явно читалось: «Узнаю несчастных! Ну, как дела?» Она так и спросила:

— Ну, как дела? Здравствуйте!

— Здравствуйте, — отозвался Редькин, а дальше, как и в прошлый раз, обо всем говорила Маринка.

Нет, он теперь не впадал в транс, он просто любовался, но был слишком увлечен этим процессом. Все-таки Юлька необыкновенно хороша! Правда, тогда была ещё красивее. Сейчас как будто сделалась чуточку полнее, лицо округлилось, что ли, исчез некий шарм… Или тот шарм, тот флёр был навеян самим трагизмом ситуации?

«Нет, братец, врешь! Полностью чудо не исчезло, — уговаривал себя Редькин. — И влюбленность моя не исчезла. Ну да, ощущения нынче не столь остры, ну так ведь на то он и был первый раз!..»

Однако в действительности Тимофей откровенно культивировал в себе эту влюбленность. Зачем? Ну, наверно затем же, зачем добавляют после выпитого. Уж больно красив был кайф от того напитка, расставаться жалко. Сравнение получилось точное, но будничное, приземленное. И потому сразу напомнило о делах.

А разговор-то шел, известно о чем — об их несчастной машине. Всем остальным ещё тремя днями раньше поведали Редькины эту печальную историю, ну а Юлька, которую на бульваре встретили впервые, была непосредственной свидетельницей, и сейчас буквально хвасталась этим.

«Эх, молодо-зелено! Всё-то они в веселье превращают», — вздыхал про себя Тимофей.

А телефон у Юльки не отвечал по очень простой причине: никого из них в Москве не было, занятия-то в институте только с середины сентября начинались. И чего ей в городе торчать? От прежнего обещания помочь девушка не отказывалась. Поговорит, сказала, с отцом, как только сможет. Пахомыч тут же пробурчал себе под нос что-то в смысле, ерунда, мол, это, нечего, мол, узнавать, никто не поможет, чистая случайность, какие, к едрене-фене, бандиты?! Ну а Редькины, разумеется, о Вербицком и его ребятах — молчок, но в качестве вольной гипотезы наезд на себя рассмотрели, вот старый гэбист и завелся.

Потом Гоша, то ли пошутил, то ли всерьез высказал:

— Пахомыч, а ты бы по своим каналам провентилировал ситуацию, вдруг дело-то серьезное. Смотри, как милиция от него нос воротит!

— А ты — по своим! — неожиданно огрызнулся Пахомыч.

— Да у меня какие каналы? — не обиделся Гоша. — Военная автоинспекция? Ну, есть парочка знакомых из МЧС…

— А у меня какие? — агрессивно осведомился Пахомыч.

Уточнять никто не рискнул, и разговор перекинулся на другую тему, традиционно собачью: кто кого задрал, кто чем болел, и как правильно кормить животных, если учесть, что они, сволочи, жрут все подряд…

* * *

Вот и все о том дне — теплом сентябрьском дне, запомнившемся Тимофею надолго.

* * *

А с работой у Редькиных складывалось тоже как-то странно. Тираж Стива Чиньо, на деньги с которого фактически и была куплена новая «Тайга» давно закончился, допечатывать новый — во всех смыслах было опасно. То есть и в коммерческом (хорошенького понемножку, а жадность фраера сгубила), и в уголовно-мистическом. После убийства Меукова, то есть фактически литагента Чиньо в России, следующей могла оказаться очередь Редькина, то есть фактически издателя. Маринка любила повторять: «Это наша с тобою Тим, лебединая песня». Юмор заключался в том, что Чиньо по-итальянски означает «лебедь». В общем, они стремились максимально откреститься от всяких ассоциаций со зловещим итало-американцем. Круг лиц, знавших реального поставщика книг Чиньо из типографии на рынок, был крайне узок, но хотелось сузить его ещё сильнее. Тимофей мрачно шутил:

— Давай сами займемся отстрелом свидетелей, ну, то есть посвященных в наши дела.

А вообще с серьезными проектами ещё в начале лета не заладилось. Калькис все медлил с новыми текстами. Оптовики намекали, что времена пиратских книжек и сомнительных разрешений на публикацию в СНГ ушли безвозвратно. Симе Кругловой по многим вполне понятным причинам звонить не хотелось. И тогда Редькин — возможно, на время — отодвинул в сторону богомерзкую эзотерику и решил тряхнуть своими старыми контактами с Русской Православной Церковью. Там впрямую не отказали, но и с заказами конкретными пока не торопились. Лето оно и есть лето.

Над Редькиными нависла угроза очередного безденежья, сумрачного периода жизни, когда приходится просто менять на рубли ранее заработанные доллары. Обратный процесс они оба любили гораздо больше, хотя с недавних пор президент и распорядился взимать за эту операцию дополнительный налог. А как неплохо жили в последний год! Даже сумели в Анталью мотануться, не говоря уже о новой тачке, вкусной еде и любимых Тимофеем красивых фирменных напитках, преимущественно крепких, которые он иногда позволял себе покупать, правда, в основном на Измайловском рынке, где они были существенно дешевле.

Неожиданно позвонил помощник депутата Хвалевской — так и представился. А Тимофей никогда в жизни ни с каким помощником дела не имел и даже слыхом не слыхивал о нем, но тот очень строго спросил:

— Это вы печатали для нас тираж предвыборных листовок?

— Вы куда звоните? — мгновенно сориентировался Редькин. — Вы какой номер набираете?!

Сознаваться было нельзя ни в коем случае! Стольких людей топить! Ведь все — все! — вчерную делалось…

— Извините, — сказал помощник и дал отбой.

На том и завершилось, но сердце стучало так, что понадобилось тут же, не дожидаясь Маринки из ванной, хлопнуть рюмку, благо один на кухне сидел. Коньяк разливался по телу теплой волной и подсказывал решение: «Срочно звони Майклу». Но до звонка обязательно хотелось посоветоваться с женой. Маринка же терпеть не могла, когда к ней заходили во время мытья. Пришлось подождать. Ну и дождался!

А он ведь так и знал, так и чувствовал: беда никогда не приходит одна.

Позвонил Самодуров, тот самый, что ещё год назад три штуки взял под проценты и разбазарил с концами.

— Я могу немножко денег вернуть. Ровно треть от основной суммы. Давай встретимся.

Ох, не верил Тимофей, что этот ублюдок действительно решил возвращать долги. Ох, не бывает такого! И решительно проговорил в трубку:

— Я не могу сейчас разговаривать. Я тебе перезвоню.

Когда Маринка, мокрая и благостная, вышла из душа, Тимофей наливал вторую.

Но в этот вечер его никто не ругал за пьянство.

Глава шестая. Летающий чугуний

Вербицкого они застали, как видно, не в самый удачный момент. Распознав голос Редькина, тот даже не вслушался как следует в слова и сразу сообщил несколько заполошно:

— А деньги будут только в ноябре, как я и обещал, может быть, в самом начале декабря…

— Да я не про деньги! — плаксиво перебил Тимофей, чуть было не сказавший: «Да черт с ними, с деньгами!» (Хорошо вовремя вспомнил о предупреждении Майкла.) — Ты не слушаешь меня, что ли? Информация новая.

— Тогда приезжай, — коротко бросил Вербицкий.

Маринка опять увязалась с ним — не только для более полного и точного описания картины происходящего, но и ещё по одной причине. У Верунчика вдруг проблемы начались по женским делам: какие-то там задержки, выделения, боли — дисфункция, одним словом. В прошлом веке бабы в деревне ходили круглый год без трусов, трахались где попало, рожали посередь поля — и ничего, никаких проблем. А нынешние все насквозь больные. Экология, говорят. Что ж дальше-то будет? Ну, ладно.

Короче, Майкл сказал, что в их уголовно-порнографическом центре очень хорошие гинекологи есть, в том числе и эндокринологи. Зашли по этому поводу проконсультироваться к самому директору — Михалычу, как его называл Вербицкий. По разговору чувствовалось, что Михалыч настоящий врач, но внешне напоминал он то ли командира подводной лодки, полжизни не поднимавшегося над поверхностью воды, то ли пахана зоны: невысокий, коренастый, плотный, поперек себя шире, ручищи волосатые, глазки из-под низкого лба смотрят подслеповато, тяжеленная челюсть, огромный рот, — с такими данными хорошо команды выкрикивать на палубе или на плацу, а не девочек больных утешать. И только пышные черные усы слегка облагораживали эту харю. Однако к просьбе Михалыч отнесся со вниманием, разговор получился долгий, и Редькин в итоге заскучал от неаппетитных гинекологических подробностей. Стал разглядывать богато обставленный кабинет, походил вдоль книжных полок, содержавших далеко не только медицинскую литературу. Много тут было и психологии, а это уже по его части, тут Редькин дока. Потом случайно глянул под потолок и не мог не обратить внимания на крайне необычную люстру. Да вроде и не люстра это, лампочек-то нет, просто какая-то раскоряка абстрактная, как на выставке Сальвадора Дали. Наверно, мода теперь такая. Что ж, эффектная вещица, и поблескивает загадочно… Интересно, металл или пластик? Тимофей в задумчивости поднял руку, пытаясь потрогать неизвестный материал, и тут же услыхал предостерегающий окрик Михалыча. Но было уже поздно. Треск, яркая зеленая вспышка и боль в пальцах. Редькин чуть на пол не сел от неожиданности. Однако пошатнувшись и пятясь, все-таки успел поймать задницей стул. Коленки дрожали.

— Да вы с ума сошли, — сказал подбежавший в панике Михалыч. — Все в порядке? Ведь эта штука и убить может.

— Какая штука?!!

Редькин снова впадал в панику от захлестывающего со всех сторон абсурда. Что они тут повесили, от кого, от чего себя оберегают?

Оказалось, просто от микробов. Больница все-таки, вот Михалыч и подцепил себе к потолку ультрасовременный и мощный ионизатор воздуха.

* * *

А новые печальные события в жизни Редькиных не то чтобы Майклу совсем не понравились, но как-то он воспринял их без энтузиазма, лишними они были для него, похоже. Действительно лишними. Ведь в ответ Вербицкий тоже весьма достойную историю рассказал.

Расследование мало-помалу продвигалось, и вырулил наш юрист от Бога на ещё большие деньги, зарытые в деле о разбитой «Ниве», а вместе с ней «Волге», «Москвиче» и «Фольксвагене». У шайки, от которой пострадал Редькин, расшибание вдребезги машин было, конечно, не главным занятием, а так, хобби — для серьезного бизнеса это слишком экзотично и рискованно в смысле надежности результата. Фирма, на которую работал пресловутый погибший Игорь, занималась перегонкой реэкспортных жигулей. Майкл сумел добраться до их бухгалтерии и ахнул: налоги выплачивались все до копеечки, цены практически не накручивались, прибыли едва-едва хватало на нищенскую зарплату водилам и прочему персоналу. Нет, ребята мои, так не работают, тем более в очень выгодной экспортно-автомобильной сфере! За версту от этой фирмы несло запахом картона, из которого делают ширмы в театре. Майкл ухитрился заглянуть и по ту сторону декорации. Пока лишь краешком глаза. Дальше было чуть-чуть страшновато, да и совсем прямая связь пока не прослеживалась — так, тоненький пунктирчик. Но даже вдоль этого пунктирчика уже отчетливо струился совсем иной запах — потянуло героином и «кислотой», то есть ЛСД.

В таких случаях нормальному частному сыщику полагалось сделать паузу и скушать «Твикс», потому что на наркобаронов с шашками наголо не ходят — здесь уже совсем другое оснащение требуется. И Майкл попросил тайм-аут на подготовку.

— А стоит ли вообще на них замахиваться? — жалобно полюбопытствовал Тимофей.

Маринка же вообще сидела бледная и не могла вымолвить ни словечка.

Майкл поморщился.

— Разве я не объяснял, что остановить процесс уже нельзя? Не хотите — можете не интересоваться дальнейшим. Но вы же сами пришли. Какие-то у вас депутаты замелькали, старые запуганные должники, ещё хрен знает что… Я понимаю, что все это — головняк…

— Что, прости? — не понял Тимофей, услышав новое слово и заподозрив, что это некий термин.

— Я говорю, головняк, головная боль. Но это ещё не беда. Понимаете? И разбираться мы будем. Обязательно. В детали не хотите — не вникайте, а главное все-таки запомнить надо. Я не собираюсь получать бабки впрямую с наркобаронов — пока ещё с ума не сошел. Я собираюсь только прозрачно намекнуть тем, кто нам должен, о некоторой своей осведомленности. А как узнаю все наверняка, переговоры пройдут абсолютно чисто, в лучшем виде. И сумма, которая придет на нас обоих, может ещё слегка возрасти…

Но Редькина даже упоминание о большей сумме не вдохновило.

— А не могут они решить, что при некоторой величине суммы им проще тебя того…

Редькин поискал подходящий эвфемизм, вертя в воздухе пальцами, но слов не понадобилось.

— Не могут, — жестко ответил Майкл. — Ты хоть знаешь, кто такие они? А каковы мои возможности, знаешь?

Майкл улыбался и голос его звучал уверенно. Это успокаивало.

Но Маринка все равно не скоро пришла в себя после этой встречи, да и Тимофей — тоже. Тем более, что Вербицкий им ещё вдогонку инструкций надавал не самых простых для выполнения. С депутатами велел не связываться, даже Полозову рассказывать не советовал, сам, сказал, позвонит. А вот с Самодуровым встретиться, он считал, стоило. Только осторожно. Почему? Да потому что это может оказаться подставой. Ничего себе! И кто же их там встретит? Милиция? Спецназ? Бандиты? Простое хулиганье? Друзья Самодурова? Майкл этого не знал, но уверял, что стрельбы, конечно, не будет и вообще серьезные телохранители не потребуются — он же наводил справки, и о Самодурове тоже. Просто рекомендовал взять с собой третьего человека поплечистей, ну, масштаба Кости Полозова, только более спортивного.

Редькины уже дома совещались недолго. Выбор их пал, конечно же, на Артема.

* * *

А Самодуров назначил встречу на Колхозной. Тимофей предложил возле скверика в тупичке, параллельном Сретенке, описал место, где будет стоять, и свою «Ниву», которой бывший приятель и компаньон ещё не видел. Прибыли на указанную точку аж за целый час (так полагалось) и сразу установили наружное наблюдение. То тихонечко ездили на первой передаче туда-сюда, то стояли со включенным движком, Маринка сидела рядом, никуда не выходя, чтобы в любую минуту они могли дернуть, если что, а вот Артему поручено было ходить кругами и высматривать Самодурова, благо они знакомы не были. Артема же обеспечили не только подробным описанием, но и фотографией должника. Тот обещал прибыть на метро (машину-то уж давно продал), и главным объектом наблюдения служил поэтому выход из подземки. Однако предполагалось учесть и неожиданные варианты — например, внезапное появление автомобиля с фигурантом. В общем, с подачи Майкла, они всё сделали грамотно. И супротивная сторона такое мастерство доморощенных детективов, недооценила, конечно.

Самодуров — на то он и Самодуров — приехал, разумеется, на машине, и сидело в той серой «Волге» ещё четыре(!) человека. Артемушка, молодец, успел заметить. Прибежал, вскочил в машину, опередив неторопливо шедшего якобы от подземного перехода Самодурова, и доложил Редькиным о своем открытии. Маринка чуть не завопила на всю Колхозную: «Поехали отсюда!», да Редькин ей рот зажал, а Артем солидно заметил:

— Ну уж нет, братцы, теперь надо доигрывать до конца. Ничего нам эти придурки не сделают, если у них даже не хватает ума остановиться вне зоны прямой видимости.

Видимость, конечно, была относительно прямой, Артем разглядел «Волгу» почти случайно, когда она припарковалась на Сретенке под знаком «остановка запрещена». Вот они достойные последователи Шуры Балаганова: идут на серьезное дело и рискуют нарваться на простой милицейский штраф.

Но так или иначе, страшные люди из самодуровской машины были ещё далеко, а сам он уже подходил к назначенному месту вразвалочку с постоянной своей глупой улыбкой, и пообщаться с разгильдяем, конечно, стоило.

Редькин приоткрыл дверцу, Маринка наклонилась в его сторону, Артем, напруживнишись, сидел сзади. «Нива» — не самая удобная машина, для быстрого вылезания из нее, но Артему и не стоило вылезать, дрался он все равно так себе, сидел больше для устрашения. Да и что за глупость вообще — драться с Самодуровым? Он же деньги принес.

— Привет, ты чего, и не выйдешь, что ли? Мотор хоть заглуши, говорить трудно.

Самодуров держался как всегда непринужденно, дескать, все у него хорошо. Даже спрашивать о чем-то противно. Редькин и не собирался спрашивать. Ответил коротко:

— Спешу. А у меня аккумулятор слабый, вдруг не заведусь.

Во сморозил-то! В новой машине аккумулятор слабый! Ну, да ладно, это все ерунда.

— Сколько денег принес, Серега? Приветик! — задала Маринка ключевой вопрос, перегнувшись через Тимофея.

— Пятьсот, — сказал Самодуров и вынул пачку мелких купюр из внутреннего кармана. (Господи! Откуда столько «зелени» низкого номинала?)

— Обещал же тыщу! — возмутился Редькин.

— Ну, так получилось…

Самодуров был в своем репертуаре, объяснения его оригинальностью никогда не отличались.

И теперь оставалось два варианта: взять деньги или отказаться. С одной стороны, пятьсот баксов — неплохая сумма, да и не чьи-нибудь они, а свои, кровные. Но с другой… Те четыре неизвестных бугая в машине.

В следующую секунду все сомнения развеялись, то есть стало просто не до них. Не четыре, а два, но, безусловно, бугая двигались к ним по косой тропинке решительными шагами. Тимофей, что называется, жопой почуял: это они. Мельком оглянулся на Артема, перехватил его взгляд, такой же испуганно следящий за приближавшимися парнями, и очень быстро проговорил:

— Я не возьму этих денег, Сергей, ты обещал тысячу, встретимся ещё раз.

Времени не осталось совсем. Он хлопнул дверцей, едва не отхватив Самодурову пальцы, двое побежали, но тут же, одумавшись, опять перешли на шаг. Какие козлы! Ну, совсем чайники необученные, книжек про шпионов, что ли, не читают?

Тимофей дал по газам.

— Вот это детектив! — восхищенно сказал Артем. — Кто они?

— Не знаю, — буркнул Тимофей, разгоняясь уже по Садовой и глядя в боковое левое зеркальце, словно заправский суперагент всех разведок мира.

Никто их не преследовал. Но от светофора до светофора Тимофей все равно выжал почти восемьдесят и отчаянно вилял в потоке.

А Маринка вдруг схватилась за голову, заревела чуть ли не в голос и сквозь всхлипывания проговорила:

— Я больше не могу так, не могу! Останови, Тимка!

Перестроиться в правый ряд удалось не сразу. Но после Красных ворот они все-таки припарковались к обочине и закурили. Артем, продолжая играть, как мальчишка, вел усиленное наружное наблюдение, а Тимофей утешал Маринку, медленно приходившую в себя. Кто б его самого утешил?

* * *

На следующий день Вербицкий их похвалил за отлично проведенную операцию и объяснил, что четверо придурков в «волжанке» были обыкновенными рэкетирами мелкого пошиба. Ведь Самодуров должен не только Редькиным, это известно, вот на него и наезжает всякая шелупонь. Ну а туповатый Серега начал переводить стрелки на кого попало. На этот раз у бестолковых вымогателей ничего не вышло, и Майкл давал сто процентов за то, что никакого продолжения не будет. Однако честно признался, что объяснение придумал на ходу на основе собственной богатой практики. Он доверял своему чутью и потому не сомневался, что практически все угадал. Тем не менее обещал проверить детали, навести справки о персоналиях и уважаемым клиентам, то есть Редькиным в свой черед доложить. На том и завершилась очередная безумная встряска в их жизни.

Вот только чувствовал Тимофей, что она далеко не последняя. И правильно чувствовал. Через каких-нибудь двое суток тряхануло вновь.

* * *

Чудесным погожим вечерком вся компания совершала обычный моцион на Бульваре. И Гоша при параде, и Пахомыч с тяжелого бодуна, и Тимофей с супругой, и Олег со своей Валей. И Юлька, красивая, как сказка: в белой кофточке, оттенявшей её смуглую кожу, в пижонской молодежной курташке из мягкой кожи, с новой прической и очень эффектно накрашенная. В гостях была. Так и пояснила. Пила там только шампанское, поэтому и со всеми вместе добавить не побоялась, ведь повышать обороты можно — понижать нельзя. Ну, а чем повысить обороты нашлось — у Ланки Маленькой случился день рождения, вот ребята и вытащили хороший английский джин «Гринолс», необычайно дешевый в ту пору, потому как беспошлинный был, для дам — вермут «Мартини», экстра драй — тоже доступный, почти пролетарский напиток (что такое сорок тысяч за литр?), ну и лучший в мире тоник «Швепс» на разбавку. Вроде на всех не так и много получилось, но, как говорится, все дело в волшебных пузырьках. Европейцы не зря свои коктейли придумывали — стакан газированного слабоалкогольного напитка — это вам не рюмка водки, и даже не две. В общем, все повеселели, начали фривольные шутки отпускать и анекдоты с непристойностями рассказывать, какие обычно в смешанных компаниях не приняты.

Потом тональность беседы слегка переменилась. Гоша прочел пару своих стихов, не шуточных, конечно, но легких, жизнерадостных. И Тимофей понял, что теперь самое время ему поразвлекать народ. Извинился перед Гошей за невольную ассоциацию и продекламировал по памяти любимые вирши из журнального самотека, где работал когда-то литконсультантом. Народ давился от смеха и сгибался пополам, аж собаки нервничать стали, не понимая, что это с хозяевами. От абсурда поэтического перешли к абсурду армейскому. Перебрали всю классику от коротких афоризмов типа «Сапоги надо одевать утром на свежую голову» или «От меня до следующего столба — шагом марш!» до всевозможных анекдотов вроде того, где приказали грузить люмень, а особо умных, которые считали, что правильно говорить «алюминий», отправили грузить чугуний. Анекдоты все до одного были с бородищами, но от этого не казались менее смешными — уж больно все развеселились. По части армейского фольклора лидировал, конечно, Гоша, но и Тимофей пытался не отставать, вспоминая студенческие лагерные сборы. Словом, чудесный получился вечер. Если б не финал.

Время шло к полуночи. Все дружно решили, пройти ещё один последний бульвар, вниз, до Яузского и расходиться. Двигались, как всегда, не торопясь, этакой шеренгой поперек всей аллеи, собаки вертелись рядом, бегали кругами. И вдруг, едва поравнялись с иранским посольством, грянул взрыв. Бомба не бомба, но снаряд, когда падает примерно такой бывает звук — по силе. Аналогия возникла у Редькина. Но Гоша её потом профессионально подтвердил. Все оглянулись, как по команде. Взрывной волны не ощутили, но осколков хватало, потому что метрах в пятнадцати позади роскошный темно-синий «сааб» въехал в чугунную ограду бульвара. Двух секций этой ограды теперь как не бывало. Тяжеленные столбики и огромные куски ажурной решетки, каждый килограммов по двадцать пролетели, кувыркаясь, через весь бульвар — глубокие борозды оставили они в утоптанном грунте. Все молчали. Впечатляющее зрелище. Каждый, наверно, думал об одном и том же: а вот окажись я на этом месте десятью секундами позже!..

Потом Гоша мрачновато пошутил:

— А вот и чугуний! Грузить пойдем?

— Летающий чугуний, — ещё более угрюмо констатировал Редькин.

Водитель «сааба», не очень молодой, но спортивного вида гражданин выбрался из-за покореженной дверцы вроде бы совсем невредимый.

— Все нормально, мужики! — прохрипел он, хотя женщин в подбежавшей компании было едва ли не больше, чем мужчин.

«Ничего себе нормально! — подумал Редькин. — Ремонта тысяч на двадцать грин, если не больше, и столько человек чуть не угробил…»

Лицо гражданина из «сааба» показалось ему смутно знакомым, и это было особенно неприятным. Да ещё Лайма к нему рванулась. Другие собаки в стороне держались — только их далматиница повела себя странно: быстро обнюхала брюки водителя и тут же залаяла. От всего этого хмель как ветром сдуло с Тимофея, и сразу препротивно засосало под ложечкой.

Вскоре из другой дверцы выкарабкался пассажир с лицом, обильно залитым кровью. Девчонки заахали. Ланка Маленькая, хоть и была под очень приличным градусом, (ведь отмечать свой праздник ещё дома начала), по такому случаю вмиг протрезвев, заявила, что она медсестра, и кинулась оказывать первую помощь. Водитель вяло отказывался, объясняя, что уже вызвал скорую по сотовому. В голосе его вдруг послышался легкий, но явный акцент, нет не кавказский, скорее немецкий (Редькин в студенческие годы с немцами общался, да и в школе немецкий проходил). Неужели иностранец? А впрочем, чему удивляться? Их теперь в Москве, как грязи, по одежде не отличишь. Наши точно так же одеваются, а вот ездить по русским дорогам западникам определенно трудновато. Вот и врезался, бедолага. Ментов он, как видно, тоже вызвал. И те и другие приехали на удивление быстро.

В общем, увлекательное зрелище вот-вот должно было закончиться, и Гоша предложил все-таки пройтись до конца бульвара. По дороге объяснял Тимофею и Маринке как новичкам, что у них тут этакие истории — дело обычное. Сегодняшний случай довольно странный сам по себе, но зимой или в мокрую погоду подобное происходит с утомительной регулярностью.

— Видите, какой изгиб дает в этом месте дорога? Если провести геометрически точную прямую вдоль направления движения, именно в эти две секции ограды машины и должны попадать, когда руля не слушаются. Тут у нас забор в среднем каждый месяц меняют.

Насчет месяца Гоша, быть может, и преувеличил, но вообще все остальные тоже подтвердили — аварии на бульваре не редкость.

Это несколько успокоило Редькина. Он даже начал оттаивать, отходить от мрачных мыслей, вновь принялся украдкой засматриваться на Юльку, захотелось выпить еще. Но было уже нечего, и он только курил одну от одной, догоняя остатки ускользающего кайфа.

«Чепуха, — уговаривал он себя. — Случайное совпадение».

Вот тут проклятый Пахомыч и влез со своей репликой. Ну, не любил он за что-то Тимофея! Впрочем, антипатия гораздо чаще, чем любовь, бывает взаимной.

— Ну, дедушка Тимофей Петрович, вот и ещё раз на тебя покушение совершили! Правда, Гош? — гоготнул Пахомыч.

Гоша не поддержал ехидного тона:

— Нет, брат, теперь уж на нас на всех покушались, вместе с собаками.

— Тогда тоже не одному лишь Тимофею машину помяли, — упорствовал Пахомыч. И добавил назидательно: — При любых покушениях случайные люди страдают. Неужели это объяснять нужно?

А сам с ядовитой такой улыбочкой все смотрел на Редькиных, ожидая раздраженного ответа.

Тимофей же залился внезапно краской, как девушка — спасибо ещё темно было и никому не видно — а язык у него точно присох к нёбу, слова не получались — настолько Пахомыч в точку попал. Будто мысли читал, сволочь! И откуда только отчество знает? Вроде на Бульваре не представлялся полностью ни разу…

В общем, праздник был испорчен окончательно. Дома пришлось добавить коньяком из-под кровати — там в коробке от старых весов лежала у него маленькая плоская бутылочка. Но радости это уже не принесло. Смутное ожидание новой крупной пакости — в последнее время они минимум парами ходили — даже не позволяло уснуть. Жена уже захрапела утомленная. А Тимофей все лежал и тупо смотрел в темный потолок. Маринке тоже не понравилась авария, но это не помешало ей за вечерним чаем с огромным удовольствием пересказать все подробности матери, Верунчику и Никите. Однако ночью, когда остались вдвоем, Тимофей даже спросить не успел, жена сама уловила его безмолвный вопрос:

— Я хотела тебе сказать, Вербицкого не дергай по этому поводу. Ладно?

— Ладно, — согласился Тимофей нехотя.

А вот теперь лежал и крепко сомневался, правильно ли поступил.

Ведь он специально запомнил: «сааб-9000», темно-синий, и номер в голове держал всю дорогу, а дома записал сразу. Он даже два номера запомнил — ещё на всякий случай и того «жигуленка», на котором гаишники приехали.

И до того погано стало Редькину! Хоть допивай все спиртное, что в квартире есть, благо остальные домочадцы дрыхнут, как сурки. Он бы, наверно, так и сделал. Нет, не в смысле буквально все допить — спиртного-то в доме, как правило, хранилось немерено. Однако Тимофей ощущал уже готовность номер один присосаться к какой-нибудь бутылке, когда подозрительно затянувшуюся тишину разорвал вполне ожидаемый, но все же наглый и страшный звонок телефона.

В три пополуночи хороших новостей друг другу не сообщают.

Теоретически, конечно, бывает и такое. Например, к Редькиным, перепутав всего одну цифру, попадали иногда тоскующие в предутренний час слушатели круглосуточного «Русского радио».

— Ку-ку! — сказали однажды очень весело в половине третьего.

— Ку-ку! — так же весело откликнулась Маринка.

Они не спали в тот момент.

— Это «Русское радио»?

— Нет, это квартира.

— Ой, извините, девушка!

Да, теоретически это могло быть «Русское радио».

Но практически оказался все-таки Вербицкий. Слава Богу, телефон под рукой, никто не проснулся, даже Маринка.

— Приветик. Не спишь? Слыхал уже?

— О чем? Ельцин помер, что ли?

— Значит, не слыхал. Хорошо, что от меня узнаёшь. Ельцин жив, а вот вашему Самодурову башку проломили. Грамотно так проломили — одним ударом и насмерть.

Редькин даже не удивился. Все, лимит удивления исчерпан. Широко зевнул — случайно вышло, но очень эффектно — и проговорил:

— А так и должно было получиться. Доигрался хрен на скрипке.

Вербицкий выдержал долгую паузу. Зауважал, надо думать. Потом все-таки прокомментировал свое сообщение подробнее:

— Я выяснил, у Сереги твоего долгов было на шестьдесят пять тысяч. Убили те, кому он сорок задолжал изначально, а потом согласился на счетчик сесть, и сумма утроилась. Так что твои смешные три тысячи тут совершенно ни при чем.

— Да ладно тебе!.. — неопределенно откликнулся Редькин.

Чуть-чуть помолчал и добавил:

— Не хотел беспокоить, но раз уж сам позвонил, слушай.

И Тимофей рассказал ему про бульварную аварию. Вербицкий, как обычно, выслушал терпеливо, не перебивая, и цифры все записал скрупулезно, и вежливо обещал навести справки, но под занавес резюмировал:

— Чушня это все. Не сходи с ума, Тим. Спи спокойно.

* * *

С поразительной оперативностью Майкл перезвонил уже на следующий день.

— Значит так, — деловито приступил он к изложению фактов. — За рулем был гражданин Швеции, сотрудник посольства, ехал слегка пьяным, но главное не это, у него оказались не в порядке тормоза и рулевые тяги. Одновременно…

— А так бывает? — с подозрением перебил Редькин. — На «саабах»-то?

— Это из протокола ГАИ, — спокойно пояснил Майкл. — Человек разогнался, как на трассе Стокгольм — Гётеборг, ну, притормозил на повороте, ну, попал одним колесом на трамвайную рельсу, ну, и не справился, как говорится, с управлением. Вот и все. Никаких контактов с Меуковым, Самодуровым и Кусачевым, а также наркомафией и автобизнесом этот человек не имел.

— И все это ты уже успел выяснить? За один день?! — не поверил Редькин.

— Видишь ли, предварительную проверку — в самом общем виде — провести недолго. А подробно я буду этим заниматься в рабочем порядке.

— Хорошо. И как фамилия этого шведа?

— Слушай, Тим, — Майкл начал сердиться, — а оно тебе надо? Не засоряй мозги лишней информацией. Понял? Жди ноября. Уже недолго осталось.

* * *

А осталось и впрямь недолго. Но Редькин вдруг перестал верить Майклу. По крайней мере, его стало раздражать обилие недоговоренностей. Ну, как это можно: иметь такие тесные контакты с Петровкой, с прокуратурой, с ГАИ — и до сих пор не выяснить, почему начальник местного отделения покрывал не только покойного Игоря, но и покойного Кусачева, а сам по-прежнему жив и даже с работы не вылетел?

Маринка сделала ещё более категоричный вывод:

— По-моему наш Майкл просто блефует. Хотел успокоить, вот и придумал всю эту информацию якобы из ГАИ. Нет у него никаких людей в МВД. Хочешь поспорим?

— Ну, это уж ты слишком! — оторопел Редькин. — А как же он об убийствах раньше всех узнает?

— От знакомых журналистов, — предположила Маринка. — Ну, вот скажи, почему он фамилию шведа от тебя скрыл?

Редькин прикусил язык. Все было очень разумно в Маринкиных рассуждениях.

Только вдруг подумалось о другом: как спокойно они оба восприняли убийство Сереги Самодурова! А ведь оба и сразу поняли, несмотря на заверения Майкла: причиной смерти стала именно та встреча на Колхозной. Логически этого объяснить нельзя, но ясно же, как белый день. Вокруг них отстреливают и давят всех подряд. Вокруг них. Но уже не страшно. Уже ясно, что лишь вокруг… И вообще, это как на войне, когда принимаешь близко к сердцу только гибель лучших друзей или угрозу собственной жизни. А сама по себе смерть — своих ли, врагов ли — становится нормой, естественным фоном… А тем более Самодуров! О ком сожалеть? Ничтожный был человечишко, при жизни доброго слова не стоил, но о мертвых… De mortuis aut bene, aut nihil. Так, кажется, по латыни?.. Либо хорошо, либо ничего… Но хорошего нечего сказать… Дожили…

* * *

Оказалось, что до самого интересного ещё не дожили. Последней каплей (Господи! Последней ли?!) стал совсем уж бредовый случай вечером в субботу. Совсем бредовый.

Глава седьмая. Нехорошая квартира

Казалось бы, какое значение может иметь для жизни в целом платонический бульварный роман? Это Тимофей про себя так называл — роман, а в действительности какой там роман! Робкое, трепетное, безответное и в чем-то постыдное для сорокалетнего мужика увлечение. Впрочем, такое ли уж безответное? Однажды он задал себе этот вопрос и не сумел ответить — вот когда начались настоящие страдания. Если б знать наверняка, что он Юльке не нужен — ни для чего, совсем, никак — тогда бы и жить легче, тогда бы просто ходить и любоваться, словно картиной в музее, словно актрисой в кино. Но червь сомнения закрался Тимофею в душу вместе с теплыми вишневыми взглядами; вместе с кокетливой манерой этой бестии закидывать ногу на ногу, сидя на лавочке и в ту же секунду победно озирать стоящих рядом мужчин; вместе с её искренним смехом, награждавшим удачные шутки; вместе с мимолетными касаниями, происходившими в моменты растаскивания собак или во время пьяных прощаний — однажды он даже поцеловал Юльке руку… В общем, все шло по нарастающей. Тимофей приглядывался к поведению девушки с каждым днем все внимательней, он стал придавать значение её случайно брошенным словам, взглядам, жестам, а главное, он начал анализировать собственные возможности. Вот тогда и оказалось, что бульварный роман может не просто иметь большое значение для жизни в целом. Бульварный роман способен перевернуть эту жизнь вверх дном — вместе с женой, детьми, внуками, машинами, дачами, страхами и проблемами.

Тимофея вдруг перестало интересовать все, что не было так или иначе связано с его новым трепетным чувством. Любые самые серьезные дела казались рядом с мыслями о Юльке сущей ерундой. Ну, сколько можно, например, заниматься этим проклятым расследованием? Ну, их всех в баню! Хотят убивать друг друга — пусть убивают. Сколько можно заниматься огородом и домом? Дачный сезон закончился — забыть и выбросить из головы. Сколько можно заниматься машиной? Готовить её к зиме — такая морока! Лучше вообще поставить на прикол до весны. Наконец, работа. Нет, работать, конечно, надо, но книжная торговля все равно резко пошла на спад, а издательское дело и вовсе загибается — скучно это все, скучно, да и денег приносит все меньше. А за новые проекты браться — годы уже не те. Что там еще? Семья, дети? Так Верунчик уже давно не дитя, хоть и инфантильна она до безобразия. Да, он любит свою дочь, но не настолько, чтобы любить вместе с ней ещё и эту мелкую кричащую Дашеньку. Маленькие дети и раньше раздражали Редькина, теперь же казались просто невыносимыми. Наверно, им с Маринкой надо было родить ещё одного, лучше мальчика, и сейчас ему было бы лет двенадцать-пятнадцать. Вот такого Редькин любил бы! (Какая бредовая мысль! К чему бы это?) Но так уж вышло, второго ребенка они делать не стали. И теперь супругов не связывало практически ничего, кроме общей работы и общих денег. (Господи, а это он о чем? О разводе, что ли?)

Вот так и крутились мысли — от попытки самооправдания до изощренного самобичевания и обратно. А суть была предельно проста — ему теперь нужна была только Юлька. Нет, не в качестве новой жены, — об этом смешно даже думать — просто нужна и все. Любил он её.

«Во, залудил, приятель!» — одернул сам себя Тимофей. Любовь, любить — слова-то какие! Любовь — это слишком серьезно. Или наоборот — по-детски романтично, игра какая-то получается, кино, мелодрама. В жизни не должно быть любви сорокалетнего к двадцатилетней, да ещё на собачьем бульваре…

С такими мыслями Тимофей засыпал в пятницу вечером. С ними же он и проснулся в субботу утром. Маринка встала раньше — какая-то суета происходила вокруг заболевшей Дашеньки, — а Редькину разрешила поспать до отвала, но уже в одиннадцать он пробудился от детского плача и больше заснуть не смог — лежал, размышлял о своих мучительно-сладких проблемах и делал вид, что все ещё спит — пусть не трогают.

Около полудня Маринка сломалась.

— Ну, что, старый пень, — вопросила она громко, — вставать сегодня будешь? А то скоро уже Лайма описается.

Утренняя прогулка традиционно считалась обязанностью Тимофея, вот только утро у Редькиных даже по будням, как правило, начиналось около полудня, и собака привыкла гулять после часу дня. Традиция была весьма удобной. Но теперь это расстраивало Тимофея, так как Юлька гуляла со своим Патриком намного раньше, и утренние свидания таким образом не вырисовывались.

— Не лги мне, — сонно проворчал Редькин, — у нас собака богемная, она и до трех часов потерпеть может.

— Но у тебя сегодня будет ещё одно важное дело, — сообщила Маринка. — Настало время разобрать антресоли и стенной шкаф.

— Однако вечером мне к зубному, — напомнил Тимофей.

— Поэтому и говорю, что надо все успеть до того, — не возражала Маринка.

Идея посетить зубного врача была, конечно, совсем не случайной. Ведь ежедневными тяжкими раздумьями редькинские страдания не заканчивались. Вся его жизнь теперь развивалась по законам любви. Например, он вдруг стал задумываться о собственном внешнем виде — о лице, о волосах, об одежде, о как-то незаметно, но подло начавшем расти брюхе. Бриться Тимофей перестал двадцать лет назад, а стричься взял за правило раз в полгода. Отращивал длинные патлы, хоть в косичку затягивай, а потом срезал все почти под ноль. Причем, эту нехитрую услугу оказывала ему родная жена, ходить в парикмахерскую казалось не то чтобы дорого, но как-то нерационально. Все в их жизни подчинялось главной задаче: экономии времени. А бороду Редькин и вовсе подравнивал сам и, честно говоря, делал это не чаще, чем раз в три месяца, отчего она и была, как правило, клочковатой. В одежде Тимофей был предельно неразборчив, носил все, что покупала Маринка, и в любой вещи ценил прежде всего удобство, а не внешнюю сторону. Что такое современная мода, Редькин не знал вообще. Теперь это вдруг и сразу стало его интересовать. Он мгновенно откликнулся на предложение купить новую кожаную куртку и немыслимо долго выбирал и примерял разные модели. Жена всегда получала удовольствие от подобного процесса, искренне радовалась и теперь внезапному изменению в характере Тимофея и ничего плохого не заподозрила. Ничего. О, женская слепота! О, неумение выйти за рамки привычного!

Редькин прежде смотрелся в зеркало только во время умывания, да и то мельком и еще, если вдруг возвращался домой, что-то забыв. Есть такая примета — посмотреться в зеркало, иначе дороги не будет. Глупость несусветная. Но правило соблюдалось в их семействе неукоснительно. Так же точно обходились стороною пробежавшие поперек черные кошки и бросались через левое плечо три щепотки рассыпанной соли. Но речь не о кошках и не о соли. Речь о зеркале, в которое Тимофей стал смотреться чаще, чем невеста перед свадьбой. Как можно было не замечать этого?

А как могла Маринка не придать значения его регулярным разминкам с гантелями? Утренней зарядкой Тимофей прежде баловался раза два в неделю, если вставал не с похмелюги и выспавшись, но теперь этот безумец совершал по три подхода в день и качал мышцы до пота.

И как можно было не понять, что попытка бороться с перхотью с помощью шампуня «Хэд энд шоулдерс» — тоже не случайна? Столько лет было наплевать — просто не носил черных рубашек и свитеров — а тут вдруг… Кстати, хваленое средство абсолютно не помогало, и Тимофей перешел на более эффективный «Кризан».

И, наконец, зубы. Это была очень старая, можно сказать, застарелая проблема. С зубами у Тимофея с детства не заладилось. В школе при советской власти лечил он их, понятное дело, бесплатно. Там врачи поначалу были очень хорошие, затем — не очень, и наконец, уровень обслуживания сделался безнадежно скверным. Особенно в части техники и материалов. Вот тогда Тимофей и познакомился с платной медициной. Жизнь заставила. Но он об этом не жалел: на здоровье грех экономить. В восьмидесятом году пломба стоила три рубля, в восемьдесят первом — уже пять, это было дорого, но ведь и пломбу ставили американскую, которая жила во рту аж целых десять лет. А вот как раз в девяносто первом с ценами началась полная чехарда. К девяносто третьему о рублях забыли навсегда, зуб теперь стоил от двадцати до пятидесяти долларов, и по какому курсу не считай, получалось это заметно больше тех трех и даже пяти рублей. В общем, Редькин стал жмотничать, зубы запустил капитально, через один пестрели они дырками, а тут ещё широко зашагали по стране «Блендомед» с «Орбитом» в обнимку, современная паста и жвачка давали возможность сосуществовать с кариесом, забыв о боли, а мелкие неудобства вроде застревающей в дуплах пищи и запаха изо рта не стоили того, чтобы всерьез о них думать, а тем более платить страшные сотни долларов.

Но это раньше, а теперь Редькин все чаще, отвернувшись, тайком дышал в ладошку и принюхивался, с грустью вспоминая рекламу дурацких таблеток «Рондо»: «Свежее дыхание облегчает понимание». Да уж, с гнилыми зубами ни конфетки, ни жвачка, ни специальный дезодорант надолго не помогут. И Редькин решился, в конце концов. Деньги у них ещё были. Вот и придумал себе внезапно заболевший коренной внизу справа. Ну а как добрался до любимой врачихи, то оказалось, что слева направо и сверху вниз зияют сплошные проблемы вместо зубов. Предложена была полная санация полости рта с обещанием уложиться в три сеанса и примерно в пятьсот баксов. Маринка поохала, конечно, но в итоге дала добро. Для Веры Афанасьевны сумму уменьшили до ста пятидесяти, чтобы не пугать. На том все разговоры вокруг зубовной проблемы и закончились. Маринка и тут ничего не поняла. Ни-че-го. Удивительно, но факт.

И вот пришла та суббота, когда на чашу весов, перегруженную абсурдом, упала последняя, самая тяжелая капля. Отправляясь на прогулку с Лаймой, Редькин почему-то был уверен, что встретит Патрика с любимой хозяйкой. Он непомерно долго, вызывая раздражение у собаки, крутился в Юлькином дворе и даже смотрел вверх на её окна. Но предчувствие обмануло, романтического свидания без свидетелей не произошло. И правильно, в сущности: зубы-то он ещё не долечил.

Зато произошло нечто совсем другое. Сразу после прогулки. Ожидание необычного и важного, как это ни странно, делалось все острее. «Неужели Юлька сама придет к нам в гости?» — недоумевал Редькин, способный теперь думать только об одном. Теоретически это было возможно. Телефонами все собачники давно друг с другом обменялись. Да и общих проблем хватало.

«Она придет, — понял Тимофей. — Но что толку от общения при Маринке?» Надо будет обязательно подстроить так, чтобы он один пошел провожать Юльку до дома, проще всего вместе выйти, сказав что ему уже пора к врачу…

Редькин совершенно машинально вытирал собаке лапы, насыпал ей корм, полоскал тряпку под теплой водой, ничего не видя и не слыша вокруг. Потом мелькнула новая мысль: «Нельзя это дело пускать на самотек, надо позвонить Юльке, напомнив о её обещании привлечь к расследованию отца и под это дело пригласить на чай или набиться к ней в гости…»

И Тимофей уже почти дозрел, чтобы все это небрежным тоном изложить Маринке, когда жена опередила его:

— Тимка! Ты оглох что ли? Я же тебе про лыжи говорю.

— Про лыжи? — обалдел Тимофей. — Какие лыжи? Осень на дворе.

— Во-первых, сани полагается готовить летом, — назидательно пояснила Маринка, — а во-вторых, я думала, они у нас в стенном шкафу стоят, а они, оказывается, в этой кладовочке в туалете. Оттуда вытаскивать очень неудобно. И вообще, надо посмотреть, все ли там в порядке. Тыщу лет в этой свалке не разбирались.

Тыщу не тыщу, но действительно как въехали в квартиру, покидали все, рассовали по углам, так и не было времени порядок навести. А на лыжах в предыдущую зиму не ходили вовсе: сначала морозы стояли дикие, потом все по очереди долго болели, и, наконец, началась затяжная оттепель, плавно перешедшая в весну.

Спортинвентарь, однако, оказался в полном ажуре — распорки на месте, концы зачехлены, в маленьком мешочке привязанном к креплению, несколько мазей на разную погоду и даже ботинки были прицеплены к каждой паре. Но раз уж забрался в узкое пространство между горячими и холодными трубами, раз уж перевазюкался по уши в пыли, паутине и штукатурке, имело смысл разгрести все, что пряталось в этом редко посещаемом месте. Старые ночные горшки, детали сантехники, рулон линолеума, куски плинтусов — словом, интересного мало, но в какой-то момент, Редькин вдруг обратил внимание на то, что голая стена позади труб заклеена в одном месте неровным квадратом обоев, отлипшим с верхнего уголка — видно, клей рассохся. Глупость несусветная — в этом месте обои клеить! Вряд ли понимая, зачем поступает именно так, Тимофей потянул за скрутившуюся в трубочку плотную бумагу, декоративная нашлепка легко оторвалась и… взору его предстала маленькая металлическая дверка с замочной скважиной. Тайник.

В том, что это именно тайник, сомневаться не приходилось: никакого технологического смысла в подобном устройстве не усматривалось. Возникло сразу два вопроса: чей тайник и как его открывать. Начали со второго. По субботнему времени все семейство было в сборе, и обсуждение получилось бурным. Идею Верунчика подбирать случайные ключи отмели решительно и сразу. Редькин настаивал на тривиальном взломе, а Никита, как профессиональный слесарь подкорректировал этот вариант — предложил высверлить замок дрелью. Тут же нашел самое здоровущее сверло с победитовым наконечником, протянул удлинитель из кухни и готов был приступать, но тогда и началась вторая серия дебатов под условным названием «женские страхи».

— Постойте! — закричал Верунчик. — А вдруг там бомба…

И никто даже не улыбнулся. Все дружно вздрогнули и задумались. Бомбы как таковые в тайниках, конечно, не хранят, тем более бомбы, срабатывающие от сверления замка — это очевидная чушь. Но слово «бомба» можно было толковать и широко. В этом смысле Верунчик оказывался абсолютно прав: вне всяких сомнений по ту сторону маленькой дверки находилась информационная бомба. Что бы там ни лежало, оно имело колоссальное значение для семейства Редькиных. В сущности, в тайнике могло быть идеально пусто, но даже в этом случае сам факт его существования говорил о многом.

Повисла очень долгая пауза. Ни Тимофей, ни Никита не решались теперь притронуться к загадочной дверке. Мало ли что…

— Бомба, я думаю, вряд ли, а вот пистолет может там лежать, — рассудил Никита, на ходу начиная сочинять детектив.

— Ну и что? — разозлился Тимофей. — Почему открывать-то нельзя?

— Потому что статья — хранение оружия, — робко предположил Никита.

— Чушь! — отрезала Маринка. — А я вот боюсь, вдруг там какая-нибудь зараза.

— Какая зараза? — не понял Редькин.

— Ну, например, полуразложившийся труп…

Вот тут уже Тимофей не выдержал и расхохотался. Гипотеза была настолько безумной, что её даже не хотелось критиковать. Про размеры тайника и срок лежания трупа Редькин спрашивать не стал, поинтересовался только сквозь смех:

— А как же запах?

Маринка нашла достойный ответ. Тимофей даже ржать перестал сразу.

— А может, это герметичный сейф!

Вот в таком примерно ключе и шло обсуждение, пока не вступила Вера Афанасьевна.

— Там могут быть секретные документы, — произнесла она почти шепотом, и все враз посерьезнели. — Документы, которых нам всем лучше бы не видеть. Если хотим жить спокойно.

— Что-то не очень у нас в последнее время получается спокойная жизнь, — с грустной иронией заметил Тимофей.

А Маринка его даже не слышала.

— Ты хочешь сказать, мама, — она тоже перешла на свистящий заговорщицкий шепот, — что мы должны вызвать милицию, прежде чем открывать это.

— Может быть, — ещё тише проговорила Вера Афанасьевна.

— Ну, уж нет! — вмешался, наконец, Редькин. — Милиции в этой стране доверять нельзя ничего. С тем же успехом для обеспечения безопасности можно вызвать знакомых бандитов.

Аргумент убедил всех. Кроме самого Редькина. Ему-то как раз совершенно расхотелось залезать в тайник. Слово «бандит» мгновенно выцепило из памяти фамилию Вербицкий — вот при ком надо бы вскрывать эту дверцу! — но такое, пожалуй, и Маринке не сразу объяснишь, а тем более всей честной компании. Ясно стало: процесс пошел, изменить уже ничего нельзя, дверку ломать придется. Именно теперь и именно этим составом участников. Любопытство — величайшая непреодолимая сила, а тайная надежда, жившая в мозгу каждого на пачки долларов, золото и бриллианты по ту сторону дверки — эта самая надежда довершала дело. И потому никто даже мысли не допускал умножать число посвященных. Не надо нам посторонних, тем более официальных лиц! Это при советской власти семьдесят пять процентов найденного клада полагалось сдавать государству. Во времена же дикого капитализма, когда государство само себя противопоставило людям, решительно перестав их кормить и защищать, ни одному гражданину России в здравом уме и трезвой памяти не пришло бы в голову делиться хоть чем-то с абстрактной, равнодушной и даже враждебной ему машиной подавления.

— Мой дом — моя крепость, а моя крепость с краю, — сказал Никита, считавший себя записным остряком, и включил дрель.

Тесную кабинку туалета заполнила атмосфера напряженного, но преимущественно радостного ожидания. Только Тимофей грустил все сильнее. Он вдруг понял, что никаких денег в тайнике не будет, то есть, может, и будут, только брать их все равно нельзя. В каком-то мгновенном озарении ему представилась вся картина в целом: многочисленные шизы, окружавшие его в последнее время, а также бандиты, убийцы и аферисты всех мастей, конечно же, охотились именно за этим тайником. Очевидно, они просто не знали точного местонахождения, его и сам Редькин не знал. До сих пор. Вот и пасли они Тимофея, вот и давили ему на психику самыми разными способами. Теперь две половины разорванной купюры сошлись: Редькин обнаружил тайник. Наблюдает ли за ним прямо сейчас какая-нибудь скрытая камера или информацию вытрясут из участников мероприятия позже — все это не важно. Существенно лишь одно: больше он будет им не нужен. И его, наконец, уберут. Простенько и со вкусом, как до этого убирали Меукова, Кусачева, Игоря, Серегу Самодурова…

Могучая электродрель отвратительно громким визгливым голосом зачитывала Тимофею смертный приговор. Если бы из темно-русого он за эти несколько минут сделался седым, то даже удивления не испытал бы. Однако цвет волос остался неизменным, а встроенный в стену сейф открылся, и достаточно легко.

Не было там ни денег, ни драгоценностей, ни оружия. Лежал только прозрачный полиэтиленовый пакет и в нем какие-то бумаги. Общий разочарованный выдох никак не успокоил Редькина. Он-то понимал, что бумаги бывают подороже всякого золота. И если за эти конкретные бумаги уже замочили четверых, стоит ли вообще к ним прикасаться? Но и такой вопрос был риторическим. Следовало не только прикоснуться, следовало, как минимум просмотреть их.

Вера Афанасьевна нахмурилась — подтверждалась именно её гипотеза о секретных материалах, трогательно совпадавшая с молчаливыми догадками Тимофея.

— Дайте мне, — попросила она тихо-тихо, будто знала что-то такое, чего не могли знать остальные.

Редькин подчинился. Он нерешительно протянул руку, ожидая черт знает каких громов и молний, потом стряхнул с себя наваждение и порывисто выхватил пакет из сейфовой ячейки. Не было на нем не только быстро действующих ядов, но даже пыли не замечалось. А внутри оказались две общих тетради, исписанных довольно мелким почерком и стопка листов, напечатанных на машинке — то и другое, как следовало из заголовков представляло собой рукописи художественных произведений — какие-то рассказы, наброски повестей и романов, даже стихи. На сверхсекретные документы это походило, как Редькин на эфиопа.

И наконец-то у него отлегло от сердца. Шпионские страсти — отставить! Продолжается все та же вакханалия абсурда, а это дело привычное и уже давно совсем не страшное. Подступала приятная расслабуха, даже чуть-чуть закружилась голова, подумалось, что за обедом непременно следует выпить пива.

Вера Афанасьевна проговорила теперь уже громко:

— Ну и слава тебе, Господи!

Молодые обиженно заныли. Потом Верунчик предположил:

— А что, если это черновики очень известного писателя и их можно продать на аукционе Сотби?

— Попробуйте, — вяло откликнулась Маринка.

Теперь она мрачнела на глазах. Так уж получалось, когда Тимофей переставал реагировать на новые всплески вселенского идиотизма, Маринка воспринимала их особенно болезненно — и наоборот.

— Не к добру это, Тимка! Слышишь? Откуда такая хрень в нашем доме? Откуда?

— Нет, ну, мам, — Верунчик долдонил свое, — ну, правда, может, эта рукопись сто лет тут пролежала. Давай её в литературный музей отнесем. Нам там денег дадут.

— Верка, отстань, сил нет с тобою спорить!

И тогда Верунчик произнес свою любимую фразу, вложив в неё максимум искреннего восторга, на какой способна только полнейшая дурочка:

— А мне кажется, что это по правде.

На самом деле Верунчик был зверьком смышленым и только очень любил косить под глупенькую.

— Все, — не выдержал Тимофей, — я это забираю на изучение.

— Постой, — встрял Никита, — тут где-то фамилия автора была.

— Да вот же, — показал Редькин и прочел вслух: — Михаил Разгонов.

— Точно! — обрадовался Никита. — Я читал такого. Он ещё эту написал, как её, «Подземную империю». Классный роман! Крутая современная фантастика.

— Наверно, это какой-нибудь другой Разгонов, — предположил Редькин. Этот, видишь, стихи пишет.

— Ну, не знаю, — Никита пожал плечами и тут же вместе с Верунчиком полностью утратил интерес к проблеме.

Вера Афанасьевна ещё раньше ушла на кухню готовить обед.

Тимофей снова остался один на один с абсурдом. Зажег настольную лампу — день был пасмурный — и сел изучать рукопись возле выключенного компьютера в их с Маринкой рабочем кабинете. Он так увлекся, что и не заметил, как жена подошла сзади и тоже стала читать, заглядывая тихонько ему через плечо.

— А тебе это надо? — спросила она, наконец.

Тимофей даже вздрогнул от неожиданности.

— Пока не понимаю, зачем, но я хочу прочесть это все. Мне интересно, — каким-то извиняющимся голосом пояснил он.

— Интересно ему! — обозлилась Маринка. — А ты хоть помнишь, как покупал эту квартиру?

Вопрос был риторический. Редькин не мог этого не помнить, он просто очень не любил извлекать из памяти ту давнюю историю. Благо все обошлось. И когда разбили машину, они оба, инстинктивно прячась от самых страшных подозрений, не говорили ничего о покупке квартиры. Они подсознательно отталкивали от себя эту совсем лишнюю, неконструктивную гипотезу. Не проговаривали её ни между собой, ни с Вербицким. Наверно, это была очень глупая страусиная политика, и теперь жизнь наказывала их за такую почти детскую наивность. Обнаруженные в тайнике рукописи — да нет, уже сам по себе тайник! — заставлял вспомнить о людях, живших в квартире до них. А это как раз и была закрытая тема.

— Ты так и не узнал у Полозова, кто был здесь предыдущим жильцом?

Редькин тяжко вздохнул.

— Но я же объяснял тогда: Константин нам по-доброму посоветовал, что лучше этого не знать вовсе.

— Брешешь ты мне все, — опять начала злиться Маринка. — Тебе он наверняка сказал, просто не велел мне нервы трепать. Что я, Константина не знаю? А тем более, собственного муженька. Ты бы от него не отлип, пока правды не вытянул.

— А откуда ты знаешь, что он сказал мне правду?

— Ага! Вот и проговорился! — по-детски смешно обрадовалась Маринка. — Быстро давай рассказывай все как есть!

— А ты своей матушке растреплешь, и с ней кондратий случится. Так?

— Ни за что! Обещаю.

И Редькин зашептал еле слышно:

— Константин действительно мог наврать мне. Но он сказал тогда, что здесь было много разных жильцов. Их и жильцами-то в полном смысле не назовешь…

Глаза у Маринки округлились. Губы мелко задрожали.

— Здесь жили призраки? Зомби? Вампиры? Кто здесь жил?!

Самое ужасное было то, что Маринка спрашивала всерьез.

— Остынь! — Тимофей взял её за руку. — Здесь просто была конспиративная квартира сверхсекретного управления КГБ. А если учесть, какие теплые чувства питает к этой конторе твоя матушка…

Он не договорил, жена уже не слушала его. Она вошла в ступор и глядела сквозь Тимофея невидящими глазами. Что-то явно доходило до неё потихоньку. Но самое главное пробивалось к свету понимания медленно и трудно. Наконец, дар речи вернулся к Маринке.

— Значит, в декабре девяносто пятого, ты чудом выходишь на свободу из Лефортова, мы даже продаем машину, чтоб замести последние следы и больше никогда не путаться с Лубянкой, а уже в марте девяносто шестого ты же преспокойненько покупаешь гэбэшную квартиру. Да ты урод! Ты псих ненормальный!

— Но я не знал тогда! — отчаянно оправдывался Редькин.

— Опять врешь! — наседала Маринка.

И он таки действительно врал. Полозов сразу сообщил ему по секрету, что у любого риэлтора, помимо стандартных каталожных вариантов есть ещё отдельный список так называемых нехороших или дурных квартир, о котором рассказывают только самым-самым надежным людям. Редькин мгновенно воспылал страстью именно к этому списку. Ведь дурные квартиры продавались вполовину, а иногда и втрое дешевле. Случаи бывали очень разные. Кроме «явок» в уцененный список попадали бывшие притоны, и многократно обворованные квартиры, а также те, в которых грохнули не один десяток человек. Были ещё особые места, якобы хронически подверженные стихийным бедствиям, как то: пожарам, затоплениям, обрушиванию потолков, взрывам газа. Попадалась и совсем экзотика — всевозможная порча, наведенная колдунами и ведьмами, мрачные прогнозы экстрасенсов и телепатов. Роскошная хата в Лушином переулке оказалась как раз комплексным вариантом: она и за КГБ числилась и дурную славу имела в кругах магов, ясновидцев и медиумов. Вот почему сочетание цены и качества было здесь абсолютно уникальным. Редькин, закаленный длительным общением с шизами, над мистикой привык похохатывать, а пропустить халяву в размере десятков тысяч долларов — это было натурально выше его сил!

Вот и вся, собственно, история. Полтора года прошло — и все тихо. Была охота расспрашивать Константина о подробностях! Меньше знаешь, крепче спишь — воистину так!

Но теперь из тайника выпала загадочная тетрадка, и необходимость в вопросах к Полозову возникла вновь. Это уже было ясно как день. И безумно угнетало сознание другой необходимости — объяснять всю эту жуть Вербицкому, выслушивать его умничанья по поводу экстрасенсов и колдунов.

А Маринка словно мысли читала:

— Тима, давай Майклу ничего говорить не будем. А то у него окончательно крыша съедет, и это проклятое расследование вообще никогда не закончится.

— Да, Маришка, ты у меня молодец. Я думал в точности о том же. Вот про это, — он постучал костяшками пальцев по рукописи, — Майклу совершенно незачем знать. Пусть лучше деньги побыстрее вынимает.

Дело-то было не в деньгах. Тимофей пока ещё даже Маринке не готов был объяснить, в чем именно тут дело. А, начав читать рукопись и почувствовав удивительную духовную близость с её автором, он уже не мог распоряжаться этим кладом, следуя обыкновенной логике. Включилась некая высшая сила, которая и диктовала теперь Тимофею единственно правильный путь. Вербицкого можно было рассматривать, как психотерапевта, как семейного врача, которому в принципе стоило рассказывать любые, самые интимные подробности. И Редькин уже готов был поведать ему о сексуальных фантазиях, об эротических снах, об онанизме… Но рукопись, лежавшая перед ним, была в чем-то ещё интимнее. Что может быть интимнее любви, секса и собственных болячек? Только вера в Бога. Редькин никогда в Бога не верил, но те отношения, в которые он сейчас вступил с рукописью, были именно глубоко религиозны.

За обедом он не пил пива (за руль же садиться, да и на врача дышать нехорошо), и вообще ел без аппетита. Какой уж там аппетит?! В голове царил такой сумбур, по сравнению с которым все предыдущее казалось простым и понятным, как детский комикс. А Вера Афанасьевна ещё возьми да скажи — так, между прочим:

— Я очень боялась, что это окажутся Петины документы.

— Чьи?! — Тимофей даже вилку уронил от изумления.

— Ну, Петины, то есть документы, которые прятал Петр Васильевич, — пояснила теща, решившая, что Тимофей действительно не понял, о ком речь.

— Да при чем здесь ваш муж?! Что за вывихнутая логика?! — чуть не орал Редькин. — Деньги были его, а квартира-то совершенно левая. Он здесь не жил никогда, Вера Афанасьевна, опомнитесь!

— Не знаю, не знаю, — обиженно пробормотала теща, и разговор на этом увял, но впечатление осталось гадостное донельзя.

Тимофей продолжал думать о рукописи, и мысли о зловещем тесчиме, пропавшем без вести или, как он иногда мрачно шутил, умершем без опознавательных знаков, не отвлекали, а наоборот, странным образом накладывались на общую картину, пронзительно усугубляя её жутковатую суть.

А было уже четыре. Пора ехать к зубному. Вот только в тот момент — по ассоциации — он и вспомнил про Юльку.

Милая, милая Юлька! Она была фантастически далека от всего происходящего, она не совмещалась с этим абсурдом, она светилась маленькой яркой звездочкой в океане мрака. Путеводной звездочкой. Но то ли назло самому себе, то ли по велению пресловутой высшей силы Тимофей вдруг решил, что просто обязан рано или поздно совместить Юльку со всем окружающим абсурдом, ввести её в этот безумный спектакль на одну из главных ролей, и другого выхода у него просто нет.

* * *

В дороге (если ехал на метро) и в очередях Редькин всегда читал книги. А у зубного, как правило, была очередь и иногда немалая, поэтому он взял с собою рукопись Разгонова. Не всю целиком — выбрал ту тетрадку, в которой обнаружил стихи. Поэтические страницы оказались заложены тонким листком, и Тимофей не сразу понял, что это не случайная бумажка. Но когда изучил ещё и наброски к ненаписанной повести или роману, перемежавшиеся дневниковыми записями, понял, что это адрес разгоновской дамы сердца — юной, но весьма знаменитой фигуристки Маши Чистяковой, трагически погибшей в восемнадцать лет. «Мария Чистякова — Виктор Снегов», — знакомое сочетание фамилий вспомнилось автоматически. Лет пятнадцать назад эти спортсмены были у всех на слуху. «До чего ж замусорена память! — подумал Редькин. — Как долго сохраняется в голове всякая ерунда. Или это тоже не случайно?»

А тонкий пожелтевший листок оказался бланком Мосгорсправки, и на нем размашистым почерком было написано супротив стандартных граф: «Ф.И.О. — Чистякова Мария Анатольевна, возраст — 1964 г.р., уроженец — Москвы, род занятий — <пропуск>, предполагаемый район местожительства — Фрунзенский. По сведениям ЦАБ гражд. проживает — Прибрежный проезд, дом такой-то, квартира такая-то». Дата выдачи значилась — восемнадцатое июня восемьдесят второго. И в правом верхнем углу, трогательно так — цена 7 коп. Зачем он изучал все эти подробности? Зачем? Маши Чистяковой там все равно уже нет. Да и кто она ему?

Потом вдруг понял: остался дом. Наверняка остался. Именно дом интересовал Тимофея.

Он хорошо знал, где расположен Прибрежный проезд — на Ленинградке, возле самой кольцевой, но ещё на этой стороне реки. А Редькин ехал как раз в том направлении — в платную поликлинику на улице Усиевича. Возле метро «Аэропорт». На машине оттуда до Прибрежного минут пятнадцать, если не меньше.

Глава восьмая. Покорение Монблана

Наверху оглушительно стучали. Я с усилием разлепил глаза и глянул на часы: половина восьмого. Что они там, озверели? В такую рань. Ложась накануне, я был уверен, что проснусь от жажды не позже девяти, а вот встал раньше восьми — под перестук молотков. Было ещё сумрачно, но я оделся и, не зажигая света, вышел. Костя натурально храпел, а Шахтер ворочался, очевидно, пытаясь абстрагироваться от шума и упорно не открывал глаз.

Свежее морозное утро окатило меня словно водой из ушата пронзительной смесью запахов — снега, горного ветра и ядовитых аммиачных паров с химкомбината, которыми давно пропитался весь этот маленький городишко. Заведение на углу ещё не открылось, но я разглядел сквозь запотевшее стекло хозяина, протиравшего столы чистой белой тряпкой, и постучал у дверей. Завидев столь раннего посетителя, тот сочувственно, но молча показал на часы. Тогда большим и указательным пальцами я изобразил уровень жидкости в стакане, а левой рукой взял себя за горло. Хозяин сжалился и убрал от стеклянной двустворчатой двери преграждавший мне дорогу пластиковый стул.

— Утро доброе, — сказал он, — пива не подвезли еще.

И налил в стакан ледяной шипящей кока-колы.

Я ощутил себя новым человеком.

— Спасибо. В обед обязательно придем.

Выйдя на середину мостовой — машины здесь ездили редко — я долго смотрел вдаль, туда, где улица, полого уходившая вниз, к железной дороге, сворачивала направо, а над ней, над россыпью домов из красноватого камня, над путями, над дымками паровозов и печных труб, над черными пятнами кустарника по склонам возвышалась белая, остроконечная, перекрывавшая собою полнеба и красивая, как сон, громада Монблана.

* * *

Вот уже месяц, как мы приехали в этот маленький городок в горах, и с первого же дня я мечтал подняться туда, на вершину. Почему-то я знал, что смогу это сделать. Хотя и догадывался, что будет трудно. Монблан маячил передо мной каждый день, большой, роскошный и гордый в своей неприступности, но сегодня он должен был покориться.

Я шел по улице вниз, и хмурое серое утро, редкое в этих всегда пронизанных солнцем краях, обволакивало меня аммиачной сыростью и холодом. Чего-то остро не хватало для восхождения. Вдруг я понял: здоровья. От недосыпа и вчерашней изрядной дозы опухшая голова начала ощутимо побаливать. И чем ближе я подходил к подножию горы, тем сильнее становилась боль. Монблан наваливался на меня, уже почти торжествуя победу, и опрокидывался прямо в голову — острием вниз. Еще двести метров, ещё сто, ну, ещё хоть десять шагов! Нет, слишком больно…

И тогда я повернул назад.

* * *

А вообще-то никакой это был не Монблан. Это был скромный трехтысячник с неизвестным Разгонову, а может быть и никому неизвестным названием, и снег на нем лежал только зимой, и было это не в Восточной Франции, и даже не в Швейцарских Альпах, а в отрогах Малого Кавказа, и город назывался не Шамони, а Кировакан или по-старому — Караклис. Но Разгонову нравилось называть Кировакан Армянской Швейцарией (не он придумал), а ближайшую к городу красивую пирамидальную вершину Монбланом, а продавца Сурена в забегаловке-стекляшке на углу — хозяином бистро. Впрочем, обаятельный Сурен истинно по-хозяйски и готовил, и подавал, и прибирался в зале, и всегда был радушен и разговорчив. Московские студенты, не избалованные настоящим сервисом, получали массу удовольствия от посещения простенького, но уютного кафе, они стали здесь настоящими завсегдатаями.

Разгонов один называл эту прозрачную, как аквариум, пивнушку офранцузившимся русским словом «бистро», а скромную трехтысячную вершину на окраине Караклиса — Монбланом. И когда уже в Москве они собрались посмотреть слайды армянского периода, и Разгонов небрежно пояснил тем, кого с ними не было: «А вот эту гору мы называли Монбланом», старый друг Костя с присущей ему прямотой заметил: «Только ты один так её и называл». Это была правда, и Разгонову сделалось обидно.

Альпинистом он не был, но спортсменом был. И у него бы достало сил забраться на эту снежную шапку. И назвать её своим личным Монбланом. Чего бы это стоило — другой вопрос. Но он бы не был Разгоновым, если б не стремился всегда балансировать на грани возможного.

* * *

«А в Шамони наверняка подают с утра пиво, — подумал Разгонов, уже сидя в кондитерской и потягивая горячий крепкий кофе. — Во Франции, поди, не бывает так, чтоб не завезли, и там все-все сложилось бы у меня иначе…»

* * *

О, как же безжалостно она болит! Словно кто-то бросил тебе под череп горячую картофелину прямо из костра, и ты швыряешь её от виска к виску, как из ладони в ладонь, и все надеешься, что вот сейчас она остынет (должна же она когда-нибудь остыть?) и даже уговариваешь себя: «Ну, вот уже полегче! Ведь правда?» Но боль накатывает с новой, чудовищной силой. И ты только жмуришься и выдыхаешь с усилием.

А потом поворачиваешь назад, но не сдаешься, ты просто решаешь, что нельзя подниматься на такую красивую гору, не выпив хотя бы чашечку настоящего крепкого кофе, а кофе в Армении варят отменно и добрая часть твоих скудных студенческих средств уходит на эту густую черную дымящуюся жидкость в крохотных белых невероятно узких фаянсовых чашечках со множеством мелких трещин. И больше всего на свете тебе сейчас хочется свежего крепкого кофе, и ты идешь обратно в центр мимо закрытых ещё магазинов с непривычно броскими витринами, мимо темных окон жилых домов, мимо протянутых через дворы и проулки веревок с разноцветным бельем. Ты идешь и страшно боишься забыть цель своего похода. Ты всегда этого боялся — потерять в суете цель. И потому ты твердишь, шевеля замерзшими губами: «Мон-блан, Мон-блан, мой План, мой План…» Может быть, ещё и поэтому тебе так нравится это французское название? Оно напоминает о Плане с большой буквы. О плане, который родился ещё год назад, но от которого ты так и не сумел убежать ни в тяжелое забытье студенческих попоек, ни в сладкий дурман любовных приключений, ни в соленый пот и медный привкус боли на отчаянных тренировках по самбо, ни в другой город, ни даже на вершину этого псевдо-Монблана…

* * *

Трудно сказать, когда это все началось. Может, в тот тихий домашний вечер, когда вся семья, исключая отца, по обыкновению вклеилась в телевизор — смотрели очередной чемпионат чего-то по фигурному катанию, и веселая девчонка с шалыми искорками в глазах улыбнулась Разгонову с экрана, и эта улыбка, ослепительная, как блики от её коньков, бросала вызов серому течению будней. Разгонов понял: с этого момента в жизни его переменилось все. (На самом деле ничего не переменилось, но ему очень хотелось, чтобы переменилось все, а Разгонов был большой специалист выдавать желаемое за действительное).

* * *

А может, План зародился позже, когда во Дворце Спорта в Лужниках, после неожиданного ошеломляющего успеха Владимира Собакина неистовые толпы поклонников, скатываясь с трибун, хлынули через все кордоны к новому кумиру, и в этой неразберихе Разгонов сумел прорваться в священную для него цитадель, в вечно манящее закулисье большого спорта, и там, меж стен из желтоватого ракушечника, среди столиков, уставленных бутылками настоящей кока-колы и банками импортного пива, среди пропусков-табличек с цветными фото, болтающихся на шеях знаменитостей, среди обилия хорошеньких фигуристок в ярких платьицах с люрексом и блестками, среди потрясающей пестроты наимоднейших кроссовок и зимних сапог, утопающих в мягкой пушистой зелени ковровых дорожек, среди корреспондентов, увешанных японской фототехникой с циклопическими объективами и окутанных ненашим дымом дорогих сигарет, среди крикливых тренеров и разноязыко галдящих компаний иностранцев — словом среди всего этого великолепия он и увидел Марину Чернышеву и долго стоял почти рядом с ней и слушал обрывки произносимых ею фраз, удивляясь остроумию и изяществу речи — не часто встретишь такое у спортсменки! — и любовался её лицом, и ловил её взгляды, и адреналин бушевал у него в крови, а он прикуривал одну от другой, надеясь успокоиться, но он забыл, что это алкоголь расширяет сосуды, а никотин сужает их на пару с адреналином, и руки у него тряслись, и губы дрожали, и он так и не решился подойти к ней…

* * *

А может быть, это началось тогда, когда он впервые поехал в её школу? Он знал где находится эта школа, собственно, эту школу знала вся Москва, а чего Разгонов не знал, так это, зачем туда едет и что будет делать, если действительно встретит Марину, и вообще он сильно сомневался, что ему сразу так посчастливится, но ему посчастливилось, он почти столкнулся с ней в вестибюле, и это были минуты восторга, пока он смотрел, как она надевает свою красную куртку с гербом СССР и, небрежно размахивая сумкой с учебниками, выходит на улицу, он шел за ней до самого метро, а у метро она села в троллейбус, и он не рискнул продолжать преследование, это было бы уж слишком глупо…

* * *

А может, все началось вообще там, над Москвой-рекой, по которой тянулись длинные ржавые баржи и остатки грязного весеннего льда, и пронзительно свежий ветер шевелил твои волосы и сухую траву на взгорке, а белый, как айсберг, дом вонзался в понурое небо, и чайки кружили над водой, а ты стоял, врастая в землю и каменея от ужасных предчувствий и декламировал нараспев ветру, чайкам и баржам:

…Лишь одного забыть я не сумею —
Твой белый дом на берегу реки…

Что было раньше, что после? Сейчас он даже этого не мог вспомнить — уж слишком сильно болела голова.

* * *

Магазин напротив памятника в центре площади открывался ровно в девять, оставалось ещё почти сорок минут. Со стороны Монблана внезапно налетел сильный ветер и принес с собою мелкую снежную крупу. Сразу стало очень холодно и очень неприятно. Казалось, что даже каменный Киров кутается в свою шинель и вот-вот схватится за тяжелую похмельную голову. Разгонов повернулся и быстро зашагал в сторону автовокзала. Кофе нормального там не будет, но хотя бы лавки мягкие, не то что эти деревянные скамьи на железнодорожном. А голова болела невыносимо.

* * *

Вообще-то волшебный воздух Караклиса удивительно сглаживал все неприятные последствия похмельного состояния: жажда утолялась одним стаканом лимонада, головная боль вымывалась за пятнадцать минут аммиаком, озоном и пониженным давлением атмосферы на высоте полутора тысяч над уровнем моря. Тошнота проходила после первых же глотков холодного пива у Сурена под порцию острого белого тонко нарезанного ноздреватого сыра и стручок маринованного перца. И снова под вечер открывались бутылки красного гетапа и белого раздана, дешевого розового портвейна — услады студентов всех времен — и дорогого марочного коньяка — гордости армянского народа, а также хорошего шампанского — для дам, обязательно с черной этикеткой — и простой, кондовой, вездесущей и всеми любимой русской водки. И все это выпивалось одновременно. Их новый друг Алик говорил: «Возьмем побольше водков и поедем веселиться». Слово «веселиться» имело необычайно много значений: и пить, и есть, и плясать, и петь, и в снежки играть, и ухаживать, и даже сексом заниматься. Если, например, армянин спрашивал: «А ты уже веселилась когда-нибудь с парнем?», значит, он выяснял, а не девственница ли ты. Но у московских студентов разнообразия в веселье было немного. На армянских девушек никто из них четверых как-то не запал, а свои давно уже были расписаны, кто с кем: пятый курс, чехарда по обмену партнерами давно закончилась. В общем преимущественно накачивались водками, благо свежий воздух позволял вместить много.

Однако всему наступает предел. Разгонов ещё накануне зарекся пить. И это случилось не утром с бодуна, когда только немой не заявляет, что готов стать трезвенником, а за столом, после второй рюмки. Еще первая вместо того, чтобы обжечь, вызвала у Разгонова оскомину. Он обернулся к Косте и тихо спросил: «Тебе не показалось, что водка какая-то кислая?» И Костя сделал такие глаза, что спрашивать больше не захотелось. А когда от второй рюмки Разгонова перекосило ещё сильнее, он обратился за советом к Малышу — длинному и плечистому Валерке Гладышеву, и тот сказал сурово: «Мишке больше не наливать!» На что Алик немедленно и горячо возразил: «Как это не наливать, ара?! Обязательно наливать!» И третью он все-таки выпил, но уже по-настоящему испугался: делириум не делириум, а вкусовые галлюцинации начались. «Все, — сообщил он Косте, — завтра не пью!» «Иди ты! — не поверил Костя. — Завтра же праздник на заводе, юбилей у начальника цеха!» «А я пойду на Монблан! — объявил Разгонов и добавил, словно извиняясь, — ведь уезжать скоро…»

* * *

Снег вдруг повалил большими легкими хлопьями. Он ложился на землю, на карнизы, на капоты автомобилей, на фонари, образуя в считанные минуты белые пушистые шапки, попоны и одеяла. Местная публика приходила в восторг, все улыбались, трогали снег руками, подбрасывали в воздух, растирали в ладонях и радостно умывали лица. Потом начали неумело лепить шарики и неуверенно, робко кидаться ими друг в друга. Здесь, в Караклисе, не знали, что такое игра в снежки, дети ещё худо-бедно сориентировались, а взрослые, особенно не очень молодые, выглядели предельно смешно — разгоряченные, счастливые, с мокрыми от подтаявшего снега лицами.

Все это выглядело удивительно забавно, и злая картофелина под черепом съежилась, словно ужарилась, но от этого стала только ещё горячее. Разгонов смотрел теперь на снег сквозь стеклянные стены автовокзала и понимал, что Монблан на этот раз останется не покоренным. Уже понимал, хотя ещё и боялся признаться даже самому себе.

* * *

В один из первых дней в Армении Алик повел их в горы. Всем хотелось посмотреть на мир с высоты птичьего полета, и они долго поднимались по серпантину, постепенно раздеваясь под лучами жаркого солнца, а потом, когда после поворота на санаторий шоссе закончилось, разбившись на несколько грунтовок, уводящих к пастбищам и горным селениям, Разгонов и Малыш — других энтузиастов не нашлось — полезли по склону вверх, туда, где щерились скальные выходы и белели снежные пятна. Уже сбиваясь с дыхания, они вылезли наконец, на перевал и оглянулись. Стоящие внизу казались не крупнее чернеющих под ногами в снегу колючек, а за вершинами, которые были видны ещё с шоссе, открывались новые, все более величественные, на первом плане сахарно белые, а дальше — голубоватые, сиреневые, густо-синие, синее неба — и так во все стороны, до самого горизонта. Дух захватывало от этой красоты.

Потом Разгонов быстро сориентировался и вместе с Малышом они решили, что сразу за спуском и ещё одним подъемом можно будет увидеть город, и по прямой через холмы, снега и скалы до общежития будет рукой подать. И они бы, наверное, пошли своей «короткой» дорогой, но внизу их ждали, и было не докричаться, ну, никакой возможности объяснить ребятам у подножия горы суть своей новой идеи. А когда спустились, лезть назад уже, конечно, не захотелось. Алик потом случайно узнал, куда эти двое сумасшедших собирались идти, зрачки его расширились во всю радужку от ужаса, и оливковые глаза сделались антрацитовыми: «Да вы бы шли два дня, ара! Нет — четыре дня!! Нет, ара, поверь мне — неделю!!!»

* * *

А сколько дней он шел бы до вершины Монблана?

* * *

Разгонов попросил в кондитерской на центральной площади сразу две чашки кофе и свежий номер «Советского спорта». Армения — это почти Европа. В Москве вам продадут в кафетерии газету? Как же! Разгонову очень нравилось в Кировакане. И сидя теперь в теплом помещении с чашкой горячего ароматного напитка, он начал оттаивать душою, он смотрел сквозь стекло и снежную круговерть на ставшую почти не видимой вершину Монблана и успокаивался. Он покорит его, обязательно покорит, но не сейчас. В такую погоду даже законченный псих на гору не полезет. И вообще, быть может, он должен сначала покорить Марину, а уж потом этот неприступный пик. Всему свое время… Мон-блан, мой План, Мон-блан, мой План… Боль отступала, хмурые тучи уносило ветром за горную гряду, скоро выглянет солнце, снег начнет таять, все вокруг будет медленно возвращаться к нормальному порядку вещей.

И тогда он раскрыл газету на третьей странице и увидел сообщение о её смерти.

……………………………………………………………………

* * *

На этом рукопись Разгонова прерывалась. (Или заканчивалась?) Чуть ниже был написан вариант, рассчитанный на существенно больший объем задуманного произведения:

* * *

И тогда я раскрыл газету и на третьей полосе обнаружил большое интервью с Чернышевой. «Покорение Монблана» — так назывался этот материал. Оказывается, Марина увлеклась в последний год альпинизмом и мечтала именно об этой знаменитой вершине. Ну, а уж журналисты обыграли как надо красивое сочетание слов. Я все перечитывал и перечитывал большую статью, и чувствовал себя почему-то безмерно счастливым. Я только одного в ту минуту боялся — не сойти бы с ума…

* * *

Вариант был явно забракован. Потому что со следующей страницы начинался такой текст:

* * *

Мы сидели в маленьком кафе неподалеку от памятника Мишелю Паккару, первому покорителю Монблана, и сквозь большое окно были прекрасно видны резко оттененные ребра склонов и восхитительная пирамидальная вершина, купающаяся в теплых лучах розового рассвета — гигантская порция подкрашенного вишневым соком мороженого в мятой плотной бумажке.

— Верба, — спросил я, — А в Шамони когда-нибудь идет снег?

— Бывает, наверно, — рассеянно ответила она. — Но учти, я так же как и ты, первый раз здесь.

— У меня от солнца уже глаза болят, даже в очках. А вообще здесь жутко красиво. Жаль только что все уже позади. Может, не стоило туда подниматься?

— Но ведь тебе так хотелось покорить Монблан, — возразила она.

— Хотелось, — я хмыкнул. — Только разве это покорение? Я же мечтал пройти пешком от самого низа, а ты меня на какой-то подъемник затащила. Так грустно смотреть вниз, когда весь склон завален банками из-под диет-пепси, коробками из-под чипсов, обломками снаряжения, презервативами и женскими трусами. Слушай, а почему мы с тобой забыли потрахаться на Монблане?

— Перестань, Ясень, не дури. Где ты там презервативы разглядел с высоты в пятьдесят метров.

— Да их там полно! Я тебе клянусь… А на самом деле мне просто очень грустно. Когда стоял там, на вершине, было ужасно тяжело дышать, потому я ничего и не сказал тебе. А ведь на самом деле мне совершенно не нужен этот дурацкий Монблан, на который теперь каждый год поднимается по несколько тысяч стариков, детей и инвалидов. Кажется, даже наш друг Кароль Войтыла залезал на самый верх.

— Нет, — поправила Верба, — Римский Папа только по склону на лыжах ходил в год двухсотлетия альпинизма. Тут отмечали первое восхождение на Монблан Паккара и Бальма.

— Ну и Бог с ним, с папой, значит, римская мама на вершину поднималась, — безобразно плоско пошутил я. — Дело совсем не в этом. Просто такой Монблан уже никому не нужен, это отличная тренировочная база, ну, прекрасный музей, ну, замечательный аттракцион. Но это уже не гора. И я должен был побывать там, на самом верху, просто чтобы отдать дань памяти Машке Чистяковой. Наверно, теперь я должен буду вернуться в Караклис и покорить именно ту вершину.

— И что ты хочешь от меня услышать? — нахмурилась Верба.

Солнце, поднявшееся уже достаточно высоко, заволокло вдруг большим пухлым облаком. Я пригляделся. Нет, снега все-таки не будет. Зато кофе нам принесли отменный. Не хуже армянского. И я попросил свежий номер «Спорт иллюстрейтед», так как «Советского спорта» в Шамони не читают, а кстати, зря.

— Ничего, — сказал я, — ровным счетом ничего. Просто ты обманула меня полтора года назад, когда уверяла, что я не виноват в смерти Машки. Я знаю, как и почему Чистяковых отстреливало КГБ, не надо мне напоминать об этом. Но я все равно должен был взойти на ту вершину, и Машка должна была стать моей, и никакое КГБ ничего бы с этим не смогло поделать. Понимаешь? Мы все в ответе за наших убитых друзей.

Верба молчала очень долго.

— И для того чтобы сказать вот эту гадость, ты и позвал с собой меня, а не свою Белку, с которой вот уже год живешь мирно и счастливо?

— Откуда ты знаешь, как мы живем с Белкой? — обиделся я. — Это она тебе рассказывала? Не говори ничего, не надо. Я поехал сюда с тобой, потому что ты знала Машку и потому что тебя я тоже люблю.

— Нет, Разгонов, — проговорила Верба, чудно и непривычно называя меня по фамилии, — ты никого не любишь, кроме Машки. Потому что мертвые вне конкуренции. Цитирую по памяти.

И тогда снег все-таки пошел над маленьким французским городком Шамони, и белые пушистые хлопья стали падать на черепичные крыши и на легкомысленные тенты торговцев фруктами, и на рекламные тумбы, и на сверкающие капоты роскошных «рено» и «ситроенов»… И я подумал: «А не холодно ли там сейчас, на площади бронзовому Мишель-Габриэлю Паккару. Вдруг все-таки прав старик Дюма, написавший, что первым ступил на вершину именно Жак Бальма и что обратно он всю дорогу тащил моего тезку на себе? Якобы Дюма-отец в компании с коварным Бальма выпил тогда пару ящиков доброго анжуйского вина — в том-то, мол, все и дело. А что, если памятник все-таки поставили не тому? Яша-то как никак профессиональный горный проводник, а Миша — всего лишь местный врач…»

И почему это вдруг показалось мне таким важным? Почему?..

* * *

Три страницы убористого текста, являли собой нечто вроде эпилога к так и не завершенной, надо думать, повести. Написаны они были весьма свеженьким файнлайнером, в отличие от всех остальных записей, сделанных полинявшим до неопределенной зеленцы шариком. Так выглядели, например, двадцатилетней давности редькинские конспекты лекций, пролежавшие много лет на антресолях, а затем на даче.

«Когда он это дописывал? Вот чудак человек! Даты нигде не ставит… Впрочем, нет, под иными записями стоят — восьмидесятый, восемьдесят первый, восемьдесят второй год… А после декабря восемьдесят второго, когда Чистякова погибла, сама категория времени, похоже, перестала занимать писателя Разгонова. И почему он себя называет настоящим именем и фамилией, а Машу превратил в Марину Чернышеву? Не по-людски это как-то, — размышлял Редькин. — И главное — Марина! Спасибо ещё Юлькой не назвал…» Тимофей вздрогнул от этой ассоциации. Ни к чему было думать о Юльке в таком трагическом контексте. Раз уж его судьба каким-то мистическим образом переплелась с судьбою Разгонова, играть с огнем теперь просто опасно. Но как, простите, не играть с ним?

Он читал разгоновскую тетрадь дома, читал сидя в очереди к врачу, читал даже в машине, перед тем как завестись и тронуться. Хорошо ещё не начал за рулем читать, но, вывернув на Ленинградку, двинулся, конечно, не домой к центру, а в сторону Прибрежного. Да и место-то какое выбрал для лечения зубов: тут тебе и ЦСКА со всеми ледовыми дворцами, тут тебе и школа, воспетая Разгоновым. Случайно? Да нет, брат! Случайно раньше было, теперь — проехали. Теперь у них все делается нарочно. «У кого это — у них?» — испуганно спросил сам себя Редькин и не смог ответить, но до Прибрежного добраться все равно было необходимо.

А стихи он уже выучил наизусть, они так легко-легко запоминались и теперь стучали в мозгу, заменяя ему чтение этой наркотической рукописи:

Я был так юн! Об этом странно вспомнить.
Хотел всего, и много, и сейчас.
Но в самом главном был ужасно скромным.
О чем мечтал? О взгляде милых глаз.

Твои глаза… Я в них нырял, как в бездну,
И выходил, как летчик из пике…
А белый дом смотрелся в свод небесный,
И тихо плыли льдины по реке.

Реальность и фантазии — все вместе,
Эпохи, страны, люди — винегрет…
Но ты ушла, и стало делом чести
Покинуть этот мир тебе вослед.

Но я не смог, я приходил на берег
И чувствовал тепло твоей руки
И видел из германий и америк
Твой белый дом на берегу реки.

Стихи-то, сказать честно, не Бог весть что. Гладенькие, конечно, но до настоящей поэзии Разгонову было далеко. Однако это Редькин холодным умом рассудил, а душа его от загадочных строчек в неуемный восторг приходила, он чувствовал все большую и большую близость с этим человеком. Стихотворение о доме у реки состояло из сплошных недоделанных фрагментов, но Редькин мысленно заполнял эти лакуны прозой, прочитанной в тетради, и ему было все понятно.

Настанет час, уйду из жизни этой
И Стикс холодный закачает на волне
Я дам Харону звонкую монету,
Скажу: «Оставь воспоминанья мне!»

Я знаю, он ответит мне безмолвно
Улыбкой грустной и взмахнет веслом,
И будет лодка тихо резать волны
И будут таять мысли о былом.

И новый мир сомнет их и развеет,
Они умчатся безвозвратно далеки…
Лишь одного забыть я не сумею:
Твой белый дом на берегу реки,
Твой белый дом на берегу реки…

Дочитав до повторяющейся рефреном строчки, он сразу понял, что это надо петь на мотив какого-то известного романса типа «Только раз бывает в жизни встреча…» или «Не уходи. Побудь со мною…». Он был абсолютно уверен, что именно так, ещё в процессе сочинения, напевал их себе под нос Разгонов.

Особенно острым сделалось это чувство, когда он, наконец, вышел на берег Москвы реки, масляно блестевшей в темноте от бесчисленных огней, и оглянулся на белеющий позади него дом. Корпусов на самом деле было три, совершенно одинаковых, но он-то уже знал, на какой из них следует молиться. И охваченный настоящим религиозным экстазом, исполнил вслух — к счастью, не во весь голос, а то могли бы и в ментовницу забрать! — последнее из запомнившихся четверостиший. Разгонов в нем противоречил сам себе: только что уверявший нас, что мечтает о смерти следом за любимой, он заявлял что именно ради неё умирать не вправе. Логика отсутствовала напрочь, зато присутствовала музыка. И именно это приводило Тимофея в восторг:

Я не умру, я умирать не вправе.
На расстоянии протянутой руки
Как крик: «Останься!» в голубой оправе
Твой Белый Дом На Берегу Реки.

У Редькина оправа получилась черная, но это тоже было сильно. А дальше там следовали ещё две строфы, написанные в таком же размере и явно посвященные Маше, но как бы совсем на другую тему. По мере того, как Редькин удалялся от Белого Дома На Берегу Реки, именно эта тема становилась для него все важнее и важнее. Он ведь ещё и в здание зашел, даже поднялся на этаж и постоял перед квартирой, еле удержавшись от того, чтобы позвонить. Кого бы он там застал — страшно подумать! А ведь просто вспомнился ещё один эпизод, вычитанный у Разгонова, когда тот на следующий день после смерти Маши приезжал к её отцу и пил с ним водку, они сидели вдвоем на кухне, перекидываясь короткими фразами, а девочка даже ещё не была похоронена… Редькин словно провалился на пятнадцать лет в прошлое. В чужое прошлое. Абсолютно сюрреалистическое ощущение. И эту чертовщину все никак не удавалось стряхнуть с себя до конца, он даже остановился, съехав с моста у Войковской. Прижался к бордюру, покурил, успокоил нервы, только после этого тронулся дальше.

И вот тогда, четко попадая в резонанс с его пульсом, застучало в мозгу второе, не до конца понятное, но явно завершенное разгоновское стихотворение.

Когда в году всего четыре дня,
Весна сменяет зиму, осень — лето,
И без любви темно, как без огня,
Бал правит суета, и нет ответа.

Кромешный мрак, полмира заслоня,
Становится не отличим от света.
Когда в году всего четыре дня,
Не спится вам с заката до рассвета.

И в дали необъятные маня,
Взмывая ввысь, как птица, как ракета,
Вторая жизнь приходит к вам сама,
И наступает вечная зима.

Год, состоящий из четырех дней, в голове укладывался плохо, какого именно ответа искал человек, тоже оставалось неясно, со второй жизнью и вечной зимой — полный туман, если только это не такой длинный эвфемизм, подобранный к слову «смерть». А вот многое другое у Редькина уже было. И без любви темно, и мрак, заслонивший полмира, который то ли мрак, то ли свет; и суета, и необъятные дали, и конечно же, не спалось по ночам. В общем, это были стихи про него. А ещё Тимофей с неумеренной радостью обнаружил, что поэзия Разгонова легко раскладывается на составляющие: фразы, слова, образы, рифмы. Это была очень простая, предельно четко, можно сказать, механистично выстроенная, поэзия. Идущая от прозы. Он это понял, и ему сразу стало легче — наконец-то хоть что-то рациональное! К дому подъехал уже в весьма приподнятом настроении. Мечтал обо всем хорошем: о больших деньгах, об интересной, но спокойной жизни, о Юльке и о Маринке одновременно. Как это у него совмещалось — непонятно, но именно хотелось любить обеих. Романтик хренов!

А Маринка с порога огорошила. Он даже не успел рассказать про свое безумное путешествие (а ведь собирался!):

— Зубы нормально вылечил? — и не дожидаясь ответа: — А я тут Полозову звонила!

— Нормально, ещё один сеанс остался. Зачем ты звонила Константину?

— А вот хотела узнать, читал ли он писателя Разгонова.

— Ну и как? — Редькин насторожился.

— А он с ним в одном классе учился.

— Ни фига себе! — только и сказал Тимофей.

Чего-то подобного он, признаться, и ожидал, только почему-то думал, что это Вербицкий окажется одноклассником Разгонова. Может, поэтому и не спешил впутывать Майкла. (Где логика, ё-моё?!)

— А потом? — полюбопытствовал он все-таки, так как Маринка молчала, давая время переварить.

— Потом они тоже общались, во взрослом состоянии — намного реже, но все равно дружили до последнего.

— До чего последнего? — не понял Тимофей.

— Так ведь этого Разгонова убили в девяносто пятом, то ли бандиты, то ли гэбэшники. Неприятная была история. Константин о подробностях умолчал. Позвони ему сам.

— Не буду, — рявкнул он сердито, будто эта Маринка была виновата в гибели Разгонова.

И ужасно расстроился. Но, проанализировав свои чувства, с удивлением обнаружил, что его опечалило не столько перемещение живого писателя в разряд мертвых классиков, сколько огорчило собственное удивительное равнодушие по этому поводу. Во, какая петрушка! Весь этот день он воспринимал Михаила Разгонова ни много, ни мало как собственное alter ego, а теперь когда, по существу, половину его личности объявили трупом — никаких эмоций. Понятно: остались тетради, остались стихи в памяти, остались эмоции, и Белый Дом На Берегу Реки остался. А больше ведь ничего и не было. Редькин же не знал Михаила лично, не видел никогда его лица — о чем переживать? Может быть, в этом дело? Может быть. Но он все равно продолжал расстраиваться.

Кстати, во второй тетрадке были как раз фрагменты «Подземной империи», той самой, которую читали все, даже зять Никита, а на листах — наброски ещё одного романа, тоже где-то опубликованного. Так что, по большому счету, у Редькиных и для издателей ничего особо ценного не имелось. Практичный Тимофей о такой стороне дела тоже успел подумать. Хотя какой он, к черту, наследник?! Константин вон, и тот ближе, небось родственников этого Михаила знает…

Черт, придется все-таки звонить, хоть и не хотелось. Маринка поговорила интересно, но самого важного не узнала.

Полозов сидел дома, и все, что мог, Тимофею рассказал. Вот только мог он почему-то немного, то ли намекал, что это не телефонный разговор (очень не характерная для цинично-ироничного Константина манера!), то ли вообще рассказывать не желал. Хуже всего было то, что в Лушином переулке Разгонов никогда не жил и даже не бывал в гостях, по представлениям Кости. Жил он на Малой Бронной, оттуда и уехал в свой последний путь — в деревню. Кагэбэшная подоплека того убийства неприятно совпадала с кагэбэшной же предысторией квартиры. Вывод напрашивался один: в тетрадях Разгонова рылся Комитет, и какой-нибудь «романтический кретин чином не ниже полковника» (выражение Полозова) надыбал в них нечто государственной важности, а потому и упаковал в стену по высшему разряду. Насчет высшего разряда Редькин позволил себе усомниться, но рука Лубянки просматривалась, к сожалению, со всей очевидностью. В связи с этим Константин советовал от рукописей по возможности скорее избавиться, лучше всего сжечь их и уж как минимум лишний раз про это дело не трепаться. Попытка выяснить обстоятельства, при которых убили Разгонова, успехом не увенчалась, Полозов молчал, как партизан, при этом явно располагая какой-то информацией. А по поводу родственников лаконично сообщил:

— Родители умерли, а жена, сын, и её родители — все за границей.

— Каким образом? Где? — домогался Редькин.

— Не знаю и знать не хочу, — отрезал Константин.

А когда предельно спокойный, выдержанный Полозов начинал позволять себе такой тон, разговор определенно следовало заканчивать.

«В конце концов, на черта мне этот Разгонов?» — подумал Тимофей.

Но все равно ещё несколько дней продолжал грустить и печалиться.

Потом закрутила какая-то мелкая суета, потом все утихло на добрую неделю. Ну а после начались такие события, что про Разгонова и вспоминать не захотелось. Редькин уже научился понимать: если астральная материя вокруг него разглаживалась, расслаблялась, окутывая все ленью и монотонностью, значит, это такая специальная пауза, передышка, и за нею последует чудовищное уплотнение времени, немыслимые навороты — ни одному шизу мало не покажется!

Глава девятая. Петтинг по-оклахомски

Это случилось в пятницу, ноябрьским вечером, ровно в десять, когда он вышел на бульвар один, без Маринки. Погода была отвратительная: непрерывный мелкий дождик и ветер. Даже Лайма трусила по переулкам как-то без удовольствия, тянула на любимый бульвар, но без обычного энтузиазма, словно чувствовала: нет там никого, тоска. А там и впрямь никого не оказалось. Бывали такие совпадения. Кто-то на дачу уехал, несмотря на мокротень и холод, у кого-то дела, другие просто поленились, вывели псов на минутку возле дома и обратно — с какой радости мерзнуть-то? Потом Редькин разглядел: в гордом одиночестве дефилировала меж черных от сырости деревьев одна лишь Юлька со своим уже промокшим, а потому жалким на вид Патриком.

Сердце замерло на секундочку и тут же застучало чаще.

— Привет, — сказал Тимофей.

— Привет.

— Ну и погодка!

— Ага.

Разговор не клеился. Тимофей косо посматривал на Юльку, пряча лицо от промозглого ветра и думал, что сегодня она как-то по-особенному хороша. Этакая упрямая красота наперекор стихиям, наперекор тоске и всем жизненным неурядицам. Во, на какую романтику потянуло! Тимофею сделалось тепло и уютно. Даже не надо было ни о чем говорить. Просто вот так идти с ней рядом — и все. А главное, что и Юлька не испытывала ни капли неловкости от их молчания. Он это чувствовал безошибочно. Девушка не то чтобы думала о своем, а именно молчала с ним вместе.

Перехватив один из его восторженных взглядов, Юлька улыбнулась широкой счастливой улыбкой и сказала вдруг:

— А пошли ко мне!

— К тебе? — растерялся Тимофей.

Теперь его сердце провалилось куда-то и просто перестало подавать признаки жизни.

— Ну да. Чего тут шляться под дождем? — очень просто пояснила Юлька и добавила с совсем уж обезоруживающей откровенностью: — У меня дома нет никого.

Хитрый моторчик вновь проснулся и стал гонять по телу горячие потоки крови с невиданным и все возрастающим энтузиазмом. Тимофей с трудом протолкнул сквозь перехваченное горло одно лишь слово:

— Пошли.

— Выпьем чего-нибудь, — мечтательно продолжала Юлька.

— Нет, — грустно отринул это предложение Тимофей, рискуя разом все испортить. — Я сегодня не могу. Мне ещё за руль садиться.

Вранье было беспардонное и неприкрытое, он даже не успел придумать легенду, куда в такую позднь можно ехать. Но ведь немыслимо же просто взять и признаться, что он боится Маринкиных вопросов и последующего скандала. Вообще-то, прийти с бульвара выпивши — дело более чем обычное, но сочинять, будто пил с Гошей и Олегом, слишком рискованно, потом обязательно где-нибудь выплывет и тогда… Страшно подумать! Лучше уж не пить вовсе. Да и зачем — в такой-то вечер? Он уже и без вина пьян от Юлькиных сверкающих глаз, от её неожиданных слов и нежных, полураскрытых в улыбке губ…

Тимофей просто не узнавал себя. То, что мир вокруг него планомерно сходит с ума, сделалось уже почти привычным. Но то, что и сам он пытается не отставать, казалось пока ещё диким. Бандиты, наезды, убийства, загадочные звонки, всполошившиеся частные детективы, шизнутые психологи, тайники в квартире, ни на что не похожие персонажи, появляющиеся вокруг, — от всего этого в принципе можно было отгородиться, не замечать, выкинуть из головы, но Юлька!.. Эта чумная девчонка заставляла Тимофея сходить с ума вместе с нею. И такое, любовное безумие уже откровенно выходило за рамки допустимого, Тимофей как будто бросал на крутом спуске не только руль, но и педали, да ещё и глаза закрывал для полноты ощущений. И вдруг он понял: Юлька — это одновременно и верхушка безумной пирамиды и единственный выход из пучины безумия. И вся эта, такая внезапная страсть служила ему последним островком рационального, доброго, чистого, правильного в страшном море абсурда. Она была последним шансом пробудиться от кошмара, в котором убийства расследуют сотрудники медицинского центра, сексуально-эзотерическую литературу печатают на оборонных заводах, рукописи давно изданных романов прячут в чужих сортирах, а порнокассеты продают в булочной.

И он смотрел на Юльку с восторгом и нежностью. А она звала его к себе и с детской непосредственностью предлагала выпить. Да, именно так! Именно с детской, и именно выпить.

— Я правда не могу сегодня, — повторил Редькин, как бы уходя от первого, автомобильного объяснения и намекая на нечто более печальное и интимное.

— Нет, так нет. Можно и кофейку, — Юлька была невозмутима. — Согреться-то надо.

Последняя фраза прозвучала двусмысленно до предела, и Тимофей окончательно понял, что час настал. На Юльку сегодня накатило. И, наверно, свершится то самое, чего они оба ждут уже давно.

* * *

Примерно с неделю назад они вот так же уходили с бульвара вдвоем. Впервые без свидетелей. Он сделал тогда крюк, провожая её до дома, дескать нельзя же девушку в столь поздний час бросить, а Патрик, мол, не защитник, от него только шуму много. На самом деле взрослый сеттер был вполне серьезным защитником, а Тимофей пошел провожать Юльку лишь потому, что был без жены. Ну, и не последнюю роль сыграла принятая на грудь доза хорошего дагестанского коньячка — обмывали купленную Гошей новую машину. В общем, они оба в тот день окончательно расслабились, раскрепостились, пока добредали до подъезда, бесконечный разговор о том, о сем все никак не мог причалить к своему логическому финалу, ни ему, ни ей домой идти совершенно не хотелось. Хотелось чего-то другого. И вот тогда Тимофей набрал в легкие воздуху побольше, да и выдал медленно и с нажимом:

— Знаешь, Юлька, а ты очень-очень нравишься мне!

Когда мужчина старше женщины вдвое, такая фраза может и не восприниматься как признание в любви, требующее ответных слов. Но продолжение оказалось более чем неожиданным. Этой лихой девчушке слова вообще не потребовались.

Привстав на цыпочки, Юлька обхватила совершенно растерявшегося Редькина за шею и смело нырнув лицом в его клочковатую бороду, безошибочно нашарила в ней полные мягкие губы. Он всегда считал их слегка женственными, даже стыдился отчасти и с юных лет прятал под пышной растительностью. Меж тем Юлька не шутливо чмокнула Тимофея, а вполне серьезно застыла в поцелуе на добрую четверть минуты, нежно и вместе с тем настойчиво проталкивая меж его губ свой быстрый упругий язычок.

Наконец, легонько отпихнув от себя, прошептала почти неслышно:

— Ты мне тоже!

И тут же громко, без паузы:

— Патрик, домой!

Мир вокруг Тимофея утонул в сладком тумане. Он даже не заметил, как Юлька, не попрощавшись, скрылась в подъезде. Действительно не заметил.

«Офонареть можно!» — кажется, он проговорил это вслух. А домой пришел с застывшей на губах глупой улыбкой и едва не пошатываясь.

Маринка, мигом учуяв запах, сказала:

— Ну вот, опять, надрался!

Сказала, впрочем, беззлобно, потому что Тимофей вовсе не надрался, а просто выпил, однако за обсуждением этой животрепещущей темы, а также за рассказом о шикарной Гошиной «аудюхе», все остальные метаморфозы, происшедшие с неверным мужем, остались незамеченными.

Вот с того момента у Тимофея с Юлькой и появилась тайна. Это было красиво, как в средневековом романе. Они теперь иногда смотрели друг на друга странно. Иногда тихонько хихикали над только им понятными вещами. Но вообще-то старались делать вид, что ничего не произошло.

А ничего и не произошло.

У Тимофея была любимая жена, вместе с которой он так же, как и прежде ежевечерне появлялся на бульваре. У Юльки были мальчики, о которых она все так же любила рассказывать завиральные истории, особенно в молодежной компании. Жизнь катилась себе и катилась, как положено. Просто возникшая из небытия взаимная симпатия двух очень разных людей стала вдруг ещё глубже. Они и до этой недели не отказывались поболтать лишний раз, бывало, даже звонили друг другу находя мелкие поводы, обменивались, например, кассетами или книгами, но встречи случались только на бульваре. А где еще? Бульвар же место людное, своего рода клуб, там все на виду, амурничать как-то неуместно. Разве что в шутку. Да и не шло как будто речи ни о каком ухаживании. Как будто. И только внутри у каждого что-то зрело.

Может, действительно рождалась Любовь? Та самая, которой все возрасты покорны. И первый поцелуй стал для них событием, перевернувшим мир, откровением, прорывом в иную реальность. Они оба прикоснулись к великой тайне, словно неискушенные любовники, этакие Дафнис и Хлоя. И древний сценарий заработал, и казалось уже невозможно свернуть с проторенного пути. Что-то должно было случиться. И оно случилось.

* * *

В тот холодный дождливый вечер на Юльку действительно накатило. Его странный уход от предложения выпить не помешал ровным счетом ничему. Казалось теперь, откажись он идти к ней домой, и Юлька накинется на Тимофея в подъезде, ну а если и в подъезд не заманит, значит, все у них случится прямо тут, под дождем.

Едва ступив через порог квартиры и прицепив петли собачьих поводков на вешалку для одежды, они бросились в объятья друг друга. Юлька так же, как в первый раз, приподнялась на носочках, но теперь уже Тимофей перехватил инициативу. Было сладко и радостно. И жарко до озноба. Но потом возмутились собаки.

Лайма заскулила первой, Патрик активно поддержал её. Пришлось отвлечься, вытереть животным лапы, отстегнуть их, насыпать корма и налить воды. Пауза вышла вполне достаточной, чтобы слегка остынуть и дальше делать уже все по порядку, то есть скинуть намокшую верхнюю одежду, пройти в комнату, заварить кофе, сделать по глоточку, наконец, переместиться на диван, ну и так далее… Однако Юльке по молодости лет представлялось, похоже, до оскомины скучным столь последовательное поведение. А может, в ней действительно горело такое пламя, что уже никакие паузы не помогали. Ведь отчаянная девчонка даже куртку не сняла, даже не села, только увлекла Тимофея в гостиную, таща его за руку, и там посреди комнаты, стоя, они опять слились в долгом поцелуе и не размыкая губ, начали медленно раздеваться. Точнее, раздевать друг друга. В этом процессе Юлька тоже не хотела признавать никакой нормальной последовательности. Пуловер, рубашка, майка, в общем, все что выше пояса, интересовало её не слишком — девушка сразу расстегнула брючный ремень и молнию на джинсах Тимофея. А тот, следуя многолетнему опыту, начал нежно, неторопливо и с удовольствием мять её груди. Однако Юлька требовательно потянула его ладонь вниз, и пришлось действовать симметрично. Уже через минуту они оба тяжело дышали, а Юлька даже постанывала, изнемогая, и Тимофей решил, что пора принимать горизонтальное положение. Легонечко, ненавязчиво, ласково он подтолкнул девушку к дивану. А она прервала бесконечный поцелуй и прошептала:

— Не надо.

Не надо, так не надо. Ему и без того хорошо. Удивительно хорошо. Как никогда раньше. Ощущение было просто сказочным. Мелькнула даже дурацкая мысль: «Если не будет полового акта, так это получается и не измена, просто легкий флирт, оно и к лучшему». И ещё одна мысль вдогонку: «А может, Юлька — девственница, все её россказни о многочисленных парнях — сплошные фантазии, вот и не решается в первый раз, предпочитает действительно безопасный секс…»

Потом стало не до размышлений. Юлька уже не стонала, она кричала, обжимая, обхватывая пальцы Тимофея мягкими горячими тисками, а её влажные теплые ладошки были нежнее и изобретательнее любых губ. Наконец, Тимофей не выдержал, зарычал, задергался и замер. Они расслабленно повисли друг на друге, с трудом сохраняя сомнительное равновесие этой безумной позы, и только каким-то чудом не упали на ковер.

Тимофей первым открыл глаза и увидал собак, которые, разыгравшись в комнате, занимались примерно тем же самым. Причем Лайма, это была её излюбленная манера, наскакивала своими гениталиями не на подхвостье Патрика, а на его рыжую мордочку. Патрик не возражал, ему похоже, нравилось.

— А я и не знал, что собаки умеют заниматься оральным сексом.

— Еще как! — со знанием дела заявила Юлька, как более опытная собачница, и улыбнулась, словно в предвкушении.

Во всяком случае, так показалось Тимофею, и он спросил, откровенно распаляясь:

— А ты?

— Я тоже очень уважаю это дело, Тим. Но только давай в другой раз. А сейчас беги, ведь твоя Маринка черт-те что подумает.

«Ни фига себе!»

Тимофей чуть не воскликнул вслух. Такой рассудительности от двадцатилетней пигалицы он никак не ожидал. Молодец! Просто чудо, а не девочка. Он посмотрел на неё с нескрываемым восторгом. Ну какая, скажите фотомодель может выглядеть так потрясающе эффектно, эстетично, эротично, и вовсе не смешно, стоя посреди комнаты растрепанной, мокроволосой, в свитере, со спущенными до колен колготками и трусами?!

— А знаешь, как это все называется? — спросила она напоследок.

— Как?

— Петтинг по-оклахомски. Мне в Америке ребята рассказывали.

— Да? А что именно тут по-оклахомски?

— Ну, они там все очень горячие и очень деловые. Заводятся быстро, а ложиться в постель и раздеваться им некогда. Вот и занимаются любовью в любом месте и в любое время.

— Хм, — усомнился Тимофей, ни разу в жизни не бывавший в Америке, — мне кажется, это кто-нибудь из наших придумал.

— Ладно, — не стала спорить Юлька, — а сейчас — беги!

Она, продолжала стоять неподвижно все в той же позе, прекрасно понимая, что он любуется ею.

Тимофей застегнулся, встряхнулся, потоптался неловко («Я тут немного насвинячил…» «Ерунда, Патрик уберет…»), но прежде чем уйти, не удержался все-таки, обнял Юльку, припал к губам и нежно, ни на что больше не претендуя, погладил мягкий пушистый треугольничек, трогательно выглядывающий из под свитера.

— Тим, я не хочу, чтоб у тебя были неприятности, — щекотно шепнула она ему прямо в ухо.

* * *

В подъезде Редькин посмотрел на часы и изумился. Всего двенадцать минут прошло с тех пор, как они зашли сюда. Но целую вечность вместили в себя эти двенадцать минут.

А на улице шел все тот же дождь. И он добрых полчаса ещё ходил по пустым переулкам, повергая в изумление окончательно пропитавшуюся холодной водой собаку, не понимающую, зачем надо снова гулять, и почему её в таком случае не отпускают с поводка. Маринка всегда ругалась, если он приходил рано. Дескать, мало ли что погода плохая — не сачкуй, Редькин, Лайме надо выгуляться. У нас большая собака.

На этот раз слова были другими. Когда в достаточной мере промокнув, проветрившись и успокоившись, Редькин ввалился в квартиру, Маринка спросила:

— Что так долго?

— Час, как обычно.

— Промок же весь.

— А, ерунда.

— Кто там был?

— Практически никого. Юлька только. И та ушла почти сразу.

— Ладно, — сказала Маринка, — пошли чай пить.

«А ещё говорят, женщины всегда все чувствуют!» — невольно подумал Тимофей.

Но когда легли в постель и уже погасили свет, он понял, что сильно недооценил женское чутье своей супруги. Та вдруг прижалась порывисто всем телом и зашептала:

— Ты совсем не хочешь меня?

— Почему? — спросил он глупо.

— Потому что я тебе надоела.

— Что за чушь?! Никогда ты мне не надоедала. Это я тебе надоел.

— А вот и неправда.

Маринка прижалась ещё теснее и скользнула быстрой ладошкой от коленки Тимофея вверх к паху…

Было совсем темно. Он представлял себе чумовую девицу с бульвара, ловил губами Маринкин рот и чувствовал, что хочет, действительно хочет, безумно хочет — всего и много, как двадцать лет назад.

Он был неистов в эту ночь. Как и она, впрочем.

После первого раза супруги решили выпить. В холодильнике, по счастью, обнаружилась бутылка анжуйского сухого вина. В юности они очень любили трескать в постели именно сухенькое. Анжуйское тогда никому и не снилось, но вазисубани или, как они любили говорить, «Вася с Кубани» — тоже было неплохо. Под шоколад и апельсины. Апельсинов в доме не оказалось, зато нашлись фисташки и мармелад. Они оба помолодели, как в сказке, и не нужно стало никаких слов, никаких объяснений. Одни лишь ласки, ласки и ласки — язык тела.

Их сморило только под утро. А Вера Афанасьевна вставала ночью, около четырех, чтобы выпить лекарство, и долго с недоумением смотрела на закрытую стеклянную дверь в комнату дочери и зятя, за которой горел свет. Но постучаться не решилась. И правильно.

Глава десятая. Когда в году всего четыре дня

На следующий день в Москве резко похолодало. В конце ноября это вполне нормально. Просто когда ещё ночью идет дождь, а утром просыпаешься и за окном минус десять, то печальные бело-красные «рафики» только и успевает, что объезжать сердечников, свалившихся с острыми приступами, а другие бригады врачей без устали собирает кровавую жатву на дорогах, ведь по хорошей гололедице не каждый водитель умеет ездить грамотно, да и самый ушлый профессионал далеко не всегда сможет помочь себе и товарищу, если товарищ этот летит юзом прямо в лоб. В общем, ночка выдалась славная и по данным «Дорожного патруля», и по личным ощущениям Тимофея и его семейства. Вере Афанасьевне было плохо, а бестолковый Верунчик не мог полностью взять на себя простуженную Дашеньку. Короче, уже в семь утра (а уснули в четыре) пришлось растолкать Маринку, и можно себе представить в каком она пребывала физическом и психологическом состоянии.

Редькину было ещё тяжелее. От любви тоже случается похмелье, да ещё какое. Физически ощутимое воспоминание о двух женщинах за одну ночь — это нелегко, особенно когда впервые и когда ни с той, ни с другой нельзя своей бедой поделиться. А тут еще, как водится, начались звонки.

Право открытия дикого телефонного марафона узурпировал Майкл в нетипичной для себя час — девять утра. Это уже само по себе не к добру. Рассказывать о делах среди ночи — нормально, но утром… Оказалось, он просто ещё не ложился, как раз заканчивал ужинать и перед тем, как часиков на шесть прикорнуть, не мог не поделиться с Редькиным последними новостями. Информация-то была любопытная. Но Тимофей половины не понял.

Вербицкий уже по уши влез в свою героиновую мафию. Подпольного наркобарона, а официально гендиректора крупной трастовой компании Мусу Джалаева ласково звал Мусиком и делал на него ставку. Зачем-то счел нужным оставить Редькину даже телефон этого кровопийцы. Потом сообщил, что уже «провесил» торговый наркомаршрут от Польши до Непала и там нащупал крайне любопытных персонажей.

— Что, — полюбопытствовал Редькин, — опять старый фокус с наркотиками в детских гробиках?

— Да нет, — сказал Майкл, — там поинтереснее будет. Перевозят в ритуальных предметах. Никто же не знает, как эта трихомудия должна выглядеть. Тибетская секта. Не хухры-мухры!

Тимофей присвистнул. Мало того, что треп Калькиса оказался не совсем пустым, так ведь Эдмонда Меукова удавалось теперь связать с автомобильным сервисом и реэкспортом «Жигулей» — через наркотики. Кто бы мог подумать?! Хотя с другой стороны, ничего удивительного.

Под конец Майкл небрежно сообщил, что сумма, объявленная к выплате, приближается едва ли не к ста тысячам. Редькин благоразумно промолчал, не любопытствуя, сколько именно с этих денег, причитается ему. В сущности, он и на две с половиной был согласен. С какой стати больше? Моральный ущерб? В нашей стране ещё не освоили такого понятия. Здесь деньги платят только за работу или за ответственность. На Вербицкого Редькин не работает, а ответственность с ним делить принципиально не хочет — на Колыме пожить он всегда успеет. Без посторонней помощи.

Ничего этого Тимофей, конечно, не сказал, просто, уходя от скользких вопросов, быстро попрощался. Но неприятный утренний звонок уже сделал свое черное дело. Досыпать дальше оказалось теперь немыслимо, и голова вмиг отяжелела от расстройства. Доза выпитого накануне была мизерной, даже с поправкой на стопку виски, опрокинутую в качестве снотворного по ходу мытья бокалов и ликвидации прочих последствий ночного праздника, однако недосып… В общем, Тимофей, прокравшись в кабинет, пока все толклись на кухне и в ванной, накатил граммчиков сто приличного грузинского коньяка из своего регулярно пополняемого стратегического запаса. Сразу проснулся волчий аппетит, и возникла иллюзия бодрости. Редькин знал, что это ненадолго, но ведь все равно приятно.

А следующим номером программы — во время завтрака — стал звонок Юльки. Трубку снял сам Редькин и растерялся, словно школьник. Неужели эта дурочка решила узнать, как он себя чувствует? Или уже соскучилась и мечтает о встрече? Все это промелькнуло в мозгу и в явном виде отразилось на лице. Хорошо, Маринки рядом не было. А звонок-то оказался деловой. Павел Игнатьевич, полковник милиции из отдела по борьбе с экономическими преступлениями наконец-то соблаговолили дать аудиенцию господину Редькину с супругой. Следом за Юлькой Пал Игнатич сам взял трубку и назначил встречу у себя дома в восемь вечера.

Начинались шпионские страсти, ну, прямо «Операция „Ы“», новелла «Наваждение», только наоборот. Придется изображать человека, который якобы впервые пришел в уже знакомую ему на самом деле квартиру, и держаться предельно индифферентно.

Сумбурное утро плавно перетекло в ещё более сумбурный день, наполненный дурацкими звонками по работе, в большинстве своем никаких денег не сулящими. Среди них особо выделялся один:

— Я бы хотел разместить заказ у вас в типографии.

— У меня? — удивился Редькин. — У меня нет своей полиграфбазы. Есть издательская фирма, а с типографиями мы работаем с самыми разными. Вам, собственно, кто дал этот телефон?

— Не помню, — последовал странный и нехороший ответ. — Но у меня где-то записано. А вообще-то я помощник депутата Хвалевской…

«Вот черт! — подумал Редькин. — Давно тихо было! (Он поклялся бы на чем угодно, что в прошлый раз разговаривал с другим помощником, память на голоса у Тимофея была отменная.) Что они там, все с ума посходили?»

Ответил резко:

— Вот вспомните, от кого звоните, тогда и будет разговор! Я со случайными людьми не работаю.

Очень хотелось верить, что это ещё одно дурацкое совпадение. Но ни во что хорошее давно уже не верилось, и Редькин решил настроить себя по-другому: они меня давят, а я только сильнее от этого становлюсь. И такой аутотреннинг неожиданно подействовал. Особенно в сочетании с пол-литровой банкой «Туборга» под селедочку. Запах утреннего коньяка Маринка так и не заметила в круговерти домашних несчастий, а теперь он был благополучно закамуфлирован пивом. Тимофей почувствовал новый прилив сил, и рабочий день плавно перешел в приятное ожидание вечерней встречи. Разговор с Соловьевым представлялся необременительным — просто даже интересным, ну а про встречу с дочкой Соловьева — и говорить не стоило. Тимофей предвкушал удивительную игру взглядов, убеждал себя, что все будет хорошо, что они ничем друг друга не выдадут, а если ещё потом удастся выйти на бульвар без Маринки — существует такой шанс, теща-то болеет, Маринка дома нужнее…

Этот поток цинично радужных мыслей был прерван за полчаса до визита к Юльке междугородним звонком.

Контактов за пределами Москвы у Редькиных было немного, да и родственников в других городах совсем мало, поэтому длинно звенящие сигналы всегда пугали. По крайней мере, настораживали, и на этот раз вовсе не зря. Трубку взяла Маринка и, пожав плечами, мол, не знаю, кто это, передала Тимофею. И за то короткое время, пока абонент говорил «Добрый вечер!», покашливал и переспрашивал для верности: «Вы — Тимофей Редькин?», голос идентифицировать не удалось.

Потом незнакомец представился.

В таких случаях вообще-то полагается за что-то держаться. Редькина реально качнуло. Все-таки пиво за обедом в итоге не бодрит, а расслабляет. Эх, коньячку бы сейчас!

— С вами говорит Михаил Разгонов. Времени очень мало. Выслушайте меня внимательно, не перебивая и не задавая вопросов. Обязательно сохраните мои рукописи, если вы понимаете, о чем я говорю. Если нет, Бог вам в помощь. И простите меня. Но главное: не отдавайте эти бумаги никому. Слышите? Ни единой живой душе! Если будете покидать квартиру надолго, берите с собой. Понятно? Вас найдут. Счастье для всех.

Последние слова добили Редькина. Он был достаточно эрудирован по части литературы. А это же финал «Пикника на обочине» Стругацких. Хотелось сразу добавить: «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный!» Может, это был пароль, и требовался именно такой отзыв? Господи, что за чушь! Да и связь прервалась мгновенно.

— Кто это? — спросила Маринка.

— Михаил Разгонов, — спокойно ответил Тимофей.

— Издеваешься?

— Нисколько.

Обстановку разрядили оказавшиеся рядом Верунчик и Никита. Они не знали, что Разгонов мертв, им было проще.

— Так он к нам в гости придет за своей рукописью? — умилялся Верунчик. — Я же говорила, что это по правде. А салат будем делать с крабовыми палочками? А шампанское пить?

Тимофей на все вопросы тупо угукал, а Никита заметил:

— Надо мне с работы его книжку принести, валяется где-то в мастерской, пусть автограф поставит, перед мужиками похвастаюсь…

Редькин не слушал всей этой трескотни — он вдруг понял, почему совершенно не расстроился неделю (или сколько там?) назад, ведь он чувствовал через свою астральную материю, что жив Разгонов, жив! Потому и печалиться не мог! И это вдруг так его обрадовало, что уже никакого значения не имели все остальные навороты. Понять происходящее невозможно. Факт. Он должен, наконец, с этим смириться и просто доверять своей интуиции. Вот только башка раскалывалась. Добавить, что ли, втихаря? Нет, не успеть уже, и кухня полна народу, и в комнату забежать незаметно от Маринки не выйдет. Беда. Он же будет никакой там, у Юльки…

Выручил полковник милиции. Только сели сразу спросил:

— Тимофей, выпить хотите?

— Не откажусь!

Радость была столь неприкрытой, что Павел Игнатьевич даже рассмеялся беззлобно, а Маринка зашипела:

— И как только не стыдно! Первый раз к человеку пришел!

А Редькин от этой фразы окончательно развеселился. К человеку-то, пожалуй, и впрямь — первый раз. А вот в дом к нему — уже второй.

Павел Игнатьевич меж тем объявил:

— Мы с вашим мужем, чай, не водку хлестать будем. Может, и вы с нами продегустируете, Марина?

С этими словами на свет Божий извлечена была фигурная бутылка французского коньяка «Гастон де Лягранж» весьма изрядной выдержки и три грамотных фужера «а ля тюльпан». Редькин вопросительно кивнул в сторону Юльки, но Пал Игнатич помотал головой:

— Она у меня таких крепких напитков не употребляет.

На этой фразе Редькины дружно спрятали глаза, а папаша спросил:

— Может, винца, дочка?

— Да нет, па, мне ещё заниматься сегодня.

Вот какая образцовая девочка!

На папу Юлька была совсем не похожа, наверно, в маму целиком пошла. Пал Игнатич — росточка небольшого, коренастый круглолицый, русоволосый, нос картошкой, губы пухлые, и щеки, как шарики, глаза небольшие и светло-светло-серые. Откуда ж Юлька с такой библейской внешностью получилась, такая высокая, хрупкая, смуглая. Всяко выходило — от матери. А мать её погибла в авиакатастрофе пять лет назад. Такие вот грустные дела. Мачехе на девчонку по большому счету наплевать было. Отец чуть больше заботился, но именно, что чуть. Особенно после того, как у новой пары родилась славная дочурка Сашенька, которой шел теперь уже четвертый год. И вся эта команда обитала на роскошной даче, а Юлька была фактически предоставлена сама себе. Периодически к ней наведывалась тетя — сорокапятилетняя сестра отца, да сам Павел Игнатьевич непредсказуемо появлялся днем или вечером — вроде как с проверками. Ночевал редко, и только если мачеха почему-либо решала остаться в городе. При таком образе жизни не то что крепкие напитки пьют, но как правило и очень быстро переходят на «колеса», а с «колес» — на иглу. Наблюдая отца и дочь рядом, Тимофей вдруг особенно остро осознал грозящую Юльке опасность и почувствовал свою личную, прямо-таки отцовскую ответственность за нее. Это было ново.

А сам разговор, как и следовало ожидать, вышел достаточно бестолковым. Пока полковник Соловьев раскачивался, Тимофей с Маринкой успели многие подробности той летней истории подзабыть. Злость и досаду растратили, машину починили, возврата денег всерьез ждали только от Вербицкого, о чем полковнику говорить, конечно, не следовало. Ну, и что они могли сегодня хорошего сделать за компанию с представителем власти? Проанализировали причины аварии. Уточнили свои права и обязанности. Провентилировали официальные пути давления на оставшихся в живых владельцев той «Волги». Де юре и де факто теперь за все отвечала фирма, и чисто теоретически как раз с фирмы получить деньги по суду было вполне реально. Ибо суд, как правило, отдает предпочтение физическим лицам. В общем, Павел Игнатьевич позвонил при них в несколько мест — и своим знакомым, и просто дежурным офицерам — в управлении ГАИ, в отделении, в РУВД, даже на Петровку, кажется, обращался. И несколько раз полковник Соловьев повторил, что сам он не по этой части. Экономического характера в совершенном преступлении, на его взгляд, не просматривалась, а Редькины благоразумно решили не переубеждать в этом опытного специалиста. На том и закончили. Только Юлька ещё спросила вдруг:

— Па, а можно выяснить, кто на самом деле сидел за рулем «фолика»?

— Какого фолика? — не понял Павел Игнатьевич.

— Ну, там же ещё «фольксваген» долбанули, я хорошо помню. А парень этот забежал в отделение, расписался в отсутствии претензий и был таков. Странно, правда?

— Да ничего странного! Когда ущерб небольшой, многие так делают, тем более, если человек, скажем, на инофирме работает. Была ему охота с нашей волокитой связываться! Однако выяснить личность интересно. Ты молодец, Юлик!

«Юлик-то, конечно, молодец, — подумал Редькин. — А вот „фолик“ нам на фиг не нужен».

Ничего интересного в личности того водителя он не видел. Вообще, все было скучно до оскомины и неутешительно. Кроме одного, пожалуй. Соловьев обещал со своей стороны навести справки о фирме покойного Игоря — той самой, что гоняла из Польши реэкспортные «Жигули».

Вербицкий ночью это известие воспринял с чувством глубокого удовлетворения и даже готов был разразиться «бурными и продолжительными».

— Это именно то, что нам нужно! — объявил он с неумеренной радостью. — Одно маленькое дополнительное звенышко — и все в ажуре! Ждите ответа. Благодаря твоему полковнику закончим все в три дня, вот клянусь тебе. Его нам просто Бог послал! Понимаешь?

Редькин понимал. Намного лучше Вербицкого понимал он это. Ведь он уже давно общался с Богом напрямую, без посредников.

По этому поводу стоило выпить. Французский коньяк — хорошо. Но мало. И дома он тихо добавил простым молдавским трехзвездочным. Тихо, но много, на бульвар-то как раз Маринка пошла, а ему велела звонить по всем делам, изрядно их что-то набежало. Ну а потом, жена и чаю толком не попила, почти сразу рухнула спать. А Тимофей до четырех сидел за компьютером, в игрушки играл и бесплатную порнуху листал в Интернете. Под это дело всю бутылочку свою и досадил, а там граммов четыреста оставалось.

«Не спится от заката до рассвета…»

В общем, наутро вставать было крайне тяжело. Он и не вставал.

— Все, — сказал сквозь сон часов в девять, когда вокруг суета какая-то началась, — вчера наработался. Сегодня сплю до полудня.

Маринка над ним сжалилась. А на улице опять развезло все, репетиция зимы получилась очень короткой. Нападавший с вечера обильный снег бежал теперь по всем мостовым и тротуарам бурными апрельскими потоками — градусов шесть или семь шарахнуло сразу в плюс. Это тяжело, не только для сердечницы Веры Афанасьевны, это даже для сорокалетнего Редькина — особенно с похмелья — невыносимо. Вместо головы — этакий здоровенный жбан с тормозной жидкостью. Пошевелить страшно — не дай Бог расплещешь — и тогда все, по тормозам… Бред.

До обеда Редькин страдал, в обед решил мужественно воздержаться от пива. Крепкие напитки тоже запретил себе, да и не было ничего открытого, кроме водки, а питье водки втихаря считал он делом презренным.

Весь день ничего не происходило. Астрал сжалился над больным Редькиным — теперь он вот так коротко называл своего безумного бога. Наконец, около восьми пополудни прозвонился-таки один из жрецов безумного бога — Майкл Вербицкий. Его сообщения напоминали теперь сводки о боевых действиях. Кого-то там замочили. Кого-то посадили. На кого-то наехали. Заместитель Мусика скрывается. Представители тибетской секты приезжают в Москву завтра утром. И зачем это все знать несчастному Редькину? Абсолютно непонятно. Но Майкл звонил ещё несколько раз, настоятельно уговаривая все запомнить.

Редькин запоминал плохо. До самого вечера он мужественно боролся со своей алкогольной зависимостью, но на бульваре по случаю резкого потепления народ устроил проводы русской зимы, причем Ланка Маленькая до того расхулиганилась, что даже блинов напекла. Ну, скажите, где ещё в самом конце ноября празднуют масленицу? Только на Собачьем Бульваре! Рыжикова принесла огурцов и грибов, Гоша — отличной копченой рыбы, Олег — помидоров. Водка текла рекой, кто-то уже и за пивом сбегал (понятно кто — Ваня Бухтияров), в общем гудеж пошел капитальный. И главное было — вовремя остановиться. Редькин бы, конечно, не сумел, тем более, что ему хотелось нажраться. В эйфорическом состоянии он слишком сильно возбуждался, глядя на Юльку, а это было не просто неуместно, но и опасно. Расшалившаяся после водки с пивом девушка могла себе позволить что-нибудь экстравагантное. В общем, Редькин спешил набрать дозу, и спас его от этого не кто-нибудь, а ненавистный Пахомыч.

— Ты мне нужен сегодня, — сказал Мурашенко неожиданно серьезным голосом, отозвав Редькина в сторону.

— В каком смысле? — опешил Тимофей.

— Давай зайдем ко мне домой, и я тебе все объясню.

— Без Маринки? — почему-то догадался он.

— Да. И без собаки. Сугубо мужской разговор.

А разговор-то получился не просто мужской. Пили они только боржоми, и Тимофей стремительно трезвел, мобилизуя все силы на последнюю отчаянную попытку понять происходящее.

— Значит, так, — сказал Пахомыч, усаживаясь поудобнее в своем любимом кресле. — Первое. Я работал с твоим тесчимом.

«Вот тебе и трепло! — мелькнуло в голове у Тимофея. — Стало быть, все-таки ГРУ. А я-то ещё думал, откуда он мое отчество слышал. Что отчество, когда он знает, как я Петра Васильевича прозвал! И что же дальше?»

— Второе, — продолжал Пахомыч, будто Редькин пришел к нему на инструктаж.

А так оно и получалось, вот только что-то уж слишком много инструкторов у него возникло, особенно за последние дни: Вербицкий, Разгонов, Соловьев, теперь вот Мурашенко. Перебор, ребята.

— Второе, — сказал Пахомыч ещё раз с нажимом, заметив, что Редькин улетает куда-то мыслями. — Петр Васильевич велел мне не бросать тебя. Когда мы расставались. Третье. В твоей жизни настал трудный момент, тебя сегодня пасут одновременно очень серьезные дяди из разных спецслужб. Если я не помогу, ты просто пропадешь. Четвертое. Если ты уже нашел рукопись, а ты должен был её найти, отдай мне. И как можно скорее. В целях собственной безопасности. Подумай о семье, о детях.

— О какой рукописи вы говорите? — сдавленным голосом поинтересовался Редькин.

— Не торопись с вопросами, — спокойно отреагировал Пахомыч. — Лучше подумай сначала. И, наконец, пятое. Времени тебе осталось на все про все двое суток.

— А потом что будет? — спросил Редькин, бледнея.

— Если рукопись мне отдашь, ничего не будет. Все. Иди, гуляй.

Потом добавил уже в спину:

— А Юлька Соловьева завтра вечером дома одна сидит, будет ждать тебя.

Этим он доканал его, Тимофей развернулся резко, чуть ли не к драке готовый, но вовремя сообразил, что не на того напал. Какая, к черту, драка? Редькин и глазом моргнуть не успеет, как уже будет валяться без сознания.

— Да! — словно только что вспомнил Пахомыч. — Знаешь, зачем ты ко мне приходил? Я тебе книжку свою надумал подарить. С автографом. На вот, держи, полезная книжка, пригодится. И думаю, не стоит жене ничего рассказывать.

На книжку Тимофей взглянул уже только на улице. Г.П.Мурашенко, «Взрывные работы в горном деле» — страсть, какая полезная книжка! На что он намекает, зараза? Взорвать всех и все к чертовой матери?

Но ничего не говорить Маринке ума хватило. Тут даже не в уме дело — в заботе: она же с нарезки слетит от страха и, конечно, первая побежит отдавать рукопись зловещему Мурашенке. А Тимофею Разгонов симпатичнее, намного причем, и вообще, он первый позвонил. Редькин чуть не расхохотался вслух, когда родил такой аргумент. Детский сад, младшая группа! Но прозвучало сильно. На самом деле он верил, что от проклятого ГРУ, доставшегося их семье по наследству, его таки смогут защитить — не при советской власти живем! Может, даже Вербицкий сегодня посильнее военной разведки будет, а уж воскресший писатель Разгонов — точно. Да там ещё и тибетская мафия, то есть, тьфу, секта, на подходе — прорвемся! Два года назад я и от дедушки ушел и от бабушки ушел, а ведь двух человек кокнул, сейчас вообще — мухи не обидел, мне же машину разбили, а я только рукопись какую-то прячу, но я не брал её у чужих, я в своем доме нашел… Пошли все в баню! Разгонову она по праву принадлежит, остальным — нет!

Наверно, он все-таки хорошо успел нагрузиться, раз так весело рассуждал об очень страшных вещах. Впрочем, все самое страшное он от себя отталкивал. А особенно хорошо сделалось Редькину, когда он повторил сначала про себя, а потом вслух:

Когда в году всего четыре дня,
Весна сменяет зиму, осень лето,
И без любви темно, как без огня…

Вот оно! Он все понял. Каждый день — это время года! Так уже было когда-то, Разгонов написал об этом, допустим, в восемьдесят втором, а теперь повторяется вновь: неожиданная зима среди осени уже была, сегодня наступила весна, значит завтра — условно говоря, лето, а послезавтра — опять осень. И именно за эти четыре дня я должен успеть главное. Успею! Обязательно успею, Ведь Разгонов все про меня знает. Может быть, Разгонов — это я и есть?..

Когда он додумался до такого, то даже немножко испугался за собственное психическое здоровье и решил вернуться с небес на землю. На земле-то было ещё лучше, завтра его ждала Юлька, будет жарко, как летом, на улице вряд ли, а вот с Юлькой — обязательно… Черт, только как ему от Маринки удрать? Ладно, это ещё успеем решить.

А жену домой, что называется, привела собака. На самом деле до подъезда помог дойти Олег, ему все равно по дороге, ну а дома уж Тимофей её раздел и уложил. Он любил, когда Маринка напивалась сильнее него. Во-первых, это поднимало в собственных глазах, во-вторых, давало возможность лишний раз отбрехаться от упреков. Ну а то, что секс опять не получится — это не беда, у него теперь главный секс впереди, и совсем не здесь…

Вот только Мурашенко, сволочь, обманул, и уж наверняка не случайно.

Следующий день ноября был самым теплым за всю историю метеорологических исследований. Кажется, где-то в центре Москвы зафиксировали температуру четырнадцать градусов выше нуля. Для июня — холодновато, конечно, но для почти зимнего месяца — действительно лето. На улице можно было встретить людей как в дубленках, так и в майках, как в зимних сапогах, так и в легких туфельках. Снег сошел весь, до последней крупинки, даже асфальт сделался почти сухим, хоть велосипед доставай или ролики. Рассказывали потом, что на деревьях кое-где стали набухать почки.

Работать в такой день было просто невозможно. Звонки шли исключительно дурацкие, количество пьяных на улице резко увеличилось уже к середине дня, а к вечеру можно было подумать, что весь народ встречает как минимум первое мая, хотя была обыкновенная рабочая среда.

После Редькин никогда не мог вспомнить, чем занимался в этот день, куда мотался — по существу, он просто убивал время. Однако поездить точно пришлось — и на метро и на машине. Разгонов не объяснил ему точно, что означает надолго уйти из дома, поэтому Редькин весь день таскал с собою рукопись, завернутую в два пакета. И от этого устал жутко, в транспорте вцеплялся в ручку дипломата, как бешеный, а в разных конторах боялся поставить кейс на пол или потерять из виду. И в итоге в какой-то момент, зайдя в сортир, перепрятал пакет под одежду — так спокойнее.

Вечером Вере Афанасьевне стало по-настоящему плохо. Вызвали скорую и увезли в больницу. И было уже почти десять, Маринка и даже Верунчик поехали с нею вместе, Никита остался дома с Дашенькой, а совершенно счастливый Редькин (черт, как стыдно радоваться чужому горю!) отправился один на Бульвар имея в запасе верняковых минут сорок, то есть в три раза больше, чем потребовалось на все радости в прошлый раз. Тут уже можно не то что по-оклахомски — тут и по-французски развернуться не грех!

Погуляли хорошо, мило, на глазах у публики не уединялись. Зачем? Просто потом Тимофей проводил Юльку, это уже была некая традиция, которую никто, кроме Пахомыча и замечать не должен был, а от Пахомыча, один хрен, ничего не скроешь. Короче, как только свернули за угол и сделались недоступны случайным взорам, немедленно начали целоваться. Боже, как они соскучились друг без друга!

— Пошли в подъезд, — шепнула Юлька в перерыве, предназначенном для глубокого вдоха.

В подъезде было несколько душновато, и Редькин сразу спросил, почему они не идут в квартиру. Тут-то и выплыла на поверхность коварная ложь старого шпиона. Юлька была не уверена, но подозревала, что за время её отсутствия домой могла возвратиться тетушка,

— А нельзя на окошки с улицы посмотреть? — предложил Тимофей.

— Она в такое время уже ложится, зараза, свет гасит, а спит очень чутко. Я боюсь идти в квартиру.

В общем, секс у них получился совсем убогий, пуговицы и молнии расстегнули на джинсах, руки в трусы, насколько позы позволяли, обнялись тесно и то неистово сражались языками, то нежно покусывали друг другу губы. Предусмотрительная Юлька на лестничной клетке за лифтом спряталась, так что, когда дверь внизу скрипнула, они оба запаковаться успели, дескать, просто стоят, болтают. И оказалась очень кстати.

— Ой, тетя Зин! — не растерялась Юлька. — А это Тимофей. Помнишь, я тебе про него и Марину рассказывала, что они дед с бабкой, что у них ещё девчурка прикольная, а собака видишь какая — просто класс! Слушай, мы мигом. Пять минут договорим, и я приду.

Последние поцелуи были совсем торопливыми, зато Юлька сказала:

— Завтра днем есть прекрасная возможность. Приходи ко мне ровно в час, позвони откуда-нибудь минут за двадцать или раньше. Ладно? Я буду тебя ждать. Кто сказал, что сексом можно заниматься только под покровом ночи. Чушь собачья! По-моему, французской любовью особенно важно заниматься при свете. Ты согласен?

Редькин был согласен на все, он уже любил её. Но почему-то вдруг захотелось спросить:

— Юльк, а скажи честно, я-то тебе на хрена нужен?

Она улыбнулась обворожительно и секундочку подумала (говорить — не говорить?):

— Ну, во-первых, у меня такого, как ты, никогда не было.

— Какого? — поинтересовался Редькин.

— Умного, взрослого, нежного, смешного.

Это ж надо, сколько слов нашла!

— Спасибо. А во-вторых? — продолжал он допытываться.

— А во-вторых, — она улыбнулась ещё хитрее. — Знаешь, как говорят? Любовь зла — полюбишь и козла.

Другая бы ограничилась первой частью пословицы и многоточием, но не Юлька — эта проста была, как грабли. Но ведь и мила чертовски! Тимофею не сделалось обидно.

— Еще раз спасибо, — сказал он ей.

И летел домой, как на крыльях. Он и раньше знал, что похож на козла, но теперь этого козла любили. Ведь она — двадцатилетняя девчонка! — незатейливо, прямо, грубо призналась ему в любви.

А Вере Афанасьевне было, конечно, паршиво, но ей сделали все необходимые уколы, кажется, даже капельницу ставили, и кризис миновал. Умученная вконец Маринка, ничего вокруг не замечала и поведала, что завтра днем опять поедет к матери в больницу.

«И что ж они все меня так провоцируют? — недоумевал Редькин. — Но хоть бы что-то помешало этим хитрым планам!»

Так нет. Даже Артем сам позвонил при Маринке и назначил встречу на час дня(!). А ведь Артем — это как раз тот человек, с которым любую встречу можно безболезненно перенести на другое время. Куча причин найдется у обеих сторон.

Итак, перебор вариантов закончен, как пишут некоторые программы в компьютере. Остался только один путь — вперед, к грехопадению!

Из всех времен года Тимофей сильнее всего обожал осень. И не только по-пушкински — золотую, красивую, теплую осень с фруктами и грибами — кто ж ей не радуется? Тимофей любил всякую осень — даже самые поздние со слякотью и заморозками денечки, когда все уже голо, а настоящий снег ещё не выпал, когда воздух прозрачен, холоден и чист, как пустота, деревья становятся изящными черными силуэтами, и пахнет повсюду предморозной свежестью, грустью и новизной. Именно так. Для Редькина все новое рождалось осенью — может, ещё со школы так повелось. А весной, когда другие ощущали пробуждение сил, для него, как правило, светлое, живое и радостное умирало, догнивая на прошлогодних помойках. И сейчас было очень символично, что лучшим днем из этих четырех он назначил для себя именно последний — правильный, по-честному осенний, переходящий обратно во всеобщую своевременную осень.

Итак, четвертый день финального безумия. Начался он неважно.

Не было ещё восьми утра, когда ему позвонил тесчим.

«Вот и ещё один оживший мертвец», — спокойно констатировал Тимофей. Голос старого разведчика перепутать было не с кем, если, конечно, актер Безруков не решил переквалифицироваться с Бориса Ельцина на Петра Чуханова.

— Здравствуй, Тим. Мы давно не виделись, но сейчас послушай меня внимательно.

— Здравствуйте, Петр Васильевич. Почему в такую рань звоните?

Это, конечно, был самый главный вопрос в подобной ситуации. Но тесчим нашел и на него достойный ответ:

— А у меня тут уже девять.

— Где — у вас?

Теперь уже сработало элементарное любопытство, а вовсе не попытка выведать военную тайну. Но тесчим не попался:

— В другом часовом поясе, — сообщил он деловито.

«В Самаре? — подумал Тимофей. — В Грозном? В Баку? Какая разница?!»

На Йемен, Мадагаскар или Антарктиду фантазии явно не хватало, хотя это было бы ближе к истине.

— Вообще, у меня времени мало, — пожаловался Петр Васильевич. — Мне очень важно, чтобы ты подъехал в Шереметьево-2. Сумеешь?

— В общем-то… сумею, конечно, — чуть замялся Редькин. — А когда?

— Скоро. Я ещё позвоню тебе. Главное, чтобы ты был готов.

— А я, как пионер, всегда готов, — неуместно и глупо пошутил Тимофей.

— Вот и славно, Тим. Жди.

И связь прервалась.

Абсолютно идиотский разговор. Но главное — ни слова о Пахомыче и даже о рукописи! Значит, и про тесчима Мурашенко врал. Сволочь в квадрате! Оба они, выходит, из ГРУ, но каждый ведет свою игру. Неожиданно вышел стишок — простенький, как на детском утреннике.

Заснуть уже не получилось. Он включил компьютер, пострелял монстров в мрачном подземелье, посмотрел электронную почту, нового ничего не поступило. Долго думал обо всем сразу и неожиданно додумался до очень странной мысли: все-таки надо рассказать Вербицкому о Разгонове. Очередной, уже пятый по счету инструктор ему особенно не понравился. Редькин хотел играть только с Разгоновым и Вербицким. Значит, пора их познакомить…

Ну, разумеется, эти двое тоже оказались давно и хорошо знакомы.

— …твою мать! — заорал в трубку Майкл, узнав голос и посмотрев на часы, но ещё громче и разнообразнее заорал он, когда Тимофей рассказал, почему звонит.

— А раньше ты не мог мне всего этого рассказать? — к такому вопросу сводилась суть долгой и абсолютно нецензурной тирады.

— Почему-то не мог, — тихим растерянным голосом откликнулся Редькин.

Совершенно искренне, между прочим. И Майкл враз успокоился.

— А ведь наверно, ты прав. Если б я раньше узнал, все бы только запуталось. А теперь очень многое вырисовывается.

Потом печально добавил:

— Эх, зря мы с тобой об этом по телефону говорим. Впрочем, уже все равно.

Редькину тем более было все равно. Гораздо больше увлекали биографические подробности.

Оказалось, что Майкл Вербицкий и Мишка Разгонов стали друзьями и деловыми партнерами уже лет десять с лишним назад. И о таинственной истории якобы убийства молодого писателя-фантаста Вербицкий знал больше, чем кто-нибудь, он специально занимался ею тогда. Впрочем, без особого успеха. Что ж, пошла вторая попытка. На подробности размениваться было некогда. Майкл обещал звонить вечером в любом случае: во-первых, деньги будут именно сегодня. А во-вторых, он как раз успеет осмыслить новую информацию.

Вот и все. Потом Редькин выключил компьютер и, кажется, все же немного подремал, решив, что к часу дня должен быть в хорошей форме. Потом был завтрак и прогулка с Лаймой. Юльке он звонил из автомата рядом с домом, но такого, чтоб из окна не видать. Конспиратор хренов! Одной рукой накручивал диск, другой удерживал туго натянутый поводок. Лайма не любила подобных остановок.

— Все нормально! — зашептала Юлька со сладострастными вздохами, дурашливо копируя голоса девушек из службы «Секс по телефону». — Приходи ко мне! И я разрешу тебе… ВСЕ!

Сердце Тимофея забилось в сладостном предвкушении.

А возле подъезда стоял одетый не по погоде кришнаит — в этакой легкой ярко-оранжевой тунике, в сандалиях на босу ногу, очень смуглый, лысый и с красным кружочком во лбу. А рожа у него была до смешного русская. Ну, прямо тебе Александр Остужев в роли венецианского мавра — забыл грим стереть и вышел на улицу.

— Здравствуйте, — повинуясь неведомому чувству, решил поприветствовать кришнаита Тимофей.

А Лайма принюхалась к экзотическим ароматам и вопреки всем ожиданиям приветливо завиляла хвостом.

— Здравствуйте, — ответил кришнаит на чистом русском без малейшего акцента. — Меня зовут гуру Свами Шактивенанда.

— А меня просто Тимофей Редькин.

— Очень приятно, Тимофей. Вы главное, работайте, работайте. Вам же на работу пора. Правильно?

— Правильно, — не возражал Тимофей. — А вы из тибетской мафии?

— Ну да, — спокойно согласился кришнаит.

Или кто он там был? Далай-лама? Дзэн-буддист? Раз из тибетской… тьфу! Редькин же опять сказал «мафия» вместо «секта», а этот, с непроизносимым именем даже не поправил.

Лайма настоятельно тянула в дом. Юлька ждала у себя. Маринка в чудовищной спешке собиралась в больницу. Некогда было разговоры разговаривать. Тимофей только оглянулся и поймал ещё на какую-то секунду таинственный взгляд пришельца — мудрый, добрый, ласковый, даже страстный, как у Юльки — во, какое идиотское сравнение получилось!

Артему перезванивать не стал — все потом! Только Маринка за дверь — и он туда же. Кришнаита перед подъездом и след простыл. Может, не было его вовсе. В сущности, уже вполне пора появляться глюкам. И все это не страшно, не страшно! Все это весело!!

Юлька встретила его в тонком шелковом халатике, очевидно, накинутом на голое тело и подпоясанном скользкой шелковой ленточкой, которая так легко спадает. Тимофей обнял, прижал к себе, впился губами в губы. Нет, не угадал — трусики все-таки обтягивали её плотную круглую попку. И в этом она была права — так романтичнее. На столике в комнате уже стояли давешние фужеры с давешним, надо полагать, коньяком, а рядом — два узких бокала с шампанским. Бульварная любовь к коктейлям оказалась неистребима. Но этим не назюзюкаешься — не страшно. От такой благородной смеси только заведешься, как дикий зверь. Редькин знал наверняка. И нисколько не сомневался в своих возможностях.

Пили медленно, вдумчиво, и в меру — по бокалу игристого и граммов по сто божественного коньяка. Столь символической дозы хватило за глаза, и пока пили, Юлька без особого мастерства, но все же очень изящно приспускала с плеч халатик и гладила себе груди, пощипывая соски, и облизывала губы, с томительной неторопливостью двигая языком. Тимофею не позволяла даже притрагиваться к себе. И, наконец, опрокинув последний глоток, заявила:

— А теперь я хочу сделать тебе это.

И встала перед ним на колени.

— Нет, — решительно возразил Тимофей на правах старшего, — я уже слишком возбужден. Не сейчас. Будет просто не интересно.

— Тогда ты меня! — застонала Юлька, отбрасывая в сторону халат, усаживаясь на диван, медленно стаскивая кружевные белые трусики и, наконец, раскрываясь перед ним, как розовый бутон, снятый цейтраферной камерой.

Глаза девчонки закатились в экстазе, она их прикрыла, чтобы не так кружилась голова, и перестала видеть, что там делает партнер, ей было уже неважно, она только пальчиками, пальчиками показывала, куда следует целовать, и пальчики работали…

— Нет, — ещё решительнее сказал Тимофей, — тебя, милая, тоже целовать поздно.

А может быть, он только подумал об этом, всякая грань между словами и мыслями, между фантазией и реальностью как будто растворилась, и уже в следующую секунду они соединились.

Тимофею показалось, будто дом задрожал от гигантского взрыва, а с неба сквозь дневную голубизну и все перекрытия посыпались звезды. Такого чувства он не испытывал ещё ни разу в жизни. Сладчайшая дрожь началась почти мгновенно. Но длилась долго-долго, накатывая и накатывая вновь мощными волнами…

Удивительно, что расслабление после этого было далеко не полным. Вдоволь накричавшаяся Юлька тут же захотела ещё и в нетерпении ласкала его одними руками, вдруг напрочь забыв про все свои мечты о французской любви. Но и этого хватило, он был готов уже, наверное, через минуту, но она все продолжала и продолжала, и требовала взаимности, а потом игриво вывернулась из его рук, приняла недвусмысленную позу и для полной ясности медленно и томно показала одним пальчиком, куда хочет теперь.

«Ничего себе девственница! — подумал Тимофей, со смехом вспоминая свои недавние предположения. — Она уже и это освоила в полном объеме!»

О, как идеально они подходили друг другу! О, как сказочно хорош был их второй раунд!..

И после уже потребовался отдых. Недолгий, так им показалось, но с легкой добавкой коньяка и шампанского, с душем, где они почему-то не стали мыть друг друга, а просто постояли рядом под тугими горячими струями. А вот потом… И что ей такое в голову пришло? Едва вышли из ванной Юлька опрокинула Тимофея на мягкий ворсистый ковер, благо в холле было просторно и чисто (Патрику после каждой прогулки вообще-то полагалось мыть лапы, что Юлька и делала, не ленясь). В общем, Редькин упал на спину, а девушка села верхом ему на лицо, после чего быстро наклонилась жадным ртом ко вновь набирающему силу мускулу любви — настало время для самого сладостного из запланированных развлечений…

А события меж тем развивались следующим образом.

Вербицкий, наконец, разобрался во всем и выехал на стрелку, специально перенеся её на два часа пораньше.

Маринка забыла самое главное лекарство в пепельнице на фортепьяне и, чертыхаясь, вернулась домой в неурочное время.

Разгонов летел из Новосибирска во Внуково, чтобы затем промчать через всю Москву в спецмашине с затемненными стеклами в Шереметьево-2, где его ждал рейс на Дубай.

Константин Полозов совершал очередную, но необычайно удачную сделку по купле-продаже с одним из помощников депутата Мосгордумы госпожи Хвалевской.

Сима Круглова пыталась дозвониться сначала до гуру Шактивенанды — у того был непрерывно занят мобильный телефон, — а потом до Стива Чиньо, у которого срабатывал автоответчик, нагло зачитывающий сообщение на непонятном ей итальянском языке.

Но интереснее всех было у полковника Соловьева. Его внезапно вызвал непосредственный начальник генерал Комаров и, включив электронную глушилку от подслушивания — это в генеральском-то кабинете! — поведал, что им дали ориентировку из ФСБ по господину Гансу Шульцу, чей «фольксваген» так неудачно тюкнули возле отделения милиции в Лушином.

«Эх, Юлик, Юлик! — думал Павел Игнатьевич — Что же ты раньше про битый „фолик“ мне не подсказала? Ищи теперь свищи этого Гансика по всему Земному шарику!»

Соловьев поймал себя на том, что мысленно называет всех и все уменьшительными именами, и даже испугался — с чего бы это?

А генерал Комаров меж тем продолжал обрушивать на него ошеломляющую информацию. То же самое ведомство выдало им ориентировку ещё и по гражданину Редькину, с которым уважаемый товарищ Соловьев беседовал о том о сем не далее, как позавчера.

— Найти немедленно и допросить по всей форме, но в неформальной обстановке, — таков был приказ. — Арестовывать нельзя! — подчеркнул Комаров ещё раз и добавил зачем-то: — Это личное указание самого…

Соловьев — человек военный, поэтому действовал он быстро и оперативно. Редькиным домой позвонил ещё из кабинета на Петровке, чудом застал Марину и строго наказал ей никуда не отлучаться. А лекарство в больницу — нет проблем! — отвезет его персональный водитель. Маринка сразу позвонила Артему, но там никакого Редькина, разумеется, не обнаружилось. Артему велено было гнать нерадивого домой, как только появится, и со страшной скоростью. Но раньше Тимофея прибыл, разумеется, полковник Соловьев. Его, в принципе, устраивало пока вытянуть всю важную для КГБ информацию из жены Редькина, но обстановка в квартире: Верунчик, кричащая Дашенька, тявкающая Лайма, Никита, оказавшийся с какой-то радости дома — все это не располагало к серьезным разговорам.

— Пойдемте ко мне, — предложил Павел Игнатьевич. — Юля сейчас в институте, там тихо будет и хорошо, а ваш муж, он ведь помнит, где мы живем. Ему передадут. Он сразу и забежит.

У Маринки не было возражений, просто не могло быть. И они пошли.

Понятно, что дверь в квартиру Павел Игнатьевич открывал своим ключом — кому звонить-то? Патрику, что ли? Как профессиональный сыскарь он должен был, конечно, услышать странные звуки из-за двери, но, во-первых, они с Маринкой разговаривали, а во-вторых, именно в тот момент любовники стонали очень тихо, скорее мычали — рты-то были заняты у обоих.

В холле горели все мыслимые лампы: французская любовь требует яркого света! Да плюс ещё ко всему выдающаяся скульптурная группа была фантастически размножена двумя большими оригинально висящими под прямым углом зеркалами. Не хватало только над этой массовой сценой интимной близости повесить старый хипповый плакат: «Make love — not war!» [1]

— Это кто? — спросил полковник Соловьев, войдя в полнейший ступор и, видно, сомневаясь, в ту ли квартиру попал.

— Это мой муж, — тихо, словно боясь потревожить спящих, ответила Марина Редькина.

— А это кто? — брезгливо указал полковник на фигуру сверху, лица-то не было видно.

— А это ваша дочь, — объявила Маринка уже громко.

Дальнейшее — неописуемо.

Занавес.

Вернувшись домой, Редькин ожидал увидеть, как Маринка уже собирает ему чемоданы. В конце концов, у него была старушка-мать, к которой в принципе можно переехать. Но Маринка держалась индифферентно, похоже, даже Верунчику ещё ничего не сказала. Неужели все так и сойдет ему с рук?

А там, у Юльки, к счастью, обошлось без мордобоя. Все участники мероприятия оказались не столько интеллигентными, хотя и это тоже, сколько деловыми. Маринка очень скоро покинула поле боя — ей не хотелось устраивать истерик, а ничего другого устроить было нельзя. И пока Юлька, как самая молодая и невозмутимая ушла в ванную приводить себя в порядок, Тимофей, наскоро натянувший джинсы, сел напротив полковника и терпеливо отвечал на все его вопросы. Нет, не про дочку. Об этом Соловьев ещё успеет спросить — а про машину и Ганса Шульца, про бандитов, Самодурова, Меукова, про тибетского гуру, тесчима, Константина Полозова и даже про Пахомыча. Тимофей очень плохо помнил, что именно отвечал. Но в одном готов был поклясться: про тайник и рукопись не сказал ни слова.

Слабо, но припоминал, как вернулась в комнату Юлька. И уже не было в сердце ни любви, ни страсти, ни жалости, ни даже нежности…

Все сгорело дотла
в мимолетном, но страшном пожаре.
Ну, зачем ты пришла?
Что посеяли, то и пожали…

Он в ужасе обнаружил, что думает стихами, и когда вышел на улицу, возникло дикое ощущение абсолютной нереальности происходящего. Дурной сон.

Дома это чувство ещё больше усилилось. Неужели все так и сойдет ему с рук? Задавать прямые вопросы казалось немыслимо, молчать — тем более невыносимо. Зачем он вообще вернулся домой? Вот придурок! Но теперь повернуться и уйти — совсем глупо. Его же пустили в дом, и он не намерен бросать жену ради какой-то девчонки. Собственно, об этом и хотелось сказать, но как?

Жутким образом разболелась голова — понятное дело, не допил. Добавить бы! Он всегда искал повода, или укромного местечка, или оправдания. Но сегодня-то зачем? Когда и так все плохо. Хуже не будет, хуже просто некуда. С циничной радостью, на глазах у Маринки извлек из кухонного шкафа бутылку «Белого аиста», открыл и налил себе стаканчик — ничего так стаканчик — граммов сто семьдесят. Выпил залпом.

— Мне бы хоть предложил! — буркнула супруга.

Ничего себе реакция! Да это ж просто настоящая победа, это родственное понимание, это мир и дружба на долгие годы! Он налил ей вполовину от своей дозы, но Маринка сама добавила до краев и тоже опрокинула полностью, правда, закашлялась под конец, и он стучал ей по спине и отпаивал соком. Господи, она ему позволяла трогать себя, она разговаривала с ним, она с ним пила! С горя? Конечно, с горя! Но с общего горя…

И вот тогда он допустил непростительную ошибку — он решил поговорить об этом. А об этом не говорят через полчаса после. Ну, не говорят — и все! Ежу понятно, а он ещё удумал оправдываться. В мигом запьяневшую голову пришла безумная мысль: ведь Маринка видела только минет и ничего другого, значит, не пойман — не вор, ничего другого и не было, может быть, это лучше, может, ей легче станет от этого, может, легче будет простить, если сейчас наврать, если так и сказать: «Не было больше ничего, ну, какая ерунда, ну, вот решил с симпатичной девчонкой оральным сексом позабавиться, ведь не трахались же, значит, не измена, а так интрижка, что-то среднее между стриптизом и пьяными ласками — к чему тут ревновать?»

Он примерно так и сказал ей, чуть короче, но так же сбивчиво, жалобно, бестолково, а потом переспросил ещё нерешительней, уже читая полную ошарашенность на лице жены:

— Мариш, ну ведь, правда, ничего серьезного между нами и не было. Ведь правда?

Когда он понял, что ошибся, было уже поздно. Кровь ударила Маринке в лицо, она сделалась похожей на истеричного орущего младенца и поначалу квартиру огласил нечеловечески истошный вопль:

— Что?!! Что ты сказал?!!!

А потом… Редькин, конечно, знал, что его Маринка за словом в карман не полезет. Чтобы изящно и весьма оригинально формулировать мысли, у неё хватало всего: и эрудиции, и жизненного опыта, и даже известные филологические способности имелись. Ненормативной лексики женушка его тоже никогда не чуралась, опять же употребление мата в узком кругу друзей и родных грехом у них не считалось. Так что ввернуть иной раз в скучную речь какое-нибудь неожиданное пикантное словечко было для Маринки делом обычным. Но то, что Тимофей услышал теперь в ответ на свою робкую реплику, превзошло все мыслимые и немыслимые ожидания. Повторять этого не хотелось даже в мыслях, и он автоматически перевел поток её брани на более или менее цивилизованный язык, словно готовил текст для какого-нибудь жеманно-православного натужно нравственного издательства:

— Что, ты сказал, блин?! — то ли взревела то ли взвизгнула его жена совершенно чужим, неузнаваемым голосом. — Это ты мне говоришь, что ничего между вами не было! Ой, как ты брешешь, милый! А то я тебя, вонючего козла, не знаю! Да если эта зараза у тебя хрен сосла, значит, вы уже перетрахались во все дыры как минимум дважды. И это называется, ничего между ними не было, твою мать! Да я ж сама видела, ты в её дырку зарылся по самые уши, как поганый кобель в кусок тухлого мяса на помойке! Какая же ты, сволочь, блин!..

И когда первый шок от этого монолога миновал, Тимофей начал осознавать, что особенно сильно покоробил его не смысл сказанного, а форма, ещё точнее — некоторые детали, например, это просторечное «сосла» вместо «сосала» или гадкое и нелюбимое ими обоими слово «вонючий», и особенно омерзительное «тухлое мясо»… Это были совсем чужие, не Маринкины слова, от них веяло потусторонней жутью и дремучей бабской ненавистью, которая, завладевая мозгом, превращает женщину в чудовище, в фурию, в зверье, охваченное бессмысленными и садистскими желаниями.

Тимофею захотелось спрятаться куда-нибудь подальше от такой Маринки и такого себя. Прятаться было в общем некуда, разве что недопитая треть бутылки манила последней спасительной дозой, и он успел схватить её, присосаться к горлышку и вытянуть все до дна, до последней капли, пока не отняли. Вот тут его зашатало, Тимофей добрел до дивана, свернулся калачиком и быстро уснул.

«Прощай, осень!» — подумал он мимолетно, уже проваливаясь в тяжелый липкий сон, и наконец-то понял смысл последних разгоновских строк:

Вторая жизнь приходит к нам сама,
И наступает вечная зима.

Он все перепутал: после осени не бывает опять осень, после осени наступает именно зима. Так уж заведено на этой планете.

Глава одиннадцатая. Насекомых морить заказывали?

Тимофей очнулся в темноте и поначалу не понял, где он. В гортани пересохло, а язык и губы ещё помнили восхитительный вкус её нежных, трепетных складочек и пьянящих глубин, увлекающих в бесконечность. Неужели так и заснул у Юльки в прихожей, прямо на ковре? Да нет, вроде одетый он, вроде на кровати лежит… Но что было после? Что? Боже! Как тяжело вспоминать! Вот открывается дверь, вот входит Маринка и за нею полковник Соловьев, они так запросто входят и смотрят на Тимофея, а Тимофей, запрокинув голову, смотрит на них поверх восхитительно правильных, тугих и гладких Юлькиных ягодиц, и вроде надо встать, надо вскочить, но нет же сил оторваться от этой сладости! И девчонка уже ничего не видит, не слышит, она уже не здесь, её колотит крупная дрожь — это потрясающе! — ещё совсем чуть-чуть, мизерную капельку, и у него тоже подступит самое оно, однако эти двое входят, как смерть с косой, и Тимофей понимает, что Юлька-то успеет, просто не сможет остановиться, а у него уже ничего не выйдет, ничего… И потом опускается мрак.

Что же было после? Он вспоминает медленно и трудно. Допился, старый дурак, дотрахался с молоденькими девочками…

Так, понятно, он дома, на диване. За окном темно. Ага, вон часы на видюшнике — самое начало первого. Почему все спят в такую рань? Бывало с Верой Афанасьевной чаи гоняли и до двух, и до трех, иной раз и Верунчик с Никитой засиживались. А уж Маринка-то! Когда она в последний раз телевизор раньше половины третьего выключала? Господи, да где же она — Маринка?

И все-таки сначала он дошел до кухни и выпил два стакана холодной воды. А уж потом проверил первую пришедшую в голову гипотезу: действительно жена ушла спать к матери. Так уже было пару раз, когда он слишком сильно надирался, и Маринке было неприятно ложиться рядом. А сейчас — тем более, постель-то свободна.

Вода, конечно, помогла немного очухаться, но Тимофей уже догадался: чтобы вернуть ясность мысли полностью, ему придется глотнуть не воды. Стал напряженно вспоминать, что осталось в доме из благородных напитков. Шотландского виски ординарного в шкафу на донышке, джина чуть-чуть в холодильнике — все не то… Ага! Есть же ещё маленькая ни разу не открытая бутылочка «Курвуазье», хранимая почти как реликвия уже лет пятнадцать. Ее ещё Маринкиному отцу кто-то подарил, привезя из Франции в советские годы. Тогда это настоящая экзотика была, ни с того ни с сего пить грех, всё ждали достойного повода. Дождались. На поминках, понятно, такой коньяк смотрелся бы странно, потом — вообще, словно забыли, что это можно пить: стоит себе красивая бутылочка — и пусть стоит. Наконец, шикарных коньяков кругом стало море. Кого теперь удивишь довольно простеньким «Курвуазье» с выдержкой лет восемь? Да и емкость действительно маленькая — 0,35 — даже на двоих разлил и, как говорится, ни в голове, ни в жопе…

Одним словом, Тимофей загорелся выпить именно французского коньяка, именно из неприкосновенного запаса, ситуация того стоила: уж беспредел, так беспредел. А главное еще, что находилась заветная коробочка как раз в комнате тещи, то есть там, где сейчас спала Маринка. Редькин любил преодолевать собственноручно возведенные препятствия — риск быть застуканным сладко щекотал нервы и в итоге добавлял кайфа.

И сейчас ему с блеском удалось, подсветив себе зажигалкой, тихо-тихо отодвинуть большое стекло у хельги, потом уже практически на ощупь, двумя руками, извлечь матовую пузатую бутылочку из фирменной коробки и медленно протащить её меж хрусталя и фарфора, практически ни за что не задев. Иным и не понять, как сладок после этого любой напиток!

И в голове действительно прояснело. Все проблемы выстроились по росту, как на параде.

Уход от жены — это вопрос второй, точнее третий. Да-да! На первом месте по степени срочности — вне всяких сомнений, Майкл и деньги. На втором — КГБ, ГРУ, тибетские мафиози, сумасшедший Разгонов с рукописью — короче, проблема личной безопасности. Маринка действительно на третьем. А Юлька и вовсе на десятом. Или нет? Черт, как же здорово было! И как же тяжело теперь вспоминать! …Кусок тухлого мяса на помойке — это ж надо такое сказать! Стоило вспомнить, и будто настоящей гнилью ударило в ноздри, аж затошнило. Пришлось ещё пропустить граммчиков сто.

«Вот что, родной, — сказал себе Редькин, медленно и упорно смывая всю эту грязь ароматнейшим коньяком, — ты сейчас полной херней занимаешься! Вербицкий не позвонил. Или ты проспал звонок, и с ним успела договориться Маринка, только тебе не сказала. Так или иначе, но сейчас ты должен найти Майкла и все выяснить».

Тимофей позвонил прямо с кухни, со старого дискового аппарата. Номер не отвечал, то есть совсем не отвечал — ни коротких гудков, ни длинных. Такое бывало. Московская телефонная сеть давно и безнадежно перегружена, сейчас с этим худо-бедно борются, но процесс затянулся. В центре города особенно ощущается. Вот одна из дежурных ситуаций: хронически не прозванивается какая-нибудь первая цифра. И все абоненты, номера которых начинаются, скажем, с тройки, становятся вам недоступны.

Сегодня зависла четверка. Покрутить ещё минут пять можно было, но скорее всего — это безнадега. Придется идти на улицу, в автомат, или к кому-нибудь в гости, где номер, хоть на одну цифирь из первых трех отличается. Но для гостей-то время поздноватое… Впрочем, есть ещё один способ — звонить общим знакомым, подключенным к другим АТС. Но вот беда: с Майклом у них всего один общий знакомый — Полозов, а Косте так поздно не звонят. Раиса съест с потрохами обоих — и своего благоверного, и Редькина. Но делать нечего — случай уж больно важный! Тимофей решился и все-таки накрутил Константину.

Зря он так долго мучился: хитрый Полозов, замученный, надо думать, беспардонными клиентами, стал свой телефон на ночь отключать. Значит, все, хана. Больше вариантов не осталось.

Для очистки совести он набрал номер Майкла ещё раз, и еще, и еще. На третий, вместо обычного шороха, раздался легкий щелчок, и мрачный утробный голос вопросил:

— Насекомых морить заказывали?

Редькин покрылся холодным потом. Ему очень хотелось бросить трубку, показавшуюся в тот миг огромным скорпионом, впившимся в ухо, но рука вмиг окостенела, и пальцы не сумели разжаться.

— Насекомых морить заказывали? — угрюмо повторили с того конца провода.

«Я жив пока! — мелькнула у Редькина идиотская мысль, — Значит, надо ему что-то ответить. Но что?»

— Насекомых морить заказывали? — ещё раз поинтересовались оттуда с монотонностью автомата.

— В такое время?! — выпалил Редькин.

— Меня просили звонить именно после полуночи, — обиженно оправдывался тараканоморильщик.

— А вы какой номер набираете? — Редькин, наконец, сообразил, какой задать принципиальный вопрос.

И номер оказался ошибочный, причем на все цифры сразу. Полная бредятина! Да и звонка никакого не было. Как это могло быть? Теоретически — да, возможно: соединение уже произошло, но сигнал не успел сработать, а вы как раз в этот момент снимаете трубку… Практически — такое происходило с Тимофеем впервые. И экспериментировать больше он не стал. Вспомнил, что есть ещё компьютер. Если Майкл сидит сейчас перед своим дисплеем, они сумеют пообщаться. Но Редькину даже не удалось выяснить этого. Машина повисла ещё при запуске «Интернет-эксплорера». И это так напугало, что Тимофей, едва перезагрузившись, сразу выключил питание. Какой же он дурак, что не записал номер мобильного телефона Майкла. Тот давно предлагал — на всякий случай. Тимофей плохо себе представлял, что это за случай такой, да и неудобно было как-то вводить человека в расход: абонентская плата там немаленькая. А теперь… Ну все, все совпало!

Некие страшные вселенские дезинфекторы морили отнюдь не насекомых, а его, Редькина, и ему подобных. Вариантов не осталось. Он оделся, бросил в карман горсть жетонов, потом вдруг вспомнил и, вернувшись в комнату, взял набрюшник с документами и деньгами, а заодно и пакет с рукописями Разгонова. Задал себе риторический вопрос: «Разве я надолго ухожу из дома?», но рукопись все-таки бережно засунул под ремень и прикрыл свитером. Наконец, вышел на улицу. И только там, уже затворив за собою внешнюю металлическую дверь, вспомнил, какие опасности могут его поджидать. Надо же было хоть в окошко для начала выглянуть, или дубину какую-нибудь прихватить с собой, или… А что или? Что ещё мог он сделать?

Ни-че-го.

Однако на улице оказалось тихо и пусто. Невозможно тихо и невозможно пусто. В час ночи в переулках возле Курского так не бывает. Должны же люди какие-то ходить, машины должны ездить, а тут — ни души, словно вымерли все. Впрочем, сейчас не стоило об этом думать, самого себя накручивать. У него и так времени нет.

Редькин рванулся к ближайшему телефону — через дорогу наискосок, возле отделения милиции, и тут же обнаружил, что улица не совсем пуста: под колпаком автомата стояла совершенно неподвижная черная фигура. Трудно было даже понять, мужчина или женщина. Человек прижимал к уху трубку и молчал. Тимофей некоторое время смотрел на этого персонажа с расстояния метров пяти, а потом резко развернулся на каблуках и пошел в сторону Покровки — там автоматов существенно больше. И вообще, что если это за ним так грубо следят? Да нет, собственно, даже не грубо — за ним следили как-то шизоидно!

Кабинка телефона на другом углу была залеплена точно таким же чернильным пятном недвижной фигуры. И новый гражданин просто держал трубку, ровным счетом ничего не говоря.

Чувство, охватившее Редькина в тот момент, было сравнимо разве что с мертвящим столбняком ночного кошмара, когда невыносимо хочется бежать, а ноги врастают в землю. Проснуться теперь было бы в самый раз, но такого шанса Редькину явно не дали, и он ощутил жгучее желание уйти назад, — нет! — убежать назад, закрыв глаза и обхватив руками голову. Но неистовым, выдавленным из глубины усилием воли он заставил себя шагать вперед, к следующему аппарату. И уже знал: там тоже будет стоять черный человек, молча и торжественно, словно эсэсовец в почетном карауле, а больше вокруг не окажется никого, ни единой живой души.

Он уже знал, что будет так и никак иначе.

Поэтому, поравнявшись с третьим автоматом, в котором все так и было, даже не испугался, даже не вздрогнул, а медленно и упорно продолжил свой путь к Покровке. Ну, не может же на большой шумной улице, по которой в это время ещё троллейбусы ходят, происходить такая же чертовщина, как в переулках?! «Не может», — сказал он себе строго. А потом вдруг представил, как находит, наконец свободный аппарат, берет в руки трубку, прикладывает к уху, а оттуда вместо гудка:

— Насекомых морить заказывали?

И он таки вышел на Покровку, и там маячили какие-то люди, и машины проносились, и была свободная будка, то есть не будка, а этакий козырек, как принято теперь, в эпоху терроризма. И все бы хорошо, но Редькин вдруг вспомнил в ужасе, что не уверен в двух средних цифрах Майклова номера. Но звонить все равно было надо, в конце концов, жетонов — целых шесть штук, можно и комбинаторикой заняться.

Тимофей снял трубку и с трудом расслышал — гудок, такой он был тихий, задавленный, словно ненастоящий. Пальцы тряслись и не попадали в дырочки, спиной он ощущал чьи-то взгляды, и озноб пробирал от пяток до затылка, но обернуться казалось страшнее, чем умереть.

В общем, он так и не успел ничего набрать, потому что из трубки раздался голос:

— Насекомых морить заказывали?

И хуже всего было то, что он узнал этот голос — с ним опять разговаривал тесчим. Теперь уж точно с того света.

Страх, как и боль, достигая высшей точки, начинает резко спадать. У Тимофея больше не было сил бояться, и он ответил с бодрой наглостью атеиста, которого стращают карой небесной:

— Зачем вы так шутите, Петр Васильевич? Я не поеду в Шереметьево-2 встречать покойника, у меня машина для этого не подходящая…

Он так и не узнал, ответил ли ему тесчим. Он даже не повесил трубку — просто перестал держать её и зашагал обратно к дому. Через абсолютно пустые переулки, мимо все тех же зомби в телефонных будках, мимо холодных темных витрин и пустых глазниц ночных окон, и ноги его уже заплетались, а светофор презрительно плевался ядовитой желтой слюной, попадая в замерзшие лужи и в зловещую россыпь бутылочных осколков возле мусорных баков. И почему-то было очень страшно наступить на эти осколки.

Однажды Редькин измерил шагами расстояние от булочной на углу до их подъезда — двести метров получилось без малого. Так сколько же времени следует затратить, дабы покрыть столь скромное расстояние? Оказалось, безумно много. Проклятые двести метров, растягивались, удлинялись, закручивались в спираль, замыкались кольцом, размыкались вновь и противно наматывались на ноги, при этом большие деревья в школьном дворе зябко скукоживались и втягивали ветви внутрь стволов, как улитка втягивает рожки, стены домов колыхались студнеобразно, а стекла во всех окнах вдруг стали надуваться огромными радужными пузырями. Задевая друг друга, они лопались и осыпались на тротуар мелким шелестящим крошевом, и эти странные хлопья были так легки, что порою не достигали асфальта, а принимались кружиться в воздухе, словно бабочки, потом слипались в крупные пушистые снежинки и залетали за воротник, от чего делалось холодно, колко и неуютно…

Справа от Тимофея резко взвизгнули тормоза, водитель высунулся из окошка и спросил:

— Эй, Редькин, а чегой-то ты тут делаешь?

За рулем сидел Майкл.

— Тебя ищу, — сказал Тимофей просто.

— Считай, что нашел. Садись.

— И куда мы?

— Далеко, — сообщил Майкл серьезно и грустно.

— Тогда мне надо зайти домой. Вон же мой подъезд.

Вербицкий внимательно оглядел переулок и резюмировал:

— Не советую.

— Почему? — тупо спросил Редькин.

Майкл ответил фразой, достойной голливудского героя:

— А ты оставил дома что-нибудь такое, ради чего имело бы смысл рисковать жизнью?

— Нет, — сказал Редькин.

— Тогда — поехали!

И это прозвучало бодро, почти по-гагарински.

— Деньги я тебе привез, — поведал Майкл, лихо стартуя с места. — На первое время хватит. На, посчитай.

Пачка была увесистой и Редькин испуганно спросил:

— Сколько тут?

— Двадцать с половиной штук.

— Чего? — совсем уж глупо переспросил Редькин.

— Тугриков, — засмеялся Майкл, а потом великодушно разъяснил. — Ты пойми, общая сумма, которую они мне отдали, восемьдесят две. Двадцать пять процентов тебе.

— Почему двадцать пять?

— По прецеденту. Я, например, когда издавал первую книгу Мишки Разгонова (это ещё в перестройку было), заработал на ней как издатель втрое больше автора. Мне кажется, это нормальная доля для уважаемой мною творческой личности. На западе считают от тиража, а я считаю от собственной прибыли — так понятнее.

— Постой, а я у тебя тоже творческая личность?

— Конечно! Еще какая! Без твоего абсолютно сумасшедшего сценария я бы никаких денег не получил. Это ж надо было — начать разбитой «Нивой», а закончить международным наркосиндикатом. То есть ты даже на этом не остановился, сценарий-то дальше покатил. Но я теперь выхожу из игры, и тебя беру за компанию. Понимаешь?

— Ничего не понимаю, — признался Редькин честно.

— А тут и понимать нечего. Просто я привык трезво оценивать собственные возможности. Огромные бабки, Тим — это уже беда, и я в такие игры не играю. Почему тебя за собой тащу? Это посложнее. Но ты сам рассуди: здесь в ближайшие две недели спокойно жить тебе не дадут. А потом, когда все устаканится… тогда и будем решать. На детей и тещу, если я правильно понимаю, тебе наплевать, а Маринке обязательно позвоним, как только в безопасном месте окажемся.

Редькин даже не спросил, что это за место такое, сразу подумал о жене и сказал:

— С Маринкой у меня полный разлад.

— Да ты что?! — не поверил Майкл и, как ему показалось, изящно пошутил: — На почве секса и психосинтеза?

— Ага, — кивнул Тимофей. — Она меня с любовницей застукала.

И увидев, как полезли на лоб брови Майкла, бесцветным голосом изложил свою историю — коротко, но достаточно образно. Получилось что-то вроде пошлого анекдота: «Возвращается жена из командировки, а муж в постели с водопроводчицей…»

Майкл долго с уважением молчал, потом выдал дежурное определение:

— Да, братец мой, это головная боль.

— А не беда? — тревожно спросил Редькин, уже усвоивший терминологию Вербицкого.

— Нет, Тим. Я думаю она простит тебя. Двадцать один год вместе — шутка ли? И между прочим, недельки две разлуки для вас обоих только на пользу. А к тому же, — Майкл внезапно оживился, — пока мы вместе, Тим, есть шанс ещё какую-нибудь аферу провернуть.

— Не надо, — жалобно попросил Редькин.

— Зря так говоришь, — пожурил Майкл. — У меня столько хороших дел сорвалось из-за этой срочной эвакуации! Тяжело будет все скомпенсировать. Но… ничего не попишешь — жизнь дороже! Знаешь, сколько человек вокруг твоей «Нивы» укокошили?

— Знаю, я считал — четверых.

— А вот и неправильно. Ты самого первого не сосчитал. Помнишь, в день аварии выстрел раздался во дворе? Ты ещё мне говорил тогда, что это, наверно, милиция при задержании хулиганов пугала. Хулиганы пожалуй и впрямь испугались. Но огонь там открыла не милиция, стреляли по тому, четвертому, который сидел в машине, а потом, как ты мне сказал, слинял куда-то. Слинял он, как выяснилось, на тот свет, потому что был единственным трезвым в машине, и сидевшему за рулем Сашке Кусачеву инструкции выдавал. Молодой был парень, но уже штатный офицер ГРУ, а убирали его свои, потому и уложили без проблем — с одного выстрела… Знаешь, Тим, я когда докопался до всего этого, хотел сразу твое дело бросить. Кисло мне стало, ох, как кисло! Но потом удалось понять, что грушники охотились не на тебя. А на этого немца в «фольксвагене», просто Кусачев уж слишком пьян оказался и вообще не по тому переулку поехал. Представляешь, не с той стороны лупил, немца поэтому только напугали, а тебя — всмятку! Выходит, и в военной разведке теперь бардак!

Майкл тараторил без умолку. Редькин едва успевал схватывать смысл. А они уже мчались по Ленинградке, не слишком соблюдая правила, гаишников однако Вербицкий отслеживал с предельной внимательностью.

— Ну, и куда там дальше мой сценарий поехал? — решил уточнить Редькин.

— Куда? — улыбнулся Майкл. — А туда, где счет идет уже не на миллионы баксов, а на миллиарды и сотни миллиардов. Наличными. Не веришь? Я раньше тоже не верил. А помнишь в девяносто четвертом Мавроди был. Интересный пассажир. Думаешь, от него хотели народ защитить, когда всю эту пирамиду обрушили и спецназ для ареста подключили? Да на народ этим гадам всегда наплевать было. Просто «мавродики» мало-помалу превращались во вторую национальную валюту, а это тебе, браток, уже не финансовые махинации — это реальная власть над экономикой. Но заметь: делиться властью не хочет никто и никогда. Вот тут «МММ» и не стало.

Майкл сделал паузу и грустно вздохнул.

— Я, между прочим, на том обвале потерял двадцать пять штук грин. Обидно? Еще как обидно! Вместе со всем народом ночевал тогда у костров на Варшавке, потом обозлился, и хотел прорваться наверх, мол, люди добрые, это ж у вас мелочевка, а у меня-то, у меня — огромные деньги! Хорошо, со мной в тот день Шурик был. Он по секрету так мне и шепнул: «Майк, успокойся. Ладно? Я уже ходил туда, а у меня, чай, побольше будет — триста штук баксов в акциях лежит». «Ну и что?» — спросил я. «А ничего. Там на тех, у кого меньше пол-лимона, даже не смотрят. Собственные отряды самообороны вкладчиков за кордон не пускают, об охране „МММ“ и речи нет». «И сколько же нужно „мавродиков“, — интересуюсь я, — чтобы с тобой руководство говорить стало?» Шурик мне не ответил, но он слышал, как там одному сказали: «Парень, иди отсюда со своими шестью лимонами. Не смеши людей, тут, братан, такие бабки зарыты!..» Вот так, а ты говоришь, не бывает на руках миллиардов. Бывают. Особенно у нас в стране. Здесь все бывает. Бюджет у России скромнее, чем у Бельгии, а на руках у братвы существенно больше зеленых, чем у Всемирного Банка.

— Но я так и не понял, во что я вхлопался, Майкл.

— Объясняю для идиотов: ты вхлопался в большую политику. Где ещё могут крутиться такие башли?! Где?

Они проехали Химки, и Тимофея вдруг словно ошпарило: до Шереметьева-2 было уже рукой подать. А ведь Майкл сказал многозначительно, когда сажал его, что поедут они далеко. В загранку, стало быть, у него, поди, и билеты куплены, может, даже на валюту разрешение оформлено. Но в Шереметьеве Редькина будет ждать страшный тесчим, и он никуда не улетит… ГОСПОДИ! ДА ОНИ ЖЕ ВСЕ В СГОВОРЕ!!! И МАЙКЛ — ТОЖЕ! НИКАКОЙ ОН НЕ ИЗБАВИТЕЛЬ!!

— Останови машину!

Сказано было так резко, что Майкл не смог не подчиниться. Прижался к обочине, встал и даже аварийку включил, хотя никаких запрещающих знаков поблизости видно не было. Пристально посмотрел на Редькина в ожидании объяснений.

— Я не поеду в аэропорт, — залепетал Тимофей. — Я даже не взял с собой загранпаспорт. (На самом деле взял, в последние четыре дня он, плохо понимая, зачем, все время носил в набрюшнике полный комплект документов и пять сотен долларов на всякий пожарный — подсознательно ждал чего-то). Я не могу ехать в Шереметьево! Я наверно, забыл рассказать тебе про звонок тесчима, потому что… потому что нельзя…

— Потому что нельзя быть красивой такой, — ехидно довершил за него Майкл. — Какого, на хрен, течима? Да ты пьян, Тим!

— Нет, — быстро возразил Тимофей, — я уже протрезвел.

— Но мы не едем ни в какое Шереметьево! — обозлился Вербицкий. — Мы едем в Тверь на квартиру моего друга, там и отсидимся.

— Правда?!

На лице Редькина расцвела такая счастливая улыбка, что Майкл невольно рассмеялся. А успокоившись, сказал:

— Ладно. Хвоста за нами не было. Давай постоим, покурим спокойно и ты мне все расскажешь.

И Тимофей рассказал.

— Ну, ты даешь, Тим! — подытожил Майкл, выкуривший подряд четыре сигареты. — Если б ты сразу рассказал о тех убитых в девяносто пятом году, да ещё о Лефортове, я бы, может, и не стал со всем этим связываться. Впрочем, теперь уже все равно… Я, примерно понимаю, кто он, этот твой тесчим. Один из немногих людей, знающих тайну Разгонова. В девяносто пятом убили не Мишку, а его двойника — очень большого человека в КГБ, человека с международными полномочиями, Мишка с тех пор и выполняет его роль. В твоей квартире жил как раз Разгонов, но под видом двойника. Вот почему Костя Полозов и не знал ничего об этом.

— А ты откуда знаешь? — опешил Редькин.

— Ну, я же занимался этим делом, — солидно ответил Майкл, а потом добавил по-простому: — А вообще-то мне Шактивенанда рассказал.

— Кто?! — не поверил Редькин, разом вспомнив загадочного типа перед своим подъездом. — Ты знаешь этого кришнаита?

— Он не кришнаит, скорее буддист, но это не важно. Нанда сам пришел ко мне ещё вчера, собственно, это он и спас нас с тобою по поручению Разгонова. Мишка не успел: у него сейчас дела поважнее.

Голова у Тимофея шла кругом, он все никак не мог выбрать, о чем же теперь спросить.

— А Меукова укокошил тоже этот Нанда?

— Фи, господин Редькин, гуру Шактивенанда — великий гуманист, он никогда никого не убивал. Мурлыкина твоего замочили друзья из религиозной секты, он слишком вольно обращался со священными текстами и практиками. Но для нас с тобой это сегодня абсолютно неважно.

— А что важно? — растерянно спросил Редькин.

Майкл не ответил, вместо этого закурил снова и скромненько так попросил.

— Дай-ка посмотреть эти разгоновские каракули.

Тимофей достал пакет и протянул ему.

— Только погоди читать. Я все-таки хочу спросить тебя: почему это все произошло, Майкл? Почему весь мир вокруг меня словно сошел с ума? Ну, там КГБ, политика, бандиты, наркоманы — это все понятно, даже с Меуковым и тибетскими ламами — более или менее в голове укладывается, но остальные… Почему так странно вела себя Сима Круглова? Почему даже предельно рациональный автомеханик Бурцев спрашивал меня о какой-то мистической ахинее? Почему названивали помощники Хвалевской? Наконец, этот швед, метавший в меня чугунием, и совершенно слетевший с нарезки Самодуров? Ну а Юлька? Она ведь просто заманила меня в ловушку. Разве это все случайные совпадения? За что, Майкл, за что они травят меня, как таракана?

— А ты какой ответ хочешь услышать? — хитро покосив в его сторону глазом спросил Вербицкий. — С точки зрения логики или чисто интуитивный?

— Какой угодно.

— Ну, тогда пожалуйста. Выражаясь языком юридическим, почти все упомянутые тобою персоны по делу о разбитой машине не проходят. И любой нормальный грамотный сыскарь должен выкидывать из головы любые случайные совпадения. Но я-то не сыскарь, я в гораздо большей степени программист-системщик. И вот как компьютерщик я тебе и скажу все, что думаю по этому поводу. Когда Билл Гейтс изобретал операционную систему «Windows», он скорее всего копировал её с самой жизни: полная многоступенчатая взаимосвязь всех частей. Выдернул одну штуковину, и вся система посыпалась, или, как минимум, содрогнулась и исказилась, причем, зачастую в совершенно неожиданном, непредсказуемом месте. Знаешь, как говорят компьютерщики, когда стирают с диска какой-нибудь файл? Особенно если программный: «Вот это надо убить». Не стереть, а убить, как про живое существо. Осенью девяносто пятого ты Тим, совершенно случайно залез во вселенскую операционную систему и убил в ней два файла, двух человек в том злополучном «форде». Результаты стирания были хорошо подчищены. Тебе (опять же по случаю) помогали виднейшие в этом деле специалисты. И ты решил, что система полностью восстановилась. Но так не бывает. Возмущение виртуальной среды оказалось слишком мощным, вот оно и сыграло через два года — ударило по тебе бумерангом. Виртуальным бумерангом, и волны от этого удара разбегаются долго и широко. Устраивает тебя такое объяснение?

— Вполне, — проговорил ошарашенный Редькин и добавил. — Да ты поэт, Майкл! Тебе писать надо. А не авторитетов разводить в своем медицинском центре!

— А я и писал когда-то. Знаешь, где мы с Разгоновым познакомились? На литературном семинаре. Был такой в Москве — семинар молодых фантастов… Ладно. Давай рукопись, охота, понимаешь, юность вспомнить.

И Майкл перелистывал тетради минут двадцать, если не полчаса. Редькин тем временем обдумывал услышанное. Картина, представшая перед ним с легкой руки Вербицкого, не вызывала тревоги, даже наоборот, он сразу поверил в истинность изложенной концепции и, последовательно испытывая её загрузкой все новых и новых фактов, не уставал восторгаться. Идея виртуального бумеранга страшно нравилась ему. В те минуты Тимофей особенно остро понимал, как легко живется на свете искренне верующим людям. И совершенно неважно, во что именно при этом верить. Главное, что все сразу становится понятным. Уверовав сейчас не в абстрактные мистические понятия типа астрала, кармы или судьбы, а во вполне конкретный вселенский компьютер, он объяснил для себя абсолютно все и тихо радовался, и мирно засыпал с этой радостью, убаюканный еле слышным ворчанием движка, шелестом вентилятора и теплыми волнами воздуха из автомобильной печки.

— Забавно, правда? — услышал он сквозь сон. — Ты вот здесь читал?

А Редькин как раз и проглядел это место. Насквозь-то прочесть так и не удосужился.

В конце той тетради, где была «Подземная империя», на отдельном листочке меж пустых страниц маячил довольно странный пассаж. Ему бы полагалось быть в начале — в качестве предисловия ко всей этой дребедени, но хитрый Разгонов поместил свою «объяснялку» в конце:

Моему Андрюшке не было ещё семи лет, когда он первый раз посмотрел «Назад в будущее» — на английском языке, разумеется. Я думал, парню не понравится: много слов незнакомых, и вообще, запутано же все, не каждый взрослый разберется. Но Андрюшка влюбился в фильм Земекиса, восприняв его на каком-то сверхчувственном уровне. Фильм-то и вправду гениальный. А настоящему искусству все возрасты покорны. После он смотрел все три части ещё раз по двадцать, как правило — на немецком (это было проще), но пару раз я даже приносил ему русские копии, чтобы родного языка не забывал. Идея путешествий во времени, мне кажется, захватила мальчишку на всю оставшуюся жизнь. Он теперь бредит фантастикой, читает все на эту тему и только об этом со мной и говорит. А когда я снимаю сына видеокамерой, он обязательно смотрит в объектив, машет рукой и говорит: «Привет тебе, мой двойник из будущего!» И рассказывает двойнику о своих успехах и неудачах. Он страшно любит просматривать эти пленки даже через два дня, а уж через год — это вообще полный восторг.

Пятнадцать лет назад никто не снимал меня камерой, но я уже писал тогда и отправлял самому себе послания в будущее. Так вот, весь этот странный пакет — не более, чем ещё один путешественник во времени, ещё одна посылка в будущее — самому себе. И ещё кому-то.

— Кому-то — это нам с тобой, — прошептал Редькин с непонятным выражением — то ли восторга, то ли ужаса. — Но что все это значит?

— Да ничего это не значит! — улыбнулся Майкл. — Не напрягайся так. Расслабься. Все уже позади. Я не случайно так долго читал всю эту лирику. Я хотел понять и понял: в рукописях Разгонова решительно не содержится никакой секретной информации. Никаких шифровок о начале третьей мировой войны, никаких тайных ключей к господству над миром. Это просто черновики писателя — и все. Но переполошившимся ослам в погонах тетрадки нужны как вещественное доказательство. Они хотят убедиться и убедить всех: Разгонов жив. В отличие от его двойника, который умер. И чтобы ни в коем случае не наоборот. Понимаешь?

— Понимаю. Так ведь хотят же убедиться, значит, будут продолжать выдирать у нас с мясом эти тетрадки.

— Думаю, что нет, — сказал Майкл. — Это было актуально до полуночи ушедшего дня. А теперь им уже не до нас и не до рукописи. Так сказал гуру.

— Его бы устами, да мед пить, — успел проговорить Редькин, и тут в кармане у Майкла запел мобильник.

Вербицкий был внешне спокоен, пока нажимал кнопочку и прилаживал трубку к уху, а Редькина, как током ударило: «Вот оно!»

И ведь оказалось действительно оно.

— Это Вербицкий? — вопросил грозный голос, который Тимофей не мог не узнать даже в таком еле слышном исполнении. — С вами говорит полковник Чуханов. Вы должны знать, где находится сейчас мой зять Тимофей. Он мне до зарезу нужен. Помогите, Вербицкий.

Майкл лихорадочно соображал, что же сказать и говорить ли вообще, но конструктивных мыслей не было вовсе. Вместо них в голове вертелась страшная чушня: «Если новый муж матери — это отчим, а новый муж тещи — это тесчим, то как должен правильно называться зять этого тесчима? По аналогии с пасынком — пазятёк? Или лучше пазяток с ударением на втором слоге?» Оба варианта одинаково не нравились Майклу. Самое интересное, что Редькин однажды тоже решал эту проблему, и в отчаянии забросил на стадии пазятка.

А секунды неумолимо текли. И Майкл выпалил самое простое из возможного:

— Я не знаю, где он.

— Это очень плохо, Вербицкий, — едва не простонал грозный военный разведчик. — Очень плохо.

— Сочувствую вам, — уже более уверенно отозвался Майкл и по-хамски разорвал связь.

— Поехали, — бросил он Редькину, уже давя на газ, — впрочем…

Придерживая руль локтями, Майкл быстро обесточил мобильный телефон, вытащив из него аккумулятор.

До поворота на Шереметьево они оба напряженно молчали, но ничего подозрительного не случилось: ни перехвата, ни хвоста, ни кордонов на развязке. А Редькин даже украдкой посматривал в небо, ведь один раз его уже останавливали с помощью вертолета.

— Кажется, обошлось, — выдохнул Майкл километров через пять.

И в ту же секунду телефон запел снова.

Обесточенный аппарат валялся теперь между ними на маленьком столике позади ручки передач, и они оба повернули головы одновременно.

Майкл резко затормозил, едва ли не юзом полетел к обочине и только чудом выровнял машину. Он смотрел на родной мобильник, как на гигантского скорпиона, сидящего верхом на гранате с только что выдернутой чекой.

— Как это может быть?! — проговорил Майкл страшным свистящим шепотом, словно боялся спугнуть сошедшую с ума телефонную трубку, на которой без всякого электричества весело сигналил зеленый индикаторный огонек.

А Редькин уже сообразил. У него был друг, закончивший вместе с ним МВТУ и занимавшийся потом всю жизнь системами дальней связи. Так он однажды рассказывал о «питающем сигнале» (так это, кажется, называлось), который на радиочастоте вместе с информацией передает энергию для включения обесточенного абонента. Это была страшно дорогая военная разработка. Но это был факт современной науки, а не мистическая жуть, и Тимофей спокойно объяснил суть дела Майклу, тихонько рулившему вдоль по правому ряду. Однако Майкл почему-то занервничал ещё сильнее. Неисправность, даже фантастическая, в собственном телефоне устраивала его больше, чем чьи-то колоссальные деньги, затрачиваемые на контакт с ним, Вербицким, через космические спутники связи.

— Тогда тем более не стоит брать трубку, — сказал он тихо, будто их уже могли слышать.

Впрочем, чем черт не шутит — раз у этих орлов такая техника!

Редькин придерживался принципиально другого мнения, Он схватил трубку, торопясь опередить Майкла, и нажал кнопку. Однако сам не сказал ни слова, а просто слушал. Слушал и улыбался. Как идиот.

Вербицкий смог выдерживать это ровно десять секунд. Потом выхватил у Редькина мобильник со словами:

— Что ты творишь, придурок?!

И швырнул аппарат в приоткрытое окошко на шоссе, после чего резко прибавил газу.

— Все в порядке, — тихо проговорил Редькин.

— Что в порядке?! — заорал Майкл. — Что он сказал тебе, этот проклятый тесчим?!

— А это был не он.

Тимофей продолжал блаженно улыбаться, и Вербицкий позволил себе предположить (ведь в эту ночь происходили самые невероятные вещи):

— Это была твоя Юлька.

Редькин расхохотался так, что стало слышно если не в Шереметьеве, то уж в ближайшем поселке — точно.

— Мне нравится ход твоих мыслей, Майкл! А в Твери, как там с девочками, не знаешь?

— В Твери с девочками хорошо, — машинально ответил Майкл, — в Твери без девочек плохо. — А потом словно проснулся: — Кто это был?!

— Это был Разгонов. Он сказал мне: «Привет, Вербицкий, жаль, что сейчас совершенно некогда разговаривать. Я ещё буду в вашей, то есть нашей Москве. А сейчас передай Тимофею, пусть он больше не переживает из-за рукописей. Они теперь никому, кроме меня, не нужны. Все в порядке».

— Вот черт! — взревел Майкл. — «Сименс»! Последней модели! Новье! Шестьсот пятьдесят баксов! Сам выбросил на дорогу…

— Не плачь, — утешал его Редькин, я тебе новую куплю, у меня теперь денег много.

Часть вторая. Охота за ментальным Бармалеем

Глава первая. Двойной удар

День не заладился с самого начала. Накануне я проработал до пяти утра и проснулся уже после полудня, когда Белки с Андрюшкой и след простыл. Аппетит я ощутил неожиданно зверский, и пить кофе с бутербродами из ростера показалось просто скучновато, а готовить что-то более существенное — элементарно лень, в общем, я решил проехать в центр, до станции Цоо и, выбрав наугад один из миллиона берлинских ресторанов, — главное, чтобы на вид посимпатичнее — приступить там сразу к обеду, минуя завтрак. Я постоял минут пять под душем, потом сгрыз большое желтое яблоко, которое не утолило, а лишь усугубило голод, чего я, впрочем, и добивался.

А вот в гараже меня ждал маленький сюрприз. Там стоял почему-то лишь новехонький Белкин «Опель-Вектра». И с какой радости она решила, что для поездки с сыном в Дрезден нужен именно мой полноприводный «Субару-Форестер»? Это уже потом я узнал, что, изучив утром какой-то старинный путеводитель, мои лихие путешественники, не меняя направления, слегка изменили планы и махнули в Саксонские горы, имея конечной точкой маршрута знаменитую крепость-тюрьму Кёнигштайн. Андрюшка, как увидал на гравюрах могучие стены, вырастающие прямо из скал, смотровые башни, пушки, подземелья и подъемные мосты надо рвом, сначала даже не поверил, что это все до сих пор цело, но Белка разыскала ему современную фотографию в другой книге, и тут уж им стало не до Дрездена — при всем его великолепии отложили на следующий раз. Ну а в горах они вволю полазили по торчащим из земли корням, каменистым осыпям и прочему бездорожью, романтично петляя меж деревьев и подпрыгивая на больших валунах. «Форестер» показал все на что способен, от «Вектры» в аналогичной ситуации, пожалуй, бы просто ничего не осталось. Но я это все действительно узнал позже, и, узнав, даже порадовался стечению обстоятельств, а в ту минуту отчего-то недоброе предчувствие кольнуло в сердце.

Есть, однако, хотелось невыносимо, поэтому я решительно выкинул всякую тревожную чушь из головы и не стал звонить Белке — к чему дергать посреди дороги людей, отправившихся отдохнуть и развлечься? Ведь она точно так же может позвонить мне. Короче, оставив дом на кота Степана, я потихонечку тронулся. Из нашего поселка иначе как потихонечку не выберешься, брусчатка кругом. Зато уж, вырвавшись на широкую улицу, летящую вдоль парка и больше напоминавшую загородное шоссе, я и разогнался по-загородному. Машин здесь всегда бывало немного, а о пешеходах и говорить не стоило.

День выдался прохладный, и вообще погода явно портилась: тучки, уже закрывшие солнце, собирались в большую хищную стаю и готовили какую-то пакость вроде мелкого, противного дождика. Настроение, однако, сохранялось преотличнейшим.

И вот на углу Адлергештель и Дёрпфельдштрассе я чисто по-московски поддал газу на мигающий зеленый, а на перекресток влетел уже, как говорят в Германии, «на темно-желтый» (аналог нашего выражения «на бледно-розовый»). Место это просторное, видно далеко в любую сторону, потому я и лихачил. И все бы ничего, да только слева ехал ещё один такой же джигит. Я увидел его, тормознул, даже руль чуть вправо вывернул, но столкновения избежать не удалось. Роскошная белая «бээмвуха» семисотой серии, даже не попытавшись маневрировать, влепилась мне в крыло, аж капот вздыбился. В тот же миг передо мной надулась ненужная в данной ситуации подушка безопасности (вот, черт, они же одноразовые, новую придется покупать, а это щестьсот марок!). Я повернул ключ, на всякий случай обесточивая все системы, осознал, как мне, в сущности, повезло, и первым делом набрал номер своего страхового агента. Собственно, оно же стало и последним моим делом — все необходимое довершит Клаус, то есть этот самый агент.

«Вот и пообедал! — горькой досадой промелькнуло в голове. — До ресторана теперь нескоро доберусь». О том, что это могло быть намеренное покушение, думать не хотелось, только правая рука автоматически нырнула под пиджак, нащупывая в кобуре пистолет. Еще для подобных случаев у меня имелось удостоверение сотрудника германской разведки БНД. Это совсем не то же самое, что гэбэшная ксива в Москве — дорожная полиция Берлина строга ко всем в равной мере, но благодаря довольно долгому влиянию старшего брата — Советского Союза — для некоторых немецких граждан представитель спецслужбы все-таки является человеком высшей касты. Однако сейчас с волшебной пластиковой карточкой торопиться явно не следовало.

Водитель «БМВ» выскочил первым и уже подбегал ко мне. Личность оказалась колоритная: бритая голова, торчащая из могучих плеч практически при полном отсутствии шеи, волосатые ручищи, кожаная жилетка поверх футболки защитного цвета с глубоким вырезом, килограммов пять золота в виде цепей, браслетов и перстней и дорогие брюки из мягкой материи, очень удобные во время драки. Боец. Профессионал.

«Во всем мире они одинаковые: что в Марьиной Роще, что в Бронксе, что в Кройцберге…» — успел подумать я. Но тут-то и выяснилось, что мой новый знакомый, как раз не из Кройцберга, а скорее откуда-нибудь из Балашихи.

— Ну ты даешь, братан, ну ты попал сегодня на бабки! — чувства распирали парня, и он выдал это на чистом русском.

А может, он ещё вчера ложился спать в Москве или провел ночь в казино среди условно одетых девочек, а сегодня с бодуна, не слишком различая Шереметьево и Шёнефельд, двинул по автобану на запах денег. Когда ему было разбираться, по какому именно городу шуршат широкие мягкие колеса?

Что ж, пора тебе, брат, напомнить об этом!

На хорошем «хох-дойче» медленно и предельно вежливо я объяснил своему обидчику, что именно мой автомобиль был для него помехой справа, поэтому — при прочих равных условиях — попал-то как раз он, а не я.

Верзила, увешанный золотом, не понял, кажется, ни слова, только интонации схватывал, как большая умная собака. Безусловно, отметил он и мою правую руку за пазухой, и уверенное выражение лица без малейшей толики растерянности или страха. В общем, он стремительно сбавил обороты и, почти извиняясь, сообщил:

— Ихь не шпрехен по-вашему. Дойч — ноу!

Вот тут уж и я счел возможным переходить на русский:

— А коли не шпрехен, так и не выёживайся. Думаешь, если у меня простенький «опель», а ты весь в голде и на таком «байере» рассекаешь, значит самый крутой, что ли? Ты на меня крошки-то не сыпь и фантиком не шурши! Значит, говоришь, тебя помяли, а я на бабки попал? Тоже мне нашелся фуцин! Обидели мышку! Написали в норку!.. Значит так: пять штук марок на капот — и свободен!

Совершенно обалдев от родной лексики и моего бешеного натиска, парень прошептал:

— У меня нет марок, только баксы.

— Ну вот, — обиделся я, не выпуская из рук инициативы, — значит, мне ещё с твоей зеленью по здешним банкам бегать.

— Постой, земляк, — парень начал приходить в себя. — Меня Толяном зовут. Давай наши тачки в сторонку отгоним и по-хорошему договоримся.

Я тяжело вздохнул:

— Толян, проснись наконец! Ты сам-то откуда?

— Питерский я.

— Так мы не в Питере, Толян, это Берлин.

Ответ его был достойным. Особенно вторая часть:

— Да, я знаю. Мне уже говорили.

— Что? — картинно удивился я. — Ты меня не первого, что ли, боднул?!

— Да нет, — он махнул рукой, — просто мужик один в аэропорту, он ещё у нас в Союзе учился, поэтому по-русски петрит, объяснил, что теперь здесь надо по-немецки разговаривать. А я, понимаешь, братан, в школе английский учил.

— Так говори по-английски — тоже сойдет!

— Не могу, — признался он честно. — Все забыл.

— Тогда слушай меня. Поскольку здесь не Питер, придется ждать и моего страхагента, и полицию. Они составят протокол, мы заплатим штрафы строго по закону и распишемся в том, что не имеем взаимных претензий. Для моей страховой компании ты напишешь, что признаешь свою вину, чтобы я все полностью мог получить, а с тебя лично я ни пфеннига требовать не стану — считай, что пошутил.

Он потупил взор и смотрел на свои кроссовки сорок девятого примерно размера, мыски которых волнообразно двигались. Очевидно шевеление пальцев ног было у него как-то связано с работой мозга.

— А если я прямо сейчас отсюда рвану? — выдал он, наконец, оригинальную мысль.

— Не стоит, — рассудил я, — у меня есть хорошие знакомые в дорожной полиции, да и вообще, найдут тебя, Толян. Это только в Питере никого не находят. А тебе оно надо — связываться со «штадтполицай»? Ведь по делам же приехал, да? Сэкономишь пару сотен, а влетишь на сколько?

— Ладно, — смирился он.

И пошел оценивать тяжесть своих повреждений. Было на что посмотреть: фары, радиаторная решетка, бампер — но в основном все-таки ерунда. У меня-то, конечно, посерьезнее получилось.

— Слушай, братан, а где тут «БМВ» чинят?

— «Мерсы» — по ту сторону железки, очень близко, — начал вспоминать я. — «Опели» — тоже здесь, рядышком, а «БМВ»… Спроси лучше у полицейских.

Толян скривился в дурашливой улыбке:

— Земляк, у полицейских ты спроси!

— Ах, ну да!..

Полицейские, легкие на помине, как раз и подвалили, на маленькой такой «БМВ». Клаус приехал ещё раньше и, не мешая нашему разговору, принялся за свою работу. Все было оформлено быстро, оперативно и с фантастической аккуратностью. Друг Толян не уставал восторгаться, да еще, пользуясь случаем, отчаянно эксплуатировал меня, как переводчика. Не только полицейские, но и Клаус надавали ему кучу полезных советов. В общем, когда все закончилось, он проводил меня до автоцентра, где я оставил битую «Вектру», договорившись о срочном ремонте в течение двух дней, и обедать мы пошли вместе в ближайшее кнайпе на тихой улочке. Это было не совсем то, о чем я мечтал, проснувшись, но готовили в кафешке отлично (пару раз мы перекусывали там с Белкой, когда заезжали на сервис), а брать такси или ехать в центр на электричке не осталось уже никаких сил.

Мы заказали каких-то салатов, немного рыбы и чудесно поджаренную курицу. Из напитков в дневное время предлагалось только пиво, но Толян настаивал, что за знакомство надо выпить. Я ему не советовал. Объясняя, что после водки с пивом за рулем могут быть неприятности, однако уломать парня не удалось, и он выскочил минут на пять. Я представил себе, как это петербургское чудовище будет сейчас наливать под столом шнапс в изящные пивные бокалы, и про себя расхохотался: как бы не пришлось платить за такое штраф побольше, чем давеча на дороге. Меж тем питерский монстр приволок не шнапс, а бутылку французского коньяка. Я только глянул на эту бутылку и сразу онемел. Слегка сплющенный хрустальный графин, ощетинившийся вдоль узких боков стеклянными иглами, золоченая пробка и такой же ослепительно сияющий королевский барельеф в центре — эти сосуды, стилизованные под эпоху кардинала Ришелье и трех мушкетеров, делает знаменитая фирма «Баккара», да и коньяк в них разливают соответствующий — пятидесятилетний «Реми Мартэн Луи ХIII-й».

То, что подобной жидкостью не разбавляют пиво под столом, понимал, кажется, даже Толян. И едва ли он купил это сокровище в ближайшем магазине в Адлерсхофе, скорее принес из машины.

Грех было отказаться выпить с земляком капельку такого чуда, как «Луи ХIII-й». И мне пришлось встать, подойти к хозяину кнайпе и долго объяснять, сколь серьезны причины, заставляющие нас употреблять крепкий напиток в его заведении посреди дня. Я даже вежливо предложил продегустировать божественную влагу вместе с нами, заранее зная, что услышу отказ. И хозяин действительно отказался, однако в остальном проявил полную сговорчивость, даже принес нам настоящие французские фужеры.

А в коньяках я, признаться, понимаю толк и, увидев, какое блаженство разлилось на моем лице ещё при вдыхании аромата, Толян — широкой души человек! — сразу предложил:

— Забирай, что осталось — это тебе!

Я выразил сомнение:

— Не слишком ли дорогой подарок?

— Ерунда! — махнул он рукою. — У меня там ещё целая коробка этого добра.

Про себя я усомнился, пакуют ли вообще «Луи ХIII-го» по нескольку штук в коробку, их ведь и выпускают-то всего десять тысяч в год — бутылки номерные! — но Толяну ничего не сказал. В простоте своей он мог и не знать, что цена этого коньяка сопоставима с ценой моего «Опеля», а вовсе не ремонта помятого крыла.

После ста граммов, выпитых, слава Богу, все-таки не опрокидонтом, питерский боец расчувствовался и поделился со мной некоторыми своими планами сугубо бандитского толка. Он был слабо осведомлен о смысле всей операции в целом, и, будь я хоть представителем Интерпола, вряд ли мне удалось бы за что-то уцепиться. Толян грамотно опускал любые адреса и фамилии. То есть никого не закладывал конкретно. Так что я расценил его откровенность, как обычную российскую болтливость и доброжелательность к земляку, а вовсе не как возможную подставу. Тем более что на финише разговора он оставил мне свой сотовый номер, не прося о взаимном одолжении. Ему, безусловно, приятнее было чувствовать себя хозяином жизни:

— Помощь понадобится — звони, братан!

Он предложил подбросить меня куда нужно, но я, разумеется, отказался садиться в машину, объяснив, что предпочту прогуляться на своих двоих. Благо идти совсем недалеко. Возражений не последовало, мы расстались друзьями.

Если он был хоть чьим-то агентом, я не допустил ни единой ошибки. Так мне казалось. И только смутное ощущение тревоги мешало радоваться забавному происшествию, любопытному собеседнику и дивному послевкусию от благороднейшего коньяка. Я уносил с собой бутылку стоимостью не меньше двенадцати тысяч марок в простом пластиковом пакете от фирмы «Опель» и шел пешком на станцию эс-бан «Адлерсхоф». А мелкий холодный дождик все-таки начался.

Ехать-то было всего две остановки: Грюнау — и следующая моя, дольше идти потом по сложной изломанной траектории: направо, налево, направо, налево… Зонтик я сдуру оставил в машине, а покупать новый у станции — на один раз — показалось чистым сибаритством. Но ещё большим сибаритством было другое — опуститься в мягкое кресло в кабинете и отогревать замерзшие члены очередной порцией «Луи ХIII-го». А впрочем, такой коньяк и следует пить в одиночестве — медленно, сосредоточенно, медитативно. Разговаривать при этом противопоказано в принципе, отвлекаться на женщин — тем более, а выслушивать мнение какого-нибудь дилетанта о вкусе и букете напитка — просто недопустимо. Коллекционный «Реми Мартэн» медленно, но верно возвращал мне душевное равновесие. Но затем я встал, включил компьютер и в задумчивости подошел к окну.

Возле моей калитки остановился дежурный мусоровоз, двое работяг в желтых робах подхватили большие пластиковые баки, вытряхнули их, поставили на место, потом вдруг появился третий, и у них произошла странная заминка: то ли собирались отгрузить мой мусор обратно, то ли намеривались уволочь с собою принадлежащие мне по праву контейнеры. Поскольку в тот момент за работу я ещё не принялся, пребывая в состоянии расслабленности, наблюдения за манипуляциями мусорщиков поглотили меня полностью, и в итоге я окончательно обалдел, отметив, что один из них — здоровенный усатый мужик — движется в сторону нашей входной двери. Настало время оторваться от почти пустого фужера и только что включенного компьютера. Уж не пора ли выходить ему навстречу?

Вообще-то у меня на крыльце висит микрофон переговорника, который я включаю в случае надобности. Ну, я его и включил, а пока спускался по лестнице, услышал необычайно странный голос. Мусорщик говорил по-немецки, но с удивительно знакомыми, чисто русскими интонациями, да и смысл произносимых им слов плохо вписывался в германскую традицию. Я бы перевел это так:

— Эй, хозяин, водички не нальешь, уж очень пить хочется.

И ещё не открыв ему дверь, я понял кто это: передо мной, улыбаясь от уха до уха стоял Кедр, Женька Жуков собственной персоной.

— Это такая конспирация? — поинтересовался я.

— Скорее просто хохма, — ответствовал он.

— Ну, заходи.

Женька был «номером четыре» в нашей иерархии, и после глобальных перестановок девяносто шестого года сделался фактически третьим лицом в мире по степени ответственности за все происходящее. Не восхищаться сверхгармоничным сочетанием его физической, интеллектуальной и психологической силы было невозможно, но наше первое знакомство оказалось слишком уж конфликтным, возникла устойчивая антипатия, дополнившаяся позднее ревностью, и я с трудом подавлял в себе все эти неконструктивные чувства. Причастные не должны ни при каких обстоятельствах ссориться друг с другом. Но я на правах творческой личности позволял себе чуточку больше других, и сейчас, с напускной радостью пожимая Женькину могучую длань, про себя думал: «Опять с какой-нибудь гадостью пожаловал ко мне этот высокий господин».

И ведь не ошибся! Удар-то вышел посильнее того, «бээмвэшного»…

Вот уже больше года мы с Белкой жили в Берлине. Точнее в Айхвальде — это уже не совсем Берлин, своего рода тихое предместье, от нас до аэропорта Шёнефельд гораздо ближе, чем до Александерплац. А вообще Айхвальде — чудное место, затерянный среди дубов и сосен поселочек, просыпающийся с первыми птицами и с ними же засыпающий. Маленький поселок, но в нем есть все, необходимое для жизни — магазины, бары, школа, кирха, почта, автосервис, свежий воздух, брусчатые мостовые и станция эс-бана, на которую не строго, а очень строго по расписанию подходят поезда. И за сорок минут, даже меньше, вы сможете добраться до самых Бранденбургских ворот. На машине, кстати, быстрее все равно не доберетесь, потому что добропорядочные граждане не ездят по Берлину со скоростью сто двадцать, как по Москве или Питеру, да и поток автомобилей, чем ближе к центру, становится здесь все гуще — не разлетишься.

Берлин совсем не похож на российские столицы, но после Ланси он казался мне почти Москвой и удивительным образом я нежно полюбил этот город. Видите ли, если родился и вырос в мегаполисе, провинция становится просто невыносимой. Какой бы прекрасной она ни была.

Ну а про наше житье-бытье в Майами (если б я ещё имел возможность побродить по этому Майами) и в Колорадо (там я вообще не успел выяснить, какой ближайший город расположен неподалеку от Спрингеровского Центра) даже рассказывать не хочется. В Штатах была не жизнь, а сплошная не прекращающаяся ни днем, ни ночью работа, все по расписанию, все функционально до безобразия. Даже тренировки, кино, бильярд, выпивка и не очень частый секс то с Белкой, то с Вербой. Именно так.

Это было какое-то безумие. Обе делали вид, что ничего не происходит, пытались дружить между собой, а в глубине души копили глухую ненависть. А я уже и не пытался делать выбор, я пустил все на самотек, перенеся центр тяжести своих интересов в сферу классического американского трудоголизма. Обеих своих жен я обслуживал, как турецкий султан с той лишь разницей, что выбор времени и места всегда оставался за ними. Мне было эмоционально комфортнее считаться всякий раз коварно соблазненным, если не сказать изнасилованным. Я был как Адонис, раздираемый между Персефоной и Афродитой. На роль владычицы подземного царства лучше годилась, конечно, Татьяна, как личность трагическая и фантастическая, а славная моя родная Белочка получалась богиней любви. Что ж, тоже красиво. Я хорошо помнил, сколь печально закончил Адонис, не стоило, наверно, подражать ему, однако изменить что-то было не в моих силах, я покорно ждал назначенного мне свирепого кабана и продолжал в том же духе.

Русское многозначительное слово «любовь» и даже романтичное французское «l’amour» к моим кувырканиям и с Белкой, и с Вербой в тот период не имело никакого отношения — я думал о наших постельных (или не постельных — такое бывало даже чаще) игрищах только по-английски: to make love. И не пытайтесь это переводить! Терпеть не могу прокравшегося к нам с плохими переводами выражения «заниматься любовью» — по-русски так не говорили, не говорят и говорить не будут.

Ввиду принципиальной невозможности любить двоих сразу, я как бы вынес за скобки само понятие любви, и это было единственным спасением от безумия. Но конечно, я обманывал себя. Немного позднее мне довелось изведать, что такое настоящее отсутствие любви в интимных отношениях между мужчиной и женщиной.

Знать не знаю, от кого мы там прятались в этой Америке, но даже отдыхать всякий раз летали на какие-то почти безлюдные острова. Во время третьей поездки в отпуск я стал подозревать, что прячут именно и только меня — несмотря на все заверения Вайсберга, дескать, я абсолютно свободен идти или ехать куда угодно, вот только времени на это нет. Белка с нами не летала, она вообще не постоянно жила в Колорадо, пожалуй, даже больше времени проводила с родителями и Андрюшкой в Швейцарии. А Верба демонстративно отказывалась от отпуска до тех пор, пока не удастся решить главную проблему — со злосчастной дискетой Сиропулоса. Но сомнения грызли мою душу: а что если Верба в мое отсутствие летает в Россию, ей можно — им всем можно! — и только мне, несчастному, даже в центральной Европе появляться не рекомендовано.

Все это жутко злило, требовалась разрядка, я часами бегал по мокрому песку пляжей и плавал до одурения, а ночью за неимением Вербы и Белки для наиболее полноценной релаксации, как выражался мой персональный врач, мне предлагались местные островные девушки — любого цвета, на выбор. Девушки были внешне совершенно изумительны, и я, пользуясь случаем, продегустировал всю этническую гамму. Это было приятно и познавательно, но я вдруг с удивлением обнаружил, что голый секс без любви — это вообще не для меня. Забавно, экзотично, а вот… не радостно! Прежде я думал, что только умученные порнозвезды в кино так подолгу добиваются эрекции. Теперь же убедился: роскошные и многоопытные тела профессионалок сами по себе не возбуждают — хоть наизнанку они вывернись, хоть облепи тебя со всех сторон. Красота — это одно, сексуальное мастерство — другое, а эротизм — совершенно третье. Эротизма в этих девушках было не больше, чем в пластмассовых куклах из секс-шопа: немыслимо гладкая кожа, немыслимо правильные линии, механически точные движения, и даже запах от них исходил какой-то искусственный, синтетический. Я искренне, но совершенно целомудренно любовался этой холодной красотой, а возбуждался только благодаря их мастерству. Они же, подозреваю, не возбуждались вовсе. Они умели все это играть, так было легче, а настоящая изматывающая страсть в программу обслуживания не входила.

Примерно к середине лета девяносто шестого мне удалось урегулировать отношения с полуразвалившейся службой ИКС, и я, окончательно покинув ненавистные Штаты, поселился все-таки у первой жены в Ланси. У Вербы по определению селиться было негде, она пока оставалась в Америке, но вообще-то не привязывала себя ни к какому конкретному месту. Татьяна Лозова жила просто на планете Земля.

Меж тем теща с тестем и моя Белка с Андрюшкой уже вполне освоились в чужой стране. Марк Львович всегда был способен к языкам, и теперь легко восстановил как немецкий, так и французский, возможность хоть на старости лет поездить по Европе и все посмотреть приводила его в неописуемое восхищение. Зоя Васильевна к этим вояжам относилась спокойнее, далеко не всегда сопровождала мужа, особенно если концы были не близкие, однако в самой Швейцарии ей тоже определенно нравилось. Правда, первый период неумеренной экзальтации к моменту моего приезда уже схлынул даже у старшего поколения. Белка особых восторгов от заграницы вообще не испытывала, тихо мучилась своей никем не разделяемой ностальгией и ждала лучших времен. Так что конкретно по поводу Ланси у неё особого мнения не было. А я уже через пару недель загрустил, а через месяц — загрустил безумно.

Скажу вам честно: ничего более красивого в природном отношении, чем синеглазое Женевское озеро, обрамленное фиолетово-зелеными горами я никогда раньше не видел, да наверно, и не увижу впредь, но постоянно жить на берегу этой сказки подобает исключительно пенсионерам. Стопроцентное умиротворение и благость во всем. Ланси, кстати, стоит не на озере, но доехать (километров пятнадцать) совершенно не проблема, и даже хорошо, что надо ехать — если все время смотреть на эту божественную красоту из окошка собственного дома, она превращается в обыденность.

Да! Чуть не забыл. От Ланси буквально два шага до знаменитого городка Шамони и всем известной родины альпинизма — горы Монблан. Чтобы попасть туда, следует только пересечь франко-швейцарскую границу, которая после заключения шенгенских соглашений не существует как таковая. (Едешь себе, едешь, была вроде Швейцария, а вот уже — бац! — и повсюду вокруг Франция. Черт, опять не заметил, в каком месте это произошло!..)

Я побывал в Шамони.

И на Монблан поднялся. Не с Белкой — с Вербой. Так было надо. И, кстати, в этом случае моя умница жена сумела понять меня. Но об этом отдельный разговор, не про то я начал рассказывать. Монблан здесь совершенно ни при чем — нельзя же каждый день устраивать себе подобные встряски. Хотя для бывшего москвича спокойная жизнь — это вообще не жизнь. Стрессы нужны — они просто поддерживают нормальный тонус. Меж тем не только крошечный городок Ланси со своими быстро набившими оскомину увеселительными и культурными точками, но и хваленая Женева оказалась жуткой провинцией. Поверьте мне, это очень маленький и фантастически скучный город, несмотря на все знаменитые ООН-овские здания и Красный Крест в придачу, несмотря на лучшие в мире заводы по производству часов и величественные древние базилики, помнящие самого Жана Кальвина. «Протестантскому Риму», как называют иногда Женеву, страшно далеко до Рима настоящего. Молодежи на улицах не видно, даже университета в городе нет, мальчишки не хулиганят, пьяницы сидят по домам, ни драк, ни демонстраций, ни шумных праздников — все респектабельно и солидно до отвращения. При этом — повторю ещё раз — кантон Женева в целом, безусловно, самый красивый район не только в Швейцарии, но и во всей Европе. Сюда надо ехать, когда вам стало совсем плохо. А когда у вас все нормально, живите в Лондоне, или даже Нью-Йорке, в Берлине на худой конец. Вообще, братцы, тут дело вкуса.

Не таким уж худым концом оказался древний и прекрасн