/ Language: Русский / Genre:det_action, / Series: Солдаты удачи

Угол Атаки

Андрей Таманцев

Их осталось только пятеро. Пятеро тех, кого испокон веку называют наемниками, `солдатами удачи`… Они отправляются на новое свидание со Смертью. Туда, где помощи ждать неоткуда. Туда, где они — пятеро — должны принять на себя всю мощь военной машины. Но `солдаты удачи` давно уже не боятся ничего. Они знают: в борьбе со Злом главное — успеть нанести удар первым. Успеть, чтобы выжить…

Андрей Таманцев. Угол атаки АСТ, Олимп Москва 2002 5-7390-0770-4, 5-237-004034-29

Андрей Таманцев (Виктор Левашов)

Угол атаки

Вы все хотели жить смолоду,

Вы все хотели быть вечными, -

И вот войной перемолоты,

Ну а в церквах стали свечками.

А.Чикунов

Я не посылал пророков сих, а они сами побежали; Я не говорил им, а они пророчествовали…

Книга пророка Иеремии, гл. 23, cm. 21

Пролог. Груз без маркировки

Тишина. Крупные, как в августе, звезды. Зеленоватое свечение приборных досок с десятками дисплеев, стрелок и светодиодов авионики.

Высота восемь тысяч метров, скорость семьсот сорок километров в час.

Четыре турбины чудовищной мощности несут по ночному небу махину «Антея».

Курс — в норме. Тяга — в норме. Топливо — в норме. Все в норме. Поэтому словно бы и не слышен в кабине рев турбин.

2.34.

Командир:

— Встретил однажды друга детства. Еще пацанами вместе голавлей ловили. На Кубани, под Белореченкой. Он и говорит: «У тебя всегда рыба была крупней». А мне казалось, что у него.

2.36.

Второй пилот:

— А на самом деле у кого?

Командир:

— Да я уж теперь и не знаю.

2.43.

Штурман:

— В Калькутте сейчас небось духотища.

Бортрадист:

— Нет, там терпимо. А вот в Бомбее — там да.

2.47.

Командир:

— Воздух сегодня тяжелый.

Второй пилот:

— Имеет быть.

2.56.

Командир:

— Пойду покурю.

Командир вышел из кабины. Рев турбин стал гораздо слышней. По огромному самолетному чреву гуляла вибрация. Тусклый свет дежурных плафонов отблескивал на обшивке многотонных длинномеров и негабаритных контейнеров. На торцах контейнеров краснели крупные цифры. Никакой другой маркировки не было.

Командир корабля не имел права знать, что в этих длинномерах и негабаритах. Но он знал. Весь экипаж знал. Потому что их борт загружался продукцией Северо-восточного авиационного завода, а конечным пунктом маршрута была Калькутта. В грузовом трюме «Антея» находились штурмовики МиГ-29М. Фюзеляжи отдельно, крылья отдельно, двигатели отдельно. Эти боевые машины Россия поставляла в Индию в обмен на продовольствие.

Командир сел в откидное кресло и закурил. Неизвестно, о чем он думал. Два «черных ящика» — оранжевые капсулы из сверхпрочной стали с электронной начинкой, установленные в пилотской кабине «Антея», — фиксировали параметры работы всех самолетных систем и переговоры экипажа с землей и между собой. Мысли они фиксировать не могли.

Неожиданно командир поднял голову и нахмурился. Затем погасил сигарету и быстро вернулся в кабину. На магнитной пленке системы оперативного контроля (СОК) остались его слова:

— Что происходит? Второй пилот:

— Теряем высоту. Бортинженер:

— Нет тяги на четвертом двигателе. Командир:

— Форсаж. Второй пилот:

— Даю форсаж. Бортинженер:

— Отказ второго двигателя.

3.17.

Бортинженер:

— Сбой в третьем.

* * *

До Калькутты оставалось шесть часов лету. До промежуточной посадки на военном аэродроме под Душанбе — два с половиной часа.

До конца полета — четыре минуты.

* * *

В 3 часа 21 минуту по московскому времени самолет «Антей» российской компании «Аэротранс», бортовой номер 982, на скорости шестьсот километров в час врезался в северо-восточный склон горного массива Алатау на высоте 4236 метров.

Чудовищный взрыв озарил ледники на окрестных вершинах и вызвал камнепады и сход снежных лавин. Искореженные куски самолета и груза разметало более чем на километр.

Аварийно-спасательная экспедиция прибыла на место катастрофы уже на следующее утро. Но спасать было некого, все члены экипажа и три офицера Главного разведывательного управления, сопровождавшие груз, погибли. Через сутки прилетели члены экстренно созданной государственной комиссии и технические эксперты. Для их доставки к месту взрыва были использованы военные вертолеты, а не транспорт Министерства по чрезвычайным ситуациям. Это позволило избежать ненужной огласки. Сообщение о гибели «Антея» не попало в прессу.

Первый из «черных ящиков» — систему контроля аварийного режима полета (СКАРП) — нашли через два дня по сигналам радиомаяка. Вторую капсулу — систему оперативного контроля (СОК) — нашли через месяц в семистах метрах ниже места взрыва, на альпийском лугу, полузасыпанном камнепадом.

Обе капсулы были опечатаны и отправлены в Москву.

* * *

Через три месяца акт государственной комиссии был подготовлен. Он базировался на заключении экспертной группы. Причиной гибели «Антея» были признаны неполадки в радионавигационной системе, возникшие из-за сильного геомагнитного возмущения, какие нередко случались в этой части Алатау.

Экспертов было девять. Они представляли антоновское КБ, завод-изготовитель, Минавиапром и государственную компанию «Госвооружение», осуществлявшую экспортные поставки за рубеж российской военной техники, в том числе и самолетов системы МиГ и Су.

Восемь из них подписали заключение. Лишь девятый, доктор технических наук, ведущий конструктор Научно-производственного объединения имени Жуковского, настаивал на том, что причину катастрофы нужно искать в нарушении правил эксплуатации «Антея»: в превышении срока работы двигателей и, возможно, — в сверхресурсной загрузке самолета. Ему были представлены документы, свидетельствующие о том, что все регламентные ремонтные работы производились точно в срок, а ни о какой сверхресурсной загрузке не может быть и речи, так как суммарный вес двух истребителей, находившихся в грузовом трюме самолета, намного меньше грузоподъемности «Антея».

Но эксперт стоял на своем. Он отказался подписать заключение. По предложению председателя государственной комиссии он изложил свое особое мнение в отдельном протоколе. Протокол был приобщен к заключению экспертной группы. Но на последнем этапе из пакета документов был изъят, а фамилия несговорчивого эксперта вычеркнута из списка.

Чтобы не возникало лишних вопросов.

* * *

Окончательные выводы государственной комиссии были доложены на закрытом заседании правительства России и приняты к сведению. На очередной рабочей встрече в Кремле премьер-министр, незадолго до этого отправленный в отставку, но продолжавший исполнять обязанности председателя правительства, проинформировал президента о сути дела. Он подчеркнул, что инцидент с «Антеем» не нарушит выполнения обязательств России перед Индией. Страховка транспортных рисков в австрийской компании «Трансинвест» позволила покрыть убытки и финансировать производство новых истребителей взамен утраченных в результате катастрофы. Таким образом, упущенная выгода будет возмещена позже.

Президент выслушал сообщение молча, но в конце рабочей встречи хмуро спросил, буравя собеседника взглядом маленьких злых глаз на распухшем, как у утопленника, лице:

— Что они у вас все падают, понимаешь, и падают? В прошлом году «Руслан» в Иркутске упал, позор на весь мир. Нынче — «Антей». Нужно как следует разобраться с этим делом. Подключи спецслужбы, пусть поработают.

— ФСБ занималась. Никаких признаков диверсии не обнаружено.

— Так почему же они падают? — повторил президент.

На этот вопрос отвечать не следовало. Президент знал почему. Но откровенная враждебность, прозвучавшая в вопросе, болезненно задела и.о. премьера. С него и того хватало, что его отставка была проведена в такой оскорбительной для его самолюбия форме: он узнал о ней из газет. Так, во всяком случае, считали все.

Общественное мнение. Лишь очень немногие знали, что эта отставка была тщательно продуманным ходом в многосложной политической комбинации. Конечной целью ее было вывести многолетнего председателя правительства и верного сподвижника президента из-под обвала экономической катастрофы, неизбежность которой становилась все более очевидной. Он вновь возглавит правительство, когда минует гроза, утвердит позиции президента и партии власти у руля России.

И.о. премьера в этом не сомневался. В окружении президента не было человека, который мог бы его заменить. Возле президента все меньше оставалось людей, на которых он мог полностью положиться. И.о. премьера был одним из этих немногих. А по большому счету — единственным. Поэтому и форма его отставки была выбрана такая, чтобы никто не заподозрил игры.

Все так. И.о. премьера был политическим тяжеловесом, он умел держать удар, но нервы у него были все-таки не слоновьи. И его возмутило, что даже сейчас, наедине с ним, президент продолжает игру на публику. Поэтому он ответил:

— Самолетный парк изношен. На его обновление нет денег.

Он ожидал, что президент скажет: «А четверть миллиарда долларов, которые мы для этого выделили? Куда они делись?» И тогда и.о. премьера мог бы ответить: «На твою предвыборную кампанию, сукин ты сын!»

Не ответил бы, конечно. Но мог.

Но президент произнес:

— Магнитные бури, значит, во всем виноваты. Сколько истребителей мы продали в прошлом году?

— Я прикажу подготовить все данные, — ответил и.о. премьера.

— Сколько стоит один истребитель?

— Зависит от модификации. От двадцати до тридцати миллионов долларов.

Президент помолчал и хмуро кивнул:

— Ладно, иди работай. Этим делом я займусь сам.

И.о. премьера вышел. Последняя фраза президента очень ему не понравилась. Были не правы те, кто считал, что президент одряхлел и не в состоянии контролировать ситуацию. Он, может, и одряхлел, но интуиции не утратил. И въедливости ума тоже.

Вечером того же дня и.о. премьера сообщили, что президент приказал помощнику по национальной безопасности лично заняться историей с катастрофой «Антея». И привлечь к расследованию УПСМ — Управление по планированию специальных мероприятий, самую секретную спецслужбу России, подчинявшуюся только Кремлю.

* * *

Это не понравилось и.о. премьера еще больше.

Глава I

Брызнули в стороны мальки — где-то близко прошла щука. Кувшинки качнулись на легкой волне. Из осоки выплыла серая утица. Вокруг нее кругами ходил селезень, цветастый, как турецкий султан. А потом вода сгустилась и почернела, заскользила по ее глади полная голубая луна.

Торжественная ночь взошла.

Благословен день с трудами его.

Благословенна ночь, ее мир и покой.

И сладкое дыхание дочери, нежной, как одуванчик.

И счастливый шепот жены.

А утром по проселку протарахтел мотоцикл с коляской, заглох у калитки, и хмурый с похмелюги посыльный вручил мне под расписку повестку из военкомата.

Гражданину Российской Федерации Пастухову Сергею Сергеевичу, военнообязанному, рядовому, пребывающему в запасе, постоянно проживающему в деревне Затопино Зарайского района Московской области, предписывалось прибыть завтра к 8.00 в воинскую часть номер такой-то на таком-то километре такого-то шоссе, имея при себе паспорт, военный билет и предметы личной гигиены.

Посыльный дал мне расписаться еще в одной бумаге. В ней разъяснялось, что уклонение от выполнения предписания может быть расценено, согласно статье 331 часть I УК РФ, как преступление против военной службы. Тут же был приведен полный текст статьи:

«Преступлениями против военной службы признаются преступления против установленного порядка прохождения военной службы, совершенные военнослужащими, проходящими военную службу по призыву либо по контракту в Вооруженных силах Российской Федерации, других войсках и воинских формированиях Российской Федерации, а также гражданами, пребывающими в запасе, во время прохождения ими военных сборов».

Конец фразы был подчеркнут.

Для таких, как я.

— Все ясно? — спросил посыльный.

— Яснее не бывает.

Он завел мотоцикл и запылил к Выселкам.

— Господи, почему они не оставят тебя в покое? — спросила Ольга.

— Защита отечества есть священная обязанность каждого гражданина, — объяснил я.

— Какого отечества?! От кого нужно его защищать?!

Я только головой покачал:

— Умеешь ты задавать вопросы! Я вполне разделял ее чувства. Не больно-то умиляла привычка нашего государства обращаться со своими гражданами как с бессловесным быдлом. Но государство — это бульдозер. К совести бульдозера бесполезно взывать.

Бульдозер можно остановить только двумя способами: перекрыть горючку или сунуть в его шестеренки лом. А умней всего — не оказываться на его пути. Не сумел увернуться — что ж, выполняй свой гражданский долг.

Согласно части I статьи 331 Уголовного кодекса.

Суки.

* * *

Я подумал, что нужно позвонить ребятам и предупредить, что некоторое время меня не будет. Но тут из раскрытого окна кухни, где мы мирно завтракали до появления этого посланца Марса и Бахуса, донеслась трель мобильного телефона. Звонил Артист.

— Ты получил повестку из военкомата? — спросил он.

— Только что.

— Я тоже. Куда тебе приказано явиться? Я сказал.

— И мне туда же. И всем нашим.

— Вот как? — удивился я. — А что случилось? Объявлена всеобщая мобилизация?

— Не слышал. Госдума утвердила кандидатуру Кириенко — про это было. А про всеобщую мобилизацию — ни слова.

— Значит, мобилизация не всеобщая, а выборочная, — заключил я.

— Очень выборочная. Что бы это могло значить?

— Думаю, мы скоро это узнаем.

— Мне тоже так кажется, — согласился Артист.

Я отключил мобильник.

— Ты не ответил на мой вопрос, — напомнила Ольга.

— Ты задала два вопроса. И ни на один у меня нет ответа. Что такое отечество — об этом я могу только догадываться. А от кого нужно его защищать? Обязательно скажу. Когда сам узнаю.

За окном разгоралось свежее утро, солнце выпивало росу, истончало туман над тихими заводями Чесни, золотило кресты над голубыми маковками Спас-Заулка.

Суки.

* * *

— Равняйсь!.. Смирно!.. Моя фамилия Ковшов. С этой минуты я ваш командир. Мой приказ — закон. Два раза не повторяю. На гражданке вы забыли, что такое настоящий армейский порядок. Придется вспомнить. И чем быстрей, тем лучше. Во избежание. Вопросы есть? Нет. Это правильно. Продолжаю… Младший лейтенант Ковшов пружинисто прошел взад-вперед вдоль нашей короткой шеренги — собранный, крепкий, в ладно сидящем камуфляже, с новенькими звездочками на погонах, в удобных, точно по ноге, спецназовских ботинках с высокой шнуровкой. Вряд ли ему было больше двадцати одного — двадцати двух лет.

Видно, из сверхсрочников. Моложе Мухи он был лет на пять, а моложе Дока — на все пятнадцать. Но это его не смущало. Он упивался своей молодостью, силой, пышущим сквозь румяные щеки здоровьем, упругостью мышц и ролью нашего командира — царя и бога.

Только одно портило его настроение — мы. И я его понимал. Ну что за удовольствие быть командиром перестарков, гражданских шпаков, которых неизвестно зачем вызвали на переподготовку и, что совсем уж непонятно, привезли не в обычную в/ч, а в этот тренировочный центр, предназначенный для элитных десантных войск. А выправка! Глаза бы не смотрели! На одном солдатская роба второго срока носки висит как на вешалке (это на Мухе), у двух других руки из рукавов торчат (у Артиста и Дока). Лишь на мне и Боцмане хэбэшка сидела более-менее сносно, мы были стандартного размера.

Да, я его понимал. И Док тоже. Он поймал мой взгляд и усмехнулся. И тут же в его физиономию нацелился указующий перст младшего лейтенанта Ковшова.

— Была команда «смирно»! Или была команда «вольно»? Ты, жирный, я тебя спрашиваю!

А вот это было несправедливо. Совершенно несправедливо. Док был плотным, да. Но жирным? После четырехмесячной стажировки на Кубе в лагере для подготовки палестинских террористов? Нет, жирным он не был. И я бы, пожалуй, на месте Дока обиделся. Но он лишь выкатил грудь колесом и гаркнул, пожирая глазами отца-командира:

— Никак нет!

— То-то! — сказал командир Ковшов. — Продолжаю. Я видел, на каких тачках вы сюда приехали. Я видел, в каких шмотках вы были. Я не знаю, кто вы такие и чем занимались на гражданке. И знать не хочу. Но знаю, чем вы будете заниматься здесь. Мне приказано в кратчайший срок: сделать из вас настоящих солдат. — Он скептически оглядел нас и поправился:

— Нормальных солдат. И я выполню этот приказ. Начнем с пятикилометровых пробежек. Одна утром, вторая вечером. Потом будем прибавлять. Максимум через две недели вы пройдете тридцать километров по пересеченной местности с полной выкладкой за два часа пятьдесят минут. А кто не уложится в норматив, тому лучше в лагерь не возвращаться. Я понятно выразился?

Ты, недомерок, к тебе вопрос! — указал он на Муху.

— Так точно, товарищ майор! — рявкнул Муха.

— Младший лейтенант, — сухо поправил Ковшов.

— Да ну? — поразился Муха. — А такие звезды! Извините, товарищ младший лейтенант, я не хотел вас обидеть.

Ковшов помолчал, раздумывая, как отреагировать на это нахальное заявление. И решил, видно, что не стоит изощряться.

— Я тебе это припомню! — пообещал он Мухе.

Артист засмеялся.

Ковшов перевел на него командирский взгляд.

— И тебе тоже. Смирно! Давайте знакомиться. Рядовой Пастухов!

Я сделал шаг вперед:

— Я.

— Рядовой Перегудов!

— Я.

— Рядовой Хохлов!

— Я.

— Рядовой Мухин!

— Я.

— Рядовой Злотников! Артист молчал.

— Рядовой Злотников! — повторил Ковшов. Артист лениво шагнул вперед и ответил:

— Ну, я.

— Ты! Ты как, твою мать, отвечаешь?! Как отвечаешь командиру?!

— Не пузырись. Я не рядовой Злотников. Я рядовой запаса Злотников. Чувствуешь разницу?

— Херши! — возразил младший лейтенант Ковшов. — Это для военкома ты рядовой запаса. А здесь — просто рядовой. Понял? Ты сейчас в армии, понял? И подчиняешься воинскому уставу, понял? А для непонятливых есть губа! И дисбат!

— Не выступай, — посоветовал я Артисту.

— Да пошел он!.. Тебя никогда не тянуло вернуться в армию?

— Бывало, — сказал я.

— Меня тоже. Но вот посмотришь на такое говно, и даже мысль об этом начисто отшибает.

— Это кто — говно? — заинтересовался младший лейтенант Ковшов.

— Ты, микромайор хренов, — ответил Артист.

— Отставить! — приказал я.

— Слушаюсь, — сделал мне одолжение Артист. — Товарищ младший лейтенант, разрешите стать в строй?

— Становись, — разрешил Ковшов.

— Становитесь, — поправил Артист и по-уставному, с разворотом через левое плечо, вернулся в шеренгу.

— Ты, что ли, у них старший? — обратился ко мне Ковшов.

— Ну какой старший, — ответил я. — Просто они иногда прислушиваются к моим советам.

— Так вот и посоветуй им… — Посоветуйте, — уточнил я. — Давайте, товарищ младший лейтенант, строго выполнять устав. Вы — молодой офицер. Правда, какой-то новой формации, не совсем для меня понятной. Мы — ваши подчиненные. Устав предписывает нам обращаться друг к другу на «вы». И если вы согласны, давайте займемся делом. Иначе две недели пройдут, и вы не выполните приказа сделать из нас нормальных солдат.

— Согласен, — подумав, кивнул Ковшов. — Приступаем к общефизической подготовке.

Для начала проверим ваш брюшной пресс. Начнем с вас, — показал он на Дока.

— Давайте лучше с меня, — предложил Артист.

— Ладно, с тебя. Два шага вперед!

Нужно было, конечно, это остановить. Но больно уж наглым был этот кадет. И я промолчал.

Командир Ковшов обошел вокруг Артиста, ощупал его плечи и бицепсы.

— Ну что, не так плохо.

После чего поддернул рукава форменки и всадил коротким слева в живот рядового запаса Злотникова. И тут же схлопотал хлесткую оплеуху. Это его крайне озадачило, но ненадолго. Он мгновенно собрался и метнул правый кулак в нос Артиста. Я ожидал, что Артист отклонится, но он пошел другим путем. Кулак Ковшова словно бы влип в ладони Артиста, плечи его напряглись, как у человека, который давит в руках грецкий орех. Ковшов вскрикнул и отскочил, бессильно свесив правую руку.

— Падла! — завопил он. — Ты же мне палец сломал!

— Это вряд ли, — возразил Артист. — Слегка вывихнул — может быть.

— Разрешите помочь, товарищ младший лейтенант? — предложил Док.

— Отойди! — снова завопил Ковшов. — Все отойдите! Не подходите ко мне!

— Вы зря отказываетесь, он военный хирург, — объяснил я.

— В натуре?

— В натуре.

Ковшов недоверчиво протянул руку Доку. Тот ощупал ее и коротко дернул. Ковшов ойкнул.

— Вот и все, — сказал Док. — Немного опухнет, но завтра будет в полном порядке.

Но проверять прочность брюшного пресса не советую. Ни у кого из нас. Даже у него, — показал он на Муху.

— Особенно у него, — уточнил я.

— Почему? — спросил Ковшов.

— Потому что он этого не любит. И не исключено, что он вас просто убьет. Или сделает инвалидом. Нечаянно, конечно, — добавил я.

Ковшов затравленно оглядел нас.

— Вы кто, мужики?

— Ну, как кто? Друзья.

— Вместе служили? — догадался он.

— Верно.

— Где?

— В Чечне.

— Вон оно что. В каких частях?

— В спецназе.

— Ексель-моксель! Кем же вы там были?

— Кто кем. Рядовой Перегудов — капитаном медицинской службы. Рядовой Мухин — лейтенантом. А рядовые Злотников и Хохлов — старшими лейтенантами.

— А ты? То есть вы?

— Капитаном он был, — подсказал Муха. — Командиром диверсионно-разведывательной группы.

— Ексель-моксель! — повторил Ковшов. — А почему же вы рядовые?

— Нас разжаловали.

— Иди ты! За что?

— Хватит трепаться, — прервал наше интервью Артист. — Давайте лучше устроим пробежку. Хоть размяться после гражданки. Только не на пять километров, а на все тридцать. И с полной выкладкой. Как вы на это, товарищ младший лейтенант?

— А если кто сдохнет? — недоверчиво спросил Ковшов.

— Вы? — удивился Артист.

— Вы!

— Заодно и проверим.

— Уговорили, — кивнул Ковшов и оглядел нас не без некоторого злорадства. — Только темп буду задавать я. А кто будет отставать, подгонять буду поджопниками.

Годится?

А вот этого ему говорить не следовало.

Артист нехорошо ухмыльнулся.

— Годится, товарищ младший лейтенант! — жизнерадостно заявил Муха.

— Смирно! — скомандовал Ковшов, заметив приблизившегося к нам заместителя начальника лагеря. — Товарищ подполковник, докладывает младший лейтенант Ковшов.

Отделение резервистов занимается общефизической подготовкой.

Подполковнику было лет сорок. Крупный, затянутый в камуфляж, подобранный, как и все офицеры в этом учебно-тренировочном центре. Судя по жесткому лицу с давним, глубоко въевшимся в кожу загаром, небыструю свою карьеру он делал не в московских штабах.

— Вольно, — сказал он. — Наметили программу?

— Так точно, — доложил Ковшов. — Выходим на тридцатикилометровый кросс с полной выкладкой с зачетом времени.

— А не круто сразу-то?

— Они сами предложили.

— Ну, попробуйте. — Подполковник оглядел нас критическим взглядом и неодобрительно покачал головой:

— Вырядили вас! Хуже старья не нашлось?

Переодеть. Во все новое. В то, в чем они пойдут на задание. Подогнать все как на парад. Скажи на складе: я приказал.

— Слушаюсь! — вытянулся Ковшов.

— На какое задание? — поинтересовался я.

— Узнаете. В свое время.

* * *

К проходной КПП, от которой начался наш марш-бросок, мы вернулись через три часа десять минут. В норму не уложились по не зависящим от нас причинам.

Возле КПП нас поджидал подполковник.

— Неплохо, — взглянув на часы, заметил он. — Очень даже неплохо. Когда, по-твоему, они будут готовы?

— Хоть сегодня, — буркнул Ковшов, мокрый как мышь.

— Не горячишься? — спросил подполковник.

— Да они перли, как лоси! Да еще, это… — Ну-ну. Что это?

— "Что", «что»! Меня на себе волокли! Почти полпути!

— Не наговаривайте на себя, товарищ младший лейтенант, — мягко укорил его Муха.

— Всего каких-нибудь пять-шесть километров, было бы о чем говорить!

— Вот даже как. Значит, и верно, готовы. Очень хорошо. Но не сегодня, нет. — Подполковник посмотрел на часы, немного подумал и заключил:

— Завтра. А пока получите что положено и можете отдыхать.

— Товарищ подполковник, а что нам положено? — спросил Боцман.

И получил исчерпывающий ответ:

— Что положено, то и положено.

* * *

А положено нам было вот что:

Комплект тактического снаряжения «Выдра-ЗМ» — 5 штук.

Пистолет бесшумный самозарядный ПСС калибра 7,62 мм с четырьмя обоймами по шесть патронов в каждой — 5 штук.

Пистолет-пулемет АЕК-919К «Каштан» — 5 штук.

Патроны для «Каштана» — 4500 штук.

Бесшумная снайперская винтовка ВСС «Винторез» с оптическим прицелом ПСО‑1 и ночным прицелом НСПУМ-3 — 1 штука.

Патроны для «Винтореза» — 60 штук.

Нож выживания «Оборотень-2» в комплекте с метательным ножом «Оса» и мини-ножом «Робинзон» — 5 штук.

Нож разведчика стреляющий НРС — 5 штук.

Самовзводный гранатомет РГ-6 с шестирядным барабаном револьверного типа — 3 штуки.

Ручной зенитно-ракетный комплекс «Игла» с определителем «свой — чужой» и ракетой со стартовым ускорителем — 2 штуки.

Светошумовые гранаты — 20 штук.

Ручные гранаты Ф-1 — 20 штук.

Радиостанция космической связи «Селена-5» — 1 штука.

Шифровальный прибор «Азимут» — 1 штука.

Бинокль ночной БН-2 — 3 штуки.

Взрывчатка пластиковая — 6 кг.

Радиовзрыватели — 20 штук.

И др.

— Мама ро’дная! — только и сказал Артист.

* * *

На следующее утро я проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Я открыл глаза и не сразу сообразил, где это я нахожусь. Потом понял. В офицерской казарме. Точнее, в комнате одноэтажного сборно-щитового дома вроде тех, что стоят в подмосковных пионерлагерях. Три десятка таких домов, покрашенных в веселенький зеленый цвет, тянулись шеренгой вдоль бетонной ограды среди мачтовых сосен. К ним вели посыпанные песком дорожки, это еще больше усиливало сходство с большим пионерским лагерем.

В комнате стояло десять железных коек, пять были пустые, на остальных дрыхли ребята. Снаружи пробивался свет раннего утра. Над моей койкой возвышался младший лейтенант Ковшов. Заметив, что я проснулся, он приложил палец к губам:

— Тихо.

— Подъем? — спросил я.

— Нет. Оденься и выйди.

Он прошел к выходу, осторожно наступая на скрипучие половицы. Я взглянул на часы. Что за черт? Еще целых полчаса можно было поспать! После вчерашнего марш-броска все мышцы ныли, требовали хорошей разминки. Но с этим, похоже, придется погодить.

Ковшов ждал меня на крыльце, прохаживаясь от одних перилец к другим и бросая рассеянные взгляды окрест. Лагерь был пуст, чист, будто бы вымер. Ни единого движения у казарм, на плацу, у бетонных боксов с автомобилями и бронетехникой.

Лишь вдалеке, возле будки КПП, солдаты из ночного караула мели дорожки.

Ковшов был чисто выбрит, подтянут и мрачен, как носорог.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать, — сообщил он. — Но сначала хочу спросить.

Ты сказал вчера, что я офицер новой формации. Которая тебе непонятна. Что тебе непонятно?

— Охренел?! — возмутился я. — Ты меня поднял, чтобы спросить об этой фигне?

— Это не фигня. Я долго думал о смысле жизни… — Как?! — поразился я.

— А что? — удивился Ковшов.

— Ничего. Не обращай внимания, я еще не проснулся. Значит, ты думал о смысле жизни. И что придумал?

— Возрождение России начнется с армии. Но сначала должна возродиться сама армия.

Дух армии — железная дисциплина. Верность долгу. Офицерская честь. Офицерами всегда были лучшие люди России. Не так, скажешь?

До чего же приятно разговаривать на такие темы без двадцати шесть утра!

— В старой России офицерами были дворяне, — сказал я, с трудом подавляя зевок. — Самая образованная часть общества, это верно. Но лучшая? Не уверен. А в советские времена в офицеры шли те, кто уже в восемнадцать лет высчитывал, какая у него будет пенсия по выслуге.

— Но ты же сам был офицером!

— Был, — согласился я. — Потому что отец не мог меня кормить, пока я учусь в институте. Если бы мог, я стал бы физиком.

— Физики тоже нужны, — подумав, сказал Ковшов. — Но офицеры нужней. Настоящие. А не пьянь и ворюги. С этим-то ты согласен?

— Кто бы спорил.

— А почему же сказал, что офицеры новой формации тебе не нравятся?

— Я сказал, что не знаю, откуда такие, как ты, берутся. И я действительно этого не знаю.

— Надоел этот бардак, оттуда и берутся!

— По-твоему, это дает тебе право измываться над подчиненными?

— Да как по-другому?! — страдальчески вопросил Ковшов. — Кто в армию сейчас приходит? Алкаши, наркоманы, педики! Как с ними по-другому?!

— Слушай, командир! — взмолился я. — Давай поговорим об этом в другой раз.

— Не будет другого раза. Сегодня ночью вас отправляют.

— Тогда поговорим, когда мы вернемся. Ковшов поглядел куда-то в сторону, мимо меня, и сказал:

— Вы не вернетесь.

* * *

Вот тут-то я и проснулся.

* * *

— Об этом я и хотел сказать, — продолжал Ковшов. — Вчера, когда вы получили снаряжение, я случайно слышал, как начальник склада спросил, как все оформить. И подполковник ответил: никак, мол, спишем, скорее всего.

— Еще раз! — приказал я. — Что ответил подполковник? Только точно, без «мол».

— Он ответил: «Подготовь акт на списание». Начсклада спросил: «А кто подпишет?»

Подполковник сказал: «Кому положено, тот и подпишет». Я почему тебе рассказал… — Это я сразу понял. Ты полюбил нас с первого взгляда.

— Со второго, — с хмурой усмешкой поправил Ковшов. — Только я тебе ничего не говорил, понял?

— Ну, ясно. Мы просто встали пораньше и немного поговорили о смысле жизни. Когда встретимся снова, поговорим о смысле смерти.

— Думаешь, встретимся? — спросил Ковшов.

— А как же!

— Где?

— Там, где все мы когда-нибудь обязательно будем.

— Ну и шутки у тебя! — подумав, сказал младший лейтенант Ковшов.

* * *

И тут весь лагерь пришел в движение.

— Подъем!

* * *

— Товарищ подполковник! Отделение прибыло для прохождения инструктажа!

— Проходите, господа резервисты. Рассаживайтесь. Ковшов, свободен. Проследи, чтобы нам никто не мешал.

— Слушаюсь!

Ковшов вышел.

Мы расположились за узкими столами с пластиковыми столешницами. Когда-то это была ленинская комната. Там, где на стенах темнели пятна невылинявшей краски, висели портреты членов Политбюро, а над школьной доской — портрет очередного генсека. Сейчас на этом месте красовался президент Ельцин на танке, а на одной из стен, в любовно оформленной рамочке под стеклом, — случайно забытый или оставленный намеренно «Моральный кодекс строителя коммунизма». И я вдруг поймал себя на мысли, что не помню ни одной заповеди. Ни единой. Попытался прочитать, но рамочка была от меня слишком далеко.

Ну, дела. А ведь изучал и даже, может быть, сдавал зачет. В такой же вот ленинской комнате. Чем же была забита тогда моя голова?

Бесхитростные рисунки на столешницах, без труда различимые, несмотря на попытки уничтожить их мылом и содой, сразу напомнили мне чем. Боже ты мой, это было целую жизнь назад.

Между тем подполковник прикнопил к доске штабную карту и несколько листов аэрофотосъемки. Карта была крупномасштабная, очень подробная. На ней был участок земной поверхности размером километров пятьдесят на пятьдесят. Но где находится эта поверхность, понять было нельзя. Лишь по преобладанию желтого и коричневого цветов над зеленым можно было сделать вывод, что изображено какое-то плоскогорье.

Подполковник оглядел нас и ткнул пальцем в карту.

— Место высадки здесь, — произнес он так, будто не начинал инструктаж, а его заканчивал. — Десантируетесь с вертолета. По прямой до объекта — сорок два километра. С учетом рельефа — около семидесяти. Объект — вот. А это снимки из космоса. Потом изучите. Задача номер один: скрытно приблизиться к объекту на минимально возможное расстояние. Идти только ночью. Сейчас полнолуние, так что нормально. Никаких костров, никакой демаскировки. Задача вторая: изучить схему охраны объекта и выявить оптимальный путь проникновения на него. Задача третья: проникнуть на объект. После этого доложите в Центр и получите дальнейшие указания. Командир группы — Пастухов. Вопросы?

От такой лапидарности мы слегка прибалдели.

— Товарищ подполковник, нельзя ли начать пораньше? — на правах новоявленного командира спросил я. — Район операции?

— Восточная Сибирь.

— Можно точней?

— Нет.

— Как мы туда попадем?

— Самолетом. Борт из Кубинки уходит сегодня в семнадцать тридцать.

— Что за объект?

— Аэродром.

— Какой?

— Обыкновенный. Военно-транспортной авиации. Его арендует одна из дочерних фирм компании «Госвооружение».

— Но охраняют солдаты?

— Естественно. Вам что-то не нравится?

— Почему? — возразил я. — Лично я в полном восторге. Особенно от вашего высокого мнения о наших способностях. Вы уверены, что мы впятером сможем взять штурмом аэродром, в охране которого не меньше двух батальонов?

— Полк.

— Тем более.

— Вам никто не приказывает штурмовать объект. Ваша задача — проникнуть на его территорию. Как вы это сделаете — ваши трудности.

— А тогда на кой черт нам столько оружия и такой боезапас?

— Положено, — сказал подполковник. Мои вопросы отскакивали от него, как пули от танка.

Я решил зайти с другой стороны:

— Можем мы узнать о цели операции?

— Нет.

— Совсем ничего?

— Кроме того, что услышали. Я и сам не в курсе. Моя задача — довести до вас этот приказ.

— Кто отдал приказ?

— Кому положено, тот и отдал.

— Кто будет нас прикрывать?

— Никто.

— Система отхода?

— По обстоятельствам.

— Тоже, значит, наши трудности?

— Да.

— Вопросов больше не имею.

— Вам определенно что-то не нравится, — повторил подполковник.

— А что нам должно нравиться? — спросил я. — Мы мирные гражданские люди. Вы отрываете нас от дел и посылаете черт знает куда черт знает зачем. Кому это может понравиться?

— А я не на прогулку вас приглашаю. Это — боевой приказ. Напомнить, что бывает за невыполнение боевого приказа?

— Знаем, — вмешался Артист. — Нас уже однажды вышибли за это из армии. Вот и сейчас вышибите. И разжалуйте в говновозы. А куда еще можно разжаловать рядового?

— В тюрьму, — разъяснил подполковник.

— Не пугайте, мы пуганые, — сказал я. — Никакой трибунал не признает этот приказ правомерным. Для таких операций существуют спецподразделения, а не резервисты.

— Может быть, — согласился подполковник. — Но следствие — дело небыстрое. Можно и полгода просидеть на нарах. Я хочу, чтобы вы меня правильно поняли. Я не запугиваю вас и не принуждаю к решению. Мне известно только то, что я вам сказал. Я не знаю, с какой целью проводится операция и в чем ее суть. Я не знаю, почему ей придается такое значение и почему к ней привлечены именно вы. Все это кажется мне очень странным. Но это не причина, чтобы не выполнять приказ. Так что — вызывать караул?

— Да и мать твою, вызывай! — возмутилась вольнолюбивая душа Артиста.

Подполковник повернулся к двери:

— Ковшов!

— Слушаю, товарищ подполковник!

— Караульный взвод ко мне!

— Есть! — козырнул Ковшов.

— Минутку! — остановил я его. — Значит, главная наша задача — проникнуть на территорию объекта? Я вас правильно понял?

— Да, — подтвердил подполковник. — И получить дальнейшие распоряжения Центра.

Таков приказ.

Я внимательно посмотрел на него. Не похоже, что он шутил. И видно было, что он действительно знал не больше того, что сказал. И все это ему не нравилось. А уж как не нравилось мне, об этом и речи нет. Но выбор у нас был небольшой. Да что же они себе позволяют? В какие, черт бы их побрал, игры нас втягивают?

Я уже готов был встать под знамя Артиста и во имя свободы личности бросить свое бренное тело на нары гарнизонной губы, предварительно сообщив этому сапогу и тем, кто за ним стоит, все, что я о них думаю. Но что-то остановило меня.

Да, выбор у нас был небольшой.

Но это был не выбор.

Это был вызов.

Ну, суки.

И я его принял.

— Ладно, — сказал я. — Мы выполним этот приказ.

Артист посмотрел на меня с недоумением, Док одобрительно кивнул, а подполковник подвел итог:

— Правильное решение. Приказ есть приказ. Вникайте в топографию. Записей никаких.

Но прежде чем приступить к изучению нашего маршрута, я не удержался и подошел к рамочке с «Моральным кодексом строителя коммунизма». И прочитал:

«Человек человеку — друг, товарищ и брат».

* * *

Через два с половиной часа мы сидели в мерседесовском джипе, затянутые в камуфляж и обвешанные оружием и гранатами, как свирепые исламские террористы. На головах у нас были обтянутые маскировочной тканью каски. Только что физиономии не разукрашены черными и зелеными разводами — их надлежало нанести уже на маршруте. Для этого в полых рукоятях ножей выживания лежали гримкарандаши «Туман». Но и без того вид у нас был более чем устрашающий. Потому, наверное, нам и дали джип с тонированными стеклами. Чтобы не устрашать мирное население.

Перед джипом шел «форд» военной автоинспекции, сгоняя с дороги попутки сиреной и мигалками, а метрах в двадцати позади держалась как привязанная черная тридцать первая «Волга» с антеннами спецсвязи.

В Кубинке нас уже ждал военно-транспортный «ан». Через шесть с половиной часов он приземлился на каком-то лесном военном аэродроме. Под присмотром молчаливых автоматчиков, офонаревших от нашего вида, мы перегрузились в трюм десантного вертолета Ми-17. Он тут же взлетел. Внизу потянулась глухая тайга.

— Где мы, земляк? — спросил у бортмеханика Муха.

— В вертушке, — буркнул тот.

— А вертушка где?

— В воздухе.

— Ну хоть время-то можешь сказать?

— Пять пятьдесят семь, — ответил бортмеханик и скрылся в пилотской кабине.

Пять пятьдесят семь. Без трех минут шесть. Утра. А на моей «сейке» было без трех минут полночь. Разница между местным временем и московским — шесть часов. Это означало, что мы где-то между Иркутском и Читой, в Забайкалье.

Восточная Сибирь. Восточнее не бывает. Восточнее — это уже Дальний Восток.

Артист подтолкнул меня и показал на иллюминатор:

— Взгляни!

Над нашей вертушкой шли две «черные акулы» — штурмовые вертолеты Ка-50. На подвесках серебрились узкие тела ракет. Я переместился к другому борту. Там тоже в разных эшелонах висели три хищных силуэта «акул».

Спустя час с четвертью Ми-17 завис над каменистой проплешиной посреди низкорослой тайги.

Бортмеханик отдраил люк, сбросил вниз конец пятидесятиметрового штуртроса и махнул нам:

— Пошли!

Мы по очереди соскользнули по тросу и кулями попадали на камни, прикрывая лица от пыли и лесного сора, вздыбленного воздушными струями. Вертолет заложил вираж и ушел к северу, на ходу выбирая трос. «Акулы» чуть задержались, облетая место нашего десантирования, затем развернулись все вдруг и ушли вслед за Ми-17.

Рядовой запаса Дмитрий Хохлов по прозвищу Боцман проводил взглядом черные точки «акул», истаявшие в сумеречном небе, как журавлиная стая, повернулся ко мне и сказал:

— Пять «акул», а? Нас страховали. С ракетами «воздух — воздух». Твою мать. Что происходит, Пастух?

До него всегда все доходило с некоторым запозданием. Но уж когда доходило, то доходило основательно.

— Понятия не имею, — ответил я.

И действительно не имел.

Почти никакого.

Только одно не вызывало ни малейших сомнений: чтобы мы оказались здесь, должна была произойти целая цепь событий.

Где и каких?

Узнаем.

Когда вернемся.

Если вернемся.

Суки.

* * *

Только вот кто? Чья рука переставила нас, как пешки, из одной жизни в другую? И самое главное — зачем?

Огромная бездонная тишина опустилась на нас.

Океан безлюдья.

Океан оглушающей пустоты.

И мы шли по дну этого океана, как.

* * *

Как волки.

Вот так мы и шли по этим диким распадкам.

След в след. При полной луне. Замирая и настороженно осматриваясь при каждом подозрительном шуме. Стараясь держаться в черной тени гольцов.

Каждые три-четыре километра мы поднимались на господствующую высотку, намечали очередной ориентир и темными тенями стекали в низину.

Шелестел под ногами схваченный ночным морозцем мох в долинах, похрустывала галька в руслах ручьев.

И если поначалу — пока летели и дожидались на месте высадки предписанной для начала движения темноты — нас и томили разные невыясненные вопросы, то очень скоро они отступили. Горный ночной маршрут не располагает к раздумьям. Он располагает к тому, чтобы смотреть под ноги.

* * *

В начале пути стрелка высотомера показывала сто восемьдесят метров над уровнем моря, потом подползла к отметке двести шестьдесят метров, а к концу первого ночного перехода перевалила за триста сорок. Весной здесь уже и не пахло. Далеко внизу остались голубые поляны цветущего багульника, заметно измельчали и скособочились сосны. Стало просторней, светлей, наледи с северной стороны гольцов играли алмазными отблесками луны.

Подъем словно бы утяжелял вес навьюченного на нас железа, разреженный воздух плоскогорья с трудом насыщал легкие. Где-то впереди, на отметке четыреста восемьдесят метров, был перевал — спускаться будет полегче. Это согревало наши суровые мужские души.

За первую ночь мы одолели всего лишь половину пути. Сорок два километра по прямой от места высадки до объекта на деле растягивались вдвое. Приходилось обходить глубокие овраги и буреломы в лощинах. На экране электронной приставки к рации наш маршрут напоминал путь вдугаря пьяного человека, которого мотает из стороны в сторону, но он все равно упорно стремится вперед, домой.

В одном месте дорогу нам преградила расселина глубиной не меньше тридцати метров. Огибали ее часа полтора, и, когда нашли наконец пригодное для перехода место, подала сигнал вызова радиостанция космической связи «Селена». На дисплее дешифратора появилась строка: «Отклонение от маршрута — 5466 м».

Реакция ребят на это сообщение как нельзя лучше характеризовала каждого из них.

— Вот это точность! До метра! — бесхитростно восхитился Муха.

— Выходит, они за нами следят? Интересно, откуда? — спросил практичный Боцман.

— Радиосигнал от нас идет на спутник, — авторитетно разъяснил Док. — С него может транслироваться хоть в Москву.

— Да, не получается забыть, что мы живем в самом конце двадцатого века, — обобщил Артист. И добавил:

— Даже здесь, где тысячу лет ничего не менялось.

И только я промолчал. А про себя подумал, что среди моих друзей я, наверное, самый психически ненормальный. Патологически подозрительный.

Правда, они не знали того, что знал я. О своем утреннем разговоре с младшим лейтенантом Ковшовым я рассказал только Доку. Да и то — так, вскользь. Поэтому, едва рассвело и мы остановились на дневку, я отправил всех рубить лапник, а сам вытащил «Селену» из чехла и ножом «Робинзон» открутил крепеж.

Этот мини-нож спрессовал в себе опыт нравственных исканий всего человечества.

Кроме того что он был ножом — и ножом хорошим, из златоустовской стали, — он еще был: пилой по металлу, открывалкой для бутылок и консервных банок, плоской отверткой, шилом с ушком, приспособлением для сгибания и ломки проволоки, пятисантиметровой линейкой с миллиметровыми делениями, гаечным ключом, напильником, кастетом для нанесения тычковых и секущих ударов, пластиной для метания «сякэн». А еще им можно было ковырять в зубах. И весил он всего пятьдесят граммов.

Но из всех его функции я использовал только отвертку. Осторожно снял с рации защитный кожух и принялся внимательно изучать электронные потроха.

За этим занятием меня и застал Док. Он свалил под скальный навес, где мы облюбовали место для дневки, охапку сосновых веток, присел рядом со мной на корточки и некоторое время с интересом наблюдал за моими действиями. Потом спросил:

— Что ты хочешь найти?

— Ничего, — сказал я. — Я хочу не найти ничего. Вот эта хреновина не кажется тебе подозрительной?

— Нет. Это блок питания. А не то, о чем ты подумал.

— А о чем я подумал?

— О том, что радиосигнал из Центра может преобразовываться в текст или в звук. А может — и во взрывной импульс. Этот импульс пойдет вот сюда. — Он показал на какую-то плашку. — Это самоликвидатор. Взрывчатки здесь граммов десять, не больше.

— Ты меня успокоил, — сказал я, приводя рацию в первоначальное состояние. — А то я уж начал бояться, что у меня крыша слегка поехала.

— Когда сталкиваешься с непонятным, существует только два способа сберечь крышу, — произнес Док, всегда готовый поделиться с младшими товарищами опытом своей жизни. — Первый — попытаться понять. А второй — даже и не пытаться. Ждать, пока разъяснится само. Все всегда разъясняется.

— Разъясняется, — согласился я. — Только иногда слишком поздно.

Мы подкрепились тушенкой, разогрев ее на таблетках сухого спирта, распределили дежурства. Ребята завернулись в плащ-палатки, повалились на лапник и мгновенно вырубились. А я остался дневалить.

Песчинкой на дне океана безлюдья и тишины.

* * *

Огромный багровый диск солнца восстал из испарений далеких уссурийских болот.

Земля медленно поворачивалась перед ним, подставляя заполненные туманом низины и бурые скалы, ограненные ветрами лютой зимы.

* * *

Через три часа меня сменил Артист. Он вкусно, до хруста в суставах, потянулся, потер отросшую за сутки светлую щетину, потом плеснул из фляжки немного воды на пальцы и смочил глаза. Сочтя туалет законченным, пощурился на залитые свежим солнцем увалы и спросил:

— Тебе не кажется, что во всем этом есть какая-то театральщина?

— В чем? — уточнил я, понимая, что он говорит не о пейзаже. В нем-то как раз никакой театральщины не было. Была избыточность, первозданная дикость, существующая сама по себе, вне всяких эстетических категорий.

— Во всем, — повторил Артист. — Наше снаряжение. Арсенал. Космическая связь.

«Черные акулы» с ракетами. А эти дуры зеленые? — кивнул он на трубы ручных зенитно-ракетных комплексов «Игла», один из которых выпало тащить ему, а другой мне. — Они-то нам на кой хрен?

— Положено, — ответил я любимым словом давешнего подполковника.

— Кому? Если мы разведгруппа, ни к чему нам это железо. А если мы штурмовой отряд, где бронетехника и огневая поддержка? Потому я и говорю: какая-то идиотская демонстративность. Не. находишь?

— Возможно, — подумав, сказал я. — Только кто кому и что демонстрирует?

— Может быть, мы это поймем, когда увидим объект? — Артист хотел еще что-то добавить, но вдруг замер и напряженно прислушался. В шум ветра и щебет лесных пичуг вплелся какой-то чужеродный звук. Будто где-то очень далеко стрекотал трактор. Звук явственно приближался. Это был не трактор. Это был патрульный вертолет.

Мы вжались под скальный навес.

Да, это был вертолет. Но не какой-нибудь там Ми-2 или Ми-4. Это был вертолет огневой поддержки Ми-28.

С бронированной кабиной и остеклением, выдерживающим прямое попадание пуль калибра 12,7.

С электронной системой регулирования двигателей и устройством для поглощения собственного инфракрасного излучения.

С оптико-электронным каналом и телевизионной системой обзора при низких уровнях освещенности с двадцатикратным увеличением.

С лазерным дальномером и прибором ночного видения. С тридцатимиллиметровой пушкой на турели. С шестнадцатью сверхзвуковыми управляемыми ракетами «Вихрь» на подвеске.

И с другими примочками.

— Как тебе нравится эта театральщина? — спросил я.

— Ексель-моксель! — с уважением сказал Артист. — Это становится интересным!

Вертушка прошла над плато низким широким кругом и удалилась на юг.

Туда, где был наш объект.

Обыкновенный аэродром.

Глава II

Шифрованное сообщение о том, что группа Пастухова десантирована в исходную точку маршрута, поступило в Москву во втором часу ночи. Лейтенант Юрий Ермаков, дежуривший в информационном центре Управления по планированию специальных мероприятий, вывел текст на принтер. Канал связи относился к категории красных, все поступавшие по нему шифрограммы следовало немедленно докладывать начальнику оперативного отдела полковнику Голубкову или самому начальнику УПСМ генерал-лейтенанту Нифонтову. Ермаков так и намерен был поступить, хотя сообщение не показалось ему таким, чтобы из-за него будить среди ночи начальство. Но порядок есть порядок. Ермаков связался с диспетчером управления и попросил соединить его с начальником оперативного отдела.

— Он у себя в кабинете, — ответил диспетчер. Ермаков удивился. Половина второго ночи. Что делать полковнику Голубкову в управлении в этот час? Аврал? Но авралом вроде не пахло. Когда наступал аврал, операторы информационного центра узнавали об этом первыми, дежурить приходилось сутками.

Последний раз аврал был в апреле, когда чеченские террористы сделали попытку взорвать Северную АЭС. Операция имела кодовое название «Капкан» <См. роман А.Таманцева «Двойной капкан» (М.,1998).>. Ермаков сидел на ключе — был единственным оператором, который знал код для расшифровки поступающих сообщений. Четверо суток он не выходил из своего бокса в информационном центре, даже спал тут же на раскладушке. По шифрограммам, которые приходили в управление со всего мира, он мог следить за ходом операции. Это было покруче любого боевика. А подробности дела Ермакову рассказал его сослуживец Володя, который во время операции работал на компьютере Северной АЭС. Рассказал, конечно, под очень большим секретом. Просто от невозможности не поделиться этой потрясающий историей, тем более что Ермаков был — хоть и с другого бока — в нее посвящен.

Тогда Юрий впервые и услышал эту фамилию — Пастухов. Володя рассказал, что этот Пастухов командовал группой захвата. Они заняли первый энергоблок АЭС за двенадцать минут. Впятером. А в охране станции было, на минуточку, сорок вооруженных мордоворотов.

С тех пор никаких авралов не было, шла обычная работа, ночные дежурства операторов в информационном центре тоже были обычные, по графику. Юрий Ермаков не тяготился ими. Наоборот. Начальства нет, никто не дергает, можно залезать в Интернет и шариться там до утра за казенные деньги. Тем более что машины в УПСМ были — любой хакер мог бы сдохнуть от зависти. А уж зачистить следы своих путешествий по Всемирной Паутине — этому Юрия не нужно было учить. Начальство догадывалось, конечно, чем занимаются молодые операторы во время ночных дежурств, бухтело для виду, но особенных препятствий не чинило. Пусть шарятся.

Может, на что путное и наткнутся, не все же время будут торчать в сайтах «Пентхауза» или «Плейбоя». А при необъятном диапазоне тематики, которой занималось УПСМ, любая новая информация могла оказаться полезной.

* * *

Ермаков вышел в тускло освещенный холл и по широкой мраморной лестнице поднялся на второй этаж старинного дворянского особняка, на проходной которого красовалась солидная вывеска "Информационно-аналитическое агентство «Контур». На верхней площадке машинально глянул в окно и удивился еще больше. Во внутреннем дворе управления, в небольшом скверике рядом с бездействующим фонтаном с белым от птичьего помета купидончиком, стояла служебная «Волга» полковника Голубкова и тут же — «ауди» Нифонтова. Значит, и начальник управления еще у себя? Что-то все-таки происходит?

Очень интересно — что?

* * *

Лейтенант Ермаков служил в УПСМ второй год, но так и не сумел изжить в себе жгучее мальчишеское любопытство. При оформлении на работу он давал подписки о сохранении и неразглашении, проходил инструктажи, хотя и без всяких инструктажей знал, что главный закон всех спецслужб — омерта, закон молчания. Чем меньше человек знает, тем надежнее он молчит. Но себя перебороть не мог.

Да и назвать простым любопытством его неодолимое желание всюду совать свой острый нос было бы не совсем правильно. В каждой загадке, во всем непонятном он видел вызов — себе, своим способностям понять непонятное, проникнуть в тайну.

Это было лишено какой-либо корысти. Так бескорыстно, без всякой практической пользы, миллионы любителей кроссвордов роются в энциклопедиях и словарях, стремясь заполнить все до последней клеточки и тем самым доказать себе, что они все же не пальцем деланы. Только самоутверждался Юрий Ермаков не над кроссвордами, а за компьютером.

Свой первый ПК, персональный компьютер, он получил в подарок, когда ему исполнилось двенадцать лет. Отец привез его из Германии, где несколько лет, до перевода в Москву, служил в штабе Западной группы войск. Это был гэдээровский «Роботрон» с процессором 1086, похожий на дебильного переростка — сам большой-большой, а умишко маленький-маленький. Но это уже потом, в эпоху «пентиумов» и «ноутбуков», он стал казаться таким. А в те годы, когда и видеомагнитофоны-то считались предметом неслыханной роскоши, даже «Роботрон» был потрясением, пришельцем из двадцать первого века. Юрий был покорен. Сразу и навсегда. Прошло какое-то время, и на сверстников, собиравшихся по вечерам в подворотнях и на лестничных площадках, он уже смотрел с недоумением. Совершенно искренне не понимал, что за удовольствие тусоваться во дворах, беситься на дискотеках, пить в загаженных туалетах липкий портвейн, от которого мозги становятся тяжелыми и неповоротливыми. А травка, колеса? Кайф называется. Войти во Всемирную Паутину и ощутить себя богом — вот это кайф. Нет времени, нет расстояния, нет границ.

И когда Россию — с многолетним, как всегда, запозданием — захлестнул океанский вал новых информационных технологий, Юрий Ермаков был давно уже внутри процесса, чувствовал себя в нем как молодой сильный дельфин в подвластной ему стихии. А когда и до отца дошло, что век бумажных носителей информации подошел к концу, Юрий натаскал его до уровня среднего юзера, поражаясь неспособности отца, неглупого вроде бы человека, понимать самые элементарные вещи.

Мальчишеское увлечение предопределило всю его дальнейшую жизнь. Разумелось, что после школы он пойдет в военное училище. Этого требовала семейная традиция. Дед начал войну командиром орудия, закончил командиром артиллерийского полка и вышел в отставку генерал-майором. Отец пошел по его стопам и уже в сорок лет получил лампасы. Юрий ничего не имел против того, чтобы стать генералом, но прекрасно понимал, что перед этим придется полжизни тянуть лямку в гарнизонах или прогибаться перед всеми в московских штабах. Он отказался. Отец настаивал. Юрий уперся. Отец вспылил, но сдержал себя. Холодно бросил: «Ну, как знаешь».

Юрий подал документы в «бауманку», сочинение написал на уверенные два балла и немедленно загремел в погранвойска на Дальний Восток. Отец и пальцем не шевельнул, чтобы перевести сына поближе к Москве, хотя все два года мать устраивала ему истерики с битьем посуды, разрыванием простыней и угрозами выброситься из окна. Такие истерики были для нее делом обычным и раньше — из-за любовных интрижек отца. То ли действительных, то ли порожденных ее воспаленным ревностью воображением — Юрий не вникал. Отец поначалу пугался, потом привык, перестал реагировать.

После дембеля Юрий поступил в московский институт радиоэлектроники, не подозревая, что этот институт — традиционный поставщик кадров технарей для ФАПСИ и других спецслужб. В институте увлекся криптографией, его дипломная работа была посвящена системам защиты информационных сетей. И меньше всего он думал, что станет военным.

Но повернулось иначе. Еще до защиты дипломов в институт зачастили «купцы».

Компьютерщики шли нарасхват, к лучшим студентам начинали присматриваться задолго до выпуска. Юрия заинтересовало приглашение крупного московского банка с филиалами в Европе и США. Отец отсоветовал:

«Дело твое, конечно. Но все это ненадолго». Он оказался прав. Не прошло и полугода, как банк лопнул, а его президент был объявлен в федеральный розыск.

Юрия удивило, каким образом отец мог предугадать это так точно. Но не спросил.

Знал, что не получит ответа. О своих делах отец никогда с сыном не говорил. И вообще дома не говорил. Юрий даже не знал, в каком главке Минобороны он служит.

Догадывался, что по материально-техническому снабжению. Но точно не знал. Да и не очень этим интересовался.

На предложение от аналитического агентства «Контур», занимавшегося, как было сказано Юрию, политическим прогнозированием, социологией и разными другими проблемами, он не обратил внимания. Но реакция отца была неожиданной:

— Они тебя выбрали? На твоем месте я не стал бы долго раздумывать.

Это было что-то новое. Отец не раз говорил, что политика — занятие для проходимцев, дураков и для деда Матвея, который на старости лет задвинулся на политике, не пропускал ни одного митинга, а в перерывах между ними доставал всех домашних страстной патриотической публицистикой, круто приперченной матерщиной.

Отец объяснил:

— "Контур" — это не политика. Это разведка. И очень серьезная.

Разговор прервался — начали подъезжать гости. Дело происходило на даче в Архангельском. Отцу исполнилось сорок пять лет. Незадолго до этого он получил генерал-лейтенанта. Оба эти события отец и отмечал на даче в мужском кругу.

Домашних празднеств он не любил. Мать быстро напивалась, начиналось швыряние хрусталя, выяснение отношений.

Юрию нравились друзья отца — народ крупный, булыжистый. Сорокалетние полковники, сорокапятилетние генералы. Они носили хорошие штатские костюмы, очень редко — мундиры, ездили на хороших машинах с неразговорчивыми водителями. Сначала на черных «Волгах», потом на «ауди», «вольво» и «мерседесах». От них, как запах терпкого мужского одеколона, исходило ощущение уверенности и силы. Они были не дураки выпить, слетать на вертолете поохотиться на диких кабанов или на гусей, от души попариться в баньке. Насчет баб у них тоже наверняка не ржавело, но эти дела они умели не афишировать.

Посреди застолья отец упомянул, словно бы между прочим, что Юрию предложили идти работать в «Контур». За столом мгновенно установилась уважительная тишина.

Отец добавил:

— Он думает.

Гости дружно расхохотались — как крепкому анекдоту.

Юрий был донельзя заинтригован. При новой встрече с человеком из таинственного «Контура» он спросил, какие у них компьютеры.

— Ну примерно как в НАСА, — ответил тот. — Может, самую малость получше.

Это было решающим. Юрий сказал «да». И позже ни разу не пожалел об этом. У него было все: интересная служба, налаженный быт, друзья — такие же компьютерные фаны, как и он сам, веселые и ненавязчивые подружки. А что до тягостной атмосферы в доме, так у кого лучше? В каждом доме свои скелеты в шкафу. Нужно просто не открывать дверцу этого шкафа.

Он и не открывал.

Он был счастлив.

Но даже не подозревал об этом.

* * *

Кабинет полковника Голубкова оказался запертым. Юрий сунулся в приемную начальника управления. Свет горел, на подоконнике шумел белый электрический чайник «Тефаль». Но дежурного не было. Из-за обитой коричневой кожей двери кабинета не доносилось ни звука. Юрий постучал. Не услышали. Хотел открыть дверь, но в этот момент ожил интерком, голос начальника управления недовольно спросил:

— Где кофе-то? Ты его выращиваешь, что ли?

— Дежурный вышел, — доложил Юрий. — Это лейтенант Ермаков. Разрешите войти?

— Заходи.

В обширном кабинете царил полумрак. Верхний свет был погашен, горели лишь бра в простенках между высокими сводчатыми окнами и настольная лампа на столе начальника управления. От этого кабинет казался еще больше и таинственней.

Когда-то здесь была графская библиотека. От тех времен остались черные дубовые балки на потолке, бездействующий камин и громоздкий письменный стол с резными панелями и ножками в виде львиных лап.

За столом, развернув черное офисное кресло к включенному компьютеру, сидел генерал-лейтенант Нифонтов. Крупный, в штатском, чем-то похожий на друзей отца.

У окна, сложив за спиной руки, стоял полковник Голубков. Он был другой породы: невысокий, сухощавый, с седыми, коротко подстриженными волосами, с добродушным, простоватым лицом. Но простоватость эта была обманчивой. И добродушие тоже. Юрию приходилось работать с ним. Даже при своем небогатом опыте он сумел оценить острый аналитический ум полковника и его феноменальную память, о которой в управлении ходили легенды. Голубков тоже был в штатском. В управлении все носили штатское. И общались как штатские. Это иногда создавало затруднения. Как сейчас.

Юрию нужен был Голубков, но игнорировать Нифонтова он не мог. Поэтому, поколебавшись, сказал:

— Александр Николаевич, разрешите обратиться к Константину Дмитриевичу?

Нифонтов усмехнулся и кивнул:

— Обращайся.

Перед этим он убрал с монитора изображение. Но по неистребимой своей привычке Юрий успел стрельнуть глазами в экран. Он узнал исчезнувший с экрана текст. Он сам переводил с английского и набирал этот текст. Недавно — всего пару недель назад. Это была дословная расшифровка магнитозаписи — разговора полковника Голубкова с человеком по имени Джеф. Разговор шел на английском. Английский язык полковника Голубкова был чудовищным, но — как ни странно — понятным. Поэтому и запомнилась Юрию эта работа, которую он делал по приказу полковника Голубкова.

Все эти мысли в доли секунды промелькнули на периферии сознания Юрия. В реальном же времени он протянул полковнику Голубкову компьютерную распечатку и доложил:

— Шифрограмма от Пастухова.

— А, наконец-то.

Полковник взял из рук Юрия листок, прочитал текст и молча положил листок на стол перед Нифонтовым. Тот мельком взглянул на него и внимательно посмотрел на Юрия:

— Как жизнь, лейтенант? Юрий пожал плечами:

— Нормально, Александр Николаевич. А что?

— Да нет, ничего. Нормально — это хорошо. Ладно, свободен.

Юрий вышел. Голос полковника Голубкова, неожиданно прозвучавший в динамике интеркома, остановил его на пороге приемной:

— Жалко парня. Парень-то вроде хороший.

Нифонтов:

— Надо бы ему сказать.

Голубков:

— Нельзя. Утром сам узнает.

Пауза.

Нифонтов:

— Да, нельзя.

Голубков:

— У тебя интерком включен.

Нифонтов:

— Черт!

Юрий выскользнул из приемной, в коридоре поздоровался с дежурным, выходившим из туалета, и спустился в информационный центр. Невольно подслушанный разговор встревожил его. Речь шла о нем, в этом не было ни малейших сомнений. Почему им жалко его? Что он узнает утром? Ерунда какая-то.

Он прокрутил в памяти весь разговор в кабинете начальника управления. Конечно же ерунда. С чего он, собственно, взял, что говорили о нем? Потому лишь, что он только что вышел из кабинета? Да о ком угодно они могли говорить. О том же Пастухове хотя бы. Они сидели ночью и ждали его сообщения. Поэтому Голубков и сказал: «Наконец-то». Конечно, о Пастухове. И нечего накручивать черт знает что.

Юрий вошел в Интернет, но не испытал обычного чувства азарта и свободного, не скованного ничем полета. Давила какая-то тревожная тяжесть.

Он вышел из Паутины. Два часа ночи. Впереди было еще четыре часа дежурства.

Чтобы хоть чем-то заполнить их, Юрий вызвал на экран текст, который он успел углядеть на компьютере начальника управления. Доступ к нему был защищен уровнем А-1 — кодом высшей степени сложности. Для кого угодно это могло быть препятствием. Но не для лейтенанта Юрия Ермакова.

* * *

"Начало записи.

— Добрый вечер, полковник. Рад вас видеть.

— Здравствуйте, командор. Я тоже. Должен сразу предупредить… — Что вы записываете наш разговор? Ничего не имею против.

— Наши контакты становятся регулярными. Вы уверены, что это разумно?

— Вы правы, это не очень разумно. Но мы не нашли другого способа связаться с вами. В таких ситуациях особенно остро понимаешь, как нам не хватает такого посредника, каким был полковник Мосберг <См. романы А.Таманцева «Рискнуть и победить», «Двойной капкан» (М., 1998).>. Давайте выпьем за него.

— Давайте, Джеф. У нас говорят: помянем.

— Да, помянем. Мы еще не раз будем его вспоминать. Он оставил после себя пустоту. Нам придется ее заполнить. Без его умения и таланта. Но есть доверие. В разумных пределах. Это немного, но не так уж и мало. Вы согласны со мной?

— Да.

— Тогда — к делу.

— Только давайте уйдем отсюда. Для делового разговора здесь слишком шумно.

— И отвлекает кордебалет? Мне говорили, что венгерские девушки очень красивые.

Похоже, так оно и есть. Особенно вон та, справа.

— А мне больше нравится та, что в центре.

— У вас странный вкус, полковник. Это же мужчина.

— В самом деле? Издержки профессии. Всегда стараешься увидеть больше того, что тебе показывают. Это шутка, Джеф. Я уже не в том возрасте, чтобы девушки сильно меня отвлекали. Думаю, что они отвлекают вас.

— Немного. Но мы не можем уйти. Входной билет сюда стоит почти сто долларов.

«Максим-бар» — лучшее кабаре Будапешта. Этот интерьер, между прочим, точная копия парижского «У Максима». Если мы сразу уйдем, это может показаться подозрительным.

— Кому?

— Надеюсь, что никому. Но в таких делах осторожность никогда не бывает чрезмерной. Вам нравится здесь?

— Больше всего мне нравится, что за мой билет в это заведение заплатило правительство США. Моя бухгалтерия в жизни не утвердила бы этот расход. Вы здесь по делам?

— Нет. Я прилетел специально, чтобы встретиться с вами. Мы решили, что Будапешт — самое подходящее место. Давайте посмотрим шоу. После него можно будет уйти.

* * *

Продолжение записи.

— Вам понравилось шоу, полковник?

— У нас это называется эстрадный концерт. Только без девушек между номерами. Я вас внимательно слушаю, Джеф. Полагаю, дело очень серьезное, раз вы специально прилетели из Нью-Йорка, чтобы поговорить о нем.

— Боюсь, что да. Более чем серьезное. И крайне неприятное. Вы отслеживаете ситуацию в Афганистане? Я имею в виду не лично вас, а вашу службу.

— Разумеется.

— Тогда вы обратили внимание на военные успехи талибов. Особенно в последние полгода. Если так и дальше пойдет, очень скоро правительство Раббани уйдет в изгнание. Судьба Раббани нас мало волнует. Но установление в Афганистане фундаменталистского режима крайне правого толка представляется серьезным дестабилизирующим фактором. Это очень опасно. И для западных демократий, и для России. Я бы даже сказал: в первую очередь для России. Вы согласны с этим, полковник?

— Трудно не согласиться. Уже и сейчас мы имеем проблемы в Таджикистане.

— А будете иметь их во всей Средней Азии. И в российских регионах с мусульманским населением. Российские политики не могут этого не понимать. Или не понимают?

— Понимают.

— В таком случае почему Россия продает талибам оружие?

— Россия не продает талибам оружие. Мне, по крайней мере, об этом ничего не известно.

— Я вам верю, полковник. Но мы располагаем другой информацией. В структуре вооружений талибов — три четверти оружия советского и российского производства.

От автоматов Калашникова до танков, систем залпового огня и самолетов.

— После распада СССР огромное количество вооружений осталось у наших бывших союзников по Варшавскому договору. Нужны были только деньги, чтобы это оружие получить.

— Мы тоже так думали. Пока не изучили ситуацию более тщательно. В последние полгода в тактике наступательных операций талибов произошли принципиальные изменения. Качественно возросла роль штурмовой авиации.

Истребители-бомбардировщики МиГ и Су парализуют оборону правительственных войск и открывают дорогу мотопехоте талибов. Если раньше в таких операциях было задействовано по два-три звена самолетов, то сейчас — до двух и даже трех эскадрилий. Откуда у талибов столько «мигов»?

— Они могли попасть к ним через третьи страны. Их могли продать болгары, венгры, чехи, поляки.

— Они и продавали. Но на вооружении их армий были МиГ-21, МиГ-23 и Су-25. А в наступательных операциях талибов действуют Миг-29М и даже ваши новейшие истребители Су-39. Возьмите эту дискету, полковник. Здесь данные, полученные нашей агентурой. Мы сравнили количество истребителей, которые Россия продала по международным контрактам, с фактическим количеством ваших «мигов» и «су» во всех странах мира. В том числе и у талибов. Данные точные, получить эту информацию нам стоило немалых трудов. Разница — в сотни самолетов. В сотни, полковник. И означает это только одно. Россия занимается подпольной торговлей оружием.

— А Соединенные Штаты не занимаются?

— Нет.

— Мне нравится уверенность вашего ответа. Откуда же у Раббани зенитно-ракетные комплексы «Пэтриот»?

— Это очень странно, полковник. Мы предполагали, что вы об этом не знаете.

— Что вам кажется странным, Джеф? Что мы об этом знаем?

— Нет. Что вы никак не отреагировали. Мы действительно дали Раббани возможность получить несколько установок «Пэтриот». Это не было торговлей оружием. Это было предупреждением России. На наш взгляд, достаточно недвусмысленным. Никакой реакции не последовало, поставки истребителей талибам не прекратились. Мы решили, что ваша агентура не сработала. Оказывается, сработала. В прошлом году мы инспирировали публикацию в кипрском журнале «Middle East Mirror» статьи о российской торговле вооружениями. Вы видели эту статью?

— Нет.

— Запросите. В ней приведены достоверные данные. Это тоже был наш сигнал Москве.

И вновь не последовало никакой реакции. Чем объяснить такую позицию Кремля, полковник? России безразлично мнение международного сообщества? Или в Москве полагают, что мы и дальше будем мириться с этим?

— Я не могу комментировать позицию Кремля. Мне никто этого не поручал. Я лишь могу довести до сведения моего руководства содержание нашего контакта.

— Для этого я и попросил вас прилететь в Будапешт.

— Вон та молодая пара, у парапета. Я видел их в «Максим-баре». Они сидели справа от нас, через ряд.

— Вы наблюдательны, полковник. Все в порядке, это мои люди. А тот бородатый турист с видеокамерой — ваш человек?

— Вы тоже наблюдательны, Джеф. Что это за красивое здание на том берегу?

— Парламент. Да, очень красивое. И вообще, город красивый. Нечто среднее между Парижем и Веной. Вам случалось раньше бывать в Будапеште?

— Нет. В Париже и Вене тоже. Если я начну перечислять места, где мне не случалось бывать, это займет немало времени. Продолжайте, Джеф.

— Мы и раньше знали, что не вся ваша торговля вооружениями укладывается в рамки международных соглашений. В этом смысле Россия достойно продолжает традиции СССР. Но мы не подозревали об истинных масштабах этой торговли. Мы и сейчас наверняка знаем не все. Но и того, что знаем, вполне достаточно. Очень жаль, что русские не научились производить никакого другого конкурентоспособного товара, кроме оружия. У вас хорошее оружие. И вы вправе продвигать его на мировой рынок.

В условиях равных возможностей. Цивилизованно, а не по-бандитски, из-под полы.

— Вы сами толкнули Россию на этот путь. Я не оправдываю подпольной торговли. Но не говорите мне о равных возможностях. Вы перекрываете нам кислород везде, где только можете.

— Да, мы защищаем наших товаропроизводителей. И используем для этого все средства. Законные. У России таких возможностей меньше? Мне очень жаль, но это ваши проблемы. Мы с симпатией относимся к новой России. Но интересы Соединенных Штатов для нас важней. А теперь к делу, полковник. Мы хотим, чтобы вы довели до сведения вашего руководства, что мы намерены предпринять самые жесткие меры для пресечения подпольной торговли оружием. Сейчас речь идет о ваших истребителях и об их поставках талибам. Мы разрабатываем широкомасштабную операцию. Суть ее в следующем. Первый же российский истребитель, который поступит к талибам, будет перехвачен. Какими бы каналами вы ни воспользовались. Этот факт мы сделаем достоянием мировой общественности. Последствия просчитать нетрудно. Россия лишится даже тех рынков сбыта оружия, на которые она сумела прорваться. Не исключены жесткие международные санкции. Вы не сможете рассчитывать ни на какие кредиты. Вы лишитесь и частных инвестиций. Ни один серьезный бизнесмен не рискнет иметь дело с криминальным режимом. А именно такая репутация будет у России. Есть ли у вас сомнения в точности этого прогноза, полковник?

— Нет.

— Может возникнуть вопрос: почему мы вас об этом заранее предупреждаем? Ответ такой. Мы не хотим загонять Россию в угол. Мы не хотим дестабилизировать обстановку в вашей стране. Это откроет путь к власти красным. Но и с существующим положением мы мириться не можем. Производство и торговля вооружениями — это бизнес с годовым оборотом в десятки миллиардов долларов, он дает Америке миллионы рабочих мест. На таком уровне экономика предопределяет политику. Коммунистическая Россия не лучшая перспектива для Америки и всего мира. Но мы готовы пойти на это. В нашей решимости ни у кого не должно быть ни малейших сомнений. Ни малейших, полковник. Это вы и должны довести до сведения вашего руководства.

— Я это сделаю.

— У вас есть вопросы?

— Только один. По каким каналам наши самолеты поступают к талибам?

— Скажу лишь одно. Можете исключить вариант с третьими странами. Ни Индия, ни Вьетнам, ни Китай ваших истребителей талибам не перепродают. Это прямые поставки. Большего я вам сказать не могу.

— Спасибо и за это.

— Вы огорчены? Но не вы же за это ответственны.

— Это, конечно, утешает. Но не слишком сильно.

— Почему? Я этого не понимаю.

— Сколько вам лет, Джеф?

— Тридцать четыре.

— Хороший возраст.

— Расслабьтесь, полковник. Выключите диктофон, и давайте просто погуляем по этому прекрасному городу. Весной все города прекрасны.

Конец записи.

* * *

Место контакта: Будапешт.

Время контакта: от 23 часов 4 мая до 02 часов 5 мая.

Участники контакта: полковник Голубков, начальник оперативного отдела УПСМ, командор Джеффри Коллинз, заместитель начальника информационно-аналитического директората Центрального разведывательного управления США".

* * *

Лейтенант Ермаков закрыл файл. Странно. С записью этого разговора начальник управления наверняка был знаком. И даже саму пленку, скорее всего, прослушал сразу после возвращения полковника Голубкова из Будапешта. Для чего же он снова перечитывает расшифровку? Не от нечего же делать. Ночью. Каким-то образом это связано с шифрограммой о десантировании группы Пастухова в исходную точку маршрута? Какого маршрута? «Жалко парня». Ничего не понятно, сплошные загадки.

Но на каждую загадку есть разгадка. Юрий ввел в подстроку для поиска по всей директории: «Тали бы». Компьютер ответил: «Нет вхождения для поискового контекста». Юрий запросил: «Пастухов». Тот же ответ. «Коллинз». Аналогично.

Крепкий орешек, с ходу не разгрызешь. И главное — не ясно, с какого боку к нему подбираться.

Ни на что особенно не рассчитывая, Юрий набрал: «Джеф».

Ну вот, совсем другое дело.

"Совершенно секретно

Начальнику УПСМ генерал-лейтенанту Нифонтову

После того как по просьбе Джефа я выключил диктофон, он сказал, что хочет поделиться со мной конфиденциальной информацией, полученной в процессе подготовки упомянутой в нашем разговоре операции, а я сам должен буду решить, следует ли доводить ее до сведения моего руководства.

Информация следующая.

Около года назад в Иркутске потерпел катастрофу самолет «Руслан», перевозивший во Вьетнам два истребителя Су-27. Это событие широко освещалось в российских и мировых СМИ. Аналитики ЦРУ обратили внимание, что после этой катастрофы кривая поступления российских боевых самолетов талибам пошла на снижение.

В январе с. г. аэрокосмическая разведка США зафиксировала в районе хребта Алатау взрыв российского грузового самолета типа «Антей», следовавшего от аэродрома загрузки в Восточной Сибири по направлению к Индии обычным для этих маршрутов воздушным коридором. Никакой информации об этой авиакатастрофе российской стороной не было обнародовано, но агентурным путем от источника в австрийской страховой компании «Трансинвест» было установлено, что на борту «Антея» находились два самолета МиГ-29М, предназначенные для Индии. После этой катастрофы поступления российских штурмовиков в военные формирования движения Талибан временно прекратились, а затем возобновились в значительно меньших объемах.

Джеф сказал, что вывод напрашивается сам собой, но он начал этот разговор не для того, чтобы подвести нас к нему. Речь идет совсем о другом аспекте проблемы.

Вскоре после катастрофы «Руслана» в Иркутске в лос-анжелесское отделение ФБР обратился профессор Калифорнийского университета, бывший российский гражданин Ефимов и рассказал о разговоре, который состоялся у него в Нью-Йорке во время международного научного симпозиума, посвященного проблемам телерадиокоммуникаций. Человек, который представился членом российской делегации Дубовым, предложил Ефимову вернуться в Москву и заверил, что ему будут предоставлены все возможности для научной работы. Он сказал, что в свое время идеи Ефимова не были по достоинству оценены, но сейчас ситуация изменилась и талант Ефимова будет востребован в полной мере. Дубов сообщил также, что в полное распоряжение Ефимова будет предоставлена лаборатория с новейшим оборудованием, испытательный полигон и необходимый штат сотрудников. Он дал понять, что ему известно о разногласиях, возникших у Ефимова с его американскими работодателями в части направления его научных исследований. В России он будет заниматься лишь тем, что считает нужным. В разговоре Дубов апеллировал к чувству патриотизма, сказал, что не сомневается в том, что Ефимов откликнется на призыв своей Родины, которая переживает сейчас трудные времена.

В ответ на это Ефимов заявил, что ни о каком возвращении в Россию он и слышать не хочет, с него хватит того, что об него почти тридцать лет вытирали ноги и что он не верит, что к власти в России пришли люди, умеющие уважать человеческую личность, иначе страна не оказалась бы в таком скотском положении, в каком она находится сейчас. Он добавил, что в России остались его единомышленники и ученики, а если они вынуждены сейчас заниматься уличной торговлей или собирать по помойкам пустые бутылки, он за это ответственности не несет.

По утверждению Ефимова, на этом он прекратил разговор. Вернувшись после завершения симпозиума в Лос-Анджелес, он случайно увидел программу симпозиума и не обнаружил в списке российской делегации человека по фамилии Дубов. Это заставило его припомнить все детали разговора. Осведомленность Дубова о разногласиях Ефимова с руководителями научных программ насторожила Ефимова. Об этом не мог знать никто из посторонних, так как исследовательская работа Ефимова была засекречена. Это привело Ефимова к выводу о том, что человек, назвавшийся Дубовым, на самом деле является агентом российских спецслужб или находится с ними в тесном контакте. Это и побудило Ефимова проинформировать ФБР об этой встрече.

На мой вопрос, какое отношение имеет эта история к предмету нашего контакта, Джеф ответил, что я сам это пойму, когда получу информацию о том, кто такой Ефимов и какими научными проблемами он занимается. Он сказал, что по показаниям Ефимова был составлен композиционный портрет (фоторобот) человека, который назвал себя Дубовым. Идентифицировать его не удалось. Среди членов российской делегации на нью-йоркском симпозиуме такого человека не было. Джеф передал мне фоторобот Дубова и добавил, что, по сведениям ЦРУ, этот человек как минимум дважды имел контакт с гражданином Саудовской Аравии Мухаммедом Хасаном аль-Джаббаром — эмиссаром арабского миллиардера бен Ладена, финансирующего исламские террористические группировки и движение Талибан. Один контакт был в июле позапрошлого года на международном авиасалоне в Абу-Даби, второй — год назад в Берлине. В настоящее время аль-Джаббар является представителем ОПЕК в России.

На этом мой разговор с Джефом был закончен. Дискета и фоторобот Дубова прилагаются.

В связи с вышеизложенным прошу санкционировать:

1. Сбор информации о Ефимове с использованием базы данных Службы внешней разведки и Главного разведывательного управления.

2. Оперативно-розыскные мероприятия по установлению личности Дубова путем проверки российских граждан, выезжавших в США в период проведения в Нью-Йорке научного симпозиума, а также в Объединенные Арабские Эмираты во время проходившего там авиасалона.

Начальник Оперативного отдела УПСМ полковник Голубков".

Резолюция начальника УПСМ: «Разрешаю».

Лейтенант Ермаков только головой покачал. Ну и бюрократию развели. «Прошу санкционировать — разрешаю». С чего вдруг? Между генерал-лейтенантом Нифонтовым и полковником Голубковым никаких трений не наблюдалось, они прекрасно ладили.

Карьерная конкуренция между ними тоже была исключена. Со своими полковничьими погонами Голубков и помыслить не мог о кресле начальника управления. Да и мелковат он был для такого поста. Просто физически мелковат.

По давнему наблюдению Юрия, высокие посты в России всегда занимал народ крупный, солидный. Что ты за генерал, если в тебе нет и восьмидесяти килограммов живого весу? Не генерал, а одно название, смотреть не на что. А если повыше взять?

Говорят: Ленин, Ленин. А сколько он наверху просидел? Семь лет. И только. Зато Сталин — все тридцать. Он, правда, тоже был, говорят, маленький. Но важно не каким он был. Важно — каким казался. А в ту пору, когда народ судил о своем правителе не по телевизору, а по памятникам, Сталин казался ого-го, исполином.

Про новейшие времена и говорить нечего. Хрущев по весу был ничего, но ростом не вышел. Зато Брежнев всем взял, потому и царствовал почти двадцать лет.

Легковесный Горбачев побегал-побегал — и добегался, не выдюжил против Ельцина, весовая категория оказалась не та.

Юрий усмехнулся. Рейтинги, социологические опросы. А надо всего-то знать рост и вес. Произведение роста в сантиметрах на вес в килограммах. И все. Над чем там социологи и политологи головы себе ломают? Кто станет следующим президентом России? Да сам Ельцин и станет. Или Черномырдин. Ну не Явлинский же. А Кириенко, которого Ельцин пропихнул через Думу? Господи! Да на него дунь — и где он?

Юрий констатировал, что если найденный им критерий правильный, то ему самому с его средненьким ростом и доставшейся от матери худобой не светит никаких высоких постов. Но это его мало волновало. Сейчас его интересовало совсем другое.

«Прошу санкционировать — разрешаю».

Объяснение этой бюрократии могло быть только одно: дело на контроле большого начальства. Очень большого. Самого большого. А если так, то чем больше бумаг, тем лучше. А дело, судя по всему, было нешуточным.

Юрий набрал: «Ефимов». На экране монитора возник текст:

"Справка Аналитического отдела УПСМ.

Ефимов Петр Яковлевич, 1940 года рождения, москвич, математик, специалист по радиолокации. В 1966 году опубликовал работу «Частные случаи физической теории дифракции», в которой доказывал возможность создания самолетов, невидимых для радаров. Руководство Научно-производственного объединения им. Жуковского, где Ефимов был младшим научным сотрудником, включило в план его тему, но по настоянию директора ГосНИИАС (Государственного научно-исследовательского института авиационных систем) академика Федосеева все работы в этом направлении были прекращены. Академик Федосеев считал создание самолетов-"невидимок" принципиально невозможным, а поступавшие из США сведения об исследованиях в этой области квалифицировал как намеренную дезинформацию. Даже в начале 80-х годов, когда США официально объявили о программе создания самолетов-"невидимок"

«Стеле», отношение ГосНИИАС и Научно-технического комитета ВВС к идеям Ефимова не изменилось.

В 1989 году Ефимов получает разрешение выехать в США по научному обмену, с тех пор преподает в Калифорнийском университете и ведет исследования в рамках секретных программ корпораций «Локхид» и «Норнтроп».

Идеи, изложенные Ефимовым в своей книге, были использованы при конструировании самолета «Стеле» — тяжелого бомбардировщика В-2. Один из авторов проекта, ведущий инженер корпорации «Локхид» А. Браун, отмечает: «Вклад теории Ефимова в создание компьютерных программ для „Стеле“ составляет никак не менее 30-40 процентов, что можно считать контрольным пакетом новой технологии. Его работы указали путь математического обеспечения технологии радарного отражения». Доктор К. Митцнер из корпорации «Норнтроп» заявил в интервью газете «Нью-Йорк тайме»:

"Разработки Ефимова имели силу и убедительность «индустриальной теории». Я не могу представить себе бомбардировщик В-2 сконструированным без влияния его идей.

Без Ефимова нынешние самолеты-"невидимки" выглядели бы совсем по-другому".

До недавнего времени Ефимов являлся одним из самых высокооплачиваемых технических экспертов корпорации «Локхид». Около года назад он прервал свое сотрудничество с корпорацией. По данным ГРУ, причиной этого явился отказ совета директоров «Локхид» финансировать предложенную Ефимовым программу создания радарных установок нового поколения, способных обнаруживать самолеты, созданные по технологии «Стеле». Не нашли поддержки и предложения Ефимова по разработке принципиально новой системы радиолокационной защиты, позволяющей снизить уязвимость обычных летательных аппаратов для радаров ПВО и ПРО без значительных финансовых затрат. Корпорации «Локхид» и «Норнтроп», получившие на реализацию программы «Стелс» многомиллиардные государственные субсидии, не заинтересованы ни в каком кардинальном изменении своей политики.

В настоящее время Ефимов читает лекции на электро-инженерном факультете Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и ведет теоретические исследования в университетской лаборатории…"

Лейтенант Ермаков подумал, что пора бы ему, пожалуй, прекращать это путешествие по запретной информационной зоне, но любопытство пересилило. Что, интересно, удалось оперативникам узнать об этом таинственном Дубове?

Он вызвал: «Дубов».

На мониторе появилось: «Введите пароль».

Смотри-ка ты! Двойная защита! Надо же! Что же там так запрятано?

Через сорок минут защита была преодолена. Взломана мощным интеллектуальным тараном. Рассыпалась и исчезла к чертям собачьим.

Юрий торжествующе щелкнул мышью и обмер.

С экрана на него смотрел отец.

Этого не могло быть. Но это было.

Да, отец. Неживое, как всегда бывает на фотороботах, лицо. Широкие тяжелые плечи. Глубоко посаженные глаза. Взгляд исподлобья.

Брови — его.

Подбородок — его.

Даже небольшой шрам на подбородке.

Тоже его.

Юрий вывел на монитор текст. Он не сомневался в том, что увидит. И увидел именно то, чего ждал:

"Оперативно-розыскными мероприятиями установлено, что человек, назвавшийся Дубовым, является генеральным директором закрытого акционерного общества «Феникс» генерал-лейтенантом запаса Михаилом Матвеевичем Ермаковым.

Учредитель ЗАО «Феникс» — государственная компания «Госвооружение».

Юрий набрал: «Госвооружение».

Файл открылся.

В шесть утра лейтенант Ермаков сдал смену и вывел из внутреннего двора управления красную «Ниву», подаренную ему отцом ко дню окончания института.

Машинально отметил, что «Волги» Голубкова и «ауди» Нифонтова нет. Видно, дождались сообщения от Пастухова и разъехались по домам. Но мысль эта была мимолетной, бесследной.

Утренний пик еще не наступил, улицы были свободны, но «Нива» Юрия еле ползла. Он не мог заставить себя ехать быстрей. Все тело было словно налито свинцом. То, что он узнал, ошеломило его. Больше всего на свете он сейчас не хотел увидеть отца. Уже сворачивая с Ленинского проспекта в арку огромного, сталинской постройки дома, где отец несколько лет назад купил четырехкомнатную квартиру, он вспомнил, что не убрал следы своего пребывания в зашифрованных файлах. Но тут же забыл об этом. Сейчас это не имело никакого значения.

Возле их подъезда стояла темно-красная девятьсот сороковая «вольво» с тонированными стеклами — служебная машина отца. Ветровое стекло на водительской дверце было разбито. У машины стояли два милиционера и молча курили.

Юрий затормозил.

— Что случилось, сержант? — обратился он к одному из милиционеров. Тот отмахнулся:

— Проезжай, парень, проезжай!

Только тут Юрий увидел на усыпанном триплексной крошкой асфальте меловой контур человеческого тела. Человек лежал в позе эмбриона. В районе шеи чернело большое пятно. Это была кровь.

Юрий выскочил из «Нивы» и рванул в дом. Не дожидаясь лифта, взбежал на третий этаж. В квартире было пусто. Лишь дед Матвей седым сычом сидел на кухне и смолил «Беломор». Нещадно матеря дерьмократов, которые довели страну, он сообщил внуку, что вчера вечером машина отца была обстреляна. Водитель убит. Отец ранен. Сейчас в больнице. Мать с ним. Они дождутся. Волна народного гнева… Юрий не слушал.

«Жалко парня».

Значит, Голубков и Нифонтов все-таки говорили о нем? Значит, они уже знали о покушении?

«Утром сам узнает».

Вот он и узнал.

А что, собственно, он узнал?

Глава III

Лейтенант Юрий Ермаков был прав: начальник Управления по планированию специальных мероприятий генерал-лейтенант Нифонтов и начальник оперативного отдела полковник Голубков действительно знали о покушении на генерального директора ЗАО «Феникс», генерал-лейтенанта Михаила Матвеевича Ермакова. И этой ночью они ждали не шифровки от Пастухова. Они ждали доклада капитана Евдокимова, который был отправлен на место происшествия немедленно после того, как о покушении стало известно.

Шифрограмма Пастухова, важная сама по себе, имела сейчас второстепенное значение. А вот то, что произошло во дворе старого московского дома на Ленинском проспекте, было полнейшей неожиданностью. Событием непредугаданным, непредсказанным. А потому требующим самого тщательного осмысления. И осмысления быстрого.

Промедление таило в себе опасность оказаться в хвосте событий. Роль наблюдателя, документирующего факты и выясняющего причинно-следственные связи между ними, может позволить себе прокуратура. Для контрразведки это равносильно признанию в собственной несостоятельности. Такая контрразведка никому не нужна.

Но чтобы понять, нужно знать. Не вообще, а во всех деталях. Что именно произошло. Когда. Как. При каких обстоятельствах. Эту информацию и ждали полковник Голубков и генерал-лейтенант Нифонтов.

* * *

Они умели ждать.

И кто бы мог подумать, что такой головокружительный и опасный оборот примет дело, начавшееся так совершенно рутинно!

Обычная проверка.

Правда, по указанию президента. Куратор так и сказал:

— Президент хочет, чтобы этим занялись вы. Генерал-лейтенант Нифонтов даже не сразу понял, в чем суть поручения.

— Чем именно мы должны заняться? — уточнил он.

Этого, похоже, не понимал и сам куратор. Или делал вид, что не понимает. В этом кабинете не велось случайных разговоров. И не ставилось случайных вопросов.

Возможно, здесь и трепались о том о сем за чашкой кофе. Но куратор управления Олег Иванович П., один из самых влиятельных людей в администрации президента, и начальник УПСМ генерал-лейтенант Нифонтов были не в тех отношениях, чтобы трепаться за чашкой кофе. Отношений не было никаких, кроме строго официальных.

Вообще-то Нифонтов предполагал, что в этом кабинете он увидит кого-то другого. В ходе недавней операции «Капкан» Олег Иванович допустил ошибку, сделал ставку не на ту фигуру. Но усидел. И сидел прочно, как репка: округлый, с ранними залысинами, в прекрасном темном костюме. Знающий цену каждому своему слову и каждому жесту. Не сомневающийся в том, что его легкое пожатие плеч и чуть разведенные в стороны руки дают исчерпывающий ответ на вопрос собеседника.

«Я передаю только то, что мне сказано».

Понимай, как знаешь.

Нифонтов понял: куратор хочет дистанцироваться, отстраниться от этого дела, пропустить его мимо себя. Почему? На то могло быть много причин. Они не интересовали Нифонтова. Его интересовало лишь то, что было связано с поручением президента.

— Вызывают сомнения выводы государственной комиссии о причинах катастрофы «Антея»? — спросил он.

— Речь идет не только об «Антее», — возразил куратор. — О катастрофе «Руслана» в Иркутске — тоже. Выводы экспертов не вызывают сомнений. Но одна катастрофа может быть трагической случайностью. Когда же таких катастроф две и практически подряд, с разрывом меньше чем в полгода, — это наводит на размышления.

Нифонтов напомнил:

— ФСБ не обнаружила признаков диверсии.

— Президент знаком с заключением ФСБ. У него нет оснований сомневаться в его достоверности. Но он хочет, чтобы в этом деле не было ни малейших неясностей. Ни малейших, генерал. Взгляните на ситуацию со стороны. С полной непредвзятостью.

Это все, что от вас требуется.

Последняя фраза подтвердила предположения Нифонтова: куратор хочет, чтобы поручение президента выглядело обычной проверкой.

Проверка так проверка. Нифонтов сделал то, что и обязан был сделать. Созданная по его приказу группа из самых опытных экспертов управления три недели изучала все материалы, связанные с катастрофами «Руслана» и «Антея». Оперативный отдел в этой работе не был задействован, полковник Голубков был занят на другом направлении. Да и необходимости в его участии не было.

С «Антеем» никаких неясностей не выявилось. Даже зафиксированная Памирской геофизической обсерваторией магнитная буря в районе Алатау до минуты совпала со временем гибели самолета.

С «Русланом» было сложней. Государственная комиссия пришла к выводу, что причина катастрофы — конструктивные недостатки двигателей Д-18Т, выпускаемых запорожским заводом «Мотор Сiч». Моторостроители опротестовали заключение. Специалисты украинского КБ «Прогресс» провели стендовые испытания двигателей и доказали, что к трагедии привела нештатная работа топливной системы «Руслана» — образование в топливе водо-керосинового льда. Фирма «Аэротранс», основной грузоперевозчик российской государственной компании «Госвооружение», представила документы, доказывающие, что топливо, которым был заправлен «Руслан», полностью соответствовало ГОСТу и техническим условиям, зафиксированным в договоре с австрийской страховой компанией «Трансинвест». Страховка была выплачена. Чтобы избежать подобных случаев в будущем, КБ «Прогресс» разработало фильтры-ловушки для водо-керосинового льда. Это не было признанием конструктивных недоработок.

Это было нововведение — «фулпруф», защита от дурака. Конфликт был исчерпан. Все остались при своих интересах. Кроме экипажа самолета, сопровождавших груз офицеров и жителей Иркутска, на дома которых рухнул «Руслан».

В этой истории было непонятно только одно. После такой страшной катастрофы, унесшей жизни более семидесяти человек, естественно было ожидать, что фирма «Аэротранс» навсегда прекратит свое существование, потому что не получит больше ни одного подряда. Что там ни говори, какие документы ни представляй, а о качестве топлива должен заботиться перевозчик. Но этого не произошло. Компания «Аэротранс» осталась монополистом в сфере транспортировки всего российского специмущества, в том числе и боевых самолетов, поставляемых ГК «Госвооружение» и ЗАО «Феникс» в Индию, Китай, Вьетнам, Малайзию, Финляндию и другие страны.

«Аэротрансу» принадлежал и «Антей», разбившийся в Алатау.

Но в задачу УПСМ не входило вникать во взаимоотношения руководства «Госвооружения» и «Феникса» со своими подрядчиками. К поручению президента это касательства не имело.

По результатам расследования был составлен подробный отчет. Памятуя, что высокое начальство не любит читать длинных бумаг, Нифонтов сделал короткое, на полстраницы, резюме. Поручение президента можно было считать выполненным.

Так, во всяком случае, казалось до того дня, когда из штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли на имя полковника Голубкова пришла шифровка с просьбой о встрече. После возвращения Голубкова из Будапешта отчет о работе, проделанной экспертами УПСМ, можно было спокойно отправлять в архив.

Нифонтов не сделал этого из тактических соображений. Как бы там ни было, но отчет свидетельствовал, что управление с полной ответственностью отнеслось к поручению президента. Работа выполнена быстро и на высоком профессиональном уровне. Новая информация заставляет кардинально изменить подход к оценке ситуации. Но это не обесценивает сделанного.

Он оказался прав. Куратор внимательно прочитал резюме, полистал отчет и удовлетворенно и даже словно бы с облегчением кивнул:

— Хорошо. Очень хорошо, генерал. Я доложу президенту, что вы справились с заданием.

— Я бы не спешил, — ответил Нифонтов. — Появились новые обстоятельства. Они не позволяют считать дело законченным.

— Вот как? — насторожился куратор. — Почему?

— Посмотрите рапорт полковника Голубкова, вам все станет ясно.

В рапорт Голубкова были включены выдержки из расшифровки магнитозаписи его разговора с Коллинзом и та часть сообщения, где речь шла о катастрофах «Руслана» и «Антея» и их связи с объемом поставок российских боевых самолетов талибам.

Информацию Коллинза об ученом Ефимове и его контакте с генеральным директором ЗАО «Феникс» решено было не включать, она требовала дополнительной проработки.

— Обязательно посмотрю, — пообещал куратор. — Позже. Надеюсь, вы не настаиваете, чтобы я сделал это немедленно?

У высших государственных чиновников было поразительное чутье. Еще и слова не сказано, а в голове уже сигнал: внимание — опасность. И мгновенная, на уровне рефлекса, реакция: оттянуть, отодвинуть, отдалить необходимость что-то решать. А потом, спокойно разобравшись, можно решать. Или не решать. Это уж как получится.

Если же припечет, естественно будет пожать плечами: да, мне передавали какие-то материалы, но не поставили в известность об их важности и срочности.

Но Нифонтов не намерен был уступать.

— На вашем месте я прочитал бы это сейчас, — сказал он.

Он не добавил: «Иначе я буду вынужден обратиться к президенту». Но куратор понял. Начальник УПСМ имел право в экстремальных ситуациях выходить на президента напрямую. Реализовать это право всегда было очень трудно. А сейчас, когда президент то и дело болел, практически невозможно. Но теоретически такая возможность существовала. И с этим приходилось считаться.

Куратор внимательно посмотрел на посетителя.

— Так важно?

— Важно — не то слово, — подтвердил Нифонтов.

— Что ж… Куратор умел быстро схватывать суть. Он прочитал рапорт Голубкова, просмотрел статистические данные, распечатанные с дискеты, которую Коллинз передал в Будапеште полковнику Голубкову, бросил с досадой:

— Вот уж верно: если дует, то изо всех щелей!.. Кто знает об этом?

— В ЦРУ?

— У нас!

— Вы, я и полковник Голубков.

— Странная закономерность. Как только в деле появляется полковник Голубков, тут же возникают крупные проблемы.

— Наоборот, — возразил Нифонтов. — Как только мы сталкиваемся с крупными проблемами, я вынужден подключать к делу полковника Голубкова. Этой темой тоже будет заниматься он. Я не могу поручить это никому другому.

— Начальник оперативного отдела — генеральская должность, не так ли? — уточнил куратор. — Почему же он до сих пор полковник?

Нифонтов внутренне восхитился. До чего же быстро они умеют считать! Этот сценарий развития событий Нифонтов предусматривал. Дело будет доложено президенту с указанием, что руководителем операции назначен полковник Голубков.

Вот тут-то у президента и может возникнуть вопрос: почему этим делом огромной государственной важности занимается какой-то полковник? И никакие объяснения не помогут. Если этот полковник такой незаменимый профессионал, почему он полковник? А если он не так хорош, почему ему поручено это важнейшее дело?

На просчет этого варианта, одного из многих, Нифонтов потратил немало времени.

Куратору не понадобилось и десятка секунд. И теперь крайним оказывался Нифонтов.

К вам вопрос, генерал: почему это Голубков до сих пор полковник?

— Вопрос не ко мне, — ответил Нифонтов. — Я подписал представление еще год назад. Куратор кивнул:

— Я буду иметь это в виду.

В расшифровке будапештского разговора он подчеркнул ключевые фразы:

«Первый же российский истребитель, который поступит к талибам, будет перехвачен…»

— Блеф?

— Не думаю.

— Можете обосновать?

— В США существует государственная компания, аналогичная нашему «Госвооружению», FMS (Foreign Military Sales). До недавнего времени ее возглавлял генерал-лейтенант Томас Райм. За четыре года он продал оружия на семьдесят миллиардов долларов в сто двадцать стран мира. По нашим данным, сейчас портфель заказов FMS — больше двадцати миллиардов долларов.

— Какой вывод вы из этого делаете?

— Это не блеф. Слишком большие ставки в игре. Американцы задействуют все возможности, чтобы сохранить свои позиции на мировом рынке вооружений. А возможности у них очень большие. Огромные. Нет, это не блеф.

Куратор на мгновение задумался. Затем решительно произнес:

— Этого нельзя допустить.

— Поэтому я и попросил вас срочно меня принять, — ответил Нифонтов. — Нужно немедленно прекратить поставки самолетов талибам.

В голосе куратора появились жесткие нотки:

— Мы не продаем самолетов талибам. И вам, генерал, должно быть об этом известно.

— Мне об этом ничего не известно, — возразил Нифонтов.

— А мне известно.

— В таком случае не о чем беспокоиться.

Куратор нахмурился. В этом кабинете так не разговаривали. Во всем этом здании, выходившем тяжелым фасадом на Китай-город, так не разговаривали никогда. Здесь посетители были обязаны понимать все без слов. И понимали. Во все времена. А кто не понимал, здесь больше не появлялся. За ним закрывалась дубовая дверь парадного, и он навсегда исчезал в безликой толпе, снующей по своим муравьиным делам.

Нифонтову показалось на миг, что куратор сейчас скажет то, что на его месте сказал бы сам Нифонтов. Он сказал бы: «Давайте, генерал, называть вещи своими именами. Мы оба прекрасно знаем, что Россия вынуждена торговать своими вооружениями в обход международных правил. Вынуждена-в силу острейшей экономической ситуации. Мы продаем оружие всем, кто может платить валютой, хотя это иногда и противоречит долгосрочным интересам России. Поэтому оставим оценки на суд потомкам, а сами займемся делом. Мы не можем сорвать поставки по уже заключенным контрактам. Но не можем и допустить огласки. Действия ЦРУ необходимо нейтрализовать. Давайте подумаем, каким образом это сделать».

Вот так бы сказал генерал-лейтенант Нифонтов. Куратор сказал не так. Поэтому, вероятно, он и сидел за своим столом, а Нифонтов в своем генеральском мундире с двумя рядами наградных планок — в приставном кресле для посетителей.

Куратор сказал:

— Россия не продает талибам оружия. Но мы не можем исключать, что наши боевые самолеты каким-то образом оказываются у них. Я согласен с вашей оценкой. Ставки действительно очень высоки. ЦРУ воспользуется любым предлогом, чтобы избавиться от конкурента на рынке вооружений. Мы должны блокировать эту провокацию. Любой ценой. И когда я говорю «любой ценой», это и значит любой ценой. Вам все ясно, генерал?

— Все, — кивнул Нифонтов.

— Я доложу президенту, что ваше управление выполнило его поручение, — продолжал куратор. — Но в связи с вновь открывшимися обстоятельствами вы считаете необходимым углубить расследование.

— Мы? — переспросил Нифонтов.

— Да, вы. Разве это не так? Я поддерживаю ваше предложение. Полагаю, на этом этапе нет необходимости занимать внимание президента подробностями.

— Вам видней, — согласился Нифонтов.

— Общее руководство поручается лично вам. Подбор команды — на ваше полное усмотрение. Начинайте немедленно. Считайте, что это приказ президента. Вы могли заметить, генерал, что не в моих правилах докучать вам мелкой опекой. Но в данном случае попрошу все ваши мероприятия документировать самым тщательным образом. Надеюсь, не нужно объяснять для чего.

— Не нужно. Разумеется, мы будем все надлежащим образом оформлять. Хотя я не вижу в этом никакого смысла. Если мы сумеем предотвратить операцию ЦРУ, эта писанина никому не понадобится. А если нет — тем более. Никто не будет в ней разбираться. Нам просто дадут по шеям — и это лучшее, на что мы можем рассчитывать.

— Да, у вас трудное положение, — посочувствовал куратор.

Нифонтов ощутил резкое раздражение.

— У нас? — спросил он. — А у вас? Чихать он хотел на то, что подумает о нем этот высокопоставленный чинодрал. В этом кабинете никогда так не разговаривали? Так теперь будут, привыкай. Ты сейчас от меня зависишь. И я тебя, сукин сын, заставлю работать. По-настоящему, без дураков. Забудешь все свое словоблудие, аппаратные игры.

— Мы выполним приказ президента, — продолжал Нифонтов. — Но у меня три условия.

Первое. Я должен иметь чрезвычайные полномочия. Мои распоряжения должны быть обязательны для всех спецслужб и государственных организаций независимо от их ведомственной принадлежности. И выполняться немедленно, без каких-либо согласовании. Мои люди должны иметь доступ ко всей информации. К документации авиазаводов и «Госвооружения». В том числе — к базам данных «Аэротранса», «Феникса» и связанных с ними банков.

— Это коммерческие структуры, — напомнил куратор.

— Меня это не интересует. Это российские коммерческие структуры, а не швейцарский банк.

— Согласен. Все ваши полномочия будут подтверждены.

— Второе. Никакого вмешательства в мои дела. Никакого контроля за моими людьми.

Никаких отчетов до полного завершения операции. Любая утечка информации должна быть абсолютно исключена.

— Принято. Хотя я предпочел бы, чтобы вы больше мне доверяли. Третье условие?

— Дайте ход моему представлению о присвоении полковнику Голубкову воинского звания «генерал-майор». И сделайте это без промедления.

Белесые брови куратора изумленно полезли вверх.

— Вы пользуетесь ситуацией, генерал.

— Да, пользуюсь, — подтвердил Нифонтов. — Полковнику Голубкову пятьдесят три года. Это значит, что одним росчерком пера он может быть в любой момент уволен в запас. Я не хочу остаться в решающий момент матча без своего центрального нападающего.

— Что ж, разумно, — помедлив, согласился куратор. — Все ваши условия будут выполнены. Вы получаете карт-бланш. А с ним — всю полноту ответственности.

Надеюсь, генерал, вы отдаете себе в этом отчет.

Нифонтов только рукой махнул:

— Не привыкать.

* * *

Из окна «ауди», выворачивающей со Старой площади в плотный поток машин, он оглянулся на здание, из которого только что вышел. Из этого здания он всю жизнь получал приказы. Выполняя их, он со своим диверсионным отрядом выбрасывался с парашютом в джунгли Камбоджи, высаживался с десантных катеров в гнилые топи Меконга, а позже, в должности советника и руководителя резидентур, выстраивал многоходовые комбинации, чтобы одного диктатора сменить на другого, такого же людоеда. На этом здании всегда красовалась вывеска: «Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза». Сейчас она пылилась где-то в подвале.

* * *

Куратор выполнил свое обещание. УПСМ получило доступ ко всей информации, относящейся к деятельности ГК «Госвооружение» и ее дочерних фирм. Были задействованы Счетная палата, Главное контрольное управление Президента РФ, аудиторские бригады Минфина.

Картина, складывающаяся из фрагментов, вырисовывалась такая, что даже генерал-лейтенанта Нифонтова, много чего повидавшего на своем веку и знавшего то, о чем миллионы людей даже и не догадываются, поначалу брала оторопь. Она сменилась тягостным недоумением, а ему на смену пришел свинцовый гнет понимания.

Огромные массы бюджетных денег, выделяемых «Госвооружению» для размещения заказов на заводах-изготовителях, прокручивались в коммерческих банках, бесследно исчезали вместе с подрядными фирмами. Таких фирм-однодневок аудиторы насчитали более сорока. Доверенным банкам выделялись долгосрочные кредиты в десятки миллионов долларов под четыре-пять процентов годовых, в то время как средняя банковская ставка составляла четырнадцать — семнадцать процентов.

Многомиллионные поставки военной техники за рубеж оказывались неоплаченными, убытки списывались на непреодолимые обстоятельства. Что означают непреодолимые обстоятельства применительно к торговле вооружениями, в которой лишь верхушка была на поверхности, — об этом можно было только гадать. Ну а то, что на личную охрану генерального директора «Госвооружения» тратится по восемьдесят пять тысяч долларов в месяц, а на экзотические цветы в его офисе на Гоголевском бульваре и на виски для приемов — по пять тысяч рублей в неделю, — это на общем фоне казалось сущими пустяками.

С комиссионными зарубежных посредников творилось вообще что-то совершенно невообразимое. Когда-то получить пять процентов за комиссию считалось удачей.

Сейчас двадцать процентов от суммы контракта стали нормой. Аналитики информационного центра нашли публикацию в кипрском журнале «Middle East Mirror», о которой упомянул Коллинз в Будапеште во время ночной прогулки с полковником Голубковым по набережной Дуная. По данным журнала, полученным, как было сказано, из достоверных источников, турецкому посреднику А. за подписание контрактных документов было выплачено более семи миллионов долларов. Арабский посредник Ф. за продажу в Кувейт партии в МП-3 и систем залпового огня на общую сумму семьсот миллионов долларов получил сто шестьдесят один миллион. «Middle East Mirror» задавался вопросами: сколько же из этих миллионов откатилось назад в Россию черным налом в виде священного на Востоке бакшиша? И кому?

Комиссионные иностранным посредникам платили даже тогда, когда сделка срывалась в связи с теми самыми таинственными непреодолимыми обстоятельствами. Этого эксперты журнала вообще понять не могли. Генерал-лейтенант Нифонтов понимал.

Сделка не срывалась. Просто деньги за нее поступали не на официальные счета «Госвооружения», а чуть-чуть на другие.

Это было не казнокрадство.

Это была политика.

Ее самая глубинная и тайная часть.

* * *

По материалам проверок Генпрокуратура возбудила несколько уголовных дел, но генерал-лейтенант Нифонтов очень сомневался, что хоть одно из них будет доведено до суда. И причина была не в дырявых российских законах. Вся деятельность «Госвооружения» и связанных с ней фирм типа «Феникса» замыкалась на акционерную финансовую корпорацию АФК «Восход». Из ее фондов финансировались выборная кампания 1996 года, региональные губернаторские выборы, на ее счетах аккумулировались средства для будущих парламентских и президентских выборов. А если так, чего же бояться людям, для которых пресловутые пятьсот тысяч долларов в коробке из-под ксерокса, перехваченные охраной Белого дома, были мелочью, не заслуживающей внимания? Кто же позволит их хоть пальцем тронуть? Пока они не хапают лишнего, не по чину, они могут спать спокойно.

Этим, вероятно, и было вызвано поручение президента проверить все обстоятельства гибели «Руслана» и «Антея». Многоопытный прораб, он не мог не заподозрить неладного. Понимал, что на хлебном месте голодными не сидят. Не могут не подворовывать. Понимал и другое: аппетит растет во время еды. И если бы только этим ограничилась задача, поставленная перед управлением, дело можно было считать законченным. Информация собрана, систематизирована, в отдельную таблицу сведены суммы, хранящиеся на личных счетах руководителей «Госвооружения» в зарубежных банках. И теперь пусть президент сам решает, хапает его челядь лишнее или в пределах нормы.

Но предупреждение ЦРУ, в серьезности которого ни у кого не было сомнений, превратило всю выполненную работу в предварительный этап, в подход к теме.

* * *

Медленно, как вода в равнинной реке, текло время.

Полковник Голубков то стоял у окна, разглядывая спящий двор, то присаживался к столу для совещаний. Курил, прихлебывал остывший кофе. Потом вставал и начинал ходить.

Нифонтов просматривал на экране компьютера материалы этого дела, которое поначалу не предвещало никаких неожиданностей. Он хорошо знал все эти материалы.

Но теперь появился новый ракурс. Покушение на генерального директора ЗАО «Феникс» Ермакова выводило эту второстепенную фигуру на первый план.

* * *

"Ермаков Михаил Матвеевич. Родился в 1946 году в Москве. Отец — генерал-майор артиллерии, до увольнения в запас — старший преподаватель Академии бронетанковых войск.

Русский. Член КПСС с 1966 по 1991 год. Жена Галина, в девичестве Приходько, искусствовед. Дети: дочь Екатерина 1972 года рождения, сын Юрий 1974 года рождения.

1964-1968. Курсант Высшего общевойскового командного училища. Диплом с отличием.

Присвоено воинское звание «старший лейтенант».

1968-1974. Ленинградский военный округ. Командир взвода. Командир роты.

Начальник штаба батальона. Заместитель начальника штаба полка. Присвоены воинские звания «капитан», «майор».

1974-1979. Слушатель Академии Генерального штаба. Присвоено звание «подполковник».

1979-1990. Берлин. Западная группа войск. Последняя должность — заместитель командующего. Генерал-майор.

1990-1996. Министерство обороны. Заместитель начальника главка. Начальник главка. Присвоено звание «генерал-лейтенант».

* * *

Нифонтов остановил текст.

Уверенная карьера. Очень уверенная. Стартовые условия были, конечно, нерядовые.

Все-таки сын генерала. Но это был только начальный импульс, не более того.

Фронтовой офицер, преподаватель академии — этого недостаточно, чтобы вывести сына на такую орбиту. Карьера Михаила Ермакова питалась другой энергией. И Нифонтов понимал какой. Ермаков был, несомненно, человеком сильного характера и незаурядных способностей. Но главное — он умел оценивать ситуацию и обращать ее себе на пользу.

В сухой анкетной справке опытный глаз Нифонтова сразу выделил два ключевых момента.

Жена. В девичестве Приходько. Кому-то эта фамилия ничего не говорила. Но Нифонтову говорила. Контр-адмирал Приходько был начальником Главного политического управления Балтийского флота как раз в те годы, когда старший лейтенант Нифонтов начинал службу в военной разведке. Их база была в Кронштадте.

При одном упоминании Приходько цепенели местные замполиты, а старшие командиры в бессильной ярости скрипели зубами. И в своей компании не упускали случая позубоскалить над скандальными похождениями его великовозрастной дочери, худой, как цыганская лошадь, и страшной, как первая мировая война, девицы богемной и неравнодушной к молодым офицерам. Она предпочитала моряков, но не обошла вниманием и бравого сухопутного капитана Ермакова. А он, судя по всему, понял, что второго такого шанса у него не будет. И не упустил его.

Может быть, конечно, это была и любовь, чем черт не шутит. Но факт оставался фактом: женитьба на дочери контр-адмирала открыла Ермакову дорогу в Академию Генштаба.

Вторым ключевым моментом был, конечно, Берлин. Нифонтов не знал подробностей службы Ермакова в Западной группе войск, но не сомневался, что именно там он примкнул к команде, обеспечившей дальнейшее движение его карьеры. Это была сильная, спаянная команда во главе с генералом Г., которому суждено было стать самой трагифарсовой фигурой в истории российской армии.

«Дайте мне десантный полк, и я наведу в Грозном порядок за два часа».

«Это самый лучший, понимаешь, министр обороны».

Ермаков был типичным человеком команды. В отличие от одиночек, людей дела, про которых американцы говорят «человек, сделавший сам себя», он принял правила командной игры и четко их выполнял. Он делал то, что полезно команде, потому что в конечном счете это было полезно ему. Так в многодневном велосипедном марафоне гонщики время от времени выходят вперед, принимая на себя силу встречного ветра, а потом возвращаются в плотную группу за спиной лидера.

Одиночка обречен на проигрыш. Команда обречена на победу.

Пока она не превращается в стаю.

"Июнь 1996 года. Уволен с должности начальника главка Минобороны. Основание: личное заявление.

Август 1996 года — заместитель генерального директора компании «Госвооружение».

Январь 1997 года — генеральный директор ЗАО «Феникс».

Июнь 96-го. Нифонтов мог бы сказать точней: между первым и вторым туром президентских выборов. Генерал Лебедь отдал Ельцину восемнадцать процентов голосов своих избирателей — «ключи от Кремля». Взамен потребовал голову Г. И получил. Министр обороны, непотопляемый, как броненосец, был отправлен в отставку под ликование демократической общественности и свободной российской прессы. Вместе с ним вышел в отставку и генерал-лейтенант Ермаков. Это был жест верности своей команде. И он не проиграл. Проиграл Лебедь. Через четыре месяца после второго тура Ельцин снял его с поста секретаря Совета безопасности.

Считалось, что он не смог простить генералу своей зависимости от него. Но это было не так. Увольнение Лебедя означало совсем другое: то, что команда экс-министра обороны по-прежнему в силе. И стала еще сильней. Генерал армии Г. был назначен представителем президента в ГК «Госвооружение». Уйдя с открытых публике подмостков, его команда заняла ключевые позиции в важнейшем деле — в торговле оружием. Под ее контролем были огромные финансовые потоки — источник власти.

Демократическая общественность и свободная российская пресса умылись. Но не знали об этом.

* * *

Без четверти три. Телефоны молчали. Уличные фонари сквозили в молодой листве тополей.

Нифонтов выключил компьютер и повернулся к полковнику Голубкову:

— О чем. задумался, Константин Дмитриевич? Голубков помедлил с ответом.

— О ребятах. О Пастухе. Представляю, как они сейчас нас матерят.

— Нас? — переспросил Нифонтов. — Думаешь, догадываются?

— Могут. Не дураки. Главное, чтобы не говорили об этом.

— Главное — что не знают, — поправил Нифонтов. — Догадки не в счет. Разговоры и мысли никакими полиграфами и скополаминами из сознания не извлекаются.

— А если просто пытки? — спросил Голубков. — Обыкновенные, физические?

Нифонтов тяжело помолчал, кивнул:

— Я тоже про это думаю. Еще помолчал. Сказал:

— Можно остановить.

Он знал, что ответит полковник Голубков. Но хотел услышать. Ему нужно было подтверждение, что все правильно. Что у них просто не было другого решения.

Слишком быстро развивались события. И сейчас его тоже нет.

И услышал:

— Нельзя.

* * *

Разговор угас. Снова медленно потянулось время.

* * *

В 3.15 Нифонтов проговорил:

— У меня такое ощущение, Константин Дмитриевич, что в этом деле у тебя есть какой-то личный интерес. Я не ошибаюсь?

Голубков хмуро усмехнулся.

— Еще бы нет. Прямой материальный стимул. Если за каждую операцию нам будут давать по звезде… — Я не о том, — возразил Нифонтов.

— Не знаю, — помедлив, отозвался Голубков. — Может быть. Но точно не знаю. Я уже вторую неделю об этом думаю.

— О чем?

— Ты веришь в случайные совпадения?

— В нашем деле любая случайность выглядит подозрительно.

— Я не о работе. О жизни. Вообще.

— В молодости не верил. Сейчас верю. Каждая случайность всегда прорастает из прошлого. И чем дольше живешь, тем больше этих ростков. Почему ты спросил?

— Включи-ка свою машину, — попросил Голубков.

Нифонтов щелкнул пусковой клавишей, подождал, пока компьютер загрузится, вопросительно посмотрел на Голубкова.

— "Антей", — подсказал тот. — Материалы технической экспертизы.

— Что конкретно?

— Пленку из «черного ящика». Переговоры экипажа.

Пока Нифонтов извлекал из памяти нужный файл, Голубков стоял за его спиной, мял в пальцах незажженную сигарету.

На экране появилась расшифровка магнитозаписи, сделанной в пилотской кабине «Антея» системой оперативного контроля СОК.

Голубков кивнул:

— Дальше. Еще дальше. Немного назад. Стоп. Нифонтов остановил текст. Голубков показал сигаретой:

— Вот.

Нифонтов прочитал:

"2.34. Первый пилот Веденеев: «Встретил однажды друга детства. Еще пацанами вместе голавлей ловили. На Кубани, под Белореченкой. Он и говорит: „У тебя всегда рыба была крупней“. А мне казалось, что у него».

Нифонтов непонимающе, снизу, взглянул на сосредоточенное лицо Голубкова:

— И что?

— Лет десять назад, мы только-только в Москву переехали, жена мне говорит: к тебе человек заходил, сказал, что заглянет позже. Какой человек? Не назвался. Ну человек и человек. Часа через полтора — звонок. Открываю. Стоит мужик. В штатском. Моих лет. Улыбается: не узнаешь? А я смотрю и не могу вспомнить. Точно знакомый. Но кто? Он и говорит: «Вовка Стрижик. Теперь узнал?» Боже ты мой, мы не виделись целую вечность! Нашел мой адрес через родню. Его сын служил под Москвой. Приехал проведать. Заодно и меня попросить, чтобы присмотрел. И помог, если что. Первогодку служить, сам понимаешь… — Ну-ну? — поторопил Нифонтов.

— Ну, съездили к его сыну, вечером посидели. Рассказал о себе. Закончил в Ейске летное училище, потом институт гражданской авиации. Летать любил, поэтому рос быстро, стал начальником Краснодарского авиаотряда. Повспоминали детство. Он родом из села Вечное, есть такое под Белореченском. На речушке Белой. Тогда она нам казалось большой, самим-то было лет по семь-восемь, совсем мелюзга. Мы там рыбачили. На кузнечиков. Наловим плотвичек, нанижем на кукан и идем домой.

Гордые. А если голавль попадется, так вообще. Мать рыбу жарит, нахваливает: кормилец. Время-то было несытое. — Голубков прикурил и поморщился:

— Нужно бросать курить. А как тут бросишь?

— Не отвлекайся, — сказал Нифонтов.

— Так вот, я ему и говорю: я тебе завидовал, у тебя голавли всегда были в локоть, а у меня так, с ладошку. Он удивился. Да нет же, говорит, это у тебя голавли были в локоть! Посмеялись. Потом он уехал. Больше мы не встречались.

Созванивались иногда, открытку к празднику… — Минутку! — прервал Нифонтов. — Помолчи. Ты хочешь сказать… Господи милосердный! Ты хочешь сказать, что друг детства, про которого говорил командир «Антея» Веденеев, — это ты?!

Голубков долго щурился на сигаретный дым, тер подбородок. Потом ответил:

— Я бы в этом не сомневался. Когда я первый раз прочитал эту расшифровку, меня будто теплом обдало. Есть только одно «но». Фамилия моего друга детства не Веденеев. Фамилия у него — Стрижов. Отсюда и прозвище — Стрижик.

— Не мог сменить?

— С чего?

— Звонил ему?

— Раз десять. Телефон не отвечает.

— Ты же с Урала. Как ты мог оказаться на Кубани?

— Мать возила меня туда на лето. Она работала техничкой в железнодорожном техникуме, проезд был бесплатный. Вот и ездили в Вечное к дальней родне.

— Мне не нравится эта путаница с фамилиями. Голубков кивнул:

— Мне тоже.

— Могли им давать другие документы?

— Смысл? Они же не диверсанты, которых забрасывают во вражеский тыл.

Обыкновенная гражданская авиация.

— Странная история, — пробормотал Нифонтов.

— Очень странная, — согласился Голубков. Он взглянул на часы и озабоченно покачал головой. — Пора бы уже Евдокимову объявиться.

* * *

…Капитан Евдокимов вернулся в управление в четыре часа утра. С порога доложил:

— Водитель убит. Прямое попадание в голову. Ермаков ранен в ногу. Пулю извлекли, опасности для жизни нет.

Нифонтов кивнул:

— Проходи. Садись. И давай с начала. Со всеми подробностями.

* * *

Капитан Евдокимов пришел в оперативный отдел управления из МВД, и его доклад о покушении на генерального директора ЗАО «Феникс» Ермакова был по форме и сути милицейским — без выводов, с точной фиксацией обстоятельств.

Место происшествия: П-образный двор девятиэтажного дома постройки 50-х годов.

Восемнадцать подъездов. Въезд во двор — через четыре арки и по боковым асфальтовым проездам. В центре двора — сквер, детские площадки и гаражи. В пятидесяти метрах от третьей арки, в глубине сквера, — выход вентиляционной шахты метро.

Время происшествия: ориентировочно 23.10. Вызов на пульт «02» поступил в 23.16 от жителя дома, прогуливавшего собаку. Он заметил человека, лежавшего возле водительской двери автомобиля «вольво». Сначала он принял его за пьяного, потом заметил разбитое ветровое стекло и кровь. ПМГ прибыла на место происшествия в 23.22. Экипаж обнаружил возле автомобиля труп водителя, а в подъезде — человека с огнестрельным ранением в ногу. Оперативно-следственная группа и отряд быстрого реагирования прибыли в 23.28. Дом был оцеплен, раненому оказали первую помощь, на «скорой помощи» он был отправлен в Центральную клиническую больницу. В 23.50 на место происшествия прибыли прокурор Москвы, начальник МУРа, заместитель министра МВД, начальник московского управления ФСБ.

Несмотря на обилие высокого начальства и неизбежно возникающую в таких случаях суматоху и бестолковую суету, дежурным следователем Мосгорпрокуратуры было установлено следующее.

Водитель автомашины «Вольво-940», он же — телохранитель Ермакова, был убит в тот момент, когда заглушил двигатель и открыл дверцу автомобиля с намерением выйти и проводить хозяина до квартиры. Пуля пробила ветровое стекло и попала водителю в левую височную кость. Он вывалился из машины уже мертвым.

Вторая пуля, выпущенная, вероятно, вслед за первой, настигла самого Ермакова, когда он поднимался по ступенькам крыльца.

Характер ранения Ермакова и разбитое пулей ветровое стекло автомашины давали основания предположить, что стрельба велась со стороны дворового сквера.

Оперативники обследовали вентиляционную будку метро, однако замок на ней оказался нетронутым и внутри не было никаких следов чьего-либо присутствия. При более тщательном осмотре с тыльной стороны будки на решетке были обнаружены свежие царапины, а на земле — углубления от обуви примерно сорок второго размера. Это заставило оперативников обследовать крышу будки. Здесь было найдено орудие преступления — снайперская винтовка германского производства «аншутц» калибра 5,6 мм с глушителем и оптическим прицелом с лазерным наведением. Две стреляные гильзы были обнаружены в кустарнике возле будки.

Это позволило следователю восстановить картину происшедшего. С наступлением темноты преступник занял позицию на крыше будки, защищенной листвой деревьев, дождался появления автомобиля Ермакова и произвел два выстрела. После чего спрыгнул с крыши, обогнул гаражи и до появления милицейского оцепления уехал на поджидавшей его машине, предварительно оставленной, вероятно, в боковом проезде.

Установить марку машины не удалось. Никаких отпечатков пальцев на оружии не обнаружено. Все свидетельствовало о том, что работал профессионал.

Члены семьи Ермакова показали, что он никогда сам не садился за руль служебной машины, ездил только на заднем сиденье справа. Таким образом, предположение следователя о том, что преступник ошибся в выборе жертвы, не подтвердилось. Сам Ермаков, допрошенный в больнице после операции по извлечению пули из мышечной ткани в районе левого тазобедренного сустава, заявил, что не представляет, кто и с какой целью мог устроить покушение на него. Он высказал предположение, что преступник спутал его с кем-то другим, так как в их подъезде живут многие серьезные бизнесмены.

Там же, в приемном отделении ЦКБ, после того как выяснилось, что опасности для жизни Ермакова нет, его жена сделала заявление, в котором утверждала, что организаторов этого покушения следует искать среди мужей женщин, с которыми ее супруг имел интимные отношения. Она назвала восемь фамилий и заявила, что преступника нужно посадить не за то, что он стрелял в ее мужа, а за то, что не отстрелил ему того, что следовало отстрелить.

С учетом личности потерпевшего и его причастности к важнейшим государственным секретам расследование этого преступления поручено Федеральной службе безопасности.

— Что означает, что о результатах его мы никогда ничего не узнаем, — подвел итог своего доклада капитан Евдокимов и замолчал, ожидая вопросов.

Вопросов по существу не было. Нифонтов лишь поинтересовался:

— Сам-то не засветился?

— Нет. Даже удостоверения не пришлось предъявлять. Начальство думало, что я из опергруппы, а опера — что я с кем-то из начальства.

— Куда, говоришь, его ранило? — уточнил Голубков.

— В мышечную ткань в районе левого тазобедренного сустава, сзади, — повторил Евдокимов.

— В жопу, что ли?

— Можно сказать и так.

— На Ермакове был бронежилет?

— Нет.

— Ты сам на будку залезал?

— Не преминул.

— И что?

— Позиция — лучше не бывает. Подъезд — как на ладони. Всего в пятидесяти метрах.

Хорошо освещен. Стрельба лежа с упора. При желании он мог бы пристрелить человек пять. С полной гарантией. И никто не успел бы даже понять, что происходит.

— Спасибо, отдыхай, — кивнул Нифонтов. — Рапорт напишешь завтра.

Капитан Евдокимов вышел. Нифонтов обернулся к полковнику Голубкову:

— Понял?

— Да. Снайперский «аншутц» с лазерным наведением. Это было не покушение.

— Что?

— Похоже на предупреждение.

— Но водитель убит.

— Значит, очень серьезное предупреждение.

— О чем?

Полковник Голубков только пожал плечами:

— Знать бы.

Нифонтов поднялся из-за стола, постоял у окна, за которым разгорался свежий майский рассвет, и вернулся в кресло. Еще раз прочитал текст, застывший на экране монитора:

"2.34. Первый пилот Веденеев: «Встретил однажды друга детства. Еще пацанами вместе голавлей ловили. На Кубани, под Белореченкой…»

Странная история. Очень странная. Что-то в ней было не то.

Нифонтов решительно проговорил:

— Вот что, Константин Дмитриевич. Сегодня же летишь в Краснодар. Прямо сейчас.

Борт возьмем у военных. Два часа туда, два часа там, два часа обратно. Самолет будет тебя ждать. Мы сейчас не в том положении, чтобы отмахиваться от любых мелочей.

Голубков кивнул:

— Согласен. Я и сам хотел это предложить.

* * *

Через двадцать минут все было улажено. Полковник Голубков уехал на аэродром.

Нифонтов выключил компьютер.

Ночь кончилась. Длинная была ночь. Можно было ехать домой и пару часов поспать.

* * *

Но перед тем как выйти из кабинета, он сжег в камине шифрограмму от Пастухова.

Взглянул на часы. 5.30. В Забайкалье — 11.30. Группа Пастухова уже должна быть на подходе к объекту.

Глава IV

Объект обнаружил себя слабым свечением облаков, скопившихся на южной стороне перевала. Источник света лежал где-то очень далеко, внизу, был размытым, неявным. Так за многие километры дает о себе знать присутствие большого города.

С цифры «480» стрелка высотомера долго сползала на «430», потом спуск стал круче: «380», «З00», «160». Наверху остались мертвые скалы, словно бы источавшие дикий мороз, накопленный за бесконечную зиму. Помутнел, а потом и вовсе исчез ледяной диск луны. Стало теплей. Камни на осыпях уже не звенели, а глухо шуршали под ногами. Пелена облаков, казавшаяся сверху плотной, обернулась разреженным туманом, хмарью. Видимость ухудшилась, водяная пленка покрыла металл автоматов и оптику биноклей. Ориентиры исчезли, лишь ощущение спуска и отсвет далеких огней позволяли не сбиться с курса.

И как всегда бывает, когда приближаешься к концу пути, тянуло ускорить шаг, чтобы побыстрей оказаться дома. Что часто и приводит к самым большим ошибкам. Но сейчас нам это вроде бы не грозило, потому что в конце маршрута нас ждал не дом.

Что угодно, но только не дом.

По мере того как стрелка высотомера отклонялась влево и сокращалось расстояние до объекта, мной все больше овладевало чувство тревоги. И ребятами, судя по всему, тоже: на коротких привалах обходились почти без слов, а при движении руки машинально ложились на ухватистые рукояти и стволы «каштанов».

«140».

«115».

Туман поредел. Стали выше и гуще лиственницы и сосны, зачернел еловый подлесок.

Мертвая тишина плоскогорья сменилась глухими шумами леса, птичьей возней в кустах, пролетами спугнутых нами сов. Появились первые следы человеческой деятельности: вырубки, пара мелких галечниковых карьеров и один побольше, каменоломня — с остовом брошенного экскаватора и полуразвалившимся шиферным сараем. От каменоломни вниз вела узкая каменистая дорога.

Но близкое присутствие людей не радовало, а настораживало еще больше. Недаром, видно, охотники-промысловики говорят, что в глуши страшней всего встреча не с шатуном или росомахой, а с человеком.

«84».

Русло ручья, вдоль которого шла дорога, постепенно расширилось. Впереди открылся просторный распадок между двумя лесистыми кряжами. Он был заполнен призрачным светом. В бинокль хорошо было видно, откуда идет этот свет. Высоко над долиной в предутренней сумеречи туманными пятнами висели на стальных мачтах гроздья аэродромных прожекторов.

По моему знаку Муха вышел вперед, я пропустил ребят и замкнул цепочку. Близость цели и чувство опасности подбросили в кровь адреналина. На слабом световом фоне четко вырисовывались фигуры ребят. Я отметил, как изменились их движения.

Появилась гибкость, рысья вкрадчивость. Будто и не было позади сорока километров горного ночного маршрута.

Неожиданно Муха остановился и поднял руку. Мы замерли. Рука пошла в сторону вниз. Мы опустились на землю. Беззвучно, как пять темных ночных птиц. Я всмотрелся. Дорога была пуста. Пришлось навострить уши. Прошло полминуты. Глаза у меня были закрыты, а рот полуоткрыт. Если бы кто-нибудь увидел меня со стороны, наверняка принял бы за дебила. Но смотреть со стороны было некому, а лучшего резонатора, чем зубы и полость рта, природа для человека не придумала. И уже через десяток секунд я услышал то, что заставило Муху остановиться. Скрип гальки, шаги. Медленные, тяжелые — на подъем. И тут же мои ноздри уловили запах табака, пота, солдатского гуталина.

* * *

Навстречу нам шли. Двое. До них было метров шестьдесят. Это означало, что они споткнутся о нас примерно через полторы минуты. Не разгуляешься, но вполне достаточно, чтобы переместиться в придорожный ельник и уткнуться носами в хвойную гниль. Что мы и сделали. Нюхать землю нам пришлось исключительно для того, чтобы в темноте не светились наши бесстыдно белые физиономии. При этом я крепко обложил себя за то, что не заставил всех, как предписано специнструкцией, нанести на лица маскировочный грим. «Да ну!» Вот тебе и «да ну»!

Специнструкции, как и уставы, пишутся не чернилами. Они пишутся кровью. Таких мудаков, как я.

* * *

К звуку шагов прибавилось позвякиванье железа — «калаша» или саперной лопатки, тяжелое дыхание. В узкую щель между локтем и каской я увидел появившиеся из-за поворота два силуэта на фоне отсветов аэродромных огней. Один был низенький, плотный, другой повыше, худой. Он плелся на два шага сзади, шаркая сапогами и брякая всем, что только могло брякать. Вся его фигура выражала унылую покорность судьбе. Не дойдя до нас метров десять, он остановился и предложил напарнику высоким плаксивым голосом:

— Перекур, Толян. А?

— Я тебе дам — перекур! — отозвался низкий. — Нам что было сказано? Никаких перекуров. Черные узнают, мало не будет. До камнеломки дойдем, там перекурим.

— До нее еще полтора километра!

— Потерпишь.

— Давай хоть посидим! Бегать-то нам не приказано!

— Ладно, посидим, — согласился напарник. Они устроились на валунах и погрузились в молчание.

— Слышь, Толян, что творится, а? — через некоторое время спросил худой. — Растяжек понаставили на всех тропах, каждую ночь патрули. А со стороны Потапова так вообще. Засады через каждые полкилометра. Никогда раньше такого не было.

— Было, — хмуро возразил напарник. — Каждый раз перед загрузкой на ушах стоят.

— Но не так же! «Стрелять без предупреждения». Было такое?

— Ну не было.

— А я про что? — словно бы даже обрадовался худой. — Угораздило нас сюда загреметь!

— Кончай нудить. Жрешь от пуза, деды не мордуют. Чего тебе еще?

— А увольнительные? За полгода ни разу! Я уж забыл, какой вкус у водяры! — Он помолчал и добавил с неизбывной тоской:

— Про баб и не говорю.

— Пошли, — буркнул напарник. — Как раз туда и назад. Поставим растяжку, а там и смена.

Они поднялись и неторопливо двинулись в гору. Последнее, что я услышал, были слова худого:

— Слышь, Толян, а главный у черных, он кто? Который перед загрузкой всегда прилетает. Генерал? Не меньше, я думаю. Наш полковник перед ним в струнку тянется…

* * *

Когда их шаги стихли, мы выбрались на дорогу и коротко обсудили ситуацию.

Патруль вернется примерно через час, уже рассветет. В обход дороги идти нельзя, упомянутые в разговоре растяжки могли означать лишь одно: все тропы заминированы. А растяжка, которую патрульные собирались поставить перед карьером-каменоломней, отрезала нам путь назад.

Оставался единственный выход: лезть на кряж и надеяться, что на вершине его есть хоть какая-то растительность, годная для маскировки. Информацию о таинственных «черных» и необычном режиме охраны обсуждать не стали, оставили на потом.

* * *

Наши надежды оправдались. Правда, ни ельника, ни сосняка на вершине не росло, но камни были покрыты плотным слоем ползучего ерника и плетями какой-то колючей заразы — то ли ежевики, то ли малины. Нам осталось только подкопаться, подрезать этот слой сбоку и приподнять его на поперечинах и коротких подпорках, вырубленных из молодых елок. Получилась естественная маскировочная сеть такой густоты, что из-под нее даже небо еле просвечивало.

Поработав еще часа два саперными лопатками и ножами и до крови изодрав руки иголками этой клятой ежевики, устроили довольно просторное лежбище между камней в седловине: в рост не встанешь, но лежать и даже на коленях стоять вполне можно. От этого лежбища проделали, подрезая корни ерника, двадцатиметровый лаз к южной оконечности кряжа, возвышавшегося над долиной как береговой утес. В результате наших трудовых усилий образовалась вполне приличная база: блиндаж, ход сообщения и наблюдательный пункт. В ней был только один недостаток: отсутствие сортира. Но тут уж ничего не поделаешь, придется терпеть до темноты.

Да и обилие в нашем БРП — боевом рационе питания — сублимированных высококалорийных паст в объемистых тубах делало сортир, хотелось верить, предметом не самой первой необходимости.

И когда навстречу первым солнечным лучам поднялся хорошо знакомый нам патрульный Ми-28, мы с Доком уже лежали на НП и рассматривали в бинокли БН-2 наш объект.

* * *

Внушительное было зрелище. Очень внушительное. Вдоль голой каменистой долины, простиравшейся между двумя плоскогорьями, была проложена взлетно-посадочная полоса каких-то космических, совершенно невероятных размеров — километров пять, а то и все шесть в длину. Остальные аэродромные строения были принижены, словно бы придавлены величием этой бетонной стрелы: ангары, пакгаузы, радарные установки, диспетчерские службы с вышкой руководителя полетов, десяток блочных пятиэтажек военного городка. Даже прожекторные мачты с осветительными блоками, казавшиеся ночью циклопическими, выглядели хрупкими, как бы игрушечными.

— Они здесь что, «Бураны» сажают? — не отрываясь от бинокля, спросил я.

— "Буран" совершил всего один полет и сел на Байконуре, — отозвался Док. — Лет десять назад. Но в общем да: здесь вполне можно сажать «Бураны» и «Шатлы».

Параллельно главной была проложена еще одна взлетно-посадочная полоса, обычная.

В начале ее ревел турбинами готовый к взлету МиГ-29, еще один МиГ-23 и два Су-25 поблескивали стеклами кабин у ангаров. Они были не серебристые и не цвета хаки, а словно бы дымчатые. На другой стороне летного поля, на вертолетной площадке, стояли, опустив лопасти, Ми-4 и три штурмовика Ми-24.

По периметру аэродром со всеми службами и военным городком был обнесен забором из трехметровых бетонных плит с колючкой поверху и сторожевыми вышками по углам и через каждые полкилометра. На вышках торчали вооруженные карабинами часовые с биноклями. От КПП на запад уходила асфальтированная дорога — вероятно, где-то там и было Потапово, которое упомянул давешний патрульный. С востока подходила высоковольтная ЛЭП, параллельно ей тянулась железнодорожная колея-однопутка.

Перед въездными воротами, перекрытыми стальными щитами, она разветвлялась на несколько тупиков. В одном из них стояли три жилых вагона ПМС — путевой машинной станции. Между вагонами были протянуты бельевые веревки, на них сушились спецовки, оранжевые жилеты. Внутри аэродрома возле разгрузочной эстакады стоял тепловоз, тут же — штук пять платформ. На борту одной из них я разобрал надпись:

«Собственность ОАО „Улан-Удинский авиационный завод“. Срочный возврат». Это означало, что одноколейка связана с Транссибом.

Кроме главного КПП внутри аэродрома было еще два. Один контролировал вход на территорию из военного городка, а второй отделял от летного поля ангары и железнодорожную эстакаду. Охрану здесь несли не солдаты, а какие-то люди в черной униформе без знаков различия. На ногах у них были ботинки, похожие на спецназовские, а на головах — что-то вроде пилоток морской пехоты. Вооружены они были короткими десантными «калашами».

Это, значит, и есть те самые «черные», перед командиром которых стоит навытяжку здешний полковник. Интересные дела. Особенно если учесть, что в таких отдаленных гарнизонах комполка — высшая власть, больше чем царь и разве что самую малость меньше, чем бог.

* * *

Но сейчас я был озабочен не этим. Памятуя, что главная наша задача — проникнуть на территорию объекта, я перевел окуляры БН-2 на самую дальнюю сторону летного поля. За годы службы военных аэродромов я повидал много и всяких. И самым слабым местом в их охране всегда было пространство за взлетно-посадочной полосой. Ее забором не перекроешь. Ограждение ставилось, если вообще ставилось, за километр с лишним от конца полосы и зоны взлета. И оно чаще всего было чисто символическим — надежно защищало разве что от коров, чтобы не забредали на летное поле. Даже в подмосковном Чкаловском с очень неслабой охраной на аэродром можно было без особого труда просочиться с тыла. И только по дурости и из-за отсутствия времени на разведку нам пришлось однажды проникать на территорию Чкаловского, прицепившись к днищу топливозаправщиков.

Похоже, в своих предположениях я был прав. Периметр ограды в дальнем конце бетонки прерывался. Сторожевых вышек тоже не было видно. Дальше ничего не удалось рассмотреть, хотя бинокль давал двадцатикратное увеличение. Возможно, километрах в пяти-шести и была какая-нибудь колючка. И патрули, очень может быть, ходили. Но перекусить колючку и переждать патрули — это было уже делом техники. Передвижение по ярко освещенному даже ночью открытому пространству аэродрома тоже, конечно, представляло серьезную проблему. Но это была задача второго плана. Дойдет до нее — будем решать.

Я решил поделиться результатами своих наблюдений с Доком. Он осматривал наш объект в такой же, как у меня, бинокль, только для чего-то менял на окулярах поляризованные светофильтры. Док отложил бинокль и повернул ко мне физиономию, разрисованную гримкарандашом «Туман» так, что она стала похожа на замшелый пенек, много лет проторчавший на лесной просеке. Моя физиономия была точно такой же. Внимательно выслушав меня, Док молча протянул мне свой бинокль. Я поднес его к глазам. Сначала ничего не понял: будто бы наступила ночь. Исчезли все строения, все самолеты, от них остались лишь сгустки темноты. Зато появилось кое-что, чего через обычную оптику увидеть было нельзя.

В координатных сетках окуляров отчетливо вырисовывался периметр аэродрома. Но обозначенный не бетонным забором, а тремя рядами идеально прямых линий — светло-фиолетовых, тонких, как лазерные лучи. Это и были лазерные лучи. Или что-то в этом роде. Над бетонным забором — по три, а в торце аэродрома их было не меньше десятка. Один — над самой землей, остальные — через каждые сантиметров двадцать. Полевая мышь там могла проскользнуть, а вот собака — уже вряд ли. А попадание любого предмета в луч мгновенно приводило в действие не только охранную сигнализацию, но наверняка и какие-нибудь АСУ. Автоматические стреляющие устройства. Со скоростью стрельбы эдак тысячи полторы пуль в минуту.

— Что скажешь? — спросил Док. А что я мог сказать? Только одно:

— Ексель-моксель!

Потом вернул Доку бинокль и спросил:

— Мы не погорячились, когда подписались на это дело? У меня такое ощущение, что было бы благоразумней посидеть с полгодика в гарнизонной тюрьме.

— Может быть, — согласился Док. — Но противней. Кормят там очень однообразно.

— А ты-то откуда знаешь?

— Догадываюсь.

Наши беспредметные рассуждения прервал гул авиационного двигателя. Он был далекий, слабый, но и при этом звучал так, будто там был не один движок, а не меньше десятка.

Небесный орган.

Мы приникли к биноклям. Сначала я увидел серебристую точку в лучах поднявшегося над далекими горами солнца. Она снижалась, росла. Она продолжала расти даже тогда, когда превысила все мыслимые для самолета размеры.

Шесть турбин прочертили в небе дымную глиссаду, из-под брюха вывалилось чудовищное шасси, опустились закрылки. Огромный самолет, словно бы раскорячившись, как пес, которого тянут на поводке, а он упирается всеми четырьмя лапами, сбросил скорость и коснулся поля в самом начале посадочной полосы. Он бежал по бетонке и продолжал увеличиваться, пока не застыл в финишной точке.

Вот его-то и не хватало этому аэродрому.

Картина обрела завершенность.

Это был Ант-125. «Мрия».

Самый большой самолет в мире.

На его хвостовом оперении был изображен российский флаг, а вдоль фюзеляжа тянулась надпись «Аэротранс».

Глава V

В салоне Як-40, взлетевшего с Чкаловского военного аэродрома, полковник Голубков был единственным пассажиром. Воспользовавшись этим, он откинул подлокотники между креслами, сунул под голову свернутый плащ и пристроился подремать, не беспокоясь о том, что его ноги торчат в проходе.

Но сон не шел. То ли перебил дремоту в машине, то ли все еще не схлынуло напряжение минувшей ночи. А верней, пожалуй, — напряжение, которое не отпускало его с самого начала этого дела.

В мерный гул самолетных турбин вплеталась музыка из скрытых за обшивкой салона динамиков. Экипаж Як-40, три молодых офицера, скрашивали попсой пустое время полета.

Инструкцией это наверняка запрещалось, при начальстве летуны вряд ли рискнули бы запустить пленку. Но полковник Голубков не был похож на начальство. Он и на полковника не был похож. Не успевший побриться, в мятом костюме, в несвежей рубашке с неумело повязанным галстуком. Бухгалтер или ревизор, которого ради экономии командировочных пристроили на попутный борт. В кармане у него лежала темно-красная книжица с двуглавым российским орлом на обложке, удостоверяющая, что изображенный на фотографии Голубков К. Д. является старшим инспектором Главного контрольного управления Президента Российской Федерации. Но летчики об этом не знали. От широты душевной они пустили музыку и в салон. Пусть человек слушает, все не так скучно будет лететь.

Что свидетельствовало о все еще сохранившемся уважении молодежи к людям старшего поколения.

Полковнику Голубкову не было скучно. Он вообще не знал, что такое скука. У него всегда было чем заняться и о чем подумать. А сейчас — особенно. Опыт подсказывал ему, что за тридцать лет службы в контрразведке с таким делом он не сталкивался ни разу.

«Ой, мама, шика дам, шика дам…»

Информации было собрано очень много. Но она не давала ответа на главный вопрос: каким образом наши истребители оказываются у талибов? Откуда они вообще берутся, если количество боевых самолетов, произведенных всеми авиазаводами страны, поступивших в ВВС и проданных по гласным и негласным контрактам, совпадает до единицы? Может быть, агентура ЦРУ все же ошиблась и к талибам поступают устаревшие «миги» и «су»?

По требованию УПСМ была активизирована агентурная сеть ГРУ и СВР в Афганистане.

Полученные фотоснимки и видеозаписи подтвердили данные ЦРУ. Речь шла именно о последних моделях российской военной техники: фронтовые истребители МиГ-29М, МиГ-29С, МиГ-29СМ, истребители-перехватчики МиГ-31М, Су-27, многоцелевые истребители Су-35, Су-37, Су-39, новейший вертолет-штурмовик Ми-8 АМТШ.

Нашла подтверждение и другая информация: после катастрофы «Антея» в горах Алатау поступления новых машин практически прекратились.

Круг расследования сузился, в центре его оказались фирма «Феникс», компания «Аэротранс» и базовый аэродром в Забайкалье, в двадцати километрах от старинного сибирского села Потапово, где поступавшие с заводов Иркутска, Читы, Улан-Удэ и Комсомольска-на-Амуре модули истребителей грузились на крупнотоннажные самолеты «Аэротранса», тут же проходили таможенное оформление и отправлялись в Индию, Китай и Вьетнам.

И здесь перед УПСМ выросла невидимая, но непреодолимая стена.

Вся отчетная документация «Феникса» была в полном порядке. В идеальном. Комиссия Главного контрольного управления Президента РФ, в состав которой были негласно включены оперативники полковника Голубкова, побывала и на базовом аэродроме в Потапове. Перерасход авиационного керосина в сорок шесть тонн — вот все, что удалось обнаружить. Полный порядок был и в гарнизоне, охранявшем и обслуживавшем аэродром. Солдат хорошо кормили, жалованье офицерам не задерживалось, фирма даже доплачивала им из своих фондов. Не было зафиксировано ни одной пьянки, ни одного случая неуставных отношений.

Ни малейшей зацепки. Монолит. С какой стороны ни подступись — все гладко. Ни щелочки, чтобы проникнуть внутрь. А попытки силового воздействия на защитную оболочку и вовсе оказывались безрезультатными. Отбрасывало. Как кувалду от кварцевой глыбы при не правильно выбранном месте удара.

Когда-то давно, еще в бытность полковника Голубкова курсантом, их училище подняли по тревоге и бросили в оцепление на металлургический комбинат. В кузове одного из карьерных «КрАЗов» была обнаружена старая авиабомба. Как она попала на уральский карьер, никто так и не понял. Когда саперы уложили смертоносную находку на песчаную подушку и вывезли за город, курсантам приказали помочь бригаде на шихтовом дворе. Самосвалы вываливали на рельсовую решетку глыбы кварцита. Мелочь сама проваливалась, а крупные камни нужно было сначала разбить.

С тех пор и запомнил Голубков ощущение упругой силы, с какой кварцевый монолит отбрасывает двухпудовую кувалду. Так, что она норовит вырваться из рук или утащить неловкого молотобойца за собой. В бригаде шихтовщиков работали здоровенные бабы. Или казались здоровенными из-за ватников и ватных штанов.

Помочь им курсанты не помогли, но потешили вдосталь. Кончилось тем, что одна из шихтовщиц забрала у курсанта Голубкова кувалду, не слишком-то и сильно тюкнула в глыбу, и та раскололась и провалилась в челюсти щековой дробилки.

«Знать надо, паренек, куда бить!»

А вот этого сейчас никто и не знал. Где та точка, попадание в которую разрушит на мелкие части защиту, очень даже неслучайно возведенную вокруг этого дела?

Полковник Голубков не сомневался, что такая точка есть, что отыскать ее — лишь вопрос времени.

Но времени-то как раз и не было. Катастрофа могла разразиться в любой момент.

Вашингтонская резидентура СВР сообщила, что пресс-служба госдепартамента США предупредила ведущие телеканалы о необходимости держать наготове съемочные группы для вылета к месту сенсационных событий. Резидент высказывал предположение, что речь может идти о нанесении бомбовых ударов по секретным объектам Ирака. Но генерал-лейтенант Нифонтов и полковник Голубков понимали, что речь идет о другом. Съемочные группы вылетят не в Ирак. Они вылетят к месту передачи талибам российских истребителей.

И это будет действительно мировая сенсация. С сокрушительными последствиями для России, балансирующей над экономической бездной.

«Зайка моя, я твой зайчик…»

Не спалось. Голубков поворочался на коротком своем ложе, пытаясь умоститься поудобнее. Не вышло. Он сел, выпрямил спинку кресла и стал смотреть в иллюминатор на бесконечную пелену облаков с редкими промоинами, в которых открывалась земля. Ярко-зеленые квадраты озимых, леса, затейливые извивы равнинных речек. С трехкилометровой высоты земля казалась ухоженной, уютной.

Мирной.

Покушение на Ермакова. Не покушение, нет. Предупреждение. Сделанное в предельно жесткой форме. Словно бы сказано открытым текстом: «Вот так, через тонированное стекло, прямо в висок был убит твой водитель. Ничто не мешало следующим выстрелом прикончить тебя. Твоя спина, пока ты поднимался по ступенькам крыльца, была вся на виду. И если ты не убит, то только потому, что этой цели мы перед собой не ставили. Но поставим ее, если ты…»

Что «если ты»? Предупреждение — о чем? Чтобы он чего-то не делал? Вряд ли. Если хотят остановить человека, его не предупреждают. Лучший способ остановить — как раз этот, убить. Значит, наоборот — чтобы что-то сделал? Что?

Деньги. Бесспорно. За что и какие? Бытовуха начисто исключалась. Какая там, к дьяволу, месть разъяренных мужей! Снайперский «аншутц» с лазерным прицелом не применяют и для выколачивания мелких долгов. Значит, речь идет совсем о других деньгах. Требование выполнить обязательства? Это ближе. Какие? Напрашивалось — поставка самолетов. По проплаченному контракту. Но в документах «Феникса» не было никаких следов предоплаты. И даже если допустить, что сделка не показывалась в отчетности, тоже не факт. При миллиардном годовом обороте генеральный директор «Феникса» нашел бы способ вернуть аванс. Каким бы большим он ни был. Тем более знал, что его контрагенты — люди очень серьезные. Или не знал? И этот выстрел в задницу — доказательство, что с ними шутить не следует?

Ничего не понятно, не хватало информации.

Пока важно было одно: в запретной зоне, внутри этого кварцевого монолита, что-то происходит.

Система дала сбой. Сама, неспровоцированно, без всякого участия управления.

Полковник Голубков с сомнением покачал головой. Может, да. А может, и нет. Не могла остаться без внимания серия проверок. Никто из членов комиссий не знал, конечно, для чего выполняется эта работа. Но и само по себе это уже сигнал. Знак тревоги.

И было еще кое-что, что заставляло полковника Голубкова усомниться в том, что активность УПСМ осталась незамеченной. Бородатый турист с видеокамерой на набережной Дуная. Нет, этот турист работал не на него. На кого? Это был один из многих вопросов, на которые не было ответа.

Пока.

«Жил-был художник один, дом он имел и холсты…»

Из кабины вышел летчик, старший лейтенант. В руках у него был большой китайский термос.

— Будете кофе? — предложил он Голубкову.

— Спасибо, с удовольствием. Долго нам еще?

— Расчетное время прибытия в Краснодар — семь сорок.

Голубков усмехнулся. Летуны никогда не скажут: «Прилетаем во столько-то».

Скажут: «Расчетное время». И не более того. Они даже слово «последний» не употребляют. «Крайний». Такая профессия. Не дает забыть, что под Богом ходим.

— Давно летаешь? — спросил Голубков.

— Давно. Скоро три года.

— Солидно, — согласился Голубков. — Присядь. Скажи-ка мне такую вещь. Вот, допустим, первый пилот говорит второму: «Воздух сегодня тяжелый». Что это может значить?

— А что ему отвечает второй?

— "Имеет быть".

Старлей задумался. Потом уточнил:

— Они в воздухе?

— Да, летят. Уже часа полтора.

— На чем?

— На транспортнике. На «Антее».

— Серьезная машина. Трудно сказать. У каждого экипажа свои заморочки. Но я, кажется, понимаю, о чем речь. В школе я занимался плаванием. Даже на первый разряд сдал. И мы иногда говорили: тяжелая вода. Или наоборот: легкая. Бывает, что вода сама тебя несет. А бывает — не пробьешься, вяжет. Так и с самолетами.

Иногда он летит как песня. А бывает — тяжело, через силу. Воздух тяжелый. Может, это и имелось в виду?

— Отчего воздух может быть тяжелым? — спросил Голубков.

— От чего угодно. Если вчера хорошо посидел с ребятами, сегодня воздух будет казаться очень даже тяжелым. Или машина себя как-то не так ведет. Это чувствуешь. Все в норме, а что-то не так. От загрузки тоже зависит. Если груза под завязку, на взлете кажется, что ты на своем горбу его волочешь. А почему вы об этом спросили?

— Да так. Почему-то пришло в голову — и спросил. Пилот вернулся в кабину. До Краснодара оставалось чуть меньше часа. Кофе не взбодрил, а почему-то, наоборот, расслабил. Голубков откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

«Миллион, миллион, миллион алых роз…»

Маленькое село’ на пыльном шляху.

Вечное.

А рядом другое, такое же маленькое.

Великое.

Позже они разрослись и слились. Превратились в Великовечное.

Об этом рассказал Вовка Стрижик в ту полузабытую, но вдруг исторгнутую из памяти встречу.

Кузница у дороги. Таинственный горн. Красное железо, запах окалины. Когда приходила пора уезжать, вытаскивали на обочину тяжеленные сумки с заготовленными за лето вареньями и ждали попутку. Костя Голубков торчал на пороге кузни, а когда вдалеке начинал пылить шлях, со всех ног мчался к матери. Иногда за весь день их так никто и не подбирал. Наутро выходили снова.

Вовка Стрижик никогда не провожал приятеля. Ему было некогда, у него всегда было много работы.

«Задать свиням. Накормить курей. Собрать падалицу на городе».

Пока Вовка не переделает всех дел, на рыбалку его не пускали. А Костю Голубкова мать не пускала на речку без Вовки. Потому он рьяно ему помогал. Чтобы приблизить момент, когда они окажутся на круче над быстрой водой и пробковый поплавок подхватит течением. И все исчезнет, останется лишь восторженное ожидание чуда.

Чудо — это был серебристый голавль, ударивший в руку через леску и удилище. И тут выбрасывай его на траву, плюхайся животом на его сильное тело — только бы не ускакал, не булькнул в воду. И посидеть над ним, усмиренным, попереживать, погордиться. А потом насадить на крючок нового кузнечика.

Так и двигались вдоль кручи, за быстрой водой. К полудню выходили к водопою.

Речка здесь разливалась, берег был низкий, сухой. Дальше не ходили. Там уже была чужая земля. Незнакомо. Враждебно.

Долго купались, валялись на раскаленной гальке. Потом шли домой, загребая босыми ногами горячую пыль. Пока шли, рыба на куканах усыхала, становилась маленькой.

Торчали хвосты, царапали, дубленые, в цыпках ноги. И в детском умишке рождалась взрослая горечь о вечной скоротечности чуда.

«Крошка моя, я по тебе скучаю…»

Музыка прервалась. Из кабины высунулся давешний старлей:

— Пристегнитесь. Садимся в Горячем Ключе.

Голубков нахмурился:

— Почему не в Краснодаре?

Пилот лишь пожал плечами:

— Приказ.

* * *

За мостом через Кубань, когда уже въехали в город, полковник Голубков велел водителю остановиться. К трапу Як-40, приземлившемуся на военном аэродроме под Горячим Ключом, для него подали белый джип, обвешанный катафотами и утыканный антеннами. Предложили и сопровождающего. От сопровождения Голубков твердо отказался, а заменить джип на что-нибудь попроще постеснялся. Подумают: выпендривается москвич. Не будешь же объяснять, что ему меньше всего хочется привлекать к своей особе всеобщее внимание. А так бы оно и было, если бы он подкатил к дому Володи Стрижова на этом джипе. В южных городах народ общительный. А Краснодар и был таким городом.

Поэтому Голубков приказал водителю ждать, огляделся, запоминая место, и остановил такси.

— Пашковский проезд, — назвал он адрес моложавому мужику с живым смышленым лицом, сидевшему за рулем. — Знаете?

— Это где аэропортовские дома? Сделаем. Полтинник не обездолит?

— Выдержу. Если рублей, — на всякий случай уточнил Голубков.

— А чего еще может быть? — удивился таксист.

— Баксов.

— Вы откуда?

— Из Москвы.

— С ума вы там посходили с этими баксами. Садитесь, поехали.

Весь этот день Голубков гнал от себя мысли о том, что он узнает, когда на его звонок или стук откроется дверь. Увидит ли он на пороге Вовку Стрижика. Или.

Профессия приучила его называть вещи своими именами. Сейчас хотелось забыть о профессии. Но не удавалось забыть.

«Или» означало: или его вдову.

* * *

Еще не было и девяти утра, но уже вовсю припекало солнце. Тротуары рябили многоцветьем торговых лотков. Яркие рекламные щиты на торцах старых домов напоминали заплатки. На газоне перед внушительным зданием, бывшим крайкомом, пылали тюльпаны, прохаживались, поигрывая нагайками, перетянутые портупеями молодые люди в папахах.

— Казачки, — объяснил таксист. — Надежа и защита наша.

— Защищают? — поинтересовался Голубков.

— А как же! Нам только свистни. Нагайкой махать — не землю пахать. О чем там у вас в Москве думают? Ждут, когда батька Кондрат казачьи сотни пришлет? И пришлет. Кубань — это же Вандея. Она на грани взрыва. Неужели в Москве этого не понимают?

Голубков удивленно взглянул на таксиста, но промолчал. Меньше всего ему хотелось сейчас ввязываться в политические дискуссии. Таксист по-своему расценил его взгляд.

— Спрашиваете себя, откуда я знаю про Вандею? Скажу. Я кандидат исторических наук. А теперь вот кручу баранку. Нормально, да? Только не нужно мне сочувствовать. Это честный хлеб. А моя кандидатская была на тему «Роль партийных организаций в выполнении Продовольственной программы». Никто сейчас и не помнит, что была такая программа. А я помню. Вас новые времена не заставили сменить профессию?

— Нет, — ответил Голубков. — Моя профессия нужна всегда.

— Кто же вы, если не секрет? Голубков немного подумал и сказал:

— Ассенизатор.

— Да, профессия на все времена, — оценил таксист. — На нынешние — тем более. Еды стало меньше, но говна больше.

* * *

Попетляв по переулкам, машина остановилась возле группы блочных домов, словно бы проросших сквозь постройки старого окраинного квартала.

— Приехали, — сказал таксист. — Подождать?

— Спасибо, не стоит, — отказался Голубков.

— Жаль. Нынче нечасто встретишь человека, который может выложить за ездку полтинник. Вон тот синий «жигуленок», между прочим, идет за нами уже двадцать минут. А перед этим шла белая «Волга». Может, все-таки подождать? Лучше меня город мало кто знает.

— Ну подождите, — помедлив, кивнул Голубков. Он расплатился за поездку и добавил сотенную купюру. — Вот на эту сотню и ждите. Потом уезжайте.

— Понял, — сказал таксист. — А время от времени буду выходить из тачки, смотреть на часы и бить себя по ляжкам. И говорить: «Так-растак! Да сколько же еще ждать?!» Правильно?

— По-моему, вы не ту профессию выбрали, — заметил Голубков.

— Да мне и самому это иногда кажется, — согласился таксист.

* * *

Голубков вошел в прохладный подъезд, поднялся на второй этаж и нажал кнопку звонка. Дверь открылась. На пороге стояла невысокая полная женщина с усталым лицом.

— Вы к кому? — спросила она. Голубков назвался.

— Я помню. Володя про вас рассказывал. Заходите, — пригласила она. — Володя погиб. Вы знаете?

— Да, знаю, — сказал Голубков.

Он знал это с самого начала. С того момента, когда в материалах экспертизы прочитал слова командира экипажа «Антея», сказанные им второму пилоту за час тринадцать минут до катастрофы.

Да, знал. Но не хотел верить.

И теперь единственной его мыслью было: немедленно запросить данные о других членах экипажа «Антея». Немедленно, не теряя ни минуты.

Циничная это профессия — ассенизатор.

* * *

— Даже не знаю, что мне вам и сказать, — проговорил Голубков, неловко переминаясь в прихожей. — Тут все слова… — И не нужно ничего говорить. Что уж тут скажешь? Меня Лидой зовут. Лида Сергеевна. Проходите в залу. Не разувайтесь, у меня не прибрано. В Вечное еду, сосед обещал отвезти. Он на пенсии, авиадиспетчером был. В Вечном у Володи отцовская хата. Он ее перестроил. Говорил: вот отлетаюсь и переедем туда насовсем. Еще чуть, и вы бы меня не застали. Дочка с внуком уже там, а я думала доработать до конца учебного года, да не могу. Приду из школы, а дома… Господи, мы прожили тридцать лет!.. Извините. Я вам сейчас яишенку с салом пожарю.

— Спасибо, не беспокойтесь, — попросил Голубков.

— Тогда взвару. Станете? Из груш. Володя его любил.

Она вышла на кухню. Голубков осмотрелся. Обычная двухкомнатная квартира, обжитая, ухоженная. На стенах и среди книжных полок в гостиной — африканские маски, сувенирная бронза, резные будды. В углу комнаты Голубков заметил телефон и взял трубку. Гудка не было.

— Сняли нам телефон, — объяснила Лидия Сергеевна, ставя на стол крынку с грушевым компотом. — Сказали: нужен тем, кто летает. И то верно. А мне теперь… Мне теперь звонков ждать неоткуда.

— Это он привез? — спросил Голубков, показывая на маски.

— Да, он отовсюду что-нибудь привозил. На память. И надписывал, чтобы не забыть, что откуда. Последние лет пять он по контрактам работал. В Катаре. В Заире.

Потом в «Аэротранс» перешел. В Индию летал, во Вьетнам. А это вот он привез перед тем рейсом… Лидия Сергеевна указала на одну из статуэток и отвернулась к окну, явно не желая, чтобы гость увидел ее слезы. Голубков рассеянно повертел статуэтку в руках. Она была из белого мрамора с желтыми, словно бы восковыми прожилками. Не будда. Скорей — какой-нибудь афганский божок, Голубкову приходилось видеть такие в Кабуле. Лидия Сергеевна сказала:

— Это он в Пешаваре купил. Голубков насторожился:

— Как он там оказался? Это же Пакистан.

— Не знаю. Заправлялись, наверное. А перед этим привез керамику из Лахора.

«Заправлялись они в Душанбе», — чуть было не сказал Голубков, но вовремя спохватился.

Лахор — это тоже был Пакистан.

Лидия Сергеевна взяла статуэтку и показала бумажную наклейку на донышке:

— Вот смотрите: «Бюст жреца из Мохеджо-Даро. Пешавар, 15 декабря». А следующий рейс у него был как раз после Нового года. Этот… крайний. Да вы пейте взвар, пейте.

Чувствуя душевную тягость оттого, что он ничем не может помочь, Голубков сидел за столом, пил крутой грушевый компот, слушал Лидию Сергеевну. Она рассказывала о сыне, который стал морским офицером и служил на Балтике, о внуках, сокрушалась, что дочери не повезло с мужем. Похвалила начальство из «Аэротранса»: о похоронах позаботились, памятник помогли поставить. Специально из Москвы прилетал молодой человек, все сделал, даже о страховке не пришлось хлопотать.

Упоминание о страховке заинтересовало Голубкова.

— Перевели в банк? — уточнил он.

— Нет. Деньгами привез, долларами. В пакете. Сказал, что им так проще. Не знаю почему. И посоветовал положить в Сбербанк. Я так и сделала. Теперь проценты идут. По пятьдесят долларов в месяц… Я всю жизнь прожила за Володей как за каменной стеной, — добавила Лидия Сергеевна. — И под конец — тоже вот, позаботился… Извините.

И она, уже не скрываясь, заплакала. В дверь позвонили. Пришел сосед, бывший авиадиспетчер из Краснодарского отряда, напомнил, что пора ехать. Лидия Сергеевна засуетилась.

— Да не спеши ты, Сергеевна, — остановил ее сосед. — Сбирайся, а мы пока выйдем покурим.

На лестничной клетке он одолжился у Голубкова сигаретой и горестно покивал:

— Такие-то вот дела. Говорил я ему: хватит уже, налетался. Нет, дети, внуки, надо помогать. Хороший мужик был. Надежный. Двадцать лет мы дружили. Вы его знали?

— Очень давно, в детстве. А потом всего раз виделись.

— Говорят, где-то в горах разбились. А почему — никогда не узнаем. Да там и узнавать нечего, — хмуро добавил он.

— Эксперты установили, что отказало навигационное оборудование, — заметил Голубков. — Из-за магнитной бури.

— А вы откуда знаете?

— Случайно узнал. По работе, — объяснил Голубков, и это было чистой правдой.

Хоть и не всей.

— Херня это все, — пренебрежительно отмахнулся сосед.

— Заключение подписали восемь экспертов.

— Да они что угодно подпишут. При коммунистах всегда на экипаж валили, чтобы пенсии семьям не платить. Сейчас — на магнитные бури. Чтобы страховку за самолет и груз получить. Вот и вся арифметика. Погодите. Вы сказали — восемь экспертов?

Почему восемь?

— А сколько? — не понял вопроса Голубков.

— Должно быть семь или девять. Нечетное число. На случай, если мнения разойдутся. Традиция. А в авиации традиции берегут. Впрочем, сейчас не важно, сколько их. Давно уже все голосуют единогласно. Так что, может, и похерили эту традицию.

— Почему же мог разбиться «Антей»? — спросил Голубков.

— Вы видели, на каком старье они летают? А я видел. Ладно, пошли. Пора уже ехать.

* * *

Попрощавшись с Лидией Сергеевной и старым авиадиспетчером, полковник Голубков осторожно выглянул из-за угла.

Специалист по Продовольственной программе стоял у такси и добросовестно отрабатывал свой нелегкий, но честный хлеб.

* * *

Голубков дворами вышел на соседнюю улочку и тормознул частника. Через полчаса он пересел в джип, а еще через час с четвертью поднялся на борт Як-40. В заднем ряду сидел высокий белобрысый парень в джинсовом костюме и читал «Спид-инфо».

Это был лейтенант Авдеев, оперативник УПСМ.

— Ты как здесь оказался? — с недоумением спросил Голубков.

— По приказу начальника управления. Вылетел из Кубинки на МиГ-31. Поэтому успел раньше вас. Разрешите доложить?

— А есть что?

— Есть.

— Докладывай.

— Вас вели от Горячего Ключа. На четырех машинах. Возле аэропортовских домов потеряли. У джипа перехватили снова.

— Чьи машины?

— Номера местные. Кадры тоже местные. Работали грамотно, но не более того.

Выяснять не рискнул. Пробьем из Москвы. Если номера не фальшивые.

— Наверняка фальшивые.

— Разрешите вопрос? Кто знал, что вы сюда прилетите?

— Никто. Даже я сам не знал.

— Значит, вас вели и в Москве. И будут, когда вернетесь. Если посадить им на хвост наружку… В здешнем штабе есть спецсвязь, можно выйти на Москву прямо сейчас. Разрешите действовать?

— Действуй, — разрешил Голубков. «Зашевелились, — отметил он. — Ну-ну».

* * *

Самолет взлетел.

«Зайка моя…»

Вернувшись в управление, полковник Голубков приказал помощнику срочно собрать всех сотрудников отдела, а сам прошел на пульт оперативного дежурного. Тот подал ему шифрограмму. В ней было:

"Пастухов — Центру. Исходные заняты. Объект охраняется в усиленном режиме.

Конкретизируйте цель проникновения на объект".

Голубков продиктовал:

"Центр — Пастухову. От проникновения на объект воздержаться. Приступить к визуальной разведке. Регистрировать движение железнодорожного и большегрузного автотранспорта, взлеты и посадки всех самолетов, режим работы аэродромных служб.

Докладывать обо всем происходящем".

В просторной рабочей комнате оперативного отдела полковник Голубков распределил задания.

Первое. Получить всю информацию о других членах экипажа погибшего «Антея».

Проверить адреса. Опросить родственников. Сверить все данные с полетными документами.

Второе. Собрать сведения об экипажах самолетов компании «Аэротранс», совершавших рейсы в Индию, Вьетнам и Китай в последние полгода. Выяснить у членов экипажей, где и когда совершались промежуточные посадки. Опрос проводить скрытно, без прояснения мотивов задаваемых вопросов.

Третье. Запросить исходные материалы по экспертной группе. Приказ о назначении группы. Список экспертов. Места работы, должности, адреса. Проверить в МЧС, кто вылетал на место катастрофы. Получить протоколы рабочих заседаний. Если они не велись, восстановить ход обсуждения по рассказам экспертов.

Приступить немедленно. Всю полученную информацию сообщать срочно, в зашифрованном виде. Уровень защиты А-1.

* * *

К двум часам дня поступили первые доклады. Все фамилии членов экипажа «Антея» оказались вымышленными. По указанным в полетных документах адресам указанные лица никогда не проживали.

Сбор информации по второму пункту продолжается.

Еще через час привезли документы из Министерства по чрезвычайным ситуациям. В приказе о создании экспертной группы было девять фамилий. На место ЧП вылетали тоже девять человек. В списке членов экспертной комиссии, подписавших заключение, девятой фамилии не было.

«П.А.Крылов, доктор технических наук, ведущий конструктор Научно-производственного объединения имени Жуковского. В прошлом летчик-испытатель. Проживает по адресу…»

У полковника Голубкова вдруг появилось странное ощущение, что еще чуть-чуть, еще усилие — и будет нащупана точка, удар в которую расколет незыблемый монолит.

Очень странное ощущение. Для него не было никаких оснований.

Но оно было.

* * *

Среди документов оказались десять страниц машинописного текста, разреженного математическими формулами и диаграммами. Это было «Особое мнение» конструктора Крылова, почему-то не приложенное к заключению экспертной группы. Голубков внимательно прочитал его. Ничего не понял. Взялся снова, стараясь постигнуть хотя бы самый общий смысл. Понял только одно: эксперт Крылов не согласен с выводами комиссии. Потому что какая-то микроструктура обнаруживает двойственность монохроматической решетки. А еще какая-то холера не полностью согласуется с расчетными данными, приведенными в таблице А-4. Из чего вытекает.

Голубков убрал документы в сейф, спустился во двор управления и сел на заднее сиденье своей «Волги».

— Куда? — спросил водитель.

— В Жуковский.

* * *

Начальник бюро пропусков подмосковного Научно-производственного объединения имени Жуковского внимательно изучил удостоверение Главного контрольного управления Президента РФ, предъявленное ему полковником Голубковым, сверил фотографию с оригиналом, потом приказал дежурному выписать разовый пропуск и самолично провел посетителя на территорию НПО. В стеклянной пристройке к серебристому ангару он попросил Голубкова подождать, куда-то ушел и, вернувшись, сообщил, что конструктор Крылов освободится через десять минут. После чего удалился, оставив Голубкова среди инженеров и техников в белых и синих халатах, которые выходили сюда наскоро перекурить.

Дверь в цех свободно открывалась и закрывалась, на входе не было никакого вахтера, и Голубков рассудил, что он не слишком сильно подорвет режим секретности объекта, если заглянет внутрь.

То, что он увидел в ангаре, произвело на него сильное впечатление. Посреди огромного, стерильно чистого зала на высоких стапелях словно бы парил фронтовой истребитель МиГ-29. Голубкову много раз приходилось видеть эти машины и на аэродромах базирования, и в деле. Он даже помнил тактические характеристики: максимальная скорость — 2450 км/час, длина разбега — 600 метров, потолок — 17 000 метров, практическая дальность действия — 1500 км. Но здесь «миг» выглядел совсем по-другому. Он отличался от тех, какие Голубков видел, как автомобиль в уличном потоке отличается от того, что выставлен на демонстрационном стенде в автосалоне.

Это был сгусток бешеной энергии, которая сама определила форму своего существования, выбрав из всех возможных самую оптимальную — со стремительностью стреловидных крыльев, с мощью двух широко разнесенных двигателей, с гордой высотой двухкилевого вертикального хвостового оперения.

В ограниченном пространстве ангара истребитель казался большим и одновременно — утонченно изящным. Часть обшивки была обычного цвета — светлого хаки, другие листы — темные, дымчатые. Это придавало машине загадочный, таинственный вид.

Но больше всего Голубкова поразило другое. На месте снятых листов обшивки были обнажены хитросплетения тысяч разноцветных проводов, шлангов, металлических труб и трубочек. Самолет был похож на анатомический муляж человеческого тела, с которого снята кожа и открыто для обозрения сложнейшее переплетение мышц, кровеносных сосудов и нервов.

Полковник Голубков никогда не увлекался техникой. Техника была для него средством. Автомобиль — чтобы ехать, самолет — чтобы лететь, пушка — чтобы стрелять. И только сейчас он впервые, может быть, не понял, но почувствовал, сколько же человеческого интеллекта и труда воплотилось в этом средстве передвижения и решения тактических задач в наступательных операциях.

Из состояния восхищенного созерцания истребителя его вывел вопрос:

— Голубков — это вы?

Голубков обернулся. Перед ним стоял невысокий плотный человек средних лет, совершенно лысый, в белом халате, надетом поверх обычного костюма. Лицо у него было жесткое, властное и словно бы слегка презрительное.

— Крылов, — представился он. — Мне сказали, что вы меня ждете, — Да, жду, — поспешно отозвался Голубков. — Извините, засмотрелся.

— Нравится? — суховато поинтересовался Крылов.

— Да, очень, — кивнул Голубков. — Впечатляющее зрелище. Но вы-то, наверное, к нему давно привыкли.

Лицо конструктора словно бы потеплело.

— К этому нельзя привыкнуть. Как к рождению человека. Создание новой машины и есть акт творения. В сути своей божественный. — Он оглядел самолет, точно бы отыскивая хоть какой-нибудь мелкий изъян, и, не найдя, обобщил:

— Что осталось от прошлого века? Радио, паровоз, автомобиль. Что останется после нас? Чудо телевидения, чудо компьютера, чудо самолета.

— И чудо атомной бомбы, — сказал Голубков. Крылов пренебрежительно поморщился:

— Изговнять можно все. Да, и чудо проникновения в тайны атомного ядра. Это останется навсегда. Только это.

— Не только, — возразил Голубков.

— Что еще?

— Дети.

Крылов внимательно взглянул на него и кивнул:

— Вы правы. Да, дети.

— Но это же не новая машина, — заметил Голубков. — Я видел такие еще лет пятнадцать назад. А на одном даже летал. Пассажиром, конечно.

— Как это вы могли летать на одноместном истребителе? — спросил Крылов, и на его лице вновь появилось выражение холодности и словно бы высокомерия.

— Он был двухместный. МиГ-29УБ. Учебно-боевой вариант.

— Тогда могли. Полагаю, это было в Афганистане. Я не ошибаюсь? Первые УБ ушли туда.

— Верно, в Афгане, — подтвердил Голубков. — В Чечне такие машины я тоже видел.

— Да, это изделие принято на вооружение в восемьдесят третьем году, — объяснил Крылов. — Поскольку у государства нет денег на новые модели, приходится модернизировать старые. Хотя почему нет денег, этого я понять не могу. Это все равно что у крестьянина нет денег на семена. Нонсенс. Вот и крутимся, чтобы остаться на плаву. Увеличиваем радиус действия, ставим новое вооружение. Ну и пытаемся делать еще кое-что.

— Кое-что — это что? Имеет это отношение к цвету обшивки?

— Вы уверены, что вправе задавать такие вопросы?

— Уверен, — сказал Голубков. — Но это не значит, что вы обязаны на них отвечать.

— Да, мы наносим на модернизированные модели антирадарное покрытие. Пытаемся уменьшить радиолокационную уязвимость машин.

— Делаете российские «стелсы»?

— Ну, «стелсы»! До «стелсов» нам далеко. Пока удалось добиться снижения уязвимости в десять раз. Хотим повысить до двадцати. Это наше ноу-хау.

Достоинство метода в том, что он недорогой, а цену самолета поднимет намного. Мы могли бы продавать старые «миги» по цене новых. А парк «двадцать девятых» у нас приличный. К сожалению, автор методики уволился и ушел в челноки. Не выдержал наших зарплат. Надеюсь, ему повезет. Когда человек талантлив, он талантлив во всем. А этот парень был на редкость талантлив. И нам сейчас очень его не хватает.

— И далеко вы продвинулись?

— Гораздо меньше, чем хотелось бы. И чем могли. Причина та же. Сначала дали финансирование, потом срезали. Нет денег. Как это нет денег? Ладно, нет денег на новые модели. Но это же золотое дно! Мы могли бы выбрасывать на рынок десятки самолетов в год. Нет денег. Я отказываюсь что-нибудь понимать. Этот парень ушел.

И скоро вообще не останется кадров. У меня иногда появляется ощущение, что это целенаправленная политика. Направленная на разрушение всего, что еще осталось от ВПК. А остались у нас только мозги. И руки. Когда их не будет — вот тут и наступит финиш.

— Ощущение? — переспросил Голубков. — А вы не допускаете, что это не просто ощущение? Крылов отмахнулся:

— Это было бы слишком Просто. Нет. Все это — наша собственная совковая дурь::

— Ваше ноу-хау каким-то образом связано с работами профессора Ефимова? Крылов удивился:

— Вы знаете о Ефимове? Что?

— Очень немногое. Он автор книги о физической теории дифракции. Сейчас преподает в Лос-Анджелесе. Работал для «Норнтропа» и «Локхида». Возвращаться в Россию не собирается.

— И его нетрудно понять, — кивнул Крылов. — Вы сказали, профессор?

— Профессор Калифорнийского университета, — подтвердил Голубков.

— А у нас он был мэнээс. Младший научный сотрудник. С окладом в сто пятнадцать рублей. Да, это ноу-хау — прямое развитие его работ. Сукины дети. Если бы Ефимова не сгнобили, мы могли бы иметь «стелсы» лет на десять раньше американцев. Впрочем, может, оно и к лучшему. Это могло продлить агонию системы.

И возможно, не на один год.

— Кому нужно было гнобить Ефимова? — не понял Голубков.

— А кому всегда мешают талантливые люди? Сам факт существования ученого Ефимова означал для многих, что они — завхозы, а не ученые. Хоть и академики. Вы курите?

— Увы, да.

— Я тоже. Давайте выйдем. Здесь курить нельзя. Вслед за Крыловым Голубков вышел из ангара. Походка конструктора показалась ему странной, слишком твердой.

Голубков понял: протезы.

— Посидим здесь, — сказал Крылов, останавливаясь у скамейки в аккуратном скверике. Посередине его, на постаменте возвышался фронтовой истребитель МиГ-15, трогательно неуклюжий, как старая русская винтовка-трехлинейка.

— Мне казалось, что о временах Советского Союза вы должны сожалеть, — проговорил Голубков, закуривая патриотическую сигарету «Петр Первый», табак которой, как явствовало из надписи на пачке, был способен удовлетворить «самого требовательного знатока, верящего в возрождение традиций и величия Земли Русской». — Тогда ваша отрасль финансировалась не в пример нынешним временам.

— Финансировалась хорошо, — согласился Крылов, вставляя в янтарный мундштук не столь патриотичную, но гораздо более дешевую «Приму». — Но за это слишком дорого приходилось платить. Судьба Ефимова — хороший тому пример. А сколько других талантливейших людей пропало, сгинуло, спилось? Не будем об этом. Чем могу быть полезен?

— Вы были членом экспертной группы, вылетавшей на место катастрофы «Антея». Я прочитал ваше «Особое мнение».

— И что-нибудь поняли? — недоверчиво спросил Крылов.

— Почти ничего, — признался Голубков. — Кроме главного: вы не согласны с выводами государственной комиссии. Вы считаете, что причиной гибели «Антея» была не магнитная буря, а перегрузка самолета. Это правильно?

— Совершенно не правильно. Сверхресурсная нагрузка и перегрузка — принципиально разные вещи. Объясню на простом примере. Молодая лошадь легко везет двух седоков. Для старой лошади этот груз непосилен. А погибший «Антей» был старой лошадью.

— Но восемь экспертов подписали заключение, — напомнил Голубков.

— Это дело их совести.

— Вы считаете, что категория совести здесь уместна? Речь идет о сугубо техническом вопросе.

— Категория совести уместна везде. Как только она исключается, чудо человеческого гения превращается в атомную бомбу, телевидение — в средство промывки мозгов, а компьютер — в фомку для взлома банковских сейфов.

— Почему же вы не настаивали на своей правоте?

Крылов хмуро усмехнулся.

— За свою жизнь я открыл несколько физических закономерностей. Но больше всего горжусь другим. Я сформулировал главный закон социализма. Он звучит так: «Чем строже, тем дороже». Для наших времен он тоже применим. Сформулировал я для себя и другое правило: «Права качать — не сапоги тачать». Каждый должен заниматься, своим делом. Я уважаю Андрея Дмитриевича Сахарова, но он бы принес больше пользы, если бы занимался не правозащитной деятельностью, а тем, что ему дал Бог. Возможно, мы уже имели бы термояд и мир выглядел бы совсем по-другому.

— Спорное утверждение, — оценил Голубков.

— Я его никому не навязываю.

— По-вашему, члены экспертной комиссии знали об истинной причине катастрофы?

— Я не хочу это обсуждать. Спросите у них. Конечно, знали.

— И все-таки подписали заключение. Почему?

— Когда отсутствует категория совести или хотя бы профессиональной честности, можно найти тысячи причин для любого поступка. От интересов дела до престижа страны.

— И пенсии вдовам?

— В том числе. Трогательно, не правда ли? Они позаботились об этих несчастных вдовах. А сколько женщин они обрекли стать вдовами в будущем? Сколько детей станут сиротами?

Крылов выковырял из мундштука окурок и тут же вставил новую сигарету.

— Можно взглянуть на ваше удостоверение? — неожиданно спросил он.

Голубков молча подал ему темно-красную книжицу с золотым гербом России.

— "Главное контрольное управление… Старший инспектор", — прочитал Крылов. — Что это за должность?

— Вроде бухгалтера, — уклончиво объяснил Голубков.

Крылов вернул ему удостоверение.

— Вы такой же бухгалтер, как я акушер. Бухгалтеров не катают над Афганистаном на новейших «мигах». Военный?

— Да.

— Звание?

— Полковник.

— Разведка?

— Что-то в этом роде.

— А именно?

— Контрразведка.

— Что это за профессия? Голубков пожал плечами:

— Профессия как профессия.

— Каждая профессия предполагает умение в чем-то разбираться. В чем обязаны профессионально разбираться вы?

— В людях, пожалуй.

Крылов высокомерно привздернул бровь.

— Неслабо. Во мне разобрались?

— Во всяком случае, я понял, почему вы не прерываете наш разговор.

— Почему?

— На нашем профессиональном жаргоне это называется «прокачка». Вы прокачиваете меня. Пытаетесь понять, стоит ли мне доверять.

— Для чего мне это нужно?

— У вас есть что мне сообщить. Некоторое время Крылов молчал, сосредоточенно что-то обдумывая. Потом спросил:

— Чем вы занимались в Афганистане?

— Воевал.

— За что?

— Я уж теперь и не знаю.

— В Чечне — тоже воевали?

— Да.

— За что?

— Понятия не имею.

— Чем занимаетесь сейчас? — настойчиво продолжал Крылов.

— Да все тем же. Воюю. Только не спрашивайте, за что. Я сам часто задаю себе этот вопрос. И далеко не всегда нахожу ответ.

— Но иногда все же находите?

— Иногда — да, — подтвердил Голубков.

— Почему вы заинтересовались катастрофой «Антея»?

— Поручение президента.

— Чем оно вызвано?

— Не знаю. Могу только догадываться.

— Какого рода эти догадки?

— Извините, но этого я не могу вам сказать.

— Последний вопрос. У меня действительно есть информация, которая представляет катастрофу «Антея» совершенно в ином свете. Если я сообщу вам ее, вы распутаете это дело?

— Не уверен, — сказал Голубков. — Но я попытаюсь.

— Хороший ответ, — подумав, кивнул Крылов. — Хватит курить. Пойдемте.

На втором этаже административного корпуса с обшарпанным линолеумом в коридорах и стенами, давно требующими ремонта, Крылов ввел полковника Голубкова в небольшой кабинет и включил компьютер. Потом достал из сейфа дискету и вставил в приемное устройство. Предупредил:

— О том, что вы сейчас узнаете, я не говорил никому.

— Почему? — спросил Голубков.

— Потому что меня об этом никто не спрашивал. Вы первый. И поэтому вправе получить ответ. Но прежде — необходимое пояснение. После любой авиакатастрофы все остатки самолета подвергаются самому тщательному изучению. Для этого они доставляются в лабораторию. В Алатау такой возможности не было. Поэтому было вывезено в Москву только самое главное, а остальное отснято на фото и видеопленку. По понятным причинам основное внимание было обращено на детали «Алтея». К тому, что осталось от груза, особенно не присматривались. Вы знаете, конечно, какой груз был на борту «Антея»?

— Да, — подтвердил Голубков. — Два МиГ-29М.

— Совершенно верно. Так вот, я сканировал все материалы и прогнал их через компьютер. И вот что выяснил. Взгляните.

На экране монитора появился кусок искореженного, оплавленного металла.

— Так выглядел этот фрагмент «мига» в натуре. А вот что он представляет собой в нормальном виде. В первоначальном.

На изображение фрагмента наложились четкие контуры заводской штамповки.

— Это одна и та же деталь, в этом ни у кого не может быть ни малейших сомнений, — объяснил Крылов. — Сейчас я покажу вам еще два фрагмента точно такой же детали. Всего на месте катастрофы таких деталей было обнаружено три. Не нужно быть специалистом, чтобы убедиться в их полной идентичности. Смотрите внимательно. Убедились?

— Да, — кивнул Голубков.

— А теперь я вам скажу, что это за деталь. Это часть контейнера тормозного парашюта. Но важно другое. А именно то, что в конструкции каждого «мига» такая деталь только одна. Одна-единственная, — подчеркнул Крылов. — Вы понимаете, что это значит?

— Кажется, да. Начинаю. Но вы все же скажите.

— Это значит, что в трюме «Антея» было не два «мига», а как минимум — три.

— Святые угодники! — вырвалось у Голубкова.

— Три — как минимум, — повторил Крылов. Он помолчал и добавил:

— Или даже четыре.

* * *

На обратном пути «Волга» полковника Голубкова попала в вечерний пик, до Москвы добирались больше часа. Голубков нервничал, нетерпеливо смотрел на часы.

Водитель удивленно поглядывал на шефа. Это было не похоже на полковника. Совсем не похоже. Чтобы отвлечь начальника, он включил магнитолу. Из стереодинамиков выплеснулось:

«Ой, мама, шика дам, шика дам!»

— Выруби его к черту! — раздраженно бросил Голубков.

Водитель подчинился, но укорил:

— Отрываетесь от жизни народа, товарищ полковник.

— Это — жизнь?

— А как же? Народ слушает. Значит, часть жизни. Разве не так?

— Быстрей! — приказал Голубков.

* * *

Во внутреннем дворике управления уныло прохаживался лейтенант Авдеев.

— Пустой номер, Константин Дмитриевич, — доложил он, когда Голубков вышел из машины. — Не было за вами хвоста. Показалось, что засекли зеленую «пятерку». Но нет, мимо морды. Мужик просто подрабатывал частным извозом.

— Не вытекает, — сказал Голубков.

— Что из чего? — не понял Авдеев.

— Вывод из факта. Если «пятерка» оказалась не той, это не значит, что хвоста не было. От Жуковского до Москвы за моей «Волгой» шел четыреста двенадцатый «Москвич». Без номеров, с бумажкой на лобовом стекле «В ремонт».

— Да кто же на таких тачках пасет?!

— Это я у тебя должен спросить.

— Виноват, товарищ полковник. Разрешите продолжать?

— Приказываю.

Голубков поднялся в свой кабинет. На столе лежала шифровка:

"Пастухов — Центру. В 9.30 по местному времени на объекте совершил посадку самолет Ант-125 «Мрия» компании «Аэротранс».

Твою мать!

Голубков связался с диспетчером управления и распорядился срочно прислать к нему капитана Евдокимова.

Когда оперативник прибыл, продиктовал ему адрес Крылова и приказал немедленно организовать круглосуточную негласную охрану объекта. В случае необходимости действовать адекватно.

Евдокимов вышел. Дверь кабинета закрылась за ним и тут же открылась. Голубков подумал, что оперативник хочет что-то уточнить, но вместо него вошел начальник информационного центра молодой подполковник Олег Зотов. И при первом же взгляде на его озабоченное лицо Голубков понял, что ничего хорошего не услышит.

— У нас проблемы, Константин Дмитриевич, — сообщил Зотов.

— Вижу. В чем дело?

— Несанкционированное проникновение в нашу базу данных. В файлы «Госвооружения».

Голубков нахмурился:

— Извне?

— Хуже. Изнутри.

— Когда?

— Прошлой ночью.

— А защита?

— А что защита? У нас есть как минимум два человека, для которых что есть защита, что нет защиты.

— Один — ты. Кто второй? — спросил Голубков.

Он уже знал; что услышит.

Это и услышал:

— Лейтенант Ермаков.

Глава VI

Первый раз в Центральной клинической больнице генеральный директор ЗАО «Феникс»

Михаил Матвеевич Ермаков был лет десять назад, когда его тестя свалил инсульт, от которого он так и не оправился. Позже еще раз навещал занемогшего шефа, представителя президента в «Госвооружении» генерала армии Г. Но как-то никогда и не думал, что может оказаться здесь в качестве пациента.

В свои пятьдесят два года к врачам Ермаков не обращался ни разу, разве что к стоматологу. Сказывалась здоровая природная закваска родителей, ярославских крестьян, подавшихся в Москву в голодные 30-е годы. Мать, правда, надорвалась на патронном заводе в войну, умерла рано, в шестьдесят лет. А дед Матвей, как называли отца в семье, и на семьдесят восьмом году жизни еще вовсю скрипел, курил, пил водку, матерщинничал и был вообще хоть куда, своей энергией вселяя в сына надежду и на его собственное долголетие.

Палата, куда Ермакова привезли после операции, была просторная, светлая, с приемной для охраны и посетителей, с дорогим ковром на полу и мягкими креслами.

Апартаменты, конечно, не президентские, но не меньше чем министерские.

Проснувшись наутро, Ермаков отметил это чисто машинально и с полным равнодушием, хотя на такие мелочи всегда обращал внимание. Опытному глазу мелочи могут рассказать очень многое. Но теперь было не до них. Слишком неожиданным и ошеломляюще быстрым оказалось то, что с ним произошло. Будто только что открыл дверцу «вольво», выходя из уютного, пахнущего новой кожей салона машины, и вот он уже здесь, в этой палате, с ноющей раной в ягодице.

Все случилось как бы одномоментно: жгучий пинок, швырнувший его на мокрый бетон крыльца, кнопка домофона, до которой он тянулся, тянулся и не мог дотянуться, истошный крик жены: «Убили! Голубчика моего убили!»

Сирена «скорой».

Свет операционной.

Это была одномоментность автомобильной аварии, когда реакции водителя не хватает ни на что: ни на то, чтобы вмешаться в события, ни даже на то, чтобы понять, что происходит.

Ермаков лежал на правом боку, щекой к подушке, на высокой больничной кровати и ощущал себя раздавленным, вышибленным из колеи, униженным. Унизительным было все: казенная пижама, из рукавов которой торчали его большие волосатые руки, короста небритости на щеках, казавшийся трупным запах постельного белья, а главное — неловкость позы и вынужденная неподвижность.

Возле кровати сидел следователь, майор ФСБ, бесцветный, как все фээсбэшники, с папкой на коленях, заполнял бланк допроса потерпевшего. Ермаков не расположен был вести разговоры со следователем, ему нужно было очень многое обдумать, быстро понять, что произошло и что все это значит. Но отказаться от показаний не было очевидных причин. Поэтому он терпеливо отвечал на вопросы, повторил, что не имеет ни малейшего представления, кто мог быть заинтересован в его смерти. Он ожидал, что последуют расспросы о служебных делах, но вместо этого фээсбэшник попросил пояснить, знаком ли он с гражданкой такой-то и в каких отношениях находится с гражданкой такой-то.

Ермаков нахмурился.

— Ты к чему это ведешь, майор? — довольно резко спросил он.

Тот объяснил: есть заявление, он обязан отработать все версии.

— Какое заявление?

Следователь бесцветным голосом зачитал ему протокол допроса жены. Ермаков взорвался:

— Вот ее и допрашивай! Ее, понял? Она тебе все объяснит!.. Извини, майор.

Приходи в другой раз. Сейчас не могу с тобой разговаривать. Рана болит, — для приличия соврал он и даже пошутил, как бы еще раз извиняясь за свою вспышку. — Сам понимаешь, не каждый день в жопу стреляют. Тебе стреляли?

— Нет, — ответил следователь, убирая бумаги в папку. — В спину стреляли. А в жопу — нет, ни разу.

Следователь ушел. На широких скулах Ермакова заходили желваки.

«Сука. Ну сука! Господи, да за что же мне это?!»

Заглянула медсестра, сказала, что звонят из бюро пропусков: пришел сын.

— Пропустите, — разрешил Ермаков.

* * *

В жизни каждого человека был по крайней мере один поступок, которым он гордится.

И другой, воспоминания о котором заставляют корчиться от стыда. Для генерал-лейтенанта Ермакова это был один и тот же поступок: женитьба на дочери начальника Главного политуправления Балтийского флота контр-адмирала Приходько.

Он впервые увидел ее на третьем году службы в окружном Доме офицеров на балу «Проводы белых ночей». Он и понятия не имел, кто она такая. Она стояла в окружении молоденьких морских лейтенантов: худущая, смуглая, с длинными черными волосами, в шелковой красной хламиде, в браслетах и перстнях, изощренно уродливая и надменная, как Клеопатра. Мореманы вились вокруг нее, как кобельки вокруг сучки во время течки. Он вклинился в их стаю дворовым волкодавом, раскидал всех, на кого рыкнул, на кого ощерился, склеил Клеопатру на раз, увез в комнату, которую снимал на Васильевском острове, и всю белую ночь властвовал над своей добычей, потрясенный ее ненасытностью и изощренным бесстыдством.

Он и сам не понимал, зачем это сделал. Она была совершенно не в его вкусе. Но был кураж молодости, требующая выхода мужская сила. Ночь растянулась на месяц.

Он по-прежнему о ней ничего не знал. Она не разрешала себя провожать, уезжала на такси, а вечером, когда он возвращался из части, уже ждала его, царственно бесстыжая и влекущая, как змея. День для него перемешался с ночью. Сослуживцы посмеивались, приставали с расспросами. Он отшучивался, а сам с ужасом и восторгом понимал, что пропал, что после этой бляди все женщины будут казаться ему пресными, как перловка в гарнизонной столовой.

История получила необычное продолжение. В один из дней Ермакова вызвали на КПП.

Там его ждала черная «Чайка» и капитан второго ранга с выучкой порученца.

«Чайка» причалила к одному из домов в районе Марсова поля, кавторанг молча проводил Ермакова в квартиру в бельэтаже и оставил одного в огромной, богато обставленной гостиной. Через минуту в гостиную вошел человек в черном флотском мундире — квадратный, бородатый, свирепый, как вепрь, и всесильный, как секретарь ЦК. Это был контр-адмирал Приходько. Ермаков вытянулся по стойке «смирно». Контр-адмирал внимательно и не слишком дружелюбно осмотрел его, кивнул:

— Садись, капитан. Вот ты, значит, какой. — Он повернулся в сторону открытой двери. — Эй, на камбузе! Выпить нам!

И тут произошло то, от чего Ермаков оторопел. В гостиной появилась его Клеопатра. В скромном платьице, невинная, как школьница. Она поставила на стол поднос с бутылкой коньяка и двумя хрустальными лафитниками. Спросила, потупя взор:

— Что-нибудь еще, папа?

— Ступай, позову. Вот сучка, а? — растроганно сказал контр-адмирал, когда дочь удалилась. Он налил по полной, кивнул:

— Будь здоров, капитан!.. Что ж, давай потолкуем. Как говаривали в старину, я хотел бы знать, насколько серьезны твои намерения, а насколько они безнравственны, я и так знаю. Я навел о тебе справки.

Парень ты вроде основательный. И такой, что сможешь держать ее в кулаке. А ей это и нужно. Скажешь «нет» — неволить не буду. Минута на решение. Время пошло.

— Да, — не раздумывая, сказал Ермаков. Контр-адмирал захохотал.

— Ценю! Сразу видно: быстро соображаешь. Галина, ко мне! Этот вот молодой майор просит у меня твоей руки, — пророкотал он, когда дочь вновь появилась в гостиной. — Что скажешь?

— Полковник, — сказала Клеопатра. Контр-адмирал снова захохотал:

— Ну сучка! Будет тебе и полковник. И генерал будет, это теперь только от него зависит. Но и ты — смотри у меня! Ясно?

— Да, папа.

Через пару месяцев семейная идиллия подошла к концу. После службы Ермаков до поздней ночи просиживал над учебниками на кухне однокомнатной квартиры, которую устроил молодоженам тесть, готовился к вступительным экзаменам в Академию Генштаба, а Галину потянуло к прежней богемной жизни. Она все чаще уезжала к подругам, домой возвращалась за полночь, от нее пахло вином, табачным дымом и «Шипром». От хмурых вопросов мужа пренебрежительно отмахивалась, как барыня от назойливой собачонки. Ермаков молчал, терпел. Но однажды, когда она вернулась в пятом часу утра и у такси долго лизалась с каким-то морским офицериком (Ермаков видел их из окна), не выдержал — отхлестал ее по щекам. Она завизжала, бросилась на него, как сиамская кошка, пытаясь вцепиться в лицо ногтями, хрустальной пепельницей рассадила ему подбородок. Это окончательно вывело его из себя. Он избил ее тяжело, по-мужицки, как, возможно, его крестьянские предки учили блудливых жен.

Ермаков не сомневался, что она кинется жаловаться отцу и на его военной карьере будет поставлен крест. Но вышло по-другому. Галина месяц не выходила из дому, пока не прошли синяки, а барская пренебрежительность по отношению к мужу неожиданно сменилась заискивающей собачьей покорностью. Она превратилась в верную жену, в умелую хозяйку, в заботливую мать дочери и родившемуся через два года после нее сыну. Ермаков не мог нарадоваться. Но с годами маятник все дальше отклонялся в другую сторону. В Галине проснулся страх, что он ее бросит, развилась подозрительность и патологическая ревность. Она все чаще устраивала мужу безобразные сцены, не стесняясь чужих людей, пристрастилась к выпивке, перестала следить за собой. Семейная жизнь Ермакова превратилась в ад.

Он страстно желал развестись, но не мог. При том положении, которое он занял ценой огромных трудов, развод означал крах всей его жизни. Этого не допускала партийная этика. Этого не спустил бы тесть, ставший завсектором Оборонного отдела ЦК. В 90-е годы, когда тесть умер, а партийная этика ушла в прошлое вместе с партией, развод по-прежнему оставался невозможным. Существовал неписаный кодекс. Узкоцеховая мораль. Ермаков был полностью с ней согласен. Ты можешь завести хоть десять любовниц. Но в твои годы разводиться и жениться на молоденьких могут только артисты и всякие там поэты. Серьезный человек так не поступает. А если поступает, то он несерьезный человек. С таким человеком никто не будет иметь дела. Тем более — серьезного дела. А дела, в которые был вовлечен Ермаков, были очень серьезные. Такие, что у Ермакова иногда дух захватывало от их масштаба.

Уходя в свою комнату от очередной сцены и слыша, как бьются о стену тарелки и фужеры, он ненавидел и презирал себя за ту проклятую белую ночь и за свое «да», без раздумий сказанное контр-адмиралу Приходько. Тогда ему было всего двадцать четыре года. Двадцать четыре! В двадцать четыре года все можно начать сначала!

Проклятый идиот! Проклятая сука!

Поступок, который был предметом гордости, стал поводом для отвращения и жгучей ненависти к самому себе. И ко всему, что имело отношение к этой проклятой суке.

В том числе — и к сыну.

В такие минуты Ермакова все раздражало в нем: и материнская худоба, и застенчивость, и даже щенячья преданность, с которой Юрий относился к отцу. Он понимал, что это несправедливо, но сдержаться не мог.

* * *

И теперь, когда Юрий вошел в палату, нелепый в слишком длинном для него больничном халате, с большим, не по его росту, кейсом в руке, Ермаков встретил его недружелюбным:

— Явился. Раньше не мог?

— Я же не знал. Дежурил. А там у нас нет городского телефона. Не положен… Ну как ты?

— Нормально. Хочешь спросить, кто в меня стрелял? Восемь ревнивых мужей. Восемь.

Понял? Эта… так следователю и сказала.

— Где она? Дед сказал, что она здесь.

— Отправил домой, — неохотно объяснил Ермаков. И добавил, не в силах сдержаться:

— Даже здесь умудрилась набраться. Ночью, в ЦКБ!.. Там, в той комнате, холодильник. Налей мне коньяку.

— Это же больница, откуда здесь коньяк? — удивился Юрий.

— Это не городская больница. Юрий принес из приемной пузатую бутылку «Отборного». Она была наполовину пуста.

— Налей и себе, — сказал Ермаков.

— Я за рулем. А ночью дежурить. И я не люблю коньяк.

— Сколько отговорок, чтобы не выпить. Хватило бы и одной. — Ермаков выпил и вернул стакан сыну. — Не обращай на меня внимания. Нервы. А ты тоже. Сопишь. Нет бы гавкнуть. Ты же, черт возьми, офицер! Ну вот, опять засопел. Ты нормальный парень, Юрка. Но все твои достоинства начинаются с «не». Не пьешь, не куришь, не ширяешься. Не мало этого?

— Ты не все перечислил, — каким-то странным, напряженным голосом ответил сын.

— Вот как? — переспросил Ермаков. — Что еще?

— Еще я не граблю государство, которому служу.

Вывернув голову и неловким движением потревожив швы на ране, Ермаков пристально посмотрел на сына. Юрий сидел поодаль от кровати на краешке стула, зажав между коленями руки.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не нужно, батя. Я все знаю. Не мне катить на тебя. Сам жирую на твои бабки.

Только никогда больше не говори, что ты служишь России. Никогда! Понял? Это очень противно. Это подло. Как у нас говорят: в лом.

— Продолжай, — кивнул Ермаков.

— А чего продолжать? Сколько бабок на твоем счету в Дойче-банке?

— Откуда ты знаешь про этот счет?

— Я задал вопрос. Не хочешь — не отвечай. Я и так знаю.

— Почему, отвечу. Мне нечего скрывать. Около ста тысяч марок. Хочешь знать, откуда они? Это валютные премии за контракты. Абсолютно законные.

— Не ври. Это недостойно тебя. На твоем счету шесть миллионов долларов. Они поступили три дня назад из Каирского национального банка. Они, может, и законные. Но закон этот — воровской.

— Шесть миллионов?! — Ермаков даже засмеялся. — Что за херню ты несешь? Какие шесть миллионов?

Юрий встал.

— Я, пожалуй, пойду. Выздоравливай, батя. Если что будет нужно, позвони.

— Сядь! — приказал Ермаков. — И переставь стул. Чтобы я мог тебя видеть.

Рассказывай все, что знаешь. Все!

Юрий придвинул вплотную к кровати стул, достал из кейса «ноутбук» и раскрыл перед отцом.

Потом включил его и сунул в приемное устройство дискету.

— Смотри сам. Я скачал это сегодня ночью из нашей базы данных.

— Ты с ума сошел! — поразился Ермаков. — Тебя же посадят!

— Посадят — буду сидеть. Смотри.

* * *

Генерал-лейтенант Нифонтов остановил запись, сделанную по заданию УПСМ опергруппой ФАПСИ, и вопросительно взглянул на полковника Голубкова:

— Ты знал?

— Да. Вчера вечером доложил Зотов.

— Почему сразу не подняли тревогу?

— Дежурил сам Ермаков.

— Он арестован?

— Нет. Я приказал делать вид, что никто ничего не заметил.

— Почему? Как вообще могло случиться, что в наши данные может заходить всякий кому не лень?

— Лейтенант Ермаков не всякий.

— Не имеет значения! И вообще! Этот разговор, как я понимаю, был вчера?

— Да, около десяти утра, — подтвердил Голубков.

— А почему мы слушаем его только сейчас?

— Это ты у меня спрашиваешь? Нифонтов вызвал помощника:

— Когда доставили пленку?

— Только что. Я сразу вам ее передал.

— Почему доставили не вчера — не спросил?

— Спросил.

— И что?

— Спецкурьера не было. Один в отпуске, другой уволился, а у дежурного жену увезли в роддом; Начальник его отпустил.

— Очень хорошо, очень, — покивал Нифонтов. — Не отпустить дежурного спецкурьера к рожающей жене — это было бы негуманно. Дети — наше будущее. И кто родился?

— Мальчик.

— Поздравь папашу от моего имени.

— Ему будет приятно это услышать.

— Надеюсь, — сказал генерал-лейтенант Нифонтов.

Помощник вышел.

— Да когда же это кончится? — спросил Нифонтов. — А, Константин Дмитриевич?

Сутки лежит оперативная запись! Сутки! Ну как можно так работать?

— Можно, как видишь. Работаем.

— Так и работаем! — загремел Нифонтов. — Тащимся за событиями, как баба за ишаком! Ползем, как ман… Как… Голубков с интересом выслушал сравнения, которые с минуту перечислял начальник управления, мирно заметил:

— У нас есть чем утешиться.

— Ну, чем?

— Наши контрагенты работают в таких же условиях.

— Тогда, конечно, все в порядке, — буркнул Нифонтов. — Лейтенанта Ермакова немедленно арестовать. Назначить служебное расследование. С этим нужно покончить раз и навсегда! Начальника охраны ко мне! — бросил он в интерком.

— Не спеши, Александр Николаевич, — остановил его Голубков. — То, что есть в нашей базе данных по «Госвооружению» и «Фениксу», Ермаков-старший и без нас знал.

— Там есть и то. чего он не знал. И не должен знать. Он вообще не должен знать, что мы занимаемся этим делом.

— И о предупреждении ЦРУ он наверняка не знал, — добавил Голубков. — Теперь знает.

— И что?

— Ты видел шифровку от Пастуха. О том, что в Потапово прибыла «Мрия». Есть и другая информация. Из Улан-Удэ вышел железнодорожный состав с модулями Су-39. Не нужно объяснять, что это значит?

— Не разговаривай со мной как с идиотом! Это значит, что готовится отправка новой партии истребителей.

— О том и речь. Вспомни, что тебе куратор сказал. «Мы не поставляем самолеты талибам». Значит, запретить загрузку и отправку «Мрии» ты не можешь. Не можешь даже приостановить. При всех твоих полномочиях. Как ты можешь вмешаться в то, чего нет? Не можешь, правильно? — Голубков помолчал и закончил:

— А Ермаков может.

— Если захочет, — сказал Нифонтов.

— Новость об операции ЦРУ заставит его очень серьезно об этом задуматься.

— Выходит, ты предполагал, что этот чертов лейтенант сразу побежит с дискетой к отцу?

— Нет, конечно. Но что случилось, то случилось. Глупо не попытаться извлечь из этого пользу. Включай.

Но вместо того чтобы пустить продолжение записи, Нифонтов отмотал пленку назад.

В динамике вновь прозвучал голос Ермакова-старшего:

« — Шесть миллионов?! Что за херню ты несешь? Какие шесть миллионов?»

Нифонтов снова вернул пленку, еще раз прогнал эти слова.

— У тебя нет ощущения, что он действительно об этих миллионах не знал?

— Как он мог не знать? — удивился Голубков. — Шесть миллионов долларов. Пустяк?

Просто лапшу на уши вешает сыну.

— Нужно будет показать пленку психологам, — отметил Нифонтов и нажал клавишу «Play».

В динамике зашуршало. Фон. Но запись шла. Высокочувствительная пленка фиксировала легкий гул работающего «ноутбука», шелест компьютерной клавиатуры, другие неясные шумы, выдававшие присутствие в зоне действия микрофона какой-то жизни. Потом щелкнуло, все стихло.

Минута.

Вторая.

— Молчит? — спросил Нифонтов.

Голубков приник ухом к динамику; послушал.

Подтвердил:

— Молчит.

* * *

Ермаков молчал. Угрюмо смотрел на пустой темный экран «ноутбука». В экране отражались сосульки волос на его низком лбу. Лицо было неподвижное, каменное.

Юрий понял, что отец ошеломлен и раздавлен тем, что узнал. Так же, как был ошеломлен и раздавлен он сам.

Ермаков действительно был ошеломлен. Но не тем, о чем думал сын. Он чувствовал себя, как человек, который вдруг, в миг, оказался не в темноте, а на ярко освещенной сцене перед сотнями глаз. И понял, что все время, когда он был — как казалось ему — в темноте, на самом деле находился на этой же сцене.

Значит, оперативникам управления известен каждый его шаг. Сколько времени они его ведут? Не день и не два. Как минимум — две недели. После возвращения полковника Голубкова из Будапешта. Верней, после того, как по фотороботу была установлена его личность. Что еще они сумели узнать, кроме того, что Юрий вытащил из их базы данных?

И тут Ермакова прошиб пот. Если он взят в оперативную разработку, то и здесь, в этой палате, наверняка запрятана пара чипов. Наверняка. Эти матерые лисы из УПСМ свое дело знают. Но кто дал им санкцию на слежку за ним? Никто не мог. Даже сам президент. Да, даже он. Любая огласка катастрофична. Проявили инициативу?

Проклятые ищейки. Да они даже не представляют себе, куда сунулись!

Но главным было не это. Даже не предупреждение ЦРУ. Раз об их операции стало известно, блокировать ее не составит труда. Странное какое-то предупреждение. С чего вдруг они стали такими благородными? Не хотят дестабилизировать обстановку в России. Скажи в бане, шайками закидают. Да они спят и видят растоптанную Россию. Обескровленную, униженную. Превращенную в нуль — в Монголию. Но как могло случиться, что его контакты в Абу-Даби и в Берлине оказались засвеченными?

Чем, черт возьми, занимаются эти жеребцы из службы безопасности? На них тратится чертова уйма валюты. И вот результат!

И все-таки самым страшным было совсем другое. Эти шесть миллионов долларов на его счету.

Вот что было ошеломляющей неожиданностью. Неожиданностью смертельно опасной. Не для его жизни. А для дела, которое с самого начала было его детищем, а со временем превратилось и в главное дело жизни.

* * *

Первые ростки идеи, из которых вызрела программа «Феникс», появились у Ермакова еще в Берлине, когда он работал в ликвидационной комиссии Западной группы войск.

Нужно было срочно распродать огромное количество военного имущества и вооружений. Зачем нужна эта срочность, не понимал никто. Даже западные немцы, готовые за объединение Германии терпеть присутствие на своей территории советских войск, были поражены дурью Горбачева. Но приказ есть приказ, а дурное дело нехитрое.

Хозяйственной натуре Ермакова, в которой неистребимо сидели гены ярославских крестьян, была глубоко противна сама мысль отдавать по дешевке то, за что можно получить настоящую цену. Он понял, кто будет платить за оружие столько, сколько оно стоит. Те, кто воюет. Или собирается воевать. Уже первая партия автоматов Калашникова и гранатометов, проданная на Ближний Восток, подтвердила его предположения. Арабы торговались отчаянно, но платили. У них не было другого способа получить оружие. Затем последовали танки, зенитные установки, системы залпового огня, старые «миги» и «су». Та небольшая часть вооружений, которую продал Ермаков, принесла России больше валюты, чем все остальное имущество Западной группы войск.

Сделки совершались через третьи страны, через сеть подставных фирм. Сделки были незаконными, но что считать законным, а что незаконным? Отдавать за бесценок добро, которое создавалось нелегким народным трудом долгие сорок пять лет, — это законно?

Тогда и завязались у Ермакова прочные связи на Ближнем и Среднем Востоке, в Африке и даже в Южной Америке. А потом открылся еще один бездонный рынок вооружений — Афганистан, где набирало силу движение Талибан.

Перейдя вслед за своим шефом, генералом армии Г., из Минобороны в «Госвооружение» и разобравшись в царящем там бардаке, Ермаков понял, что и здесь его опыт и наработанные связи окажутся очень полезными. Необходимость монополизации нелегальной торговли российскими вооружениями была очевидной. Все равно воруют и будут воровать, пока есть спрос. Так почему не взять этот теневой бизнес под свой контроль, не вернуть в российскую казну десятки и сотни миллионов долларов, утекавшие из нее, как из дырявого нефтепровода?

При всей своей понятности и насущности идея пробивала себе дорогу с огромным трудом. Слишком многие грели на этом бизнесе руки. И только энергичная поддержка Г. позволила продвинуть дело. Ермаков понимал причину этой поддержки. Г. нужно было показать президенту, что тот не ошибся в выборе, назначив Г. своим представителем в «Госвооружении», что при нем увеличится приток валюты от торговли оружием в бюджет и во внебюджетные фонды.

Ермаков не оценивал мотивы, которыми руководствовался Г. С него было довольно того, что ему дали возможность делать свое дело. И он его делал с присущей ему основательностью. Практическая реализация программы требовала огромной организационной работы. Ермаков спал по четыре часа в сутки. Никогда раньше он не работал с такой отдачей. Его труд был нужен России. Он работал для России и любил Россию, как врач любит спасенного им больного, как мать любит выстраданного ею ребенка.

И вот теперь, когда программа вступила в решающую стадию…

* * *

— Это — правда? — спросил Юрий, прерывая молчание.

— Что? — не понял Ермаков. Юрий кивнул на «ноутбук»:

— Это.

— Да, правда.

— Тогда объясни — зачем? Нормально ведь жили, батя. А сейчас валяешься раненый.

Хорошо хоть живой. За шесть «лимонов» могли и убить. Как твоего водителя. И ведь могут! Ради чего?

— Да не знал я ни о каких миллионах, клянусь! Не веришь?

— Верю. Хоть и не понимаю, как ты мог об этом не знать.

— У меня нет привычки каждое утро проверять состояние моего банковского счета.

Как ты на это вышел?

— Случайно. От нечего делать. Дежурил ночью… Плохо, батя. Откуда на твоем счету эти миллионы — не знаешь. Кто в тебя стрелял — не знаешь. За что — тоже не знаешь.

— Но я в самом деле не знаю!

— Я про это и говорю. Ты же не контролируешь ситуацию. А это добром не кончается. Ермаков промолчал.

— Что будем делать? — спросил Юрий.

— Когда у тебя дежурство?

— Завтра в ночь.

— Езжай в управление. Прямо сейчас. Иди к начальнику и все ему доложи. Как влез в базу данных, как скачал информацию на дискету, как принес ее мне. Все, ничего не скрывая.

— Но меня же посадят!

— Если придешь сам, нет. Уволят. А это не самое страшное. У меня нет другого способа доказать тебе, что я не вор. С этими миллионами вышла накладка. С ней я разберусь. Информация на дискете — высшие государственные секреты. Но я имею к ним допуск. Так что преступления ты не совершил. Серьезный должностной проступок — да. Но не больше.

— Что все это значит, батя?

— Политика. Настоящая политика, а не телевизионная показуха для дураков. И сейчас решается самый главный вопрос. Не хочешь спросить какой?

— Нет. Хватит с меня государственных секретов.

— Ты все же спроси.

— Ну, какой?

— Кто будет следующим Президентом России.

* * *

Юрий ушел. Ермаков обессиленно откинулся на подушки. Сын был прав. Тысячу раз прав. Ситуация вышла из-под контроля. Как машина на обледенелом шоссе.

Только это была не автомобильная авария.

Это была авиакатастрофа.

И до удара о землю оставались секунды.

* * *

Ермаков дотянулся до тумбочки, взял трубку сотового телефона и набрал номер.

— Это Ермаков, — сказал он. — Господин Джаббар, мне необходимо немедленно вас увидеть.

* * *

…Нифонтов остановил пленку. Спросил по интеркому помощника:

— Лейтенант Ермаков приходил ко мне?

— Нет, Александр Николаевич.

— Звонил?

— Нет.

Нифонтов выключил интерком.

— Не рискнул. Напрасно. Отец дал ему хороший совет. Струсил? Или понадеялся, что обойдется?

— Давай дослушаем, — сказал Голубков.

* * *

«Play».

" — Добрый день, дорогой господин Ермаков. Мы узнали о происшествии с вами из сообщения московского радио и сразу решили навестить вас. Ваш звонок опередил наши намерения. Как чувствует себя наш высокочтимый друг?

— Проходите, господин Джаббар. Ваш высокочтимый друг чувствует себя как человек, в которого стрелял наемный убийца и по счастливой случайности промахнулся.

— Это не счастливая случайность, дорогой друг. Это воля Аллаха. Аллах отвел от вас нечестивую руку. Мы благословляем мудрость его. Мы встревожены этим происшествием. И хотели бы знать, чем оно вызвано.

— Я тоже хочу это знать. И жду объяснений. В чем дело, господин Джаббар? Мы с вами работаем третий год. Между нами никогда не возникало никаких разногласий. Я объяснил вам, почему мы вынуждены временно приостановить поставки известных вам изделий. Вы заверили меня, что понимаете наши трудности и согласны на корректировку сроков. И вдруг прибегаете к такому варварскому способу давления на меня. В чем смысл вашей акции, господин Джаббар? Уберите, пожалуйста, зажигалку. Это больница, здесь не курят.

— Меня удивляют ваши слова. Наш уважаемый друг предполагает, что это покушение организовали мы?

— Да. Ваш друг именно это и предполагает. Потому что не может предположить ничего другого. Иначе придется поверить, что в меня стрелял ревнивый муж. Из снайперской винтовки «аншутц» с лазерным прицелом. Об этом мне сообщил следователь. Согласитесь, господин Джаббар, это выглядит полнейшим абсурдом. Я жду объяснений.

— Снайперский «аншутц» с лазерным прицелом? Интересная деталь. Из такой винтовки трудно промахнуться. Но ваша уверенность, что покушение организовали мы, не выдерживает критики. Наши снайперы не делают промахов никогда. И главное — ваша смерть не отвечает нашим интересам. Вы вполне устраиваете нас как партнер. В России очень трудно найти надежного партнера. Все государственные чиновники, с которыми мы пытались наладить сотрудничество, на первое место ставили интересы личного обогащения. Это естественно, но до определенных пределов. Нет, мой дорогой господин Ермаков, нет. Ваша смерть была бы большим ударом для нашего дела. Мы не имеем к этому происшествию никакого отношения. Надеюсь, я убедил вас в этом.

— Кто же имеет? Ладно: Я спрошу о другом. Три дня назад на мой личный счет из Каирского национального банка были переведены шесть миллионов долларов. Я проверил: да, так и есть. Вклад контролируется отправителем. В чем дело, господин Джаббар? У нас с вами есть прекрасно отработанная, надежная схема трансфертов. Что это за самодеятельность? Почему такие серьезные вещи делаются без предупреждения? Если вы намерены таким образом стимулировать мою активность, вы избрали неверный путь. Я не нуждаюсь в подачках. Даже таких. Вы же подставили меня, неужели это трудно понять? Как я объясню моим партнерам появление этих миллионов?

— Шесть миллионов долларов? Сегодня день неожиданных открытий. Я ничего об этом не знаю.

— У меня такое впечатление, что вы вообще ни о чем не знаете.

— Уважаемый господин Ермаков, я не вижу смысла продолжать разговор в таком тоне.

Я рад, что вы стали богаче на шесть миллионов долларов. Но к нашим делам это отношения не имеет. Да, схема передачи средств отработана, мы ее используем и не видим никаких причин менять. Право, я не знаю, о чем идет речь. Полагаю, это может быть связано с какими-то другими вашими коммерческими проектами. Насколько я могу судить, весьма успешными, хоть и небезопасными. В этой ситуации нас беспокоит только одно. Ваша вовлеченность в эти проекты может помешать выполнению условий нашего контракта в полном объеме. В полном, господин Ермаков.

А это недопустимо. Абсолютно недопустимо. Если это все, что вы имели мне сообщить, не смею более нарушать ваш покой. Да пребудет над вами, дорогой друг, милость Аллаха.

— Это не все, господин Джаббар. Я попросил вас приехать, чтобы сообщить о другом. Мы не сможем осуществить очередную поставку в намеченный срок. Появились очень серьезные причины, которые мешают нам это сделать.

— Нет, господин Ермаков.

— Что значит — нет?

— Мы не можем согласиться с отсрочкой. Вы уже срывали поставки. И каждый раз у вас были серьезные причины. Аварии ваших транспортных самолетов — это серьезные причины. Мы с пониманием отнеслись к вашим трудностям. Но всему есть предел.

Лимит нашего терпения исчерпан, господин Ермаков.

— Но на этот раз… — Мы не сомневаемся, что и на этот раз причина очень серьезная. Нет, дорогой друг. Нам не нужны объяснения. Мы согласились заплатить за ваши самолеты почти… — Я знаю сумму контракта.

— Не вижу причин, почему не напомнить об этом. Вы получите за истребители девятьсот шестьдесят миллионов долларов. Почти миллиард, господин Ермаков. Из них двести миллионов уже получили. Мы даем вам цену, которую не может дать никто. Если она кажется недостаточной, это может стать предметом дополнительных переговоров. Но никаких новых отсрочек быть не может. Мы выполнили условия контракта, первый транш переведен нами точно в срок. Теперь ваша очередь выполнять свои обязательства. И вы их выполните. Тоже в срок. И вы знаете этот срок.

— Мы вернем предоплату.

— Сомневаюсь, что вы сможете это сделать. И нам не нужны деньги. Нам нужны самолеты. И мы их получим. Вы недооцениваете серьезность проблемы. Речь идет о нашей победе в священной войне. Афганистан должен быть очищен от скверны. И он будет очищен. Такова воля Аллаха. Мы несем большие потери. И военные, и политические. Мы вынуждены приостановить наступательные операции. Поэтому я говорю «нет». Российской стороне придется выполнить свои обязательства. Сделаете это вы или другой человек, для нас не имеет значения.

— Вы являетесь нашим главным партнером и можете добиться моего увольнения. Но это ничего не изменит.

— Вашего увольнения? Мой дорогой друг не услышал меня, когда я сказал, что наши снайперы не делают промахов никогда. Выздоравливайте, господин Ермаков. Вам сейчас нельзя долго болеть…"

Нифонтов выключил магнитофон. С недоумением спросил:

— Ты что-нибудь понимаешь? Девятьсот шестьдесят миллионов долларов. Это же три с лишним десятка штурмовиков! Как они собираются их вывозить? Тут одной «Мрией» не обойдешься. И где они возьмут столько «мигов»?

Голубков не ответил. Он напряженно мял подбородок, болезненно морщился. Наконец сказал:

— Я другого не понимаю. Такое впечатление, что в палате они не одни.

— Одни, — возразил Нифонтов. — С чего ты взял, что не одни?

— Показалось. Или не показалось? Включи компьютер. Досье Джаббара.

— Ты его видел. Крыша: представитель ОПЕК. На деле: доверенное лицо бен Ладена.

Но это мы и так знали. Что тебя интересует?

— Образ жизни, привычки, наклонности. Нифонтов вызвал на монитор текст:

— Читай. Никаких зацепок для вербовочного подхода. Ни девочек, ни мальчиков, ни рулетки. Увлекается соколиной охотой. У богатых арабов она популярна. Что ты высматриваешь?

— Какие сигареты он курит. Или сигары. — Голубков просмотрел файл и озадаченно покачал головой:

— Ничего нет. Странно. Вообще не курит?

— Наверняка покуривает гашиш. Но у них на Востоке это дело обычное. Или кальян.

В свое время мне приходилось курить. Отказываться от кальяна считается неуважением к хозяину дома.

— Он хотел закурить кальян в палате?

— Что ты, это целый ритуал!

— Тогда зачем же он вынимал зажигалку?

— Какую зажигалку? — не понял Нифонтов. — А ведь и в самом деле. Черт. Конечно же! Это была не зажигалка!

— Да, сканер. Или какой-то детектор. Джаббар просек прослушку.

— А Ермаков мог о ней догадаться, — закончил Нифонтов. — Так-так. Очень интересно. Очень.

Он перемотал пленку на разговор Ермакова с сыном. В динамике прозвучало:

" — И сейчас решается самый главный вопрос. Не хочешь спросить какой?

— Нет. Хватит с меня государственных секретов.

— Ты все же спроси.

— Ну, какой?

— Кто будет следующим Президентом России".

Нифонтов остановил запись и заключил:

— Он сказал это не сыну.

— Да, — кивнул Голубков. — Он сказал это нам.

* * *

Через два с половиной часа психологи управления выдали заключение.

"Анализ магнитозаписи выявил:

1. Нет сомнений, что реакция Ермакова на сообщение сына о шести миллионах долларов была рефлекторной и естественно-импульсивной. Характеристики речевых темпоритмов и модуляционной окраски голоса (резкость, преобладание мрачных тонов, элементы раздраженности) дают основание предполагать, что это сообщение стало для Ермакова доминантным при ведении всего дальнейшего разговора.

2. После того как Ермаков ознакомился с содержанием дискеты, в его речевых характеристиках прослеживаются новые элементы: некоторая замедленность, увеличение микропауз между словами и фразами. Это характерно для речи человека, который старается контролировать то, что он произносит. Этот самоконтроль становится преобладающим во время беседы Ермакова с человеком, которого он называет господин Джаббар. При оценке сущностного содержания этой беседы важно не только то, что Ермаков сказал, но и то, чего не сказал. Без владения в полном объеме информацией об участниках разговора и общим смысловым контекстом контакта сделать более определенные выводы не представляется возможным.

3. Разговор Ермакова и Джаббара наиболее труден для интерпретации. Собеседник Ермакова является, бесспорно, человеком широко образованным, причастным к европейской культуре. Вместе с тем основу его характера составляет восточная ментальность. Джаббар в совершенстве владеет искусством скрывать свои мысли и контролировать свою речь. Поэтому нельзя сказать определенно, знал ли он об упомянутых в разговоре шести миллионах долларов и имеет ли отношение к покушению на Ермакова.

Особенное внимание обращают на себя следующие фразы Джаббара: «Ваша вовлеченность в эти проекты может помешать выполнению условий нашего контракта в полном объеме. В полном, господин Ермаков». Акцентировка слов «в полным объеме» вряд ли случайна. Понять ее можно, лишь обладая всей информацией о личных и деловых взаимоотношениях участников анализируемого разговора.

4. Оценка мотиваций и прогноз поведения сына Ермакова никаких сложностей не представляют. Очевидна его глубинная психологическая зависимость от отца и готовность помочь ему в решении его проблем даже ценой собственного благополучия. Об этом свидетельствует формулировка его вопроса, обращенного к отцу: «Что будем делать?»

Полковник Голубков внимательно перечитал последний пункт заключения психологов, отложил докладную и взялся за рапорты службы наружного наблюдения.

За минувший день Ермакова навещали в больнице три человека: дочь Екатерина, представитель президента в ГК «Госвооружение» генерал армии Г. и подполковник ГРУ Тимашук, прикомандированный к «Госвооружению» и выполняющий обязанности начальника службы безопасности ЗАО «Феникс». Содержания разговоров с двумя последними зафиксировать не удалось, так как беседы велись не в палате, а в холле, куда Ермаков по его просьбе был вывезен в кресле-коляске. Визуально отмечено, что разговор объекта наблюдения с генералом Г. происходил на повышенных тонах и продолжался двадцать четыре минуты. Разговор с Тимашуком длился четырнадцать минут и носил инструктивный характер. Из ЦКБ Тимашук сразу уехал в аэропорт Внуково и вылетел вечерним рейсом в Читу.

В сводке, подготовленной для Голубкова аналитическим отделом, было выделено сообщение Душанбинской станции аэрокосмического слежения. В нем отмечалось изменение геостационарной орбиты американских разведывательных спутников «Гелиос-4» и «Гелиос-5». Новое положение орбиты позволяет вести постоянное наблюдение за объектами в Забайкалье, в том числе и за аэродромом Потапово.

* * *

Это был плохой знак. Очень плохой. Он означал, что каких-то серьезных событий следует ждать в ближайшие дни. Или даже часы.

* * *

Голубков приказал оперативному дежурному связаться с контрразведкой Забайкальского военного округа и выяснить дальнейшие передвижения подполковника Тимашука. В том, что Тимашук вылетит из Читы в Потапово, сомнений не было, но точность никогда еще никому не вредила. Вредила неточность.

* * *

О чем говорил Ермаков с экс-министром обороны? Почему разговор шел на повышенных тонах? Какой приказ получил от Ермакова подполковник Тимашук?

По нормальной логике выходило: задержать поставку очередной партии истребителей.

Давать приказ об отправке «Мрии», зная о предупреждении ЦРУ, — это было самоубийственно. И для карьеры Ермакова, и для карьеры генерала Г., и для всего «Госвооружения». Не говоря уже об интересах России. Но и откладывать поставку после покушения и неприкрытой угрозы, прозвучавшей в словах Джаббара, было для Ермакова не менее самоубийственным. И уже не в переносном, а в самом буквальном смысле.

Но нормальной логикой здесь и не пахло. Столкнулись слишком крупные силы, задействованы слишком большие деньги. Без малого миллиард долларов. Миллиард! В такой массе деньги обретают новое качество, становятся чудовищной, неуправляемой силой. Мирное электричество превращается в плазму. В ней испаряется железо и сгорает алмаз. И никакого влияния на нее не могут оказать даже тысячи человеческих жизней.

* * *

Прозвучал зуммер внутреннего телефона. Оперативный дежурный доложил:

— Товарищ полковник, сообщение из Читы. Подполковник Тимашук вылетел на вертолете в Потапово. Перед этим потребовал от главного диспетчера Забайкальской железной дороги обеспечить безостановочное движение литерного состава из Улан-Удэ. Пригрозил трибуналом, если состав задержится хоть на час.

— Вас понял.

Голубков положил трубку.

* * *

Да что же они делают? На что они, черт их возьми, рассчитывают?

Решили опередить ЦРУ?

Но Коллинз же ясно сказал…

* * *

Полковник Голубков достал из сейфа досье, нашел в расшифровке будапештского разговора нужное место. Там стояло: «Мы разрабатываем широкомасштабную операцию».

Что за ерунда? Почему — «разрабатываем»?

О феноменальной памяти полковника Голубкова в управлении недаром ходили легенды.

Он очень хорошо помнил, что сказал цэрэушник. Он сказал: «разработали».

«Cultivated», а не «cultivating». Ну конечно же: лейтенант Ермаков, переводивший текст, допустил неточность, спутал время.

Вот уж точно: дьявол прячется в мелочах!

Голубков связался с диспетчером.

— Лейтенант Ермаков на смене?

— Так точно. Вызвать?

— Спасибо, не нужно.

Голубков вышел из кабинета и спустился в информационный центр, оснащенный, как с гордостью говорили операторы управления, такими компьютерами, каких не было даже в НАСА. Это было преувеличением. В НАСА такие компьютеры были. Верней, в информационном центре УПСМ стояли те же компьютеры, что и в НАСА. Их удалось купить у фирмы-производителя в обход всех американских законов.

То, чего нельзя получить даже за большие деньги, можно получить за очень большие деньги.

* * *

Начальник информационного центра Олег Зотов раскатывал на роликах офисного кресла вдоль стенда, на котором было смонтировано с десяток экранов, системных блоков, серверов и прочей хитроумной электроники. На мягкий стук бронированной двери Зотов недовольно обернулся, кивнул: «Секунду!» — и затрещал клавишами компьютерной деки, не отрывая взгляда от монитора.

— Полный облом, — сообщил он. — Индекс Доу-Джонса вошел в штопор. И в Токио, и в Сингапуре.

— Что это значит? — спросил Голубков.

— Это значит, что правительству Кириенко придет гвоздец. Гораздо раньше, чем мы просчитывали. На вашем месте, Константин Дмитриевич, я не стал бы сейчас покупать российские ценные бумаги.

— Спасибо, что предупредил. А то я как раз собирался бежать в банк. Кто дежурит на красной линии?

— Приходится мне.

— Чем занимается Ермаков?

— Работает. Отстранить?

— Ни в коем случае. Пусть работает. Но если придет и скажет, что ему нужно в больницу к отцу или еще что, — отпусти.

— А он придет?

— Думаю, да.

Голубков прошел в торец длинного бетонного коридора и остановился перед боксом, в котором работал лейтенант Ермаков.

Не лежала у него душа к тому, что он собирался сделать. Ему нравился этот парнишка. И больше всего нравилось то, что он сказал отцу. Он сказал ему не «Что делать?» или «Что ты будешь делать?». Он сказал: «Что будем делать?»

* * *

Полковник Голубков вошел в бокс.

* * *

Увидев на пороге начальника оперативного отдела, лейтенант Юрий Ермаков поспешно встал, на его лице отразилась сложная гамма чувств. Испуг, настороженность, обреченность. К обреченности примешался вызов. Хмуро, исподлобья смотрел он на седого сухощавого человека с озабоченным просто душным лицом, который сейчас олицетворял для него судьбу.

— Ты чего на меня уставился, как партизан на допросе? — удивленно спросил Голубков. — Сиди-сиди. Не помешаю?

— Нет, товарищ полковник.

— Помоги-ка мне кое в чем разобраться. Помнишь, ты расшифровывал и переводил мой разговор в Будапеште? С человеком из ЦРУ?

— Да, помню.

— Тут какая-то неувязка. — Голубков разложил на столе бумаги, нашел расшифровку.

— Смотри, здесь написано: «Мы разрабатываем широкомасштабную операцию». Так?

— Ну?

— А мне почему-то кажется, что он сказал по-другому. Правда, с моим английским я мог не понять. Давай-ка проверим. — Голубков дал лейтенанту кассету с магнитозаписью будапештской встречи. — Найди это место.

Ермаков погонял пленку вперед-назад и остановил запись на «паузе».

— Вот, нашел.

— Крути.

В динамике прозвучало:

— "We have cultivated…"

— Стоп, — сказал Голубков. — Это же прошедшее время? Или как правильно — совершенное? Так?

— Ну да, — подтвердил Ермаков. — Тем более «we have». Про несовершившееся событие он сказал бы «we are».

— А почему же ты написал: «разрабатываем»? Это же ты написал?

— Я.

— Тебя я и спрашиваю — почему?

— Виноват, Константин Дмитриевич. Немного ошибся.

— Жопа с ручкой! — всерьез, без всякого притворства разозлился Голубков. — Немного ошибся! Знаешь, какая цена может быть у этой ошибки? Я читаю: «Мы разрабатываем операцию». Решаю: можно рискнуть упредить — втиснуться между «cultivating» и «cultivated». И куда я втискиваюсь?

Лейтенант Ермаков побледнел.

— Виноват, товарищ полковник, — повторил он.

— Еще бы не виноват! Конечно, виноват! Печатай, — приказал Голубков. — «Докладная записка. Проект…»

— Можно поставить программу «Дракон», — предложил Ермаков. — Текст сразу пойдет на экран. Только сначала нужно адаптировать ваш голос.

— К черту твоих драконов, нет у меня времени их приручать. Пиши. «Совершенно секретно. Срочно. Экземпляр единственный, занесению в компьютерную базу данных не подлежит. Президенту Российской Федерации…» В чем дело, лейтенант?

— Вы уверены, что я… что мне следует это знать?

— Конечно, уверен. Ты считаешь, что я не могу тебе доверять?

— Нет, но… Диктуйте.

— "В ходе выполнения Вашего поручения установлено следующее… Первое. Заключение государственной комиссии о том, что причиной катастрофы самолета «Антей» в Алатау был отказ навигационной системы, не соответствует действительности.

Эксперт Крылов располагает неопровержимыми доказательствами, что в трюме «Антея» было не два истребителя МиГ-29М, как указано в документах, а как минимум три…"

— Дальше, — кивнул Ермаков.

— "Сверхресурсная загрузка могла быть и причиной катастрофы самолета «Руслан» в Иркутске…"

Голубков машинально извлек из пачки сигарету, но тут же сунул ее обратно: в информационном центре курить категорически запрещалось.

— "Второе… Опрос членов экипажей самолетов компании «Аэротранс», задействованных на транспортировке российских истребителей в Индию, Китай и Вьетнам, показал, что во время выполнения рейсов командиры экипажей получали указание совершать незапланированные посадки на аэродромах Пакистана для дозаправки. Во время этих стоянок происходила частичная разгрузка самолетов. Приказ о посадке отдавали старшие офицеры ГРУ, сопровождавшие груз, они же руководили отгрузкой…" Абзац… "Для сохранения секретности операций членам экипажей на время полета выдавались документы на вымышленные фамилии. После окончания рейса эти документы изымались.

Показания опрошенных летчиков подтверждает тот факт, что страховка семьям погибших членов экипажа «Антея» была выплачена наличными, без какого-либо документального оформления…" Успеваешь?

— Да.

— "Третье, — продолжал Голубков. — Выявленные факты свидетельствуют, что государственная компания «Госвооружение» осуществляет регулярные поставки российских истребителей вооруженным формированиям движения Талибан, базы снабжения которого находятся на территории Пакистана. В эту деятельность вовлечены не только фирма «Феникс» и компания «Аэротранс», но и авиазаводы, выпускающие самолеты МиГ и Су. Информация об этой деятельности в государственных контрольных органах отсутствует. По оперативным данным, в настоящее время реализуется контракт на сумму девятьсот шестьдесят миллионов долларов…"

Голубков отметил, как при слове «Феникс» пальцы Ермакова замерли над клавиатурой. Но лейтенант ничего не сказал, и Голубков продолжал диктовать:

— "Четвертое. УПСМ получило информацию о том, что Центральное разведывательное управление США выявило каналы поставки российских истребителей талибам и подготовило операцию по их перехвату. Эта информация подтверждается сообщением резидента СВР в Пакистане о том, что в Исламабад прибыла съемочная группа телекомпании Си-эн-эн. Кроме того, изменены орбиты двух разведывательных спутников США. Они получили возможность контролировать аэродром Потапово, где производится погрузка российской военной авиатехники на самолеты компании «Аэротранс». Сегодня утром в Потапове приземлился крупнотоннажный транспортный самолет Ант-125 «Мрия». Совершенно очевидно, что на нем будет отправлена очередная партия истребителей…" Абзац… Почему у вас курить-то нельзя?

— Машины не любят, — объяснил Ермаков.

— Надо же, какие нежные!.. «Учитывая, что поставки вооружений воюющим странам являются грубейшим нарушением международных законов и огласка этого факта нанесет огромный ущерб как престижу России, так и ее экономическим интересам, считаю необходимым…» Двоеточие, с новой строки. «Первое. Незамедлительно дать указание министру обороны РФ блокировать аэродром Потапово и предотвратить вылет „Мрии“. Второе. Обязать Генеральную прокуратуру России провести комплексную проверку ГК „Госвооружение“, ЗАО „Феникс“, компании „Аэротранс“ и всех связанных с ними авиазаводов и банков с целью установления законности их деятельности и выяснения, перечисляются ли в бюджет средства, полученные от торговли российскими истребителями…» Подпись: «Начальник У ПС М генерал-лейтенант Нифонтов…» Добавь: «Проект подготовлен начальником оперативного отдела УПСМ полковником Голубковым…»

Он подождал, пока Ермаков закончит, приказал:

— Сделай один экземпляр и все сотри. Чтобы и следа не осталось в компьютере.

— Готово, товарищ полковник, — через три минуты сказал Ермаков.

Голубков просмотрел текст и молча пошел к выходу. Его остановил вопрос лейтенанта:

— Что теперь будет, Константин Дмитриевич? Голубков пожал плечами:

— А что будет? Шеф подпишет, и отправим по назначению. Пусть решают в Кремле.

Надеюсь, не станут слишком долго тянуть.

— А если «Мрия» успеет вылететь?

— Успеет — мало не будет, — Кому?

— Всем.

— Кому — всем? — повторил Ермаков.

— Всем. От президента до самого нищего пенсионера. Всем!

* * *

Вернувшись в свой кабинет, полковник Голубков перечитал текст, на бумажной четвертушке написал: «В досье. Документ составлен в порядке реализации оперативных мероприятий». Расписавшись, подколол четвертушку к листкам, вложил их в папку и подошел к окну.

Через пятнадцать минут из ворот управления быстро выехала красная «Нива» лейтенанта Ермакова.

Расчет оказался верным. Это не обрадовало полковника Голубкова. Но свершившийся факт не может отменить даже Господь Бог.

Оставалось ждать. Через час докладную прочитает Ермаков-старший. Сразу после этого он должен будет связаться с подполковником Тимашуком и отменить приказ об отправке «Мрии», У него просто нет другого выхода.

«Если я все правильно понимаю», — подумал Голубков. А вот в этом у него были сомнения.

Что-то во всем этом деле было не так. Какая-то не правильность в нем была, ненормальность. Это ощущение скособоченности, словно бы искусственной смещенности всех акцентов было неявным, неуловимым. Но полковник Голубков чувствовал это, как опытный водитель чувствует посторонний звук в работе двигателя.

Расклад был совершенно понятным. Но эта понятность и не нравилась полковнику Голубкову.

Дело представлялось слишком понятным, чтобы быть правильным.

* * *

Из потока машин вывернула оперативная «Волга» управления, требовательно посигналила у ворот. Из нее выскочил лейтенант Авдеев. Через минуту он всунулся в кабинет Голубкова.

— Две новости, Константин Дмитриевич. И обе хорошие, — радостно сообщил он. — Засекли хвост. Вас вели на двух «Жигулях» и «хонде». И вели так, что любо-дорого. Настоящие профи!

— Это, по-твоему, хорошая новость?

— Но мы же их засекли!

— Давай вторую, — кивнул Голубков.

— Пробили.

— По номерам?

— Нет. Номера липовые. Как и на краснодарских машинах. Удалось отвлечь водителя «хонды» и плеснуть в бензобак воды. Движок инжекторный, заглох капитально.

Водила вызвал по сотовому свою техничку. Ее и пробили. И знаете, кто оказался?

Пятнадцатый отдел! Их наружка!

— Точно? — переспросил Голубков.

— Сто процентов!

Молодой оперативник взглянул на хмурое лицо полковника и предположил:

— Похоже, это не очень хорошая новость?

— Ну почему? — возразил Голубков. — Бывают и хуже.

«Но редко», — подумал он.

Лейтенант Авдеев молча стоял, ждал приказаний.

— Сделай-ка вот что, — помедлив, сказал Голубков. — Поезжай в НПО Жуковского.

Узнай в отделе кадров, кто из радиолокаторщиков уволился за последнее время.

Человек работал в отделе Крылова. Узнай, где живет, познакомься. Парень он молодой, подход найдешь. Сказал, что хочет податься в челноки. Есть сомнения.

Проверь. Приказ ясен?

— Так точно.

— Действуй.

Оперативник вышел. Полковник Голубков проводил его хмурым взглядом.

* * *

…Новость, которую принес лейтенант Авдеев, была не просто плохая.

Она была очень плохая.

* * *

Отдел 15-В.

Служба безопасности Президента РФ.

Вот, значит, на кого работал бородатый турист с видеокамерой в Будапеште.

Это означало, что произошла утечка информации.

И не было вопроса откуда.

Она произошла из Кремля.

* * *

Полковник Голубков ткнул в пепельницу недокуренную сигарету и быстро прошел в информационный центр. Приказал Зотову:

— Шифруй. "Центр — Пастухову. К объекту направляется железнодорожный состав из Улан-Удэ. Создайте препятствия для разгрузки состава, для загрузки «Мрии».

— Готово, — кивнул Зотов. — Все?

— Добавь: «Мрия» не должна взлететь". Вот теперь все.

Глава VII

Больше всего на свете начальник службы безопасности ЗАО «Феникс», тридцатисемилетний подполковник ГРУ Олег Тимашук ненавидел журналюг, алкашей и рок-музыкантов. Журналюги и алкаши разрушали страну, каждый по-своему подтачивали устои. Одни — унижая ее, заливая помоями, растлевая, другие — растаскивая и пропивая. Безответственным журналюгой в сути своей был Горбачев, болтун с блудливыми глазами. Доболтался. А этот трухлявый пень Ельцин? Мало того что алкаш, так и окружил себя журналюгами. Если во главе президентской администрации стоит человек, единственная заслуга которого в том, что он вовремя подсуетился и снял документальный фильм о хозяине, — это как? Удивляться после этого повальному воровству? Удивляться надо другому — что не все разворовано.

К самому ворью, ко всем этим прихватизаторам и олигархам, подполковник Тимашук относился как ко злу вторичному, спровоцированному. Если в доме двери настежь, телевизор орет, а хозяин в отключке — чего ждать? Заходи и тащи.

Претензии к рок-музыкантам у Тимашука были того же свойства. Эти кривляющиеся мудозвоны, заполонившие все программы телевидения, олицетворяли для него новые времена. Ему часто хотелось всадить всю обойму табельного ПМ в беснующихся на экране ублюдков с их кривыми гитарами.

И единственное, в чем он черпал энергию для жизни, было понимание, что все это — грязная пена, гниль, под которой скрываются здоровые, сильные корни России. Чуть раньше или чуть позже схлынут мутные воды, к власти придут люди, которые умеют не только болтать и глушить водяру. Россия выстоит, она и не такое переживала.

Выстоит Россия, обязательно выстоит.

Об этом думал подполковник Тимашук, пока Ил-76 совершал гигантский прыжок из московской ночи в забайкальское утро — над бесконечными степями, лесами, горами, полноводными реками, снова лесами и снова степями. Луна блестела на крыле, потом вспыхнул солнечный луч, а Россия внизу все не кончалась и не кончалась.

Господи, помоги России!

В аэропорту Читы подполковник Тимашук пересел в присланный за ним Ми-4. Тень вертолета пересекла окраинные кварталы, заскользила вдоль Транссиба, по которому длинными ржавыми гусеницами тянулись грузовые составы. Где-то там, среди них, был и литерный состав из Улан-Удэ. У разъезда, где от Транссиба ответвлялась однопутка, вертолет свернул к югу, к Потапову. Изменился масштаб земли.

Изменились, вернулись из надоблачных высей к конкретной жизни и мысли подполковника Тимашука.

* * *

Приказ, который он получил от своего шефа, генерального директора ЗАО «Феникс», не содержал в себе ничего необычного: проследить за погрузкой «Мрии» и сопровождать транспорт до Калькутты, при посадке в Лахоре передать часть груза доверенному лицу, из Калькутты вернуться в Москву на рейсовом пассажирском самолете. Такие задания Тимашук выполнял не раз, необычными были лишь обстоятельства, при которых он получил этот приказ.

О покушении на Ермакова Тимашук узнал из информационного сообщения радиостанции «Эхо Москвы», когда ехал в свой офис на Овчинниковской набережной. Он сначала даже не понял, о чем идет речь. Этих «Фениксов» развелось по Москве видимо-невидимо. Собственно, потому для фирмы и было выбрано это название — никакое, бессмысленное и претенциозное. Фирма с таким названием могла заниматься чем угодно — куриными окорочками, компьютерами или недвижимостью. Так и воспринял название репортер «Эха Москвы», это предопределило и тон сообщения: обычная разборка в джунглях современного российского бизнеса. И лишь когда прозвучала фамилия «Ермаков», до Тимашука дошло: произошло нечто очень серьезное.

Он прижал свою «тойоту-короллу» к обочине и по сотовому позвонил в офис. Там уже все знали. Секретарша сказала, что шеф ранен, операция прошла успешно, опасности для жизни нет. Тимашук развернулся и погнал в ЦКБ, нетерпеливо проталкиваясь сквозь уличные заторы и напряженно размышляя, что все это могло бы значить.

Сам факт покушения его не удивил. Торговля оружием не торговля окорочками. Хотя и там постреливали. Тут постреливали гораздо чаще, и никому из тех, кто был причастен к этой тайной жизни, это не казалось странным. Тимашуку было известно несколько несчастных случаев, внезапных инфарктов и дорожно-транспортных происшествий с людьми, которые пытались сыграть в свою игру там, где само это намерение было равноценно событию.

Генеральный директор ЗАО «Феникс» Михаил Матвеевич Ермаков не относился к таким людям. Он был одним из тех, на ком стояло все дело, фундаментной сваей, скрытой от постороннего взгляда за облицовкой. Начиная с 90-х годов, когда генерал Ермаков работал в ликвидационной комиссии Западной группы войск, он сумел поставить себя так, что его имя ни разу не было упомянуто в шквале разоблачений, которые выплеснули на доверчивого читателя московские журналюги. Объяснение этому было очень простое: Ермаков не поддался рыночной лихорадке, охватившей даже заслуженных генерал-полковников. Он правильно рассудил, что те крохи, которые он мог получить в виде пресловутых «мерседесов» или загородных коттеджей, не стоят того, чтобы рисковать своим положением.

Тимашук знал это совершенно точно. По долгу службы, будучи в те годы сотрудником контрразведки, молодой капитан Тимашук осуществлял оперативное сопровождение контактов Ермакова с западными партнерами, обеспечивал секретность переговоров, контролировал окружение генерала. Да и самого генерала. Понятно, что не только капитан Тимашук приглядывал за отцами-командирами. Но, видно, точность его донесений нравилась в Москве. Недаром же Тимашуку досрочно дали майора, а потом и подполковника — тоже досрочно. Он не юлил, как другие особисты, старавшиеся обойти острые углы, чтобы не испортить отношений с генералами, от которых их карьера зависела больше, чем от начальства в Москве. Тимашук предполагал, что его рапорты читает и сам Ермаков. И понимал, что Ермаков относится к ним нормально — так, как и должен относиться серьезный человек к другому серьезному человеку, добросовестно делающему свое дело.

Основательность и добросовестность Ермакова импонировали Тимашуку, а его уверенная карьера укрепила Тимашука в убеждении, что жизненный рост человеку гарантирован только тогда, когда он приобщен к большому делу. Он понял и еще одну важную для себя вещь. Рост человека оценивается не званиями и должностями, а перспективностью дела, которым он занят. При успехе дела все придет само: и положение, и достаток. Самым большим делом на Руси всегда была государева служба. Служба службе, конечно, рознь. Но коль уж повезло попасть в главную, хоть и тайную струю государственной жизни, нечего и дергаться. А именно на стрежень Тимашук попал в Берлине и позже в Москве, когда по предложению Ермакова перешел в систему ГК «Госвооружение», а затем и в коммерческую фирму «Феникс».

Давая согласие на откомандирование в «Госвооружение», Тимашук сознавал, что его военная карьера на время замедлится, а то и вовсе приостановится. Но чего стоила лишняя звезда на погонах в сравнении с масштабом дела, в котором он занял далеко не последнее место. Что же до надбавок за звание, то они и вовсе были смехотворными по сравнению с валютными премиями, которые он получал в «Фениксе».

Но самое важное — дело его было большим, государственным. И во главе его стоял человек честный и государственный. Это во все времена дорогого стоило. В нынешние — тем более.

Нет, покушение на Ермакова не было следствием его нечистой игры или сомнительных операций. Оно было вызвано какими-то иными, стратегическими причинами. И это было очень серьезно. Особенно сейчас, когда в стадию практической реализации вступила программа, под которую и было создано ЗАО «Феникс». Миллиардный контракт с аль-Джаббаром — только начало. Подготовка велась в условиях жесточайшей секретности, о программе даже в Кремле знали не больше двух-трех человек. Знал бывший премьер, знал помощник президента. А сам президент мог и не знать. «Не вникайте, ваше величество». Наверняка ничего не знал и нынешний молодой премьер, о таких вещах вряд ли поспешат докладывать. В «Госвооружении» знали генеральный директор и представитель президента генерал армии Г. Сам Ермаков. И Тимашук. В пределах своей компетенции, но достаточно много. Остальные знали лишь необходимый минимум. Из мозаичных осколков того, что каждый знал, можно было восстановить общую картину только в том случае, если собрать всех вместе. Да и то нужно знать, кого собирать и какие задавать вопросы. Совершенно исключено.

Тогда в чем же дело? Криминал? Какой может быть криминал? Оружейный бизнес был защищен всей мощью государства, мощью профессиональных спецслужб, смешно было даже подумать, что в него может сунуться криминал. Криминалу здесь нечего было ловить, ему оставалось довольствоваться крохами, упавшими с государственного стола. Нет, это не криминал. Тут что-то другое. Что?

Тимашук рассчитывал, что многое прояснится в разговоре с Ермаковым, но ничего не прояснилось, а еще больше запуталось. Пока оформляли пропуск, Тимашук курил возле проходной, ждал. Он увидел, как на территорию ЦКБ въехал «мерседес» генерала армии Г. в сопровождении джипа с охраной. Не было сомнений, что Г. приехал навестить Ермакова. Так и оказалось. Их разговор длился почти полчаса.

Когда Г. проходил через холл, где Тимашук ожидал разрешения подняться к шефу, лицо у Г. было каменное, волчье, он даже словно бы щерился, обнажая искусственную челюсть, один вид которой, растиражированный телевидением, приводил в неистовство всю дерьмократическую общественность новой России. На приветствие Тимашука Г. приостановился, но ничего не сказал, молча кивнул и быстро прошел к выходу. Тимашук понял, что разговор у них с Ермаковым получился очень тяжелым. Увидев шефа, он убедился, что был прав. Вся атмосфера богатой гостиной на этаже, где в кресле-коляске полулежал Ермаков, была насыщена грозовым электричеством. Но на молчаливый вопрос Тимашука шеф лишь хмуро сказал:

— Не твои дела. Твои дела: отправить «Мрию». Как можно быстрей. Это наш единственный шанс.

В другое время Тимашука устроила бы такая конкретность. Все дела, даже самые большие, состоят из мелких конкретных дел. Их делают конкретные исполнители.

Подполковник Тимашук был исполнителем. Да, исполнителем. И нисколько не унижала его эта роль. Почему она должна его унижать? Болтунов полно, работников мало. Он и поднимался по жизненной лестнице только потому, что был хорошим исполнителем.

Но сейчас предпочел бы узнать больше. Но если нет — значит, нет. Гораздо сильнее его встревожило резкое столкновение между Ермаковым и Г. Он уже не сомневался, что это было именно столкновение, а не случайная рабочая размолвка. Ермаков никогда не позволил бы себе идти против Г., если бы у него не было очень весомых оснований. Очень. Каких?

* * *

Тимашук был человеком Ермакова, а сам Ермаков — человеком Г. Не в правилах Тимашука было сплетничать о начальстве, но свое мнение о первых лицах «Госвооружения» он имел. Первого генерального директора он не знал, тот продержался меньше года, но второго застал. И впечатление от него было ошеломляющим: он был в белом мундире. В совершенно белом. В белоснежном. Тимашук сначала даже глазам своим не поверил. Что же это? Нет же таких мундиров в российской армии! Ни у кого — даже у маршалов! Белый мундир. Генеральские золотые погоны. Да что же это за шут гороховый?!

Своим изумлением Тимашук поделился с шефом. Ермаков лишь пожал плечами, но Тимашук понял, что ему это тоже очень не нравится.

Сменивший его банкир А. был человек штатский, но жучила тот еще. До Тимашука доходили слухи о векселях на десять миллионов долларов, которые А. разместил в своем бывшем МАПО-банке под 5,5 процента годовых, о сомнительных сделках с товарами, которые поставлялись России по бартеру в счет уплаты за оружие. В газетах «Госвооружение» с намеком называли «Госвором». И в этом Тимашук был с журналюгами, в общем, согласен. Пованивало в «Госворе», в его шикарных офисах с орхидеями, сытым чиновным людом и длинноногими секретаршами, надменными, как проститутки. Пованивало, пованивало.

С гендиректором все было ясно. А вот с представителем президента в «Госвооружении» — не все. Тимашук знал, что Г. командовал парашютно-десантным полком и дивизией в Афганистане, в свое время поддержал Ельцина и меньше чем через год после августовского путча 91-го года стал министром обороны. Одно имя Г. действовало на журналюг, как на быка красная тряпка. Уж как только его не обзывали, в каких только грехах не обвиняли. И войну в Чечне просрал, и «Паша-мерседес», а наиболее оголтелая газетенка дала крупный заголовок:

«Вор должен сидеть в тюрьме, а не в кресле министра обороны».

Насчет Чечни Тимашук не мог ничего сказать, он понимал лишь, что все там было куда сложней, чем казалось журналюгам. Г. не мог ни выиграть эту войну, ни проиграть, от одного человека такие дела не зависят, будь он даже семи пядей во лбу. А на «вора» нужно было ответить. Когда стало известно, что Г. подал на газету в суд, Тимашук испытал разочарование. Да за это не в суд подают, а вызывают на дуэль или попросту бьют морду. Но потом вдруг наткнулся на передачу, в которой ведущий свел Г. с редактором этой газеты. Начала передачи Тимашук не видел, застал только конец. Подводя итог, ведущий резюмировал, что конфликт исчерпан, что фраза про вора не имеет отношения к Г., а является констатацией того бесспорного факта, что вор действительно должен сидеть в тюрьме, а в кресле министра обороны сидеть не должен. Он предложил сторонам в знак примирения обменяться рукопожатием. Г. милостиво протянул руку, редактор снизу — по причине своего малого роста — пожал ее. И тут оператор на весь экран показал лицо Г. Оно светилось волчьей — во всю вставную челюсть — улыбкой, надменной и пренебрежительной улыбкой победителя. И это было так неожиданно и так здорово, что Тимашук захохотал и от восторга захлопал себя по ляжкам. Жена даже высунулась из кухни, решив, что показывают Жванецкого.

Какой Жванецкий, это было почище Жванецкого. Перед миллионами телезрителей этого толстенького бородатого педика отхлестали по морде, а он этого даже не понял.

Потом понял, каялся в своей газетенке, а толку? Как он подобострастно пожимает руку Г., видели все. А эту заметку кто читал? Вот и утрись, педик!

Но Г. — то каков! Не прост. Очень не прост. Да и то: в сорок четыре года стать генералом армии и министром обороны — для этого мало париться с президентом в бане и пить с ним водку. Многие парились и многие пили, а где они? Пишут воспоминания.

После отставки с поста министра обороны Г. ушел в тень, даже назначение его в «Госвооружение» осталось для журналюг незамеченным. Он исчез из публичной политики, но списывать его со счетов было рано. И сам себя он тоже не списывал.

Ему было всего пятьдесят лет. Если в таком возрасте человек ставит на себе крест, он спивается, разменивается на молодых баб или начинает строчить мемуары, обозначая свой путь в российской истории кучами говна, вываленного на головы современников. Ни выпивки, ни молодых баб Г. не чурался, но это не выходило за пределы нормы. За мемуары он тоже не собирался садиться, хотя ему было что рассказать — не меньше, чем президентскому телохранителю. Он занимался другим, более важным делом. Прибрал к рукам «Госвооружение», гендиректор был у него на побегушках, понимая, что Г. может отправить его в Лефортово одним движением пальца. Без ведома Г. не совершалась ни одна сделка. А «Госвооружение», «Газпром» и РАО ЕЭС были теми структурами, без поддержки которых не может существовать никакая власть. «Госвооружение» было даже важней — оно могло дать живые деньги. И при необходимости дать быстро.

Это и заставляло Тимашука видеть в Г. одну из самых серьезных фигур российской политической жизни. Из тех, кто еще скажет свое слово. Он существовал в российской политике неявно, его присутствие угадывалось лишь по косвенным признакам. Так астрономы обнаруживают невидимое небесное тело по изменениям орбит мелких планет. Г. был наверняка не единственной такой фигурой. О других Тимашук не знал, но не сомневался, что они есть. И значение их возрастает по мере того, как энергия жизни покидает оболочку президента Ельцина, опустошенного водкой и борьбой за власть.

* * *

Чувство причастности к сильной команде всегда сообщало подполковнику Тимашуку жизненное спокойствие и уверенность в своем будущем. И вдруг обнаружить, что ты не в команде, а в стае, — даже предположить это было тягостно. Черт бы этих генералов побрал! Дело сначала нужно сделать, а потом выяснять отношения. Они сцепились, а ты сиди и думай, чего они не поделили.

Впрочем, нечего думать. Приказ получен. Приказ четкий. Приказ санкционирован Г. или даже отдан им самим. А если Ермаков не согласен с ним — это его проблемы.

Разберутся. Для Тимашука тут нет вопросов: приказ есть приказ. Он не видел причин, по которым мог бы не выполнить его. И менее всего допускал, что что-то может ему помешать.

* * *

В Потапове подполковника Тимашука ждали. На вертолетную площадку встретить его вышли командир части полковник Тулин, похожий на гриб-боровик, перестоявший на лесной опушке, два его зама — подполковник и майор, и начальник охраны «Феникса», состоявшей из сорока бывших спецназовцев из расформированных подразделений «Вымпел» и «Зенит-2».

Фамилия начальника охраны была Сивопляс. Двадцатипятилетним старшим сержантом «Вымпела» он участвовал в штурме дворца Амина в Кабуле, потом был тяжело ранен осколком мины в голову и попал в плен. Когда до начальства дошло, что он знает много лишнего и может рассказать об этом, его обменяли и вывезли в Ташкент. Два года он провалялся в госпиталях и был комиссован с мизерной пенсией. С тех пор его левый висок и скулу пересекал страшный пиратский шрам, он был полон нескрываемой враждебности и презрения ко всему миру и предан Тимашуку, который вытащил его из беспросветной жизни и пристроил к делу, отвечавшему его основательности и любви к дисциплине.

Сивопляс доложил — в своей манере изъясняться не очень грамотно, но точно:

— Товарищ подполковник, на объекте порядок, отрицательных происшествий нет.

Водку пьянствовали только один раз, кто попало наказан, других безобразий не нарушали.

Тимашук кивнул в знак того, что он все понял и докладом удовлетворен, приветливо поздоровался с полковником Тулиным и его заместителями. Тут же, на вертолетной площадке, приказал: освободить железнодорожную эстакаду для состава из Улан-Удэ, подготовить к работе все краны и подъемники, сформировать погрузочные команды, залить керосин в танки топливозаправщиков, предупредить экипаж, чтобы был готов к вылету тотчас же после окончания погрузки и заправки «Мрии».

Ни полковник, ни его офицеры, ни Сивопляс не поняли, к чему пороть горячку в субботний вечер, но спорить не стали. Тулина еще полтора года назад отправили бы на пенсию по достижении предельного пятидесятилетнего возраста, если бы не ходатайство генерального директора ЗАО «Феникс». Его замы понимали, что возражать Тимашуку себе дороже — запросто останешься без квартальной премии, которую фирма «Феникс» регулярно выплачивала офицерам. А у «черных», как называли охрану «Феникса» из-за цвета униформы, и мысли не могло возникнуть о выражении недовольства. Они напрямую подчинялись подполковнику Тимашуку, и зарплата у каждого была в два раза больше, чем у командира полка.

В 14.10 поступило сообщение от диспетчера Забайкальской железной дороги: литерный состав из Улан-Удэ миновал разъезд на Транссибе и вышел на ветку, ведущую к аэродрому.

Семьдесят два километра. Примерно три часа хода — учитывая состояние железнодорожного полотна, ослабленного весенними паводками. В семнадцать часов состав будет на месте. Три часа разгрузка, около четырех — погрузка. Не позже полуночи «Мрия» взлетит.

В семнадцать часов состав не пришел. Не было его и в восемнадцать. Тимашук приказал оперативному дежурному связаться с Читой. Диспетчер Забайкальской железной дороги обещал все выяснить и перезвонить. Прошло полчаса. Звонка не было. Тимашук приказал повторить вызов. Диспетчер сказал, что он пытается связаться с машинистом тепловоза по рации. Связь есть, но ни хрена не слышно, сплошной треск. Попробует по релейке выйти на разъезд, а дежурному разъезда будет проще вызвать рацию тепловоза — ближе. Прошло еще полчаса. Из Читы сообщили, что до разъезда дозвонились, но дежурный пьяный. Жена сказала, что сейчас подоит корову и сходит к соседу. Тот умеет управляться с рацией.

У подполковника Тимашука появилось ощущение ирреальности происходящего. Конец двадцатого века. Компьютеры. Спутниковая связь. Виртуальная действительность.

Клонированная овечка Долли. Интерактивный черт в ступе. Литерный состав с модулями новейших истребителей бесследно исчезает на семидесятикилометровой железнодорожной ветке. Корова. Сколько времени доят корову?

Стемнело. Вспыхнули аэродромные прожектора. В начале взлетно-посадочной полосы чернела громадина «Мрии». Небесный левиафан.

* * *

Корову доили полтора часа. Большая оказалась корова. Или сосед жил неблизко. Или у жены дежурного по разъезду были больные ноги. Но все приходит вовремя для того, кто умеет ждать. Сосед вызвал по рации машиниста тепловоза, потом по релейке связался с диспетчерской Читы, диспетчер вызвал Потапово и сообщил, что состав из Улан-Удэ в семнадцати километрах от аэродрома сошел с рельсов.

* * *

Фары БМП выхватывали из темноты то невысокую насыпь, вдоль которой виляла грунтовка, то опоры высоковольтной ЛЭП, проложенной параллельно железнодорожному полотну. Гусеницы рвали сухую верхнюю корку, месили глину, тяжелую машину мотало из стороны в сторону и вверх-вниз. Тимашуку приходилось крепко держаться за край люка, чтобы не свалиться с брони. Свободной рукой он прижимал к глазам бинокль, пытаясь высмотреть прожектора тепловоза. Но впереди была лишь голая глинистая равнина с жидким кустарником, забитым сухими шарами перекати-поля. Разбегались по сторонам попавшие в свет фар ежи, однажды махнула огненно-рыжим хвостом лисица. Позади далекими праздничными огнями сиял аэродром, впереди и вокруг была дичь, глушь, ночь, посвисты ветра. Подступавшие слева лесистые увалы обнаруживали себя лишь при стремительных пролетах луны в разрывах тяжелых туч.

Рядом с Тимашуком сидел, вцепившись в скобу, бригадир путейцев в оранжевом сигнальном жилете, напяленном поверх ватника, — трезвый, злой и не понимавший, какого лешего его вытащили из постели из-за какой-то муйни. Из его бухтения Тимашук понял, что такая муйня — дело обычное, сошел с катушек паровоз и сошел, весной бывает, потому как грунт. И нужно не муйней заниматься, а вызывать ремпоезд, без него все одно никак. Ремонтно-восстановительный поезд, как выяснил Тимашук, нужно вызывать из Читы, к послезавтрему будет. А через денек и наладят.

— Как — к послезавтрему? Как — через денек? — закричал Тимашук.

— Да так. А как? На руках-то не подымешь. А если подзавалился, так и вообще. А вон он, сердешный! — показал бригадир на далекие желтые огни впереди. — Не завалился, ишь ты. Скопытился, делов-то.

Через четверть часа в МП подползла к огням, ткнулась в насыпь. Тимашук спрыгнул в вязкую глину, вскарабкался на железнодорожное полотно, не заботясь о том, во что превратятся его костюм и плащ. Тепловоз стоял на рельсах, с первого взгляда все было нормально, лишь слегка перекошены прожектора, тлевшие в четверть накала. За тепловозом темнели большие крытые вагоны, а на шпалах, прямо перед буфером, горел костер. Вокруг него сидели, кто на чем, пожилой машинист с мальчишкой-помощником и несколько солдат охраны в длинных бараньих тулупах и с «Калашниковыми».

— Докладывайте! — приказал Тимашук. Солдаты промолчали, не зная, как реагировать на этого штатского, подкатившего на БМП, а машинист ответил:

— Чего докладывать? Сам гляди. Скопытились маленько.

Бригадир путейцев велел водителю БМП направить на тепловоз фары-искатели, в их свете картина происшедшего предстала во всей своей очевидности, не требовавшей никаких пояснений. Две передние колесные пары правой частью сошли с рельса, раздробили шпалы и по ступицы погрузились в щебенку. Вывернутый многотонной махиной рельс торчал вбок. Рельс не лопнул, торец был штатным, на конце его болтались крепежные болты и накладки. Страшно было даже представить, что было бы, если бы состав шел на полном ходу.

— Стык разошелся, — констатировал бригадир путейцев. — Надо же. Угадал, Петрович? Или углядел? — поинтересовался он у машиниста.

— Такое разве углядишь? — отозвался машинист. — Твои посигналили. Потому и держал километров пять в час. А то в завалились к едреней фене.

— Мои? — переспросил бригадир. — Какие такие мои? Мои еще со вчера в Потапово уехали, ханку жрут.

— А кто ж мне посигналил? — удивился машинист. — Стояли двое, ручную дрезину сняли и стояли. Я думал, твои. А чьи тут еще могут быть?

— Какие двое? — вмешался в их разговор Тимашук. — Где стояли?

— Да за километр, — объяснил машинист. — Обыкновенные. В жилетах. Один желтый флажок держал. Как положено — вроспуск. Я и сбросил скорость.

— В черных шапках, — дополнил помощник машиниста. — В таких, вязаных. И не в сапогах, а в ботинках. В высоких, солдатских. Я еще подумал: чего это они по грязи в ботинках? А еще двое чуть раньше стояли.

— И что делали?

— Да ничего. Стояли и ждали, нас пропускали.

— Какие они были? Молодые, пожилые? Усы, бороды?

— Да пожалуй что молодые, — подумав, сказал помощник. — Усов вроде не было. И бород не было, точно. И верхонок у них не было. Ну, рукавиц. Голыми руками инструмент держали.

— Какой инструмент?

— Обыкновенный. Гайковерт, лом. А какой еще у них может быть инструмент?

— Отчего мог разойтись стык? — продолжал допрос Тимашук.

— Это ты не у нас спрашивай, — ответил машинист. — Это пусть инспекция смотрит.

От чего хочешь мог разойтись. Крепеж ослаб. Или болт какой лопнул.

— Или открутили? — предположил Тимашук.

— Да кому ж это надо-то? — удивился бригадир. — Пацанов в округе нет, только в Потапове. Да и не баловались они таким никогда. Чужих тут тоже никого нет. Нет, открутить не могли, — убежденно повторил он.

Тимашук вернулся к БМП и приказал водителю:

— Назад. Быстро!

* * *

Остаток ночи подполковник Тимашук просидел в узле связи. Дежурный диспетчер Забайкальской дороги и слушать ничего не хотел. Где он возьмет ремпоезд? С каких хренов будет гнать его черт-те куда? Ночь, выходные. Ремонтники спят давно. И наверняка поголовно пьяные. Звоните в понедельник утром, придумаем что-нибудь. А вы, господин хороший, мне не грозите. Клал я на все трибуналы с прибором. И вообще, я знать не знаю, кто вы такой. Ничего мне про ваши полномочия не известно. Звоните начальству, что мне начальство скажет, то я и буду делать.

Тимашук в бешенстве швырнул трубку и связался с оперативным дежурным Минобороны.

Военные сработали четко. В половине третьего ночи батальон железнодорожных войск был поднят по боевой тревоге, ремонтно-восстановительный поезд снялся с Транссиба и безостановочно, по обеспеченному военными диспетчерами транспортному коридору, устремился к разъезду. Начальник поезда, специально предупрежденный Тимашуком о ненадежности одноколейки, ведущей от разъезда к аэродрому Потапово, приказал машинисту сбавить ход до пяти километров в час. В 5.15 начальник поезда сообщил, что визуально наблюдает впереди, примерно в двух километрах, указанный в приказе железнодорожный состав. Ремонтно-восстановительные работы будут начаты без малейшего промедления. Потом связь прервалась. В 5.34 она возобновилась.

Начальник поезда доложил, что движение прекращено, так как платформа с подъемным краном, которая шла впереди ремпоезда, сошла с рельсов.

* * *

«Спокойно! — приказал себе подполковник Тимашук. — Спокойно!»

Он недаром был не на последнем счету на своем курсе в Академии ГРУ. В условиях, приближенных к боевым, он умел находить быстрые и правильные решения.

Он вызвал командира полка и приказал объявить боевую тревогу. Пока в кабинет начальника штаба сбегались опухшие от сна, небритые комбаты и ротные, связался с Москвой. По шифрованной линии связи доложил Ермакову о случившемся. Тот довольно долго молчал, потом задал несколько уточняющих вопросов и снова умолк.

— "Мрия" не сможет вылететь в срок, — повторил Тимашук. — Мои действия?

— Действуй по обстановке. О готовности доложи.

— Слушаюсь, товарищ генерал-лейтенант. Тимашук положил трубку спецсвязи. Звание Ермакова он назвал ненамеренно, по военной привычке, но, оглядев собравшихся офицеров, понял, что сделал правильно. Недоумение, с каким они смотрели на него, штатского валуя в заляпанном глиной костюме, сменилось напряженным вниманием.

Полковник Тулин кивнул, подтверждая его право командовать. Приказы Тимашука были краткими и четкими.

Выслать усиленные патрули. Обыскать все в зоне железнодорожной ветки от аэродрома вплоть до двадцатого километра. Осмотреть полотно, каждый стык, каждую шпалу. Поднять патрульные вертолеты, обследовать все подступы к объекту с малой высоты. Отправить в село Потапово транспорт, собрать всех путевых рабочих, доставить в гарнизон. Допросить: кто выезжал на перегон, кто брал ручную дрезину, что делал на перегоне, кто послал. Вызвать вчерашний караул, допросить: кого видели, где, когда. Кто покидал расположение части, когда, зачем, где сейчас. Были ли самоволки. Отставить возражения. Самоволки есть всегда и везде.

Объявить в ротах: кто признается сам, получит пять суток отпуска. Кто не признается, загремит в дисбат. Испытательные полеты «мигов» продолжать. Усилить охрану аэродрома. Караулу выдать полный боезапас. При попытке посторонних проникнуть на объект стрелять на поражение.

Сивоплясу Тимашук дал отдельный приказ: послать человек пять в Потапово.

Допросить участкового: не появлялись ли в селе новые люди. Расспросить на автостанции, на пристани. Если были замечены: кто, откуда, где сейчас. Проверить документы, при малейшем подозрении задержать и доставить сюда. Искать молодых мужчин, безбородых, безусых. Их может быть четверо. Возможно, больше. Обо всем докладывать немедленно.

Оставив Сивопляса на связи, Тимашук на Ми-4 вылетел на девятнадцатый километр, на котором застрял ремпоезд. Здесь уже кипела работа. Начальник поезда, немолодой капитан железнодорожных войск, был предупрежден о полномочиях Тимашука. Доложил: причина схода платформы — расстыковка рельс. Болты целые, гайки свинчены, на месте не найдены. Не исключена диверсия. Повезло, что впереди ремпоезда шел кран. Если бы тепловоз, пришлось бы вызывать еще один поезд.

Максимум через два часа рельсы и шпалы будут заменены.

Капитан успел пройти к литерному составу и ознакомиться с обстановкой. Там времени на устранение аварии понадобится намного больше. Чтобы ремпоезд с краном смог подойти к тепловозу, нужно отцепить состав и отогнать его на разъезд. Два с половиной часа плюс полчаса на маневры. Потом поставить тепловоз на рельсы и тоже отогнать на разъезд, чтобы открыть путь к месту аварии рельсоукладчику. Три часа плюс три. Плюс два часа на ремонт пути. А затем уже вернуть на разъезд ремпоезд, после чего путь литерному составу будет открыт. Еще шесть часов. Итого — девятнадцать. Сейчас — 7.40. В 2.40 ночи состав будет на эстакаде аэродрома.

Час-полтора удастся, возможно, сэкономить, но не больше. Больше никак не получится.

Тимашук осмотрелся. Солдаты работали сноровисто, без суеты. Похоже, капитан свое дело знал. На всякий случай Тимашук прошел к литерному составу, переговорил с машинистом. Тот подтвердил расчет капитана. Добавил: можно попытаться на домкратах поднять тепловоз, но отгонять на разъезд все одно придется, вручную рельсы и шпалы менять долго будет, да и домкраты дело не больно надежное.

Оставалось смириться. Пока Тимашук ходил туда-сюда и вел переговоры, на пяти БМП подъехали солдаты, рассыпались в цепь вдоль насыпи. Прочесывание сразу дало результат: в водопропускной трубе неподалеку от ремпоезда была обнаружена ручная дрезина с надписью «ПМС-60». Дрезина была из Потапова — путейцы, чьи вагончики стояли в тупике возле въездных ворот, были как раз из этой путевой машинной станции.

Тимашук вернулся на аэродром. Сивопляс успел допросить вчерашний вечерний караул. Два часовых на вышках с северной стороны периметра показали: около шестнадцати часов от бытовок ПМС отъехала дрезина с четырьмя работягами. Мужики, нормальные, в сигнальных жилетах. Не прятались, не скрывались, даже дурачились: сначала по одному рычаг таскали, потом стали по двое. На дрезине был флажок, как обычно. Какой-то инструмент на площадке лежал, но какой — трудно сказать, часовые не вглядывались, путейцев на дрезине они каждый день видят. Иногда ходит другая дрезина, моторная, большая. Но эта чаще — ее же стаскивать с рельсов надо, чтобы пропустить встречный состав. А моторную не стащишь. Показания часовых совпадают во всех деталях, по времени тоже.

Тимашук приказал вызвать к нему солдат, допросил сам. Ничего нового не узнал.

Четверо парней, в спецуре, в черных вязаных шапках, один сначала был без шапки, светловолосый. Потом натянул шапчонку, из-за ветра. Не маленькие, но и не сказать, что высокие. Работяги и работяги. Единственное, что припомнил один из часовых: морды у них были будто бы не такие, как у всех. У всех темные, пропитые, а у этих вроде не так. Но это могло ему и показаться, особо не вглядывался.

Прибежал охранник «Феникса», доложил: привезли путейцев, кого нашли. Выражают недовольство, грозятся в понедельник на работу не выйти из-за того, что их в выходной сдернули. Путевые рабочие ПМС-60, человек пятнадцать кряжистых баб и человек пять худосочных и не слишком трезвых мужиков, выражали недовольство таким заковыристым матом, что подполковник Тимашук удивился: не думал, что цивилизация так глубоко проникла даже в эти староверческие края. Ему объяснили: местных среди путейцев мало, народ пришлый, из вербованных. Из местных только бригадир, да и то не из Потапова, а из-под Читы.

Порядок удалось навести лишь после того, как Тимашук пообещал выдать всем по тридцать рублей после разговора. Не поверили, но примолкли. Разговор результатов не дал. Никто ничего не видел, никто никого на перегон не посылал. Кто жил в бараках в Потапове, те еще в пятницу уехали, а кто на месте в вагончиках, те отдыхали. Что за четверо парней, откуда такие, никто не знает. На вопрос Тимашука, не случалось ли чего-нибудь необычного за последние дни, призадумались, потом звеньевая припомнила, что с ейной бельевой веревки кто-то спер брезентовую спецуру и постиранный сигнальный жилет. В пятницу были, а в субботу утром уже не было. Но это свои, и она даже знает кто, только говорить не будет, потому что она не такая. Тут едва не возникла потасовка, страсти накалились так, что даже мат не выражал всей полноты чувств и потому дамы перешли на выражения типа «кобыла ты толстозадая», которые воспринимались как жгучее оскорбление. Спецура пропала, как выяснилось, не у одной звеньевой, а еще у четырех ее товарок. А еще одна заявила, что у нее тоже смылили две пары новой спецуры, не надеванной ни разу. Но бригадир строго осадил ее, сказав, что знает, кому она толкнула спецуру, и даже знает, за сколько бутылок, так что не будем.

Далеко не худший из выпускников Академии Главного разведывательного управления Генерального штаба Российской Федерации, начальник службы безопасности закрытого акционерного общества, имеющего правительственную лицензию на торговлю боевыми истребителями и вертолетами всех систем, подполковник Олег Тимашук почувствовал, как он медленно, но верно погружается в самую гущу народной жизни. В самую. В глубь. По пояс. По грудь. По горло. По уши. По… Он поспешно расплатился и приказал срочно отвезти всех назад в Потапово. И лишь когда дребезжащий автобус выкатился за КПП, вдруг замер.

Пять спецовок.

Пять сигнальных жилетов.

А шапки и сапоги не пропали, их не вывешивают сушить. Поэтому на этих четверых были не сапоги, а ботинки. Высокие, солдатские. Молодой помощник машиниста знал, что такие ботинки носят солдаты. Он не знал, что бывают и другие ботинки, внешне похожие на солдатские. А подполковник Тимашук знал. Они называются — десантные прыжковые. Или чаще просто — спецназовские.

Пять спецовок.

Почему пять, а не четыре? А если пять, где пятая?

Странное происшествие с местным рэкетиром Иннокентием Потаповым по кличке Поп, о котором подполковнику Тимашуку и комсоставу полка рассказал приехавший на аэродром по служебной надобности участковый оперуполномоченный села Потапово старший лейтенант Григорий Евсеевич Потапов, помогло подполковнику Тимашуку найти ответ на этот вопрос.

* * *

Население села Потапово, основанного еще в позапрошлом веке бежавшими от притеснений старообрядцами, выбиравшими для жизни глухие, труднодоступные для властей места, промышляло охотой на пушного зверя, рыбной ловлей, пчеловодством, лесозаготовками и лесосплавом, разведением свиней и овец, держало коров. В царские времена сюда ссылали политических, в советские — диссидентов. Благодаря этому культурный уровень населения был выше среднего. В селе почитались трезвость и трудолюбие, народ жил своими трудами, потому пришествие новых времен мало сказалось на его благосостоянии. Натуральный продукт всегда был в цене, по выходным в Потапово съезжались со всей округи, скупали масло, мясо, местные сыры, мед и копчености. Поскольку железной дороги не было, ехали на легковушках, моторках, автобусах. По субботам и воскресеньям базарная площадь Потапова превращалась в шумный табор, обрастала палатками и лотками.

Если раньше за промтоварами приходилось ездить в райцентр и в Читу, то теперь все привозили на место. Как и везде в Забайкалье, было много китайцев с дешевыми пуховиками, контрабандной водкой и ширпотребом, появились оптовики. И хотя в будни жизнь в селе возвращалась в обычное спокойное русло, оживление торговли не могло не вызвать появления в Потапове лихих людишек, падких на чужое, нажитое не своими трудами добро. Сначала наезжали чужаки, гастролеры, потом за дело взялась потаповская молодежь, отслужившая срочную и пропитавшаяся духом свободы.

Возглавил ее Иннокентий Потапов, прижитый местной бобылкой от старшины стройбата, сооружавшего в начале 60-х годов аэродром военно-транспортной авиации. Первый срок он получил в двадцать лет за драку на танцах с солдатами аэродромного гарнизона. Роста он был под два метра, силой Бог не обидел, трое солдат попали в госпиталь, а Иннокентий отбыл в Республику Коми, откуда вернулся через два года весь в наколках и с погонялом Поп. После этого недолго поработал на лесосплаве, а потом получил пять лет строгого режима за попытку ограбления кассы местного деревообрабатывающего комбината. И если его чему-то и научил строгий режим, то лишь осторожности.

Поп стал неусыпной головной болью для участкового Григория Евсеевича Потапова, высшего представителя правоохранительных органов в селе. Дурные деньги, которые морально неустойчивая молодежь, возглавляемая Попом, выкачивала из торговцев, были той силой, которой не могли противостоять ни традиции селения, ни оперативные возможности власти. Положение участкового усугублялось тем, что обираемые торговцы не обращались за защитой в милицию, тем более не обращались чужаки-гастролеры, с которыми подручные Попа расправлялись методами не слишком гуманными, но эффективными: их машины сжигали, а самих жестоко избивали и даже топили в приречных болотах. Организованная преступная группировка Попа набрала такую силу, что начала наезжать на местные сельскохозяйственные кооперативы.

Участковый оперуполномоченный Григорий Евсеевич Потапов воспринял это как вызов.

Он стоял на страже общественного порядка двадцать пять лет и не намерен был мириться с тем, что на вверенной ему территории кто-то будет устанавливать свои воровские законы. Банду Попа необходимо было обезвредить, а для этого — обезглавить ее. Но Поп не давался. Несколько рейдов, устроенных силами райотдела, дали жидкий улов: десяток обрезов, незарегистрированное охотничье оружие, анаша. Попалась мелочь, на Попа выйти не удалось, он затаился. Затаился и Григорий Евсеевич, выжидал. И дождался наконец своего часа.

* * *

Из показаний гражданина Иннокентия Потапова по кличке Поп, 1967 года рождения, ранее судимого, следовало:

В первой половине дня в субботу, когда он прогуливался по базарной площади села Потапово в целях изучения цен на промышленные товары и продукты питания, ему сообщили, что какой-то человек имеет для продажи серьезный товар, который может заинтересовать серьезного покупателя. И. Потапов попросил привести к нему этого человека, так как ему было любопытно, что это за товар. Через некоторое время в шашлычную, где он отдыхал, привели продавца. Это был молодой человек лет двадцати пяти на вид, невысокого роста, щуплого телосложения, волосы темные, средней длины, лицо круглое, правильное, без особых примет. Одет он был в брезентовые брюки и брезентовую куртку, какие носят строители, сварщики и путевые рабочие. Куртка и брюки были ему велики, поэтому рукава куртки и брюки были подвернуты.

Исходя из простого человеческого любопытства И. Потапов спросил, какой товар предлагает этот молодой человек и какую цену он за него хочет. На это получил ответ, что товар несомненно заинтересует покупателя, а цена за него — всего четыре бутылки водки. Продавец объяснил, что по случайному стечению обстоятельств денег у него нет, а выпить хочется, чему И. Потапов сразу поверил.

Он налил незнакомцу водки и предложил закусить шашлыком. Шашлык тот охотно съел, а водку пить не стал, объяснив это тем, что не хочет, чтобы его унюхал прапор, из чего И. Потапов заключил, что продавец является переодетым солдатом.

Продавец сказал, что товар у него не с собой, а спрятан, и покупатель получит его, если возьмет с собой упомянутые четыре бутылки водки и проедет с продавцом в то место, где лежит товар. Движимый простым человеческим любопытством, И.

Потапов согласился. Ему принесли водку, он посадил продавца в свою машину ВАЗ&#8209;2109 и велел водителю ехать туда, куда скажет продавец. Но тот заявил, что либо сделка будет один на один, либо ее не будет. Учитывая, что продавец не имел при себе никакого оружия, что было установлено при появлении его в шашлычной, и что для И. Потапова с его физическими данными мелкокалиберный продавец не мог представлять никакой опасности, он сам сел за руль и проехал за село по дороге, ведущей к аэродрому. Примерно в трех километрах от околицы продавец попросил остановиться, зашел в придорожные кусты и вернулся с небольшим свертком, обернутым в тряпку. В свертке оказалась ручная граната Ф-1, в просторечии именуемая «лимонкой». Граната производила впечатление новой, между ребрами была даже видна заводская смазка.

И.Потапов показал, что, увидев гранату, он сразу понял, что она похищена с военного склада. Не желая участвовать в противозаконной сделке и имея намерение сразу же передать «лимонку» участковому инспектору тов. Потапову Г. Е., он спрятал сверток с гранатой под сиденье машины, а продавцу сказал, что никакой водки ему не отдаст.

* * *

Очнулся он уже в больнице.

* * *

Как показал водитель автобуса «ЛиАЗ», принадлежащего ПМС-60, он увидел стоявшую на обочине автомашину ВАЗ-2109, а возле нее находившегося в бессознательном состоянии человека, о чем и сообщил в милицию. Посланный на место происшествия наряд доставил пострадавшего в местную больницу, где дежурный фельдшер зафиксировал сломанную челюсть и сотрясение мозга средней тяжести. При осмотре автомобиля под передним сиденьем была обнаружена граната Ф-1. Ни в машине И.Потапова, ни возле места происшествия указанной в показаниях потерпевшего водки обнаружено не было.

На основании статьи 222 часть I УК РФ, предусматривающей наказание до пяти лет лишения свободы за незаконное хранение и приобретение оружия и боеприпасов, против гражданина И.Потапова было возбуждено уголовное дело, мерой пресечения избрано содержание под стражей.

Поиск лица, якобы продавшего И. Потапову гранату Ф-1, результатов не дал.

Молодого человека с указанными И. Потаповым приметами действительно видели на базарной площади в субботу, но куда он делся, выяснить не удалось. Участковый оперуполномоченный высказал предположение, что им мог быть солдат срочной службы из воинской части, охраняющей и обслуживающей аэродром, который переоделся в спецовку, чтобы не привлекать к себе внимания, так как с тех пор, как аэродром арендовала фирма «Феникс», увольнительных солдатам не выдается, чтобы исключить пьянство и драки с местной молодежью. Чтобы проверить это свое предположение, Григорий Евсеевич Потапов и приехал к командованию воинской части.

* * *

Предположение участкового вызвало резкий протест комсостава полка. В минувшую субботу расположение в/ч не покидал ни один военнослужащий. Пристрастное расследование не выявило и случаев самовольной отлучки. По приказу полковника Тулина была произведена проверка наличия на оружейном складе гранат Ф-1. Все до единой оказались на месте. Официальная справка об этом была выдана участковому оперуполномоченному Г. Е. Потапову. Он сказал, что передаст ее следователю для приобщения к уголовному делу, и уехал удовлетворенный. Откуда взялась граната, для него было не так и важно. Для него важно было, что Поп с учетом прежних судимостей получит на всю катушку.

О пропавшей водке никто не вспомнил. О ней все и думать забыли. Подполковник Тимашук не забыл. Мысль об этой водке занозой сидела в его мозгу все время, пока он следил за ходом ремонтных работ на железнодорожной ветке и выслушивал рапорты патрулей и экипажей вертолетов.

* * *

Прочесывание окрестностей не дало никаких результатов. Кроме дрезины и похищенных с открытого склада ПМС инструментов, ничего найдено не было. Никаких следов автотранспорта в долине тоже не обнаружилось. Тщательный осмотр с вертолетов прилегавшего к аэродрому плоскогорья не выявил ни остатков костров, ни следов стоянок, ни иных признаков присутствия посторонних. Все растяжки, установленные на тропах и в руслах ручьев, были нетронутыми. Тимашук затребовал данные телеметрического контроля. Никаких нарушений воздушного пространства аэродромные радиолокационные установки не зафиксировали.

Капитан-железнодорожник обещал сэкономить час-полтора, но сэкономил гораздо больше. В двух километрах от места аварии ремпоезда он обнаружил каменистую плоскость и бросил на нее рельсошпальную решетку, прямо на грунт, без подсыпки, с минимальной рихтовкой. Получился тупик, его использовали для маневров. Отпала необходимость гонять составы на разъезд.

В 20.30, на семь часов раньше назначенного начальником ремпоезда срока, литерный состав из Улан-Удэ втянулся через въездные ворота на территорию аэродрома и встал под разгрузку. Подполковник Тимашук на радостях обнял капитана и пригласил в свой номер в гарнизонной гостинице-"заежке" выпить за железнодорожные войска настоящего виски «Блэк лэйбл», традиционно почитаемого в ГРУ. Капитан засмущался, но приглашение принял. Тимашук позвал и Тулина, полковник тоже заслуживал поощрения.

Пока накрывали на стол и готовили закуску, Тимашук достал из кейса спортивный «Адидас», свой костюм отдал почистить и залез под душ. Больше суток он был на ногах. И каких суток! Усталости он не чувствовал, усталость позже придет, когда он будет на борту «Мрии». В воздухе и вздремнет. И лишь мысль об этой проклятой водке мешала ему наслаждаться горячим душем.

* * *

Четыре бутылки водки. Почему — четыре? За «лимонку» можно было запросто получить два ящика водки. Запросил только четыре бутылки. Значит, ему нужно было именно четыре бутылки? Зачем? Что такое вообще четыре бутылки водки? В Москве и любом городе — ничто. В воинской части с сухим законом — все. За четыре бутылки водки любой солдат или прапор последнюю гимнастерку с себя снимет.

Но зачем этому странному продавцу гимнастерка? Почему были украдены спецовки?

Для тех, кто развинчивал стыки, понятно — нужны для маскировки. А этому, пятому?

Ему нужна была просто одежда, не привлекающая внимания. Значит, та одежда, которая на нем была, привлекала внимание? Что же это была за одежда?

Черные вязаные шапки. Это могли быть подшлемники. Спецназовские ботинки.

Граната Ф-1. Новая, с заводской смазкой.

Подполковник Тимашук ощутил неприятный холодок в груди. Только одна одежда могла привлекать внимание: камуфляж диверсионной группы. А четыре бутылки водки, за которые солдат последнюю гимнастерку скинет, могли служить и для другой цели.

Они могли быть пропуском в любую запретную зону.

В том числе — на территорию аэродрома.

* * *

Подполковнику Тимашуку понадобилось все его самообладание, чтобы сдержать волнение. Что толку паниковать? Если посторонний проник на объект, значит, проник. Снимать солдат с разгрузки и бросать на повальный обыск не время, нужно сначала отправить «Мрию», а потом уж устраивать всеобщий шмон.

Первый раз в жизни подполковник Тимашук пил «Блэк лэйбл», не чувствуя его вкуса.

И лишь после третьей отпустило. Все же хороший вискарь — это хороший вискарь.

Недаром «Блэк лэйбл» везли в подарок своим генералам все возвращавшиеся с холода офицеры Главного разведывательного управления. Генералы знали толк в жизни.

Налили по четвертой. Чокнулись. За дружбу всех родов войск. Но выпить не успели.

В дверь постучали. Полковник вышел, потом заглянул в комнату, кивком вызвал в коридор Тимашука. Представил старшего лейтенанта:

— Начальник смены радиолокаторщиков. Тот доложил:

— Дважды зафиксирован выход в эфир неустановленного передатчика. Импульс кодированный, расшифровке не поддается.

— Координаты?

— Запеленговать не смогли.

— Почему сразу не доложили?

— Приняли за помехи. Если выйдет в эфир еще раз, попробуем засечь. Но вряд ли получится. Импульс слишком короткий.

— Действуйте. Сделайте все, что сможете, — приказал Тимашук.

Вернулись за стол. Выпили.

* * *

И тут погас свет.

Тимашук кинулся к окну. Весь аэродром был погружен во тьму. Не горел ни один прожектор. В черноте ночи светились лишь габаритные огни и кабина тепловоза ремпоезда. Ни огонька на взлетно-посадочной полосе, ни одного освещенного окна.

Только через минуту замелькали, заметались карманные фонари.

— Сейчас включат резервную электростанцию, — сказал Тулин. — Норматив — три с половиной минуты.

Через три с половиной минуты резервная электростанция не заработала. Не заработала она и через полчаса. Капитан-железнодорожник смущенно откланялся.

Тулин и Тимашук при свете стеариновых свечей, как заговорщики, прошли в узел связи. Связь работала от аварийных аккумуляторов. Оперативный дежурный, дозвонился до энергетиков. Те сообщили: что-то на высоковольтной линии, ремонтная бригада уже выехала. Через сорок минут уточнили: на тридцатом километре взорвана одна из опор ЛЭП.

* * *

Еще через час выяснилось, почему не запускаются дизеля резервной электростанции.

Сообщение не удивило подполковника Тимашука: чего-то в этом роде он ждал.

Оказались подпиленными все трубки ТНВД — топливных насосов высокого давления. На двух дизелях трубки меняют, больше на складе нет, нужно выписывать из Читы.

Полковник Тулин матерился — беззвучно, словно читал молитву.

Дизеля наконец запустили. Лампочки горели вполнакала. Электрокраны и подъемники на эстакаде не работали: мощности станции не хватало. Когда восстановят ЛЭП, никто не знал. О разгрузке состава и погрузке «Мрии» вручную нечего было и думать.

Появился встревоженный Сивопляс, доложил: на полу в помещении резервной электростанции обнаружен инструмент, которым были подпилены трубки ТНВД.

Преступник, вероятно, обронил его в темноте.

Полковник Тулин и находившиеся в узле связи офицеры с недоумением смотрели на плоскую хромированную пластину странной формы. Они не знали, что это такое.

Тимашук знал. И Сивопляс знал.

— Серьезное дело, товарищ подполковник, — сказал он. — Чревато боком.

Тимашук кивнул. Серьезнее не бывает. Пластина была мини-ножом «Робинзон» из комплекта ножа выживания «Оборотень». Такие ножи выживания входят в штатное снаряжение диверсионных групп.

* * *

Тимашук связался с Москвой. Ермаков выслушал сообщение и приказал не отходить от телефона. Через пять минут раздался зуммер вызова.

— На линии генерал армии Г., — сообщил московский связист. — Говорите.

— Товарищ генерал армии, докладывает подполковник Тимашук… В трубке высокочастотной связи раздался пронзительный голос Г.:

— Ты, мать-перемать-распротак, чем там занят? Я тебе, так-перетак-растак, ноги выдергаю, если «Мрия» через час не взлетит! Я тебя, распроэдак-распротак-расперетак… через колено… оглоблей… «Долбаный козел! — тяжело подумал подполковник Тимашук. — Сидишь там в Москве, командуешь! Тебя бы самого сюда, мать твою!..»

Полковник, начальник штаба и оперативный дежурный внимательно слушали рулады козлиного генеральского баритона. На Тимашука старались не смотреть, отводили глаза. А молоденький лейтенант-связист даже раскрыл рот от изумления. Еще со школы он знал, что русский язык велик и могуч, но не подозревал, что настолько.

На Тимашука он смотрел с откровенным сочувствием и испугом. И этот взгляд что-то разрушил в душе подполковника. Все напряжение минувших полутора суток трансформировалось в лютую злобу.

— Долбаный козел! — рявкнул он. — Сам прилетай сюда и отправляй свою долбаную «Мрию»! Против меня действует диверсионный батальон, а ты мне про ноги выдергаю, разэдак-перетак и так!

Он коротко процитировал самого Г. и бросил трубку.

* * *

Воспоминания об уважении, с которым посмотрели на него офицеры, грело его сердце до самой смерти.

* * *

Через три минуты вновь прозвучал зуммер телефона спецсвязи.

— Докладывай, — приказал Г. — Со всеми подробностями.

Он выслушал, ни разу не перебив.

— Почему ты решил, что там батальон? — спросил Г., когда Тимашук умолк. — Сам сказал — пять спецовок.

— Пятеро не могут быть одновременно во всех местах. Слишком далеко. Плюс кто-то на передатчике. Плюс подстраховка. Пять человек не могут блокировать аэродром.

Не мне вам это объяснять. А они это сделали.

— Спокойно, подполковник, — приказал Г. — Не может там быть батальона. От силы — рота. А у тебя под ружьем полк. И сорок профи. Они одни двух батальонов стоят.

Не паникуй. Обнаружить помогу. Действуй спокойно. Хорошо бы хоть одного взять живым. Не получится — уничтожь всех. Надеюсь на тебя. Что хочешь делай, но «Мрия» должна взлететь!

Глава VIII

После всей этой беготни по долинам и по взгорьям у всех у нас ноги отваливались.

И то сказать: двадцать километров туда, двадцать обратно. И если часть пути туда мы проехали на дрезине, то назад пришлось пилить на своих двоих. И не по шпалам, а в обход, по нагорью, рискуя каждую минуту наскочить на растяжку. Да еще эта клятая брезентуха, складки которой натирали кожу даже сквозь шерстяное белье. Боцману с Доком, минировавшим ЛЭП, досталось и того больше — еще километров по десять.

Но все же самая трудная часть дела выпала Мухе. Мало того что ему нужно было незаметно добраться до Потапова — а это двадцать с лишним кэмэ, так еще нужно было незаметно вернуться, а затем инфильтроваться на территорию объекта. Я хотел послать с ним для страховки Артиста, но Муха воспротивился: он маленький, незаметный, очень безобидный. Очень. Справится. И справился. Когда под утро мы вернулись в блиндаж на горе, он уже был там, дрых без задних ног и даже легким шевеленьем не прореагировал на наше бесшумное появление. Правда, при выполнении задания он допустил оплошность и нажрался шашлыка от щедрот местного братана, которому впарил «лимонку». За что и был наказан жесточайшим поносом, который не могли утихомирить все запасы бисептола и активированного угля в наших аптечках.

Так что большую часть следующего дня он вынужден был провести не с нами, а в одиночестве в кустах, метрах в десяти от нашего лежбища. Но это выяснилось уже позже.

Мы влезли в камуфляжки из комплекта «Выдра-ЗМ», уютные, как домашняя пижама, выдавили в себя по тюбику сублимированного говна из боевого рациона питания и испытали полный кайф.

Не умеют люди ценить привычные радости жизни. Нет, не умеют. Вернуться после работы домой, переодеться, поужинать и залечь на диване с газетой или включить телевизор. Что может быть лучше? Даже если дом — яма между камней, ужин — тюбик безвкусной пасты, а телевизор — бинокль БН-2, в окулярах которого неторопливо разворачивается действо; которое можно было бы назвать «кино не для всех».

Одно время по телевизору часто крутили такое кино. Отнеся себя, как и всякий интеллигентный человек, к тем самым избранным, которым адресована эта рубрика, я честно высиживал перед экраном, пока не убедился, что все-таки не настолько интеллигентен и не настолько избран. Недоизбран.

Грустно, но факт. Моего культурного уровня явно не хватало, чтобы оценить тайные достоинства этих кинематографических шедевров. «Кино не для нас». А вот оценить то, что происходило внизу, на пространстве аэродрома, — на это моего культурного уровня хватало. Это кино было для нас. И хотя мы наблюдали его с первой минуты, зрелище не утрачивало своей захватывающей увлекательности.

Смысловым центром композиции был огромный Ант-125. «Мрия». «Мечта». И все происходящее вокруг предопределялось ею. Самолет стоял в начале главной взлетно-посадочной полосы. Нос его вместе с пилотской кабиной был задран вверх, широкая задняя аппарель опущена на бетон. Из самолета «Мрия» превратилась в гигантский летающий вагон, готовый принять в свое чрево энное количество десятков тонн груза, который двигался к ней по Транссибу. И поскольку никто из нас не представлял, каким образом можно воспрепятствовать взлету этой махины, мы решили подойти к делу с другой стороны.

Правильно поставленная задача содержит в себе и пути ее разрешения. Устроить на железнодорожной ветке небольшую аварию — это решение напрашивалось само собой.

Когда Док сказал, что нужно будет продублировать расстыковку рельсов, с этим я согласился сразу. Не помешает. А вот насчет минирования ЛЭП были у меня сомнения. Но Док не стал и спрашивать нашего согласия. Когда дошло до дела, он просто оставил меня и Артиста откручивать гайки, а сам с Боцманом двинулся по шпалам в сторону Транссиба.

Мое командирское самолюбие было слегка задето, но не настолько, чтобы начать выяснять, кто главней. Главней всегда тот, кто знает, что нужно делать. А Док, судя по его виду, знал. И нам ничего не оставалось, как подчиниться. Что я и сделал не без удовольствия. Всегда приятно, когда за тебя принимают решения и избавляют от необходимости за них отвечать. Это и составляет главную привлекательность военной службы для здравомыслящей молодежи, а главную привлекательность социализма — для широких народных масс независимо от цвета кожи и национальных традиций.

Док оказался прав. Мы рассчитывали, что пара суток спокойной жизни нам обеспечена, но железнодорожные войска оказались на высоте. Всего через шестнадцать часов после того, как состав из Улан-Удэ тормознул на разведенном нами рельсовом стыке, а вслед за ним тормознул и ремонтно-восстановительный поезд, движение возобновилось. К ярко освещенной прожекторами железнодорожной эстакаде причалили вагоны, задвигались краны, забегали солдаты, клубами черного дыма окутались «КрАЗы» с грузовыми платформами, готовые принять выплывающие из вагонов контейнеры и переместить их к «Мрии».

С высоты нашего НП мы наблюдали за этим праздником жизни с чувством гордости за боевую выучку российских железнодорожных войск. К гордости примешивалась досада оттого, что все труды наши тяжкие дали такой ничтожный эффект. Пройдет еще часов пять-шесть, и «Мрия» взлетит.

Док извлек из кармана пульт радиовзрывателя и вопросительно посмотрел на меня. А что я мог ему сказать? Только одно:

— Валяй. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Док кивнул и нажал кнопку.

Где-то там, на тридцатом километре, рванул двухсотграммовый заряд пластита, заложенный под мачту ЛЭП, опору выбило из бетона, мачта накренилась, полыхнули грозовым разрядом замкнувшиеся высоковольтные провода. Не нужно было обладать слишком богатым воображением, чтобы представить себе эту картину.

Аэродром исчез. Как и не было. Праздник кончился. Остались ночь, посвисты ветра, летящая в низких тучах луна. И мы пятеро над огромной долиной, на дне которой светились слабые габаритные огни и мелькали точки электрических фонарей.

— Дело сделано, — констатировал Док.

— Хотелось бы еще знать — зачем? — подал голос Артист.

Нам всем хотелось бы это знать. И если кто и мог дать ответ на этот вопрос, то лишь Док. Я уже понимал, что он знает больше, чем говорит. И понимал это не только я. Но Док сказал:

— Супчику бы сейчас горяченького.

— А шашлычка? — спросил Муха и, не дождавшись ответа, рванул в орешник.

— Нет, шашлычка не хочу, — подумав, сказал Док.

Отсутствие ответа — тоже ответ. Мы слишком хорошо знали друг друга, чтобы вынуждать кого-то говорить то, чего он говорить не считает нужным. Мы доверяли друг другу. Настолько, насколько это вообще возможно. Без этого мы просто не выжили бы. И не в переносном, а в самом буквальном смысле.

Впрочем, не доверяли, нет.

Верили.

А доверие и вера — это не одно и то же.

* * *

И все-таки какая-то тревога не оставляла меня. Не знаю, откуда она взялась. Даже зудело в виске. Настолько, что я не сразу сумел заснуть. Но потом все же сумел.

А проснулся от грохота вертолетных двигателей и похрюкиванья лопастей, характерного для тяжелых машин. Я прополз на НП. Боцман, которому выпало дежурить, протянул мне бинокль. Но и без бинокля было видно, как на вертолетную площадку опустился военно-транспортный стрекозел Ми-10 — летающий кран, способный нести на подвеске груз до двенадцати тонн. К нему подкатил аэродромный автобус, из него перегрузились в трюм вертушки человек пятнадцать солдат и пятеро «черных» с десантными «калашами». Стрекозел взлетел и на низкой высоте пошел вдоль железнодорожной ветки.

Это означало, что через три-четыре часа мачта ЛЭП будет поставлена на место, а еще через час-другой возобновится разгрузка состава и погрузка «Мрии». И никаких способов помешать этому у нас уже не было.

Так и вышло. И даже быстрей, чем я думал. Через два с половиной часа Ми-10 вернулся на аэродром, высадил солдат и охрану и ушел в сторону Транссиба. А еще через час на эстакаде пришли в движение все краны и погрузчики.

— А еще говорят, что армия ничего не может, — прокомментировал Артист. — Может, когда захочет.

— Когда очень захочет, — подтвердил Муха. — Да что же в этих долбаных контейнерах, если они так суетятся?

— Истребители, — объяснил Док. — Су-27 или Су-39.

— А ты-то откуда знаешь? — удивился Боцман.

— Сам смотри. Что на вагонах написано? «Собственность Улан-Удинского авиационного завода». Там как раз и делают «сушки».

Док извлек из чехла шифровальный прибор «Азимут», подсоединил к «Селене» и забегал пальцами по клавиатуре. Я взглянул на дисплей. Там появилось:

«Пастухов — Центру. Разгрузка состава возобновлена. Сохраняется ли необходимость прервать работы?»

— Отправляю? — спросил Док.

— Ну отправляй, — кивнул я. — Только как же мы их прервем?

Не ответив, Док нажал клавишу шифратора. Сигнал ушел на спутник. Я посмотрел на часы. Полдень. В Москве — шесть утра. Ответа можно было ждать часа через три: пока в этот таинственный Центр приедет начальство, пока прочитают, пока обсудят.

Ответ пришел через четыре минуты:

«Центр — Пастухову. Приказываю предотвратить вылет „Мрии“ любыми средствами».

Док охлопал себя по карманам, как человек, который ищет спички, извлек из камуфляжки черную пластмассовую коробочку радиопульта, ввел код и нажал пусковую кнопку.

Долбануло так, что с кустов стряхнуло капли росы. По проводам высоковольтной линии пробежали искры. И лишь потом донеслись раскаты двойного взрыва.

— Ексель-моксель, Док! — сказал Артист. — Сколько же ты туда зафигачил?

— Два заряда по килограмму.

— А сколько еще в запасе? — спросил я. Словно бы извиняясь, Док пожал плечами:

— Все. Больше нет ничего. Я и эти-то заложил так, на всякий пожарный.

Он снова придвинул к себе «Азимут» и набрал:

«Пастухов — Центру. Подача электроэнергии на объект возобновится не раньше, чем через сутки. Две мачты ЛЭП полностью уничтожены».

Центр спросил:

«Каким образом?»

Док показал мне текст. Я ответил:

— Не один ли им хрен? Взорвали.

Док перевел на канцелярский:

«Пастухов — Центру. Опорные мачты ЛЭП выведены из строя посредством взрыва».

Центр минут десять думал. Потом приказал:

«Доложите данные визуальной разведки. Особое внимание обратить на взлеты и посадки самолетов всех систем: количество, тип, время полетов, опознавательные знаки. Регистрировать режим работы аэродромных радаров. Докладывать обо всем происходящем на территории объекта. Не упускать ни малейших подробностей».

* * *

А в виске у меня все зудело и зудело.

* * *

Артист произнес:

— Нет ли у вас, джентльмены, ощущения, что нам отсюда нужно как можно быстрей валить?

Вот это у меня и зудело.

— Есть, — подтвердил я. — Ночью уйдем.

* * *

Но до ночи еще нужно было дожить.

Ощущение тревоги у меня все усиливалось и усиливалось, хотя для этого не было никаких очевидных причин. Все было обычным. На сторожевых вышках стояли солдаты, по двое на каждой, озирали окрестности через бинокли и стереотрубы. Грунтовку между линией ЛЭП и железнодорожной колеей утюжили бронетранспортеры и БМП с автоматчиками на броне. Усиленные патрули прочесывали русла ручьев и горные тропы.

«Мрия» стояла на прежнем месте в начале главной взлетно-посадочной полосы с задранным носом и опущенной аппарелью, готовая к погрузке. Утром пришли члены экипажа, походили вокруг нее и вернулись в военный городок коротать время в гарнизонной гостинице.

Прилетел Ми-10, забрал рабочую команду и «черных» охранников, ушел по-над железнодорожной колеей к месту взрыва. Часа через три снова появился, заправился, загрузил бетономешалку и какое-то оборудование, улетел. Задали мы работенки саперным частям. В условиях, приближенных к боевым. Ну, что делать?

Трудно в ученье, легко в гробу.

А чувство тревоги у меня все не слабело. И наконец дошло. Тишина. Не летали «миги» и «су». Все вертолеты, беспрерывно барражировавшие вчера над нагорьем, как шмели над цветущим лугом, стояли на площадках в окружении солдат охраны.

Экипажи кучковались возле машин, готовые по первому сигналу поднять их в воздух.

И еще одно наблюдение настораживало. Безлюдье возле вагончиков ПМС. Не дымили трубы «буржуек», не колготился рабочий люд. Создавалось ощущение, что всех срочно эвакуировали. А когда эвакуируют мирное население? Когда ожидают боевых действий. В военном городке тоже было непривычно безлюдно. Ну дела. Они что, ждут штурма?

Таким наблюдательным оказался не я один. Муха повертел головой, потянул носом, поморщился. На его размалеванном гримкарандашом «Туман» лице белели зубы, из-под каски поблескивали глаза.

— Чего это они не летают? — спросил он. — Вчера целый день летали, а сегодня хоть бы кто!

— Горючку, наверное, выжгли, — попытался найти объяснение Боцман. — У всех же сейчас лимиты.

— Ни фига, — возразил Муха. — Все вертушки с самого ранья заправили под завязку, я видел.

Он не стал объяснять, с какого места он это видел и что заставило его встать на рассвете, а мы из присущего нам чувства деликатности не стали спрашивать.

— И ракет нацепляли, — внес свою долю в общую копилку наблюдений Артист.

— Ракеты были, — возразил я.

— На «двадцать восьмом», — подтвердил Артист. — А на «двадцать четвертых» не было.

Он протянул мне бинокль. Я всмотрелся в сторону вертолетной площадки. И в самом деле: внешние узлы трех Ми-24 щетинились сверхзвуковыми ракетами ПТУР «Штурм-В».

— И вот что еще непонятно, — продолжал Артист. — Куда «черные» подевались? Вчера бегали как заведенные. А сегодня — ни одного.

Этой странности никакого объяснения не нашлось. Неуверенное предположение Боцмана, что им всем дали отгул, даже не удостоилось обсуждения. Гипотеза Артиста о том, что все они сидят на губе из-за того, что допустили проникновение постороннего зловредного элемента в расположение резервной дизельэлектростанции, тоже не выглядела убедительной.

Муха удалился для обдумывания в кусты, а Док вообще участия в обсуждении не принимал. Он сидел, согнув над «Селеной-5» большие плечи, и выстукивал на клавиатуре «Азимута» сообщение о результатах визуальной разведки. Время от времени поднимал к голубому небу замаскированную под болотный пенек физиономию, всматривался в легкие перистые облака, как бы пытаясь углядеть в них те самые мельчайшие подробности, которых требовал Центр, и вновь склонялся над «Азимутом». Отправив очередную порцию наблюдений, ждал уточняющих вопросов, терпеливо отвечал.

Из кустов выполз Муха и поделился результатами своих размышлений:

— Я понял! Они переоделись!

— Кто? — спросил Артист, уже забывший, о чем шел разговор.

— "Черные"!

— Во что?

— Не знаю.

— Иди еще подумай, — посоветовал Боцман. Муха хотел обидеться, но не успел и рванул в кусты. Говорят, халявного сыра не бывает. Халявного шашлыка тоже.

— Тихо! — вдруг приказал Док и поднял голову. Мы прислушались. Откуда-то сверху, с большой высоты, доносился слабый гул самолетного двигателя.

— Уже третий или четвертый раз пролетает, — объяснил Док.

Я перевернулся на спину и поднес к глазам бинокль. Успел увидеть лишь маленькое серебристое пятнышко на высоте километров семь-восемь. Оно прошло к юго-западу и растаяло в лучах склоняющегося к закату солнца. Инверсионного следа за ним не было. Значит, не истребитель. Скорость тоже была явно не сверхзвуковая — километров семьсот — восемьсот в час, не больше. Похоже на пассажирский самолет, но их трассы были очень далеко отсюда.

Я решил подождать. Километрах в трехстах — государственная граница. Если рейс не международный, самолет должен будет там развернуться. Значит, минут через сорок снова пройдет над нами.

Я оказался прав. Через полчаса вновь донесся нарастающий гул турбин. Я всмотрелся. Турбин было четыре — на консолях, под крыльями. Как у ильюшинских машин. Классический силуэт пассажирского лайнера. Что-то вроде Ил-76. И только какая-то непонятная круглая нашлепка над фюзеляжем.

— Что это у него за тарелка? — спросил Муха, временно вернувшийся к нормальной жизни.

— Какая тарелка? — не понял Боцман. — И в самом деле тарелка.

И тут мне стало нехорошо. Тарелка. Твою мать. Тарелка!

— Глуши связь! — крикнул я Доку. — Вырубай к черту! Быстро, Док! Быстро!

Он растерянно оглянулся на меня:

— Я уже все передал. А в чем дело?

Он взял у Мухи бинокль и всмотрелся в небо.

— Господи боже! Это же А-50! Или я ошибаюсь?

— Если бы!

Артист, Муха и Боцман, не закончившие такого высшего командного училища ВДВ, как я, и не обладавшие такой любознательностью и кругозором, как Док, с недоумением смотрели на меня, ожидая разъяснений.

Я разъяснил. А-50, принятый на вооружение ВВС СССР в 1984 году взамен морально устаревшего Ту-126, является самолетом дальнего радиолокационного обнаружения и управления. Он может применяться для обнаружения и сопровождения воздушных целей и надводных кораблей, для оповещения командных пунктов о воздушной и надводной обстановке, для управления самолетами истребительной и ударной авиации при их наведении на воздушные, наземные и морские цели, а также служить воздушным командным пунктом. И этому замечательному детищу Таганрогского научно-технического комплекса имени Бериева обнаружить радиопередатчик по одному-единственному сигналу и определить его координаты с точностью до метра — как два пальца обоссать. Что оно, возможно, уже и сделало.

— Передавай, — приказал я Доку. — «Замечен А-50. Пролетал раз пять. Вряд ли случайно. Наши действия?»

Муха вскочил и на четвереньках ломанулся в кусты. На ходу объяснил:

— Прихватило. Я сейчас, я быстро.

— Есть, — сказал Док.

Центр отреагировал мгновенно:

— "Немедленно возвращайтесь в исходную точку маршрута. Все ненужное бросьте. При захвате сопротивления не оказывать".

Такие приказы никому не нужно повторять Дважды. Мы кинулись по лазу в блиндаж. И только успели похватать «каштаны» и распихать рожки по подсумкам, как все пространство вокруг словно бы сгустилось от рева вертолетных движков. Три «двадцать четвертых» и «двадцать восьмой» поднялись в воздух и устремились к нашему мысу, сужая круги. Какая-то из вертушек зависла прямо над нами, воздушные струи разметали нашу маскировочную сеть, трубный небесный глас возвестил:

— Бросить оружие! Сопротивление бесполезно! Рванули светошумовые гранаты, которые мы поставили на растяжках на подходах к базе. Это означало, что штурмовой отряд заранее подтянулся на исходные и ждал только воздушной поддержки. И тут же на краю нашего лежбища возник рослый мужик в камуфляже с полевыми подполковничьими погонами и наставил на нас «калаш»:

— Не двигаться! Руки за голову! Где остальные?

И не успел я удивиться этому странному вопросу, как прыткий подполковник вдруг выронил автомат и поднял руки. Из-за его спины выглянул Муха. Одной рукой он вжимал ствол ПСС в затылок подполковника, другой придерживал штаны. И даже сквозь слой маскировочного грима на его лице читалось: «Даже посрать не дадут спокойно!»

— Прикройте! — крикнул Док и пополз по лазу к НП с такой скоростью, что только локти замелькали и завиляла обтянутая камуфляжем задница. За собой он волочил какую-то зеленую трубу, но у меня не было времени рассматривать, что это за труба. Мы влупили из всех стволов вкруговую, заставив штурмовиков вжаться в камни, а вертушки отойти на безопасное расстояние.

Была, конечно, вероятность того, что они саданут в нас ракетой или польют из пушки. Но расчет был на то, что они видели начало штурма и вряд ли захотят мочить подполковника и других бойцов, которых могло изрешетить осколками. Так и вышло. Не переставая поливать из «каштана», я оглянулся в сторону Дока. Очень меня интересовало, на кой хрен его понесло на НП. Подполковника это тоже интересовало. Он стоял выше меня и потому увидел все раньше. А потом увидел и я.

И понял, что за трубу волочил Док.

Это была «Игла».

Ручной зенитно-ракетный комплекс «Игла». Дальность полета ракеты по горизонтали — 5200 метров. При максимальной скорости цели 1450 километров в час вероятность поражения цели одной ракетой составляет 38 процентов. Чем ниже скорость цели, тем выше процент попадания. Вертолеты поражаются стопроцентно. А огромная «Мрия», неподвижно стоящая в полукилометре, — на все 200 процентов.

Док поерзал, устраиваясь поудобней, приладил на правом плече «Иглу» и припал к прицелу. Подполковник завопил так, что заглушил все вертолетные движки и грохот автоматной пальбы:

— Стой! Отставить! Стой!

Ага. «Стой». Скажи это своей тете.

Труба на плече Дока дернулась. Из заднего конца полыхнуло. Сработал ускоритель, десятикилограммовая ракета прочертила красивую дугу над аэродромом и вмазалась прямо в середину фюзеляжа «Мрии». Грохнул взрыв. Тулово самолета просело, как надпиленное бревно на козлах.

* * *

Красивый был самолет.

Теперь он наверняка не взлетит.

Док встал, поднял руки и объявил:

— Мы сдаемся!

Глава IX

То, что для Пастухова было предположением, для полковника Голубкова являлось бесспорным фактом. Самолет дальнего радиолокационного обнаружения А-50 не мог появиться над объектом случайно. Такие самолеты не появляются случайно нигде.

А-50 мог вылететь в район Потапова лишь в том случае, если бы это была зона военных действий или место проведения крупномасштабных учений с участием всех родов войск. Таких летающих командных пунктов в ВВС России было не больше трех десятков, приказ о вылете мог поступить только из Москвы.

Из Москвы он и поступил. В этом у полковника Голубкова не было никаких сомнений.

Не вызывала сомнений и цель вылета: запеленговать радиопередатчик, работу которого могли обнаружить аэродромные службы.

Поэтому Голубков сразу же приказал группе Пастухова покинуть опасное место.

Ребята сделали все, что смогли. И даже намного больше того, чего от них ждали.

Сутки, а то и двое, которые потребуются саперным частям для замены двух взорванных опор высоковольтной ЛЭП, снимали остроту цейтнота, давали возможность разобраться в том, что происходит, попытаться понять, по какому сценарию будут развиваться события.

Полковник Голубков продиктовал оператору:

— "Центр — Пастухову. Доложите обстановку". Ответа не последовало. Голубков приказал повторять вызов каждый час, собрал поступившие из Потапова шифрограммы и вернулся в кабинет.

"Пастухов — Центру. Докладываю о результатах визуальной разведки.

В продолжение двух минувших дней над окрестностями объекта постоянно патрулировали вертолеты Ми-28 и Ми-24. Время нахождения в воздухе — от двух с половиной до трех часов. Отмечались полеты Ми-4 на короткие расстояния. Кроме «Мрии», никакие транспортные самолеты не приземлялись и не взлетали.

От КПП объекта к селу Потапово нерегулярно курсировали пассажирский автобус и продуктовый автофургон. Движения большегрузного автотранспорта не зафиксировано.

Все дни, кроме нынешнего, совершали полеты истребители МиГ и Су. Время в воздухе — около получаса. Летали над аэродромом на высоте от одного до десяти километров на дозвуковых скоростях. При нахождении их в воздухе работали все радарные установки. После приземления самолеты осматривались группой механиков, производились какие-то измерения. После этого их закатывали в подземные ангары.

Опознавательные знаки на фюзеляжах отсутствуют. Возможно, из-за того, что производится перекраска поверхности.

Сообщите, на какие подробности следует обратить внимание".

«Пастухов — Центру. Уточняю модели истребителей: МиГ-23, МиГ-25, Су-25, один МиГ-29. Общее количество — примерно 15 единиц. Никакого навесного вооружения на истребителях нет».

«Пастухов — Центру. Подтверждаю предыдущее сообщение. В воздух поднимались истребители старых образцов. МиГ-29М, Су-35, Су-39 и другие новые модификации в полетах не участвовали. Цвет поверхности — от светло-серого до темно-серого, с дымчатым оттенком. Причины изменения окраски объяснить не можем. Возможно, наносится антирадарное покрытие».

«Пастухов — Центру. Данные о модификациях истребителей подтверждаем. Ошибка исключена, мы в состоянии отличить старую модель от новой. Уточнить количество машин не могу, так как сегодня они не летают. Ангары охраняются усиленными нарядами. Охранники в черной униформе, вооружены автоматами АКС».

«Пастухов — Центру. Замечен А-50. Пролетал раз пять. Вряд ли случайно…»

Голубков отложил шифрограммы. События, которые за последние двое суток произошли в районе аэродрома Потапово, имели исключительно важное значение. Но у них был и более общий смысл. Полковник Голубков понимал, что произошло нечто такое, что заставляло переоценить весь масштаб дела.

* * *

А-50. Можно было попытаться узнать, кто конкретно отдал приказ о его вылете. Но это не так и важно. Гораздо важнее другое. Сам факт. Приказ отдан. Это решение принято в Москве. И принято очень быстро. Уже одно это говорило о многом. О том, что расследование вышло на такой уровень, о котором никто и помыслить не мог. О котором, возможно, не помышлял и сам президент, давая приказ провести проверку обстоятельств гибели самолетов «Руслан» и «Антей».

Факт полета А-50 выявлял наличие разветвленной, глубоко законспирированной организации, имеющей выходы в мощные государственные структуры. И при этом скрытой от официальных контрольных органов. Это могло свидетельствовать о противозаконном характере организации. А могло и не свидетельствовать. Смотря как толковать закон. И смотря кто его толкует.

* * *

Полковник Голубков много знал о тайных механизмах государственной жизни. Но понимал, что знает далеко не все. Всего не мог знать никто. Государственный корабль был слишком большим. Не корабль — скорее Кремль. Он создавался столетиями. Наземная его часть обрастала храмами, царскими палатами, дворцами съездов. Росла и подземная часть. Множились потайные ходы, пыточные и застенки времен Ивана Грозного превращались в бункера, хранилища и узлы связи. В Георгиевском зале шла своя жизнь, парадная, а за стенами и под фундаментами — своя, тайная, предопределяя жизнь надземную, видимую. Как в театре действие видимое обеспечивается скрытой от глаз публики машинерией, так и открытая миру политика была лишь следствием тайной жизни огромного государственного организма.

Отдельные части этого организма иногда подчинялись центральной воле, а порой действовали вопреки ей. Даже в жестокие сталинские времена в недрах государственного организма происходили неконтролируемые процессы. Чем слабей хозяйская рука, тем больше эти процессы влияют на принятие решений. Когда же верховная власть не воспринимает эти импульсы, идущие из глубины, из собственного подсознания, деформируется сама власть или начинают вызревать заговоры..

Полковник Голубков откинулся к спинке кресла и уставился в экран монитора. Из черноты космической ночи наплывали мириады звезд. Компьютер появился в его кабинете месяц назад. И хотя Голубков предпочитал иметь дело с бумагой, он был согласен, что это величайшее достижение уходящего века. Да, величайшее. Как телевизор, атомная бомба и самолет.

Компьютер помогал думать.

Особенно когда смотришь на это звездное небо.

«Мы разработали широкомасштабную операцию. Суть ее в следующем. Первый же российский истребитель, который поступит к талибам, будет перехвачен…»

«Может возникнуть вопрос: почему мы вас об этом заранее предупреждаем? Ответ такой. Мы не хотим загонять Россию в угол. Мы не хотим дестабилизировать обстановку в вашей стране. Это откроет путь к власти красным…»

«В этой ситуации нас беспокоит только одно. Ваша вовлеченность в эти проекты может помешать выполнению условий нашего контракта в полном объеме. В полном, господин Ермаков…»

Что-то не то было во всем этом деле. Не то. Не то. Ощущение не правильности, смещенности акцентов, поначалу неявное, превратилось в уверенность. Еле слышный звук в двигателе уже не казался мнимым. Он предвещал утробный грохот вкладышей, обрыв шатуна, клин движка, мгновенную блокировку колес, юз. Страшный сон с холодной испариной. Только чайник отмахивается от этой мнимости, глушит ее децибелами квадрозвука. «Ой, мама, шика дам, шика дам». Водитель опытный немедленно остановится, сунется под капот, начнет всматриваться, вслушиваться, внюхиваться, щупать патрубки, материться, пинать резину, снова лезть под капот.

Он с места не сдвинется, пока не разберется, что к чему. Потому что в машине жена и дети.

Полковник Голубков подошел к окну. Погода испортилась. Срывался дождь. Блестела крыша «ауди» начальника управления. Ветер мотал над ней тяжелые кусты сирени.

Под козырьком проходной стояли два охранника в одинаковых темных плащах. По асфальту скользили машины, пробегали люди с зонтами. Посреди круглого фонтана мок купидончик.

На что мы тратим жизнь? Куда гоним, сжигая диски сцепления, надрывая сердца?

Зачем? Дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик.

«При оценке сущностного содержания этой беседы важно не только то, что Ермаков сказал, но и то, чего не сказал…»

Чего же он, черт бы его побрал, не сказал?

* * *

Вошел генерал-лейтенант Нифонтов. В мундире. Знак. Мундир он надевал, когда его вызывали в Кремль. Пожал Голубкову руку, молчаливым кивком спросил: «Есть новости?» Просмотрел последние шифрограммы от Пастухова, но так, будто не понимал, о чем в них идет речь. Потом опустился в скрипнувшее под тяжестью его большого сильного тела кресло, вытряхнул из пачки на столе сигарету и закурил.

Тоже знак. Нифонтов упорно боролся с курением. Временами успешно.

Голубков ждал. Должен был последовать рассказ о том, зачем начальника управления вызывали наверх. Но Нифонтов молчал, курил быстро, как школьник на перемене.

Потом погасил окурок и произнес:

— Они взорвали «Мрию».

— Кто? — не понял Голубков.

— "Кто"! — повторил Нифонтов. — Кто мог ее взорвать?

— Чем?

— Ракетой «Игла».

— Они взорвали две опоры высоковольтной ЛЭП, — возразил Голубков. — Об этом докладывали. Про «Мрию» я ничего не знаю.

— А я знаю. И там знают.

— Откуда?

— Я не счел возможным об этом спрашивать.

Голубков нахмурился:

— Кто взорвал — знают?

— Нет. Но очень хотят знать. Очень.

— Доложил?

Нифонтов пожал плечами:

— О чем я мог доложить? Мне даже не пришлось изображать удивления. Оно изобразилось само собой.

— Так-так, — проговорил полковник Голубков. — Так-так. Знаете, как называется этот поступок, ваше превосходительство? Государственная измена.

— Иди ты на… — ответило их превосходительство.

— Реакция?

— Крайняя озабоченность. Крайняя. Непонятно только одно — чем.

— Чего же тут непонятного? — спросил Голубков. — «Мрия» стоит пятьдесят миллионов долларов.

— Меньше. Но на это им с высокой березы начхать. «Мрия» — собственность коммерческой компании «Аэротранс». Ее трудности. Озабочены там совсем другим.

Такое у меня создалось впечатление.

А именно: что мы успели узнать и откуда. Насколько глубоко мы умудрились влезть в это дело. Я вынужден был разочаровать нашего уважаемого куратора. Сказал, что представлю отчет только после завершения операции. Как мы и договаривались.

— Не думаю, что это ему понравилось, — заметил Голубков.

— Ему это не понравилось, — подтвердил Нифонтов. — Но это его проблемы. У нас проблемы другие. Чего-то мы с тобой, Константин Дмитриевич, не понимаем. Я сейчас буду задавать тебе идиотские вопросы, а ты попытайся на них ответить.

Какого черта они нас предупредили?

— Кто? — спросил Голубков, хотя и догадывался, о чем идет речь.

— Твой друг Коллинз. С чего это ЦРУ вздумало нас предупреждать? Ничего не понимаю. В чем заключается их игра?

Голубков не ответил. Он сам уже задавал себе этот вопрос.

— Не понимаю, — с нескрываемым раздражением повторил Нифонтов. — Вот мы, допустим, узнали, что Соединенные Штаты подпольно продают свои истребители. Не знаю кому. Ирану, например. И решили, что в интересах России это дело прикрыть.

Сориентировали агентуру, выявили каналы поставки, разработали операцию.

Допустил?

— С трудом.

— Станем мы об этой операции предупреждать ЦРУ?

— Обязательно, — кивнул Голубков. — Чтобы к власти в Америке не пришли красные.

— А если серьезно?

— Нет, конечно. Мы провели бы эту операцию, задокументировали и дали знать Штатам, что такой материал у нас есть. И если они не прекратят это безобразие, мы передадим его в мировые СМИ. Разразится грандиозный скандал. Администрация Клинтона не сможет рассчитывать на кредиты Международного валютного фонда. И Америке придет полный абзац.

— Почему они не сделали так же? — спросил Нифонтов, не отреагировав на шутку, которая самому Голубкову казалась очень смешной.

— Это интересный вопрос. И совсем не дурацкий. У меня самого он время от времени возникает.

— Второй момент, — продолжал Нифонтов. — Сколько истребителей Россия может выпускать на продажу? Два-три десятка в год? Может это составить хоть сколько-нибудь серьезную конкуренцию американскому ВПК?

— Их могут беспокоить военные успехи талибов, — заметил Голубков. — Коллинз об этом прямо сказал.

Нифонтов отмахнулся:

— Для этого не нужно перехватывать наши самолеты и устраивать международный скандал. Достаточно передать Шах-Масуду десяток комплексов «Пэтриот». Что они, кстати, и сделали. Получается, что цель у ЦРУ другая. Какая?

— Продолжай.

— Третий момент. Контракт на девятьсот шестьдесят миллионов долларов. Мы об этом уже говорили. Где «Госвооружение» или этот «Феникс» возьмут столько новых «мигов» и «су»? Их просто не существует в природе. Они есть в ВВС, но кто же позволит выставить их на продажу?

— Есть еще один интересный вопрос, — подсказал Голубков. — Дубов. Он же генеральный директор «Феникса» Ермаков. Мы вычислили его по данным Шереметьева-2. Такие же данные есть в компьютерах аэропорта Кеннеди. Фоторобот у ЦРУ был. Почему они сами его не вычислили?

— Не вопрос. Наверняка вычислили. Но нам не сообщили. Хотели, чтобы мы вышли на него сами. Вывели нас на него. Простенько, по-школьному. Это не унижает твое профессиональное достоинство?

— Не обольщайся, — предупредил Голубков. — Они не считают нас дураками.

— Но и слишком умными не считают. Я скажу, почему так думаю. Никакого другого объяснения у меня нет. Они хотят сделать нашими руками то, чего не могут сделать сами. При всех их возможностях.

— Что?

— Вот именно — что? Об этом я все время и говорю. Что?

— Да, это и есть главный вопрос, — согласился Голубков. — По-моему, ответ на него — в фигуре Ермакова. На нем сходится все. Контракт с аль-Джаббаром. Шесть миллионов долларов. Покушение. «Мрия». Все это не может быть случайностью. Таких случайностей не бывает.

— Его контакт с профессором Ефимовым, — напомнил Нифонтов. — Ермаков уговаривал Ефимова вернуться в Россию.

— И это тоже. «Феникс» не занимается исследовательскими работами. Их дело — продавать самолеты. Зачем ему нужен был Ефимов?

— Стоит и об этом подумать, — признал Нифонтов. — Но меня сейчас больше интересует другое. Чем для Америки опасна Россия?

— Это действительно дурацкий вопрос, — ответил Голубков. — Ничем.

— Не скажи, Константин Дмитриевич. Ядерные материалы, ракетные технологии. Если они начнут расползаться по. миру, мало не покажется. Они и сейчас просачиваются.

А если к власти придут коммунисты, хлынут. Так что я склонен поверить Коллинзу.

Не в интересах Штатов дестабилизировать обстановку в России.

— И что из этого следует? Для нашего конкретного дела?

— А черт его знает! — в сердцах бросил Нифонтов. Он еще немного посидел и поднялся. — Ладно, трудись. Да. Не сказал тебе, о чем шла речь там, — кивнул он вверх. — Снова всплыл вопрос о существовании управления.

— Не впервой, — равнодушно отозвался Голубков. — Он всегда всплывает, когда мы влезаем не в свои дела. А как иначе? Управление для того и создано.

— Куратор известил меня, что в рамках программы сокращения государственных расходов наш бюджет урезан до прожиточного минимума. А валютная строка сведена к нулю.

— Даже так? — нахмурился Голубков.

— Вот именно. Куратор дал понять, что сейчас все зависит от нас. От того, как мы справимся с этим делом.

— Намекнул, чтобы пошевеливались? Нифонтов покачал головой:

— Наоборот. Намекнул, чтобы не пошевеливались.

— А почему не приказал?

— Не въезжаешь, Константин Дмитриевич. Здесь свои тонкости. От имени президента он мог приказать нам заняться этим делом. Отменить приказ без ведома президента — совсем другое дело. Тут в два счета можно шею сломать. Вот так-то, господин полковник. Стрельну у тебя еще сигаретку?

— Да на здоровье.

Нифонтов взял сигарету, понюхал ее и пошел к выходу. С порога оглянулся.

— Знаешь, что самое приятное в борьбе с дурными привычками? Поражения!

* * *

Взорвали «Мрию». Вот это новость. Всем новостям новость. Что же там произошло? И что происходит?

* * *

Голубков связался с дежурным оператором информационного центра. Тот доложил: вызов повторяю, группа Пастухова не отвечает.

— Продолжай вызывать, — приказал Голубков и выключил селектор.

В кабинет заглянул помощник:

— Капитан Евдокимов. Звонит по городскому. Голубков взял трубку:

— Слушаю.

— Константин Дмитриевич, я из Жуковского. Вы не могли бы сюда приехать? Прямо сейчас.

— В чем дело? — встревожился Голубков. — Что-то с Крыловым?

— Нет. Ничего такого, о чем вы подумали.

— Не говори загадками!

— Я звоню из проходной НПО. По автомату.

— Еду.

Голубков сбежал по широкой мраморной лестнице, на ходу натягивая плащ. Серая служебная «Волга» полковника уже ждала у парадного. В дверях он едва не столкнулся с лейтенантом Авдеевым. С плаща оперативника текло.

— Разрешите доложить? — спросил он, отряхиваясь. — Дождь, черт бы его. Весна называется. Ждешь ее, как любимую девушку, а вваливается сосед-алкаш.

— Об этом ты и хотел доложить?

— Извините. Это у меня от путешествия по коммуналкам. Нашел я локаторщика. Фалин его фамилия. Николай Фалин. Тридцать два года, не судим, холост. Участковым в целом характеризуется положительно, хотя в последнее время употреблял и пел громким противным голосом под караоке. Соседи выражали неудовольствие. Пришлось побегать. Из коммуналки на Плющихе он выехал, а нового адреса в справочном еще нет. Полгода назад купил однокомнатную квартиру в Строгине, перевез мать и сразу исчез.

— Как — исчез?

— Сказал, что уезжает в командировку. По работе. Куда — не сказал. Мать с ума сходила. За квартиру отдал двадцать шесть тысяч долларов. Откуда у сына такие деньги? Не иначе связался с бандитами. Не пишет. Только на днях пришла открытка.

Все в порядке, жив-здоров, вернется недели через три.

— Открытку видел?

— Так точно. На штемпеле: почтовое отделение Потапово.

— Потапово? — переспросил Голубков.

— Да. Читинская область. Почтовое отделение Потапово. Открытка странная.

Подписана одной буквой — "Н". И такое впечатление, что ее не меньше недели таскали в кармане, прежде чем бросили в почтовый ящик. Это важно?

— Все важно.

— Еще деталь, — продолжал Авдеев. — Матушка рассказала, что перед тем, как сын купил квартиру, к ним на Плющиху два раза приезжал какой-то человек. О чем-то говорил с Николаем. О чем — мать не знает.

— Какой человек?

— Серьезный. Прилично одет. На красивой иностранной машине.

— Пошли, — кивнул Голубков. Вернувшись в кабинет, он достал из сейфа фоторобот Ермакова.

— Возьми дежурную машину и дуй в Строгино. Покажи старушке. Не этот ли человек говорил с ее сыном. И сразу назад.

Голубков был почти уверен, что мать радиолокаторщика Николая Фалина опознает Ермакова. Но слово «почти» было не из его профессионального и жизненного лексикона.

* * *

Капитан Евдокимов ждал шефа в бюро пропусков НПО имени Жуковского. Пальма в углу и мягкие кресла вдоль стены напоминали о былых временах, когда проблемой было не выбить финансирование, а освоить щедро выделяемые средства. Пальма засохла, из-под обшивки кресел лез поролон. Унылую картину дополнял капитан Евдокимов, похожий на средней руки снабженца, вконец разочаровавшегося в профессии, но еще не окончательно решившего с ней порвать. Начальник бюро пропусков узнал Голубкова, но виду не подал и выполнил весь ритуал проверки документов и выписки разового пропуска. Он вызвался проводить посетителя, но Голубков сказал, что знает, куда идти.

— Что случилось? — спросил Голубков у оперативника, когда они оказались внутри режимного объекта на выложенной плитами дорожке, которую осыпал дождь.

— Крылов сказал, что ему нужно срочно вас видеть, — доложил Евдокимов. — Зачем — не сказал.

— Как он узнал, что ты со мной связан?

— Понял. Сегодня утром возле Быкова его «шестерку» тормознули два гаишника.

Заявили, что машина числится в угоне. Обыскали и хотели увезти.

— Машину?

— Его. Пришлось вмешаться.

— Почему сразу не доложил?

— По сотовому не рискнул. Мало ли.

— Что за гаишники, удалось узнать?

— Так точно.

— Как?

— Ну как… Отключили и нашли удостоверения. Служба безопасности президента.

Пятнадцатый отдел.

— Твою мать! — сказал Голубков. — Что с ними сделали?

— Извинились и отпустили.

— Твою мать! — повторил Голубков.

— А что, извиняться было не надо?

— Секретное изъятие?

— Двое. Мало, — усомнился оперативник. — Хотя… Человек на протезах, достаточно и двоих. Может, хотели помешать ему приехать на работу?

— Зачем?

— Затрудняюсь ответить.

* * *

Капитан Евдокимов остался в подъезде административного корпуса, а Голубков поднялся на второй этаж. Конструктор Крылов стоял у окна, курил «Приму» и смотрел на мокнущий под дождем МиГ-15, застывший на постаменте посреди скверика.

Сейф был открыт, на столе стоял процессор со снятым кожухом. Крупный голый череп и высокомерное лицо делали конструктора похожим на римского сенатора.

Он пожал Голубкову руку:

— Присаживайтесь. Не сомневался, что вы приедете. Кто знал о содержании нашего прошлого разговора?

— Вы, я и мой шеф.

— От кого могла уйти информация?

— Ни от кого.

— Ошибаетесь, полковник, — возразил Крылов. — Из моего сейфа исчезла дискета. С тремя фрагментами «мигов», которые вез «Антей». Из компьютера вынут жесткий диск. И это не все. Жена рассказала, что вчера днем в квартиру заходили сантехники, проверяли отопление. Никто их не вызывал. Мне это показалось странным. Сейчас не кажется. Они проверяли не отопление. Они смотрели, есть ли у меня дома компьютер. К счастью, нет. Можно сказать, что мне повезло. Когда у меня были деньги, не было компьютеров. А когда появились компьютеры, не стало денег. Вывод очевиден. Информация не могла уйти от меня. Если она ушла не от вас, значит, от вашего шефа.

— Исключено, — уверенно сказал Голубков. Конструктор поморщился.

— Утверждение нелогично. Оно продиктовано эмоциями. Что заставило вас приставить ко мне охрану?

— Не знаю, — признался Голубков. — Но не логика.

— Кто мог быть заинтересован в исчезновении информации о катастрофе «Антея»?

— Тот, кто знал, почему произошла катастрофа. И кто не хотел, чтобы об этом узнали другие. Конструктор высокомерно усмехнулся.

— Артель «Напрасный труд». Они зря старались. Исходные материалы есть в МЧС.

Восстановить дискету не составит труда. Достаточно знать, что искать. Это знаете даже вы.

— Вряд ли это удастся. Не очень удивлюсь, если окажется, что все материалы исчезли из МЧС.

— Даже так? Из этого следует, что мы имеем дело с очень серьезной организацией.

— Боюсь, что да, — кивнул Голубков.

— Сукины дети. Эти ваши коллеги, рыцари плаща и кинжала, унесли на хард-диске гораздо более важную информацию, которая им не нужна. Программу расчетов радарного отражения. Итог почти трехмесячной работы. Нельзя предложить им обмен?

Они возвращают диск, а взамен получают дискету с данными по «Антею».

— Они ее уже получили, — напомнил Голубков.

— Есть копия. Я ее сделал после разговора с вами. Не знаю почему. Шпиономания заразительна. Пойдут они на такую сделку?

— Пойдут, — сказал Голубков. — Но не на такую. Дискету они получат, а с вами произойдет несчастный случай.

— С вами, полковник, — поправил Крылов. — С вами, а не со мной. Дискету я отправил на главпочтамт до востребования. На ваше имя. Поэтому ее не нашли.

Признаться, при этом я посмеивался над собой. Оказывается, зря.

— Да, смешного тут мало. Эту программу трудно восстановить?

— Легче, конечно, чем все делать заново. Времени жалко. Не везет нам с этой работой. Полгода назад вирус попал в машины, уничтожил почти всю базу данных.

Теперь эти вот шпионские страсти.

— Полгода назад0 — переспросил Голубков. — Тогда, когда уволился Фалин?

— Не помню, чтобы я называл вам эту фамилию, — заметил Крылов.

— Мы узнали ее в отделе кадров. Он мог запустить этот вирус?

— Теоретически — да. Но не представляю, зачем ему это могло бы понадобиться. Вы — представляете?

— Нет. Но мы не можем отмахиваться от любых вариантов. Даже невероятных. Часто они оказываются самыми верными. Еще вопрос. Ваше ноу-хау — может оно представлять интерес для иностранной разведки? Скажем, для американской.

— Не думаю. У них есть «стелсы». Они могут быть заинтересованы только в одном: прекратить эти разработки у нас. Если мы сможем сделать невидимками МиГ-29 или Су-27, это потеснит их машины на мировом рынке. Не сильно, но потеснит.

— Почему — не сильно?

— Эти «миги» и «су» уже выработали моральный ресурс. Во всем мире берут на вооружение новые изделия. Которые прослужат лет пятнадцать. «Двадцать девятые» будут охотно покупать воюющие страны. Но туда продавать вооружения запрещено.

— А если не только МиГ-29 или Су-27? — спросил Голубков. — Если МиГ-23, МиГ-25, Су-25? Это возможно?

— Антирадарное покрытие можно нанести на любую машину. Если бы Россия не была связана международными обязательствами, превращение наших старых «мигов» и «су» в невидимки — да, это стало бы для Америки кошмаром. Их у нас тысячи. Как я понял, вы искали Николая Фалина и нашли?

— Да. Он сейчас в Потапове. Уехал туда полгода назад. Это село в Забайкалье. В двадцати километрах от него — аэродром военно-транспортной авиации. Его арендует ЗАО «Феникс».

Конструктор насторожился.

— "Феникс"? — переспросил он.

— Вам знакома эта фирма?

— Знакома. У нас был испытательный полигон под Воронежем. Когда финансирование прекратили, оборудование простаивало. Его купил «Феникс». Я не понимал, зачем коммерческой фирме это довольно специфическое оборудование. Теперь, кажется, понимаю. Фалин точно в Потапове?

— Да.

— Значит, они делают то же, что и мы?

— И продвинулись гораздо дальше, — подтвердил Голубков. — Фалин написал матери, что вернется домой недели через три. Есть и еще информация. За последние месяцы в Потапове истрачено сорок шесть тонн авиационного керосина. Совершали полеты над аэродромом пятнадцать истребителей. Старых моделей. МиГ-23, МиГ-25, Су-25. И только один МиГ-29.

Крылов с сомнением покачал головой:

— Такая программа не может быть самодеятельностью коммерческой фирмы. Она должна быть санкционирована на очень высоком уровне.

— Мы не знаем, на каком уровне она санкционирована. Я знаю только одно. Такого противодействия, как сейчас, мы не испытывали никогда.

Конструктор нахмурился:

— Вы понимаете, полковник, что это значит?

— Мне кажется, да, — кивнул Голубков. — Кошмарный сон для Америки близок к тому, чтобы превратиться в реальность.

— Это кошмар не для Америки, — резко возразил Крылов. — Это кошмар для России.

Рано или поздно об этом станет известно. Для всего мира мы превратимся в изгоев, в мразь. Надеюсь, что вы не правы, полковник. У вас слишком богатое воображение.

Даже в Советском Союзе подпольная торговля оружием в таком масштабе была невозможна. А мы все-таки демократическая страна.

— Но немножечко нищая, — напомнил Голубков. — А это — миллиарды долларов. Тех самых, что мы клянчим у Международного валютного фонда.

— Миллиарды, — согласился конструктор. — Но это бандитские миллиарды. С них будет капать кровь.

— Бытует мнение, что при всех своих декларациях Америка тоже занимается подпольной торговлей оружием.

— Это проблемы Америки, а не России. Если ваш сосед вор, вы тоже станете воровать? Если он убийца, вы станете убивать? Послужит это вам оправданием? Я далеко не идеалист, полковник. Но я восемь лет был испытателем. Там я оставил свои волосы. И ноги. И вот что я вам скажу: Бог есть.

Крылов тяжело поднялся, постоял у окна и обернулся к Голубкову:

— Что происходит, полковник? Что происходит со страной? С нами? Мы привыкли думать, что живем в средней полосе России. Березки. Зайчишка-зайка серенький. И вдруг выясняется, что мы живем не в средней полосе России, а в каких-то чудовищных джунглях. И под каждой елкой не волчок — серый бочок, а голодные львы. В окружении шакалов. И все это не завезено к нам. Все это и есть мы.

Голубков промолчал. Но конструктор и не ожидал ответа.

— Вернемся на грешную землю, — проговорил он. — Эту программу нужно остановить.

Кто бы ее ни санкционировал.

— Даже если это сам президент? — спросил Голубков.

— Да. Даже если это сам президент. Он не мог этого сделать. По определению. Он президент демократической России. Если страна станет бандитской, она востребует другого президента. Возможно, он уже ждет.

— Вы сказали, что у меня слишком богатое воображение, — заметил Голубков. — А у вас?

— Я оперирую фактами. Только фактами. И логикой. Будем называть вещи своими именами. Это заговор, полковник. Заговор против новой России. Она может нам нравиться или не нравиться, но другой нет. Это больной ребенок. Со всеми наследственными пороками. Его легко убить. Но где мы окажемся после этого? Вы обязаны предотвратить этот заговор. Это ваша профессия, полковник. В конце концов, вы за это получаете деньги.

— Конечно, конечно, — покивал Голубков. — За мою зарплату только такие заговоры и предотвращать.

— Полагаете, есть связь? — с иронией поинтересовался конструктор. — За маленькие деньги предотвращают маленькие заговоры, за большие — большие? А за очень большие?

— За очень большие деньги заговоры не предотвращают. За очень большие деньги заговоры устраивают.

Крылов хмуро усмехнулся:

— Ерничаем. Всю жизнь ерничаем. Булыжник — оружие пролетариата. Ирония — оружие интеллигенции. Средство самозащиты. Я полагал, что спецслужбы вооружены лучше.

Ладно. Я попросил вас приехать, чтобы получить совет. Вы в этих делах разбираетесь лучше меня. Следует мне объявить о краже хард-диска? Или сделать вид, что ничего не случилось?

— Следует, — сказал Голубков. — Не только диска. Но и дискеты. Укажите в протоколе, что именно было на дискете. Информация о причинах гибели самолета «Антей». Подчеркните, что эта информация уникальна и не может быть восстановлена. И потому вы требуете сделать все, чтобы ее вернуть.

Крылов недоверчиво взглянул на собеседника:

— Верите, что вернут?

— Нет, — ответил Голубков. — Верю, что не вернут. Но после этого я смогу снять с вас охрану.

* * *

В машине он угрюмо молчал, исподлобья смотрел, как тянутся по обочинам придорожные поселки и стынут под проливным дождем милые русскому сердцу березы.

Средняя полоса России.

* * *

Джунгли.

Заговор. Твою мать. Только нового ГКЧП не хватает. Из чего ему вылупиться, из какого желтка? Инфляция усмирилась. Правительство молодого премьера ведет успешные переговоры с МВФ о займе в восемь миллиардов. Президент хоть и болеет, но вожжи не ослабляет. Даже левые в Думе притихли. Выступают, но привычно, по обязанности, без сердечного ликования. Заговор. Весной заговоров не бывает.

Заговоры бывают осенью, когда народ возвращается из отпусков и вспоминает, что не худо бы изменить жизнь к лучшему.

И все-таки Крылов прав. Против логики не попрешь. Нужно называть вещи своими именами.

Да, заговор. Вопрос только один. Насколько он осознан? Что это? Обычная совковая дурь: хапануть под носом мировой общественности несколько миллиардов долларов и сделать вид, что я не я и лошадь не моя? Или хладнокровный расчет?

Голубков машинально потянулся закурить, но раздумал. Рассеянно повертел пачку в руках, перечитал всегда раздражавшую его надпись: «Эти уникальные сигареты высшего качества воссозданы на основе элитных сортов табака, поставлявшегося ко двору Петра I из Европы, и способны удовлетворить самого требовательного знатока, верящего в возрождение традиций и величия Земли Русской».

Он сунул пачку в карман и вдруг понял, что не верит в возрождение величия Земли Русской. И не хочет верить. Величие Земли Русской всегда было оплачено слишком большой кровью. А слишком маленькой крови не бывает.

Кровь всегда большая.

Всегда.

* * *

В управлении полковника Голубкова уже ждал лейтенант Авдеев. Мать Николая Фалина не опознала Ермакова. По ее утверждению, к ее сыну приезжал совсем другой человек: лет тридцати пяти, рослый. И фамилия его была не Ермаков, а какая-то украинская. В настольном календаре сына она нашла номер телефона, по которому Николай Фалин звонил этому человеку, и его фамилию. Фамилия его была — Тимашук, а телефонный номер, как выяснил лейтенант, принадлежал центральной диспетчерской ЗАО «Феникс».

Голубков приказал оперативнику представить рапорт и поднялся к себе. Сбросив плащ, не присаживаясь, достал из сейфа досье, а из него — свой проект докладной записки на имя Президента России. Нашел фразу, которая всплыла у него в памяти уже после того, как он вышел из кабинета Крылова:

«Эксперт Крылов располагает неопровержимыми доказательствами, что в трюме „Антея“ было не два истребителя МиГ-29М, как указано в документах, а как минимум три».

* * *

Эта фраза едва не стоила Крылову жизни.

Теперь многое стало понятно.

Почти все.

Заговор. И это не дурь. Дурь не прикрывают так плотно. И на таких дальних обводах.

Твою мать.

Оставалась малость. Выяснить, кто стоит во главе этого заговора.

* * *

После этого можно будет с чистой совестью застрелиться.

Полковник Голубков запер сейф и спустился в информационный центр. Дежурный оператор доложил: группа Пастухова на вызовы не отвечает.

— Рация не могла выйти из строя?

— Рация исправна. Сигнал идет. Радионавигационная система работает в автоматическом режиме.

Голубков приказал дать точные координаты с привязкой к местности. Оператор вывел на экран монитора схему объекта. На него наложилась координатная сетка с пульсирующей точкой передатчика.

Навигационные сигналы шли с территории аэродрома. Голубков нахмурился. Что за черт? Они проникли на объект? Но такого приказа они не получали. Приказ был: срочно убираться к чертовой матери. В спешке бросили рацию, а ее нашла охрана?

Не исключено. Тащить лишние десять килограммов по горам, да еще при спешном отходе, — мало радости. Вполне могли бросить. И правильно сделали.

* * *

А если не успели уйти?

Голубков молча смотрел на экран, мял в руках незажженную сигарету.

— Что передать? — спросил оператор.

— Пока ничего. Повторяй вызовы.

Голубков вышел из бокса и поспешил к начальнику управления. В приемной его остановил помощник:

— Извините, товарищ полковник. Александр Николаевич занят. У него посетитель.

— Кто? Помощник сказал.

— Кто?! — ошеломленно переспросил Голубков. Помощник подтвердил:

— Да, он. Председатель правительства Российской Федерации. Бывший.

Глава Х

Первые недели после своей отставки бывший председатель правительства России чувствовал себя калифом Гаруном-аль-Рашидом из «Тысячи и одной ночи». Эти сказки Шахерезады он читал в глубоком детстве, не помнил о них ничего, кроме того что этот всемогущий калиф переодевался в одежду простолюдина и ночами ходил по Багдаду, ловя кайф от своей неузнанности.

Приставка «экс» к должности премьер-министра, на которой он провел долгие шесть лет, и была прикрытием его могущества, маской для непосвященных. А посвященных было очень немного, пальцев на руках хватит пересчитать. Для остальных его внезапная отставка была прихотью президента, который любил время от времени устраивать кадровую чехарду, чтобы показать, кто в доме хозяин. Даже в Госдуме, где с нетерпением ждали отчета правительства, ничего не поняли и возмутились.

Одно дело потоптаться на премьере, повозить его мордой по столу, набирая политические очки, а совсем другое убрать его, самую серьезную фигуру в исполнительной ветви власти. А с кем работать? С этим шибздиком Кириенко?

Президенту даже пришлось пригрозить роспуском Думы, чтобы добиться утверждения молодого премьера. Утвердили. Через не хочу, с третьего захода. Этот раунд был выигран вчистую. Отношение думского большинства к бывшему премьеру обрело оттенок благожелательства. Опала — она всегда способствует. Что и требовалось.

Это сыграет свою роль, когда придет время.

И уже тогда, в кулуарах Думы, он ощутил себя аль-Рашидом. К нему подходили, выражали сочувствие. Он держался безучастно, как человек несправедливо обиженный, но не считающий возможным высказывать свое отношение к решению президента. А сам посматривал на собеседников из-под седых бровей, запоминал.

Этот искренне сожалеет. Надо же, а долбал при каждом удобном случае. Эти вроде бы и сочувствуют, но с внутренним говнецом, с глубоко скрытой издевкой. Ладно, учтем. А эти ну вообще. Ах, мерзавцы! Да у него жопа гладкая, как биллиардный шар, оттого что они ее вылизывали! Или, если сказать прилично, залысины у него такие большие. А теперь решили, что ноги об него можно вытирать? Ну подлецы!

Ничего, ничего. Воздается. Всем воздается.

Но через некоторое время он начал ощущать вокруг себя пустоту. Все реже звонила «вертушка». Рабочий календарь, прежде заполненный до отказа, зиял пустыми страницами. Телевизионщики уже не кидались к нему при любом его появлении на людях. Он чувствовал, как его неудержимо сносит с главной струи политической жизни в тихую заводь, где медленными кругами плавает мусор. И ему даже начинало казаться, что он не калиф в одежде простолюдина, а самый обыкновенный простолюдин. Что он и есть тот, за кого его все принимают: отставной премьер, политический тяжеловес, превратившийся в одночасье в политический мыльный пузырь. Разглядывая по утрам в зеркало свое большое тяжелое лицо, он с неудовольствием отмечал, как оно разглаживается, сходят тени, появляется барственная холеность — печать бездельников.

Клеймо бывших.

Он знал, что этот период будет, что нужно быть готовым к нему, нужно спокойно его переждать. Отсутствие во власти — дело опасное. Уйти легко, вернуться трудно. И хотя тут был особый случай, он все же не ожидал, что воспримет это так болезненно. Не думал, что его так быстро забудут. После стольких лет во главе правительства. И каких лет. Чего только не было за эти годы. Как вспомнишь, так вздрогнешь. Гиперинфляция. Кризис 93-го, когда страна была на грани гражданской войны. Чеченская катастрофа. Президентские выборы 96-го, стоившие Ельцину трех инфарктов, а его сподвижникам — седых волос. И хоть бы одна блядь вспомнила теперь, кто вывел корабль России из этих бурь. Воистину истории чужда благодарность. Вечерами он смотрел телевизор, и у него портилось настроение. По всем каналам порхали молодые реформаторы, пространно разъясняли свои программы.

Показывали, какие они умные. Острили с журналистами, выпендривались на тусовках.

Мотыльки, однодневки в красных штанах. Валютный коридор. Макро-фуякро.

Приписывали себе то, что было достигнуто им, его нервами и бычьими трудами, его пахотой. Порхайте, порхайте. Недолго вам порхать.

Схема его отставки и последующего возвращения во власть была тщательно просчитана, но экс-премьер был опытным политиком и понимал, что любые схемы корректируются жизнью, всего не предусмотришь. Вариант, когда его судьба полностью зависит от воли президента, не давал никаких гарантий на будущее.

Президент непредсказуем, его поступки определяются не прихотью, как казалось многим, а потрясающей политической интуицией, поистине звериным чутьем. Если он увидит более выигрышный для себя вариант, пиши пропало, ничем его не остановить.

Да и чем можно остановить человека, который развалил великий и могучий Советский Союз, чтобы перехватить власть у Горбачева, и приказал расстрелять из танков Белый дом с законно избранным парламентом, когда тот попытался встать у него на пути. И потому Экс (как называли его журналисты и как даже сам себя он стал называть) очень внимательно следил за ситуацией, чтобы в самом зародыше предупредить возможные осложнения.

Ситуация ему не нравилась. И больше всего — то, как идут переговоры с Международным валютным фондом. До него доходила информация, что речь идет уже не о восьми миллиардах долларов, а чуть ли не о двадцати. Если такое соглашение будет заключено, экономика на какое-то время стабилизируется и вопрос об отставке правительства Кириенко соответственно снимется с повестки дня. Рано или поздно она обязательно произойдет, но для него, Экса, это может оказаться слишком поздно.

Да, самая большая и постоянно возрастающая опасность таилась в его выключенности из реальной политики. Чем дольше он находится в простое, тем яснее становится, что не так-то уж он и нужен, не такой уж незаменимый. Пост лидера общероссийского политического движения создавал лишь иллюзию участия в жизни. Он понимал, что это только иллюзия. По-настоящему к жизни его привязывало другое — вовлеченность в самые важные и тайные государственные дела. Этого вместе с должностью не отнимешь.

Одним из таких дел была программа «Феникс».

* * *

Достигнув Москвы, сообщение о взрыве «Мрии» неизвестными диверсантами вызвало шок у людей, причастных к делу. Экс был единственным, кто воспринял это сообщение без паники, даже с некоторым удовлетворением. Еще не зная никаких подробностей, он понял, что у него появился хороший шанс напомнить о себе, показать, что даже сейчас, в отставке, он продолжает держать в своих руках важнейшие, хоть и скрытые от общественности, государственные дела.