/ Language: Русский / Genre:detective,

Банда Тэккера

Айра Уолферт


Уолферт Айра

Банда Тэккера

Айра Уолферт

Банда Тэккера

Пер. - В.Курелла, Т.Озерская

В. Вас спрашивали - хотите ли вы вступить в объединение?

О. Никто нас не спрашивал - хотим мы или не хотим.

В. Как же это произошло? Расскажите подробно.

О. Он сказал: впредь будете получать одну треть доходов от вашего бизнеса. Две трети - мои.

В. Кто сказал?

О. Тэккер. Так оно и произошло.

В. И все?

О. Он еще сказал...

В. Кто сказал?

О. Тэккер. Он сказал, что переломает мне все кости, вышибет из меня дух, если я буду артачиться.

В. Он так именно и сказал: "вышибу дух"?

О. Нет, он сказал, что прихлопнет меня на месте... с ним не поспоришь.

В. Так буквально и сказал: "прихлопну на месте"? Это его точные слова?

О. Слова? Ему не нужно никаких слов. Это же Тэккер.

В. Вы, что же, хотите изменить свое первоначальное показание и заявляете теперь, что он ничего вам не говорил?

О. А я не показывал, что он что-нибудь говорил. Нет, сэр, зачем ему говорить? Это же Тэккер. Стоит ему только мизинцем шевельнуть, как все бросаются к нему со всех ног.

В. Итак, вы утверждаете, что он вам ничего не говорил. Это точно?

О. Да, сэр, точно. Да ведь я его даже в глаза не видал.

...выдержка из протокола по делу подсудимого Бэнта.

&

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СИЛА САМСОНА

1

История эта не имеет начала и, в сущности, - как вы сами убедитесь, если прочитаете все до последней строчки, - не имеет и конца.

Это рассказ о нашем современном мире и о том, что этот мир делает с человеком, и о том, как встает перед ними - перед миром и перед человеком - вопрос, на который каждый из них должен ответить как сумеет:

Кто будет портным и кто куском сукна в руках портного? Может ли человек перекроить мир так, чтобы он был ему впору? Или мир кроит человека по своей мерке?

Итак, это рассказ о человеке, который прилаживает к себе мир, когда это ему удается, и прилаживается сам к миру, когда ему не остается ничего другого. Это рассказ о том, как оба они - мир и человек - проносятся через вселенную, вцепившись друг в друга и изменяя друг друга в этой схватке.

С чего это началось и когда это кончится? Ведь изменившийся человек изменяет своих детей, а изменившиеся дети опять вынуждены приспособляться к тем же условиям существования. Они вынуждены участвовать в борьбе, прилаживать мир к себе и сами к нему прилаживаться. Борьба эта изменяет их еще больше, и сами они, в свою очередь, еще больше изменяют своих детей.

Так как этому трудно найти начало, наш рассказ может начаться когда угодно, и он начинается осенью 1930 года. Двое мужчин, белый и мулат, вели деловую беседу в конторе гаража в одном из цветных кварталов Нью-Йорка. Белого звали Лео Минч. До сих пор он арендовал этот гараж, но владельцы гаража увидели возможность повысить арендную плату, так как дела Лео шли неплохо, что увеличивало ценность помещения. Они подали в суд, расторгли договор, вышвырнули Лео из гаража и сдали гараж новому съемщику.

Новый съемщик чувствовал себя как-то неловко. Гараж еще не давал прибыли, а мысль о будущих барышах не успела заполонить его настолько, чтобы заглушить чувство неловкости. Он разрешил Лео пользоваться конторой в обеденные часы, чтобы тот мог привести в порядок свои дела.

Мулата звали Самсон Кэнди. Это был высокий, грузный мужчина, родом с Вест-Индских островов, пользовавшийся некоторым весом в Гарлеме как маклер и агент по продаже недвижимости. Он явился к Лео с деловым предложением, и вдруг, в ту минуту, с которой начинается наш рассказ, его совершенно неожиданно охватило беспокойство: он почувствовал, что не знает, как отнесется к его предложению Лео.

До сих пор Самсону Кэнди и в голову не приходило беспокоиться на этот счет. Его предложение относилось к предприятию, именуемому лотереей. Держать лотерею было делом противозаконным. Но Кэнди это как-то не казалось противозаконным делом. В тех краях, где он вырос, лотереи были разрешены правительством и считались обыкновенным коммерческим предприятием. Поэтому закон, запрещающий лотереи в Нью-Йорке, Кэнди воспринимал просто как местное установление, как некое дополнительное условие, с которым данное предприятие должно считаться, - своего рода надбавка к налогу и риску. И вдруг, без всякой видимой причины, - Кэнди не мог бы даже объяснить, откуда это взялось, - у него возникло опасение, что Лео может отнестись к делу иначе. Это сбило Кэнди с толку. Его слова становились все менее и менее вразумительными, смысл их все более и более туманным.

Лео Минч сидел неподвижно и как будто слушал. Его небольшое хмурое лицо потускнело от дум, а глаза сузились. Глаза у него были влажные и слегка навыкате, и казалось, что в них переливаются все чувства, отражавшиеся на его лице. Однако Кэнди не мог бы сказать - прислушивается Лео к тому, что ему говорят, или к тому, что происходит у него в душе. "А быть может, подумал Кэнди, - он просто конченый человек и ему сейчас хочется только одного - соснуть?" Кэнди не раз встречал таких людей, особенно с тех пор, как разразился кризис. С виду они были люди как люди, но сосредоточиться не могли. Всякий раз, когда им нужно было над чем-нибудь хорошенько подумать, они приходили в болезненное возбуждение и от них уже нельзя было добиться толку; или их начинало клонить ко сну, и от этого тоже было мало толку.

"Это ясно, как божий день", - подумал Кэнди. И все же ему совсем не было ясно. Собеседник, казалось, слушал как следует и время от времени вставлял какое-нибудь замечание, и тогда видно было, что он слышит, что ему говорят. И все же его ответ приходил всегда чуть позже, чем следовало бы. Он отвечал лишь после того, как наступало молчание и притом достаточно длительное, чтобы стать ощутимым.

"А может быть, - подумал Кэнди, - он просто сидит тут и сокрушается над самим собой?" Ведь не станет же он, решил Кэнди, строить из себя невесть что, невесть какую важную персону, словно ему лень даже нагнуться, чтобы подобрать лишний доллар? В газетах писали, что брат Лео - Джо Минч, по кличке "Джо-Фазан", принадлежит, как всем известно, к тэккеровской банде и является одним из главных заправил у Тэккера, и владельцы гаража расторгли договор с Лео именно потому, что полиция обнаружила в гараже грузовики с пивом, принадлежащие Тэккеру и поставленные им туда на хранение. "Что он за птица такая, - думал Кэнди, - чтобы сидеть тут и корчить гордеца, точно и я для него недостаточно хорош и дело мое ему не по вкусу?"

А в это время Лео сидел и думал ни о чем. Едва только ему стало ясно, что Кэнди зашел не просто поболтать, а предложить сделку, которую нужно было обдумать, как всевозможные мысли зароились у него в голове. Слова Кэнди долетали до него сквозь жужжание его собственных мыслей. Порой отдельные слова тонули в этом жужжании. Порой оно заглушало их совсем. В словах не было достаточной силы, чтобы подавить жужжание.

"Я не у дел" - было первое, что подумал Лео, и он снова и снова возвращался к этой мысли. "Да, так, ясно, - говорил он себе. - Доходов никаких, одни расходы. Да, вот оно что, мой друг, мой старый, испытанный друг, мой лучший, мой единственный друг за все пятьдесят лет, за всю жизнь, - ты выброшен на улицу, и твои издержки пожирают тебя. Ты как собака, которая грызет свой собственный хвост".

Образ собаки отчетливо возник в его сознании. Пока Кэнди что-то плел, неопределенно и туманно, Лео следил за собакой, которая вертелась колесом, стараясь ухватить себя за хвост. Собака была голодная. Она не резвилась. Она хотела сожрать свой хвост. Следя за собакой, Лео видел и самого себя: вот он, позавтракав, слоняется без дела до обеда, вот он обедает и слоняется без дела до ужина, вот он ужинает, ложится в постель, и мысли его тоже начинают слоняться без дела. Лео думал об этом и продолжал видеть собаку, - он уже не мог разобрать, где собака, а где он, голова у него закружилась. Он закрыл глаза. Собака исчезла. Головокружение понемногу проходило. Когда оно совсем прошло, Лео открыл глаза и посмотрел на Кэнди. Он увидел вымученную, заискивающую улыбку на лице Кэнди. Кэнди говорил, что на этом деле никто не теряет, - он знает совсем никудышных держателей лотерей, но даже им до сих пор не удалось разориться. Улыбка Кэнди успокоила Лео. Кэнди еще не добрался до сути дела, и Лео, не слушая его, ничего важного пока не пропустил и подумал: да, да, конечно, разумеется, нужно что-то сделать с остатками денег. Но что? На что может надеяться человек, не имеющий достаточно средств, чтобы свести концы с концами, сейчас, когда все на свете катится под гору? У него есть 23000 долларов они вложены в доходные дома. Их можно скинуть со счетов. Вычеркнуть. Сказать им прости-прощай. Не о чем толковать. Еще месяц, ну пару месяцев ему удастся выплачивать в банк проценты, а потом...

Хотя Лео сидел неподвижно, он почувствовал, как его указательный палец скользнул по горлу и лицо скорчилось в гримасе.

У него были кое-какие акции и облигации, оставшиеся после попыток нажить состояние на бирже, - попыток, которые он предпринял, когда его выставили из гаража. Все это теперь и ломаного гроша не стоит. Страховые полисы он заложил, чтобы сохранить дома, так что и тут почти ничего не осталось. В банке у него лежало около 4000 долларов наличными; это, в сущности, было все - все, что отделяло теперешнего Лео от одинокого голодного старика на скамейке парка. Если он возьмет эти последние сбережения и вложит их в какое-нибудь дело и потеряет их, как все сейчас все теряют? Что с ним тогда будет? А если он этого не сделает - разве что-нибудь изменится? Просто конец будет немного отсрочен - только и всего. Либо это новое дело пожрет его, либо он пожрет себя сам, - вот и вся разница.

- И вам ничего не нужно вкладывать, - говорил Кэнди. - В этом же вся прелесть. Какую-нибудь мелочь для начала, а дальше вы будете работать на деньги игроков. - Он заискивающе улыбнулся, заглядывая Лео в глаза, и замолчал в ожидании ответа.

От наступившей тишины у Лео застучало в висках. Он почувствовал, что Кэнди ждет от него ответа - понимающего кивка, ободряющей улыбки чего-нибудь, какого-нибудь знака. Он наклонился вперед, и губы у него уже сложились в улыбку. Но тут же его охватило желание сделать что-нибудь сейчас же, прежде чем он проест свои последние деньги.

- Зачем вы тратите столько слов понапрасну, почему не приступаете прямо к делу? - нетерпеливо спросил он.

Кэнди удивился - не столько самому вопросу, сколько нетерпеливому тону, каким он был задан.

- Я полагал, что нужно в общих чертах познакомить вас с делом, ответил он.

- Нет, выкладывайте все сразу, самую суть - чего вы от меня хотите, сколько денег? Если вы пришли говорить о деле, нечего ходить вокруг да около.

- Да это же совсем не то. Вам не нужно выкладывать деньги - это дело совсем другого сорта. Вот позвольте, я вам сейчас все объясню.

От молчания у Лео начинало звенеть в ушах. Он вспомнил, что до ужина еще далеко, а потом еще долго, долго надо ждать, пока придет время ложиться в постель, да и в постели долго будешь еще ворочаться с боку на бок, пока уснешь. Впрочем, особенно спешить со сном тоже нечего, ведь утром незачем вставать, можно валяться хоть целый день, если бы не многолетняя привычка подыматься спозаранку, чтобы заработать лишний доллар.

- Ладно, объясняйте, - сказал Лео со скучающим видом, откидываясь на спинку стула. - Мне, кстати, сейчас некуда спешить. - Кэнди следил за ним с беспокойством. Он никак не мог решить, с кем имеет дело - с человеком, который слишком хитер для него, или с человеком растерянным и плохо соображающим. Но так или иначе, он уже чувствовал, что особого барыша ему тут не получить.

Лео знал кое-что о лотерейном бизнесе. Это была очень популярная в Гарлеме азартная игра - там ее именовали "тройкой". Каждый играющий выбирал три цифры и составлял из них трехзначное число. Если выигрыш падал на это число, то игрок получал 600 на 1. Ставил 5 центов - получал 30 долларов. Ставил 1 доллар - получал 600. Номера разыгрывались ежедневно, и в разные периоды выигравшее число определялось разными способами. В тот период, о котором идет речь, пользовались показателями тотализатора на скачках.

Лица, собиравшие ставки, назывались сборщиками. Кое-кто из них постоянно слонялся возле гаража, когда Лео был еще здесь хозяином. А трое из держателей лотерей, или, как их называли, "банкиров", ставили к Лео в гараж свои автомобили. Все служащие гаража до единого изо дня в день играли в "тройку". Да и сам Лео время от времени ставил 5-10 центов, чтобы "поддержать коммерцию", а если повезет, так и выиграть. Лео знал, что каждый сборщик работает на комиссионных под наблюдением контролера, которому и сдает все собранные деньги за вычетом комиссионных. На каждого контролера работало несколько сотен сборщиков. Контролер также брал себе комиссионные из денег, полученных от сборщиков, а остальное отдавал банкиру. Банкир выплачивал выигрыши, покрывал расходы по содержанию предприятия, а остаток клал себе в карман.

Лео никогда не смотрел на лотереи как на серьезный бизнес. Он считал это просто способом зарабатывать деньги, которым пользуются люди, не имеющие настоящего дела. Но Кэнди уверял, что это дело как дело, не хуже всякого другого. Он сказал, что может перечислить по именам целую кучу банкиров-лотерейщиков, зарабатывающих от 1000 до 1500 долларов в неделю чистоганом. Тут Кэнди для внушительности сделал паузу. - Кое-кто из них я мог бы их всех назвать по именам, - продолжал он, - получает свои денежки изо дня в день, точно, как по часам, и имеет пятьдесят тысяч долларов в год чистого доходу. - И он снова замолчал для вящего эффекта. Но на этот раз молчание продлилось чуть дольше, чем следовало. Лео ощутил тишину, воцарившуюся в комнате, и стряхнул с себя задумчивость.

- Все это чушь, - проговорил он.

Кэнди почувствовал себя оскорбленным. Лео прочел это на его лице.

- Все это черт знает какая чушь, - повторил Лео, - заставлять людей в рваных штанах бегать, высунув язык, и выискивать какие-то жалкие гроши.

У Кэнди неизменно торчала во рту толстая двадцатицентовая сигара. Эта сигара - наряду с двумя бриллиантовыми перстнями, булавкой в форме подковы, усеянной розочками и рубинами, рубашкой из вискозного шелка и костюма из плотной шерстяной материи, который Кэнди носил зиму и лето, должна была создавать ему "вывеску". Когда дела у него шли туго, он не зажигал сигары до самого вечера, пока не отправлялся домой на боковую. Сейчас он осторожно перекатывал в губах незажженную сигару, стараясь не раскрошить ее, потом вынул изо рта и, бережно держа двумя пальцами, чтобы не помять, принялся ее рассматривать, избегая насмешливого взгляда Лео. Лео не двигался; злобно усмехаясь, он смотрел на макушку склоненной головы Кэнди, но при этом так напряженно вслушивался в свои мысли, что не замечал его вовсе.

Мысли Лео суетились, как мошки вокруг стеклянного колпака лампы; они сновали, бились, прыгали; и, как мошки, которые всегда стараются забраться внутрь колпака, так и мысли Лео метались по поверхности сознания, напрасно стремясь проникнуть вглубь. А в глубине, в подсознании, он был испуган не тем, что не сумеет добыть денег, а тем, как ему придется их добывать. Он был человеком, уважающим закон, а его нужда в деньгах не хотела признавать никаких законов.

В своих делах Лео всю жизнь держался в рамках закона. Он начал рассыльным в одной из фирм, торговавших шерстью, а затем открыл собственное довольно крупное дело. Но война и последовавший за ней бум, и новые фирмы, возникавшие, сливавшиеся, боровшиеся друг с другом, и методы, применявшиеся ими в этой борьбе, - все это привело к тому, что Лео уже не мог справиться со своим делом. Крупный капитал, внутри которого шла ожесточенная борьба, превращал шерстяную промышленность в лотерею, а ярды шерсти - в лотерейные билетики. Мелкие дельцы в шерстяной промышленности делали ставку на ставку крупных дельцов, а те делали ставку на ставку потребителей, делавших ставку на ставку дельцов. Цены бешено скакали вверх и вниз, вне всякой зависимости от стоимости товаров. Это создавало дутый рынок, мешавший операциям рынка настоящего. Лео был человек робкий. Он приходил в смятение в атмосфере общей неуверенности. При таком состоянии рынка дело его становилось весьма рискованным, но Лео вынужден был рисковать, если хотел остаться коммерсантом, и он рисковал, - рисковал неохотно, боязливо, со страху просчитываясь. Однажды резкое падение цен застало его врасплох, с полками, забитыми товаром, и, прежде чем цены успели подняться, кредиторы обрушились на него, требуя денег, и ему пришлось прикрыть лавочку.

Хотя у Лео хватило бы еще кредита, чтобы снова заняться торговлей шерстью, но он не мог себя к этому принудить. Пережитый страх вызвал в нем отвращение к этому бизнесу. И он нашел для себя другую лазейку - торговлю вразнос молочными продуктами на окраинах города. Лазейку эту оставила ему строительная промышленность, не поспевавшая за быстрым ростом города во время бума. На окраинах не хватало лавок.

После этого Лео зарабатывал на жизнь, торгуя маслом, яйцами и молоком, которые он разносил по домам. Но это его не удовлетворяло. Ему казалось, что такое занятие не приносит пользы. Всю жизнь он был купцом, торговал товарами, а не услугами. Торговля услугами казалась ему бессмысленной. Лео должен был чувствовать, что приносит пользу, а если этого не было, в нем зарождалась неуверенность. К тому же дело было ненадежное. Он уже заранее знал, чем оно кончится. Крупный капитал оставил ему лазейку, но лишь потому, что до нее еще руки не дошли; скоро закроется и эта лазейка, и Лео прихлопнут в его норе, если он не успеет вовремя оттуда выбраться. Скоро здесь кругом понастроят лавок, и тогда ему не выдержать конкуренции. Он торгует доставкой, а она никому не будет нужна.

"Я похож на мышь, которая лакомится, пока кошка спит", - сказал себе Лео и, продав не без выгоды свою клиентуру, купил лавку в начинавшем застраиваться квартале. Ему хотелось расширить дело и открыть несколько филиалов, но бороться с владельцами разветвленной сети лавок было ему не под силу, а одна лавка казалась делом слишком мизерным - это значило спуститься очень уж низко по лестнице бизнеса. Лео продал лавку - опять с барышом - и стал развивать эту коммерцию: покупал лавки в застраивающихся кварталах, налаживал дело, потом переуступал его с выгодой для себя.

Так он рылся в объедках на задворках большого нового мира, который строили для себя крупные воротилы. Он рылся ожесточенно, глубоко запуская руки в отбросы. В борьбе за клиентуру он пользовался испытанным методом: торговля в убыток, премии и всякие поблажки покупателям, недоступные конкурентам, для которых лавка не афера, а единственный источник дохода. Однако привлечь покупателей, а потом продать лавку человеку, которому не под силу будет удержать их, не торгуя себе в убыток, особенно когда начнут нажимать крупные фирмы, - это казалось Лео не совсем честным, и он чувствовал, неудовлетворенность и тревогу.

Помимо лавок, Лео промышлял и на других задворках крупного капитала. Он покупал и перепродавал недвижимость, когда подвертывался подходящий случай, а свободное время заполнял игрой на бирже. Спекулировал Лео на недвижимости весьма осторожно; капитала вкладывал как можно меньше, а из приобретенной собственности выжимал все без остатка. Он оттягивал платежи по закладным, оплату налогов, подкупал инспекторов, чтобы они "до поры до времени" смотрели сквозь пальцы на положенный по закону ремонт. А когда арендная плата с лихвой покрывала затраченный капитал, он выходил из игры и предоставлял кредиторам наложить арест на имущество. Затем, внезапно, он со всем этим покончил. Он отшвырнул все это от себя с гневом и облегчением, словно высвободился из каких-то злых и омерзительных тисков. По крайней мере так ему казалось. Он чувствовал избавление, и где-то в глубине души осталась гадливость к тому, от чего он избавился. Он вложил крупную сумму в два доходных дома, рассчитывая выкупить закладные и приобрести дома в собственность. Потом снял помещение для гаража. Ему надоело использовать различные помещения просто как давильный пресс для выжимания прибыли, - он решил сам вести дело.

Но где бы ни пытался укрыться Лео, мир, в котором он жил, преследовал его по пятам. Какие бы баррикады он вокруг себя ни воздвигал, мир рушил их и принуждал его к единоборству. Из-за кризиса доходы от домов сократились и вложенный в них капитал сразу обесценился, в то время как Лео должен был выплачивать проценты по закладной полностью. Когда же Лео захотел оказать услугу брату, с которым не виделся много лет, он лишился своего гаража. Конкуренты Тэккера пронюхали про его связь с Лео, грузовики с пивом были конфискованы, и гараж опечатан. Владельцы гаража увидели для себя возможность нажиться на беде Лео и сдали гараж новому арендатору за более высокую плату. И снова Лео был выброшен в мир, в котором он чувствовал себя голым, неприкаянным и беззащитным.

Деньги - этого было еще недостаточно, чтобы подавить постоянно жившее в нем чувство неуверенности. Конечно, ему нужны были деньги как воздух, без них его мозг задыхался. Но деньги сами были ненадежны. Лео нужно было еще и "положение" - солидное место в обществе, делающее человека неуязвимым для врагов. Деньги - только предмет первой необходимости. Деньги нужны, чтобы уцелеть. "Положение" нужно для того, чтобы, уцелев, вести сносное существование. И в эти последние дни, когда Лео чувствовал себя затравленным зайцем, он начал бояться того существования, к которому желание уцелеть могло его принудить. Пример его брата, - страшного Джо Минча, по кличке "Джо-Фазан", был у него перед глазами. И еще одно живое воплощение подстерегавшей его опасности сидело перед ним в образе Самсона Кэнди, осторожно и вкрадчиво делавшего ему предложение об участии в лотерейном бизнесе.

Но сознательно отдать себе отчет в грозившей ему опасности Лео не мог. Если бы он это сделал, ему пришлось бы разобраться в ней и понять, в чем она состоит, понять, как мало у него осталось надежды на спасение. Тогда чувство неуверенности поколебало бы его рассудок. Он стал бы или апатичным, или чересчур возбужденным - обычные для депрессии виды шока. Поэтому, когда опасность становилась слишком явной, его сознание погружалось в пустоту. Оно стремилось к тому, чтобы его еще недодуманные и неосознанные мысли так и оставались недодуманными и неосознанными. Кэнди видел лишь отражение этой борьбы и ломал себе голову над этим отражением, а Лео в самой гуще борьбы казалось, что он "грезит наяву"; он никак не мог сосредоточиться и, лишь ощущал по временам то безотчетное презрение к сидевшему перед ним человеку, то безотчетную злобу, как это бывает, когда столкнешься с опасностью, в реальность которой не хочешь верить.

Бережно перекатывая в длинных узловатых пальцах незажженную двадцатицентовую сигару, Кэнди раздумывал: стоит ли продолжать разговор? Он знал одного банкира-лотерейщика, попавшего в беду. Тому не повезло: на его банк пало слишком много выигрышей, больше, чем он был в состоянии выплатить. Теперь он пытался выплачивать их в рассрочку. Игроки тем временем перестали делать ставки у банкира, чьи дела пошатнулись, и комиссионные сборщиков и контролеров сразу сократились. Если бы им подвернулся подходящий банкир, они, не задумываясь, бросили бы своего старого хозяина, предоставив ему самому выкручиваться из долгов. Кэнди знал всех семерых контролеров. Он знал: к кому бы они ни перешли, они уведут за собой всех своих сборщиков - тысячи полторы, а может быть, и больше, - а имя "Минч" явилось бы для них немалой приманкой. Гараж сделал Минча значительной персоной в Гарлеме. Это был самый большой гараж в этой части города. А нити, связывающие Минча с Беном Тэккером и Джо-Фазаном, делали его еще более притягательным для игроков. Имя Тэккера означало большие деньги, выплату выигрышей с неукоснительностью и быстротой Английского государственного банка и полную гарантию от вмешательства полиции. Как-никак, а полиция иной раз арестовывала сборщиков, если накрывала их с поличным - с лотерейными билетами в руках. Эти билеты представляли собой узкие полоски бумаги с обозначением номера, на который ставил игрок, и размера ставки. Когда полиция конфисковывала билеты, игроки теряли не только возможность выигрыша, но и свою ставку. Однако опасность ареста никак не могла грозить сборщикам, работающим на мистера Тэккера или на мистера Минча, чье имя отныне неразрывно связывалось в Гарлеме с именем Тэккера. Во всяком случае, игроки будут чувствовать себя застрахованными от убытка и охотно отдадут свои ставки сборщикам мистера Минча, а больше ничего и не требовалось. Но если мистер Минч будет так ломаться, если он будет напускать на себя невесть что, словно ему лень даже нагнуться, чтобы подобрать лишний доллар, - стоит ли в таком случае сообщать ему лишние сведения?

Узловатые пальцы продолжали крутить сигару. Молчание не прерывалось. Кэнди сидел молча, понурив голову. Лео злобно усмехался и молчал, пока не ощутил молчания; тогда он попытался вспомнить, что говорил Кэнди, но не мог, и ему бросилось в глаза, что тот держит незажженную сигару.

- Нате! - Лео вынул из кармана спички. - Закуривайте вашу сигару.

Самсон Кэнди удивленно поднял голову.

- Нет, благодарю, - сказал он.

Лео знал, что сигара - точный показатель состояния дел Самсона Кэнди, но в эту минуту мулат вызывал в нем только презрение, а к презрению примешивалась ненависть, которая была для Лео столь же непонятна, сколь и непреодолима. Он чиркнул спичкой и поднес ее к сигаре.

- Ну же, Сэм, - сказал он. - Посмотрим, будет ли она гореть. - Самсон отдернул сигару и, наклонившись над столом, задул спичку. Он задул ее медленно и задумчиво.

- Вы хотите испортить мою сигару? - произнес он, помолчав, и смущенно рассмеялся.

Лео рассмеялся тоже, не без злорадства. На одну минуту он ощутил свою власть над Самсоном. И: тут же с непоследовательностью человека, стремящегося уйти от самого себя, Лео почувствовал себя жалким и беспомощным. Он вдруг понял, что сила не у него, а у Самсона. Самсон пришел к нему, чтобы заключить с ним сделку, и эта сделка не по душе Лео. И все же он пойдет на нее. Он свяжется с этими жуликами и будет вести жульническую игру и подкупать полицию, чтобы она не сажала его в тюрьму. Все потому, что он бессилен против Самсона. Подлинная сила была у Самсона, и Лео почувствовал ее и не мог уже противиться ей с той самой минуты, когда Самсон упомянул, что ему не придется рисковать крупной суммой, чтобы получить хороший барыш.

Затем, почти непроизвольно, почти не отдавая себе отчета в том, что он собирается сказать, движимый каким-то подсознательным чувством, он сделал вялую попытку воспротивиться предложению Самсона.

- А что будет с лотерейщиком, когда я переманю к себе его контролеров? - спросил он.

Вопрос этот прервал речь Кэнди в ту минуту, когда он старался втолковать Лео, какое это верное дело и как он, не задумываясь, взялся бы за него сам, не будь у него столько дел на руках.

- С кем? - спросил он озадаченно.

- С банкиром, который влез в долги. Что с ним будет, когда я прикарманю его дело?

- Ах, с ним! С ним все будет кончено. Он лопнет, останется за флагом, вот и все.

На минуту Лео почувствовал жалость к этому человеку и стал убеждать себя, что не может поступить с другим так, как поступили с ним, - не может отнять у человека дело и выбросить его на улицу, да еще в такое тяжелое время. Но эти чувства очень быстро заглохли, и он тут же подумал, что в конце концов капитал банкира останется цел. Когда сумма выигрышей превышает сумму ставок, держатель лотереи прикрывает лавочку - и все. Его кредиторы против него бессильны. Закон не встанет на их защиту. Банкир же, выходя из дела, теряет сущую безделицу. У него нет ни фабрики, ни завода только контора, обставленная двумя-тремя столами и дюжиной стульев. Склада с товаром он тоже не держит. Его товар - наличные деньги. Они лежат у него в кармане. Они притекают каждый день, а выигрыши он выплачивает на следующие сутки. Даже жалование ему не нужно платить своим служащим, все они - за исключением конторщиков и полиции - работают на комиссионных и берут свои комиссионные вперед.

Итак, капитал Лео тоже останется цел. Ему не придется вкладывать в дело все до последнего цента. Лео долго сидел, раздумывая над этим. Где-то в глубине еще гнездился страх, но он принимал его за волнение. Затем снова что-то поднялось в нем и заставило еще раз воспротивиться сделке.

- Почему это вы меня облюбовали? - крикнул он. - Почему вам не пойти к кому-нибудь другому, кто уже знаком с этим делом?

- Да, видите ли... - Кэнди принужденно улыбнулся. Если он откроет Лео, почему ему нужен именно такой человек, как он, Лео решит, что может обойтись без посредника, и постарается от него отделаться. - Я, видите ли, считал, что мы с вами вроде как бы старые приятели, знаем друг друга не первый день... Мне говорили, что вы подыскиваете себе дельце, и я хотел быть вам полезен.

- Да я-то чем могу быть вам полезен? Я ведь рад бы, вы знаете, Сэм. Я всегда рад помочь. Всю жизнь имел из-за этого неприятности. Только с какой стати эти контролеры пойдут ко мне, когда им стоит только шаг шагнуть, чтобы устроиться у другого банкира, у которого дело уже на ходу?

- У вас есть имя, мистер Минч.

Лео подозрительно взглянул на Кэнди. Вот оно - то, чего он ждал! Лео хотелось, чтобы было, наконец, произнесено имя Тэккера, заявлено о его связи с Тэккером во всеуслышание! Это должно было пробудить в нем страх, а страх, быть может, придаст ему силы взбунтоваться против всего этого дела. - Я ведь здесь со всем покончил, вы знаете, - сказал он, движением руки давая понять, что имеет в виду гараж.

- Знаю, но у вас есть имя, мистер Минч, первоклассное имя, как раз то, что нужно.

- Какое у меня имя? Я покончил здесь со всем, говорят вам. Начисто. Я не имею больше никакого отношения к этому гаражу. Это не мой гараж. Я просто сижу в этой конторе, потому что больше негде сидеть. Ни один гвоздь мне здесь больше не принадлежит.

- Правильно, правильно. Очень хорошо. Вам, с вашим именем, совсем не нужен гараж, он только свяжет вас, когда вы займетесь лотереей.

- Да с каким именем? Говорят же вам... Какое у меня имя?

- Как раз такое, какое нужно для этого дела.

- Да что это за имя? О чем вы толкуете?

- О том, что все мы слышали, мистер Минч. О чем мы читали в газетах.

- Тэккер?

- Да, это то, что нужно для дела. Его имя в один месяц сделает вас богачом, даже если вы весь месяц будете сидеть сложа руки.

- Вы хотите, - закричал Лео, и голос его сорвался на какой-то тонкий, испуганный писк, - вы хотите, чтобы я вошел в дело вместе с Тэккером?

- Нет, нет, - сказал Кэнди. - Вовсе нет, нам нужно только имя. В глазах людей вы и он... вас называют вместе, после того что здесь произошло.

- Я не имею ничего общего с Тэккером, - сказал Лео. Он повысил голос. Я его в глаза не видал. Я не узнал бы его, если бы увидел. Я знаю о нем не больше, чем о крысе, которая тут скребется под полом. - Он встал. - А этот братец мой, который связался с ним! - закричал он. - Хотите знать правду? Я и брата-то видел не больше двух раз, с тех пор как мы расстались еще совсем мальчишками. И видеть не хочу. Для меня он все равно что покойник.

Самсон поднялся тоже. Лео в сердцах повернулся к нему спиной и сделал несколько шагов по комнате. Затем снова обернулся к Самсону и внимательно вгляделся в его лицо. Но в мясистых складках цвета дубленой кожи он прочел только одно: Кэнди озадачен. Лео ужа не испытывал страха. Он ждал, что как только имя Тэккера будет упомянуто рядом с его именем, он даст почувствовать Самсону свою силу. Но этого не случилось. И сейчас мозг Лео работал быстро и четко: Самсон не поверил ему. Никто не поверит ему. Все будут думать, что он скрывает свою связь с Тэккером. Но если дело обернется так, что придется доказывать правду, - что ж, тогда он может сослаться на свои собственные слова. Разве он не говорил им? Чем он виноват, если они не хотели верить? А пока что имя Тэккера будет служить солидным обеспечением для дела. Что-то вроде золотого запаса. Неважно, что его нет в действительности. Нужно только, чтобы люди верили, что он имеется.

Лицо Самсона утратило теперь изумленное выражение и сделалось бесстрастным. Он видел, что злобный страх в глазах Лео сменился сначала задумчивостью, а затем веселым, хитрым огоньком.

- Вы хотите сказать, что вы лично никогда не обращаетесь к ним и они лично не обращаются к вам? - спросил Самсон.

Кэнди чуть заметно улыбнулся. Затем улыбка расплылась, и из-за раздвинутых губ высунулись зубы. Лео с минуту вглядывался в улыбку Кэнди, но, казалось, не видел ее. Потом и на его лице проступила хитрая улыбочка.

2

Самсон не понимал причин своей власти над Лео, не понимал их и Лео. И сколько бы Самсон ни пытался их понять, он бы не смог, и, вероятно, не смог бы и Лео. Причины были слишком сложны. Не только то, что пережил сам Лео, сыграло здесь свою роль, но и множество иных, ему неведомых событий, происходивших: одни - вне поля его зрения, другие - еще до появления его на свет. Одно из таких событий произошло в небольшой меблированной квартирке, которую его родители снимали в восточной части Манхэттена, в той самой спальне, где родился Лео, а потом и его брат Джо. В тот вечер, когда произошло это событие, Лео было двенадцать лет, а Джо - восемь, и они спали рядышком в детской.

Мальчики спали, а их мать, Сара Минч, уже давно прикованная к постели тяжелым недугом, умирала в соседней комнате. Отец возился около постели, стараясь не глядеть на жену. В комнате было очень тихо, и Джейкобу казалось, что тишина обволакивает его, как облако, Джейкоб и сам был болен. Уже много лет его преследовало ощущение, что его тело заживо гниет. Ему было просто не под силу смотреть на Сару, видеть, как она лежит с закрытыми глазами, словно в гробу. Джейкоб, согнувшись, возился около постели; кровь приливала к его склоненной голове, и шум крови прорывался сквозь обволакивавшее его облако тишины.

Когда уже нельзя было больше притворяться, будто он что-то делает, Джейкоб разгладил и без того гладко лежавшее одеяло на неподвижном теле жены, все еще не глядя на ее лицо. После этого он выпрямился и застыл на месте. Сперва он смотрел в пол, потом перевел взгляд на стену, обвел ее глазами, добрался до угла, снова опустил глаза в пол и больше уже никуда не смотрел. Так он стоял, уставясь в пол широко открытыми пустыми глазами. Потом взгляд его упал на руку жены. Он старался понять, почему он не может взглянуть жене в лицо? Какая-то сила удерживала его. Голова словно окаменела на окаменевшей шее и не могла подняться. Его мучил стыд. Но почему? Разве он ее чем-нибудь обидел? Должно быть, он просто боится, взглянув на нее, увидеть, что она умерла. При этой мысли лицо у него сморщилось, но он все еще не мог поднять голову. Он робко, просительно коснулся пальцем ее руки. Рука была неподвижна. В испуге он поднял глаза и увидел, что жена умерла.

"Отмучилась", - подумал он.

Эта мысль пришла неожиданно, он даже не сразу понял ее. Он старался ее понять. Слово, выразившее его мысль, запало ему в душу, и от него волнами расходился страх. Страх оседал все глубже и глубже, потом подымался снова, сотрясая мозг.

- Развязалась! - взвизгнул Джейкоб. Облако тишины всосало в себя его крик, и комната ответствовала на него молчанием. Джейкоб взглянул на дверь, за которой спали его сыновья. - Мальчики! - крикнул он, не двигаясь с места, широко раскрытыми глазами уставившись на дверь. - Ваша мать отмучилась!

Лео и Джо заворочались в постели, но не проснулись, и никто не разбудил их.

Сару лечил молодой врач, другой был бы Джейкобу не по карману. Врач этот оказался, как говорится, добрым малым. Врачебная деятельность все еще импонировала ему, и очерстветь он тоже еще не успел. Он с лучшими намерениями принимал на себя любую ответственность, хотя подчас был недостаточно для этого сооружен.

Поэтому за время болезни Сары он неизбежно должен был прийти к выводу, что Джейкобу важно узнать истинную причину смерти жены. Если Джейкоб поймет, что Сара умерла главным образом потому, что хотела умереть, он, может быть, ради сыновей, пересилит себя и не пойдет по ее пути. Врачу не пришло в голову, что отец и мать втайне, без слов, сговорились покончить с собой и что стыд Джейкоба у постели жены объяснялся стыдом за этот их сговор.

Как только мальчики ушли из дому, врач приступил к делу, - очень осторожно, издалека. Предстоящий разговор - та же хирургия, думал он, и поэтому, прежде чем что-либо сказать, тщательно подбирал слова. Джейкоб, несомненно, уже винит себя в смерти жены. "Если бы я поступил так, а не этак, сделал бы это и не делал бы того", - и при этом, верно, вспоминает какую-нибудь мелочь. И если ему прямо, без обиняков сказать: "Да, это правда, в какой-то мере вы виноваты, - вы не пробудили в ней желания жить", - можно сотворить непоправимое зло. Нет, тут требуется хирургия. Правду нужно вскрыть, но искусно, так, чтобы не вызвать шока.

Но вскоре врач обнаружил, что Джейкоб как будто не понимает или не желает понять, что человек может вызвать в себе болезнь и даже умереть от нее, если будет постоянно вбивать себе это в голову. И перед тяжестью задачи, которую он себе поставил, у доктора опускались руки. Нельзя сказать, чтобы доктор был так уж занят, но он был молод, и потому его всегда терзало ощущение, что за всеми делами и занятиями стоит его собственная жизнь и ждет его. Он решил, что этим следовало бы заняться кому-нибудь из друзей Джейкоба, с мнением которого тот считается. Но где найти такого друга? На похоронах, кроме соседей, никого не было, а Джейкоб, казалось, стоял несколько выше окружающей его среды. Врачу на мгновение пришла мысль самому стать этим другом. Однако на это у него действительно нет времени. Где он возьмет время? А потом, при каждом посещении, будет возникать неловкость: платить ему за визит или не платить, и если, допустим, платить, то за что собственно? Кто, в самом деле, станет ему платить за такого рода лечение, если он не специалист в этой области, не вполне специалист, по существу, только дилетант? Нет, нет, он не может делать все для всех.

Тем не менее, раз начав, он продолжал, правда уже менее осторожно.

- Тут, знаете, все вместе сошлось, одно к одному, у нее не было никакой сопротивляемости. Она катилась под гору, как снежный ком, понимаете, тут все наслаивалось и наслаивалось. Ну вот, так и получилось.

- Но почему же это случилось именно с ней? - воскликнул Джейкоб.

- Я ведь вам сказал, никакой сопротивляемости. Так всегда и бывает. У человека нет сопротивляемости. Он заболевает. Чем сильнее развивается болезнь, тем быстрее падает сопротивляемость.

- Почему же именно у нее не было сопротивляемости? Ведь Сара была крупная, сильная женщина.

Доктор, видимо, смутился.

- Организм изнашивается, - сказал он наконец.

- От родов?

- Да нет же! С чего вы взяли, к данному случаю это никакого отношения не имеет. - Доктор говорил резко. Он знал, сколько зла может натворить такая мысль, если она завладеет вдовцом. А ведь разговор этот он начал исключительно ради сыновей Джейкоба, особенно из-за младшего, Джо, который ему очень нравился.

Теперь врач снова оказался в затруднительном положении и злился на себя. Резкость его тона разрушила настроение, которое он терпеливо создавал, стараясь разъяснить Джейкобу, что случилось с его женой, так, чтобы тот не почувствовал при этом стыда или раскаяния. Он хотел только одного - вызвать в Джейкобе желание побороть присущее и ему тяготение к такого рода смерти. Теперь, чтобы воссоздать соответствующее настроение, потребуется слишком много времени и слишком много слов. А врач не мастер был говорить, да и времени у него в обрез. Нет у него времени.

- Я хочу вам кое-что сказать... Может быть, вам трудно будет понять, уяснить себе, что это значит и какое это имеет отношение к данному случаю, - начал было он и запнулся, потому что никак не ожидал, что выйдет так сухо и деловито. Потом, путаясь все больше и злясь, продолжал: - Мне хочется, чтобы вы поразмыслили над тем, что я вам скажу, подумали как следует и поняли, что это значит и почему я вам об этом говорю. Это очень сложно, так что подумайте хорошенько и не торопитесь с выводами. Нужно долго, очень долго думать, чтобы все это понять, думать месяцы, а может быть, даже годы.

Джейкоб кивнул, поудобнее устроился на стуле и даже весь подался вперед. Все это очень ему нравилось. Он любил, когда его жизни придавали какую-то значительность с помощью громких слов.

- Так вот, - сказал врач, - есть нечто такое в нашем сознании, о чем мы сами и не подозреваем. Это загадка, как и многое другое. Теперь подумайте о том, что происходит в вашем сознании: там что-то есть, а вы об этом даже и не знаете, даже представления не имеете. И если вы себе скажете, что это есть в вашем сознании, вы тут же возразите, скажете - неправда! А оно все-таки там есть - там, в ваших собственных мыслях.

Врач замолчал, и Джейкоб, хоть и сидел все так же подавшись вперед, казался разочарованным.

- Вы понимаете, что это значит? - воскликнул врач и добавил с ожесточением, потому что уже ругал себя за то, что затеял весь этот разговор: - Нет, сразу вы этого не поймете, это невозможно. Но вы поразмыслите над этим. Думайте об этом почаще. Вот ваши мысли. Они в вашем мозгу, а вы о них ничего не знаете, никогда и ничего о них не слышали, вам до них и дела нет. Однако они все же там, и в их распоряжении электричество и химические вещества, в их распоряжении - сила, и они могут воздействовать на ваше тело и сделать с ним все, что захотят, тогда как вы сами ничего об этом не знаете, хотя это ваше собственное тело и ваш мозг.

Джейкоб сидел, вытаращив глаза. Он уже не был разочарован. Электричество, химические вещества, сила... Его огорошенный мозг неуклюже ворочал все эти неожиданные слова. Путь, который избрала Сара, был ему теперь ясен. Он, собственно, с самого начала это понимал. Обвинение само, непроизвольно, вырвалось у него, когда он увидел ее мертвой. "Развязалась!" - крикнул он. Но тогда это не было для него так ясно, как сейчас, так ясно, как проторенная тропа, внезапно открывшаяся путнику.

- А я и не подозревал, - сказал он, так и оставшись с вытаращенными глазами и разинутым ртом.

- Ну конечно, но вы должны поразмыслить над этим, почаще думать об этом, и тогда вы поймете, что так оно и есть, что в мозгу происходит таинственный процесс, который влияет на вас. А когда вы убедитесь, что это так, тогда поймете, к чему я это все говорил. Но не воображайте, что вам это удастся с первого раза. Заранее скажите себе: нет, это, мол, не то. Не так я себе это все объясняю. И во второй и в третий раз вы наверное потерпите неудачу, пока, наконец, может быть, через несколько лет, все не станет вам ясно.

- А я об этом даже никогда и не подозревал, - повторил Джейкоб.

На доктора вдруг напал страх, словно он сделал пациенту укол и забыл, что именно он ему впрыснул. Он испуганно впился в лицо Джейкоба, стараясь разгадать, ввел ли он ему под кожу состав спасительный или смертельный. Но лицо Джейкоба ничего ему не раскрыло. На нем было написано изумление, печаль и тревога.

"Вся беда в том, - уходя, говорил себе врач, - что я принимаю все слишком всерьез".

Мальчики вернулись домой уже после ухода врача.

Джейкоб позабыл слова врача быстрее, чем о них забыл врач. Во всяком случае, он быстрее изгнал их из своего сознания. Но слова эти оставили свой след в его мозгу, потому что это было то, что он искал.

С того дня Джейкоб всегда чувствовал усталость. Он думал, что это от горя, но горе сравнительно скоро утихло, а усталость все не проходила. Она стала хронической. "Я и сам очень болен", - думал Джейкоб.

Борьба за смерть началась в нем. Она происходила где-то за пределами сознания. Жена и врач показали ему выход из жизни, которую он влачил. Он боялся пойти по этому пути и знал, что все равно по нему пойдет. Он отвергал этот путь ради детей и из чувства самосохранения и в то же время упорно приближался к нему. Страх и борьба истощали его тело, лишали сил. Он плохо спал, плохо ел, но не понимал, что причиной тому его страх, его борьба; он чувствовал только полный упадок сил и думал, что это от горя.

"Разве я могу болеть? - мысленно восклицал он. - Что же будет с моими мальчиками?"

Потом он почувствовал, что скоро умрет. Такова его судьба. Ему не везло всю жизнь, судьба всегда была против него. Если бы не мальчики, он бы ничуть не опечалился. Нет, он очень устал, и близость смерти не опечалила бы его.

У него в организме, как у всякого горожанина, гнездились туберкулезные бациллы. Они и стали теми хищниками, которые принесли ему смерть. Его мозг воздействовал на нервы, нервы воздействовали на железы внутренней секреции, те воздействовали на реакции органов. Слаженная работа организма нарушилась, химические и электрические процессы и силы разбушевались в его теле и разбудили дремавших хищников. Стенки легкого, державшие их в плену, истончались, крошились, распадались.

"Я долго не протяну", - думал Джейкоб.

Разбуженные хищники зашевелились, потянулись за пищей. Они глодали Джейкоба и жирели, глодали и жирели.

"У меня нет сопротивляемости, - думал Джейкоб. - Моя грудь словно из бумаги - ветер продувает ее насквозь".

У Джейкоба открылась чахотка. Вскоре он умер.

Перед смертью Джейкоб привел в порядок хозяйство и дела, - он сделал все, что может сделать портной, не имеющий ни гроша в кармане. Как-никак Джейкоб чувствовал ответственность за Лео и Джо. Он переехал с сыновьями на другую квартиру, совсем маленькую, с которой они могли управиться одни, и научил их вести хозяйство - стряпать, убирать комнату, ходить на рынок, стирать и даже шить.

До этого времени Лео всегда был в тени - младший брат заслонял его. Появление Лео на свет было не только нежданным, но и нежеланным для его родителей. В те годы Сара и Джейкоб еще вели упорную борьбу с нищетой, и эта борьба заполняла всю их жизнь. С появлением на свет ребенка борьба стала казаться безнадежной.

Они делали все, что могли, для Лео. Они ласкали его, возились с ним, твердили себе и друг другу о своей любви к нему. Но всем своим существом они были втянуты в борьбу с той жизнью, которую вынуждены были вести. Ребенок был в стане врагов. Какой бы противоестественной ни казалась им неприязнь их к ребенку, как бы они ни противились ей, как бы ни негодовали на самих себя, как бы ни пытались ее подавить - неприязнь эта жила в них. Они глубоко запрятали ее, но она жила. Они уверяли всех, что любят своего ребенка, уверяли в этом друг друга, и самого ребенка, и даже - в тайниках души - самих себя. Но нищета сделала ребенка их врагом, и они не могли любить Лео.

Когда же, четыре года спустя, на свет появился Джо, Сара и Джейкоб уже прекратили бесполезную борьбу и сложили оружие перед нищетой, приняв ее как неизбежную спутницу своей жизни. Но для Лео это пришло слишком поздно и уже не могло ничего изменить.

Отказавшись от борьбы с нищетой, Сара и Джейкоб научились от нее прятаться. Для этого они хватались за любую возможность. Они ухватились за Джо, за второго ребенка, который никогда не был предметом их неприязни. Они стали прятаться за него от жизни, державшей их на цепи. Они любили его. Их любовь питала его душу. Его взлелеянная любовью душа питала его тело. Он рос здоровым, толстым крепышом. Здоровье озаряло его лицо и делало его красивым. Мозг, не скованный отупляющим страхом, развивался вольно - он впивался, вгрызался во все и все одолевал.

- Этот малыш - настоящий гений, - говорили про него. - Смышлен, как бес.

Любить людей - естественное побуждение человека, и мальчики любили друг друга. Любовь пустила крепкие, надежные корни. Но она не могла расти прямо. Она росла, как росли они сами, - в нищете. Нищета - вот кто был их злейшим врагом. Это было их духовное наследие, та бесконечная цепь, которою прошлое приковано к будущему. Нищета заставила Сару и Джейкоба ожесточиться против Лео и любить Джо, и от этого любовь мальчиков друг к другу развивалась уродливо. Любовь Лео к младшему брату превратилась в восхищение, потом в зависть. Любовь Джо к Лео превратилась в жалость. Лео отвечал на жалость Джо благодарностью. Джо отвечал на благодарность Лео еще большей жалостью.

Все же оба мальчика не могли обходиться друг без друга. В той жизни, которой они вынуждены были жить, любовь не могла развиваться свободно и давать здоровые плоды. Вскоре от внешних признаков любви осталось очень мало, а потом и вовсе ничего не осталось, и мальчики сами перестали ее сознавать. Между братьями не было заметно любви: и все же они никак не могли обойтись друг без друга, и это было удивительно. Жизнь в нищете могла искалечить их любовь, но не могла уничтожить ее. Эта любовь была неотделима от них и от их судьбы.

Обучение домашнему хозяйству пошло на пользу одному только Лео. Джо стал упрямым, вялым, не способным к учению лентяем.

"Гадкий утенок оперяется", - думал Джейкоб, глядя на Лео. Старший сын ставил его в тупик. Младший тревожил.

В том, что братья неожиданно поменялись ролями, не было ничего загадочного, - разве только для близких им людей. Теперь Лео был счастлив. Он стал хозяином в доме; он видел, что его служба в экспедиции шерстяной фирмы поддерживает семью. У отца уже не было к нему прежнего равнодушия. В нем самом не было угнетавшей его всегда благодарности к Джо и, следовательно, не было и ощущения униженности от бессилия его отблагодарить. Теперь уже он помогал Джо. Он прочно обосновался в своей квартирке и хорошо справлялся с хозяйством, прочно обосновался на работе и с ней справлялся тоже хорошо.

Между тем Джо приобретал жизненный опыт совсем иного свойства. Кончина матери и меры, которые принял отец, готовясь к смерти, выдвинули на первый план Лео и отняли у Джо весь источник его энергии. И прежде чем Джо успел найти другой источник, он оказался в зависимости от старшего брата, которого до сих пор только жалел и перед которым всегда должен будет стыдиться этой своей жалости. Лео хотел, чтобы Джо продолжал ученье до тех пор, пока не приобретет какой-нибудь специальности или не станет, по крайней мере, "человеком с дипломом средней школы". Им руководило естественное чувство, в основе которого лежала любовь. Раньше, пока еще братья не поменялись ролями, Джо хорошо учился. Сам Лео всегда терзался мыслью, что он недостаточно образован. Считая самого себя хуже других и не понимая, что причиной этому была неуверенность, которой его наградили родители, он был убежден в своей неполноценности и объяснял ее недостатком образования. Джо, решил он, должен стать образованным человеком.

Но Джо не шел ему навстречу. Отец и брат думали, что у него просто такая "полоса", что это пройдет, но "это" не проходило. Напротив, дело все ухудшалось. Джейкоб и Лео только руками разводили. Никто не знал, что Джо привык жалеть Лео. Джо и сам уже не отдавал себе в этом отчета. Никто не мог понять, даже сам Джо только смутно чувствовал, как гибельно для человеческого существа, лишенного уверенности, оказаться во власти того, к кому он привык испытывать только жалость и кто теперь не нуждался в жалости и не мог стать предметом ее.

Джо понимал только, что каждый успех Лео, каждая даже попытка его добиться успеха будила в нем что-то похожее на ненависть. Не к Лео. Нет, чувство его было не столь прямолинейно. Этому мешала любовь. Это не была даже ненависть к тому, что делал Лео. Просто бессильная, разъедающая душу ненависть ко всему, что было вокруг. Джо казалось, что он хуже Лео. Вскоре он и стал хуже Лео.

Но любовь между братьями продолжала жить - все такая же больная, исковерканная и коверкающая.

Жизнь, которую Джо вел после смерти отца, рано или поздно должна была кончиться для него бедой. И вот однажды беда стряслась. Джо было пятнадцать лет. До сих пор ему всегда везло. На этот раз счастье от него отвернулось.

Первое время Джо просто жил в доме Лео. Он старался быть таким, каким был в детстве, и оправдать надежды окружающих, но у него не хватало выдержки. Он хотел иметь свои деньги, чтобы не зависеть больше от брата. Это было его заветным желанием. Оно заполняло его всего. Ему казалось даже, что если он стиснет зубы, то вопьется в это желание.

Но за что бы он ни брался, чтобы заработать деньги, все как-то было не по нем. Стоило ему устроиться на работу, как его увольняли или он сам бросал место и снова начинал слоняться без дела и в конце концов не выдерживал и срывался, - либо потому, что нужно было добыть денег, либо просто потому, что надо же было чем-то заняться. А потом пугался того, что натворил, и решал взяться за ум. Со страхом вспоминая, какому он подвергался риску, Джо стыдился признаться самому себе, кем он стал. Тогда он опять устраивался на место и держался дней пять, а то и неделю.

Однажды он проработал целых четыре месяца, и все уже думали, что на этот раз он остепенился, но он снова потерял работу и снова началось беспокойное шатание.

Джо чистил сапоги и продавал газеты, был мальчиком на побегушках и курьером в телеграфной компании, помогал шоферам на погрузке, был учеником на шляпной фабрике, и подмастерьем у скорняка, и рассыльным на фруктовом рынке, и подручным в велосипедной мастерской, - в общей сложности за три года он переменил тридцать четыре места. Чаще всего его выгоняли, иногда он бросал работу сам. Обыкновенно его выгоняли за то, что он вступал в пререкания, когда ему что-нибудь приказывали, и за то, что на работе он всегда был угрюм и неуживчив.

- Слабак ты этакий! - возмущался Лео. - Распустился! Пороть тебя некому.

Обычно, когда период безделья кончался бедой, Джо как-то всегда удавалось из нее выпутаться, прежде чем об этом узнавал Лео. Но на этот раз Джо чувствовал, что не может ничего придумать. Уже второй месяц он был должен одному мальчишке, по имени Шорти, 5 долларов, которые проиграл в пари, и, так как Шорти был парень покладистый, Джо все время водил его за нос, обещая отдать долг, как только доберется до его фамилии по списку своих кредиторов. Но сегодня в кондитерской, где мальчишки любили околачиваться, когда им надоедало торчать в бильярдной, Шорти сказал: пусть Джо выкладывает деньги, он будет ждать до восьми часов, а Джо слушал его с таким чувством, точно давно знал, что это должно случиться. Денег у него не было, и он не знал, где их взять.

"Прикидывается зайцем, а кусает, как собака", - подумал Джо.

Шорти знал, что Джо на днях пробрался в бар на Лексингтон-авеню и вертелся там возле стойки, пока кто-то из посетителей не выложил на стойку доллар. Джо схватил этот доллар и удрал. И теперь Шорти заявил, что либо он получит свои 5 долларов, либо в восемь часов, когда бармен выйдет на работу, он скажет ему, где живет Джо.

Шорти был маленький и костлявый. Ему шел уже семнадцатый год, но он выглядел двенадцатилетним. Ему всегда казалось, что все над ним измываются, и над ним действительно измывались. Видит бог, он получит свои 5 долларов, заявил он, а нет - так хоть поглядит, что сделают с Джо. Джо может его избить, уложить в больницу, а только все равно он ничего этим не добьется. Шорти ему не спустит - хоть год пролежит в больнице, а как только выйдет оттуда, все равно пойдет к бармену и расскажет, где найти Джо.

- Ладно, Шорти. - Джо поднял кулак и, указывая на него пальцем, сказал: - Ты получишь свои пять долларов, а как насчет этих пяти?

- А мне наплевать, - сказал Шорти. - Я прав. Вы все придираетесь ко мне и вытворяете надо мной всякие штуки, и всю жизнь я был у вас на побегушках, а теперь хватит с меня - вот что. Даю тебе сроку до восьми часов и больше ни минуты - вот что.

Шорти стоял вытянувшись, весь дрожа от волнения. Джо видел по его лицу, что с ним творится, и внезапно подумал, что и он бывает такой же, когда ссорится с Лео. Все же он двинулся на Шорти - медленно, подняв кулак и постукивая по нему пальцем. Он надвигался на Шорти, грозно хмурясь, но ему казалось, что он движется, словно во сне, и, как призрак, проходит сквозь свои собственные мысли, притягиваемый бледным, застывшим лицом Шорти.

Потом он остановился. Он понял, что с Шорти ничего нельзя сделать. От этого будет только хуже. Он сам не раз бывал в таком состоянии и знал, что Шорти уперся и его уже не сдвинешь с места. Пусть это глупо, пусть он сам понимает, как это глупо, - все равно, он сделает то, что надумал, и ничем - ни угрозами, ни побоями - его уже не запугать.

На секунду Джо даже почувствовал жалость к Шорти, и эта жалость почему-то пробудила в нем желание рассказать Лео, что он украл деньги в баре. Это желание было почти непреодолимым. Мысль об этом доставляла ему странное удовольствие, но он понимал, что это безумие, и отказался от нее.

- Ты знаешь, что бывает с фискалами? - спросил он Шорти. Он опустил кулак и сплюнул Шорти под ноги.

- Я знаю, что будет в восемь часов, - ответил Шорти.

Джо трясло, когда он выходил из кондитерской. Он стоял на тротуаре, засунув руки в карманы, и думал: "Вот оно. На этот раз мне не вывернуться".

Теплый осенний день клонился к вечеру. Двери магазинов были распахнуты настежь. Джо медленно шел по улице. В пятнадцать лет он выглядел почти таким же взрослым, как Лео, которому шел уже двадцатый год. Лео был несколько приземист, Джо был выше ростом, шире в плечах, плотней; он унаследовал от отца широкую кость и крепкое, мускулистое тело. Улица уже наложила отпечаток на его лицо, на его походку, на его речь. Хотя Джо больше походил на взрослого мужчину, чем Лео, это не придавало ему уверенности. Рядом с более миниатюрным братом он чувствовал себя громоздким и неуклюжим.

Теперь он думал о том, как нелепо, что какое-то пятидолларовое пари с Шорти должно его погубить, тогда как столько других, более серьезных, дел сходило ему с рук.

Однако, если Лео непременно должен узнать о его проделках, пусть уж лучше узнает о таком пустяке. "Господи, и всего-то пять долларов! - думал он. - Мало ли где можно раздобыть пять долларов". Он поймал себя на том, что заглядывает в магазины, мимо которых проходит, и мысленно рисует себе пачки денег, лежащие в кассе, и смотрит на женщин с маленькими сумочками в руках, и думает о том, как легко подкрасться сзади, схватить сумочку и убежать. Бежать, бежать со всех ног до угла, потом за угол и шмыгнуть в подъезд - пока женщина не подняла крик.

"Нет, - подумал он. - На этот раз я влип, и будь, что будет".

Он устал от мыслей. Остановившись перед мясной, он заглянул в раскрытую дверь. В лавке было пусто. Мясник вышел в холодильник позади лавки. Стащить кусок мяса было бы пустячным делом. Внезапно Джо повернулся и пошел домой.

"Всю жизнь я только и делал, что выпутывался из беды, - подумал он. Надоело. Теперь будь, что будет, а я пальцем не шевельну. К черту!"

На будильнике в кухне было четыре часа, когда Джо вернулся домой. Лео не мог прийти раньше половины восьмого. Джо бесцельно слонялся из комнаты в комнату, не зная за что приняться. Он начал шарить по всем ящикам, и ему казалось, что он ищет, чем бы занять руки, - починить что-нибудь, что ли, - и внезапно понял, что ищет денег.

Он не надеялся найти деньги, но все-таки искал, а потом подумал, не попросить ли у Лео пять долларов. "А на что они тебе?" - спросит Лео, и он ему ответит: "Я, видишь ли, проиграл пари". Джо услышал, как он сам над собой расхохотался. Если бы Лео знал, что Джо бьется об заклад на деньги, он наверняка решил бы, что Джо уже одной ногой в тюрьме.

Он заглянул во все ящики, какие только были в доме, и во все миски, горшки и кастрюльки. "Этот скряга и десяти центов на столе не оставит без того, чтобы не приколотить их гвоздем", - сказал себе Джо. Он пошарил за картинами, и в умывальнике, и в башмаках у Лео. Он вдруг решил, что у Лео непременно должны быть где-то припрятаны деньги. Раньше он никогда не думал о деньгах Лео, но сейчас, поразмыслив над этим, пришел к выводу, что Лео ни за что не истратит все до последнего цента, как бы ни был ничтожен его заработок. Лео - кладезь всех добродетелей, настоящий пай-мальчик, как в книжках. Джо чуть не вывернул наизнанку башмаки Лео, шаря в них. Он ощупал подкладку старого пиджака Лео и даже своего старого пиджака. Лео мог запрятать туда деньги, он знал, что Джо к старым вещам никогда не притронется, а Лео хранил их потому, что вообще никогда ничего не выбрасывал.

На подоконнике стоял цветочный горшок с землей, но в нем ничего не росло. Джо потыкал землю карандашом и взволновался, когда карандаш уперся во что-то твердое. Это был просто камешек. Джо его выковырнул, взвесил на ладони и усмехнулся. Но под этой усмешкой крылась безнадежность. Он перелистал все книжки Лео, и все свои школьные учебники, и все книги, оставшиеся от отца. Потом пошел в чулан и вытащил оттуда сундук, в котором Лео хранил кружевное белье из приданого матери. Он перебрал все вещи до одной и даже осмотрел обивку сундука, ощупывая все выпуклости, ища, не спрятаны ли там деньги.

Ползая на четвереньках, он заглядывал под шкафы и за плинтусы, ощупывал одну половицу за другой, проверяя, не поднимается ли какая-нибудь из них, и, наконец, уселся на полу, бесцельно блуждая взглядом по ножкам столов и стульев. Потом встал, решив заглянуть еще в одно, последнее, место, которое приберегал к концу, потому что знал, что деньги там. Они должны были быть там, и он знал, все время знал, что они там, и только нарочно тянул, притворяясь, что ищет их в других местах, чтобы оставить приятное напоследок, чтобы под конец было хорошо, было радостно.

Последним местом была картонная коробка, в которой Лео хранил сувениры, оставшиеся от родителей: фотографическую карточку, бумажник отца, портмоне матери, ее подвенечное платье, туфельки матери и ботинки отца, и отцовский парадный костюм, рубашку и галстук. Между вещами Джо нашел сберегательную книжку на имя Лео. В книжке не было отмечено ни одной выдачи - только вклады; большинство их не превышало 3 долларов, были вклады и по 15 центов. Всего на книжке лежало 267 долларов 35 центов.

- Вот так штука! - вырвалось у Джо. Он был ошеломлен и даже испуган. Он опасливо оглянулся. - Ну, конечно, - произнес он вслух. Голос его прозвучал громко, в нем слышалось удивление, и злость, и страх. - А чего же еще от него ждать! - Слова упали в тишину. Джо услышал разбуженное имя слабое эхо и ощутил тишину и одиночество пустой квартиры. Он сунул сберегательную книжку в карман, спрятал картонку, задвинул сундук на место и довольно долго еще возился, приводя в порядок все, что перевернул вверх дном во время своих поисков.

Он прошел на кухню и поставил на огонь кастрюлю с водой. Он решил сварить суп на ужин - густую мясную похлебку с бобами, крупой и всевозможной зеленью, которую продавали связанную в пучки специально для супа. Чувство удивления и страха не покидало его. Он посолил воду, опустил в нее мясо и уселся на табурет, ожидая, когда суп закипит.

Уголь в топке горел беззвучно. Беззвучно сгущались сумерки. Джо долго сидел в полумраке и тишине, ни о чем не думая. Потом он вытащил из кармана сберегательную книжку, перелистал ее и посмотрел на последнюю запись: 267 долларов 35 центов. И облизнул губы. Он сделал это торопливо и непроизвольно. Так облизывает губы голодный при мысли о хлебе.

Джо не знал, что станет он делать, когда придет Лео. Он знал только дело серьезное. Приближалась решающая минута. Что-то должно произойти, и от того, что произойдет, зависело многое.

Джо не сознавал, что принял решение уже давно, еще в ту минуту, когда стоял с Шорти в кондитерской. Он уж и так достаточно низко пал из-за своих чувств к Лео, а теперь хватит, пора положить этому конец. Он не думал о том, как он это сделает и сделает ли вообще. Он думал только о том, что вот Лео скопил так много денег - из ничего, из 12 долларов в неделю, которые он теперь получал после повышения по службе - скопил всего за три года.

Нет, даже меньше, чем за три. После похорон отца у них оставалось 20 долларов, и они сообща положили их на книжку. А месяцев через пять, когда на книжке лежало уже 32 доллара, Джо, поссорившись с Лео, выбежал из дому, опрометью бросился в банк и взял с книжки все деньги, ни слова не сказав об этом Лео, - он хотел совсем убежать из дому, хотел стать сам себе хозяином, на этот раз он окончательно решился. Но он не убежал. Вместо этого он болтался с деньгами в кармане и кончил тем, что купил золотые часы за 20 долларов и складной нож за доллар, а остальные деньги просадил в карты, на скачках и на бильярде. Лео он сказал, что часы стоят 32 доллара и что это прекрасное помещение капитала. "Их всегда можно заложить в случае чего", - объяснил он. Но Лео велел ему убрать от него часы подальше, сказав, что разобьет их вдребезги, сколько бы они ни стоили, если они попадут ему в руки. Значит, Лео завел новую сберегательную книжку, уже после истории с часами, скопил все эти деньги в два, в два с половиной года.

Джо не завидовал Лео, но он не чувствовал и радости от того, что дела их идут хорошо и кое-что отложено про черный день. Для него столбики цифр в сберегательной книжке были картой, по которой он мог прочесть всю их будущую совместную жизнь: он видел Лео солидным, преуспевающим коммерсантом, неуклонно идущим в гору, и себя - всегда в теки, всегда на положении неудачника, обузы для семьи, неудачника, которого жизнь улицы засасывает все больше и больше, пока не засосет совсем. Быть может, она уже засосала его, Мысль эта только смутно шевельнулась в мозгу. Это была даже не мысль, а безотчетный страх. Джо сидел неподвижно, прислушиваясь к своему страху, и сам не понимал, чего он боится.

"Самое лучшее, - решил он наконец, - уехать и начать все сначала. Вся беда в том, что я слишком слаб. Пока есть Лео и я знаю, что он обо всем позаботится, я не стану работать. А вот если бы нужно было работать, чтобы не умереть с голоду, я бы и сам сумел прокормиться".

Джо знал, прекрасно знал, что он неглуп и весьма изворотлив.

Когда Лео вернулся домой, Джо, не дав ему даже снять шляпы, заявил, что должен сообщить нечто очень важное. Он слышал, что в Канзас-Сити можно хорошо подработать. Он сказал "Канзас-Сити" потому, что, по его представлениям, это было где-то очень далеко и звучало солидно. Он собрался с духом и добавил: на фабрике мясных консервов. Потом, вглядевшись в лицо Лео и не прочтя там ничего, кроме недоверия, добавил еще: - Это очень доходное дело, миллионеров там хоть пруд пруди.

Голос у него задрожал, и он подумал: "Если бы случилось чудо, если бы один-единственный раз в жизни случилось чудо!" И он представил себе, как Лео бел лишних слов протягивает ему деньги, и вот он уже сидит в поезде и едет в Канзас-Сити. Но он знал, что этого никогда не будет - так, во всяком случае, никогда не будет. "Если бы только Лео знал, - думал он, как это было бы замечательно, если бы он дал мне эти деньги, вот сейчас, сейчас, сию минуту, когда они мне так нужны. Взял бы да и дал, просто так, ни о чем не спрашивая, дал бы и сказал: "На вот, бери, желаю удачи!"

Лео все так же хмуро, с недоверием смотрел на него.

- Мясные консервы делают в Чикаго, - сказал он.

- Ну, а мне говорили про фирму в Канзас-Сити.

Лео видел, что Джо лжет, но это его не особенно тревожило. Он хотел было подробнее расспросить Джо, заставить его сознаться, что он ничего ни о какой фирме не слышал, и сразу покончить с этим делом. И Джо ждал, что Лео сейчас припрет его к стенке своими вопросами, и лихорадочно старался припомнить, где именно находится Канзас-Сити и что такое консервная фабрика, и кто из товарищей мог ему об этом сказать. Но Лео решил не тратить времени попусту.

- Как же ты думаешь туда попасть? - спросил он напрямик. - Пешком пойдешь?

Вопрос был неожиданный, он застал Джо врасплох.

- Об этом я и хотел с тобой поговорить - попросить у тебя немного денег, - сказал он.

- У меня?

Вопрос прозвучал резко, и Джо продолжал неуверенно:

- Да, долларов семьдесят пять или сто, чтобы я мог поехать туда и взяться за дело, по-настоящему взяться за дело. Сотню долларов или... ну сколько ты можешь мне уделить.

Его просительный тон тронул Лео.

- Джо, - начал он, но, взглянув в разгоряченное лицо брата, в его жадные глаза, остановился. - Хорошо, - сказал он, - я не отказываюсь помочь тебе, если ты хочешь взяться за дело. Но почему не сделать все по-человечески? Подыщи себе здесь работу. Я помогу. Найдешь место, подработаешь денег, тогда и поезжай, куда хочешь.

Джо с отчаянием поглядел на него.

- Там меня не станут дожидаться, - тихо сказал он.

- Ну да, я понимаю, но ты ведь сейчас не можешь этим воспользоваться... Что же я-то могу тут поделать?

- Ты мог бы дать мне денег, если бы захотел.

- Кто? Я? А где я их возьму?.

- У тебя есть деньги.

- У меня? Откуда? Где я возьму столько денег - сто долларов!

- Довольно врать! - сказал Джо. Он поднял голову. Он уже не стыдился своей вынужденной лжи, не боялся, что его уличат. Лео заставил его лгать и бояться этой лжи, заставил клянчить и стыдиться того, что он клянчит. Но теперь он все это позабыл, потому что Лео сам солгал.

- У тебя есть деньги! - крикнул он. - Ты отнял их у меня.

- Вот так новость! - сказал Лео.

- Да, - сказал Джо, - может быть, для тебя это и новость, однако ты пять лет подряд отбирал у меня деньги, а теперь я хочу получить их обратно.

- Какие деньги? Которые я брал у тебя на хозяйство, если ты не успевал спустить их коту под хвост?

- На хозяйство, - слышали мы эту песню! - Джо выхватил из кармана сберегательную книжку и потряс ею над головой. - А как вам это понравится? Здрасте, как поживаете! - Он швырнул книжку на кухонный стол и стоял, выпрямившись во весь рост, дрожа от злости.

Лео, нахмурившись, посмотрел на книжку. Затем повернулся к Джо.

- Где ты ее взял? - спросил он.

Джо внезапно вспомнил, как он, словно вор, шарил в притихшей пустой квартире.

- Не все ли равно! - крикнул он. - Отдавай деньги, которые ты у меня украл.

Лео в упор посмотрел на брата, потом подошел к плите, поднял крышку и заглянул в кастрюлю с супом.

- Я не шучу, - сказал Джо. Он выпятил нижнюю губу, сощурил глаза, сжал кулаки. - Отдавай мои деньги!

Лео быстро обернулся.

- Хочешь прибить меня, благо ты здоровенный, как бык? - язвительно сказал он. Это был нечестный ход. Лео понимал, что это нечестно. Он отлично знал, как Джо стыдится того, что он такой громоздкий и неуклюжий, но Лео был низкоросл и по-своему тоже ощущал свою неполноценность. Поэтому, как все низкорослые люди, он наносил удары высоким туда, куда мог достать - пониже пояса.

- Не знаю, что я с тобой сделаю, - сказал Джо и вдруг заорал, совсем потеряв самообладание: - Я за себя не отвечаю! Выкинуть такую штуку! Выкинуть такую штуку со мной! Да я тебе голову проломлю, слышишь, если не отдашь моих денег!

Теперь уж и Лео рассвирепел. Он нагнул голову и постучал пальцем по макушке.

- Валяй, - сказал он. - Мне с такой дубиной, как ты, не совладать.

- И проломлю! - Джо уже сам не понимал, что говорит. - Не дразни меня! Не то посмотришь! Посмотришь! - Он поднял кулаки и замолотил ими по воздуху.

Лео стоял, все так же нагнув голову, - ждал, смотрел, насмехался.

- От тебя можно было этого ждать, - сказал он наконец.

- Ты украл мои деньги! - кричал Джо. - Мне вот подвернулся хороший случай, а ты украл мои деньги и спрятал их, и я должен был искать их, как вор, да еще могу упустить случай!

- Хорошо. Расскажи толком. Что там такое в Канзасе? Ковбои? Ты хочешь стать ковбоем?

- А тебе какое дело? Я могу распоряжаться своими деньгами, как хочу.

- Если это твои деньги, - сказал Лео, - ступай в банк и получи их. Отправляйся в Канзас и паси коров. Поезжай на Юкон рыть золото. Скатертью дорога.

- Ты сам должен пойти со мной в банк. Без тебя мне ничего не дадут.

- Почему же, раз это твои деньги, как ты говоришь?

- Ты же знаешь, что мне одному не дадут.

- Так ты хочешь, чтобы я пошел с тобой и преподнес их тебе в подарок? Однако у тебя губа не дура. Многого захотел.

- Это мои деньги.

- Интересно знать, как ты до этого додумался? Я голодал и холодал, чтобы отложить лишний цент на книжку. Это обеды, которых я не ел, фрукты, которых я не покупал, новые носки и рубашки, без которых я обходился. Я таскался на работу пешком и в снег и в дождь в рваных башмаках, так что лед набивался в дыры, лишь бы сберечь два цента и положить их на книжку. А ты это делал? Что-то не припомню. Нет, ни разу! Да ты и не работал совсем.

- Неправда, я приносил деньги. А фруктов я тоже не ел.

- Что ты приносил? Те три-четыре доллара, что заработал еще до того, как Колумб Америку открыл? Ты это о них? Или те гроши, которые ты раздобывал, когда тебе надоедало шляться по пивным или еще черт знает где? А кто кормил тебя и одевал все эти шесть лет? А что стоили кровать, в которой ты спишь, крыша над головой... золотые часы? Где, кстати, твои часы?

Лео вдруг заметил, что часов у Джо нет, и тут же припомнил, что давно их не видел. Месяц назад Джо продал за 4 доллара свои золотые часы, стоившие ему 20 долларов.

Джо беспомощно озирался по сторонам. Взгляд его упал на будильник. Стрелки показывали пять минут девятого, и Джо вспомнил о Шорти и бармене.

- Я отдал их в починку, - сказал он.

Он взял со стола сберегательную книжку и торопливо пробежал глазами столбцы цифр: 3.00; 3.00; 3.00; 0.20; 3.00; 3.00; 3.10; 0.25. Ему хотелось найти такую сумму, про которую он мог бы сказать, что это он дал ее Лео, и потребовать ее обратно, но не находил такого вклада. Он захлопнул книжку, зажав ее между ладонями.

- Я отдавал тебе на хозяйство все деньги, какие зарабатывал, - сказал он. - А они шли не на хозяйство - они шли сюда. - Он швырнул книжку на стол. - Отдай деньги! - крикнул он. - Я не позволю тебе больше калечить мою жизнь. Это мои деньги, и я хочу получить их обратно.

- Калечить твою жизнь? Это я калечил твою жизнь?

- Да, ты! Ты! Кто же, как не ты, заставляет меня делать то, чего я не хочу? А как только я чего-нибудь захочу, кто мне не дает ходу? Отдавай мои деньги, сейчас же отдавай, не о чем больше толковать.

Джо опять взглянул на будильник и подумал, что бармен уже, верно, пошел за полисменом.

- Ты живешь, как бродяга, а я виноват? - сказал Лео. - В школу ходить не желаешь, работать не желаешь, а я виноват? Я, что ли, заставляю тебя шататься по улицам круглые сутки?

- Да, да, ты, именно ты! Я был бы ничуть не хуже других, но ты мне шагу ступить не давал. Смотри, смотри, - он показал на часы, - время идет!

Лео не повернул головы.

- Куда это оно идет? - спросил он в бешенстве, сам не сознавая, что говорит.

- Отдавай мои деньги, - вот и все. Ты только оставь меня в покое, уж я как-нибудь проживу. Отдавай деньги, слышишь, отдавай!

Лео глядел на него в упор.

- Да, уж ты проживешь! - крикнул он. Доля правды в обвинении, брошенном ему Джо, глубоко его уязвила, и он сразу высказал все, что накопилось у него на душе. - Ты думаешь, я слепой? Ты думаешь, я не вижу, куда ты катишься, господин висельник? Ты думаешь, я не знаю, что было у бакалейщика Рива, у сапожника Метнера? А эта девка, эта шлюха, с которой ты валяешься черт знает где, по всяким грязным углам, лижешься с этой заразой да лазишь по карманам! Ты думаешь, я этого не знаю? Ты так и норовишь сесть в тюрьму, господин висельник! А как сядешь, скажешь, небось, что я виноват!

- Что? Что ты мелешь? - пробормотал Джо. О чем это ты, о ком? Обо мне?

- А ты думал, я ничего не знаю? Я только молчал - вот и все. Что ж, валяй! Мне-то что за дело! Ступай хоть на виселицу. Расти бандитом. За решетку захотелось? Пожалуйста! Мне-то что! Что толку с тобой говорить? Сунешь нос в твои дела, так ты, пожалуй, еще голову мне оторвешь.

- Ты сам не знаешь, что говоришь!

- Ладно. Пусть я не знаю. Пусть я не вижу, что творится у меня под носом. Но только говорю в последний раз: ты от меня ничего, кроме добра, не видел. Никогда ничего, кроме добра, не видел. И лучше ты меня не доводи, не то я вышвырну тебя из дому, вышвырну на улицу - там тебе и место. Ты форменный бандит, вот ты кто!

Лео взмахнул руками, опустил их, отвернулся и, уставясь на кастрюлю, старался овладеть собой. Потом сказал:

- Я хочу ужинать, - и пошел к буфету за тарелкой.

Циферблат будильника смотрел Джо прямо в лицо. Он вздрогнул и поспешно отвел от него взгляд. Он уже не думал, только чувствовал. Все, что он натворил в своем беспокойном шатании по улицам, все его поступки, перечисленные и названные по имени, потрясли его. Они представлялись ему совсем иными, когда он их совершал и когда после о них думал. Теперь он почувствовал, что ошибался, что прав Лео, а не он.

Лео видел его поступки так, как видело их общество, а общество должно видеть правду. И если ему, Джо, эти страшные, отвратительные преступления раньше казались всего-навсего проступками, которые он совершал невольно, не по своей охоте, а потому и не чувствовал за собой вины, то это получалось только потому, что сам он не был частицей общества. Только потому, что он был выброшен из этого общества; теперь это стало ему ясно.

Желание бежать охватило его. Бежать - ибо он почувствовал себя отщепенцем, которого все ненавидят и который ненавидит всех. Бежать от страха перед Лео, которому все известно, от своей ненависти к нему, от полисмена, от бармена, от Шорти. Все тело рвалось отделиться от пола, но мысли, спутавшись в клубок, парализовали волю. И он стоял, прикованный к месту, раздираемый всеми страхами и всеми злобами и еще какой-то новой боязнью перед новыми, неведомыми преступлениями, которые за дверью дома подстерегают отщепенца без гроша в кармане.

Он все стоял на том же месте, дрожа от волнения. Он смотрел на Лео, а сам напряженно прислушивался, не раздаются ли уже шаги полисмена на лестнице, и в голове у него словно отрывалось что-то и куда-то проваливалось. Внезапно с его губ сорвались слова. Он не понимал, что он говорит. Он крикнул что-то, и сам не расслышал что. Он понимал только, что кричит и что кричать нельзя. Нужно упасть перед Лео на колени и вымолить у него денег и убежать от полисмена.

- Нет! Ругайся не ругайся - все равно на этот раз ты так от меня не отделаешься! - орал он. - Нет! Нет!

Лео ставил тарелку на стол. Он рывком повернулся к Джо.

- Я предупреждал тебя, - сказал он с яростью.

- Нет, нет! Слышишь - нет! - Каждый мускул на лице у Джо дрожал, а взгляд был прикован к Лео. - Ты не отделаешься тем, что будешь все валить на меня. Это ты виноват. Ты украл мои деньги. Подавай их. Слышишь, подавай! Я убью тебя, если не отдашь! - Джо схватил со стола тяжелую фарфоровую сахарницу.

- Я предупреждал - не выводи меня из терпения, - сказал Лео.

- Видишь это? - Джо поднял сахарницу, посмотрел на нее, понял, что у него в руке, и посмотрел на Лео. - Отдавай мои деньги, вот и все! крикнул он. - Слышишь! Отдавай, или я убью тебя.

Лео испугался. Выпрямившись и вытянув руку, он указал на дверь.

- Убирайся вон из моего дома, - сказал он.

- Нет, не уйду. - Джо поднял сахарницу над головой. - Отдавай мои деньги! Последний раз: отдавай мои деньги!

Джо хотелось убить. Сахарница тряслась и звенела, словно рвалась у него из рук. Лео поверил, что Джо сейчас швырнет сахарницей ему в голову, и присел. Лицо его исказилось от страха. Джо увидел лицо брата, его вытаращенные глаза, - и вдруг почувствовал, как из груди у него рвется вопль, и швырнул сахарницу об пол. Потом подскочил на месте, изо всей силы топнув обеими ногами. Комната заходила ходуном.

- Отдавай мои деньги! - взвизгнул Джо.

Он подбежал к плите. Сахарница не разбилась. Она покатилась, подпрыгивая, и сахар рассыпался по полу. Он заскрипел у Джо под ногами. Этот скрип тысячью иголок вонзился ему в уши. Джо схватил с плиты кастрюлю с супом и что было сил швырнул ее об стену. Она ударилась с треском, обдав стену супом, и полетела на пол, а Джо смотрел прямо перед собой и ничего не видел.

- Я убью тебя! - крикнул он снова и со всей силой ударил ногой о плиту. Боль обожгла ногу и разлилась по телу, и он ударил еще и еще и, взвыв от боли, продолжал колотить о плиту ногой, с каждым ударом воя все громче и громче.

Лео глядел на Джо во все глаза.

- Что с тобой, Джо? - спросил он. Голос его звучал сдавленно. Он медленно направился к Джо; в глазах у него было смятение.

- Джо, - сказал он. - Ты попал в беду. Джо, дружище?

- Не подходи!

Лео остановился.

- Отдавай деньги, вот и все!

- Что с тобой стряслось, Джо? Расскажи мне.

Джо беспомощно огляделся вокруг. Казалось, он искал, что бы еще изломать, исковеркать. Будильник бросился ему в глаза - было уже четверть девятого - и сберегательная книжка на столе; Джо подскочил к столу и схватил книжку.

- Отдавай мою долю - крикнул он, - или я разорву эту книжку к черту!

- Ну, ну, ты смотри! - Лео старался придать своему голосу твердость, но в нем было слишком много тревоги за Джо.

Еще до прихода Лео Джо положил на стол ножи и вилки. Внезапно он сгреб их и швырнул в окно. Раздался треск, стекло рассыпалось на множество звенящих осколков.

Братья стояли, глядя друг на друга. Глаза у обоих потемнели от страха. Ножи, вилки и осколки стекла упали на пожарную лестницу, и слышно было, как они со стуком и звоном скачут по ступенькам или, проваливаясь между ними, падают вниз и ударяются об асфальт.

- Ну! - крикнул Джо. - Доволен ты теперь? Вот до чего ты меня довел!

Лео хотел что-то ответить, но не успел. Джо бросился к двери, все еще сжимая в руке сберегательную книжку. Слова уже готовы были сорваться у Лео с языка, но дверь захлопнулась, и он услышал шаги брата. Джо так стремительно бежал вниз, что казалось, будто что-то очень тяжелое с грохотом скатывается с лестницы.

"Сумасшедший мальчишка, - подумал Лео. - Чуть не убил меня". Он начал подметать рассыпанный по полу сахар и осколки стекла. "Что с ним станет, с таким оголтелым?" - думал он и достал тряпку, чтобы вытереть разлитый по полу суп.

В то время как Лео подтирал пол, Джо спешил к товарной станции на реке Гарлем. Он залезет в товарный вагон и проберется на Запад. "В Канзас-Сити", - думал он и недоумевал, зачем, собственно, это ему нужно и что он там будет делать, и все-таки говорил себе: "Нет такого человека, который помешал бы мне пробраться в Канзас-Сити".

А Лео, ослабев от страха, думал: "Вылил мой ужин на пол, оставил меня голодным, все изломал в доме, да еще, видите ли, я виноват. Что же это за человек?"

Джо ждал, лежа у полотна. "Если кто вздумает мне помешать, получит, как Лео".

Лео обмыл кусок мяса и сделал себе сандвич, но есть ему не хотелось. Он постоял, растерянно глядя на сандвич, приминая его пальцами, потом спустился вниз искать Джо.

Шорти стоял у подъезда и, увидав Лео, подошел к нему.

- Ваш брат дома, мистер?

- Нет, - ответил Лео.

Клочки сберегательной книжки белели на тротуаре; в сточной канаве тоже валялись обрывки. Все страницы были вырваны, скомканы, растоптаны. Обложка разорвана пополам. Лео тщательно подобрал все клочки.

- Когда он придет, - сказал Шорти, - передайте ему, что я даю еще неделю сроку. Скажите только: Шорти просил передать, что подождет еще неделю, но не больше.

- Ты к нему не лезь, - сказал Лео. - Он хороший малый, и ты оставь его в покое; и ты, и вся твоя шайка. Если ты еще хоть взглянешь на него, я вас всех в тюрьму упрячу, понял?

А Джо в это время сидел в пустом товарном вагоне. Он сидел, опустив голову на руки; раскачиваясь в такт с подрагиваниями вагона, он думал о том, что полисмен, верно, уже пришел и объясняется с Лео. Джо слышал скрип сахара под ногами, и этот звук проникал до самого его сердца. Он слышал звон разбитого стекла, и ему казалось, что это звенит у него внутри. Он видел себя на тротуаре перед домом: он рвал, комкал, топтал ногами сберегательную книжку.

И всякий раз, как он вспоминал что-нибудь скверное, что он сделал брату, его корчило, как от боли, и он старался пересилить эту боль и говорил себе: вот он разбогатеет, вернется из Канзас-Сити домой и покажет, кем он стал, - один, без его помощи.

"Все будет хорошо, - думал Джо, - как только он перестанет надо мною верховодить".

Лео стоял на пороге своей квартиры. Он чувствовал, что Джо не вернется. Тишина в квартире казалась ему живой - она шевелилась и надвигалась на него.

А Джо сидел, уткнувшись головой в руки, закрыв руками глаза. Но глаза были открыты, и лицо Лео маячило перед ним, желтое и потное; губы дрожали, а глаза бегали, как зверьки в клетке. Джо закрыл глаза и замер, стараясь не качаться в такт вагону. Лицо Лео исчезло.

"Все будет хорошо, - сказал себе Джо, - когда я о нем позабуду".

Отныне врагом Лео стало одиночество. Он долго ждал, что Джо вернется, а потом съехал с квартиры и снял комнату со столом в одной семье по соседству.

Ему сдали комнату, освободившуюся после женитьбы Гарри, сына хозяйки. Потом в течение двух лет вся семья ждала, что Лео сделает предложение Сильвии, и Сильвия тоже ждала.

Когда Лео думал о Сильвии, он называл ее про себя "самой что ни на есть домовитой красоткой". У нее было круглое лицо и небольшие круглые карие глазки, и волосы обрамляли ее лицо круглым каштановым валиком. Ее хозяйственные таланты были под стать ее красоте. Они были так же внушительны, надежны и привлекательны. Но если Лео и тянуло к Сильвии, то вместе с тем он не чувствовал никакой потребности жениться на ней или хотя бы полюбить ее. Единственно, что ему нужно было, - это подавить в себе неуверенность. Жить в семье, где на него смотрят как на полезного человека, делать нечто полезное и тем завоевывать симпатию и уважение окружающих или, по крайней мере, их невраждебное безразличие, - этого было с него довольно. Поэтому он и не догадывался, что Сильвия хочет выйти за него замуж или что он сам мог бы захотеть жениться на ней.

Но однажды, помимо его воли, дело приняло иной оборот. Как-то после ужина чувство благодарности, вызванное ощущением довольства, побудило его сказать матери Сильвии:

- Мне теперь и не верится даже, что я ваш жилец, - я совсем врос в вашу семью.

- Правильно, - сказал отец Сильвии, - вы занимаете комнату Гарри и его место в семье.

Но миссис Коппер оказалась расторопней своего супруга.

- Да, да, - сказала она. - Придет время, когда вас и не зазовешь к нам.

- Да куда же я от вас уеду? - засмеялся Лео. - Разве что вы вздумаете повысить плату, а иначе я до самой смерти буду жить здесь; я к вам прирос, как ноготь к пальцу.

- Ах, не говорите, - сказала миссис Коппер. - Я знаю нашу Сильвию. Она захочет быть хозяйкой в собственном доме.

Улыбка сползла с лица Лео.

- Мама! - крикнула Сильвия, но тут же овладела собой. - Какое это имеет отношение к Лео? - спросила она. Она видела, что Лео в смущении нагнулся над тарелкой, и, сердито тряхнув головой, потупила глаза.

Миссис Коппер пропустила мимо ушей слова дочери. Она наклонилась к Лео.

- Вы должны это понимать, если хотите быть счастливы с нею, - сказала она. - Моя Сильвия не из тех ветрогонок, которым все равно, где жить, хоть бы в меблированных комнатах. Прошлась тряпкой, махнула половой щеткой, и ладно. Сильвия - домовитая девушка, настоящая хозяйка. Это у нее в крови.

- Да перестань же! - крикнула Сильвия. - При чем здесь Лео? Перестань!

- Н-да... - Лео принужденно засмеялся. - Что здесь, собственно, происходит? Сдавайся, руки вверх?

- Полюбуйтесь-ка! - Голос мистера Коппера и его вытянутый указательный палец колыхались от восторга. - Покраснел-то как! Словно это его замуж выдают!

Сильвия вскочила из-за стола.

- Мне тошно вас слушать! - закричала она. Ее высоко поднятая голова дрожала. Сильвия старалась держать ее прямо, и от этого вены у нее на шее вздулись. - Всех вас тошно слушать! Всех до единого. Меня просто с души воротит. - Она выбежала из кухни, где все семейство сидело за столом, и скрылась в гостиной.

Лео тоже встал и растерянно смотрел ей вслед. Потом с убитым видом вернулся к столу. Мистер Коппер посмеивался, миссис Коппер казалась недовольной. Лео не прочел сочувствия на их лицах. Они, конечно, нисколько не заботились о нем, и он вдруг понял, что сразу наживет себе врагов в их лице, если обидит Сильвию, и что теперь он должен либо жениться на Сильвии, либо съехать с квартиры. "Куда же я пойду? - подумал он. - Где будет мой дом?" Он вспомнил, как одиноко было в его квартире после бегства Джо.

- Вы все испортили, - сердито сказал он мистеру Копперу.

- Ладно, ладно, - сказал мистер Коппер. - Чем же это мы все испортили?

В ту ночь, когда Джо ушел, Лео лежал, свернувшись комочком в постели, и широко раскрытыми глазами глядел в темноту. Он не плакал, потому что боялся, как бы тишина не стала еще слышней. Теперь ему припомнилось, как он удерживал рыдания и глотал слезы, прежде чем они успевали скатиться в темноту.

- Вы довели ее до слез, - сказал он мистеру Копперу. - Ну разве можно так грубо!

- Ничего, слезы глаза моют, - ответил мистер Коппер.

Лео торопливо прошел за Сильвией в гостиную. Он не успел даже ни о чем подумать, он просто бежал от враждебных лиц, от враждебного одиночества. Сильвия стояла посреди комнаты, утирая слезы маленьким платочком, который сама подрубила и вышила.

- Что вы должны о нас подумать, мистер Минч! - сказала она.

Это официальное обращение ошеломило Лео. Он сразу почувствовал себя чужим в доме, и былое ощущение неуверенности снова овладело им. Прошлое представлялось ему беспросветным мраком, и этот мрак надвигался со всех сторон, подступал к нему ближе и ближе, неслышно, как хищник, подкрадываясь на мягких лапах.

- Мистер Минч - так звали моего отца, - сказал он. - Меня зовут Лео.

Одиночество душило его, клубком подкатывало к горлу. Он начал задыхаться и, словно ища опоры, схватил Сильвию за руку. Едва коснувшись ее руки, он понял, что происходит, и тут же почувствовал, что это должно быть иначе. Должна быть любовь. Лицо его сморщилось, и на глазах выступили слезы.

- Видите, - сказал он моргая. - Вы плачете, и я тоже плачу.

Сильвия отвернулась, уткнула нос в платок и снова расплакалась. Лео нерешительно притянул ее к себе.

- Если вы будете так плакать, - сказал он, - я тоже выплачу себе все глаза.

- Что вы должны о нас думать! - сказала она сквозь слезы.

Лео поцеловал ее.

- Что я думаю? Я думаю, Сильвия... я думаю... - Он опять поцеловал ее. Его губы скользнули по щеке, прижались к ее губам.

Сильвия уперлась кулаками ему в грудь, стараясь оттолкнуть его, и, откинув голову, вертела ею из стороны в сторону, уклоняясь от поцелуев.

- Я не хочу вашей жалости, - сказала она, вырываясь. - Пожалуйста, прошу вас! - вскрикнула она. - Оставьте меня! Сейчас же, сию минуту оставьте меня!

Лео прижал Сильвию к себе так крепко, что ее кулаки вдавились ей в грудь, причиняя боль. Он зажал ее голову в ладонях, притянул к себе и поцеловал в губы с такой силой, что почувствовал губами ее зубы. Ощущение мрака покинуло его, как страх покидает человека, вступившего в бой.

Они поженились, но еще долго спустя у Лео порой мелькала мысль, что все это должно бы быть по-иному. Должна быть любовь. "Да, да, - твердил он себе. - Это не вздор. Должна быть любовь". Он никогда не верил, что любит Сильвию. Среди разнообразных чувств, которые она в нем вызывала, он не мог отыскать любви. В лучшем случае он допускал, что мог бы полюбить ее, если бы все с самого начала сложилось по-другому.

Джо вернулся домой, пробыв в отлучке двадцать два года. На этот раз причиной разрыва между братьями оказалась Сильвия.

Джо немало поскитался по свету и все же нигде не мог осесть по-настоящему; в конце концов, в 1915 году, он отправился в Канаду, где, по слухам, была нужда в рабочих, и однажды утром проснулся солдатом армии его величества. До этого он тосковал, чувствовал себя отщепенцем и частенько напивался. Так оно было, но Джо изобразил все совсем по-другому. Он сказал, что просто был мальчишкой, сосунком, как все прочие. На самом же деле он пил и буянил, но даже в те минуты, когда он глушил свою тоску вином, и орал, и безобразничал, и спал с девчонками, и храбрился, и уверял себя, что он счастлив, - даже в эти минуты ему казалось, что все смотрят на него отчужденно, и стыдился своих лохмотьев. Он пошел в армию, чтобы приобщиться к человечеству. Он взял винтовку и пошел убивать, чтобы люди видели, что он тоже человеческое существо. Но и из этого ничего не вышло, ибо, как только перестали убивать и Джо отложил винтовку, он тотчас увидел, что люди по-прежнему смотрят на него как на опасное животное, которое нужно кормить.

Во Франции он женился и осел там со своей "военной" женой, потому что в Америке он никому не был нужен, а французы, как ему казалось, должны были испытывать благодарность к союзнику и помочь ему выбиться в люди. Но и из этого тоже ничего не вышло. Французы слишком хорошо знали цену своим деньгам. Кончилось все тем, что Джо пустил в ход приданое жены, чтобы оплатить проезд "домой" в третьем классе для себя, для нее и для их маленькой дочки.

- И вот я здесь, - сказал Джо. - Приехал, как наш отец, - помнишь, как он, бывало, говорил о своем приезде в Америку: "Мое имущество - мои десять пальцев и игла". Ну уж игла-то была совсем ни к чему. Америка и так обернулась ему ежом.

Джо минуло уже тридцать семь лет. Это был грузный, мускулистый человек с лысеющим черепом.

Одет он был в новый костюм из дешевой материи, сшитый на заграничный лад, и вид имел далеко не преуспевающий. Это не понравилось Сильвии. Кроме того, у Джо была привычка напускать на себя хитрый вид, когда он хотел пошутить, и хитрость так часто изображалась на его лице, что он казался человеком прожженным и жуликоватым. Это тоже не нравилось Сильвии. И, наконец, когда Лео знакомил их друг с другом и Сильвия протянула Джо руку, тот шлепнул ее по руке и спросил: - А разве нельзя поцеловать молодую?

- Поздновато мне называться молодой, - сказала Сильвия, но Джо, не слушая, крепко чмокнул ее в губы. Его красное, волосатое, пахнувшее чем-то кислым лицо укололо ее своей щетиной, и это тоже не понравилось Сильвии.

Но больше всего ей не понравилось, что пришлось пустить семью брата в дом. Сильвия уже утратила веру в свои "хозяйственные таланты": детей у нее не было, и Лео не внес в ее жизнь ничего, что могло бы их заменить. Пустая, одинокая жизнь опустошила ее. Присутствие "чужих" в доме раздражало. Вскоре она обнаружила, что жена Джо действует ей на нервы и ребенок Джо тоже действует ей на нервы. Фанетт тосковала по Франции, по своему родному дому и почти не говорила по-английски. Ребенок не говорил по-английски вовсе, и ни Фанетт, ни Джо не уделяли ему особого внимания.

В конце концов Лео, намеревавшийся было взять Джо в свое дело сначала в качестве служащего, а потом, если дело пойдет на лад, на правах компаньона, отказался от этой мысли. Он заметил, что они с Джо начинают злиться друг на друга точно так же, как в детстве. Итак, вместо того чтобы немного потесниться и очистить место для Джо, Лео выпроводил его на все четыре стороны и, купив для него табачную лавочку за 1400 долларов, предоставил ему самому искать себе место в жизни. "Видит бог, - сказал он себе, - это только для того, чтобы убрать его со всей семейкой из моего дома". Однако он был немало изумлен тем, что из этого вышло.

Джо взялся за дело всерьез, и оно пошло на лад. Он придумывал рекламные трюки, и некоторые из них оправдали себя. Так, например, своим постоянным покупателям, бравшим у него дешевые сигары, он посылал в подарок коробочку с двумя дорогими сигарами, к которым присовокуплял следующее, им самим сочиненное, послание:

У МОЕЙ МАЛЮТКИ-ЛАВОЧКИ ПРОРЕЗАЛСЯ СЕГОДНЯ ПЕРВЫЙ ЗУБ.

РЕКОМЕНДУЮ ВАМ СИГАРЫ, КОТОРЫЕ ОНА КУРИТ,

ЦЕНЫ СХОДНЫЕ, СИГАРЫ ПРЕВОСХОДНЫЕ!

Покупатели откликнулись на это весьма благосклонно. Кое-кто даже перешел на дорогой сорт сигар. Но еще прибыльнее, чем рекламные трюки, оказалась доставка сигар в конторы и учреждения окраин. Это сразу сделало лавку Джо солидным бизнесом.

Лео был поражен. Он видел, что Джо всецело поглощен расширением своего дела, и решил, что теперь он "спасен". Ему все еще казалось, что только бизнес создает человеку "нормальную" жизнь, спасает его от всех бед. Правда, чем бы братья ни занимались, чувство неуверенности, с которым они родились на свет, только усиливалось. У Джо это чувство питалось неудачами, а Лео открыл, что и удачи не освобождают от него, даже, наоборот, скорее обостряют. Однако ни Джо, ни Лео и в голову не приходило, что чувство это можно воспринимать иначе, как неизбежность. Всякий бизнес, конечно, был сопряжен с риском, и они принимали это как должное. Ведь бизнес, думали они, не игрушка - сломал, поплакал, купят новую.

А потом Лео узнал, что Джо принимает от своих покупателей ставки на лошадей.

- С ума ты спятил, что ли! - кричал Лео. - Полиция прихлопнет твою лавчонку!

Но Джо заявил, что букмекерство очень помогает торговле, да и само по себе неплохое дело.

- Моим покупателям время от времени хочется поставить на лошадку, сказал он. - Так почему же мне не пообчистить их обеими руками. Переубедить его было невозможно.

После этого Лео уже никогда не заходил в лавку к брату. Он боялся. Ему казалось, что на лавку неминуемо нагрянет полиция, и то, что он финансировал подобное предприятие, было уже достаточно скверно, - не хватало только, чтобы его сцапали там, на месте преступления!

Лео не просто был зол на Джо. Он никак не мог понять его, не мог найти оправдания тому, что тот делал. Для Лео это был вопрос морали. Впрочем, мораль, конечно, не устояла бы, будь букмекерство и в самом деле полезно для бизнеса. Но в том-то вся и штука, что оно было полезно только отчасти. Ради сравнительно небольшого барыша приходилось рисковать всем предприятием, потому это и становилось для Лео вопросом морали.

"Кто поверит, что мы - родные братья, - думал Лео. - Ну точно мы из разного теста выпечены".

Он снова, как и прежде, чувствовал, что с Джо что-то в корне неладно. С его точки зрения, Джо был "плохой", а он сам, Лео, - "хороший". И в самом деле Лео был "хороший" человек - "хороший" в отношении людей, "хороший" в отношении закона. Но он был "хороший" только потому, что не чувствовал уверенности и хотел, чтобы люди и закон его не трогали. "Я всем друг, если мне это по карману", - говорил он себе, и это значило, что он переставал быть "хорошим", когда его чувство неуверенности усугублялось.

А Джо в самом деле был "плохой". Как и Лео, он страдал от неуверенности, как и Лео, ему хотелось, чтобы его любили, уважали или, на худой конец, оставили в покое. Но он слишком упорно, слишком долго был отщепенцем, чтобы надеяться на то, что если он будет "хорошим", это спасет его от неуверенности. Поэтому он и не пытался быть "хорошим" и в своих делах всегда шел прямо к цели.

В этом и была разница между братьями.

Когда Лео "вылетел в трубу" со своей торговлей шерстью, Джо, услыхав об этом, зашел проведать брата.

- Вот, получай пятьсот долларов в счет моего долга, - сказал он. Может быть, выкарабкаешься.

Лео никак не ожидал подобного поступка от человека, на котором он поставил крест, как на "плохом". Он с шумом выдохнул воздух и посмотрел на Сильвию.

- Видишь? - крикнул он, указывая на брата. - Видишь? Что я тебе говорил о Джо! - Он спохватился, что выдает Сильвию с головой, и опять повернулся к брату. - Я тронут, поверь, - сказал он. Он подошел к Джо, схватил его руку и начал ее трясти. Лицо у него сморщилось, он обеими руками стискивал руку Джо и с силой дергал ее вверх и вниз.

- Да это же, в сущности, твои деньги, - сказал Джо.

- Поверь мне, поверь, - твердил Лео. - Ты не знаешь, как это хорошо не деньги, деньги что, - а вот получить помощь, когда ты о ней и не заикался.

Успокоившись немного, Лео спросил, как идут дела в сигарной лавке выдержит ли она выплату такой крупной суммы наличными? Джо ответил, что он продал лавку, потому что она связывала его по рукам и ногам. - Я тут взялся за одно дельце, которое меня давно занимает, - пояснил он. Пробую, что из этого выйдет. - Когда Лео, сразу заподозрив неладное, начал расспрашивать, Джо сказал: - Я тебе все расскажу, если согласишься войти в дело.

Сильвия резко наклонилась вперед. Она всегда боялась, как бы Лео не ввязался в какое-нибудь грязное дело со своим непутевым братцем.

- Желаю вам счастья и удачи, что бы вы там ни затеяли, - поспешно сказала она, обращаясь к Джо. Потом, помолчав, откинулась назад и, опустив глаза, прибавила, разглаживая юбку на коленях: - А как разбогатеете, не забудьте, что за вами остался еще должок - восемьсот долларов.

- Не суйся не в свое дело! - закричал Лео.

Никогда еще не говорил он с ней так грубо, и Сильвия невольно поднесла руки к лицу.

- Но ведь он же... - пробормотала она, - Джо... должен нам...

- Ты слышала, что я сказал? - Лео так отчеканивал слова, что они сыпались на нее, как удары. - Какое тебе дело? Не суй свой нос.

Он повернулся к Джо.

- Брось ты это! - крикнул он так же сердито и угрожающе, как говорил с Сильвией. - Джо, говорю тебе, брось!

- Что бросить? - Джо старался подавить свой гнев. - Что такое я сделал? - обратился он к Сильвии.

- У тебя жена, ребенок, - просил Лео. - Ты не должен заниматься такими делами.

Гнев Джо остыл, когда он услышал просительный тон брата, и ему стало не по себе. - Тебе лучше знать, о чем ты толкуешь, - сказал он, смеясь и пожимая плечами, и снова повернулся к Сильвии.

- Вот вы - свидетельница, - воскликнул он. - Что такое я вдруг сделал?

Сильвия молча отвела от него глаза, взглянула на Лео и тоже отвела глаза.

"Я стану перед ним на колени, - думал Лео. - Я прикажу ему. Я буду плакать. Я шею ему сверну! Ну и что? Послушает он меня? Нет. Все равно все сделает по-своему".

Джо опустил глаза.

- Я пришел сюда, чтобы оказать услугу, а не для того, чтобы на меня орали, - сказал он угрюмо.

После этого Лео несколько лет не встречался со своим братом; только как-то раз, когда Лео переходил улицу, Джо проехал мимо на автомобиле. Джо ехал один в роскошной машине - длинном восьмицилиндровом Паккарде шоколадного цвета, с откидным верхом. Верх был откинут и походил на хорошенький зонтик хорошенькой женщины. На голове у Джо была дорогая панама с опущенными на глаза полями. Удобно развалясь на сиденье с сигарой в зубах, он вел машину с деловитым и небрежным видом. По всему было ясно, что это едет богатый человек в богатом автомобиле и что автомобиль его собственный. Он сидел в нем как хозяин, а не как гость.

Братья встречались еще дважды, прежде чем Лео оказался во власти Самсона. Первая встреча состоялась летом 1929 года, и опять Джо пришел к Лео, чтобы оказать, как ему думалось, услугу брату. Он узнал, что почти весь верхний этаж в гараже Лео пустует, и предложил поставить туда на хранение грузовики из-под пива, чтобы помещение не пропадало даром.

- Я не хочу, чтобы ты шел на это вслепую, - сказал он. - Это грузовики Тэккера.

Лео спросил, кто такой Тэккер, и Джо сперва даже не поверил, что Лео ничего о нем не знает. В конце концов он объяснил:

- Это один из самых больших людей в пивном деле. Ну, пиво и всякая такая штука.

Джо спешил, ему нужно было как можно скорее припрятать грузовики, но он не сказал об этом Лео. Он мог поставить их на хранение в любой гараж по таксе, без надбавки к цене, но он не сказал об этом Тэккеру. Джо решил устроить выгодное дельце для Лео. Он сказал брату:

- Я выговорил для тебя надбавку в два, даже два с половиной доллара.

- Два с половиной доллара на каждую машину?

- Да нет, оптом. То есть на все. Одним словом, двести пятьдесят долларов. А кроме того, только это между нами, ты будешь считать не за хранение, а за постой. Это я выторговал у Тэккера для тебя, - как-никак, а ты мой брат.

Лео не спешил заключать сделку. Ему хотелось немножко поболтать. Он спросил Джо о жене и дочке, и Джо сказал, что они уехали во Францию.

- Погостить?

- Да нет, не погостить.

- То есть как это? - воскликнул Лео.

- Да так. Мы с Фанетт, в сущности, никогда не ладили, ну вот она и вернулась домой. Давай-ка сначала о деле. Как насчет грузовиков - по рукам, что ли?

- Они что - бутлегерские?

- Ну да, если тебе это непременно нужно знать. Но это дело чистое, ни пива, ни чего другого не будет. Просто грузовики.

- Не люблю я иметь дело с этим народом.

- Ты будешь иметь дело только со мной.

Лео не ответил, и Джо встал.

- Ты будешь иметь дело только со мной - больше ни с кем, - повторил он. Он постоял с минуту, нервно переминаясь с ноги на ногу, потом щелкнул пальцами. - Ну! Что же ты молчишь?

- Сядь, - сказал Лео. - Уже лет семь или восемь, как от тебя ни слуху ни духу. Ты забегаешь ко мне в контору - "здравствуй и прощай!" Только тебя и видели. Я бы хотел узнать подробнее, что такое произошло у тебя с Фанни?

- Да уж это теперь старая история. Она не могла привыкнуть к здешней жизни. И с девочкой не желала говорить иначе, как по-французски.

- Что ж тут плохого? Красивый язык.

- Ребенок, который живет в Америке, должен говорить, как американцы. Притом каждую свободную минуту она пиликала на своей проклятой скрипке.

- А тут что плохого? Приятно послушать хорошую музыку.

- Я женился на женщине, а не на скрипке. Хотел бы я, чтобы тебе кто-нибудь жужжал так в уши день-деньской. Все равно, как если бы в доме кто-то ревел без умолку с утра до ночи. Девчонка вечно хныкала, вечно пищала - просто невозможно было ее ничем унять, вся в мамашу. А стоило только ей заснуть, как Фанни хваталась за свою чертову скрипку.

В конце концов Лео согласился поставить грузовики к себе в гараж, чтобы оказать услугу Джо.

- Ну нет, это ты брось, - сказал Джо. - Это я оказываю тебе услугу. В любом гараже Нью-Йорка эта сделка обошлась бы мне дешевле, чем здесь.

Лео снисходительно рассмеялся. У него чуть не сорвалось с языка: "Что ж, пора бы и тебе помочь мне немножко", - но он сдержался. Пока Лео чувствовал свое превосходство над Джо и даже немного жалел его, он мог проявлять великодушие к брату.

- Ладно, - сказал он смеясь. - Пусть будет так. Это ты оказываешь мне услугу.

Тэккер хотел поставить свои грузовики в чужой гараж, потому что его начал прижимать пивной синдикат, во главе которого стоял некто по имени "Большой Рэймонд". Когда у Тэккера бывали неприятности, его тактика заключалась в том, чтобы исчезнуть на время со сцены и устраивать свои дела из-за кулис. Но "рэймондовцы" знали об этом и только и ждали, когда Джо спрячет грузовики. Как только грузовики очутились в гараже Лео, рэймондовцы сообщили об этом блюстителям сухого закона, и те, чтобы оказать любезность Большому Рэймонду, с которым у них были дела, произвели обыск в гараже.

Обыск был произведен весьма тщательно. Нашли несколько пинт виски под шоферскими сиденьями, гараж опечатали, Лео арестовали, и у него сняли отпечатки пальцев. Имя Лео попало в газеты. О нем писали как о брате известного Джо-Фазана, а одна из газет, проводившая кампанию против сухого закона и гангстеров, опубликовала так называемый "криминальный список" Джо. Об этой стороне своего прошлого Джо ни разу и словом не обмолвился. Джо привлекался к суду несколько раз - все это было еще до войны. В Иллинойсе он отсидел год за грабеж. После войны, в 1925 году, был арестован за вооруженное нападение, но дело прекратили из-за отсутствия улик. "Как это обычно бывает, когда в преступлении замешан член какой-нибудь крупной бандитской шайки, - писала газета, - свидетели обвинения уклонились от дачи показаний. Они не верили, что полиция захочет или сумеет их защитить, если они рискнут выступить на суде".

Рэймондовцы ждали, что Джо появится на сцене, чтобы прийти на помощь своему брату. Но Джо знал, что они его стерегут и стоит ему высунуть нос, как это наведет их на след Тэккера. И он не подавал никаких признаков жизни.

Лео пытался разыскать Джо. Но адвокат компании, которой принадлежали грузовики, заявил ему, что знать не знает никакого Джо, а в отеле, где жил Джо, Лео ответили, что он выехал, не оставив адреса. Сколько ни ломал себе голову Лео, он мог прийти только к одному-единственному решению: если его любезный братец попадется ему еще когда-нибудь в руки, он из него сделает отбивную, а требуху вывалит в поганое ведро, перемешает с помоями и зароет в яму, да, да, в выгребную яму, где гниет всякая дохлятина.

Лео не за что было предавать суду, но в интересах Большого Рэймонда следствие затягивалось до бесконечности. Оно тянулось свыше полугода, после чего дело было прекращено, ибо Тэккер и Большой Рэймонд уже успели поладить между собой. А Лео тем временем лишился своего гаража, и там уже сидел другой съемщик.

Через несколько дней после того, как дело было сдано в архив, Джо снова появился у Лео. Он прежде всего спросил о Сильвии и явно обрадовался, узнав, что она поехала в Бруклин навестить своего брата Гарри. Лео едва отвечал на вопросы Джо, а когда тот сказал, что очень сожалеет о случившемся, замолчал вовсе. Он сидел, точно одеревенелый, и в лице его не было ничего, кроме одеревенелости.

Они сидели в столовой. Пиджак и жилет Джо расстегнул, но не снял.

- Слушай, я вот зачем пришел, - сказал он наконец. - Никто, конечно, не виноват в том, что произошло, но все же мы с Тэккером решили - собственно это я заставил его, - решили как-нибудь возместить тебе убытки.

- Нет уж, благодарю, - сказал Лео.

Джо надул губы и забарабанил пальцами по столу, Он выдержал не одну рискованную стычку с Тэккером, прежде чем уломал его сделать Лео выгодное предложение.

- Брось ты это, лучше будет, - сказал он брату.

- Я не нуждаюсь в твоих советах. - Лео проговорил это все тем же ровным тоном, но голос у него дрогнул. - Скажу тебе прямо, - между нами все кончено. Довольно ты высосал из меня крови за мою жизнь, теперь ты и все твои махинации совершенно меня не касаются. Я с этим покончил раз и навсегда.

Джо нахмурился. Он рисковал своим положением у Тэккера, стараясь добиться чего-нибудь для Лео. Тэккер не видел оснований заботиться о человеке, который вошел с ним в честную сделку, был честно вознагражден за свои услуги и потерпел убытки по не зависящим от Тэккера обстоятельствам. Джо и сам считал, что у Тэккера нет никаких оснований заботиться о Лео, и все же он долго спорил, горячился, просил, угрожал, пока, наконец, Тэккер не уступил, главным образом потому, что Джо был ему нужен. Тэккер был не такой человек, чтобы делать кому-нибудь добро, если это не сулило ему никакой выгоды.

- Я тебя не понимаю, - сказал Джо. Он продолжал нервно барабанить пальцами по столу. Это приносило ему какое-то облегчение, давало выход чувству вины и стыда, превращавшемуся в страх. - Ты же знал, в чем дело. Я ничего от тебя не скрыл.

- Ладно! Давай лучше не говорить об этом. - Лео прижал руку к груди. У меня сердце переворачивается, как только вспомню, - прибавил он.

- Мы не виноваты.

- Хорошо. Согласен. Я виноват. Если это все, что тебя беспокоит, поговорим о чем-нибудь другом. Есть у тебя письма от жены? Что она пишет?

- Я выдержал черт знает какой бой, чтобы урвать для тебя это дельце. Стекольное производство, бутылочный завод в Канаде. Миллион долларов валового доходу, и ты будешь хозяином. Дело вполне законное, абсолютно, по всем статьям. Вот ни на столько чего-нибудь такого. - Джо сложил два пальца и поднял их вверх. - Будешь делать бутылки в Канаде - вот и все! воскликнул он.

- К чему ты все это говоришь?

- Ты можешь, по крайней мере, выслушать, о чем идет речь?

- Нет, - Лео покачал головой. - Скажу тебе откровенно, я не из того теста выпечен. Я люблю заниматься таким делом, чтобы не нужно было прятаться под кровать.

- О, господи Иисусе! Что ты болтаешь?

Лео встал.

- Где твое пальто? - спросил он. Его голос звучал неестественно ровно. - Ты прости, но ничего не поделаешь. Я не хочу говорить об этом. Мне вредно волноваться, у меня повышенное кровяное давление.

Он прошел в переднюю и снял с вешалки пальто и шляпу Джо. Когда он вернулся в столовую, Джо стоял у стола и застегивал жилетку. Лицо у него было красно и хмуро; капли пота выступили между жидкими прядями волос на облысевшей голове.

- Я привык так зарабатывать свой хлеб, чтобы не дрожать при этом от страха, - сказал Лео.

- Ты уже сделал это однажды, - сказал Джо, указывая на пальто. - У тебя, как видно, вошло в привычку выставлять брата за дверь?

- Мне, милый мой, не до шуток. Ты мне недешево обходишься, не забывай этого. Твоя табачная лавка стоила мне тысячу триста долларов, а пока что я получил с тебя только пятьсот.

Джо давно уже позабыл об этом долге.

- Почему ты не напомнил мне! - воскликнул он. - Я пришлю тебе чек, как только приду в контору.

- Благодарю, буду весьма признателен. - Лео чопорно поклонился. Вдруг его прорвало. - Почему не напомнил? Ну еще бы! Конечно! - крикнул он. Напомнить тебе! Когда это? Когда ты и твой дружок, его превосходительство мистер бандит Тэккер, отняли у меня гараж и сбежали, как крысы? Двадцать тысяч долларов вложил я в это дело! Может быть, ты пришлешь мне чек и на эту сумму, а заодно и на мои скромные личные расходы, которые мне теперь нечем оплачивать?

- Да за этим же я сюда и пришел. Ты просишь хлеба, а я принес тебе пирожное. Это хорошее дело, Лео, выгодное. Ты только выслушай меня.

Но Лео не хотел его слушать. Он не хотел иметь никаких дел со своим братом - ни законных, ни противозаконных. Если он на это пойдет, он утратит свою власть над Джо и над самим собой. Их отношения станут такими же, какими были в детстве, до смерти матери.

- Нет, спасибо, - сказал он. - Вот твоя шляпа и пальто. - Он кинул их на стул перед Джо.

Джо не спеша надел шляпу. Он низко надвинул ее на лоб и проверил, опущены ли поля. Пальто он перекинул через руку.

- Не знаю, - сказал он, и лицо у него было угрюмое и растерянное. Всюду и везде братья как-то ладят друг с другом. А где братья заодно, они черт те чего могут добиться. Куда ни погляди, везде так. Что такое фирма Дюпон? Или Гимбелс? Да вообще всякая крупная фирма? Братья, отцы с сыновьями, двоюродные братья даже - в общем, одна семья, и все работают вместе. А у нас что? Ты только одно и знаешь - выставлять своего брата за дверь.

- Надеюсь, что в другой раз, когда я вас снова увижу, мосье Дюпон, лет через двадцать, - я буду более гостеприимен, - сказал Лео.

Так события, одно за другим, накапливались в жизни Лео, накладывали на него свое бремя и в конце концов заставили его согнуться под властью Самсона. Это не было случайностью. Филистимляне всегда найдут своего Самсона. Возможность совершить преступление не есть случайность, потому что возможность эта не кажется возможностью тому, кто ее не ищет. Точно так же и необходимость совершить преступление не есть случайность. И возможность и необходимость неизбежно должны появиться, ибо это есть завершение всего предыдущего.

3

Сильвия услышала, как Лео отпирает ключом входную дверь; был уже вечер - в этот день лотерея Лео была пущена в ход. Сильвия быстро прошла из кухни в переднюю и остановилась, поджидая мужа.

- Промочил ноги? - спросила она.

От дождя пальто Лео серебрилось, а шляпа стала пятнистой. Лео взглянул на свои ботинки. Они промокли насквозь. Он вспомнил, что дождь лил целый день и что он с самого утра ходил под дождем из одного места в другое.

- С чего бы это им промокнуть? - сказал он. - Они же целый день пролежали в постели.

Сильвия не улыбнулась. Она ничего не знала о лотерее, но уже начала подозревать, что муж втянулся в какую-то азартную игру.

- Твои шлепанцы греются под плитой, - сказала сна.

- Мои шлепанцы? Может быть, я сегодня именинник, что за мной так ухаживают?

- Просто я знала наперед, что ты придешь с мокрыми ногами, в последнее время ты...

Лео отвел глаза. Он снял шляпу и пальто и убрал в шкаф.

- С каких это пор мокрые ноги стали у нас таким событием? - спросил он, стоя лицом к шкафу. - Разве только, - он отвернулся от шкафа и продолжал нервно усмехаясь, - разве только у кого-то что-то на уме.

- Твои мокрые ноги у меня на уме. Схватишь ты простуду, вот что. Сильвия резко повернулась и ушла на кухню.

- Это очень мило с твоей стороны, очень мило, - крикнул он ей вслед, что ты ухаживаешь за мной, как за именинником.

Лео медленно прошел через переднюю в спальню и начал устало стаскивать ботинки и носки. У него были маленькие ноги. От холода они стали совсем белые и скользкие, как ледышки. Он плотно поставил их на теплый шершавый ковер и долго сидел, глядя на свои голые ступни. Он знал теперь, что Сильвия что-то подозревает и что ему придется рассказать ей все. Он и сам не понимал, почему не сказал ей раньше. "Да нечего было говорить-то, подумал он. - Сегодня только первый день".

Утомительный день. И вся неделя была утомительная. И даже все десять дней. Лео все время чувствовал себя утомленным с того самого дня, когда Самсон Кэнди впервые пришел к нему со своим предложением. Все было так непривычно, и он так волновался из-за каждой мелочи и расстраивался, и столько было всякого народу, и со всеми нужно было говорить, спорить, торговаться; нужно было распоряжаться этими людьми, заботиться о них, наблюдать за ними, обманывать их... сотни и сотни людей! И деньги - поток денег, беспрерывно притекающий и утекающий, притекающий кровью и утекающий потом. И номера. Кто бы мог подумать, что три цифры, нацарапанные на клочке бумаги, могут выжать из глаз человека слезы, едкие, как уксус? Да, слезы. Он плакал, пока не узнал, что номер, на который пал выигрыш в первый день лотереи, не так уже плох, как ему показалось, по правде говоря, даже очень удачен, хотя его и уверяли, что это самый обычный оборот, даже чуть ниже среднего. В этот день Лео получил чистого доходу свыше 800 долларов. И это после того, как он отложил 150 долларов на судебные издержки, ибо ему сказали, что за год у него уйдет не меньше 40000 долларов на гонорар адвокатам, на выкуп на поруки, на штрафы за сборщиков, если они попадут в лапы полиции.

Цифра эта была взята из практики и являлась определенным стандартом. Лотерейный бизнес, как и всякий другой, был стандартизован от начала до конца. Игроки, сборщики, контролеры, конторские работники и сами держатели лотерей - все отвечало стандарту. Аресты сборщиков были стандартны. Гонорары адвокатам, взносы при взятии на поруки, штрафы, наложенные судом, даже сделки с полицией - все было стандартизовано.

Полиция стоила Лео 100 долларов в неделю: 50 долларов начальнику районной сыскной полиции капитану Миллетти и 50 долларов капитану полицейской службы Лекку. Выплата этих сумм означала, что данное лотерейное предприятие, его владелец и служащие будут оставлены в покое. Это был бизнес Миллетти и Лекка. Они не прочь были кое-чем поживиться, пока это не мешало их основному бизнесу, а именно - быть блюстителями закона.

- Живи и жить давай другим, - сказал капитан Миллетти. Это был обходительный человек, и он видел, что Лео нервничает. - Страсть к лотерее - свойство человеческой натуры.

- Не будь лотерей, было бы что-нибудь похуже, - отвечал Лео.

- Правильно. И мы вас не будем беспокоить, если, конечно, нас к этому не принудят. - Ибо у капитана Миллетти как-никак был его основной бизнес, и не будь этого основного бизнеса, он не имел бы побочных доходов, а основной его бизнес заключался в том, чтобы исполнять волю тех, кто сделал своим бизнесом охрану общественных интересов. Если бы эти лица нашли для себя выгодным заставить Миллетти прихлопнуть бизнес Лео и посадить его за решетку, то Лео сел бы за решетку. Но до сих пор этого еще ни с кем не случалось, и было маловероятно, чтобы могло случиться. Впрочем, он, Миллетти, даст знать Лео, если почует что-нибудь неладное.

Лео сидел, уставившись на свои маленькие, скользкие, белые ступни. Они блестели в электрическом свете. В голове у Лео с гулом и звоном проносились слова множества людей, с которыми ему пришлось говорить в этот день, а вместе со словами всплывали и лица и, как тени, бежали вслед за словами. Лица сборщиков, контролеров, счетоводов, адвокатов, владельцев конторских помещений, дельцов всякого рода, полицейских, поручителей, агентов, лицо Самсона Кэнди...

С Самсоном он был тверд. Ему пришлось быть твердым. Он был озабочен и взвинчен, понимал, что взялся за такое дело, в котором без твердости не обойтись, но не зная, как держать себя с вежливой твердостью, был не столько тверд, сколько груб. Самсон хотел, чтобы ему уплатили за работу, а Лео, мучимый стыдом за свей новый бизнес, не желал даже смотреть на Самсона, не то что ему платить.

- Это просто неслыханно, - сказал Самсон, - выжить человека из дела, которое он сам предложил.

- Ничего не попишешь.

Сначала в глазах, а потом на всем лице Самсона выразилась нерешительность.

- Такой сморчок, а задаетесь, - сказал он и, сделав над собой усилие, посмотрел Лео прямо в глаза. - Но я не люблю пускать в ход угрозы, когда я в своем праве.

Он намекает на своих борцов, подумал Лео, на боксеров, на шулеров, на всю эту шпану, которую думает натравить на меня.

- Хочешь заработать? - Получишь! Я тоже знаю, где ходы найти! закричал он.

Кэнди понял, что Лео имеет в виду Тэккера.

- Что вы, мистер Минч, ничего я не хочу, просто я думал, что раз это мое предложение и я потратил время, собирал людей...

- Мне вашего не надо. - Лео понял, что победил. Потребность выказать свою твердость была удовлетворена. - Если вы хотите пристроить кого-нибудь из своих сборщиками, пожалуйста. А вы сами можете быть контролером.

- Я - контролером?

Лео засмеялся.

- Вы хоть передо мной-то не представляйтесь, будто не нуждаетесь в деньгах. - И он указал на незажженную сигару в руке Самсона. - Вот доказательство.

Самсон ответил, медленно подбирая слова:

- Я и не скрываю, что деньги пришлись бы мне кстати. Но откровенно говоря, мне не очень-то охота якшаться с людьми, с которыми вы связаны.

Пока Лео молча и неподвижно сидел в спальне, перед ним всплыло лицо Сильвии и тенью побежало вслед за ее словами. "Что я мог ей сказать? думал он. - Ведь это первый день". Он давно собирался рассказать ей и все откладывал и откладывал, и вот теперь... ну что же, теперь ему уже есть что сказать ей, первый день уже позади. Но у него была еще другая причина молчать. Стыд? Нет. Чего, собственно, ему стыдиться? И, во всяком случае, главное не в этом. Может быть, он боялся, что она не даст ему ввязаться в это дело? Может быть; но все это не то - было еще что-то. Лео знал, что Сильвия стала бы отговаривать его и не смогла бы отговорить, потому что жизнь уже не оставила в нем ничего, что могло бы удержать его от этого дела, - а вот в этом-то он ни за что не хотел себе признаться. Он чувствовал это, пусть так, но чувствовать - это одно, а знать - другое.

Лео вздохнул, поднялся и босиком вышел в коридор и через столовую прошел на кухню. Сильвия стояла, наклонившись над плитой. Она в сердцах вытащила туфли из-под плиты, и они валялись посреди кухни. Лео поднял их и, присев к кухонному столу, начал всовывать в них ноги.

- Почему ты всегда надо мной смеешься? - внезапно вскрикнула Сильвия.

- Я? Смеюсь над тобой?

- Ну да! Ты мне ничего не даешь сделать для тебя. - Она сердито бросила шумовку в таз. - Ты мне ни слова не говоришь о своих делах, словно я тебе чужая. Что с тобой случилось, Лео? Почему ты стал таким?

- Я не знаю, каким это я стал.

- Нет, ты знаешь, знаешь. Это вот теперь, недавно, - с тех пор как ты что-то затеял... бог весть что, и не хочешь мне сказать.

- Что же я затеял?

- Да, ты что-то затеял, я знаю.

- Откуда ты знаешь?

- Откуда мне знать? Прочла в газетах.

- В газетах? - переспросил он все тем же спокойным, насмешливым тоном. Потом вдруг схватился за край стола. Он усмехнулся, но его раскрасневшееся от кухонного жара лицо сразу посерело, и влажные глаза испуганно расширились, однако он все еще через силу усмехался. Он положил руки на колени и почувствовал, как они дрожат.

- Откуда мне еще знать? - продолжала Сильвия. - Ты же мне ничего не говоришь. В чем дело? Ты опять связался с Джо?

- Да что я, рехнулся, что ли? - Лео трясло при каждом слове, но он старался говорить ровно, не повышая голоса.

- Ну так в чем же дело? Почему ты от меня скрываешь?

- Да о чем говорить-то? Вложил несколько долларов в лотерею - вроде тех, что устраивают в церквах, - и хочу посмотреть, что из этого выйдет.

- В церквах?

- Ну в церквах, в клубах, в... мало ли где; лотерея в общем. Почему не рискнуть несколькими долларами, что я теряю?

- Разве есть такое дело?

- Есть. Такое же дело, как всякое другое.

Сильвия задумалась. Потом покачала головой.

- Нет, - сказала она. - Мне сдается, что тут не обошлось без Джо. Это дело не для тебя, Лео, ты сам знаешь, что это не для тебя.

- Не для меня, потому что я всю жизнь был простофилей? Ходил на Уолл-стрит и платил за цифры, вывешенные на стене! А теперь будут ходить ко мне и платить за мои цифры.

Сильвия долго молча смотрела на него. Он старался выдержать ее взгляд. Но это оказалось труднее, чем подавить страх перед возможным налетом и перед мыслью, что имя его того и гляди попадет во все газеты. Он попытался сделать ироническое лицо.

- Кого это ты изображаешь? - выдавил он из себя наконец. - Сару Бернар? - Но тут же отвернулся.

Сильвия продолжала смотреть ему в затылок. Ее прикушенная нижняя губа дрожала.

- Я выходила замуж не за Джо, - сказала она. - Я бы никогда не вышла за такого человека... проживи я хоть сто лет.

- Что ты заладила - Джо, Джо! При чем тут Джо! Я и не видал его. Не знаю даже, где он обретается. - Теперь Лео мог смело смотреть ей в глаза.

Сильвия снова задумалась и снова покачала головой.

- Мне такой муж, как твой Джо, не нужен, - повторила она. Голос у нее дрогнул. - Я не вынесу такой жизни. Да и не стану ее выносить! Слышишь, Лео? Ни за что!

- Ты, кажется, вышла замуж за меня, а не за моих родственников, пробормотал Лео.

Сильвия начала собирать на стол.

За ужином и после ужина и пока Сильвия убирала со стола и мыла посуду Лео старался растолковать ей сущность лотерейного бизнеса. От волнения он расписывал ей этот бизнес как только мог. Послушать его, все выходило даже лучше, чем было на самом деле.

- Какой же это бизнес, это азартная игра, - твердила Сильвия.

Лео кричал:

- А что такое бизнес? Я был бизнесменом всю жизнь и, видит бог, не знаю, что такое бизнес!

- У тебя был гараж. Это был настоящий бизнес. Почему тебе опять не снять гараж?

- А ты думаешь, что гараж - это так уж замечательно? Я там вынужден был воровать - вот что. На каждый галлон бензина была наценка. Два цента в пользу шофера, один - в мою, за то, что я помогал ему обкрадывать хозяина.

- Это совсем другое дело. Это ты должен был делать для бизнеса, а здесь самый бизнес... Это вообще не бизнес.

- Да? А гараж - что это такое, по-твоему? Жульничество. Жульничество от начала до конца! Что это за бизнес для человека: снимать пустое пространство у одного лица и сдавать его другим и сидеть там. Все это блеф. Чистейший блеф, а не бизнес.

- Ну что ты мелешь, Лео. Люди ведь не могут обойтись без гаража.

- От меня они гаража не дождутся. Могу тебя уверить. Помнишь, мне иногда приходилось по ночам дежурить в гараже, чтобы дать выходной ночному администратору? Бывало, сидишь там и думаешь: что это за занятие? Блеф. Сплошной блеф. Да и сам я не человек вовсе, а блеф. Есть у меня руки? Ноги? Лицо? Кто я такой? Да разве человек станет заниматься таким, с позволения сказать, делом: снимать пустое пространство, огороженное стенами, у одного и сдавать другому? Ты называешь такой блеф бизнесом? Платить деньги ни за что, делить это ничто на ничто и продавать за кое-что, чтобы жить этим. Сдавать пространство, пустое пространство?

- А все же ты на ночь машину на улице не оставишь. Краска портится. И украсть могут. И не разрешается это.

- Красть не разрешается. А я крал. Я надбавлял цену для шоферов.

- Это совсем другое дело.

- Другое, по-твоему? А почему? Объясни. Те же услуги. И тут и там я продаю свои услуги. Люди хотят играть в лотерею. Ведь я же их не заставляю. Тут даже и закон их к этому не принуждает, как с машинами, машины вот запрещают держать на улице, хочешь не хочешь, а ставь в гараж. Нет, людям нужна лотерея, чтобы хоть какая-то надежда светила им в жизни.

Сильвия беспомощно покачала головой.

- Не знаю, - сказала она.

- Ты не знаешь. А я знаю. Сплошное жульничество. Что бы шоферы ни покупали для своих хозяев - шины, насосы, бензин, фары, масло, запчасти на все я должен был писать дутые счета, чтобы эти жулики могли наживаться, а вместе с ними и я. Это, что ли, бизнес? Перепродавать пустое пространство и воровать где цент, где два - это бизнес? Сейчас, по крайней мере, благодарение богу, я нашел бизнес, в котором можно не воровать.

Сильвия вытерла последнюю тарелку. Она повесила полотенце, достала из кухонного шкафа щетку и начала подметать пол. Все это она делала машинально, не думая. Она могла бы убирать свою квартиру в темноте. Она знала каждый бугорок на линолеуме. Это был ее дом с того дня, как она вышла замуж. Когда они были еще молодоженами, Сильвия мечтала о квартире получше и хлопотливо-радостно бегала по городу, готовясь ко дню, когда уже можно и нужно будет перебраться поближе к парку или к детской площадке и снять квартирку с окнами на юг, и рядом со школой, и в приличном районе, где в скверах гуляют приличные дети, и с лифтом, чтобы не таскать по лестнице детскую коляску. Но детей не было, и Лео не находил нужным менять квартиру. К чему это? - говорил он Сильвии. - Дом - это не стены, а люди, которые в нем живут. От самих себя все равно не уедешь. - И Сильвия согласилась. Лео не захотел менять квартиру потому, что денег было не так много, чтобы это помогло ему побороть в себе неуверенность, а Сильвия не настаивала потому, что утратила веру в свою способность создать домашний очаг, а вместе с верой утратила и интерес к нему.

Подметя половину кухни, Сильвия сказала, не глядя на мужа:

- Ты не думай, что я осуждаю тебя, Лео. Я знаю, как трудно достается хлеб. - Она перестала мести и оперлась на щетку. Впервые за всю их совместную жизнь она вдруг почувствовала, что Лео, в сущности, безразлично, что она о нем думает. Он был потерян для нее. Он был всегда как бы остовом, на котором держалась их жизнь. На нем должен был зиждиться их домашний очаг. Но у них не было детей и не было домашнего очага. И все же у Сильвии всегда было такое чувство, что есть хотя бы остов семьи. Теперь даже это чувство исчезло. Сильвия внезапно поняла, что она ничто для Лео и Лео ничто для нее. Она невольно закрыла глаза, и вокруг них побежали морщинки; голова ее поникла.

- Лео! - вскрикнула она и не могла больше вымолвить ни слова. Щетка чуть приметно вздрагивала в ее руках. Лео смущенно смотрел на нее. - Если бы только у нас были дети, - сказала она.

- При чем тут это? - От удивления Лео слегка повысил голос.

Сильвия отвернулась, прислонила щетку к буфету и, закрыв лицо руками, заплакала. Лео тяжело вздохнул. Он подошел к ней и, став против нее, старался заглянуть ей в лицо.

- Ты хотела бы гордиться мной? - спросил он. - Поэтому? - Она покачала головой, не отнимая рук от лица.

- Человек может гордиться, если он делает все, что нужно для жены и для себя, - сказал Лео. - Вот тогда он имеет право гордиться.

- Я не об этом. - Сильвия положила голову ему на плечо и продолжала плакать.

- Нет? - спросил он беспомощно. - Нет? Тогда о чем же? - Он обнял ее и слегка прижал к себе. - Пока нам хорошо друг с другом, - прошептал он ей на ухо, - так что же нам еще нужно? Пока нам хорошо друг с другом, наплевать нам на все остальное.

Но она все плакала, беспомощно, безнадежно, и он безнадежно вздыхал и безнадежно гладил ее по плечу.

Но лотерейный бизнес и в самом деле был такой же бизнес, как всякий другой, а Лео был "хороший" человек и поэтому мог сделать его "хорошим" бизнесом. Вскоре молва о Лео и о том, как он ведет свое дело, распространилась по Гарлему, и другие держатели лотерей стали подражать ему, потому что это оказалось прибыльным. Теперь можно было без труда отыскать дом игрока, которому повезло. Перед этим домом всегда дежурила толпа в ожидании выплаты выигрыша. Даже если лил дождь, зрители не расходились, - одни прятались в подъездах, другие выглядывали из окон.

Как только появлялась машина Лео, сбегалось человек двадцать тридцать. Обычно мальчишки первые замечали зеленый открытый автомобиль, который Лео приобрел "для бизнеса", и бежали за ним следом. Когда автомобиль останавливался, они подходили поближе и ощупывали его, как деревенские ребятишки ощупывают фургоны бродячих цирков. - Вот это да! замечал кто-нибудь из мальчишек, и остальные отвечали: - Угу! - Когда Лео выходил из машины, они принимались обсуждать, что он мог бы купить, если бы выложил сразу все свои деньги на прилавок. Они были убеждены, что он самый богатый человек на свете.

Шофером у Лео был Эдгар, черномазый, костлявый парень в роговых очках, придававших ему солидный вид. Эдгар был не только шофером Лео; каждый день после полудня он объезжал все приемочные пункты, забирал лотерейные билеты, оставленные там контролерами, и привозил их к Лео в контору, которую все называли банком. Он также исполнял обязанности секретаря и главного помощника Лео.

В машине Лео всегда сидел на переднем сиденье рядом с Эдгаром, а контролер, сборщик которого продал выигравший билет, занимал заднее сиденье. Сам сборщик обычно находился в это время в доме игрока, ожидая выплаты своих десяти процентов.

Никто из зрителей не уделял особого внимания ни контролеру, ни Эдгару. Все смотрели на Лео. Они следили за каждым его движением, когда он не спеша вылезал из автомобиля и не спеша входил в подъезд, отмечали влажный блеск его глаз, улыбку, застывшую на землистом лице. Из задних рядов доносились восклицания:

- Носильщика, хозяин?

- Смотри не надорвись, хозяин!

- Выкладывай деньги здесь, хозяин, - стоит ли тащиться по лестнице!

В задних рядах смеялись и толкались, наперебой отпускали шутки, но передние ряды хранили молчание. Те, кто стоял ближе к Лео, не улыбались и смотрели на него, приоткрыв рот. Они смотрели на Лео, как голодный смотрит на пищу.

Мальчишки неслись по лестнице впереди Лео; остальные шли за ним следом. Толпа подымалась по грязной темной лестнице, словно стая вспугнутых птиц. Шум и гам, смех, топот и шарканье ног наполняли спертый, прокисший воздух. Контролер поднимался вместе с Лео. Эдгар оставался внизу в машине.

Для Лео обычно бывала приготовлена бутылка виски. Она дожидалась его на столе рядом с вытертыми до блеска стаканами и тарелкой с домашним печеньем или пирогом. Виски было дешевое, того сорта, который негры зовут "Кинг-Конг", и Лео к нему не притрагивался.

- Никогда не мешай выпивку с делом, - изрекал он тоном проповедника и оглядывался вокруг, чтобы удостовериться, был ли он услышан и понят. Если его слова производили надлежащее впечатление, он грозил бутылке пальцем и добавлял: - На дне ее таится больше горя, чем на кладбище.

- Аминь, - шепотом отзывалась аудитория, и все устремляли задумчивый взгляд на бутылку.

Но если проповедь не удовлетворяла публику и к Лео продолжали приставать, чтобы он пропустил стаканчик, он тут же менял тактику:

- Если я буду пить в каждом доме, где мне нужно платить, - говорил он, - я все спутаю. - Он любил напоминать о том, что выигрыши выплачиваются каждый день и счастливчик не один - их много. Впрочем, Лео сам выплачивал только крупные выигрыши - свыше 100 долларов. Все остальные выплачивались контролерами, а Лео только выдавал деньги.

Лео передавал игроку деньги из рук в руки.

- Самые свеженькие - прямо из-под машины, - приговаривал он, отсчитывая бумажку за бумажкой.

На каждое его слово толпа отзывалась смехом. Все были в приподнятом настроении. Лео старался говорить громко, так, чтобы даже те, кто не сумели проникнуть в комнату и теснились в передней, поднимаясь на цыпочки и вытягивая шеи, могли его слышать. Толпа, заранее скаля зубы, ловила каждое его слово.

Лео вел себя здесь, словно актер на сцене. Выплата выигрышей была лучшей рекламой для бизнеса, и, когда Лео не выплачивал выигрыша сам, он заботился о том, чтобы контролеры так же, как и он, пускали пыль в глаза. Лео купил кольцо с крупным рубином. Вместе с большим зеленым автомобилем оно должно было убеждать его клиентов в том, что он человек с деньгами. Лео носил кольцо на правом мизинце, где рубин выглядел особенно внушительно. Он купил его у одного из своих поручителей, которому, по его словам, кольцо досталось от клиента. Кольцо не годилось Лео. Оно было мало для его коротких пухлых пальцев, и впившийся в толстый мизинец рубин был похож на красное, стертое до кости мясо.

Когда Лео отсчитывал деньги игроку, он как можно дальше отставлял мизинец с кольцом и помахивал им перед каждой выплачиваемой бумажкой. Это вызывало смех, а кроме того рубин играл ярче.

- Глаза бы мои не глядели, - говорил Лео и покачивал головой. Его короткое круглое туловище походило при этом на пистолет со взведенным курком. Верхняя часть, прямая, как палка, чуть пригибалась к человеку, которому он платил, и зад выпячивался, как у старомодного франта. Серое лицо с комической грустью склонялось над деньгами, а вылупленные глаза вращались во все стороны, вбирая в себя окружающих и вовлекая их в игру.

- Давай, давай! - кричала толпа. - Раскошеливайся!

Лео понемногу привык к своему шикарному автомобилю, но к кольцу он так никогда и не мог привыкнуть. Возвращаясь домой, он клал его в жилетный карман. Но в интересах бизнеса он вынужден был выставлять его напоказ, как вылощенный денди на подмостках.

Прежде чем производить выплату выигрышей, Лео всегда заезжал сначала в банк, чтобы взять там новую стодолларовую бумажку. Она нужна была ему для эффектного финала всей сцены. Управляющий банком никогда не упускал случая поболтать с Лео. Он уже давно старался уговорить Лео держать свою наличность в его банке. Сначала управляющий повел дело исподволь.

- Вы же знаете, мистер Минч, - говорил он, - мы существуем для того, чтобы обслуживать вас. Вы можете делать у нас любые вклады, я хочу сказать - в любой форме, какая вам подойдет.

В то время Лео еще не знал, как будут относиться к его бизнесу.

- Вот как, это очень удобно, - отвечал он, и на этом дело кончалось.

Но мало-помалу мистер Пирс отбросил излишнюю щепетильность и подошел к делу напрямик.

- Все держатели лотерей пользуются ближайшими банками, - сказал он.

- Если держать всю свою наличность в банке, - сказал Лео, - придется заходить сюда каждый день за деньгами для выигрышей. А к чему людям знать, что всякий раз, выходя отсюда, я уношу в кармане целое состояние?

- Это наша забота.

- Телохранителя мне дадите?

- Тогда вам нечего будет бояться.

- Это мне-то? Полицейского в телохранители? Охранять мои деньги, мой бизнес?

- А почему бы и нет?

- Почему? Да как вам сказать... право, даже не знаю. Но мне это что-то не нравится. Как-то не по душе.

Пирс выглядел, как прирожденный банкир. У него были бледные губы, светлые волосы, он носил очки без оправы, и вообще все в нем было аккуратно и на месте.

- Я хочу вам кое-что сказать, мистер Минч, - начал он и в упор посмотрел на Лео. - Я хорошо знаю этот район, я здесь работаю уже пятнадцатый год. Говорят, что банкир - человек без сердца, а между тем сколько сердец раскрывалось здесь, у моего стола, сколько тайн записано в моих гроссбухах, и я имею основание считать, что мне известно кое-что о сердцах здешней публики.

- Я бы не сказал, что банкир - человек без сердца. Каждый так или иначе человек, чем бы он ни занимался, чтобы добыть кусок хлеба.

Пирс рассмеялся, потом снова стал серьезен.

- Я хочу сказать, - продолжал он, - что ваш бизнес отвечает запросам нашего района. Он дает людям удовлетворение и надежду. Если бы каждый вел свои дела так, как вы, все бы шло куда лучше здесь, в нашем углу, а следовательно, и во всей стране.

Лео покраснел от удовольствия.

- Честность - лучшая политика, - сказал он.

Пирс рассмеялся с несколько преувеличенной сердечностью, но даже и тут Лео воздержался от вклада. Он хранил свою наличность в металлической коробке под полом стенного шкафа в спальне. Иногда в коробке накапливалось свыше 45000 долларов, и, когда Лео вешал в шкаф свой двадцатидолларовый костюм или восьмидолларовую пижаму, он чувствовал присутствие денег у себя под ногами. Это было все равно, что стоять на мине.

Выплачивая выигрыш, Лео приберегал стодолларовую бумажку для финала. Он хрустел ею, прежде чем протянуть игроку. Она взлетала в его руке перед толпой, словно свистящий бич, а вслед за этим почти неизменно повторялось одно и то же: игрок держал бумажку обеими руками, и все проталкивались поближе, чтобы посмотреть на нее.

- Кто же мне разменяет это? - спрашивал игрок.

- Да, это вопрос, - говорил Лео.

- Куда я денусь с этой штукой, хозяин? Бармена хватит удар, если я выложу ему это на стойку.

- Вот, вот, потому-то я вам ее и дал.

Все кругом смеялись, и игрок смеялся тоже, довольно неуверенно. Смех длился недолго. Он внезапно обрывался, и люди, притихнув, замирали на своих местах.

Этой минуты и ждал Лео. Как только все стихало, он начинал свою речь.

- Вам придется пойти в банк, чтобы разменять ее, - говорил он. - Так вот, что я думаю: если вы хоть раз попадете в банк, что-нибудь дельное может прийти вам на ум. - Лео окидывал взглядом аудиторию. - Слушайте! Я хочу, чтобы вы все меня слышали и запомнили, что я скажу, - на тот случай, если кто-нибудь из вас выиграет. Например, человек идет в дансинг. Что происходит? Какой у него соблазн? Соблазн потанцевать. Человек идет в бар. Что тут происходит? Он ест сэндвич с сыром? Нет. Его соблазняет кружечка пива. Такова человеческая натура, и ничего тут дурного нет. Это хорошо, потому что этим движется мир. К чему сводится все, что делают люди? К соблазнам. К соблазну подработать денег, повеселиться и так далее. Но человек не должен быть разиней. Да, да, человек не должен быть разиней, он должен уметь ворочать мозгами и ходить в такие места, где его будет соблазнять что-нибудь стоящее. Человек идет в банк. Что его тут подмывает сделать? Отложить кругленькую сумму про черный день.

От этих слов в комнате веяло теплом. Обычно речь производила должное впечатление. Мистер Пирс сказал Лео, что за три года его лотерейной деятельности свыше двухсот новых счетов было открыто пресловутыми стодолларовыми бумажками.

- Они редко у нас залеживаются, - добавил мистер Пирс. - Но это уже не ваша вина. Я считаю своим долгом сказать вам, что очень ценю ваше влияние в нашем квартале. - Он все еще надеялся, что Лео согласится держать свою наличность в банке.

Но случалось, что игрок стоял на своем и требовал, чтобы Лео разменял ему стодолларовую бумажку.

- Что же, деньги ваши, - говорил тогда Лео. - Не мне вас уговаривать. Если все будут класть деньги на книжку вместо того, чтобы покупать лотерейные билеты, мне, пожалуй, придется продать вот это.

Высоко подняв руку с оттопыренным мизинцем, он помахивал ею, и рубин, точно капля крови, алел на его пальце.

Деньги притекали изо дня в день и изо дня в день утекали. Лотерейное дело процветало не хуже всякого другого бизнеса, и если кто и роптал, то без ощутимых последствий. Существовал закон, при помощи которого бизнесмены из муниципалитета могли бы прихлопнуть все дело, но оно их не интересовало. Оно, в сущности, ни для кого не создавало конкуренции. Деньги, пущенные в оборот, не уплывали за пределы одного городского района, и каждый мог урвать что-нибудь для себя. Применение закона, запрещающего лотерею, могло быть выгодно только тем, чей бизнес состоял в поддержания закона и порядка или в сколачивании политического капитала. Но так как ропот был либо слишком слаб, либо вызван искусственно, то, не видя барыша впереди, даже и эти бизнесмены не считали нужным вмешиваться. А для успокоения общественного мнения время от времени производились аресты, особенно в легких случаях, то есть, когда сборщика заставали с поличным с лотерейными билетами в руках.

Итак, лотерейный бизнес оказался для Лео самым удачным делом из всех, какие ему когда-либо подвертывались под руку. Лотерея давала ему деньги и возможность быть "хорошим" по отношению к множеству людей и даже чувствовать себя в безопасности. Быть может, он прожил бы так остаток своих дней, радуясь своей безопасности и обуздав чувство неуверенности, но ему пришлось жить в несчастливое время. Он родился во времена Рокфеллера, и вся его жизнь прошла в том, что он, как заяц, которого травят гончие, бросался от торговли шерстью к доставке на дом масла и яиц, от масла и яиц - к продаже недвижимости, от недвижимости - к аренде гаража и, наконец, к лотерее... Он кидался с места на место, ища норы, в которой мог бы притаиться и обрести покой в мире растущего крупного бизнеса. Но все эти метания лишь приблизили его к временам Гитлера, когда крупный бизнес, алчный и торжествующий, спустив со своры свои тресты и монополии, подбирался даже и к заячьим норам.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. В ЖИЛИЩАХ БОГАЧЕЙ

1

В конце ноября 1934 года Эдгар вошел к Лео в кабинет его частной конторы.

- Там какой-то человек хочет вас видеть, - сказал Эдгар. - Говорит, что он ваш брат. - Эдгар был явно взволнован. Он слышал о Джо-Фазане Минче, но никогда не говорил о нем с Лео.

- Мой брат? - Лео нахмурился. - Как он выглядит?

- Как самый заправский индюк, с хвостом и с перьями, - сказал Джо. Он стоял в дверях, широко улыбаясь. На нем было темно-зеленое пальто с зеленым бархатным воротником и темно-зеленый костюм. Рубашка была желтая со светло-коричневым галстуком, и коричневый шелковый носовой платок выглядывал из бокового кармана пиджака. - Я растолстел, верно? - спросил он.

- Может быть. Не знаю. Откуда мне знать? - Лео не встал, со стула. Он сидел и хмурился.

Эдгар остановил пристальный, встревоженный взгляд на Джо, потом выскользнул из кабинета и прикрыл за собой дверь. В конторе было всего две комнаты, и Эдгар работал в первой из них. Лео пользовался этой конторой наряду с основным помещением, которое именовалось банком.

Джо потолстел. Ему уже стукнуло пятьдесят. У него появилось брюшко, красное лицо стало дряблым и морщинистым. Когда он снял шляпу, Лео с огорчением увидел, что голова у Джо почти совсем лысая, а остатки волос седые. Лео все еще думал о своем брате, как о мальчишке.

Джо привел к брату бизнес. Этот бизнес был не совсем приятного свойства. Предложение, которое Джо собирался сделать брату, было для Лео очень выгодным. Оно могло превратить его в богача. Однако Джо знал, что убедить Лео будет нелегко, и знал также, что если Лео не согласится на сделку добровольно, то его к этому принудят. А если придется применить силу, то Лео может и пострадать.

Тэккер узнал про лотереи и решил слить все банки и создать объединение. Его метод был несложен - им пользовались испокон веков все монополисты. Предполагалось сначала разорить держателей лотерей, а затем прибрать их дело к рукам. Тэккер знал, что, по существующему поверью, число 527 приносит удачу перед днем Благодарения - праздником в память первых колонистов Массачусетса - и что многие игроки ставят на это число, а также на различные комбинации из составляющих его цифр: 257, 275, 572, 725, 752. Если бы выигрыш пал на один из этих номеров, это привело бы к краху большинства лотерейщиков. Тэккер решил заплатить 25000 долларов кому следовало, чтобы обеспечить выигрыш одного из этих номеров в среду, накануне дня Благодарения.

Итак, в будущую среду все лотереи лопнут; когда же их владельцы начнут метаться в поисках денег, чтобы спасти свой бизнес, Тэккер окажется тут как тут. Он одолжит им деньги при условии, что две трети доходов с каждой лотереи будут отныне поступать в его карман.

Тэккер послал Джо в Гарлем подготовить почву для задуманной им аферы. Выбор пал на Джо, потому что он был братом Лео. Тэккеру нужен был человек, которому он мог бы довериться и который знал бы дело. Тэккер полагал, что довериться он может Джо и что Лео введет своего брата в курс дела. Тэккер нуждался в Лео. Лео был одним из самых крупных лотерейщиков. При этом Тэккер понимал, что Джо единственный человек, который после истории с гаражом может вынудить у Лео согласие присоединиться к объединению. Однако Тэккер ни словом не заикнулся об этом Джо. Он сказал, что поручает ему дело в знак особой милости. Для Джо сняли помещение под контору в Гарлеме, где он с помощью Герберта Рудди, поручителя большинства лотерейных банков в районе, должен был для вида открыть собственный банк. Сделано это было затем, чтобы банкиры, когда наступит крах, знали, куда обратиться за деньгами.

Тэккер требовал, чтобы все было сделано чисто. Зная, что ему придется работать с теми самыми лотерейщиками, у которых он отнимет две трети их бизнеса, он не хотел, чтобы они на него точили зубы. Один-единственный раз номер, на который падет выигрыш, будет подтасован. Только трое людей знали, что задумал Тэккер: он сам, Джо и адвокат Тэккера Генри К.Уилок. Тэккер предупредил их, что если они хоть единым словом обмолвятся о его затее или вздумают сами поставить на 527 и тем заронят подозрение, что им заранее было известно, какой номер выиграет, тогда с ними все будет кончено.

- Вам обоим крышка тогда! По всем статьям крышка, поняли? - сказал он.

Они отлично его поняли. В свое время Тэккер был самым настоящим убийцей. Быть может, Тэккер и его банда не так уж часто были повинны в смерти людей, как это приписывала им молва, и, вероятно, отправили на тот свет меньше народа, чем автомобильные промышленники или стальные короли в борьбе против профсоюзов, но, во всяком случае, Тэккер начал свою карьеру с убийства и не брезговал им и по сей день.

Конечно, не все лотерейщики непременно обанкротятся; кроме того, кое-кто сумеет раздобыть денег на стороне и будет продолжать свое дело. Но Тэккер предусмотрел и это. Объединение будет достаточно мощным, чтобы переманить клиентов у любого конкурента. А если бы и этого оказалось мало, Тэккер всегда мог натравить на лотерейщиков полицию и выставить их из бизнеса.

Словом, как ни кинь, затея сулила барыш, и Джо выговорил у Тэккера довольно выгодные условия для Лео. Банк Лео должен был стать N_1 в объединении. Те же банки, которые будут нуждаться в слишком большой сумме денег, чтобы поправить свои дела после краха, не получат ничего. Они будут предоставлены своей судьбе и лопнут. А их контролеры и сборщики перейдут к Лео.

Кроме того, Джо, желая спасти Лео от разорения, решил уговорить его присоединиться к объединению до краха. Уилок был против этого, и Тэккер сначала тоже.

- Если мы перетянем его к себе до краха, - стоял на своем Джо, - он может нам пригодиться для переговоров с другими лотерейщиками.

Уилок говорил, что тогда Лео узнает или, во всяком случае, может догадаться, что выигравший номер был известен заранее, а если один человек будет про это знать, следовательно, узнают все. Джо возражал, что Лео ни за что не догадается, а когда все будет кончено, не станет болтать себе же во вред, потому что сам к тому времени будет уже связан с объединением.

Тэккер все не соглашался, и Джо сказал, пусть они тогда ищут себе кого-нибудь другого, а он не станет обирать родного брата ни ради Тэккера, ни ради Уилока, ни ради кого бы то ни было. Он хочет дать ему возможность спасти свои деньги. Уилок сказал - хорошо, они обойдутся и без Джо, а Тэккер убеждал Джо смотреть на вещи здраво.

- Я и смотрю здраво, но ведь я все-таки человек, - ответил Джо.

- В конечном счете твой брат только выгадает.

- А иначе разве я бы согласился?

- Ну, так в чем же дело?

- А в том, что не могу я выкинуть из головы - в печенках у меня сидит, - что этот несчастный простофиля всю жизнь работал, как сукин сын, за какие-то гроши.

Джо стоял, опустив голову. Лицо его выражало смущение и внутреннюю борьбу. Тэккер взглянул на Уилока, но тот сжал губы и отрицательно покачал головой.

В конце концов, Тэккер сказал - ладно, пусть Джо принимается за дело, но только пусть глядит в оба и держит язык за зубами. Джо дал слово, что будет молчать и скажет Лео только, что создается объединение и он может войти в него на выгодных условиях.

- А если он будет валять дурака, - сказал Джо, - я натравлю на него полицию. Тогда уж он сам прибежит ко мне, чтобы я его выручал. А я скажу: войдешь в объединение - уладим дело.

Тэккер пожал плечами.

- Если тебе хочется пугать своего брата полицией, пожалуйста, - сказал он. - Так или иначе, после среды он вступит в мое объединение.

И вот теперь Джо старался растолковать Лео, что это будет за объединение и почему оно успешней поведет дело, нежели отдельные банкиры, и на каких выгодных условиях Лео может в него войти.

Лео некоторое время слушал молча, потом вдруг сказал:

- Это шантаж, - и Джо умолк. - Ты сам знаешь, что это шантаж, повторил Лео.

Раньше это отнюдь не представлялось Джо в таком свете, но сейчас, лицом к лицу с Лео, он вдруг почувствовал, что все это действительно пахнет шантажом. Джо опустил глаза и принялся рассматривать свои ногти.

- Мне казалось, что это неплохая идея, - сказал он.

- Ты со своими приятелями хочешь отобрать у меня мой бизнес, над которым я столько трудился, и тебе кажется, что это неплохая идея?

- Никто ничего не отбирает, просто происходит слияние.

- По-твоему, это слияние, а по-моему - разбой.

У Джо был растерянный вид.

- Что я тебе сделал, за что ты так поступаешь со мной! - вскричал Лео.

Джо угрюмо смотрел в угол.

- Я стараюсь сделать, как для тебя лучше, - сказал он.

- Да разве такой человек, как ты, может знать, что для меня лучше? Если ты действительно хочешь сделать мне одолжение, убирайся отсюда вместе со своими идеями.

"Это уже третий раз, что он выставляет меня за дверь", - с раздражением подумал Джо. Раздражение заглушило в нем чувство вины. Теперь он взглянул Лео прямо в глаза.

- Смотри! - сказал он. - Я так и сделаю.

- Пожалуйста. - Лео указал рукой на дверь. - Проваливайте к черту на рога, господин шантажист, охотник до чужих бизнесов.

Джо сделал над собой усилие и взял себя в руки.

- Беда с тобой, - сказал он. - Ты вечно ругаешься и не слушаешь, что тебе говорят.

- Хватит с меня того, что я слышал. - Лео встал и окинул взглядом свой кабинет. Стоя вполоборота к Джо, он вдруг крикнул: - Родной брат, как бандит, нападает из-за угла!

Джо вскочил.

- Если бы я не был твоим братом, поверь, я бы с тобой и толковать не стал. Ведь я тебе предлагаю равные условия с учредителями. Неужели ты этого не понимаешь, безмозглый ты дурак?

- Равные условия? Так. Значит - грабить вместе, добычу - пополам?

- Замолчи!

- Не замолчу! Ты жулик и хочешь, чтобы и я стал жуликом.

- Замолчи! Говорят тебе, замолчи лучше!

- Правда глаза колет?

- Черт тебя подери! Замолчишь ты наконец? - и Джо угрожающе двинулся на брата.

- Не хочешь слушать - убирайся.

Джо остановился. Кулаки его разжались, и он вдруг рассмеялся.

- Ты все такой же сумасшедший, как был всегда, - сказал он. Напоминает мне детство. - Он повернулся, пододвинул стул поближе к столу Лео. - Подожду, пока ты остынешь, - сказал он и сел. - Тогда начнем сначала, с того места, когда ты полез на стенку.

Он закинул ногу на ногу, не спеша достал из кармана сигару, откусил кончик и, зажав его между губами, медленно огляделся, ища куда бы сплюнуть. В конце концов, он бережно взял его двумя пальцами и бросил в пепельницу на столе. Затем порылся в жилетном кармане, достал спичку и воткнул ее в сигару с другого конца. Он осторожно всовывал спичку и крутил ее между пальцами, расчищая отверстие. Потом бросил спичку в пепельницу, достал из другого кармана серебряную зажигалку и закурил. Глубоко затянувшись, он перевернул сигару другим концом и посмотрел, ровно ли курится, а в это время губы его выпустили, словно вздох наслаждения, струю голубоватого дыма.

Лео с минуту наблюдал за ним, потом подошел к столу, взял уже прочитанное письмо, в котором ему предлагали купить доходный дом, на что он решил ответить отказом, и углубился в чтение.

- Теперь выслушай меня, - сказал Джо. - Я тебе сейчас все объясню. Только не прерывай меня, а то я уйду.

Лео резко обернулся.

- А я тебя сразу перебью, - сказал он. - Можешь убираться.

- Лео, ради бога.

- Я занят. Тебе, как видно, мало намека, так вот я прямо говорю: я занят!

- Ну хорошо, ты уже сострил, облегчил душу, теперь можешь выслушать меня. Синдикат будет создан, хочешь ты или не хочешь. Каждому лотерейному банку в городе будет сделано предложение присоединиться. Я прежде всего пришел к тебе, потому что ты мой брат.

- Не интересуюсь.

- Я уже договорился, что ты будешь самым главным в бизнесе; мы с тобой будем заправлять всем синдикатом, всеми лотерейными банками в Нью-Йорке.

- Не интересуюсь, я уже сказал.

- Не интересуешься? Так-таки и не интересуешься? Что ты из себя строишь? Будто я не знаю, как ты здесь под маркой Тэккера свое дело разворачивал. Я уже три года, нет, четыре года, как об этом знаю.

- То есть как это я разворачивал? Докажи! - закричал Лео. - Ничего я не делал, слова не сказал. Наоборот, всем говорил, что никакого отношения к Тэккеру не имею. Мне не верили.

- Да ты не бойся меня, я ведь не о том. Если можно развернуть большое дело, пользуясь только маркой Тэккера, представляешь, что будет, если он сам явится с барабанным боем?

- А мне наплевать на это.

- А я тебе объясняю, что не тебе с ним тягаться. У него все будет в общем котле, никому не придется нести расходы ни по налогам, ни на подмазку. За все будет платить синдикат. Так что тебе, с твоими накладными расходами, перед ним не устоять.

- Ты хочешь, чтобы я тебе дал ответ сейчас? - сказал Лео. - Так вот - я не согласен.

- Господи боже мой, перестань же валять дурака наконец! Ты знаешь, что станет с твоей лотереей, когда синдикат начнет действовать? Он оставит тебя ни с чем. И ты, и твоя лотерея - все полетит к черту, ломаного гроша не будет стоить. Тебе сколько сейчас? Пятьдесят два, пятьдесят три?

- Пятьдесят четыре.

- Ну вот, пятьдесят четыре года, и в один прекрасный день ты очутишься на улице без гроша за душой. И не приходи ко мне тогда, я ничем не смогу тебе помочь. Я не хозяин. Тэккер - хозяин.

- У меня есть свое маленькое дело, и я буду заниматься им, а Тэккер пусть занимается своим, - закричал Лео. - А если вы хотите украсть его у меня - ну что ж, крадите. Вот и все.

- Лео, да перестань же ты, никто не собирается красть.

- Не желаю я слушать твои угрозы. Слыханное ли это дело? Чтобы родной брат вламывался в дом и приставлял нож к горлу! Нет, нет и нет. Я не согласен. Это мое последнее слово. Нет и нет. Слышал, что я сказал? Нет.

- Как это пишется? - спросил Джо.

Лео в упор посмотрел на брата. Лицо его побагровело от волнения.

- Как тебе не стыдно, Джо? - сказал он дрожащим голосом и быстро опустил голову.

"Вот пытка", - думал Джо. Но если бросить все и уйти, так Лео придется еще хуже, и тогда Джо вечно будет винить в этом себя. Нет, надо во что бы то ни стало спасти Лео.

- Я вижу, что ты ни слова не понял из того, что я тебе говорил, сказал он. - Знаешь только одно - орать. - С виду совсем не заметно было, что Джо так страдает; он вспотел немного, только и всего. - Так вот выслушай меня, выслушай и не ори. Учреждается синдикат...

- А я не слушаю.

- ...он объединит все ваши банки и создаст одно дело, которое можно вести куда экономнее, на широкую ногу. Вот я и говорю учредителям...

- Ты что - сам с собой разговариваешь?

- ...говорю им, у меня есть для вас подходящий человек, чтобы управлять всем объединением, когда оно будет создано. Это мой старший братец, спокойный, разумный, уравновешенный Лео. Дело он знает. Знает всех в Гарлеме. И его там любят. Когда вы с ним договоритесь и он уступит вам свой банк, тогда он поможет вам договориться с другими лотерейщиками и потом станет вести все дело. Разве это плохо? Чего можно еще желать?

- Чтобы ты оставил меня в покое!

- Ты не понимаешь. Многие дельцы, покрупней тебя, продали бы родную мать, чтобы получить то, что я тебе предлагаю.

- Я все прекрасно понимаю, - сказал Лео. - Собралась шайка гангстеров и объявила себя синдикатом. Шайка каторжников с обрезами в грязных лапах вот что такое ваш синдикат, любезный мой братец.

- Ничего ты не понимаешь, ровным счетом ничего. Я тебе говорю - крупные дельцы, крупнейшие воротилы Нью-Йорка.

- Ну а я с такими людьми не желаю иметь никакого дела.

- Это твое последнее слово? Подумай хорошенько, прежде чем сказать окончательно да или нет.

- Подумал. Хорошенько подумал. Окончательно - нет.

- Ну что ж. Ладно.

Джо встал, надел пальто, оправил под пальто пиджак. Не спеша надел шляпу.

- Ты, надеюсь, понимаешь, что твой отказ не помешает созданию синдиката. Синдикат будет создан, а те, кто в него не войдет, кого мы не захотим принять, те скоро взвоют и вылетят в трубу вместе со своими лотереями. Когда и ты взвоешь, не приходи ко мне. Будет поздно. Как только я выйду за дверь, для тебя все будет кончено. Тебя вышвырнут вон.

- Всего хорошего, - сказал Лео.

Он взял письмо с описанием доходного дома, от которого уже решил отказаться, и принялся перечитывать его.

Джо оперся руками о стол, наклонился, приблизил свое лицо к самому лицу Лео.

- Неужели ты не понимаешь? - сказал он. Джо произносил слова быстро, но с усилием. - Мы с тобой вдвоем держали бы все в руках. Можешь ты понять или нет, что я тебе предлагаю? Неужели тебе нужно все вбивать в голову? Ты всю жизнь лез из кожи вон, чтобы свести концы с концами, а теперь я раздобыл для тебя лакомый кусочек и подношу тебе на блюдечке. Ты будешь богачом, Лео.

- Ты хочешь и из меня гангстера сделать. Вот что я понимаю.

- О, черт! - Джо выпрямился и крикнул в пространство: - Черт! Черт! Он толкнул стол ногой.

- Ты хочешь из меня сделать настоящего гангстера крупного калибра, так, чтобы все от меня шарахались, - сказал Лео.

Джо страдал. Он запрокинул голову, закрыл глаза; руки его сжались в кулаки и оттопырили карманы пальто. Он покачал головой и направился к двери. Потом повернулся и снова подошел к Лео.

- Обещай мне, - сказал он, - обещай, по крайней мере, что посмотришь, что именно тебе предлагают, прежде чем решить окончательно - да или нет. Зайди в контору к Уилоку и погляди на смету.

- Не знаю, кто такой Уилок и где его контора, и не собираюсь глядеть на смету, чтобы узнать, чего стоит мое собственное дело.

- Генри Клэй Уилок. Юрисконсульт синдиката. У него все расписано черным по белому, решительно все: что ты получишь за свою лотерею и какова будет твоя доля - все до цента.

- Ничего не выйдет.

- Окончательно?

- Да, окончательно. Окончательно - нет. Я тебе это сказал, как только ты рот раскрыл, и буду повторять, хоть бы ты со своим жуликом, бандитом, с адвокатом этим, уговаривал меня, пока не лопнешь от натуги. Мой ответ нет. Нет. Окончательно, решительно и бесповоротно - нет.

Джо в раздумье поглядел на брата. От волнения его багровое лицо покрылось пятнами, губы подергивались.

- Я все-таки не думал, что ты такой дурак, - сказал он.

- Очень хорошо. Теперь ты знаешь. Может быть, оставишь меня в покое?

- Все горе в том, что ты - маленький человек, - сказал Джо. - Когда дело маленькое - ты молодец молодцом. А подвернись что-нибудь покрупнее, так ты уже готов, напустил в штаны. - Внезапно он весь изогнулся и продолжал, кривляясь и жеманничая: - Ох, нет, нет! Все это для меня? Так ужасно много? Все это для бедного маленького Лео? - сюсюкал он. - Ох, нет! Этого не может быть! Тут какая-то ошибка. Это, верно, для кого-нибудь другого!

- Очень смешно. Почему бы тебе не попытать счастья в кино?

- Смешно? По-твоему, это смешно? Нет, это печально. Печальнее этого ты еще ничего не видел. Тебе стоит только руку протянуть, и все будет твое, на, бери! Ты мог бы, кажется, поверить мне, своему родному брату. Но ты не в состоянии даже руку протянуть. Кишка тонка! Не можешь даже взять то, что твое, что валяется у тебя под ногами. Поэтому ты всю свою жизнь был мелюзгой и останешься таким до самой смерти.

- Раньше у тебя смешнее выходило, - сказал Лео.

Джо медленно подошел к брату. Просительно протянул к нему руки.

- Пойдем со мной, - сказал он. - Не сейчас. Завтра утром. Посмотришь, что Уилок заготовил. Увидишь сам, что это тебе даст. Слепой бы увидел. Ты станешь настоящим богачом.

Лицо Лео не выражало ничего, кроме упорства.

- Да что тебе пяти центов на метро жалко! - воскликнул Джо. Он вытащил из кармана монету и изо всех сил швырнул ее об пол. - На! - крикнул он. Возьми пять центов. Истрать их на метро - и ты разбогатеешь!

- Не хочу я богатеть, - сказал Лео. - Одного я сейчас хочу - чтобы ты перестал орать. У меня голова разболелась от твоих воплей.

- Конец! - Джо сплюнул на пол. - Ты этого хотел, ты это получишь. Упрямый болван, сукин сын!

Он вышел и хлопнул дверью, а Лео взял письмо с описанием дома, который он решил не покупать, и долго сидел, уставясь в бумагу и ничего не видя.

Джо зашел в табачную лавку за углом и стал разыскивать по телефону Тэккера. Он знал, что ему нужно теперь делать с Лео. Это была его собственная идея. Но его мучил стыд, и ему хотелось, чтобы кто-то другой приказал ему это сделать.

Он звонил по семи телефонным номерам. По первому ответили, что у Тэккера как будто назначено днем свиданием с Уилоком. Следующие пять номеров не отвечали вовсе, и, наконец, по седьмому Джо заявили, что о местонахождении Тэккера ничего не известно. Тогда Джо сделал попытку разыскать Уилока, но Уилока тоже нигде не было, и никто не знал, где он и когда вернется. "Хорош юрисконсульт, чтоб ему сдохнуть!" - подумал Джо.

Он вышел из табачной лавки и с минуту бесцельно стоял посреди тротуара, засунув руки в карманы. То его одолевала усталость, то в нем снова начинала закипать злость. Он зашагал по тротуару и, вынув руки из карманов, на ходу несколько раз ударил кулаком правой руки по ладони левой - с каждым разом все крепче. Злость в нем накипала и накипала. Он почувствовал, что рука у него онемела, пальцы ломило в суставах и во всем теле была такая усталость, что ему казалось - он вот-вот упадет. Он заметил на углу такси и сел в машину.

"В жизни не видел такого упрямого осла, - думал Джо. - Следует стукнуть его разок по башке, для его же блага". Он дал шоферу адрес своей новой конторы на Ленокс авеню. "Крыша горит, - думал он, - а ты упираешься! Упрямый ты осел!"

Контора Джо помещалась во втором этаже, над аптекой. На наружной двери была табличка с надписью: "Г.Рудди, поручитель". Контора состояла из одной большой комнаты с окнами на улицу и двух маленьких комнат в глубине, отделенных от первой перегородкой с застекленными дверями. В конторе пахло лаком, свежей штукатуркой, стружками.

В первой комнате какие-то люди разговаривали с Рудди. Среди них Джо узнал Гонзаго и Корделеса; оба они были лотерейщики, и Джо сразу понял, что здесь происходит. Даже не прислушиваясь к разговору, он знал, о чем они говорят. Они старались разнюхать, что, собственно, затеял Джо и в какой мере к этому причастен Тэккер. Рудди, маленький, лысый, очень толстый, говорил им что-то внушительно, вполголоса, а Гонзаго и Корделес недоверчиво поглядывали на него.

Джо достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что с этими возни не будет. Они уже трепетали перед ним, прежде чем он пошевелил пальцем. Когда они узнают, какого рода предложение он собирается им сделать, они изумятся, обрадуются и станут его друзьями на всю жизнь или, по крайней мере, до тех пор, пока им не представится случай без риска и с выгодой для себя перервать ему глотку. Джо прошел мимо них, не останавливаясь и даже не кивнув, а Гонзаго и Корделес украдкой проводили его взглядом.

На столе у Джо был телефон, соединенный с коммутатором здания, но, кроме этого телефона, он установил тайком от всех еще один. Этот телефон не был зарегистрирован и нигде не значился. По его просьбе телефонная компания присылала ему счета на дом, так что никто в конторе не подозревал о существовании второго телефона. Джо держал аппарат в нижнем ящике своего письменного стола; шнур был пропущен сквозь отверстие, просверленное в дне ящика. Никто не мог заподозрить существование второго телефона - для этого нужно было бы лечь на пол и заглянуть под стол. Джо установил этот телефон для тех случаев, когда ему нужно будет знать наверняка, что на коммутаторе не перехватят его разговор. До сих пор в этом еще не было нужды. На коммутатор еще никто не был подсажен. И все же Джо воспользовался сейчас именно этим секретным телефоном.

Прежде всего он снова испробовал все семь тэккеровских номеров. Потом опять взялся за Уилока. Но не мог разыскать ни того, ни другого. С минуту он сидел неподвижно, сжимая в руке трубку. Она стала теплой и влажной. Страшная усталость охватила Джо. Он не снял шляпы, и ему казалось, что она давит ему на голову. Он понурился, жирные щеки его обмякли и обвисли. Он сидел и смотрел на свою руку и чувствовал, как она становится влажной от испарины и как от этого становится теплой и влажной телефонная трубка. Вены на его руке вздулись, словно веревки. Если бы только у него было время, он бы еще раз попытался уломать Лео, прежде чем натравливать на него полицию. Он уламывал бы его целый месяц, будь у него время. Но времени не было. Сегодня пятница, а в среду уже все будет кончено; быть может, и сейчас уже слишком поздно. Джо начал медленно, вяло набирать телефон Бэнта. Голова его так дергалась при каждом обороте диска, что шляпа чуть не свалилась на пол.

Эд Бэнт был окружной партийный заправила. Он состоял на жаловании у Тэккера и взял на себя защиту синдиката от вмешательства полиции. Бэнта не было ни в клубе, ни дома, ни в конторе его адвоката, ни в Таммани-Холл, ни в его собственной конторе. В конце концов Джо разыскал его в итальянском ресторане "Тэо", куда Бэнт иногда заглядывал.

- Простите, что побеспокоил вас, - сказал Джо, - но я хотел бы обратить внимание капитана Миллетти на лотерею, которая работает в доме номер 92-53 на Эджком авеню.

- Лотерея? - У Бэнта была привычка говорить по телефону приглушенным голосом. Это придавало каждому его слову оттенок значительности и конфиденциальности.

- Она работает под самым его носом, - сказал Джо, - и, мне думается, он будет благодарен за сообщение.

- Да, разумеется, - сказал Бэнт. - Миллетти, несомненно, должен принять меры. Чья это лотерея?

- Это в помещении 2Ф. Работает каждый день совершенно открыто. Было бы неплохо прихлопнуть ее поскорее. - Джо взглянул на часы. Было уже слишком поздно. - Скажем, завтра - завтра днем, часа в два. - В это время Лео едва ли бывал в конторе.

- Завтра суббота.

- Верно. Тогда самое позднее в понедельник.

- Я сейчас же передам Миллетти, - сказал Бэнт. - Он, конечно, будет очень признателен за сообщение. Да, кстати, Уилок здесь. Он вам не нужен?

- Нет, - сказал Джо. - Нет, не нужен.

Теперь ему уже не о чем было говорить с Уилоком. Дело было сделано. Он уже не нуждался ни в чьем приказании. Чувство стыда охватило его - столь острое, что оно рвалось из него, как стон. Джо спрятал телефон, запер ящик на ключ и вышел из кабинета. Он знал: сейчас позвонит Уилок - захочет удостовериться, что налет будет сделан именно на банк Лео. А Джо не в состоянии был признаться сейчас в этом Уилоку. Нет, только не сейчас. Он просто не в состоянии был сказать кому-нибудь, что натравил полицию на родного брата, хотя бы и сделал это для его же пользы.

- Если будет звонить Уилок, - крикнул он Рудди, проходя через комнату, - скажите ему, что я не мог больше ждать. Завтра утром я так или иначе буду у него в конторе.

Гонзаго и Корделес обратили к нему свои смуглые, мясистые, улыбающиеся лица и приветственно закивали. Джо не мог принудить себя ответить на их приветствия. Ему хотелось плюнуть в их мерзкие рожи. Он быстро вышел из комнаты.

Спускаясь по лестнице, Джо услышал, как в конторе зазвонил телефон. "Уилок", - подумал Джо. Он спустился с лестницы почти бегом, на цыпочках, стараясь не шуметь, но, добежав до дверей, не вышел на улицу, а спрятался под лестницу и притаился там, в сыром, пахнувшем погребом полумраке. Он слышал, как дверь конторы открылась и Рудди крикнул: - Джо, эй, Джо! Джо!

Джо не ответил. Густой бас Рудди перекатывался у него в ушах; его охватила дрожь. "Какого черта я боюсь Уилока!" - подумал Джо. Он посмотрел на дверь, ведущую в погреб, ощутил обступавший его со всех сторон мрак, и дрожь его утихла. Потом он услышал, как дверь наверху закрылась. Джо заметил, что краска на двери погреба потрескалась, вздулась и кое-где облупилась. Это напомнило ему трубу парового отопления, которая проходила под потолком в квартире у Лео. Он знал из телефонной книжки, что Лео живет на старом месте.

"Лео еще поблагодарит меня когда-нибудь, - подумал Джо. - Я расскажу ему, как я тут стоял, и он пожмет мне руку и скажет спасибо за то, что я ради него вытерпел".

Он подождал еще, чтобы дать Рудди время выглянуть в окно, увидеть, что его нет на улице, и сказать Уилоку, что Джо только сейчас ушел. Потом он вышел из подъезда.

2

В помещении 2Ф дома N_92-53 на Эджком авеню было шестнадцать штатных работников: десять сортировщиков, которые подбирали лотерейные билеты по номерам и ставкам и получали за это по 17 долларов в неделю, и пять счетоводов; шестнадцатый совмещал должность бухгалтера и управляющего конторой.

Счетоводов было так много потому, что на каждого контролера открывался отдельный счет. Три счетовода получали по 21 доллару в неделю, а двое, умевшие работать с арифмометром и вести книги, - по 23 доллара. Они проверяли счета контролеров и ежедневно составляли для хозяина баланс сколько продано билетов и сколько выплачено выигрышей. Ведомости по всем прочим операциям, а именно: гонорары адвокатам, поручителям, штрафы, расходы на подарки, взятки, подкуп полиции составлялись Эдгаром и хранились в личной конторе Лео. Кроме самого Лео, счетоводов и юриста, помогавшего представлять сведения о доходах и расходах, никто никогда не видел ни одной бухгалтерской книги Лео.

Семь сортировщиков из десяти были женщины: итальянки, испанки и негритянки. Все они были уже не молоды, и у каждой была семья. Раньше они работали домашней прислугой, либо служили уборщицами в конторах или отелях. У Лео они были свободны по утрам и могли посвящать эти часы хозяйству, а вечером поспевали домой вовремя, чтобы уложить детей спать. "Чистая" работа в конторе казалась им верхом блаженства, а короткий рабочий день - просто каким-то даром небес.

Смуглого, веселого, кудлатого сортировщика по имени Джузеппе Рицицци все звали попросту Джус. Это был рослый малый, спереди, сзади и с боков равномерно обложенный тугим слоем жира. Он работал шофером такси, пока в один дождливый вечер его машина не кувыркнулась с набережной прямо в воду. Погода стояла холодная, и все окна в машине были закрыты. Когда машина погрузилась в черную воду, Джус не смог открыть дверцы. Давление воды заперло ее, как на замок.

Джус всей тяжестью налег на дверцу; он колотил по ней кулаками, и плечом, и головой, но дверца не поддавалась. Это было так же бесполезно, как биться головой об стену. Снова и снова налегал он на дверцу, каждый раз обрушиваясь на нее всей своей тяжестью. Из груди у него вырывался храп, точно у загнанной лошади. Он чувствовал, как мускулы дрожат у него на взмокшей спине.

Кругом было тихо. Слышались только глухие удары тела о дверцу и тяжелое дыхание, со свистом вырывавшееся из горла Джуса, когда он отскакивал от дверцы, чтобы с новой силой на нее обрушиться. Джус слышал это и слышал еще журчание воды - черной воды, покрытой черной пеной, - фонтаном бившей из-под переднего стекла и узенькими струйками просачивавшейся из-под пола. Джус навсегда запомнил эти звуки, а также страшный гул в голове, от которого, казалось, вот-вот лопнет череп. Этот гул не стихал ни на минуту. Внезапно Джус вспомнил про окно. Он лег на сиденье, поднял ноги и ударом каблука вышиб стекло. Через несколько секунд он уже выбрался из машины и целый и невредимый вынырнул на поверхность.

Но, когда Джус снова захотел взяться за свою работу, оказалось, что это ему не под силу. Он мог еще кое-как заставить себя сесть в машину, но пробыть в ней больше минуты был не в состоянии. Это открытие озадачило его. Приключение само по себе не причинило ему особого вреда. Слегка побаливало плечо, да на больших мясистых руках кое-где была содрана кожа. Кроме этого, никаких повреждений не было. Джус даже не простудился. Он был все тот же здоровенный малый, не знавший, что такое болезнь или недомогание. Однако стоило ему сесть в машину, - а иной раз это случалось даже и в лифте или когда он, вернувшись ночью домой, входил в неосвещенный подъезд, - как его охватывала дрожь, и он чувствовал удушье. Он вовсе и не вспоминал о том, что было с ним тогда в машине, - нет, просто в глазах у него темнело, и ему начинало казаться, будто он тонет. Нужно было выйти из машины, чтобы это прошло. Он выскакивал на тротуар и стоял, дрожа, весь в поту, с побелевшим лицом, а потом ему становилось стыдно, и он начинал смеяться и думал: "Ишь ты - хуже бабы!"

Другим сортировщиком был старый мексиканский индеец, в жилах которого текла и белая кровь, и черная, и красная, и бурая, и желтая. Звали его Педро Молинас. В нем скрестились все расы, от нордической до малайской. Может быть, это делало его речь такой бессвязной. Он был худой, долговязый, с рыжеватыми усами на темнокожем с медным отливом лице. Не будучи силен в английском языке, он вместе с тем был весьма словоохотлив и любил рассказывать про себя длинные истории. При этом он приходил в непомерное волнение, так как никто не понимал его, и слова вылетали у него изо рта вперемежку с шипением, свистом и брызгами слюны.

Он рассказывал всем, что у него есть жена и "штук пять-шесть ребят" в Мексико и еще одна жена и "штук шесть ребят" в другом месте, в которое он тыкал пальцем на карте. Выходило, что это Галвестон. Потом он добавлял, что у него есть еще жена с детьми в Канзасе и что он очень скучает по ним здесь, в Нью-Йорке, и подыскивает себе четвертую жену, чтобы она родила ему еще пять-шесть ребят. Он предлагал по очереди всем женщинам, работавшим в конторе, выйти за него замуж. При этом он тыкал пальцем через стол, обращаясь к очередной избраннице, и заявлял во всеуслышание: - Ты со мной спась, спась, буди хасоси дити.

Никто не принимал его слов всерьез, однако он не думал шутить. Тем не менее, когда все начинали смеяться, он смеялся тоже, радостно переводя взгляд с одного смеющегося лица на другое, и его черные глаза поблескивали, как вода на солнце. У него была привычка приговаривать "Ай-ай" при всякой неожиданности; из-за этого и потому, что у него было так много жен и детей, а также потому, что его звали Педро, ему дали кличку Пай-ай.

Имя третьего сортировщика было Уильям Ксавье Мидлтон, и все звали его мистер Мидлтон. Это был пожилой человек незлобивого вида, с медлительно-гнусавым голосом и добродушным смехом. Его речь журчала, как неторопливые переборы гитары. У него были седые волосы, розовое лицо, твердая неспешная поступь, и с виду ему казалось не больше пятидесяти лет, а на самом деле стукнуло уже шестьдесят два.

Почти всю свою жизнь мистер Мидлтон проработал телеграфистом и, хотя никогда не был достаточно искусен, чтобы занимать эту должность в маклерских конторах в периоды биржевого ажиотажа и получать 100 долларов в неделю, он все же любил свою работу и даже гордился ею. Когда аппараты телетайп, управляемые мальчишками и девчонками за 25 долларов в неделю, начали получать все большее распространение и среди телеграфистов стали с тревогой поговаривать о том, что аппарат Морзе, пожалуй, скоро совсем выйдет из употребления, мистер Мидлтон не пожелал тревожиться попусту.

- Дурные мысли вредят пищеварению и работе почек, - заявил он. И еще он говорил так: - Что толку зря думать? Думай не думай - это ничему не поможет и ничему не помешает. Зачем же голову ломать?

И вместо того, чтобы тревожиться по поводу телетайпа, который грозил лишить его работы, мистер Мидлтон стал тревожиться о своей руке. Ему приходилось видеть, как с некоторыми телеграфистами случалась такая беда. Никто толком не знал, в чем тут дело, но рука вдруг теряла чувствительность и не могла больше работать на аппарате. С виду рука была как рука. Боли не было. Опухоли не было. Человек мог делать этой рукой любую работу. Только точки и тире рука уже не могла выстукивать с прежней скоростью. Мистер Мидлтон работал правой рукой; теперь он приучился работать левой.

Наловчиться выстукивать левой рукой, после того как всю жизнь выстукивал правой, было нелегкой задачей для человека его возраста. Мистеру Мидлтону минуло к тому времени уже пятьдесят девять лет. Он отказался от покера по пятницам, и от кино по субботам, и от партии на бильярде у Бойла по средам, и все вечера проводил за аппаратом, учась работать левой рукой. Через полгода он овладел этим искусством. Он мог работать любой рукой одинаково быстро. И вдруг его правая рука забастовала. Если бы мистеру Мидлтону сказали, что это произошло от самовнушения, он бы ответил, что это пустые бредни. Просто-напросто его предчувствие сбылось. Он не был удручен. Он предугадал надвигавшуюся беду и сумел вовремя к ней подготовиться, и ему было даже отчасти приятно, что эта долгая, утомительная подготовка не пропала даром.

Никому из его товарищей-телеграфистов тоже не приходило в голову, что рука мистера Мидлтона, быть может, никогда бы не вышла из строя, если бы он не внушил себе, что так будет. Все в один голос говорили, что старик хитер, как бес, уж его-то врасплох не застанешь; а кое-кто даже последовал его примеру и начал учиться передавать левой рукой. Им тоже впоследствии не пришлось раскаяться в своей дальновидности: и у них правая рука вскоре вышла из строя.

Мистер Мидлтон считал, что его левая рука не сможет служить ему так же долго, как правая. Правая рука продержалась сорок два года. Левая рука была слабее правой, но ее, конечно, хватит лет на двадцать, а больше ему, пожалуй, и не нужно. Однако не прошло и года, как его левая рука забастовала так же, как и правая.

Мистер Мидлтон вытягивал руки и глядел на них. Это были старые руки. Они немало поработали в свое время, но все еще были розовые и пухлые, не такие узловатые клешни, как у других стариков. "Даже в голову не придет, что между правой и левой рукой может быть такая разница", - думал мистер Мидлтон.

Среди счетоводов, работавших в конторе, были две негритянки. Одну из них звали Делила Лаури. Имя это ее родители выбрали за благозвучность, и оно было такое же нежное, как она сама. Делила Лаури окончила колледж и получила диплом педагога, однако преподавательской работы для нее не нашлось. Она занималась по утрам, надеясь получить университетский диплом. Ей казалось, что если у нее будет еще один диплом, более внушительный, то, может быть, министерство просвещения не отвергнет ее, когда ему понадобятся учителя. Вторую негритянку-счетовода звали Коринна Андерсон. Это была невысокая коренастая женщина с пышными формами; до того, как попасть к Лео, она работала в ресторане - сначала официанткой, а потом кассиршей.

Еще два счетовода были кубинцы - маленькие, живые, черноглазые, с черными как смоль волосами. Оба они были музыкантами, пока распространение "консервированной" музыки не лишило их заработка. Они были похожи друг на друга, как родные братья, но встретились впервые лишь в конторе Лео. Им очень хотелось поставить водевильный номер, и часто, улучив свободную минуту, они забивались в угол и начинали придумывать куплеты, шутки и разные смешные трюки. Они увлекались и веселились от души, совсем забывая о том, что водевиль сейчас не в моде.

Пятый счетовод был ирландец - невысокий, полный, рыжеволосый, веснушчатый и задиристый. Звали его Фрэнсис Мюррей. Ему было лет под тридцать, и по окончании средней школы он переменил с десяток случайных профессий, причем самой устойчивой его должностью оказалось место юнги-рассыльного на борту океанского парохода, где Фрэнсис прослужил два года. Он полюбил море - главным образом потому, что на пароходе обрел для себя дом, и дом этот был далек от мира с его треволнениями. Всякий раз как Фрэнсис попадал на сушу, его начинали одолевать житейские заботы, но вот он шел к себе на пароход, и тот уносил его прочь. Он, может быть, никогда бы и не расстался с морем, если бы не его непокладистый характер. Когда старшим над рассыльными был назначен вместо него другой юнга, Фрэнсис Мюррей обиделся и ушел с судна.

Фрэнсис Мюррей нравился Лео. Лео посоветовал ему изучить какое-нибудь ремесло или подыскать себе такую работу, которая открывала бы перспективы на будущее. В конце концов Мюррей решил стать полисменом. Лео дал ему денег, чтобы оплатить обучение, и вот в понедельник, за три дня до праздника Благодарения 1934 года, Мюррей сдал выпускные экзамены и был зачислен в список кандидатов на занятие вакантной должности полисмена.

Лео сделал совсем неплохой бизнес, взяв к себе в сортировщики бывших служанок и уборщиц. Они радовались своей работе и были ему благодарны. Но Лео взял их не потому, что это был хороший бизнес. Просто ему нравилось, что они будут довольны и благодарны ему и смогут больше времени уделять своим детям.

Они рассказывали ему о своих домашних делах, и, если кто-нибудь у них в семье заболевал, Лео не скупился на лишние пять долларов, всякий раз, впрочем, предупреждая, что это должно остаться в тайне, иначе каждому захочется тоже получить пять долларов. Но весть о его щедрости тут же облетала контору. Ибо если счастливица и держала язык за зубами, то достаточно было поглядеть на ее лицо. Однако никому и в голову не приходило злоупотреблять добротой Лео.

Одна из итальянок бросилась однажды перед Лео на колени и покрыла поцелуями его руку за то, что он дал ей пять долларов. Он подскочил, как ужаленный, но все же это было ему приятно. Он чувствовал, что все они любят его на свой лад, и они действительно его любили.

Лео восхищала простодушная незлобивость, с которой мистер Мидлтон принимал обрушившееся на него несчастье, и он время от времени угощал его сигарой. Он неоднократно с сочувствием выслушивал историю автомобильной катастрофы Джуса и однажды велел Эдгару снять с автомобиля дверцу, чтобы испробовать - не поможет ли это Джусу усидеть в машине. Но это не помогло. Лео также очень жалел Делилу и втайне гордился тем, что у него работают люди, окончившие колледж. Он нашел ей несколько частных уроков, которые она давала утром по субботам, когда у нее не было занятий на курсах. Если у нее будет достаточно учеников, она сможет бросить работу в конторе, сказал он.

- Но мне нравится работать у вас, - сказала Делила.

- Такая красивая девушка, да еще окончившая колледж! Стыд и позор, что для вас до сих пор не нашлось настоящей работы!

Делила так просияла, что Лео почувствовал себя неловко.

Но когда в конторе что-нибудь не ладилось, Лео говорил себе: "Это все оттого, что я набрал на работу калек. Я всем желаю добра, кроме самого себя". С тех пор как Лео занялся лотерейным бизнесом, нервы у него совсем расходились, и он легко раздражался.

Однажды ему совершенно отчетливо показалось, будто он стоит перед самим собой и в самого себя тычет пальцем. В подсчетах была допущена ошибка, которая обошлась ему в 100 с лишним долларов. "Тебе нравится корчить Деда Мороза? - кричал он на самого себя. - Валяй, ублажай своих калек, пока не свернешь себе шею!" Он даже видел, как сверкал рубин на маленьком жирном мизинце, когда он тыкал в самого себя пальцем.

Это было страшное видение. Лео уставился прямо перед собой широко раскрытыми глазами. Вся злость мгновенно с него соскочила, словно испугавшаяся лошадь - рванулась и ускакала, так больно лягнув его, что у него перехватило дыхание. В конце концов он решил, что это был сердечный припадок, вызванный волнением. Должно быть, он несколько мгновений был, как мертвый, а призрак, стоявший перед ним и кричавший на него, вероятно, была его душа. Да, да, несколько секунд он был мертв и видел свою душу, а потом сердце справилось с припадком и опять заработало.

После этого Лео старался держать свой гнев в узде. И поднимался по лестнице очень медленно, чтобы не натрудить сердце.

Был, однако, в конторе один человек, которого Лео не сумел расположить к себе и чью преданность он не сумел завоевать. Фредерик И.Бауер, главный бухгалтер и управляющий конторой, работавший на жаловании в 25 долларов в неделю, вообще был не из тех людей, которым свойственны чувства симпатии и преданности. Он, как и Лео, страдал от неуверенности, но Лео за свою деловую жизнь успел приобрести опыт в общении с людьми, которого у Бауера не было. Поэтому его обычно недолюбливали. Про него говорили, что он слишком скрытен, держится особняком, никогда не пошутит и вообще человек скучный. На самом же деле беда была не в том. Просто Бауер так привык получать отпор, что не отваживался подойти к кому-нибудь с открытой душой.

В 1934 году Бауеру было тридцать лет. Он был высок ростом, с нездоровым пятнистым цветом лица, отчего кожа его на первый взгляд казалась прыщавой. Густые светлые волосы были коротко острижены над висками, что придавало голове квадратную форму. А на макушке волосы были гладко прилизаны и так блестели, что напоминали мокрую клеенку. Глаза у Бауера были голубые, но за квадратными, в золотой оправе очками казались бесцветными. Телом он был костляв. Вообще по наружности он более всего походил на немца-механика, принарядившегося ради праздника. Однако он никогда не носил рабочего комбинезона. До того, как поступить к Лео, он много лет работал в другой конторе. Лео нашел его там же, где и мистера Мидлтона - в бильярдной Бойла.

Кризис лишил Бауера работы в конторе скобяной компании. Бауер знал Лео как одного из завсегдатаев Бойла, и хотя Лео почитался там за "бизнесмена", Бауер догадывался, что он из "рэкетиров". Бауер был у Бойла и слышал, как Лео нанимал на работу мистера Мидлтона, и не сомневался, что он тоже мог бы получить работу у Лео. Но Бауер ждал. Он не мог заставить себя связаться с "рэкетиром". Он ждал до тех пор, пока не вышли все деньги, занимать уже было не у кого, случайных заработков тоже больше не было, и оставалось только просить помощи у благотворительных обществ. С точки зрения Бауера, для семейного человека жить вспомоществованием было более позорно, чем жить воровством. Человека, думал он, могут толкнуть на воровство благородные побуждения, и тогда это не уронит его в глазах людей. И вот, однажды он подошел к Лео и попросил принять его на работу.

- Я буду делать все, - сказал он. Его слегка трясло. - Что велите, то и сделаю.

Это было в те дни, когда Лео сам еще чувствовал себя неспокойно в своем новом деле. Он уже раньше замечал, что Бауер украдкой на него поглядывает, а как только заметит, что Лео на него смотрит, поспешно отворачивается, словно мальчишка, высовывающий за спиной язык. Лео справился, кто он такой, и, узнав, что это - безработный конторский служащий с образованием, подумал: "Хочешь жить по закону? Ну и живи себе. А у меня, по крайней мере, будет кусок хлеба в такие тяжелые времена, как сейчас".

Неожиданное обращение к нему Бауера огорошило Лео.

- Что это значит - все буду делать? - выкрикнул он. - Какие у меня дела, по-вашему, что вы "все" будете делать?

Бауер покраснел от смущения, но он был тугодум. В голове у него засела одна мысль, и он не мог так быстро от нее отрешиться. Вместе с тем он чувствовал, что нужно сейчас же, немедленно что-то ответить, и потому сказал то, что было у него на уме:

- Мне все равно, какая работа. В доме есть нечего, а их четыре рта. Он понимал, что говорит не то, что следует. Голос его упал до невнятного бормотания. - Вы только скажите мне, что нужно делать - я все сделаю, пролепетал он.

- А если я пошлю вас воровать для меня? - закричал Лео. - Опыт у вас есть? - С соседних столиков начали поглядывать в их сторону.

- У меня дети голодают, - беспомощно пробормотал Бауер.

Но Лео был слишком зол, чтобы его слушать.

- А как вам понравится, если я дам вам револьвер и прикажу настрелять для меня денег? - бушевал Лео.

Управляющий бильярдной поспешно направился к их столику. Это был крупный, тяжеловесный мужчина. Звали его Джордж Палумбо. Когда-то он был профессиональным борцом. Он обхватил Бауера за плечи.

- Все мы сейчас не в своей тарелке, - сказал он.

Бауер бросил на Палумбо благодарный взгляд.

- Я только хотел спросить его насчет работы, а он на меня накинулся. Палумбо свободной рукой снял пальто и шляпу Бауера с вешалки и повел его к двери. Бауер стал было упираться, но рука Палумбо крепче обхватила его за плечи.

- Вы что же, хотите вышвырнуть меня из-за этого человека? - воскликнул Бауер.

- Вы сейчас не в себе. - Палумбо не отпускал Бауера, пока тот не очутился на тротуаре. - Что поделаешь, времена тяжелые, у всех сейчас нервы пошаливают. Идите домой - остынете, вам легче станет.

Если бы Палумбо не выставил его за дверь, Бауер, быть может, не принял бы предложения Лео, когда тот приехал к нему. Лео мучила совесть - вот почему он приехал к Бауеру. Чувство вины перед Бауером заставило его раздуть случай в бильярдной и уговорить себя, что Бауер "настоящий, первосортный парень" с хорошим открытым лицом, надежный и честный. А Бауера убедило то, что Палумбо, когда пошло на поверку, отдал предпочтение не ему, а Лео. Вот что заставило Бауера решиться пойти к рэкетирам.

Они все были в сборе - бывшие уборщицы и служанки, мистер Мидлтон и Джус, музыканты и Делила Лаури, кассирша из ресторана и молодой человек, собиравшийся стать полисменом, Бауер и Пай-ай, - когда агенты Миллетти, по доносу Джо, ворвались в банк. Лео тоже был здесь. Он не пошел в свою личную контору из боязни, что Джо явится туда и снова начнет его уговаривать.

Налет производили два агента в штатском и с полдюжины полисменов в форме. Один из полисменов постучал в дверь, и Бауер, стоявший поблизости, пошел открывать.

- Кто там? - спросил он, отпирая дверь, и полисмены один за другим ввалились в комнату.

Они появились сразу, со всех сторон, и Бауер от неожиданности подскочил и громко стукнулся об пол одеревеневшими ногами. Затем бросился бежать, забился в угол и, весь сжавшись, поглядывал оттуда на полисменов. В комнате стояла мертвая тишина, и все отчетливо слышали, как Бауер пробежал в угол. Он производил негромкие, царапающие звуки, словно на ногах у него были когти.

- Ни с места! - сказал один из агентов. - Не двигайтесь!

Лео с Делилой были в нише; они проверяли старые лотерейные билеты, так как один из контролеров пожаловался, что его обсчитали. Когда агент проник в комнату, Лео держал в руках пачку старых билетов. Растерявшись от неожиданности, он вышел из ниши и направился навстречу полисменам, хмурясь и поглядывая на них исподлобья. Вдруг он сообразил, что держит в руках билеты, а билеты - вещественное доказательство. Он бросил их на пол.

- Очень сожалею, мистер Минч, - сказал один из агентов. - Но вы сделали это слишком поздно.

Он собрал брошенные Лео билеты, положил их в конверт и написал на конверте имя Лео.

- Подите-ка сюда на минутку, - сказал Лео. - Лицо агента показалось ему незнакомым, но в этом не было ничего удивительного. Он давал взятки слишком многим из них, чтобы всех помнить.

Агент, не торопясь, прошел за Лео в вестибюль. Там уже были расставлены полисмены: один у лестницы, ведущей вверх, другой у лестницы, ведущей вниз. Эти полисмены были Лео знакомы, и он им кивнул. Они смущенно поглядели на него.

- Я полагаю, что мы с вами сейчас это уладим, - сказал Лео агенту, опуская руку в карман. Он знал, что время от времени, когда кому-нибудь из агентов приходится туго, он производит арест, просто чтобы получить взятку.

Но агент покачал головой.

- Да что это Миллетти - спятил вдруг, что ли? - закричал Лео. - Что все это значит?

- Он как будто был вполне здоров, когда я его видел, - сказал агент.

Двери квартир, выходивших на ту же площадку, отворялись одна за другой, и из них выглядывали любопытные лица.

- Нечего тут смотреть! - закричал агент. Он повернулся к полисмену. Никого не пускать! - приказал он. Ему явно было не по себе.

Лео вернулся в банк.

Другой агент тем временем с помощью полисменов закончил сбор вещественных доказательств и вызвал по телефону полицейский автомобиль. Каждая пачка билетов, лежавшая на столе перед сортировщиком или счетоводом, была запечатана в отдельный конверт и помечена. Арифмометры опечатали, незаконченный дневной баланс, сводки и прочие бумаги сложили в одну большую пачку.

Женщины сбились в кучку около ниши. Некоторые казались испуганными, но большинство уже оправилось от страха и, по-видимому, получало даже некоторое удовольствие от этого происшествия, нарушившего однообразие рабочего дня. Делила сидела немного поодаль. Лицо ее было задумчиво. Руки спокойно сложены на коленях. Пай-ай стоял среди женщин и что-то весело и нечленораздельно говорил, обдавая их фонтаном мелких брызг.

"Вот, должно быть, такую же галиматью слышит господь, когда прислушивается к тому, что творится на земле", - подумала Делила. Один из полисменов внимательно вслушивался в бормотания Пай-ая. Это был молодой честолюбивый парень, и ему хотелось выудить еще какую-нибудь улику.

- Не то он говорит на блатном языке, - сказал полисмен, - а не то выворачивает слова наизнанку. Вы понимаете что-нибудь? - Он не сводил глаз с Пай-ая, но обращался, по-видимому, к Мюррею, который стоял поблизости.

Мюррей наблюдал за работой агентов и полисменов с любопытством профессионала. Ему хотелось знать, будут ли они все делать так, как его учили в полицейской школе.

- Он большой шутник, - сказал Мюррей. - Он говорит на блатном языке, да к тому же еще выворачивает слова наизнанку.

Бауер сидел в углу, лицом к стене. Неподалеку от Мюррея сидел Джус и двое музыкантов-кубинцев. Кубинцы разговаривали по-испански, а Джус прислушивался к их разговору, хотя не понимал ни слова. Лицо его было бледно и сосредоточенно; большие, сжатые в кулаки руки лежали на коленях. Он старался не думать о предстоящей поездке в полицейском автомобиле. Мистер Мидлтон стоял тут же и безмятежно покуривал папиросу. Жилет его был расстегнут, руки сложены на животе поверх белой рубашки. У него был такой вид, словно он только что встал из-за стола после сытного обеда и теперь обдумывает, как бы с приятностью провести вечер.

Лео подошел к телефону; он вызвал своего адвоката, велел ему разыскать Рудди, который был его постоянным поручителем, и направить его в суд для взятия на поруки семнадцати человек. Он также попросил его прислать туда Эдгара с машиной. Потом подошел к Джусу.

- Как вы себя чувствуете? - спросил он.

Джус поднял голову, и Лео увидел капли пота на его большом бледном лице.

- Да что-то мне не по себе, - сказал Джус.

- Ничего, ничего, - сказал Лео. - Здесь недалеко - три-четыре минуты и мы будем все вместе, все будем возле вас. Мы вас не пустим. - Он сделал попытку рассмеяться, но вышло не очень удачно.

- Как-нибудь выдержу, - сказал Джус.

- Такой здоровенный малый, - Лео потрепал его по плечу. - Это же пустяки.

- Постараюсь.

Лео решил сказать женщинам, чтобы они сели с Джусом. Они пристыдят его и заставят сидеть спокойно. Он направился к нише, и когда проходил мимо Мюррея, тот потянул его за рукав и попросил уделить ему минуту.

- Сейчас, сейчас, подождите, - сказал Лео с раздражением.

Он шепнул итальянкам, чтобы они сели в полицейском автомобиле по бокам Джуса. Женщины сразу приняли матерински озабоченный вид.

- Нехорошо, если он наделает шуму, - сказал Лео. Итальянки сочувственно закивали головами. Лео повернулся к Делиле. - Все это пустяки, не нужно расстраиваться, - сказал он. Она не ответила. Не повернула головы и не взглянула на него. Она продолжала сидеть все так же спокойно и неподвижно, и он постоял возле нее с минуту, не зная, чем ей помочь. Тут он заметил, что Мюррей стоит и ждет, когда можно будет с ним поговорить, и, отвернувшись, быстро подошел к мистеру Мидлтону. - Мне очень жаль, что так вышло, - сказал он.

Мистер Мидлтон не торопясь вынул папиросу изо рта. Он думал о том, что мог бы научиться работать на телетайпе, когда его руки вышли из строя. Но тогда ему казалось, что это ниже его достоинства. Он предпочел заявить компании, что подыщет себе другую работу, более подходящую для человека его возраста и положения.

- Что толку тревожиться попусту, - сказал он Лео. - Только мозги натрудишь. - Он взглянул на Лео, улыбнулся и так же неторопливо сунул папиросу обратно в рот.

Лео поспешно вышел в вестибюль. Ему хотелось уйти от всех. Хватит с него и собственных забот. Он шагал взад и вперед по вестибюлю, пока полисмен, поднявшись по лестнице, не объявил, что машина подъехала. Тогда Лео вернулся в контору и снял с вешалки пальто и шляпу.

- Выходите все, - сказал агент. - Ну, пошли! По одному, за мной. Вперед не вылезать и не отставать, идите друг за дружкой.

Он продолжал выкрикивать еще что-то, и все медленно выстроились в шеренгу и гуськом потянулись к выходу. Один полисмен и один агент остались в комнате, собираясь замкнуть шествие; они увидели, что Бауер продолжает неподвижно сидеть в углу лицом к стене. Когда агент направился к нему, Бауер как-то нелепо съежился. Его длинное костлявое тело заерзало на стуле.

- Что это с вами такое? - спросил агент. - Ходить не можете?

- Нет, - сказал Бауер. Голова его была опущена, глаза закрыты. Он быстро затряс головой. - Нет, - сказал он. - Нет, нет, нет, нет! - Он не говорил, а бормотал.

Агент рассмеялся. Он был человек семейный, а Бауер вел себя точь-в-точь как заупрямившийся ребенок.

- Не хочу-у-у, - плаксиво протянул агент. Запрокинул голову, уперся руками в бока и капризно затопал ногой. - Не хочу-у-у, - прохныкал он и снова засмеялся.

Бауер умолк. Он не открыл глаз, не поднял головы, только ухватился руками за стул с такой силой, что суставы на пальцах побелели. Йоги его судорожно обвились вокруг ножек стула.

- Ну, пошли! - сказал агент. - Вставай!

Бауер продолжал сидеть молча. Он так крепко цеплялся за стул, что все тело его дрожало от напряжения.

Полисмен, стоявший у дверей, крикнул первому агенту, чтобы тот подождал. Все, остановившись, обернулись и начали прислушиваться. И вдруг всех охватил страх. Даже мистер Мидлтон сжал кулаки.

Полисмен отошел от двери и не спеша направился к Бауеру.

- Поглядите-ка на этого ублюдка, - сказал агент. Он медленно осмотрелся вокруг. Потом внезапно ринулся вперед и схватил Бауера за волосы. Вставай! - зарычал он и дернул его за волосы вверх.

- Нет! - крикнул Бауер. И вдруг взвизгнул. Он широко открыл рот и взвизгнул что было мочи. - Нет! - выкрикивал он и взвизгивал и снова выкрикивал: - Нет! Нет! Нет! - и снова взвизгивал. Глаза у него по-прежнему были закрыты, и он изо всех сил цеплялся дрожащими руками и ногами за стул.

Служащие конторы, стоявшие в вестибюле, зашевелились. Крики Бауера всколыхнули их, как ветер колышет высокую траву. Коринна Андерсон засмеялась, а Джус вышел из шеренги.

- Ну пошли, пошли, - сказал агент, загоняя их, как пастух стадо. Он видел, что это стадо того и гляди разбредется в разные стороны.

- Ну, марш, вниз по лестнице! Пошевеливайтесь!

- Разрешите, - сказал Лео.

Он стал пробираться мимо шеренги обратно в банк. Полисмен преградил ему дорогу.

- Это же я, - сказал Лео.

Полисмен с минуту колебался. Потом обернулся к остальным.

- Ступайте вперед, слышите вы! - закричал он. - Ну, живей! - Он ткнул мистера Мидлтона в спину дубинкой. - Шагай, шагай, папаша! - сказал он.

Волосы у Бауера взмокли от пота, и агент никак не мог за них ухватиться. Они были слишком короткие и слишком влажные. Они выскальзывали из его пальцев, и он поднял руку, брезгливо оглядел ее и отряхнул.

- Помоги-ка мне справиться с этим дерьмом, - сказал он полисмену, стоявшему рядом.

Полисмен подошел к Бауеру сзади. Он обхватил его рукой за шею, сдавил ее и потянул вверх. Глаза Бауера под закрытыми веками полезли из орбит. Он старался укусить полисмена за локоть, но не мог достать до него зубами локоть был под его подбородком. Когда полисмен потащил его за шею, он отделился от пола, но продолжал цепляться за стул, и стул отделился от пола вместе с ним.

Агент нагнулся и начал отдирать ноги Бауера от стула. Но ничего не мог с ними поделать.

- Ладно, - сказал он. - Отпусти-ка его на минутку.

Он тяжело дышал. Расстегнув нижние пуговицы пальто, он сунул руку в задний карман брюк и вытащил оттуда короткий свинцовый брусок, обшитый черной кожей. Он потряс им перед закрытыми глазами Бауера.

- Видишь это? - спросил он раздельно и громко. - Если ты не отпустишь стул, я, видит бог, переломаю тебе руки и ноги. - Он опустил свинчатку и выпрямился. - Ну, - сказал он. - Вставай теперь.

Бауер не открыл глаз. Из-под опущенных век по его пятнистому костлявому лицу потекли слезы. Рука полисмена перестала сдавливать ему горло. Бауер широко открыл рот. С минуту он молчал. Потом взвизгнул.

- Помогите! - Дальше слова слились в нечленораздельный визг. Потом он опять выкрикнул: - Убивают!

Лео уже был в комнате. Он стоял и смотрел на Бауера.

- Постойте минутку, ребята, - сказал он. Медленно, с озабоченным видом он подошел к Бауеру. - Отойдите, я сейчас приведу его в порядок.

Полисмен и агент отошли в сторону. Они, по-видимому, рады были, что кто-то пришел им на помощь.

- Только поживее, - сказал агент. - Мы не можем возиться тут целый день.

- Этот сукин сын рехнулся, - сказал полисмен. Лео наклонился и обнял Бауера за плечи.

- Фредди, - шепнул он. - Послушайте меня. Возьмите себя в руки, Фредди.

- Нет, - сказал Бауер. - Нет, нет, нет, нет. - Голос у него дрожал, и не слова, а какие-то обломки слов слетали с губ.

- Это я, Лео. Вам ничего не сделают. Я о вас позабочусь. Что могут сделать с человеком, который честно нарабатывает свой хлеб, управляя конторой? Можете на меня положиться. Разве Лео когда-нибудь обманывал рас?

С минуту Бауер молчал. Потом открыл глаза - первый раз за все время. Глаза были как стеклянные.

- Я не могу встать, мистер Минч, - сказал он. Голова его качнулась и устало прислонилась к груди Лео.

- Ничего, ничего, - сказал Лео. - Обопритесь на меня. - Он положил руку ему на голову и прижал ее к своей груди. - Лео вам поможет. - Он говорил приглушенным голосом, похожим на плач.

Налет был сделан в середине дня. Когда они вышли из подъезда, холодное, желтое солнце еще светило на серой улице. Собралась толпа. Ребятишки стояли тихо, Позади них, выглядывая друг из-за друга, толкались мужчины и женщины, слышалось перешептывание и шарканье ног.

В большом полицейском автомобиле было темно. На полу между двумя рядами скамей, прикрепленных к стенам, лежала решетка. Лео сидел впереди, рядом с Бауером, а напротив него сидел Джус. Они почти касались друг друга коленями. Бауер прислонился головой к перегородке, отделявшей их от шофера. Он все еще хныкал.

- Нет, не могу, - сказал Джус. Автомобиль еще не трогался с места, и в него продолжали входить люди, а Джуса уже трясло.

- Через минуту мы будем на месте, - сказал Лео. Он потрепал Джуса по колену. - Такой здоровенный малый, - сказал он.

Темный воздух был пропитан каким-то специфическим тюремным запахом. Автомобиль медленно катился по улицам, другие машины задерживались позади него, и седоки высовывались, стараясь разглядеть узников сквозь железные переплеты в задней дверце.

Лео смотрел на перешептывающиеся в темноте фигуры, на темные скрипучие стены машины, на двух агентов и двух полисменов, стоявших у выхода, на любопытных, которые выглядывали из сбившихся в кучу автомобилей, - и на минуту ему показалось, что это не он, а кто-то другой сидит здесь. Он сидел и думал о себе, как о постороннем человеке.

"Странный способ добывать кусок хлеба", - подумал он.

Бауер все еще скулил, и Джус резко наклонился вперед.

- Если он не замолчит, мистер Минч, - сказал он, - я его придушу. - Его бледное, мокрое от пота лицо дергалось.

- Неужели у нас и без того мало хлопот! - воскликнул Лео.

- Скажите ему, чтобы он замолчал. Ей-богу, мистер Минч, я не выдержу.

- Ему нужно выплакаться. Не можете вы, что ли, дать ему выплакаться? Лео увидел, что лицо Джуса исказилось, а большое тело словно набрякло. Он походил на животное, приготовившееся к прыжку. Лео поспешно обернулся к Бауеру. - Он и правда придушит вас, Фредди! - крикнул он и схватил Бауера за плечо, но тот вырвался. - Ну, перестаньте, - сказал Лео. - И без вас хлопот достаточно.

Бауер втянул в себя воздух и долго сидел не дыша. Голова его по-прежнему была прислонена к перегородке. Маленький кружок серого цвета проникал через отверстие над его головой. Свет был тусклый и, словно тень, падал на лицо Бауера и затягивал стекла его очков голубоватой пленкой. Наконец Бауер прерывисто выдохнул воздух и снова глубоко с шумом вздохнул. После этого он опять надолго задержал дыхание, потом еще раз выдохнул и тотчас снова захныкал.

Джус следил за ним. Когда хныканье возобновилось, он рванулся вперед, но женщины, сидевшие у него по бокам, вцепились ему в руки и умоляюще забормотали что-то по-итальянски.

- Мне все равно, - сказал Джус. - Я его сейчас придушу.

Одна из женщин повернулась к Лео. Ее темное лицо было перекошено от волнения. С губ сыпались итальянские слова.

- Не понимаю, - сказал Лео. - Что она говорит, Джус? Я ничего не понимаю. - Он наклонился вперед и толкнул Джуса в грудь. - Ну? - крикнул он. - Я на понимаю. Что она говорит?

Джус не ответил. Машина подскочила при въезде во двор и остановилась, и Джус начал проталкиваться к выходу.

- Извините, - бормотал он, переступая через чьи-то ноги. - Извините, извините, извините. - Голос его звучал нетвердо и слабо, как шелест ветра.

Все знали, что с ним происходит, и жались к стенам, чтобы дать ему дорогу. Он выскочил из машины и остановился тяжело дыша.

- Форменная баба, - проговорил он громко, покачивая головой и дрожа всем телом. Потом рассмеялся и добавил: - Бауер - баба, вот кто!

Лео вышел последним вместе с Бауером. Тюремный запах все еще свербил в носу. Двор полицейского участка, в котором их высадили из машины, был со всех сторон окружен строениями, и солнечный свет не проникал в него. Лео шагал в серых мертвенных сумерках, думая о Джусе и Бауере и о том, что, не расхныкайся Бауер, Джус, наверно, взбесился бы, потому что тогда все его мысли были бы сосредоточены на самом себе.

Внезапно Лео подумал, что несколько лет назад он тоже не выдержал бы того, что сейчас перенес и что ему еще предстоит перенести. Он бы тоже, верно, взбесился.

3

Начальник районной сыскной полиции капитан Миллетти жил в новом кирпичном домике в Бронксе. Лео пришел к нему на следующее утро. Он обошел дом и постучался с черного хода, так как знал, что Миллетти будет недоволен, если посещение Лео не укроется от глаз соседей. Капитан сидел на кухне и завтракал. Кроме него, за столом сидели его дети-подростки. Жена в утреннем кимоно подавала на стол.

Миллетти предложил Лео чашку кофе, но Лео сказал:

- Нет, благодарю. Что такое произошло между нами вчера? - Миллетти провел его в столовую, прикрыл двери и спросил, что он имеет в виду налет? - Да, налет, - сказал Лео, и Миллетти ответил, что понятия не имеет, в чем тут дело. Он получил приказ из Главного полицейского управления, и ему ничего другого не оставалось, как выполнить предписание.

- Обычно так не делается? - спросил Лео.

- Это не против правил. Управление может давать нам поручения.

- Я понимаю. Ну а другие две лотереи, в том же здании?

- Насчет этого я никаких указаний не получал.

- Значит, все остается по-старому? Вы никого не трогаете, пока вам не прикажут?

- Правильно, - сказал Миллетти. - Я никому на причиняю беспокойства, пока мне не прикажут.

Лео опять прошел через черный ход, дошел до угла, где Эдгар ждал его в машине, и поехал к себе в контору. До разговора с Миллетти он все еще надеялся, что налет не был подстроен Тэккером, а что полиция сама начала кампанию против лотерей. Теперь уже на это надеяться не приходилось. Было ясно, как день, что это Тэккер. "Ну, я вам даром в руки не дамся, мистер Тэккер, не рассчитывайте на это, - думал Лео. - Война, так война".

Война, в сущности, уже началась. Лео с самого начала подозревал, что налет был организован Тэккером, чтобы принудить его войти в объединение, и еще в тот же день, дожидаясь вместе со всеми в комнате рядом с залом суда, когда кончится процедура взятия на поруки, обдумал план действий. Самое главное - чтобы лотерея продолжала работать. Прежде всего нужно было найти новое помещение - за старым полиция установила надзор вплоть до окончания дела. Лео поручил своему юристу снять новое помещение, а Эдгара послал собрать контролеров и доставить их к нему, в его личную контору. Необходимо было закрепить всех контролеров за собой и закрепить так прочно, чтобы они не переметнулись к Тэккеру, когда узнают о его синдикате.

Это было не так-то просто. Контролеры работали на комиссионных, и налет не мог не ударить их по карману. Прежде всего те из их клиентов, которые выиграли в день налета, не получат своих выигрышей, потому что полиция конфисковала билеты, и установить, кто выиграл, было невозможно. Клиенты, конечно, будут злиться, и все их родственники и знакомые тоже будут злиться, и до тех пор, пока случай этот не изгладится в их памяти, нечего и думать заработать на них. Кроме того, всякий, кто услышит про налет, будет считать, что лотерея Минча ненадежна и, значит, с этих клиентов, - а их будут тысячи, - тоже никаких комиссионных не получить. Но если только у него будет время, чтобы оправиться, думал Лео, он вернет всех игроков и снова поставит свой банк на ноги. Главное - время. От этого очень много зависит. А чтобы выиграть время, он должен помешать Тэккеру переманить контролеров.

Как только арестованные сделали заявление о том, что не признают себя виновными и судья согласился отложить разбор дела и отпустить их на поруки, Лео поспешил к своим контролерам. Он провел с ними почти всю ночь, уговаривая и убеждая их. Он намекал, что тесно связан с Танкером, что он и его брат Джо заодно, а Тэккер - большой человек и мигом все уладит. Контролеры и сами с первого дня своей работы у Лео считали, что он один из тэккеровцев, но Лео хотел напомнить им об этом, чтобы они, узнав о тэккеровском синдикате, сделали такой вывод: если у Лео лотерейное дело не ладится, так и у Тэккера, верно, будет не лучше. А к тому времени, как они узнают правду, банк Лео, может быть, уже оправится и им незачем будет от него уходить. "Может быть, может быть, может быть, - думал Лео, - а пока что нужно драться. Пусть Тэккер узнает, с кем имеет дело, пусть не воображает, что я дамся ему в руки, как ягненок".

Еще не было девяти часов, когда Лео приехал к себе в контору, а его там уже поджидали: банкиры явились выразить свое соболезнование, а заодно разнюхать, не грозит ли и им опасность; сборщики не знали, что говорить своим клиентам и, не доверяя контролерам, хотели получить указания от самого хозяина; игроки, чьи номера, по их словам, выиграли накануне, пришли за своими выигрышами.

Лео решил лично принять всех. Ему казалось, что это и есть борьба. Снова и снова объяснял он игрокам, что рад бы заплатить, да лишен возможности узнать, кто сколько выиграл.

Игроки спрашивали, вернет ли полиция конфискованные билеты, когда дело будет закончено, и смогут ли они хоть тогда получить свои деньги.

- В этом-то вся и беда, - терпеливо повторял Лео. - Ведь мы вынуждены отрицать, что эти билеты принадлежат нам.

Никто из игроков не желал слушать его доводов. У них были свои доводы. Они поставили деньги на номер. Их номер выиграл - быть может, первый раз в жизни, - а где выигрыш? Кое-кто начал шуметь, и Лео должен был перестать думать о Тэккере и о том, что Тэккер намерен предпринять, и перенести свое внимание на человека, который стоял перед ним, потому что человек говорил: - Это мои деньги, и плевать мне на ваши почему да отчего, да если бы, да кабы, да что полиция сказала, да что вы сказали, да что он сказал, - я хочу гнать, где мои деньги?

- Я верю, что вы выиграли, - убеждал его Лео. - Я вижу, - у вас хорошее, честное лицо, и я убежден, что вы выиграли. Но если я заплачу вам без билета, тогда ко мне сбежится весь Гарлем, и каждый скажет, что он выиграл, и я должен буду всем платить. Не все ведь такие честные, как вы.

- Нечего сказать, хороший ответ! Говорите лучше, где мои деньги? сказал игрок и, постояв еще немного, ушел обиженный - это уже был не клиент Лео, отнюдь уж больше не клиент Лео.

Они все приходили обиженными и уходили обиженными. Так какой от всего этого толк? Зря он это затеял. Зря стал с ними разговаривать - даром только время потратил и устал, как черт. Но все же это была борьба. Даже если и не такая, как нужно, и не с тем, с кем нужно, но все же это была борьба.

Однако против Лео было возбуждено дело. Нужно что-то предпринимать. Исход дела зависел от Тэккера. В акте было сказано: "Задержаны с лотерейными билетами". Это была обычная формула, достаточно гибкая, чтобы ее можно было толковать как угодно. В большинстве случаев на основании такого акта доказывалось владение лотерейными билетами, но это квалифицировалось всего лишь как судебно наказуемый поступок, и дела такого рода разбирал судья без присяжных. Адвокат Лео и Рудди, его поручитель, без труда уладят это дело с судьей. Ну, а если полиция постарается доказать, что Лео - основатель и хозяин лотерейного банка? Это уже уголовное преступление, и судья должен будет передать дело суду присяжных. Там у Лео не было "заручек". Он не знал там никого, кто бы мог за него похлопотать, кроме Тэккера. Тэккер хозяйничал в полиции, и там все делалось по его указке, он хозяйничал и в низшей судебной инстанции, и там тоже все делалось по его указке, и в суде присяжных он тоже хозяйничал.

"Итак, - думал Лео, - меня посадят в тюрьму". Ему вспомнился тюремный запах полицейского автомобиля. Тот же запах был и в суде. От этого запаха так свербило в носу, словно туда забралось насекомое. Лео зажимал кончик носа пальцами и крутил его из стороны в сторону, но не мог освободиться от запаха. Тогда он попытался его выдавить. Он захватил двумя пальцами переносицу и стал оттягивать нос книзу, но и это не помогло. Ему показалось, что он просто раздавил что-то в носу. И запах раздавленного был еще тошнотворнее.

Сейчас этот запах припомнился Лео так отчетливо, что ему опять почудилось, будто запах, как насекомое, заползает к нему в нос. "Ладно, подумал он. - Буду валяться в грязи, в сырости, на цементном полу. Клопы и крысы будут бегать по лицу всю ночь. Матрац будет вонять так, словно он набит раздавленными клопами. Но Тэккер узнает меня. Я его поучу, как нужно драться".

Служащих его, решил Лео, Тэккер, во всяком случае, не станет трогать. Тэккер возбудит уголовное дело только против одного Лео, рассчитывая, что тот прибежит к нему и предложит мировую. Остальные отделаются штрафом, и Рудди с адвокатом о них позаботятся. Значит, какой ни на есть бизнес останется. Контролеры связаны с ним крепко, и Эдгар может ими руководить, а Бауер будет управлять банком и, таким образом, что-то вроде бизнеса на худой конец останется, и, когда он отсидит свой срок, ему будет с чего начать.

Нет, вдруг подумал Лео, ничего не выйдет. Будут еще налеты, и еще налеты, и еще, и еще, и еще налеты. Если ему пришьют сейчас уголовное дело, у него, конечно, снимут отпечатки пальцев. Пусть даже ему удастся на этот раз сторговаться с уголовным судом, и дело против него будет прекращено, - все равно там останутся отпечатки его пальцев и будут подстерегать его. Он станет рецидивистом, и ни один судья, даже такой, которого ему удалось бы перекупить у Тэккера, не сможет до бесконечности прекращать дела против него. Нет! Нелепо даже думать об этом. У него уже брали однажды отпечатки пальцев - после истории с грузовиками. Тогда он попал в списки как бутлегер. В связи с новым возбужденным против него делом все будут думать, что его не зря обвиняли в бутлегерстве и он просто сумел вывернуться, а дело с бутлегерством заставит думать, что он виновен и в деле с лотереей. Судьи должны будут все это учесть, даже если и захотят сторговаться с ним. Ну, а если им придется и во второй, и в третий, и в четвертый, и в пятый раз разбирать дело по обвинению его в содержании лотереи? Нет, все пропало. Его хотят убрать с дороги и уберут.

У Лео мелькнула было мысль повидаться с Джо. "Нет, пусть он сдохнет раньше, - тут же сказал он себе. - Это все он подстроил. Пусть-ка сам приедет ко мне". А Джо ждал Лео у себя в конторе. Он даже не пошел завтракать, боясь, что Лео может прийти и не застать его. Но Лео был убежден, что Джо сам придет к нему. "Совесть в нем заговорит, - решил он и сейчас же подумал: - У таких людей нет совести". Но тут же мелькнула новая мысль: "Так или иначе, в суд мне являться не раньше, чем через три недели, а если они передадут дело в уголовный, так это протянется еще три-четыре месяца". Он решил, что к Джо не поздно будет пойти в последнюю минуту, а пока что можно драться. Пусть он проиграет, но прежде он сдерет с Тэккера шкуру. Сдерет шкуру и послушает, как он завизжит. Тэккер визжит, как зарезанный! Это будет приятнее всякой музыки.

Пухлые руки Лео, лежавшие на краю стола, сжались в кулаки. "Я маленький человек, - говорил он себе, и голова его качалась в такт его словам. - А Тэккер - большой человек и думает, что до него не добраться. Но я его пройму. Я его так пройму, что у него кишки повылазят, и пусть он удавится на своих кишках. Вы слышите, господин бандит, мистер Бен Тэккер?" Он огляделся вокруг с таким выражением, словно ждал, что стены конторы рухнут от бушевавшей в нем ярости. Но стены продолжали стоять как ни в чем не бывало, и он с минуту сидел, уставившись на них, пока не понял, что он, конечно, никогда и не предполагал, будто они могли рухнуть.

Оставив свою контору, битком набитую угрюмыми, недовольными людьми, Лео отправился по новому адресу - проверить, явились ли туда его служащие. Он был уверен во всех, кроме Бауера. Остальные очень быстро оправились от налета и примирились с ним. Но Бауер, когда его допрашивали в полицейском участке, стоял, понурив голову, и в ожидании суда сидел, уставясь в пол, и даже в судебной камере, когда заявлял, что не признает себя виновным, не поднял головы.

Лео под руку вывел Бауера из здания суда на улицу, где его ждал Эдгар в большом зеленом автомобиле. Лео старался быть внимательным к Бауеру, так как рассчитывал, что Бауер будет вести дело, если самое худшее все же произойдет.

- Я знаю, что вам сейчас не по себе, - сказал Лео, - но так или иначе, а завтра нужно выйти на работу.

Бауер хотел было ответить, но спазма сдавила ему горло, и он издал только какой-то сиплый звук. Он сделал несколько вялых попыток откашляться, после чего снова умолк.

- Вы знаете, как бывает в таких случаях, - сказал Лео. - Нужно все уладить, и потому сегодня и завтра и вообще в ближайшие дни у меня будет столько хлопот, что я не смогу заниматься делами в банке. Так вы придете, наверное?

- Постараюсь, мистер Минч.

- Нет, вы обещайте мне. Если вам трудно будет ехать в автобусе, я пришлю за вами машину. Но вы должны быть на месте.

- Пришлете, правда? - Бауер поднял голову.

- Непременно пришлю, даже если вы будете здоровы. - Бауер сразу приосанился. Ему тридцать лет, подумал Лео, у него дети, а им можно вертеть, как ребенком. - Я не на ветер говорю, - сказал он. - Завтра все зависит от вас.

Бауер поднял сжатые в кулаки руки и потряс ими перед грудью с самым решительным видом.

- Обещаю, обещаю вам постараться изо всех сил, - сказал он.

Эдгар открыл дверцу автомобиля, и Лео медленно влез в машину, думая о том, что он скажет контролерам, затем вспомнил, что не позвонил Сильвии и не предупредил ее, что запоздает к обеду.

- Вы можете положиться на меня, я вас не подведу, мистер Минч.

Лео уже забыл про Бауера. Услышав его слова, он высунул руку из машины и потрепал Бауера по плечу. Пока Эдгар включал мотор и отъезжал от стоянки, Лео смотрел вслед удаляющемуся Бауеру. У него был столь решительный вид, что Лео чуть не рассмеялся. "Прямо, как девчонка покатай ее на машине, и она уже готова", - подумал он.

Но теперь, сидя на подоконнике своей новой конторы и поглядывая на улицу, Лео вовсе не был уверен, что эта детская приманка могла всерьез повлиять на взрослого человека, и обдумывал, как ему быть, если Бауер откажется приехать с Эдгаром.

"И все Тэккер! - думал он. Нога его стала непроизвольно раскачиваться, и с каждым взмахом в голове проносились проклятия. - Тэккер! Шакал окаянный! Падаль, дерьмо! Железная утроба была у твоей матери - выносила такого. Змеиный яд, а не семя у отца - породил такую мразь. И как только жена с тобой целуется? И чего он только живет на свете? Как это такую гниль, плесень, такую бездушную, безмозглую тварь земля носит, а ведь живет, зараза этакая!"

Потом он увидел, что его автомобиль останавливается у подъезда. Бауер вышел из машины, держа под мышкой свернутую в трубочку газету. Он держал ее, как тросточку, и проскочил по тротуару в подъезд, бойко пристукивая каблуками. Он, как видно, старался выглядеть под стать автомобилю и шоферу и чувствовал себя энергичным молодым дельцом, прибывшим вершить важные дела.

Тогда Лео вернулся к себе в контору и весь остаток дня возился с мрачными, упрямыми игроками. Под вечер он снова отправился в банк, чтобы посмотреть баланс за день. Дело камнем летело под гору.

Лео вместе с Мюрреем и Делилой читал сводку и счета контролеров. Он был так расстроен, что не заметил даже отсутствия Бауера, который обычно помогал им при этом. Бауер, казалось, был погружен в гроссбух - но он не работал. Он просто сидел, уткнувшись носом в книгу.

По окончании рабочего дня Бауер, как и все, попрощался с хозяином и направился к двери, но потом вернулся и медленно подошел к Лео.

- Мне нужно сказать вам два слова, мистер Минч, - пробормотал он.

Лео уже одевался.

- Помогите-ка мне сначала, - сказал он, сунул Бауеру свое пальто и повернулся к нему спиной. Бауер помог ему одеться. - Благодарю, - сказал Лео и обдернул рукава. - Ну, что у вас такое? - спросил он довольно резко. Он был измучен, расстроен и отнюдь не расположен снова нянчиться с Бауером.

Бауер опустил глаза. Потрогал галстук.

- Мне очень неприятно, мистер Минч, - сказал он наконец, - но, кажется, мне придется подыскать себе что-нибудь другое.

Лео застегнул пальто, оправил воротник. У него так и чесался язык заявить Бауеру, что это самая приятная новость, какую он слышит за сегодняшний день. Но он знал, что если самое худшее все-таки произойдет, у него не будет времени обучить работе Бауера кого-нибудь из служащих или подыскать на его место нового человека, которому он мог бы довериться. И он продолжал оправлять на себе пальто, с трудом удерживаясь, чтобы не крикнуть: "Вас-то уж я по крайней мере могу послать к черту!" и в конце концов сказал:

- Да что случилось? Разве я вас чем-нибудь обидел?

- Нет, нет, - сказал Бауер. - Дело не в этом. Вы относились ко мне так хорошо, как никто.

- А если так, почему вы не хотите тоже отнестись ко мне хорошо? Особенно сейчас, когда мне приходится туго?

- Не могу, мистер Минч. Поверьте мне. Я не такой человек... Я хочу сказать, что всякий раз... то, что случилось вчера...

- Я принял меры, чтобы это не повторилось.

- Но сегодня целый день, как только я слышал шаги на лестнице, вообще при малейшем шуме меня всего трясло. Я чувствую, что не гожусь для этого. Не могу, право же, не могу.

Лео терпеливо слушал; потом помолчал немного, ожидая, не скажет ли Бауер еще что-нибудь. Присев на край стола и слегка покачивая ногой, он поглядел на стоявшего перед ним в полном замешательстве Бауера.

- Что же вы, собственно, предполагаете делать? Чем будете зарабатывать в такое время, как сейчас? - спросил он.

- Если ничего не найду, перейду на пособие. Теперь дают пособие, не то что при Гувере.

- Вот как? Вам предлагают милостыню, и вы готовы ее принять? Бросите работать в тот момент, когда в вас особенно нуждаются, и будете получать пять долларов в неделю, или сколько они там дают, и слоняться по улицам, как бродяга?

- Это вовсе не милостыня. Теперь посылают на какую-нибудь работу и платят двадцать два доллара или что-то около этого, в зависимости от работы.

Лео невольно улыбнулся.

- Вы хотите прибавки, так, что ли?

- Нет, дело не в деньгах, - сказал Бауер. - Долларом больше, долларом меньше - не в этом суть. Я не гонюсь за большим жалованием, лишь бы сводить концы с концами.

- Сколько вы сейчас получаете?

- Двадцать пять долларов.

- Хорошо, с этой недели вы можете выписывать себе двадцать семь с половиной.

- Я же говорю вам, - сказал Бауер, - тут дело не в деньгах.

Лео сидел молча, нахмурившись, покачивая ногой. Потом нога перестала качаться, и Лео сказал:

- А вы подумали о том, что скоро дело будет слушаться в суде, и если вы не будете у меня работать, чего ради я стану оплачивать вашего защитника?

- Ну, уж это несправедливо, мистер Минч! Вы сами знаете, что это несправедливо. Все наши дела будут разбираться вместе, и если один виноват, значит, и все виноваты. Нехорошо с вашей стороны прибегать к такому средству.

Раздался стук в дверь, но ни тот, ни другой не обратили на это внимания. Лео слез со стола. Его усталое лицо омрачилось.

- Я знаю, что это несправедливо. - Он закинул голову и снизу вверх посмотрел длинному Бауеру прямо в глаза. - Но почему я должен быть к вам справедлив, когда вы сами бросаете меня в трудную минуту?

Бауер уныло развел руками. Он отвернулся от Лео и опустил глаза.

- Это несправедливо, - сказал он.

Стук повторился, на этот раз громче. Лео с досадой взглянул на дверь.

- Пойдите посмотрите, кто там, - сказал он. Бауер пошел отворять. Это был Джо. Он потирал костяшки пальцев.

- У вас звонок не работает, - пояснил он.

Лео демонстративно повернулся к нему спиной.

- Надеюсь, я не потревожил ваш тет-а-тет? - спросил Джо.

- Тебе придется подождать, - сказал Лео сердито. - У меня деловой разговор.

- Пожалуйста, не обращай на меня внимания, занимайся своим делом, как сказал гробовщик умирающему. - Джо помахал рукой, отступил назад и принялся расхаживать из угла в угол.

Лео повернулся к Бауеру.

- Ну, так что же вы скажете? - спросил он.

Бауер посмотрел на Джо, потом на Лео.

- Я не могу... - голос его звучал неуверенно. - Право же, ничего не выйдет. Я стараюсь, но ничего не выходит.

Лео досадливо прищелкнул языком и подошел вплотную к Бауеру.

- Послушайте, друг мой, - сказал он. - Вы мне нужны на две-три недели, пока вся эта история, - он взглянул в сторону брата, - не кончится. Можете вы поработать хотя бы до тех пор?

Бауер покачал головой. Ему хотелось рассказать Лео, какой страх терзал его сегодня весь день, и как он не мог работать, и как трудно ему было заставить себя усидеть за столом, но он не знал, как это объяснить, и его смущало присутствие Джо.

- Если вам нужно отдохнуть денек-другой, я не против, - сказал Лео. Но я хочу знать наверняка, что вы не удерете - по крайней мере до тех пор, пока мы не покончим с этим делом.

- Правда, может быть, отдохнуть. - Бауер снова беспокойно оглянулся на Джо. - Может быть, мне действительно нужно только немного отдохнуть.

- Сегодня вторник. Четверг, все равно, праздник - Благодарственный день. Отдохните до конца недели. Приходите в понедельник. Вот вам жалованье вперед, за отпуск. - Лео вынул из кармана деньги и отсчитал 27 долларов и 50 центов. - Думается мне, это первый случай в истории Нью-Йорка, чтобы человек получал отпуск и прибавку одновременно.

Бауер взял деньги и подержал их в руке.

- Да, вы, вероятно, правы, - сказал он. Вид у него был грустный и растерянный. - Вы были добры ко мне все годы, что я у вас работаю, мне не на что пожаловаться.

Лео потрепал его по плечу.

- Ладно, ладно, отдыхайте, - сказал он. - Возвращайтесь в понедельник черный от загара, чтобы и мы почернели от зависти, на вас глядя.

Бауер принужденно рассмеялся.

- Ну, до свидания, господа! - Он помахал рукой, адресовав этот жест не только Лео, но и Джо, и Джо кивнул ему в ответ.

Выйдя за дверь, Бауер аккуратно сложил деньги и спрятал их в бумажник.

Братья молча смотрели вслед удалявшемуся Бауеру.

- Не больно-то у тебя здесь роскошно, - сказал Джо. Он приподнял один из деревянных некрашеных стульев, предназначавшихся для сортировщиков, и покачал головой.

- Я не буду ссориться с тобой, - сказал Лео. - Я уже давно понял, что ты за человек и что с тобой ссориться бесполезно. Но вот чего я уж никак не ожидал - это, что у тебя хватит нахальства опять сунуться сюда.

- А почему? Мне сказали, что у тебя вчера были неприятности, и я как только услышал, сейчас же пришел.

- Вот как! Ты услышал! Кто-то должен был прибежать и доложить тебе?

- А разве это было в газетах?

- Слушай, - Лео подошел к Джо, подняв указательный палец. - Слушай, что я тебе скажу. Тебе приходилось когда-нибудь слышать или читать, чтобы один брат засадил другого в тюрьму? Нет, не приходилось? Да нет, конечно, нет. Ты это сам придумал. Никто, кроме тебя, этого бы не придумал. Только в твоей голове и могло зародиться такое. Тьфу! - Он сморщился и сплюнул на пол. - Это называется человек!

Джо изо всех сил старался сохранить непринужденный вид. Он попытался даже улыбнуться, но веки у него дрожали.

- Милый разговор, - сказал он. Голос его срывался от волнения и звучал напряженно, и внезапно он закричал: - Очень милый разговор, чтобы тебя черти драли! И вправду, нужно набраться невесть чего, невесть какой дурости, чтобы прийти к такому, прости господи, проклятому идиоту, к такому сумасшедшему, как ты.

- Да? Прекрасно. Так вот, ты и твоя воровская шайка можете запомнить раз и навсегда: я вам нужен, вы хотите меня заполучить, так ведь?

- Я хотел тебе помочь, я, а не синдикат. Я, понимаешь?

- Так вот, слушай, что я тебе скажу: я вам нужен? Так вы меня не получите. Засадите меня в тюрьму? Валяйте! Буду сидеть в тюрьме. Сгнию там. Держите меня в тюрьме, сколько душе угодно. Ничего вы этим не добьетесь.

- Лео, говорят тебе, это я...

- Нет уж, теперь, будь добр, помолчи и слушай меня. Хотите забрать мой бизнес? Вот он, пожалуйста. Прикажете подать вам на блюде? - Лео, наклонившись, протянул вперед растопыренные руки. - Вели твоим хулиганам избить меня. В кровь. Переломать мне кости. Затоптать меня ногами. Но вы меня не получите. Никогда, никогда ты до этого не доживешь! Ни ты, ни этот твой бандит, хулиган твой, как там его... Тэккер этот. И вообще никто из вас.

- Та-та-та...

- Вон отсюда! - Лео дрожащей рукой указал на дверь. - Убирайся!

Джо присел на край стола.

- Ты думаешь, тебе это очень поможет, если ты будешь так со мной разговаривать? - спросил он.

Лео метнулся к двери.

- Подлая крыса! - закричал он, ломая руки. - Змеиное твое сердце!

- Крыса или не крыса, - сказал Джо, - а только ты сам знаешь: ни от кого, кроме тебя, я бы этого не стерпел. Никому бы не спустил! Лео, образумься ты, ради бога. Пораскинь мозгами - хоть немножко! - Он умоляюще протянул к брату руки. - Синдикат может тебе помочь. Ведь все у них в руках, все, по всем статьям. Если ты вступишь в синдикат, они все для тебя уладят.

- Не хочу.

- Да почему? Почему? Черт тебя подери! Почему? Чего ты боишься, скажи на милость?

- С чего ты взял, что я боюсь? - закричал Лео. - Я ничего не боюсь.

И все же Лео продолжал бороться, понимая всю бесполезность борьбы и заранее зная, что будет побежден. Так поступает только человек, потерявший голову от страха. Однако Лео вовсе не был еще так смертельно напуган, ибо знал, что может рассчитывать на брата, что тот поправит зло, причиненное ему Тэккером. Отчего же он так отчаянно отбивался? Что заставило его затягивать борьбу даже после того, как он потерял всякую надежду на успех и уже обдумывал план отступления? Лео казалось, что он борется за свой бизнес, на самом же деле он уже давно понял, что не сможет удержать его, и боролся он, в сущности, уже не за него. Не отдавая себе в этом отчета, он хотел убедить себя и Джо, что если он и присоединится к синдикату, то сделает это не так, как Джо, а против воли, подчиняясь силе. Тогда они с Джо могут работать в одном деле, и Джо может даже занимать более высокое положение, все равно он будет ниже его, Лео, и, значит, будет так, как было всегда, с того самого дня, как они остались сиротами.

- Нет, - сказал Лео. - Все дело в том, что мы с тобой говорим на разных языках. Ты не можешь понять, что я лучше сяду в тюрьму, чем стану связываться с грязными паршивыми бандитами, вроде твоего Тэккера. Нет, пусть уж лучше забирает мое дело. Сдохну раньше, чем пойду к нему.

- Ты что, боишься за свои деньги, что ли?

- Ну, вот! Откуда тебе знать, что на свете есть такая вещь, как честность и честный бизнес, и честные люди, и честные способы наживать деньги и делать дела!

- Твои деньги не пропадут, - сказал Джо. - Слушай, я скажу тебе кое-что, хотя и не должен бы это говорить. Я, понимаешь, проверяю книги тех, кто вступает в синдикат. Я не знаю, сколько у тебя наличного капитала. Но можешь указать, сколько хочешь, хоть три, хоть две тысячи. Все знают, что тебе не повезло, Тебя крепко стукнули. Черт, ну что ты, приготовишка, что ли, неужели тебе нужно все разжевывать?

Лео вынул из кармана ключи и подошел к выключателю.

- Ну, я запираю банк, - сказал он.

Джо стоял, лихорадочно соображая, как предупредить Лео, чтобы он не принимал завтра ставок на номер 527 и на другие комбинации этих цифр? Как сказать ему это так, чтобы он не догадался, что на одну из этих комбинаций должен пасть выигрыш? Как мог он выдать тайну, если Лео еще не вошел в объединение, не связал себя накрепко? Положиться на то, что Лео будет благодарен за предостережение? Нет, Лео воспользуется этим для борьбы против синдиката. Он сейчас же всем расскажет, что Тэккер подтасовал выигрыш.

- Ну, ты слышал, что я сказал? - спросил Лео.

Джо подошел к двери и грузно прислонился к притолоке. Лицо его просительно сморщилось.

- Я тебя прошу, для твоего же блага прошу, - сказал он. - Вступай сегодня же, чтобы я мог помочь тебе, пока не поздно.

- Что значит поздно?

- Что значит поздно! - резко выкрикнул Джо. - Что, что! Пока не поздно, дурак ты этакий, пока не поздно!

- Что значит поздно, я тебя спрашиваю? Для чего поздно?

- Упрямый ты слепой осел. У тебя крыша над головой горит, а ты не видишь. Пока не поздно - слышишь? Пока дело не зашло слишком далеко. Пока не поздно войти в объединение. Я там не хозяин; ты мне брат, но я не хозяин синдиката и не могу делать для тебя все, что мне захочется, а только то, что могу.

"Есть еще время, - подумал Лео. - Подождем, посмотрим, как пойдет дело в суде, как будет налаживаться лотерея". Уступить он всегда успеет. Пока Джо там, можно не сдаваться до последней минуты. И Лео ничего не ответил Джо. Он выключил свет, открыл дверь и подождал, пока Джо выйдет. Потом оба брата молча спустились вместе по лестнице и молча разошлись в разные стороны.

В среду около шести часов вечера грандиозный замысел был приведен в исполнение. Выигрыш пал на номер 527. Монополист сделал первый ход. Последствия были необозримы.

В такой афере не было ничего нового. Она имела давнюю почтенную традицию в истории бизнеса. Монополист, посоветовавшись со своим юристом, разработал подробный план постепенно усиливающегося нажима, который должен был привести к намеченной цели. Подтасовка выигрыша была только первым, самым легким ударом. Удар был нанесен, и, как разорвавшаяся бомба, искалечил жизнь четырнадцати крупных держателей лотерей в Гарлеме, сорока - пятидесяти мелких, свыше семисот контролеров, свыше восьми тысяч сборщиков, свыше полмиллиона игроков.

Ни один из тех, кого задел этот взрыв, не знал, что произойдет дальше, - он мог предвидеть только то, что произойдет с ним, - не знали ни выигравшие игроки, которые опасались, что им не оплатят выигрыша, ни сборщики, ни контролеры, ни содержатели лотерей, которые все могли остаться без куска хлеба, ни даже сам монополист, который все это начал, преследуя определенную цель, но не учел всех последствий. И все и каждый, от монополиста до игрока и от игрока до монополиста, заботились только о себе, а дальнейшее им было безразлично.

Из-за отпуска Бауера Лео сам находился в конторе, когда пришло известие, что выигрыш пал на 527. Мюррей, выслушав сообщение по телефону, показал записанный им номер Лео, и Лео схватился за щеку и сказал: - Ух! Но он еще не понимал всего значения случившегося.

- Плохо дело, - сказал Мюррей.

Лео взял у Мюррея из рук записку, долго смотрел на нее.

- Вы не ошиблись? - спросил он.

- Я два раза переспрашивал. Заставил назвать каждую цифру в отдельности.

- Позвоните еще раз и проверьте. Этого не может быть.

Лео подошел к Делиле, которая уже начала подсчитывать выигрыши. Он перетряхнул лежавшую перед ней груду билетов.

- Тысяч на пятьдесят - шестьдесят будет? - спросил он.

- О нет, не думаю. - Делиле стало жаль его. - Не может быть, чтобы так много.

- Тысяч сорок - пятьдесят. - Зажав в руке пачку билетов, Лео перелистал их, как страницу блокнота. Цифры мелькали, прыгали у него перед глазами. Большинство ставок было в 1 цент. Это означало выигрыш в 6 долларов.

- Компания жевательных резинок тоже пострадает. Сегодня все радуются, и никто не жует, - сказал Лео. - Надо будет выразить им соболезнование.

Делила рассмеялась.

- А вы держитесь молодцом, - сказала она.

Лео бросил на нее быстрый взгляд.

- Сказать вам правду? - Он улыбнулся. - Мне хочется сесть на пол и завыть - но что толку? В конце концов, это только деньги. "Только, только, - подумал он. - Только и есть у меня, что это "только". Он увидел, что Мюррей стоит перед ним и кивает. - Ну? - спросил он резко. - Что вам еще нужно?

- Я справился, как вы велели. Так оно и есть - 527.

- Знаю, знаю, - почти крикнул Лео. - Вы ведь уже сказали. Боитесь, что я забуду?

Лео торопился к себе в контору. Он надел шляпу и пальто и велел Мюррею позвонить ему туда или домой, когда баланс за день будет готов. Потом он стал медленно спускаться по лестнице. Делила вышла вслед за ним на площадку. Лео ее не видел. Он спускался, придерживаясь за перила. Его рука скользила по гладко отполированному дереву. Потом, вытянув указательный палец и отставив большой, как делают ребятишки, представляя, что стреляют из пистолета, он ударял вытянутым пальцем по перилам и начинал выбивать ритмическую дробь. Это была мальчишеская забава, но Лео сейчас больше всего на свете хотелось хоть на минуту освободиться от самого себя и почувствовать себя мальчишкой.

Делила вернулась в контору и сказала всем: - Он держится молодцом.

Эдгар ждал его с машиной. Лео знал, что его контора уже полна народу и все будут приставать к нему. Контролеры будут спрашивать, что им делать завтра. Лотерейщики, с которыми Джо еще не вел переговоров, явятся к нему, чтобы через него сторговаться с Джо. Он представил себе, как они все, высунув язык, рыщут за деньгами, и быстро зашагал по тротуару. Эдгар побежал за ним.

- Отвести машину в гараж? - спросил Эдгар.

Лео не ответил. Он посмотрел на смуглое, серьезное лицо Эдгара и отвернулся. Он держал руки в карманах пальто, так высоко подняв плечи, что голова совсем ушла в них. Он забыл, о чем Эдгар спросил его и что хотел сказать Эдгару. Он помнил только, что Эдгар о чем-то спрашивал, но не мог вспомнить, о чем. Он пошел дальше. Эдгар пошел за ним.

- Там, в конторе, вас ждут, - сказал Эдгар. - Сказать им, чтобы пришли в пятницу?

- Что? А, хорошо. Что такое в пятницу?

- Там ждут...

- Ладно, поезжайте. Завтра праздник, можете отдохнуть.

Эдгар решил больше не настаивать. Освободиться пораньше совсем неплохо.

Какое-то странное оцепенение овладело Лео. Он шел пешком потому, что ему хотелось разрядить это напряжение, и потому, что ему приятно было вдыхать прохладный вечерний воздух, и потому, что ему казалось необходимым выиграть время. Выиграть время? Для чего? Чтобы подумать. О чем подумать? О том, что делать. Но делать было нечего. Дела его кончились. Чувство, которое он испытал четыре года назад, когда Самсон Кэнди пришел к нему в гараж, снова охватило его. Он постарался заглушить это чувство и пошел дальше. Почти всю дорогу домой он шел пешком.

Он прошел вдоль трамвайной линии, сбегавшей вниз с длинного пологого холма, перешел мост, миновал спортивный стадион, прошел под эстакадой надземной железной дороги. Вверху, на холме, воздух пламенел от заходящего солнца, внизу, в котловине, было совсем черно, а дальше за эстакадой окна магазинов бросали в темноту веселые снопы лучей.

Ощипанные индейки висели в ярко освещенном окне мясной; консервные банки с плумпудингом громоздились за стеклами закусочной, а рядом светились окна кондитерской Люсьена. Это была знаменитость Бронкса. Сильвия приходила сюда за тортом в особо торжественных случаях. Лео остановился перед витриной, вспомнил о Сильвии и подумал, что хорошо бы купить ей любимое пирожное и что даже для такой простой вещи, как еда, человеку необходимы деньги. "Когда-нибудь додумаются до того, что будут брать деньги за воздух, как теперь уже берут за воду".

В окне среди пирогов и плюшек лежала тыква. Тыква была большая и золотистая, пироги вокруг нее - коричневые, ощипанные индейки в витрине рядом - белые, банки с плумпудингом - голубые, а перед ними были рассыпаны красные ягоды клюквы.

Он может бросить бизнес и проживать оставшиеся у него деньги. Либо подыскать какое-нибудь новое дело, чтобы не скучно было. Либо сохранить свою лотерею, пустить все сбережения на то, чтобы оплатить как можно больше выигрышей, и бороться с синдикатом один на один. Либо, наконец, оставить при себе свои сбережения и вступить в синдикат. Но так или иначе, на что-то надо решиться.

Лео прошел еще немного пешком. Потом сел в трамвай и поехал домой. Вагон был почти пустой, и Лео подумал, что, должно быть, подошло обеденное время. "Едва ли кто из лотерейщиков поедет сегодня домой обедать", подумал он и тут же вспомнил об игроках, и ему представилось, как сейчас по всему городу празднуют выигрыши, тратят вперед еще не полученные деньги, вспомнил Джо, представил себе его контору и толпу лотерейщиков, вкрадчиво выклянчивающих тэккеровские деньги, с хитрыми ужимками продающих ему свой бизнес и свою жизнь, разоряющих себя с продувным видом.

Напротив Лео сидел человек с живой индюшкой на коленях. Его красное, широкое лицо блестело, и глаза блестели, и влажные губы блестели тоже. Он, по-видимому, был слегка навеселе. Он только что в салуне выиграл индюшку в лотерею.

Птица была завернута в мешковину, и ее гордая голова смешно торчала из узла. Вид у нее был злой, усталый и недоуменный. Время от времени она широко разевала клюв, но не издавала ни звука. Она сидела смирно и сердито, устало и недоуменно смотрела блестящими глазами прямо перед собой и по сторонам, но ни разу не взглянула вверх, ни разу не взглянула на того, кто держал ее в руках и имел монополию на ее жизнь.

Когда она поворачивала голову, человек похлопывал по ней рукой. У него были грубые волосатые руки, но похлопывал он легонько. Его влажные губы тихо шевелились. По-видимому, он уже чувствовал во рту вкус этой усталой, сердитой, сбитой с толку птицы. Он заметил, что Лео смотрит на индюшку, и самодовольно потрепал ее по голове.

Птица втянула гордую голову в плечи.

- Сочное жаркое выйдет, - сказал человек.

Лео отвернулся. Несколько мгновений он ни о чем не думал. Потом мелькнула мысль: "Что я такое? Выброшенный из бизнеса человек". Волна тревоги захлестывала его, поднимаясь вверх по телу, билась в мозгу, душила и, наконец, отступила, оставив тело в холодной испарине.

- Я съем обе лапки и грудку, - сказал человек.

Лео улыбнулся ему, но ничего не ответил. "Чего это я так волнуюсь? спрашивал он себя. - У меня есть еще деньги. Не заплачу никому, вот и все". Но его бизнес - вот что было для него важно. Бизнес был его собственностью. Бизнес давал ему уверенность. Если он будет проживать свои сбережения, он снова вернется к тому, что было в 1930 году: будет метаться, будет искать, искать, сходить с ума в поисках какого-нибудь надежного дела. Нет, уж лучше Джо. Он договорится с ним, Он знает, как держать его в руках. Другие этого не знают. Ну, а если ничего хорошего не выйдет, никогда не поздно уйти от них. Он поднакопит еще денег, а сам тем временем будет подыскивать для себя что-нибудь другое. Пока он будет делать деньги, новые предложения налетят на него, как мухи на мед.

Человек с индюшкой встал и пошел вдоль прохода. Он держал птицу перед собой, как на блюде. Голова индюшки высунулась вперед, и глаза сердито мигали. Казалось, она силится разглядеть, куда ее несут.

Когда Лео пришел домой, Сильвия сообщила ему, что звонил Джо.

- Я сказала, что тебя нет и ты вернешься домой к ужину.

- Так и есть, - сказал Лео. - Меня не было, и теперь я вернулся домой к ужину.

Он устало повесил пальто и шляпу в шкаф, и в эту минуту зазвонил телефон. Он думал, что это Джо, но это был Мюррей, - он сообщил об убытках за день. 39374 доллара! Лео слушал молча.

- Прямо, как обухом по голове, - сказал Мюррей.

Лео не ответил, и Мюррей молча прислушивался к тишине.

- Мне очень жаль, - тихо сказал он наконец.

Лео молча сжимал в руке трубку, и оба они с минуту прислушивались к молчанию друг друга. Потом Лео повесил трубку.

Когда он сидел на кухне, через силу глотая ужин, у дверей раздался звонок.

- Если это Джо, - сказал Лео, - вели ему подождать в передней.

- Как так? Что это ты выдумал?

- Я, кажется, ясно сказал: вели ему подождать в передней, пока я поужинаю.

- Что это значит? Профессор ты, что ли?

Лео смутился.

- Да, вот скоро напишу ученый труд, - сказал он сердито.

Сильвия вышла, притворив за собой дверь, Лео слышал, как открылась дверь на улицу. Донеслось неясное жужжание голосов. Лео вяло ковырял вилкой в тарелке. Сильвия вернулась на кухню, снова прикрыла дверь и села напротив Лео. Он не взглянул на нее. Через несколько минут он уронил вилку и откинулся на спинку стула. Голова у него была опущена. Когда он поднял голову, то увидел, что Сильвия пристально смотрит на него.

- Тебе нездоровится? - опросила она.

- Да, немножко. - Он медленно обвел глазами комнату, потом опустил голову и уставился на стол. Пальцы его машинально начали катать по скатерти крошку хлеба. - Я потерял сегодня все деньги, - сказал он негромко.

- Лео! - Это был крик безмерного ужаса.

- Да, вот какое дело. - Он слегка повысил голос. - Все до последнего цента. Даже больше. - Голос его дрогнул, и он умолк. Он смахнул рукой крошку со стола и с шумом выдохнул воздух. - Крышка, - сказал он. - Все потерял, начисто. - И встал.

Сильвия сидела, прислонившись к спинке стула. Голова у нее была запрокинута, рот раскрыт, и лицо помертвело от страха. Расширенные глаза темнели на побелевшем лице, и в них было страдание. Она медленно подняла руки и сдавила ладонями грудь.

- Не волнуйся так, - сказал Лео. Он слышал ее сухое, хриплое дыхание. Оно шелестело на ее пересохших губах, как сухая листва под ветром. - Нам уже это не впервой, правда?

- Мы тогда были моложе, - прошептала она.

- Это верно. - Он стоял, грустно глядя на скатерть. - Много ли наших сверстников осталось?

- Не говори так.

- Да ведь верно же, молодых-то миллионы, а вот постарше нас не так уже много. - Он повернул голову и взглянул на жену. Сильвия сидела, закрыв лицо руками. Он обнял ее за плечи и снова опустил глаза. Он долго стоял так, обняв ее за плечи и глядя на недоеденный ужин.

Сильвия осторожно выскользнула из-под его руки и встала. Лео, казалось, не заметил этого. Рука его повисла, а взгляд все так же был прикован к столу. Она повернула его к себе лицом, одернула на нем жилетку, смахнула с брюк крошки хлеба. - Джо пришел помочь тебе? - спросила она.

- Не хочу я его помощи, - Лео раздраженно отступил в сторону, а Сильвия медленно придвинулась к нему и, медленно обойдя вокруг, заглянула ему в лицо. Потом она подалась вперед и, подняв голову, прижалась щекой к его щеке. Он не шелохнулся.

- Не принимай это так близко к сердцу, Лео, - прошептала Сильвия. Она обняла его за плечи и, почувствовав, что он дрожит, погладила его по голове. Он заплакал и отвернулся от нее, но она еще крепче прижалась к нему. Его короткое круглое тело вздрагивало. Из груди вырывались негромкие, сдавленные звуки. Светлые слезы катились по серому лицу.

- Ш-ш-ш, - шептала Сильвия, - ш-ш-ш, милый. - Она ласково гладила его по голове. Вскоре он успокоился.

- Я был богатым человеком сегодня утром, - сказал он.

- Я знаю, знаю, милый.

- Работал, работал всю жизнь, и все впустую, - словно ветром все сдуло.

- Все равно, это дело было не по тебе. Ты найдешь что-нибудь получше, более подходящее для такого человека, как ты.

Лео резко повернулся и отошел от нее. Она все еще гладила его по голове, и теперь ее рука повисла в воздухе. Лицо у нее вспыхнуло, она поспешно подошла к бельевому шкафу и вернулась с чистым полотенцем и губкой. Он стоял на том же месте, где она оставила его, и ждал, как послушный ребенок. Сильвия подставила губку под кран, выжала ее и неловко приложила к его лицу. Он взял у нее губку из рук. - Ты слишком слабо трешь, - сказал он.

Он тер себе лицо, пока оно не заблестело. Сильвия понимала, что Лео собирается выйти к Джо и заключить с ним какую-то сделку. Когда он вытер лицо, она снова одернула на нем жилетку, смахнула с нее и с воротника пушинки, поправила галстук. Потом вместе с Лео вышла в переднюю.

Джо читал газету. Он отложил ее в сторону и встал. Он был в пальто и шляпе.

- Ну, - сказал Лео резко. - Что тебе нужно? - Джо взглянул на Сильвию. - У меня нет секретов от жены, - сказал Лео.

- Погоди, - прервала его Сильвия. - Мне надо еще вымыть посуду и убрать со стола, а то все испортится. - Она вернулась на кухню и плотно притворила за собой дверь. Она не хотела слушать их разговор. Не хотела чувствовать себя ответственной за то, что могло произойти.

- Перестань, Лео, не упрямься - сказал Джо. - Надевай пальто. Поедем куда-нибудь, где можно потолковать. Корделес и Гонзаго уже приходили ко мне, Пуаральди тоже. Теперь все приходят ко мне. Я только что от них отделался.

- Очень рад, что ты вдруг приобрел такую популярность.

- Перестань. Я хочу помочь тебе. Это самый счастливый день в твоей жизни, если хочешь знать. Ну, надевай пальто.

- Счастливый, нечего сказать! - Лео достал пальто и шляпу. Потом прошел на кухню и сказал Сильвии, что вернется поздно, пусть она его не ждет.

- Постой, - сказала Сильвия. Лео не прикрыл за собой дверь, и Сильвия захлопнула ее перед самым носом Джо. - Я не знаю, что он там задумал, она мотнула головой в сторону передней, - но только это не для тебя.

- Это я и сам знаю.

- Слышишь, Лео? Это не для тебя, что бы они там тебе ни предлагали. Сколько бы Сильвия ни обманывала себя, она знала, что не уйдет от ответственности, просто притворившись, будто ей ничего не известно.

- Знаю, знаю, - сказал Лео. - Не в первый раз слышу. - Сильвия подошла к нему ближе и тронула его за руку.

- Я вот что думаю, - сказала она. - Давай переберемся на другую квартиру, поменьше. На что нам столько комнат?

- И вместо пятидесяти пяти долларов будем платить тридцать, и уборная будет в углу на кухне? Сколько на этом мы сэкономим?

- Ты подыщешь себе что-нибудь, Лео. Ты ведь такой ловкий на этот счет. Я ни капельки не беспокоюсь. Я уверена, что ты найдешь себе дело лучше прежнего. А пока мы заняли бы денег у Гарри, и ты мог бы что-нибудь предпринять.

Гарри, брат Сильвии, служил на почте и получал 1800 долларов в год.

- А он где возьмет? - спросил Лео. - Вскроет денежный пакет?

- Ну хорошо, мы будем жить экономно. Много ли нам с тобой нужно... С таким человеком, как ты, - да я ни капельки не тревожусь. Ты ведь не то, что другие - стукнет их, они и рассыпались. Ты всю жизнь был молодцом на этот счет. И теперь будешь молодцом.

- Ах, ты рассуждаешь, как ребенок.

Лео вышел из кухни и прошел прямо на лестницу; Джо быстро и решительно шагал за ним. Сильвия тяжело вздохнула. Она знала, что все ее слова ни к чему не приведут, но она высказала их и теперь считала, что сняла с себя всякую ответственность за дальнейшее.

4

Сделка с Тэккером состоялась в тот же вечер, на дому у Генри К.Уилока. Уилок занимал квартиру, похожую на квартиры всех богатых людей, в высоком массивном здании, неподалеку от Парк авеню. Высокое массивное здание стояло в ряду других, точно таких же зданий. Но так же, как каждый миллион долларов имеет свое отличие, - один перетянут резинкой, другой связан бечевкой, третий оклеен бандеролью, четвертый завернут в папиросную бумагу, - так и эти здания отличались одно от другого.

Отличительной чертой здания, в котором жил Уилок, была живая изгородь тусклая, чахлая, худосочная растительность, тщательно подстриженная так, чтобы лишить ее всякого сходства с живой природой. Кустики росли в кадках, прикованных цепью к тротуару. Земля в кадках была единственной ничем не прикрытой землей на этой улице. Изгородь окружала часть двора, в центре которого отполированный до блеска водопроводный кран цвел, как экзотический цветок. Земля во дворе была залита асфальтом.

Итак, это был окруженный каменными стенами двор с асфальтовой лужайкой, с медным цветком посредине, с закованными в цепи кадками, из которых худосочные, чахлые кустики торчали наподобие завитых париков. В течение всего дня и большую часть ночи не знающие сна богачи и их хмурые слуги проходили мимо живой изгороди, не удостаивая ее взгляда. Только дети богачей да собаки богачей отводили ей место в своей жизни. Дети забавлялись тем, что валили друг друга в кусты. Собаки увлажняли изгородь весь день напролет. В сумерках человек в ливрее выходил из дома, смывал эту патрицианскую влагу и из шланга поливал изгородь обыкновенной водой.

Филиппинец в белой куртке с блестящими пуговицами распахнул перед братьями дверь в квартиру Уилока, и пока Лео и Джо снимали пальто, Уилок вихрем влетел в переднюю. Протянув навстречу гостям руку, он остановился в театральной позе, издавая отрывистые приветственные восклицания и чуть поворачиваясь из стороны в сторону. Что-то беспокойное, торопливое было в его жестах, в лице, в походке. Слова срывались с губ. Улыбки порхали по лицу. Смех дробился в воздухе.

Скованный усталостью, Лео не противился нервозному оживлению Уилока. Наоборот - он поддался ему с чувством облегчения. Он покорно прошел в гостиную, а Уилок увивался вокруг него, рассыпаясь в словах, улыбках, бессвязных возгласах, делая быстрые, порывистые телодвижения. Уилок оказался полной неожиданностью для Лео. Лео думал, что он будет такой же, как его собственный адвокат, - несколько обтрепанный мрачный человек с крикливым голосом и откровенно алчным взглядом. Или пусть бы даже выхоленный, хорошо одетый мужчина, но все же мрачный, крикливый и алчный. Но Уилок был совсем другой. Он был молод. У него были пышные каштановые волосы и большие светло-карие глаза. Его полные губы и нежно округлые розовые щеки приятно озарялись улыбкой - чуточку слишком девичьей. Вопреки его молодости и нарочитой приветливости, в нем чувствовалась властность. Несмотря на чрезмерную суетливость, он держался непринужденно и, на взгляд Лео, обладал светским лоском, а квартира его напоминала особняк из кинофильма. Гостиная, например, была обставлена старинной ореховой мебелью. Стены до половины были обшиты деревянной под орех панелью, а в большом камине пылал огонь. Дрова горели с мягким шуршанием, и красноватые отблески пламени наполняли сумрачную комнату приятным ощущением тепла.

Впрочем, квартира эта досталась Уилоку из вторых рук. Его самоуверенный вид тоже, если можно так выразиться, был приобретен им из вторых рук. Он приобрел его в отеле, который содержал его отец, в маленьком провинциальном городке. Уилок вырос в стенах этого отеля. С тех пор как он себя помнил, он ежедневно встречался с незнакомыми людьми, разговаривал с ними и приучался к непринужденному обращению.

Лео пил редко. В этот вечер он не пил вовсе. Джо выпил два стакана виски и больше пить не стал. Уилок пил весь вечер, не переставая. На столике возле дивана стоял графин виски, содовая вода и ведерко со льдом. Всякий раз, как Уилок выпивал свой стакан, он тут же наполнял его снова.

Джо с самого начала заявил, что желает выпить. Высоко подняв локоть, он медленно поднес стакан к вытянутым губам. Рука его слегка дрожала. Когда стакан коснулся губ, Джо запрокинул голову и сразу вылил все содержимое себе в глотку. Он тяжело перевел дух и, протянув стакан за второй порцией, молча смотрел, как Уилок наливает виски. Потом проделал весь ритуал заново. Локоть напряженно оттопырился. Губы выпятились. Дрожащий стакан, дрожащая рука и оттопыренный локоть - медленно поднимались, пока стакан на коснулся губ. Это прикосновение, казалось, привело в действие какую-то пружину. Голова отскочила назад, и виски мгновенно исчезло в глотке. - Ха! - выдохнул Джо, похлопал себя по груди, посмотрел на стакан и, поставив его на стол, взял сигару из ящичка черного дерева.

Уилок, улыбаясь, глядел на него.

- Закусить не хотите? - спросил он.

Джо облизнул губы и покачал головой, указывая пальцем на сигару хорошая затяжка лучше всех закусок.

Когда они приступили к делу, Уилок надел очки в роговой оправе. Это, казалось, подействовало на него успокаивающе. Слова уже не соскакивали у него с языка с такой легкостью, и он уже не так часто улыбался. Виски, которое он пил стакан за стаканом, тоже, видимо, успокаивало его. Чем больше он пил, тем спокойнее становился. Это было единственное заметное действие, производимое на него виски.

Уилок держал на коленях большой желтый блокнот и делал в нем пометки. Он заставил Лео дать подробный отчет о своем деле, и все его вопросы точно попадали в цель. Чем больше Уилок пил, тем мягче журчал его голос, так что под конец за его словами стало слышно шуршание огня в камине.

Красные отблески пламени перекатывались, как волны, по черным ботинкам Уилока. Лео никогда еще не видел таких дорогих ботинок. Он не мог оторвать от них глаз. Он читал о ботинках, сделанных на заказ, которые стоят 65 долларов, и подумал, что ботинки Уилока должны во всяком случае стоить никак не меньше 30-40 долларов. Он читал также, что есть люди, которые никогда не отдают обувь в починку и за всю свою жизнь не бывали у сапожника - просто понятия не имеют, что это такое. Он как-то не очень верил этому, когда читал, но сейчас у него мелькнула мысль, что Уилок, должно быть, как раз один из таких людей. Он с почтительным любопытством посмотрел на круглое юношеское лицо Уилока и снова опустил взгляд на его ботинки.

Они долго обсуждали издержки Лео: жалование служащим, стоимость помещения, налоги, комиссионные, оплата поручителей, взятки нижним и высшим полицейским чинам. Беседа превращалась в перекрестный допрос. От внимания Уилока не ускользнуло даже то, что Лео доплачивал 22 доллара за квартиру Эдгара, потому что туда свозили лотерейные билеты. Таких приемочных пунктов было четыре, и в общей сложности они стоили Лео 37 долларов в месяц. Три пункта были устроены на квартирах у контролеров, и Лео платил им только по 5 долларов, но Эдгару, сказал он, нужно платить больше.

Тут Уилок перестал писать, - по-видимому, он хотел что-то спросить. Он снял очки и недоуменно посмотрел на Лео. Потом нахмурился и снова надел очки.

- Этот парень работал у меня и учился в колледже, - пояснил Лео. Теперь он окончил колледж, но не может найти себе подходящей работы. Однако человек, окончивший колледж и к тому же женатый, должен, я полагаю, иметь приличную квартиру. Я оплачиваю его квартиру с ним пополам - вот и все.

Уилок улыбнулся как бы в знак одобрения и перешел к другим вопросам. Об Эдгаре он сделал пометку в блокноте. "Тут, как видно, не оберешься разных сентиментальных глупостей, - думал Уилок. - Все эти расходы легко можно урезать, если поставить дело, как следует. Этот Лео, по-видимому, не привык платить людям жалование и этим ограничиваться".

Когда они подошли к вопросу о доходах с лотереи, Лео начал нервничать. У него дома под полом лежала 31 тысяча долларов, составлявшая резервный фонд банка. Но если Тэккер хочет купить бизнес Лео и оставить его просто управляющим с правом на одну треть общей суммы доходов, то Лео вовсе не обязан отдавать свой резервный капитал. Тэккер не может купить деньги. Он может купить только дело на ходу, согласие уступить это дело и клиентуру. Чтобы скрыть наличный капитал, Лео начал преувеличивать "недостачи", числящиеся за сборщиками и контролерами. Такие "недостачи" всегда бывали в лотерейном бизнесе. Случалось, что сборщики являлись к контролеру с билетами, но без денег. Контролер мог отказаться принять билеты, но обычно он предпочитал покрыть недостачу из будущих комиссионных сборщика. Если он не принимал билетов, сборщик обижался и грозил перейти к другому контролеру. Контролеры, со своей стороны, старались навязать Лео часть убытков, и Лео, по его словам, обычно соглашался на это, - "в умеренных размерах". Он пояснил, что тут не было определенных правил. Все зависело от того, как он, от случая к случаю, договаривался с тем или иным контролером.

Уилок, казалось, был заинтересован.

- Куда же эти деньги деваются? - спросил он.

- Мало ли куда. Просаживаются в карты, например. Сборщики - чудной народ. Если вы хорошо к ним относитесь, они, иной раз, в случае выигрыша, выплачивают вам сразу весь долг до последнего цента.

Лео видел, что Уилок догадывается о его попытках преувеличить убытки и хочет прижать его к стенке.

- Это то же, что для банка невозвращенные ссуды, - объяснил он. - Если банку возвращают все взятые у него ссуды, значит, он не ссужает столько, сколько мог бы ссудить. Чересчур жмется, слишком многим отказывает и, по существу, теряет на том, что у него нет невозвращенных ссуд. Во всяком случае, я так смотрю на недостачи. Если у меня нет известного процента потерь, значит, я плохо веду дело. Значит, слишком много моих сборщиков сдают билеты конкурентам.

Уилок постучал карандашом по блокноту.

- На невозвращенные ссуды банк обычно ассигнует не больше двух процентов, - сказал он. У Лео выходило свыше восемнадцати.

- А у нас это так делается, - выкрикнул Лео. - Я никогда не высчитывал все досконально. Как мне казалось нужным, так я и поступал.

Уилок продолжал припирать его к стенке, но вдруг раздался звонок. Уилок отложил блокнот и посмотрел на часы. Слуга быстро и беззвучно вышел из кухни, пересек гостиную и скрылся в передней. Уилок беспокойно заерзал и поднялся с дивана.

- Извините, - проговорил он и вышел вслед за слугой. Джо тоже встал. Он подмигнул Лео: - Молодец, - сказал он.

Лео отвернулся.

- Я думаю, что сегодня ты уже проторил дорожку к твоему первому миллиону.

- Рад буду, если на мне останется хоть рубашка.

- Золотая рубашка, уж поверь мне; с бриллиантовыми запонками.

Джо тоже вышел в переднюю, и Лео, оставшись один, подошел к окну. Далеко внизу лежала улица. Пустынное, мертвое безмолвие подымалось от нее и словно повисало в воздухе.

"Должно быть, полночь", - подумал Лео и вынул часы. Было восемнадцать минут двенадцатого. Он спрятал часы в карман и снова стал глядеть на пустынную тишину, окружавшую высокие, мертвенные стены, которые возвели для себя богачи. "Куча денег здесь, - думал Лео, - куда ни глянь, миллионеры спят". Он с любопытством смотрел прямо перед собой, потом поворачивал голову вправо, потом влево. И повсюду он видел только мрак, каменные стены и безлюдную тишину. "Прямо, как в могиле", - подумал Лео.

Из передней доносился гул голосов; Лео решил, что, должно быть, приехал Тэккер. Потом он услышал женский смех и тогда решил, что это не Тэккер. У подъезда стоял автомобиль Джо, а за ним еще одна длинная черная машина. Человек в фетровой шляпе болтал с швейцаром, облокотившись о переднее крыло. Он прикрывал рукой рот, словно ковырял в зубах, и время от времени поворачивал голову и сплевывал в сторону изгороди. Лео рассеянно глядел на две маленькие фигурки, на два дорогих автомобиля и на мертвый покой, купленный богачами, чтобы оградить свои жилища.

Голова у Лео трещала от цифр. Он лгал упорно, весь вечер. И чувствовал, что не сможет продержаться так до конца. Когда Уилок привязался к нему по поводу недостач, Лео понял, что тот видит его насквозь. Он вдруг забыл, какую сумму назвал Уилоку вместо 31000 долларов - 2300 или 2700? Панический страх охватил его, он отвернулся от окна и увидел, что в комнату входит, как ему показалось, целая толпа людей.

Это все-таки был Тэккер. С ним была его жена и Макгинес, - с незапамятных времен состоявший телохранителем Тэккера. Вместе с Уилоком и Джо в самом деле получилась целая компания.

Миссис Тэккер была пышная, но грациозная блондинка. Она ступала легко, чуть заметно плавно покачиваясь на ходу. У нее был низкий лоб, голубые глаза и нежный румянец. В ее облике было что-то уютное. Она любила яркие цвета, и сейчас на ней был зеленый с белым туалет, коричневые чулки и туфли, на шее - нитка янтаря. Она была почти одного роста с мужем, но гладко причесывала волосы и носила низкие каблуки, чтобы казаться ниже его. Она считала, что мужчина должен быть выше женщины. На безымянном пальце левой руки под обручальным кольцом сверкал крупный бриллиант. Тэккер купил ей это кольцо два года назад в день пятнадцатилетия их свадьбы, но она потребовала, чтобы ей распилили обручальное кольцо на пальце и надела бриллиантовое вниз. Она хотела, чтобы все думали, что это кольцо Тэккер подарил ей при помолвке.

Макгинес был хилый мужчина с восковым лицом. У него были совсем седые волосы, серые глаза навыкате и пустой взгляд. Он увязался за Тэккером, когда тот еще только шел в гору, и с тех пор не отставал уже от него ни на шаг, словно пес, нашедший себе хозяина.

Прошлое не оставило следов на лице Тэккера. У него была плотная, коренастая фигура и насупленный вид. Ему уже перевалило за сорок, лицо было круглое, с темно-серыми глазами, тонким носом и маленьким пухлым ртом. Его густые с проседью волосы придавали ему солидность. В нем чувствовалась некоторая застенчивость, что становилось особенно заметно, когда он смеялся. Смеялся он жеманно, слегка откидывая голову и складывая губы кружочком.

Уилок представил ему Лео, и Тэккер ступил вперед и протянул руку.

- Мы уже давно знаем друг друга, хотя и не встречались, не так ли? сказал он.

Лео передернул плечами и едва пожал Тэккеру руку. Он побледнел и дышал тяжело и сердито, широко раздувая ноздри.

Тэккер вытянул шею. Волнение Лео задело его.

- Чего вы испугались? Разве я такой уж страшный?

Насмешливая улыбка скользнула по лицу Лео, но глаза смотрели испуганно.

- Я вас не боюсь, - сказал он и обернулся к остальным; потом снова взглянул на Тэккера. - Я просто не предполагал, что мои похороны превратятся в званый вечер.

- Вот что, друг мой. - Голос Тэккера звучал резко и угрожающе. - Мне кажется, вы что-то не то говорите.

- Шиворот-навыворот! - Это крикнул Уилок. Он выступил вперед, обнял Лео за плечи и рассмеялся. - Боюсь, - проговорил он, - что этот званый вечер выйдет не веселее похорон. Давайте лучше выпьем! - Он сжал плечи Лео, и тот почувствовал, как волна страха, поднявшаяся в нем, постепенно спадает.

Пока Уилок и Макгинес наполняли стаканы, миссис Тэккер заговорила. Она тоже поняла, что Лео боится ее мужа.

- Мы были в кино сегодня, - сказала она. - Но мистер Макгинес не очень-то веселился там. - Она бросила на Макгинеса нежный взгляд. Бедняжка Микки-Мак - его ноги не давали ему покоя.

- Чересчур новые ботинки. - Макгинес согнул ноги в лодыжках, так что ботинки стали ребром. - Ноги пекут. - Миссис Тэккер улыбнулась Лео, окинула взглядом остальных и снова улыбнулась Лео.

- Мистер Макгинес хотел снять ботинки, - сказала она. - Но Бен не давал бедному Маку их скинуть; он все время менял места, - ему хотелось пробраться поближе к экрану.

- Не только потому, - проворчал Макгинес. - Это его ботинки, я их разнашиваю для него.

Тут Эдну Тэккер точно прорвало. Она смеялась долго и почти истерически, и под конец сквозь взрывы смеха начали проскакивать слова:

- Бек! - вскрикивала она, заливаясь хохотом. - Бен, Бен, Бен! - Она судорожно всхлипывала. - Мой Бен совсем сошел с ума! - она давилась от смеха. - Не хотел хоть на часок... - она порывисто глотала воздух, словно задыхалась, - ...дать ногам бедного Мака отдых. - В изнеможении она приложила руку к груди, как бы пытаясь преодолеть смех, и тут же неудержимо расхохоталась снова. - Не могу, - проговорила она беспомощно и опять принялась хохотать, и выбившиеся из прически пряди белокурых волос плясали вокруг ее разгоряченного розового лица.

Мужчины смотрели на нее, потом взглянули друг на друга. Они тоже начали посмеиваться. Даже Лео улыбался. Как только миссис Тэккер это заметила, она быстро овладела собой.

- Право, жалко, что вы не видели этого, мистер Минч, - сказала она.

У нее был мягкий голос, он уютно обволакивал собеседников. Если она этого хотела, он звучал до того вкрадчиво, что, казалось, заползал к вам в уши, и сейчас, когда она смотрела на Лео, ее голос звучал именно так, и Лео чувствовал, как в нем точно что-то раскрывается ей навстречу.

- Как только кто-нибудь впереди нас вставал, - продолжала она, - Бен сразу нацеливался на свободное место и выскакивал в проход. Правда, правда, - так и мчался, словно ему сунули зажженную спичку в карман. В задний карман. - Она выразительно посмотрела на Лео, точно сказала что-то двусмысленное, и Лео громко расхохотался. - Ж-жжи-во! - говорил Бен, толкая меня в бок, и бросался бегом по проходу, прижав уши, как заяц, пуская дым из заднего кармана.

Она подождала, пока утихнет смех, и продолжала:

- Ну, а за Беном следовала я. И со мной моя меховая накидка, моя сумочка, мои перчатки, и программка, и все прочие потроха, и я бежала за Беном, по дороге роняя вещи и подбирая их на ходу. - Она приподнялась на стуле и показала, как она это делала. - Не знаю, что думали про меня люди, но, глядя, как развевается мех за моей спиной, все, вероятно, решили, что это знаменитая женщина с бородой бежит задом наперед.

Все расхохотались, и прежде чем смех утих, Тэккер поднял руку и проговорил:

- Нет, лучше всего ты сказала про этого итальянца... - как его, с горбатым носом и без зубов. Это действительно было очень смешно. Как ты сказала, а, Эдна?

Эдна придала слегка обиженное выражение своему сиявшему довольством лицу. Она раскраснелась, голубые глаза ее блестели, она сидела очень прямо, и вид у нее был победоносный.

- Что она сказала, Мак? - спросил Тэккер. - Ты ведь был при этом.

Макгинес на минуту задумался.

- Что-то насчет того, как нос Фикко заглядывает ему в рот, - сказал он и вопросительно посмотрел на Эдну.

Она небрежно махнула рукой.

- А ноздри удивленно раздуваются оттого, что там ничего нет, - быстро закончила она.

Раздался жидкий смех, и Эдна поспешно вскричала:

- Совершенно не понимаю, что тут смешного. - Она самоуверенно выпрямилась и снова властно завладела вниманием присутствующих.

- Ну, а за бородатой женщиной, бежавшей задом наперед, - сказала она, поспешал, конечно, не кто иной, как наш бедняжка Микки-Мак в ботинках Бена, точно... - Она хлопнула себя по губам и, сделав большие глаза, захихикала, и все мужчины подались вперед, выжидающе улыбаясь. - Простите, может быть, это звучит не совсем пристойно в устах дамы, но ничего не поделаешь, так уж оно было: бедный Микки подскакивал на каждом шагу... она комическим жестом подняла большой палец, - словно кто-то давал ему хорошего пинка в зад.

Все снова рассмеялись, и она торжествующе откинулась на спинку стула, поглядывая вокруг блестящими, как два солнечных блика, глазами.

- У меня такие натерлись мозоли, - пояснил Макгинес. - Мне приходилось перепрыгивать через них.

Пока все допивали свои стаканы, Тэккер взял блокнот Уилока и начал просматривать сделанные им пометки. Дойдя до половины, он махнул блокнотом в сторону миссис Тэккер, и она встала. Только один Уилок встал вместе с ней.

- Забери с собой Мака, - сказал Тэккер жене.

Все они - Лео, Джо, Уилок и Тэккер - проводили ее взглядом.

- Хорошая, черт возьми, девка, - неожиданно сказал Тэккер.

Эдна слышала, но не обернулась. Она продолжала быстро идти к двери, высоко подняв голову, легко, грациозно покачиваясь на ходу.

- Все они, бабенки, на один лад, - сказал Тэккер, посмеиваясь с довольным видом. - Любят покрасоваться, как на сцене.

В самом Тэккере тоже было что-то актерское. Он любовно посмеивался, глядя вслед жене, словно радуясь, что подметил в ней слабую струнку и указал на нее другим.

Уилок нажал кнопку возле камина и, когда появился слуга, распорядился насчет ужина.

- Я позвоню, когда подавать, - сказал он и обратился к гостям: Впрочем, может быть, вы сейчас хотите закусить?

Все отрицательно покачали головой, и слуга исчез. Тогда Тэккер начал задавать вопросы. Он спрашивал меньше, чем Уилок. На некоторые вопросы ответ давал Джо или Уилок, и тогда Тэккер быстро проверял записи Уилока.

Лео украдкой рассматривал Тэккера. Мешковатость его фигуры не явилась для него неожиданностью, но он никак не думал, что по одежде Тэккер больше будет походить на него самого, чем на Джо. Однако ни костюм Тэккера ценой в 22 доллара, ни рубашка в 1 доллар, ни ботинки в 6 долларов не мешали его властному виду, "Да, это босс, - думал Лео, - стопроцентный, беспощадный настоящий миллионер". Беспощадный, но не с ухватками разбойника, как ожидал Лео, а истый бизнесмен, всегда готовый к жаркой схватке из-за малейшей выгоды и совершенно бесстрастный между схватками.

Тэккер внимательно выслушивал то, что ему говорили, обдумывал и тут же переходил к другому вопросу, делая быстрое движение - иной раз рукой, иной раз всем телом. Его мысли, по-видимому, были заняты только деньгами или тем, что имело отношение к деньгам, и, когда Уилок пытался оживить неприятную процедуру шуткой, Тэккер смотрел на него недоуменным взглядом, словно не понимал, что он говорит. Тэккер был бизнесменом до мозга костей. У него был живой, цепкий ум, способность сосредоточить свои мысли на одном предмете, когда это нужно, известная доля уверенности в себе, достаточная, чтобы быть хладнокровным и расчетливым в схватке, но слишком малая, чтобы притупить его алчность, его всепоглощающую жажду денег. А главное, в нем было то, что порождается неуверенностью и ее неизбежным спутником - страхом: неспособность видеть в людях живых людей, а не просто препятствие на своем пути или средство добиться цели. Именно в силу этого он действовал так, как было нужно, чтобы достичь того, чего он достиг. К немалому изумлению Лео, Тэккер, казалось, не придавал значения преуменьшенной сумме наличного капитала.

- И давно вы ведете дело с таким ничтожным фондом? - спросил он.

- Да несколько месяцев, - ответил Лео. - Раньше я имел больше, но...

- И с таким капиталом можно вести дело?

- Трудновато, конечно, но так или иначе, до сегодняшнего дня я держался.

- Так. - Тэккер взглянул на лежавший перед ним блокнот. - Мне ясно одно - я покупаю обанкротившееся дело с дефицитом в 38000 долларов. Теперь мы сделаем так: две трети - мои, одна треть - ваша. Джо входит в дело вместе с вами, чтобы обеспечить моему синдикату две трети. - Лео хотел было запротестовать, но Тэккер поднял руку. - Дайте мне договорить, а потом вы скажете! - прикрикнул он. - Не будем тратить время на лишние споры. 38000 долларов, которые я вкладываю в дело, должны быть возвращены мне из прибыли. На дело накладывается предварительный арест до выплаты долга из расчета 6 процентов годовых плюс премия в 2000 долларов за предоставление займа. Долг выплачивается еженедельно - сколько именно в неделю, это мы обсудим. Исходя из тех сведений, что вы мне дали, и учитывая сокращение расходов, я полагал бы, что это должно составить примерно 1000 долларов в неделю, но я готов уступить и не потребую больше того, что дело в состоянии выдержать.

- Вы хотите, чтобы я был с вами откровенен, мистер Тэккер? - спросил Лео.

- Вот именно - все начистоту.

- В таком случае я могу только сказать, что считаю это самым собачьим предложением, которое я когда-либо в жизни слышал. - Он замолчал и оглянулся на остальных, и Тэккер спросил, все ли это, что он имеет сказать?

- Нет, - сказал Лео. - Не все. Во-первых, 2000 долларов премии за заем в 38000 долларов уже само по себе достаточное свинство, но еженедельное погашение долга и к тому же еще из 6 процентов? Это выходит 24 процента, 30 процентов, черт его знает, сколько, вроде тех ссудных касс, которые дают деньги в долг беднякам, а те должны платить им каждую неделю из своего жалования. Где это видано, чтобы коммерсант выплачивал долг, как бедняк, из своего жалованья? Разве так дела делают?

- Вы кончили? - спросил Тэккер, когда Лео умолк.

- Нет, не кончил. Во-вторых, что это за нелепость - компаньон вкладывает капитал только для того, чтобы завладеть делом, а потом выкачивать весь капитал обратно?

Тэккер равнодушно посмотрел на него.

- Капитала я не вкладываю, - сказал он. - Я предоставляю аппарат.

- Я понимаю это так, - сказал Лео. - Вы даром забираете мой банк, и вам кажется, что вы поступаете необыкновенно великодушно, возвращая мне одну треть доходов за то, что я буду на вас работать.

- Одну минутку, - Уилок наклонился вперед. - Поскольку я могу судить, у вас нет никакого банка.

Лео испуганно к нему обернулся.

- Вы меня на пушку не возьмете! - крикнул он.

- Тише, - сказал Тэккер. - Прошу прекратить препирательства. И вас, он повернулся к Уилоку, - и вас, - он повернулся к Лео. - Если мы с вами, мистер Минч, хотим установить монополию в лотерейном бизнесе, мы должны с самого начала поставить его на широкую ногу. Прежде всего мы сократим накладные расходы. Сколько у вас на это уходило в среднем? - Он взглянул на пометки в блокноте. За предыдущий год Лео уплатил свыше 40000 долларов адвокатам и поручителям для выкупа арестованных сборщиков и около 15000 за услуги полиции. - Здесь у вас записано 55000 долларов, - сказал Тэккер. Это мы срежем в первую очередь. Все эти расходы мы возьмем на себя. Должны взять на себя. Мы не будем брать денег из вашего кармана. Объединение будет само все оплачивать из тех сумм, которые мы сэкономим на ваших расходах. - Когда мы заберем все в свои руки, мы поставим наше предприятие на прочную деловую базу. Взять хотя бы все эти недоборы, недостачи или как они у вас там называются? Со всей этой ерундой мы покончим раз и навсегда. Все контролеры и сборщики будут работать, а если они не хотят выкладывать деньги - скатертью дорога. Некому будет зазывать их к себе. Еще один пример: я полагаю, что 30 процентов комиссионных слишком много, обойдутся меньшим. Ну и все прочее в таком же роде. Одному вам этого не сделать. Я думаю, что и выигрыш можно сократить с 600 на 1 до 500 на 1, чтобы нам было посвободней с деньгами. Но для этого нужен аппарат, который держал бы все в руках, - это и есть мой вклад в дело. Посмотрите на ваши цифры теперь доход, несомненно, возрастет, так как игроки будут знать, что дело поставлено на прочную основу, - и вы увидите, что после сокращения расходов одна треть дохода будет куда больше, чем весь ваш доход, пока вы вели дело один, имея против себя кучу конкурентов.

- Мы справлялись до сих пор, - сказал Лео. - Дела шли недурно без всякой монополии.

- А теперь они пойдут еще лучше. Пока 38000 долларов, плюс 6 процентов годовых и плюс 2000 долларов премии не будут покрыты, больших доходов для вас, конечно, не предвидится. Это я понимаю. Вы можете получать 75 долларов в неделю за счет вашей трети. Разницу мы будем учитывать поквартально.

- Но мне нужно больше, чтобы прожить, - воскликнул Лео. - При моих расходах мне необходимо иметь 100-120 долларов в неделю.

- Вы получите их из прибылей при первом перерасчете. А пока 75 долларов вполне достаточно.

- Нет, мистер Тэккер, вам меня на эту удочку не поймать. Я не маленький. Вы хотите свести наш спор на препирательство из-за пустяков, потом вы уступите, и все дело будет решено. Нет, сэр, не выйдет.

- Я не собираюсь ловить вас на удочку, - сказал Тэккер. - Если вы не хотите входить в синдикат, не надо. Попробуйте вести дело на свой страх и риск. Ваша воля.

- Мне нужно 120 долларов в неделю, на меньшее я не проживу, - сказал Лео. - И, кроме того, я считаю, что вы должны вложить наличный капитал.

Они спорили долго. Уилок все пил. Потом он встал и со стаканом в руке неторопливой, слегка развинченной походкой направился в соседнюю комнату, где миссис Тэккер и Макгинес слушали радио. Тэккер посмотрел ему вслед. Лицо его стало озабоченным. Джо спорил, отстаивая интересы брата. Тэккер вдруг покачал головой.

- Этот мальчишка когда-нибудь доконает себя, если будет так хлестать виски, - негромко проговорил он.

- Может быть, пора венок заказывать? - сказал Джо.

- Я давно замечаю, что ты его недолюбливаешь, - сказал Тэккер.

- Мы отлично ладим друг с другом.

- И хорошо делаете, если хотите работать у меня.

- Все будет в порядке. Его дело - кляузы, мое - бизнес, и все идет как по маслу.

Тэккер снова покачал головой.

- Я хочу, чтобы работа шла дружно. - Он повернулся к Лео. - Хорошо, пусть будет 100. 100 долларов еженедельно в счет вашей доли. Ладно, к черту! - Он поднял голову. - Генри! - крикнул он. - Эй, Генри!

Лео внезапно понял, что все произошло именно так, как он ожидал. Быть может, он даже хотел, чтобы так произошло. Быть может, оба они - и он и Тэккер - хотели этого. Так или иначе, дело кончено. Они спорили по пустякам, потом Тэккер уступил, и все было кончено. Дело Лео перешло в руки Тэккера.

"Вот это, называется, обработал", - подумал Лео. Но как только он попытался распутать клубок всего разговора с Тэккером, у него голова пошла кругом.

Уилок не спеша вошел в комнату.

- Иду, - сказал он. - Иду, начиненный тостами. - Он высоко поднял стакан, который все еще держал в руке. - Начиненный тостами, - повторил он. - Выпьем за успех, за деньги, за большие деньги, за все, что нам испокон веку веселит сердце, за успех, за то, чтобы было побольше денег, побольше женщин. - Он улыбался. В лице его после разговора с Эдной была какая-то размягченность; он подошел к столу и стал наливать виски.

- Вы мне нужны, Генри, - сказал Тэккер. - Вы втроем будете договариваться с остальными лотерейщиками.

- Три мушкетера, - сказал Уилок. - С мушкетами.

Тэккер уже не слушал Уилока. Его мысли были слишком заняты тем, что он намеревался сказать.

- И вы тоже, мистер Минч, должны принять в этом участие, - сказал он, обращаясь к Лео. - Ведь, если какая-нибудь лотерея лопнет, все, что от нее останется, попадет к вам. Я хочу, чтобы ваш банк был номером первым в объединении. - Он повернулся к Уилоку. - А договариваться вы будете вот как: условия те же - две трети и одна треть, та же премия и система погашения долга, как с мистером Минчем. Банкир получает 60 долларов в неделю в счет будущей прибыли, распределяться она будет раз в квартал. Вы можете дойти до 75 долларов, если найдете нужным, но никак не выше. Если же они не пожелают дожидаться денег из прибыли, значит, они не верят в дело, ну и черт с ними. Отчетность должна быть проверена, и я требую, чтобы наличный капитал, весь до последнего цента, оставался в деле. Все деньги пойдут в общий котел. Это упростит отчетность и, кроме того, если какой-нибудь из банков лопнет, легче будет обернуться.

Тэккер в упор посмотрел на Лео, и Лео выдержал его взгляд, чувствуя, как кровь хлынула ему в лицо, и все нервы напряглись до отказа. Вот когда у него отнимут его 31 тысячу!

- Я полагаю, что мы можем поручить мистеру Минчу проследить за тем, чтобы лотерейщики не скрыли от нас своих резервных фондов, - сказал Тэккер. - Ему, по-видимому, хорошо известно, как это у них делается.

Напряжение Лео сразу ослабло. Кровь отхлынула от лица. Его деньги, спрятанные под полом, были в безопасности, Лео понял, что Тэккер знает об их существовании, но решил оставить ему эти деньги.

- Я выжму из них все до последнего цента для вас, мистер Тэккер, сказал он дрожащим от благодарности голосом. - Доверьтесь мне.

- Довериться вам? - Тэккер с хитрой, почти снисходительной усмешкой посмотрел на Лео. Он знал, что Лео будет теперь из кожи лезть, чтобы, во-первых, снова сколотить себе капитал, а во-вторых - выжать деньги из всех остальных лотерейщиков. - Я никогда никому не доверяю. Вот слушайте: если вы решите не отпускать ссуды кому-нибудь из банкиров и ему придется закрыть лавочку, его сборщики и контролеры перейдут в банк Минча. Но прежде, чем вы это сделаете, пусть Джо или Уилок доложат мне. Это потому, что я не доверяю вам, мистер Минч, ни вам, ни вашему брату.

- Это уж нехорошо, Бен, - сказал Джо.

- А, может, я шучу? Но, во всяком случае, я считаю, что благоразумней будет не спешить с ликвидацией лотерей. Я вовсе не хочу, чтобы все лотерейщики взъелись на меня за то, что я выкинул их из бизнеса.

- Я вот что думаю, - сказал Уилок, - нам следует предпринять еще кое-что. Так или иначе против синдиката ополчатся многие, вначале во всяком случае, и нам не мешало бы иметь свой собственный банк, работающий самостоятельно, вне синдиката.

- Это еще что? - воскликнул Джо. - На черта он нам нужен?

Уилок не обратил на него никакого внимания. Он смотрел на Тэккера.

- Генри прав, - решил Тэккер. - Тогда мы приберем к рукам всех клиентов, которые будут недовольны синдикатом. Ты сам должен был бы подумать об этом, Джо. Это по твоей части.

- Да я считаю, что это просто вздор, - сказал Джо. Он сердито посмотрел на Уилока.

- Считай себе на здоровье, - сказал Тэккер, - а это должно быть сделано. Вы с Лео подыщите подходящего человека. И помните, что я вам сказал: не спешите. Я вовсе не хочу, чтобы все лотереи закрылись и на месте их остался один только банк Минча.

Нужно было договориться еще о разных мелочах. Прежде всего о судебном деле, возбужденном против Лео. Уилок сделал пометку в своем блокноте и сказал, что Лео может не беспокоиться, - он сам будет его адвокатом на суде.

После этого Лео распрощался и ушел, и Джо ушел вместе с ним, чтобы отвезти его домой. Они прошли мимо комнаты, в которой сидели миссис Тэккер и Макгинес. Макгинес снял ботинки и положил ноги на подоконник. Окно было открыто, и он подставил ступни под прохладный ночной воздух. Когда братья проходили мимо, он повернулся и помахал рукой.

- Эдна разрешила мне временно приостановить работу над ботинками Бена, - сказал он.

Эдна Тэккер встала и направилась к ним.

- Вы замечательно рассказываете, - сказал Лео. - У вас такой острый юмор. Слушать вас - одно удовольствие.

- Как это мило с вашей стороны. - Эдна улыбалась. - Вы увидите, что с моим мужем очень приятно вести дела, я уверена, что он вам понравится. Он иногда горячится, но я думаю, что это со всяким бывает. И с вами тоже, мистер Минч.

- Еще как, - сказал Лео. - Даже совестно бывает потом. - Он добавил серьезным тоном: - Я уверен, что раз вы его жена, значит, он человек стоящий.

- Ах, ах, ах! - Она заморгала глазами и схватилась за сердце, словно ей стало дурно.

Лео и Джо долго ждали лифта в широком коридоре. Стены здесь были оклеены зелеными обоями, и по стенам висели небольшие картины в рамах, изображавшие лужайки в загородных поместьях, скачущих лошадей и собак с грустными мордами.

- Ну, хоть теперь-то ты понимаешь, какие у тебя здесь перспективы? спросил Джо.

- Я очень хорошо понимаю, что у меня было свое дело, когда я пришел сюда, а теперь я у Тэккера на жалованье.

- Подожди еще, увидишь. Когда синдикат начнет работать, ты увидишь, что твоя одна треть... ладно, тогда сам подсчитаешь. И еще, пожалуй, скинешь штаны и попросишь, чтобы тебя высекли за то, что ты заставил родного брата ждать в передней, словно меня стыдно даже в дом пускать.

- Оставь, - сказал Лео. - Я устал. Просто с ног валюсь.

У лифтера был угрюмый вид. От его заспанного лица, казалось, пахло какой-то кислятиной. Пока лифт медленно и бесшумно полз вниз, Лео припомнил все, о чем говорилось в этот вечер. Обрывки фраз сшибались у него в голове, мелькали лица Тэккера и Уилока, миссис Тэккер и Макгинеса, который сидел, вывернув ноги, так что ботинки стояли ребром. "Забавно, думал Лео, - но и жестоко, однако, не дать человеку хоть часок отдохнуть в кино от этих ботинок".

Потом перед ним всплыли лица лотерейщиков, которые потеряют свой бизнес: Корделес - этот наверняка, Ричардс - должно быть, тоже. Быть может, и Кэрролл, и Уильямсон. Все это были люди семейные, он знал их жен и детей. Больше уж никто не будет играть в карты на деньги банка. А Эдгар? Что скажет Эдгар, когда ему перестанут выплачивать 22 доллара за квартиру? Да, теперь уж его не встретят улыбками, когда он войдет в комнату, думал Лео. Придется стать прожженным, твердокаменным дельцом, наживающим свой первый миллион, и примириться с тем, что люди будут считать его прожженным, отъявленным сукиным сыном.

"Не хочу!" - устало воскликнул он про себя, и сам не знал - относится его восклицание к миллиону долларов или к тому, что люди не будут больше улыбаться при встрече с ним.

В вестибюле - раззолоченном и в зеркалах - было душно, и когда Лео вышел на улицу, по телу у него пробежала дрожь. "Зима начинается", подумал он. Но он дрожал не от холода. Ощущение смерти, разлитое в этой, погруженной во мрак, замурованной в каменные стены тишине толстосумов пробрало его до костей. Ему не нравилось все то, через что должны проходить богачи, чтобы нажить себе миллионы, и не нравилось то, что они на эти деньги покупали.

Джо показал на здоровенного, краснолицего парня в фетровой шляпе, который спал в машине Тэккера.

- Это Джонстон, - сказал Джо. - Раньше он служил во флоте, а потом, во время сухого закона, гонял для Тэккера моторку из Уиндсора в Детройт с самым первоклассным спиртом.

Голова Джонстона совсем запрокинулась назад, и лицо было обращено к крыше автомобиля. Лео поглядел на него.

- Давно Уилок работает у Тэккера? - спросил он.

- Около трех лет. Тэккер сделал его богачом в одну ночь.

Лео окинул взглядом улицу. Кроме его самого и Джо, на улице не было ни души. "Если я наживу миллион, - подумал Лео, - вот где мне придется жить".

Улица была похожа на тропинку в окаменевшем лесу.

"Через что должен пройти человек, чтобы поселиться здесь, - думал Лео. - Через тысячи тысяч, через миллионы миллионов всевозможных грязных махинаций, калеча сотни людей и самого себя".

Улица казалась затонувшей среди каменных глыб. Она была похожа на длинный, узкий скелет какого-то допотопного чудовища с выпирающими каменными ребрами. Ощущение фешенебельного безлюдья угнетало Лео. Это безлюдье означало роскошь, но Лео не видел в этом ничего хорошего. Однако ему не хотелось осуждать богачей. Он убеждал себя, что в такой тишине спокойно спится. "Только богачи могут купить себе тишину и покой в самом центре города", - думал он. И внезапно почувствовал, что только человек, добившийся богатства, может быть настолько опустошен, чтобы пожелать себе такое безлюдье и не тяготиться им.

Лео пошел прочь от жилищ богачей, но, заметив худосочную живую изгородь, с чувством благодарности остановил на ней взгляд.

- Приятно иметь такую штуку перед домом, - сказал он Джо.

Лео так обрадовался изгороди, быть может, потому, что осуждал богачей и знал, что не следовало их осуждать. Ведь каждый хочет стать богачом, и все уважают богачей и завидуют им.

Джо посмотрел на живую изгородь, и она вызвала в нем ту же реакцию, какую вызывала у собак богачей.

- Вот, кстати, - сказал он и подошел к кадке.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СЫН АМЕРИКАНСКОГО ГЕРОЯ

1

Впоследствии Генри К.Уилоку суждено было прослыть человеком опасным. Но пока что он казался лишь полон неожиданностей. Мозг его был гибче, чем у окружающих, а мозг ведь не просто послушный инструмент. У него своя жизнь. И совершенно так же, как мир воздействует на человека и человек воздействует на мир, - события воздействуют на мозг, а мозг на события. Поэтому, хотя мозг Генри прошел примерно через те же испытания, что и мозг его компаньонов, он у него оказался достаточно гибким, чтобы переработать эти испытания в нечто совсем неожиданное для тех, с кем его связывал бизнес.

Генри родился и вырос в маленьком городке богатого лесом Запада. Лесопромышленные компании водворились здесь раньше, чем он родился, и подготовили тот мир, в котором ему предстояло жить. Вместе с ними появились деньги и, на радость людям, превратили деревушку в город, замостили улицы, открыли лавки, пустили в ход фабрику и лесопилки, выстроили большой кирпичный вокзал и залили асфальтом тротуары. Но люди для магнатов-лесопромышленников, как и для всех, кто втянулся в азартную игру бизнеса и способен в ней преуспеть, не были людьми, а лишь орудиями или врагами. Поэтому лесопромышленники истребляли лес, наживались, пока было можно, а когда это переставало быть выгодным, перекочевывали на новое место.

Их орудия и враги следовали за ними, но превращенная в город деревушка двинуться вслед не могла. Город был прикован к своим тротуарам. И люди, для которых прошла пора выступать в роли орудий или врагов, слонялись по этим тротуарам. Лавки пустели, а вокруг людей, лавок, отеля и большого кирпичного вокзала стоял лес, опустошенный, как взломанный несгораемый шкаф.

Отель принадлежал отцу Уилока - Роджеру. Уилок-старший видел, что затевают лесопромышленники, но надвигавшейся беды предотвратить не сумел. Он стремился только к одному - сохранить свое добро - и решил, что если отель будет чист от долгов, то можно не опасаться за будущее. Поэтому он вкладывал все свои сбережения в дело и, наконец, расплатился по всем закладным. Однако это его не спасло. С отъездом лесопромышленников доходы сократились, и ему пришлось взять ссуду под отель, чтобы было на что его содержать.

На это бесславное отступление Роджер Уилок потратил двадцать лет своей жизни, те двадцать лет, что Генри провел возле него. Старик отступал мало-помалу, с каждым годом все дальше и дальше и всякий раз, сделав еще шаг назад, убеждался, что нет никакой надежды вернуть потерянное. Не было надежды даже на то, что в следующем году его не отпихнут еще дальше. И все-таки он не сдавался. Он упирался что было сил, хватался за что попало, лишь бы удержаться на месте, и под конец не пожалел собственной семьи сначала пожертвовал женой, потом дочерью, двумя старшими сыновьями и напоследок меньшим, своим любимцем - Генри.

От того, что старик все это предвидел, а потом пережил, лицо его заострилось и взгляд стал стеклянным. В отель он являлся в сюртуке, носил очки без оправы и когда расхаживал по своим владениям или, стоя за конторкой, раскланивался с посетителями, то напоминал гробовщика в часы досуга. Его похоронный вид не помогал и не вредил делу, ибо это был единственный в городе приличный отель.

У миссис Уилок, матери Генри, было круглое, несколько одутловатое лицо и бледные губы. Она постоянно хворала и, казалось, глядела на все укоризненно. Таким взглядом она встречала все, что бы ни случилось за день. И даже когда она смеялась, в смехе ее был укор, словно она помнила о том, что смех ее очень недолговечен.

Когда-то старик был большим шутником и выдумщиком, но потом выдохся, и Генри его таким уже не знал, даже в самые ранние свои годы. Теперь он много-много ел и если ронял случайные замечания, скорее желчные, нежели смешные. После того как Роджеру пришлось сократить персонал отеля и прибегнуть к помощи жены, он говорил, что они с Мартой приобрели такой постный вид потому, что за неимением швейцара вынуждены справляться с жильцами при помощи одной только библии.

Эта шутка проделала путь, свойственный всем ходячим шуткам в захолустье. Она обошла весь город. Потом о ней забыли. Но она создала Уилокам репутацию святош. Только это и запомнилось. Однако Уилоки вовсе не были набожны. Если они и ходили в церковь, то лишь затем, чтобы поддержать добрую славу отеля. А казались они набожными потому, что всегда были озабочены.

Из всех детей Генри оказался самым способным. Он впивался в учение, как топор впивается в желтую древесину сосны. Из-за этого и потому еще, что он был любимцем родителей, только его одного и отправили в Мэдисон учиться. Встречаясь с юристами лесопильной компании, отец его проникся таким благоговением к этой профессии, что прожужжал о ней все уши сыну. Роджер был убежден, что из Генри выйдет отличный юрист. Ни один из знакомых старику адвокатов не соображал быстрее его сынка. Мальчик схватывал мысль на лету и, не дав человеку даже договорить, уже взвешивал предложенное дело и решал, стоит ли игра свеч. Кроме того, Генри нравился всем с первого взгляда, а маститые адвокаты уверяли, что это важнее всего, важнее знания законов и даже блестящих способностей. По их словам, выходило, что можно купить свод законов, нанять буквоедов-законников, но клиентуры купить нельзя. Единственный способ приобрести клиентов - это суметь им понравиться.

Когда стали закрываться даже ближайшие к городу лесопилки, когда выехал филиал мебельной фирмы с широковещательной рекламой: "Из лесу - в ваш дом", и железная дорога сократила число пассажирских поездов наполовину, Генри объявил отцу, что хватит с него баклуши бить в колледже, надо зарабатывать деньги. Это было в летние каникулы, после того как он проучился два года в Мэдисоне.

- На что мне твои десять долларов или сколько ты там заработаешь, сказал Роджер. - Сиди себе в колледже, незачем тебе здесь толкаться. Для нас все это не новость, и мы сумеем вывернуться.

Город решил, что проживет и без леса. Можно разводить норок и лисиц на пушных фермах, да мало ли чем можно заняться, наконец, подать петицию властям штата с просьбой разрешить открытие туристского бюро, которое разрекламирует лесистый край, как идеальное место отдыха.

- Мы еще не думаем складывать оружия, - уверял Роджер сына. - А раз предстоит борьба, не для чего таким мальчишкам путаться под ногами. Отправляйся-ка лучше в свой колледж.

Роджер не хотел отнимать у сына единственную возможность выбиться в люди. Дочь его вышла замуж за помощника кассира того банка, в котором был заложен отель, и он никак не мог отделаться от мысли, что они с Мартой хотели этого брака больше, чем дочь. Девушка долго колебалась, но в конце концов сказала, что готова выйти за кассира. Роджер не был уверен в том, что дочь дала бы согласие, если бы не эта закладная на отель и если бы они с Мартой не показывали, что так сильно хотят этого брака, и не старались оставлять парочку наедине.

- Я, девочка моя, хочу, чтобы ты была счастлива, - сказал Роджер дочери, - чтобы ты обдумала все не торопясь.

- А я и не тороплюсь.

Люси говорила правду. Чтобы обдумать этот шаг, у нее времени было достаточно. Своего будущего мужа она знала с детства, а последние три года перед помолвкой они постоянно встречались. Что из того, если брак этот оказался благом для всей семьи, а не для одной только дочери? Разве можно поэтому считать его браком по расчету?

Так, ради сохранения отеля, вслед за женой Мартой в жертву была принесена и дочь Люси. Кампания, начатая городом за развитие новых отраслей промышленности, захватила обоих старших братьев. На часть денег, полученных по закладной, с добавкой ссуды, взятой в банке, они вдвоем занялись разведением норок. Старшему, Эндрю, это было вовсе не по душе. Такой же шутник и выдумщик, каким был когда-то отец, он предпочел бы жить в городе. Но как и отец, женившись, он остепенился и, видимо, под конец привык к своей пушной ферме. Второй сын, Джеферсон, остался холостяком. Он пошел в мать, с рождения был тих и смирен, и куда бы его ни сунули, там бы он и прижился.

Генри до последней возможности держали в стороне от этой безнадежной борьбы. Но часть полученных по закладной денег пошла на его содержание в Мэдисоне, таким образом засосало и его. На третий год пребывания Генри в колледже от закладной ничего не осталось, и было решено взять его оттуда и отправить в Нью-Йорк на юридические курсы. Предполагалось, что, учась в Нью-Йорке, он сможет завязать полезные знакомства, которые в будущем очень пригодятся ему, как начинающему адвокату. А кроме того, там легче подыскать какую-нибудь работу и тем покрыть хоть часть расходов.

- Ищи меду, сынок, - сказал отец, - но смотри, чтобы тебя не ужалили.

Вскоре по приезде в Нью-Йорк Генри получил письмо от отца: старик просил непременно присылать домой заверенную копию его отметок.

"Я люблю иногда побахвалиться, - писал Роджер, - а ты ведь знаешь наших уважаемых сограждан. Это же форменные идиоты. Они не верят ни в бога, ни в черта, не верят даже, что у них есть нос, пока не схватят насморка".

Роджер понес заверенную копию отметок к мистеру Хайду - банкиру, у которого был заложен отель. Эллис Хайд был его старым приятелем, и Роджер знал, что на худой конец зять позаботится, чтобы банк не отказал ему в выкупе закладной. Но на руках у банка буквально умирала вся область. Попытка развить новые отрасли промышленности перегрузила банк векселями, большей частью долгосрочными. А кроме того, отель настолько обесценился, что при каждом возобновлении закладной исход осмотра становился все сомнительнее. Роджер принес отметки Генри, чтобы подбодрить и себя и Эллиса. Он хотел показать ему, что реальное обеспечение закладной не сводится к одному только отелю, а потом, среди всех огорчений и тревог, приятно все-таки было видеть, как Эллис просматривает отметки его сына.

- Похоже на то, что он далеко пойдет, - сказал Эллис.

И тут Роджеру вдруг стало ясно, что Генри - последняя его надежда. Старшие сыновья застряли на своей пушной ферме. В лучшем случае, они смогут только прокормиться. Зять и дочь привязаны к крохотному банку, который еле-еле держится, и дай-то бог, чтобы не лопнул еще при жизни Роджера.

- Не только пойдет далеко, но еще и прогремит, - сказал Роджер. Помяните мое слово.

Генри начал понимать, чего хочет отец, только после того как получил ответ на письмо, в котором во второй раз просил разрешения бросить курсы и пойти работать. Роджер ему ответил: "Мне твои отметки куда дороже десяти двадцати долларов в неделю, которые ты принес бы в дом. Только бы на старости лет увидеть вывеску, на которой золотыми буквами будет стоять твое имя, - больше мне ничего не надо от жизни. Все мы здесь среди наших сосен, или - чтобы выразиться точнее - среди пней, только этого хотим от тебя".

Сколько Генри себя помнил, денег в доме всегда было в обрез, а в будущем предвиделось и того меньше. Поэтому он не жаловался на свою полуголодную жизнь в Нью-Йорке, ему важно было закончить курс. Но если сам он от этого не очень страдал, то страдали его нервы. Мозг работал лихорадочно. Генри слишком много учился, слишком мало ел и плохо спал. Нервы все больше развинчивались. Мозг изнашивался. Генри преследовала мысль, что отец заложил отель, чтобы дать ему образование, и теперь его долг - оправдать надежды отца.

Впоследствии, оглядываясь на эту пору своей жизни, Генри смеялся над фортелями, которые выкидывал с ним его собственный мозг. Он пришпоривал его, заставлял проглатывать учебники залпом. Бесстрашный герой одолеет все учебники, и когда он перевернет последнюю страницу последней книги, злодей Эллис Хайд, держатель закладных, будет повержен в прах.

Но в то время Генри было не до смеху. Он часами ворочался в постели и думал об одном: как только последняя страница последней книги будет прочитана, он победит, непременно победит. А когда, наконец, засыпал, то видел во сне, как он выигрывает свое первое дело, очень крупное, и получает огромный гонорар. Входят присяжные и выносят приговор, а его подзащитный, седовласый и смуглолицый, как мистер Хайд, тут же в зале суда подбегает к нему с гонораром и с такой силой швыряет деньги об стол, что Генри просыпался от треска банкнот, словно от удара бича.

Если бы Генри поступил в один из прославленных университетов на Востоке, то, кто знает, может быть, так бы оно и вышло. Но чтобы попасть в такой университет, требовалось сперва три года проучиться в колледже при университете, а если поступающие учились в другом колледже, то и все четыре. Генри же проучился всего два года. Окончи он с такими отличиями не вечерние юридические курсы, а солидное учебное заведение, он сразу получил бы хорошее место. А тут, когда его допустили к адвокатуре, лучшее, что он мог себе подыскать, - это место долларов на 30 в неделю. Генри от него отказался. Такая ничтожная сумма, по сути, ничего не меняла. Чтобы помочь своим, ему надо было сразу сорвать основательный куш.

Заняв несколько сот долларов, Генри открыл собственную контору. Это была новая ошибка, в которую его вовлек впечатлительный и разгоряченный ум, не давая идти спокойной, проторенной дорогой. Положение дел дома подхлестывало его.

Экономии ради Генри ночевал у себя в конторе. Ночевать в общественных зданиях не разрешалось, и вечером он вынужден был уходить и слоняться по городу до поздней ночи. Пробравшись, как вор, в свою контору, он укладывался спать в спальном мешке, которым когда-то пользовался на экскурсиях. Днем он прятал мешок под стол, а ванну принимал в квартире приятеля.

Редко кто наведывался в контору, и Генри на досуге подолгу глядел в окно и размышлял. "Иметь голову на плечах - мало, - говорил он себе. - А впрочем, для того, чем я здесь занимаюсь, большего и не требуется".

Так Генри просидел чуть ли не целый год, размышляя об умирающем городе, умирающем отеле и ожесточенной войне, которую вел его отец. Он был уверен, что с той самой минуты, как лесопильные компании начали вырубать лес, Роджер уже предвидел, чем все это может кончиться. Он ждал этого дня и старался к нему подготовиться. Он очистил отель от долгов и полагался на свое дело, как на каменную гору. Но гора оседала под ним, и теперь уже ему самому приходилось ее поддерживать. Борьба была безнадежной. Нелегко подпирать то, что само должно служить опорой. Старик, вероятно, знал, что борьба эта не может не быть безнадежной, однако не сдавался. Это было геройство. Такая жизнь достойна быть переложенной на музыку.

"Вот вам американский герой, - размышлял Генри, - старый свихнувшийся чудак в допотопном сюртуке, сидит в захолустном городишке и пытается хоть чем-нибудь исправить зло, которое натворили крупные воротилы. А сын героя торчит здесь сложа руки!"

Нью-Йорк в ту пору переживал очередной бум. Генри часами просиживал у окна, а огромный богатый город висел перед ним, как жирный окорок, прокопченный и сочный, истекающий не салом, а золотом. Самый воздух был пропитан жаждой денег. Когда Генри выходил на улицу, он вдыхал запах денег. Он видел, что на лицах людей написано: "деньги", и стоило им заговорить, как он слышал, что говорят о деньгах. Весь мир был лопнувшим денежным мешком, и каждый норовил поглубже засунуть в него рыло. Все, как свиньи, кидались к мешку и, роясь в нем, хрюкали, чавкали и сопели. Ноги бизнесменов с хлюпаньем сновали по тротуарам, точно свиные рыла по корыту с помоями, а когда бизнесмены к ночи возвращались домой, лица их розовели, как кожа молочного поросенка. Они все лоснились от денег, и брюхо у них тяжело отвисало, словно толстый кошель, набитый золотом. А сын героя сидел и смотрел на них, обреченный на безделье. Он сидел тихо, не шевелясь, и чувствовал, как оседает на нем пыль.

У него было несколько клиентов, их хватало ровно на то, чтобы уплатить за наем конторы, но чаще его размышления прерывал какой-нибудь коммивояжер, ищущий случая подработать, или почтальон с рекламными брошюрками, счетами и письмами из дому.

"Не думай, пожалуйста, что тебя кто-нибудь подгоняет или что мы здесь теряем терпение, - писал отец. - Медленно, но верно. Это, пожалуй, у вас там быстрейший способ чего-нибудь достигнуть. Я хорошо себе представляю, как трудно молодому человеку сделать карьеру в таком большом и людном городе. И никто тебя не торопит, мой мальчик. Желаю тебе удачи. Ты многое ставишь сейчас на карту. Ведь самый ответственный и решающий момент в жизни человека тот, когда он начинает строить свое будущее. И никто не вправе тебя подгонять. Иди себе медленно, но верно, и знай, что мы всеми помыслами с тобой. Всеми помыслами с тобой, мой мальчик, и не подгоняем тебя, а только хотим видеть, как ты пойдешь своим путем легко и спокойно, медленно, но верно".

Генри перечитал письмо четыре раза. Сердце у него было отцовское, такое же чуткое и доброе. И с каждым разом образ отца, пишущего письмо за конторкой в вестибюле отеля, возникал перед ним все отчетливее и отчетливее.

"Скорее всего старик только что вернулся из банка, иначе бы он так не писал, - подумал Генри и швырнул письмо на стол. - Что же я должен, по его мнению, делать? - возмущался Генри. - Сижу здесь как проклятый. Делаю все, что могу, все, что в моих силах".

Он снова взял письмо и посмотрел на почерк. Почерк был затейливый и твердый, и каждое слово заканчивалось завитушкой, согласно правилам чистописания, которым учили отца. "Ну конечно, - подумал Генри. - Что бы ни случилось, он останется верен себе".

У Генри на глаза навернулись слезы, мутные и вязкие, как мякоть раздавленного винограда. Словно чего-то стыдясь, он порывистым движением поднес письмо к лицу и провел по нему губами. Он показался себе смешным и глупым, но на душе стало легче.

Вслед за тем пришло письмо от старшего брата, шутника Эндрю: "Дорогой братишка, всего несколько строк", - обычное родственное письмо, в котором говорилось, что "норки все еще держат себя "чуженорками" в наших краях", и так далее, но в конце было сказано: "Чтобы сохранить отель, мы, где только могли, раздобывали деньги, но теперь все ресурсы исчерпаны, и мне пришло в голову, что, может быть, ты достал бы что-нибудь у себя в Нью-Йорке, если бы знал, как обстоят здесь дела. А дела очень плохи. Как тебе известно, отец и думать не хочет расстаться с отелем, хотя служит он пристанищем только ветру, и прок от него невелик. Ты не думай, что я шучу. Я говорю вполне серьезно, потому что положение весьма серьезно. Но ты ведь меня знаешь, мне нужно иногда посмеяться, иначе я наверняка свихнусь и стану форменным "норка-маном".

Когда банк все же, в конце концов, завладел отелем, Роджеру предложили остаться управляющим. Добивался и добился этого для него Эллис.

- Оказывается, это вовсе не так страшно, - говорил Роджер жене. Ведь мне лично отель давно не приносил никакого дохода. Я, собственно, целых двадцать лет задаром работал на них. А теперь они обязаны будут платить мне.

Но вскоре после этого он умер, всего десять дней не дожив до шестидесяти двух лет. Генри приехал домой на похороны. Он искренне удивился, когда мать сказала, что ни в коем случае не разрешит мистеру Хайду присутствовать при последнем обряде.

- Он убийца твоего отца, - твердила она сыну, убежденная, что Эллис явится только за тем, чтобы проливать крокодиловы слезы над трупом своей жертвы.

Генри подумал о долгой дружбе, связывавшей отца и мистера Хайда, о том, что банкир, хоть ни в чем и не виноват, но терзается и, наверное, хочет успокоить свою совесть. Подумал и о своем зяте, все еще служившем в банке, теперь уже кассиром, и о том, что, потеряв место, он другой работы в этом городе не найдет. А поведение матери может на нем отразиться. И он сделал попытку втолковать миссис Уилок, что ради дочери, зятя и внуков она обязана поступиться своими чувствами.

- Я всю жизнь поступалась своими чувствами, - отрезала Марта. - И если убийца твоего отца хоть раз еще попадется мне на глаза, клянусь богом, я достану револьвер и пристрелю его.

Миссис Уилок переехала к сыновьям на пушную ферму: в доме зятя ее поступок возбудил слишком большое недовольство.

- Здесь она будет как дома, - шутил Эндрю. - В родной атмосфере все тех же закладных.

Эндрю все больше начинал походить на отца, у него появился тот же стеклянный взгляд. Вся его прежняя веселость исчезла. Если он и шутил теперь, то только затем, чтобы казаться остроумным.

- Я буду посылать маме все, что смогу, - обещал ему Генри. - А о закладных не беспокойся. Это я беру на себя.

С лица Эндрю исчезла улыбка. Он сразу стал серьезен, однако тут же смутился, словно ему было стыдно своей серьезности.

- Это только справедливо, - сказал он, - ведь деньги пошли на тебя, на твою учебу и все такое...

Генри стало досадно. Незачем было напоминать ему, что деньги, взятые братьями из фондов отеля на покупку фермы, давно были возвращены, а затем сама ферма заложена и перезаложена, чтобы сохранить отель. Незачем было напоминать ему и о том, что сам он пока еще ничего не выплатил. Генри почувствовал неприязнь к городу и его обитателям. Вблизи он не находил в нем ничего героического. Изувеченный, озлобленный и тупой - это был город-паразит. Вся энергия жителей, казалось, была направлена лишь на то, чтобы друг друга ненавидеть и друг другу досаждать. Каждый был занят только тем, что норовил вырвать медяк у своего соседа. Люди здесь жили, как скотина на бойне, - дрались, совокуплялись, бросались друг на друга из-за лучшего стойла, позабыв обо всем, что с ними произошло, и ничего не видя дальше своего носа. Генри вздохнул с облегчением, когда, вернувшись в Нью-Йорк, очутился один в своей пустой конторе.

Вскоре после его возвращения два члена союза пекарей обратились к нему с просьбой возбудить дело о незаконном избрании руководства одного из местных комитетов. Как только они вошли, Генри понял, что денег от них ждать нечего. Они работали в хлебопекарне с полуночи до полудня и пришли к нему прямо с работы. Мука набилась им в поры и запорошила ресницы, а кожа была такая белая, словно из них выпустили всю кровь.

Они сказали, что, конечно, никакого задатка внести не могут, но что тут очевидное мошенничество, и если Генри дело выиграет, они добьются, чтобы ему уплатили из средств союза. Генри согласился - все-таки какое ни на есть, а дело. Он вовсе не собирался стать профсоюзным адвокатом. На этом денег не зашибешь. Но пока что ему надо было стать хоть каким-то адвокатом.

Союзом пекарей верховодил Бен Тэккер. Люди, незаконно пролезшие в комитет, были из его шайки.

Тэккер тоже не стал Тэккером в один день. Но был такой знаменательный день в жизни Тэккера, который определил всю его дальнейшую судьбу. До тех пор он кое-как пробавлялся, хватаясь за первую попавшуюся работу, все время искал себе подходящее место и не находил его. Особенно он не тужил, был доволен уже тем, что женат на Эдне, сводит концы с концами и не впутывается ни в какие истории. Но в тот день он узнал, что надо делать, чтобы найти себе подходящее место, и перестал пробавляться случайной работой.

Произошло это в одном промышленном городке штата Нью-Джерси незадолго до войны, когда Тэккеру было лет двадцать с небольшим. В этот день Национальная гвардия отсиживалась в казарме, квартала за четыре от завода, а мэр сидел в своем кабинете, в полумиле от него, и твердил, что забастовщики отнюдь не нарушают порядка, полиция вполне с ними справляется, и он не намерен зря вызывать солдат. Слова мэра были напечатаны в газетах; тогда компания опубликовала заявление о том, что мэр продался анархистам-социалистам и город в руках иностранных агентов, вооруженных бомбами. Собственно говоря, компания сама являлась "иностранным" агентом: здешний завод был только одним из филиалов, а главная контора находилась в Нью-Йорке. Но сломить забастовку без помощи Национальной гвардии компания не надеялась и поэтому не брезговала ничем.

Забастовщики были обо всем осведомлены. Они сами следили за порядком, чтобы не дать солдатам повода выйти из казармы. Только в обеденный перерыв, когда машины останавливались, они собирались густой толпой у ворот. Мужчины и женщины подымали над головой ребятишек, протягивали пустые обеденные котелки, стучали по ним крышками, топали ногами и кричали: "Предатели, выходи!" От этого крика Тэккеру становилось не по себе.

Когда штрейкбрехеры в первый раз услышали эти крики, чуть ли не четверть из них заявила, что лучше голодать, чем попасть в больницу, - они бросили работу и ушли из цеха. А компания заявила, что она заставит Национальную гвардию выйти на улицу защищать верных хозяевам рабочих, хотя бы для этого пришлось за шиворот вытащить из муниципалитета анархо-синдикалиста мэра, этого красного атеиста-социалиста с бомбами и посадить его на штык.

Весь нанятый компанией отряд заводской полиции получил инструкции к предстоящей схватке. В полдень, когда снова наступил обеденный перерыв и забастовщики у ворот снова зашумели, Тэккер, недавно принятый в заводскую полицию, побежал в контору к Макгрэди. Макгрэди был вице-президент компании и заведовал личным составом. В прошлом офицер и участник войны на Кубе, он из Нью-Йорка самолично примчался сюда нанимать охрану и руководить событиями - это напоминало ему добрые старые времена на Кубе.

Тэккер бежал через цех. Мастер, взобравшись на помост, кричал:

- Услышите выстрелы, не волнуйтесь! Стрелять будут в воздух! Не волнуйтесь! Выстрелы испугают забастовщиков, и они разойдутся. Не волнуйтесь!!! Компания оберегает верных ей рабочих!

Тэккер бежал ничего не слыша. Он выскочил на лесенку, ведущую в подвал, где собиралась заводская полиция.

Макгрэди, оберегая репутацию компании, решил не набирать отпетых городских громил. Он вербовал учащихся и таких парней, как Тэккер, оставшихся без работы и готовых на все ради куска хлеба. Но чтобы облегчить новичкам первые шаги, он присоединил к ним несколько профессионалов. Эти были за сержантов у Макгрэди, он снабдил их гранатами, начиненными рвотным газом, новичкам роздал обрезки водопроводных труб и сказал:

- Вперед, ребята! Оттеснить противника от ворот!

Отряд кинулся через цех. Горстка людей, сдвоив ряды, быстро проскочила мимо побледневших штрейкбрехеров и бегом спустилась со ступенек крыльца во двор. "Сейчас начнется смертоубийство", - думал Тэккер и решил про себя, что участвовать в этом не станет, сейчас же откажется и уйдет. Но он продолжал бежать вместе со всеми. Да и нельзя было не бежать, один подталкивал другого, дилетантов - профессионалы, а профессионалов Макгрэди. А еще где-то в подсознании Тэккера звучала речь хозяина, обещавшего взять на работу надежных людей из числа тех, кто поможет подавить забастовку. А Тэккер в то время ничего так не желал, как постоянной работы. Жажда работы, страх и желание сбежать отсюда - все это вместе перекатывалось бесформенным клубком в его мозгу, когда он бежал навстречу оглушительному и все нарастающему реву забастовщиков.

- Предатели, выходи! - ревела толпа. - Предатели! Предатели! Давай, выходи! Предатели - вон с завода!

- Идем, идем! - заорал Макгрэди еще на расстоянии пятидесяти шагов.

И тут Тэккер услышал выстрелы, четыре выстрела из окна третьего этажа. Никогда еще он не слышал стрельбы среди бела дня, и каждый выстрел ударял ему в сердце, как камень.

На мгновение толпа притихла. Потом шум возобновился. Сначала послышались разрозненные выкрики, затем то тут, то там загудели отдельные кучки бастующих и, наконец, толпа дружно во всю силу легких подхватила крик.

Кто-то из отряда заводской полиции распахнул главные ворота. Ворота открывались вовнутрь, но забастовщики во двор не вошли. Напротив, толпа даже слегка подалась назад, молча, спокойно, без сопротивления. И сразу же отряд врезался в толпу и начал ее оттеснять.

- Разойдись! - кричали они, толкаясь. - Давай, разойдись!

Тэккер увидел прямо перед собой женское лицо, все в капельках пота, а над ним разгоряченное, красное, потное детское личико. И у матери и у ребенка рот был широко открыт. Он знал, что они кричат, но не мог разобрать ни слова. Все сливалось в один оглушительный рев, от которого ушам было больно. Он подталкивал слабые, податливые тела и видел налитые кровью глаза, глядевшие на него с испугом.

- Чего стали! - кричал он. - Разойдись! Проходи! Разойдись!

Толпа начала рассеиваться. Женщины, дети, кое-кто из мужчин постарше отошли в сторонку, остальные собирались в молчаливые, настороженные группы. Шум стихал. Тут Тэккер услышал рядом с собой какие-то шлепающие, глухие звуки и громкий женский крик:

- Джордж! Джордж, миленький! Слышишь, Джордж! Не надо! Не надо! Джордж, слышишь! Не ввязывайся!

Тэккер боялся обернуться и посмотреть, что там происходит. Он боялся отвести взгляд от налитых кровью глаз и испуганных отступающих людей. Одной рукой Тэккер сжимал свинцовую трубку, а другой расталкивал толпу. Иногда трубка казалась ему очень тяжелой, а иногда он вовсе о ней забывал. Глаза болели при малейшем движении, а не двигать ими он боялся, надо было все время быть начеку. Любой пустяк мог оказаться роковым. Он чувствовал, как в людях, стоявших перед ним, закипает гнев. От любого пустяка он мог прорваться наружу и сокрушить его. Вдруг где-то позади посыпались выбитые кирпичом стекла, второй кирпич ударился о землю возле него. Но он не повернул головы. Он боялся оглянуться, но не оглядываться тоже было страшно, потому что вот сейчас, в эту самую секунду, кто-то позади или рядом с ним, может быть, нацелился в него.

Что-то мягкое и трепещущее налегло на него сзади, и он, не глядя, изо всех сил оттолкнул это что-то локтем и почувствовал, как от ужаса у него волосы встали дыбом. В ту же минуту стоявший перед ним низкорослый человек с худым желтым лицом и горящими глазами закричал. Глядя в упор на Тэккера, он выкрикивал:

- Убийцы! Убийцы!

Тэккер не выдержал, он хватил человека по губам свинцовой трубкой. Худое, кричащее лицо, казалось, целиком провалилось в рот.

- Чего стал! - крикнул Тэккер. - Разойдись! Проходи! - И снова пинки, давка, топот и шарканье ног. - Проходи! - повторял Тэккер. Он чувствовал, как внутри у него шла напряженная, выматывающая все силы, беспорядочная борьба за то, чтобы удержаться, не завопить и не кинуться убивать. Свинцовую трубку он держал высоко над головой, готовясь еще раз ударить желтолицего человека, если тот на него нападет. Брошенный кирпич выбил трубку у него из рук. Жгучая боль пробежала вниз по руке и горячей волной захлестнула мозг. Он нагнулся за трубкой и, не спуская глаз с рабочего, которого ударил, стал шарить по земле.

Не успел Тэккер нагнуться, как тот бросился на него. Он навалился на Тэккера всем своим тощим, хилым, разболтанным телом. Ткнул Тэккера сухой коленкой в лицо и ударил по затылку костлявым кулаком. Тэккер попятился. Он пятился, не разгибая спины, все еще стараясь рукой нащупать свинцовую трубку, наскочил на автомобиль, резким движением повернулся, чтобы посмотреть, что это, и с размаху ударился головой о ручку дверцы. В голове у него зазвенело - казалось, это звенит его мозг, - он откатился в сторону и увернулся от рабочего. А тот стоял и глядел на Тэккера. Ноги его были широко расставлены.

- Жить надоело? - взвизгнул Тэккер.

Рабочий ничего не ответил. Кровь мешала ему говорить. Он не мог закрыть рта, - челюсть была перебита. Он снова двинулся на Тэккера, молотя по воздуху руками. Удар пришелся Тэккеру по лицу, чуть пониже виска, но удар слабый, как всплеск воды. Тэккер изо всех сил ударил рабочего башмаком в пах. Тот перегнулся пополам, схватившись за живот. Тэккер ударил его коленом в лицо. Рабочий повалился боком на мостовую. Тэккер одним прыжком очутился на нем. Он бил с остервенением, бил до тех пор, пока не почувствовал, как размякли у него под руками все кости лица. Теперь человек шевелился, только когда Тэккер теребил его.

Кто-то со словами: "Довольно, тут делать больше нечего", - подхватил Тэккера и поднял его на ноги. Он услышал, как Макгрэди кричал: "Уберите фотоаппараты! Разбейте фотоаппараты!" и догадался, что фотоаппараты направлены на него. Он поспешил отвернуться. Он увидел человека, которого только что избивал, и по тому, как странно и нелепо были раскинуты ноги, понял, что забил его до смерти.

- Так ему и надо, - сказал он. Потом, обернувшись к стоявшему рядом с ним парню из отряда, схватил его за плечо и крикнул: - Сам напросился! Тот не ответил.

На углу, напротив, Тэккер заметил группку людей. Они что-то кричали ему. В ста шагах позади них неровной цепочкой стояли еще люди, а за ними еще и еще, сгущаясь в плотную массу. Неистовый рев подымался оттуда и, ширясь, катился по воздуху.

- Идите к черту! - взвизгнул Тэккер. - Околевайте, коль вам охота, сволочи! - И бросился на них с поднятыми кулаками. Он готов был разорвать каждого на куски и погибнуть сам, но его схватили, оттащили назад и не отпускали.

С противоположного конца улицы приближалась конница. Солдаты, большей частью юнцы, подпрыгивали в седле, и лица их под стальными шлемами были хмурые и испуганные. Вооруженные револьверами офицеры стреляли в воздух, а солдаты размахивали длинными резиновыми дубинками.

- Эти разгонят, - сказал Макгрэди. - Обученные войска.

Тэккер больше не вырывался. Он стоял и глядел на солдат и на разбегающуюся толпу, которая, рассыпаясь мелкими группами, редела и таяла перед конскими копытами.

На заводе отряд ожидали тазы с холодной водой, для каждого было приготовлено чистое полотенце и кусочек туалетного мыла. Тэккер вымыл лицо и руки, следы крови исчезли, но не исчезла сжигавшая его изнутри лихорадка. Лицо, сколько он ни обливал его холодной водой, все продолжало гореть.

- Эй вы, как вас там, - обратился к нему Макгрэди, - мне надо с вами поговорить.

- Сию минуту, начальник, - ответил Тэккер. Макгрэди отправился к себе в кабинет в полной уверенности, что Тэккер идет за ним следом. Но Тэккер еще не опомнился. Вместо того чтобы последовать за своим начальником, он прошел через цех, где штрейкбрехеры, стоя на цыпочках, выглядывали из окон, а надзиратель и старшие мастера надрывались от крика и гнали их работать. Потом он поднялся по широкой мраморной лестнице и вошел в главную контору. Служащие, мужчины и женщины, столпившись вокруг стола, толковали о чем-то. Они посмотрели на Тэккера и замолчали, а он вдруг со страхом подумал о том, что они сейчас скажут про него.

"Да нет, они еще ничего не знают", - решил он, выпятил грудь, нахмурился и прошел мимо с таким видом, словно он был солдат, спасший их от неприятеля.

- Эй, послушайте, - обратился к нему один из служащих, - туда нельзя.

Но служащий был испуган и, видимо, не решался приблизиться к Тэккеру; тот, все так же храбрясь, ступил через раскрытую дверь на мягкий ковер и увидел, что у окна стоит человек и смотрит на улицу. Человек медленно обернулся. Тэккер уже взялся за трубку телефона, стоявшего на большом письменном столе.

- Что вы здесь делаете, вам здесь не место! - сказал или, вернее, пропищал, мужчина, так он был изумлен, возмущен и напуган.

- Пользуюсь вашим аппаратом, - рявкнул Тэккер и сам изумился своему грозному тону.

Тэккер вызвал междугородную станцию, сказал номер домашнего телефона в Нью-Йорке, и сразу же для него перестали существовать и человек, и его розовая, упитанная, нелепо оскаленная физиономия, похожая на рыльце жареного поросенка с яблоком в зубах.

- Алло, - сказал Тэккер, услышав голос Эдны. - Как ты себя чувствуешь?

- Превосходно. А кто говорит? Это ты, Бен? Что случилось?

- Ничего не случилось. Просто соскучился по тебе.

- У тебя все благополучно? - Она подумала, что, должно быть, его уволили.

- Очень по тебе соскучился.

- И я тоже соскучилась, дорогой. Но у тебя, правда, все благополучно? Ей не нравился его голос. Он был слишком вкрадчивый и какой-то просительный.

- Все ли благополучно? Конечно, благополучно. Что ты сегодня будешь есть на обед?

- Съем тебя, если не скажешь, зачем позвонил.

- Позвонил, потому что соскучился. Вот и все. Нельзя уж и соскучиться по собственной жене? Она ведь у меня одна-единственная.

- Когда же тебя ждать домой?

- К обеду не жди.

Она засмеялась. Ему нравилось, как она смеется. Он улыбнулся в трубку.

- Знаю, что не к обеду, - сказала она, - но когда же, глупенький? - Она все еще думала, что его уволили.

- Не знаю, во всяком случае не очень скоро.

- Ты все еще на той же работе?

- На той же.

- Не забывай, что я тебе говорила, - она старалась, чтобы голос ее не звучал слишком настойчиво. - Я вовсе не против того, чтобы ты поступил там на постоянную работу. Я тогда к тебе перееду. - Они обсуждали это не раз. Он утверждал, что ей будет скучно вдали от Нью-Йорка, без друзей и знакомых. - Я готова жить где угодно, только бы нам быть вместе.

Он долго не отвечал. Стоял, улыбаясь в трубку. С ней он всегда чувствовал себя крепким, как кремень, мужчиной, готовым постоять за себя, с чем бы ему ни пришлось столкнуться.

- Тут сущий рай, - проговорил он, наконец.

- Вот и устраивайся на работу, а я, как только ты скажешь, приеду к тебе.

- А ты меня любишь?

- Нет, не люблю. Я вышла за тебя по расчету.

Она засмеялась, и он тоже засмеялся. Потом оба замолчали, и он повесил трубку.

- А теперь убирайтесь к чертовой матери! - сказал розовый, упитанный человек.

Тут только Тэккер как следует его разглядел. Это был Невил Смит, сам Невил Смит, владелец всех предприятий, - этого завода и еще одиннадцати таких же. От страха Тэккер пошел напролом.

- Ну что же, вышвыривайте меня! - сказал он.

Седые усы топорщились на гладком розовом лица Смита. Вид у него был такой, словно он никогда не знал никаких забот, да и сейчас в нем не замечалось тревоги. Однако заводская полиция внушала ему страх. Он боялся, как бы эти молодчики не вышли из повиновения.

- Вам не следовало входить сюда, - сказал он Тэккеру. - Телефон есть внизу.

И вдруг, неожиданно для самого себя, Тэккер высказал то, что чувствовал:

- Мне хотелось выбраться из этой каши, - сказал он, - и спокойно поговорить с женой.

Служащие, столпившись у открытой двери, слушали. Тэккер направился было к ним, но Смит нагнал его и взял за локоть.

- Что там, очень жаркое дело было? - спросил Смит.

Тэккер подумал: "Наверное, он тоже еще не знает, что это сделал я". Силы вдруг изменили ему. Он сделал два неверных шага к двери, но колени у него задрожали, он не устоял на ногах и со стоном упал на четвереньки. Ему казалось, что ковер куда-то уплывает из-под его дрожащего тела, а вместе с ним плывут и глаза, которые он не мог оторвать от узора.

Смит подхватил Тэккера и хотел его поднять. Тэккер ощутил запах холеного, чистого тела, услышал тяжелое дыхание и подумал: "Боже мой, сам владелец всех предприятий... Хорошо, что Эдна меня таким не видит..." - и еще: "Если бы этот толстяк знал... если бы знала Эдна..."

Смит был маленького роста. Тэккер оказался для него слишком тяжелым.

- Подлые убийцы! Чего полиция смотрит? Почему их не сажают в тюрьму? закричал Смит.

Слова эти отозвались в голове Тэккера, как удары молота. Он решил, что Смит говорит о нем. Нет, тут же успокоил он себя, Смит не стал бы со мной возиться, если бы знал. Пытаясь уползти от самого себя, он весь судорожно скорчился и потерял сознание. Последнее, что он слышал, был чей-то возглас и женский голос, произнесший: "Совсем еще мальчишка".

Когда Тэккер пришел в себя, он лежал на диване. На лбу было мокрое холодное полотенце. Он не раскрыл глаз. Он боялся того, что увидит. А когда, наконец, открыл, перед ним мгновенно возникла серая свинцовая трубка, рот рабочего и разбитое лицо, которое провалилось в этот рот. Он закрыл глаза и не сказал ни слова.

"Я не хотел его убивать", - твердил он про себя. Сколько раз выслушивал судья такие оправдания? И насколько это может сократить срок? Когда Тэккер нанимался в заводскую полицию, он просто искал работы. Он боялся остаться без работы. Он раньше был таким же отщепенцем, как Джо, и по опыту знал, что стоит ему остаться без работы, как он непременно впутается в какую-нибудь историю. Любовь Эдны преобразила его. Благодаря Эдне Тэккер почувствовал, что он не хуже других людей. Теперь, когда он был женат на ней, он вовсе не хотел влипнуть в какую-нибудь историю. Но когда он приходил наниматься, хозяева даже не видали его лица. Они либо высылали кого-нибудь сказать, что работы нет, либо, не глядя на него, отвечали: "Нет ничего". А он думал: "Если бы только мне удалось заставить хоть одного посмотреть на меня, заглянуть мне в глаза и понять, что я человек, не какая-нибудь назойливая муха, а живое человеческое существо".

Получив место в заводской полиции, он сказал Эдне:

- Только бы мне попасть на завод, а уж там я себя покажу. - Он не сомневался, что сумеет обратить на себя внимание какого-нибудь начальника. Он побежит отворять дверцу хозяйской машины или, прикоснувшись к козырьку, скажет: "добрый вечер", "доброе утро" или "чудесный выдался сегодня денек", и добьется того, что начальник посмотрит ему в глаза и подумает: "Сразу видно, что толковый малый, поглядим, на что он годится, может быть, и пристроим его".

- Только бы попасть на завод, - говорил он Эдне, - а уж оттуда меня не вышибут.

До сих пор Тэккеру никогда не приходилось иметь дело с забастовками, и он плохо представлял себе, что это такое. В первый же день, когда компании никак не удавалось провести штрейкбрехеров на завод, потому что пикетчики стеной стояли у входа, Тэккер слышал, как Смит сказал Макгрэди: "У ворот надо затеять драку. Нужно устроить так, чтобы вмешались войска". А немного спустя Макгрэди приказал своему отряду: "А ну-ка взгрейте хорошенько этих бунтовщиков. Отгоните их к чертовой матери от ворот. Пустите в ход свое оружие. Вы теперь представители закона, вот и действуйте".

Но отряд был слишком малочислен, и к тому же подбор его был не тот, учащиеся колледжей и новички вроде Тэккера. - Так что на первый раз все обошлось гладко. Забастовщики отошли - штрейкбрехеры прошмыгнули на завод. Никто не был ранен. Но вечером забастовщики обошли все дома штрейкбрехеров - и многие из них утром не явились на работу, а те, кто пришли были так напуганы, что у них все валилось из рук. Когда наступил обеденный перерыв и за воротами поднялся шум, часть штрейкбрехеров попросту бросила работу и ушла. И тут Тэккер понял, что добром дело не кончится. Компания ни за что не уступит без боя. Значит, быть драке. Тогда можно будет вызвать войска, солдаты очистят улицу от пикетчиков и шум за воротами прекратится. Только им придется обойтись без Тэккера. Его на это не подбить, слуга покорный. Никогда и ни за что. Станет он пачкать свою совесть за восемь долларов, разгонять бедняков, их жен и малышей, когда они такие же люди, как и те, кто его окружает, и хотят только одного: не остаться без работы точно так же, как и он. Нет, уж извините. Никогда в жизни. Очень ему нужно быть цепной собакой у этих богачей и превратиться ради них в головореза, когда он и работу-то искал, чтобы не стать головорезом. Да это было бы просто глупо.

Но он жаждал постоянного места. Он боялся остаться без работы. Боялся старых приятелей, старых привычек, старых проделок, а главное, боялся прежнего чувства отверженности.

Пришел заводской врач и осмотрел Тэккера. Тэккер продолжал лежать с закрытыми глазами.

- Здоров, как бык, - сказал врач.

Тэккер открыл глаза.

- Это просто от усталости, - сказал он.

Возле него стоял Смит.

- Дайте ему воды, - обернулся он к одной из девушек.

"Боже милостивый!" - подумал Тэккер. Он понимал, что теперь уж наверняка получил бы постоянную работу, если бы только мог избежать тюрьмы. "Катался бы здесь как сыр в масле, - размышлял он, - если бы не убийство". Воду он пил маленькими глотками, поджимая губы, чтобы показать хозяину свою благовоспитанность.

- Я, пожалуй, спущусь вниз, - сказал Тэккер.

- Никуда вы не пойдете, - замотал головой Смит. - Вы свое отработали. Теперь отдыхайте.

Тэккер не решился возражать. Он покорно откинулся на подушки, полежал немного, но потом встал и отправился вниз. Ему хотелось поскорей с этим покончить. Хотелось сейчас же узнать, к чему его приговорят. За непредумышленное убийство полагается от года до двадцати лет. А может быть, это убийство умышленное, но со смягчающими обстоятельствами, и тогда его могут приговорить к десяти, двадцати годам, а то и пожизненно. Была минута, когда Тэккер, поддавшись страху, готов был бежать, пробраться домой, захватить Эдну и скрыться с ней.

Но Эдна на это не пошла бы. Это он знал. И как он к ней явится такой, размякший и напуганный, как баба. Тэккер взял себя в руки и решительно вошел в кабинет Макгрэди.

Макгрэди беседовал с военным в золотых очках. Он кивнул Тэккеру и вполголоса продолжал разговор, а Тэккер дожидался и думал: "Если бы мне повезло. Если бы никто не видел. Если бы признали самозащиту". Но сотни людей его видели. У него была свинцовая трубка - "смертоносное оружие", а у того парня, кроме голых кулаков, ничего не было. Правда, Тэккера облекли властью. Он был представителем закона при исполнении служебных обязанностей. Но тот-то парень ничего худого не делал, только кричал да размахивал руками.

- Где вы пропадали? - накинулся на него Макгрэди, когда офицер Национальной гвардии ушел.

- Мне сделалось дурно.

- Очень мило. Извольте-ка действовать с такими вояками. Просто чудо, что я все-таки добиваюсь хоть каких-то успехов.

Тэккер, глядя в сторону, сказал:

- Вам, вероятно, нужно представить донесение или что-нибудь в этом роде.

- Разумеется. Только сперва прочтите вот это, - и Макгрэди бросил ему через стол несколько бумаг. - Это письменные показания очевидцев, данные под присягой. По ним вы уясните себе положение и напишете вразумительный рапорт.

Свидетельских показаний было четыре. В первом говорилось, что свидетель видел, как Тэккер подвергся нападению забастовщика, вооруженного свинцовой трубкой, видел, как Тэккер разоружил рабочего и его же оружием отразил дальнейшее нападение. Внизу стояла подпись Невила Смита. Остальные показания мало чем отличались от первого. Тэккер, внимательно и молча, одно за другим, прочел все четыре.

- Ведь так было дело? - сказал Макгрэди.

Тэккер поднял глаза. В них стояли слезы.

- Я этого не забуду, - сказал он, - ввек не забуду того, что вы для меня сделали.

- Для вас? - фыркнул Макгрэди. - Я это сделал для вас? Слушайте, вы! Будь моя воля, вы бы уже болтались на виселице. Куда это годится - терять голову при исполнении служебных обязанностей.

Тэккер в смущении потупился. Взгляд его упал на показания свидетелей. Исписанные листы дрожали в его руках. Бумага даже слегка потрескивала. Чтобы вернуть рукам твердость, он стал помахивать листами вверх и вниз. "Ах, - думал он, - сукин ты сын!"

Ему хотелось сказать это вслух, но потом он раздумал, - ни к чему это, дело теперь идет на лад, зачем задирать маленького начальника, чтобы он при первой возможности всадил тебе нож в спину.

- Я не терял головы, - возразил он.

Макгрэди молчал.

- Я видел, что вам нужно, вот и сделал, как вам хотелось, - продолжал Тэккер.

- Чего хотелось? Что нужно?

- Да вот этой самозащиты, - и Тэккер помахал перед ним свидетельскими показаниями.

- Ладно уж. Садитесь писать рапорт. Да приготовьтесь отвечать судье, когда вас вызовут.

- Так точно, господин начальник! - отчеканил Тэккер и по всей форме отдал честь.

Когда мистер Смит, собравшись домой, спустился вниз, он задержался немного, чтобы побеседовать с Тэккером. Смит спросил Тэккера, как он себя чувствует, выразил свою радость и обещал заехать за Тэккером, вместе с ним отправиться к следователю и удостовериться, что дело действительно прекращено.

- Спасибо, сэр, хорошо, сэр, вы очень добры, сэр, - говорил Тэккер, глядя прямо в глаза мистеру Смиту.

Он вышел во двор вместе с мистером Смитом и побежал отворять дверцу хозяйской машины, а потом смотрел, как лимузин с громким урчаньем пронесся мимо солдат, мимо четырех пикетчиков и угрюмых рабочих, стоявших небольшими молчаливыми группами.

Тэккер не обращал внимания на людей. Он видел только машину. Люди для Тэккера перестали существовать - был только он сам, и были человеческие существа, которые нужно либо использовать, либо не замечать, либо сломить. Бизнес и его закон самозащиты научили этому Тэккера.

Тэккеру всегда хотелось разбогатеть, но теперь он узнал, какова механика этого дела и как обуздывать чувства, которые были ему помехой. И все сразу стало на свое место. Он недолго работал на чужой бизнес. При первой возможности он начал действовать самостоятельно. Сухой закон сильно помог Тэккеру, и к тому времени, когда Уилок начал грозить ему судебным процессом, он уже стоял во главе нескольких предприятий.

Местная организация, от имени которой Уилок возбудил иск, да, по существу, и весь союз пекарей, представляли лишь второстепенный источник дохода для Тэккера. Он использовал союз как средство шантажа, чтобы заставить булочников ежемесячно выплачивать ему определенную мзду. Но основным его делом было пиво, а после пива самый большой доход приносила ему ассоциация электроподрядчиков.

Ассоциация эта монополизировала электромонтажные работы целого городского района. Инициатором тут был не Тэккер, и не он заправлял делом, однако роль его в ассоциации была не из последних: он режиссировал инсценировкой торгов и держал подрядчиков в узде. Когда подвертывался заказ - например, проводка электричества в новом конторском здании, ассоциация собиралась и решала, какую назначить цену и кому получить подряд. На торгах каждый предлагал свои условия, а тот, кому полагалось получить заказ, назначал самую сходную цену. Обязанностью Тэккера было следить, чтобы предложения составлялись, как было условлено и, в случае, если посторонний подрядчик назначал более низкую цену и получал подряд, Тэккеру надлежало чинить ему всяческие препятствия. Затруднения могли быть всякие - с рабочей силой, с материалом, с доставкой материала к месту работы, - словом, требующие дополнительных издержек, чтобы подрядчик убедился, как невыгодно брать работу в этой части города. Прибыль всех членов ассоциации шла в общий котел, и дивиденды распределялись поквартально.

Наблюдая, как производится распределение прибылей, Тэккер проникся глубочайшим уважением к бухгалтерскому искусству. Он пришел к выводу, что в правильно поставленном акционерном предприятии бухгалтерия может принести дирекции больше дохода, чем торговый отдел.

Тэккер извлекал доход и из других, более мелких, предприятий, в том числе из союза шоферов такси. Но работающие от хозяина шоферы - народ упрямый, полуголодный, и с ними не так-то легко столковаться. Хозяйничать в союзе было само по себе дело нетрудное, поскольку многие шоферы работали не полный день и не очень-то интересовались своим союзом, лишь бы только он не мешал им работать. Но сам союз был недостаточно силен, чтобы держать в узде этих упрямых, изголодавшихся людей.

Чтобы извлекать выгоду из союза шоферов такси, Тэккер применял тот же метод, что и с пекарями. Он требовал от владельцев такси повышения заработной платы. А владельцы такси платили Тэккеру, чтобы требования предъявлялись умеренные или, по возможности, вовсе не предъявлялись. Однако иной раз бывало трудно заставить шоферов принять условия, которые через Тэккера предлагали хозяева.

Когда Тэккер узнал о деле пекарей, которое вел Уилок, он не принял никаких контрмер. Он был уверен, что всегда успеет подкупить Уилока и заставить его отказаться от обвинения, если дело будет передано в суд. Он предложил Уилоку место юрисконсульта в одном из местных комитетов профсоюза шоферов. Но Уилок уперся, он не видел пока особых перспектив в совместной работе с Тэккером. Он требовал большего. В конце концов Тэккер согласился дать ему место юрисконсульта всего союза и вдобавок заплатить наличными 900 долларов. Генри послал эти 900 долларов своим братьям на пушную ферму.

Сунув Уилока в профсоюз шоферов такси, Тэккер думал, что отделался от него. Но Генри нужна была только зацепка. Он скоро понял, что Тэккер - это не просто клиент - это карьера. А стоило Уилоку просунуть нос в щелку двери, за которой рисовались заманчивые перспективы, как он пролез в нее весь: в голове его зароились планы, и не прошло и нескольких недель, как он увлек ими Тэккера.

Итак, Уилок связался с гангстером. Сначала он не понял этого, а когда додумался, решил, что не так уж это важно. Он связался с человеком, который ради денег или хотя бы ради надежды получить деньги, или ради сохранения тех денег, которые он успел нахватать, готов был убить и, как говорили, действительно убивал.

Макгинес однажды рассказал Уилоку о том, как Тэккер, когда ему понадобилось кое-что узнать для того, чтобы устранить конкурента и забрать себе его бизнес, не долго думая, взорвал человека динамитом. А произошло это так: Тэккер захватил двух человек, которые по его расчетам должны были знать то, что ему требовалось - имена, сроки, место доставки, условия, - и увез их к себе, в одно укромное местечко за городом.

Они отказались отвечать. Говорили, что ничего не знают. По приказу Тэккера их сначала избили, а потом стали легонько колоть ножами и прижигать каленым железом. И все-таки они утверждали, что им ничего не известно. Тэккер знал, что лучший способ обломать их - это продержать на ногах без воды и без сна. Но на это требовалось время, а он очень спешил. Сведения эти нужны были ему до двенадцати часов дня, позже они теряли для него всякий смысл. Если эти двое ничего не знают, надо немедленно искать кого-то еще. Но сперва надо убедиться, что они действительно не знают. Поиски нового человека отнимут время, а ему каждая минута дорога. Еще немного, и он упустит все дело.

Тогда Тэккер отвел своих пленников в подвал и привязал их к стульям, одного в одном углу, другого - в другом. Обоим засунули в рот кляп. Один был молодой, другой средних лет. Тэккер решил испытать того, что постарше. Он считал, что от человека в таком возрасте скорее можно ожидать благоразумия. Тэккер когда-то служил в охране при проводке туннеля. С того времени у него остался динамит. Он собственно и сейчас не знал, зачем тогда его присвоил, может быть, просто потому, что плохо лежал. Теперь он засунул динамитный патрон в рот молодому парню, заткнул потуже тряпку, чтобы тот не выпихнул его языком, а шнур от детонатора вывел через оконце подвала к дереву, неподалеку от дома. Грохота он не боялся. В окрестных лесах гнали спирт и очень часто случались взрывы.

Когда все было готово, Тэккер вернулся в подвал и вытащил кляп изо рта пожилого.

- Ну как? - спросил он. - Хочешь, чтобы я его взорвал?

- Да ты с ума сошел, Бен! Ты совсем сошел с ума. - Тэккер решил дать ему выговориться. Он испытующе глядел на него. - Мы ничего не знаем, продолжал тот, - откуда нам знать, Бен? Если бы мы знали, зачем бы нам тогда молчать? Но, господи боже мой, Бен, мы же не знаем, не знаем, как перед богом, я поклянусь на библии, распишусь собственной кровью, кровью родной матери, только отпусти меня.

Тэккер думал, что тот, вероятно, говорит правду. Трудно предположить, чтобы человек скрывал правду в такую минуту. Но он должен быть в этом уверен. Он должен быть совершенно уверен. Должен быть уверен, как уверены присяжные, вынося приговор, иначе он потратит много времени зря, и это может погубить все дело. Тогда он подошел к молодому и увидел, что тот потерял сознание. С досады он даже прищелкнул языком. Значит, из него пока ничего не вытянешь. Ничего от него достоверно не узнаешь. Придется шлепками приводить его в чувство, а на это уйдет время. А за это время он снова наберется храбрости и будет врать, и снова придется его обрабатывать; на это опять-таки уйдет время, и в конце концов, потратив зря столько времени, придется все начинать сначала. Тэккер с досадой отвернулся и подбежал к пожилому.

- Ну-ка, припомни, пока он не взорвался у тебя на глазах!

- Бен, ты спятил, слышишь, боже ты мой, спятил, с ума сошел, Бен, Бен!

- Заткнись и припомни.

- Господи боже мой! - Губы человека тряслись, и слова путались и становились все невнятнее.

- Припоминай, пока не поздно, - сказал Тэккер, - после него ты на очереди.

Под пытливым взглядом Тэккера бессвязное бормотанье человека перешло в крик. Тогда Тэккер, даже не взглянув на того, у которого был во рту динамит, выскочил из подвала. "Сейчас я узнаю, правду ли они говорят, думал он. - И во всяком случае, лучше убрать их, а то еще наделают мне хлопот".

Тэккер сам дернул детонатор и побежал обратно в подвал. Оба были мертвы. У пожилого просто остановилось сердце.

По словам Макгинеса, никто, кроме него, не видел, как Тэккер вышел из подвала. Лицо Тэккера, уверял Макгинес, было совершенно спокойно. Казалось, он напряженно думал о чем-то. Предоставив подручным, которых привел с собой, заметать следы, он немедленно укатил в город. Далась ему эта сделка. А если он что забрал себе в голову - удержу ему нет. Такой уж это человек, а в молодости и подавно. Никто и ничто не могло его остановить. Кто бы и что бы ни встало на его пути - растопчет.

- Хорошо быть спутником такого человека, - добавил Макгинес, - но не слишком-то приятно столкнуться с ним на узкой дорожке.

- А знаете, что он, сукин сын, потом сделал? - продолжал Макгинес. - В ту же ночь сцапал еще одного субъекта, привез его туда же и рассказал, что случилось с теми двумя, только приукрасил немножко, сказал, что взорвал не одного, а обоих, и показал то, что осталось: разбитый стул, брызги на стенах, на полу и клочки мяса, приставшие к мусорному ящику, куда все свалили. Тот и выложил Бену все, что нужно, и поутру Бен во всеоружии мог ехать заключать сделку.

- Кремень, - рассмеялся Уилок.

- Я же вам и говорю - молодчина.

- "Неуловимый Бен, дьявол-динамитчик", - произнес Уилок и снова рассмеялся.

Он не верил этой истории. Он не мог ей верить. Он должен был забыть о ней, как о пустяке, о котором не только разузнавать, но и думать не стоит. Уилок и раньше знал, что бизнес часто пускает в ход оружие, и личный опыт показывал ему, как бизнес, помышляя только о деньгах, способен искалечить жизнь множества людей. Совершалось ли убийство собственноручно или чужими руками, быстро и непосредственно или окольным путем, - отношение убийцы к своей жертве не менялось. В обоих случаях убийца принадлежал к одной и той же породе людей. Был ли он важной персоной, сидел в конторе акционерного общества и на заседании правления проводил мероприятия, обрекавшие на смерть рабочих сталелитейной или автомобильной промышленности, железнодорожников или нефтяников, либо мелкой сошкой, лично осуществлявшей эти мероприятия, - и в том и в другом случае убийца не видел в своих жертвах живых людей. Они были просто препятствием.

И если Тэккер прибегал к прямому насилию вместо более хитроумных способов уничтожения, если он сразу обрывал человеческую жизнь вместо того, чтобы ее калечить, то и тут разница была не столь велика, чтобы из-за этого отказываться иметь с ним дело. Бизнес мог быть разный, но бизнесмены были все одинаковы. Один, потерпев поражение в борьбе с забастовщиками, переводил свою фабрику на юг, где рабочая сила была дешевле, и оставлял целый город без куска хлеба. Оставлял доведенные до отчаяния семьи, а на новом месте сызнова начинал высасывать соки, разрушать здоровье, калечить и отравлять жизнь населению целого города. Для него и для его акционеров это был бизнес. Другой решал монополизировать какую-нибудь отрасль промышленности и разорял всех мелких хозяев. Некоторые из них кончали самоубийством, некоторые доводили до самоубийства своих жен и детей. Но и это был бизнес. Что ж, деятельность Тэккера была для него бизнесом, она стала бизнесом и для Уилока. Как мог Уилок считать Тэккера гангстером, когда сам он вырос среди разрушений, которые оставил позади себя бизнес, и на собственном опыте убедился, что самосохранения ради надо идти в ногу с разрушителями?

Поставив себе целью завоевать Тэккера, Уилок занялся созданием монопольного агентства по продаже такси-люкс новой марки, а затем предложил Тэккеру стать во главе этого агентства. Незачем было объяснять Тэккеру, что в рекламировании машин профсоюз шоферов такси может оказать им большую поддержку.

Однако, когда разговор зашел о подборе людей для новоиспеченного агентства, Тэккер и Уилок сильно поспорили. Генри хотел привлечь специалистов по автомобильному делу, тогда как Тэккер настаивал на том, чтобы всем заправляли люди из его собственной организации. Специалистов они, конечно, используют, но распоряжаться им не дадут.

Бизнес Тэккера ничем не отличался от любого концерна и был приспособлен к тому, чтобы вбирать в себя новые фирмы. У него имелся штат сотрудников, примерно соответствующих вице-президентам с административными функциями. Они и были директорами его разнородных предприятий. Был у него и "отдел новых предприятий", хотя он так не назывался, да и вообще никак не назывался. Работники этого отдела открывали новые предприятия и налаживали дело там, где оно почему-либо застопоривалось. Джо принадлежал к числу таких работников. Он проделал большой путь, прежде чем попал в этот отдел, а затем поднялся еще выше и достиг если не звания, то должности вице-президента.

Такова была администрация Тэккера. С точки зрения Уилока, плохо было то, что туда входили субъекты с темным прошлым, которых Тэккер привел с собой, а также люди, оказавшиеся недостаточно сильными, чтобы пробить себе путь в легальном бизнесе. Легальный бизнес привлекал к себе людей "высшего" сорта, и поэтому конкуренция там была ожесточеннее.

У некоторых из администраторов Тэккера было по нескольку судимостей еще с той поры, когда они, чтобы преуспеть в бизнесе, вынуждены были прибегать к оружию. Когда такой человек представал перед гражданским судом, его биография предрешала исход дела. Это представляло большие неудобства. Если делец не может обращаться за поддержкой к суду, то этим пользуются его конкуренты, а он вынужден защищаться сам, как знает.

Администраторы Тэккера были аферисты и спекулянты. Не веря в прочность своего положения, они вовсе не были заинтересованы в создании чего-либо прочного. Весь их интерес сводился к тому, чтобы побыстрее и побольше сколотить себе денег. Их всегда преследовала мысль, что всякое дело, какое бы они ни затеяли, у них все равно, рано или поздно, отберут, а потому самое разумное - выжать из него как можно больше, пока оно приносит доход.

Генри хотел сделать из агентства по продаже такси настоящее, солидное предприятие. Но Тэккер говорил, что у него есть собственный административный аппарат и, не взирая ни на какие заманчивые предложения, он его не бросит. Генри понял, что Тэккер отнюдь не руководствовался своим желанием или верностью товарищам. Тэккер просто боялся порвать со своей бандой. Тогда Генри уступил. Он сам примкнул к тем, кто наживался, пока наживаться было легко, и грабил созданное им самим акционерное общество совершенно так же, как банкиры и маклеры Уолл-стрита грабили автомобильный бизнес, кинобизнес и сотни других видов бизнеса.

Кампания за рекламу новых машин началась с профсоюза. Руководство сумело внушить шоферам, что на новых лимузинах они будут зарабатывать больше, чем на старых таксомоторах. Шоферы потребовали новые машины, и в гаражах стало неспокойно. В самый разгар волнений явился "отдел новых предприятий" и открыл продажу.

Владельцам таксомоторных парков предлагалось приобретать машины в рассрочку с тем, чтобы оплатить их из будущих доходов. Все они понимали, что останутся без рабочей силы, если не приобретут машин. И если даже дело не дойдет до бойкота или забастовки, то, во всякое случае, шоферы уйдут от них к тем хозяевам, которые завели новые машины. И ничего тут не попишешь. Шоферам платили известный процент с выручки - в то время 40 процентов, - и они, разумеется, уйдут туда, где выручка будет больше. Профсоюз, которым заправлял Тэккер, уж конечно, не станет препятствовать шоферам переходить в гаражи с новыми машинами. Напротив, он будет их на это подбивать.

Уилок предвидел, чем все это может кончиться, и не шел дальше юридической стороны дела. Он создавал все новые и новые акционерные компании, чтобы получить представительство по продаже автомобильных частей и горючего, покрышек, солидола, автола, а также по скупке и перепродаже машин, и, наконец, содействовал приобретению той самой фирмы, выпускавшей таксомоторы новой марки, с которой все и началось. Компания эта занималась только сборкой. Она покупала у различных фирм автомобильные части, по собственным чертежам заказывала кузова и затем производила сборку.

Для Уилока настала чудесная пора. От каждого общества он получал гонорар, а за то, что выполнял работу, ради которой этот гонорар и выдавался, ему выплачивали дополнительное вознаграждение и тантьемы. В первый же год его доходы составили кругленькую сумму в 90000 долларов, но зная, что на этом он не остановится, Уилок ничего об этом не писал братьям. Он боялся, что они забросят свою пушную ферму и сядут ему на шею. Однако он все же счел себя обязанным погасить задолженность по закладным на ферму и еженедельно высылал по 20 долларов матери. Чек он всегда заполнял сам и в тот же конверт непременно вкладывал написанную собственной рукой записку. Конечно, он мог бы свободно увеличить эту сумму, но 20 долларов ей было вполне достаточно, а начни он посылать больше, домашние заподозрят, что он разбогател. А как мог адвокат объяснить ничего не смыслящим в таких вещах невеждам, что клиентура, которую он себе создал, в один прекрасный день может разлететься в прах.

Некоторое время, благодаря махинациям Уилока, Тэккер что хотел, то и делал. Крупные компании наперебой предлагали ему представительство по продаже их изделий. Тэккер стал почти монополистом на нью-йоркском таксомоторном рынке, а Уилок, в качестве его юрисконсульта, купался в деньгах.

Было даже что-то тягостное в том, как на него сыпались деньги. Словно всю жизнь Уилок отчаянно барахтался, стараясь найти точку опоры, которая вечно ускользала у него из-под рук. И вдруг, нежданно-негаданно, он случайно нащупал эту точку, вцепился в нее изо всех сил и теперь мог передохнуть и спокойно постоять под золотым дождем. Год промчался, как день, в горячечном бреду событий-сновидений, и пока деньги заливали и засыпали его, Генри охватывали восторг и омерзение. Он одновременно испытывал и необыкновенную легкость и отвратительное чувство, словно он промок насквозь и его отжимают, как тряпку.

Крупные компании присылали своих виднейших представителей, и когда новый питомец Тэккера, совсем еще юный, круглолицый, ясноглазый, улыбающийся и проницательный поверенный, говорил, важные люди молчали и слушали. Они сидели с Генри за одним столом, обдавали его дымом сигар, приглашали к себе в Уэстчестер и на Лонг-Айленд, прислушивались к каждому его слову, потому что слов он даром не тратил. Он говорил прямо: будет барыш или нет.

Спальный мешок, которым Генри пользовался в старой конторе, и тут тоже лежал у него под столом. Когда Генри в первый раз случайно задел его ногой во время каких-то деловых переговоров, он крепко прижал его каблуком и подумал: это на счастье. Мешок пружинил под ногой, как человеческое тело. И топча его, Генри казалось, что он топчет человека. Однако он продолжал хранить его у себя под столом. "Каждому удачливому человеку позволительно быть суеверным", - говорил он себе.

В конце концов то, что Уилок старался отдалить, жонглируя контрактами и раздавая полуобещания, все же стряслось. Компании, вытесненные Тэккером с нью-йоркского рынка, повели борьбу с его монополией. И первым их маневром был выпуск нарядных такси. Этим они нанесли удар по слабому месту Тэккера. Его администратор, поставленный во главе сборочного завода в Огайо, спешно набивал собственный карман, покупая подержанные моторы и шасси и предъявляя на них счета, как на новые.

Тэккер запретил владельцам таксомоторных парков покупать эти новые машины. С его стороны это была естественная реакция на создавшееся положение, а вытесненные им компании, так же естественно, ответили тем, что предвидел Уилок. Они стали сами эксплуатировать свои машины. Правда, законы против трестов это запрещали, но компании находили способ обойти закон, основывая фиктивные общества и через их посредство эксплуатируя машины.

Этот последний маневр был рассчитан на то, чтобы ослабить профсоюз Тэккера, а его самого принудить заключить с ними сделку. Шоферы, всегда ищущие машины получше, потому что хорошие машины дают хорошую выручку, стали переходить на работу к этим фиктивным фирмам. Но для этого они должны были выйти из союза. Новые фирмы платили не меньше, чем требовал союз, но союзов не признавали, говорили, что тред-юнионизм не соответствует американскому духу и что они будут принимать на работу шоферов, не считаясь с тем, состоят они в союзе или нет.

Уилок так часто представлял себе все, что должно произойти, что даже удивился, когда события и в самом деле сложились точно так, как он предполагал. Он понимал, что Тэккер разбит. С такими людьми, какими он окружен, нечего и думать бороться против крупного капитала. Теперь весь вопрос в том, чтобы сдаться на самых выгодных условиях. Уилок знал, что конкурирующие компании отнюдь не стремились развалить союз или даже выкинуть из него Тэккера. Такой человек, как Тэккер, был им нужен в союзе, чтобы держать рабочих в узде. Это будет крупным козырем в руках Тэккера для предстоящих переговоров. Но чтобы еще больше упрочить свои позиции, Уилок настоял на организации ряда забастовок.

Забастовки нужны были Уилоку только затем, чтобы досадить большим компаниям, принудить их быстрее пойти на уступки и принять условия, на которых Тэккер соглашался водворить порядок. Словом, забастовки намечались дутые. Но очень многие шоферы не знали этого. Они думали, что борются за свой кусок хлеба. Те, кто бастовал, думали, что борются за профсоюзы. А те, кто отказывался бастовать и продолжал работу, думали, что борются против союза, от которого не видели для себя ничего, кроме вреда. Шоферы устанавливали пикеты, патрулировали по городу, разбивали машины и ожесточенно дрались между собой.

Они казались очень далекими Уилоку, но не Тэккеру. Для Уилока шоферы были так же далеки, как маленькие люди его родного города были далеки для магнатов-лесопромышленников. Уилок вообще о них не думал. Он хлопотал о том, чтобы все фирмы - покрышек, горючего, запасных частей, - агентом которых состоял Тэккер, поддержали своего представителя, когда придет время договариваться об условиях мира.

Но Тэккер был старше и опытнее. Сознание, что люди это не люди, а только противники, не было для него столь новым и ошеломляющим, как для Уилока. Оно стало сложнее и тоньше. Теперь оно уже никак не мешало ему жить. Поэтому он мог хладнокровно думать о забастовщиках. Они начинали выходить из повиновения. Настоящие профсоюзные работники, агитаторы извне, вливались в движение, на бурных заседаниях принимали на себя руководство и начинали вести борьбу уже всерьез. Приостановить это можно было, либо усилив беспорядки так, чтобы вмешались власти, либо разрешив конфликт между шоферами и хозяевами. Но размах, который приняли беспорядки, уже сейчас грозил вмешательством властей. А между тем ни Тэккер, ни лица, возглавлявшие фиктивные общества, не могли позволить себе роскошь предстать перед судом. Обе стороны поэтому поспешили вступить в переговоры. И та и другая одинаково боялись, как бы профсоюз Тэккера не попал в руки красных.

Входя в зал заседания, Уилок твердо рассчитывал на успех. Крупные компании, агентом которых был Тэккер, обещали поддержать его. Это было, пожалуй, главным оружием Уилока. Другая сторона имела деньги и сравнительно чистые руки. Теперь сторона Тэккера тоже будет иметь деньги и чистые руки. Уилок заготовил еще несколько мин. За обещание прекратить забастовки можно было требовать уступок. Кроме того, противник ведь не скрывал, что хочет оставить Тэккера во главе союза и выкинуть оттуда красных. За это опять-таки можно было отвоевать кое-что.

Однако Уилок сам взорвался на собственных минах. Он думал, что связанные с Тэккером крупные компании будут вести честную игру. Ничуть не бывало. Воспользовавшись тем, что Тэккер без их поддержки был бессилен и мог только скандалить, они перешли к неприятелю и установили свои порядки, которым Тэккеру пришлось подчиниться. Если бы он вздумал скандалить, они вышвырнули бы его. Только на этих условиях Тэккеру разрешалось работать на них.

Компании действовали хитро, и на первый взгляд порядки эти не казались такими невыгодными для Тэккера. Но уже спустя несколько недель после заключения сделки Тэккер понял, куда это его заведет. Всем распоряжались крупные компании. Каких бы прибылей он ни добился, все достанется им.

- Форменный пирог с начинкой, - сказал он Уилоку, - и начинка - это я.

- Мы имели бы больше шансов на успех, если бы вступили в борьбу с чистыми руками, вместо того чтобы прибегать к чистым рукам на стороне, заметил Уилок. - Мы бы затаскали их по судам. Я с самого начала говорил вам, что в агентство надо посадить специалистов по автомобильному делу.

Тэккер сам не раз об этом думал. Он всегда мечтал иметь большое легальное дело, не без жульничества, конечно, но жульничества дозволенного. Одно время ему казалось, что его таксомоторы - это как раз такое дело. Но в критическую минуту собственные подручные связали Тэккера по рукам и по ногам. Люди эти не были настоящими дельцами. Они не знали, как с выгодой производить товары, как с выгодой торговать, им не сошли бы с рук те махинации, без которых нельзя создать ни одно крупное дело. Им бы этого не разрешили. Кроме того, они не могли прикрываться законом, как им прикрываются настоящие дельцы. Но откуда было такому человеку, как Тэккер, взять других людей?

- Дело не в моих людях, а во мне, - сказал Тэккер Уилоку.

- Будь вы одни, не к чему было бы придраться.

- Вы рассуждаете неверно, - возразил Тэккер. - Я слишком недавно ворочаю делами. А чтобы проделывать такие штуки, как эти ловкачи из автомобильных компаний проделали с нами, нужно, чтобы прошло много времени, с тех пор как ты стал тузом. Если прошло много времени, тогда уже никто не спрашивает, с чего ты начал и на что пускался, чтобы стать тузом. Вот моя философия.

- Философия чисто американская, - заметил Уилок. - В этом - вся философия англосаксонских лавочников.

- Тогда уже никто не станет спрашивать, что ты делал когда-то, повторил Тэккер. - Разве только те, кого ты убрал с дороги, а если ты убрал их с дороги окончательно, то они стали голытьбой и в счет не идут.

Уилок подумал о родном городе и опустошенных лесах вокруг. Если смотреть с холма вниз, то видно, как ряды пней простираются до самого горизонта, точно могильные камни, а окружающая их молодая поросль придает всей местности сходство с заброшенным кладбищем. Крупные лесопромышленники приезжали и уезжали, и единственное место, где они, по-видимому, обосновывались прочно, была светская хроника или американский справочник "Все про всех". Их любили, ими восхищались, им завидовали все, кроме тех, кого они бросали на произвол судьбы в умерщвленных городах. Эти люди их ненавидели, но что значила ненависть таких людей? Это же была голытьба. И они были одиночками. Бизнес изломал их и разъединил. Они не объединялись, чтобы бороться с бизнесом. Они отдавались чувству одиночества и только боролись друг с другом.

Уилок очнулся от задумчивости.

- Буду с вами откровенен, хотя, может быть, вам это и не придется по вкусу, - обратился он к Тэккеру. - Вы ничего не добьетесь, пока не будете иметь положения в обществе.

Тэккер покраснел.

- Вы только что сами сказали, что в этом отношении ко мне лично не придерешься, - пробовал возразить он. - Я смотрю так: если человек имеет монополию где-нибудь на задворках, то каждый норовит очернить его. Одним словом, с ним никто не считается. И обо мне слухи ходят только потому, что со мной никто не считается.

- Как раз об этом-то я и говорю, - ответил Уилок. - С точки зрения всякой вши, с вшивым маленьким дельцем и несколькими вшивыми долларами в банке, монополия есть гангстеризм, и если вы хотите вполне безнаказанно, у всех на виду и совершенно открыто быть гангстером, вам надо иметь положение в обществе. Надо быть и настоящим тузом и иметь положение в обществе.

- Для человека с образованием вы не очень-то разборчивы в выражениях, неуверенно произнес Тэккер. До сих пор еще никто не осмеливался назвать его в лицо гангстером. Он отвернулся. - Мне все равно начинать уже поздно, - тихо проговорил он.

- Вовсе нет, - возразил Уилок. - Вам нужно быть тузом и иметь положение в обществе, только и всего. Вы должны быть таким крупным тузом, чтобы пустить по миру ваших врагов, тогда сбросят со счетов их самих и все то, что они станут про вас сплетничать. И вы должны занимать такое положение, чтобы даже сплетни тех, кого вы не пустите по миру, тоже не шли бы в счет.

Генри боялся одного: как бы ему не оказаться за бортом, когда таксомоторное дело засохнет. Чтобы предотвратить эту опасность, он придумал весьма сложный план, который позволил бы Тэккеру развязаться со своей организацией. Только бы ему удалось уговорить Тэккера пойти на такую сложную и длительную процедуру, а сам он во всяком случае на этом не прогадает. Если дело не выгорит, он будет уже к тому времени юрисконсультом всего концерна. А если выгорит, он на Тэккере сделает карьеру.

Тэккер никак не мог решиться на план Уилока, но за него решили дети. Сыну Тэккера, Джону, было тогда десять лет, Дороти - четырнадцать. Как-то в воскресенье, когда Тэккер подсчитывал расходы по хозяйству и был особенно в духе, потому что они оказались ниже обычного, он сказал сыну:

- Выбирай любое дело. Можешь стать врачом, адвокатом, инженером, архитектором или дантистом; судя по моим зубам, дантист нам в семье очень пригодился бы. Во всяком случае, тебе пора подумать о том, кем ты станешь и в какой колледж поступишь. Страховку на твое ученье я уже почти выплатил.

Дороти обвила руками шею отца:

- А я буду твоим компаньоном.

- И я, - сказал Джон.

- Чтобы стать моими компаньонами, нужно иметь деньги, - сказал Тэккер.

- Я сначала буду работать в конторе, - возразила Дороти. - Многие девушки работают в отцовских конторах.

- Никогда этого не будет, - сказал Тэккер. - Выкинь это из головы.

- А я хочу! - Она топнула ножкой и решительно тряхнула кудрями. Дороти была очень хорошенькая. Отец с улыбкой посмотрел на нее.

- Так тебе хочется работать о твоим стариком? По-твоему, не так уж он плох?

- По-моему, он гадкий, - надулась она.

Тэккер рассмеялся.

- Совсем как мама, - сказал он, глядя на ее пухлые, надутые губы.

- Ну что ж, мама говорит, что ты гадкий.

- Ты только будь такая славная, как мама, тогда тебе не придется торчать в грязной конторе.

- А я хочу! И буду! Вот скажу маме, чтобы она велела тебе взять меня в контору.

- Ну, нет уж! Будешь там все время около меня вертеться и работать не дашь. Я только и буду делать, что тебя, вот так вот, щипать, - и, нагнувшись к ней, он ущипнул ее, а она взвизгнула, сердито хлопнула его по руке и отскочила в сторону.

- Не смей этого делать! - крикнула она. - Я ужа не маленькая!

Тэккер опешил. Раньше он не замечал этого. А ведь правда, она почти взрослая. Он перевел изумленный взгляд на сына. Джон стоял красный как рак. Даже Джон, и тот уже большой.

- Папа, - сказал Джон, стараясь побороть свое смущение, - а что ты делаешь у себя в конторе?

- Да как тебе сказать, - ответил Тэккер, - наживаю деньги. Или стараюсь их нажить. Он заметил, что Дороти насторожилась и наблюдает за ним. Рот у нее был приоткрыт, взгляд пристальный. - Я то, что называется вкладчик, пояснил он. - Я вкладываю деньги в разные предприятия, а потом слежу, чтобы они приносили доход.

Дороти по-прежнему не спускала с него глаз. Вдруг она судорожно вздохнула всей грудью.

- Чего вы пристали, не понимаю! - Тэккер ткнул пальцем в сына. - Ты, Джон, пойдешь в колледж и станешь зубодером, а Дороти, - он указал на дочь, - постарается всегда быть такой же милой, как мама. Ясно?

Когда он бывал доволен дочерью, то называл ее не Дороти, а Досси.

Чтобы уйти от своей организации, Тэккер должен был действовать не спеша и с большой осторожностью. Кроме Уилока, одна Эдна была посвящена в его план. Макгинес, по отдельным намекам, догадывался о том, что происходит, но его Тэккер не боялся. Макгинес успел привязаться ко всей семье, и Тэккер знал, что пока ему выплачивают жалованье, бояться нечего.

Порвать сразу Тэккер не мог. Людям, от которых он хотел избавиться, нужно было оставить какое-то хлебное дело, чтобы они могли прокормиться. Если оставить их голодными, они могут стать опасны, а вместе с тем просто взять и передать им все предприятия тоже было нельзя. Они сразу бы догадались, чего он хочет, и постарались бы этому помешать. Они хорошо понимали, что ни одно дело с их участием долго не продержится, и нуждались в Тэккере, который в случае чего мог найти для них что-нибудь новое. Поэтому ничего другого не оставалось, как позволить своим подручным мало-помалу разворовать все его предприятия. На воровство своих администраторов он и раньше смотрел сквозь пальцы, ибо считал, что чем больше они будут красть, тем больше они будут стараться добывать. Он знал, что вполне может на них положиться: дай им только волю, и они оберут его до нитки. А возможность разворовать целый концерн - перспектива достаточно заманчивая, чтобы заставить их позабыть о том, что без Тэккера им ничего нового себе не подыскать. И в довершение всего Тэккер должен был так уйти от своих подручных, чтобы они были уверены, что он не воспользуется своим знанием их прошлого и их дел с целью напакостить им или заставить их принять его обратно.

Это был единственный способ вырваться. Сделать организацию независимой - хотя бы в ее представлении, - а самому прикинуться совершенно беспомощным. И делать это надо исподволь, не торопясь, так, чтобы его подручные не заподозрили, что он хочет от них избавиться. Только тогда они оставят его в покое.

По мере того как план осуществлялся, Уилок знакомился с концерном в целом. Вся юридическая часть, звено за звеном, сосредотачивалась в его конторе, и дело его расширялось. Конечно, этим он был обязан Тэккеру, и Уилок это знал, но особой признательности к нему не чувствовал. Отношения, установившиеся между ними, были обычными для людей делового мира, где все чувства неизбежно чахнут и извращаются. Уилок был к Тэккеру расположен, но хорошо знал, что никогда не приблизится к этому человеку, если не сделается ему необходим и не завоюет его доверия. А поэтому было совершенно неважно, расположен он сам, Уилок, к Тэккеру или нет. Тэккер тоже был к Уилоку расположен, однако поручил ему эту работу только потому, что в нем нуждался и считал, что с ним он всегда справится. Тэккеру необходим был верный человек на тот случай, если пришлось бы пойти на попятный и вместо того, чтобы рвать с организацией, снова водвориться на старое место. Так что и тут расположение не имело никакого значения и ничего не меняло.

Когда Тэккер впервые обратил внимание на лотерейный бизнес, он уже почти развязался со своей организацией и приискивал себе что-нибудь подходящее, какое-нибудь новое, большое и уже вполне легальное дело. После отмены сухого закона он легализовал свои пивоварни и теперь наблюдал со стороны, как его собственная организация и политические деятели, которые участвовали в ее создании, понемногу разворовывают весь бизнес. То же происходило и в ассоциации электроподрядчиков. Без политических деятелей ему не обойтись, за какое бы дело он в будущем ни взялся, и хорошо иметь такое средство, чтобы держать их на привязи, - Тэккер это хорошо понимал. Таксомоторные предприятия и союз пекарей достанутся их собственной администрации. Тэккер все еще получал доходы от всех этих предприятий и все еще номинально числился их главой, и пока что, если бы захотел, мог бы и фактически занять прежнее место.

И Тэккеру и Уилоку лотерея казалась превосходным бизнесом. Как раз в это время группа крупных налогоплательщиков и некоторые газеты подняли кампанию за легализацию лотерей, надеясь этим путем снизить налоги. Тэккер рассчитывал, что, утвердившись в лотерейном бизнесе, он заставит своих политических деятелей поддержать эту кампанию и протащить закон.

А кроме всего прочего, лотерея была таким бизнесом, которым можно было заниматься, не боясь столкнуться с сильным конкурентом и не прибегая к услугам бывших подручных Тэккера. Администраторы, необходимые для управления банками, уже имелись - это были сами владельцы банков. Они отойдут к синдикату вместе со своим активом. Джо был единственный из старых администраторов, которого Тэккер решил сохранить.

Уилок был против того, чтобы брать Джо. Он считал, что к деловым отношениям нечего припутывать родственные. От одного из братьев, убеждал он Тэккера, надо отказаться. А так как банк Лео - один из самых крупных и синдикат много потеряет, если оставит его в стороне, значит, должен уйти Джо. Тэккер не соглашался с Уилоком. У него самого братьев не было, и на работу братьев в одном и том же деле он смотрел так же, как Джо. Кроме того, Тэккер уже сталкивался с Лео и знал, что тот не захочет вступить в объединение и тут может пригодиться Джо, чтобы его уговорить. В конце концов Тэккер сделал по-своему. Хозяин-то как-никак был он.

- И вы думаете, что все на самом деле получится так, как вы говорите? спросил Тэккер. - Я хочу сказать, впоследствии, когда лотереи станут легальными? Вы думаете, что мне и тогда позволят вести этот бизнес?

- Я на многое нагляделся и могу сказать вам одно, - ответил Уилок. Если у вас хватает денег, чтобы занимать должность господа бога, можно быть каким угодно сукиным сыном. Все равно останетесь господом богом для всех, кто идет в счет.

Тэккер одобрительно ухмыльнулся. "Мальчишка, - подумал он. - Смышленый, но все же мальчишка. Что он понимает в жизни?"

Однако до сих пор ничего такого не случилось, что заставило бы Уилока изменить свое мнение. Все происходило в точности так, как он предполагал, вплоть до мельчайших подробностей: он действительно напился в среду, в канун праздника Благодарения, Джо и Лео действительно рано ушли домой, а Тэккер, Эдна и Макгинес действительно остались ужинать. Только он не думал, что ему потребуется столько времени, чтобы напиться. Нервничал он больше, чем ожидал.

2

Как только Джо и Лео ушли, вошел слуга с подносом. Он подал яичницу с ветчиной, сыр, печенье, булочки, варенье двух сортов и кофе. Пока он все это расставлял на столе, зазвонил телефон. Уилок сказал, что подойдет сам, и пошел в спальню. Стакан виски с содовой он захватил с собой.

С его уходом воцарилось молчание. Тэккер и Эдна поглядывали на беззвучного филиппинца. Они проголодались. Глаза Эдны путешествовали от подноса к столу вслед за губчатой дымящейся яичницей, за розовато-желтым сыром, и она прикидывала, в чем ей лучше завтра себя урезать: в утреннем кофе, обеде или ужине. Она чувствовала себя утомленной и решила, что лучше урезать завтрак. Она встанет поздно и выпьет только чашку кофе до традиционного праздничного обеда, который они устраивали для детей.

- Давайте разговаривать, - вдруг нарушил молчание Макгинес, - не то еще Эдна услышит.

Эдна отвела взгляд от кофейника, который филиппинец ставил на стол.

- Что я услышу? - Она откинулась на спинку стула и разгладила юбку, словно готовясь опять принять на себя обязанность души общества.

- А то, что мальчики говорят девочкам, - Макгинес кивнул в сторону спальни.

Эдна изобразила на лице удивление, а Тэккер спросил:

- А почему ты решил, что это девушка?

Макгинес выставил вперед руку и указал на браслетку с часами; было около трех.

- Одно из двух: либо девушка, либо разносчик молока, - сказал он.

- Этого я за вами что-то не замечала, - сказала Эдна. - Раньше вы никогда ни о ком не злословили.

- Я и не злословлю, а только говорю. - Восковое лицо Макгинеса покрылось красными пятнами. Голос звучал несколько натянуто. - Это же типичный шалопай с Бродвея. Все повадки у него оттуда. Я только и говорю, что он шалопай с Бродвея, а такие не очень-то стесняются в выражениях, когда разговаривают с девушками по ночам.

- Нет уж, теперь давай говори, - сказал Тэккер. - Осточертело мне видеть, как вы с Джо ходите и бормочете себе что-то под нос про Уилока, все норовите подковырнуть его, только он отвернется.

- Я же...

- Говори прямо, начистоту. Что ты имеешь против Уилока?

- Кто, я? С чего ты взял? Я только сказал, что у него бродвейские замашки. А ты сам знаешь, не хуже меня, как такие франты разговаривают с женщинами.

Тэккер по-прежнему хмурился и ждал. Макгинес кивнул на столик, на котором выстроились бутылки с виски, потом опустил взгляд на огонь.

- Если на то пошло, Бен, - сказал он, - я скажу тебе прямо. Мне кажется, что этот юристик становится, как бы это выразиться, немножко того... словом, он какой-то взвинченный весь.

Тэккер вскочил и начал беспокойно шагать по комнате.

- Уилок и всегда-то был комок нервов, - сказал он.

Макгинес продолжал смотреть в пламя, а Эдна следила взглядом за мужем.

- Не думаю, чтобы это звонила девушка, - сказал Тэккер.

Он быстро вышел из комнаты, пересек коридор и остановился на пороге спальни. Генри сидел сгорбившись на краю постели; перед ним на маленьком столике у стены стоял телефон. Трубка была на месте. По всему было видно, что сидит он так уже довольно долго. Он опирался локтем о колено, голову уронил на руку, глаза были устремлены на телефон.

- Яичница стынет, - сказал Тэккер.

Генри вскочил. Улыбка запрыгала по его лицу.

- Простите, - сказал он.

Стакан виски с содовой стоял тут же на столике, возле телефона. Уилок взял его, отхлебнул и направился к двери медленными, заплетающимися короткими шагами. Тэккер двинулся было к нему навстречу.

- Я уж подумал, не стало ли вам дурно.

Генри остановился и взглянул на него с комическим возмущением.

- Мне - дурно? - переспросил он и широким жестом поднес стакан к груди.

Их разделяло несколько шагов, и они с минуту постояли, уставившись друг на друга. Деланная улыбка медленно сползла с лица Генри. Он казался усталым и озабоченным.

- Знаете что, Бен, - Холл приставил слухача к моему аппарату, - сказал он.

Холл был прокурор, которого губернатор недавно уполномочил провести основательную чистку местной администрации. Губернатор хотел убрать со всех постов сторонников оппозиции и на их место посадить своих людей.

- Откуда вы знаете? - спросил Тэккер.

- Кто же, как не он?

- Я спрашиваю, откуда вы знаете, что вас подслушивают?

- Слухач, должно быть, задремал. Я слышал, как он снял трубку.

Глаза Тэккера блуждали по лицу Уилока. Он ничего не выпытывал, он смотрел на Генри потому, что тот стоял перед ним. Он думал о Холле и о том, через кого бы добраться до Холла. У Тэккера были связи только в противоположном лагере.

- Кто вам звонил? - спросил он.

- Девушка одна, вы ее не знаете.

- Вы не сказали, что вас подслушивают?

- Ну уж знаете, Бен!

- Я только спрашиваю. С вашими нервами... А ведь говорят, что подслушанные разговоры не могут служить уликой. Что это противозаконно.

- В штате Нью-Йорк это допускается.

- Вы вообще-то этим телефоном пользовались?

- Я говорил с вами несколько раз.

- Отсюда? Ах да, припоминаю. Ну, это ничего.

- И один раз звонил Эду Бэнту.

- Ну вот. Теперь понятно. - Тэккер сердито посмотрел на телефон.

- Да разговор был самый безобидный. Просил для вас билеты на бокс.

- Все равно. Не следовало этого делать.

- Я же не знал, что меня подслушивают. Может, и подслушивать-то стали только с сегодняшнего вечера.

- С таким паршивцем и сукиным сыном, как Холл, надо быть осторожней. Почему когда я разговариваю по телефону, я всегда говорю так, как будто знаю, что меня подслушивают?

"А с чего ты взял, что я такой же, как ты, - думал Генри, - или должен быть, или могу быть таким?"

- Что Холл - сукин сын, это, конечно, правда. Но паршивцем его, к сожалению, назвать нельзя. - Уилок взглянул на стакан. Лед весь растаял. Тут уже не виски, а одна вода, - сказал он и направился к двери.

Он прошел мимо Тэккера и благополучно добрался до порога, но потом ударился плечом о косяк, отшатнулся, неуверенно протянул руку и, покачнувшись, похлопал ладонью по косяку. Он, видимо, хотел поставить его на место.

- Странно, - засмеялся он. - Еще сегодня утром стоял и никому не мешал. - Он повернулся к Тэккеру и громко расхохотался. - Ну что, повелитель, отшучивайся! - Он поднял над головой руку и помахал ею, словно приветствуя Тэккера. - Одари нас своей лучезарной, чудодейственной золотой улыбкой!

Тэккер взял Уилока под руку и повел его в гостиную. Генри слегка дрожал. Даже сквозь рукав Тэккер чувствовал эту мелкую внутреннюю дрожь, такую частую, что, казалось, все нервы у него гудят, как телеграфные провода.

Уилок все продолжал пить. Он поставил стакан перед своей тарелкой и, съев яичницу, запил ее виски. Потом налил коньяку себе в кофе и зажег его. Все смотрели на маленькое голубое пламя. Эдна тоже захотела попробовать, она находила это очень изысканным, а за ней и Макгинес и Тэккер тоже попросили себе коньяку к кофе.

- В таком изысканном напитке, наверно, нет никаких калорий, - пошутила Эдна.

Но Макгинес все же решил выпить коньяк неразбавленным. Он сказал, что он человек простой, не любитель всяких модных смесей.

Потом Эдна стала уговаривать Генри жениться на какой-нибудь хорошей девушке. Она его уже не раз знакомила то с одной, то с другой, и у нее были еще новые на примете, но пока она о них молчала. Генри уверял, что, на его несчастье, ему только одна девушка нравится, но тут его опередил Бен.

- Я не шучу, - сказала она.

Генри ответил, что не будь здесь Бена, который и так уже на него косится, то и он бы не шутил. Тэккер громко расхохотался.

- Я уже вижу, как бы вы давали свидетельские показания, - сказал он Генри. - Из вас не так-то легко что-нибудь вытянуть.

Генри бросил на него быстрый испуганный взгляд. Вся веселость его разом исчезла, и он спросил:

- А к коммутатору они тоже могут присоединиться? - Он вспомнил о коммутаторе в своей конторе.

- Нет, не думаю, - ответил Тэккер. - Но все-таки надо будет разузнать.

- Травля началась, - сказал Генри. - Очевидно, охота на нас разрешена.

- Боюсь, что так.

Эдна сидела, наклонившись вперед, стараясь заглянуть мужу в глаза. Теперь она вдруг выпрямилась. Рука ее соскользнула со стола и упала на колени, лицо застыло.

- Я впервые попадаю в такой переплет, - сказал Генри. - Не знаю даже, что я должен теперь чувствовать. Злиться, что ли? Злиться, нервничать, лезть в драку или еще что-нибудь в этом роде?

- Как это - должен чувствовать? - сказал Макгинес. Его раздражала склонность людей, наделенных воображением, выдумывать себе чувства. - Вы должны чувствовать то, что чувствуете, вот и все.

Тэккер не слушал. Он смотрел на жену.

- По-моему, все уладится, - сказал он ей. - Мы просто напоролись на одного мальчишку, которому хочется выслужиться.

- Смышленый, сукин сын, молод и энергичен, карьеру делает, - сказал Генри.

Тэккер бросил на Уилока предостерегающий взгляд, Он не хотел, чтобы Эдна встревожилась.

- Почему это люди не могут по-хорошему заниматься своим делом и не мешать другим? - заметила Эдна.

Генри налил себе еще стакан коньяку. Остальные отказались. Он сразу, одним судорожным, жадным глотком, шумно отхлебнул чуть ли не треть стакана, а потом допивал уже не спеша, прислушиваясь к тому, как Тэккер поручал Макгинесу оповестить всех о Холле - чтобы остерегались, говоря по телефону, а для важных дел пользовались автоматом.

- На сделку с нами Холл ведь вряд ли пойдет? - спросил Тэккер, обращаясь к Генри.

- А что мы можем ему предложить? Холлу нужен Бэнт, наш милейший Эд. Вот что ему нужно. В этом его бизнес. Бэнт - это его капитал. Помните, что я вам говорил насчет монополии и положения в обществе?.

- Оставим это.

- Я только хочу сказать, что через вас Холл и рассчитывает сломить монополию Бэнта. Если это ему удастся, он сам сделается монополистом. А что мы можем предложить ему взамен? Вы же не можете выдать ему Бэнта, не выдав заодно и самого себя?

- Кто говорит о том, чтобы выдавать Бэнта?

Во всяком случае, подумал Тэккер, это идея. Он об этом и раньше уже думал. Но это опасно. Бэнт знает о нем больше, чем он знает о Бэнте. Если он предаст Бэнта, будет громкий процесс, и ему придется выступить в качестве свидетеля. Холл настоит на громком процессе. Для его политического бизнеса это лучшая из реклам. А кто может поручиться, что на процессе, вопреки всем заверениям, не выплывут какие-нибудь неприятные факты.

Занятый этими размышлениями, Тэккер одновременно наблюдал за Уилоком. Он старался понять, пьет ли Генри потому, что напуган, или потому, что пристрастился к вину. Но как бы то ни было, если он не перестанет, с ним придется расстаться. Слишком рискованно поручать пьянице вести такие важные дела. Иногда Тэккер твердо решал, что Генри пьет только со страху, но минуту спустя он опять начинал сомневаться.

- Эдна права, - сказал он. - Вам, Генри, пора остепениться; женитесь, будете иметь какой-то домашний уют.

- У меня и так слишком много домашнего уюта. Три квартиры и в каждой по пылесосу.

- Чтобы выдувать девок из постели по утрам, - пробурчал Макгинес, но никто его не слышал.

- Три? - удивился Тэккер. Он знал о существовании только двух.

- Да, как будто так, - сказал Генри. Он поднял руку и стал считать по пальцам. - Квартира на Пятьдесят восьмой улице, Ист-сайд. Я еду туда, когда хочу з-забавно поз-забавиться. З-забавляться. Эта вот, здесь. Сюда я приезжаю, когда желаю чувствовать себя юрисконсультом крупной компании. Квартира в Сентрал Парк Уэст. Туда я отправляюсь, когда хочу быть дельцом. - Он оглядел всех с довольной усмешкой. - Я человек настроений, - сказал он, - и когда я хочу чувствовать себя, как последняя сволочь, то подхожу к зеркалу. - Он рассмеялся, но к его смеху никто не присоединился.

- И всюду у вас выпивка, надо полагать, - заметил Тэккер.

- Несомненно, и всюду я напиваюсь, все с себя снимаю, голый ложусь посреди комнаты на пол и чувствую себя так великолепно, словно я сам бутылка виски.

- У вас и сейчас язык заплетается, - сказал Тэккер, - но только не вздумайте, пожалуйста, раздеваться.

Он вдруг взглянул на Эдну. Этот разговор заставил его вспомнить о жене. Когда Эдна лежала в постели, ее большегрудое широкобедрое тело раскидывалось белоснежными холмами и извилинами.

- Нет, серьезно, - сказал Тэккер. - Вам надо жениться. Вы сразу остепенитесь. - Он улыбнулся Эдне, а она улыбнулась ему. Казалось, она читала его мысли. Слова Генри, по-видимому, заставили их обоих подумать об одном и том же. На него повеяло теплом.

- Я сам был такой же, как и все, - продолжал он, - жадный до денег. Все спешил, думал - надо скорей зашибать деньги, пока не зашибли тебя. А вот Эдна меня изменила, образумила как-то, теперь я жду денег спокойно и не тревожусь.

На самом деле только когда Тэккер нажил достаточно денег, чтобы не бояться нужды, он разрешил себе передышку и насладился браком с Эдной.

- А сколько ушло времени? - сказала Эдна. Голос ее звучал удовлетворенно и задушевно, лаская слух Тэккера.

- Много, не спорю, - согласился он. - Да и нелегко тебе было. Такой человек, как я, который вел нищенскую жизнь, питался отбросами и все такое, словом - старая история, такой человек с самого рождения все беспокоится.

- Сколько ушло времени, пока ты признал мои заслуги, - сказала она.

Тэккер улыбнулся ей. Голос ее парил в воздухе и благоухал, как цветок. Тэккеру казалось, что он может обонять его, осязать, видеть. Он ощущал его прикосновение.

- Ведь как это бывает, - сказал он, - мне потребовалось много времени просто на то, чтобы понять это. Вот только недавно я об этом думал, когда опять попал в тиски, как когда-то; тиски те же, а я уже другой.

- Уговорили, - сказал Генри. - Если вы найдете мне бочку виски, но только непочатую бочку, с гарантией, я, так и быть, на ней женюсь.

Тэккер побелел. Он выпрямился на стуле, и ноздри его раздулись. Он встал.

- Вам надо проспаться, - сказал он.

А Уилок хохотал. Он, видимо, не мог остановиться и продолжал хохотать в одиночестве уже после того, как Тэккер и Эдна пошли одеваться, а Макгинес снова обрел способность дышать.

Мак был уверен, что Тэккер взорвется.

В день Благодарения, провалявшись все утро и не в силах выдержать дольше ни минуты в постели, Уилок позавтракал, тщательно оделся и сел читать газету, раздумывая, как бы провести праздник. Праздников он вообще терпеть не мог, а предстоящий день и вовсе не обещал ничего хорошего. После вчерашней попойки он чувствовал вялость, его лихорадило, во рту было сухо. Дома было скучно, но все, что он придумывал, казалось еще скучней.

Наконец, ему пришло в голову пойти поглядеть какое-нибудь обозрение. Правда, все обозрения сезона он уже видел, некоторые даже по два раза. Тем не менее он позвонил своему агенту, чтобы узнать, куда есть билеты на утренний спектакль. Вдруг в середине разговора, пока агент перечислял жидкий репертуар, Уилок, повинуясь какому-то внутреннему побуждению, стал настаивать на обозрении под названием "Чья возьмет!". Обозрение это Генри видел только раз. Он отметил там одну девушку и теперь вдруг вспомнил, что она его заинтересовала.

Девушка значилась в программе под именем Дорис Дювеналь. Выступала она, главным образом, как статистка в какой-нибудь комической сценке или же танцевала в последнем ряду во время обязательных балетных номеров. Словом, это была сорокадолларовая деталь в постановке стоимостью в девяносто тысяч.

Когда Генри впервые обратил на нее внимание - это было за несколько недель до праздника, - она танцевала. Танцевать она, по-видимому, совсем не умела и чересчур старалась, так что Генри видел только одно ее старание. Она все время улыбалась, но Генри никакой улыбки не видел. Он видел только, как усиленно она старается улыбаться. Она задирала ноги выше всех и проделывала все па и фигуры с большим усердием, однако он не видел ни ее прыжков, ни па, ни фигур. Он видел только, как она старается подпрыгивать и проделывать эти па и фигуры. Она, видимо, понимала, что танцует плохо, и поэтому еще больше старалась.

"Хоть бы она поменьше усердствовала", - подумал Генри и оглянулся, чтобы посмотреть, обращают ли на нее внимание другие. Сам не зная почему, он вдруг испугался, что публика, раздраженная ее неловкостью, начнет выражать свое недовольство. Но лица окружающих казались довольными, а глаза их весело и с увлечением следили за танцующими.

Когда Дорис стояла спокойно, неловкость ее не исчезала, но не так сильно бросалась в глаза. Улыбка становилась менее яростной. Генри искренне желал, чтобы она постояла подольше. "Если бы она не так старалась, может быть, у нее и выходило бы лучше", - говорил он самому себе.

Потом опять начались танцы, и он смотрел на других герлс, избегая глядеть на нее. Он знал, что она не перестанет усердствовать. А чем больше она будет стараться, тем хуже получится. А чем хуже у нее будет получаться, тем усерднее она будет стараться. Такой уж видно закон природы. Генри знал это по себе.

Генри казалось, что в тот вечер его причудам не будет конца. Он думал, что его внимание к этому нелепому усердствующему существу могло объясняться только причудой. В антракте ему вдруг захотелось послать ей цветы. А прикалывая к ним визитную карточку, он поддался новой прихоти: написал на оборотной стороне: "Ваша работа доставила мне много удовольствия", и с таким злорадством дважды подчеркнул слово "работа", словно это был не булавочный укол, а смертельное оскорбление. Последней его прихотью было не обращать никакого внимания на Дорис до конца представления, не делать никаких попыток встретиться с ней и даже вовсе о ней забыть.

Но это была не прихоть, случай оказался гораздо серьезней. Генри не помогло ни пустяковое оскорбление, нанесенное им Дорис, ни равнодушие. Девушка, портившая все своим усердием, усердствовавшая от этого еще больше и тем самым еще больше портившая дело, бередила затаенные мысли Уилока, в которых он сам не отдавал себе отчета. Отныне всякий раз, как будут всплывать эти неосознанные мысли, всплывет перед ним и образ Дорис.

Все, что семье Уилока и ему самому пришлось вынести по вине бизнеса, не прошло для него бесследно, его мозг был искалечен и поражен слепотой. Поэтому единственное, что видел и на что отзывался мозг Генри, были деньги. И еще он видел, что лучший способ добывать их - это грабить с грабителями.

Для человека отзывчивого, любившего отца и считавшего его жизнь героической, добывать деньги таким способом было гибельно. И все же он страстно желал денег, страстно желал добыть их, совершенно так же, как Дорис страстно желала хорошо танцевать. Но чем усерднее Генри гнался за деньгами, тем больше он унижал и насиловал себя, совершенно так же, как Дорис, которая, чем усерднее танцевала, тем больше унижала и насиловала себя. Чем приниженнее Генри себя чувствовал, тем больше денег хотел он добыть. Чем больше денег он добывал, тем приниженнее себя чувствовал. Чем старательнее танцевала Дорис, тем приниженнее она себя чувствовала. Чем приниженнее она себя чувствовала, тем усерднее танцевала. Вот что означала Дорис для Генри, хотя он еще не понимал этого. Пока Дорис вызывала в нем лишь какое-то смутное раздражение, прорывавшееся в его мрачных причудах.

Но жизнь, которой Уилок жил вслепую, не могла длиться вечно. Где-то был предел, за которым должен был разразиться кризис и привести к какому-то разрешению. Когда Уилок увидел Дорис впервые, до этого еще не дошло, и он мог избавиться от мысли о ней с помощью булавочного укола, которого она, конечно, даже и не поняла.

Но в день Благодарения в душе Уилока уже назревал кризис. Слабое щелканье в трубке, предупредившее его о том, что телефон находится под наблюдением, прозвучало для него, как охотничий рог. Поэтому образ Дорис всплыл в его памяти, и снова начались сумасбродства. Она по-прежнему казалась ему смешной и нелепой. Но из всех бродвейских обозрений "Чья возьмет!" было единственное, которое он почти не видел. Весь первый акт он видел только ее. "Так почему бы и нет? А почему да? А почему же нет? Почему?"

Место Уилока было в первых рядах, но боковое. Отсюда он мог видеть Дорис еще лучше, чем в прошлый раз. Опять она из кожи вон лезла. Она показалась ему несчастной и одинокой на сцене, и держала она себя так, словно все вокруг нее, и публика, и ее товарки, да и все обозрение были врагами, которых она во что бы то ни стало должна побороть.

Когда она начала танцевать, Генри стало неловко. Он беспокойно оглянулся на своих соседей, но они, видимо, не замечали ничего необычного. Ее они, казалось, вовсе не замечали. Все лица выражали благосклонность, удовольствие и готовность развлекаться. Тогда он опять стал смотреть на Дорис. Она вся извивалась и изо всех сил задирала ноги. Взгляд у нее был напряженный. Напряженной была и вся верхняя половина лица, тогда как нижняя застыла в широкой, немой, горестной улыбке. Он вспомнил, что актеры сравнивают публику в зрительном зале с притаившимся в темноте хищным зверем. Но окружавшие его лица были подняты к сцене, и если публика и напоминала какое-нибудь животное, то разве только кошку, терпеливо ожидающую, чтобы ее пощекотали за ушком. "И зачем она все норовит лягнуть их в челюсть?" - спрашивал он себя.

Ему было совестно за нее. Она портила ему весь спектакль, но он не мог не смотреть на нее, когда она была на сцене, и не искать ее глазами, когда ее не было. Раз, во время сольного выступления певицы, когда герлс стояли за кулисами, ожидая выхода, он видел, как она машинально пересмеивалась с товарками, и лицо у нее при этом было измученное и боязливое. Он совсем забыл о певице и даже не слышал, что она пела.

После представления Уилок отправился в бар рядом с театром. Он не знал, куда девать себя. Бар был битком набит, и от трескучего веселого шума и говора у Уилока шумело в голове. "В этом обозрении только то и есть хорошего, - говорил он себе, - что я просидел там несколько часов без виски".

Он пил не спеша и вспоминал Дорис, как она, окруженная другими герлс и, казалось, сливаясь с ними, все же имела такой вид, будто ей одной предстояло бороться со всей публикой. Страшное должно быть чувство, подумал он. Быть одиноким - противоестественно. Одиночество делает человека странным, заставляет его совершать странные поступки, разговаривать с самим собой или выкидывать еще что-нибудь похуже. Но кто же не одинок в этом мире, где человек человеку волк? Все, ответил он на собственный вопрос, все одиноки. Во всем - одна только конкуренция. Соблюдай свою выгоду, иначе пропадешь. И так от рождения, ты учишься этому еще дома, до того как сам начнешь думать о своей выгоде. Поэтому люди сами по себе ничего для тебя не значат. Если ты любишь кого-нибудь или тебе кто-нибудь нравится, то потому лишь, что они так или иначе тебе нужны, делают тебя счастливым, дают тебе то, что ты хочешь. Сам по себе никто для тебя ничего не значит. Ты любишь только тогда, когда можешь сделать человека счастливым и это доставляет счастье тебе самому, или же когда он делает тебя счастливым. А все остальные? Они для тебя ничто - вещь, нужная для дела, вещь, которую можно отложить и позабыть, или же вещь, которую надо сломать. Но ведь это же противоестественно. Стоит посмотреть на людей и на то, что с ними происходит, когда они живут такой жизнью, чтобы убедиться, насколько это противоестественно.

Уилок долго думал над этим и наконец решил: "А кто знает, что естественно? Факт остается фактом. Приходится быть одиноким. Приходится соблюдать свою выгоду, иначе пропадешь".

Потом он вдруг подумал, что публика Дорис отличалась от публики, перед которой выступал он. Публика Дорис не была ей враждебна. Это ей только так казалось. А публика, перед которой он выступал когда-то, была против него. Она упорно не замечала его и не интересовалась, голодает он или нет.

Тут Уилок перестал рассуждать. Его мысли превратились в смутные тревожные ощущения. Ибо на самом деле публика совершенно так же не замечала Дорис и не интересовалась, голодает она или нет. Дорис выворачивала себе суставы, стараясь расшевелить публику. А он вывихнул свою жизнь, стараясь расшевелить свою публику.

А теперь, когда публика обратила на него внимание, когда она заинтересовалась его телефоном, что она увидела? Что она увидела, когда, наконец, удостоила его взглядом?

Ощущение это оставалось бесформенным и туманным. Генри не придал ему очертаний, не выразил его в словах и не вложил в него смысл. Он только старался освободиться от него. Он наклонился над стойкой, окинул посетителей ясным взглядом, прислушиваясь к трескучему веселому говору, и улыбнулся той же немой, горестной улыбкой, что и Дорис. В эту минуту он решил познакомиться с ней.

Осушив свой стакан, Уилок завернул за угол к артистическому подъезду театра, дал швейцару доллар вместе со своей карточкой и стал ожидать в грязном железобетонном вестибюле, окрашенном, как броненосец, в серый цвет.

Тут было то же, что и в баре. Тот же трескучий шум и гам. Артисты были все народ молодой или молодящийся, выглядели так, словно только что побывали под душем, и их быстрые шаги вверх и вниз по лестнице звучали громко и весело. Генри стоял возле табельных часов, звонок трещал беспрестанно. Дверь на сцену то и дело открывалась и захлопывалась, каблучки стучали по бетонированному полу, как оживленные голоса, и в воздухе звенели обрывки приветствий, новостей, обещаний. Генри стоял неподвижно среди всего этого шума и улыбался. Он походил на человека, который, зайдя по колено в реку, смотрит, как бурлит вокруг него вода.

Услышав твердые неторопливые шаги на лестнице, он понял, что это Дорис. Он ожидал, что именно так она выйдет к нему. Она, конечно, захочет разыграть королеву перед своим поклонником. Он взглянул вверх по лестнице. С того места, где он стоял, он мог видеть только ее ноги. За ними показались еще чьи-то женские ноги, которые нетерпеливо топтались на месте, досадуя на царственную медлительность Дорис, потом обогнали ее и стали торопливо спускаться. Туфли, ноги, колени, бедра, исчезающие в волнах подбитого розовым мрака. Ног было много, три или четыре пары, и когда он увидел лица их владелиц, то заметил, что они его разглядывают с любопытством. Они пробежали мимо него, потом остановились возле часов и долго возились со своими табелями, следя за ним уголком глаз. Он, улыбаясь, обернулся к ним, а они окинули его холодным взглядом.

- Ну, иди уж! - громко крикнула одна из девушек. - Что это с тобой сегодня? - Ничего другого она не сказала, но в последовавшем затем молчании ясно проступали насмешливые слова: "Мужчины, что ли, сроду не видела?" Девушка направилась к двери, остальные, едва сдерживая смех, гурьбой последовали за ней.

Дорис не удостоила их даже взгляда. Она чинно сошла вниз и чинно, с бесстрастным лицом, остановилась. Выглядела она моложе, чем на сцене. Ей можно было дать лет восемнадцать, не больше. Лицо ее сохранило детскую округлость и не приобрело еще определенного характера. Ничего характерного, все как бы случайное, наложенное сверху, словно грим. Волосы у нее были рыжевато-золотистые. Глаза удивительные. Это были глаза взрослой женщины, большие, темно-серые, разрезом своим напоминавшие продолговатый виноград. Да и все лицо было миловидно. Лоб немного низковат, но белый и гладкий. Нос тонкий и прямой. Рот маленький. Губы так сильно накрашены, что казалось, они протянуты для поцелуя. Одета она была в темное суконное пальто с меховым воротником. Видимо, дешевенькое.

- Мистер Уилок?

Генри, улыбаясь, подошел к ней. Она поджидала его, высоко подняв голову, выпрямившись, но выражение лица было неуверенное, чуть ли не испуганное.

- Я получила ваши цветы на прошлой неделе, - заговорила она. - Такие чудные.

Ее голос разочаровывал - высокий, жидкий, почти бесплотный, слегка жеманный, - но Генри едва ли заметил свое разочарование. Он не ожидал, что она так молода и красива.

"Свеженькое яичко, - подумал Уилок, - не насиженное". Он, не торопясь, просмаковал эту мысль. Ему нужно было заставить себя желать ее, чтобы не думать о том, почему его тянуло к ней.

- Вы не знаете, как это важно для нас, артистов, когда наши труды находят отклик и оценку, - продолжала она. - Да и записка ваша показалась мне очень милой. - Она, видимо, оправилась от волнения. Губы ее улыбались.

Улыбка была так явно благосклонна и так явно преследовала цель выразить дружелюбие и вместе с тем удержать его в должных границах, что Генри без труда ее разгадал. Он весело рассмеялся. Он ведь отождествлял себя с ней и, побеждая ее, как бы чувствовал, что побеждает себя. Теперь он убедился, что умом это милое дитя не блещет, и победа достанется легко. Эту мысль он тоже старательно просмаковал.

- Я ваш горячий почитатель, - сказал он, - и уверен, что мы могли бы с вами прекрасно станцеваться. - Он снова рассмеялся торжествующим наглым смехом, заглянув ей под шляпку, и стал обстоятельно оглядывать ее всю с головы до ног, то и дело вскидывая глаза к ее лицу. Со стороны могло показаться, что он раздевает девушку взглядом, а на самом деле ему просто хотелось постоянно видеть перед собой ее необыкновенные глаза. В фигуре ее, так же как и в лице, было что-то очень юное, неоформившееся. Но в глазах была вечность истинной красоты.

- Пойдемте куда-нибудь посидеть и выпить, - предложил он.

Дорис насторожилась, на мгновение ей почудился в его словах какой-то скабрезный намек. Но она тут же решила, что это всего лишь шутка, и рассмеялась.

Дорис сговорилась с двумя товарками пообедать в соседнем кафетерии, но, если она не придет, они, конечно, поймут и не обидятся. Уилок ей понравился. Он, видимо, одевался у дорогого портного, как и преуспевающие актеры, но только у него это не так бросалось в глаза. А когда мужчина старается затушевать дороговизну одежды скромностью покроя, то это, казалось Дорис, уже настоящая роскошь. Значит, ему нет необходимости щеголять своим костюмом, как вывеской. Кроме того, Уилок был молод и недурен собой. Вероятно, он один из тех богатых молодых людей, размышляла она, которые дарят девушкам меховые манто и автомобили и снимают для них квартиры с горничной. Как это увлекательно. Дорис попала на Бродвей недавно. Ей еще не представился случай встретить хотя бы одного из тех молодых повес, которые получают капиталы по наследству.

- Я никогда не пью между спектаклями, - сказала она. - А потом, - она улыбнулась, кокетливо помахала ручкой и повела плечом, - я ведь с вами даже не знакома.

- Это мы сейчас устроим, - и Генри, повернувшись к швейцару, крикнул: Можно вас на минутку!

Швейцар был пожилой, узкогрудый человек с шаровидным брюшком. Когда-то он был рабочим сцены и всегда мечтал стать актером. Он сердито посмотрел на Генри, но тот, вынув из кармана пятидолларовую бумажку, подошел к нему и пожал ему руку. Если бы Дорис не следила очень внимательно, она бы не заметила, как пятидолларовая бумажка перешла к швейцару.

- Моя фамилия Уилок, - сказал Генри, - но мисс Дювеналь, видимо, забыла ее. Не откажите в любезности ей напомнить.

- Какая глупость! - воскликнула Дорис.

Прежде чем сунуть бумажку в карман, швейцар посмотрел на уголок банкноты и сразу подобрел. Он выступил вперед, приложил руку к животу и поклонился:

- Мисс Дювеналь, мистер Уилок. - Тут он отнял руку от живота и описал ею в воздухе фигуру наподобие восьмерки. Затем, описав новую восьмерку, он опять приложил руку к животу и снова поклонился. - Мистер Уилок, мисс Дювеналь, - закончил он.

- Браво! - воскликнула Дорис и манерно захлопала в ладоши.

- Как вы поживаете? - обратился к ней Генри. - Каким чудом мы с вами здесь встретились?

Дорис фыркнула. Теперь она была похожа на школьницу. От ее величественной позы не осталось и следа. Голова наклонилась, лицо стало оживленным.

- Как это все глупо, - сказала она.

Они сели в такси и поехали в ресторан, где Уилок часто бывал. Дожидаясь на углу, пока сменится красный свет светофора, Уилок заметил витрину цветочного магазина и вспомнил о посланном ей на прошлой неделе букете и об оскорбительной записке.

- Вам нужен букет, - неожиданно сказал он и соскочил на мостовую.

Дверцу машины он оставил открытой и исчез в магазине. Холодный ветер гулял по полу такси. Дорис подобрала ноги. Она то и дело тревожно поглядывала в окно, беспокоясь, нет ли в магазине второго выхода и не удерет ли он, предоставив ей самой расплачиваться за такси. Может быть, все это шутка, на которую его подбила одна из герлс. Они ведь постоянно друг друга разыгрывали.

Но Генри почти тотчас вернулся с целой охапкой цветов. Розы, африканские маргаритки, гардении, три белые орхидеи - все это он бросил ей на колени. В другой руке у него были булавки.

-