/ Language: Русский / Genre:det_action, / Series: Солдаты удачи

Их Было Семеро…

Андрей Таманцев

Он слишком много знал, и стал опасен. Убрать его было поручено особо подобранной команде. Их было семеро. Тех, кого испокон века называют наемниками, `солдатами удачи`...

Андрей Таманцев. Их было семеро... АСТ, Олимп Москва 5-7390-0494-2, 5-7390-0495-0, 5-7237-01324-4

Андрей Таманцев (Виктор Левашов)

Их было семеро…

Пролог

Это я, это я, Господи!

Имя мое — Сергей Пастухов.

Чин мой на земле — раб Твой.

Смиренный ли? Нет. Укротивший ли гордыню свою? Нет.

Потому что я — воин. Может ли быть смиренным воин? Может ли укротивший гордыню исполнять как подобает дело свое?

Твой ли я воин, Господи, или царя Тьмы?

Вразуми меня. Наставь на путь истинный.

Дай знак мне.

* * *

Я стоял один посреди пустого храма, скупо освещенного пробивавшимися сверху, сквозь разноцветные витражи, лучами солнца. Фольгой и позолотой мерцали оклады икон. Откуда быть злату и серебру в нашем Спас-Заулке, в бедной сельской церквушке, бревенчатый сруб которой и кресты над тремя ее куполами были для меня с самого раннего детства так же привычны, как тихие, в лилиях и кувшинках, заводи Чесны, как раскидистая ветла над нашей избой, как осенние стога и голубые разливы цветущего льна.

В этом храме двадцать шесть лет назад меня крестил отец Федор — огромный, бородатый, вечно полупьяный и жизнерадостный, как сатир. Сам я, конечно, не помню, но мать рассказывала, что он уронил меня в купель и еле успели вытащить.

Опасались, что буду бояться воды, — но нет, обошлось.

Он же венчал нас с Ольгой. Сами мы об этом и думать не думали, но мать попросила, не хотелось ее огорчать. Отец Федор и здесь отличился: мое обручальное кольцо выскользнуло у него из рук, минут десять ползали по храму, пока нашли.

Он же отпевал в этом храме отца, а через три года — мать. У меня долго стоял в ушах его требовательный бас: «Отпусти ей грехи ея вольныя и невольныя!..»

С тех пор в Спас-Заулке я не был ни разу. И даже не знаю, почему вдруг велел водителю свернуть на развилке не налево, к Москве, а направо — к Выселкам, к Спас-Заулку.

Утренняя служба кончилась, но дверь еще не успели запереть. Сухонькая старушка в синем халате, заканчивавшая уборку, предупредила меня:

— Закрываем храм, сынок. Вечером приходи.

— Да мне бы только свечку поставить. Пусть хоть немного погорит.

— Тогда и поставишь.

— Вечером я буду уже очень далеко отсюда, — объяснил я.

— Спрошу у батюшки, — сказала она и исчезла в глубине церкви.

Минут десять я стоял наедине с ликами святых и с самим собой. Потом появился священник. Но это был не отец Федор. Видно, тот уже отбасил свое.

Открестил, отвенчал, отпел и отславил. Этот был совсем молодой — лет двадцать пять. Или тридцать. Или (почему-то подумалось мне) тридцать три.

Длинные русые волосы до плеч. Большие темные глаза. Что еще приметно: одет как-то странно. Вроде как бы ряса на нем, но не черная, и вроде бы мешковина.

Рубище.

— Ты хочешь возжечь свечу, сын мой? — обратился он ко мне. — Знаешь ли, пред каким образом?

Он протянул ко мне руку. Странное дело: в ней была не одна свеча, а несколько… Семь. Но почему-то я этому даже не удивился, хотя удивляться было чему: откуда он знал, что нас семеро? Я взял у него свечи. Куда поставить одну, я знал точно. И поставил — перед иконой Николая-чудотворца. Свеча, не припаянная к подсвечнику воском, чуть наклонилась. Батюшка протянул руку и поправил ее. И свеча почему-то сразу занялась ярко, в полную силу. Куда поставить остальные шесть свечей, я не знал. Зато он знал. Подвел меня к большой иконе в глубине храма и сказал:

— Здесь.

И снова, будто бы от одного лишь прикосновения его тонкой легкой руки, свечи взялись ярким пламенем. В их свете проступил лик святого Георгия-победоносца.

— Верно ли возжены свечи? — спросил он.

— Да, — кивнул я. — Кто вы?

— Называй меня отцом Андреем, — ответил он. — Есть ли у тебя просьба ко мне?

— Помолитесь за меня и моих товарищей, отец Андрей. Нам предстоит очень трудное дело.

— Чисты ли помыслы твои? — спросил он.

— Не знаю.

— Веришь ли ты в праведность дела твоего?

— Не знаю.

— Жаждет ли душа твоя мира?

— И даже этого я не знаю.

— В смятении дух твой. Я буду молиться за тебя и други твоя.

Я вышел. С порога оглянулся: в полумраке храма ярко горели семь свечей Когда мощный серебристый джип «патрол», выделенный в мое распоряжение начальником управления, пропылил по проселку и свернул на асфальтовое шоссе, ведущее к Москве, я обернулся на маковки Спас-Заулка, на золотые кресты над ними.

И подумал: «Какие же слова найдет он для молитвы за нас — наемников и, может быть, даже убийц?..»

Было лето 1996 года. 14 июля.

Глава первая. Мой сын будет Президентом России, или Террорист во фраке от «Бриана»

В 1996 году праздник католической Троицы пришелся на воскресенье 26 мая. С самого утра ко всем кирхам и костелам Германии начали съезжаться крытые яркими разноцветными тентами грузовики, до отказа набитые березовыми ветками.

Привезенные из специальных лесопитомников, они предназначены были для украшения храмов в этот день. Береза, как известно, символ Святой Троицы. Грузовики уже поджидали десятки прихожан со всеми чадами и домочадцами; они втаскивали охапки пахучих веток в притворы, а потом под руководством священнослужителей украшали ими соборные залы, где вечером должны были пройти торжественные богослужения.

Работа шла споро, немного не по-немецки суматошно, но суматоха эта была какой-то особенной, праздничной — такая царит обычно, когда наряжают рождественские елки.

Как и во всей Германии, праздничное оживление было в то утро и в одном из самых старинных соборов Гамбурга — костеле святого Михаила, Михаэлискирхе.

Построенный в стиле классического барокко, «Большой Михель» по странной исторической случайности возвышался своей статридцатиметровой башней между двумя районами Гамбурга: фешенебельным Альтштадтом и развеселым Санкт-Паули, где (как деликатно отмечалось в путеводителях и туристских проспектах) не существует никаких табу.

День этот выдался не по-майски хмурым, откуда-то нагнало туч, с Эльбы тянул несильный, но пронизывающий, как на набережной Невы, ветер; красный кирпич старых, построенных еще в середине восемнадцатого века домов, окружавших Михаэлискирхе и чудом уцелевших после бомбежек союзнической авиации в конце второй мировой войны, казался почти черным; медные, позеленевшие от вечной сырости крыши, веселившие взгляд в погожие дни, сейчас выглядели уныло-тусклыми.

Ближе к полудню, когда праздничная суета в соборе святого Михаила была в самом разгаре, в один из многочисленных рукавов Эльбы вошла белоснежная, новейшей постройки крейсерская яхта. Она стала на якорь в районе Альтштадта, метрах в семидесяти от берега — швартовка непосредственно у набережных Гамбурга, да и то краткосрочная, разрешается лишь шлюпкам и легким прогулочным катерам.

Яхта была под английским флагом; на борту ее значилось название — «Анна» и порт приписки — Ливерпуль. На фоне огромных плавучих доков, сухогрузов, лесовозов она выглядела детской нарядной игрушкой, но любому человеку, хоть что-то понимающему в морских делах (а таким в древнем ганзейском Гамбурге был едва ли не каждый второй), с одного взгляда было ясно, что изящные обводы этой игрушки в сочетании с мощным современным двигателем таят возможности яхты развивать едва ли не скорость торпедных катеров, остойчивость и мореходные качества таковы, что даже кругосветное путешествие для нее не проблема. И даже уж совсем профану без пояснений было понятно, что такая яхта может принадлежать только богатому человеку. И не просто богатому — очень богатому.

Однако двое мужчин, доставленных с яхты на белом, похожем на глиссер катере, совершенно не походили на богатых людей. Один — высокий, плотный, лет пятидесяти — был в заурядной кожаной куртке, потертой на сгибах, в темной вязаной шапочке, натянутой из-за пронизывающего ветра чуть ли не на глаза. Он был похож на шкипера, в крайнем случае — на капитана, но уж никак не на владельца этой роскошной яхты. А второй и на шкипера не тянул: тоже высокий, сухощавый, лет двадцати семи, в джинсах, в китайской ветровке с капюшоном. Моторист? Стюард?

Лишь подобострастная услужливость, с которой матрос, сидевший за рулем глиссера, попытался помочь пассажирам подняться на набережную, могли бы подсказать внимательному наблюдателю, что доставленные — отнюдь не простые члены команды.

И такой наблюдатель, между прочим, был.

Как только эти двое оказались на набережной, из темно-серого «фольксвагена-пассат», далеко не последней модели, припаркованного неподалеку, вышла молодая женщина в длинном синем плаще и изящной фетровой шляпке и подошла к мужчинам.

— Вы есть мистер Назаров? — обратилась она к старшему.

— Да, это я, — подтвердил тот.

— Я есть очень рада. Я остерегалась, что у вас что-то может задержаться в пути. Я хочу себя представить. Я называюсь Эльза Рост, я работаю в нашем бюро по туризму как гид, и на русском языке тоже. Если я скажу что-то не так, заранее извините меня, потому что из вашей страны сначала было очень мало туристов и я не могла иметь практики после университета, а теперь здесь очень много русских, но мало кто может оплатить услуги гида. Итак, я в вашем полном распоряжении, господа, и мой автомобиль также, если, конечно, он вас устроит.

Она показала на свой «фольксваген». Мужчины переглянулись и почему-то засмеялись. Потом старший сказал:

— Мы, конечно, привыкли к «роллс-ройсам», но для разнообразия сойдет и этот.

И двинулись к машине. Эльза села за руль и включила двигатель…

* * *

Из протокола допроса гражданки Федеративной Республики Германии Эльзы Рост, урожденной Фогелыштерн, 28 лет, замужней, постоянно проживающей в г. Гамбурге.

Допрос проведен инспектором гамбургской криминальной полиции Францем Шмидтом.

(Приводится в переводе с немецкого):

"Рост. 24 мая, в пятницу, около десяти часов вечера мне домой позвонил шеф нашего туристического агентства господин Крамер и спросил, не смогу ли я в воскресенье 26 мая поработать в качестве гида и переводчика с какими-то важными русскими господами. Он извинился за столь поздний звонок и объяснил его срочностью и важностью дела. Я не являюсь постоянным сотрудником агентства, сотрудничаю с туристическим бюро мистера Крамера в свободные дни, поскольку не могу позволить себе упустить возможность дополнительного заработка. Господин Крамер сказал, что мой гонорар будет удвоен, так как работать с русскими мне придется в воскресенье и к тому же — в праздник Троицы. Я согласилась, но напомнила, что русским языком владею гораздо хуже, чем английским, и среди нештатных сотрудников агентства сейчас немало русских немцев. Господин Крамер ответил, что именно этот вариант он и предложил человеку, с которым вел переговоры, но тот самым категорическим образом потребовал, чтобы в роли гида и переводчика выступало лицо, ни малейшим образом не связанное с эмигрантами из России, — лучше всего женщина, коренная жительница Гамбурга.

Шмидт. Сказал ли господин Крамер, с кем именно он вел переговоры? И как — лично или по телефону?

Рост. Нет. А сама я не спросила, меня это не интересовало. Я уточнила только, когда и где я должна встретиться с этими русскими господами и в чем будут заключаться мои обязанности. Господин Крамер объяснил, что 26 мая в десять утра я должна быть на набережной Нордер-Эльбы в районе Альтштадта и ждать появления яхты «Анна», порт приписки Ливерпуль. Имя моего клиента, который прибудет на этой яхте, господин Назаров. Я должна буду провести экскурсию с ним и с людьми, которые будут его сопровождать, экскурсию по городу в том объеме, в каком они пожелают, а вечером выполнять роль переводчицы во время праздничного приема, который господин Назаров намерен устроить на борту своей яхты для друзей и деловых партнеров.

Шмидт. Итак, вы дождались прибытия яхты «Анна». Когда она пришла?

Рост. Около полудня. Я ждала почти два часа и уже начала беспокоиться.

Шмидт. Сколько человек сошло с борта яхты?

Рост. Всего двое. Сам господин Назаров и его сын Александр, аспирант из Гарварда. Он попросил называть себя просто Алекс.

Шмидт. У вас не возникло сомнений, что Алекс действительно сын господина Назарова?

Рост. Ни малейших. Во-первых, они были очень похожи. Оба высокие. И еще что-то в выражении лица, глаз. Глаза у обоих такие, знаете, серые, жесткие. А когда они смотрели друг на друга, это выражение жесткости исчезало. И общались они так, как отец с сыном после долгой разлуки.

Шмидт. Они много разговаривали между собой?

Рост. Как раз нет. В том-то и дело. Нет, они разговаривали, конечно: о каких-то знакомых, об учебе Алекса, об Анне. Как я поняла, Анна — это жена или очень близкий человек господина Назарова, но не мать Алекса, иначе он называл бы ее иначе, не по имени. Я поняла, Анна чем-то болела и лечилась в Швейцарии. Но больше они молчали. Они как будто и затеяли эту экскурсию, чтобы побыть вдвоем.

Я в этом уверена. И знаете почему? Я показала им театр, ратушу, кунстхалле, потом подвезла к Катариненкирхе. Когда я начала рассказывать о ней, господин Назаров вдруг прервал меня и спросил, сколько я получу за работу с ними. Я ответила: триста шестьдесят марок. Тогда он достал портмоне — это был «Монблан», господин инспектор! — и протянул мне триста долларов в трех купюрах. Он сказал: это вам за то, что мы изменим правила — вы будете говорить только тогда, когда мы вас о чем-нибудь спросим. Деньги я, разумеется, взяла, но это меня, буду откровенна, обидело, и я спросила, не желают ли господа осмотреть Репербан, если им неинтересна наша замечательная Катариненкирхе. Я объяснила: все русские туристы просят показать Санкт-Паули и Репербан, самую злачную улицу в мире. Они согласились, но так, будто им было все равно. Я оставила машину неподалеку от Михаэлискирхе, туда как раз подъехали автобусы телевизионщиков — они уже начали готовиться к трансляции вечерней мессы; мы пешком прошли по Репербану, туда и обратно. Вы сами знаете, господин инспектор, каков он в это время дня: вся ночная грязь и дрянь еще не убрана, почти все закрыто, работают только редкие стрип-бары и секс-шопы. У одного из открытых стрип-баров господин Назаров спросил сына: не хочешь зайти? На что Алекс Назаров ответил фразой, которую я запомнила из-за не вполне ясного мне семантического значения: «Этого говна сейчас и в Москве навалом». Единственное, что их почему-то развеселило и чему они долго смеялись, — это когда я сказала, отвечая на вопрос господина Назарова, что здание на другой стороне Репербана — это главное управление полиции Гамбурга, вот это самое здание, где мы сейчас с вами разговариваем. Я так и не поняла, что их рассмешило.

Шмидт. Многих моих русских коллег это тоже смешит. Им кажется несуразным, что главное управление полиции находится в центре самого злачного района города.

Рост. А где же ему быть — на Кайзерштрассе?

Шмидт. Им это показалось бы более естественным. Но мы отвлеклись.

Продолжайте, пожалуйста, госпожа Рост.

Рост. Потом мы вернулись к кирхе святого Михаила. По просьбе Алекса я перевела надпись на стене: «Гот руф дих» — Господь призывает тебя". Господин Назаров предложил сыну зайти в храм. Алекс спросил: «Ты уверен, что этот призыв обращен к тебе?» Господин Назаров ответил: «Как знать». И мы вошли…"

* * *

Они вошли под высокие своды костела, когда уже почти все березовые ветки были развешаны по стенам, в простенках, на спинках длинных дубовых лавок, а на остатках веток в проходе с визгом и криками барахтались веселые немецкие дети.

По залу метался, проверяя расстановку камер, молодой взъерошенный телережиссер, звукооператоры пристраивали микрофоны. Эльза отметила, что при входе Алекс сбросил с головы капюшон ветровки, а Назаров-старший стащил свою вязаную шапчонку и пригладил рукой такие же русые, как у сына, но заметно поредевшие волосы.

Эльза объяснила, что вон там — пульт органиста, на тех вон подмостках будет стоять хор, а белая, слегка изогнутая лестница, заканчивающаяся небольшой огороженной площадкой, вознесенной очень высоко, почти в центр зала, — это кафедра, с которой будет произносить свою проповедь епископ.

Среди резвящихся детей и занятых каждый своим делом взрослых Назаровы и Эльза были в кирхе единственными праздными людьми. Вероятно, именно поэтому режиссер неожиданно подбежал к ним и стал что-то быстро говорить по-немецки, обращаясь к Назарову-старшему.

— Он просит вас подняться на кафедру епископа и что-нибудь сказать, — перевела Эльза.

— Я? — изумился Назаров. — Что я могу сказать с епископской кафедры? Да еще по-русски!

— Не имеет значения. Четыре-пять фраз. Любых. Ему нужно проверить, как работают микрофоны, — объяснила Эльза.

Назаров-старший повернулся к сыну:

— Вот пойди и скажи. Надеюсь, тебе уже есть что сказать городу и миру.

— Найн! Найн! — запротестовал режиссер. Эльза перевела:

— Ему не нужен молодой голос. Ему нужен голос человека ваших лет. Тут большое значение имеют обертоны.

Назаров-старший чуть помедлил, усмехнулся и неторопливо двинулся к лестнице. И по мере того как он уверенно-неспешно, без всякого видимого напряжения одолевал довольно крутые ступени, зал затихал, а когда он оказался на площадке кафедры, все и вовсе побросали свои дела и даже прикрикнули на шумящих детей: настолько значительной, источающей силу и уверенность была фигура этого человека.

— Говорите, пожалуйста! — по-немецки крикнул ему снизу режиссер.

— Даже не знаю, что и сказать… — Гут! Нох айнмаль! Hyp филе, битте!

— Просит еще раз, только побольше, — перевела Эльза.

Назаров положил руки на перильца кафедры, немного подумал и произнес несколько фраз.

— Зер гут! Данке шен! — поблагодарил его режиссер и занялся другими делами.

Только два человека в кирхе — Эльза и Алекс — поняли, что сказал Назаров-старший.

А сказал он вот что:

— С этого места нельзя произносить пустых слов. Отсюда можно только провозглашать. И я говорю всем: пройдет не так уж много лет, и мой сын будет Президентом России!

Вот это он и сказал.

* * *

Из стенограммы допроса Эльзы Рост инспектором Ф. Шмидтом:

"Шмидт. Что было дальше?

Рост. Господин Назаров сказал, что времени больше нет и нам нужно ехать на яхту, чтобы успеть переодеться и приготовиться к приему гостей. Мы вернулись на набережную, на маленьком белом катере подплыли к яхте «Анна» и поднялись на борт.

Шмидт. Опишите, пожалуйста, яхту.

Рост. Господин инспектор, я не могу этого сделать. Такое я видела только в фильмах об американских миллионерах.

Шмидт. Когда вы поднялись на яхту, гости уже были там?

Рост. Нет, только команда. Пять или шесть человек. Минут через сорок приехали музыканты — струнное трио из оперного театра, двое мужчин и женщина.

Потом появились официанты из ресторана «Четыре времени года», они привезли коробки с напитками и закусками для приема а-ля фуршет. И только позже, часам к шести, начали съезжаться гости.

Шмидт. Сколько было официантов?

Рост. Пять человек.

Шмидт. Пять? Вы уверены в этом?

Рост. Абсолютно.

Шмидт. Но менеджер ресторана «Четыре времени года», которого я допрашивал перед вами, утверждает, что посылал на яхту только четырех официантов.

Рост. Не знаю, почему он так говорит. Я постоянно передавала им распоряжения господина Назарова и его русских гостей и совершенно точно знаю: их было пятеро. Четыре молоденьких, прекрасно обученных официанта и бармен, постарше, лет тридцати.

Шмидт. В чем они были?

Рост. В черных фраках.

Шмидт. А гости?

Рост. Мужчины — в белых смокингах, а женщины — в вечерних платьях.

Шмидт. Сколько было гостей?

Рост. Человек двенадцать. Кроме самого господина Назарова и его сына. Как я поняла, в основном русские друзья господина Назарова. Только один из них хорошо говорил по-немецки. Он почти не вынимал изо рта сигару. Господин Назаров обращался к нему на «ты» и по имени — Борис, они были примерно ровесниками. Двое из гостей были немцами. Один пожилой, лет шестидесяти. Судя по акценту — местный, из Гамбурга. Второй, помоложе, лет сорока пяти, — откуда-то из Баварии, возможно — из Мюнхена.

Шмидт. Какие женщины были на приеме?

Рост. Три пожилых дамы. Одна русская, жена Бориса. Две других — жены немецких господ. И еще четыре очень красивые девушки — топ-модели из ателье Люмберта. Их пригласили, как я понимаю, чтобы развлекать гостей.

Шмидт. Где проходил прием — на верхней палубе или в каюте?

Рост. Внизу, в кают-компании. На улице было очень холодно, дул ветер.

Поэтому господин Назаров даже отменил прогулку на яхте по Эльбе, которую сначала планировал.

Шмидт. Откуда вы это знаете?

Рост. Из разговора господина Назарова с капитаном яхты. Они говорили по-английски, у господина Назарова очень приличный английский. Капитан сказал господину Назарову: раз прогулка отменяется, нельзя ли команде сойти на берег, чтобы послушать в каком-нибудь из костелов вечернюю праздничную мессу. Господин Назаров усмехнулся и сказал: знаю, где они будут слушать мессу — на Репербане. Но отпустил всех, в том числе и капитана. Приказал вернуться не позже полуночи.

Оставил лишь одного матроса, который управлял катером.

Шмидт. Как проходил прием?

Рост. В высшей степени благопристойно. Светский раут. Хотя, признаюсь, раньше на светских раутах мне бывать не приходилось. Трио играло Гайдна, Вивальди, иногда танцевальную музыку — танго, вальсы. Гости разговаривали, смеялись, танцевали с девушками и пожилыми дамами. Пили мало, в основном шампанское и сухой мартини. В половине десятого вечера уже начали разъезжаться.

Весь прием длился не больше трех часов.

Шмидт. И все это время гости находились в кают-компании?

Рост. Нет. Примерно через час после начала приема господин Назаров, Борис и оба немецких господина уединились в одной из кают. Их не было около часа. Потом они вернулись и присоединились к гостям.

Шмидт. Давайте еще немного поговорим об официантах. Они были немцами?

Рост. Да, все пятеро. И говорили только по-немецки. Лишь бармен, его звали Карл, немного понимал по-русски. На мой вопрос, где он изучал этот язык, сказал, что его дед несколько лет после войны провел в русском плену, научился там хорошо говорить по-русски и учил Карла.

Шмидт. Не заметили ли вы чего-нибудь странного в поведении официантов?

Рост. Совершенно ничего. Все безукоризненно справлялись с работой. Особенно Карл, гости очень хвалили его мартини. Единственное, на что я обратила внимание… Впрочем, вряд ли это важно.

Шмидт. И все-таки?

Рост. Мне показалось, что фрак у Карла немного не такой, как у других официантов.

Шмидт. Что значит — не такой? Плохо сшит? Не по росту?

Рост. Наоборот. Он был лучше, чем у других. Как будто от другого портного, гораздо выше классом. Не могу сказать ничего конкретного, но мы, женщины, такие вещи очень хорошо чувствуем.

Шмидт. Вы сказали, что в половине десятого гости начали разъезжаться… Рост. Да. Сначала катер отвез на набережную немецких господ с их женами, потом других гостей. На набережной их ждали машины. Потом уехали музыканты со своими инструментами. Потом отправили официантов.

Шмидт. Всех пятерых?

Рост. Нет, сначала молодых — в катере всего четыре места для пассажиров.

Следующим рейсом должны были уехать я и Карл. Мы стояли уже одетыми на палубе, когда господин Назаров сказал Карлу: «Задержись, ты мне еще понадобишься». Карл попытался возразить: он живет на другом конце Гамбурга, автобусы перестанут ходить, а такси он не может себе позволить. Господин Назаров сказал: получишь на такси. Карл продолжал настаивать: его жена будет беспокоиться, а предупредить ее он не может, так как дома у них нет телефона. На что господин Назаров ответил: ничего, перебьется. Он поблагодарил меня за работу, галантно помог спуститься в катер. Последнее, что я слышала, были слова господина Назарова, обращенные к Карлу: принеси-ка нам с сыном водки, мы будем в капитанской рубке. И чего-нибудь зажевать. Он повторил: просто водки, а не этих твоих мартини, да поживей!..

Шмидт. Почему в капитанской рубке?

Рост. Не знаю. Может быть, потому, что из рубки прекрасный вид на город и порт.

Шмидт. Что было дальше?

Рост. Я высадилась на набережной, села в свой автомобиль и уехала домой.

Что после моего отъезда происходило на яхте, не имею ни малейшего представления.

О том, что случилось, я узнала только на следующий день из газет…"

* * *

Расшифровка разговора Аркадия Назарова с сыном с помощью подслушивающего устройства, установленного на яхте «Анна»:

"Алекс. Ну и как, отец, удалось тебе уболтать этих банкиров?

Назаров. В общем, да. Подписали договор о намерениях.

Алекс. Для них ты и устроил всю эту бодягу с белыми смокингами, оркестром и фотомоделями?

Назаров. Такие вещи на них действуют.

Алекс. И яхту для этого купил?

Назаров. В том числе.

Алекс. Так и не расскажешь, что это за дело?

Назаров. Очень крупное дело. Может быть, самое крупное из всех, что я проводил. И самое необычное. Нефть, сынок.

Алекс. Чего же тут необычного? Ты всю жизнь занимался лесом, золотом и нефтью.

Назаров. Это была мелочь: купля, продажа. Самотлор — это название тебе что-нибудь говорит?

Алекс. Какое-то богатейшее месторождение в Тюмени. Которое оказалось на таким уж богатым.

Назаров. Его загубили. Выкачивали нефть без всякой меры и совести. Доллары были нужны. И заводнили горизонты. Из Самотлора взяли не больше пятнадцати процентов запасов. И так — по всей Сибири. И не только по Сибири.

Алекс. В чем же твой план?

Назаров. Один техасский инженер-нефтяник, работавший у нас в Сибири по контракту, изобрел установку для разработки таких вот загубленных и истощенных месторождений. Нечто подобное уже было — так называемые установки «газ-лифт». Но эта проще и эффективнее. Если ими оснастить наших нефтяников, можно получать сотни миллионов тонн дополнительной нефти в год. Куда же этот чертов Карл запропастился?

Алекс. Не боишься, что тебя обойдут?

Назаров. Нет. Я купил у техасца этот патент. Еще год назад. Он обошелся мне, ну, скажем, не дешевле этой яхты.

Алекс. А твои московские друзья? Не попытаются подставить подножку?

Назаров. А я с ними договорюсь. Или уничтожу. Ну, не физически, конечно. Но политическими трупами они станут — я ведь знаю обо всех их делах больше, чем они могут представить себе в самых кошмарных снах.

Алекс. Ты сказал, что купил патент год назад. Почему же начинаешь дело только сейчас?

Назаров. Нужно дождаться результатов президентских выборов в России.

Алекс. Не вижу связи. Ну, победит Ельцин… Назаров. Я предпочел бы, чтобы победил он.

Алекс. Несмотря на то что он предал тебя?

Назаров. «Предал» — это из области морали. А в политике, сынок, нет морали.

Есть один критерий: политическая целесообразность. Если президентом станет Зюганов, иностранных инвесторов кнутом в Россию не загонишь.

Алекс. А ты сам не можешь финансировать свой проект?

Назаров. Нужны очень крупные первоначальные вложения. Построить завод для серийного производства этих установок, смонтировать их на скважинах. Это сотни миллионов долларов. Как говорят мои друзья-англичане: глупо нести яйца в одной корзине… Да что это с Карлом? Сходи-ка поторопи этого засранца! Заснул он там, что ли?

Пауза.

Алекс (приглушенно, с палубы). Отец! Он свалился в воду!

Назаров. Как — свалился?!

Алекс. Не знаю! Вон он, метрах в двадцати! Плывет на спасательном круге!

Очень короткая пауза.

Назаров. Немедленно прыгай за борт! Слышишь? Немедленно пры…"

Связь прервана.

* * *

Заголовки утренних немецких газет:

«Гамбургер беобахтер». «МОЩНЫЙ ВЗРЫВ УНИЧТОЖИЛ БРИТАНСКУЮ ЯХТУ В ГАМБУРГСКОМ ПОРТУ».

«Франкфуртер альгемайне». «ПРИ ВЗРЫВЕ ЯХТЫ „АННА“ В ГАМБУРГСКОМ ПОРТУ ПОГИБЛИ ВЛАДЕЛЕЦ ЯХТЫ И ЕГО СЫН».

«Берлинер цайтунг». «ВЗРЫВ ЯХТЫ В ГАМБУРГЕ: ТРАГИЧЕСКАЯ СЛУЧАЙНОСТЬ ИЛИ ТЕРРОРИСТИЧЕСКИЙ АКТ?»

* * *

Из дневного сообщения радио Гамбурга:

«По уточненным данным, во время вчерашнего взрыва яхты „Анна“ погибли не только ее владелец, известный русский бизнесмен и политический деятель господин Назаров и его сын, аспирант Гарвардского университета Александр Назаров, но и один из членов команды, находившийся во время взрыва в радиорубке. Кроме того, сегодня утром возле набережной обнаружен труп человека примерно тридцати лет, одетого в черный фрак. Как предполагает полиция, это один из официантов ресторана „Четыре времени года“, обслуживавших праздничный прием, устроенный господином Назаровым на борту своей яхты. Труп владельца яхты до сих пор не обнаружен. Водолазы и спасательные команды ведут поиски в акватории Нордер-Эльбы. Полиция продолжает расследование…»

* * *

Из протокола допроса менеджера ресторана «Четыре времени года» гражданина Германии А.Кугельмана, сорока восьми лет, женатого, постоянно проживающего в Гамбурге. Допрос проведен инспектором криминальной полиции Ф. Шмидтом:

"Шмидт. Господин Кугельман, я вызвал вас на повторный допрос в связи с выявлением новых обстоятельств взрыва яхты «Анна». Вам был предъявлен для опознания труп человека, который, по нашим сведениям, выполнял обязанности бармена во время приема на борту яхты. Вы по-прежнему настаиваете на том, что не знаете этого человека и никогда раньше его не видели?

Кугельман. Да, господин инспектор. И я по-прежнему с полной ответственностью утверждаю, что мы посылали на яхту только четырех официантов, а не пятерых, как утверждаете вы.

Шмидт. Их было пятеро, это установлено бесспорно. Не могло так случиться, что бармена для обслуживания приема пригласили из какого-нибудь другого ресторана?

Кугельман. Не могу отрицать такой возможности, но совершенно не понимаю, для чего это могло понадобиться. Наш ресторан считается лучшим в Гамбурге и одним из лучших во всей Германии. К тому же русский господин Петров по имени Борис, который делал и оплачивал заказ, сказал, что поручает нам все дела, связанные с обслуживанием приема.

Шмидт. В каком ателье вы заказываете фраки для своих официантов?

Кугельман. У Люнсдорфа.

Шмидт. На фраке человека, о котором мы говорили, была обнаружена этикетка ателье Бриана.

Кугельман. Бриана? Вот вам, господин инспектор, самое убедительное доказательство, что этот человек не был нашим официантом. Ни один ресторан в мире не может позволить себе заказывать для своих служащих фраки у Бриана. Это не Карден, конечно, и не Сен-Лоран, но это очень-очень дорогое ателье. Возможно, этот человек вообще не был официантом или барменом.

Шмидт. Тогда кем же он был?

Кугельман. Полагаю, господин инспектор, ответ на этот вопрос вам придется искать самому…"

* * *

На следующий день крупнейшие газеты всего мира вышли с пространными статьями и комментариями, связанными со взрывом яхты «Анна» в Гамбурге.

Французская «Фигаро»:

«Аркадий Назаров, погибший в минувшее воскресенье при взрыве его яхты в Гамбурге, был, несомненно, звездой далеко не последней величины на экономическом и политическом небосводе демократической России. Широко образованный человек, талантливый предприниматель, он начал свою деятельность еще во времена Брежнева, заметно расширил ее в период горбачевской перестройки и был, как не без оснований полагают эксперты, одним из инициаторов закона о кооперативах и отмены запрета на частнопредпринимательскую деятельность, что явилось первым решительным шагом перевода экономики бывшего СССР, а затем России на рельсы рыночного хозяйства…»

Лондонская «Таймc»:

"Стремительная карьера господина А. Назарова, выдвинувшегося в число одного их крупнейших бизнесменов России, взявшей курс на экономическую свободу, не была вместе с тем прямолинейной и безоблачной. Один из создателей и руководителей Союза объединенных кооперативов России, человек, оказывавший заметное влияние на политику правительства Гайдара, Назаров, несмотря на это, постоянно подвергался нападкам со стороны антидемократических сил. Эти нападки обострились после того, как А.Назаров после путча 1991 года стал выступать с резкими публичными заявлениями в адрес президента Ельцина, критикуя его за нерешительность в проведении глубоких экономических преобразований. Замеченное в политических кругах России охлаждение президента к своему давнему и верному союзнику превратило эти нападки в травлю. Была даже сделана попытка возбудить против А.Назарова уголовное преследование за якобы допущенные им злоупотребления в тот период, когда он, еще при Горбачеве, возглавлял крупнейший в России многопрофильный кооператив «Практика». Возможно, эта травля и заставила А.Назарова покинуть пределы России. Обосновавшись в Лондоне и осуществляя оттуда руководство деятельностью сети фирм, ассоциаций и банковских структур, созданных им в Москве, А.Назаров успешно ведет бизнес в Европе, использует свое влияние для привлечения иностранных инвестиций в экономику России. Вместе с тем он не скрывает своего резко критического отношения к аморфной и даже деструктивной политике президента Ельцина и правительства Черномырдина, ведущей к стагнации экономики России. Он выступает с этими заявлениями на крупнейших международных симпозиумах. Ходили слухи, что после одного из таких выступлений на А.Назарова было совершено покушение и он некоторое время находился на излечении в Австрии.

Слухи эти, к счастью, не подтвердились. Но известие, поступившее из Гамбурга о гибели А.Назарова во время взрыва его яхты, — это уже не слухи (хотя тело Назарова до сих пор не найдено), а факт, наводящий на очень серьезные размышления…"

Американская «Вашингтон пост»:

«Смерть мистера Аркадия Назарова, одного из лидеров движения за экономическое обновление России, наступившая при весьма загадочных и требующих самого тщательного расследования обстоятельствах, — это весьма болезненный удар для всех истинных сторонников декларируемой правительством Ельцина политики, направленной на расширение и углубление проходящих в России реформ…»

Но глубже всех копнули газетчики из «Гамбургского обозревателя» («Гамбургер беобахтер»). Их репортаж не был насыщен анализом ситуации в России и деятельности Аркадия Назарова, но им каким-то образом удалось узнать о посещении Назаровым и его сыном собора святого Михаила, они нашли, расшифровали и перевели на немецкий язык техническую запись слов, произнесенных Аркадием Назаровым с епископской кафедры. Газета полностью привела в репортаже эти слова, а сам репортаж снабдила аршинной «шапкой»:

ЕГО СЫН НЕ БУДЕТ ПРЕЗИДЕНТОМ РОССИИ!

* * *

Четыре дня поиски тела Аркадия Назарова велись в русле Нордер-Эльбы, затем были перенесены в устье самой Эльбы. Десятки катеров береговой охраны днем и ночью тщетно бороздили акваторию устья и прилегающего к ней участка Северного моря в надежде обнаружить вынесенный сюда течением труп Назарова.

На десятый день поисковые работы были прекращены.

Тело аспиранта Гарвардского университета Александра Назарова было перевезено друзьями его отца в Париж и погребено на кладбище Сен-Жер-мен-де-Пре.

В этот день — день святого великомученика Иоанна Нового — во всех православных храмах России читали из Премудростей Соломона, глава 4, стих 7 — 15:

"А праведник, если и рановременно умер, будет в покое, ибо не в долговечности честная старость, и не числом лет измеряется. Мудрость есть седина для людей, и беспорочная жизнь — возраст старости.

Как благоугодивший Богу, он возлюблен и, как живший среди грешников, преставлен, восхищен, чтобы злоба не изменила разума его, или коварство не прельстило души его. Ибо упражнение в нечестии помрачает доброе, и волнение похоти развращает ум незлобивый…"

После официального запроса правительства России копии всех материалов, собранных гамбургской криминальной полицией в ходе расследования обстоятельств взрыва яхты «Анна», были переданы Москве.

Глава вторая. Пастухов и другие

И когда этот кривоногий ублюдок в полевой форме с погонами генерал-майора Российской армии нехотя так, с ленцой поднял свой пистолет Макарова и я понял, что он сейчас, без шуток, выстрелит прямо мне в голову — вот и палец уже шевельнулся на спусковом крючке, — я скоренько откатился в сторону, на ходу подхватил брошенный Тимохой «калаш» и, как был, лежа на спине, высадил в эту зеленую гниду полмагазина. Его «Макаров» с визгом, как осколок мины, улетел куда-то к чертям собачьим, а на серой от времени дощатой двери в овечий загон, против которой он стоял, нарисовался его силуэт — свежими выщербинами белого дерева, обнаженного пулями из-под слоя гнили и грязи.

Аккуратный такой силуэт, мне даже самому понравился, четкий, почти сплошной линией. Только очертания головы были немного несимметричны — все-таки левое ухо я ему отстрелил, не все, конечно, чуть-чуть. На память о нашей встрече на гребне над ущельем Ак-Су, квадрат 17-25, Республика Ичкерия. Очень поманивало и яйца отстрелить. Но подумал: черт с ним, мужик не старый еще, пусть себе живет и радуется жизни, пока из всех мужских удовольствий у него не останется только удовольствие бриться.

Ребята между тем тоже времени не теряли. При первых моих выстрелах они запрыгали на каменистом плато, как клоуны в цирке, похватали автоматы, и не успел я долюбоваться силуэтом этого генерал-ублюдка, как четыре амбала, прибывшие вместе с ним в открытом «лендровере» и ни с того ни с сего, без единого слова объяснения, уложившие нас на землю под дулами своих коротких десантных «Калашниковых» какой-то новой, последней, видно, модели, уже сидели у глинобитного дувала овчарни со скрученными за спиной их же ремнями руками и только ошарашенно вертели головами, не понимая, как же это вышло: только что были в полном порядке, а и трех секунд не прошло… А чего тут понимать. Это вам не в бункерах вашей вшивой спецслужбы штаны просиживать и строчить рапорты о своих героических подвигах. Лучше бы просто сидели. А то стоит выйти на задание, спланированное по их разведданным, так обязательно в какое-нибудь дерьмо вляпаешься.

Суки.

Ладно. У меня накопилось несколько вопросов к этому бравому генералу по фамилии Жеребцов, я только ждал, когда он слегка очухается. Он стоял, прислонясь к своему силуэту, скорчившись в три погибели: правую руку, отсушенную после того, как я выбил из нее «Макарова», сжимал между ляжками, а левой держался за ухо — между пальцами сочилась кровь. Наконец вроде бы начал соображать, на каком он свете. Я уже хотел задать ему первый вопрос, но в этот момент ко мне обратился Артист.

Вообще-то он был лейтенант Семен Злотников, но все называли его Артистом: мужика призвали со второго или третьего курса то ли Щукинского, то ли ГИТИСа, каким-то боком оказался в училище ВДВ, дело у него неожиданно пошло — да так, что через полгода после училища он уже получил лейтенанта и оказался в моей команде.

И вопросов у меня к нему не было: очень грамотно работал. Сноровки еще, правда, не всегда хватало, но это дело наживное. Главное: нутром совпал с нашим делом. А это нечасто бывает. Другой, бывает, вроде и тренированный малый, во всех делах натасканный, растяжка, как у Брюса Ли, из двух автоматов на бегу сажает пуля в пулю, чего еще? А нутром не совпадает. Я таких к себе никогда не беру. Раза два прокололся, чутьем угадываю. Такого взять — себе дороже. В операции либо сам подставится, либо еще хуже — других подставит. Артист не такой был. Не знаю, получился бы из него второй Смоктуновский, но спецназовец получился. Впрочем, артист, наверное, из него тоже был бы неплохой, если бы он доучился. Верно говорят: если человек талантливый, то он во всем талантливый. Единственное, что меня в нем раздражало, — это его привычка к уставному обращению. Кайф какой-то он через это пижонство ловил. Как гусары раньше звенели шпорами. Или как морская пехота выпендривается со своими кортиками.

Вот и теперь Артист повернулся ко мне и сказал:

— Товарищ капитан!

— Ну? — отозвался я.

— Товарищ капитан, там… — Ложись! — рявкнул Боцман, он же старший лейтенант Дмитрий Хохлов. Вот он-то как раз пришел к нам из морской пехоты — потому и Боцман, хотя на самом деле боцманом никогда не был.

Ну, о таких вещах нас два раза просить не надо. Мы с Артистом одновременно плюхнулись в сухое овечье дерьмо, а сам Боцман блохой стебанул в сторону, дав на лету короткую очередь поверх глинобитного дувала. И еще с земли я увидел, как на дувале повис какой-то борец за независимость доблестной Ичкерии, а из его рук на землю по эту сторону дувала вывалилась американская скорострельная «М-16». Где они, подлюки, берут такие винтовки?

Я встал и отряхнул со своего добела выгоревшего хабэ остатки овечьей жизнедеятельности.

— Ну? — спросил я Артиста. — Что ты хотел мне сказать?

— Да это и хотел. Мне показалось, что там мелькнул кто-то.

— Артист, твою мать! Какое счастье, что я не гвардии генерал-полковник!

— Почему? — задал он идиотский вопрос.

— Да потому! Пока ты выговаривал бы мое звание, этот «дух» из всех нас мозги бы вышиб!

— Виноват, товарищ капитан.

— Отставить! — заорал я. — Пастух! Понял? Пастух. Повтори!

— Как-то неудобно.

— Ничего неудобного! Фамилия у меня Пастухов. Дед был пастухом. И отец. И я сам после школы коров пас. И еще, может быть, придется.

Надо же, как в воду глядел!

— И как раз очень удобно, — продолжал я. — Потому что Пастух произносится в три раза быстрей, чем «товарищ капитан». На секунду как минимум. А за секунду знаешь, что может случиться?

— Все, — согласился Артист. — Больше не повторится… Пастух.

— Так-то лучше, — одобрил я и обратился, наконец, к генералу:

— Товарищ генерал-майор, не будете ли вы любезны объяснить нам, что происходит?

Он уже пришел в себя и начал раздуваться от дерьма.

— Вы пойдете под трибунал! Вы не выполнили боевой приказ! Я возразил:

— Мы получили приказ уничтожить бандформирование, обнаруженное вашей службой в ущелье Ак-Су. Там вон! — кивнул я за его спину, где за гребнем, далеко внизу, по дну ущелья протекал жидкий ручеек под названием Ак-Су, который, как говорили, во время таяния снегов превращается в ревущий поток. Но время таяния уже прошло. — Мы это сделали. Два боевика убиты, остальные восемь обезоружены и связаны. Лежат там сейчас рядком.

— Вам был о приказано уничтожить бандитов, а не связывать их! Для этого вам был выделен БТР, миномет и гранатометы!

— Кроме десяти чеченских боевиков там оказались и восемь наших. Их захватили боевики, обезоружили и тоже связали. Мы не могли в этих условиях использовать миномет и гранаты.

— Какие наши?! — завизжал он. — Там нет никаких наших!

— Это по-вашему, — сказал я. — А мы их своими глазами видели. Капитан медицинской службы и с ним еще семь человек. В нашей форме, только без знаков различия. И все без документов.

— Дурак ты, капитан! Это не наши, а их боевики, переодетые в нашу форму!

Я все еще старался разговаривать вежливо, хотя это становилось все труднее.

— Прошу прощения, генерал. Академию Генштаба я, конечно, не кончал, но отличить чеченца от русского все же могу. Все эти восемь — русские. И даже если они работали на чеченцев, зачем боевикам нападать на них и обезоруживать? Я по рации доложил обстановку и попросил срочно прислать транспорт и солдат, чтобы вывезти всех в наше расположение. Вместо этого являетесь вы со своими мордоворотами и без всяких объяснений укладываете нас в овечье дерьмо. Да еще и целите из своей пукалки мне в голову. Это что, нынче такие шутки у вас в ходу?

— Отставить разговоры! — прикрикнул он. — Я даю вам последний шанс избежать трибунала. Немедленно выполняйте приказ!

Тут уж я не выдержал:

— Но там же наши! Ты что, идиот? Не слышал, что я сказал? За этот приказ ты пойдешь под трибунал, а не я!

— Капитан Пастухов! Вы обращаетесь к старшему по званию!

— Да пошел бы ты знаешь куда, — вежливо сказал я ему.

— Ладно, — кивнул он. — Мы сами выполним этот приказ. Прикажите освободить моих людей и вернуть им оружие!

— Ага, разбежался! — сказал я ему. По моему знаку Артист собрал их модернизированные «калаши» и отволок к БТР, а Муха (лейтенант Олег Мухин, я нашел его в ставропольской бригаде совершенно случайно и сумел всеми правдами и не правдами перетащить к себе) развязал наших непрошеных гостей и кинул их ремни им на колени.

— А теперь, генерал, берите азимут сто семь и дуйте вдоль Ак-Су, имея солнце в правом глазу. Через тридцать два километра — наш блокпост. И постарайтесь не нарваться на «духов», мне почему-то кажется, что ничего хорошего вам эта встреча не принесет.

Генерал подождал, пока его орлы заправят ремни и подтянут штаны, и решительно направился к «лендроверу». Но возле него, лениво прислонясь спиной к заднему борту, уже стоял Трубач, старший лейтенант Коля Ухов, и поигрывал американским револьвером кольт-коммандер 44-го калибра, который казался детским пугачом в его огромной лапище. Этот кольт он добыл в одной из операций, когда мы вызволяли в Грозном двух американских журналистов, захваченных дудаевцами (Дудаев был тогда еще жив). Журналистов охраняли чеченцы вместе с турками и иранцами. У одного из них и был этот кольт. Коля как вцепился в него, так и не расставался — даже ночью совал под подушку. Боялся — уведут. И пытались.

По-всякому. То начальство приказывало сдать трофейное оружие, то свои пробовали выменять или даже купить. Уж больно хороша была игрушка. Начальству Коля заявил, что кольт он положит на стол вместе с рапортом об увольнении (он был контрактником), а всем показал огромную дулю. Когда кто-то притащил в офицерский клуб видеокассету с фильмом «Грязный Гарри», где Клинт Иствуд играет крутого копа с такой же устрашающей пушкой, Колю даже начали называть Грязным Гарри. Но прозвище не привилось, так и остался он Трубачом. А потому Трубачом, что когда-то закончил музыкальное училище по классу духовых, играл на всем, во что нужно дуть. И хотя больше всего любил саксофон, Трубач — это было проще. И короче. Так и прилипло.

Так вот, он стоял у «лендровера» и вертел на указательном пальце правой руки любимую свою игрушку, а сам вроде бы даже любовался высокими перистыми облаками и низко над землей пролетающими стрижами. К непогоде примета. Но облака были красивые, белоснежные и прозрачные. Как кисея, фата невесты.

Генерал остановился перед ним и приказал:

— Прочь с дороги!

Трубач даже глаз от облаков не оторвал, только кольт в его руке замер, как впаянный в ладонь, и сухо щелкнул взведенный курок.

Очень убедительно прозвучало. Генерал даже растерялся и оглянулся на меня.

— Да, именно так, — подтвердил я. — Ваш «лендровер» может нам пригодиться. А вам придется топать пехом. Это полезно, жирок растрясете.

— Но если нас захватят… — Мы вас освободим, — успокоил я его.

— Но если убьют… — Мы похороним вас со всеми почестями.

Он, видно, понял, что спорить со мной бесполезно, кивнул своим и зашагал по азимуту 107, имея солнце в правом глазу. Когда они отошли метров на десять, я окликнул его:

— Генерал! А свой портрет не хотите захватить? — Стволом «калаша» я показал на калитку овчарни. — Хороший, по-моему, портрет. И выполнен в нетрадиционной манере. Может, вас смущает, что он без подписи? Так это мы сейчас исправим.

Двумя короткими очередями я нарисовал в нижнем правом углу калитки свои инициалы: "С" и "П" (Сергей Пастухов). Немного подумал и после каждого инициала поставил по точке. Калибром 7,62.

— Вот и авторская подпись на месте. Повесите у себя в кабинете или в гостиной на даче. Будете сами любоваться и рассказывать внукам о своих геройских делах. А?

Но он, похоже, не одобрял авангардистов. Предпочитал, видно, классическую манеру живописи. Поэтому молча повернулся и зашагал со своими кадрами в заданном направлении.

— Не ценится в наше время искусство, — с сожалением констатировал я.

Ладно. Теперь нужно было разобраться с нашими пленниками. Что-то с ними было не то. Иначе с чего бы этому генералу-ублюдку так беситься?

— Артист, Боцман, Муха — остаетесь здесь, — приказал я. Красная ракета — сигнал тревоги. Форс-мажор — две красных. Отбой — зеленая. Остальные за мной!

Мы начали ссыпаться по крутому каменистому откосу на дно ущелья. Ловчее всех получалось у Тимохи. Он был верткий, как обезьяна, прыгал кузнечиком с одного каменного выступа на другой. Ничего удивительного — каскадер. На «Мосфильме» когда-то работал. Лейтенант Тимофей Варпаховский. Тимоха в нашей команде был единственным, к кому никакое прозвище не приклеилось. «Каскадер» — слишком длинно. А как еще? Так и осталось: Тимоха.

Трубач спускался по крутому откосу, как молодой слон. Не опасался, видно, что к месту назначения прибудет с голой задницей. Мне как-то жалко было свои заслуженные штаны, я старался цепляться за кустики. Хуже всего дело шло у Дока.

Неудивительно — ему было уже тридцать пять. Не вечер, но мышцы все же не те. Не совсем те. Док был, как и я, капитаном. Прозвище его к нему пристало по делу. Он в самом деле был врачом, хирургом, закончил Военно-медицинскую академию, с самого начала чеченской кампании работал в полевом госпитале. Однажды их обложили дудаевцы. Док, как рассказывали, вынул пулю из плеча какого-то бедолаги, велел ассистентке наложить швы, а сам, как был, в зеленом халате и в зеленой хирургической шапочке, не снимая с рук резиновых перчаток, взял из-под операционного стола свой «Калашников» и за двадцать минут перебил человек пятнадцать нападавших. Причем укрыться там было практически негде — три палатки да две санитарные машины. Темноту, правда, он задействовал очень грамотно.

Когда мы подоспели на выручку, делать там было уже нечего. Я прямо обалдел, когда утром проанализировал ситуацию. И главное — ничему он специально не учился, ни на что такое его никто не натаскивал. Нутро было соответствующее. И тут я понял, что наша команда без него существовать просто не может. Да и врач в такой группе, как наша, а тем более хирург, — человек далеко не лишний. Я предложил ему перейти к нам. К моему удивлению, Док легко согласился — видно, и сам чувствовал, что не хирургом родился. И с тех пор не пропустил ни одной нашей операции. И как заговоренный — без единой царапины. Мы, правда, его подстраховывали, но и сам он работал очень даже грамотно и быстро набирал хватку. Возраст, конечно, был не тот, чтобы из него получился такой скорохват, как Боцман или Трубач. Но зато у него было еще одно золотое качество, которое по-настоящему я оценил лишь позже.

Он был не просто добродушным человеком, но еще и как бы умиротворяющим. В его присутствии на корню засыхали мелкие стычки, готовые вспыхнуть между нашими же ребятами, — а это бывает, когда люди подолгу на нервном пределе. Он любил нас, как младших братьев, а мы любили его. Такой вот он был, наш Док — капитан медицинской службы Иван Перегудов.

Когда мы спустились, наконец, на дно ущелья, все там оставалось таким же, как час назад, когда, заметив приближающийся «лендровер», нас вызвал красной ракетой оставленный наверху, на стреме, Артист. Рядком лежали спеленутые боевики, поодаль — наши, все восемь, тоже связанные. Два трупа мы оттащили в сторону и прикрыли каким-то рваньем.

Наших мы не то чтобы не успели развязать, на это времени хватило бы, но что-то помешало мне это сделать сразу. Не знаю что. Понятия не имею. Внутренний голос. А своему внутреннему голосу я привык доверять.

Трубач встал в сторонке со своим кольтом и «Калашниковым» на плече — страховал. Тимоха — с другой стороны. Док принялся осматривать вещи наших — какие-то сумки, вроде спортивных, коробки с ручками — как автомобильные холодильники, только светло-желтого цвета. А я подсел к их старшему.

— Кто вы? — спросил я.

— Капитан медицинской службы Труханов. Прикажите нас развязать.

— Сейчас развяжем, — пообещал я. — Что за люди с вами?

— Моя команда, медики.

— Почему у вас нет документов?

— Мы выполняем особое задание командования.

— Мы тоже выполняем особое задание, но документы у нас есть.

— У нас задание максимальной секретности.

— Какое?

Он даже позволил себе повысить голос:

— Вы что, не поняли, что я сказал? Задание сверхсекретное!

Ему было лет сорок. Мужик как мужик. Лицо круглое, сильно обветренное и загорелое, как у людей, которые все время проводят под открытым небом.

Нормальный вроде мужик, но чем-то он мне не нравился. Гонор — само собой. Но что-то еще было. Взгляд бегающий какой-то. С чего бы?

— Кому непосредственно вы подчиняетесь? — спросил я.

— Этого я не имею права вам сказать.

— Тогда скажите то, на что имеете право.

— Я ни на что не имею права. А если будете продолжать свой допрос, пойдете под трибунал!

— Что-то больно часто сегодня у нас идет речь о трибунале, — заметил я. — Вы — второй, кто мне этим грозит. Всего за сорок минут.

— Вы развяжете меня, наконец, или нет?

— Пока — или нет. Не выступайте, капитан. Если бы мы не появились здесь, эти сыромятные ремешки были бы у вас не на руках и ногах, а на горле. Вам не кажется, что со своими спасителями следует обращаться поделикатнее?

Он хотел что-то ответить, но в этот момент меня окликнул Док:

— Сережа, взгляни-ка, что я тут нашел!

Док был единственным, кто не признавал прозвищ, а обращался ко всем по имени: Сережа, Сеня, Дима, Олежка. В обычное время, конечно. На операциях — там другое дело. Там не назовешь Трубача Колюней — он просто не поймет, что это к нему обращаются.

Я оставил капитана Труханова обдумывать ответ, а сам подошел к Доку. Он сидел на корточках возле разворошенной спортивной сумки.

— Что же ты нашел?

— Вот — рация.

— Понятно, рация. По ней они, видно, и вызвали помощь, когда увидели, что попали в засаду.

— А вот эта штука поинтереснее.

Он показал мне какой-то термос не термос, но что-то вроде термоса — только не с плоским дном, а с заоваленными углами.

— Что это такое? — спросил я.

— Это называется «сосуд Дьюара». В таких сосудах хранится сжиженный газ, обычно азот. При температуре, если мне не изменяет память, минус двести восемьдесят шесть градусов. Подставь ладонь.

Я подставил. Док нажал какую-то кнопку, из носика выл стела белесая струйка, и я ощутил, как мою руку словно бы ожгло кипятком.

Я судорожно зачесался, одновременно сообщая Доку все, что думаю о его манере разъяснять командиру научные вопросы.

— Ничего страшного, — успокоил меня Док. — А вот если подержать руку под такой струей минуту-другую, она остекленела бы и при ударе разлетелась, как ледышка.

— Только не доказывай! — прикрикнул я, на всякий случай убирая руки. — Я тебе и так верю. На хрена им этот Дьюар?

— Вообще-то он применяется в медицине для быстрой заморозки тканей. Живых тканей.

— А на кой черт их замораживать, если они живые?

— Чтобы сохранить жизнедеятельность. Например, при трансплантации органов, когда почку погибшего человека вживляют больному. При определенном температурном режиме жизнеспособность почки может сохраняться достаточно долго.

— Что все это значит? — спросил я.

— Полагаю, это мы сейчас выясним.

Док положил сосуд Дьюара в сумку и взялся за коробку, похожую на автомобильный холодильник.

Его остановил крик капитана Труханова:

— Не прикасайтесь к термостату! Я вам приказываю от имени командования: отойдите от термостата!

Лицо капитана было перекошено — то ли от гнева, то ли от страха. Но если тут еще можно было гадать, то выражение лиц остальных семерых не вызывало вопросов: в них был нескрываемый ужас.

— Эй, капитан, поды суда! — окликнул меня от группы чеченцев какой-то рыжебородый мужик с зеленой исламской перевязью на голове. — Говорю, поды! Важный дэло скажу!

Ну, почему бы и нет. Я подошел.

— Я — полевой командир Иса Мадуев, — назвался он. — Я тебя знаю. Ты от меня у Чойбалши еле ушел.

— Привет, Иса! — сказал я. — Какая приятная встреча. Только ты все перепутал: это ты от меня еле ушел, а не я от тебя.

Но его сейчас волновало другое — и как я понял, не на шутку. Он показал своей рыжей бородой в сторону капитана Труханова и его медиков.

— Эти люди — очень плохой люди. Очень, очень плохой!

— Зато ты очень хороший. Это ты хочешь сказать? — спросил я.

— Ты слушай, что тебе говорит старший человек! Я тебе говорю: это очень плохой люди, они у мертвых глаза вырезают!

— И уши обрезают — тоже они? И животы вспарывают? И головы отрубают? И кожу сдирают? Иса помрачнел.

— Это — гнэв моего народа, — хмуро объяснил он. — Нэт плотины его сдержать. И люди — совсем другой люди! Мы следили за ними восемь дней. Фотографии делал, скрытно, телевиком. На камеру снимали, тоже скрытно, издалека. Не веришь мне?

Посмотри в той сумка, сам увидишь. Там отпечатанные снимки есть, негативы есть, пленка в камера есть. Они не только у наших глаз брал, кровь брал, у русских тоже брал. Сам смотри, своими глазами смотри!

Я не заставил себя упрашивать. Быстро распотрошил содержимое хурджума, на который показал Иса. В нем действительно было три фотоаппарата с полуметровыми телеобъективами, японская видеокамера с крошечным монитором, с десяток непроявленных пленок и штук двадцать крупных снимков. Я перебрал снимки, и мне едва плохо не стало — на каждом из них, где отчетливо, а где не слишком, но было одно и то же: эти медики во главе со своим капитаном колдуют над трупами, лица прикрыты марлевыми полумасками, на руках хирургические перчатки, а в пальцах — то скальпель, то что-то вроде ножниц, то пила вроде маленькой ножовки. На двух снимках было отчетливо видно какое-то приспособление, похожее на аппарат переливания крови, — насмотрелся я на такие с год назад, когда валялся в госпитале после ранения.

Подошел Док, молча просмотрел снимки. Потом мы кое-как разобрались в кнопках на камере, отмотали назад пленку и дали запись на встроенный монитор.

Тут я уже просто смотреть не мог. Силой заставлял себя не отрывать взгляда. Там было то же самое, что на снимках, только в цвете. Док вполголоса комментировал:

— Удаление роговицы глаза… Изъятие желез… Полное обескровливание трупа… — А кровь-то зачем? — взревел я. — Роговицы — понимаю, почки — понимаю. Но — кровь?!

— Кровь мертвого человека в течение шести часов пригодна для переливания, — объяснил Док и выключил камеру. — Значит, так все оно и есть. У меня приятель работает в спецлаборатории экспертом. Вместе в академии учились. В этой лаборатории занимаются опознанием трупов. Еще с полгода назад он рассказывал: начали время от времени поступать трупы с профессионально удаленными роговицами глаз, железами, полностью обескровленные. Ясно: кто-то охотится за человеческими тканями. Думали — они, — кивнул он на боевиков. — Оказывается — нет, не они. Что же это такое, Сережа?!

— Зачем вы за ними следили? — спросил я у Исы. — Что вы хотели сделать со снимками и пленкой?

— Мы хотели передать все людям из ОБСЕ. Вместе с ними. Устроить большая пресс-конференция. Мы хотели сказать всему миру: не чеченцы — звер, а русские — хуже звер. Если ты честный человек, капитан, сделай так. Скажи всем. Такой не должен быть. Никогда. Ваш Бог говорит: так нельзя. Аллах говорит, так нельзя.

Сделаешь?

Я лишь пожал плечами.

— Иншалла, — сказал я, имея в виду не высокое звучание этих слов: «На то будет воля Аллаха», а вполне бытовое: «Как получится».

— Аллах акбар! — ответил мне полевой командир Иса.

Мы с Доком выгребли из хурджума все пленки и снимки. Кассету из видеокамеры вытащить не получилось, пришлось брать кассету вместе с камерой. На обратном пути Док приостановился и открыл крышки всех пяти термостатов. Я даже заглядывать в них не стал, только махнул рукой:

— Закрой!

— Бесполезно. Терморежим уже нарушен, ткани непригодны к употреблению.

И просто захлопнул крышки, не защелкивая.

Мы подошли к капитану Труханову и выложили перед ним фотографии.

— Это и есть твое сверхсекретное задание? — спросил я.

Он не ответил.

— От кого ты его получил? Он продолжал молчать.

— Ладно, — сказал я. — Когда вы обнаружили засаду?

— Около полудня.

— И сразу связались по рации со штабом?

— Да. Они обещали срочно прислать помощь.

— Кто именно?

— Этого я сказать не могу.

— Тогда я скажу. Генерал-майор Жеребцов.

— Откуда вы знаете?

— От верблюда. В двенадцать десять мою группу подняли по тревоге, доставили на ближайший к этому месту блокпост, дали БТР и под завязку — мин и гранат.

Приказ был: уничтожить бандформирование в этом ущелье, засыпать минами.

— Но он же знал, что мы здесь!

— Поздравляю, начинаешь соображать. Когда мы стреножили Ису и его джигитов и нашли вас, я сообщил об этом по рации в штаб, потребовал срочно транспорт и солдат, чтобы доставить всех к нам. Вместо них через час прикатил сам генерал и потребовал, чтобы я выполнил ранее полученный приказ.

— Но он же знал, что мы здесь! — с отчаянием повторил этот трюханый капитан.

— Старый ты выродок! — проговорил я. — Как же у тебя рука поднялась на такое?

— Приказ есть приказ. Приказы не обсуждают, а выполняют.

— Вот ты и выполнил. Но что-то я сомневаюсь, что тебе дадут Звезду Героя.

— Что вы собираетесь сделать?

— То, что и собирался. Доставить всех вас в штаб. Только не к Жеребцову, а в штаб армии. Пусть они и думают, что теперь с вами делать. Сейчас мы выведем вас наверх… Я не успел договорить. Послышался приглушенный хлопок, и над Ак-Су повисла красная ракета. И тут же — еще две, подряд. Это был даже не форс-мажор, а что-то еще серьезнее. Спускались мы минут пятнадцать, а тут взлетели на гребень минуты за три, не больше. И вовремя.

— Пастух! — истошно завопил Артист из-под БТРа и отчаянно замахал рукой. И только мы успели втиснуться между гусеницами, как со стороны солнца на нас спикировал вертолет и по броне прогрохотали пули крупнокалиберного пулемета.

Вертолет заложил вираж и пошел на второй боевой заход. Пока пулеметная очередь буравила камни и дувал овчарни, я высунулся на полсекунды и увидел, как в открытом люке вертолета к пулеметной турели припал генерал-майор Жеребцов и поливает на все деньги, при этом, возможно, что-то крича.

— Как они могли так быстро обернуться? — удивился я.

— Наверное, рация у них была, — предположил Боцман. — Отошли километра на два и вызвали вертолет.

«Вертушка» уже делала третий заход. На наше счастье, вертолет был легкий, транспортный, без пушек и ракет, а то все мы давно уже плавали бы в небе вместе с обломками БТРа. Не целиком, конечно, плавали, а частями. Третий заход мы спокойно пересидели под укрытием бронированной туши БТРа, а на четвертый Трубач выдвинулся из-за боковины, вскинул свой «кольт-коммандер» и выстрелил три раза подряд по этой злобной, ревущей двигателем и плюющейся трассирующими очередями стрекозе. И вроде попал. Или мне показалось?

— Фонарь я ему высадил, — сообщил Трубач, усовываясь под бронетранспортер и вкладывая в барабан новые патроны вместо истраченных. — Упреждение слишком большое взял. Сейчас будет нормалек.

И он занял выжидательную позицию.

Но пятого захода не последовало. То ли Трубач действительно разбил смотровой фонарь, то ли Жеребцов понял, что пулеметом нас из-под БТРа не выковырнешь. Вертолет заложил обратный вираж и ушел к западу, растаял в лучах склоняющегося к закату солнца.

Я кубарем выкатился из-под БТРа.

— Ребята, ходу! Сейчас здесь будут «Черные акулы». Заводи БТР! — крикнул я Тимохе, который у нас был самым большим спецом по всему, что двигалось, — от мотоцикла до танка. Вторым таким после него умельцем был Боцман.

— На БТРе не уйдем, — возразил Тимоха. — Мишень. С первого же захода возьмут.

Все в «ровер»! — скомандовал он.

— А в «ровере» уйдем? — спросил я, переваливаясь через борт круто разворачивающейся машины.

— Он хоть верткий!

Тимоха оглянулся, чтобы убедиться, что все сели, и дал по газам, только щебень брызнул из-под колес.

По моим прикидкам у нас было минут тридцать или тридцать пять форы: пока «акулы» поднимутся, пока дотрюхают до квадрата 17-25, пока раздолбают БТР и будут прочесывать окрестности, отыскивая нас. Полный резон был, конечно, прямиком двинуться на запад, к нашим блокпостам. Всего тридцать два километра. И уже оттуда послать какой-нибудь транспорт, чтобы забрать повязанных боевиков и наших «медиков». Но простые решения — далеко не всегда лучшие решения. Это я уже давно хорошо усвоил. А что, если этот ублюдочный Жеребцов выставит там своих и нас встретят шквальным огнем? Не исключено. Совсем не исключено. Учитывая важность информации, которая у нас была. Даже если Жеребцов усомнится в том, что мы сумели ее получить. Это не американский суд, где сомнения толкуются в пользу обвиняемого. Ему надо чистым, как стеклышко, выйти из этого грязного дела, а для этого он не остановится ни перед чем.

Второй момент был такой: если мы двинем на запад, то окажемся на курсе «акул» уже через четверть часа. И тут — туши огни.

Оставалось одно направление — на восток. Весь этот район контролировался боевиками. Но встреча с отдельными группами нас не очень волновала. То ли встретим, то ли не встретим. Зато, судя по карте, там были лесополосы и мелкие овраги. Если бы удалось добраться до них и спрятать там «ровер» до темноты — лучшего и не придумать. Ночью мы бы вышли к своим без проблем. На худой случай — километрах в двадцати пяти там был мост через ущелье Ак-Су. Метров сто длиной.

Легкий, тяжелая техника там не пройдет, а «лендровер» проскочит запросто. Эту сторону моста охраняли чеченцы, а другую — наши. Можно было бы попытаться прорваться.

Я в трех словах изложил ребятам свои соображения, и мы рванули на восток.

«Ровер» швыряло на бездорожье так, что приходилось обеими руками держаться за скобы, — иначе выкинуло бы из машины, как пустую бочку из кузова грузовика. Так мы двигались минут десять, а потом услышали надвигающийся сзади свист реактивных двигателей. Но это были не «Черные акулы». Это были три истребителя-бомбардировщика «Су-25». Этот сучий Жеребцов решил, видно, что не стоит терять времени с боевыми «вертушками». И может быть, был по-своему прав.

Для нас это было и хорошо, и плохо. От «акул», конечно, трудней уворачиваться.

Но и под ковровое бомбометание попасть — тоже не сахар.

Я тронул Тимоху за плечо, показал назад. Но он уже и сам все понял и заметно сбавил скорость. Я не уловил смысла, но Тимоха всегда знал, что делает.

Из самолетов нас, конечно, давно заметили, но неожиданно ведущий сменил курс, его маневр повторили и оба ведомых. Они прошли над ущельем Ак-Су, затем резко взяли вниз и скрылись за каменистой гривкой. А еще через минуту показались вновь. И там, где они только что прошли, вспухло огромное багрово-черное пламя, не вместившееся в широкий проран ущелья и перевалившее за его откосы.

— Напалм! — прокричал Артист.

А чего тут кричать. Ясно, что напалм. Суки. «Не применяем, не применяем, международные конвенции! Суки». И ясно было, и к бабке не ходи, что проблема Жеребцова с его засекреченными медиками и джигитами Исы Мадуева решена, и довольно кардинальным образом. Теперь они примутся за нас.

И они принялись. Единственная крошечная наша надежда была только на то, что напалма у них больше нет. И, кажется, она оправдалась. В первый заход они полили нас из пушек. Причем атаковал только один самолет, а два других шли за ним в верхнем эшелоне. Решили, видно, что с нас и одной «сучки» хватит. Но плохо они знали, с кем имеют дело. Точно в ту секунду перед тем, как нас должен был разнести в клочья первый же снаряд — ни полсекундой раньше, ни полсекундой позже, — Тимоха резко крутанул руль, дал на полную, и «ровер» словно бы отпрыгнул метров на пятьдесят в сторону. Первый снаряд разорвался точно в том месте, где мы только что были, а остальные перепахали плоскогорье не меньше, чем на километр, прежде чем стрелок сообразил, что тратит боезапас впустую.

Это, видно, летунов разозлило. Они сделали боевой разворот, причем не кругом, а через мертвую петлю, и вышли на нас уже втроем, сомкнутым строем. Тут уж в сторону не отпрыгнешь. Тимоха зачем-то снова сбросил скорость. Он висел над рулем обезьяной, а спина словно бы превратилась в одно огромное ухо. И в какой-то Момент, когда свист реактивных двигателей стал нестерпимым, рванул машину вперед, мгновенно дернул ручник и, выкрутив рулевое колесо резко влево, дал полный газ и тотчас отпустил ручник. «Ровер» развернулся на месте и понесся в обратную сторону — словно бы нырнул под пушки наших доблестных асов. И уже не одна, а три снарядные борозды пропахали каменистую землю Ак-Су.

Ну, тут они уже просто взбесились. Вот сейчас и будет ковровое бомбометание, понял я. Да и все поняли. Но и Тимоха не позволил себе расслабиться. Пока истребители выстраивались на очередной боевой заход, он неожиданно свернул с довольно ровного плоскогорья и погнал «ровер» к торчавшему метрах в ста в стороне каменному зубу. Ямы по пути были такие, что я ждал: вот-вот разлетится шасси. Но «ровер» был сделан на совесть, недаром генералы его любили. На последней яме мы просто каким-то чудом не перевернулись, метров десять шли на двух колесах, но успели притиснуться к восточной стороне зуба как раз в тот момент, когда из всех трех «Су» посыпались мелкие фугасные бомбы, и от пыли, земли, от поднятых на десятки метров вверх камней стало темно, как во время солнечного затмения. Одна из бомб угодила точно в верхушку зуба, разнесла его в клочья, на полметра бы в сторону — и уже все проблемы этого генерала-подонка были бы благополучно разрешены, точно бы в «ровер» врезалась.

Но и на этот раз нам повезло. На машину обрушилась лавина камней, земляных комьев и щебня; камни падали довольно увесистые, меня неслабо долбануло по темечку, Боцману, как я успел заметить, тоже обломилось булыжиной по плечу.

Эти три «сучки» еще раз прошли над нами, явно оценивая результаты своей работы. Представляю, какой мат стоял в их ларингофонах, когда они увидели, что все их старания дали нуль-эффект. Если бы у них оставались бомбы, они наверняка устроили бы нам еще один ковер. Но это были «Су», а не тяжелые бомбардировщики, бомбовые отсеки у них уже опустели. Можно было, конечно, попытаться достать нас пулеметами, но укрытием от пулеметов нам могла служить каждая яма, а их тут, слава Богу, было навалом. Ракет же на их фюзеляжах не было, не прицепили — решили, видно, что мы не та цель, на которую стоит тратить эти дорогие игрушки класса «воздух — земля». Так что пришлось им умыться и в таком вот умытом виде возвращаться на базу. Они наверняка сразу же связались со штабом, и следующим номером нашей программы теперь уж наверняка были «Черные акулы». Я будто своими глазами видел, как экипажи «акул», поднятые по боевой тревоге, несутся по аэродромной бетонке, на ходу натягивая шлемы, и как начинают раскручиваться лопасти их тяжелых машин.

Твою мать. Мечты, мечты, где ваша сладость? Ухнули наши мечты отсидеться в какой-нибудь рощице или в складках местности до темноты. Нужно было срочно прорываться к своим. Путь был только один — через мост. И на все про все нам отпущено не больше сорока минут. А может, и меньше.

Срывая до крови ногти и кожу на ладонях, мы разгребли завалы перед «ровером» и повыкинули камни и землю из кузова. Пока Тимоха выруливал из пересеченки на более-менее ровную гривку вдоль ущелья, очистили от грязи «Калашниковы» — и наши, и те, что мы забрали у жеребцов генерала Жеребцова.

Досадно, конечно, что не успели поднять наверх автоматы бойцов Исы и этих долбаных медиков, но стволов у нас и так хватало. И магазинов к ним тоже. Нам одного только сейчас не хватало — удачи. Чуть-чуть не хватало, самой малости.

Удачей нас сегодня Бог не обидел, грех жаловаться. И боевиков Исы Мадуева взяли чисто, и с Жеребцовым разобрались, и от «Су» увернулись. Но осталась ли еще хоть крошка от лимита удачи — хоть пара капель на донышке? Так вот иногда в горячем деле мучительно соображаешь: хоть пара-тройка патронов в магазине твоего «калаша» еще есть или все, финиш? И ведь пока не выстрелишь, не узнаешь.

Но лимит вроде мы еще не весь выбрали — к мосту мы подъехали довольно быстро и остались при этом незамеченными. Патруль у моста был небольшой — человек пять.

Они сидели у небольшого костерчика и курили, отложив в сторону свои автоматы.

Правда, въезд на мост преграждал поставленный поперек грузовик. Это было хуже, с ходу не прорвешься. Но и обратного пути у нас не было — вот-вот должны появиться «акулы».

Тимоха оглянулся на меня. Я кивнул: начинаем. Никаких приказов мне отдавать не пришлось, все и без меня знали, что делать. На широкое переднее сиденье втиснулись Муха и Боцман, пристроились поудобнее, положив стволы на нижнюю рамку лобового стекла. Благо, самого стекла не было — его разбило камнями. Мы с Доком скорчились по правому борту, а Артист и Трубач — на левом. Артист был левшой, ему это было в масть, а Трубачу без разницы — он и с левой, и с правой руки навскидку жало у осы отстреливает.

Тимоха газанул, «ровер» рванулся к мосту. Те, у костра, услышали нас метров за сто. Повернули головы и начали вглядываться, недоумевая, что бы это могло быть. С тыла они опасности не ожидали. Когда мы были уже метрах в пятидесяти, они начали медленно подниматься, в тридцати — суматошно похватали свои автоматы.

Но было уже поздно. Двумя короткими очередями Муха и Боцман уложили всех пятерых вокруг костра. «Ровер» резко затормозил перед грузовиком, Тимоха соскочил с водительского сиденья и залег с «Калашниковым», страхуя нас, а мы вшестером навалились на «зилок», пытаясь откатить его в сторону. Хрена с два — ни с места.

Муха метнулся в кабину, снял «зилок» со скорости и с ручника. Теперь он легко пошел, но секунды четыре мы потеряли. Я обложил себя предпоследними словами, но что толку? Удача — барышня капризная, небрежности она не прощает. И точно: только мы собрались попрыгать в «ровер», как из блокпоста, стоявшего метрах в тридцати от моста, высыпало не меньше двух десятков «духов», и такая пальба пошла, что нечего было и думать уходить на «ровере». У них тоже стрелки были не из последних, а битком набитый открытый джип — лучше цели и не бывает. Так что пришлось нам распластаться под прикрытием грузовика и железных мостовых ферм и уйти в глухую оборону. Под нашим огнем они тоже залегли и начали короткими перебежками брать мост в полукольцо.

Худо дело. Продержаться мы могли столько, на сколько хватит патронов. А этого добра у них было намного больше. Прорваться к ним в тыл — нечего было и думать, с блокпоста подвалило еще человек десять. Скатиться в ущелье Ак-Су — тоже не выход. Пока мы будем пластаться по крутым откосам, они с моста выбьют нас поодиночке, как на учебных стрельбах.

Был только один выход. Плохой, но другого не было.

Тимоха оглянулся, крикнул мне:

— Валите по одному! Я прикрою. Потом прикроете меня.

Это и был тот самый единственный выход. Я приказал:

— Док, пойдешь первым! Пленки береги! Артист — за ним! Потом Муха, Боцман, Трубач!.. Начали!

Огнем из шести стволов мы заставили всех «духов» воткнуться носами в землю. Док двигался грамотно, от одной несущей двутавровой стойки к другой.

Когда он оказался на той стороне моста, мы дали «духам» возможность поднять головы и немного пострелять, а потом повторили. Артист нормально ушел, Боцман тоже. Муху, по-моему, зацепило — в ногу, к последней ферме он уже перебегал, прихрамывая. Но все же перебежал. Трубача мы прикрывали уже только из четырех стволов: я из двух, с обеих рук, Тимоха тоже из двух. Тут очень кстати пришлись жеребцовские «калаши». Когда подошла моя очередь, я подтащил Тимохе все четыре автомата и оставшиеся магазины, положил ему под руку. Похлопал по спине. Он коротко оглянулся, кивнул: «Давай, Пастух!» И начал поливать из двух стволов без передышки.

Боевики уже разгадали наш маневр и старались стрелять прицельно. Пока я короткими перебежками и перекатами по деревянному настилу моста передвигался от фермы к ферме, пули вокруг меня так и ярились, стальные тавры и двутавры гудели от рикошетов, будто бы кто-то резко дергал гитарные струны, из-под ног летела щепа. Но мне все же удалось выскочить в более-менее безопасную зону. Ребята уже заняли позиции и ждали команды. Я пристроился за какой-то балкой и махнул рукой.

Влупили в шесть стволов, не жалея патронов. И хотя пальба была неприцельной, нужный эффект произвела. «Духи» примолкли на несколько секунд, этого Тимохе хватило, чтобы прыгнуть за руль «ровера» и резко взять с места. Тут уж «духи» повскакивали и начали поливать на всю катушку. И многие поплатились за это.

Далеко не далеко, но в стоящего человека даже издалека попасть можно, «ровер» уже шел по мосту, быстро набирая скорость. Еще метров сорок… И тут вдруг средний двадцатиметровый пролет моста вздыбился от мощного взрыва и стал медленно валиться вниз. Подорвали, гады! Видно, взрывчатка была заранее уложена — как раз на случай попытки прорыва. И кто-то на их блокпосту успел нажать на кнопку. Я ожидал, что Тимоха затормозит, но «ровер» явно набирал скорость. На что он рассчитывал? С ходу перелететь через двадцатиметровый провал? Если бы хоть маленький трамплинчик был — мог бы, на трюковых съемках на «Мосфильме» он и не такое проделывал. Но трамплинчика-то не было, никакого!

Мы даже стрелять перестали. И «духи» тоже. Стояли, опустив автоматы, и смотрели.

«Ровер» пересек обрез моста и словно бы завис в воздухе. Инерция у него была что надо, но и с законом всемирного тяготения не поспоришь. Все шло к тому, что «ровер» врежется в опору моста метрах в десяти ниже настила. Но в тот момент, когда джип должен был начать терять высоту, Тимоха вскочил ногами на сиденье и резко прыгнул вверх. Так они и летели: «ровер» вниз, а Тимоха над ним, с расставленными в стороны руками. Как обезьяна, перелетающая с ветки на ветку.

Или как Икар, у которого уже не было крыльев. И расчет его оправдался.

Почти.

Ему удалось вцепиться обеими руками в край поперечной балки уже на нашей стороне пролета. И будь эта балка поуже, он наверняка удержался бы. Но двутавр был широкий, был наверняка в ржавчине и грязи. Пальцы Тимохи соскользнули, и он тряпичной куклой полетел вниз, вдоль опорного мостового быка. Господи, он летел целую вечность, а мы стояли на мосту, смотрели и ничего не могли сделать.

Шестьдесят метров высоты. У него не было ни единого шанса. Наконец он упал на камни между остатками мостового пролета и горящим «ровером», у которого при ударе о землю рванул бензобак.

Шевельнулся и затих. Навсегда.

Лейтенант спецназа Тимофей Варпаховский.

Не сговариваясь, мы рванулись было скатиться по откосу в ущелье, но внизу из расселины появилось человек десять боевиков, блокировавших, видно, подходы к мосту снизу; они сгрудились над телом Тимохи, потом вчетвером взяли его за руки и за ноги и быстро, оглядываясь в нашу сторону, утащили в расселину, в которой, скорее всего, были вырублены ступеньки наверх.

Финиш.

Мы повернулись и, не обращая никакого внимания на боевиков, столпившихся на той стороне моста, пошли к нашему блокпосту, кто — закинув «калаш» на плечо, а кто и просто волоча его за ремень. Муха прихрамывал. Док остановил его, вспорол ножом штанину и осмотрел рану.

— Ничего страшного, касательное по мякоти. Сейчас дезинфицируем и перевяжем.

Въезд на мост с нашей стороны, как и с той, был перекрыт грузовиком, только здесь «КамАЗом». По бокам громоздились мешки с песком. Из-за них нам приказали:

— Стоять на месте! Бросить оружие! Руки за голову!

Мы послушно выполнили приказ. Из-за бруствера появился средних лет майор-эмвэдэшник, а с ним — человек пять солдат с автоматами на изготовку.

— Кто такие?

— Капитан Пастухов, — представился я. — Командир оперативной группы специального назначения. Вот мои документы.

Он внимательно изучил удостоверение и вернул мне, понимающе протянув:

— А-а, спецназ! То-то мы гадали: кто это там такую заварушку устроил?.. — Он кивнул в сторону моста. — Этот был ваш?

Я подтвердил:

— Наш.

— Воздух! — истошно завопил один из солдатиков.

Мы поспешно юркнули за бруствер.

С запада сначала донеслось характерное полуфырканье-полубульканье вертолетных винтов, затем на фоне заходящего солнца прорисовались три черные хищные тени. Это и были «акулы». Я удивился: неужели всего полчаса прошло?

Взглянул на свои «командирские»: точно, всего тридцать две минуты. А казалось — полдня! И вторая мысль мелькнула: три «акулы», три «Су-25». Чтобы задействовать их, генерал-майором быть мало, какую бы должность этот Жеребцов ни занимал.

Здесь командовал кто-то калибром покрупнее. Намного крупнее. И мне это, честно сказать, не очень понравилось.

«Акулы» прошли над ущельем и мостом туда, потом обратно, зависли, рассматривая то, что внизу: обломки пролета и догорающий «ровер», потом покрутились над чеченским блокпостом. Кто-то из джигитов не выдержал, пальнул по ним ракетой. «Акулы» снизились и высыпали на блокпост десятка полтора фугасок, явно припасенных для нас. Потом прошили предмостье из крупнокалиберных пулеметов и, довольно похрюкивая двигателями и лопастями, ушли на запад. Им было что доложить: мост взорван, «лендровер» свалился вниз и сгорел, задание выполнено.

Только вот кому они это будут докладывать? Это меня сейчас интересовало больше всего.

Я сообщил майору МВД, что имею сверхважную оперативную информацию, которую нужно срочно доставить в штаб. В какой, я уточнять не стал. Он помялся, покряхтел, но свой «УАЗ» все-таки дал, только слезно просил вернуть без задержки. Я клятвенно пообещал.

— Куда? — спросил шофер, когда мы набились, как селедки в бочку, под брезентовый тент «уазика».

Я помедлил с ответом. По правилам я должен был бы явиться и доложить обо всем своему непосредственному командиру, полковнику Дьякову. Он был мужик что надо, я вполне ему доверял. Но сможет ли он что-нибудь сделать? Не поставлю ли я его в сложное и даже опасное положение, нагрузив этой информацией, источающей смерть, как клубок ядовитых гадюк? Нельзя этого делать, понял я и скомандовал водителю:

— В штаб армии!

Через час с небольшим он высадил нас на окраине Грозного и поспешил обратно, чтобы успеть добраться до своего блокпоста засветло. Внешнюю охрану мы прошли довольно легко. Сработало: спецназ, опергруппа особого назначения. А вот на входе в здание школы, где размещался командный пункт командарма и его штаб, получился полный затык. Капитан, дежуривший у входа с четырьмя солдатами, и слышать ничего не хотел: есть у тебя непосредственный начальник — к нему и иди. Я уж и так, и эдак — ни в какую. Единственное, чего я добился: он позвонил адъютанту командующего, доложил о моей просьбе и, повесив трубку, приказал мне:

— Кру-гом! И на выход. Или я сейчас вызову комендантскую роту и будешь ночевать на «губе»!

Ничего не поделаешь, пришлось привести более веские аргументы. Мы очень деликатно обезоружили капитана и его команду, связали, заткнули кляпами рты и оттащили в дежурку. Пока мы шли по широкому школьному коридору, отыскивая приемную командарма, штабные майоры и подполковники, попадавшиеся нам на пути, очень подозрительно нас рассматривали, но остановить и спросить, какого хрена нам тут нужно, никто из них не решился. Почему-то. Зато довольно молодой адъютант в звании подполковника даже в лице изменился, увидев нас на пороге приемной.

— Вы па-чему… — недоговорив, он схватил телефонную трубку. Я вырвал шнур из розетки и мирно сказал:

— Товарищ подполковник, доложите командующему, что капитан спецназа Пастухов просит принять его по делу государственной важности. — И, видя, что он не шевелится, так же мирно добавил:

— Иначе, товарищ подполковник, я вышибу вам мозги. И вставить их на место будет довольно трудно. Идите и докладывайте. И оставьте в покое кобуру, вы не успеете даже достать свою пукалку.

Он дико посмотрел на меня и метнулся к двери в смежную комнату. Когда дверь за ним закрылась, Док поинтересовался:

— Сережа, а ты уверен, что выбрал верный тон для разговора с адъютантом командующего?

Я отмахнулся:

— Без разницы! Мы по уши в дерьме. Чуть больше или чуть меньше… Обе створки двери кабинета распахнулись, на пороге появился кряжистый мужик с иссеченным крупными морщинами нестарым лицом, в камуфляже, с погонами генерал-лейтенанта. Из-за его плеча настороженно выглядывал адъютант.

Мы вытянулись по стойке «смирно».

Он с интересом оглядел нас, спросил адъютанта:

— Эти, что ли?

— Так точно, они.

— Капитан спецназа Пастухов, — представился я.

— А что, капитан Пастухов, ты и вправду грозился вышибить мозги моему адъютанту?

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант!

— И вышиб бы?

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант!

— А не врешь?

— Никак нет, товарищ генерал-лейтенант!

— Что ж, дело у тебя, похоже, действительно государственной важности. Ну, заходите.

Он посторонился, пропуская нас в кабинет. В прошлом это была, наверное, учительская или кабинет директора школы. И мебель здесь осталась старая, школьная. Только на стенах висели не географические карты и анатомические атласы, а подробные планы и схемы театра военных действий. Адъютант задернул их черной шторой.

— Докладывай, — приказал командующий, усаживаясь на хлипкий учительский стул.

Я кивнул на адъютанта:

— Пусть он уйдет.

— Не доверяешь?

— Нет.

— Очень интересно. Выйди, — приказал он адъютанту.

Когда за ним закрылись двери, Док по моему знаку выложил из сумки на стол фотографии, пленки и видеокамеру.

Командующий стал внимательно рассматривать снимки, один за другим. А я старался по выражению его лица понять, в курсе он или нет. Если в курсе — нам всем кранты. От снимка к снимку он хмурился все больше и больше. Отложив последнюю фотографию, он спросил:

— Что это?

Не ответив, я перемотал в видеокамере пленку на самое начало и включил воспроизведение. Командарм так и впился глазами в экран монитора.

Запись длилась минут двадцать. Когда пленка кончилась, я выключил камеру.

— Докладывай, капитан. Со всеми подробностями.

«Не знал», — понял я, и у меня чуть отлегло от сердца.

Командарм слушал, не перебивая. Только когда я упомянул генерал-майора Жеребцова, он жестом остановил меня и приказал адъютанту немедленно разыскать Жеребцова и доставить к нему.

— Продолжай, капитан!

Второй раз он прервал меня, когда я привел слова Дока о том, что ему рассказал его знакомый из лаборатории по опознанию трупов.

— Соедините меня с начальником спецлаборатории номер 124! — бросил он в трубку. Дождавшись ответа, спросил:

— К вам поступали трупы с удаленной роговицей глаз, с вырезанными железами, обескровленные?.. С какого времени?.. Как часто?..

Это были наши солдаты?.. Спасибо, все.

Как раз в ту минуту, когда я закончил доклад, в кабинет всунулся адъютант:

— Жеребцов прибыл.

— Давай его сюда!

В кабинет бодро вошел Жеребцов. Левое ухо его закрывал внушительных размеров марлевый тампон, прилепленный лейкопластырем.

— Товарищ генерал-лейтенант, генерал-майор Жеребцов по вашему приказанию… Тут он увидел нас, и челюсть у него так и отвисла.

— …прибыл, — еле выдавил он из себя.

— Вольно. Что у тебя с ухом?

— В меня стрелял капитан Пастухов.

— В самом деле? — повернулся ко мне командующий.

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант.

— Зачем?

— Чтобы убить, — ответил вместо меня Жеребцов.

— Почему же не убил?

— Не попал, товарищ генерал-лейтенант!

— Странные дела. Что это у нас за спецназ такой? Со скольких метров он в тебя стрелял?

— Примерно с шести.

— С шести?! — Он повернулся ко мне. — Сколько ты на стрельбах выбиваешь?

— Сто из ста.

— Из какого оружия?

— Из любого.

— С какого расстояния?

— С любого.

— Из какого положения?

— Из любого.

— И с шести метров в него не попал?

— Почему не попал, — сказал я, — как раз попал.

— Ладно… А теперь иди сюда, Жеребцов, — приказал командующий и разложил на столе снимки. — Знаешь, что это такое?

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант.

— Твоя работа?

— Я выполнял приказ, товарищ генерал-лейтенант.

— Чей?

— Я не могу говорить об этом при посторонних.

— Почему я ничего обо всем этом не знал?

— Я не могу говорить об этом при посторонних, — повторил Жеребцов.

— Выйди и жди!

Жеребцов, пятясь, вышел. Командующий встал из-за стола и заходил вдоль своего кабинета. От стены до стены было метров семь, за это время он успевал произнести примерно пять или шесть фраз, включая междометия. И честно скажу: такого черного мата я никогда в жизни не слышал. Даже не подозревал, что такой существует. Правда, в армии я всего шесть лет, а он — лет на двадцать, а то и на тридцать больше. Или у них в Академии Генштаба такой спецкурс читают?

Только на пятом или шестом витке генерал-лейтенант начал слегка повторяться. Видимо, он и сам это почувствовал. Поэтому вернулся к столу и долго сидел, закрыв лицо руками. Потом сказал:

— Иди, капитан, отдыхай. И вы, ребята, тоже. Дальше я уж сам этим делом займусь. Только никому об этом — ни слова. Понимаете, надеюсь?

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант, — ответил я за всех.

Вернувшись в часть, мы сгоняли Артиста за бутылкой — это у него в любой ситуации хорошо получалось — и помянули Тимоху.

Бывшего каскадера «Мосфильма». Лейтенанта Тимофея Варпаховского. Светлая ему память.

* * *

Такой вот у нас денек получился. И я чувствовал, что этим дело не кончится.

Внутренний голос мне это подсказывал. А он мне никогда не врет. Даже когда я сам себе пытаюсь врать. И на этот раз не соврал.

На следующий день, как всегда после операции, нам полагался, как говорят на гражданке, отгул. Но уже в десять утра к нам в казарму вошел наш полковник Дьяков. Лицо у него было как после тяжелого боя с большими потерями с нашей стороны.

— Что у вас там вчера случилось? — спросил он меня.

— Я же представил рапорт.

— А кроме того, что в рапорте?

— Николай Дементьевич, мало у вас своих проблем? Ничего хорошего не случилось. А что случилось — об этом доложено командующему армией.

— Выходит, вы у него вчера были?

— Пришлось.

— Ладно. Не хочешь — не говори.

— Не имею права.

— Я так и понял. Собирайтесь, он вас вызывает. К одиннадцати ноль-ноль. — Он помолчал и добавил:

— Без оружия.

— Форма одежды парадная? — поинтересовался Артист.

— Парадная? — переспросил полковник. — Не думаю. Нет, не думаю, — повторил он.

Мы побрились, надраились, навели марафет и в десять пятьдесят шесть были уже на КПП штаба армии: подобранные, подтянутые струночкой, словно бы облитые полевой камуфляжкой, — не на всяком и парадная форма так сидит, с боевыми наградами — у кого что было. А у всех было — от медали «За отвагу» у Мухи и Трубача до «Ордена Мужества» и американского «Бронзового орла» у меня; «Орла» вручил мне посол США за освобождение их журналистов. Я взглянул на нашу группу как бы со стороны, и мне понравилось. Как раньше говорили: военная косточка. Или как полковник Дьяков иногда говорит: «Элита!» Правда, говорит он это только тогда, когда делает нам втык за какой-нибудь прокол, и добавляет при этом: «Мать вашу!»

На КПП нас встретили, как делегацию НАТО: полная корректность и нуль эмоций. Один дежурный офицер передал нас другому, тот — третьему, и ровно в одиннадцать ноль-ноль адъютант открыл перед нами двери кабинета командующего:

— Вас ждут.

Командарм, похоже, эту ночь на спал — таким тяжелым и обрюзгшим было его лицо. В кабинете сидел еще один человек — лет пятидесяти, с бледным сухим лицом, в очках с тонкой золоченой оправой. Он был в штатском, но темно-синий костюм на нем сидел, как форма на кадровом офицере.

— Товарищ генерал-лейтенант, по вашему приказанию… — Вижу, что прибыли. Это товарищ из Управления по планированию специальных мероприятий. Ему представьтесь.

— Капитан Пастухов, — назвался я.

А за мной и ребята, по старшинству.

Док:

— Капитан медицинской службы Перегудов.

Боцман:

— Старший лейтенант Хохлов.

Трубач:

— Старший лейтенант Ухов.

Артист:

— Лейтенант Злотников.

Муха:

— Лейтенант Мухин.

— Вольно. Садитесь, — кивнул командующий.

Но гостя нам так и не представил. Товарищ из Управления по планированию специальных мероприятий. И будет с вас. Я и не подозревал, что такое управление существует. А какие специальные мероприятия оно планирует — об этом только сейчас стал догадываться.

— У меня к вам, товарищи офицеры, несколько вопросов, — начал штатский. — Скажите, капитан Пастухов, эти материалы, которые вы вчера доставили… У них есть копии?

Я сразу понял, куда он клонит. И ответил:

— У нас — нет.

— А у них?

— Думаю, нет. Кассета не доснята, многие пленки не проявлены. Негативы снимков наверняка есть. Но снимки мелкие, даже погон не видно. А лица в марлевых полумасках.

— У вас не было намерения сделать копию видеопленки?

— Зачем? Если бы дело касалось только генерал-майора Жеребцова, эти материалы мы отнесли бы прямо в ОБСЕ. И прославили бы его на весь мир.

— Почему же вы так не сделали?

— Потому что на весь мир прославилась бы и Российская армия. А она и так прославлена с головы до ног.

— Значит, вы думали о чести Российской армии?

— А вы? — неожиданно вмешался Док. — Когда планировали это мероприятие? Если планировали его вы.

Таким я Дока никогда не видел. Он с трудом сдерживал бешенство.

Штатский словно бы не услышал его вопроса.

— Спасибо, — сказал он. — Я удовлетворен вашими ответами.

— Анатолий Федорович, я хотел бы поговорить с моими офицерами наедине, — обратился к нему командующий.

«Анатолий Федорович — вот, значит, как его зовут», — взял я себе на заметку.

— Разумеется. Ничего не имею против, — ответил штатский и вышел.

Командующий проводил его тяжелым взглядом и повернулся к нам:

— Курит кто-нибудь? Угостите сигаретой.

Док выложил перед ним пачку «Мальборо» и зажигалку. Он был единственным, кто в нашей команде курил. Раньше Артист и Муха смолили, но после двух подряд тридцатикилометровых марш-бросков по горам с полной выкладкой, которые я специально для них устроил, как-то быстренько бросили. А вот у Дока не получалось.

Командующий закурил и довольно долго молчал. Потом сказал:

— Плохие у меня для вас новости, ребята. Очень плохие. От меня потребовали, чтобы я отдал вас под трибунал.

— За что?! — вырвалось у Мухи.

— Невыполнение боевого приказа. Нападение на генерала Жеребцова… Что ж ты его не пристрелил, капитан? Сам же сказал: он тебе в башку целил. И свидетелей у тебя вон сколько! Пристрелил бы — и дело с концом. Тоже мне, спецназ хренов!

— В следующий раз так и сделаю, — пообещал я.

— Не будет у тебя следующего раза. И ни у кого из вас не будет. Вы разжалованы и уволены из армии. Вчистую.

Я даже засмеялся.

— Не складывается, товарищ генерал-лейтенант. Это все равно что приказать: отрубить голову и повесить. Если мы разжалованы и уволены, значит — мы штатские.

При чем здесь военный трибунал? А если трибунал, зачем увольнение? А вдруг трибунал решит, что правильней нас расстрелять?

— Трибунала не будет. Я сказал, что сяду рядом с вами, потому что тоже не выполнил бы такого приказа. А Жеребцов сядет — за то, что его отдал.

— Полегчало, — заметил я. — Трибунала, значит, не будет, а приказ об увольнении остается в силе?

— Да, — сказал он и погасил сигарету. И тут же закурил новую.

— Но за что? — снова спросил, почти крикнул Муха.

— Не за что, а почему, — поправил командующий. — Или зачем.

— Зачем? — повторил Муха.

— Вы слишком много знаете. Программа, по которой проводились эти дела, закрыта… — Так это была целая программа? — спросил я. — И, наверное, кодовое название у нее было? Безумно интересно — какое же?

— "Помоги другу".

— Как?! — заорал я. — «Помоги другу»?! Да там что, в этом Управлении по планированию специальных мероприятий, параноики сидят? А может — поэты? «Помоги другу»! Сразу и не сообразишь, что кощунственней — сама программа или ее название! «Помоги другу»! Это надо же до такого додуматься!

— Не забывай, капитан: благодаря этой программе многим нашим солдатам удалось спасти жизнь.

— Многим — это скольким? — спросил Док.

— У меня нет этой информации.

— Может, стоит поинтересоваться? И сравнить: сколько тканей и органов было получено в ходе реализации этой программы и сколько использовано в наших госпиталях. С учетом того, что этим занималась не только команда капитана Труханова.

Командующий нахмурился.

— Вы хотите сказать… — Ничего конкретного, — возразил Док. — Просто мысли вслух. Однажды я видел биржевой каталог. Меня интересовало хирургическое оборудование для полевых госпиталей. И случайно я обратил внимание на строчку: «Препарат Ф». Мне объяснили: это гормональная вытяжка из эмбрионов, которые получают при абортах.

И настоятельно советовали не вникать.

— При чем здесь аборты? — не понял командующий.

— Я не знаю, сколько стоит почка или роговица глаза, но цены могут быть сопоставимы с ценой препарата Ф. А цена его: сто тысяч долларов за один грамм.

— За один грамм?! — поразился командующий.

— Вот именно, — подтвердил Док.

— Мы произведем самую тщательную проверку. Мой адъютант лично этим займется. Он парень въедливый. И если что… — О чем вы говорите?! — вмешался я. — О другом нужно говорить: сколько матерей не смогли в последний раз увидеть лицо своего сына!

— Я повторяю: программа закрыта, — ответил командующий. — Продолжение ее признано нецелесообразным. Не без вашей помощи, — добавил он.

Я поправил:

— Скажите лучше: не без помощи полевого командира Исы Мадуева.

— Сейчас это уже не имеет значения. Программы нет. Но если о ней станет известно — даже задним числом… Вы задействованы на самых опасных заданиях. Нельзя исключать, что кто-то из вас может попасть к боевикам. И под пытками рассказать о ней. Ваше увольнение эту опасность нейтрализует.

— Товарищ генерал-лейтенант, это вы сами придумали? — изумился я.

Он хмуро покачал головой:

— Нет.

Мы молчали. Совершенно обалдели. Логика была — высший пилотаж. И единственный из нас, кто нашелся, был Артист. Он подошел к столу командующего и вежливо попросил:

— Можно на секунду вашу сигарету?

Взял из рук ничего не понимающего командарма дымящуюся «Мальборо», подсел к столу, поддернул обшлаг форменки на левой руке и приложил сигарету к коже повыше запястья. И эдак медленно, не торопясь, потушил. После чего вернул сигарету командующему, сказал «Извините» и сел на свое место.

Мы-то знали этот фокус Артиста, а командующий просто офонарел.

Собственно, это был никакой не фокус. Как-то в казарме мы заговорили о пытках. Ну, мало ли о чем говорят в казармах. Чаще, конечно, о бабах, но и другие темы проскальзывают. Вот и вывернулось из трепа: может ли человек выдержать пытку? Знали, конечно, из книг: может. Партизаны в войну, а еще раньше Джордано Бруно, ранние христиане, протопоп Аввакум. Но — как? Вот тогда Артист нам это и продемонстрировал. А потом рассказал. Он с детства жутко боялся боли.

Когда в школе объявляли, что завтра будут делать прививки, всю ночь не спал. А перед любым уколом вообще обмирал от ужаса. И однажды, он уже в театральном учился, вышло так, что его девушка сказала ему, что полюбила другого. Артист вспоминал: «Я понял, что схожу с ума. И чтобы хоть как-то отвлечься, случайно ткнул сигаретой в руку. И ощутил не боль, а облегчение. Боль, конечно, тоже была. Но это было — как комариный укус». Вот тогда, сказал он, я и понял, что есть кое-что сильнее любой боли. Ненависть, ярость, гордость, любовь. Только о них надо думать, а не о боли. Предложил: не хотите попробовать? И мы попробовали, каждый. И ничего, нормально выдержали. С того дня у каждого на левой руке, повыше запястья, по метке осталось. А у самого Артиста их было четыре. Не слишком-то, видно, ему везло в любви.

Командующий долго рассматривал потушенную сигарету, потом бросил ее в пепельницу и спросил:

— Что вы этим хотели сказать? Артист только плечами пожал:

— Да ничего.

Командующий жахнул по столу ладонью так, что на пол посыпались бумаги и карандаши.

— Не я этот приказ подписал, ясно? Не я!

Я спросил:

— А кто?

— На, капитан, читай!

Я взял листок приказа, отпечатанный на служебном бланке. Подпись на нем была: заместитель министра обороны. Я передал приказ Доку, он — Боцману, бумага обошла всех и вернулась на стол командующего.

— Теперь верите? — спросил он. — Я был категорически против. Самым категорическим образом!

— И ничего не смогли сделать? Он только развел руками:

— Ничего… Извините, ребята, но так получилось.

— Не расстраивайтесь, товарищ генерал-лейтенант, — успокоил я его. — Я все думал: почему у нас ничего не получается? В Афгане обосрались, в Чечне обсираемся на каждом шагу. А причина-то очень простая. Если боевой генерал, командующий действующей армией, бессилен против министерской вши — это не армия.

Это выгребная яма. И сидеть в ней по уши в говне — увольте!

Я содрал свои капитанские погоны, «Орден Мужества», первую мою медаль «За отвагу», которой очень гордился, и все это добро положил на письменный стол командующего. То же самое сделали Док, потом Артист, Боцман, Трубач и Муха.

Через минуту перед командующим уже лежала целая горка офицерских погон и боевых наград свободной России.

— А чего ж «Орла» не бросаешь? — хмуро поинтересовался он.

— Этот орден был мне вручен правительством Соединенных Штатов. А к нему никаких претензий у меня нет. Честь имею!

С порога я оглянулся. Командующий сидел за своим столом, невидяще глядя перед собой. Жалко мне было его? Нет. Тимоху мне было жалко. Других ребят, которые полегли в развалинах Грозного и на всех хасавюртах. И тех, кто из Афгана вернулся домой в цинке под условным шифром «груз 200». Вот их мне было до муки жалко. А его — нет.

* * *

Через два дня мы обменялись адресами и распрощались на Курском вокзале.

Артист, Муха и Трубач были коренными москвичами, тут были их родительские дома, и старики были еще живы. Боцман был из Калуги, там у него была жена и трехлетний сын, жили в двухкомнатной «хрущевке», которую дали жене от фабрики. У Дока была однокомнатная квартира в Подольске, он получил ее при разделе его двухкомнатной московской квартиры после развода с женой. А мне, моей жене Ольге и дочке Настене путь лежал сначала в Зарайск, а потом еще дальше — в деревню Затопино на берегу речки Чесны. Там догнивала изба-пятистенка, пустовавшая после смерти матери, всего на три года пережившей отца.

Другого дома у меня не было.

Глава третья. Форс-мажор

I

Приказ был понятным. Хоть и не сразу. Предельно четким. Если отбросить словесную шелуху. А с точки зрения нормальной человеческой морали, которой привык руководствоваться полковник Константин Дмитриевич Голубков, не слишком, впрочем, об этом задумываясь, — просто чудовищным. Когда до Голубкова дошла суть дела, словно бы специально прикрытая обтекаемыми формулировками и специальной терминологией, у него едва брови на лоб не полезли. Да как же это? Да разве так можно? Да это же… Чччерт знает что!

Но внешне он своих чувств, конечно, не проявил, лишь нахмурился, что вполне могло сойти за высшую степень сосредоточенности. Как и все участники этого совещания в очень узком кругу, он внимательно слушал начальника управления, дающего установку, только все строчили в черных блокнотах, которые запрещалось выносить из здания, а Голубков лишь постукивал своим блокнотом по колену. Это не укрылось от взгляда начальника. Он прервался и с нескрываемым раздражением обратился к полковнику:

— Константин Дмитриевич, а вы почему ничего не записываете? То, что я говорю, кажется вам не важным?

Голубков встал:

— Напротив, товарищ генерал-лейтенант… — Пора вам уже привыкнуть к нашим порядкам. Не товарищ генерал-лейтенант, а Анатолий Федорович.

— Виноват. То, что вы говорите, кажется мне очень важным. Поэтому и не записываю. Что записано, то забыто. У кого как, конечно, но про себя я это знаю точно. Поэтому записываю только мелочи, которыми не стоит загружать память.

— И помните все, что я говорил?

— Повторить любую из ваших фраз?

— А сможете?

— Какую?

— Допустим, предпоследнюю.

— "Нестандартно сложившаяся ситуация заставляет нас искать нетрадиционные подходы к разрешению проблемы", — ни на секунду не задумавшись, повторил Голубков.

— Слово в слово, — подтвердил один из участников совещания, старательно конспектировавший мысли руководителя.

— Любопытно, — отметил начальник. — А какой была моя последняя фраза?

— "Константин Дмитриевич, а вы почему ничего не записываете? То, что я говорю, кажется вам не важным?"

Начальник хмуро усмехнулся и кивнул:

— Садитесь. Как-нибудь вы мне расскажете, как тренировали свою память.

Продолжим, товарищи… «Чего это я шуга из себя строю?» — неожиданно разозлился на себя Голубков.

Совещание продолжилось. Голубков слушал вполуха, но любую из фраз мог повторить с полуслова. Как он тренировал свою память? Да так и тренировал.

Прослужи тридцать лет в разведке и контрразведке — и не тому научишься. Сотни, если не тысячи деталей приходилось постоянно держать в голове. И часто то, что казалось главным, оборачивалось пустяком, а мелочь вылезала на первый план.

Поэтому мало было иметь хорошую или даже очень хорошую память. Она должна быть избирательной, способной удерживать самое важное, а второ-и третьестепенное сдвигать на периферию, в запасники, как убирают в чулан ненужную вещь, которая если и понадобится, то неизвестно еще когда.

И теперь, слушая начальника Управления по планированию специальных мероприятий генерал-лейтенанта Анатолия Федоровича Волкова, Голубков с большим интересом рассматривал его самого, нежели вдумывался в смысл его слов, — эту работу предстояло ему сделать позже, когда совещание кончится и Голубков вернется в свой кабинет на втором этаже старинного московского особняка, у чугунных узорчатых ворот которого висела солидная, но совершенно непонятная по смыслу вывеска: "Информационно-аналитическое агентство «Контур» и постоянно прогуливались три молодых человека в штатском.

Волков был примерно ровесником Голубкова или даже года на два-три младше: вряд ли ему было больше пятидесяти. Обычно он ходил в строгих темно-серых или темно-синих костюмах с подобранными в тон рубашками и галстуками. Эти костюмы, сухое лицо, явно очень дорогие очки в золотой оправе делали Волкова похожим на кого угодно: на университетского профессора откуда-то из Сорбонны, на высокопоставленного правительственного чиновника, на депутата Госдумы, — но только не на матерого контрразведчика, кем он, собственно, и был. А на кого, впрочем, должен быть похож матерый контрразведчик в крупных званиях? Как раз на профессора Сорбонны или депутата Госдумы.

Голубков познакомился с ним давно, еще в Афгане, в самом начале заварушки с Амином. Волков тогда был уже полковником госбезопасности. В свое время он закончил Академию КГБ, служил в «конторе», неизвестно, чем он там занимался, но продвигался быстро. И в Кабуле в конце семьдесят девятого и в начале восьмидесятого он был, как понимал Голубков, одним из практических руководителей дворцового переворота, который позже, как водится, стали называть демократической революцией.

У самого Голубкова, хоть он и закончил училище с отличием, служба поначалу шла ни шатко, ни валко: покомандовал взводом, ротой, постирал штаны в штабе батальона, а потом попал в разведку полка. В семьдесят девятом был все еще капитаном, и только перед введением в Афганистан нашего «ограниченного контингента» ему дали майора и назначили командиром особого подразделения. Это его подразделение и было активно задействовано в операциях, которыми руководил Волков. По ходу дела они довольно часто встречались, и уже тогда, видно, молодой полковник КГБ Волков приметил простоватого с виду, но толкового майора Голубкова, который очень быстро вник в местные условия и на оперативках давал дельные советы. Упорно спорил, когда к ним не хотели прислушиваться, а когда поступали вопреки его мнению и проваливали операцию, позволял себе делать морду колодкой и даже бурчать: «А что я вам… говорил?» При этом коротенькая пауза, которую он делал после «вам», была как раз такой длины, что в нее точно влезало слово «мудакам».

Война, какой бы говенной она ни была, все равно для военного человека — дело. К середине кампании Голубкову досрочно присвоили звание подполковника, а когда наш «ограниченный контингент» победоносно покидал братскую республику, выполнив интернациональный долг, в последней колонне вместе с генералом Громовым был и свежеиспеченный полковник Голубков.

После Афгана он надолго потерял Волкова из виду и вновь встретился с ним только в Чечне. Волков бывал там наездами, все время в штатском. В каких он уже был званиях и чем занимался — об этом можно было только догадываться. Голубков догадывался. Каждый приезд Волкова в Чечню обязательно предшествовал какому-нибудь событию. Волков недели три торчал в Грозном перед тем, как убрали Дудаева. Перед первым штурмом Грозного тоже с месяц мелькал то в штабе армии, то в полковых контрразведках. И еще пару раз было такое. Последний его приезд в Грозный, срочный и самый короткий, Голубков, правда, ни с чем конкретным определенно связать не смог. Он совершенно случайно столкнулся с Волковым, когда заглянул просто так, без дела, к своему давнему, еще с Афгана, другу, полковнику Коле Дьякову, командиру спецназа. Был поздний вечер, в городе и окрест было тихо, лишь слегка постреливали, и Голубков рассудил, что сейчас самое время раздавить с Дьяковым заветный «кристалловский» бутылек, привезенный Голубковым из Москвы, где он был в краткосрочном отпуске.

Но застолье пришлось задержать: у Дьякова сидел Волков. Он сразу узнал Голубкова, дружески поздоровался и извинился, что еще на некоторое время придется отвлечь полковника Дьякова от более приятных дел. При этом он явно намекал на завернутую в газету бутылку под мышкой Голубкова. А Голубков и не собирался ее прятать.

Пока они заканчивали разговор, Голубков аккуратненько расспросил водителя «уазика», на котором приехал Волков, и выяснил, что тот прилетел в Грозный всего полтора часа назад на военно-транспортном «Ане», причем никакого груза на борту не было, а из пассажиров был только один этот штатский, минут сорок пробыл в штабе армии и после этого приказал сразу везти его сюда.

— О чем он тебя пытал? — поинтересовался Голубков, когда Волков наконец уехал и они смогли приступить к занятию, которое оба уважали за возможность расслабиться и душевно поговорить.

Дьяков только плечами пожал:

— Не понял. О Пастухе расспрашивал, о его ребятах. О каждом, очень подробно. Если забрать их у меня хотят — вот я их отдам! Да и куда забрать?

Горячей, чем здесь, нигде нет. Разве что в Таджикистане. Но вряд ли. Скорее, к наградам хотят представить. Они сегодня Ису Мадуева и девять его басмачей свели на конус. Правда, Тимоху потеряли. Так что ему — посмертно… Каково же было изумление Голубкова, когда на следующий день он узнал, что Пастухов и вся его команда приказом сверху разжалованы, уволены из армии и вывезены самолетом в Ставрополь, где располагался штаб военного округа и где в офицерских общежитиях жили их семьи. Он даже подъехал к Дьякову, чтобы узнать, в чем дело (по телефону такие разговоры ни к чему). Но Дьяков знал не больше, чем сам Голубков, он был в состоянии только материться и пинать стул, который все время попадался ему на пути.

Чудны дела Твои, Господи! Лучшие из лучших. Профессионалы экстракласса.

Испытанные в десятках самых опасных и безнадежных дел. Да чего же такого они могли натворить?!

Так и лег камнем на душу этот безответный вопрос.

И еще одно событие произошло поздно ночью того же дня: нарвался на мину «уазик», в котором возвращался из штаба армии в свою часть генерал-майор Жеребцов. Дело, в общем, обычное: и БТРы подрывались, и БМП, и «КамАЗы». Но как могла оказаться мина на асфальтовом шоссе всего в двухстах метрах от блокпоста?

Когда ее успели заложить? Как? Дырка в асфальте была? Или раздолбали ломами?

Эксперты облазили всю воронку, но ничего толком не выяснили: обычная противопехотная мина. А как «УАЗ» умудрился на нее наскочить — у водителя уже не спросишь. Всех троих разнесло — и водителя, и генерала, и солдата охраны.

То, что от них осталось, собрали и отправили в запаянном цинке домой. Еще один раз махнула костлявая своей косой в этой бессмысленной и бездарной войне.

Сокрушенно покачали головами, похмурились, но никто от горя волосы на себе не рвал. Не больно-то его любили, Жеребцова. С большим гонором был мужик, таинственность на себя напускал, намекал на свои связи в Москве, тертыми-перетертыми полковниками пытался командовать, как салагами. Ну, Бог ему теперь судья. С тем и проехали.

Поспешное изгнание из армии капитана Пастухова и его ребят и гибель генерала Жеребцова связывались лишь одним — присутствием в Грозном Волкова. Но сколько ни прокручивал Голубков всю ситуацию, какие сопоставления ни пытался делать, по всему выходило — просто случайность. Волков в Грозный прилетел, конечно, не просто так — да еще и срочно, спецрейсом. Следовало подождать, что произойдет в ближайшее время, и только потом уже можно будет делать какие-нибудь выводы.

Самого Волкова Голубков совершенно неожиданно для себя встретил уже на следующее утро. Но для Волкова эта встреча была явно не случайной, он просто попытался придать ей вид случайности. Заглянул в кабинет Голубкова, сказал, что заскочил по пути хоть поздороваться со старым боевым товарищем. Посидел, повспоминали Афган, порасспрашивал, как идет служба.

— Вы надолго к нам? — осторожно поинтересовался Голубков.

— Нет, через час возвращаюсь в Москву, — ответил Волков и, пожимая на прощание руку, ободрил:

— Держитесь, Константин Дмитриевич. Скоро этой войне конец.

— Как скоро?

— Стараемся до президентских выборов подписать договор. Но получится ли — вопрос. В Чечне, сами знаете, никогда ничего заранее не угадаешь.

— Дерьмовая война, — сказал Голубков.

— Сложная война, — согласился Волков.

Вот теперь ясно стало, зачем он прилетал в Чечню. В стране набирала обороты предвыборная кампания, и Чечня для Ельцина была как рыбья кость в горле. Кабы удалось ее если не закончить, то хотя бы пригасить — победа Ельцина была бы обеспечена уже в первом туре. Мирные переговоры по Чечне стали элементом предвыборной борьбы. И Волков, по-видимому, имел задачу им содействовать.

Своими, понятно, методами. Значит, можно было ожидать, что в самое ближайшее время бесследно исчезнет, подорвется на мине или будет убит при невыясненных обстоятельствах какой-нибудь из наиболее непримиримых последователей Дудаева. И скорее всего — не один.

Но время шло, а ничего неожиданного не происходило. Стычки федералов и боевиков то вспыхивали, то стихали, подписывались соглашения о перемирии и прекращении огня, которые тут же нарушались. Но последствия пребывания Волкова в Грозном все же проявились — и совершенно непредсказуемым образом. Голубков был срочно вызван в Москву, с неделю его гоняли по разным кабинетам Министерства обороны и ФСБ на собеседования с генералами и штатскими, которые не имели обыкновения называть себя, а потом в Главном управлении кадрами объявили:

— Есть мнение предложить вам новое место службы. Здесь, в Москве. Экспертом в Управлении по планированию специальных мероприятий. Вы согласны?

У Голубкова хватило ума не спрашивать, что это за специальные мероприятия, но другой вопрос он задал:

— Кто начальник этого управления? Это был нормальный вопрос, законный.

— Генерал-лейтенант Анатолий Федорович Волков, — ответил кадровик и добавил:

— Он вас и рекомендовал.

Примерно такого ответа Голубков и ждал.

— Я согласен, — немного подумав, сказал он.

А почему бы и нет? Чечней он был уже по горло сыт. Перспективы продвижения по службе там не было никакой, да Голубкова это давно уже не волновало. Стать генералом ему не светило ни с какой стороны. Возраст не тот. Да и не та это была война, на которой боевой офицер может быстро сделать карьеру. Карьеры делали в штабах, при большом начальстве. У Голубкова же за все время службы был только один шанс для рывка: сразу после Афгана поступить в Академию Генштаба. Но он упустил этот шанс: Нюра забеременела третьим ребенком, с жильем пришлось повозиться, пока сумели обменять двухкомнатную квартиру Голубкова в Екатеринбурге и двухкомнатную малометражку родителей Нюры в Москве на трехкомнатную в подмосковном Калининграде. Переезд, обустройство, то да се — так и ушло время. Ну, ушло и ушло. По крайней мере, его солдаты и молодые офицеры не будут посылать заявки на радиостанцию «Маяк» с просьбой исполнить для любимого командира песню «Как хорошо быть генералом».

Что же до специальных мероприятий… Контрразведка и в Африке контрразведка.

Разберемся как-нибудь, не пальцем деланы. Зато дома, каждый вечер с семьей — кроме командировок, которых, догадывался Голубков, будет немало. И все равно — дома. Нюше помощь, да и дети требовали отцовского глаза.

Конечно, согласен.

Через полчаса кадровик ввел его в кабинет начальника Управления, а сам на черной министерской «Волге», утыканной антеннами, вернулся на Фрунзенскую набережную, в «Пентагон».

— Товарищ генерал-лейтенант, полковник Голубков прибыл для дальнейшего прохождения службы, — по всей форме доложился Голубков, хотя Волков был в штатском.

— Отставить. У нас нет ни генералов, ни полковников. Есть Анатолий Федорович и Константин Дмитриевич. — Волков вышел из-за своего стола, обставленного десятком телефонов и аппаратов спецсвязи, пожал Голубкову руку и указал на одно из глубоких кожаных кресел, стоявших у стены кабинета возле низкого журнального столика. — Рад вас видеть, Константин Дмитриевич.

Присаживайтесь. Этот вызов для вас был, наверное, полной неожиданностью?

— Не полной, — признался Голубков. — Ему предшествовала наша случайная встреча перед вашим отлетом из Грозного. Бойцы вспоминают минувшие дни.

— Что дает вам основания связывать эту встречу с вашим вызовом?

— Генерал Жеребцов.

— Неплохо, — отметил Волков. — Вы правы. Гибель генерала Жеребцова обезглавила нашу резидентуру в Чечне. Нужно было срочно искать замену. У меня была мысль предложить вашу кандидатуру, но… «Должность генеральская, а ты всего лишь старый полковник», — закончил про себя его фразу Голубков.

— Дело не в том, что это генеральская должность, — словно бы угадав, о чем он думает, продолжал Волков. — Совсем не в этом. Я не знаю человека, который лучше вас ориентировался бы в обстановке в Чечне. Но вы совершенно незнакомы со спецификой нашей работы. Поэтому мы остановились на промежуточном варианте: в Чечню мы откомандировали одного из наших сотрудников, а ставшую вакантной в результате кадровых передвижек должность я решил предложить вам. У нас работают специалисты высшей квалификации в самых различных областях. Но порой им не хватает того, что я назвал бы заземленностью, умения оценить ситуацию с самой что ни на есть бытовой точки зрения. В том числе и оценить моральные аспекты проблемы. Вероятно, и мне этого не всегда хватает. Поэтому иногда случаются осечки. А одна из программ, блестящая по замыслу и сулившая огромную практическую пользу, едва не обернулась для нас катастрофой. Именно потому, что не был учтен нравственный фактор, взгляд самого обычного человека. У вас вопрос?

У Голубкова был, конечно, вопрос. И не один — штук пятнадцать. Но задал он только один:

— Кому подчиняется Управление?

— Уполномоченным на то лицам, — чуть помедлив, ответил Волков. — Умеете вы задавать вопросы.

— А вы умеете на них отвечать. Волков усмехнулся:

— Это моя профессия. Итак, Константин Дмитриевич, я уверен, что мы сработаемся. Не хуже, чем в Кабуле. Особенно если вы не будете заявлять после каждой неудачи: «А что я вам, придуркам, говорил?»

— Я так не заявлял, — запротестовал Голубков.

— Но так думали. И были в большинстве случаев, насколько я помню, правы.

Завтра я представлю вас коллективу и вашему непосредственному начальнику — генерал-майору Александру Николаевичу Нифонтову. Первое время мы не будем вас задействовать в разработке конкретных мероприятий. Осматривайтесь, осваивайтесь, а там и до дела дойдет.

— Каковы будут мои обязанности в этот период адаптации?

— Вы — эксперт оперативного отдела. Вот и будете давать экспертные заключения по нашим программам.

— С точки зрения здравого смысла? — уточнил Голубков.

— Нет. У вас огромный профессиональный опыт. Он и будет вам основной опорой. Кстати, у вас есть цивильный костюм?

— Есть один.

— Придется вам разориться еще на пару. У нас принято ходить на работу в штатском. Мне, правда, приходится надевать мундир чаще — когда вызывают наверх… Желаю успеха!..

Месяца два Голубков осматривался и вникал. Он довольно быстро и без труда, не задавая никому лишних вопросов, разобрался в структуре Управления. В нем было четыре крупных отдела: оперативный, аналитический, внешнеполитический и внутриполитический. Особняком стоял отдел компьютерного обеспечения — информационный. Он занимал весь цокольный этаж, на входе постоянно дежурила внутренняя охрана, а вход разрешался только по специальным разовым пропускам.

По программам, которые поступали к нему на отзыв, Голубков определил в общих чертах и сферу деятельности Управления. Она озадачила его своей разноплановостью. Были конкретные разработки, связанные с Чечней и Таджикистаном, с противодействием акциям иностранных спецслужб. Но были и совершенно неожиданные: программа стабилизации обстановки в Кузбассе и Воркуте, комплекс мероприятий по предотвращению перекачки из России на Запад капиталов в валюте… Понятно, что далеко не все разработки проходили через него, но главное Голубков уяснил. Управление относилось не к ГРУ или Службе внешней разведки, как он поначалу было решил, не к ФСБ и не к Министерству обороны. «Уполномоченные на то лица», которым непосредственно подчинялся Волков, сидели в Белом доме, а возможно — и в самом Кремле. Для высшего руководства России Управление было инструментом для решения наиболее деликатных проблем. Это и сообщало ему особую значимость, а его сотрудникам — чувство избранности, превосходства над простыми смертными, будь они даже в генеральских званиях.

Как и в любое подобное заведение, попасть сюда было не так-то просто. За плечами многих нынешних коллег Голубкова были зарубежные университеты, МГИМО, военные академии, некоторые даже прошли двухгодичный курс обучения в Международном центре стратегических исследований имени Джорджа Маршалла — он находился где-то в Баварии, в Альпах. Нередки были известные всей России фамилии — сыновья крупных военачальников, дипломатов, министров. Учреждение было сверхсекретным, что лишний раз подчеркивалось атмосферой царившей здесь всеобщей подозрительности. Никто не говорил о своих делах даже с сослуживцами из своего отдела — не столько в силу требований режима, сколько в еще большей степени для того, чтобы придать себе таинственности и значительности.

Появление Голубкова в Управлении было воспринято с нескрываемой настороженностью. Но когда выяснили, что никакой руки у него нет и никому он не сможет составить конкуренции, отношения выровнялись. А главное, разобрался что к чему генерал-майор Нифонтов, непосредственный начальник Голубкова, получивший лампасы и передвинутый на генеральскую должность после гибели Жеребцова. Едва Нифонтов понял, что никакого подвоха со стороны Голубкова можно не опасаться, он приоткрылся и оказался нормальным мужиком, с которым можно было говорить напрямую. Они даже перешли на «ты», хоть и обращались друг к другу по имени-отчеству.

— Я одного до сих пор понять не могу, — однажды признался ему Голубков. — Как я оказался среди этой публики?

— Да, публика та еще, — согласился Нифонтов. — Но кому-то нужно и пахать. Так ты здесь и оказался.

— А ты? — поинтересовался Голубков.

— И я так же. Только раньше тебя.

— После Афгана?

— Нет. Пять лет назад, когда Управление только создавалось. После Южного Йемена и Анголы. Но ты меня об этом не спрашивал, а я тебе ничего не говорил. И вообще, Константин Дмитриевич, поаккуратней с вопросами. Здесь этого не любят.

— Это я уже понял, — кивнул Голубков.

Из слов Нифонтова он уяснил еще одно. Управление создано пять лет назад. В девяносто первом. А что было в девяносто первом? Когда-нибудь на экзаменах по истории школьники будут ковырять в носу, раздумывая, как ответить на этот вопрос. Но сейчас, в девяносто шестом, это еще не было историей. В девяносто первом был первый путч, ГКЧП-1. И громоздкая машина КГБ промедлила с выбором.

Это и было началом ее конца. И Управление, в которое отбирались самые надежные кадры, было призвано стать важным мозговым центром новой структуры государственной безопасности, стопроцентно лояльной к новой власти.

Нифонтов и сообщил Голубкову, что тот включен в группу, которой будет поручено срочное и важное дело.

— Какое? — полюбопытствовал Голубков, рассудив, что этот вопрос он вполне имеет право задать.

— Понятия не имею, — ответил Нифонтов.

— А почему решил, что оно срочное и важное?

— Очень просто. Следи. Полчаса назад шеф приехал в Управление. Мрачнее тучи. В форме. Значит, был наверху. Сразу приказал сформировать группу. Значит — горит. Включили троих из аналитического отдела, трех международников, а от нас меня, тебя и майора Васильева. Обычно берут по двое. Значит, дело важное. И сдается мне — какое-то необычное. Больно уж шеф вздрючен. Пошли, через пять минут он будет давать установку. Вопросов не задавай, — предупредил Нифонтов уже возле кабинета Волкова. — Он этого очень не любит. Считает: сначала разберитесь, а потом приходите с вопросами, если они возникнут… На таком совещании у начальника Управления Голубков присутствовал впервые, и его крайне озадачила манера, в которой Волков изъяснялся. Через слово мелькало: «объект внимания», «фактор угрозы», «директриса поиска», «рычаг воздействия». Эту профессиональную терминологию Голубков сдавал когда-то в училище, но с тех пор не было ни одного случая, чтобы возникла нужда ею воспользоваться. Да и не поняли бы его офицеры. Вздумай он таким образом ставить им боевую задачу, кто-нибудь обязательно бы сказал:

— А теперь, товарищ полковник, своими словами, пожалуйста… Оперативка длилась минут двадцать, но Голубкову показалось, что прошло не меньше часа. Наконец Волков сказал:

— Таково задание в общей форме. Все материалы вам будут розданы. Изучайте.

Начальником группы назначается Александр Николаевич Нифонтов. Курировать вашу работу буду лично я. Дело сверхсрочное. Если вопросов нет, все свободны.

Вопросов ни у кого не было. Как ни странно. Ну и дела!

Вернувшись к себе, Голубков минут пятнадцать простоял у окна, анализируя услышанное и по привычке пытаясь выделить главное, но не почувствовал ничего, кроме усилившегося раздражения. «Объект особой социальной значимости».

«Треугольник интересов». «Нестандартно сложившаяся ситуация заставляет нас искать нетрадиционные подходы к разрешению проблемы». Тушите свет!

Голубков пересек коридор и без стука вошел в кабинет Нифонтова. Тот сидел за столом и листал какое-то пухлое досье.

— Послушай, Александр Николаевич, у меня такое ощущение, что я все это время газетную бумагу жевал. Он всегда так ставит задачи? «Несанкционированное перемещение объекта»!

— А как, по-твоему, он должен был сказать?

— Да так и сказать, как есть.

— Ну-ну, сформулируй.

— Пожалуйста. Задача: выкрасть с территории некоего ближневосточного государства объект особой социальной значимости и доставить в Россию. И все понятно.

— Ты по-солдатски рассуждаешь.

— Я и есть солдат.

— А тут нужно быть и дипломатом. Скажи тебе «выкрасть», ты и отдашь такой приказ. А если не выкрасть, а выманить? Или угрозой заставить вернуться в Россию? Или создать условия, при которых он сам захочет вернуться? Или еще как?

«Выкрасть» — это как раз последний вариант, крайний. Твоя задача — переместить объект. А как ты это сделаешь — решать тебе. Верней, всем нам.

— Что это за ближневосточное государство? — спросил Голубков.

— Кипр.

— А кто этот объект?

— Аркадий Назаров.

— Какой Назаров?.. Погоди. Тот самый?

— Тот самый.

— Который во время первого путча вытащил с биржевиками российский флаг в сто метров и нес его к белому дому?

— Он.

— И который… — Да.

— Но он же погиб! Вместе с сыном. При взрыве его яхты где-то в Германии.

— В Гамбурге.

— Правильно, в Гамбурге. Еще перед первым туром выборов. Об этом во всех газетах было, и по телевизору передавали, сам видел.

— А заметки, что он уцелел, не видел?

— А были?

— Были. В наших газетах — мельком. На Западе, конечно, побольше.

— Как же я мог их пропустить? — озадачился Голубков.

— Потому что тебя это не очень интересовало, — объяснил Нифонтов. — А кого интересовало — не пропустил.

— Каким образом ему удалось уцелеть? Яхту же вдребезги разнесло!

— Его выбросило через фонарь капитанской рубки на соседний сухогруз. Рано утром сухогруз снялся с якоря и ушел в Испанию с грузом удобрений. Матрос обнаружил Назарова среди мешков. Отправили вертолетом в госпиталь в Бельгии. Там он назвался чужим именем. Поэтому не сразу нашли.

— А как нашли?

— Вычислили. В частной клинике под Цюрихом уже года три лечится его вторая жена, Анна. Яхта, кстати, тоже называлась «Анна». Он должен был ей сообщить, что остался жив. Ну, понятно: чтобы с ума не сходила от горя. Он и позвонил, из госпиталя, как только немного оклемался. Наши звонок перехватили. Остальное — дело, как говорится, техники. Да он после госпиталя и не скрывался. В Париже дал пресс-конференцию. На вопрос, кого подозревает в покушении, ответил: у него есть предположения, но доказательств нет, поэтому воздержится от комментариев. После этого попытался исчезнуть. На частном самолете перелетел в Афины. Самолет арендовал его друг и компаньон Борис Розовский, в Гамбурге он называл себя Петровым. Оттуда переплыл на Кипр. Но наши уже глаз с него не спускали.

— Наши — кто? — спросил Голубков.

— Ну, кто. Какие-то детские вопросы ты задаешь.

— "Контора"?

— Я тебе этого не говорил.

— Они и взрыв устроили?

— Да. И двоих потеряли. Радиста — его внедрили в команду яхты еще в Англии.

И второго — он под видом бармена проник на борт и заложил бомбу.

— И не успел уйти?

— Судя по всему, да. В этих документах про него есть. Его случайно задержал Назаров.

— Понятно… Цель покушения?

— Слишком много знал. Боялись, вероятно, что начнет выступать.

— Кто боялся? Нифонтов усмехнулся:

— А вот этого, Константин Дмитриевич, я тебе сказать не могу. Потому что не знаю. А знал бы — тем более бы не сказал. Видно, тот или те, кому было чего бояться. И у кого достаточно власти, чтобы отдать такой приказ. Причем это не первое покушение. Была попытка — три года назад. Тогда дело замяли, а тут уж — шум на весь мир.

— Значит, «контора» напортачила, а разгребать нам?

— Для того и существует наше Управление, — подтвердил Нифонтов. — Кто бы ни напортачил, а разгребать приходится нам.

— А для чего вообще нужно было это покушение? Жил себе человек, молчал.

— Кто может предсказать, сколько он будет молчать!

— Теперь уж точно долго не будет. После того как убили его сына… — Потому ситуация и стала форс-мажорной, — заключил Нифонтов.

Голубков с сомнением покачал головой:

— Не сходится. Яхту взорвали три месяца назад. А форс-мажор — только сейчас?

— Быстро соображаешь, — одобрительно кивнул Нифонтов. — Поступила информация: на контакт с Назаровым пытаются выйти третьи лица. Это и делает главным фактор времени. Возьми, Константин Дмитриевич, это досье, я его уже просмотрел. Тут много любопытных материалов. В том числе и те, что переданы гамбургской криминальной полицией. Вникай. Через два часа соберемся всей группой, будем думать, что делать.

В этот день просидели в кабинете Нифонтова до десяти вечера. На следующий разошлись к полуночи — с больными головами не столько от бесконечного курева, сколько от бессмысленного перебирания вариантов.

Все, что могли, выложили международники. Ситуация вокруг Кипра, схема противостояния интересов России, США и других стран НАТО в этой части Ближнего Востока и Европы. Возможный эффект от похищения Назарова российскими спецслужбами, если об этом станет известно. Эффект резко отрицательный: Россия сводит счеты со своими политическими противниками, пользуясь методами КГБ.

Дальние последствия: усиление антироссийских настроений в конгрессе США, антиельцинских — внутри страны, сильный пропагандистский козырь в руках оппозиции. И не исключено: ужесточение политики Международного валютного фонда.

Аналитики тоже не отмалчивались. Были просмотрены десятки операций, схожих с этой хоть чем-либо, но оптимального решения не нашлось и здесь. Близких родственников у Назарова в России не было, единственный сын погиб. Рос Назаров без отца, мать умерла в начале девяностых, а младшая сестра была замужем за венгерским инженером и жила в Будапеште. В качестве рычага давления можно было бы использовать его жену Анну, но переместить ее в Россию и тем самым создать Назарову стимул для возвращения не представлялось возможным: жена была нетранспортабельна из-за паралича позвоночника.

На третий день Нифонтов предложил:

— Давайте-ка, друзья мои, разберемся в том, что мы накопали. Подведем, так сказать, предварительные итоги… В эту минуту дверь его кабинета открылась, и вошел Волков. Сделал успокаивающий жест рукой.

— Сидите-сидите. Как идут дела?

— Да вот, вышли на промежуточный финал, — объяснил Нифонтов. — Хотим посмотреть, что мы имеем.

— Очень интересно. — Волков устроился на стуле в углу кабинета. — Работайте, не буду вам мешать.

Нифонтов резюмировал:

— Если смотреть правде в глаза, а мы люди практические и не имеем права тешить себя иллюзиями, то ситуация на данный момент представляется принципиально неразрешимой. Мы не нашли ни единой возможности создать условия для добровольного перемещения объекта внимания в Россию. Остаются только силовые методы. В нашем распоряжении все возможности и средства Российской армии и спецслужб, но воспользоваться ими мы не можем. Здесь две причины. В случае неудачи — а ее исключать мы не имеем права — участие России в акции станет совершенно очевидным. В наших компьютерах собрана информация о многих сотрудниках центра в Лэнгли и даже о рядовых их спецподразделений. Нет сомнений, что не меньшим объемом информации, если не большим, обладают и Штаты. И если даже хоть один участник операции окажется задержанным, установить его личность и доказать «руку Москвы» — не проблема. Даже если у задержанного не будет никаких документов или будут фальшивые. Второй момент. В российских спецслужбах достаточно профессионалов, способных справиться с заданием. Но вряд ли кто-нибудь из них согласится работать без прикрытия. Похищение человека — это двадцать лет каторги. Законы там на этот счет суровые. А никакого официального прикрытия мы дать не можем.

— Что вы предлагаете? — спросил Волков. — Отложить акцию до более благоприятного момента? Или вообще отменить?

— Я прекрасно понимаю, что это не выход. Это было возможно до покушения.

Сейчас, после смерти сына, Назаров — как граната, из которой выдернута чека.

Можно попытаться блокировать его контакты. Но это слабое решение.

— Разрешите? — поднялся майор Васильев. — Анатолий Федорович, не проще все-таки нейтрализовать объект на месте?

— Каким образом?

— Есть много способов, не мне вам об этом говорить. Можно сделать это руками русской мафии. Она пустила корни на Кипре, с ними можно найти контакт.

Как — подскажут в МВД или ФСБ. За деньги они смогут убрать Назарова.

— А потом нам убирать их? Вы что, хотите устроить на Кипре маленькую войну?

— Не обязательно убирать.

— Обязательно. Иначе обладателями этой информации станут уголовники. И рано или поздно она всплывет. Это исключено. И кто вам сказал, что нейтрализация — это физическое уничтожение объекта? Вы от меня это слышали? Или от Александра Николаевича?

— Но я думал… — Нужно не думать, а точно оценивать смысл терминов. Нейтрализовать — это значит нейтрализовать. И только. Назаров — объект внимания, а не объект угрозы.

Садитесь, майор!.. Более того, — продолжал Волков, — если обнаружится опасность для жизни нашего объекта, мы обязаны ликвидировать ее любыми средствами. Потому что сам факт физического устранения Назарова, кто бы это ни совершил, даст толчок к мощной антироссийской кампании. Если сейчас разговоры о «руке Москвы» звучат достаточно глухо, то потом нашим политическим противникам и доказательств не понадобится. Так что о покушении и думать забудьте. Я понимаю, что этот вариант наиболее простой и эффективный, но в данной ситуации он совершенно неприемлем. Поэтому на установочном совещании я и сказал вам, что нужно искать нестандартные решения… Вы хотите что-то сказать, Константин Дмитриевич?

Голубков покряхтел, но все же поднялся. Не лежала у него душа к этому делу.

Никак не лежала. Но он был человек военный, а служба есть служба.

— Да, — сказал он. — Есть кое-какие соображения. Не знаю, что получится, но попробовать стоит. Мне нужен легкий гражданский вертолет и сутки времени.

— Смысл идеи? — спросил Волков.

— Воздержусь. Через сутки буду готов ответить на все ваши вопросы.

— Гарантии есть?

— Пока не знаю. Но если получится — это будет решением всех проблем.

— В нашей ситуации сутки — это очень много. Вы берете на себя большую ответственность, — предупредил Волков, но с предложением Голубкова согласился.

Это было по-генеральски: будет с кого спросить.

На этом совещание было прервано.

— Куда ты собрался лететь? — поинтересовался Нифонтов, когда начальник Управления и участники совещания покинули его кабинет.

— Есть такая речушка под Зарайском — Чесна, — объяснил Голубков. — Впадает в Осетр, а тот — в Оку. Не знаю, как насчет осетров, но судак там, говорят, хорошо ловится. А на этой Чесне есть деревенька Затопино. Вот там живет человек, который нам нужен…

II

Как может чувствовать себя молодой, удачливый, честолюбивый, прошедший всю Чечню офицер после того, как его и его друзей сначала бросили на грязное дело, потом попробовали истребить с применением современной авиации и тяжелых боевых вертолетов и в конце концов вышвырнули, как облезлых от лишаев котят, из армии, в один день выперли из офицерского семейного общежития и даже какого-нибудь паршивого грузовичка не дали, чтобы отвезти на вокзал скудный, нажитый по крохам семейный скарб?

Вот так он себя и чувствовал: вчерашний блистательный капитан спецназа, а ныне пастух худосочного затопинского стада двадцатишестилетний Сергей Пастухов.

После того как на площади Курского вокзала он распрощался с ребятами, не меньше шести часов пришлось ему с Ольгой и Настеной добираться до Затопина на перекладных: сначала двумя электричками до Зарайска, потом автобусом до Выселок, а последние четыре километра пешком. Недавно прошел дождь, глина на разбитом тракторами и грузовиками проселке раскисла, липла к ногам. Самому Пастухову это было до феньки, на нем были высокие спецназовские ботинки, а вот Ольгины кроссовки сразу промокли, она была в грязи по колено. Настена хныкала, просилась на ручки, но у Сергея руки были заняты двумя чемоданами, а Ольга тащила рюкзак с одеялами, подушками и бельем и полиэтиленовые пакеты с едой. У нее была свободна только одна рука, которой она и волокла дочку, приговаривая: «Ну, потерпи, скоро уже, совсем скоро». А сама поглядывала на мужа, словно спрашивая: в самом-то деле, скоро ли? И он отвечал ей, как и она Настене: «Потерпи, немного осталось».

К деревне они подошли уже в сумерках. На правом, возвышенном берегу Чесны темнели три десятка изб, выстроившихся вдоль изгиба речки одним порядком; в окнах мутно желтели огни; на фоне последних бликов заката четко вырисовывались кресты телевизионных антенн. Одна из изб стояла немного на отшибе, крайняя в порядке и чуть ближе к реке. Она была совсем безжизненная, сухая ветла над ней с черными растопыренными ветками точно бы лишний раз подчеркивала вымороченность этого места.

Возле калитки, висевшей на одной верхней петле, Сергей поставил чемоданы на землю и сказал:

— Вот это и есть наш дом.

— И мы с мамой будем здесь жить? — недоверчиво спросила Настена.

— Если захотите, — ответил Сергей.

Последний раз он приезжал сюда три года назад, хоронил мать. После поминок плотно закрыл ставни, забил все окна и дверь досками и уехал на армейском «уазике», без слов выделенном ему комбатом, хотя от их части до Затопина было не меньше трехсот километров. Пока их машина переваливалась по грунтовке, все оглядывался, гадал, придется ли еще сюда вернуться когда-нибудь.

И вот — пришлось.

Сергей помнил, что топор он тогда сунул под крыльцо, пошарил. Топор оказался на месте. Со скрежетом поддались гвозди. Из дома пахнуло нежитью, тоскливым духом давно покинутого жилья. Свет был обрезан, но на стенке в сенях должна была висеть керосиновая «летучая мышь» — с электричеством в Затопине всегда были перебои, поэтому в каждой избе наготове были свечи и керосиновые лампы. И лампа оказалась на месте, и даже на донышке что-то плескалось. При тусклом свете «летучей мыши» Сергей сорвал доски с окон, настежь распахнул створки, впуская в затхлость дома свежую речную прохладу. Потом в сараюшке набрал древ и затопил печку. Сбегал к Чесне за водой, поставил старый облупленный чайник. Немного повеселело.

И когда поужинали припасенными в Москве консервами и уложили заснувшую прямо за столом Настену на узкую продавленную кушетку в горнице, Сергей внимательно взглянул на жену и повторил:

— Это и есть наш дом. Туалет на улице, школа и магазин на Выселках, в четырех километрах, вода в Чесне, а дрова в сарае. А музыкальная школа, где ты могла бы работать, только в Зарайске. Я понимаю, что не этого ты от жизни ждала, но больше нечего мне тебе предложить. Так что если захочешь вернуться к своим в Орел — так и скажи, я в обиде не буду.

— Дурак ты, Серега, — помолчав, отозвалась она. — По-твоему, я мечтала стать генеральшей? Нет, я мечтала не стать вдовой. Понял?

— Понял.

— Вот и хорошо. А теперь пойдем спать, я уже с ног валюсь.

Постелили на широкой родительской кровати в той же горнице, где спала и Настена. И едва Сергей задул лампу, как их охватила темнота и огромная, бездонная тишина, от которой даже звенело в ушах.

— Как тихо, — негромко проговорила Ольга.

— Не стреляют, — согласился Сергей.

— Гвоздик, — сказала она и засмеялась.

— Какой гвоздик? — не понял он.

— Я где-то читала или слышала… Люди бывают двух видов. Одни — после пожара, когда сгорел их дом, — ходят по пепелищу и вспоминают: вот здесь был шкаф, а здесь столовый гарнитур. И волосы на себе рвут. А есть другие. Нашел в золе гвоздик и радуется — хоть гвоздик сохранился. Или еще что. Не о потерянном горюют, а радуются тому, что осталось… Вот я и говорю: тишина — гвоздик, а не стреляют — это очень хороший, прекрасный гвоздь.

— Спи… гвоздик!.. — проговорил Сергей. Но ответа не услышал: Ольга уже спала.

И хорошо, что спала. И хорошо, что не могла видеть лица мужа. Оно словно окаменело, по скулам ходили желваки, волна унижения и ярости вновь захлестнула его — как в тот момент, когда он швырнул на стол командующего армией свои офицерские погоны и боевые награды.

Суки.

Утром он отыскал в чулане старую отцовскую телогрейку, рабочие штаны и резиновые сапоги. По просьбе Ольги затопил печку, натаскал воды в ведра и в выварку. Когда вода согрелась, Ольга закатала до колен тренировочные штаны и принялась за генеральную уборку, а сам Сергей собрал по закуткам инструмент, наточил топор и ножовку и взялся менять сгнившие ступеньки крыльца и половицы в горнице и на кухне.

Слух о возвращении Сергея быстро облетел всю деревню. Приходили соседки, бабы Клавы и тети Маруси, которые знали Сергея с рождения, приносили молоко в трехлитровых банках и куриные яйца в холщовых, чисто выстиранных тряпочках.

Знакомились с Ольгой, протягивая ей руки лодочкой, от денег за молоко и яйца отмахивались, даже обижались, когда Ольга настаивала, расспрашивали, что да как, да надолго ль приехали. Узнав, что надолго, понимающе кивали, на словах одобряли, но в выражении лиц без труда угадывалось сочувствие. Редко кто, уехав из Затопина, возвращался сюда — разве что те, у кого ничего с городской жизнью не вытанцевалось. Видно, и у этого молодого соседа тоже.

К обеду подкатил на «Беларуси» с тракторной тележкой одноклассник Сергея Мишка Чванов, пьяный — дальше некуда. Радостно заорал, затискал Сергея, с Ольгой сразу перешел на «ты», замахал бутылкой «Столичной» и потребовал закусь и стаканы, да не в дом, а во двор, на бревнышки, налил доверху, предложил:

— Давай, Серега! За тебя, друг! Со свиданьицем!

Хлопнул водяры, крякнул, загрыз коркой и тут только увидел, что Сергей к своему стакану даже не прикоснулся.

— А ты че? Давай! Выдыхается продукт!

— Я не пью, — объяснил Сергей.

— Как?! Совсем?!

— Совсем.

— Да ты… Во даешь! Да как же так? Совсем-совсем?

— Да, совсем.

— Ну, ты! А? Во! Скажи кому! Да это ж… Е-мое! Совсем! Нет, а? Во дела!

Зашился, что ль?

— Нет.

— И не принимаешь?! Не, ну! Ваще! Надо же! Я тебе доложу! Полный отпад! Я тебе собаку подарю, — неожиданно предложил он.

— Какую собаку? — не понял Сергей.

— Кобелька. У меня сучка давеча ощенилась. Порода — ух! Почти овчарка. Если не пьешь, так пусть хоть у тебя собака будет!

Сергей так и не понял, какая связь между выпивкой и собакой, но Мишка и сам этого, похоже, не понимал. Он допил водку и из Сергеева стакана, взгромоздился на «Беларусь» и укатил так же неожиданно, как и появился.

— Как же он поедет? — встревожилась Ольга. — Он же совсем пьяный! Свалится в канаву!

Мишкин «Беларусь» лихо перемахнул кювет, отделяющий проселок от съезда в деревню, потеряв при этом тележку. Но он даже и не заметил этого и покатил дальше, к видневшимся вдалеке строениям свинокомплекса.

Еще через час возле пастуховской избы остановился «уазик» председателя местного колхоза, ныне — акционерного общества. Семен Фотиевич Бурлаков и раньше был председателем колхоза, еще когда Сергей в школе учился. За это время он стал словно ниже ростом, разбух, крупное круглое лицо его стало еще круглее от болезненной одутловатости. Он обнял Сергея, обдав его ядреным духом старого перегара, круто разбавленного свежачком, самогонкой или «Столичной», познакомился с Ольгой, солидно порасспрашивал, что и как, а потом предложил:

— Начальником машинного двора к нам пойдешь?

— Нет, — сказал Сергей. — У вас там такая пьянь, что и сам сопьешься.

— Пьянь — это есть, — согласился Бурлаков. — Что есть, то есть, не буду скрывать. А главным инженером ко мне?

— Я же в сельском хозяйстве ничего не понимаю.

— В сельском хозяйстве, Серега, никто ничего не понимает. А кто понимает — тем Бог рогов не дает. Вникнешь. Парень грамотный, в технике разбираешься, в вопросах снабжения тоже как-нибудь разберешься. Зарплаты у нас, прямо скажу, небольшие. Но и другое скажу: не пожалеешь. Понял? В общем, вечерком заеду, посидим за бутылочкой, обмозгуем. Согласен?

— Не нужно, дядя Сеня, ко мне заезжать. Не получится из меня главного инженера и снабженца. Да и не пью я.

— Совсем? — поразился Бурлаков, и Сергей подумал, что и он сейчас подарит ему собаку.

— А с папаней твоим мы… Да, это сложно. Не впишешься в коллектив. А впрочем… В общем, подумай. А надумаешь — приходи… — Почему они все такие пьяные? — спросила Ольга, когда председатель колхоза уехал. — В армии пьют, но чтобы так — и с утра!.. От чего умер твой отец? Он же был совсем молодым, шестидесяти не было.

— Отравился техническим спиртом.

— Поэтому ты и не пьешь?

— В том числе. Тебе это не нравится? Она только улыбнулась:

— Пошли обедать. Тащи Настену от речки, а я пока на стол накрою… Но не успели они устроиться на кухне за дощатым, добела выскобленным Ольгой столом, как явилась целая делегация — человек пять бабулек во главе с ближней соседкой тетей Клавой, как называл ее Сергей еще с детства.

— С поклоном мы к тебе, Сережа, от всего мира, — начала тетка Клава и в самом деле поклонилась. — Выручай нас, сирых.

— А что такое?

— Беда у нас. Пастух наш, Никита, совсем запился, с кругу сошел. За все лето пять раз только стадо вывел, да и то буренку Авдотьевны потерял, еле нашли.

А сейчас и вовсе черный лежит под крыльцом, то ко мычит. Взялся бы попасти наших коровок, а? Дело тебе знакомое, я ить помню, как ты после школы до армии пас. И ниче, хоть и совсем молодой был. А мы в тебе по очереди со дворов, как заведено, по три баллона молока каждый день приносили, хоть с утренней дойки, хоть с вечерней, как твоя хозяйка скажет… — Да куда же мне столько молока? — удивилась Ольга. — По девять литров в день. Что я с ним буду делать?

— Не скажи, голубушка, не скажи. Всегда творожок свежий будет, для дитя дело очень даже полезное, сметана, сливки, масло опять же свое, не из магазина, а како масло в магазине — маргарин, да и все.

— Да не умею я масло делать!

— Научишься, дочка, покажем. Дело нехитрое, век сами сбиваем. Еще, Сережа, по десятку яичек каждый день приносить будем, али, как захочешь, картошечкой, лучком или свеколкой. Там, глядишь, и своего бычка или телочку заведешь. Денег, правда, много платить не можем. Мы тут прикинули — по шесть тысячев со двора получится. А на семь не поднимемся. Как ты, Сережа, про это думаешь?

— Сразу и не скажешь.

— Тебе, можа, Бурлаков золоты горы сулил? — вступила в разговор другая бабулька. — Так ты, паренек, на его слова не поддавайся. Жулик он и пропойца.

Весной трактор «Кировец» на сторону комусь сплавил, с самого как с гуся вода, а евонного главного инженера в тюрьму посадили. Бона каки у него золоты горы!

— И верно, и верно, — закивали бабульки. Сергей повернулся к Ольге:

— Что скажешь, жена?

— Смешно. Но почему бы и нет? Решай.

— Что ж, уговорили. Согласен.

— Слава тебе Господи! — перекрестилась тетя Клава. — Дай Бог тебе, сынок, удачи. Токо если бы ты уже завтра с утра стадо выгнал, а? Мужиков своих мы тебе пришлем, помогут избу подлатать. А коровкам ждать не годится, самый травостой сейчас, только и время пожировать. Как, Сережа?

— Ну, завтра так завтра… Вот так и стал вчерашний капитан спецназа затопинским пастухом. С рассвета он собирал буренок из Затопина и соседних полувымороченных деревень Излуки и Маслюки, выводил в поймы, на разнотравье, вымахавшее этим дождливым и теплым летом по пояс, к полудню пригонял к водопою на мелководье Чесны, почти у самого своего дома. Пока стадо жировало, обкашивал купавы и неудобицы, готовя сено на зиму — для своей телки или бычка, если появятся, а нет — на сено всего можно выменять: и дров, и картошки, и мяса. А иногда просто сидел на берегу, глядя, как на мелководье резвятся мальки, как медлительно тянутся по несильному течению длинные придонные травы, невольно щурился от отблесков солнца, щекотавших глаза.

Душа, конечно, еще болела, но это была уже не острая боль открытого живого огня: все лечит время, понемногу отгорала обида, отпускала мука за Тимоху, поослаб стальной обруч, сжимавший сердце. Даже для Ольги и Настены он начал находить нечастые еще улыбки.

В один из таких дней, когда он уже собирался отгонять стадо от реки, к отмели рядом с ним причалила плоскодонка. Сухощавый мужик в ватнике и резиновых сапогах, с седыми, коротко подстриженными волосами бросил весла в уключинах, выскочил на берег и вытащил лодку на песок.

— Бог в помощь! — обратился он к Сергею. — Как тут у вас — судачок клюет?

В лодке у него было полно рыболовной снасти. Сергей не ответил.

— Эй, парень! Клюет тут, я спрашиваю? — повторил мужик.

Сергей поднял на него тяжелый взгляд.

— Валил бы ты отсюда, полковник, — миролюбиво посоветовал он. — Говна здесь и без тебя хватает. А мало будет — на то у нас бык есть.

— Да ты чего? — попробовал обидеться мужик. — Какой я тебе полковник? И чего это ты тут раскомандовался?

Не говоря ни слова, Сергей сгреб непрошеного гостя за шиворот и за задницу, крутанул вокруг себя и зашвырнул в речку. В мужике было килограммов семьдесят, но и Сергей форму еще не потерял.

После этого ссунул его плоскодонку в воду и ногой оттолкнул от берега.

— Плыви!.. — Предупредил:

— Вернешься — с двустволкой встречу. У нас тут демилитаризованная зона. Понял, Голубков?

— Откуда ты меня знаешь? — спросил полковник, стоя по грудь в воде.

— Ты в Чечне контрразведкой командовал. А два года назад в Ставрополье тактические учения проводил.

— Однако память у тебя! Может, поговорим?

— Не о чем нам с тобой разговаривать.

— А я, между прочим, хотел тебе привет от Коли Дьякова передать.

— От какого Коли? — не понял Сергей.

— От полковника Дьякова Николая Дементьевича. Быстро ты своих командиров забываешь!

— Я не забываю. Я просто не хочу их вспоминать. Можешь от меня тоже передать ему привет.

— Может, все-таки поговорим?

— Сказано было: не о чем.

— А если я скажу, что твой друг Тимоха, лейтенант Варпаховский, жив?

— Врешь! Я своими глазами видел, как он с моста сорвался!

— И все же уцелел. Каскадер. Может, хоть из воды разрешишь выйти?

— Вылезай.

Голубков вытолкнул на берег лодку, которую уже начало понемногу уносить течением, потом выбрался сам, таща на ногах плети кувшинок и водяных лилий.

— Что с ним? — нетерпеливо спросил Сергей.

— Все расскажу, — пообещал Голубков. — Дай только сначала отжаться.

Он скинул резиновые сапоги и вылил из них воду, сбросил пудовые от воды ватник и штаны. С помощью Сергея выкрутил их, сколько смог, и расстелил на камнях сушиться. Потом, стыдливо оглядываясь, выжал трусы и майку и снова натянул их на себя. День был солнечный, теплый, вода в Чесне успела прогреться, но после неожиданного купания кожа на щуплом теле полковника пошла пупырышками, а зубы поклацывали от холода.

Сергей снял с себя телогрейку и бросил полковнику:

— Накинь.

— Спасибо. А закурить не найдется?

— Не курю.

— Жалко. А то мои размокли… Ладно. Так вот, Пастух, уцелел твой Тимоха.

Несколько переломов ног, рук, сильное сотрясение мозга, что-то с позвоночником, но, в общем, выкарабкался. Сейчас у них в госпитале, где-то в горах.

— Как узнали? — спросил Сергей. — Разведка?

— Нет, они сами на нас вышли. Высчитали его — что он из твоей команды. А за твою голову они, сам знаешь, миллион долларов назначили. Вот и предложили нам… — Обменять?

— Нет, выкупить. И заломили — сначала триста тысяч баксов, потом сбавили до двухсот.

— И в чем проблема? — спросил Сергей, хотя и сам понимал в чем.

— Если за каждого нашего пленного мы будем платить по двести тысяч баксов… — Лейтенант Варпаховский — не каждый.

— Дело в принципе. Заплати за одного, всех остальных будут нам продавать. А когда у них останется с десяток наших, а у нас — хоть тысяча их пленных, согласятся на обмен: всех на всех. Как это принято во всем мире. И нам придется согласиться. Такой вот, Пастух, расклад.

— Вы давно из Чечни? — спросил Сергей, невольно переходя на «вы».

— Да уж месяца два. Перевели в Москву. Да ты можешь и на «ты», я не гордый.

Или, если хочешь, по отчеству: Константин Дмитриевич.

— Откуда вы все это узнали?

— Дней десять назад мне позвонил полковник Дьяков. Попросил меня найти твой адрес и сообщить о Тимохе. Он же знает, что вы были как братья.

— А он что, моего адреса не мог в части узнать?

— Нет больше твоего адреса в части. И нигде нет. Ни твоего, ни твоих ребят.

И в компьютерах нет. Все ваши личные дела — в архиве Минобороны. Там я твой адрес и узнал. Хотел написать, да вот выпал случай приехать.

— Судачка половить?

— Вроде того.

— Знаешь, Константин Дмитриевич, мы все-таки не дипломаты. Поэтому давай — карты на стол. Зачем приехал?

— Дело к тебе, Пастух, есть. И к твоим ребятам. Сергей поднялся.

— Нет у нас никаких дел с Российской армией. И никогда больше не будет.

— Да ты сядь, не кончен разговор. Я не от армии.

— А от кого? ФСБ?

— И не от ФСБ. Не знаю, нужно ли говорить. Ну да ладно. Управление по планированию специальных мероприятий. Небось даже не слыхал о таком?

— Почему? — возразил Сергей. — Даже начальника видел. Высокий, с худым таким лицом, в золотых очках. Ходит в штатском. Зовут Анатолий Федорович.

— Откуда ты его знаешь?

— Пришлось встретиться. Думаю, не меньше, чем генерал-лейтенант. С командующим разговаривал на равных.

— Верно, генерал-лейтенант. Волков Анатолий Федорович.

— В чьем он подчинении?

— Ни в чьем. Выходы — прямо на Белый дом. Или на Кремль. А на кого именно — никто в Управлении этого не знает.

— Что ему от нас понадобилось?

— Важное дело, Пастух. Трудное. И очень опасное.

— И очень грязное, — предположил Сергей.

— Скажем так — деликатное.

— Так и возьмите у генерала Жеребцова его мордоворотов. Они любят деликатные дела.

— У генерала Жеребцова уже ничего не возьмешь. Погиб он, подорвался на мине. На окраине Грозного, у нашего блокпоста.

— Как там могла оказаться мина?

— Это интересный вопрос. Саперы сказали: обычная противопехотка. Но мне почему-то не больно в это поверилось. Послал своих спецов. Никакая это была не противопехотка. Безоболочковое взрывное устройство с радиоуправлением новейшей конструкции. Всего десять штук поступило на спецсклад. Первая опытная партия. А после этого осталось только девять.

— Когда это было?

— Как раз вечером того дня, когда вас уволили и вывезли в Ставрополь.

— Вон даже как!.. — Сергей надолго задумался, потом спросил:

— Значит, ваш Волков считает, что только мы можем справиться с этим делом?

— Нет, это я так считаю, — поправил Голубков. — Но он со мной согласится. У него просто нет выбора.

— Почему именно мы?

— Во-первых, профессионалы. А во-вторых — и это главное — вы — никто. Не имеете никакого отношения ни к армии, ни к ФСБ, ни к каким спецслужбам. Кто ты?

Пастух, и только. А твои ребята — обыкновенные обыватели. Ну, служили когда-то в армии, а кто из молодых ребят не служил?

— Значит, мы будем работать без прикрытия?

— Да. Полностью на свой страх и риск. И если провалитесь, рассчитывать вам не на кого.

— Веселенькая перспектива! Насколько важное это дело?

— Если группа создается за полчаса в усиленном составе, а сам начальник Управления лично курирует операцию — важное это дело? Форс-мажор!

— Мы сделаем то, что нужно, — помедлив, проговорил Сергей. — Но только после того, как выкупят Тимоху и доставят сюда.

Голубков с сомнением покачал головой:

— Вряд ли Волков на это пойдет.

— Значит, и никакого дела не будет. Но я так думаю, что пойдет. Скажите ему, что лейтенант Варпаховский знает все о программе «Помоги другу».

— Что это за программа?

— Вы ничего не знаете о ней?

— Даже краем уха не слышал.

— Вам повезло. А Волков слышал. И если Тимохе надоест гнить в чеченском зиндане и он расскажет об этой программе, Волкову недолго останется ходить в генерал-лейтенантах и начальниках Управления.

— А ты не перебарщиваешь? — усомнился Голубков.

— Жеребцову провал этой операции стоил жизни. Тимоха знает, конечно, намного меньше, но Волкову и этого хватит. И он это понимает.

— В опасные игры играешь, Серега!

— Не я их начинал.

— Что ж, доложу. Посмотрим, что из этого выйдет.

— Посмотрим, — согласился Сергей.

Голубков подошел к лодке, вытащил из кормового отсека завернутый в целлофан портативный радиопередатчик и сказал в него несколько слов. Через три минуты откуда-то из заречной ложбины поднялся легкий вертолет и опустился на пригорке, распугав шумом своего двигателя коров. Голубков сунул голые ноги в резиновые сапоги, сгреб в охапку штаны и ватник и, вернув Сереге его телогрейку, зашагал к машине.

— А лодка? — крикнул ему вдогонку Сергей. Голубков махнул рукой:

— Себе оставь. Может, когда и выберусь порыбачить!..

Он скрылся в люке, вертолет взмыл и ушел в сторону Москвы. Ольга, хлопотавшая возле избы, проводила его взглядом и с тревогой спросила Сергея:

— Кто это был?

— Так, знакомый, — неопределенно отозвался он. — Передал привет от полковника Дьякова.

И он защелкал кнутом, сбивая в кучу стадо и отгоняя его на сухотину.

* * *

Через три дня другой вертолет, потяжелей, военно-транспортный, всполошил гулом двигателя всех дворняг в округе и взрябил воду в тихих заводях Чесны. Он опустился на том же пригорке неподалеку от пастуховской избы. А когда двигатель заглох и словно бы опали лопасти, из сдвинутого в сторону люка выставили лесенку, потом четыре солдата осторожно снесли по ней инвалидную коляску и поставили ее на землю.

В коляске сидел Тимоха.

Лейтенант Тимофей Варпаховский. В парадной форме, с медалью «За отвагу» и «Орденом Мужества».

Худущий. Бледный. Небритый.

Живой.

Ольга как увидела его, так сначала глазам своим не поверила, а потом ахнула и разрыдалась, обнимая его и уткнувшись лицом в его колени. А Тимоха лишь смущенно улыбался, гладил ее короткие черные волосы и бормотал:

— Да что ты? Оль! В натуре! Ну, перестань, все путем, я уже ходить немного могу. Ну, Оль! Слышь? Кончай плакать!..

Следом за солдатами из вертолета появился полковник Голубков. На этот раз он был в сером костюме, сидевшем на нем как-то наперекосяк, будто бы пиджак был застегнут не на ту пуговицу. А с ним — еще один штатский, лет тридцати, накачанный такой малый, с хорошим открытым лицом. Голубков пожал Сергею руку, представил спутника:

— Майор Васильев, он в нашей группе. Вадим Алексеевич.

— Просто Вадим, — поправил тот, здороваясь с Сергеем. — А вы, значит, и есть тот самый Пастух? Много о вас слышал.

— Ну вот, Серега, твое условие выполнено, — проговорил Голубков. — Может, пора нам и о деле поговорить?

Сергей кивнул:

— Теперь можно…

III

Святые угодники! Если бы кто-нибудь сказал, что мне предложат такое дело и я за него возьмусь, даже не знаю, куда бы я послал этого провидца. Но очень далеко. Очень. Я и теперь не взялся бы за него ни за какие коврижки. Если бы не Тимоха. Они сделали сильный ход. Очень сильный. И выйти из игры я уже не мог.

И главное было совсем не в том, что мы должны будем работать в чужой стране, о которой ни черта не знаем, кроме того, что там танцуют сиртаки. И не в том, что без какого-либо прикрытия. Про оружие и не говорю, какое там может быть оружие! И если бы нужно было выкрасть — или, как выразился полковник Голубков, переместить — какого-нибудь бандюгу, мафиози или агента-двойника, вопросов бы не было. Но речь-то шла совсем о другом человеке — об Аркадии Назарове!

Который во время путча девяносто первого года нес от биржи стометровый российский флаг.

Который стоял рядом с Ельциным на танке возле Белого дома.

И который через несколько месяцев после этого сказал Ельцину прямо в лицо перед десятками телекамер:

— Борис Николаевич, своим бездействием вы просрали нашу победу!

Он, конечно, не совсем так сказал, но смысл был именно такой, и все это поняли. В том числе и сам Ельцин.

И этого человека «несанкционированно переместить» в Россию?

Полковник Голубков излагал суть дела короткими фразами, без рассуждений — так, как ставят боевую задачу. Но мне показалось, что немногословие его вызвано другим — стремлением поскорее с этим покончить.

— Таким образом, ваше задание состоит из трех частей, — подвел он итог. — Первая: блокировать контакты объекта с третьими лицами. Вторая: обеспечить безопасность объекта. Это — одна из важнейших задач операции. И наконец, третья — переместить объект в пункт, который будет указан вам позже. Вопросы есть?

— По первым двум частям — нет. По третьей… Чем вызвана эта необходимость? — спросил я.

— Не в курсе.

— Вот как?

— Мы солдаты, Серега. Нам отдают приказ — мы выполняем.

— Каждый солдат должен знать свой маневр. Это еще Суворов сказал, — напомнил я.

— Свой, — подчеркнул Голубков. — Даже Суворов не объяснял гренадерам общий замысел.

— Я не гренадер. А вы не Суворов. Если я что-то делаю, я должен понимать, для чего. Кто в курсе?

— В Управлении, думаю, только сам Волков.

— Я хочу с ним встретиться. Голубков кивнул:

— Доложу.

— И еще, — продолжал я. — Мне нужна вся информация, которая у вас есть.

Досье, агентурные данные, все остальное.

— Это сверхсекретные документы.

— Константин Дмитриевич, мы можем работать без оружия. Мы можем работать без прикрытия. Но с завязанными глазами не можем.

И никто не может.

— Он прав, — заметил майор Васильев, молчаливо присутствовавший при разговоре.

— Но я же не могу дать ему допуск. И Нифонтов не может. Это наш начальник, — объяснил мне Голубков. — Генерал-майор.

— Волков может? — не отставал я.

— Он-то, конечно, может.

— Пусть он и даст. Мне без разницы, от кого я получу документы. Хоть от вашей уборщицы.

Голубков поднялся с бревна, на котором мы сидели.

— Попробую с ним связаться, — сказал он и направился к вертолету.

— Хорошие у вас тут места, — заметил майор Васильев. — Тишина. Простор.

Настоящая Россия. А там — церковь? — кивнул он в сторону Заулка, где виднелись три купола, один большой и два поменьше, поблескивающие в закатном солнце позолотой крестов.

— Да. Спас-Заулок.

— Действующая?

— Действующая.

— Это хорошо. Бабка моя говорила: если храм стоит, значит, земля живая… Я огляделся. Солдаты подтащили коляску с Тимохой к избе, Ольга уже поила его молоком. Молоко здесь было такое, что к утру в банке набегало сливок на четыре пальца, на нем Тимоха быстро отъестся. Буренки, пользуясь недосмотром, разбрелись по всему берегу Чесны. Я взял кнут и направил стадо в пойму.

Когда я вернулся, майор Васильев стоял у бревна и курил сигарету.

— Богатый у тебя кнут, — оценил он.

— Еще дедовский. Настоящая сыромять. Четыре с половиной метра.

— Ловко ты им управляешься. Трудно, наверное?

— Чего тут трудного? — удивился я и выщелкнул кончиком кнута окурок прямо у него изо рта.

Он отпрянул, а потом рассмеялся, обнажив ровные белоснежные зубы.

— Ты прямо ковбой! Лихо! Дай попробовать!

— Ну, попробуй, — сказал я и на всякий случай отошел подальше.

Майор примерился к кнуту, с форсом размахнулся и врезал себе по заднице так, что бросил кнутовище и обеими руками схватился за ожженное место.

Полковник Голубков, подоспевший от вертолета, только головой покачал.

— Пацаны, да и только!.. Беги переодевайся, — кивнул он мне. — Волков встретится с тобой в двадцать пятнадцать.

— К чему такая спешка? — удивился я.

— К тому. Есть свежая информация. Зафиксирован телефонный звонок. Завтра с компаньоном Назарова встречается какой-то тип. Скорей всего — эмиссар КПРФ.

Вероятно, будет договариваться о встрече с самим Назаровым. Нужно успеть предотвратить этот контакт.

— Но я не могу так сразу. Надо найти, кто бы меня подменил. Стадо без присмотра не бросишь.

— Боже ты мой, какой только ерундой не приходится заниматься!

Голубков, конечно, не совсем так выразился, но в этом смысле. Он повернулся к майору:

— Вадим Алексеевич, километрах в пятнадцати отсюда воинская часть. ПВО. Мы тебя высадим возле нее, возьмешь у командира машину и двух солдат — молодых, деревенских. И привезешь сюда. Пусть ходят за стадом, пока Сергея не будет. А не будет его дней десять. Сам потом доедешь до Луховиц, а там электричкой до Москвы.

— Где же они будут жить? — спросил я.

— Палатку поставят. У тебя связь с ребятами есть?

— Адреса. У Артиста, Мухи и Трубача — телефоны.

— За сколько ты их сможешь собрать?

— Ну, дня за три.

— Отставить. День — на все. Послезавтра вы должны вылететь в Никосию.

Самолет в восемнадцать тридцать из Шереметьева-два.

— Больно ты шустрый, Константин Дмитриевич! Док в Подольске живет. А Боцман вообще в Калуге.

— Получишь машину. Хорошую. И с хорошим водителем. С рассветом выедешь, быстро обернешься.

— А загранпаспорта, визы, билеты?

— Не твоя забота. Три минуты на сборы. Паспорт не забудь!..

В избе я натянул джинсы и коричневую кожаную курточку, купленную по случаю в Грозном у какого-то турка, сунул ноги в кроссовки, показал Ольге, где лежат деньги — остатки моего последнего офицерского жалованья.

— Опять в Чечню? — упавшим голосом спросила она.

— Ни Боже мой! Совсем в другую сторону. На Кипр.

— Не врешь?

— Разве я тебе когда-нибудь врал?

— А то нет? Всю дорогу. «Рекогносцировка, рекогносцировка»! А потом я узнаю, что за твою голову назначили миллион долларов.

— Жалко, ко мне не пришли. Я бы, может, и продал. А что? С миллионом баксов можно и без головы прожить. Живут же многие. Было бы куда водку лить.

— Куда же ее лить, если рта нет?

— Никаких проблем! Можно и через задницу. Как водители-дальнобойщики.

Засадил клизму граммов в двести — и запаха никакого, и полный кайф! Извини.

Шутка, конечно, казарменная. Больше не буду. Ну, постараюсь!

— Да я уж привыкла… В том месте, которое ты назвал Кипром, — там действительно не стреляют?

— Да они и слова такого не знают! — заверил я. — Они сиртаки танцуют, когда им стрелять.

— И что ты там будешь делать?

— Что и все. Танцевать сиртаки.

— Перед отлетом заедешь?

— Не знаю. Может быть. Постараюсь. Я поцеловал ее и Настену, обнял Тимоху.

— Как же вы будете без меня? — спросил он, и в голосе его была такая тоска, что мне стало не по себе.

— Без тебя, Тимоха, нам будет, конечно, очень трудно, — ответил я. — Но у тебя сейчас другая задача — приходить в норму. Чтобы к нашему возвращению стометровку за десять секунд бегал. Приказ ясен?

— Так точно, капитан!

— Так-то лучше… Минут через десять после того, как мы взлетели, вертолет снизился у КПП воинской части, о принадлежности которой к ПВО говорили огромные полусферы радаров. Здесь майор Васильев выпрыгнул, а мы взяли курс на Москву. Еще через час, пересев на военном аэродроме с вертолета в неприметную серую «Волгу», въехали в Москву и остановились возле жилого дома где-то в районе Гольянова. На восьмом этаже полковник Голубков отпер своим ключом стальную, обшитую простеньким дерматином дверь и посторонился, пропуская меня внутрь.

Это была обычная трехкомнатная квартира с узкой прихожей и десятиметровой кухней. Но обставлена она была, как присутственное место. Лишь в самой большой комнате были не столы, а четыре кровати с тумбочками, заправленные без особых затей, отчего комната напоминала офицерское общежитие.

— Мы сюда баб водим, — с усмешкой объяснил мне полковник Голубков, хоть я его ни о чем не спрашивал.

Я кивнул. Понятно, каких баб они сюда водили.

В кухне сидел какой-то молодой парень в штатском и читал «Известия», придерживая страницы одной рукой. Вторая лежала у него на коленях, на черном атташе-кейсе, от ручки кейса к запястью тянулась короткая стальная цепочка.

При нашем появлении он молча встал, открыл шифрованные замки и передал Голубкову толстую серую папку. После чего опустился на тонконогий кухонный табурет и вновь принялся за газету. Голубков провел меня в одну из комнат и положил папку на письменный стол.

— Садись. Вникай. Записей — никаких. Вопросы можешь задавать.

— А где Волков? — спросил я.

— Подъедет. Сейчас девятнадцать ноль пять. Времени у тебя хватит.

Я развязал тесемки и раскрыл папку. Вопросы у меня появились довольно быстро, и хотя я понимал, что Голубков ответить на них не сможет, один все-таки задал:

— Свежая информация — от кого?

— Есть там человек.

— Резидент?

— Да.

— В Никосии?

— В Ларнаке. Это на южном берегу Кипра. Объект живет там. Снимает виллу в пригороде на берегу моря.

— Этот резидент — ваш, из Управления?

— Нет.

— ФСБ? Служба внешней разведки?

— Неважно. В этой операции он работает на нас.

— У нас с ним будет связь?

— Нет. У него с вами — будет. Конкретно — с тобой. Если позвонят и попросят Сержа — это он и есть. Так что насчет информационного обеспечения не беспокойся.

Насчет этого я не очень и беспокоился. Беспокоило меня совсем другое.

— Шесть человек на это дело — не слишком ли много?

— Начальство решило — нет. Ты что, не хочешь дать своим ребятам немного подзаработать?

— Немного — не хочу, — ответил я. — Хочу — много.

Голубков усмехнулся:

— Тем более… В начале девятого я покончил с документами и закрыл папку. Голубков отнес ее на кухню и передал штатскому. Тот спрятал папку в кейс, защелкнул замки и вышел из квартиры. И все это — без единого слова.

Ровно в двадцать пятнадцать стукнула входная дверь и вошел Волков. Видно, и у него был свой ключ. Он был в светлом летнем костюме и почему-то не в надетом, а лишь в наброшенном на плечи легком плаще. После нашей встречи в Грозном, в кабинете командующего армией, он нисколько не изменился. Да и с чего бы, времени-то всего прошло чуть больше двух месяцев. При его появлении Голубков встал. Поднялся и я — сработала многолетняя армейская привычка.

— Добрый вечер, — поздоровался Волков.

— Здравия желаю, — ответил Голубков. — Познакомьтесь, Анатолий Федорович. Это Сергей Пастухов.

— Мы знакомы. Садитесь, товарищи. Рад, Пастухов, что вы согласились поработать на нас. Не сомневаюсь, что ваша команда справится с этим делом. У вас есть вопросы ко мне. Задавайте. Все. Потому что больше мы с вами не встретимся.

Я начал с главного.

— Что будет с Назаровым, когда мы доставим его в Москву?

— Не в Москву, — возразил Волков. — Ваша задача — переместить его в Россию. А еще точнее — на польско-белорусскую границу в указанном месте.

— На польско-белорусскую границу? — переспросил я.

— С детальной разработкой он еще не знаком, — объяснил Голубков Волкову.

— Понятно, — кивнул тот.

— И все-таки, — повторил я. — Рано или поздно он окажется в Москве.

Волков, видимо, понял, что — хочет он того или нет — отвечать на мой вопрос придется.

— Попробую объяснить. Хоть это и не мой вопрос. Как вы, надеюсь, поняли из этих документов, — указал он взглядом на письменный стол, словно бы на нем еще лежала серая папка, — наш объект — фигура весьма крупного масштаба, человек, широко известный и популярный на Западе и в среде нашей либеральной интеллигенции, с прочным имиджем деятеля демократического толка.

— Я и раньше об этом знал, — заметил я.

— И как вы оцениваете его деятельность?

— Насчет всей деятельности — не скажу, не в курсе. Но он мне нравится. А вам?

— Я отдаю должное его организаторским способностям и умению мыслить государственными категориями, — уклонился Волков от прямого ответа. — Так вот, разногласия нашего объекта с Борисом Николаевичем Ельциным уже давно дают недоброжелателям на Западе и оппонентам внутри страны возможность трактовать их как отход президента от провозглашенной им политики реформ. После неудачного покушения на господина Назарова наши контрагенты усилили пропагандистскую кампанию, обвиняя высшее руководство страны в попытках возродить практику политического террора. Понятно, что это наносит ущерб престижу России и мы не можем с этим мириться.

— Кто организовал взрыв яхты «Анна»?

— Я ожидал, что вы зададите этот вопрос. У нас нет сомнений, что это дело рук конкурентов Назарова или его партнеров по бизнесу.

Я промолчал.

— Если бы это было поручено нашим спецслужбам, как заявляют некоторые западные газеты, он бы не уцелел, — счел нужным добавить Волков.

Я хотел снова промолчать, но это было уже как-то неудобно и я кивнул:

— Ну, допустим.

— Наша задача, таким образом: обесценить карты наших противников, — продолжал Волков, решив, видно, что его доводы меня убедили. — Это можно сделать разными путями. Один из них: организовать встречу господина Назарова и Бориса Николаевича, не один на один, конечно, а в ходе какого-нибудь мероприятия. И показать ее по телевидению. Чтобы все убедились, что господин Назаров и президент общаются, как уважающие друг друга политические деятели. Есть еще один вариант. Если вы внимательно читали документы, то должны были обратить внимание на проект Назарова по восстановлению нефтеносности наших загубленных и истощенных месторождений. Он хочет осуществить его с немецкими партнерами. Мы предложим ему средства Центробанка или уполномоченных коммерческих банков, дадим соответствующие гарантии. Эффект понятен: Россия получает миллионы тонн нефти, открываются десятки тысяч новых рабочих мест, а господин Назаров активно включается в деловую жизнь России. И руководит своими фирмами и предприятиями не из Женевы или Лондона, а из Москвы. После этого его уже никому не удастся использовать в политической игре. Я ответил на ваш вопрос? Я спросил:

— Если все так, для чего вообще эта операция с перемещением? Почему бы просто не объяснить все это самому Назарову? Может быть, это его убедит добровольно вернуться в Москву?

— Объясните. Ничего не имею против. Это было бы идеальным решением.

— Вы прекрасно понимаете, что это должен сделать не я.

— А кто? Сам президент?

— Или человек, достаточно близкий к нему.

— Не уверен, что такой человек согласится лететь на Кипр для переговоров с Назаровым. И не очень уверен, что эти переговоры могли бы кончиться успехом.

— По-вашему, Назаров будет сговорчивей, если мы привезем его со связанными руками и ногами и с кляпом во рту?

— Послушайте, Пастухов, — проговорил Волков, — мы не о том сейчас говорим. Я имею определенные указания и обязан их выполнить. Обсуждать последствия этой акции — не в моей компетенции. И не в вашей. Давайте в этих рамках и вести разговор. У вас есть конкретные вопросы?

У меня были конкретные вопросы. И не один. Но я понял, что он будет отвечать на них так же. Поэтому сказал:

— Нет.

— В таком случае давайте обсудим размер вашего гонорара за эту работу, — предложил Волков.

— По пятьдесят тысяч баксов каждому, — сказал я. — Плюс все расходы.

— Вы сможете обосновать эту цифру?

— Вам кажется, что это слишком много?

— Я сейчас не говорю о том, много это или мало, — возразил Волков. — Я хочу понять, откуда она взялась. Просто потому, что это красивая круглая цифра, или еще почему?

— Если мы попадемся на этом деле, все или один из нас, то получим по двадцать лет тюрьмы. Наши семьи должны будут на что-то жить. Пятьдесят тысяч на двадцать лет — это чуть больше, чем по миллиону рублей в месяц. Не ахти что, но прожить можно.

— В вашем обосновании мне больше всего не нравится слово «если», — заметил Волков.

— Если бы вы знали, как оно не нравится мне! — ответил я. — Но мы должны считаться с этой возможностью.

— Мы уже заплатили двести тысяч долларов за лейтенанта Варпаховского, — напомнил он.

— Вы заплатили не нам. Вы просто оплатили его работу в Чечне. И гораздо дешевле, чем она стоит. Кстати, вы вышибете его из армии так же, как нас?

— Нет. Он будет уволен по состоянию здоровья.

— И на том спасибо, — сказал я.

Волков ненадолго задумался, потом спросил:

— Как я понимаю, вы не даете мне выбора?

— Нет.

— Что ж, я вынужден согласиться. Пятьдесят процентов сейчас, пятьдесят — после завершения операции. Мы откроем для вас валютные счета в Сбербанке.

— Никаких Сбербанков, никаких счетов, никаких пятьдесят процентов. Все — вперед и наличными.

— Вы не доверяете мне?

— Конечно, нет. Если бы я имел с вами дело как с частным лицом, я бы подумал, как ответить. Но вы — представитель государственного учреждения. А сейчас в России госучреждениям доверяют лишь последние идиоты. И их становится все меньше.

На этот раз он думал чуть дольше. Наконец кивнул:

— Я вынужден согласиться и с этим. У нас есть еще невыясненные проблемы?

— У меня нет.

— И у меня нет. — Он встал. — Желаю удачи.

— Вам тоже, — сказал я.

Голубков вышел его проводить, его не было минуты четыре. Видимо, Волков давал ему какие-то цэу. Потом полковник вернулся.

— Крепко ты его взял за горло, — отметил он, и неясно было, чего больше в его тоне — одобрения или осуждения.

— Надеюсь, — ответил я.

— А как он отвечал на твои вопросы, а?

— Ни одному его слову не верю!

— Да? Ну-ну! — неопределенно отозвался Голубков и как-то словно бы искоса, с интересом посмотрел на меня. И вновь я не понял, одобряет он или осуждает мои слова. — Ладно, Пастух, отдыхай. Смотри телевизор, а еще лучше — спать пораньше ложись. Машина за тобой придет в пять утра. Ключ от входной двери у водителя есть. Когда соберешь ребят, дашь мне знать. Встретимся здесь — Как я с вами свяжусь?

— Водитель знает. Спокойной ночи, Серега.

— Спокойной ночи, Константин Дмитриевич… Когда он ушел, я вытащил записную книжку и подсел к телефону. Нужно было вызвонить Артиста, Муху и Трубача, чтобы завтра не тратить на это время. Но в трубке стояла мертвая тишина — телефон был отключен. Я сунулся было позвонить из уличного автомата, но дверь была заперта и не отпиралась изнутри. Мощная дверь, динамитом ее только и возьмешь. Крепкие решетки на окнах. Однако! Я к Кипру даже на метр не приблизился, а уже сидел в тюрьме. Что у них за порядки такие?

А и хрен с ними, решил я. Пощелкал кнопками телевизора, но глазу не за что было зацепиться. Поэтому плюнул на развлечения, залез под душ, а потом завалился на одну из кроватей в большой комнате. Все-таки встал я сегодня с петухами, а завтра предстоял хлопотливый день.

IV

К Калуге мы подъехали в половине восьмого утра, еще минут сорок потеряли, пока искали улицу Фабричную, на которой жил Боцман.

Полковник Голубков не соврал: машину нам дали классную, лучше не придумаешь: серебристый джип «патрол» с двигателем-"восьмеркой" мощностью не меньше трехсот сил. И водитель был под стать тачке: лет тридцати, плотный, как молодой подберезовик, в штатском, но явно с армейской выправкой. Старлей или даже капитан. Но он не сказал, а я не стал спрашивать. Назвался просто: Валера.

Ну, Валера и Валера. Лишь бы дело знал. А он его знал. На свободных участках «патрол» разгонялся километров до двухсот, сонные гаишники даже жезл не успевали поднять и заверещать в свисток. Но информацию на соседние посты о злостном нарушителе скоростного режима почему-то не передавали. А может, и передавали, но там не решались задержать нас. На джипе не было никаких ментовских прибамбасов вроде мигалок или сирен, но, возможно, в номере, с виду вполне нормальном, была какая-то цифирка, означавшая, что это машина спецслужбы. Или по-другому рассуждали: если человек прет таким нахалом, значит, имеет на это право. И если бы не запрудившие все шоссе фуры и тяжелые грузовики, снявшиеся спозаранку с ночных стоянок, мы были бы в Калуге уже часов в семь утра. Но дорога — это дорога, у нее свой отсчет времени.

В общем, когда я поднялся на пятый этаж блочной «хрущевки» без лифта и позвонил в нужную дверь, жена Боцмана сказала, что Митя уже уехал на работу, он с девяти, но добираться на двух автобусах, а они плохо ходят и к тому же — час «пик», все на работу едут.

Митя. Дмитрий Хохлов. Боцман, — Где он работает? — спросил я.

— Охранником в пункте обмена валюты. Возле автовокзала, слева, там вывеска издалека видна. А вы кто?

— Мы вместе служили. Я Сергей Пастухов. Она недоверчиво посмотрела на меня:

— Вы и вправду Пастух? Надо же. Митя много про вас рассказывал. Я думала, что вы, как этот — Шварценеггер. А вы самый обыкновенный. Даже и не слишком из себя видный.

— Ну, спасибо, — сказал я.

Боцману было двадцать шесть лет, а жене его я дал бы не больше двадцати.

Красавицей я бы ее не назвал, но было что-то в ее круглом, чуть скуластеньком лице, какой-то затаенный внутренний свет, который пробивался даже сквозь утреннюю будничную озабоченность.

Их трехлетний сын, полуодетый к детскому саду, крутился тут же, в тесной прихожей, на пороге которой мы разговаривали. Он был весь в Боцмана — такой же чернявый, бука букой, тоже весь в отца.

— Ты чего такой строгий? — спросил я его. Он посмотрел на меня исподлобья и юркнул за юбку матери.

Она улыбнулась:

— Чужих стесняется. Как и Митя.

— Ну, как он?

Она поняла, что я имею в виду.

— Да как тебе сказать, Сережа… Днем молчит. Ночью иногда вскакивает и орет.

Верней, наоборот: сначала орет, потом вскакивает. А потом сидит на кухне до утра, кулак на кулак, и лбом на них или подбородком. И взгляд иногда — как у рыси. — Она посмотрела на меня и добавила:

— Как у тебя. Испортила вас эта война.

Хоть вернулись — и то, слава Богу… Извини, мне на работу к девяти, а еще Саньку в садик нужно.

— Может, подвезти? — предложил я. — У меня машина внизу.

— Да нет, тут рядом, мы дворами ходим. А обменный пункт сразу найдешь. И автовокзал каждый покажет. Через центр, на другом конце города… Автовокзал мы нашли быстро и вывеску обменника тоже увидели издалека. Я велел Валере остановить машину метрах в тридцати и подошел к обменному пункту.

Он располагался в торце какого-то дома, входная дверь была открыта и подперта колышком. Внутри было пусто, в этот ранний час нужды продавать или покупать доллары ни у кого еще, видно, не было. По предбаннику от стены к стене бродил Боцман, иногда останавливаясь и во всю пасть зевая. Он был в серой униформе «правопорядка», только ботинки у него были наши, спецназовские.

Я выждал, когда он повернется и окажется спиной к входной двери, проскользнул внутрь и сзади положил руку ему на плечо.

— Замри, парень! Это ограбление!

И не успел договорить, как уже лежал мордой в пол, радуясь, что на линолеум еще не успели натащить грязи, а Боцман сидел на мне верхом и деловито защелкивал на моих запястьях наручники. Я вывернул шею:

— Боцман, твою мать! Он ахнул:

— Ты?!

Мгновенно сбросил с меня браслетки и рывком поставил на ноги.

— Что такое, Дима? — спросила из узкого зарешеченного окошка кассирша.

— Все в порядке! Какой-то алкаш думал, что это палатка!

И — мне, быстрым шепотом:

— Машина есть?

— Есть.

— Я сейчас ей скажу, что хочу налить кофе. Она откроет дверь. Сразу бей меня по кумполу и входи. Кнопка тревоги у нее под столом слева. — Он сунул мне тяжелый газовый пистолет, похожий на кольт 38-го калибра. — Только без дураков бей. Пушку потом брось, пальцы сотри. Начали!

— Боцман! — изумился я. — Обалдел?! В самом деле решил, что я хочу взять вашу вшивую кассу?!

— А нет? — спросил он, словно бы даже разочарованно. — Тогда здорово, Серега!

— Здорово, Димка! Мы обнялись.

— Опять этот пьяный? — спросила кассирша, пытаясь углядеть через свою амбразуру, что происходит в предбаннике. — Может, наряд вызвать?

— Не нужно. Просто старого друга встретил.

— Скажи, чтобы она вызвала тебе подмену, — подсказал я.

— На сколько?

Я немного подумал и ответил:

— Повезет — навсегда. Не повезет — лет на двадцать.

— Какие дела?

— Узнаешь.

— Чечня?

— Нет.

Больше он вопросов не задавал. Так уж у нас повелось. Все знали: придет время — скажу.

Мы смотались на «патроле» за сменщиком Боцмана, потом заехали на Фабричную — Боцман переоделся и взял паспорт. Из автомата позвонил на работу жене, сказал, что уедет ненадолго в Москву.

— Недели на две, — уточнил я.

— Недели на две, — повторил он в трубку, немного послушал и сказал:

— Я тебя тоже… И вышел из будки.

На обратную дорогу мы потратили больше трех часов, хотя Валера шел на такие обгоны, что мы с Боцманом судорожно хватались за ручки и упирались ногами в пол, ожидая лобового удара. Но дело Валера знал не хуже Тимохи.

В Подольске мы довольно быстро нашли дом Дока, но на звонки никто не отвечал. Позвонили в соседнюю квартиру. Какая-то тетка долго рассматривала нас через дверной глазок, расспрашивала, кто мы и что, а потом все-таки сказала, что доктор Перегудов сейчас на дежурстве, а работает он на центральной подстанции «Скорой помощи». Но доктора Перегудова там никто не знал. Санитар Перегудов — да, есть, а доктора нет.

— Он сейчас на вызове, — сообщили нам в диспетчерской. — Вот-вот должна вернуться машина.

«Вот-вот» растянулись на полчаса. Наконец во двор подстанции въехала «скорая», дежурный врач пошел в диспетчерскую за новым нарядом, а два санитара присели на скамейку и закурили из красной пачки «Примы». А в Чечне Док курил «Мальборо». Такие-то вот дела.

— Доктор Перегудов! — строго сказал я, подойдя к скамейке. — С этой минуты вы уволены без выходного пособия!

Узнав нас, он заулыбался, но все же спросил:

— За что?

— За служебное несоответствие. Хирургу таскать носилки — это все равно что генералу чистить картошку.

— Жрать захочет, так и почистит, — рассудительно ответил Док. — А что было делать? — объяснил он, когда мы, покончив с его делами, двигались к Москве. — В подольских больницах вакансий не было, а ездить каждый день в Москву — на дорогу больше потратишь, чем заработаешь. Вот и устроился санитаром. А что? Работа грязная, но вполне честная.

— Вот примерно такая работа нас всех и ждет, — сказал я, но в подробности вдаваться не стал. Да и не при водителе же это делать. — Валера, — попросил я его. — Тормозни у автомата.

— Зачем? — спросил он и из бокса между передними сиденьями извлек трубку какого-то крутого телефона. — Звони. Хочешь — в Лондон. Хочешь — в Австралию.

— А просто в Москву можно?

— Можно даже в Москву, — подтвердил он.

Я набрал номер Мухи. Ответила его мать. К счастью, я ее знал — она приезжала навестить сына, когда он лежал с небольшим ранением в нашем госпитале. И даже помнил, как ее зовут — Алена Ивановна. Она тоже меня вспомнила.

— А знаете, Сережа, Олежки нет дома, он работает.

— Где?

— Как-то даже неудобно говорить. Он газеты продает в электричках.

— Чего же тут неудобного? Не наркотики же! — возразил я, хотя ее слова не слишком-то меня развеселили. — На каком вокзале?

— На Казанском. Голутвин, Черусти, Шатура — в этих электричках.

— Спасибо, Алена Ивановна… Так, теперь Трубачу.

Я начал набирать номер, но Док остановил меня:

— Коле можешь не звонить, он тоже уже на работе.

— А чем он занимается?

— Любимым делом.

— Шмаляет из «калаша»? В Москве? — удивился я. — В кого?

— Нет, играет на саксофоне. Днем на Старом Арбате. А вечером или когда погода плохая — в подземном переходе на Пушкинской. Я там его однажды случайно встретил.

— И как он?

— Да как и все, — неопределенно ответил Док.

— Ладно, Трубача мы отловим позже, — подумав, решил я и позвонил Артисту.

Мужской, с легкой старческой хрипотцой голос (отец, понял я, профессор Злотников) объяснил, что Семен в театре на репетиции. «Хоть один на своем месте», — отметил я. Правда, про такой театр — «Альтер эго» — мне никогда слышать не приходилось. А когда профессор Злотников сказал, что он в Кузьминках, против универмага «Будапешт», я и вовсе озадачился. Какой может быть театр в Кузьминках? Там может быть барахолка у «Будапешта», штук пять пивных и жуткие черные очереди на автобусной остановке в час «пик». Но только не театр. Правда, в этом я мало что понимал. По театрам меня немного потаскала Ольга, когда я был курсантом, а она училась в «Гнесинке». Но этого было явно мало, чтобы чувствовать себя знатоком.

Ну, Кузьминки так Кузьминки. Театр там, как ни странно, действительно был: огромное полукруглое здание на пустыре против «Будапешта», явно не слишком давно построенное. Афиши и рекламные плакаты извещали, что здесь можно по сниженным ценам купить видеотехнику, парфюмерию и много чего еще. Но и для театра место все же осталось. Даже не для одного: там был какой-то Московский областной, еще один областной — драматический, а рядом с ними и этот самый «Альтер эго» — «Второе я». Театральная экспериментальная студия. Ближайшая премьера: У. Шекспир «Гамлет». Спонсоры: администрация Чукотского национального округа и московское представительство французской фирмы «Шанель». Ни хрена себе! А кто это сказал, что в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань? Или в этом случае вернее будет: оленя?

Результатами этого театрального эксперимента заинтересовался даже невозмутимый Валера. Он оставил «патрол» у главного входа и включил охранную сигнализацию. Поплутав по лестницам и фойе, мы на цыпочках вошли в зал, где шла репетиция «Альтер эго», и пристроились в заднем ряду.

В зрительном зале свет был погашен, освещалась лишь пустая, без декораций, сцена и режиссерский пульт в проходе у первых рядов. Возле пульта стоял какой-то человек и давал указания осветителям. Лучи софитов побродили по дощатому полу и серым кулисам и сошлись на актере, который в полном одиночестве стоял посреди сцены с кинжалом в руках — скорее, бутафорским, а может, и настоящим. Это и был экс-лейтенант спецназа Семен Злотников. Он же — Артист.

— Текст! — приказал ему снизу, от пульта, режиссер. Артист приблизился к рампе, помолчал и начал монолог:

Быть или не быть — вот в чем вопрос; Что благородней духом — покоряться Пращам и стрелам яростной судьбы Иль, ополчась на море смут, сразить их Противоборством?..

— Стоп! — остановил его режиссер. — И снова не так. Не то, не то!.. — Он резво пробежал по проходу и поднялся на сцену. — Категорически не то! Вы произносите монолог так, словно для вас не существует вопроса. Вы заранее отвергаете эту трагическую возможность — «не быть». Вы презираете ее! Сеня, дружочек, откуда в вас эта агрессивность? Вы же интеллигентный еврейский мальчик, это должно быть противно вашей сути. Если хотите — даже сути национального характера!

— Ну почему? — попытался возразить Артист. — Еврейские мальчики в войне Судного дня раздолбали арабов всего за шесть дней.

Режиссер решительно затряс головой:

— Я не о том, совсем не о том! Ваш герой, принц Датский, Гамлет, а не израильский штурмовик! Двойственность, вечный разлад в душе, мучительная борьба не с арабами, а с самим собой, со своим «вторым я»! В вас есть этот душевный разлом, я это прочувствовал на просмотрах и поэтому взял вас на эту роль. Это величайшая роль и самая загадочная в истории мирового театра! Я разгадал эту загадку, я нашел на нее ответ. Наш Гамлет станет сенсацией на всех сценах мира!

— В чем же ответ?

— Нет, дружочек, нет и еще раз нет! Вы сами должны найти его. Я могу вам в этом только помочь. Вы успеваете записывать? — неожиданно обернулся он к темному зрительному залу.

— Он нас, что ли, спрашивает? — удивился Валера.

Оказалось, не нас. От режиссерского пульта поднялась какая-то девица с толстым гроссбухом в руках.

— Все до последнего слова, — сказала она.

Но и вопрос Валеры не остался без ответа. Слух у режиссера был, как у хорошей овчарки. Он всмотрелся в глубину партера и довольно резко спросил:

— Почему в зале посторонние?

— Сейчас выясню, Леонид Давыдович. Девица подошла к нам и строго сказала:

— Господа, мы будем рады видеть вас на премьере. А сейчас репетиция. Это — таинство. Прошу вас удалиться.

— Миленькая! — взмолился я. — Мы из Калуги, из молодежного театра-студии.

Специально приехали посмотреть, как работает такой большой мастер, как Леонид Давыдович.

А сам подумал: «Только бы фамилию мастера не спросила!»

— Вы его знаете? — с некоторым недоверием поинтересовалась она.

— Да кто ж у нас в Калуге его не знает! — вмешался Боцман. Но тут же понял, видно, что слегка зарвался, и уточнил:

— В нашем театре-студии.

— Я спрошу у Леонида Давыдовича.

Она поднялась на сцену, что-то сказала режиссеру. Тот мельком взглянул в нашу сторону и великодушно кивнул: ладно, пусть, мол, сидят.

Ему было лет сорок пять. Длинные, до плеч, волосы — черные, не слишком ухоженные. Круглое бабье лицо. Красный бархатный пиджак, а на груди — завязанный пышным узлом шелковый шейный платок, черный в белый горошек. Я хотел сказать ребятам, на кого он кажется мне похожим, но воздержался.

— Итак, продолжим. Досадно, что еще не готов ваш костюм. Я понимаю: непросто ощутить себя датским принцем в этой джинсе. — Слово «джинса» он произнес с нескрываемым отвращением. — Но все же попробуем. Представьте: на вас черное жабо, на плечах — буфы, ноги обтянуты тонким черным трико — так, что виден рельеф каждой мышцы, каждая деталь вашего прекрасного тела.

— Каждая? — переспросил Артист. — Как у солистов балета?

— Вот именно! А в руках у вас — этот кинжал. Вы чувствуете его вес?

— Да.

— Вы чувствуете опасность, исходящую от этой стали, острой как бритва?

Артист провел лезвием по ногтю, согласился:

— Да, хорошо наточен.

— Вы чувствуете, как тонка ваша одежда, как беззащитна ваша кожа, как легко эта сталь войдет в ваше тело?

— Ну, это смотря куда ткнуть.

— Да нет же! Мы не о том сейчас говорим! В этом кинжале — ответ на самый мучительный для вас вопрос: быть или не быть?

— Я не понимаю, почему он для меня мучительный! — почти с отчаянием проговорил Артист. — Не понимаю, хоть вы меня убейте!

— Сейчас поймете, — пообещал режиссер. — Давайте текст после слов: «Иль ополчась на море смут…»

— "Сразить их. Противоборством", — подхватил Артист.

— Дальше!

— "Умереть, уснуть — и только; и сказать, что сном кончаешь тоску и тысячу природных мук, наследье плоти — как такой развязки не жаждать?.."

— Вот! Вот они — ключевые слова не только для всего этого монолога, не только для всей пьесы, но и для самого Шекспира! «Наследье плоти»! Вы понимаете, о чем я говорю?

— Нет, — признался Артист; чувствовалось, что это признание далось ему нелегко.

— Зайдем с другой стороны, — согласился режиссер. — Есть ли во всей пьесе хоть одна ремарка, хоть один намек на то, что Гамлет пытается обнять Офелию, поцеловать — так, как мужчина целует любимую женщину?

— Нет. Даже наоборот — он все время отстраняется от нее.

— А почему?

— Ну, у него другие проблемы.

— Какие?

— Мстить — не мстить за убийство отца.

— Если бы он был тем, кого мы называем настоящим мужчиной, встал бы перед ним этот вопрос?

— Думаю, нет.

— А если бы он был женщиной? Не мужеподобной, а такой, как Офелия?.. Очень хорошо, дружок, что вы задумались. Конечно же, для такого Гамлета ответ однозначен: не быть. «Умереть, уснуть!..»

— Погодите. Вы хотите сказать… — Не торопитесь, — остановил его режиссер. — Надеюсь, сонеты Шекспира вы хорошо знаете?

— Более-менее.

— Следите за моей мыслью. «Растратчик милый, расточаешь ты свое наследство в буйстве сумасбродном». Сонет номер четыре. «Не изменяйся, будь самим собой».

Номер тринадцать. А вот двадцатый: «Лик женщины, но строже, совершенней природы изваяло мастерство. По-женски ты красив, но чужд измене, царь и царица сердца моего». И так далее. Есть ли во всех ста пятидесяти четырех сонетах хоть один, где автор обращался бы к предмету своей любви именно как к женщине? Нет!

— Почему, есть, — возразил Артист. — «Я не могу забыться сном, пока ты — от меня вдали — к другим близка». Не помню, какой это сонет.

— Шестьдесят первый.

— Есть и еще, — продолжал Артист. — «Что без тебя просторный этот свет? Ты в нем одна. Другого счастья нет».

— Сто девятый. Есть еще восемьдесят восьмом, сто двадцать седьмом и в нескольких других. Так вот, все это — лукавство переводчиков. Я консультировался с крупнейшими шекспироведами, нашими и лондонскими, изучал подстрочники. И в оригинале, буквально в каждом из сонетов, либо обезличенное «мой друг», либо мужское «ты».

— Куда это он гнет? — напряженно морщась, спросил Валера.

— Сейчас, возможно, узнаем, — ответил я. Хоть уже и догадался куда.

Артист, похоже, тоже догадался.

— Значит, по-вашему, Шекспир был… — Вот именно! — торжествующе воскликнул режиссер. — Это была его огромная личная драма в условиях пуританского общества. И ее-то он и вложил в душу своего самого любимого героя — принца Гамлета! Теперь вы поняли, как нужно играть эту роль?

Артист тоскливо огляделся по сторонам — на закулисную машинерию, на штанкеты, свисающие сверху, на деревянный, подморенный серым портал.

— "Любите ли вы театр так, как люблю его я?.." — проговорил он и обернулся к режиссеру. — Теперь понял.

— Превосходно! Недаром я верил в вас! Наш спектакль обойдет лучшие сцены всего мира!

— Ваш, — хмуро поправил Артист. — А на роль такого Гамлета вам лучше пригласить настоящего гомика.

Он двинулся к краю сцены, к лесенке, ведущей в зрительный зал. Режиссер попытался остановить его:

— Сеня! Что с вами?

— Убери руки, пидор! — приказал Артист и пошел к выходу.

— Злотников, остановитесь!.. Злотников, я обращаюсь к вам!

Артист и ухом не повел.

— Злотников! Верните реквизит! — завизжал режиссер, не придумав, видно, ничего более подходящего.

Артист взглянул на кинжал, про который, судя по всему, забыл, и снизу, почти неуловимым движением метнул его в сторону сцены. Клинок-то, оказывается, был не бутафорским. Он вошел в портал в метре от головы режиссера. И, судя по звуку, хорошо вошел, не на излете, сантиметров на пять, не меньше.

Метров с двадцати. Неплохо. Я поаплодировал. Меня горячо поддержали Боцман и Док, а Валера — почему-то особенно рьяно.

Артист остановился, недоумевая, откуда несутся эти дружные, но не переходящие в овацию из-за нашей малочисленности аплодисменты. И увидел нас. И тут же, с короткого разбега, прыгнул метра на полтора вверх, в воздухе развернулся и с нечленораздельным радостным воплем упал спиной на подставленные нами руки. Он только и мог повторять:

— Боцман!.. Пастух!.. Док!.. — И снова:

— Пастух! Док! Боцман!..

И, может быть, плакал. Во всяком случае, щека моя после объятия с ним была мокрой. Да и у меня самого как-то подозрительно защекотало в носу. Благо, в зале было темно и нетрудно было сделать вид, что никто ничего не заметил.

С шумом и гамом мы вывалились из этой юдоли высокого искусства и погрузились в «патрол». Но прежде чем отъехать, Валера оглянулся на храм Мельпомены, Талии и потеснившего их Меркурия и убежденно сказал:

— Это не театр. Это цирк!..

V

После полумрака зрительного зала и странного действа, свидетелями которого мы были, Москва показалась яркой и полнокровной, как восточный базар. И если бы я не видел этого своими собственными глазами, трудно было бы поверить, что где-то в дебрях огромного мегаполиса, вздыбленного и поставленного на уши тем, что именуется демократическими преобразованиями, на голой сцене театрального зала в Кузьминках сидит человек в красном бархатном пиджаке и мучительно размышляет, как доказать, что Шекспир и его любимый герой принц Датский Гамлет были гомосексуалистами, и тем самым явить изумленному миру блеск своего гения. И тратит на это драгоценное время жизни.

У каждого свои заботы: у кого суп жидкий, у кого жемчуг мелкий. И неизвестно еще, что для самого человека мучительней: жидкий суп или мелкий жемчуг.

А у нас были свои заботы. И если бы этот непризнанный пока гений театрального авангарда узнал о них, он уставился бы на нас так же ошарашенно, как смотрели на него мы. И возможно, так же подумал бы: да на что же они тратят время своей жизни?! И был бы, наверное, по-своему прав. Как правы были и мы.

Тоже по-своему.

Между тем время жизни нас уже слегка поджимало. На Казанский вокзал мы приехали в начале пятого, оставили Валеру с его «патролом» на стоянке, прошли на перрон и принялись изучать расписание пригородных электричек. Шансов отловить бывшего лейтенанта Олега Мухина на одном из маршрутов было немного, но все-таки мы решили попробовать. Проще было, конечно, подъехать к нему попозже, когда он после работы вернется домой. А вдруг не сразу вернется? Вдруг отправится к какому-нибудь приятелю или к подружке, если успел ее завести? Можно было и пролететь. А он нужен был сегодня, и как можно раньше. Поэтому распределились:

Док взял на себя Шатуру, Боцман — Черусти, Артист — Виноградове и Фабричную, а мне достался Голутвин и «47-й километр». Договорились, где встретимся после обследования маршрутов, и разошлись по электричкам, поданным на посадку.

Я очень давно уже не был в Москве, в электричках вообще мало ездил, и меня сначала удивило, а потом искренне восхитило то, что в них творилось. Это был настоящий базар, но здесь не покупатели обходили продавцов, а наоборот. Чего только не предлагали бродячие офени, переходившие из вагона в вагон: фильтры для воды, кремы от укусов комаров и простуды, исторические романы, даже подтяжки, выдерживающие вес в сто килограммов. Вешаться на них, что ли? Продавали, понятно, и газеты. В основном дешевые: «Московский комсомолец», «Мир новостей», «Мегаполис-экспресс».

Немного отъехав от Москвы, я прошел весь состав из конца в конец, в Выхино вышел и дождался следующей электрички. В Раменском пересел еще на одну.

Продавцов газет мне попалось человек десять, но Мухи среди них не было. Уже на обратном пути, пройдя от первого до последнего вагона еще две электрички, я понял, что и на этот раз вряд ли мне повезет. Оставалось надеяться, что повезет Боцману, Доку или Артисту. Но повезло все-таки мне.

Где-то на перегоне между Отдыхом и Удельной я услышал сзади знакомый голос:

— Господа, газета популярной информации «Мир новостей» всегда с вами!

Программа телевидения и радио на будущую неделю. Объективный комментарий к сенсационному заявлению генерала Лебедя. Новые законы о налогах с физических лиц. Сенсационные документы о злоупотреблениях в Западной группе войск.

Неизвестное об известном. Лучшая газета для семейного чтения. Всего восемьсот рублей!..

И он пошел вдоль вагона, останавливаясь, чтобы дать газету и получить деньги. Он был в простеньком спортивном костюме, на голове — синяя кепка-бейсболка с сеткой на затылке, с длинным козырьком и надписью «Калифорния». Газеты он держал на сгибе левой руки, так официанты держат салфетки, а через плечо, как у автобусного кондуктора, висела небольшая сумка, куда он складывал деньги. Маленький, щуплый. Муха и Муха. Совсем пацан.

Когда он поравнялся со скамейкой, на которой я сидел, я хотел было окликнуть его, но решил, что в людном вагоне это неудобно — сразу начнут на нас пялиться. Поэтому вышел в заднюю дверь, на ближайшей остановке пробежал два вагона по ходу поезда и заскочил в тамбур, рассчитывая перехватить Муху здесь. И как-то обстановка в этом тамбуре мне сразу очень не понравилась. Я даже не понял чем, но здесь была какая-то опасность. И исходила она от двух качков, которые стояли, привалившись к стенке, прихлебывали пиво из банок и время от времени поглядывали в окошко в дверях, разделяющих вагоны. Будто кого-то ждали. В это же окошко поглядывал и я, высматривая Муху. Минуты через три один из парней, повыше, сказал мне:

— Поди-ка, мужик, в вагон, не маячь тут.

— А в чем дело? — спросил я.

— Во козел! — лениво проговорил второй, плотный такой коротышка. — Сказано тебе, вали отсюда! Не понял? Нет? Объяснить?

Я мог бы, конечно, послушать их объяснения и сам им кое-что объяснить, но не хотелось портить настроение себе. И к тому же мне любопытно было, кого это они здесь поджидают. И зачем.

— Все понял, — заверил я их и вошел в вагон. Но одной из створок дверей не дал полностью закрыться, придержал ногой, чтобы не только видеть, но и слышать, что будет происходить в тамбуре.

Некоторое время там ничего не происходило. Качки беспрепятственно пропустили двух торговцев каким-то расхожим товаром, двух пассажиров, переходящих поближе к голове состава, но когда в оконце мелькнула синяя кепка с надписью «Калифорния», побросали банки и преградили Мухе дорогу.

Его, выходит, ждали? Странно, что им могло от него понадобиться?

— Попался, падла? — обратился к нему высокий. — Опять будешь дуру гнать, что бабки принесешь завтра?

— Обязательно, ребята! — заверил их Муха. — Прямо завтра с утра! Вы где будете? На обычном месте, у расписания?

— Гада! — взревел коротышка. — Ты сколько раз нам это уже говорил? Четыре?

— Пять, — признался Муха. — Но завтра, ребята, железно! Прямо с утра!

— Да он изгиляется над нами, сучонок!

— Боже сохрани! — запротестовал Муха. — Я — над вами? Да вы что?!

— Больше не будет, — проговорил высокий. Своими клешнями он разлепил створки входных дверей и стал в проеме, спиной отжимая одну створку, а ногой придерживая вторую. Кивнул коротышке:

— Делай!

Тот отшагнул к противоположной двери и пригнулся, изготовясь к броску.

Я придвинулся поближе к тамбуру.

— Не суйся туда! — предупредил меня какой-то мужик, стоявший рядом.

— Даже не собираюсь, — сказал я.

И я действительно не собирался. Что мне там было делать? Мне просто любопытно было, как все это будет происходить.

Но ничего особенного не произошло.

Коротышка спиной оттолкнулся от двери и бычком ринулся на Муху с очевидным намерением вышибить его из электрички, которая как раз летела по какому-то мосту или виадуку. Не выпуская из руки газет, а другой придерживая сумку с деньгами, Муха увернулся, в нырке упал на спину и словно бы выстрелил обеими ногами в задницу коротышке, придав ему такое ускорение, что тот сначала выбил, как кеглю, из дверного проема высокого, а следом вылетел сам.

Двери закрылись. В электричках они, как известно, закрываются автоматически.

Да, эти двое, похоже, уже никому ничего никогда не смогут объяснить.

Муха отряхнулся и вошел в вагон.

— "Мир новостей"! — объявил он. — Самая полная и объективная информация обо всех важнейших событиях за неделю!..

— Дай-ка мне, парень, твою газету, — прервал его мужик, который остерег меня соваться в тамбур. — Сдается мне, это правильная газета.

— Но самой важной информации в ней нет, — заметил я.

— Какой? — не оглядываясь, спросил Муха. — он отсчитывал мужику сдачу.

— О том, что лейтенант Варпаховский жив. Он повернулся. И газеты, и сдача вывалились у него из рук.

— Нет, — сказал он. — Нет.

— Да, — сказал я. — Да!..

* * *

Оставался Трубач. Когда все собрались и мы отъехали от Казанского вокзала, был уже восьмой час вечера. Улицы забиты машинами, тротуары кишат людьми. Мы немного поспорили, куда ехать сначала — на Старый Арбат или на Пушкинскую площадь. Но рассудили, что Трубач сейчас, скорее всего, на Арбате — еще довольно светло, день хороший, на Арбате наверняка толпы гуляющих. Так и было. По обеим сторонам Старого Арбата теснились столики с тысячами деревянных матрешек, художники прохаживались возле своих картин, развешанных по заборам и просто разложенных на земле. Через каждые десять-пятнадцать метров стояли парни с гитарами, а то и маленькие оркестры, у Вахтанговского театра какая-то девушка играла на скрипке. Народ слушал, глазел, освежался пивом и чем покрепче.

Я бы тоже с удовольствием послушал и поглазел, но времени не было. Мы прошли Старый Арбат из конца в конец, однако Трубача не обнаружили. Пришлось ехать на Пушку. Валера приткнул «патрол» у «Макдональдса», мы спустились в переход под Тверской. Здесь Трубача тоже не было. Не было и в вестибюле метро. И только на повороте второго подземного перехода услышали саксофон — ни с каким другим не спутаешь. А потом увидели и самого Трубача.

Он стоял у стены между двумя длинными столами-прилавками, на одном из которых были книги, а на другом разные «Пентхаусы» и «Плейбои»: громоздкий, как шкаф, с крупной, рано начавшей лысеть головой, согнувшись над серебряным саксофоном, — будто свечечку защищал своим телом от ветра. Прикрыв глаза и отбивая такт ногой в кроссовке сорок шестого размера, он играл попурри из старых джазовых мелодий, уходя в импровизации, а затем возвращаясь к основной теме. У ног его лежал раскрытый футляр от инструмента, куда слушатели бросали свои «штуки» и пятисотки. Слушателей было немного, человек пять-шесть, одни уходили, их место занимали другие. Иногда кто-нибудь просил сыграть на заказ, он играл, а потом вновь заводил свое. Ему было словно бы все равно, есть слушатели или нет, платят они или не платят, он даже не видел их. Он играл для себя.

Я остановился у стола с «Плейбоями», разглядывая роскошные формы изображенных на обложках див, но больше прислушиваясь к сакс-баритону Трубача.

Заметив это, не слишком молоденькая продавщица, кутавшая плечи в ветровку из-за знобкой сырости, стоявшей в переходе, поинтересовалась:

— Нравится?

— Ничего, — ответил я и подумал, что соло на автомате Калашникова у него все-таки получается намного лучше.

— Он сегодня не в ударе, — объяснила она. — А когда в настроении — такая толпа собирается, что проход закрывают. Но что-то последнее время нечасто такое бывает.

Наметанным своим взглядом она поняла, что я не из тех, кто покупает ее товар, и ей просто хотелось поговорить.

— За место, наверное, приходится отстегивать? — спросил я, демонстрируя тонкое знание современной московской жизни.

Она пожала плечами:

— А что делать?

— А на него наезжали? — кивнул я на Трубача.

— Конечно, наезжали. На всех наезжают.

— И что?

Она как-то странно усмехнулась и ответила:

— Больше не наезжают.

Мы обступили Трубача, вдвое увеличив аудиторию его слушателей.

Воспользовавшись паузой, Док бросил в футляр пятитысячную бумажку и попросил:

— Маэстро, «Голубой блюз», если можно.

Трубач сначала рассеянно кивнул, потом быстро поднял голову и сразу нас всех узнал. И тут же как будто забыл о нас. Отбил кроссовкой такта четыре и неожиданно мощно, чисто, свободно вывел первую фразу. Ну, примерно так, как мы палили бы в небо из своих «калашей» в последний день чеченской войны, салютуя своей победе, — если бы этот день наступил, если бы возможна была победа, и если бы мы до нее дожили.

И пошел! И пошел! Словно бы подменили его инструмент. Или его самого.

Спешившие по переходу люди с размаху втыкались в толпу, сразу образовавшуюся вокруг Трубача, а те, кто успел проскочить вперед, останавливались и возвращались обратно. Купюры полетели в футляр, как хлопья апрельского снега. Не прекращая игры, Трубач ногой закрыл крышку футляра, но деньги продолжали сыпаться и скоро самого футляра под ними не стало видно.

Минуты через две я сказал себе: нет, с этой серебристой загогулиной он управляется не хуже, пожалуй, чем с «калашом». А еще через минуту поправился: лучше. Хотя, казалось бы, лучше просто не может быть. Может, оказывается. И намного.

Продавщица «Плейбоев» протиснулась сквозь толпу и сказала мне, сияя глазами:

— А что я вам говорила?

На последних тактах Трубач поднялся на такую высоту, что казалось: не хватит ему ни дыхания, на самого сердца. Но серебряный звук его саксофона уходил все выше и выше, как сверхзвуковой истребитель с вертикальным взлетом вонзается в чистое небо, оставляя за собой белый инверсионный след. И где-то там, в стратосфере, во владениях уже не человека, а самого Бога, этот след истончился и исчез.

Все.

Трубач положил саксофон на хлопья денег, перешагнул через него и обнял нас.

Всех пятерых сразу. А заодно — случайно, наверное, — и продавщицу «Плейбоев».

Только у него могло так получиться.

Вот теперь мы были все вместе.

* * *

Я попросил Валеру связаться с полковником Голубковым и сказать, что мы готовы встретиться с ним через час. Ехать в Гольяново было минут тридцать пять — сорок, но я взял небольшую фору, чтобы до встречи с Голубковым успеть поговорить с ребятами. Но уже у подъезда притормозил. Вдруг дошло: эта конспиративная квартира вполне могла прослушиваться. Черт. Как я раньше об этом не подумал! Я постарался вспомнить, не сказал ли чего лишнего. Но, кроме фразы «Ни одному его слову не верю!», ничего не вспомнил. Точно, прослушивалась. И Голубков это знал, поэтому так неопределенно реагировал на мои слова. Значит, Волков в курсе, что я о нем думаю. Да и черт с ним. Но о чем я буду говорить с ребятами — об этом ему знать было необязательно. Поэтому я сказал Валере, что мы перекурим на свежем воздухе. Он кивнул и отогнал машину в сторонку, чтобы не светиться перед подъездом, а мы расположились в глубине двора вокруг стола, на котором местные пенсионеры забивали «козла».

Мой рассказ выслушали не перебивая. Когда я закончил, Боцман спросил:

— Кто такой Назаров? Я объяснил. Артист:

— Что с ним сделают?

Я повторил то, что сказал мне Волков.

Муха:

— Ты в это веришь?

— Нет. В досье есть копии материалов уголовного дела, его завела Генеральная прокуратура. Приписки в объемах работ, расхищение стройматериалов.

Ущерб — около шести тысяч рублей. Квалифицировано: в особо крупных размерах. При миллионных оборотах — в ценах тех лет — вряд ли размеры эти такие уж крупные.

После взрыва яхты дело закрыли — в связи со смертью обвиняемого.

Трубач:

— Думаешь, теперь откроют?

— Не исключено — И посадят?

— Постараются.

Док:

— У него будут хорошие адвокаты.

— А у них — хорошие прокуроры.

— Грязное дело, — сказал Муха.

Я кивнул:

— Да. Но они выкупили Тимоху.

— Выходит, у нас нет выбора? — спросил Артист.

— Почему? Выбор всегда есть. Сам знаешь: быть иль не быть.

— Значит, закрыли тему, — заключил Док.

Мне было интересно, как они отреагируют на сообщение о пятидесяти тысячах баксов, которые я выжал из Волкова за эту работу. Вяловато отреагировали. Лишь Трубач с усмешкой сказал:

— С этого надо было начинать!

— Эти бабки можно заработать более простым способом, — заметил Боцман.

— Каким? — заинтересовался Муха.

— Банк ограбить.

— Это, конечно, намного проще, — согласился Муха.

Вот так они и отреагировали. И я понимал почему. Эти пятьдесят тысяч были как орден, который любят обещать генералы, ставя трудную боевую задачу. А какой нормальный солдат думает об ордене перед боем? Между каждым из нас и этими деньгами стояло дело, поэтому они и ощущались как некая эфемерность. Они словно бы еще не существовали.

Подошел Валера, напомнил:

— Время.

Мы поднялись на восьмой этаж. Валера впустил нас в квартиру, сам остался на лестничной клетке и запер за нами дверь. Я успел предупредить ребят о прослушке, поэтому осматривались они молча. В комнатах никого не было, а на кухне, как и накануне, сидел тот же молодой парень в штатском с тем же кейсом, прикованным к руке, и читал те же «Известия». Он никак не прореагировал на наше появление, даже мельком не глянул, и у меня создалось впечатление, что он — часть стандартного кухонного набора. Как газовая плита. Или как холодильник.

Минуты через три стукнула тяжелая входная дверь, и в спальне, где мы расположились, потому что в других комнатах для шестерых было тесно, появился полковник Голубков, а с ним — какой-то штатский, лет пятидесяти, довольно высокий, в хорошо сидящем на нем темном костюме, с уверенным лицом. Он был явно той же породы, что и Волков, разве что калибром поменьше.

— Александр Николаевич, — представил его Голубков. — Он руководит операцией.

«Нифонтов, — вспомнил я. — Генерал-майор».

Он быстрым внимательным взглядом оглядел нас. Показал на часы на моей руке:

— "Командирские". Сменить.

Боцману — на его спецназовские ботинки:

— Сменить.

Мухе — под курткой у него была офицерская рубашка «хаки»:

— Сменить.

Еще раз окинул нас общим оценивающим взглядом и недовольно покачал головой.

— Туристы, значит… — По легенде — да, — подтвердил Голубков. — Кто откуда: из Калуги, из Москвы, из Подольска. Случайно оказались в одной группе.

— Туристы — допустим. А насчет случайно… Нет. Они же — как горошины из одного стручка. Взвод. Посмотрите внимательно.

— Вы правы. Команда, — согласился Голубков. — Может, пусть так и будет — команда? Спортсмены, допустим. Вторая сборная Московской области. Легкая атлетика. Или биатлон.

— Стрельба, — поправил Нифонтов. — Это им ближе. Как они оказались на Кипре?

— В порядке поощрения. Награждены бесплатными путевками за третье место на первенство области.

— А почему не за первое? — спросил я.

— Проверяется, — объяснил Голубков.

— Кто дал путевки? — уточнил Нифонтов.

— Национальный фонд спорта. Это в их компетенции.

— Согласен. Позаботьтесь, чтобы в фонде были их данные.

— Будет сделано.

— Здравствуйте, товарищи спортсмены! — обратился к нам Нифонтов.

— Здорово, тренер, — ответил за всех Трубач. Нифонтов усмехнулся и кивнул:

— Давайте работать.

Голубков принес из кухни планшет, извлек из него три крупномасштабные карты и десятка полтора цветных снимков и разложил их на кроватях. На снимках был курортный городок или поселок, чем-то напоминающий Ялту, снятый в нескольких ракурсах белый двухэтажный дом, полускрытый высокой каменной оградой и ветвями каких-то деревьев, и два человека — за столиком уличного кафе, на набережной, возле ворот дома. Один — высокий, плотный, немного болезненного вида, с редкими русыми волосами. Другой — на голову ниже, круглый, с лысиной, с сигарой во рту.

Оба в летних костюмах, в рубашках с короткими рукавами. Низенький — в шортах, из которых довольно нелепо торчали загорелые кривоватые ноги.

— Высокий — это Назаров, — объяснил Голубков. — Тот, что с лысиной, — Борис Розовский, его компаньон и друг… Это — вилла, Розовский арендовал ее на чужое имя. Сигнализация, видеокамеры, шесть человек вооруженной охраны — местные секьюрити, турки.

На плане Ларнаки он показал квадратик виллы и почти рядом — пансионат «Три оливы». Там нам предстояло жить.

На второй карте был остров Кипр, на третьей — выкопировка топографического плана участка польско-белорусской границы в стороне от трассы Белосток — Гродно.

Название поселка или городка Нови Двор было обведено красным фломастером.

— От Нови Двора до границы — пять километров, — продолжал объяснения Голубков. — Дорога местная, пограничного пункта нет. В двух километрах южнее — сосновый бор с густым подлеском, подходит прямо к границе. За контрольно-следовой полосой — тоже лес. Граница охраняется из рук вон плохо. Из Нови Двора позвоните по этому телефону… — Он написал номер, показал всем. — Запомнили? — Тут же сжег бумажку в пепельнице. — Ответит диспетчер. Скажете только одну фразу: «Посылка готова, встречайте ночью». И назовете точное время. Этой же ночью перейдете границу. На нашей стороне вас встретит майор Васильев. Ровно в двух километрах к югу от дороги, не перепутайте. Пароль и отзыв вам тоже скажет диспетчер.

Я с сомнением всмотрелся в точку этого Нови Двора.

— Почему выбрано это место? Там же наверняка каждый новый человек на виду.

— Наоборот, — возразил Голубков. — Там сейчас огромная автомобильная барахолка. На территории бывшего военного городка. Со всей Европы старую рухлядь свозят. Проходной двор. Туда полк веди — никто внимания не обратит.

— Как мы доберемся до Нови Двора? — спросил Док, когда полковник закончил объяснения.

— Ваши проблемы. С Кипра — паром, теплоход, самолет. Можете — через Турцию.

Или через Грецию, Болгарию и Румынию. Транзитные визы у вас будут. С транспортом — тоже на месте определитесь. Купите подержанный микроавтобус. Или две легковые машины. На заключительном этапе без своего транспорта вам не обойтись. Деньги на это предусмотрены. Машины бросите у границы.

— Возможны и другие варианты пересечения границы, — заметил я. — Через Брест, Чоп. Или морем до Одессы или Новороссийска. Вполне легальные. Особенно если нам удастся убедить Назарова добровольно уехать с нами.

— Абсолютно исключено, — вмешался Нифонтов. — Могут быть попытки перехватить объект. Оперативное наблюдение ведут наши коллеги из смежных, так скажем, организаций. Нет гарантий, что эта информация не поступает и к другим заинтересованным лицам. Ваша задача: доставить объект на белорусскую сторону границы. Живым. После этого ваш контракт будет считаться полностью выполненным.

Еще минут двадцать уточняли детали. Но, в общем, все было ясно. Ясно, что ничего не ясно. Но я не стал делиться с нашими работодателями своими соображениями.

То ли Нифонтов что-то почувствовал, то ли спросил просто так, на всякий случай:

— У вас есть сомнения? В частностях или в сути?

— В частностях — ничего, кроме сомнений. Насчет сути… — Я пожал плечами. — Вы — заказчик. А мы — ну, как портной. Хотите двубортный костюм — сошьем двубортный.

Однобортный — будет однобортный. Я только одно могу уточнить: кепочку с пуговкой?

— Значит, вопросов нет, — заключил Нифонтов.

Голубков уложил карты и снимки в планшет, собрал у нас паспорта и прошел на кухню. Вернувшись, раздал увесистые пакеты в плотной оберточной бумаге.

— Ваш гонорар. Можете не пересчитывать — банковская упаковка.

Мы и не стали пересчитывать. Только Боцман разорвал на одной из пачек бандероль и начал изучать стодолларовую купюру: смотрел на свет, щупал, разглядывал под разными углами крупный портрет Бенджамина Франклина.

— Боишься, что фальшивка? — удивился Голубков.

— Знали бы вы, сколько сейчас фальшивых баксов ходит! — ответил Боцман. — У моей кассирши однажды детектор забарахлил, так за один день налетела на две сотни!.. Похоже, настоящие, — закончив осмотр, сказал он.

— Я передам нашим специалистам, что вы одобрили их работу, — пообещал Нифонтов.

— Самолет завтра в восемнадцать тридцать, — напомнил Голубков. — Сбор в шестнадцать ноль-ноль в Шереметьеве-два. Получите документы, билеты, деньги на расходы. Летите по путевкам турагентства «Эр-вояж», в Никосии вас встретит симпатичная девушка — их гид. Никаких записных книжек, писем, телефонов, только паспорта и водительские удостоверения. Никаких самостоятельных передвижений по Москве, машины для вас будут завтра в девять утра. Место сбора водители знают.

Сегодня переночуете здесь.

— В режиме гауптвахты? — спросил я.

— Это просто мера предосторожности. Мы хотим быть уверенными, что кого-нибудь из вас не потянет искать приключений. Их у вас и без того будет достаточно. До завтра!..

Нифонтов и Голубков ушли. Я выглянул на кухню — малого с кейсом тоже уже не было. Когда я вернулся в спальню, ребята сидели на кроватях и тупо молчали.

Поговорить было о чем, но говорить было нельзя.

— Я чувствую себя проституткой, — заметил Муха. Повертел в руках пакет с баксами и добавил:

— Валютной.

— Прогресс, — успокоил его Трубач. — Раньше ты был просто шлюхой, которую имели практически за бесплатно.

— Мы теперь, выходит, наемники, — подытожил Артист.

А Док поправил:

— Солдаты удачи…

* * *

На следующий день в восемнадцать тридцать мы вылетели на Кипр чартерным рейсом Москва — Афины — Никосия. Но до этого Боцман успел смотаться в Калугу на выделенной для него «Волге», а я с Валерой на его «патроле» — в Затопино. Я понимал, что, если отдам Ольге баксы, она с ума от беспокойства сойдет. Поэтому спрятал деньги в чулане и показал Тимохе место. Объяснил:

— Здесь сорок пять штук моих и тридцать тысяч зеленых твоих. Не спорь, так решили. Считай, что это твои комиссионные за наш контракт. И если что… Понял?

— Никаких «если что», — ответил он. — Понял?..

И когда джип перевалил через кювет, отделявший деревенский проулок от грунтовки, я почему-то велел Валере свернуть к Спас-Заулку и через четверть часа стоял один в полутемном храме.

* * *

"Это я, это я, Господи!

Имя мое — Сергей Пастухов.

Чин мой на земле — раб Твой.

Дело мое — воин.

Твой ли я воин, Господи? Или князя Тьмы?..

Отец мой небесный, всемилостивый, всеведущий и всемогущий, снизойди к бедным детям твоим, вразуми их и наставь на путь истинный, очисти помыслы их и благослови дела их. И да не будут обделены милостями Твоими и справедливостью Твоей близкие, любимые и любящие их…"

Глава четвертая. Объект внимания

I

С наступлением темноты на южное побережье Кипра обрушивался звон цикад. Из многочисленных уличных кафе и баров на набережной доносились звуки музыки, к полуночи они слабели, а позже исчезали вовсе. Оставались лишь цикады, редкие гудки буксиров на рейде Ларнаки и мерный шум волн, лениво накатывавших на пустые пляжи с выпирающими из песка ноздреватыми каменными глыбами. В легких струях ночного бриза с жестяным шелестом терлись друг о друга листья дубов, покачивались вершины кипарисов и ветви алеппских сосен, в купах которых белели обнесенные террасами виллы, делающие курортные предместья похожими на гавань, где у причалов теснятся дорогие яхты и многопалубные пассажирские теплоходы. А потом все поглощала ночь — мертвая, прекрасная, страшная.

Аркадий Назаров, человек, обозначенный в оперативной разработке Управления по планированию специальных мероприятий как объект внимания, полулежал в белом кожаном шезлонге во дворе одной из вилл в фешенебельном пригороде Ларнаки. Двор был надежно укрыт от внешнего мира высоким каменным забором и плотным строем кипарисов, по всему периметру ограды постоянно дежурила охрана — молодые смуглые турки, специально выписанные из Анкары. Они не говорили по-гречески и чувствовали себя в этой части острова, населенного греко-киприотами, как во вражеском окружении.

Рядом с шезлонгом Назарова стоял низкий белый стол с квадратной бутылкой виски «Уайтхолл» и серебряным ведерком со льдом, в метре от стола и шезлонга за невысоким мраморным бортиком чернела вода в овальном бассейне, в ней отражались круглые садовые фонари… Проклятая бессонница!

Проклятая ночь!..

А ведь ночь когда-то была его временем. Ночью отпускало нервное напряжение дня, снисходило глубокое успокоение.

Привычку к ночному образу жизни Назаров приобрел еще в юности, во время учебы на экономическом факультете МГУ. С матерью и младшей сестрой он жил в двенадцатиметровой комнате в огромной коммунальной квартире на Тишинке, и в сутках было всего несколько часов, когда он мог спокойно, без помех, заниматься на общей кухне: с часу ночи, когда в квартире засыпали, и до начала шестого утра, когда принималась греметь чайником и кастрюлями соседка, работавшая на швейной фабрике в первую смену. Позже, после университета и двух лет бессмысленного нищенского прозябания в плановом отделе Минцветмета, он попал на Колыму, в старательскую артель, мывшую золото на отработанных приисках. Летний сезон был короткий, работали по двенадцать часов в сутки без выходных, и молодой, крепко сбитый, высокий и сильный Аркадий Назаров уставал не от тяжелого промывочного лотка, не от перелопачивания отвалов, а оттого, что некуда было укрыться от беспощадного солнца долгого полярного дня. Даже в балок, где старатели спали, сменяя друг друга на деревянных топчанах, сквозь тряпье на оконцах проникали солнечные лучи, не давая забыть про море света и режущее глаза сверкание наледей на обступивших прииск гольцах. И когда после первого сезона он вернулся в Москву и вышел из самолета на ночной внуковский аэродром, словно бы тяжелый рюкзак спал с его плеч. Груз, привычный, как горб, о котором он даже не подозревал. И тогда он понял, чего хочет: быть свободным, диктовать времени свой счет. И чтобы всегда в его полном владении была ночь. Царица ночь.

А это означало: быть богатым.

Свои первые деньги Аркадий Назаров заработал на Колыме. После трех сезонов на сберкнижке у него было около двадцати тысяч рублей. По тем временам, когда двести рублей в месяц считались очень приличной зарплатой, двадцать тысяч — это было немало, с ними можно было начать присматриваться к какому-нибудь делу. Но тут жена, отношения с которой разладились уже через год семейной жизни, а после рождения сына стали и вовсе невыносимыми, подала на развод и по решению суда о разделе совместно нажитого имущества ополовинила его счет. Он уже собрался на Колыму на четвертый сезон, но тут его нашел Борис Розовский, бывший его сокурсник, и уговорил его ехать командиром ССО — студенческого строительного отряда — в Дудинку на сооружение причалов. К тому времени ССО выродились в бригады умелых шабашников, составлявшиеся не из студентов, а из аспирантов, младших научных сотрудников и молодых инженеров: к отпуску накапливали отгулы, всеми правдами и не правдами брали еще месяц-полтора за свой счет и отправлялись на Крайний Север или в Сибирь, чтобы подработать к своим инженерским или мэнээсовским ста двадцати.

Аркадии согласился. Но не потому, что подряд был выгодным. Причиной послужила случайно прочитанная статья в «Литературной газете», автор которой, позже ставший видной фигурой в экологическом движении, выступал за немедленный запрет молевого и котельного сплава леса по Лене, Оби, Ангаре и Енисею: запани прорывает, плоты-"кошеля" разбивает на перекатах, огромное количество леса тонет и гниет, отравляя великие сибирские реки. В подтверждение масштабности экологического бедствия приводился пример: в водах Карского моря и моря Лаптевых на долготе устьев Енисея, Оби и Лены вовсю промышляют финские предприниматели, наладившиеся вылавливать вынесенные течением бревна, грузить их на лесовозы и отправлять на свои целлюлозно-бумажные комбинаты.

Угроза флоре и фауне великих сибирских рек оставила Назарова безучастным, а вот информация о финских предпринимателях очень даже заинтересовала. Если они вылавливают столько леса вдалеке от устьев, что на этом почти дармовом сырье могут работать целые комбинаты, сколько же можно собирать в самих устьях?

За время работы студенческого отряда в Дудинке Аркадий досконально изучил обстановку, свел знакомство с нужными людьми из руководства порта и Енисейского пароходства. А вернувшись в Москву, всю зиму потратил на пробивание кооператива экологической направленности. В те годы законами кооперативный способ производства был предусмотрен, но создание кооперативов было обставлено таким количеством ограничений, что пройти сквозь них было не легче, чем провести котельную сплотку по ангарским и енисейским порогам. Добрая половина денег, скопленных Назаровым, и все, что сумел заработать и достать в долг Борис Розовский, ушло на подарки, коньяки и рестораны для чиновничьей сошки, а остальное — на подмазку деятелей из Центробанка за разрешение на кредит. Когда же, наконец, производственный кооператив «Экология-лес» обрел официальный статус и на счету его появились сто тысяч кредита, дело пошло живее. Назаров заключил с Дудинским портом договор на очистку акватории порта от топляков, таранивших моторки и иногда даже пробивавших обшивку судов, оговорив отдельным пунктом, что извлеченный в ходе работ лес становится собственностью кооператива, арендовал на месте несколько буксиров и три баржи-самоходки, и как только прошел ледоход, кооператив приступил к работе.

Результаты первого сезона оказались ошеломляющими. За три с половиной месяца навигации кооператив «Экология-лес» поставил Игаркскому лесокомбинату около трехсот тысяч кубометров древесины — столько, сколько дает за год средних размеров леспромхоз. И хотя госрасценки были мизерные, чистая прибыль кооператива — после возвращения кредита, оплаты аренды и щедрого расчета с рабочими — составила около шестисот тысяч рублей.

В следующую навигацию в низовьях работало уже двенадцать самоходных барж и лесовоз класса «река—море» водоизмещением в тридцать тысяч тонн. Расчетная прибыль переваливала уже за миллион, но Назаров понимал, что это не те деньги, которые может дать дело. Нужно было искать выход на заграницу. Это было настолько сложной проблемой, что Борис Розовский, коммерческий директор кооператива, только руками замахал, когда Назаров изложил ему свою идею: «И думать брось! Ничего из этого не выйдет!» Но ему не удалось переубедить друга и компаньона.

В те годы западный рынок был наглухо закрыт для мелких российских товаропроизводителей, даже найти возможного партнера было задачей не из простых.

В один из дней на арендованном вертолете он прилетел на Диксон и свел знакомство с командиром погранотряда, базировавшегося на острове. Имя Назарова в этих краях было уже известно, быстрому сближению способствовал и ящик армянского коньяка, запасы которого Аркадий держал как раз для таких случаев. Преисполнившийся к гостю самыми дружескими чувствами, пожилой майор, дотягивавший на Диксоне до пенсии, охотно выполнил его просьбу: разрешил пойти на сторожевике в патрулирование и даже сам вызвался его сопровождать.

Расчет Назарова оказался верным. Уже на втором часу был замечен финский лесовоз, промышлявший сбором топляка. Командир погранотряда объяснил, что это дело обычное и они ограничиваются в таких случаях приказом судну-нарушителю немедленно прекратить незаконный промысел. Но на этот раз — по настоятельной просьбе Назарова — командир сторожевика приказал капитану судна оставаться на месте и подать трап для пограничной проверки. Вместе с патрульной группой на борт поднялся и Назаров. Перепуганный капитан беспрекословно предъявил пограничникам все документы, выслушал строгое предупреждение о недопустимости незаконной деятельности в территориальных водах СССР и, едва патруль вернулся на сторожевик, лесовоз на полном ходу ушел на север. Но своей цели Назаров достиг: выяснил, что лесовоз зафрахтован фирмой «Энсо», которой принадлежало несколько деревообрабатывающих и целлюлозно-бумажных комбинатов в Финляндии. Генеральная дирекция фирмы размещалась в Хельсинки, а имя владельца было Урхо Хямяляйнен.

Вернувшись после окончания навигации в Москву, Назаров купил в «Интуристе» для себя и Бориса Розовского путевки в Финляндию и в Хельсинки встретился с господином Хямяляйненом. Генеральный директор и он же владелец фирмы "Энсо* вежливо выслушал предложение молодых русских господ поставлять его фирме необходимое количество леса на десять процентов дешевле, но интереса к их предложению не проявил: его вполне устраивала существующая схема. Это не обескуражило Назарова. Он оставил владельцу «Энсо» свою визитную карточку на двух языках, русском и английском, и попросил связаться с ним, если господин Хямяляйнен изменит свое решение. Он знал, как заставить его это сделать.

Самым сложным оказалось, как и предупреждал Борис, получить разрешение на внешнеэкономическую деятельность. Пришлось проникать в верхние эшелоны власти.

Но у Назарова уже был широкий круг деловых знакомых, выйти через них на нужных людей не составило особого труда. В ход пошли не рестораны и коньяки, а суммы с тремя и четырьмя нулями. Алчность чиновничества могла равняться лишь его трусливости. Редко кто отваживался брать просто деньги. Приходилось изворачиваться: в порядке дружеской услуги подсовывались «Жигули» и «Волги», якобы купленные Назаровым по госцене, дорогие мебельные гарнитуры за полцены — якобы с браком. На самом же деле Назаров покупал все это на черном рынке и переплачивал вдвое, а то и втрое. И как это издревле повелось на Руси, взятки брались не за нарушение закона, а за его исполнение.

Все это вызывало у Назарова раздражение, переходившее в бешенство. Не денег было жалко, деньги были, после двух сезонов кооператив «Экология-лес» имел уже больше трех миллионов чистой прибыли. Бесила необходимость стелиться перед министерскими и партийными шишками, к каждому искать подход, помогать этим рвачам влезть на елку и ж… не ободрать. Как говорили раньше купцы: «И капитал приобрести, и невинность соблюсти». «Знаешь, как я представляю себе правовое государство? — в один из таких моментов сказал Назаров Борису. — Вот как: окошечко, над ним надпись — „Прием взяток“, а рядом — прейскурант: кому, сколько, за что, когда, до того или после». А в другой раз приказал документировать все взятки, переговоры вести под скрытый магнитофон, записи расшифровывать и вместе с пленками хранить в сейфе.

Так или иначе, но разрешение на внешнеэкономическую деятельность было получено, и последний этап комбинации реализовался уже практически без труда. В конце июня, когда на Енисее возобновилась навигация, Назаров вновь прилетел на Диксон. Никто не знал, о чем он полночи проговорил с начальником погранотряда, но уже через несколько дней произошли события, которые едва не привели к международному скандалу. По приказу майора пограничными сторожевиками были задержаны три финских крупнотоннажных лесовоза, промышлявших сбором бревен, отконвоированы на Диксон, груз конфискован, а капитаны и члены экипажей арестованы. О чем начальник погранотряда специальным рапортом и поставил в известность вышестоящее начальство. И хотя все было сделано строго по закону, руководство погранокруга даже растерялось от такой самодеятельности тихого майора, а когда дело дошло до Москвы, там и вовсе за голову схватились.

Отношения СССР с Финляндией были самые что ни на есть дружественные, Хельсинки отводилась главная роль в проведении политики детанта на Западе, и осложнять эту чрезвычайно выгодную для Москвы дружбу из-за каких-то трех паршивых лесовозов, вылавливавших никому не нужные топляки, — это было черт знает что: не просто глупость, а настоящая провокация.

Поэтому, не дожидаясь официального запроса из Хельсинки, капитанов и экипажи освободили из-под ареста, вернули груз и разрешили покинуть Диксон, что финны и сделали. А ретивого майора отправили на пенсию. И хотя, продержись он еще полгода, пенсия его была бы рублей на пятьдесят больше, увольнение его не огорчило. Он дал роскошный прощальный ужин своим сослуживцам и вместе с семейством улетел на материк, в Подмосковье, где его ждал просторный дом с участком, купленный на его имя и отремонтированный кооперативом «Экология-лес».

И хотя до дипломатических осложнений дело не дошло, в Финляндии эта история получила огласку. В итоге все судовладельцы, сотрудничавшие с фирмой «Энсо», аннулировали контракты, других желающих получить этот подряд не нашлось. И не прошло и недели, как в московскую контору кооператива «Экология-лес» пришла телеграмма из Хельсинки, в которой господин Хямяляйнен предлагал господину Назарову встретиться и обсудить условия делового сотрудничества между кооперативом и фирмой «Энсо». И уже в том же сезоне половина выловленного в устье Енисея леса ушла в Финляндию, а затем поставки леса в Игарку и вовсе были прекращены.

К середине восьмидесятых годов «Экология-лес» представлял собой уже мощное многопрофильное предприятие. Десятки его буксиров и лесовозов промышляли сбором топляков не только на Енисее, но и в устьях Оби и Лены. В отдельное структурное подразделение входило восемь крупных старательских артелей золотоискателей — кооператив обеспечивал их бульдозерами и другой техникой, что для старателей всегда было самой острой проблемой, финансировал сезонные работы, оплачивал перевозку рабочих и закупку продовольствия, за что получал изрядный процент прибыли. Дело стремительно разрасталось. Оборот «Экологии-леса», преобразованного в многопрофильный кооператив «Практика» с правом внешнеэкономической деятельности, исчислялся десятками миллионов рублей в год.

Проблема денег как гаранта личной свободы давно уже осталась для Назарова далеко позади. Он купил хорошую трехкомнатную квартиру для матери и сестры, помог удачно, хоть и с очень большой доплатой, разменяться бывшей жене, которая успела за несколько лет после их развода сменить двух мужей и обзавестись двумя дочерьми от разных отцов. Один из ее мужей был модный поэт, другой телевизионный режиссер. Они то исчезали, то возвращались, и когда Назарову случалось звонить или заезжать за сыном, чтобы взять его к себе на выходные, он никогда не мог заранее угадать, с кем из них он столкнется. В конце концов, обремененная малолетними дочерьми и своими утонченными и чрезвычайно сложными отношениями с мужьями, жена согласилась отдать Назарову двенадцатилетнего Сашку, который без присмотра начал отбиваться от рук.

К тому времени у Назарова была удобная двухкомнатная квартира в Сокольниках, где он жил со своей второй женой Анной. Она была на десять лет моложе его. После окончания Красноярского цветмета и раннего неудачного брака она взяла распределение на Колыму и работала в геологическом отделе треста «Магаданзолото», куда Назаров прилетал, чтобы определить дислокацию старательских бригад на очередной сезон. Там они познакомились и сошлись — случайно, без признаний в пылкой любви, как сходятся одинокие, душевно неприкаянные люди, благодарные друг другу за временное тепло и не строящие никаких планов на совместное будущее. Но встреча эта не стерлась, как чаще всего бывало, из памяти Назарова. Через полгода он приказал Борису Розовскому срочно вылететь в Магадан, предложить Анне работу в центральном офисе кооператива и привезти ее в Москву. При этом — не упоминая ни словом, что инициатива эта исходит от Назарова, который был для Анны обычным командированным, занесенным в магаданскую тьмутаракань служебными обязанностями.

Борис все понял. В отличие от Назарова, совершенно равнодушного к житейской мишуре, он знал толк в красивой жизни. И обставил появление Анны в Москве в соответствии со своими представлениями о том, как это должно произойти. На руку ему оказалось, что начался отпускной сезон, аэропорт Магадана был битком забит желающими вылететь на материк, за билетами записывались в очередь на месяц вперед. Не долго думая, Розовский закупил коммерческий рейс, и на борту «Ту-154» единственными пассажирами, вокруг которых крутились шесть бортпроводниц, были лишь он и Анна. Через восемь с половиной часов самолет приземлился во Внуково-2 и подрулил к стеклянному павильону, предназначенному для приема правительственных делегаций к самых высоких гостей. От павильона к трапу самолета тянулась красная ковровая дорожка. На ней стоял Назаров в своем лучшем костюме и с огромным букетом белых роз.

Через два часа заведующая Сокольническим загсом зарегистрировала их брак.

Когда они остались одни, Анна сказала:

— Я чувствовала себя Золушкой на королевском балу. Не знаю, как сложится, но эту сказку я никогда не забуду. Спасибо, Аркадий.

Назаров был тронут.

К его удивлению, Анна проявила недюжинные деловые способности. Она закончила курсы стенографии, быстро вникла в дела кооператива и вскоре стала заведующей канцелярией и личной секретаршей Назарова. При ней дела в канцелярии были в идеальном порядке, не терялась ни одна бумага, не оставались без ответа ни одно письмо и ни один телефонный звонок. Она сопровождала Назарова во всех деловых поездках, а на его возражения отвечала: «Хватит с нас случайных встреч».

Единственное, что омрачало их семейную жизнь, было то, что Анна — из-за неудачного первого аборта — не могла иметь детей. Не смогли помочь даже лучшие специалисты. Поэтому она обрадовалась, когда Назаров сказал ей, что Сашка будет жить с ними.

Очень непросто складывались их отношения. Парень был зажатый, безвольный, хотя и с унаследованным от матери гонором. Отца он побаивался, зная его крутой и взрывной характер, Анну в грош не ставил. Она поднималась в половине седьмого утра, чтобы приготовить ему завтрак и проводить в школу, до позднего вечера просиживала с ним за уроками, в ответ же получала трусливо-неявное и изощренное хамство, на которое способны только дети в период ломки голоса и характера.

Иногда, застав на кухне жену с опухшими от слез глазами, Назаров готов был схватиться за ремень, но Анна вставала между ним и сыном взъерошенной квочкой.

Назарова поражало ее упорство и педагогическое чутье. Она связалась с одним из московских туристических клубов и вытаскивала Назарова с сыном в походы — пешие и на байдарках, записалась на курсы английского языка — раз в неделю втроем они изображали из себя лондонских туристов в Москве (метод обучения был ситуационный) и хохотали над идиотскими текстами, которые вынуждены были произносить. Потом вычитала в газете, что приглашаются желающие помочь в восстановлении храма Сергия Радонежского: ездили туда по воскресеньям, разбирали завалы, таскали мусор с такими же, как они, добровольцами, а после работы, сложив припасы, пили чай в трапезной. Как ни странно, но все это, в конце концов, дало результат: Сашка стал лучше учиться, сблизился с отцом, а когда Анна подхватила однажды воспаление легких и на две недели слегла в постель, почти не отходил от нее, бегал за лекарствами по аптекам, мерил температуру, кормил с ложечки, сам варил для нее бульоны и каши, даже стирал что-то. Назаров предложил нанять сиделку, но Сашка так резко запротестовал, что стало ясно: Анна выиграла эту нелегкую житейскую битву.

Они давно уже жили не в Сокольниках, а в просторной квартире на Котельнической набережной, окнами на Москву-реку, с кухней-столовой, комнатами для Сашки и Анны, спальней и кабинетом Назарова, обставленными так, как он когда-то мечтал: глубокие кожаные кресла, такой же диван, камин с решеткой каслинского фигурного литья, старинные напольные часы, гулко отбивающие в ночи невозвратимые кванты жизни.

За порогом этого кабинета оставалась дневная мельтешня, молчал отключенный телефон, ночь приглушала шумы огромного города. Здесь Назаров оставался наедине с собой. Иногда он читал — то, что случайно попадалось под руку в его обширной, хорошо подобранной библиотеке, реже смотрел телевизор, а чаще просто сидел, откинув голову на спинку кресла, положив руки на подлокотники и вытянув длинные ноги. И ни о чем не думал. И в этом бездумье, незашоренности конкретными делами каким-то странным образом являлись ему решения главных, глобальных для его жизни и для его дела проблем. А если не решения, то сами проблемы — в их общем, абстрагированном от конкретики виде.

Его положение становилось уязвимым, даже в чем-то опасным. Мысль эта, явившаяся в одну из таких ночей, была неожиданной и вместе с тем абсолютно верной. И дело было не в том, что в финансовой отчетности кооператива и его филиалов постоянно рылись целые бригады ревизоров из КРУ и местных финотделов, мечтая изобличить в преступных махинациях новоявленного миллионера. Опасность была в другом — в его обособленности, неучастии в политической борьбе, втягивающей в свою орбиту все более широкие пласты общества. Борьба эта была неявной, как болезнь в раннем инкубационном периоде, проявлялась перестановками ключевых фигур в ЦК и правительстве, безадресной полемикой в газетах и журналах на общеэкономические темы. К Назарову обращались за разрешением написать о его кооперативе. Либеральная «Литгазета» — чтобы на примере трудностей его становления проиллюстрировать коренные пороки существующей экономической системы. «Правда» — наоборот: чтобы доказать огромные резервы социалистической плановой экономики, в рамках которой могут успешно сосуществовать и развиваться все формы собственности и способы производства.

Назаров отклонил оба предложения. Но чувствовал, что бесконечно долго сохранять нейтралитет ему не удастся. Так вполне можно было оказаться между двух огней. Каким бы разным богам ни поклонялись коммунисты и либералы, в основе своей они были совками и принцип «Кто не с нами, тот против нас» сидел в каждом из них неискоренимо. Да и вообще, пора было выходить из тени.

Проблемы выбора для Назарова не существовало. Как ни претило ему краснобайство и самолюбование либеральной интеллигенции, но будущее было за свободной рыночной экономикой, идеи которой она робко, с многочисленными оговорками озвучивала на «круглых столах» и в проблемных статьях. Убежденность свою Назаров черпал не из этих статей и даже не из аналитических докладов, которые готовились для Политбюро социологическими центрами (эти доклады втихаря давал читать Назарову один из его знакомых, занимавших заметное место в правительстве). Нет, опорой ему служил собственный опыт. На своей шкуре он испытал носорожью непрошибаемость государственного аппарата, полнейшую его неспособность воспринимать проблемы реальной жизни, продажность и карьеризм всей номенклатуры — советской и партийной, столичной и местной. Он своими глазами видел полуразворованные заводы, поголовно спившиеся деревни. Но видел он и другое: как преображаются люди, когда им дают настоящую работу и платят за нее настоящие деньги. И при всем своем неприятии высоких слов и пафоса в любых его формах на вопрос, верит ли он в возможность возрождения России из коровьей апатии, беспробудного пьянства и смрада, ответил бы без колебаний: да, верю.

Похоже, пришла пора подкрепить эту веру делом. Не делом даже, для дела еще не было опоры, — жестом. Но и жест в смутной политической ситуации тех лет мог быть весомым поступком.

Но лишь в том случае, если бы он был замечен, а не остался фигой в кармане.

Как это сделать — об этом следовало подумать.

И так случилось, что долго раздумывать Назарову не пришлось.

Через несколько дней Борис Розовский привел в его служебный кабинет, располагавшийся на втором этаже старинного дворянского особняка, снятого Назаровым под офис своего кооператива, невысокого молодого парня в джинсовом костюме и с длинными, по моде тех лет, волосами. Лицо у него было цыганистое, живое, на носу вызывающе поблескивали очки.

— Ефим Губерман, — представил его Борис. — Наш отдел по связи с прессой.

— Разве у нас есть такой отдел? — удивился Назаров.

— Уже два месяца. Я решил, что не помешает. У Фимы есть кое-какие идеи. На мой взгляд, любопытные. Поговори с ним.

Назаров кивнул:

— Слушаю.

— Я социальный психолог, — начал парень, не смущенный присутствием большого начальства (а Назаров, от которого зависела работа и благополучие нескольких тысяч человек, был для него, бесспорно, большим начальством).

— Это что — такая профессия? — уточнил Назаров.

— Нет, мироощущение. По профессии я журналист. За два месяца я прочувствовал ситуацию, в которой находится кооператив «Практика», и пришел к некоторым выводам. Но прежде два вопроса. У вас обширные связи в правительственных и околоправительственных кругах. И вы наверняка имеете свое мнение о первых лицах. Видите ли вы в ком-нибудь из них сильного лидера, который будет востребован в ближайшие годы? Я сам могу ответить на этот вопрос: никого, кроме первого секретаря МГК Ельцина.

— А Горбачева вы уже в расчет не берете? — с усмешкой поинтересовался Назаров. Парень был, конечно, наглец, но ему нравился.

— Как и вы, — последовал короткий ответ. — Второй вопрос. Видите ли вы в нынешнем политическом бомонде авторитетных людей, на которых сможет опереться Ельцин? Я имею в виду не теоретиков, а сильных практиков.

— Ну, разве что Федоров, директор «Микрохирургии глаза».

— А кроме него?

— С ходу и не назовешь.

— Не с ходу — тоже не назовете. Не кажется ли вам, что одним из таких людей должны стать вы? Хотите того или нет.

— Вот как? Даже если и не хочу? — переспросил Назаров.

— Да. По своей психофизике вы человек, лишенный честолюбия. Свой творческий потенциал вы реализуете в своем деле. Но вам придется стать заметной политической фигурой. Во-первых, чтобы своим авторитетом защитить маленький капиталистический анклав, который вы создали в зоне советской плановой экономики. Вторая причина более общего свойства. В первом веке до новой эры в Афинах был такой законодатель — Солон. О нем есть у Плутарха в «Сравнительных жизнеописаниях». Один из законов Солона гласил: «Человек, не примкнувший во время междоусобия ни к той, ни к другой партии, лишается гражданских прав».

— Странный закон, — заметил Назаров.

— Плутарх тоже называет его странным. Но к нашей ситуации он применим.

Развитие вашего дела невозможно обеспечить взятками — даже крупными. Настоящий импульс может дать только принципиально новая экономическая политика. А до тех пор дело может держаться лишь на вашем личном авторитете. Поэтому вы и не можете в междоусобице занимать позицию стороннего наблюдателя.

Поразительно, но этот Фима говорил именно то, о чем совсем недавно думал сам Назаров.

— По-твоему, междоусобица будет? — спросил он, невольно переходя на «ты» и тем самым как бы приближая «социального психолога» к себе.

— Обязательно и очень скоро.

— Интуиция?

— После университета я работал около года в информационном отделе одного НИИ. Оборонка, военная электроника. Переводил с английского разные материалы, тоже по электронике. И когда я приносил переводы ведущим специалистам, они даже понять не могли, о чем идет речь. Тогда я и понял, что совдепии приходят кранты.

И значит, междоусобица неизбежна. И сейчас, не теряя времени, вы должны заявить о себе. Причем достаточно эффективно.

— Как?

Губерман усмехнулся:

— Только не отвергайте мою идею с порога. Насколько я знаю, вы член КПСС?

На учете в какой организации вы состоите?

— По месту жительства, в ЖЭКе.

— Там же платите членские взносы?

— Само собой.

— Какая у вас зарплата? Я спрашиваю не из праздного любопытства.

Назаров обернулся к Борису:

— Какая у меня зарплата?

— Две тысячи рублей в месяц.

— Так мало? — удивился Губерман.

— Пока хватает. Нужно будет больше — попрошу Бориса Семеновича о прибавке.

Надеюсь, не откажет.

— Можно ли сделать так, что ваша зарплата хотя бы на один месяц станет пять, а еще лучше — десять миллионов рублей?

Назаров слегка пожал плечами:

— Теоретически — да. Но зачем?

— Чтобы заплатить парторгу вашего ЖЭКа триста тысяч рублей членских взносов.

У Назарова даже брови полезли на лоб.

— Триста тысяч? Вот так просто взять и отдать? С каких фигов? Это же десять новых «Волг» по ценам черного рынка!

— А вы подумайте, — невозмутимо посоветовал Губерман.

Назаров подумал. И даже засмеялся, представив эффект, который эта его акция произведет, когда о ней станет известно. А в том, что слух о ней пройдет по Москве, как лесной пожар по верхушкам сухостоя, сомнений не было.

— Вот вы и сами все поняли, — констатировал Губерман. — Всего за триста тысяч деревянных вы получаете мощный информационный повод для интереса к своей персоне. О газетах и телевидении я позабочусь. Через несколько дней вы станете самым популярным человеком в стране. Эту популярность нужно использовать с максимальным эффектом. К вам придет мой знакомый из «Литгазеты» — с ним будьте откровенны. В разумных пределах. С остальными — по обстоятельствам. Ваш основной тезис: «Я создавал свое дело не благодаря, а вопреки. Мне противостояли не отдельные чиновники, а вся экономическая и политическая система. Я хочу, чтобы на примере моего кооператива все увидели, какие огромные резервы таятся в частной инициативе людей, не скованных колодками государственного регулирования и диктата партийного аппарата».

— После чего меня немедленно вышибут из партии, — заметил Назаров.

— Это было бы для вас небольшим, но очень приятным подарком. Вы снова окажетесь в центре внимания. Даже если они этого не сделают, вы сами объявите о прекращении своего членства в КПСС.

Назаров задумался. Этот социальный психолог был прав: честолюбие было чуждо его характеру. Но если не существовало других способов защитить свое дело, этот был — при всей его экстравагантности — наиболее эффективным. И Назаров сказал:

— Я согласен.

Борис Розовский заулыбался:

— Я же говорил, что у этого еврейского мальчика на плечах хорошая голова.

— Сколько он у нас получает? — спросил Назаров.

— Триста.

— С этой минуты — шестьсот. И внеси в первый список.

— Что такое первый список? — спросил Губерман.

Розовский объяснил:

— Люди, которые могут входить в этот кабинет без доклада. Их всего одиннадцать человек. Ты — двенадцатый.

— Пустячок, а приятно, — оценил Губерман. — А что нужно сделать, чтобы получить право открывать эту дверь ногой?

— Ты можешь сделать это прямо сейчас. Но это будет в первый и последний раз. Больше в этот кабинет ты не войдешь никогда. Здесь позволено хамить только одному человеку.

— Кому? — с невинным видом спросил Губерман.

— А ты догадайся, — предложил Розовский. — Сообразил?

— С трудом.

— Тогда выметайся!..

— Нахал, а? — проговорил Розовский, когда за Губерманом закрылась дверь. — Новая генерация! Никаких табу! Твой Сашка такой же?

— Не такой развязный. Но если что-то в голову возьмет — ничем не выбьешь.

— Прорезалась-таки твоя натура?

— Надеюсь.

— Сколько ему сейчас?

— Этой весной школу кончает. Будет поступать в МГИМО.

— Почему именно в МГИМО?

— Связи на будущее.

— Резонно, — согласился Розовский. — Нужно искать ходы. С улицы туда не берут.

— Никаких ходов, — возразил Назаров.

— А если не поступит?

— После армии поступит.

— А если загремит в Афган?

— Значит, загремит. Чем он лучше других?

— Суровый ты, Аркадий, человек! Не хочешь, чтобы он был папенькиным сынком?

— Очень не хочу, — согласился Назаров. — Но я сейчас думаю о другом. Коль уж мы решили вступить в политическую игру, неплохо бы иметь информацию о других игроках. Нужны досье.

— На кого?

— На всех.

— Большая работа.

— Окупится.

Розовский был не из тех, кому нужно разжевывать один раз сказанное.

— Один канал — люди, которые у нас на крючке, — предположил он. — Немало расскажут. Без всякого шантажа, конечно. Дружеская доверительная беседа.

— КГБ, — подсказал Назаров. — У них есть досье на всех.

— Нужен свой человек. И не один. Недешево будет.

— Не дороже денег.

— Значит, начинаем? — подвел итог Розовский. — Когда?

— А чего тянуть? Завтра!

* * *

Сценарий, предложенный социальным психологом Фимой Губерманом, реализовался в наилучшем виде. Отставной полковник, секретарь жэковской парторганизации, лишился дара речи, когда Назаров вывалил перед ним тридцать тугих пачек в банковской упаковке, в каждой по десять тысяч рублей, и попросил тиснуть штампиком «Уплачено» в партбилете. Отставной полковник тут же помчался в райком, оттуда кинулись в МГК, там уже крутились репортеры из «Вечерки» и «Известий», требовавшие подтвердить или опровергнуть разнесшийся по чиновной Москве слух о необычных партвзносах доселе никому не известного предпринимателя. В этот же день информация появилась в «Вечерней Москве» и в московском вечернем выпуске «Известий», наутро — почти во всех центральных газетах, а вечером — в конце программы «Время». Огромный, в полторы полосы, материал в «Литературной газете» и интервью, данное Назаровым московскому корреспонденту «Радио Свобода», вызвали сдержанно-осуждающий отклик в «Правде» и откровенно злобный — в «Советской России».

Идеологическому отделу ЦК понадобилась почти неделя, чтобы выработать свое отношение к этому социально-политическому феномену. Зато потом верноподданная пресса как с цепи сорвалась. Всех перещеголяла «Советская Россия», фельетон о новоявленном нуворише Назарове и его сомнительных махинациях назывался «Пришествие Хама». Либеральные «Литгазета» и «Московские новости» вяло отбрехивались. Всего за несколько дней, как и предсказывал Фима Губерман, имя Назарова стало известно всей стране. И не только стране. Западногерманский «Штерн» поместил обстоятельную статью о кооперативе «Практика» и его создателе, а нью-йоркский «Тайм» опубликовал на первой обложке портрет Назарова под рубрикой «Человек недели».

Это была уже не известность. Это была слава.

Секретариат Назарова был завален приглашениями на «круглые столы», теоретические конференции и симпозиумы. Назаров выбирал наиболее представительные, терпеливо отсиживал на них, в кулуарах пожимал руки видным ученым-экономистам, социологам, известным писателям и журналистам, которые хотели с ним познакомиться. Пришло несколько приглашений и из-за рубежа.

Большинство из них Назаров вежливо отклонил, сославшись на загруженность делами, а во Франкфурт-на-Майне решил слетать. И не прогадал. Сам международный симпозиум, посвященный взаимоотношениям Востока и Запада, показался ему нудным и малоинформативным, но там он познакомился с несколькими немецкими и английскими бизнесменами, всерьез интересовавшимися ситуацией в СССР с его неисчерпаемыми запасами сырья и необъятным, еще ни кем не занятым рынком. Деловые предложения, обсуждавшиеся во время этих встреч, были очень заманчивыми.

Вернувшись из Франкфурта, Назаров вызвал Фиму Губермана и в присутствии Розовского сказал ему:

— Девятьсот. И можешь открывать дверь ногой.

В тот же день Назарову позвонил помощник первого секретаря МГК и передал просьбу Бориса Николаевича Ельцина приехать к нему часам к семи вечера.

«Просьбу». «Часам к семи». Это дорогого стоило.

Ельцин принял Назарова в комнате отдыха, примыкавшей к его огромному кабинету, налил «Смирновской» и долго, вникая в детали с цепкостью опытного прораба, расспрашивал о делах. Прощаясь, сказал:

— Такие люди, как вы, скоро будут очень нужны. Понадобится моя помощь — звоните!..

Но помощь понадобилась не Назарову, а самому Ельцину. Когда опальный реформатор, ошельмованный, вышвырнутый с партийного Олимпа, покинутый всеми жополизами, сидел сычом в кабинете зампреда Госстроя, мимо приемной чиновный люд пробегал, словно боясь подцепить чуму, Назаров позвонил его референту и с соблюдением всех тонкостей этикета попросил узнать, не сможет ли Борис Николаевич принять его в любое удобное для него время.

Время нашлось в тот же день. Встреча была короткой. Назаров спросил:

— Чем я могу вам помочь?

Ельцин долго молчал, потом ответил:

— Спасибо, что пришел.

И крепко пожал ему руку.

На другой день Назаров связался по телефону с московским корпунктом «Радио Свобода» и предложил интервью о своем отношении к Ельцину. Корреспондент «Свободы» охотно согласился: тема была горячая, а Назаров уже занимал прочное место среди самых авторитетных общественных деятелей.

В интервью он сказал:

— То, что произошло с Борисом Николаевичем, я считаю позорищем для Горбачева и его прихлебателей. Но для самого Ельцина это было полезным испытанием. Он должен был через все это пройти, чтобы избавиться от иллюзий, что эту партию с насквозь прогнившей и коррумпированной верхушкой можно реформировать изнутри.

— Но вы сами являетесь членом этой партии, — напомнил корреспондент.

— Уже нет. Вчера я отослал в райком свой партбилет и заявление о выходе из КПСС.

— Значит, вы не считаете политическую карьеру Ельцина законченной?

— Я убежден: она только начинается, — ответил Назаров.

Он верил в то, что говорил. И потому без колебаний принял участие в финансировании предвыборной кампании Ельцина, когда тот баллотировался в Верховный Совет СССР — последний, как выяснилось, в семидесятилетней истории страны. Но сам выдвигать свою кандидатуру отказался. И лишь позже, когда ему предложили стать кандидатом в депутаты Верховного Совета РСФСР по списку «Выбора России», Назаров, поколебавшись, дал согласие.

Но думал он не о своей политической карьере.

Он заглядывал на очень много лет вперед.

Он думал о сыне… Проклятая бессонница!

Проклятая ночь!

Проклятые цикады!..

Из виллы, шлепая задниками сандалет по мраморным плитам, вышел Борис Розовский — с лоснящейся от загара лысиной, в цветастой гавайской рубашке, в дурацких шортах-"бермудах", из которых торчали короткие волосатые ноги. Он придвинул к столу шезлонг, сел на край, плеснул виски в пузатый хрустальный фужер. Сделав глоток, он откинулся на спинку шезлонга, сказал, помолчав:

— Они прилетели.

Еще помолчал и добавил:

— Но их почему-то четверо…

II

— Господа! Наш самолет совершил посадку в аэропорту города Никосия, столице Республики Кипр. Местное время двадцать часов пятьдесят пять минут. Температура воздуха плюс двадцать два градуса. Добро пожаловать на остров любви!..

Артист наклонился к моему уху и предупредил:

— Не оглядывайся. В заднем ряду у иллюминатора, справа. В сером костюме.

Довольно молодой, смуглый, в очках. Длинные волосы. Обратил внимание?

Я кивнул:

— Да.

— По-моему, он нас пасет.

— Похоже.

— Что бы это значило?

— Не знаю. Пройди в хвост к нашим, скажи Боцману и Трубачу: пусть отстанут.

К нам не подходить.

— Присмотреть за серым?

— И за нами. До Ларнаки доедут на такси. Пансионат найдут, адрес есть в путевках.

Артист поднялся и двинулся в хвост самолета — места Мухи, Боцмана и Трубача были во втором салоне. К нему кинулась стюардесса нашего славного «Аэрофлота»:

— Гражданин! Вы что, не знаете, что нельзя вставать с места до полной остановки двигателей? Сядьте, вам говорят!

На что Артист так выразительно приложил руки к животу и скорчил такую физиономию, что она поспешно отскочила в сторону, опасаясь, как бы он не заблевал ее синюю форменку. Боковым зрением я увидел, как тот, в сером костюме, проводил Артиста рассеянным взглядом, но следом за ним не пошел.

— Что происходит? — спросил меня Док, прокемаривший всю дорогу от Москвы и разбуженный только посадкой в Афинах.

— Пока не знаю.

— Но происходит?

— Не исключено… Самолет подрулил к зданию аэровокзала, сиявшего в густой ночи, как елочная игрушка; ко всем выходам словно бы присосались длинные круглые трубы, соединяющие салоны с залом прилета. И сразу здесь забурлила обычная аэропортовская толпа. Пассажиры в основном были русскими, многие с детьми, мелькали смуглые лица греков и турок. Все было настолько похоже на Внуково или Домодедово в момент прилета борта с Кавказа, что, сколько я ни прислушивался к себе, ничего похожего на тоску по Родине обнаружить мне не удалось. А жаль. Я много читал об этом чувстве, а вот испытывать никогда не приходилось. Потому что за границей я ни разу не был, если не считать пятидневной поездки в Будапешт, еще в школе, в десятом классе — в числе победителей республиканской математической олимпиады. Но тогда всех нас так поразило изобилие и какое-то запредельно-избыточное роскошество магазинных витрин, забитых фантастической радио-и видеотехникой, такая праздничность вечерних улиц, что все свободное от математических состязаний время мы прошлялись по городу, раскрыв рты, и лишь на обратном пути, уже в поезде, вспомнили, что были за границей, и бодро спели приличествующую случаю песню: «Проезжая теперь Будапешт, снова слышу я речь неродную, и вдали от знакомых мне мест я по Родине больше тоскую…»

Если быть точным, в песне говорилось про Бухарест, но какое это имело значение? Главное было в другом: тосковать по Родине — это звучит гордо.

Не получилось тогда. И теперь не получалось. Но может, еще получится?

У стойки паспортного контроля к нам с Доком присоединились Артист и Муха.

Трубача и Боцмана в толпе не было видно, а малый в сером костюме маячил в сторонке, не упуская нас из виду.

Он был явно не профессионал. Возможно, какую-то спецподготовку прошел, но главного не усвоил: скрывать нужно не взгляд, а чувства. Слежку чаще всего обнаруживаешь не тогда, когда замечаешь, что кто-то за тобой идет, прячась в подъездах или за спинами прохожих. Нет, сначала чувствуешь на себе чужое внимание, а потом уж с помощью школярских приемов вроде остановки возле зеркальной магазинной витрины или неожиданной смены маршрута вычленяешь из толпы объект угрозы.

Поскольку мысли мои были очень кстати заняты воспоминаниями о Будапеште, я подробно рассмотрел этого малого, нисколько не встревожив его своим взглядом.

Ему было лет тридцать, модные очки в тонкой оправе придавали смугловатому живому лицу интеллигентный и даже несколько высокомерный вид. Черные, почти до плеч, волосы, какие лет десять-пятнадцать назад носила хипповая молодежь. Серебристый галстук. Небольшой серый атташе-кейс.

Не турист. Не челночник. Для крупного бизнесмена жидковат, да и не на чартерных рейсах крупные бизнесмены летают. Не военный — выправка не та, слишком свободен. Для журналиста слишком спокоен. Похож на знающего себе цену юриста. Я так его и назвал про себя: Юрист. При всем его очевидном внимании к нашим персонам никакой опасности от него не исходило. Во всяком случае, я ее не почувствовал. Я вопросительно взглянул на Артиста и Дока. Они еле заметно пожали и печами.

Тоже ничего не почувствовали. Странно. А тогда какого черта он за нами следит?

После каменных морд и волчьих взглядов наших погранцов в Щереметьеве-2 смотреть, как работают дежурные здесь, было одно удовольствие. Почти не глядя они лихо шлепали в паспорта штампы, одаривали всех белозубыми улыбками и на разных языках, в том числе и на русском, повторяли фразу, которую мы уже слышали в самолете: «Добро пожаловать на остров любви! Белком!» А таможенники даже не притрагивались к багажу, весело махали руками: «Идить, идить, гуд лайк!»

Ну, гуд лайк так гуд лайк. Никому еще не мешала удача.

Миновав за пять минут пограничный и таможенный контроль, мы вышли в зал ожидания и нос к носу столкнулись с высоким рыжеватым парнем, который стоял в негустой толпе встречающих с бумажным плакатиком, держа его обеими руками на уровне груди. На плакатике была надпись по-русски: «Туристическое агентство „Эр-вояж“. Пансионат „Три оливы“». И тут от моего благодушия не осталось и следа. Парень словно бы распространял вокруг себя волны напряжения и опасности.

Причем опасность исходила не от него самого — для этого он был слишком молод, ломок и не уверен в себе, несмотря на то что слева под мышкой, под легкой курткой, у него явно была какая-то пукалка. Нет, опасность была вне его, где-то там, откуда он появился, он словно бы транслировал ее. И почему-то я сразу утвердился в мысли, что опасность эта не имеет никакого отношения к Юристу.

Здесь было что-то другое, темное. Может быть, уголовщина.

Артист окинул парня довольно пренебрежительным взглядом и сказал:

— У нас путевки от «Эр-вояжа». Но ты не девушка!

— Я? — переспросил он.

— Ну да, ты. Ведь не девушка?

— Ясное дело, не девушка.

— А почему? — настаивал Артист.

— Что почему?

— Почему ты не девушка?

— "Почему, почему!" — разозлился сбитый с толку парень. — Трудное детство было, вот почему!

— Я спрашиваю о другом. Нам обещали, что нас встретит симпатичная девушка, гид «Эр-вояжа». А встречаешь нас ты. Я считаю, это нарушение контракта.

— Заболела девушка, — буркнул рыжий. — Меня послали вас встретить.

— Кто послал? — поинтересовался Док.

— Ну, этот. Из «Эр-вояжа». А где еще двое?

— Какие двое? — удивился Артист.

— Мне сказали, что вас будет шесть человек.

— А, эти двое! Они опоздали на самолет.

— Как это?

— Да так. Не знаешь, как опаздывают?

— Значит, они не прилетели?

— А как бы они прилетели? Они же не гуси! Завтра прилетят.

Парень подумал и кивнул:

— Ладно, пошли.

Проходя мимо урны, он бросил в нее плакатик.

Двери в аэропорту были такие же, как в Шереметьеве-2, на фотоэлементах, их стеклянные створки расходились перед входящими и выходящими и тут же сходились.

Я чуть поотстал и, когда двери закрылись перед моим носом, увидел в их полированной поверхности, как Юрист остановился возле урны, сделал вид, что уронил сигаретную пачку, а, поднимая ее, прочитал плакат. И, не спеша, направился к таксофонам, солидным сооружениям, похожим на игральные автоматы.

Рыжий провел нас через примыкавшую к аэровокзалу площадь, заставленную таким количеством машин, что создавалось впечатление, будто пол Никосии улетело куда-то по делам, оставив свои автомобили дожидаться возвращения хозяев. В самом конце площади, на выезде, стоял синий мерседесовский микроавтобус с тонированными стеклами, а возле него — какой-то высокий плотный малый в темной кожаной куртке.

— Только четверо, — сообщил ему рыжий гид. — Двоих нет. Говорят, опоздали на самолет. Что будем делать?

Эти слова крайне озадачили плотного малого. Он помолчал, похмурился, потом откатил перед нами дверь в салон.

— Поехали!

— Это водитель, — объяснил нам рыжий, но за руль почему-то сел сам, а водитель устроился рядом с ним на переднем сиденье — вполоборота. То ли чтобы за нами приглядывать, то ли чтобы следить через заднее стекло, нет ли хвоста. Этот был посерьезней рыжего, куда серьезней. И под курткой его, надетой явно не по погоде, вполне мог быть спрятан десантный «калаш» или «узи».

Добро пожаловать на остров любви!

Микроавтобус оказался богатый, с удобными креслами, подголовниками и подлокотниками. Но боковые стекла были не просто тонированными, а совершенно глухими, светонепроницаемыми. Это дало повод Артисту продолжать разыгрывать из себя мелочного жлоба, который желает иметь за свои кровные все удовольствия.

— Что это за труповозка? — недовольно спросил он. — Нормальной машины не нашлось? А может, я хочу полюбоваться окрестностями? Имею полное право!

— Сломалась другая машина, — ответил рыжий, выруливая на шоссе.

— Что у вас тут творится? — удивился Артист. — Девушка заболела, машина сломалась. Сам пансионат-то цел, не взорвался?.. Эй, обалдел?! Ты же по встречной полосе прешь!

— На Кипре левостороннее движение, — терпеливо объяснил рыжий. — Потому как в прошлом это была английская колония.

— А почему руль слева? При левостороннем движении руль должен быть с правой стороны!

— Слушай, отстань! — взмолился рыжий. — Достал ты меня! Потому что машина европейской сборки. Потому что она из Германии пригнана. Поэтому и руль слева.

Есть у тебя еще вопросы?

Хотя Артист и продолжал брюзжать, вопросов у него больше не было. У меня тоже. И ни у кого из нас. Машина из Германии. Если я — владелец пансионата «Три оливы» и постоянно живу на Кипре, зачем мне машина с левым рулем? А если я работаю в турагентстве, то никогда не скажу: «Этот, из „Эр-вояжа“». Скажу: хозяин. Или даже назову его по фамилии. Ясно, что рыжий и его напарник никакого отношения ни к «Эр-вояжу», ни к «Трем оливам» не имеют. А к кому имеют? Мне почему-то казалось, что мы узнаем об этом довольно скоро. Вопрос был в другом: хотим ли мы это узнать. Хотим, конечно. Ни к чему нам невыясненные вопросы.

Поэтому мы не запротестовали, когда автобус вдруг крутанул с шоссе, юркнул за какой-то виноградник и погасил огни. Через пару минут по шоссе по направлению к Ларнаке просвистел тяжелый грузовик, а за ним — низкий седан, что-то вроде «доджа». Стоп-сигналы седана вспыхнули на миг и тотчас погасли, словно бы водитель хотел притормозить, а потом раздумал. Еще через минуту в ту же сторону прошла какая-то красная легковушка. Других машин на шоссе не было.

Рыжий развернулся и погнал микроавтобус по узкой асфальтированной дороге мимо шпалер виноградников и низкорослых рощиц каких-то деревьев с узкими листьями, серебристыми в свете фар. Наверное, это и были оливы.

— Эй, куда мы едем? — всполошился Артист и вскочил с места. — До Ларнаки еще двадцать шесть километров, только что щит проехали! Эй, я тебе говорю!

Но вместо рыжего ответил его напарник:

— Куда надо, туда и едем. Кое-кто хочет с вами поговорить. Поэтому сядь и заткнись.

Для убедительности он достал из-под куртки какой-то ствол и пристроил его на спинке кресла.

— Как это заткнись, как это заткнись?! — очень натурально, даже с еврейским привизгиванием заверещал Артист, возмущенно размахивая руками и незаметно подбираясь поближе к стволу. — Как вы разговариваете с клиентами? Имейте в виду, я буду жаловаться на вас!

Я положил ему руку на плечо и заставил сесть.

— Так-то лучше, — одобрил рыжий и поинтересовался:

— Кому ты будешь жаловаться?

— В Комитет по защите прав потребителей! — гордо ответил Артист и оскорбленно умолк, давая понять, что последнее слово все равно будет за ним.

Километров через пять дорога углубилась в лощину, по склонам которой поднимались виноградники, и вскоре уперлась в ворота какой-то усадьбы. Высокий забор и просторный двухэтажный дом в глубине двора, освещенного фонарями, были сложены из серого песчаника. Ворота были кованные, с завитушками, фонари тоже явно выполнены на заказ, а на втором этаже дома светилось просторное, без мелких переплетов окно. Скорее всего, когда-то здесь жили крестьяне, виноградари или скотоводы, потом усадьбу перестроили и превратили в загородную виллу.

Рыжий помигал дальним светом, ворота раскрылись — электроприводом, микроавтобус проехал по аллейке и снова притормозил возле подземного гаража.

Стальной щит ушел вверх, машина въехала в темный гараж и остановилась.

— Вылезайте, — скомандовал напарник рыжего и повел стволом в сторону двери.

Мы выпрыгнули на бетонный пол. Рыжий дал задний ход и вывел машину во двор.

Створка гаражных ворот опустилась, мы остались в кромешной темноте. И темнота эта была смертельно опасной. Без дураков. Такое и в Чечне не часто бывало.

Ничего себе остров любви.

Под низким потолком вспыхнули прожектора, и мы обнаружили, что стоим посреди огромного, метров в двести, бетонного зала в окружении четырех лбов с направленными на нас автоматами «узи». Пареньки были той же волчьей породы, что и напарник рыжего. Лет по двадцать пять — двадцать семь. С одинаковой короткой стрижкой. С одинаковыми золотыми цепями на бычьих шеях. Стоило лететь на край Европы, чтобы оказаться в такой компании. Они стояли вокруг нас на равном расстоянии друг от друга, как бы по углам правильного квадрата, и это говорило о многом.

Док взглянул на меня и с сомнением покачал головой. Я понимающе кивнул.

Шушера. Дешевка.

Так-то оно так, но они были в таком напряжении, что малейшее наше движение — и они откроют огонь. Они были явно не из тех, для кого убийство привычное дело.

Перемолоть ребра кулаками и ногами — да, это им сподручней. А убить… Но сейчас они были настроены именно на убийство. Поэтому и вздрючены до предела. Нужно было как-то сбить этот их высокий душевный настрой, перевести действие из жанра греческой трагедии в обычный милицейский боевичок.

— Ребята, — миролюбиво сказал я, обращаясь к одному из них, постарше, судя по всему — главному в этой шакальей команде. — Извините, что суюсь с советами, но если вы вздумаете палить, то перестреляете друг друга.

Он довольно быстро оценил мой бесплатный совет, по его знаку все четверо сместились на одну сторону. После чего приказал:

— Руки за голову! К стенке! Лицом к стенке!

Мы подчинились. Двое держали нас на мушке, а двое других закинули автоматы за спину и принялись обшаривать нас. Это был очень удобный момент, чтобы отобрать у них их игрушки. Я чувствовал, как ребята напряглись, ожидая моего сигнала. Но все-таки промолчал. Ситуация была, конечно, очень горячая, но я решил: если кто-то хочет с нами поговорить, пусть говорит с позиции силы. Это располагает к большей откровенности. А удобные моменты — ну, будут еще. Эти лбы не смогут не сделать пары-тройки ошибок, не та школа. А нам столько и не надо, нам и одной хватит. Но в свое время.

Пока они охлопывали наши бока и выворачивали из карманов документы и деньги, а потом вываливали на бетонный пол бельишко из наших сумок, я внимательно осмотрел зал. Выходов из него было только два. Один — через гаражные ворота, черта их откроешь, если электропривод будет блокирован снаружи. Второй — через дверь, ведущую, видно, в глубь дома. Тоже не слабенькая дверца — из стального листа, обваренного уголками. Окон не было. Если не считать двух проемов в торцевой стене, напротив ворот. Проемы были шириной метра по полтора и высотой с полметра. Изнутри они были закрыты толстыми прутьями арматуры, а снаружи застеклены. Не окна, а вентиляционные отверстия под самым потолком. Что надо тюрьма. Если они вздумают нас здесь держать, выбраться будет непросто. Но вряд ли будут. Иначе не стали бы выгонять микроавтобус. А зачем выгнали — ужу ясно: чтобы не повредить при стрельбе. Бережливый народ.

Когда со шмоном было покончено, главный достал из кармана «уоки-токи», сказал в микрофон:

— Нормально все.

Я ожидал, что на нас наденут наручники, но то ли их не припасли, то ли решили, что при такой огневой мощи они и без браслеток обойдутся. Ну, тем лучше.

Такие маленькие оплошности противника всегда украшают жизнь.

Минут через десять стальная дверь открылась и в зале появились еще три действующих лица. Одного мы уже знали, это был напарник рыжего водилы. На плече у него висел «узи», а впереди себя он аккуратно спускал по пандусу инвалидную коляску, в которой сидел совершенно лысый мужик лет шестидесяти. Он был в цветастой рубашке с расстегнутым воротом и короткими рукавами, обнажавшими жилистые, в синих наколках руки. Наколки просвечивали и сквозь седые волосы на груди. Ноги были укрыты клетчатым пледом. С ним было все ясно: пахан.

А вот третий, который вошел вслед за ними и прикрыл за собой дверь, был птицей совсем другого полета. Лет сорока, в аккуратном светло-коричневом костюме, с правильным невыразительным лицом и быстрым взглядом. В толпе на него и внимания не обратишь, но тут, среди этой уголовной братии, он выглядел белой вороной. «Контора». Это было на нем прямо написано. Майор или даже подполковник.

Впрочем, вряд ли подполковник, слишком подобран, в форме, подполковники редко такими бывают. Его-то как сюда занесло?

У все троих физиономии были такими, словно бы перед тем, как войти сюда, они крепко пересобачились. И как бы в продолжение этой ругани напарник рыжего показал на нас:

— Вот, только четверо!

Лысый и Майор (так я про себя его окрестил) посмотрели на нас, как будто хотели в этом убедиться. И убедились: да, четверо. Майор извлек из кармана пиджака небольшой фотоаппарат «Никон» и раза три щелкнул нас, сверкнув вспышкой.

— Завтра снова, выходит, ехать? — недовольно спросил лысый. — Так не договаривались. Двойная работа.

— Уладим! — раздраженно бросил ему Майор, сделал еще пару снимков и сунул аппарат в карман.

Старшой автоматчиков подошел к коляске и протянул лысому наши документы и деньги. У каждого из нас было по пятьсот баксов мелкими купюрами на карманные расходы. Трубач прихватил из своего гонорара пачечку новеньких стольников — он хотел купить хороший саксофон взамен старого. А еще двадцать штук — на серьезные траты, которые по ходу дела могли понадобиться, — были переведены на мое имя в ларнакский «Парадиз-банк», я мог их получить по предъявлении паспорта.

Деньги лысый оставил у себя, а документы передал Майору. Тот внимательно просмотрел наши паспорта. Куда внимательней, чем кипрские пограничники.

— Иван Георгиевич Перегудов… Что ж, Иван Георгиевич, давайте поговорим, — обратился он к Доку, предположив в нем старшего, из чего я с чувством глубокого удовлетворения заключил, что даже если он о нас что-то и знает, то знает далеко не все.

— Я — врач команды, — ответил Док. — А капитан у нас — он, Сергей Пастухов.

— Команды? — переспросил Майор. — Ах да, вы же спортсмены. Как вы, Сергей Пастухов, насчет того, чтобы откровенно поговорить?

— При них? — кивнул я на лысого пахана и его шайку.

— Вы правы, пожалуй, — согласился Майор и обернулся к лысому:

— Извините, пан. Эта информация вам ни к чему. Не возражаете, если я побеседую с нашими гостями тет-а-тет?

Пан. В лысом не было ничего польского. Значит, кличка.

— Валяйте. Меньше знаешь — лучше спишь. А если что?

— Вы же будете рядом.

Пан нажал какую-то кнопку на ручке коляски и откатился в другой конец гаража. За ним последовали и его кадры. Четверо с «узи» слегка расслабились, но все еще были настороже и не спускали с нас глаз.

— Так лучше, да? — спросил Майор. — Итак, кто вы? Но прежде: где еще двое?

— В милиции, — ответил я, а сам тем временем соображал. Знает, что спортсмены. Знает, что должно быть шестеро. Знает про «Эр-вояж» и «Три оливы».

Знает, когда мы должны были прилететь. Что он еще знает?

— Что они делают в милиции? — удивился Майор.

— Что делают в милиции люди? Или работают, или сидят. Наши сидят.

— Почему?

— За что, — поправил я. — Немного поддали, ввязались в драку с какими-то неграми. Их и забрали.

Понятия не имею, откуда мне на язык вывернулись эти негры. Но вывернулись очень кстати, такие детали сообщают достоверность любой туфтяре.

— Не с неграми, — вмешался в наш разговор Артист. — С арабами.

— С какими арабами? — подключился Муха. — С татарами!

— Иди ты с татарами! — возразил Артист. — Тренер сказал: с черными. Разве татары черные?

— А какие? Желтые?

— Белые. Даже рыжие бывают.

— Татары — рыжие?! — презрительно переспросил Муха. — Где ты таких видел?!

— А что? И видел! — стоял на своем Артист. — Даже грузины и чечены бывают рыжие!

— Во дает! У него уже и чечены рыжие!

— Кончайте, — прервал их перепалку Док, резонно опасаясь, что их ненароком занесет в воспоминания о чеченской войне. — Неважно, с кем они подрались. Важно, что их забрали.

— Неплохо, — оценил Майор. — Синхронно работаете. И что же — некому было выручить?

— Поздно узнали, — объяснил я. — Перед самым отлетом. Выручат, конечно.

— Кто?

— Ну, кто? Тренер. Или кто-нибудь из Национального фонда спорта.

— Мы договаривались быть откровенными, — напомнил Майор.

— Разве? — удивился я. — Так, может, вы и начнете?

— Я знаю о вас все.

— Да ну?

— Или почти все.

— Есть разница.

— Цель вашего приезда на Кипр — господин Назаров. Я знаю, что вы должны с ним сделать. Но я хотел бы, чтобы вы сами об этом сказали.

«Резидент, — понял я. — Вот откуда он это знает. Ровно столько, сколько знает резидент. На хрена бы нам такое информационное обеспечение?!»

— Не слышу ответа, — проговорил Майор. Я пожал плечами.

— Зачем вам мой ответ, если вы и так все знаете? Убить, конечно.

— Бросьте, Пастухов! Кто же посылает шесть человек, чтобы убить одного?

Здесь одного и достаточно. Нет, у вас другое задание: выкрасть Назарова и доставить его в Россию.

Он внимательно взглянул на меня, пытаясь определить, какое впечатление произвели его слова.

— Не слабо, майор, — сказал я. — Вы действительно много знаете. Чего же вы не знаете?

— На кого вы работаете?

— А вы?

— Почему вы назвали меня майором? — спохватился он.

Дошло.

— Потому что вы и есть майор. — Я вспомнил слова полковника Голубкова:

«Эмиссар КПРФ». И добавил:

— В отставке или в запасе. Вас из «конторы» вышибли или вы сами ушли?

— Так… Что еще вы знаете обо мне?

— Вчера вы встречались с другом и компаньоном Назарова Борисом Розовским.

— Вы в этом уверены?

— Более чем.

Он не спросил, откуда я это знаю, но, судя по выражению лица, напряженно об этом думал.

— Не сушите мозги, майор, — посоветовал я. — Конечно же резидент.

Он укоризненно покачал головой:

— Ай-ай-ай, какой нехороший человек! Просто сволочь.

— Ну, почему же сразу сволочь? — возразил я. — Может, вы просто мало ему платите? И он вынужден подторговывать информацией на стороне?

— Зачем же, по-вашему, я встречался с Розовским?

— Чтобы договориться о встрече с самим Назаровым.

— А для чего мне встречаться с Назаровым? «Зачем эмиссару КПРФ встречаться с Назаровым?» — спросил я себя. И ответил вслух:

— Вы хотите получить от него компромат на некоторых деятелей из президентского окружения. Но вы его не получите. Он вас пошлет. Очень далеко. — Я будто пробирался по кочкам через болото — приходилось тщательно обдумывать каждую фразу. — Тогда вы дадите ему срок для размышления. И намекнете, что его ждет в случае отказа.

— Что?

Я не люблю произносить это слово. Есть слова, которые притягивают опасности. Еще древние это знали. Поэтому у них было столько табу. Но в этой бетонной коробке каждый кубический сантиметр был пропитан опасностью. Хуже не бывает. Поэтому я сказал:

— Смерть.

Майор промолчал. Я был уверен, что угадал. Теперь можно было и блефануть.

— Это вторая позиция в вашей оперативной разработке. Запасной вариант. В новом покушении на Назарова весь мир увидит руку Кремля. Что вполне устраивает ваших работодателей. Вы считали этот вариант маловероятным, — продолжал я уже более уверенно. — Не сомневались, что Назаров согласится отдать вам компромат на своих врагов.

— Я и сейчас в этом не сомневаюсь, — сказал Майор.

— Вы ошибаетесь. На вас работают никчемные психологи. Они не смогли понять, что такой человек, как Назаров, никогда не даст ни одного козыря коммунистам.

Поэтому вы и не запаслись профессиональным киллером. И теперь будете вынуждены обращаться к этой швали.

— Я обратился к ним только для того, чтобы перехватить вас.

— Зачем?

— Познакомиться с конкурентами. А вдруг выяснится, что мы не противники, а союзники?

— Ну, перехватили. Познакомились. Выяснили, что не союзники. А дальше что? — спросил я. — Кому-то нужно будет завершить операцию. Значит, придется и за этим к ним обращаться. Гиблое дело, майор. Рано или поздно они завалятся и продадут вас со всеми потрохами. И этого вам ваши заказчики не простят. У вас нет ощущения, что вас подставляют?

Если этого ощущения у него раньше и не было, то после моих слов появилось.

Майор задумался. Наконец сказал:

— Вы правы. Поручать им это дело нельзя. Но я знаю, кто с ним справится.

— Кто?

— Вы.

— Это вы так шутите?

— А если я скажу, что за эту работу вы получите пятьдесят тысяч долларов? Я засмеялся.

— Знаете, почему коммунисты не смогли удержать власть? Они не любили платить. Все тащили к себе и жрали за заборами своих дач.

— Хотите сказать, что вам заплатили больше?

— И намного, — подтвердил я.

— У вас нет выбора. Либо вы будете работать на меня, либо отсюда не выйдете.

— Выстрелы услышат в соседних домах, — предостерег я.

— Ближайший дом — в пяти километрах отсюда.

— Нас будут искать.

— Не здесь. Никто не узнает, куда вас увезли.

— А четыре трупа? И завтра еще два. Их вы куда денете?

— Не мои проблемы. Но я поинтересовался. Тут неподалеку есть бетонный завод. Делают блоки для фундамента. Продолжать?

— А если мы согласимся, а потом кинем рас? Майор усмехнулся. Похоже, он обрел под ногами твердую почву.

— Вы этого не сделаете. У вас есть родители, жены, дети. Вы подумаете о них.

— Неужели вы пойдете на это? — спросил я, хотя был на все сто уверен, что он пойдет на все. Такая это порода. Они с генералом Жеребцовым в одной школе учились. А верней: одну бешеную суку сосали.

— С неохотой, — ответил Майор. — Но я должен подстраховаться. Для этого мне достаточно сделать всего один звонок в Москву. Я могу сделать его прямо из этого дома. Если хотите — при вас. И я его сделаю.

— Если у вас будет эта возможность, — вступил в наш разговор Док.

Майор мгновенно осмотрелся. Четверо с автоматами по-прежнему стояли метрах в двенадцати or нас. Как я и предполагал, намеренно затягивая этот разговор, они еще больше расслабились, опустили стволы, двое курили. «Узи» пятого, напарника рыжего водителя, вообще висел на плече. Склонившись к Пану, он о чем-то негромко с ним разговаривал. Значит, этот вообще не в счет. Ему понадобится секунды три, а то и больше, чтобы начать стрелять. Целая вечность. Этим четверым — меньше, конечно. Двоим, что курили, — секунды две. А двоим другим — полторы как минимум.

Да плюс время, пока врубятся. А они не похожи были на профи, способных сделать это мгновенно. Так что шансы у нас были. И неплохие, в Чечне не раз бывало и хуже.

Но Майор, судя по всему, не оценил ситуацию как угрожающую. Не вник, видно, в глубинный смысл известной песни из фильма про Штирлица: «Не думай о секундах свысока». Может, вообще фильм не видел? Большой пробел в его культурном развитии. И я бы даже сказал — опасный. На всякий случай он отодвинулся от нас, шага на два. И как раз по направлению к автоматчикам. Ну, подарок! В какой он, интересно, спецшколе учился? Будь он в моей команде, за такое дело я отправил бы его на «губу». Суток на трое. Потому что он перекрыл автоматчикам директрису — линию огня. Значит, в плюс нам — еще секунда: пока они сообразят, как стрелять через Майора… Пора. Лучше момента не будет. Я уже готов был дать знак, но тут Док демонстративно-медлительно закурил и неожиданно протянул мне пачку «Мальборо»:

— Сделай пару затяжек. Очень прочищает мозги.

Он прекрасно знал, что я не курю. Но раз предлагает — значит, знает зачем. Я прикурил от его зажигалки. Не затягиваясь, выпустил изо рта струйку дыма. Ничего не понял. Выпустил еще одну. И только тут дошло: дым не стелился в воздухе, как всегда в закрытых помещениях, а явственно вытягивался вверх. Это могло означать только одно — что вентиляционные люки-окна наверху открыты. И это в корне меняло ситуацию.

— Расслабьтесь, — сказал я Майору. — Мы не собираемся брать вас в заложники.

— Значит, вы принимаете мое предложение?

— Нет, не значит. У нас уже есть контракт. Выгодней вашего.

— Контракт — с кем? — спросил он.

На этот вопрос можно было не отвечать. Но я решил, что стоит попытаться прояснить, кто наши работодатели. Он мог о них знать. Поэтому я ответил:

— С Управлением по планированию специальных мероприятий. Знаете такое?

Реакция его была неожиданной и, нужно отдать ему должное, очень быстрой.

— Огонь! — крикнул он, прыгнул в сторону и перекатился по полу к ногам автоматчиков, одновременно вырывая из подмышечной кобуры пистолет. Я предполагал, что от команды до начала пальбы пройдет секунды полторы-две, но ошибся как минимум вдвое. Мы рассыпались по бетону, как брызги ртути. Муха успел перемахнуть пустое пространство, взвиться в сальто и взять в захват ногами шею напарника рыжего. Он уже лежал на полу, а эти четверо все бросали сигареты, поднимали, поднимали и поднимали свои стволы — конца этому, казалось, не будет. А когда все же подняли, прозвучало два очень громких выстрела. Верней, четыре — два по два, сообразил я, увидев, как все четверо повалились на пол, так и не успев нажать курков. Майор выхватил, наконец, свой ПМ и вскинул его, целя вверх, над нашими головами. Но еще два выстрела поставили точку в его карьере. Я решил, что все закончено, и хотел уже встать, но тут лысый Пан круто развернул свою коляску и по бетонной стене над нашими головами полоснули две автоматные очереди. Надо же, какой хитрожопый! В ручки коляски вмонтировал стволы. Прямо Кулибин. Но истратить весь боезапас ему не удалось, Муха уже завладел автоматом клиента и короткой очередью, почти в упор, снес Кулибину полчерепа.

— Все в порядке, Пастух? — прозвучал сверху, как глас самого апостола Петра, бас Трубача. Его физиономия виднелась в вентиляционном люке между прутьями арматуры. А в соседнем люке — физиономия Боцмана. И из обоих люков торчали автоматные стволы.

— В полном, — ответил я. — Спускайтесь!

— Сейчас будем!..

Мы связали клиенту Мухи руки и ноги, оттащили его к стене и обошли гараж, осматриваясь. Картина была та еще. Пять трупов, не считая Майора. А почему, собственно, не считая? Считая. Шесть трупов.

Артист только головой покачал.

— Добро пожаловать на остров любви! — проговорил он и после некоторого раздумья добавил:

— Если кто-нибудь при мне еще раз скажет эти слова, я ему всю морду разобью!

— Что будем делать, Сережа? — спросил Док.

— Нужно подумать.

И было над чем подумать. И прежде всего: почему этот Майор так реагировал на мое упоминание об Управлении? Что же это за зверь такой, ввергающий в панику тертых-перетертых кагэбэшников или фээсбэшников? А Майор явно был в панике, когда узнал, с кем имеет дело. Поэтому мгновенно забыл про все свои планы. У него в мозгах было лишь одно: уничтожить все следы его контакта с нами. Выжечь.

Стереть. Смыть кровью. Думай, Пастух, думай, приказывал я себе. Но ничего путного в голову не приходило. Кроме одного: что с нашими работодателями нужно держать ухо востро. Очень востро.

— Обыщите их! — кивнул я ребятам на трупы, а сам занялся Майором. Бывшим.

Одна пуля вошла ему в лоб и на выходе разнесла весь затылок, другая попала в сердце и по пути прошила бумажник.

Крови на костюме почти не было, а во внутренний карман пиджака, где лежал бумажник, немного натекло, так что дырка в углу паспорта была обведена красным.

Если бы это был не обычный общегражданский паспорт еще с гербом СССР, а комсомольский или партийный билет, место ему было бы в музее на стенде «Они сражались за Родину». Только вот за какую, интересно, Родину этот Майор сражался?

Вологдин Олег Максимович. Сорок лет. Так я и предполагая. Место рождения: город Москва. Отметки о браке нет. О детях — тоже. Что ж, меньше горя будет в Москве. Выездной визы нет. Значит, прямиком прилетел на Кипр, для въезда виза не требовалась. Немного денег в бумажнике: доллары и кипрские фунты. Никаких писем, записок, фотографий, никакой телефонной книжки. Из наружного кармана пиджака я извлек фотоаппарат и взглянул на счетчик кадров. В окошечке стояла цифра "5".

Значит, на пленке, кроме нас, ничего не было. Я засветил пленку, вернул «Никон» на место и на всякий случай ощупал труп с боков. Могло быть еще оружие. В районе пояса почувствовал какое-то утолщение. Расстегнул рубашку, задрал майку. На голом теле был укреплен широкий парусиновый пояс. Я вытащил его и расстегнул «молнию». В кармашках лежали доллары. Десять пачек по пять тысяч в каждой.

Итого: пятьдесят. Я подозвал ребят и показал на пояс:

— Цена жизни Аркадия Назарова. Или правильней — цена смерти?

Они постояли, посмотрели, но ничего не сказали. Да что тут скажешь? Цена жизни или смерти — одна цена.

Документы, извлеченные из карманов остальных, не дали никакой интересной информации. У лысого был вид на жительство на Кипре. Фамилия его была Панков, отсюда и кличка — Пан. У двоих были долгосрочные германские визы, у остальных — обычные загранпаспорта с отметками о въезде на Кипр.

Тем временем из-за стальной двери, ведущей в дом, появились Трубач и Боцман. И не одни. Боцман подталкивал перед собой давешнего рыжего водилу, а Трубач волочил за шиворот еще двух молодых мордоворотов. Руки у этой троицы были связаны, а рты забиты кляпами. Их «узи» висели у Боцмана и Трубача на плечах.

— Внешняя охрана, — объяснил Трубач, сваливая своих пленников на пол. — А этот рыжий возле микроавтобуса был.

— Дом осмотрели? — спросил я.

— Больше никого нет. Вот их документы и «тэтэшник» рыжего.

То же самое: германские визы и транзитные через всю Европу.

Я вытащил у них кляпы и спросил:

— Вы что, из Германии ворованные машины гоняли?

Рыжий с готовностью закивал:

— Ну! Мы больше не будем, не убивайте нас! Гаражный пейзаж произвел на него, судя по всему, очень сильное впечатление.

— Кому же нужны на Кипре машины с левым рулем?

— А наши брали, русские. Их здесь сейчас полно. Вы нас не убьете?

— Посмотрим на ваше поведение… Трубач отвел меня в сторону и негромко сказал:

— У нас цейтнот, Пастух.

— А что такое?

— Понимаешь, «додж»… — Которым вы нам мигнули — стоп-сигналами на шоссе?

— Ну да. Поникаешь, его бы надо поскорей вернуть.

— Кому? — не понял я.

— На стоянку. Пока не хватились. Может, и не хватятся скоро, а вдруг?

— Так вы его угнали?

— А что было делать? Не на такси же за вами ехать!

— Черт! Кипрской полиции нам только и не хватает! Ладно, потороплюсь.

Проще всего, конечно, было немедленно позвонить в полицию и объяснить, все как есть: как нас захватили в аэропорту и привезли сюда под угрозой оружия, как наши товарищи проследили за похитителями, разоружили охрану и вынуждены были открыть огонь для защиты наших жизней. Убийство в пределах необходимой обороны.

Такая статья была в российском Уголовном кодексе, наверняка была и в кипрском.

Но у полиции возникла бы куча вопросов: почему захватили именно нас, чего от нас требовали, о чем мы говорили с Паном и его клиентом. И еще немало других. А на них ответить мы не могли. К тему же — до выяснения всех обстоятельств дела — нас поместили бы в кутузку, а во всех газетах наверняка появились бы наши снимки. В общем, в любом варианте на нашем задании мы могли ставить жирный крест.

Не годилось. Нужно было придумывать другой план. И я его придумал.

— Развяжите их, — кивнул я ребятам на пленников, а сам обшарил карманы Пана.

И нашел то, что искал: связку ключей. Один из них был сложный, с множеством выступов и бородок — явно от сейфа.

— Где сейф? — спросил я у рыжего, понимая, что он сейчас самый разговорчивый.

— На кухне, за холодильником, — поспешно ответил он.

— Как отодвигается холодильник?

— Просто руками — сильно влево. Хотите, покажу?

— Обойдемся. — Я бросил ключи Боцману:

— Открой. Сигнализацию не забудь отключить. Если есть деньги — неси сюда. Бумаги вывали на пол. Сейф не закрывай, пусть так и стоит.

Боцман вышел. Я достал из своей разворошенной сумки майку и тщательно вытер автоматы, из которых стреляли Трубач, Боцман и Муха, предварительно их разрядив.

После этого, обмотав руку майкой, чтобы не оставить на металле своих пальцев, сунул автоматы охранникам и напарнику рыжего. Ничего не понимая, они взяли оружие в руки.

— А теперь положите стволы на пол и отойдите в сторону! Объясняю ситуацию, — продолжал я, когда они выполнили приказ. — Сейчас мы вызываем полицию и рассказываем: мы заблудились, подъехали к этому дому спросить дорогу и неожиданно услышали стрельбу. Поскольку мы опытные спортсмены, нам удалось проникнуть в дом и обезоружить вас. Картина для полиции будет совершенно ясной.

Каким-то образом вы заманили или похитили российского бизнесмена. Его, — показал я на труп Майора. — При нем было пятьдесят тысяч долларов. Вы убили его, но при дележе добычи поссорились и перестреляли друг друга. Ваши пальцы на «узи» есть, баллистическая экспертиза покажет, из какого автомата в кого стреляли. Так что высшая мера вам обеспечена.

— На Кипре нет вышки, — буркнул напарник рыжего.

— Для общеуголовных преступлений, — согласился я. — Ко не для таких, где шесть трупов.

— Не докажешь, — хмуро возразил напарник. — Мы все на вас скажем. Как было.

— А что вы нас похитили под угрозой оружия — тоже скажете?

Вошел Боцман. В одной руке у него был средних размеров атташе-кейс с цифровыми замками, в другой — пачка кипрских фунтов. Очень даже приличная пачка.

— Ключи оставил в сейфе, — объяснил он, передавая мне деньги. — Пальцы стер.

Я бросил фунты на пол.

— Вот вам еще одно: вы не только застрелили хозяина, но и его тоже попытались ограбить… А что в кейсе?

— Не знаю, — сказал Боцман. — Сейчас посмотрим.

Прикладом «узи» он сбил замки и открыл крышку. В кейсе были плотно уложенные небольшие полиэтиленовые пакеты с каким-то белым порошком. И хотя я видел кокаин и опиум только по телевизору, сразу догадался, что это. Наркота.

Док вынул один из пакетов, повертел его в руках, пощупал, а потом разорвал плотный полиэтилен так, что часть порошка высыпалась на пол.

— Эй! Ты что?! — предостерегающе потянулся к нему напарник рыжего. — Это же!..

Док понюхал порошок, растер между пальцами, потом осторожно попробовал на язык.

— По-моему, героин, — сказал он. — Опыт у меня небольшой, но… Да, героин.

— Так-так, — заметил я. — Значит, вы не просто хотели ограбить хозяина, но и забрать у него партию наркотиков. Сколько здесь?

— Килограммов пять, не меньше, — предположил Боцман.

— Пять килограммов героина и шесть трупов. Неужели и это не потянет на вышку? Как, по-твоему? — обратился я к знатоку кипрского уголовного законодательства.

Он промолчал.

Я заключил:

— Вижу, вам не нравится этот вариант. Нам тоже. Не потому, что мы хотим сберечь ваши шкуры. Просто у нас еще слишком много дел и нет времени на объяснения с кипрской полицией. Предлагаю другое. Сейчас мы вас отпускаем. Вы садитесь в микроавтобус и с максимальной скоростью гоните в ближайший аэропорт.

В Никосию… — Ближе в Ларнаку, — подсказал рыжий. — Там тоже международный аэропорт.

— Тем лучше, в Ларнаку, — согласился я. — Там вы покупаете билеты и улетаете ближайшим рейсом в Европу. Через сутки вы должны быть в Варшаве. Там сядете на поезд до Белостока. А оттуда доберетесь до городка, который называется Нови Двор. Запомнили? Остановитесь в мотеле при въезде в Нови Двор со стороны Белостока. Документы не показывайте. За бабки поселят без них. Назовете любые чужие фамилии… — Почему? — перебил рыжий.

— Потому что настоящие ваши фамилии будут в Интерполе. А значит — и на всех пограничных пунктах. Вас будут разыскивать за убийство русского предпринимателя и пятерых своих сообщников.

— Как Интерпол узнает наши фамилии?

— Очень просто. Анонимный звонок. В Нови Дворе вы будете очень тихо сидеть и ждать нас. Неделю или две. Мы поможем вам перейти границу. Через Белоруссию доберетесь до России и заляжете там на дно. Потому что вас будет искать не только милиция, но и кореша Пана. А они вас вычислят без всяких анонимных звонков. Есть вопросы?

— Зачем вам это нужно? — спросил один из охранников.

— Во-первых, мы не хотим быть замешанными в это дело. Ни сном, ни духом. А во-вторых, в Нови Дворе нам, возможно, понадобится ваша помощь.

— А вы нас не сдадите? — спросил тот же охранник.

— Вам придется поверить мне на слово. А что, у вас есть другой выход?

— Есть, — вмешался напарник рыжего. — Мы скажем, что встречали вас в Никосии.

Нас двое свидетелей. И кто-нибудь в аэропорту наверняка видел. Лучше сесть за похищение, чем за такую мокруху. И похищение еще доказать нужно. А наркота вообще не наша. Ничего не видели, ничего не знаем. Так что, фраера, не выйдет у вас ничего. И кореша Пана вас достанут, я им дам наколку.

Артист поднял с пола ТТ рыжего и всадил пулю напарнику точно между глаз.

— Нет, — сказал я ему. — Никогда тебе Гамлета не сыграть.

Артист даже обиделся:

— Это еще почему?

— Больно уж быстро ты решаешь вопрос «быть иль не быть».

— А чего тянуть? Злобная тварь. Ни к чему нам иметь такого у себя за спиной. Не так, что ли?

— Все правильно, — сказал я. Артист стер с металла свои пальцы и сунул пистолет рыжему:

— Держи!

Тот послушно взял ТТ в руки.

— А теперь положи на пол. Вот так. Это чтобы у тебя не возникло желания отмазаться от этого дела. Вот и нет у вас двоих свидетелей, — констатировал Артист.

Да, ничто в мире не возникает ниоткуда и не исчезает бесследно. Свидетелем меньше — трупом больше. А что делать? Против законов физики не попрешь.

— Время, — напомнил мне Трубач. Я спросил пленников:

— Вам все ясно?

Они поспешно закивали:

— Все, все!

— Берите свои ксивы, эти фунты и валите. И помните: у вас всего сутки.

Через пять минут взревел движок мерсовского микроавтобуса, и машина скрылась в ночной темноте. Еще через полчаса, тщательно уничтожив все следы нашего пребывания в доме, выключив везде свет и заперев все двери и ворота, отъехали от усадьбы и мы. За рулем «доджа» был Боцман. Он уже освоился с левосторонним движением и гнал по пустой дороге под сотню. Не доезжая с полкилометра до трассы Никосия — Ларнака, я заметил бегущий вдоль дороги небольшой ручей и велел Боцману остановиться. Артист спустился к ручью, распатронил полиэтиленовые пакеты, высыпал содержимое в воду, а кейс, широко размахнувшись, закинул в какие-то кусты. И мы поехали дальше.

При повороте на шоссе в свете фар мелькнула табличка-указатель — белым по синему, на греческом и английском.

— "Прайвит" — частные владения, — перевел Док. — Вилла «Креон».

Стрелка указывала в ту сторону, откуда мы приехали.

Вот, значит, где мы побывали — на вилле «Креон». Первая экскурсия в программе нашего тура. Правда, незапланированная.

Почти всю дорогу до Никосии мы молчали. Не слишком приятным оказалось начало нашего путешествия. Понятно, что мы не развлекаться сюда приехали, но семь трупов за первые два часа — это был явный перебор. Даже в Чечне такое не часто случалось. А если так и дальше пойдет? Эдак остров любви быстро превратится в небольшое кладбище. Даже думать о таком не хотелось.

Лишь одно утешало: как бы там ни было, но часть нашего задания мы уже выполнили. Предотвратили контакт этого майора с Назаровым. И ликвидировали угрозу его жизни.

Если она была.

А она была. Конечно, была.

Но если так, откуда во мне это пакостное ощущение плохо исполненного дела — какой-то неряшливости, небрежности, грязи? Почти прокола. Что мы сделали не так?

Нет, не мы. Я. Ребята тут ни при чем, они нормально сработали. А вот я прокололся. В чем дело?

А вот в чем: майор Вологдин. Я, конечно, большой умник. Очень тонкий психолог. Вскрыл его не раз. Как банку с сардинами. Но больно уж легко эта банка вскрылась. А может, не я его вскрыл, а он меня? И в банке были не сардины, а что-то совсем другое? Бесплатный сыр, например. Который, как известно, бывает только в мышеловке.

Что я, если разобраться, узнал от него? Да ничего. Он только подтверждал то, что я ему о нем говорил. Или делал вид, что подтверждает. Зато от меня он узнал все, что ему было нужно. И главное: на кого мы работаем. Съел сардинку.

Правда, и для него она оказалась тем же бесплатным сыром. Но он сам сдал карты в этой игре. И не успел выложить козырного туза. Трех секунд не хватило. Но такова спортивная жизнь.

Черт! Много бы я дал, чтобы узнать, кто он такой и о чем он на самом деле говорил с другом и компаньоном Назарова Борисом Розовским!..

Когда впереди засветилось зарево огней над Никосией, Муха спросил:

— Мы в самом деле будем звонить в полицию?

— Нет, конечно, — ответил я. — Просто так сказал. Чтобы они не рыпались.

— А зачем они нам в Нови Дворе?

— Понятия не имею. Ни за чем. Но где-то же они должны сидеть? Вот пусть там и сидят.

— И мы будем переводить их через границу? — не унимался Муха.

— Иди ты на хрен! — разозлился я. — Что ты ко мне привязался? Я знаю столько же, сколько и ты. Будем — значит будем. Не будем — значит не будем. До Нови Двора еще нужно дожить!

— Сережа! — укоризненно проговорил Док.

— Извини, Олежка, — сказал я Мухе. Он кивнул:

— Все в порядке, Пастух. Я понимаю. Трубач вспомнил:

— Кстати — о сером, который нас пас… — Я назвал его про себя — Юрист.

— Похож, — согласился Трубач. — Так вот: загранпаспорт у него синий, служебный. И разных виз полно.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Пристроился за ним на пограничном контроле, заглянул краем глаза.

— Фамилию не разглядел?

— Нет. А насчет виз грек восхищенно языком цокал: «Нью-Йорк, Женева, Париж!..» И еще, — продолжал Трубач. — В аэропорту его ждала машина с шофером.

Красная «хонда». Она шла за нашим «доджем» от Никосии не меньше часа. Потом мы от нее отвязались.

— Как?

— Ну, как. Как и эти на мерсовском микроавтобусе. Только мы сначала пропустили «хонду» вперед, а потом уж съехали с дороги и выключили габариты.

— Понятно, — сказал я. Хотя уместней было бы сказать: непонятно. Ясно было одно: мы всунулись в плотную паутину и на наше трепыхание в ней набегут не безобидные домовые мухоловы, а тарантулы и каракурты.

Перед аэровокзалом Боцман высадил нас в тени какой-то аллейки, въехал на площадь и поставил «додж» на место. После чего одобрительно похлопал машину по крылу и неторопливо направился к вокзалу, на ходу обивая брюки, как обычно делают водители, просидевшие за рулем не один час.

Аэровокзал был ярко освещен и почти безлюден. На стоянке не было ни одного такси. Вообще машин не было, лишь у выхода из зала прилета стоял длинный белый лимузин — то ли «крайслер», то ли «кадиллак». Водитель спал, откинув спинку сиденья.

Мы рассудили, что лучше всего будет вызвать такси по телефону, и вошли в зал. И тут в одном из кресел возле таксофонов обнаружили симпатичную блондинку в мини-юбке, сидевшую с понурым видом. Рядом с ней, на соседнем кресле, лежал картонный плакатик на тонкой деревянной ручке. На плакатике было написано:

«Турагентство „Эр-вояж“. Пансионат „Три оливы“». Надпись была на русском.

Артист изумился:

— Девушка, а вы не нас ждете? Она подняла голову:

— А у вас путевки «Эр-вояжа»?

— Точно! Как вы угадали?

— Ну конечно же! Шесть человек. Спортсмены. Вы же спортсмены?

— Еще какие! — подтвердил Артист. — Почти олимпийцы.

Она просияла:

— Господи, а я уж думала: все, погонит меня хозяин с работы. Понимаете, какие-то подонки прокололи все четыре колеса у нашего «кадиллака» — того, что перед входом стоит, видели? Пока возили колеса в монтажку, пока чинили, опоздали на полтора часа. Просто ужас! Я вроде и ни при чем, но хозяин у нас: должны были встретить — и точка. Он из Винницы, хохол упэртый. И шофера вышиб бы, и меня.

Заодно. Я просто боялась в пансионат возвращаться, ждала здесь не знаю чего. Где же вы были все это время?

— В город ездили, — объяснил Артист. — Хотели в «Хилтоне» переночевать, а потом передумали: а вдруг эта милая девушка сидит здесь и ждет нас, как сестрица Аленушка братца Иванушку с одноименной картины художника Васнецова? Нет, решили, нужно вернуться. И вот — вернулись.

— Да ну вас! Врете вы все!

— Не все, — возразил Артист. — Только чуть-чуть. Самую малость. Трошки не по карману нам «Хилтон». Погуляли по городу и приехали.

— И слава Богу! Господи, я так рада! — Она встала, одернула юбчонку и произнесла заученным тоном гида:

— Господа! Добро пожаловать на остров любви!..

III

— Добрый день. Вы ждете господина Назарова?

— Совершенно верно.

— Я готов вас выслушать.

— Вы не Назаров.

— Правильно. Моя фамилия Розовский.

— Но вчера я договаривался о встрече с самим господином Назаровым.

— Вы разговаривали со мной. Господин Назаров не подходит к телефону, никого не принимает и ни с кем не встречается. Он нездоров. Полагаю, вы знаете почему.

Я подробно проинформирую Аркадия Назаровича обо всем, что вы хотели бы ему сообщить.

— Вы уверены, что я не смогу поговорить лично с господином Назаровым?

— Скажем так: это будет зависеть от результатов вашего разговора со мной.

— Не присесть ли нам? Что для вас заказать? Виски?

— Слишком жарко для виски. Пепси со льдом.

— Мальчик, два пепси со льдом!.. Итак, господин Розовский… — Вы не представились.

— Моя фамилия Вологдин. Показать документы?

— Охотно взгляну.

— Пожалуйста. Вот мой паспорт.

— Это все?

— Вам недостаточно?

— Может быть, у вас есть какое-нибудь удостоверение?

— Нет, только паспорт.

— В таком случае кто вы? Вчера по телефону вы сказали, что представляете группу влиятельных политических деятелей России. Что это за деятели?

— Вам важно знать их фамилии? Или политическую ориентацию?

— Мне нужно знать фамилии, чтобы определить политическую ориентацию.

— Я назову их. Лично господину Назарову. А пока скажу, что они находятся в идейной оппозиции к существующему в России режиму.

— Существует и безыдейная оппозиция?

— Разумеется. Основанная на личных мотивах. К такой оппозиции относится ваш патрон господин Назаров.

— Как вы узнали номер нашего телефона?

— По адресу, — Как вы узнали адрес?

— Боюсь, господин Розовский, вы недооцениваете своего патрона и интерес, который вызывает его личность. В определенных кругах. Возможно, это вас огорчит, но все передвижения господина Назарова, начиная с бельгийского госпиталя и Парижа, не являются тайной.

— Для кого?

— Когда-то это учреждение называли «конторой».

— Вы работаете на «контору»? Или «контора» работает на вас?

— Не то и не то. В этом учреждении есть люди, разделяющие наши взгляды. Они иногда делятся с нами интересующей нас информацией. Теперь мы можем перейти к делу?

— Да.

— У господина Назарова есть то, что нужно нам. А у нас — то, что нужно ему.

Мы предлагаем обмен.

— Начнем с начала. Что, по-вашему, есть у господина Назарова?

— В течение многих лет он поддерживал тесные деловые контакты с самым широким кругом влиятельных лиц. Бывших влиятельных и влиятельных ныне. Через его банковские и коммерческие структуры осуществлялись многие масштабные финансовые операции. В их числе: распродажа оружия и имущества Западной группы войск, продажа крупных партий золота и алмазов. Не думаю, что он был замешан в чем-то серьезном. Но то, что он знал обо всех крупных аферах, в этом у нас сомнений нет. И не просто знал. Он располагает документальными свидетельствами.

— И вы хотите, чтобы он передал вам эти материалы?

— Нет. Мы хотим, чтобы он их обнародовал. Сам. Лично.

— Допустим, кое-какая информация у него есть. Но вы уверены, что она обладает такой взрывной силой, чтобы серьезно повлиять на расстановку политических сил в стране, к чему, как я понимаю, стремятся люди, интересы которых вы представляете?

— Мы обогатим его информацию документами огромной разрушительной силы. Мы ими располагаем.

— Почему бы вам самим их не обнародовать? Если они у вас действительно есть. И если они подлинные.

— Есть. И, несомненно, подлинные. Но будет гораздо эффективней, если их обнародует не оппозиция, а господин Назаров. Его положение в какой-то мере уникально. У него огромный авторитет на Западе и в широких кругах в самой России. Всем известна его многолетняя поддержка Ельцина. И если такой человек заявит о своем неприятии режима, это может произвести сильное впечатление.

— На вашем месте я бы обратился с таким предложением к господину Назарову до президентских выборов.

— Он бы его не принял.

— Почему вы думаете, что он примет его сейчас?

— Я не мог бы ответить односложно. И вы, господин Розовский, знаете этот ответ.

— Вы имеете в виду взрыв яхты «Анна»?

— Да. Но я хочу вернуться к предыстории. Мы с вами прекрасно знаем, с чего начался разрыв отношений господина Назарова с президентом Ельциным.

— У меня есть свои соображения на этот счет.

Любопытно будет сверить с вашими.

— После путча девяносто первого года Назаров был вправе рассчитывать на видный пост в правительстве Гайдара. Как минимум министра экономики или даже вице-премьера. Он его не получил. Обойден он был и при формировании правительства Черномырдина. Вы должны согласиться со мной, что у Ельцина поразительная способность предавать своих единомышленников и делать из друзей врагов. Свежий пример — увольнение генерала Лебедя с поста секретаря Совета Безопасности.

— Не вернуться ли нам к Назарову?

— Согласен. Вы помните, конечно, случай, когда автомобиль господина Назарова, на котором он возвращался из Вены после международного симпозиума, был обстрелян неизвестными в пригороде Женевы?

— Это было бессмысленное и бездарно организованное покушение.

— Оно не было бездарно организованным. Те, кто его планировал, прекрасно знали, что «мерседес» Назарова имеет пуленепробиваемые стекла и бронированную обшивку. Это было не покушение, а предупреждение. Господину Назарову недвусмысленно дали понять, чтобы он воздерживался критиковать политику Ельцина, особенно с трибуны крупных международных форумов. Сам президент, я не сомневаюсь, об этом ничего не знал, но в его окружении немало людей, чутко реагирующих на его настроение. Господин Назаров этому предупреждению не внял. Я отдаю должное его мужеству. Но последствия этого случая были для него очень серьезными.

— Что вы имеете в виду?

— Его жену Анну. У нас была возможность получить копию истории ее болезни.

По нашей просьбе ее прокомментировал один из ведущих специалистов в этой области.

— В России нет таких специалистов.

— Верно. Это редкое нервное заболевание, в новейшей медицинской литературе оно описано как «болезнь Ниермана». Всего два человека в мире считаются экспертами в этой области. Один — сам господин Ниерман, главный невропатолог цюрихского центра, где лечится госпожа Назарова. Второй — профессор Ави-Шаул из Иерусалима. Он и дал нам разъяснения.

— Вы основательно подошли к делу.

— Это наше правило.

— Что же вы узнали от Ави-Шаула?

— Люди, генетически предрасположенные к этой болезни, могут прожить всю жизнь, так и не узнав о своем недуге. Активизирует болезнь, как правило, сильное душевное потрясение.

Первые признаки заболевания у госпожи Назаровой отмечены в восемьдесят пятом году. В это время сын Назарова, Александр, проходил службу в Афганистане. Зная, насколько Анна Назарова была привязана к пасынку, можно предположить, что именно тревога за его жизнь и была причиной нервного срыва. Почему, кстати, Назаров допустил, чтобы его сына отправили в Афган?

— Вы не поймете ответа.

— Вторым толчком к развитию болезни, на этот раз очень сильным, было как раз то самое покушение, о котором мы говорили. У госпожи Назаровой был парализован опорно-двигательный аппарат. Взрыв яхты «Анна» и смерть Александра сделали болезнь необратимой. Паралич распространился на головной мозг. В сущности, она сейчас не человек, а растение.

— Для чего вы об этом говорите?

— Я отвечаю на ваш вопрос. Вы спросили, почему я уверен, что господин Назаров примет наше предложение. Именно поэтому. У него отняли жену и единственного сына. Причем с сыном он связывал далеко идущие планы. Он готовил из него серьезного политического деятеля — из тех, кто придет к руководству страной в будущем. И у Александра были для этого все данные. Воля, честолюбие, блестящее образование, политическое влияние и связи отца, огромное состояние. Не знаю, стал бы он президентом России, о чем господин Назаров однажды обмолвился, но политическая карьера его наверняка была бы незаурядной. На всем этом поставлен крест. По-вашему, господин Назаров не воспользуется возможностью предъявить счет людям, ответственным за обрушившиеся на него несчастья? Господин Розовский, я задал вам вполне конкретный вопрос.

— Я думаю. Кто организовал взрыв яхты «Анна»?

— Вы это знаете.

— "Контора"?

— Да.

— У вас есть доказательства?

— Почти все мероприятия по подготовке взрыва документированы. Копии этих документов у нас есть. Радиоперехваты, доклады о ходе внедрения в экипаж яхты агента, оперативная разработка плана взрыва. Подготовка покушения на Назарова началась примерно за год до президентских выборов. И вот в какой-то момент было решено, что пора ее реализовать.

— Почему? На протяжении всей предвыборной кампании Назаров демонстративно воздерживался от любых комментариев.

— Это могло быть воспринято как выжидание самого удобного момента. И такой момент возник непосредственно перед выборами. Положение Ельцина было чрезвычайно зыбким. Даже дутые рейтинги вызывали тревогу. А в штабе НДР знали истинное положение дел. Если бы в этот момент Назаров выступил со своими разоблачениями, это могло стать последней каплей. Вероятно, поэтому и был дан приказ о покушении.

— Знал ли об этом Ельцин?

— Таких данных у нас нет. Но это не имеет значения. Для общественного мнения сомнений тут не будет. Не мог не знать. И должен был знать. Таким образом нужный эффект будет достигнут.

— Как я понимаю, эта акция — лишь небольшая часть общего плана. Конечная его цель очевидна. Вопросы — о частностях. Какова идеология государственного переворота? Каковы его формы?

— Речь идет не о государственном перевороте. Все будет осуществлено строго конституционным путем. У меня нет сомнений, что вы, господин Розовский, и ваш патрон внимательно следите за ситуацией в России. Положение может спасти только приход к власти правительства национального согласия. Господин Назаров займет в нем достойное место. Его опыт и организаторские способности будут неоценимы.

— Какую же программу это будущее правительство намерено проводить?

— Иными словами: вы вновь заговорили о персоналиях. Я отвечу на этот вопрос. Но лично господину Назарову. Этот наш разговор вы записываете на магнитофон, не так ли?

— Да. Вы имеете что-нибудь против?

— Наоборот. Прокрутите эту пленку Аркадию Назаровичу. Не сомневаюсь, что он захочет встретиться со мной.

— Мы это обсудим.

— Вам придется поторопиться.

— Почему?

— Завтра в восемнадцать тридцать из Шереметьева-2 на Кипр вылетают шестеро молодых людей. Тщательно залегендированы. Спортсмены, вторая сборная Московской области по стрельбе. Награждены путевками за третье место на первенстве области.

Путевки выданы Национальным фондом спорта.

— Какое отношение они имеют к Назарову?

— Во-первых, они будут жить в пансионате «Три оливы» — как раз через дорогу от вашей виллы. А главное: человек, снабжающий нас сведениями, получил приказ постоянно информировать их обо всем, что происходит на вилле. Об охране, обитателях, обо всех передвижениях и контактах Назарова, обо всех его телефонных разговорах.

— Вилла прослушивается?

— Внутри — нет. Телефоны прослушиваются. Специальной аппаратурой. Ни обнаружить ее, ни блокировать невозможно. Надеюсь, вы оцените мою откровенность.

— Чьи это люди? Цель их приезда?

— Чьи — пока не знаю. Завтра выясню. И сообщу вам и господину Назарову при личной встрече. А цель… Разве она не очевидна?

— И все-таки?

— Стоит ли говорить об этом? Учитывая, что эту пленку будет слушать господин Назаров… — У него крепкие нервы.

— Их цель — нейтрализовать господина Назарова.

— Убить?

— Выкрасть. И переместить в Россию. Я вижу, вас это встревожило?

— Во всяком случае, заставило задуматься.

— Выбросите из головы. Они не причинят вреда вашему патрону. Об этом я позабочусь. Ко это не значит, что господин Назаров может не спешить с ответом на мое предложение.

— Почему?

— Приедут другие.

— Позвоните мне завтра во второй половине дня.

— Завтра я буду занят. Этими самыми молодыми людьми.

— Тогда послезавтра.

— Договорились Я позвоню послезавтра после полудня. Всего доброго, господин Розовский.

— Всего доброго, господин Вологдин… Стоп.

Розовский выключил магнитофон и вопросительно взглянул на Губермана.

— Ну? Что скажешь?

Губерман помедлил с ответом.

Они сидели в белых плетеных креслах на нижней террасе виллы в тени от глубокого козырька солярия. Во дворе, посреди как бы припыленного солнцем газона, ярко голубела не правильной формы, фасолькой, просторная чаша бассейна, огибавшая мощный многовековой дуб, в тени которого когда-то устраивали привалы османские конники, отряды крестоносцев и даже, может быть, римские легионеры.

Дальше, в просветах между кипарисами, виднелась набережная с высокими финиковыми пальмами и полоска пляжа с яркими пятнами зонтов и тентов и кишением обнаженных тел.

По сравнению с загорелым, коротконогим и грузным, словно бочонок, Розовским, Губерман выглядел бледным, как поганка, и тщедушным, будто подросток.

Он был в плавках, с махровым полотенцем на шее, мокрые после купанья волосы сосульками спускались на плечи. Без очков лицо его казалось беззащитно-растерянным.

Розовский терпеливо ждал. За десять лет, минувших с первого появления этого социального психолога в офисе Назарова, Ефим Губерман мало изменился внешне, лишь слегка заматерел, но стремительное внутреннее взросление его не могло не вызывать уважения. Стать к тридцати годам третьим человеком в немалом, состоявшем из опытнейших профессионалов аппарате Назарова — не каждому такое дано.

Губерман ездил в дорогом спортивном «Феррари», одевался у лучших портных, при этом очень недешевые костюмы сидели на нем свободно и не вызывающе — как джинса. Он был вхож во все артистические и политические салоны Москвы, поддерживал дружеские отношения с телевизионщиками и журналистской братией, охотно платил за выпивку и одалживал по три-четыре сотни тысяч вечно безденежным газетчикам, при этом словно бы забывая о долге. Но когда нужно было инспирировать публикацию, выгодную Назарову или подрывающую доверие к предприятиям его конкурентов, Губерман устраивал это без всякого труда и практически бесплатно. В окружении Назарова он был одним из немногих, чьи представительские расходы не были ограничены никакой верхней планкой и не подлежали отчету в бухгалтерии.

Но особенно ценным было его умение интуитивно оценить ситуацию — не просчитать ее, а прочувствовать. И прогнозы его, как правило, оказывались совершенно правильными.

Наконец Губерман нашарил очки, лежавшие на таком же плетеном, как и кресла, столе рядом с высококлассным японским диктофоном, надел их и проговорил:

— Становится жарко. Я бы даже сказал — припекает.

— Я тебя не о погоде спрашивал, — заметил Розовский.

— Я не о погоде и говорю. — Губерман кивнул на диктофон. — Шефу дали прослушать?

— Пока нет.

— Почему?

— Ждал тебя. Нужно все как следует обмозговать.

— Как он себя чувствует?

— Физически — более-менее.

— А вообще?

— Бессонница.

Губерман пощурился на сверкание солнца в бассейне, предположил:

— Если он узнает, что адрес расшифрован, немедленно улетит в Цюрих.

— Этого я и боюсь, — подтвердил Розовский. — Мы не сможем организовать там надежную охрану. Тем более что все время он будет в госпитале, с Анной. Он станет легкой мишенью.

— Для кого?

— Для кого! — повторил Розовский. — Знать бы! Я тебя и вызвал, чтобы вместе об этом подумать.

— Пьет?

— Мало.

— Плохо. Ему бы надраться, поматериться, побохульствовать. Это разгрузило бы его подкорку.

— Не тот человек.

— В данном случае — к сожалению… Кстати, о птичках. Я бы чего-нибудь выпил.

И перекусил. Как у вас тут это делается?

— Начало первого. Не рано для выпивки? — усомнился Розовский.

— Побойтесь Бога, Борис Семенович! — искренне возмутился Губерман. — По вашей милости я вчера целый день, высунув язык, мотался по Москве. Потом пять часов в самолете. Только в шесть утра лег слать, а в одиннадцать вы меня уже вытащили из постели. Неужели я не заслужил рюмку водки и бутерброд?

— Заслужил, заслужил… — Розовский три раза громко хлопнул в ладони, приказал молодому турку, мгновенно возникшему у стола:

— Ленч. Уан — один. «Уайтхолл» Айс — лед. Понял? Туда! — кивнул он в сторону бассейна. Объяснил Губерману:

— Там прохладней, бриз протягивает… Ты звонил из аэропорта около двенадцати ночи. Лег, как ты говоришь, в шесть утра. Так что ты делал до шести?

— Любовался природой Кипра.

— Ночью?

Губерман пожал плечами:

— А что? Ночь на острове любви. Не все же заниматься делами!

Розовский недоверчиво взглянул на него, но промолчал. Треп, скорее всего. А может, и нет. Кто их, этих молодых, разберет! Однажды в компании приятелей своего сына Розовский заметил, что раньше взаимности женщины добивались годами.

Так эти сопляки хохотали минут пятнадцать… По мраморным ступеням они спустились к бассейну, у бортика которого, в тени дуба, уже был сервирован для завтрака стол. В тот момент, когда Губерман разливал по низким пузатым бокалам виски, наверху, в кроне дерева, что-то щелкнуло, и прямо в серебряное ведерко со льдом спланировал широкий дубовый лист. Губерман с досадой смахнул его со стола.

Если бы все внимание его не было поглощено бутылкой и он дал себе труд внимательно рассмотреть листок, то не без удивления заметил бы, что листок вовсе не отсох, что черенок его словно бы перерублен. А если бы он пошел дальше и залез на дуб, то без труда обнаружил бы вонзившуюся в одну из нижних ветвей стрелу, пущенную из современного арбалета. А на конце ее, за хвостовым оперением, — отливающую светлым металлическим блеском горошинку, вроде заколки для галстука.

Это был мощный чип. А попросту говоря — «жучок».

IV

— Они идут к бассейну, — раздался в динамике голос Мухи. — Там стол, под дубом. Турок ставит жратву. Попробую в дуб?

Рискованно было. Черт! Очень рискованно. Кто его знает, что она за хреновина, этот арбалет. Выглядит, конечно, солидно. Оптический прицел. Удобный приклад. Мягкий спуск. Прицельная дальность — сто пятьдесят метров. И цена, внушающая уважение: восемьсот баксов. «Девастар». Продавец божился: лучшая фирма в мире, поставщик олимпийских команд. Стрелы тоже выглядели неплохо. Но какая у них девиация? Если стрела уйдет за пределы участка — это бы ладно, хотя шестьсот баксов за чип — тоже не баран накашлял. А если зацепится хвостовиком за ветку и упадет к ним прямо на стол в какой-нибудь салат или яичницу «гэм энд эг»? То-то будет закуска! Но и тянуть с этим было нельзя. Юрист недаром появился на вилле.

Видно, вот-вот начнутся важные переговоры. Наверняка уже начались. И продолжаются за ленчем. Упустить такую информацию? Нет, мы не могли себе этого позволить.

— Пастух, ППР! — напомнил Муха.

ППР — это из лексикона летунов. Полоса принятия решения. Летунам хорошо: у них ППР минуты или десятки секунд. У нас ППР куда короче. И я решился:

— Давай!

Несколько секунд в динамике многоканального переговорного устройства было тихо, доносилось лишь легкое шуршание фона. Я представлял, как Муха, распластавшись на десятиметровой высоте раскидистой местной сосны, стоявшей на соседнем участке позади виллы Назарова, приник к оптическому прицелу и придержал дыхание, прежде чем нажать курок. И я тоже невольно перестал дышать. Как наверняка и Артист, и Боцман, и Трубач, слушавшие наши переговоры. Артист страховал Муху у подножия сосны, Боцман — у входа на участок, а Трубач — на дальнем обводе. Док, сидевший против меня в кресле в моем номере пансионата, курил «Мальборо» и всматривался в мое лицо, словно я был для него чем-то вроде телевизионного ретранслятора.

Вжжжик!

И все.

— Попал? — не выдержал я.

— Не знаю, — помедлив, ответил Муха.

Я до отказа прибавил громкость в приемнике, настроенном на частоту «жучка».

Приемник с вмонтированным в него магнитофоном придавался к «жучку». За очень дополнительные деньги. Полторы тысячи баксов, а? Что хотят, то и делают. Но комплект, видно, стоил того, потому что у меня в номере раздался оглушительный звон рюмки о рюмку и голоса:

— Будьте здоровы, Борис Семенович!

— Будь здоров, Фима!..

Я поспешно убавил громкость и хотел было включить запись, но пленка уже крутилась: магнитофон автоматически включался от сигнала «жучка».

Я сообщил Мухе:

— Все в порядке, попал.

— Мне слезать?

— Секунду!.. Артист?

— Тихо.

— Боцман?

— Никого.

— Трубач?

— Тоже. На пляже народ.

— Муха! Видишь их хорошо?

— Очень. Даже бутылку на столе. Квадратная. Закусь. Телефонная трубка.

Какая-то черная коробочка. Плеер. Или диктофон.

— Что они делают?

— Розовский курит. Сигару. Молодой, которого ты назвал Юристом, ест.

— Слушай меня. Сними оптику, игрушку спусти Артисту. А сам оставайся на месте. Сообщай мне все, что увидишь. Все подробности, ясно?

— Понял.

— Артист! Игрушку разбери. Заверни в то, в чем вы ее принесли, и иди на пляж. Возьмешь напрокат лодку, отплывешь подальше и бросишь ее в море.

Незаметно.

— Ты что, Пастух?! — запротестовал Муха. — Такая классная штука!

— Отставить разговоры! Артист, все ясно?

— Все.

— Действуй. Боцман и Трубач, подтянитесь поближе. Со связи не уходить. Как поняли?

— Хорошо понял, — ответил Боцман.

— Я тоже.

— Положил рацию рядом с приемником, не выключая. Сказка, а не рация.

Размер — в полторы сигаретных пачки, а радиус действия — до десяти километров уверенного приема. Двенадцать каналов. В Чечне бы нам такие. Вообще вся техника здесь была экстракласса. Когда мы с Трубачом и Боцманом оказались в демонстрационном зале фирмы «Секъюрити», занимавшей целый этаж на одной из центральных улиц Никосии, у всех нас прямо глаза разбежались. Чего там только не было! Про оружие и не говорю. Трубач как присох к витрине с пистолетами, так и не отходил от нее все время, пока мы с Боцманом отбирали то, что нам нужно. И понятно почему: в самом центре витрины в футляре с красной бархатной подкладкой красовался «кольт-коммандер» 44-го калибра — такой же, какой отобрали у Трубача, когда нас вышибли из армии, только в подарочном варианте — с серебряной насечкой на рукояти и с червлением на стволе. И стоил он не так уж дорого — около двух тысяч кипрских фунтов, чуть меньше штуки баксов. И никакого разрешения на покупку не требовалось: плати и бери. Только лотом нужно было зарегистрировать его в полиции. И это превращало кольт в несбыточную мечту.

Затарились мы в этой фирме по полной программе. Большой джентльменский набор. Тысяч на десять баксов. Толстый хозяин-грек, с которым мы объяснялись на смеси русского и английского, прямо пчелкой вокруг нас вился, пытаясь впарить все, на чем задерживался наш взгляд. И арбалет все-таки впарил, хотя мы и не собирались его покупать. Но купили. И, как выяснилось, очень даже не зря. А когда мы расплатились наличными, он так растрогался, что выставил к традиционному кофе бутылку коллекционного коньяка и искренне огорчился, когда мы отказались от посиделок, сославшись на время.

Времени у нас действительно было в обрез. Все это можно было купить и в Ларнаке. Но Ларнака городок небольшой, не стоило там светиться. Поэтому с утра, дождавшись восьми часов, когда на Кипре открывают магазины и учреждения, мы взяли у хозяина «Трех олив» английскую малолитражку «сандей» и дернули в Никосию, заехав перед этим в «Парадиз-банк» за деньгами. Но не тут-то было: никаких бабок на мое имя не поступило. Что тут скажешь? Российская бухгалтерия — всем бухгалтериям бухгалтерия, соперничать с ней может только российская почта.

Пришлось вернуться в пансионат и взять баксы из тех пятидесяти штук, что мы забрали у майора на вилле «Креон». А если не было их? Мыкался бы я возле «Парадиз-банка», как отпускник на юге возле окошечка «до востребования» на Главпочтамте в ожидании перевода?

Суки.

Еще минут двадцать потеряли уже в Никосии, после того как вышли из «Секьюрити». Рядом с фирмой Трубач углядел магазин музыкальных принадлежностей и умолил нас подождать минутку — очень ему хотелось купить хороший сакс-баритон. Но вернулся он с пустыми руками: не было саксофонов, только пианино и ноты.

Пианино, правда, очень хорошие.

Несмотря на задержки, в одиннадцатом часу утра мы были уже в «Трех оливах» и первым делом проверили детектором «Сони» все наши номера на предмет прослушки.

И не зря. Один «жучок» нашли в просторной гостиной моего апартамента «Зет»

(апартаментами называли здесь двухкомнатные номера), другой — в номере, который был расписан Доку. Этот мы оставили на месте, а мой перенесли в комнату Артиста.

Ясно, что к нашему приезду готовились. А кто — это еще предстояло выяснить.

В нашем джентльменском наборе был еще один прибор, о котором я со всеми этими арбалетными делами совсем забыл.

— Док, — попросил я. — Возьми в сумке телефон с автоматическим определителем номера и подключи его вместо этого. Красный такой, в целлофане.

— Кто тебе может звонить? — удивился он.

— Резидент. Трубку возьмешь сам. Он спросит Сержа. Скажешь, что Сержа нет, пусть позвонит через двадцать минут.

— Зачем?

— Потом объясню, — ответил я, прислушиваясь к рации и приемнику.

— Юрист закуривает. Сигарету, — сообщил Муха.

И тут же включился магнитофон-"голосовик" и в динамике прозвучало:

— Ну что, Фима, теперь ты в состоянии говорить о делах?

— Теперь — да.

— Кто, по-твоему, за всем этим стоит? КПРФ?

— Вряд ли.

— ЛДПР?

— Не думаю. Жириновский клоун, но не дурак.

— "Яблоко"?

— Исключено. Они в такие игры не играют.

— Лебедь?

— Крайне сомнительно. У него еще нет никакой политической структуры.

— Военные?

— Это ближе всего. Но… Если они, то это чистый авантюризм.

— "Союз офицеров" не отличается здравомыслием. Как и анпиловская «Трудовая Россия».

Пауза.

Юрист:

— ГКЧП-3?.. Нет. Абсурд.

Розовский:

— Тогда что?

— Не знаю. Ничего в голову не приходит.

Розовский:

— Зайдем с другого конца. Вологдин. Удалось что-нибудь выяснить о нем?

— Кое-что. Закончил Академию КГБ. Восемнадцать лет служил в «конторе».

Полковник. Год назад подал рапорт об увольнении в запас.

— Где сейчас?

— Неизвестно.

Я поразился: полковник?!

Розовского это тоже, судя по голосу, озадачило.

Он переспросил:

— Полковник? Ему вряд ли больше сорока.

— Ровно сорок, — подтвердил Юрист. — Хорошая, видно, была карьера. Служил в «Пятерке». Диссиденты.

— Информация точная?

— Обижаете, Борис Семенович. За туфту мы денег не платим.

Я почувствовал, что краснею. Твою мать! Не отличить полковника от майора!

Психолог из меня — как из дерьма пуля.

— Бывает, — успокоил меня Док, угадав, о чем я думаю. — Я и сам не дал бы ему больше майора.

— Почему?

— Вел себя слишком глупо.

— А может, наоборот — слишком умно?

Док лишь пожал плечами.

— Как говорят в американских боевиках: если он был таким умным, почему же стал таким мертвым?

— Об этом стоит подумать, — вполне серьезно ответил я.

Розовский повторил:

— Полковник… И сам ушел?

— Да, — подтвердил Юрист. — Год назад.

— Что было год назад?

— Я уже думал об этом. Выборы в Госдуму. И заканчивался разгон КГБ под видом всяческих реорганизаций — По-твоему, стал работать на какую-нибудь партию или политическое движение?

— Резонней предположить, что его переманили на должность начальника службы безопасности в крупный банк или фирму. Там платят по пять тысяч баксов в месяц.

Но банк не пошлет своего человека к Назарову с таким предложением.

— Кто же его послал?

— Борис Семенович, мы начали по второму кругу.

— Согласен. Оставим пока. Про эту шестерку спортсменов что-нибудь узнал?

Док даже придвинулся по дивану ближе к приемнику, а я наклонился пониже, чтобы не пропустить ни одного слова, хоть разговор и записывался.

— Полный нуль, — послышался в динамике ответ Юриста. — Никакой информации. Ни в ФСБ. Ни в МВД. Нигде.

— В Минобороне?

— Тоже ничего нет.

— Странно… Ты их видел?

— Троих хорошо рассмотрел. Сидели впереди меня, в первом салоне.

— Как ты их узнал?

— Не пили. Стюардесса даже удивилась: «Ребята, это же халява!»

Мы с Доком обменялись взглядами. Прокол. Непростительно. Вроде небольшой, но как раз из небольших и возникают большие.

— Не уголовная братия? — спросил Розовский.

— И близко нет.

— "Альфа"?

— Тоже нет. На «Альфу» я насмотрелся.

Где это он мог насмотреться на «Альфу»?

— Тогда кто?

Безумно интересно было, что Юрист на это ответит. Он к ответил, не сразу:

— Если бы не информация этого полковника Вологдина, я решил бы, что и в самом деле спортсмены. Не из первачей. Вторая сборная. Третье место. Очень похоже. Еще довод: шесть человек. Для чего посылать такую толпу? Войну устраивать? Штурмом брать нашу виллу?

Очень не дурак был этот Юрист. Очень. У меня и самого время от времени слабо пошевеливался этот вопрос.

Юрист продолжал:

— Не пудрит ли нам мозги Вологдин?

— Цель?

— Вынудить к решению. Психологический прессинг.

— Но для этого он должен был узнать, что они прилетят. Как?

— Где он живет?

— Понятия не имею.

— А если в «Трех оливах»? Там мог и узнать. Чисто случайно. И задействовать эту случайность, как рычаг давления.

— Ну, Фима!.. Обыкновенный пансионат. Ему что, не дали денег на хороший отель?

— Осмелюсь напомнить: этот пансионат — через дорогу от нашей виллы.

Довольно приличная пауза.

— Розовский встает, — сообщил Муха. — Идет к дому… Вошел… Как слышишь, Пастух?

— Хорошо слышу. Продолжай наблюдение… — Ток-шоу! — заметил Док. — Все равно, что смотреть футбол по телевизору, когда знаешь счет.

— Какой же счет?

— Пока, по-моему, в нашу пользу. Снова ожила рация:

— Розовский возвращается… какую-то здоровенную книгу тащит… телефонный справочник, я видел такие в будках… Дает молодому… Голос Розовского:

— Ищи. Ты английский лучше знаешь. Голос Юриста:

— "Империал"… «Шератон»… это нам не годится… Кемпинги… Пансионаты… «Аргос»… «Одеон»… «Афродита»… Названия у них — как поэмы Гомера!.. А вот и «Три оливы»!

Дайте-ка трубку!

— Говори по-английски.

— Само собой… Муха:

— Набрал номер. Разговаривает по телефону… — Спрашивает у портье про Вологдина, — перевел Док. — Очень хороший английский. Муха:

— Положил трубку на стол. Юрист:

— Есть такой. Апартамент "А". Приехал неделю назад. Вчера уехал в Никосию и еще не вернулся.

— Ваш комментарий, господин Розовский?

— Черт! Задачка. Без поллитры не разберешься!

— Разрешите налить?.. Будем, Борис Семенович!

— Будем, господин Губерман!..

«Значит, этот Юрист — Фима Губерман. Ефим. Но кто он?..»

— Еще один появился из дома, — доложил Муха. — Высокий. Лет пятьдесят.

По-моему, это сам Назаров… Идет к столу… — Пастух, пора валить, — вышел на связь Трубач. — Становится людно, народ тянется с пляжа.

— Все сворачивайтесь и сюда, — приказал я и выключил рацию.

Из приемника донеслось:

— Здравствуйте, Аркадий Назарович. Очень рад вас видеть.

— Привет, Ефим. Я тоже. Каким тебя ветром?

— Я вызвал.

— Зачем?

— Важное дело, Аркадий. И очень неприятное. Садись. Я хочу, чтобы ты прослушал одну запись. Фима, включи.

Пауза.

" — Добрый день. Вы ждете господина Назарова?

— Совершенно верно.

— Я готов вас выслушать.

— Вы не Назаров.

— Правильно. Моя фамилия Розовский…"

V

— Договорились. Я позвоню послезавтра после полудня. Всего доброго, господин Розовский.

— Всего доброго, господин Вологдин…"

Щелчок.

Губерман выключил диктофон. Розовский достал зажигалку и принялся раскуривать погасшую сигару. Назаров неподвижно сидел за столом, опираясь на сцепленные замком руки. Пока крутилась пленка, пальцы его время от времени сжимались так, что белели костяшки. Но лицо оставалось холодно-безучастным.

— Мерзавцы, — наконец негромко проговорил он. — «Растение»… Когда был этот разговор? Да отсунься ты от меня со своей вонючей сигарой!

— Извини. Позавчера днем. В баре «Бейрут».

— Почему сразу не рассказал?

— Я тебе говорил, что должны прилететь эти шестеро.

— Я спрашиваю: почему сразу не прокрутил пленку?

— Остынь, Аркадий. Ты сам знаешь почему. Не хотел раньше времени тебя беспокоить. Нужно было сначала разобраться, что к чему.

— Для этого и Фиму вызвал?

— Да, для этого. Ты успел позавтракать?

— Успел.

— Выпьешь?

— Не здесь. Слишком много солнца. Пошли, Ефим!..

Назаров поднялся из-за стола и в сопровождении Губермана направился к вилле.

Розовский вызвал турка-слугу и показал на бутылку и ведерко со льдом:

— В библиотеку!

И поспешил вслед за шефом.

* * *

В просторной гостиной апартамента «Зет» пансионата «Три оливы» Док с сожалением констатировал:

— Конец первой серии. Продолжение следует. Но мы его не узнаем.

— Увы! — подтвердил капитан второй сборной команды Московской области по стрельбе Сергей Пастухов.

И тут раздался телефонный звонок. Сергей машинально взял трубку:

— Слушаю!

И тотчас лицо его перекосилось от досады: совсем из головы вылетело, что подойти к телефону должен был Док и отсрочить разговор на двадцать минут. Но бросать трубку было поздно.

— Я говорю с Сержем? — прозвучал в мембране невыразительный мужской голос.

— Да, — подтвердил Пастухов.

— У меня для вас информация. На известной вам вилле появилось новое лицо.

Довольно молодой человек. Позавчера около шестнадцати часов ему звонили с виллы в Москву и приказали срочно прилететь. Его имя — Фима. Вероятно — Ефим.

— Кто он?

— Этой информацией я не располагаю.

— Как его фамилия?

— Этой информацией я не располагаю.

— Он появился на вилле рано утром. Почему вы сообщаете об этом только сейчас?

— Извините, Серж, но вы не вправе делать мне выговоры.

— Вы давно работаете на Кипре?

— Я не могу ответить на этот вопрос.

— Но вам нравится здесь? На этот вопрос вы можете ответить?

— Да, нравится, — помедлив, сказал резидент.

— В Москву не хотите вернуться? — продолжал Пастухов. — Тоска по Родине не одолела?

— Я не понимаю вашего тона.

— Сейчас поймете. Этот молодой человек — Ефим Губерман. Ближайший сотрудник нашего объекта. Даю вам сутки, чтобы получить о нем исчерпывающую информацию. В противном случае вы очень быстро окажетесь на Родине и будете получать по целому миллиону в месяц. Рублей.

На этот раз в бесцветном голосе резидента прозвучала растерянность.

— Я… Не уверен, что смогу выполнить вашу просьбу.

— Это не просьба, милейший. Это приказ! — отрезал Пастухов и бросил трубку. — Сука толстожопая!

Он переписал на бумажку шестизначный номер, высветившийся на дисплее АОНа.

— Ну, ты артист, Сережа! — усмехнулся Док. — Два артиста на одну команду — не много?.. Для чего было нужно, чтобы он позвонил через двадцать минут?

— Через двадцать, потом через тридцать, а потом через полтора часа. Нам нужно узнать, где он живет, — объяснил Сергей. — В конце концов ему надоест таскаться по автоматам и он позвонит из дома. Или из отеля, где он остановился.

— А сейчас он не с домашнего телефона звонил?

— Нет. Фон был — «хэви-металл». Из какого-то кафе или бара.

— Зачем нам его адрес?

— Не понимаешь? Нам нужно такое информационное обеспечение?

— Понимаю, — подумав, кивнул Док.

Он подсел к магнитофону, потыкал кнопки, отыскивая запись разговора Розовского и Вологдина в баре «Бейрут». Один из кусочков прокрутил дважды:

" — Их цель — нейтрализовать господина Назарова.

— Убить?

— Выкрасть. И переместить в Россию. Я вижу, вас это встревожило?

— Во всяком случае, заставило задуматься.

— Выбросите из головы. Они не причинят вреда вашему патрону. Об этом я позабочусь…"

Док выключил магнитофон. Помолчав, спросил:

— Что все это значит?

— Я и сам думаю, — отозвался Пастухов.

— Эти пятьдесят тысяч баксов, про которые ты сказал, что это цена жизни Назарова… Такие деньги не носят с собой все время. Их берут, когда знают, что придется платить. Нет, Сережа, это была не цена жизни Назарова. Это была цена наших жизней.

— Согласен, — кивнул Сергей.

— Два вопроса, — продолжал Док. — Первый: как он узнал про наше задание?

— Резидент?

— Вряд ли. Не думаю, что резидента в это посвящали. Смысл?

— Догадался?

— Нет, знал. Твердо знал.

— Откуда?

— Ответ может быть связан со вторым вопросом. Почему он приказал стрелять, как только услышал, что мы работаем на Управление?

— Знал, что это такое, — предположил Пастухов. — Понял, что сунулся в самое пекло.

— Есть и другое объяснение.

— Какое?

— Скажу, — пообещал Док. — Но при одном условии. Ты ничего не ответишь мне сразу. Ни да ни нет. Вообще ничего. Будешь молчать и думать. Согласен?

— Выкладывай.

— Он сам работал на Управление…

VI

После щедрого полуденного солнца в библиотеке было почти темно. Три высоких мавританских окна выходили на северную сторону, в сад. На стеллажах поблескивали золотым тиснением корешки старинных фолиантов. Мебель тоже была старинной, тяжелой, из темного дуба. Высокие спинки кресел были обнесены, словно кружевным подзором, затейливой восточной резьбой. Эта резьба, арабская вязь вперемежку с кириллицей на корешках книг, островерхие дверные и оконные проемы, кривой турецкий ятаган над большим английским камином — все здесь словно старалось напомнить о том, что это уже не Европа, но еще и не Азия. Граница между ними.

Ближний Восток.

И такой же двойственной — незатейливо-примитивной, даже хамски-прямолинейной и одновременно изощренно-витиеватой, будто восточная мелодия или узор на коже гюрзы — казалась Губерману интрига, в центре которой были обитатели этой виллы, и главный из них — сам Назаров.

Всем своим нутром чувствовал это Губерман. Всеми фибрами души. Жилками такими. Про которые ничего нет в Большой Советской Энциклопедии, но которыми пронизан весь человек. Правда, мало кто из людей умеет слышать в себе их стон. И еще меньше люди умеют верить тому, что слышат. Вот змеи — те умеют. Поэтому и выползают из нор перед землетрясением.

Губерман тоже умел. И теперь, слушая Розовского, пересказывавшего Назарову то, что они перед его появлением обсуждали, все больше утверждался в том, что предчувствия и на этот раз не обманывают его. Но высказывать свои соображения не спешил. Ему было интересно узнать, как оценит все это сам Назаров. У шефа был свой взгляд на любую проблему. Не всегда понятный Губерману. Не всегда, по его мнению, тонкий. Но в конечном итоге выводы их чаще всего сходились. Они словно бы пользовались разной оптикой: Губерман смотрел в лупу, а Назаров в морской бинокль.

— Так кто же этот полковник? — спросил Назаров, когда Розовский закончил.

— Просто порученец.

— Чей?

Розовский неопределенно пожал плечами:

— Трудно сказать. Правительство национального согласия — это сейчас в программе любой партии. Мы уже всех перебрали — от Зюганова до Анпилова.

Назаров с сомнением покачал головой:

— После выборов прошло всего ничего. Ельцин, конечно, ни черта не делает.

Впал в спячку. Как всегда после крупной драки. Все валится, но критической массы ситуация не набрала. Любое выступление против Ельцина сейчас обречено на провал.

Это очевидно для любого политика.

— А если они хотят заручиться твоей поддержкой на будущее? — предположил Розовский. — Когда ситуация созреет?

— Допустимо, конечно. Но… Нет, тут что-то не то. Какое впечатление произвел на тебя этот Вологдин?

— Серьезное.

— Сорок лет. Год назад уволился — уже полковником… На диссидентах такой карьеры не сделаешь. Да и нет их уже давно. Кабинетный шаркун?

— Только не это, — возразил Розовский. — Да шаркуну и не поручат важное дело.

— Значит — кто? — спросил Назаров. И сам ответил:

— Оперативник. Или как это у них называется? И, видно, высокого класса.

— И что, по-твоему, из этого следует? — спросил Розовский.

— То, что он не просто порученец. То, что за ним стоят очень серьезные люди… Твое мнение, Ефим?

— У меня тоже все время крутится мысль, что здесь что-то не так, — ответил Губерман. — Вот какой вопрос я себе сейчас задаю: а мы не слишком зациклились на политике?

— Что ты имеешь в виду?

— Извините, шеф, что я к этому возвращаюсь… Покушение в Женеве — ну, согласимся, что это было предупреждением. А с какой целью была взорвана яхта «Анна»?

Назаров помрачнел.

— Чего тут неясного? — спросил Розовский, желая как можно быстрей уйти от этой тягостной для Назарова темы.

— Если оставаться на той точке зрения, которую мы как-то сразу и безоговорочно приняли, ясно все, — согласился Губерман. — Но если взглянуть с другой стороны и дать себе труд как следует об этом подумать… — По-твоему, мы об этом не думали? — довольно резко перебил Назаров. — Или думали мало?

— Не давите на меня, шеф, — попросил Губерман. — Я и сам в растерянности, эта мысль только сейчас пришла мне в голову. Я говорю не ради трепа. Уже десять лет я иду в вашем кильватере. И все мины, которые всплывают у вас на курсе, бьют и по мне. Это может сказать и Борис Семенович. И еще многие люди. Возможно, я скажу глупость. Но и глупость иногда помогает докопаться до истины. И не так уж редко.

— Продолжай, — кивнул Назаров.

— Где лучше всего спрятать березовый листок? В березовой роще. А труп? На поле боя, среди других трупов. Это я не сам придумал, где-то вычитал, — оговорился Губерман. — Но вот что придумал сам. Где можно спрятать истину? Среди других истин. Одна из них: положение Ельцина перед выборами было действительно очень шатким. В вас увидели объект угрозы. И приняли решение нанести упреждающий удар. Логично выглядит?

— А по-твоему, это не так? — не без иронии поинтересовался Розовский.

— Давайте рассуждать вместе. Что произошло бы, если бы этот упреждающий удар достиг цели? Я не знаю, шеф, где вы храните компромат. Но не в памяти и не в рундуке яхты. В каком-то банке есть сейф. В Лондоне, в Женеве или Нью-Йорке. И есть человек, которому даны точные указания, как распорядиться содержимым этого сейфа, если с вами что-то случится. И не один, возможно, а двое или трое. И сейф наверняка не один. В одном — подлинники, а в других — дискеты. Я прав?

Розовский и Назаров переглянулись.

— Продолжай, — повторил Назаров.

— Те, кто планировал взрыв, об этом, по-вашему, не знали? Не догадывались?

Или до этого так трудно додуматься?

Розовский сунул в рот окурок сигары, потянулся за зажигалкой, но, взглянув на Назарова, ткнул сигару в пепельницу.

— Ты считаешь, что взрыв устроили не сторонники Ельцина, а его противники?

— Не о том речь, Борис Семенович. Вы по-прежнему оцениваете ситуацию в координатах предвыборной борьбы. А если вообще забыть о том, что были выборы?

Если вычеркнуть из ситуации всю политику?

— И что останется? — спросил Назаров.

— Главная и единственная цель покушения. — Губерман помолчал и закончил:

— Ваша смерть.

Розовский и тем более сам Назаров были не из тех людей, кого легко запугать. Но и на них угнетающе подействовала обнаженность этих слов. Слова были р