/ / Language: Русский / Genre:sci_history, nonf_biography, military_special / Series: Гриф секретности снят

В борьбе за Белую Россию. Холодная гражданская война

Андрей Окулов

Эта книга рассказывает о том, что Гражданская война в России вовсе не закончилась в 1920-х годах победой большевиков, а продолжалась еще полвека — это была «холодная гражданская» белых эмигрантов против советского режима. Кончилась она в 1991-м году окончательным падением коммунистического режима в России.

Автор, начинавший свое сопротивление режиму еще юношей, оказался на Западе и вступил в НТС — самую крупную и долговечную эмигрантскую политическую партию. О ее работе и ее людях эта книга. Здесь собраны рассказы участников Гражданской войны и идеологической войны против большевизма, большинства из которых уже нет в живых. Они охватывают почти всю историю России XX века.


В борьбе за Белую Россию. Холодная гражданская война 

А.В. Окулов

ЭКСТЕРРИТОРИАЛЬНОСТЬ

Здесь нет ничего придуманного. Но любые выводы могут оказаться неверными. Я понял, в чем ваша беда, — вы слишком серьезны. Умное лицо — это еще не признак ума, господа. Все тупости на земле делаются именно с этим выражением лица.

Из фильма «Тот самый Мюнхгаузен». «Мосфильм», 1979 г.

Этот магазин «Игрушки» всегда выглядел для меня загадочно. То есть не всегда, а с тех нор, как мы переселились в четырехэтажный дом по улице Орджоникидзе. Длинный проспект одинаковых строений, полутемная аллея одинаковых тополей, что вела к пустырю, за которым — снова серые новостройки, а в конце аллеи — светящаяся надпись «Игрушки». Других магазинов вокруг не было, дома жилые.

Часто, когда бабушка или дед вели меня за руку по проспекту, я подолгу смотрел на горящие семь букв, пока угол дома не скрывал надпись.

Одного меня тогда далеко не отпускали, а бабушка, вероятно, была очень усталой по дороге с работы, а дорога шла тем самым проспектом… Так я до магазина и не добрался.

Когда подрос, делать там было уже нечего. Лишь один раз, во втором классе, забежал — купил пять жестяных пистолетов, чтобы вооружить дворовую банду для какой-то сногсшибательной затеи, — пистоны расстреляли, пистолеты сломали во время колки орехов рукоятками, магазин былого чарующего впечатления не произвел.

Дом на пустыре был интереснее, потому что в нем я так и не побывал. Он стоял неподалеку от магазинчика, на углу огромной изрытой проплешины, обрамленной не то улицами, не то дорогами. Дом шестиэтажный, старый, колодцем, как в центре. Вокруг был совсем не центр — новостройки в стиле тупой геометрии запоздалого соцреализма. А дом — с наружными лестницами, бельем на балконах, только людей я в нем не помню.

Можно подумать, что остался он от другого города, который снесли или разбомбили. Вторую версию подтверждали два бетонных ДОТа на пустыре. На медной раме амбразур — впечатанные контуры ударивших боком пуль, внутри — обломки лыж и разная дрянь периода талого снега.

* * *

Окоп на краю вязкого картофельного поля. Моросил дождик, грязь липла к рукам и к магазину автомата. Солдаты в бурой форме перебежками приближались к нам с опушки серого леса. Сколько нас было, я увидеть не мог — моя позиция находилась в конце окопа, в двух метрах от меня кто-то из наших быстро выбрасывал вперед руку с пистолетом через бруствер — хлопок, и он снова нырял на дно. Форма на нас другая, неопределенного цвета и покроя, но без звездочек, как на касках нападавших.

Сначала они прятались за кочками, потом им надоело валяться в грязи, и цепочка вразвалку пошла на нас в полный рост. Я выпустил полмагазина в краснозвездного детину, а тот только рассмеялся в ответ.

Напарник скрючился на земле, отбросив пистолет в сторону.

— Почему они не падают? И не стреляют…

— Потому что у нас патроны холостые, а у них — настоящие. Если ты не проснешься, нам — хана!

И я проснулся.

* * *

Любое государство со всеми своими законами, конституциями, армиями и правительствами есть вещь придуманная. Просто люди договорились, по каким правилам им легче играть, чтобы не вымереть и не перестрелять друг друга без надобности.

Наше государство было придумано с похмелья. Как написал один советский школьник в своем сочинении: «Партия нас наставляет и озадачивает».

Ладно бы просто придумали — они миллионы играть заставили.

Надоело тебе в прятки или казаки-разбойники, сказал «я больше не играю» и пошел домой. Попробуй, скажи: «Не хочу играть в социализм!» — домой уже не скоро попадешь.

Не помнят, кто игру начал, а выйти из нее — или через границу, или на кладбище.

Но самое главное — принимать игру всерьез. Можешь даже притворяться. Переминайся с ноги на ногу, подкрикивай что-то в такт, подсвистывай, валяй дурака. Но делай вид, что играешь как все. Полстраны так делает, а тебе что — больше всех надо?

У тех, кто водит и следит за соблюдением правил, глаза пустые, но серьезные и усталые. Одно время почти все поголовно ходили в серых пиджаках, но без галстуков.

* * *

Был август, я готовился идти в первый класс деревенской школы, что стояла на берегу квадратного пруда, и старательно расспрашивал взрослых — что там нужно делать и чего — не стоит. Позднее я выяснил все, что надо, и лет девять делал и то и другое.

Лето стояло жаркое, но не душное. Мы купались в песчаном карьере и рисовали расплавленной на солнце смолой нехитрые картинки на перегороженной ржавым шлагбаумом военной дороге. Смолу извлекали щепкой из щелей между бетонными плитами.

Мы знали, что год был — шестьдесят восьмой. Больше мы не знали почти ничего.

Ночью я проснулся от шума в соседней комнате — радио говорило по-русски, но с другими интонациями и с легким акцентом. Встревоженные голоса родителей.

«Чехословакия, Чехословакия…»

Где это?

Наивные деревенские старушки начали закупать в магазине соль и спички.

Это делают «наши». С красными звездами, в «наших», мы играем и никак не хотим быть немцами. Чтобы не было недоразумений, мы иногда делились на нейтральных англичан и французов и с упоением расстреливали друг друга из деревянного оружия. Но там, в Чехословакии, — «наши». Они делают что-то несправедливое. Эго единственное, что я понял из разговоров. Но разве могут «наши» быть плохими?

* * *

Сразу за 214-й школой на улице Маяковского — садик. Мы его так и называли: «Школьный». Через него можно выйти прямо на Невский. Туда в мае иногда привозили бочку с квасом, бывало, на перемене успевали выпить маленькую кружку за 3 копейки. В центре садика — старый, обшарпанный фонтанчик без воды. Не старинный — старый, напоминающий о гипсовых статуях пионеров сталинских времен, того и гляди — развалится, не вызвав сожаления. Горка с песочницей, несколько скамеек, тополя. Тополиный пух, скапливавшийся маленькими сугробчиками на асфальте, мы иногда поджигали к неудовольствию местных старушек. Вот и все.

Знаете, где находится город Лион? Правильно — во Франции. Вот пусть он там и стоит, потому что к Лионскому королевству никакого отношения не имеет, а садик — имеет, и самое прямое. В нем-то всё и началось. Году в семидесятом или семьдесят первом, в третьем классе. У нас вся хронология детства-отрочества с классами увязана.

Почему «Лиония»? У страны было несколько названий: сначала— «Орден черной звезды» (вдохновила сказка Кристиана Пино о рыцаре черной звезды), потом — «Королевство черной звезды», но сокращение КЧЗ похоже на КПЗ. Черная звезда осталась в гербе — восьмиконечная роза ветров на груда одноглавого коронованного орла.

В пятом классе мы по нескольку раз смотрели американский фильм «300 спартанцев», приятель предложил назвать придуманную страну в честь спартанского царя Леонида — «Леонидией».

Но почти каждый день с экранов телевизоров и страниц газет на нас смотрел другой Леонид. В такой бровастой Леонидии, занимавшей одну шестую часть суши, мы уже жили!

Методом сложения, вычитания и замены букв получилась «Лиония».

Более чем через десять лет в Англии я прочел о затонувшей стране Лионесс, по полям которой некогда скакали рыцари короля Артура. Согласно легенде, находилась она возле побережья Корнуолла, между мысом Лендс-Энд и островами Силли. Рыбаки часто вытаскивали сетями в этих местах куски деревянных дверей и оконных рам. Просто совпадение.

* * *

Все мальчишки играют в пиратов, индейцев, мушкетеров, рыцарей. Придуманная страна — тоже не ново. Что особенного в Лионском королевстве?

В него играли почти десять лет.

* * *

Сначала сражались на палках, потом старательно вырезали деревянные мечи, копья. Появились луки и даже арбалеты. Гербы на фанерных щитах становились изысканнее. Трое, четверо — вот нас уже и десять.

В крупном сражении за Школьный садик принимало участие до двадцати человек. Зимой правый его угол, что ближе к Невскому, перегораживался снежным валом, и защитники крепости оборонялись до последнего синяка.

Во время одной из битв несколько пацанов из другого двора изъявили желание испытать судьбу вместе с нами. Им предложили вооружиться. Через несколько минут они вернулись с выломанными из забора рейками и крышками от мусорных бачков. Презрению блистательного лионского рыцарства не было предела!

Но верховный главнокомандующий Леник нашелся: «Пусть они будут варварами!»

Пришельцы с радостью согласились и во время боя оглашали нашу вотчину поистине варварскими криками.

На варварах далеко не уедешь. Заниматься бесконечной междоусобицей — только подрывать мощь державы.

Где достать врагов?

Коварных, многочисленных и, главное, — постоянных!

Мой оруженосец Витька учился классом младше. Его друзья, не охваченные игрой, представляли собой отличный материал для набора добровольцев.

План был прост: Витька проводит среди одноклассников пропагандистскую кампанию, организует вражеское войско и с чувством выполненного долга возвращается в родную Лионию с шансами на повышение.

Операция прошла на удивление быстро, и через неделю пятеро рыцарей вечно враждебного нам Черного ордена стояли под тополями Школьного садика и нервно ковыряли мечами мерзлую землю.

Я поздравил оруженосца с благополучным возвращением на родину.

Витька только хмыкнул: «Я же теперь магистр! А у тебя выше оруженосца все равно не дослужусь».

Так. Измена.

«Разберемся. Для начала — поединок. Король против ору… прости — магистра!»

Уже лежал снег, когда мы, уворачиваясь от ударов мечей, бегали вокруг фонтана, я поскользнулся и чуть не угодил в плен (пришлось бы откупаться). Слава богу, меч не выронил и в последний момент успел «раскроить изменнику череп». Даже шишки не осталось.

* * *

В пятом классе мне пришлось пережить несколько государственных переворотов и республику. Забыл сказать, что со дня основания и до самого растворения Лионии в суматохе конца семидесятых я работал королем. Так получилось.

Для наибольшей легитимности и показной демократии раз в месяц на большой перемене собирался парламент, который и переизбирал меня на новый срок с приятной регулярностью. Пару раз прошли другие, но без поддержки основателя и держателя финансов их правление было чисто номинальным.

Заговор — это серьезнее.

Мне они сразу не понравились — слишком сосредоточенные. Конкурент недобрал несколько голосов. Я уже было успокоился, но во втором туре за меня пс проголосовал никто! В чем дело, кого же на царство?

Тут заговорщик-республиканец Вовка подал голос: «Кто за парламент?» И все, кроме меня, дружно подняли руки.

Прощай, корона! Ты к ним — всей душой, а они тебе — республику.

«Довольны? Только не выйдет у вас ничего без сильной центральной власти в моем лице. Порезвитесь покамест — сами трон предлагать будете, а я еще подумаю».

Так и вышло. Сначала у меня на парте начали приземляться наскоро составленные декларации независимости вновь созданных государств, не более одного человека в каждом. Потом — настойчивые требования признания и заманчивые торговые предложения.

По Лионии промчался вихрь сепаратизма.

Я игнорировал всю эту пачкотню — смутное время нужно переждать. В каждом замке должно быть привидение. Но если количество духов переваливает за десяток и они начинают выяснять между собой «кто в доме хозяин», получится не готический роман ужасов, а съезд народных депутатов.

Через месяц меня полностью восстановили в правах на престол. Заговорщиков амнистировал — каждый имеет право на ошибку.

* * *

Какое государство без финансов?

Обрезки свинцовых кабелей из питерских проходных дворов и подвалов заменили серебро рудников Иоахимсталя. Не одну ложку в доме испортил — плавил в них свинец и отливал монеты в гипсовых формах. Дело нудное, и соседи но коммунальной квартире ругаются, ассигнации печатать куда как проще.

Берешь стиральную резинку, вырезаешь на ней герб и номинал в зеркальном изображении, линуешь школьную тетрадку на квадраты. Обмакнул печать в чернила — шлеп-шлеп, пожалуйте к кассе и не говорите, что король у вас жадный!

Растут накопления, повышается благосостояние, душа не нарадуется за подданных. Друг у друга всякую ерунду покупают, на уроках капиталы подсчитывают, ленточками пачки перевязывают.

Стоп! Первые миллионеры появились — прямая угроза финансовой стабильности государства, в котором торговать особенно нечем. Организовал «Королевский банк», зазывал народ высокими процентами. Они не поняли, что это такое; если промышленности нет — откуда дивиденды?

Ладно, были у нас «талеры», будут — «дукаты»! Новую печать вырезать недолго, талеры обменяем один к десяти.

Школьная уборщица узнавала о реформе первой, когда разноцветные бумажки начинали сыпаться в лестничный пролет с верхних этажей. Шваброй грозила, но королевский эдикт — сильнее.

* * *

После дукатов были «пистоли» и «кроны». Только рублей не было. «Лионский рубль» — не звучит. Это все равно что «монгольский фунт стерлингов».

Почти все в королевстве — дворяне. После нескольких лет повышений остались одни герцога.

Кроме палача — ему дворянство не положено. Он угрюмо сидел на первой парте и сочинял многотомный «Трактат о пытках и казнях». Предлагал испробовать на республиканцах, но я отказался.

Игорю дворянство досталось с трудом — он был рыжий. Я ему посоветовал добиваться положения в обществе через скупку недвижимости.

На уроках физики (я в ней никогда ничего не понимал) он передавал мне полшоколадки, за что к перемене получал рисунок собственного замка с названием, указанием точного месторасположения и правом владения за подписью монарха. Живи — мне не жалко. Скупив десяток замков, он нарисовал план табачных плантаций, которые собирался развести в колониях, и вопрос о дворянстве был решен.

Кардинал Александр, источенный завистью к славе Ришелье, был на несколько лет старше нас.

Изменилась Лиония. Появились ее контуры на обороте забытой настольной игры: холодные моря — на севере, вечные врага — на юге, горный хребет, мятежные колонии и ненадежные союзники.

Блистательной стала столица, город Лион (да нет, не французский, я уже говорил). Несколько видов с птичьего полета, вычерченных рукой кардинала, подтверждали это.

Готические башенки королевского дворца Вудрея, что стоял посреди парка на острове, омываемом безымянной рекой. С самой высокой башни виден мрачный замок Ирлингов (последнего короля этой династии отравили завистливые придворные за 150 лет до моей коронации). Позади замка — Нижний Город, известный своими игорными и прочими притонами. Не раз королевская стража притаскивала оттуда загулявшего кардинала в цивильном платье: «Они опять бузят, ваше величество!» Кардинал божился, что общался с народом или, того хуже, выслеживал сторонников мятежного принца Артура и вообще смотрел насчет крамолы.

Кто ему поверит, когда вся крамола в королевстве начиналась под чутким кардинальским руководством и им же потом подавлялась! Мятежный принц, в лице моего брата, действительно плел мелкие заговоры и обвинял меня в жестокости и властолюбии.

Я виноват, что у меня работа такая? За это Артур был сослан в колонии, где тут же поднял мятеж. Тогда я отыскал на карте маленькое графство, окруженное лионскими вассалами, где братец и просидел до конца игры. А кардинал тотчас написал «Воззвание к лионскому народу»:

«Герцоги, крестьяне и солдаты!

Не верьте мятежному принцу Артуру — он прокаженный и сумасшедший. При встрече обливайте его помоями и прочей дрянью. Этим вы можете снискать благоволение великого короля Лионского Генриха и добрейшего кардинала Александра!»

Тамбовский волк тебе «добрейший», а кто братца подначивал? Повесить бы тебя, но нельзя в хозяйстве без кардинала. Ведь он работал в маленькой заштатной типографии, где под шумок напечатал два тома с золотым тиснением: «История государства Лионского». Печатал он и еще кое-что, но об этом — потом.

Александру прощалось многое, даже сумасшедшая сестра Кырла (словотворчество — одна из кардинальских слабостей). Кырла с растрепанными волосами бегала по коридорам Вудрея, где царапала и кусала придворных.

* * *

Санкт-Петербург — город особенный. В семнадцатом году надели на него красный фанерный намордник из лозунгов и транспарантов, в двадцать четвертом картавую кличку дали. Дворцы, площади, особняки, и вдруг все это называется «Ленин град»! Однажды на гостинице одноименной в светящейся надписи погасла буква «р», скандал получился.

Город-призрак как будто затаился, но оскорбления не забыл — отольются еще вам, клопы красные, питерские слезы.

Фантазия разыгрывается на улицах Питера просто неудержимо. Михайловский замок очень похож на замок Ирлингов, вот у этого моста наемный убийца застрелил из мушкета моего отца, чем обеспечил мне быструю коронацию. На самом деле он позволил себе несколько язвительных замечаний насчет игры в Лионию, после чего я ему заявил, что буду чтить его светлую память, но к мнению покойников не прислушиваюсь. Когда матушка, в свою очередь, начала давать советы но части развития культурной жизни королевства, кардинал быстро составил указ, после которого королева-мать получила возможность заниматься культурной деятельностью в четырех стенах одного из лионских монастырей. Нелегка жизнь наша монаршья!

Мы шли большой компанией по набережной и горланили на мотив марша «Прощание славянки»:

Коммунисты поймали мальчишку,

Притащили в свое КГБ.

— Расскажи нам — кто дал тебе книжку

«Руководство к подпольной борьбе»?

Почему ты клевещешь на Ленина,

Обличаешь общественный строй?

— С… ть хотел я на вашего Ленина! —

Отвечает им юный герой.

Некоторые прохожие оборачивались, но большинству все равно — белые ночи, весь город на ногах, каждый поет что хочет. День с ночью перемешан, и Петропавловская крепость в такой серо-розовый цвет покрашена, что ни на одной палитре не подобрать.

* * *

Абстракционизм в искусстве — штука сложная. Один черный квадрат нарисует и в историю попадает. Другой красную точку в углу холста поставит и ждет признания всю оставшуюся жизнь. Не ровен час — сопьется с горя.

В нашей стране с абстракционизмом проще — нельзя. Нет, закона такого нет, но есть Союз художников, он и рисует как надо. А «как надо», ему говорят. Кто надо. Вот — строители БАМа в касках, та, что с цветочком, — строительница. Вот — колхозное стадо из восемнадцати коров и двух доярок. Вот — Ленин в плотном кольце народного окружения.

В 1970-м, к столетию вождя, была выставка достижений советской живописи в свете юбилея. Идет комиссия, проверяет, одобряет…

— Постойте, вернемся к той картине! Кто здесь изображен?

— Ленин.

— Что он делает?

— Перед народом выступает.

— А почему он, мать вашу, перед народом выступает, стоя на собственном мавзолее?!

Досталось, наверное, организаторам. Но абстракционистам доставалось больше. Еще Хрущев начал громить. В семидесятых самодеятельную выставку под Москвой бульдозерами раздавили. В Питере новости с художественного фронта — сводка боевых действий. Арестован, задержан, избит на улице неизвестными, уволен с работы, эмигрировал…

Помню выставку в одном Доме культуры на окраине. Очередь здание опоясала, народ чует, что здесь — что-то не совсем легальное, значит, интересно.

Одна картина запомнилась. Тюльпанов, «Ящик воспоминаний». Старинный комод с выдвинутыми ящиками, в одном — березовый лес, в другом — блестящие шестеренки, а на переднем плане — радужная лягушка с серьезной мордочкой. Читал, что у одною индейского племени есть обычай — носить с собой «мешок воспоминаний». Он состоит из множества кармашков, в которых — сосновые иголки, сухие листья, горсть земли, подобранные в тех местах, где с хозяином мешка произошли знаменательные события. Время от времени он открывает мешок и нюхает содержимое кармашков — запах лучше всего помогает вспоминать.

Мне — пятнадцать. Прибегает один такой абстракционист к нам домой — и к телефону. «За мной слежка. Я должен позвонить американскому корреспонденту!» Набирает номер — корреспондента нет. Снимает трубку через пять минут — телефон отключен. Мать ему: «Уходи проходными дворами. Они скоро будут здесь». Убежал.

Они явились минут через пятнадцать. Двое — в милицейской форме, остальные — серые, в штатском. Пока мать устраивала им скандал насчет ордера на обыск, один зашел в мою комнату. Серьезный.

— Ты здесь художника не видел?

— Сюда только художники и ходят.

— Ну, худой такой.

— Они все худые.

— С бородой.

— Они все бородатые.

— Та-а-ак, — гебист потерял терпение. — С этим все ясно. Молодой парень, а уже портишь себе будущее.

Ушли.

* * *

Весной 1976-го в мастерской активиста организации выставок Евгения Рухина среди ночи вспыхнул пожар. Он и еще два художника задохнулись в дыму. Кто мог среди ночи поджечь мастерскую?

Этим летом магнитофон в соседней комнате играл песню Бачурина:

Если падают рядом и голову гнут

От нужды или денежной жажды,

Оставляйте их сзади — пускай подберут

Их другие, упавшие дважды!

Мы живем в ожидании вишен,

В ожидании лета живем.

А за то, что одной лишь надеждою дышим.

Пускай нас осудят потом.

Еду в троллейбусе но Литейному, смотрю возле Большого дома двое автоматчиков. Странно, никогда раньше у здания ленинградского КГБ наружной охраны не было.

По городу слухи поползли — августовской ночью неизвестные расписали центр антисоветскими лозунгами: «КПСС — враг народа!», «Долой партийную буржуазию!», «Слушайте “Голос Америки”!» Самый большой, 50 метров длиной, был написан на Государевом бастионе Петропавловской крепости: «Вы распинаете свободу, но душа человека не знает оков!» КГБ всполошился.

Осенью их взяли: двух художников, мою матушку и крестную мою. Подвел их профессионализм: буквы лозунгов были выписаны чуть ли не каллиграфически. Гебистам сразу стало ясно, что здесь «искусство замешано». Круг подозреваемых сужался, и вот — все четверо оказались в Большом доме.

Моя матушка сразу отказалась от дачи показаний. Упрямая. Следователь ей ласково так говорит:

«Юлия Николаевна, прямых уник против вас нет. Но во время обысков на вашей квартире мы нашли достаточно нелегальной литературы. Не хотите садиться по этому делу — посадим но другому!»

С художниками было проще. Им пообещали, что если они раскаются, — выпустят женщин. Они поверили и раскаялись. Попали в лагерь. Мою матушку отправили в ссылку еще раньше подельников.

Взрослые, а не понимают, что нельзя с серыми по их козлиным правилам играть. Есть такая лагерная мудрость: «Крапленые карты не помогут, если играешь с блатными».

Из Воркуты мать бежала — хотела попасть на суд тех двух художников, успеть сказать им, чтобы не каялись. Не успела — поймали. Отправили назад в Воркуту, быстренько новый суд устроили. Заменили пять лет ссылки на два года лагерей. Под Иркутском. Местечко Бозой. Уголовный лагерь.

Мы с братом у нее на свидании были. Смотрю — у матери шрам через лоб.

«Это одна уголовница. Мы с ней повздорили немного. Когда повели нас на работы, я подошла к бочке с водой, чтобы умыться, нагнулась — увидела отражение, нож блеснул. Хорошо, что успела голову поднять, — она прямо в шею целилась. По по лбу скользнул. Другие женщины ее сразу скрутили, нож отняли. Шрам затянется, на нас все заживает как на собаках».

* * *

Учитель физики несколько лет назад приехал с «острова свободы» Кубы, где помогал братскому кубинскому народу строить социализм и зарабатывал на машину. На Кубе он получил солнечный удар, вернулся в нашу школу и стал парторгом.

Ставит мне физик очередную двойку и начинает:

«Некоторые говорят, что одна партия — это не демократия! Вот две партии — это да! Те, кто так говорит, скоро окажутся в психушке. Солженицын тоже хотел вернуть власть помещикам и капиталистам, а теперь в Америке коров разводит. Гы-гы-гы… Слушайте партию и правительство, и тогда все будет хорошо!» Он знал, что моя мать — в лагере.

Самые интересные люди в школе — это военруки. Везет нас один такой военрук на полигон сдавать зачет по стрельбе из автомата и напутствует: «Видите фанерную фигуру? Ты по ней стреляешь, а она: упадет-встанет, упадет-встанет… Как у молодого! Я — ваш руководитель, и курить при мне нельзя, но если тебе, дураку, приспичит — отойди вон за тую березу и кури, покуда у тебя дым из ж… не пойдет!» Остроумный народ отставные военные.

Собирают нас в военкомате на приписку — кому в каких войсках служить через два года. Потом все это забудут и перемешают, но порядок должен быть. Сидим, скучаем, а капитан нам политинформацию читает: «Кто скажет, для чего нам нужна армия?» Приятель, от скуки одуревший, поднимается и говорит бодрым голосом: «Давить гидру мировой контрреволюции!» — «Правильно!» Капитан доволен, все ржут.

Изречения одного военрука двое моих друзей, Троцкий и Ханурик, даже в записные книжки заносили. Рассказывает он про ужасы вьетнамской войны и приводит пример: «А во Вьетнаме водятся и произрастают такие птицы, что ты сидишь, а она сзади подойдет, цап — и крови нет!» До сих пор не пойму — про что это он?

Цинизм переполнял огромное туловище Троцкого доверху. На народного комиссара Лейбу Бронштейна он был не похож, кличку получил из-за схожести фамилий. Одной из его любимых забав было сбивать голубей на лету плевком. Иногда получалось. Зимой он носил пальто с меховым воротником и массивную цепочку от часов через пузо.

Манеры — тоже купеческие. Заходит Троцкий в гастроном, достает из кармана четыре мятых рубля и небрежно грассирует через прилавок: «Барышня, нам бы поллитровочку!»

Продавщица недоверчиво смотрит на его школьные брюки: «Рано тебе еще водку пить!» — «А что вы волнуетесь? — удивляется 16-летний купец. — Я же деньги плачу».

Отец его занимал не низкий пост на крупном предприятии, кажется, по партийной линии. Сынок считал себя убежденным монархистом.

На письменном столе — трехцветный российский флажок. Один раз я пришел к нему в гости. На тетрадном листе нарисовали Ленина в жилетке и с галстуком «кис-кис», сверху написали по старой орфографии: «Поганый большевикъ» и расстреляли вождя мирового пролетариата из пневматической винтовки. Отец его дверь приоткрыл, зубом цыкнул: «Развлекаетесь? Ну-ну…»

Во время молодежных попоек у него на квартире заводили пластинку с речами Брежнева. Причем вращали ее пальцем в обратную сторону. Сначала — аплодисменты, а нагом до боли знакомый голос генсека серьезно так говорит: «Мамзынь! Пурегу-го…»

Разворачивают ребята праздничный выпуск «Правды», а там — призывы, штук семьдесят. Например: «Да здравствует нерушимое единство рабочего класса Советского Союза и республики Бангладеш!» Ну как за это не выпить? За каждый призыв — по стакану. До конца редко доходили — призывов больно много.

Висит Троцкий после одной такой правдинской передовицы на ванне, а на голову ему вода тоненькой струйкой льется — отмокает. В это время другой участник прибегает и начинает в эту же ванну блевать.

«Сильнее струю!» — шепчет Троцкий. Сосед по ванне удвоил усилия.

«Да не эту…» — бессильно шевелит пальцами хозяин квартиры.

На уроке истории училка спрашивает: «Чем отличился Черчилль во время подписания Версальского мирного договора?» Троцкий руку тянет: «По его инициативе вокруг Советской России был создан “санитарный кордон”, чтобы предотвратить проникновение в Европу большевистской заразы».

«Садись, пять!»

Еще он любил заниматься антисоветской деятельностью — писал протесты, читал их мне наедине, а потом собственноручно уничтожал. Политика — политикой, а жить тоже хочется.

Ханурик получил свою кличку более сложным путем — прогулял субботник. Преподаватель труда после этого в классе выступает: «Все честно трудились, и только такие ханурики, как Волков…» Так он Хануриком и остался. Ханурик с Лёником любили делать «фурру». Знаете, что такое «фурра»? Берется газета «Известия», сминается в пышный комок и засовывается в водосточную трубу в проходном дворе. Потом поджигается — тяга сильная, в трубе раздается вой и грохот. Местные жители высовываются из окон с недоумением и беспокойством на лицах. Вот и вся «фурра».

Предыдущие поколения удивляются: «Почему вы все — такие циники? Мы были другими…» Вы лучше посмотрите — в каком виде вы нам страну оставили, и перестанете задавать глупые вопросы.

На квартире у Кардинала чуть ли не каждый вечер собиралась одна богема да оппозиция. Иногда — подписи под протестами собирали, иногда — об индийской философии беседовали. А когда начиналось застолье, появлялся рыжебородый священник отец Лев. Он, разглаживав бороду, поправлял очки и басом произносил первый тост: «За освобождение Матери-родины нашей от кровь сосущих коммунистов!»

Один раз захожу — вся компания вдоль стен расселась, глаза закрыты и молчат. Что это с ними? Местный экстрасенс Тараканов мне шепчет:

— Мы медитируем! Это очень просто — поднимаешься над подсознанием и разглядываешь его сверху. Присоединяйся!

— Спасибо. Чего я в этом подсознании не видел?

Квартира у Кардинала — коммунальная. Идет но коридору соседка тетя Вера. Настоящая соседка: на плечах — халат, на голове — бигуди, в зубах — сигарета, в руках — кастрюлька. Сашка ее за рукав хватает и в комнату тащит:

— Тетя Вера, скажите, пожалуйста, кто мы такие?

Тетя Вера сигарету изо рта вынимает, обводит ею всех собравшихся и заявляет трескучим голосом:

— Вы все — контрики! И работаете на ЦРУ!

— Спасибо, тетя Вера, можете идти.

Когда гебисты у них обыск устроили, первым делом — на кухню, где помойные ведра стоят. «Какое из них, — спрашивают, — ваше?» Кардинал не сплоховал — на соседское показал. Гебист манжеты белые отдернул, газетку расстелил, мусор на нее высыпал и копается. Нашел бумажку, на которой только одна фраза написана: «Витамин В получили…» И сразу ее в протокол. Будет работа для дешифровщиков.

Сашка неплохо рисовал. Особенно — комиксы. Например, замечательную историю в картинках о том, как два английских шпиона украли из мавзолея набальзамированного Ленина, распилили на куски и продали на аукционе «Сотбис».

Второй комикс мы рисовали вдвоем. Плыло Политбюро ЦК КПСС через Море кризисов к сияющему Солнцу коммунизма, а диссиденты-пираты взяли их кораблик на абордаж, сварили всех и съели.

Это творение гебисты назвали в протоколе так:

«Восемь рисунков иносказательною содержания, на одном из которых имеется надпись “коммунизм”».

Свод законов Лионского королевства визитеров в сером заинтересовал: «Так, Закон о бунтах… повесить… четвертовать… Оч-чень интересно!»

Одновременно прошел обыск у нас на даче — кроме всякого барахла забрали пачку лионских денег последнего выпуска. «С этого начинается фальшивомонетничество!» — серьезно заметил лейтенант моей бабушке.

* * *

Вижу — Кардинал что-то придумал, ногти грызет.

— Ну, — говорю, — что скажешь?

— Дело, — говорит, — нужно делать!

— Правда?

— Нот, я серьезно, у меня идея есть — мы сделаем листовки! Я уже начал — текст подходящий имеется. Все это потрясающе просто: мы вырежем буквы на стиральных резинках и напечатаем листовки чернилами!

— Это слишком похоже на лионские деньги…

Он полез в камин, не топленный со времен Кронштадтского мятежа, и извлек из его недр несколько резинок с вырезанными на них гигантскими буквами.

— Да, таким шрифтом театральные афиши печатать не стыдно — за версту прочитать можно. Какой же величины будут эти листовки?

— Зря иронизируешь, текст будет короткий и радикальный, вот! — Кардинал положил на рояль листок с образцом текста.

Он был действительно недлинный: там предлагалось, не откладывая дела в долгий ящик, покончить со всякой коммунистической нечистью. Приступать — сразу же по прочтении листовки, которая начиналась словами: «Граждане! Решительный час настал!»

— А ты уверен, что он настал?

— Я тебе повторяю: настоящая листовка должна быть именно такой!

Мы проспорили несколько дней, прежде чем он согласился изменить текст на более умеренный и выбросить свое резиновое творчество.

За составление текста и техническое исполнение взялся я, распространять договорились вместе. Текст получился — в правозащитном духе, озаглавлен: «Свободу политзаключенным!» Вкратце говорилось о том, что в стране, которую «кремлевские лицемеры» называют самой демократической в мире, в лагерях и спецпсихбольницах томятся тысячи политзаключенных только за то, что осмелились открыто высказывать мысли, неугодные правительству.

«Свободу Осипову, Огурцову, Марченко, Буковскому, Твердохлебову, Гинзбургу, — говорилось в конце. — Свободу всем 2000 политзаключенных в СССР!» Что их было больше — мы не знали.

Достали банку типографской краски — набор «Юный гравер» тогда еще был в продаже. Текст я вырезал на линолеуме.

За стенкой, в большой комнате, взрослые снова спорили о политике. Говорят: «Нельзя в этой стране ничего изменить. Уезжать надо!» — «Нет, — отвечает другой, — нельзя уезжать, но и менять ничего не надо, а то еще хуже будет». — «Вот-вот, — включается третий, — давайте лучше помедитируем!»

В соседней маленькой комнате я резал клише, а Сашка стоял на стреме. Чуть кто запишет — клише газетой закрываем, сверху — бутылку вина и два стакана. Спивается молодежь в условиях развитого социализма.

В ноябре клише было готово. Вместо валика для нанесения краски мы использовали медную трубку. Раскатывали тонкий слой краски на куске оконного стекла, наложенный на клише лист бумаги просто проглаживали рукой с обратной стороны.

Вскоре Александр вполне овладел техникой печатания и начал производить листовки в огромных количествах. Многие из них почему-то получались с неровной черной каймой по краям. Клише стиралось, и буквы теряли четкость.

Все идет по плану, но однажды встречаю Кардинала в сильном душевном расстройстве:

— Ты слыхал? Буковского на Корвалана обменяли. Неактуально получается.

Он всю ночь сидел над кипой готовых листовок и шариковой ручкой вычеркивал оттуда фамилию «Буковский», о чем с гордостью сообщил мне в мой следующий приход.

— Ну, это на тебя похоже, ты мне лучше скажи, что это такое? — Я поднес к его глазам два скомканных черновых оттиска. — В углу нашел. Ты забыл, что квартира коммунальная, а всего три месяца назад здесь обыск был?

— Это я по рассеянности.

— Знаешь, во сколько лет нынче обходится рассеянность?!

Этот случай повторился еще несколько раз при разных обстоятельствах. Мы ухитрились нарушить чуть ли не все правила конспирации, какие существовали. Может быть, поэтому нас и не поймали.

Летом 1977-го меня не было в городе, когда Кардинал вместе со своей 14-летней сестрой расклеил наше творчество по проходным дворам и раскидал по почтовым ящикам. Если «сумасшедшая Кырла» не врет — одна листовка была приклеена к стене Большого дома.

«Всемогущий КГБ» нас не обнаружил. Но набор! «Юный гравер» исчез из продажи.

Есть такая напасть в России — тамбовские интеллигенты. Конечно, интеллигент может быть совсем и не из Тамбова, а из Урюпинска. Чувствует свое интеллектуальное превосходство над земляками, всю жизнь мечтает вырваться из болот а провинции, и весь смысл его жизни состоит в изобретении теории. Маленькой, но своей.

Смысл этой теории в том, как снасти человечество от всех современных напастей. Или — почему это человечество от этих напастей спасти невозможно и как можно вычислить, когда это вышеуказанное человечество окончательно погибнет. Более скромные ограничиваются масштабами страны — как ее снасти или почему ее спасать не нужно.

Когда теория готова, тамбовский интеллигент облекает ее в форму рукописи и везет в столицу, где представляет столичным интеллигентам. Те за голову хватаются: «Уже шестая тамбовская теория за неделю! Так нам никакого времени не останется на медитацию и бурный алкогольный протест с последующим непротивлением злу силою!» Зазнались, гонят провинциалов со двора. Не страшно, потому что истинная цель тамбовского интеллигента — переправить свою теорию на Запад, лучше — вместе с автором.

Тамошние советологи в восторге: «Инкредибл! Такая глушь, и вдруг — теория!» И давай докторские работы по тамбовским теориям писать, лекции читать, президентам советовать. «Как известно, согласно теории Блямского…» Но перед этим тамбовскому интеллигенту нужно с кем-то поскандалить, чтобы советологи заметили, что он за теорию страдает. Это не так уж сложно — среди советологов своих тамбовских интеллигентов хватает.

Главное в теории — оригинальность, а то не заметят. Один такой теоретик вот что надумал: «За семьдесят лет большевики так испортили Россию, что ее дальнейшее пребывание на нынешней территории — неуместно, а посему страну нужно перенести на другой континент!»

Другой привез к нам в Питер свою теорию в трех томах. В первом он в литературной форме доказывал, что русских вообще не существует, отчего и происходят все наши российские беды. Все мы — случайное смешение разных народов, испокон веку промышлявших грабежом. Вот откуда, к примеру, в русских сказках — Баба Яга в избушке на курьих ножках? Это — воспоминание о финских племенах, с которыми наши предки воевали и в полон продавали. Сидит старушка-финка в своем домике на сваях, кашу варит. А коварный Иван-царевич все норовит к ней в избушку влезть, пограбить и продать бабушку в турецкий гарем.

Второй том — фантазия о том, сколь ужасен русский бунт, «бессмысленный и беспощадный», — устроили в провинциальном городке революцию, а вместо свободы получили кровавый террор и хаос.

«Вообще-то, — говорит теоретик, — от России скоро ничего не останется, вымрут все. А вместо русских заведутся на территории СССР огромные крысы. Метр душной и смышленые — куца русским до них!»

Третий том этим крысам и был посвящен. Попросил интеллигент свою теорию на Запад переправить, матушка согласилась. А теория — но дороге потерялась. Расстроился интеллигент. А я — нет.

Спросишь у такого теоретика: «Как жизнь в Тамбове? Чем там люди живут, чего желают?» А он в ответ фыркнет: «Не живу я в этом Мухосранске, только нахожусь. Я общаюсь исключительно с избранным кругом людей и работаю над своей теорией».

Лег пять назад наткнулся я в крупной английской газете на еще одну теорию такого тамбовского интеллигента — из Оксфорда. Знаете, что он там пишет? Русским всегда была свойственна тяга к секретности. А происходит это оттого, что секретность — старая практика Православной церкви. Посмотрите — во время богослужения православный священник большую часть службы проводит за закрытыми Царскими вратами, появится ненадолго, скажет, что надо, — и снова назад. От этого все и пошло — русские правители скрывают за секретностью свою некомпетентность.

Другая теория еще лучше: русские всегда будут нацией рабов, потому что в младенчестве их туго пеленают. Вот они и привыкают к скованному состоянию и проносят эту привычку через всю свою нелегкую жизнь!

Читает такую теорию в глянцевой обложке номенклатурщик на своей даче. Тяпнет рюмочку «Смирновской», икоркой отечественной закусит, секретаршу-комсомолку ущипнет и головой закивает: «Верно этот пишет — нация рабов! И без нас ей никак нельзя — разбалуется, анархию разведет, войны разные гражданские… Одна уже была — и хватит!»

Вообще-то тамбовский интеллигент может жить в Москве, Питере или Нью-Йорке. А просто интеллигент — в Тамбове. Если он просто своим делом занят и меняет мир вокруг себя по мере возможности. Но о них меньше слышно — они теории не изобретают, все больше практикой занимаются.

* * *

Дедушка в поле гранату нашел,

Поднял ее — к сельсовету пошел.

Взял да и бросил гранату в окно!

Дедушка старый — ему все равно…

Евгеньич рассказывает:

— В спецпсихбольницах не только сумасшедшие и диссиденты сидят. Туда вообще часто сажают людей за неординарные поступки. Например, во время очередной отсидки встречаю я мужичка. Вроде — нормальный, на диссидента тоже не похож. «За что?» — спрашиваю.

«Да, — говорит, — побили меня в милиции, я и осерчал. Взял ночью канистру с бензином и подпалил отделение! Получилось — удрал. Мне понравилось, я решил продолжать. Девять штук спалил, пока поймали!»

Отправлять старика под суд — значит признать, что парод чем-то недоволен, получается — «акт терроризма», скандал. Его — в психушку.

Вышел я из спецпсихбольницы, занялся диссидентским движением. Через некоторое время забирают меня снова. В психбольнице встречаю старою знакомого: «Неужели до сих пор сидишь?» — «Нет, — говорит, — выпускали. Но уж больно мне это дело с отделениями понравилось. Двадцать семь сжег, снова взяли».

Другой старик шутку почище устроил. Приходит он к председателю колхоза и просит материала — крышу починить, прохудилась. Тот отмахивается: «Много вас таких! Некогда…» Старик просил, просил, потом надоело ему. А в тех местах, где во время войны фронт проходил, на руках у населения немало оружия осталось — по огородам закопано. Старик выкатил из сарая пушку-сорокапятку, навел, поплевал на пальцы и первым же снарядом снес с сельсовета крышу. Не серди народ, председатель!

Еще один случай рассказал мне свидетель — человек из той деревни, где все и произошло, в начале шестидесятых.

Хрущев тогда кукурузой увлекся, ему все равно, что она в русской средней полосе не вызревает — сейте, и все туг! Кукуруза в полях гниет, под рожь и пшеницу посевных площадей не хватает, а зерно государству все равно сдавать надо. Забирали все вплоть до семенного.

Одному колхознику все это здорово надоело. Откопал он на огороде винтовку, пришел к председателю колхоза и спросил: «Какой калибр?» Тот отвечает, хотя и побледнел: «Семь шестьдесят два!» — «Правильно. Так вот, если снова все зерно сдашь, а мужикам не оставишь, первая нуля — твоя. Я пока в лесу буду, если наказ не выполнишь — навещу».

И ушел в лес. Делать там особенно нечего, мужик в соседний колхоз пошел, тот же номер повторил с тамошним председателем. Короче — обошел все колхозы района.

Через некоторое время в области всполошились — район поставок не сдаст. Председатели боятся, что если раздадут зерно колхозникам — попадут под суд, а сдадут государству — придет мужик с винтовкой.

Прислали спецгруппу КГБ, чтобы поймать партизана. Но лес — большой, а мужик — один. Долго ловили, пока дознались, к какой бабе в какой деревне он под вечер иногда наведывается. Там и схватили. Что дальше с ним было — история умалчивает.

Сам Евгеньич провел в спецпсихбольницах почти девять лет. Из них год — в одиночке. Занимался диссидентским движением, создавал независимый профсоюз. Пытался отстроить независимую печатную базу — изобретал множительную технику. Однажды создал портативное печатное устройство с валиком из презерватива. КГБ на обыске забрал. Ему говорят: «Делай снова!» Он отказывается: «Эту систему копировать уже неинтересно. Нужно новую придумать!»

Евгеньич никогда ничего до конца не доделывал.

Еще он любил учить всех соблюдению конспирации: как прятать литературу, как уходить от слежки, как вести себя на допросах. Но сам он эту конспирацию нарушал при каждом удобном случае.

Евгеньича, Альку, Левку и еще одного их товарища в КГБ называли «Ленинградская банда» и очень опасались.

Почему? Они были непредсказуемы.

Диссиденты — люди честные и смелые. Напишет такой человек протест, потом еще один и попадет в лагерь. Другой напишет протест в его защиту и тоже попадет в лагерь. Потом первый выйдет из лагеря и будет писать протест в защиту второго. Здесь КГБ все попятно.

С «Ленинградской бандой» неприятностей гораздо больше.

Во время одного из многочисленных арестов в кармане у Евгеньича обнаружили горсть шариков от подшипников.

— Зачем это вам? — удивился милиционер.

— Знаете, — говорит Евгеньич, — я увлекаюсь йогой. Эти шарики очень помогают для концентрации внимания. Берешь его и смотришь, смотришь…

— Как же, как же, — хмыкнул гебист, стоявший за спиной, — вы поищите получше — у него должна быть рогатка!

Евгеньич считал, что рогатка — самое страшное оружие, не подпадающее ни под одну статью Уголовного кодекса. Стальной шарик, выпущенный из рогатки умелой рукой, пробивает фанерную дверь.

Однажды ночью выруливает «Ленинградская банда» на машине на Лубянскую площадь и открывает из рогаток беглый огонь по окнам здания КГБ. Говорят, окна там бронированные, вреда большого быть не может, но ощущение — приятное.

Решил Евгеньич с компанией денег подзаработать и подрядился в подмосковном колхозе строить не то сарай, не то барак. В Москве за диссидентами слежку организовать — два пальца замочить. А как в деревне, где все друг друга знают? Скоро дознались друзья, что через два дома от них поселился еще один москвич, никому в деревне не знакомый. С людьми общается неохотно, чем занимается — тоже непонятно.

Тогда Евгеньич с Левкой отправились в лес и срубили там дерево с развилкой. Притащили во двор своего дома и вкопали в землю. Раздобыли резиновый шланг, укрепили, и получилась у них самая большая в мире рогатка. Когда стемнело, направили они рогатку на дом подозреваемого, вложили кирпич, натянули вдвоем и выпалили.

Смертоносный снаряд пролетел сто метров и с грохотом пробил крышу дома гебиста. Потерпевший выскочил из дома в расстроенных чувствах и начал искать виновников повреждения крыши в ближайшей канаве — кто мог представить себе, что кирпич пролетел столь длинную дистанцию?

Через полчаса незнакомец успокоился и снова отправился спать. Евгеньич с Левкой нашли второй кирпич и повторили эксперимент. Бедного гебиста чуть не довели до нервного припадка.

«Ленинградская банда» играла с серыми не по правилам.

* * *

Лето кончалось. Ловить черных карасей на торфяных прудах надоело. Прочел все книги в доме и уже собирался отправиться в Питер, как вдруг обнаружил за шкафом старую книжку без обложки — «История Мексики».

Читать все равно больше нечего. Через двадцать страниц я понял, что окончательно запутался. Какой президент какого сверг? Для подсчета государственных переворотов потребуется калькулятор. Воюет один «освободитель» против другого, видит — деньги кончаются. Тогда он продает кусок страны Соединенным Штатам и на вырученную сумму воюет дальше.

Меня заинтриговал такой эпизод. Группа заговорщиков решает избавиться от мексиканского правительства, чтобы самой стать таковым. Снайпер-злоумышленник убивает одного из министров. Весь кабинет собирается на похороны, не ведая, что соседние со свежей могилой склепы плотно набиты динамитом. В результате небольшого кладбищенского фейерверка у Мексики — новое правительство!

Я вспомнил мужиков-террористов из рассказов Евгеньича. Почему все это кончилось ничем? В 1969-м в Москве, у Боровицких ворот, лейтенант Ильин стрелял в Брежнева — ошибся и выскочил не на ту машину. В народе тогда шутка ходила: «Пуля попала Брежневу в лоб и рикошетом ранила шофера».

Потому что здесь — не Мексика. Ухлопают диктатора в Латинской Америке — ему на смену придет другой, с либеральными намерениями — от страха. Или революция случится. Или… иностранная интервенция. Много вариантов.

Но если даже все Политбюро во время ноябрьского парада прихлопнет рухнувшей Кремлевской стеной — ничего не изменится! Номенклатура автоматически выдавит из себя новое Политбюро с одинаковыми лицами, дикцией и двойными подбородками. Заодно проведет «усиление дисциплины», под шумок пересажает всех неблагонадежных.

Когда диктатор — сильная личность, его смерть может многое изменить. А если диктаторов выпускают конвейерным способом, хотя и с небольшими недоделками?

* * *

С чем можно сравнить номенклатуру? Наверное — с мафией. Тоже круговая порука, неразборчивость в средствах, свои внутренние законы, строгая иерархия.

Но мафия обычно чем-нибудь торгует: наркотиками, оружием. Номенклатура только потребляет и производит себе подобных. У мафии есть мозг — «Крестный отец», у номенклатуры — только Центр.

Скорее всего, она похожа на примитивное животное, обладающее большим количеством нервных окончаний и сильно развитым инстинктом самосохранения. Он ей мозг и заменяет.

Номенклатура может перекрашиваться до бесконечности и придумывать себе новые названия, но сути своей не изменит никогда и, безошибочно почуяв опасность, автоматически выбросит вперед свое защитное щупальце.

Это они — серые. Их бесполезно ненавидеть. Оловянные солдатики под командой одноклеточного организма. Тоже — заменяемы сверху донизу. Им хотелось бы быть похожими на Джеймса Бонда, гордо говорить, что «защищают государство» или, еще нелепее, — «служат Родине», слепо выполняя приказы животного, которое довело страну до ее нынешнего состояния.

По законам жанра, джеймсы бонды на Лубянке не живут.

* * *

Ствол сухого дерева неясно выделялся на фоне серого неба. Я передернул затвор и прицелился в разветвленную вершину. Выстрел — приклад немецкого карабина ударил в плечо. Промахнулся… Пуля оказалась трассирующей и огненной змейкой пронеслась над болотом. Рядом грохнула трехлинейка брата.

Хозяин лагеря ткнул шомполом в землю и достал из тайника полиэтиленовый пакет с патронами.

— Это — тебе, немецкие. Для нашего карабина сейчас поищу. В ту сторону можете стрелять сколько хотите — там селений нет. Вправо не надо — дорога.

Стреляли долго, пока патроны не кончились. Ничего, еще наберем — здесь их больше, чем ягод. Некоторые перезарядить надо. Подсушить порох, заменить капсюли.

* * *

Автобус на Новгород. Евгеньич договорился с водителем, и тот высадил нас недалеко от границы района. На будущее мы условились — если Евгеньич будет на «базе», он засунет между металлическими буквами «Новгородский район» пустую пачку из-под папирос «Север». Он только их и курил.

Недалеко от «пограничного камня» — тропинка.

— Вы из Ленинграда? — спросил парень в черной куртке. — Вас ждут на поляне.

Их было двое — Хозяин и Второй. С Евгеньичем они знакомы, мы — представились. Третий подошел попозже.

— Ну, ребята, дорога короткой не будет. Пошли!

Сколько было километров от шоссе до лагеря? Кажется, девять. Осень. Заденешь куст — попадешь под холодный душ. К концу путешествия промокли основательно.

— Где-то здесь. Не прозевать бы поворот… Вот — ориентир! Теперь направо.

На развилке тропинок из земли торчала лошадиная кость. Это и был «ориентир».

Прогалина. Низкая зеленая поросль. Над ней возвышалась фанерная табличка: «Внимание! Местность заражена, ваше пребывание здесь — опасно!»

— Что это?

— Не обращай внимания, это я поставил, — роняет на ходу Второй, — чтобы грибники и охотники не мешали. Скоро вторая будет: «Мины». Тоже моя работа.

Не совсем вранье, дорога, по которой идем, — и вправду заминирована.

Я автоматически посмотрел под ноги.

— Не бойся — мины противотанковые. Чтобы сдетонировало, твоего веса точно не хватит!

Речушка называлась Кересть. Мелкая: прямо вброд перейти, хотя и рискуя зачерпнуть холодной осенней воды сапогом, можно через островок — там речные рукава уже, перепрыгнуть несложно.

На островке валялась ржавая немецкая каска. Я поднял ее, а Хозяин — через плечо:

— Оставь, здесь этого добра достаточно!

Мы пришли. Мелкое озеро, потухший костер, в стороне, за деревьями — ветхая избушка без дверей, пол — земляной.

Проводники на несколько минут исчезли. Когда вернулись, у одного на плече оказалась трехлинейка, у другого — немецкий карабин.

— Ты хотел пострелять? — Хозяин передал мне оружие.

Костер из сырых веток — необходимость, но мучительная. Все хотят высушить одежду и согреться, а костер — дымит, не греет. Да еще ветер — только нашел бездымное место, а он переменился и гонит дым в новом направлении.

Наконец разгорелся. Я повернул карабин к свету и разглядел на темном металле фабричное клеймо: «Ческословенска Зброевка».

— Чешский?

— Да. — Хозяин подбросил в огонь подсохшую ветку. — Во время оккупации Чехословакии там выпускали оружие по немецким образцам. Видишь — ложе и приклад как будто выщерблены? Качество дерева хуже, чем у немецких. Настоящий карабин «Маузер 98К» — с ложем из бука. Тот сколько хочешь в воде пролежит — не сгниет.

Село Мясной Бор. В январе 1942 года войска Волховского фронта прорвали здесь оборону немцев. Но, втянувшись в горловину прорыва, 2-я Ударная армия оказалась в гигантском мешке — 19 марта противнику удалось закрыть проход у Мясного Бора. 20 марта в окруженную армию прибыл генерал-лейтенант Андрей Андреевич Власов, 16 апреля он принял командование 2-й Ударной армией.

Не хватало боеприпасов, два месяца армия находилась на голодном пайке. В пищу шли древесные почки, березовая кора, кожаные части амуниции.

В течение месяца Власов командовал обреченной армией, пока наконец 14 мая 1942 года не получил директиву Ставки: «…Отвести 2-ю Ударную армию из занимаемого района». Поздно. От армии почти ничего не осталось. Здесь неподалеку когда-то был сарай, в котором прятался Власов. Когда немцы подошли близко, он вышел и сказал: «Не стреляйте! Здесь — Власов…» Потом — плен. Согласие возглавить Русскую освободительную армию. Почти миллион добровольцев. Немцы боялись и оттягивали создание РОА до самого конца войны. Потом, в 1945-м, добровольцы Власова освобождали Прагу от тех самых немцев, которым должны были служить. Американцы же выдали генерала подошедшим советским частям. Военный трибунал и казнь в подвале…

А началось все здесь — в Мясном Бору.

— Если тебя история интересует, вот, возьми! — Хозяин достал из записной книжки рассыпающийся желтый листок. — Немецкая листовка, ребята в блиндаже нашли.

На одной стороне изображен красноармеец, воткнувший винтовку штыком в землю и «радостно идущий сдаваться». Подпись: «Вы окружены со всех сторон! Ваше положение безнадежно. Спасайся, кто может!»

На обороте: «ПРОПУСК. Немецкие офицеры и солдаты окажут перешедшему хороший прием, накормят и устроят на работу. Пропуск действителен для неограниченного количества переходящих на сторону германских войск командиров и бойцов РККА. (Перевод на немецкий смотри рядом.)».

История…

* * *

Мы у трофейщиков. Так называют себя те, кто занимается незаконным промыслом выкапывания из земли и реставрации оружия на местах боев Второй мировой. На их жаргоне это называется просто — «копать».

Живет в Ленинграде или Новгороде парнишка, учится или уже работает. Раз или два в год выезжает сюда, один или с группой таких же «трофейщиков». Часто группы собираются уже на месте. У каждой — свой лагерь, часто — свой участок. Из-за права на участок, бывает, разгораются нешуточные столкновения вплоть до перестрелок. Стреляют, однако, поверх голов — для устрашения. Но не это — главная опасность.

Раз-два в год здесь проходят саперы. Ищут и вывозят мины, снаряды и все, что может взорваться. Хуже — если саперы вместе с милицией устраивают на трофейщиков облавы.

Но в лесу трудно доказать, что парнишка виновен в «незаконном владении оружием». Идет он по лесу с автоматом на плече. Хватают, хотят акт составить. А он им:

«Только что нашел, нес вам сдавать, не успел. В чем проблема?»

Хозяин рассказывал, как одним летом приехали сюда саперы с грузовиком. Дорога узкая, далеко в болото не заедешь. Нагрузили они машину железом, едут назад. А местные трофейщики заложили на дороге две противотанковые мины и взорвали. Подъезжает грузовик к воронке — дальше не проехать. Из леса кричат: «Если еще мешать будете, устроим шутку похуже!»

Летом над «трофейным лесом» летают пожарные самолеты. У каждого под крыльями — две картонные бочки с водой. Заметит летчик в лесу дымок — и сбрасывает на возможный очаг возникновения пожара свой мокрый груз. Однажды группа трофейщиков развела костер — отдыхают, кашу варят. А самолет-пожарник костер заметил, спикировал — и стоят трофейщики все мокрые у потухшего очага. Один парень не стерпел, схвати винтовку — и прилетел летчик на аэродром с пулевой пробоиной в крыле.

Раскопала трофейная группа немецкий блиндаж с эсэсовским обмундированием. Оно неплохо сохранилось. Нарядились, каски подобрали и вышли на шоссе. Едут машины, вдруг — из леса выходит отряд эсэсовцев и строем идет но дороге! Водители чуть с ума не сошли. Интересно, что они потом дома рассказывали — что встретили заблудившихся с войны немцев?

Основные инструменты трофейщика — щуп и крюк. Щуп — это деревянная жердь с привязанным на конце шомполом. Крюк — тот же шомпол, только согнутый. Подходит трофейщик к воронке от снаряда, видит — грунт тинистый. Значит — можно искать. В тине металл сохраняется хорошо, она воду не пропускает. Трофейщик начинает втыкать щуп в края воронки и слушать — по звуку нужно определить, дерево или металл. И какой металл. Если звук подходящий, в воронку запускается крюк, которым извлекается — винтовка, автомат, каска и так далее.

Редкая, но цепная вещь в этих местах — маленький переносной насос. Им можно откачивать воду из воронки, и тогда работа облегчается. Но достать насос и спрятать его так, чтобы не нашла конкурирующая группа или саперы, — непросто.

Блиндаж — это поросший кустами холм. В случае обнаружения есть два способа добраться до содержимого: раскопать слой земли, а он может быть не один метр толщиной, или — взорвать. Второй способ проще — мин и снарядов вокруг достаточно. Но если в блиндаже окажется склад боеприпасов и они сдетонируют, осколки, комья земли и камни могут накрыть взрывавшего на довольно далеком расстоянии. В таких случаях «взрывники» надевают на голову каски и выискивают трос для инициации взрыва подлиннее.

Зачем все это? Для некоторых — романтика: съездить в лес, пострелять из боевого оружия. Для некоторых — заработок. Они могут стать настоящими экспертами но оружию. Хорошо сохранившийся немецкий пистолет «вальтер» или «парабеллум» на черном рынке стоил в то время до 70 рублей. Столько же — пулемет. Повезет, если удастся найти знаменитый «МГ-42». Брат Евгеньича, сам старый трофейщик, рассказывал, что очередью из него подстригал кусты. «Только лента руку царапает — слишком высокая скорострельность». Другие торгуют нашивками, значками и прочей военной атрибутикой. Самый мерзкий вид — мародеры-гробокопатели, эти за золотыми зубами охотятся.

Наши проводники — как будто оружейники. Но много о себе не рассказывают, нас не расспрашивают. Здесь, в лесу, — свой кодекс поведения.

Мы сюда приехали совсем за другим.

В конце семидесятых наметился конец диссидентского движения. Многие эмигрировали, другие — в лагерях. Шеф КГБ Юрий Андронов, чувствуя скорую смерть Брежнева и свое вступление на партийный престол, чистил страну от оппозиционных элементов с особым усердием. «Разрядка» кончалась, на протесты Запада обращали все меньше и меньше внимания — скоро начнется Афганистан и новая «холодная война».

Капитан КГБ Виктор Орехов, тайно помогавший диссидентам, предупреждал о предстоящих арестах, было известно даже, в каком порядке кого будут арестовывать. Не избежал этой участи и он сам.

— Сколько это продлится? — спросил я у Евгеньича.

— Один год.

— Не может быть, почему?

— Экономика разваливается. Правительство отказывается проводить реформы, наоборот, — наступает новый «зажим». Скоро все это кончится хаосом. Нам нужно только переждать этот период. Для этого необходима база, где можно будет отсидеться, наладить типографию…

— Год? Не верю. Спорим на рубль, что это продлится дольше?

Мы поспорили. Но базу нужно было строить.

* * *

Когда улеглись спать на полу избушки, я положил карабин рядом.

Проснулись. Первым делом стер с него рукавом росу и вышел наружу. Утро обещало еще один мокрый день. Не вставать же в «трофейном лесу» по будильнику. Березу — на мушку. Огонь!

Возле тропинки через болото, покосившись, стоял вросший в мох ржавый миномет. Проходя мимо, я толкнул его рукой. Он скрипнул суставами и уставился жерлом в сторону лагеря.

Привал — возле колодца. Его немцы вырыли. Неподалеку — брошенная ими походная кухня. В стороне, за деревьями — немецкое кладбище. Ряд обложенных кирпичом могил. Они собирались своих после войны в Германии перезахоронить — немецкий порядок…

Отправились с Хозяином взглянуть на окрестности. Поляна изрыта воронками. Вокруг, между чахлых кустов, на кочках, в траве — черепа, черепа, черепа…

Это — наши. Семьдесят девятый год. Тридцать семь лет они лежат здесь незахороненные. А Брежнев переиздает книгу своих военных воспоминаний.

Я поднял на краю воронки черную летучую мину: «Может, пригодится?»

— Осторожно, она в хорошем состоянии! Уронишь…

Я бережно положил ее на землю.

Место для базы выбирали так, чтобы никто случайно не набрел. Краем озера идти до толстой березы на мыске, потом — направо, и пройти напрямик, через густой еловый лес. Мертвый. Почти все деревья сухие.

Выбрали пять елей и начали прибивать жерди прямо к ним. База получалась пятиугольная, смахивала на Пентагон.

Прежде чем разжечь костер на новом месте, Хозяин несколько раз ткнул в землю шомполом.

— Это здесь не лишнее. Бывало так, что разожгут неопытные трофейщики костер без проверки грунта, а там — снаряд или граната. Земля разогреется, и ужинать будет некому.

Мои знакомые обезвредили восемь мин-летучек, просверлили дырки и положили в костер, чтобы тол выплавить — он от огня не взрывается, только горит. Но одна из мин была с дополнительным детонатором — проглядели. Рванули все восемь. Так что ты думаешь? Никого даже не ранило, хотя все сидели вокруг костра и сушили одежду. Они попали в «мертвую зону» взрыва — всех контузило и разбросало по кустам как семечки. Одежду — в клочья. А другие четверо — отправились «копать», один ткнул щупом и попал, видимо, прямо во взрыватель — всех наповал. Кому как повезет…

Спрятались хорошо. Со второго раза сам Хозяин базу не нашел! Ходим по лесу, ломаем ветки, а ее — нет нигде.

— Постой, напротив выхода к нашему месту из воды три гнилых дерева торчало!

Точно. Вышли на берег, добрались до трех деревьев и быстро нашли «Пентагон».

Хозяин в знак уважения к моей находчивости подарил два патрона. Братец повесил на сук свою кожаную куртку и сказал, что в виде сувенира желает носить на спине пулевые пробоины.

Одну организовал я, вторую — мать. Она стреляла не хуже сыновей.

* * *

Казалось, что даже солнце над этим лесом светило бледно. Я перебросил брезентовый ремень карабина через шею, одну руку положил на ствол, вторую — на приклад. Удобно. Почему серые сюда за грибами не ходят? Спросить бы сейчас у кого-нибудь из них: «Какой калибр? Кстати, ты тут художника с бородой не видел?»

Тут советской власти нет. Она — там, возле шоссе, начинается. Здесь — «независимая лесная территория». Полная экстерриториальность, существующая по причине того, что власть о ней просто не знает. Если узнает — карабин не поможет.

Но у нашей экстерриториальности был и другой недоброжелатель.

После моего отъезда домой оставшиеся обнаружили, что неподалеку от базы живет самый обыкновенный медведь. Днем он близко подходить боялся — чуял запах металла и пороха. Зато ночью, когда жители лагеря ложились спать, лохматый злодей начинал ломать кусты вокруг. Ребята хватались за винтовки, но медведь — тоже не дурак, попугает и уйдет: «Спокойной ночи, малыши!» Новую базу решили назвать «Медвежьей».

* * *

Разговорились с Хозяином о военной символике. Он рассказывал, что приходилось находить полуистлевшие немецкие знамена. И вдруг спросил:

— А какой он, русский флаг? Не советский, а русский?

— Бело-сине-красный.

— Может, сшить да и повесить над лагерем?

Мне пора. С карабином расставаться жалко. Ничего, я уже подыскал трехлинейку — один металл, все деревянные части давно сгнили. Спилил березу и начал мастерить ложу и приклад-рукоятку пистолетного образца, с вырезами для пальцев. Евгеньич обещал доделать мой кошенной обрез».

Хозяин проводил до поворота, дальше найду дорогу сам.

— Значит, бело-сине-красный?

На шоссе я поймал попутную машину.

* * *

В чем нас можно обвинить?

Терроризм — бред. Даже не планировали. В кого стрелять — в гебистов? Так они все одинаковые — от Андропова и до последнего стукача. И соревноваться с ними в терроре бесполезно, у них опыта больше. Да и патронов, кстати. Может, сразу — в Брежнева? Я вчера его выступление по телевидению видел, но совсем не уверен, что он жив.

На нашей совести — несколько простреленных деревьев и немного сомнительной экстерриториальности.

Еще — недостроенная база и неосуществленные планы. Может быть, именно в этом — наша главная вина.

* * *

В последний раз я был на «Медвежьей» в ноябре 79-го, в день моего девятнадцатилетия. Алька меня потащила Евгеньича искать — пропал куда-то.

На придорожном указателе знака не было, но она все равно настояла на девятикилометровом марафоне по болоту.

Кое-где лежал мокрый снег, озеро замерзло. Береза, три дерева, мы — на месте.

Пятиугольник не достроен и до половины. Евгеньича нет. Под жердями я отыскал полиэтиленовый сверток. Старый трофейщик из «Ленинградской банды» не обманул — обрез сидел в руке как влитой. Я открыл затвор — один патрон. Это был мой последний выстрел в серое небо над Мясным Бором.

С днем рождения!

Пора назад. Просеку возле берега уже припорошило. На снегу — огромные следы медвежьих лап. Вот он — истинный хозяин базы!

* * *

Вы видели когда-нибудь живого «врага советской власти и ленинского общественного строя»? Вон — один по Невскому идет. Почему именно он? Посмотрите повнимательнее: у него из кармана рукоятка пистолета торчит. Потому что конспиратор — хреновый. Мог бы и получше спрятать.

Пришел домой, сунул пистолет за диван. Вдруг — телефонный звонок. Это наш участковый милиционер беспокоит, говорит: «Зайди, разговор есть». Ладно, думаю, отчего не зайти? Может, кто из соседей поскандалил или еще какая бытовая мелочь.

Пришел. Он сразу:

— Где мать?

— К родственникам, — говорю, — уехала, в Одессу.

— В Одессу? С какого вокзала?

— С Московского.

— Ну? — «Страж порядка» довольно осклабился. — Так ведь не ходят с Московского поезда на Одессу. Как же так?

— Она через Херсон поехала.

— А-а-а…

Что, думал — поймал? Что мать забыла в твоей Одессе, на «Медвежьей» она.

Участковый разговор «за жизнь» продолжает: прописалась ли мать после возвращения из лагеря и когда думает это делать. И прочую канитель. А сам все пишет что-то. Потом говорит:

— Ну, раз так, на — подпиши!

Читаю. Это был донос на мою мать, от моего лица написанный.

— На основании чего?

— Вот, — он потряс в воздухе стопку листков из календаря, — у меня все документы на этот счет имеются!

— Можно посмотреть?

— Нечего тебе на них смотреть!

— Тогда и подписывать не буду.

— Щенок! Нашел где правду искать!

Удар. Я кубарем вылетел на улицу. Сам виноват — нужно было без официальной повестки не являться. Ударил не сильно. Приятеля моего Толика в отделении милиции до полусмерти избили. Другому приятелю хуже пришлось — его свернутым в жгут мокрым полотенцем стегали по голой спине. Это на милицейском жаргоне «морковка» называется. Синяков никаких, а боль — адская.

Значит, не оставят они нас в покое, если и милицию подключили.

* * *

Невский, 59… Двор… Знаменитый «59-й двор». Чем он знаменит?

Во-первых, овощным магазином. Во-вторых, ящиками, то есть тарой, которую из этого магазина выбрасывают во двор.

Идут по Невскому трое. У всех на уме одно — немного уединения и уюта, потому что бутылка уже в кармане. Гостеприимство «59-го» славится во всех прилегающих районах. Ворота двора всегда открыты, метро недалеко.

Один ящик — в центр, газетку расстелили, с трех других смахнули снег или пыль — в зависимости от сезона — расставили но вкусу. У грузчика из магазина можно огурчик-помидорчик выпросить. Осмотрелись — милиции не видно? Тогда можно начинать.

И разговор потечет, почти но Достоевскому: есть ли на свете правда и где ее искать, умер Брежнев или только притворяется, а то еще сложнее — соберем мелочи на продолжение разговора или нет? Может, на огонек местный житель Профиль заглянет. Это его за физический облик так прозвали. Худющий — анфас в темноте можно не заметить. Он одну песню очень любит, из кинофильма. Взмахнет рукой в фуфайке и затянет: «Русское по-о-оле! Мать вашу…» Строчка мата — и дальше поет.

На Невском — туристы, приезжие, фарцовщики, просто прохожие — суета. А тут — оазис душевного покоя в море городской толчеи.

Я уже заканчивал обучение ювелирному делу. Насколько его можно изучить за три года. Сделал для приятеля серебряный перстень с двуглавым орлом. Несложно — орла выпилил из дореволюционной серебряной монеты. Остальным друзьям такие же захотелось.

Деньги с них брать неудобно, договорились: перстень с орлом— бутылка коньяка.

Этот «двуглавый» перстень Толик впоследствии сломает в драке, но тогда — надел на палец. Подошел. Бутылку коньяка — на стол, народ собрался.

Коньяк кончился. Что бы такое придумать?

— Ну, — говорю, — берите машинку, бумагу — декларацию писать будем.

— Какую декларацию?

— Независимости!

Диктую, печатают:

«В соответствии с ленинским принципом о нраве нации на самоопределение вплоть до отделения, мы, граждане “Республики 59-й двор”, считая себя вполне сформировавшейся нацией, имеющей свою территорию; свой язык, не схожий пи с одним другим из известных лингвистам; неудержимое стремление к свободе, — заявляем о своем отделении от Советского Союза и провозглашении независимости “Республики 59-й двор”!

Требуем: немедленного вывода с территории республики всех оккупационных войск и приема нас в действительные члены Организации Объединенных Наций!»

Далее шли подписи членов правительства. Я стал министром иностранных дел, мой брат — министром сельского хозяйства, вечно нетрезвый Ханурик изъявил желание возглавить министерство путей сообщения. Лёник тоже приобрел какой-то пост и подписался на английский манер: «Леон Рэлтон». Копии декларации поделили между министрами и разошлись.

Толику с Артуром коньяка показалось мало. Они добавили на стороне и хотели поймать такси, чтобы добраться до дому. Вместо такси им попалась милицейская машина. Двух малолетних алкоголиков привезли в отделение, обыскали. На пол упала декларация.

Милиционеры всполошились:

— Здесь политикой пахнет! Кто такой Леон Рэлтон — иностранный резидент?

На следующее утро мать сидит и разбирает посылку с Запада. Через «канал» переправили пакет нелегальной литературы.

Братец открыл дверь своим ключом.

— А, вернулся! — Мать подняла голову и собиралась спросить, где его носило до утра, но тут все прояснилось само собой: вслед за Артуром в комнату вошли офицер милиции и серый в штатском. Матушка быстро прикрыла полами халата литературу и не вставала с дивана до окончания разговора.

— Мало того что сынок ваш пьет, так он еще и декларации распространяет! Здесь видна направляющая рука кого-то из взрослых: видите, как вся гладко сформулировано? Сынок ваш министром сельского хозяйства решил стать, а сам, наверное, думает, что молоко на нолях прямо в бутылках растет!

Вскоре вызывают мать в Большой дом:

— Юлия Николаевна, уезжать надо! У нас инструкция — чтобы до Олимпийских игр в городе таких, как вы, не осталось. Не хотите на Запад — поедете на Восток!

Под конец разговора выкладывает на стол нашу декларацию:

— Что это такое?

— Это — шутка.

— Мы понимаем, что это — шутка. Но в нашем городе, Юлия Николаевна, так шутят только ваши дети!

* * *

Кольцо сжимается. В училище моем странные вещи начались. То — в отличниках ходил, а то — двойки посыпались, хотя до диплома оставалось совсем недолго.

Поднимаюсь по лестнице, один из учителей за рукав хватает:

— Никому не говори, но в учительскую из КГБ звонили, про тебя что-то рассказывали такое, что завуч охала и за сердце хваталась!

Все ясно — серые опять пакостят. Вызывают меня к завучу. Типичная классная дама советского образца — губы поджаты, на носу — очки.

— Придумывать ничего не буду — учишься ты хорошо. Но нам прислана бумага, согласно которой мы обязаны тебя исключить. Причина тебе известна?

— Догадываюсь.

— Тогда дело упрощается. Твои документы — здесь.

Все оказалось очень просто. Пока учился, у меня была отсрочка от армии. После исключения — могут призвать в любую минуту. Афганистан уже начался…

По возвращении из лагеря матушка увлеклась феминизмом. Еще оправдывалась. Смысл, дескать, в том, что «наш феминизм» — совсем другой. Это на Западе тамошние обалдевшие бабы борются за право мочиться в мужском писсуаре. Мы должны поднять вопросы о положении женщин, о состоянии родильных домов, о занятости женщин на неженских работах…

Вроде все правильно. Они с подругами начали самиздатский журнал выпускать, этим самым проблемам посвященный. Серые всполошились.

По ходу дела выяснилось, что «русский феминизм» каждая из основательниц понимает по-своему. Одна пытается на первое место поставить социальный аспект, другая — религиозный, третья —…

Муж одной заболевшей феминистки прибежал на заседание их клуба. Его не пускают — «только для женщин».

Он вспылил:

— Нельзя же отвергать человека из-за маленького физического недостатка!

А матушка ему отвечает:

— По поводу вашего маленького физического недостатка передайте наши соболезнования вашей жене!

Другая феминистка прислала статью в эмигрантскую газету. Заканчивалась она такими словами: «По всей Европе стоят памятники неизвестному солдату. Но нигде нет памятника девушке, изнасилованной неизвестным солдатом!»

Все правильно, тетеньки. И власти на вас обозлились — тоже правильно, потому что вы с ними не но правилам играть вздумали. И сажали вас, и высылали…

Только если бы вы тогда занялись оппозиционной филателией, вас бы тоже посадили!

* * *

Этот последний обыск мы назвали в честь скучнейшего советского телесериала — «Семнадцать мгновений весны». Он длился ровно семнадцать часов.

Я ночевал у бабушки. Утром — звонок в дверь. Открываю — стоит отец, с ним — два типа в меховых шапках. Отец смеется:

— За тобой!

Они и вправду за мной.

Пока одеваюсь, один серый спрашивает:

— Что, Андрей, придется тебе на Запад отъезжать. Чем там заниматься собираешься?

— Не знаю.

— Ну, смотри, будь осторожнее. Не забывай, что отец твой здесь остается. Будешь хорошо себя вести — с ним ничего не случится.

Ну, думаю, не на того напал.

— Ладно, отец. Придется тобой пожертвовать!

Отец смеется:

— Жертвуй!

Гебист шутки не оценил, торопит. В нашей квартире на Жуковской обыск идет полным ходом. Все вверх дном перевернули. Над подносом с песком, что для рыжего кота в углу поставлен, — портрет Андропова висит. Гебисты сняли своего шефа, перевернули и читают «дарственную надпись»: «Юлии Николаевне Вознесенской за нашу совместную работу в общем деле № 62» и подпись: «Юрий Андропов». Вертят они портрет в руках и не знают — что с ним делать. Решили конфисковать, хотят в протокол занести, а мать им говорит:

— Так и запишите: «Конфискован портрет шефа КГБ».

Они задергались, портрет в сторону отложили. Я стою на кухне. Выходит из комнаты еще один серый — и к посудному шкафу. Открывает, а там — гора кастрюль и пакет полиэтиленовый. Гебист брезгливо потряс одну кастрюлю — звенит, потряс другую — тоже звенит, пакет — такой же звон. Он шкаф закрыл и ушел в комнату. Их интересовало то, что шуршит, — бумаги искали.

Можно дух перевести: в пакетике том звонком — летучая мина, запчасти к автомату и винтовочные патроны. Сувениры из Мясного Бора. Хорошо, что КГБ работает как и вся советская экономика, а то бы для них сейчас повод найти и обвинить нас всех в терроризме — лакомое дело.

Рыжеватый подполковник протокол пишет: «Конфискован листик машинописного текста, озаглавленный “Донос в КГБ”».

Текст данного документа гласил:

«Я, ниженеподписавшийся, считаю своим долгом сообщить, что некие Артур и Альбина решили написать протест “В защиту всех униженных и оскорбленных”. Прошу Вас не допустить этого акта вандализма и засадить обоих в тюрьму “Кресты”, вместе с моей соседкой Гранькой, за то, что она, падла, свет за собой в уборной не гасит. А холодильник мне ни к чему, так как я плавать не умею».

Наибольшую озабоченность вызвал у серых найденный за диваном сверток написанных от руки тетрадных страниц. Это мы в пьяной компании друзей играли в подобие «чепухи»: пишешь фразу, передаешь соседу, тот дописывает свою, загибаешь листочек так, чтобы первой не было видно, и передаешь следующему. Так — пока лист не кончится. Можно себе представить художественный уровень этих литературных произведений, если творили подвыпившие подростки, а главными действующими лицами были «Мент поганый» и «Гебист посратый»!

Подполковник пишет: «Обнаружено несколько листков рукописи непристойного содержания, озаглавленной…» И замер: все заголовки — матерные, как же обозначить эту антисоветчину?

Лейтенантик сидит на диване и разбирает гору папок — страниц по сто в каждой. Ему, бедному, каждый листик записывать! Он быстренько посмотрел на начальника своего — тот в протокол углубился. Тогда ленивый лейтенант папку на пол роняет и ногой ее — под диван. Потом вторую — туда же. Не сидеть же еще десять часов над этой грудой. Ему тоже домой хочется.

Делать нечего — во время обыска с квартиры не отпускают. От скуки затеял политическую дискуссию с одним из мелких чинов. Тот через пять минут сдался и устало так говорит:

— А, что с вами спорить? Все равно у вас подготовка лучше!

Набрали мешок бумаг и ушли.

* * *

Мать прибегает к знакомым и говорит:

— Домой не возвращайся. За тобой с солдатами приходили. Я была в Большом доме, они требуют, чтобы мы уезжали, в противном случае меня — в лагерь, тебя — в Афганистан.

Какой Афганистан с моей биографией? Это они для устрашения. Призовут в армию, направят в строительные части и устроят соответствующую обстановку, чтобы жизнь сказкой не казалась. А так как я все равно служить откажусь… Выходит — сидеть?

Улица Канонерская, дом 18. Вечно закрытый пункт приема стеклотары. Железные ступеньки до уровня второго этажа — и дверь. Без номера. Потому что формально этой квартиры как бы и нет. Не живет здесь никто.

Ничего подобного — здесь Петрович живет. Бородатый, сутулый, то хмурый, то — лукаво-добрый. Он — мастер. Какой? Просто мастер. Ювелир, художник, реставратор, специалист по финифти и подделке документов. Есть еще в России такие.

Я тут не живу, я тут прячусь. Нужно было куда-то занырнуть. Спасибо — есть Петрович, он и приютил. Здесь меня не скоро найдут — нет такой квартиры, не значится она нигде.

Петрович рассказывает: «Собрал я известные портреты родственников Петра Первого, сравнил, прикинул. Подобрал медную пластинку — медь финифти нужный оттенок дает. Сделал портрет матери царя. Потом продал одному знакомому. А через некоторое время мне приносят исторический журнал — “Обнаружен финифтяный портрет матери Петра”! На фотографии — моя работа. Мне не жалко — пусть историки стараются!»

Сижу месяц. Вдруг — прибегает Алька:

— Евгеньича схватили! Прямо на улице — он в психушке. Меня предупредили, что я — следующая. Петрович, спрячешь?

Ладно, согласен Петрович. Алька говорит, что с ее паспортом и по улице ходить опасно.

Петрович куда-то ушел, вернулся только к вечеру. Достает из сумки пачку паспортов и говорит:

— Вот. Теперь ты — Данилова, тебе — 35 лет!

Алька возмущается:

— Неужели я такая старая?

— Ладно, — хозяин достает новый паспорт, — тебе — 22, но живешь ты в Куйбышеве.

Алька опять недовольна:

— Нельзя ли с ленинградской пропиской?

Наконец подобрали. Петрович фотографию бритвой срезал, Алькину наклеил. Я спрашиваю:

— А как давленую печать делать будешь?

— Ну, смотри, — взял хозяин трамбовку зубоврачебную, которой пломбы делают, и аккуратно вывел на фотографии: «ПАСПОРТ». Владей!

Остальные паспорта он унес. Потом рассказал, что купил документ у знакомых уголовничков, 25 рублей за штуку берут. Он сначала думал, что те паспорта у зевак из карманов тащат, но уголовнички объяснили, что это — ни к чему. В каждом отделении милиции есть сейф с утерянными документами. Вот они ночью в отделение влезают, сейф взламывают и уносят целую пачку паспортов. Если и наврали — придумано ловко.

* * *

Днем на улицу я выходил редко — опасался. Сидеть втроем на конспиративной квартире и обмениваться впечатлениями — только портить друг другу нервы.

Однажды утром Петрович ушел из дома и исчез. Алька нервничает, курит сигареты одну за другой:

— Что с ним могло стрястись?!

Вечером слышим — кто-то тихонько открывает ключом дверь. Алька сразу схватила свой фальшивый паспорт и засунула его за диван: а вдруг сразу догадаются, что не настоящий, — еще хуже будет. Вот она, женская логика, — спрашивается, зачем тогда Петрович старался?

В прихожей — топот нескольких ног, потом мужской голос шепотом командует: «Раз, два, три!»

И пьяные голоса грянули:

Мы сдали того фраера

Войскам НКВД,

С тех пор его по тюрьмам

Я не встречал нигде!

Просто хозяин загулял и вернулся на конспиративную квартиру с компанией.

Водку разлили. Один из хмельных пришельцев говорит мне:

— От властей прячешься? Это — дело. Подожди, пока всесоюзный розыск объявят, тогда точно найдут!

Спасибо, друг, утешил.

Гости разошлись, Петрович о будущем рассуждать начал:

— Когда избавимся от большевизма окончательно и бесповоротно, устроим в Санкт-Петербурге праздничный бал. Я и костюмчик для этого случая храню. Смотри! — Открыл шкаф и облачился в черную жилетку. — Не думай, не советская. — Отогнул лацкан — фабричное клеймо с золотым двухглавым орлом.

Интересно, сколько же лет ее от моли сберегали?

А Петрович опять мечтает:

— За то, что я вас прятал, назначите меня главным звонарем города. Буду лично все колокольни инспектировать, чтоб знали, как с колоколами правильно обращаться!

* * *

Евгеньича нужно выручать. По нынешним временам он из психбольницы вообще не вылезет. Одним не справиться.

Алька знакома с хиппи-коммунарами. Скоро один из них появился на нашей конспиративной квартире. Томми — это его кличка. Высокий, худой, все время смущенно улыбается.

— Так кто же вы, наконец? Троцкисты, анархисты, маоисты?

— Ну, мы все понемножку, полную программу еще не составили, но самое главное — мы против государственного капитализма. Мы согласны, что прежде всего нужно добиваться в стране демократического режима но образцу западных, но мы считаем это только первым этаном но пути к достижению полной демократии.

Что это за «полная» демократия, я так и не понял.

Год назад трое из них попались на листовках — призывали к борьбе против «государственного капитализма». Перед этим они успели написать два лозунга на стене зданий на Петроградской стороне: «Долой государственный капитализм!» и «Демократия — не демагогия!»

Наши хиппи здорово отличаются от западных. Они вес слишком всерьез принимают. На Западе молодой бездельник отпустит волосы, вступит в «коммуну» с целью вдосталь покурить «травки» и потрахаться на свежем воздухе. Лет в тридцать, а то и раньше опомнится, подстрижется, купит приличный костюм, устроится в фирму разморозки холодильников и будет ездить на «Мерседесе».

Наших хиппи («система», как они сами себя называют) прежде всего могут и посадить — в условиях реального социализма для них экологической ниши не предусмотрено. Во-вторых, они все время что-то ищут — то ли свою идеологию, то ли дорогу к вере. Иногда им кажется, что они учатся у западных молодежных движений. Но языки все знают плохо, поэтому часто их авторизованный перевод чужих глубоких мыслей оказывается лучше и сложнее оригинала. Или — настолько непонятен, что каждый трактует его по-своему.

После революции в России повысилось качество переводов иностранной литературы. Даже сегодня чувствуется.

Когда наступило время отвечать за написанное не только перед читателем, но и перед «критиками в штатском», много талантливых людей ушли в переводчики. Эго тоже творчество, но никто не сможет' навязать автору сюжетную линию, совпадающую с генеральной линией партии или вызвать в серое здание за те или иные высказывания героев книги.

Томми продолжает:

— Было несколько коммун на городских квартирах. Но здесь контроль проще — разогнали. Решили основать коммуну в лесу. Нашли заброшенную деревню, собрали людей. Через некоторое время местный лесник проходил мимо. Видит — странные длинноволосые личности пашут землю и поют незнакомые песни. Он привел милицию, и коммуна кончилась.

Я всегда считал, хиппи — пацифисты, но Томми сразу согласился участвовать в налете на психбольницу. Заготовили дубинки — на случай, если санитары всполошатся. Мать ходила на свидания к Евгеньичу и разведала возможный маршрут побега.

Самая большая сложность — стальная калитка позади больницы.

Скоро на квартире Петровича появился рябой мужичок Саша, который деловито стал нам объяснять, как нужно правильно взламывать стальные двери, и показал набор необходимых для этого инструментов. Это знание дела вселило в меня некоторые сомнения по поводу его истинной профессии. Саша их сразу подтвердил рассказом о своем последнем взломе магазина, откуда ему пришлось бежать прямо сквозь стеклянную витрину и окровавленным добираться до дома через ночной город. Саша заверил, что все это было давно и теперь такой ерундой не занимается: «Ей-богу!»

— Но раз политика, тогда — конечно! Хорошего человека освободить — это непременно. Можно молодость вспомнить… Я еще мальчишкой был, Фидель Кастро с визитом приехал. Едет он с Хрущевым в черном автомобиле, а мы с дружком на крыше сидим, кирпичи в руках. Прицелились хорошо, но траекторию не рассчитали — а то бы в историю попали. Но милиция потом за нами долго по крышам гналась…

— Саша, а ты не заливаешь?

— Нет, если политика, тогда — конечно! Но лично — за террор. Но бескровный. В чем наша беда? Пьет народ и политикой не интересуется, большевики его дальше спаивают. Нужно взрывать винно-водочные склады! Тогда народ перестанет пить, начнет думать — тут и до революции недалеко.

Все готово. Ждем сигнала.

Он пришел: в последний день перед запланированным налетом Евгеньича перевели в другую психбольницу.

* * *

Почти три месяца на квартире, которой формально нет. Долго не протяну — найдут.

Мать согласилась на эмиграцию. Даже здесь все не как у людей: вызов гостевой, из Америки. Выездная виза — израильская, постоянная. В разрешении на выезд написано: «Разрешается выезд в государство Израиль (США)». Никогда о таком государстве не слышал.

Проводы проходили на той же самой квартире. В середине вечера меня проводили к месту встречи у магазина «Океан».

Май месяц, но еще свежо. На углу стоял худощавый человек в джинсах и переминался с ноги на ногу.

Он — диссидент со стажем, первый срок получил за протест против вторжения в Чехословакию в 1968-м. Я вспомнил деревню и радио за стеной.

Мы шли по пустым улицам. Последняя прогулка по Питеру…

У него странная кличка — Валенок. Наверное, за его восторженность.

— Будь уверен, брежневские времена кончатся, и придет ему на смену наш Дубчек-реформатор. Нужно только это время протянуть. Нам необходима множительная техника, без своей печатной базы — не выжить. Запад должен нам помочь. Эмиграция — она сохранила истинную Россию, у нее есть возможности, деньги… Нужно наладить канал для переправки…

Ну вот: Евгеньич пророчит скорый хаос, Валенок — генерального секретаря-реформатора. Откуда у них столько кофейной гущи для бесконечных гаданий и прогнозов на будущее? Зато запросы одинаковые: множительная техника, портативные рации… Только откуда такая уверенность, что все это так просто достать и переправить?

Ветер подул сильнее, мы даже продрогли немного. Ничего, ветер свежий, майский.

* * *

В аэропорту — толпа народа. Странное впечатление, что половина — наших, половина — серых.

Так, наверное, встречаются шпионы разных государств на международной конференции: они знают, что это — мы, мы знаем, что это — они, но притворяемся, что друг с другом незнакомы.

Отец начал снимать проводы. Милиция пленку отобрала. Тогда мать говорит, что, пока пленку не вернут, она не улетит. И толпа друзей скандирует: «Пленку! Пленку!» Личность в сером плаще подбегает к милиционерам и объясняет им что-то. Те сразу скисли и пленку вернули. У серых задание — чтобы нас здесь не было, а стражи порядка из-за какой-то плешей всю малину портят.

Вылет задерживался. Таможенники но привычке начали хамить, и мы с ними чуть не подрались. Опять серые прибежали, говорят:

— Не задерживайте, пусть летят!

Взлет. Вот и все?

Эмиграция — это когда тебе разрешают попользоваться чужой свободой и благополучием, а взамен отбирают все остальное.

* * *

Евгеньич недолго сидел. Однажды утром забирают его и везут в тюрьму. Туда пришел парикмахер и попытался из его коротко остриженных волос сделать подобие прически. Потом костюмчик выдали, не шикарный, но приличный. Фотограф пришел, щелкнул камерой несколько раз. Евгеньич пытается разузнать — зачем все это? Молчат.

Догадался, когда в сопровождении двух серых его повезли в аэропорт. В самолете он вырвался и на ломаном английском попросил других пассажиров вызвать полицию. Говорит:

— Не хочу уезжать из России!

На венском аэродроме к самолету подошел удивленный австрийский полицейский:

— Нормальные люда бегут оттуда кто как может, а этот — упирается и просится назад!

Серые выволокли своего подопечного на летное поле и бросили. Один из них достал из кармана выездную визу с фотографией Евгеньича (вот зачем фотографа вызывали!) и отдал ее полицейскому:

— Этот человек живет теперь здесь!

Серые скрылись в самолете. Евгеньич остался. Когда мы встретились, я у него спрашиваю:

— Помнишь наш спор о том, сколько все это продлится? Гони рубль!

Оп засмеялся и достал припрятанную пятерку:

— Думал, в тюрьме пригодится. Возьми — на пять споров вперед!

— Распишись, а то мне не поверят, что ты проспорил!

Я потом долго хранил эту синюю бумажку с расплывшейся чернильной подписью Евгеньича. Она потерялась во время одного из переездов — не то в Париже, не то в Лондоне.

Среди многочисленных наказов и просьб Евгеньича и Валенка был один особенный: никаких контактов с той самой русской эмигрантской организацией. Про нее ходит много страшных слухов и легат. Может быть, потому, что она практически — единственная.

Как раз этот наказ я и нарушил.

Венское кафе. Мы сидели втроем за выставленным на улицу столиком. Я, Евгеньич и седой связной в черной рубашке. Из той самой организации. Он родился в Китае, в казачьей семье, но язык не забыл. Встретишь его на улице Питера и не подумаешь, что паспорт у него — австралийский.

Связной достал из сумки две портативные рации. С множительной техникой — сложнее, нужно подумать.

Евгеньич начал играть в «топкую дипломатию» — ходил вокруг да около, а смысл сводился тому, что «я и сам все организую — и каналы для переправки, и связи на высшем уровне, и множительную технику. Связь с вашей организацией мне ни к чему!» Независимый и самостоятельный. Связной долго намекал на то, что дело — общее, люди в стране помощи ждут и так далее. Пока ему не надоело.

Евгеньич уехал в Париж — связи и каналы налаживать. Так до сих пор и налаживает.

Евгеньич никогда ничего до конца не доводил.

* * *

Я очень люблю острова. Не все, а те, на которых есть хоть немножко автономии, обособленности, самобытности. Пусть даже поверхностно.

Сент-Питер-Порт — столица острова Гернсея. Создается впечатление, что этот кусок суши взял лучшее от Англии и Франции: не так грязно, как в Париже, дома выбелены, и кормят лучше, чем в Лондоне. Вокруг — Ла-Манш, а по набережной гуляешь под пальмами из-за теплого морского течения. У Англии никогда не было конституции, а здесь есть. В Общий рынок не входят, налоговая политика — своя, поэтому все дешево, и английские миллионеры с удовольствием переезжают сюда, чтобы поменьше налогов платить. Британской короне подчиняются, а британскому парламенту — нет! Деньги тоже свои, но того же размера и достоинства, что и английские фунты, можно платать и теми и другими — если они у тебя вообще есть.

Неподалеку — остров Сарк. Там просто феодализм. Правит сеньор, на острове — ни одного автомобиля, чтобы спать своим шумом не мешали. Рассказывают легенду, что мать нынешнего сеньора во время немецкой оккупации не пустила во дворец двух немецких офицеров, потому что они на ковре в прихожей наследили.

Армия им своя ни к чему, внешняя политика — вообще вещь излишняя. Можно себе представить, во сколько же обойдется местным жителям оплачивать послов во все страны и содержать собственных представителей в ООН!

Спросишь у них: «Когда вас Англия завоевала?» А они в ответ: «Это мы Англию завоевали». Ведь Нормандские острова — часть домена Вильгельма Завоевателя!

Слева — Англия, справа — Франция. Никуда островам от них не уплыть, но они нашли свое место в Ла-Манше и вполне им довольны. А мы?

* * *

Поезд шел по Фландрии. За окном — поля, коровы, дождь.

— Далеко еще до города Уи? — спросил я у проводника.

— Это валлоны называют его «Уи». По-фламандски это звучит иначе.

И сказал — как. Потом удивлялся: почему эти иностранцы покатились со смеху, а единственная среди них девушка густо покраснела.

Съезд русской молодежи проходил в маленьком бельгийском городке с названием всего из трех букв. Тех самых, что в приличном обществе не произносят, если в обществе этом по-русски говорят.

Как только приехал — накупил открыток с видами города. Главное, чтобы его название было покрупнее напечатано. Послал своим друзьям в Питер, написал: «Часто вы меня туда посылали, наконец удалось добраться». В центре неприличного городка был кабак под названием «А vieux Huy». Мы проезжали мимо, я перевожу: «У старого х…» Всем смешно, а городок не виноват. Но почему съезд русской молодежи должен проходить именно здесь?

Скоро все устали от шуток на эту тему. Замок «Вьерсе» на берегу пруда с ленивыми карпами. Бесчисленное количество комнат, каморок, коридоров. Придешь вечером из бара и начинаешь искать отведенное тебе днем помещение. Стукнешь в дверь, оттуда:

— Bcsetzt!

Здесь русская молодежь из Германии. Толкнешь другую:

— Оссире!

Тут народ из Брюсселя или парижане, того же происхождения. Толкнешь третью:

— А пошел ты!

И скажет — куда. Здесь наши.

Днем — лекции. Кого попало, о чем попало. На разные темы. Организаторы объясняют, что цель встреч — объединение русской молодежи с целью общения и сохранения «русскости». В проекте приглашения на очередную встречу стояла такая фраза: «Приглашаем русских юношей и девушек на наш съезд, для того чтобы лучше познать друг друга».

Русский язык составителя оказался «второй свежести».

Я ему говорю:

— После такого приглашения народу тьма соберется, но разочаруется, если взамен обещанного им лекции читать будут!

Они все очень славные: русские бельгийцы, русские французы, русские американцы…

Ходят в церковь, играют на балалайках, устраивают «русские балы», многие серьезно пытаются сохранить язык. Это для них — главная проблема. Советская власть — йотом.

Им не надо было отыскивать через знакомых запрещенные книги — «па одну ночь», — читать газеты между строк, учиться плавать в океане лжи.

Они могут протянуть руку и снять с полки «Архипелаг ГУЛАГ», но 90 % его не читали — толстая книга, скучно. А политика — грязно и запутанно.

Они бывают в России — как туристы или переводчики, а то и представители иностранных фирм. Вот один рассказывает, как чай с Горбачевым пил. Нашу компанию на съезде прозвали «Lcs monstres du Francfort» — «чудовища из Франкфурта». Просто мы иногда от скуки устраивали мелкие хохмы. Например, забрались в два часа ночи в радиорубку, вышли в эфир со словами «Мы не спим — никто не спит!» и устроили концерт «но заявкам и без».

Перед очередным съездом пришел протест из Парижа — требуют читать лекции но-французски, а то «русской» молодежи ничего не понятно. Вы на них надеялись, Валенок? «Наша цель — национальное и религиозное воспитание молодежи. Политики не надо. Они должны оставаться русскими!» Для чего?

…Петровича арестовали вскоре после нашего отъезда из Питера — за «незаконный промысел». Припомнили и то, что меня прятал. После лагеря он остался без половины желудка, сердце тоже начало сдавать. Те, кто его видел, рассказывали, что в последние месяцы он потерял всякий интерес к жизни. Умер на операционном столе.

Посадили Лёвку из «Ленинградской банды». Посадили Наталью Михайловну, мою учительницу рисования — за участие в женском самиздатском журнале. Она раскаялась…

Есть такая пословица: «У каждого своя беда, у одного — похлебка жидковата, у другого — жемчуг мелковат». Попробуйте объяснить третьему поколению эмигрантов, что от того, сохранят они язык или нет, будут ли играть на балалайках и носить русские рубашки, — в самой России от этого ни жарко ни холодно.

Любая экстерриториальность — штука обманчивая и недолговечная. Нельзя долго жить в придуманной стране. Можно сохранить что-нибудь на час-другой, до лучших времен. Чуть-чуть задержался — и ты в гетто. Думал, отгородился, а тебя уже не выпускают— сиди, не рыпайся, а то баланды не получишь!

Русская эмиграция тоже думала, что сбережет истинную Россию до дней «Весеннего похода». Поначалу удалось: журналы, газеты, церкви, даже университеты. Кругом чужая жизнь течет, не задевает, мы — в своей, русской, лодке!

Пройдут годы — а дети с родителями на разных языках разговаривают. Или еще хуже: говорят по-русски, а думают уже не по-нашему.

Вот им уже Горбачев понравился — улыбается, президентом себя называет, жену по-заграничному одевает. Когда Черненко еще не совсем умер, в 1984-м, приехал Михаил Сергеевич в Англию, Раиса — бриллианты покупать. Потом приходит в библиотеку Британского музея и спрашивает:

— У вас книги Шекспира есть?

Английские комментаторы кипятком от восторга уписались: «Она знает, кто такой Шекспир!» Нет чтобы с ледяным выражением лица ответить: «Сегодня, к сожалению, не завезли. А вы Пушкина читали?»

Если банда мелких уголовников захватит королевский дворец, то даже через семьдесят лет из пахана короля не получится. Пусть оп хоть все мантии из королевского гардероба примерит и паханшу заставит улыбаться, как в Голливуде. Посмотрите — он же скипетр вверх ногами держит и слово «экстерриториальность» выговорить не может!

«Но как хочется верить! Он ведь все сразу не может, мешают ему…»

Хочется? Тогда верь во что хочешь, страна свободная, никто не запретит. Это твоя страна — свободная. Моя — нет.

* * *

В 1990-м перестроечном году хотел Питер повидать. Приглашение сделали, из районного ОВИРа ответ пришел:

«Согласно Закону о пребывании иностранцев на территории СССР, § 24, пункт 1, Андрею Окулову въезд на территорию страны запрещен». И всё.

Знакомый звонит в пресс-центр МВД:

— Что за закон такой? Нигде найти не можем.

Ему в ответ:

— Не можете, потому что закон — секретный. Что там написано, знать вам не положено.

— А разве у нас есть еще секретные законы?

— Выходит, есть.

Как были они — козлы, так козлами и остались.

* * *

Люди правду искали, хотели как лучше, думали — вот-вот найдут настоящие правила, верную дорогу с указателем: «До правды —10 км».

Вон она — звездочка-невеличка путеводная. То вспыхнет над лесом, то погаснет. Дороги проезжей нет, каждый сам добирается как умеет. Кому — овраг, кому — трясина, кого-то бес водит, один прыгает и пальцем в сторону тычет: «Нашел, нашел!» Не верь ему — кабы нашел, так не кричал бы на весь лес. Другой под кустом устроился — колбасу жует. Не трогай его — он нашел, что искал.

Вспыхнула — нам пора. Постой — это самолет. Не обращай внимания — улетит. Подожди, пока настоящая загорится. Для этого тебе немного экстерриториальности совсем не помешает. Присядь, перекури. Только не прогляди, времени уже почти не осталось.

Франкфурт-на-Майне, весна 1991 г.

ХОЛОДНАЯ ГРАЖДАНСКАЯ

Швехат. Венский аэропорт. 11 мая 1980 года. Израильтяне сортировали эмигрантов прямо на месте, меняя свое отношение к ним в зависимости от того, едут те в Израиль или нет. Смуглый чиновник радостно схватил чемодан у старушки, которая вознамерилась отправиться в Землю обетованную, и собственноручно отнес его к соответствующему выходу.

Остальным презрительно заявил: «Сами подумайте, какую пользу вы можете принести Израилю? И какое после этого к вам может быть отношение?»

Увидев наш багаж, состоящий лишь из ручной клади, хмыкнул: «И с этим они собираются начинать новую жизнь в Америке!»

Мы еще сами тогда не знали, что до Америки так и не доедем.

Через затемненное окно автобуса, в котором нас везли в отель «Donau» («Дунай» — весьма романтическое название для обшарпанного заведения, в котором держали эмигрантов), мы старательно пытались разглядеть долгожданный Западный мир. Кроме настенной рекламы с придерживающей спадающий лифчик дамой, ничего особо западного не увидели.

В вестибюле гостиницы двое хмурых людей выдали каждому по 150 австрийских шиллингов и объяснили, что пока нужно привыкать к скромности и воздержанности. Об этом же говорил рукописный плакат на стене: «Здесь есть всё. Но свыкнитесь с мыслью, что очень многое вам еще долго будет недоступно». Кто-то из толпы с хитрой улыбкой спросил: «Где здесь можно поменять рубли? Конечно, вывозить их было нельзя, но, сами понимаете…»

Один из хмурых усталым голосом назвал ему истинный курс советского рубля и посоветовал сохранить эти бумажки как сувениры для детишек.

За дверями отеля «Донау» для нас начался Запад.

* * *

Вена — стройный аристократический город, с Питером ее роднит имперский воздух. Но вчерашних советских граждан притягивала к себе не великолепная архитектура столицы бывшей «Лоскутной империи» Габсбургов, а все, что ассоциировалось с недоступным прежде капиталистическим миром. Любая мелочь вроде автомата с жевательной резинкой.

Первое впечатление — самое сильное, и Австрия, казавшаяся форпостом загнивающего Запада, покажется позже милой, но скучноватой провинцией. Но — много позже.

Как можно занять чуть ли не каждый квадратный метр торговой улицы магазином? Почему все так чисто? Почему здесь все есть и откуда это все берется?

Конечно, мы многое знали, из-за этого здесь и очутились, но потрогать руками и убедиться, что сон не кончается… Что реальный мир не кончается в районе станции Чоп и что Запад — не просто выдумка Би-би-си или «Голоса Америки»…

Мать вспомнила несколько слов по-немецки из своего детства в оккупированной Восточной Германии, но большей частью объясняться пришлось мне на моем ломаном английском.

У многих эмигрантов после первого для пребывания в Вене впечатления складывались в одну фразу: «На всю предыдущую часть жизни нас обокрали».

Позже у нас с братом появился интересный спорт: определять в венской толпе среди деловых, беззаботных, вальяжных австрийцев свежих эмигрантов-соотечественников. Вроде одеты так же (только джинсы — выглаженные), но взгляд — зашуганно-удивленный и походка другая.

У тех, кто прожил здесь какое-то время, родилась злая шутка. Новоприбывшим эмигрантам из провинции сообщали: «Знаете, почему в магазинах столько товаров? В Вене будет международный фестиваль, вот товары и завезли. К празднику. Затаривайтесь скорее, а то все раскупят!» Недавние советские граждане из легковерных бросались запасаться «дефицитом». Потом видели, что «дефицит» не кончается, и начинали искать тех, кто им это рассказал…

* * *

Фонды. Именно они оплачивали жизнь эмигрантов на венской пересылке. IRC–International Rescue Committee. «Сохнут» — для тех, кто едет в Израиль. Толстовский фонд — для отправляющихся в Америку. Рав Тов — фонд помощи евреям, которые в Израиль не поехали или сбежали оттуда. Его основали те иудеи, которые были категорически против существования государства Израиль. По их мнению, Израиль может быть создан только по пришествии Мессии. Чудно, но на то Вена и была пересылкой, чтобы сюда устремились самые разные силы, с самыми разными идеями.

Распределять поток эмигрантов так, как хотелось тем, кто финансировал эти фонды.

* * *

Наши старые питерские знакомые Вдовины нашли нас в первый же вечер пребывания в Вене. Все-таки дядя Слава — бывший следователь…

Он потом был нашим проводником и наставником по обучению западному образу жизни вплоть до их выезда в Австралию. А его сын Сережа стал первым переводчиком и экскурсоводом. От которого никому житья не было.

Это он показал нам магазинчик, торговавший приколами. Вроде пластиковых вампирских зубов, масок монстров, чернил, которые испарялись через пять минут после разбрызгивания на вечернее платье или шикарный костюм. Но больше всего нам с братом понравились «Knall Teufelchen» — «Взрывающиеся чертики». Пачка маленьких комочков папиросной бумаги, внутри которых кристаллы — химическая смесь, которая взрывалась при сильном нажатии или ударе. Применение им было найдено самое широкое. Машины обкидывали, под коврик у дверей подкладывали. Потом придумали нечто более оригинальное.

Во время очередной тусовки в русском клубе мы подложили несколько зловредных комочков под сиденье унитаза. Когда в «заведение» забежала известная светская дама, все присутствовавшие в зале неподалеку были несколько удивлены оглушительным грохотом, раздавшимся из санузла. Но дама оказалась с юмором, и ее хохот звучал еще громче.

В магазине игрушек мы решили наверстать упущенное в детстве. Здесь продавались солдатики всех времен и народов! Ведь в СССР выпускали только советских солдатиков, так что каждая игрушечная война неизбежно превращалась в гражданскую…

* * *

Биолог Лев Рудкевич был старым знакомым мамы еще по Питеру. В Вене выяснилось, что здесь он является представителем НТС в Австрии. Штаб-квартира НТС и издательства «Посев» находилась на Разумовски-гассе, возле набережной Дунайского канала. Очень скоро мы переехали сюда и жили там с 15 мая по 11 сентября. Как нас все это время терпел Лев Александрович, известно ему одному…

Он занимался опросами новых эмигрантов: это был один из источников информации об истинном положении в СССР. Потом она использовалась в журнале «Посев» и других изданиях ПТС. Об этой организации я был наслышан. Не только благодаря советской прессе — с этим «источником» все было ясно. Но в диссидентских кругах образ НТС тоже был скорее отрицательным: старые эмигранты… сотрудничество с Власовым… инфильтрация со стороны КГБ.

Как раз в то лето в Вену прибыла семья Квачевских, известная в диссидентских кругах Москвы. Джема Квачевская рассказывала о разговоре со следователем КГБ, который состоялся перед самым отъездом.

— Ну вот, на Западе небось с НТС в контакт войдете…

— Ну что вы, ведь все знают, что там — шестьдесят процентов ваших людей…

— Да не шестьдесят, — засмеялся следователь, — а все восемьдесят!

Интересно, стал бы он об этом рассказывать, если бы все действительно обстояло столь печально для НТС?

* * *

Оружейный магазин. Сплошное искушение. Конечно, на настоящий карабин или пистолет я мог только посмотреть, хотя и вблизи, но газовый «ствол» я себе незамедлительно приобрел — совершеннолетний все-таки, — этого в Австрии было достаточно. Потом на знаменитой местной барахолке удалось купить малокалиберный револьвер. Испытать его решили прямо в квартире, смастерив из картонной коробки пулеуловитель. Правда, ни одна из этих мелких проклятых пулек в сие устройство не попала — все угодили в дверцу шкафа, разброс был большой…

На той же барахолке мы обзавелись австрийскими штыками времен Первой мировой. Они отлично втыкались в паркет… Бедный Лев Александрович! Мы ведь в этой квартире почти полгода прожили…

* * *

Самый дешевый способ звонить за границу в Вене нашли эмигранты-иоляки. Для этого требовалась зажигалка на пьезокристаллах для газовой плиты. Заходишь в телефонную будку, снимаешь с зажигалки колпачок, прислоняешь наконечник к щели для монет и начинаешь щелкать. На табло начинают выскакивать самые невообразимые цифры. Нужно дождаться самой приличной, нажать кнопку, услышать гудок да и звонить — в Нью-Йорк, Москву или

Питер. А гореть монет предварительно положить в монетоприемник. А если полицейская машина выскочит на тротуар и вежливый человек в форме нажмет на рычаг… в монетоприемнике будет гореть монет, якобы высыпавшихся в результате непредвиденного вмешательства, а на лице звонившего — искренне удивление непредвиденным вмешательством органов местной власти в частный разговор. А что зажигалка? Она сразу же после набора прячется в одной из ближайших клумб. Попробуй обыщи! А если найдут — еще докажи, что моя…

В Россию звонили недолго: прямую связь, что ввели во время Олимпиады-80, вскоре отменили. «Холодная война», страну снова огораживали поплотнее…

А будки потом сами австрийцы переоборудовали: сильно их такие умные на деньги наказали!

* * *

Тем временем Толстовскому фонду, который нас содержал, надоело ждать, когда мы наконец улетим в Америку, и нас сняли с финансирования. Мать все затягивала отъезд, дожидаясь приезда то одного знакомого, то другого. Но поскольку у нес брали бесчисленные интервью и что-то платили за это, а тут еще подкинули гонорар за фильм, который вышел о ней в Америке, можно было как-то протянуть. Ее роль в этом фильме под названием «Дпсвник Юлию> исполняла бывшая советская актриса Виктория Федорова.

Задание же, которое я получил перед отъездом от Евгеньича, оказалось невыполнимым. Организовать канал переправки литературы и множительной техники в Советский Союз без денег оказалось невозможно, а контакт, который у меня был от Евгеньича, сам сказал, что без денег ничего не выйдет.

В Вену периодически приезжали люди из НТС из Франкфурта-на-Майне, где был центр организации. Ярослав Александрович Трушнович, главный редактор журнала «Посев», чьею отца гебисты похитили в Западном Берлине в 1954-м. Ариадна Евгеньевна Ширинкина, прошедшая во время войны по заданию организации от Смоленска до Орла и сидевшая в тюрьме гестапо. После знакомства с ними отрицательный образ НТС из пустых диссидентских разговоров на кухнях начал тускнеть.

Летом 1980-го я опубликовал в «Посеве» свою первую статью.

Как-то вечером я вышел со Львом Александровичем прогуляться и рассказал про задание, которое получил от Евгеньича. Я попросил о встрече с кем-нибудь из «Закрытого сектора», так как все прочие контакты оказались пустыми.

Вскоре в Вену приехал Роберт. Андрей Анатольевич Васильев, сотрудник «Закрытого сектора» еще с пятидесятых. Оп с интересом выслушал мой рассказ и обещал содействие.

Вскоре выслали Евгеньича. Тут-то и выяснилось, что он до сих пор бредит «социализмом с человеческим лицом». В Вену начали наезжать ею знакомые из Франции. Левого толка. Ни о каких деловых контактах с такой правой конторой, как НТС, он и слышать не хотел.

* * *

То венское лето подходило к концу. Первое лето на Западе, полное сумбура и непонимания того, куда мы попали. Знакомые-эмигранты разъезжались кто куда. Чета Любушкиных пыталась нелегально перейти германскую границу. Немецкие пограничники их задержали и до выяснения личности держали в тюрьме. От нее Николай Любушкин пришел в восторг: «Если нигде не устроюсь, как-нибудь определюсь в немецкую тюрьму! Кормили на убой, я все съесть не мог, блюдо повторяется не раньше, чем через десять раз. Камеры — на одного, не запираются, как комнаты в отеле. Цветной телевизор, теннисный корт…»

За нелегальный переход границы их выслали туда, откуда они прибыли. Потом им удалось выбраться в Париж, где Николай Иванович преуспел как художник. Он не боялся работы, рисовал на улицах, потом пошел дальше.

* * *

Группа из бывших диссидентов хотела хоть как-то помочь тем, кто остался. Назвали себя «Венской группой». Нашли книжный магазин, где продавались альбомы всемирно известных художников с большой скидкой. Мы их просто закупали в большом количестве и отправляли по почте семьям диссидентов в Москве, Питерс, Киеве. Там в комиссионных они стоили рублей по 25 — подспорье для людей в России было неплохое. Но потом все начали разъезжаться по разным странам, и эта акция прекратилась сама собой.

Кто-то, как, например, брат и мать Евгеньича, улетел в Америку. Эти эмигранты, как правило, пропадали из виду быстрее всего. Засасывала среда, новая жизнь. Дети в стране иммигрантов очень быстро ассимилировались и теряли всякий интерес к России.

Все шло к тому, что нам нужно было перебираться в Германию. Единственный выход — нелегальный переход границы. Немцы, которым новые иммигранты были совсем ни к чему, знали, на каком участке они имели обыкновение проникать на территорию ФРГ, — там и поджидали. Возле Зальцбурга. Так что мы решили выбрать другой участок, подальше, зато поспокойнее. В районе Инсбрука.

Двое знакомых из Западного Берлина согласились нам помочь. То есть встретить с другой стороны границы и довести до Франкфурта-на-Майне. На поезде мы доехали до Инсбрука, встретились с провожатыми в небольшом кафе. Второй сразу поехал на германскую территорию, а с первым мы отправились совершать нелегальный переход. Из документов у нас были только израильские выездные визы. Свою я заблаговременно положил в карман. А мать сумку с визой своей и брата забыла в том самом кафе.

Забавная вещь эта европейская граница. Тропинка в горах. Метров так двадцать длиной. Стадо коров пасется на горном лугу. Половина стада — в Австрии, половина — в Германии. Щит с гербом на тропинке, конечно, стоит, чтобы народ не перепутал, в каком он государстве. Пограничников нет, тесно, где им, бедным, здесь разместиться?

Весь переход занял минут пять. Второй провожатый, встречавший нас на немецкой стороне, даже засмеялся такой скорости. У бывших советских на всю жизнь осталось совсем другое представление о границе…

То, что мать и брат оказались в ФРГ совсем без документов, мы выяснили уже недалеко от Франкфурта. Им даже на политическое убежище было не подать…

Вопрос решился просто: наш другой знакомый из Питера согласился нотариально заверить, что они — это они и он знал их не один год. Тридцать марок — и бумага была на руках. Но так как я подал на убежище раньше, проходили мы по разным спискам. Эго мне аукнулось позже.

* * *

Еще в Вене мы запоем читали все, что было в библиотеке тамошнего представительства «Посева». Еще бы: столько антисоветчины и пожалуйста! В Питере, помню, мне «Солдата Чонкина» на одну ночь дали, а из «Архипелага ГУЛАГа» я прочел только несколько глав, переснятых фотоспособом. Одна книга меня особенно заинтересовала: Николай Хохлов, «Право на совесть», 1957 год. История капитана МГБ, которого послали на Запад с заданием убить руководителя «Закрытого сектора» НТС Георгия Околовича. Он отказался выполнять задание, перешел на сторону НТС и раскрыл всю операцию. Потом КГБ его за это пытался отравить. Радиоактивный таллий. Спасло только переливание крови.

Когда в 1954 году Хохлов подошел к дверям квартиры Околовича и позвонил, дверь открыл невысокий человек, похожий на бухгалтера. Хохлов узнал его и скороговоркой выпалил, кто он такой, зачем прислан и почему не собирается выполнять это задание. Околович спокойно посмотрел на него и пригласил в дом.

Именно в квартире покойного Георгия Сергеевича Околовича мы провели первый день во Франкфурте-на-Майне.

* * *

Франкфурт-на-Майне. Во Вторую мировую американцы провели по нему две ковровые бомбардировки. Древний город, новый город — то, что отстроили после войны. Небоскребы. Из-за этих небоскребов его даже прозвали «Майнхэттен». Когда-то Карл Великий воевал здесь с саксами. Однажды его войско прижали к реке Майн и начали безжалостно уничтожал». Он взмолился о помощи. И вдруг произошло чудо: сверкнула молния, и в ее свете он увидел, как Майн переходит олениха с олененком. Поняв, что здесь брод, Карл пустил вслед за зверем свои войска и спасся на другом берегу. Потом он разбил саксов и повелел основать на месте своего спасения город под названием «Брод франков» — «Франкофурд». Так на Майне и появился город Франкфурт.

Под городом проходил «лимес» — граница Римской империи. Это была сеть крепостей, соединенных частоколом. Для защиты от племен варваров. Это слово теперь часто употребляют, когда говорят о желании Европы отгородиться от прочего мира. Неподалеку от Франкфурта находится городок Заальбург, где в начале XX века проводились археологические раскопки римской крепости. Крепость почти полностью восстановили, теперь там музей. Забавно, что древние римляне настолько серьезно относились к быту своих легионеров-пограничников, что устроили им в крепости не только баню, но и паровое отопление пола! И платили прилично: все-таки шоди жизнью рисковали…

Старая ратуша на центральной площади города благодаря римлянам до сих нор называется Рёмер. Здесь стоит знаменитый собор Святого Варфоломея, проще — Кайзердом, Императорский собор. Из розового туфа. Из него здесь много чего строили. После бомбардировок в центре города уцелел только этот собор и старинный кабак на берегу Майна. Внутри он весь завешан мудрыми древними изречениями, вроде: «Алкоголь медленно убивает… Но время у нас есть!»

Прямо перед собором — Исторический садик. После войны, во время расчистки завалов, здесь наткнулись на руины римского поселения. Позже они послужили фундаментом королевского поместья Каролингов. Эти остатки каменных стен и есть самая старая часть Франкфурта. Так что бывает польза и от бомбардировок.

Императоров Священной Римской империи германской нации выбирали здесь, в здании ратуши, в Императорском зале. От старой ратуши после бомбардировки только фасад остался. Внутри все по-новому. Только портреты императоров напоминают о том, что здесь происходило в Средние века. Да и портреты все написаны сравнительно недавно.

Западная Германия начала восьмидесятых. У власти — социал-демократы, федеральный канцлер — Гельмут Шмидт. «Восточная политика» — заигрывания с Восточным блоком. Штраус и Коль — в оппозиции. Советские ракеты «СС-20» устанавливают возле самых границ стран НАТО. Бойкот Олимпиады в Москве. Война в Афганистане…

Центр самой антисоветской белогвардейской организации — Народно-трудовой союз российских солидаристов — с пятидесятых годов находился во Франкфурте-на-Майне. Здесь же находилось издательство «Посев» и одноименный журнал. Зоссенхайм, окраина города. Улица Флюршайдевег, 15. Романтическое название, по-немецки это означает «тропинка, разделяющая луг». Четырехэтажный особняк темно-коричневого цвета. Во дворе — узкий корпус типографии. На углу — бунгало. Там раньше помещалась редакция радиостанции «Свободная Россия». Сама радиостанция представляла собой автомобиль-вагончик, который колесил по всей Германии — подыскивал подходящее место для вещания. Потом переезжал, чтобы советские глушилки не могли запеленговать. Радиостанцию закрыло германское социал-демократическое правительство в 1972 году. По требованию Советского Союза. Уступки советам они называли Realpolitik — «Реальная политика».

Позади здания — ноле и заброшенные сады. По полю бегают кролики. За пим — уже другой город. Эшборн. Здесь места мало, кончается один город — начинается другой.

Этот центр НТС выстроил поневоле. В пятидесятых в дом, где находилось помещение издательства, «доброжелатели» подложили бомбу. В подметных письмах, которые авторы этого теракта рассылали жильцам близлежащих домов, обещали еще немало подобных «проказ»…

Белоэмигрантам пришлось съезжать. Взяли кредит, купили участок на окраине города, начали строить свое помещение. На строительной площадке снова заложили бомбу. Никого не ранило — и не остановило. Дом достроили. Потом в издательство как-то пришел незнакомый заказчик. Зашел в туалет с портфелем, вышел — без оного. И быстро засобирался восвояси.

Околович, оказавшийся в тот момент в здании, вынес портфель на пустырь и разрядил бомбу. Потом уже полицию вызвали.

В восьмидесятом им сообщили о новой попытке заложить бомбу — германская контрразведка поймала гздээровца, в числе заданий которого было: разведать место, где можно подложить бомбу в издательстве «Посев». Но заданий оказалось многовато, и он прокололся гораздо раньше, чем добрался до особняка на Флюршайдсвег…

* * *

Главным редактором журнала «Посев» был тогда Ярослав Александрович Трушнович. Всего в редакции было три человека: он, Александр Михайлович Югов и Михаил Назаров. Двое последних — из третьей эмиграции. В той же комнате сидел Борис Степанович Брюно — он издавал внутренний бюллетень НТС «Встречи». Так в этом небольшом помещении на первом этаже и делался самый антисоветский журнал в эмиграции.

Тираж на тот момент составлял около 4 тысяч. Это держалось в секрете. Но цифра эта — весьма относительна. Лучшие статьи за квартал отбирались для так называемого «квартальника» — он был размером поменьше, но потолще, печатался на тонкой бумаге. Предназначался специально для нелегальной переправки в СССР. Специздания выходили на папиросной бумаге: их можно было пересылать но почте в обычных конвертах. Причина для этого была весьма веская: это упрощало пересылку по почте в СССР.

На том же этаже располагалась редакция литературного журнала «Грани» — совсем маленькая комнагка. Напечататься в этом журнале для авторов из Советского Союза было смелым поступком. Рискованным, но иногда — единственно возможным в условиях советской цензуры. Собственно, этому и служил журнал долгие годы.

Еще — директор издательства, «экспедиция» — там ведали рассылкой. Типография, технические службы. В общей сложности не набиралось и двух десятков человек. С годами их число будет только сокращаться…

Стоит ли сравнивать со штатом советского Политиздата, не говоря уже о Лубянке?

* * *

НТС. Народно-трудовой союз российских солидаристов. Образован в июле 1930 года белоэмигрантской молодежью. Некоторые из них сами были участниками Белого движения. Как Георгий Сергеевич Околович — в пятнадцать лет он воевал пулеметчиком на бронепоезде.

Они считали, что борьба с большевизмом была проиграна потому, что белые не выдвинули альтернативы коммунистам. Ведь главным принципом антибольшевистского сопротивления было «непредрешенчество»: свергнем большевиков, а дальше народ сам решит…

Действительно, социализм в то время был самой популярной идеей во всем мире. Прежде всего среди образованного слоя. Как можно выступать против всеобщего равенства?! Как можно возражать против того, чтобы люди всей земли свободно трудились, учились, совершенствовались? Как можно защищать капитализм, эксплуатацию человека человеком, общество, где все продается и все покупается? Классовое неравенство, безработицу, бездуховность…

Но народу ради идеи всеобщего равенства можно поубивать немерено. Что и было сделано…

В тридцатых в эмиграции существовало много политических течений. От монархических до совпатриотов. Ближе всего к последним были так называемые «младороссы». Их метало от фашизма до советского патриотизма. Странный лозунг” «Да здравствует царь и советы»! Форма, вскинутые в приветствии руки…

Естественно, что вновь образовавшейся антисоветской организации такое понравиться не могло. Первый съезд НТС (тогда он назывался «Национальный союз новою поколения») закончился дракой с младороссами! Стульев тогда поломали немало…

Организация была создана. Чтобы не повторять ошибок отцов и избежать чужою влияния, ввели возрастной ценз: членом НСНП не мог стать человек, родившийся ранее 1895 года. Их тогда в эмиграции так и дразнили — «нацмальчики». Любопытно, что, отталкиваясь от социализма и фашизма, они отказались ог своей формы, ограничились лишь маленьким значком. Сначала это был двуглавый орел на трехцветном щитке со столыпинским лозунгом: «Нам нужна великая Россия!» Потом гербом утвердили трезубец князя Владимира на трехцветном поле. Украинцы возмущались: это наш герб! Энтээсовцы отвечали, что трезубец (символ падающего сокола) — такой же украинский, как сам креститель Руси святой князь Владимир — украинец. Па том и остановились.

Идейные поиски… Отталкивание от социализма, от классического либерализма, который привел в то время Европу к жесткому экономическому кризису… Различной формы диктатуры устанавливались в одной европейской стране за другой. Итальянский фашизм, как тогда казалось, мог успешно решать многие социальные проблемы. С приходом к власти Гитлера в Германии безработица там также снизилась до минимума. Диктатура Салазара в Португалии представлялась чуть ли не идиллией. Стоит отметить, что в то время о каждой стране судили в основном но ее прессе, которая в недемократических странах была подцензурной, просто выполняла пропагандистскую роль. Любопытно, что наиболее антинацистски настроенной группой в НТС была… Берлинская! Члены группы воочию видели, что такое национал-социализм. Казалось — традиционная европейская демократия доживает последние дни. Эмигрантская молодежь искала новый путь для будущей России. Они внимательно изучали все. Потом многие пытались обвинить их в симпатиях к фашизму, но на страницах газеты НТС «За Россию» появлялись статьи и с симпатией, и с антипатией к этому явлению, а один из руководителей НТС открыто заявил тогда, что «это та же диктатура, что и у нас, только пожиже».

Солидаризм. Они его не придумали, это идеологическое учение появилось в XIX веке во Франции. Представление об обществе как о едином организме, чье благополучие зависит от равновесия и взаимодействия всех его составных частей. Отрицание классовой борьбы как движущей силы развития общества. Стремление к социальному компромиссу и ориентация на высшие ценности. Марксисты клеймили это «буржуазное» учение за стремление к классовому примирению…

Интересно, что после войны принципы солидаризма использовали многие, но не спешили это признавать.

* * *

Об истории НТС написано много. И правильного, и лживого, и точного, и ерунды. Еще больше — не написано. И не будет написано никогда.

Михаил Леонидович Ольгский, кличка Вайс. Благообразный спокойный седовласый старик. Мне сказали, что он — последний, кто участвовал в переходах на территорию СССР в конце тридцатых. Тогда это называлось — «по зеленой дорожке». Шли вооруженные, но теракты не были задачей: они проносили литературу, должны были отстраивать подпольные группы в России. Ставка в тот момент делалась на «национальную революцию».

В ответ на мою просьбу рассказать об этой операции Вайс ухмыльнулся:

— Все это было давно и неправда… Мы наткнулись на пограничный разъезд, завязалась перестрелка. Прятались в болоте… Документы промокли, пришли в негодность, пришлось возвращаться… И вообще, о многих вещах я мог бы рассказать только Георгию Сергеевичу Околовичу, а так как он давно умер, то не расскажу никому…

Ольгский умер в конце девяностых. Жену попросил скрывать сам факт его смерти две недели после похорон.

Он был не единственный из членов НТС, кто не оставил после себя мемуаров. Как говорил один из них: «Мы делали историю, а записывать — не наша обязанность!»

В старом гимне НТС так и пелось: «Да возвеличится Россия, да гибнут наши имена!»

* * *

Георгий Георгиевич Бонафеде. Мы познакомились с ним еще в Вене, его фамилия показалась мне странной для коренного петербуржца.

— Я происхожу из тех итальянцев, что приехали строить Санкт-Петербург, да так там и остались, — пояснил он. — Некоторым мои инициалы и вовсе не нравятся: член НТС, а инициалы — ГБ!

Улыбчивый быстрый человек спортивного вида. В очках. Чем-то напоминал интеллигентною англичанина. Он вместе с семьей жил в Австралии.

Старики называли его Гога. В конце тридцатых он был студентом Ленинградского университета. Увлекался лыжным спортом. Именно поэтому во время финской войны он попал в лыжный батальон.

— Да, можно сказать — позорная страница биографии. Но нас никто не спрашивал. На фронте мы проложили лыжню вокруг нашей «зоны ответственности» и проверяли ее каждый день: снег позволял контролировать возможное проникновение противника. За все время войны у нас двух человек ранили финны, а двоих — по ошибке застрелили свои! После войны нам, как отличившимся, дали путевки на курорт в Теберду. Помню, мы с ребятами как-то устроили гулянку в гостинице, и местный милиционер, призывая нас к порядку, достал из кобуры «наган». Зря он это сделал. Мы уже были достаточно натренированы, «наганов» не боялись. Разоружили его моментально. Так он… заплакал! «Отдайте “наган”, у меня ведь неприятности будут…»

Георгий Георгиевич не очень любил рассказывать про свои военные приключения: боялся, что его обвинят в хвастовстве. Но мне подсказали, что он — любитель хорошего красного вина, а испробовав его, может рассказать много интересного. Так и получилось. Мы купили неплохого французского красного, и Георгий Георгиевич разговорился:

— Когда началась Вторая мировая, я из-за моих заслуг в финскую попал в разведку глубокого тыла. Меня неоднократно забрасывали за линию фронта. Один раз в нашу группу включили несколько сельских милиционеров из того района, куда мы направлялись. Надеялись, что они прекрасно знают местность и это поможет диверсионной операции. Как только мы приземлились, милиционеры разбежались по домам! Вот тебе и помощники… Автоматы «ППС», которыми мы были вооружены, били довольно точно: я как-то одной очередью сшиб сразу двух немцев. На немецкие зверства насмотрелся: в одной деревне видел повешенного десятилетнего мальчишку. Немцы нашли у него гранату. Понятно, зачем мальчишке граната. Но они боялись партизан и действовали на устрашение. Последнее мое задание было в оккупированной Нарве. Парашют я закопал в лесу, до города дошел пешком. В кармане у меня были листки из блокнота с адресами конспиративных квартир наших агентов. На первой же квартире хозяева вели себя очень странно. Я понял, что явка провалена и надо уходить. Но далеко я не ушел — вскоре меня догнал грузовик с немецкими солдатами, меня скрутили и бросили в кузов. Когда я залезал в него, поранил руку о жесть, которой кузов был обит. Сижу и думаю, что делать? Немецкие солдаты смеются. Из пораненной руки капает кровь. Тогда я начал доставать из кармана листки с адресами и прикладывать их к ране. Солдаты на это внимания пе обратили. Как только листок пропитывался кровью, я выбрасывал его через борт. Так удалось уничтожить все адреса.

Допрашивали меня недолго. Было ясно, кто я такой. Наскоро приговорили к расстрелу. Кроме меня в камере был еще один смертник — убийца. На Раскольникова похож — старушку топором зарубил. Ночью он мне шепчет: «Нам с тобой терять нечего! Завтра наша очередь парашу выносить. Нас будет сопровождать только один охранник. Вдвоем мы с ним точно справимся!» Я согласился. Но на следующий день ситуация изменилась. Прибыл новый следователь, который решил поговорить со мной еще раз.

Это был интеллигентного вида немец. Он сразу спросил у меня: «Как это вы, образованный человек, можете воевать за большевиков?!» Я рассказал ему про все, что видел на оккупированной территории. И про повешенного мальчишку. Он помолчал немного и сказал: «Я вас понимаю. Многого я сделать не смогу, по все-таки. У вас есть родственники за границей?»

У меня в Берлине жила тетка, еще с революции. Я ее никогда не видел, но от родственников знал название улицы, на которой она жила. Следователь записал ее данные и сказал, что это — мой шанс. Велел подождать. Через некоторое время из Берлина пришел ответ: благодаря ходатайству моего следователя и родственников меня отправляли в Берлин — на поруки тетки! Такой поворот было трудно представить.

Вероятно, у немцев были насчет Бонафеде какие-то планы. Но осуществиться они пе успели. В Берлине Георгий Георгиевич через родственников вошел в контакт с НТС. Там он встретил и девушку, на которой собирался жениться, — Наташу Геккер. В конце войны они эвакуировались от наступающей Советской армии. Они были в одном поезде, который шел через чешский город Пльзень. Именно там он попал под английскую бомбардировку.

— Я выскочил из вагона и сделал так, как меня учили: лег между рельсами. Один из пассажиров, увидев это, лег рядом. Это спасло меня и погубило его: бомба ударила в насыпь. Взрывом рельса согнулась внутрь. Моего соседа она просто измочалила. Но его труп спас мне жизнь — он смягчил удар. Когда я очнулся, понял, что меня засыпало с головой. Воздуха не было, я начал задыхаться. В голову от шока пришла глупая мысль: умирать от удушья противно, нужно добраться рукой и разорвать себе горло! Я попытался пошевелиться. Безуспешно. Но тут я услышал глухие голоса: «Вот и Гога Бонафеде!» Оказывается, уцелевшие люди из нашей группы узнали меня по ботинкам, которые остались на поверхности. Меня откопали.

Я, шатаясь, ходил вдоль уничтоженного бомбами поезда и искал свою невесту. Я ее нашел. Вернее, куски, что от нее остались. Я сел и заплакал. Ко мне подошла пожилая немка и стала меня утешать: «Молодой человек, война — это потери. Я тоже потеряла все, но вы еще молоды. У вас еще есть шанс на будущее».

Несколько лет спустя я расспрашивал об этой истории Бориса Степановича Брюно. Он сказал следующее: «За Наташей Геккер ухаживали Гога Бонафеде и Романов. Каждый считал ее своей невестой. Думаю, если бы она осталась в живых, она бы несомненно вышла за Романыча».

После войны Георгий Георгиевич уехал в Австралию, женился, сделал неплохую карьеру. Писал для «Посева» под псевдонимом «Юрьев». Когда вышел на пенсию, переехал во Франкфурт, чтобы работать для НТС. Его задачей был контакт с иностранными организациями и структурами — на всех уровнях. Его в шутку называли «министром иностранных дел». Справлялся он с этой задачей блестяще. У него была одна интересная идея:

— Думаю, когда Россия освободится от большевизма, столицу государства стоит перенести в Киев. Все-таки Киевская Русь была началом нашей государственности. И украинский вопрос будет решен.

По однажды, поскользнувшись на лестнице в своем доме, он сломал ногу. Благодаря этому в больнице выяснилось, что у него — рак кости. Ногу пришлось ампутировать по колено. Георгий Георгиевич отвечал тем, кто пытался высказывать ему слова утешения: «Не надо меня жалеть. Потому что я сам себя жалеть не собираюсь!» Конечно, про иностранные дела пришлось забыть — Георгий Георгиевич Бонафеде вернулся в Австралию. Он скончался от сердечного приступа в середине восьмидесятых.

Его рассказ я постарался передать с максимальной точностью.

* * *

Сначала я пытался подать прошение о политическом убежище во Франкфурте. Отказали — город был закрыт для беженцев. «Германия велика!» — сказал полицейский чиновник. Действительно, перешел через поле за зданием «Посева» и попросил убежища в соседнем городке под названием Эшборн. Вскоре мать с братом получили нотариальное свидетельство и сделали то же самое. Потом началось самое тяжелое: нужно было ждать.

Сначала мы жили у знакомых. Потом им это надоело, и они попросили нас оттуда. Переехали в комнатку на квартире, которую издательство «Посев» использовало для гостей. В ней раньше жил директор издательства Лев Александрович Рар. Мы переписывались с ним, еще когда были в Вене. Он оставил эту должность и собирался переезжать в Англию к своей семье. Незадолго до запланированного отъезда он попал в автомобильную катастрофу. Лев Александрович Рар скончался осенью того же года. Мы так и не успели с ним познакомиться…

Новый директор издательства пришел к нам и велел освободить комнату до вечера: «А то приедут родственники, а в комнате покойного живут какие-то люди…» О том, куда мы отправимся без документов, денег и знания языка, он не беспокоился. «Мы — не благотворительная организация», — заявит' он позже. Много лет спустя он скажет мне, что решение было не его и нечего на него обижаться.

Обиды здесь ни при чем. Но нужно было что-то делать…

На наше счастье, во Франкфурт неожиданно приехал Игорь Потемкин, ювелир, наш знакомый по Вене, тоже из Питера. Он прожил на Западе всего несколько лет, но знал, что в Германии есть способ не остаться на улице. Он отвез нас в надлежащий «Социальамт» (Отдел социального обеспечения), на своем ломаном немецком объяснил ситуацию, и в ближайшее время нас поселили в маленьком пансионе в городке Эйнштайн, в горах Таунус, километрах в тридцати от Франкфурта-на-Майне.

Казалось, неужели этого не мог сделать никто из тех, кто жил здесь годами? Не подумали как-то, да и не обязаны они были это делать. Действительно, не обязаны…

* * *

После войны в Германии нехватка мужского населения, выбитого на фронтах, была столь велика, что в парламенте вполне серьезно обсуждалась возможность введения в стране… двоеженства! Но выход был найден другой: для восстановления разрушенной страны начали приглашать иностранцев. Даже лозунг появился: «Auslaender rein, wir schaffen es nicht allein!» — «Иностранцы — к нам, одни мы не справимся!»

И поехали на стройки и фабрики турки, итальянцы, греки… Кто-то зарабатывал деньги и возвращался, кто-то — оставался насовсем. Потом, когда «немецкое экономическое чудо» создало на развалинах Третьего рейха одно из самых богатых государств Европы, иностранцы повалили сюда безо всяких приглашений. Демократическая конституция давала право на политическое убежище в этой стране тем, кого на родине преследуют по политическим мотивам. Но кто и как будет определять, действительно человек является политическим беженцем или приехал в ФРГ за лучшей долей? Социальные гарантии были таковы, что в количестве всевозможных пособий, на которые имели право социально необеспеченные, шустрые иностранцы часто могли разобраться лучше, чем германские подданные.

С одной стороны, бесчисленные иммигранты создавали головную боль властям и вызывали откровенное раздражение у добропорядочных бюргеров. С другой… Высокий уровень жизни обратно пропорционален уровню рождаемости. Возможность хорошо зарабатывать никак не способствует тому, чтобы отец семейства стремился к увеличению оного. Как мне сказал один германский знакомый: «Чем заводить ребенка, я лучше еще один мотоцикл куплю…» У обеспеченного слоя дети в основном ассоциируются с новыми расходами. Сначала — пропитание и одежка, потом — хорошее образование. И никакие налоговые льготы этих расходов не компенсировали. А в странах «третьего мира» дети — это те, кто будет содержать родителей в старости… В Германии же старики чаще всего уходят жить в «Альтенхайм» — Дом престарелых. Конечно, он не похож на советский, здесь и отдельные комнаты, и постоянный медицинский уход. Ведь за содержание — платят, и немало. Все стерильно.

Вот только стариков в стране становилось все больше и больше. А немцев, из налогов и взносов которых им нужно было платить пенсию, — все меньше. В стране два миллиона безработных (на начало восьмидесятых), а заниматься неквалифицированным трудом немцы не хотят. Выгоднее получать пособие, иначе — дисквалифицируешься и лучшей работы уже не найдешь. У станков, на стройках и на улицах — повсюду работали иностранцы. Налоги с них взимали, пенсионные взносы — тоже. Так что, при всей нелюбви к чужакам, их приходилось терпеть.

Конечно, это пе касалось неонацистов: поджоги общежитий иностранцев и нападения на «азилянтов» (подавших прошение об убежище) не были редкостью и в начале восьмидесятых годов. У них был другой лозунг, который они скандировали во время драк с полицией: «Deutschland den Dcutschcn, Auslacndcr — raus!» — «Германия — для немцев, иностранцы — вон!»

* * *

Городок Эппштайн, зажатый в долине между трех гор. Как его гордо называют местные жители: «Жемчужина Швейцарии в Нассау». Раньше он входил в это герцогство. А до этого — был владением архиепископа города Майнц. Потом — еще чьим-то… Здесь в Средние века столько владений было, что карта пестрит, как лоскутное одеяло. И все эти княжества воевали друг с другом, объединялись, раскалывались…

Аккуратные домики на склонах гор. Ручеек в долине. Над всем этим возвышаются развалины замка, принадлежавшего когда-то тому самому майнцскому архиепископу. Маленький музейчик: предметы средневекового быта. Внизу — скромная католическая церковь. Рядом «Штанивольфабрик» — фабрика по производству фольги. В центре городка — старинное кладбище. Прямо возле дороги — каменная статуя солдата в каске, знакомая нам но множеству советских фильмов. Это — памятник горожанам, погибшим на полях сражений Первой мировой. Рядом — плита с фамилиями и лаконичной надписью: «Числятся пропавшими». Это — погибшие во Второй мировой. Горы поросли зелеными-зелеными деревьями. Хотя что это за горы? Самая высокая гора в Таунусе, Гроссес-Фельдберг, чуть выше восьмисот метров. Там детишки любят воздушных змеев запускать — ветра хватает в любую погоду.

На вершине одной из зеленых гор — гостиница, «фахверк», многобалочная. Рядом — ослепительно белая беседка с колоннами. Внизу, возле станции, на склоне следующей горы — квадратная башня. На карте городка она обозначена как Нойвилль-Турм. Загадочное место. Я как-то попытался подойти к ней поближе, но башня оказалась огороженной, за оградой на цепи, возле поленницы дров, остервенело лаяла немецкая овчарка… Башня была обитаемой. Кто здесь жил тогда и кто живет теперь, так и осталось для меня загадкой. Как многое, многое вокруг. Ведь это был совсем другой мир, к которому нужно было долго привыкать.

Лангенхайнер-штрассе. Улица, которая начинается внизу долины, возле ручья, резко идет вверх, а потом — еще раз вверх, и кончается возле двух желтоватых зданий. Это «Альтенхайм», Дом престарелых. Один этаж в нем был отведен для иммигрантов, тех, кто попросил политического убежища, но еще не получил его. То есть для таких, как мы. Здесь жили чех, поляк, корейцы, еще кто-то.

Две комнаты. Войти можно было по коридору, но вторая дверь выходила прямо в лес! Ею-то мы в основном и пользовались. Лес сбегал по крутому склону, утыканному камнями. Стволы деревьев от сырости были покрыты какой-то зеленой плесенью. Я как-то попытался влезть на одно из деревьев — измазался капитально. Да, климат здесь влажный. И снег зимой лежит недолго. Это нам вскоре предстояло увидеть…

* * *

Первой фразой, которую я выучил по-немецки, была: «Ich moechte mein Asylbescheinigung verlaengem» — «Я хотел бы продлить мое прошение о политическом убежище». Именно эта бумажка и была долгое время моим единственным документом в Германии. Права на работу нет. Можно только сидеть и ждать. Оплачивать курсы немецкого — тоже нечем. Бесплатные предоставляются только по достижении определенною срока пребывания.

В пансионате кормили бесплатно, на карманные расходы выдавали 70 марок в месяц. Даже во Франкфурт липший раз съездить проблематично. Тем более что ожидающие решения «азилянты» не имели права покидать отведенный им для проживания населенный пункт. Конечно, никто за нами не следил, но на такие деньги не особенно разъездишься…

Оставалось бродить по горам да лесам. Знакомиться с природой Западной Германии. По горам бегали косули, их я видел не раз. Лесные ягоды немцы не собирали, грибы — тоже. Боялись: а вдруг ядовитые? Они привыкли покупать их в магазине. Так что этого добра было видимо-невидимо. Мать варенье варила, грибы сушили. Один раз зашли на поляну, устланную гнилыми стволами поваленных деревьев. Все они заросли опятами так, что в воздухе стоял густой грибной дух. Мы вчетвером не могли их собрать. Знакомый подогнал машину, так что пришлось грузить грибы в большие картонные коробки из-под книг. Машину гоняли два раза… А потом думали: куда девать такое количество грибов? Вот она, российская запасливость.

Семья сотрудника редакции «Посева» Михаила Назарова жила в соседнем городишке под названием Бремталь. Это были наши единственные русские соседи. Точнее — в другой части нашего городка. Странно, но в Германии это так и называлось: Stadtteil — часть города. В семидесятых социал-демократы провели укрупнение населенных пунктов, объединяли воедино несколько городишек. Многим это не нравится до сих пор: «Что это за бургомистр, если он не знает, как зовут мою корову?»

Поначалу я пытался добраться до них лесом: по карте получалось — недалеко. Лес в Германии больше похож на парк. Как говорил Роберт: «Между деревьями подметают, а у каждого кролика на заднице — номер!» Но даже в таком парке заблудиться несложно: три раза я выходил к совсем другим городкам! Благо, их здесь — по пять штук вокруг каждой горы. Потом понял, что ближе всего получается — по обочине шоссе. В мае там путь освещали тысячи светлячков.

Красиво. Даже очень. Вот только увидеть бы всю эту красоту в качестве туриста, а потом — вернуться домой…

* * *

Пришло письмо из Цирндорфа. Маленький городок под Нюрнбергом. Центральное управление по делам беженцев. Здесь решались судьбы тех, кто попросил политического убежища в Западной Германии. Бежавшие из ГДР автоматически получали паспорт ФРГ и не входили в этот контингент.

«Социальамт» оплатил поездку, так как она была необходима для моего дальнейшего определения. Поездом — до Нюрнберга. Удивительный город. Из розоватого камня. Замок на горе. Мост-здание. В нем — ресторан, окна выходят прямо на реку. Лодка на привязи. Все подсвечивается прожекторами. На площади — рождественский базар. Здесь, помимо всего прочего, торгуют знаменитыми нюрнбергскими пряниками. С миндалем. Повсюду — портреты самого знаменитого горожанина, художника Альбрехта Дюрера.

Цирндорф — неподалеку. Огромное административное здание, кишащее поляками, румынами, чехами, турками и так далее. Русский мне попался только один.

— Вас выслали? Повезло. А я убежал. В Чехословакии был, в туристической поездке. Удалось перебраться через границу в ФРГ Не спрашивай как: в товарняке спрятался… Сейчас в Гамбурге живу. Вот, сейчас документы справлю и на нормальную работу устроюсь. По-немецки уже неплохо шпрехаю. По друзьям, конечно, скучаю… Эти немцы — тупые до ужаса. Продают молоток, а на упаковке написано: «Осторожно! Не ударьте себя по пальцам»… Ладно, удачи тебе! Меня вызывают…

Вскоре вызвали и меня. Пожилой немецкий чиновник, переводчик— украинец. Я изложил всю нашу историю. Чиновник все занес куда следует и сказал, что нужно ждать. Обещали разобраться.

* * *

К нам в Эппштайн приезжал Евгеньич. Ненадолго. Рассказывал про свою парижскую жизнь. Он связался с левыми и долго разглагольствовал о признаках тоталитаризма во Французской республике (!). Да, психушка ему на пользу явно не пошла… Другая cm идея заключалась в том, что он собирался построить экраноплан: аппарат, что летит, опираясь на слой испарений от земли. Низко летит. Оттого и для радаров незаметен. И на этом экраноплане Евгеньич собирался тайно пересечь советскую границу, чтобы продолжить свою диссидентскую деятельность из подполья. И меня с собой звал.

Про идею эту он вскорости забыл. Но зато привез братцу моему подарок на день рождения: американский «кольт» образца 1851 года. Черным порохом стрелял, пули отливались в прилагавшейся к этому страшному зверю пулелейке. Мы нальем пуль, забьем все шесть зарядов — и в лес, но деревьям стрелять. Грохот и дым стояли страшные, но попасть из этой машины в корову с пяти шагов было бы делом затруднительным. Роберт, посмотрев на игрушку, сказал: «Теперь мне трудно верить меткости ковбоев в кино. Понимаю, что на самом деле они стреляли только в упор и только в спину…»

А лес в Эппштайне был особенный — немецкий. Вокруг этого леса было столько городков, что каждый выстрел, должно быть, многократно отдавался эхом в ушах окрестных бюргеров и они бежали звонить в полицию.

Второй пистолет… Ну, я его достал. Немецкий, «Deutsche Werke», по бельгийскому образцу, 1938 год. Калибр 7,65. Правда, боек был отломан. Ничего, на что я ювелир? Отломал кусок надфиля, припаял, заточил — все работает. Пошел в лес, два раза выстрелил по пеньку. Хотел его от греха где-нибудь поблизости закопать, но пожалел — ржа поест, как ни смазывай. Принес домой и в шкаф засунул. Запас патронов достался мне в придачу к пистолету, обоймы на две.

* * *

В тот день мы с братцем поехали во Франкфурт. В пустой электричке на сиденье лежала сложенная вдвое синяя бумажка. Сто марок. Выронил кто-то. Таких денег я в своей жизни еще не находил. Хотя стоило бы помнить старинную пословицу: «Потерял — не горюй, нашел — не радуйся».

Тут же отправился в оружейный магазин и купил себе пневматическую винтовку. Плохонькую — за сто марок хорошую не продавали. Зато — свою. Вернулся в Эппштайн, набрал в карманы пулек и пошел в лес. Шишку в трухлявый пенек вставил и давай ее расстреливать. Результаты получились средние. Но конечный результат был и вовсе неожиданный.

На выходе из леса стояла полицейская машина. Молодой человек в зеленой форме аккуратно взял мою винтовку и попросил проследовать в пансионат. Насколько я понял, он объяснял, что хотя пневматические винтовки и продаются в магазинах свободно, но стрелять из них в немецком лесу категорически запрещено. Так что винтовочку он конфискует, а штраф по почте пришлет. Потом вышел, поговорил о чем-то с соседями и вернулся.

— Ну, — говорит, — мне сейчас сказали, что у тебя пистолет есть. Правда?

— Да откуда?!

— Сейчас проверим.

Ни о каком ордере на обыск речи не шло. Он деловито порылся в шкафу и извлек оттуда оба пистолета. Прихватил также штыки, пару нацистских орлов со свастикой, что братец на барахолке купил. Потом — кусок пластилина, из которого я барельефы лепил. А вдруг — пластид?

— Садись, — говорит, — поехали!

И полицейская машина быстро домчала нас до отделения.

Я еще с собой словарей захватил. Думал, что теперь будет время язык подучить.

Первый допрос шел по-английски. Хотя задержавший меня полицейский все грозил пальцем и говорил, что я и по-немецки все понимаю.

Потом ремень сняли, документы и деньги в конверт запечатали и в сейф убрали, потом в камеру отвели. Ну, я решил поспать. Среди ночи будят: «Поехали домой. Там спать спокойнее». Отвезли сами, бородатый в зеленой форме ласково так говорит на прощание: «С твоей персоной — все в порядке. Но никакое убежище тебе уже не светит». Ошибся старик, все мне светило.

* * *

На второй допрос я отправился с Мишкой Назаровым. Поговорили. Нарушение закона об оружии я оспаривать не стал. Но обосновал свое вооружение тем, что опасался происков КГБ. Тогда они переслали данные допроса в политический отдел полиции, что-то вроде контрразведки. Аббревиатура была К-45. Прислали повестку. Со мной согласился идти Ярослав Александрович Трушнович, за что я ему премного благодарен. Молодой офицер лет тридцати напрямую поставил вопрос: про политику я наплел, чтобы выкрутиться, или есть за этим что?

С нашей стороны последовала длинная политинформация о положении в СССР. Он ее частично законспектировал, пожал нам руки и распрощался. Ярослав Александрович с юмором заметил: «Ну, думаю, на два пистолета хватит».

Через некоторое время прислали письмо из прокуратуры. Там говорилось, что поскольку я совершил правонарушение по молодости и неразумию, вреда никому не причинил, то никаких мер ко мне применяться не будет. Но в дальнейшем я должен вести себя культурно и с пистолетами по лесам не бегать.

Через неделю после этого пришла другая бумага: если я хочу получить назад свои пистолеты, я должен доказать соответствующей комиссии, что они мне жизненно необходимы. Я написал витиеватое обоснование. Они мне коротко ответили: «Неубедительно. Заплатите 50 марок за то, что мы возились с вашим заявлением, а пистолетов вам не видать». На этом история сия и закончилась.

* * *

Вторая эмиграция. Это те, кто оказался на Западе во время войны. Они отличались от представителей первой эмиграции. Они были бывшими советскими. Со всеми плюсами и минусами.

Как-то чета Артемовых, Александр Николаевич и Анастасия Николаевна, подвозили нас в Эппштайн. Я наивно спросил — как он оказался на Западе?

— Война занесла, — коротко ответил Александр Николаевич.

В тот момент он был председателем НТС. Настоящая фамилия— Зайцев. Он родился в 1909 году в Рязанской губернии, дореволюционную Россию помнил очень хорошо. В детстве купался в Оке, вспоминал, как его бабушка определяла российских императоров: «Николай Первый был строгий правитель, Александр Второй — освободитель, Александр Третий — миротворец, Николай Второй— винный торговец…»

Октябрьский переворот в его деревне встретили более чем настороженно. Один пожилой крестьянин, ознакомившись с программой большевиков, четко объяснил всем:

— Это — второе крепостное право. Они будут всей страны помещики, а вы — крепостные!

Но разобщены все были настолько, что отряд латышей с пулеметом поставил на колени весь уезд. Потом — учеба, служба в Красной армии на Дальнем Востоке.

— Помню, как вдруг нам запретили петь песню «Марш авиаторов», сказали, что мелодию использовали какие-то фашисты. Только потом я узнал, что на эту мелодию энтээсовцы положили слова одной из своих песен «Бьет светлый час».

Потом — 1939 год, «освободительный поход» Красной армии в Польшу. Потом — 1941 год… Он сражался против немцев под Смоленском, Москвой, Ленинградом.

— А наших самолетов я в небе тогда совсем не видел. Только немецкие…

В Эстонии его часть попала в окружение.

— Нас загнали на пшеничное поле. С одной стороны — немцы, с другой — эстонские части СС. Свистят пули. Периодически на поле кто-нибудь поднимает руки и идет сдаваться к немцам. Эстонцам сдаваться не стоило. Новые пленные стоят на горе, пьют воду из ведра. Рядом — громкоговоритель, по которому немцы объясняют, что сдавшимся ничего не будет: вот, смотрите — ваши товарищи живы, воду пьют… Мы залегли возле ручья. Солдаты помоложе, растерявшись, обратились за советом не ко мне, молоденькому лейтенанту, а к самому старшему по возрасту: «Дядя Саша, что нам делать?!»

Умудренный опытом солдат думал недолго: «А что защищать? Колхозы?» Встал, поднял руки и пошел сдаваться. Остальные последовали за ним. Я остался один. Чтобы не сдавать оружие врагу, бросил пистолет в ручей и тоже пошел в плен.

Потом — лагеря для военнопленных. Сталин от своих военнопленных отказался: «Советский солдат последнюю пулю оставляет для себя». Посылки через Красный Крест они не получали. Их должен был кормить враг. Повальный голод.

В таких условиях первыми умирали люди с низким интеллектуальным уровнем. Они первыми опускались и походили на животных. Думали только о еде. Каждое утро, когда мы шли умываться, на кафельном полу лежало несколько свежих трупов — умершие от голода. У многих были отрезаны мягкие части — в лагере началось людоедство.

Интеллигенция спасалась по-своему: чтобы не опуститься, люди старательно следили за собой. Зубы чистили солью, так как ее было в избытке. Устраивали лекции. Это позволяло им продержаться морально.

Однажды в нашем лагере произошла странная история, достойная пера Шекспира. Врачи, свои, из военнопленных, обнаружили у одного больного тиф. Это грозило смертью всему лагерю. Если немцы узнавали, что у кого-то тиф, они просто устраивали своеобразный «карантин»: изолировали лагерь, не подвозили туда продукты и расстреливали из пулеметов всех, кто пытался сбежать. Ждали, пока вымрут все. Чтобы снасти остальных, врачам пришлось пойти на жестокий шаг: они сделали тифозному больному смертельную инъекцию и назвали причиной смерти истощение.

В одном из лагерей на Артемова обратили внимание члены НТС. С их помощью он попал в учебный лагерь Вустрау. Вступил в НТС, был одним из разработчиков «Схемы национально-трудового строя» — программы организации. Был старшим лектором в школе пропагандистов в Дабендорфе, под Берлином.

— Несколько раз я говорил такое, за что спокойно могли расстрелять. Один раз, читая лекцию о приходе к власти Сталина, сказал: что можно говорить о моральном облике человека, который уничтожил всех своих бывших соратников? В зале повисла гробовая тишина. Там было несколько немецких офицеров. Я и не подумал, что Гитлер сделал с Ремом то же самое! В другой раз, упомянув, что Сталин — недоучившийся семинарист, подобрал рискованное сравнение: «Это все равно, как если бы во главе армии стоял бывший ефрейтор!» Уж больно много общего было у этих двух диктаторов. Потом мне все это надоело: я заявил, что под красным флагом уже жил и воевал, а служить под таким же красным, но со свастикой, не собираюсь! И попросил вернуть меня в лагерь. Но меня убедили, что наверху должно что-то произойти и что необходимо создавать РОА…

Его откомандировали в РОА. Он был одним из авторов манифеста КОНР 1944 года. Когда мы просматривали документальный фильм о подписании Пражского манифеста, он указал на себя:

— Этот, в белом воротничке…

Потом — конец войны. Начались репатриации. Во время заключения Ялтинских соглашений Сталин провел коварный ход: настоял, чтобы все советские подданные, оказавшиеся в зоне англо-американской оккупации европейских стран, подлежали насильственной выдаче в СССР. Когда со стороны Запада последовало возражение, что люди должны ехать добровольно, Сталин пообещал, что тогда все подданные европейских стран, оказавшиеся в зоне советской оккупации, тоже добровольно откажутся возвращаться домой. А обеспечивать такую добровольность советская сторона умела неплохо. Союзникам пришлось согласиться со сталинской трактовкой — свои им были дороже, чем судьба миллионов бывших подсоветских людей.

Чтобы избежать выдачи Советам, нужно было доказать репатриационной комиссии, что человек не находился на территории СССР до 1 сентября 1939 года. Многие тогда меняли документы, сочиняли себе легенды-биографии. Тогда и Александр Николаевич из Зайцева стал Артемовым, и местом рождения ему сделали Харбин, где он никогда не был. Про ужасы репатриации написано немало. Но Александр Николаевич любил рассказывать про эти события несколько историй, достойных пера сатирика.

— В одном беженском лагере жили тринадцать калмыков. Все подлежали выдаче. Для прочих придумывали легенды. Ведь у многих в послевоенной суматохе не было документов. В репатриационной комиссии сидели представители всех четырех держав-победительниц. Нужно было доказать этой комиссии, что ты — из первой, послереволюционной эмиграции, и такой человек выдаче не подлежал. Но многие из этих калмыков и по-русски-то говорили с акцентом, как им притворяться? Ведь на знание языков проверяли.

Вот заходит один калмык в кабинет, где заседает комиссия. И говорит, что он — из первой эмиграции, жил в Париже. Работал там-то и там-то. С ним заговаривают по-французски. Прекрасно знает язык. Показывают карту Парижа — безошибочно называет улицу, на которой жил, завод, на котором работал. Все в порядке — выдаче не подлежит. Заходит второй калмык. Тоже, оказывается, из первой эмиграции. Тоже в Париже жил. По-французски говорит, улицу (другую, конечно) показывает верно. Потом — следующий. В общем, все 13 калмыков во Франции жили, что сумели доказать. Комиссия уехала. И не догадалась, что калмык-то был один и тот же, он в соседней комнате только пиджак менял! А для наивных европейцев все они — на одно лицо…

В другом лагере оказалась старушка, которая языков не знала и за границей никогда не была. Как ее спасать? Ну, мы сообща соорудили ей легенду, что она жила в Польше, в семье русских эмигрантов, воспитывала детей. И потому польский не знает — ни к чему было.

Ну, комиссия всю эту историю выслушала, а потом один из членов комиссии спрашивает:

— И что, вы так двадцать лет там и жили?

— Да, все двадцать лет.

— И все двадцать лет детей воспитывали?

— Ну да.

— А дети так и не выросли?

— Да не росли что-то…

Тут комиссия рассмеялась. Бабушку пожалели, несмотря на ее безыскусное вранье, и репатриировать не стали.

Да и вообще наши эмигранты второй волны проявляли чудеса сообразительности. Один лагерь располагался в четырехэтажном здании. И вот к американскому коменданту городка приходит группа крестьян и заявляет, что у них пропала корова. А кроме русских, дескать, никто ее в округе увести не мог. Американец отправляется в злополучное здание и требует вернуть корову. Избранный своими начальник лагеря все отрицает. Американцы начинают обыск. Обыскали все четыре этажа — ничего. Немцы настаивают, что корова должна быть здесь — не могли ее незаметно никуда увести, местные здесь всех знают. Здание обыскали три раза — ничего.

Американский комендант отзывает в сторону русского начальника лагеря и говорит:

— Ладно, я оставлю вам корову, но объясните мне — где вы ее ухитрились спрятать? Ведь каждый этаж по несколько раз обыскали…

А начальник лагеря ухмыляется:

— Точно оставите? Ведь у нас туг дети, кормить надо. Ладно, тогда скажу. Ваши солдаты действительно каждый этаж обыскали. А в лифт они заглядывали?

Оказывается, бедной буренке замотали морду тряпками, запихнули ее в лифт и, пока американцы обыскивали один этаж, ее поднимали на другой.

В другой лагерь, расположенный в английской зоне оккупации возле Ганновера, приехал офицер-энкавэдист. Сначала рассказывал, как тепло их всех примет Родина. Но в толпе были те, кто прошел советские тюрьмы и лагеря. Потом чекист начал угрожать:

— Никуда вы не денетесь, у нас с союзниками договор о насильственной выдаче!

Зря он это сказал. Из толпы вышел паренек, достал из-за голенища сапога нож, молча вогнал его чекисту под ребро и скрылся в толпе. Чекиста отправили в английский госпиталь, вылечили. После этого он сразу… попросил политического убежища! Поправилось на Западе, да и понял, что с ним свои потом сделать могут.

Английский комендант лагеря блокировал все ходы и выходы: на его территории ранили офицера союзной армии! В лагере объявили: если преступник не явится к коменданту, всех снимут с продовольственного пайка.

Вот сидит начальник лагеря у себя в кабинете, а к нему заходит паренек.

— А если преступник сдастся добровольно, вы лагерь с пайка снимать не будете?

— Не буду.

— Ну, тогда вот. Это я его пырнул. Зовут меня так-то и так-то, вот — орудие преступления.

И кладет на стол нож. Довольный комендант составляет протокол.

— Все?

— Всё.

— А теперь — прощайте!

И выпрыгивает из окна. Второй прыжок — через колючку, она там достаточно халтурная была. С тем и пропал. А протокол имеется, орудие преступления — тоже. Пришлось коменданту слово данное сдержать…

А паренька в соседнем лагере прятали. Его управляющим был член НТС Лев Рар. Годы спустя он встретил в Лондоне того самого английского коменданта, что снятием с пайка грозил. И тот ему рассказал: «Вы прятали того парня в подвале под лагерной церковью, вы ведь котелок с едой не для святых туда носили».

Александр Николаевич был блестящим журналистом. Он умел просто и доходчиво объяснять самые сложные темы. Помню, как он возмущался засорением русского языка советскими канцеляризмами.

— Мы часто уже и не думаем об изначальном смысле того или иного выражения. Сплошь и рядом читаешь: «повысились цены на продукты питания». Но ведь в русском языке слово «продукт» всегда означало конечный результат. Поэтому даже подумать неприлично, что такое «продукт питания». И как оно могло подорожать?!

С 1965 по 1971 год возглавлял журнал «Посев», с 1972-го по 1984-й был председателем НТС. Это он работал над всеми программами организации в послевоенный период. В последний раз я видел его в 2000 году.

— У меня сейчас восемь болезней. Мне трудно помочь Союзу. Но я внимательно сверил программный документ Путина, опубликованный в Интернете. Да, он явно пользовался нашей программой 1974 года. Кому знать, как не мне, — я ведь ее составлял… Я бы предложил Совету НТС просто поддерживать Путина. Ведь он практически нашу программу выполняет…

Александр Николаевич написал об этом письмо Совету. Но текст его, кроме членов Совета, никто не увидел.

Скончался Александр Николаевич во Франкфурте-на-Майне 2 августа 2002 года, ненадолго пережив свою жену.

* * *

Первая ежегодная посевская конференция, на которой мне довелось побывать, проходила в здании Франкфуртской… масонской ложи! Старику, который снимал помещение, неоднократно говорили, что можно было бы и другое здание подобрать. Но он отмахивался:

— Ну и что, что масоны? Здесь — дешево, и в центре! Ведущим этой конференции, как, впрочем, и многих других, был Александр Николаевич. Помню, как во время дискуссии кто-то сказал про слухи об инфильтрации КГБ в НТС. На это ответил Владимир Дмитриевич Поремский, один из основателей НТС:

— Не могу гарантировать, что в этом зале не находится агент КГБ. Но я знаю одну организацию, в которой нет ни одного агента. Это — Союз пажей Его Императорского величества в Париже. Там — восемь человек, самому младшему — за восемьдесят. Уверен, что их инфильтрировать очень трудно.

Выступления Эдуарда Оганесяна, армянского националиста, он тогда работал на радио «Свобода», всем запоминались своей экспрессивностью:

— В 1915 году турки совершили чудовищный геноцид — вырезали полтора миллиона армян! Недавно, в траурный юбилей, мы с группой армянских эмигрантов решили дать в крупных немецких газетах траурные объявления. Нам сказали: десять тысяч марок. У нас не было таких денег. Но тут нашлись какие-то два мальчика. Я не знаю, кто они, если бы знал — я бы их расцеловал! Они просто ухлопали турецкого посла. И знаете, все газеты вспомнили про геноцид! И никто не требовал с нас десять тысяч марок. Вы, пожалуйста, не подумайте, что я здесь, на лосевской конференции, вас к чему-то подстрекаю… я просто делюсь опытом!

Овации. Потом Артемов, качая головой, говорит:

— Мне тут уже записку прислали: «Неужели мы — хуже армян»? Я бы попросил даже в шутку не высказывать симпатий к терроризму!

На другой конференции тот же Оганесян привел другой пример, относящийся к сепаратизму:

— Как-то я проезжал на машине вдоль турецкой границы и увидел в воздухе десяток турецких истребителей. И тогда я подумал: сколько придется работать всей Армении, чтобы построить десять таких же?! И тогда я подумал, а так ли нужна нам эта независимость?

В следующий раз Оганесян участвовал в «круглом столе». Кто-то затронул тему терроризма. Ведущий, Александр Михайлович Югов, сказал: «Не думаю, что здесь, за “круглым столом”, есть люди, которые всерьез хотят террора!»

Оганесян возмутился и поднял руку:

— Как это — нет? Я хочу… — В зале опять раздался хохот.

Кто только не выступал на этих конференциях. Абдурахман Авторханов, Аркадий Петрович Столыпин, Анатолий Эммануилович Краснов-Левитин, Александр Гинзбург…

Когда на конференции зашел разговор о «конструктивных силах в правящем слое», то есть о том, что прогрессивная часть номенклатуры может оказаться союзником в борьбе против советского режима, Авторханов с кавказской экспрессивностью заявил:

— Не знаю я там никаких конструктивных сил. Вы лучше соберите несколько рабочих шарикоподшипникового завода и скажите им: «Ребята, неужели мы хуже поляков?!» Вот это и будет — «конструктивная сила», которую будет бояться весь правящий слой вместе с его «конструктивной прослойкой»!

Все помнили, как его, чеченца, возмущала «Колыбельная» Лермонтова:

Злой чечен ползет на берег,

Точит свой кинжал…

Почему «злой»?! И как это он одновременно и ползет и точит?!

Анатолий Эммануилович Краснов-Левитин до конца дней своих оставался эсером. К НТС он относился очень хорошо, но, выступая на посевских конференциях, неизменно заканчивал свою речь лозунгом любимой им партии: «Земля и воля! В борьбе обретешь ты право свое!»

Книг он написал огромное количество. Обо всем подряд. Так, как ему все виделось. Как-то раз один из героев, Евгений Кушев, о кагором он написал как о «сироте, никогда не видевшем своего отца», подошел к Анатолию Эммануиловичу и возмутился:

— Что вы здесь понаписали? Я прекрасно знал своего отца!

На что Краснов-Левитин отмахнулся:

— Кому лучше знать, автору или вам?!

Как-то раз после конференции один из участников пригласил его на ужин. Так как все происходило в общем зале, а разговаривали оба громко, я слышал окончание их политической дискуссии.

— Вот вы, Анатолий Эммануилович, говорите, что частную собственность необходимо упразднить. Я в своей лавке день и ночь работаю, так что же я, по-вашему, — эксплуататор?

— А вас за вашу лавку, — отвечает захмелевший старый эсер, — надобно повесить!

— Ну вот, — обиделся собеседник, — а я вас тут бифштексом кормлю!

В тот год выхожу я после доклада и направляюсь в бар. Смотрю, возле бара — кладовка какая-то, за занавеской. Я решил полюбопытствовать — забрался за занавеску, а там масонская атрибутика свалена. Какие-то ритуальные циркули, молотки, фартуки. И целая полка, заваленная кукурузными початками. Зачем масонам кукуруза? Не знаю, но решил найти ей применение. Смотрю — возле бара стоит импозантный Юрка Миллер, молодой энтээсовец из Лондона. С бородой, в шикарном костюме, с черным «дипломатом». Размахивает руками и объясняет что-то члену Европейского парламента, стильной даме, прибывшей на конференцию в качестве гостя. Он обожал напыщенно вещать черт-те что, а сам небось просто пытался произвести впечатление на красивую женщину. Свой шикарный «дипломат» с золотыми буквами «НТС» он поставил рядышком. Возле той самой кладовки.

Пока Юрка был углублен в беседу с депутатом, я тихо взял его чемодан, занес в кладовку и доверху загрузил масонской кукурузой. Закрыл и поставил на прежнее место, а сам стал наблюдать из-за стойки.

Юрка произвел на депутата сильное впечатление. Под конец разговора он говорит:

— А сейчас я покажу вам нашу последнюю резолюцию!

Берет свой «дипломат», открывает его… и по всему залу катятся початки кукурузы! Бар хохочет, Юрка в недоумении, депутат — тоже. Шутка удалась. А масоны и без кукурузы обойдутся.

* * *

В 1981 году в «Посеве» мне сказали, что Владимир Буковский прочел мою статью в журнале и хотел бы со мной встретиться, так как скоро он приезжает во Франкфурт по делам. Знаменитый диссидент, которого в 1976 году обменяли на лидера чилийских коммунистов Луиса Корвалана. Его книга «И возвращается ветер…» мне очень понравилась: написана прекрасным языком, замечательная иллюстрация к истории диссидентского движения в СССР. Естественно, что маме и мне было очень интересно с ним познакомиться.

Он пригласил нас в китайский ресторан в центре города. Времени у него было не много. Он расспросил о положении дел в Ленинграде, о наших планах на Западе. Я рассказал, что связан с НТС, дальнейшие планы также связаны с этой организацией. Он поморщился:

— Тюлька все это! Весь этот НТС… Кружок пенсионеров во Франкфурте. Я с ним был в контакте с 1965 года. Привезли литературу — спасибо, нужно забрать самиздатскую рукопись — пожалуйста. Ну и всё. Мои друзья, Галансков и Добровольский, к НТС относились так же. А когда Юра Галансков погиб в лагере, эти старики его в свой «исполком» зачислили! Чтобы оправдать свое существование. Нечего тебе с ними возиться. Вот у меня будет все — свои издания, своя организация. Если у тебя есть контакты в Питере, то я буду рад переправить им литературу…

О том, что это за «своя» организация, он тогда не сообщил. «Интернационал сопротивления» еще только создавался. Администрация Рейгана выделила на антикоммунистическую пропагандистскую работу немалые деньги. Многие правозащитники, оказавшиеся на Западе, видели в НТС конкурента, который занимается подобной деятельностью уже не один десяток лет. Им казалось, что если они получат эти средства, то справятся с этим не хуже. В связи с этим нападок в адрес НТС в эмигрантской прессе появилось немало. «Кружок пенсионеров во Франкфурте» на эти нападки не отвечал.

Шла «холодная война». Руководство организации считало, что затевать в это время склоки по одну сторону баррикады нельзя.

Уже в середине девяностых, когда Буковский опубликовал свою книгу «Московский процесс», где обвинил НТС во всех смертных грехах, было решено ответить ему. Ведь война к тому времени закончилась.

Я получил доступ в архив «Закрытого сектора» и посмотрел дело Буковского, Галанскова, отчеты курьеров, которые к ним ездили, переписку с Министерством иностранных дел Чили по поводу обмена на Корвалана. Тогда в журнале «Посев» появилась статья «Наказание за помощь», где эти данные были преданы гласности. Реакции со стороны Буковского не последовало. Но все это случилось позже.

А тогда мы просто поговорили и разошлись. Буковский надписал мне свою фотографию на память: «Андрею и ленинградской молодежной оппозиции с надеждой на будущее. В. Буковский. 15 декабря 1981».

* * *

В тот вечер я приехал на квартиру, где жил Миша Назаров. Он занимал лишь половину, во второй останавливались члены НТС и гости организации. На кухне сидел высокий худощавый старик, которого я раньше не видел. Он приветливо представился:

— Столыпин. Аркадий Петрович.

Это был сын великого русского премьера. Старый член НТС. Он долгие годы заседал в совете организации и в Высшем суде совести и чести.

Мы не так долго беседовали: он спрашивал мое мнение о произведениях Солженицына. Ему больше всего нравился «Матренин двор».

Во время взрыва на Аптекарском острове, устроенного эсерами, он катался на трехколесном велосипеде. Его далеко отбросило взрывной волной. Его старшая сестра пострадала гораздо сильнее.

В эмиграцию он попал вместе с Белой армией. Вступил в НТС. Во время Второй мировой был председателем Парижской группы союза. Старики с удовольствием рассказывали, как во время арестов руководства НТС к нему в дом ворвалось гестапо. Аркадий Петрович любил долго поспать. Утром в спальню вбежала его жена и в ужасе закричала:

— Аркадий! Гестапо!

Аркадий Петрович высунулся из-под одеяла, обвел сонным взглядом гестаповцев и произнес легендарную фразу:

— Какой кошмар!

После чего завернулся в одеяло и… снова уснул! Гестаповцы были оскорблены в лучших чувствах: это был единственный человек, который, услышав «гестапо», просто уснул…

Когда советский «историко-писатель» Валентин Пикуль написал очередное творение, касавшееся времени правления Петра Столыпина, он не пожалел черной краски для создания портрета «реакционного премьера». Но когда Аркадий Петрович прочел слова о том, что «Столыпин тяпнул стопку водки», он не только возмутился, по и удивился:

— Отец был трезвенником! На столе за обедом, кроме воды, никаких напитков не было.

Он написал об этом статью в «Посеве». Аркадий Петрович рассказывал, как его, маленького мальчика, по Зимнему дворцу водил старый лакей, служивший еще при Александре II. Он рассказывал про царя-освободителя и про все покушения, совершенные народовольцами. Про выстрел Соловьева у решетки Летнего сада он говорил своими словами:

— Злодей стреляет, стреляет; a Em Императорское Величество всемилостивейше уклоняется!

Аркадий Петрович писал в «Посев» до глубокой старости. Но, как это случилось у многих эмигрантов, внуки его по-русски уже не говорили. Оп скончался в Париже в 1990 году.

* * *

Вскоре мне довелось стать свидетелем еще одной попытки создания новой политической партии. Один диссидент из провинции, отсидевший несколько лет за то, что пытался создать партию «демократического социализма» в СССР, выехал на Запад. В НТС к нему отнеслись хорошо, печатали, приглашали на конференции, устроили на работу. Но вскоре стали обращать внимание, что после собраний он отводит людей в сторону и объясняет им, что «НТС — старичье, я скоро сам создам свою партию, вот у меня подучится нечто серьезное! Так что вы уж лучше со мной дело имейте». Старики показали ему от ворот поворот.

Он собрал народ в небольшом ресторанчике и выступил с речью. Мол, новое время требует новых партий. Вот НТС людей на голодном пайке держит, лишний раз друга в ресторан не пригласишь. А мы создадим свою партию, эффективнее, моложе, динамичнее. Журнал будем выпускать, не хуже «Посева». Денег получим. И все будет хорошо. И назовем ее «Демократическое объединение». Поскольку всех в нее объединим. Сначала — вас.

Тут многие возразили, что сначала нужно что-нибудь самому сделать, а потом уже декларациями заниматься. Потом пошутили про «демобъедки». Потом поели, попили и разошлись.

Он еще несколько раз народ собирал. Пока всем не надоело.

Александр Николаевич Артемов вспоминал, что в сороковых— пятидесятых у НТС главными политическими оппонентами в эмиграции были меньшевики и эсеры, объединенные вокруг журнала «Социалистический вестник» в США. Он регулярно спорил с «Посевом», вел политические дискуссии, критиковал правые устремления НТС. Но старые социалисты со временем вымерли как мамонты.

«Было бы здорово, если бы у нас был нормальный политический оппонент. Это дисциплинирует. А то начинают создавать что-то свое, нас поругают, ничего не создадут и развалятся. Это ведь никакая не политика…»

Третьей эмиграции не удалось основать ни одной политической партии. Это тоже уметь надо. Ведь партии не строятся из одних только денег и амбиций.

* * *

Русский Берлин в межвоенное двадцатилетие… Первый перевалочный пункт эмиграции. Русские газеты, русские издательства, русская культурная жизнь, множество русских организаций. Мне посчастливилось быть знакомым с несколькими людьми из русского Берлина того времени.

Одним из них был Юрий Андреевич Трегубов. Сухощавый пожилой человек, спортивный, подтянутый. И почти все время над кем-то или чем-то подшучивавший.

Юрий Андреевич Трегубов родился в 1913 году в Санкт-Петербурге. В 1924-м, в год смерти Ленина, одна из его теток имела отношение к организации пышных церемоний, посвященных кончине вождя. В то голодное время ей удалось украсть один из лавровых венков и использовать лавровый лист в кулинарных целях. А вторая тетка страшно ругалась: как бы от такой «бесовской» приправы с маленьким Юрочкой беды не случилось…

В 1926-м ему удалось уехать в Германию. К родственникам. В середине тридцатых из веет многообразия русских эмигрантских партий он выбрал НТС. Про эмигрантскую политическую жизнь мог рассказывать часами. В частности, про то, как во время церковного раскола один из берлинских прихожан отбил в Париж телеграмму, в который он хотел высказать свое возмущение поведением архиепископа Антония. А так как французский он знал слабо, телеграмма получилась из двух слов: «Antoin — cochon!» — «Антоний — свинья!»

Про эти события в эмиграции бытовал такой анекдот.

Один эмигрант разбогател и решил построить две церкви. Когда друзья спрашивали у него, отчего же сразу две, он отвечал: «В эту я буду ходить на службу, а в этой — ноги моей не будет!»

Трегубов рассказывал мне о РОНД (Российское освободительное народное движение), которое создала незначительная часть эмигрантов, пытавшихся подражать национал-социалистам. Во главе его стояли некто Светозаров и Меллер-Закомельский, которого дразнили «Мерин-Закобельский». «Штурмовики» РОНДа маршировали по улицам Берлина в черных галифе, белых рубашках с портупеями, под флагами со свастикой и распевали «Взвейтесь, соколы, орлами». Берлинские дамы перешептывались: «Das ist Russischcs “Horst Wcssel”» — «Это — русский “Хорст Вессель”».

Хорст Вессель — так звали нацистского «мученика за идею». Он написал марш штурмовиков, а потом его зарезал коммунист. Правда, совсем не по причине идеологических разногласий: и нацист, и коммунист были сутенерами и не поделили красивую проститутку, приносившую изрядный доход. Но партии требовались герои.

Нацистский гимн «Хорст Вессель» русские нацисты перевели, назвав его «Песнь дружинников РОНД»:

Ряды тесней! Поднимем выше знамя!

Наш мерный шаг спокоен и тяжел…

Незримо здесь, в ряды собравшись с нами,

Витают те, кто прежде в штурмах шел.

Дорогу нам! Полки и батальоны

Ведет вперед убитых братьев тень,

И ждут с спокойной верой миллионы,

Когда взойдет заветной воли день.

Готовы все, все жаждой боя дышат;

Труби, трубач, труби в последний раз!

Наш Крестный стяг приветный ветр колышет,

Смелей, друзья! Свободы близок час!

Юрий Андреевич один раз забрел на одно из собраний сей одиозной организации в Берлине.

Услышав доклад о том, что Ленин и Троцкий причащались мацой и запивали ее человеческой кровью, он не выдержал и заявил, что это — бред. На него закричали, затопали ногами и выгнали вон.

«Через некоторое время, — вспоминал Трегубов, — захожу я в русский книжный магазин и вижу свежий номер антисемитской газеты “Жидовед”, на первой полосе — заголовок: “Гнусный поджидок Трегубов”. Почему я тогда не сохранил этот номер? Я бы сейчас в Израиле министром был!»

Русские нацистские организации Гитлер вскоре запретил, заявив, что «национал-социализм — это не товар для экспорта»!

В 1942 году Юрий Андреевич, скрыв свою принадлежность к НТС, поступил на работу в Министерство по делам оккупированных территорий. Официально он преподавал советским военнопленным немецкий язык, на самом деле — вел пропагандистскую работу но линии НТС. Зная веселый характер и юмор Юрия Андреевича, ему поручали читать лекции на такие темы, как «масоны и мировой заговор». Свои лекции о масонстве он начинал словами: «Масоны — это такая организация, которую никто никогда не видел!» Слушатели покатывались со смеху, а нацистские власти долю не замечали прямою издевательства.

В 1944-м он добровольцем вступил во власовскую армию. После окончания войны ею схватили американцы и передали в руки чехам. В 1946-м ею освободили из лагеря военнопленных, и он вернулся в Западный Берлин, где возобновил союзную работу. В 1947-м его захватили агенты советской госбезопасности. На мой вопрос о том, как это произошло, Юрий Андреевич ответил в свойственной ему манере:

— Одна знакомая балерина пригласила меня в гости к себе на квартиру на границе с Восточным Берлином. Балерина была очень симпатичная, и приглашение я принял. Захожу, а она мне: «Садись, Юрочка, на диванчик». Я сел. Так восемь лет и просидел!

В комнату вбежало несколько гебистов, Трегубова скрутили и увезли в Восточный Берлин. Юрий Андреевич гордился тем, что все-таки успел в драке сломать ключицу одному из них. Трегубова привезли в Москву: Лубянка, Лефортово, Бутырки. Один из допросов проводила женщина-следователь, которую он знал как «остовку» в Германии во время войны. Оказывается, она была заслана туда как агент. Она напрямую заявила арестованному, что любит его и, если он согласится сотрудничать с «органами», готова стать его женой. Трегубов рассказывал, что в тот момент ему было видение: погибшие члены НТС заявили ему, что проклянут его, если он согласится.

В 1950 году его приговорили к смертной казни, но заменили расстрел 25 годами лагерей. Воркута. В лагере ему удалось выжить, потому что в него влюбилась уголовница — «паханша» зоны.

Когда канцлеру ФРГ Конраду Аденауэру удалось договориться с Хрущевым о возвращении на родину всех бывших военнопленных, Трегубову, как германскому подданному, удалось освободиться в их числе. Но возвращении он написал об этом книгу «Восемь лет во власти Лубянки».

Он продолжал помогать НТС до конца своей жизни. На жизнь он зарабатывал сам: писал на немецком языке романы ужасов, выпускавшиеся издательством, в котором работали он сам и его жена. Тяга к мистике и к юмору была присуща ему всегда.

* * *

Пришло официальное письмо. Из Управления по делам беженцев. Так как я, мать и брат подавали документы на убежище порознь, нас решили распределить. Заявление на убежище рассылали по разным землям, чтобы не было концентрации «азилянтов» в одном регионе. Мне было предписано отбыть в лагерь для беженцев в городе Ганновер. Мать и брата оставляли в Эппштайне. Бюрократия.

Мишка Назаров в редакции утешительно пообещал мне:

— Ты там жить будешь. В лагере, со всякими турками. Но зато я тебе каждый месяц «Посев» буду высылать!

Спасибо.

Права на работу нет — ведь решение об убежище еще не вынесено. Документы — право проживания там, где меня власти поселят. Пособие по месту этого проживания и выдается. Что делать — на нелегальное положение переходить, в Париж ехать, куда Евгеньич звал?

Выручил священник, отец Марк. В столице земли Гессен, городе Висбаден, на горе Нероберг, стоит русская церковь Святой Елизаветы. Удивительный по красоте храм с золотыми куполами. Казалось бы, настоящая русская церковь из светлого камня, но отчего-то — будто обуженная, вытянутая. Герцог Нассау, княжества, чьей столицей в XIX веке был Висбаден, построил ее на могиле своей жены, русской княжны Елизаветы Михайловны, которая умерла в родах. Он хотел видеть на этом месте настоянную русскую церковь, которую и воздвигли немецкие архитекторы. Но — немного по-своему. Внизу, под горой, раскинулся Висбаден. Вокруг — лес. Тропинка идет от церкви наверх — к старинному каменному дому. Дом священника. Половина его считалась монастырем, поскольку жила но монастырскому уставу. Хотя монахов там было всего двое — сам отец Марк и православный голландец брат Стефан. Во второй половине дома жил с семьей отец Николай — сын Александра Николаевича Артемова.

Отец Марк написал в Управление по делам беженцев прошение, чтобы меня оставили с семьей. А на время рассмотрения взял меня жить в домик при церкви.

Отец Марк — чистокровный немец из Восточной Германии. Сбежав в ФРГ, он вошел в контакт с НТС, работал в «Закрытом секторе». Мне рассказывали, что кличка его была Мефистофель — из-за черной бороды. Но в итоге он стал православным священником.

* * *

Нероберг. Гора, получившая свое название из-за того, что, но легенде, где-то здесь стояла вилла римскою императора Нерона. Я прожил на этой горе около четырех месяцев. Открывал церковь, показывал ее туристам, стоял за свечным ящиком, продавал открытки и сувениры. Часто но утрам к церкви прибегала любопытная белка. Она разглядывала меня сверху, кувыркалась на ветках и ловила свой хвост. Стадо оленей иногда подбегало к самому домику. По ночам ухали совы. В Германии места мало, животные научились жить рядом с цивилизацией. Немецкие орнитологи тогда писали, что многие хищные птицы перестали охотиться — сидят на проводах возле автобанов и ждут, пока задавят зайца или еще какую живность. Домик и церковь стояли в черте города — Висбаден расположился внизу, под горой. Гору так и называли — «балкон над городом». От церкви — вверх но тропинке, и вот она — беседка с белыми колоннами. Возле нее — смотровая труба, в которую за 20 пфеннигов можно рассматривать улицы сонной и шикарной столицы земли Гессен. У каждой из роскошных вилл — свое название. Чуть дальше — перрон и станция. Самые настоящие. Это — единственная в Европе водяная железная дорога, Неробергбан, которую создали еще в 1888 году. Резервуар наполняется водой из водопровода и под ее тяжестью тянет вагон вниз. Внизу вода выливается, наверху заполняется другой резервуар и с помощью троса тянет вагон вверх. В этом вагончике можно только с горы Нероберг спуститься и на нее же подняться. Но — оригинально…

Возле этой «водяной станции» — терраса в гранитном обрамлении. В центре — каменный куб — памятник немецким солдатам, павшим в Первой мировой. Вниз по склону — виноградник. Из этот винограда делают свой особый сорт вина — неробергское. Отец Николай вычитал в старинных записях, что настоятель русской церкви имел право раз в год получать бесплатно целый ящик. Написал хозяину виноградника, но тот ответил, что ничего об этом не слышал и знать не желает, хотите вина — покупайте. Жмот.

Федор Михайлович Достоевский в этих местах в рулетку играл. В Висбадене, Бад-Гомбургс и Бад-Эмсе. Все три города до сих пор спорят, какой из них описан в романе «Игрок».

На рекламном проспекте казино городка Бад-Гомбург изображен портрет Достоевского с надписью: «Великий русский писатель Достоевский у нас проигрался, но написал роман “Игрок”. Может быть, вы не напишете роман, но выиграете!» Лет десять спустя я там тоже «играл по системе». Никому не советую…

Справа от домика священника — русское кладбище. Висбаден был бальнеологическим курортом на протяжении веков. В середине XIX века сюда любила приезжать русская аристократия. В центре города — знаменитый кипящий источник в беседке с кованой решеткой. От воды серой несет, но вроде лечит от чего-то.

Кладбище — необыкновенно красивое. Особенно весной, когда яблоневый цвет на могильные плиты опадает. Воронцовы-Дашковы, князь и княгиня Юрьевские — дети от морганатического брака Александра II, художник Явленский… Одна могила за оградой. Вероятно, самоубийца.

* * *

Между домом и кладбищем стояло низенькое здание. Не то сарай, не то склад. Это и был свечной заводик. Я не один раз вспомнил отца Федора из «12 стульев». Здесь я помогал брату Стефану свечи лить.

Никогда не задумывался над технологией этого нехитрого производства. В большой чан загружается воск, под ним разводится огонь. Берется круг со множеством дырок. Нарезаются фитили и просовываются в эти дырки. Когда воск расплавился, этот круг на веревке опускается в чан так, что фитили погружаются в расплавленную жижу, Потом круг поднимается. Воск, налипший на фитили, застывает, и круг с фитилями снова опускается. И так — по нескольку раз, пока на фитиле не остается столько слоев воска, сколько нужно. Свечи остывают, фитили обрезают, нижние края свечей подравнивают — и все готово. Вот о чем мечтал отец Федор.

Брат Стефан. Православный голландец. Такое мне раньше было даже трудно представить. Молодой, бородатый. Удивительно светлый. У него даже улыбка солнечная. Разговаривать нам тогда приходилось по-английски: по-русски он почти ничего не понимал. В юности он решил, что ни католицизм, ни протестантизм его не устраивают, и сам дошел до того, что истинное христианство — православие. И стал братом Стефаном.

Я к тому времени уже приобрел кое-какие ювелирные инструменты. Стефан принес мне серебряный голландский гульден, и я сделал ему православный нательный крестик. Ему понравился. Потом взялся вылепить барельеф с иконы св. Иоанна Кронштадтского. Вроде получилось. По этой форме потом долго отливали образки из гипса и пластика. Потом нужно было монашеские пояса сделать, с пальмовыми ветками. Потом сделал барельеф самой церкви.

Однажды в монастырь приехал Роберт. Я открыл дверь. Он испуганно перекрестился и сказал:

— Все. Еще один готов. Мы готовим кадры для борьбы с коммунизмом, а они из них попов делают!

И рассказал, что в обшей сложности из бывших энтээсовцев вышло 14 священников.

Мне платили какую-то мелочь. Но весь дом жил бедно — какие доходы у Русской зарубежной церкви в Германии? Да и мне было не много нужно. Крыша над головой была, и слава богу.

Гулял по окрестным лесам, Висбаден изучал. Однажды, поздно вечером, возвращался домой. Шел по лесной дороге мимо водяной железной дороги. В полосе лунного света прямо на асфальте сидела саламандра. Черная, с ярко-оранжевыми пятнами. Спокойно, будто предупреждая весь животный мир вокруг: «Мне не страшно. Меня никто не съест. Потому что я — ядовитая». В России я этих животных никогда не видел. Зря она так беспечна: зверям и птицам саламандры ни к чему, а вот машины их давят часто.

Через четыре месяца пришла бумага из Министерства по делам беженцев. Я мог возвращаться в Эппштайн.

Спасибо отцу Марку и отцу Николаю. Первый из них потом станет епископом. Но это уже совсем другая история.

* * *

Тем временем всех азилянтов решили из дома престарелых в Эппштайне выселить. И переселили нас в городок Хоххайм, на берегу Майна. Это уже меньше напоминало идиллию — несколько бараков на окраине. Нам отвели две комнаты. Рядом за стенкой жили афганцы. Сначала я думал, что с ними возникнут проблемы — ведь афганская война была в самом разгаре… Оказалось — наоборот.

Они сразу же стали проявлять всяческое дружелюбие, а один начал вспоминать знакомые русские слова: «Калашников», «Макаров», «ППШ»…

Потом показал на соседний барак и сказал:

— Это — нет кароши люди!

Я сначала не понял, в чем дело. Оказывается, соседний барак занимали… немцы! Асоциальные элементы. Они пропили все и жили исключительно на социальное пособие. Которое тоже пропивали. Зрелище было будто из фильма ужасов. С утра один из них бежал в магазин и закупал дешевого пива. Потом они ставили столы на улице перед своим бараком и мрачно начинали пить пиво. Морды одутловатые, кожа — белесая. Пьют и молчат.

Афганцы их невзлюбили за то, что в ответ на приглашение в гости немцы ответили, что они — «грязные иностранцы» и с ними они пить-есть не будут. Вот какими агрессивными националистами бывают немецкие алкоголики!

Сам городок Хоххайм располагался выше, среди знаменитых виноградников. Здесь делают прекрасный рислинг. Но проживание в бараках, даже возле виноградников, сказкой никому не покажется.

Мы получили политическое убежище и синие «нансеновские» паспорта. Так их называли старые эмигранты — паспорт беженца учредил в свое время еще Фритьоф Нансен. В углу — две черные полосы. В графе «гражданство» — Staatenlos, бесподданный. Но он давал нам право жить и работать на территории ФРГ. Все гражданские права, кроме права избирать и быть избранным и права служить в армии. Ни то ни другое нам было ни к чему. Я уже официально устроился на работу в «Посев», мать получила место в МОПЧ — Международной организации защиты прав человека. Пора было искать квартиру.

* * *

В Германии это — проблема жестокая. В объявлениях о сдаче квартир сплошь и рядом стоит: «Keine Kinder», «Keine Auslaender», «Keine Haustiere». Никаких детей. Никаких иностранцев. Никаких домашних животных. Нужно внести вперед три квартплаты — залог. А зарплата такая, что страшно становится. Шуметь можно до десяти вечера. А в субботу-воскресенье — с трех дня. Чтобы все соседи выспаться успели. Мой знакомый меблированную комнату снимал, так ему хозяйка запрещала днем шторы полностью открывать — только до половины. Чтобы хозяйская мебель на солнце не выгорела. Раз в пять лет обязан за свой счет квартиру полностью отремонтировать.

К тому времени я уже был принят в «Систему» НТС. Так называли освобожденных работников, которые служили в различных секторах этой антисоветской организации. Зарплата — партминимум. Всем. Женатым еще 100 марок на каждого из детей добавляли. Первая моя зарплата составляла 800 марок в месяц. Попробуй на это сними квартиру!

Первая наша квартира была в пригороде городка Рюссельсхайм — столице автомобильной империи Опеля. Хорошее было название у этого пригорода — Хасслох. Если учесть, что hassen по-немецки означает «ненавидеть», a Loch — «дыра». Н-да, занесло. Полтора часа до «Посева» со всеми пересадками. Но городок был очень приятный, и сосновый лес — чуть ли не через дорогу. Квартиру эту сдал нам другой эмигрант. Он книгами торговал. И деньги очень любил. Потому что вскоре выяснилось, что не имел он права ее никому сдавать — она была социальная, т. е. предоставлена его семье городскими властями как малоимущим. Сначала нас хотели оттуда выселить, но потом сказали, что вы можете просто переоформить ее на себя, вот и все. Не повезло ему. А потом я снял себе свою первую отдельную однокомнатную квартиру. И каждый месяц мне пришлось отдавать за нее половину своей зарплаты. Но что сравнится со счастьем жить отдельно ото всех?

В городе Рюссельсхайм каждый год летом проходили курсы русского языка. Их устраивал Михаил Викторович Славинский, один из самых верных и активных энтээсовцев. Казалось, к политике это мероприятие, организованное для иностранцев, изучающих русский язык, никакого отношения не имело. Они платили деньги, их размещали в старинном замке: в этом здании находилось Jugendherberge — общежитие для путешествующей молодежи. Им преподавали русский язык, читали лекции по русской литературе, истории, современному положению в СССР. Работали курсы по принципу самоокупаемости, никаких денег НТС в них не вкладывал.

Но все, что тогда касалось России, так или иначе было связано с политикой. Советский Союз тоже устраивал курсы русского языка. На них помимо культурной программы иностранцам настойчиво внушалась любовь к социализму и всему, что с ним связано. Да и валюта Советам всегда требовалась.

Курсы в Рюссельсхайме были своеобразной альтернативой. Здесь читали доклады эмигрантские писатели и публицисты. Вместо «Известий» и «Правды» студенты изучали статьи из «Посева» и «Русской мысли». В советской прессе писали, что таким образом НТС вербовал потенциальных курьеров для переброски в СССР антисоветской литературы. Но на самом деле студенты-слависты были для этой цели не самой подходящей средой. Их будущая карьера зависела от возможности частых поездок в Россию: мало кто из них соглашался рисковать. Высылка, закрытие визы…

Старинная крепость стояла на берегу Майна. Крепость именовалась «шведской», хотя шведы в Средние века здесь лишь один год зимовали, даже повоевать ни с кем не успели.

Башни, парк, мощенный булыжником двор с местом для костра в центре. Студентам нравилось сидеть здесь ночами и смотреть на огонь. Разговаривать полагалось по-русски. Новые впечатления, летние романы…

Мы жили в самом Рюссельсхайме, поэтому добираться до крепости мне было недалеко. Михаил Викторович сначала приглашал меня на курсы как участника диссидентского движения, чтобы студентов просвещать. Потом я приезжал сюда почти каждый год. Вместо отпуска. Подрабатывал — преподавал русский язык. Вдобавок на курсы приезжали очень симпатичные девушки из самых разных стран. Ну как им не помочь с изучением русского?

Уроки проходили в крепости, но иногда я уводил свою группу в соседнее летнее кафе. Многим такие уроки нравились гораздо больше тех, что проводились в классах.

Один раз я организовал урок по сценарию заседания парламента абстрактной страны. Я разделил студентов на фракции: коммунистов, «зеленых», нацистов и анархистов. Сам назначился президентом несчастного государства, раздираемого инфляцией, безработицей и сепаратизмом. От студентов требовалось решить судьбу государства на русском языке. Словарный запас пополнялся по ходу дела. Студенты пришли в восторг. Они быстро предложили несколько вариантов выведения страны из кризиса: коммунисты — обратиться за «братской помощью» к СССР, нацисты — начать войну и отправить на фронт всех безработных, «зеленые» — уничтожить промышленность и засадить все промышленные зоны деревьями. Молчал только каталонец, выбравший роль анархиста.

Но когда я заявил, что распускаю парламент, забираю золотой запас и уезжаю за границу, он с южным акцентом сказал:

— У меня нет предложений. Но у меня есть пистолет!

И тут же выстрелил в меня из воображаемого оружия. Последнее русское слово, которое студенты выучили на этом уроке, было «измена»!

Другой урок был организован по сценарию «Скандальный день рождения».

— Представьте себе, — сказал я студентам, отхлебнув пшеничного баварского пива, — что я — хозяин дома, который пригласил вас всех на день рождения. Но я и не подозревал, что все вы давно знакомы. Ты — его бывшая жена, а бракоразводный процесс все еще тянется. Ты — его незаконнорожденный сын, которому не платят алиментов. А ты должен своему соседу по столу десять тысяч долларов и уже десять лет не отдаешь. Все вы друг друга ненавидите, а я об этом ничего не знаю. Но именно в этот праздник все тайное станет явным…

Аудитория замолчала. Каждый обдумывал свою роль. Первым оживился американец.

— Дорогая, — сказал он своей «разведенной жене». — Я очень рад, что мы развелись. Потому что я понял: я — педераст. Вот мой новый любовник (он обнял за плечи смутившегося немца). Он любит меня не за мое прекрасное тело, а за мой глубокий ум! Но это уже неважно, потому что у меня СПИД и я скоро умру…

— Но тогда, — говорит с немецким акцентом другой «гость», — я не отдам тебе десять тысяч долларов! Зачем они тебе?

— Это — вопрос принципа, — покачал головой американец. — Если ты не вернешь деньги, мой любимый мальчик сделает тебе чик-чик большим ножиком!

По ходу выяснения отношений студенты периодически обращались ко мне за подходящими ругательствами на русском языке. Кое-что я им сообщил, но старался держаться в рамках дозволенного цензурой списка.

Когда Славинский спросил у студентов моей группы, что они делают на переменах, они с гордостью ответили:

— Мы играем в «дурака»! Нас Андрей научил…

И немцы, и американцы, и французы полюбили нашу традиционную карточную игру. Оказалось, что такой нет ни в одной из стран Запада. У них в каждой игре есть только один победитель. Здесь же есть только один проигравший. Как сказал один американец, который мог играть в «дурака» часами напролет:

— Durak is a very bitchy game! — «Дурак» — очень подлая игра!

Как правило, каждый год в Рюссельсхайм приезжало несколько американцев, которых можно было легко отличить от обычных студентов. Детали прояснялись при знакомстве.

— Как тебя зовут?

— Меня зовут Майкл. По можно звать меня «Миша».

— Миша, ты где работаешь?

— Мне нельзя рассказывать про мою работу.

— Миша, не делай из меня дурака. Американец, военная выправка, в Западной Германии посещает интенсивные курсы русского языка. Про работу рассказывать нельзя. Миша, ты шпион?

— Ну зачем же так прямо…

Потом, выпив пару пива, эти «миши» спокойно рассказывали про все тонкости своих шпионских будней. К ЦРУ они прямого отношения не имели, сидели на прослушке: в ФРГ находилось несколько станций, занимавшихся радиоперехватом. Подслушивали радиопереговоры советских частей в Восточной Европе, ухитрялись подслушивать даже милицейские переговоры на улицах Москвы и Лубянку.

Один из студентов жаловался на превратности службы:

— На Лубянке работает гебист по фамилии Юсов. Его знает вся наша станция. Потому что он всегда пьян. И мы регулярно слышим, как его начальство кричит по радио: «Юсов, твою мать, ты опять нажрался, сука?!» А нам надо все переводить и передавать своему начальству…

Этот американец принес мне небольшую оранжевую книжечку с грифом «Совершенно секретно. Справочник русского мата. Пособие для службы радиомониторинга».

— Без этой книги очень трудно работать. Особенно тем, кто изучал только литературный русский язык.

Рюссельсхайм у них считался курсами повышения квалификации.

Во время курсов каждой группе поручали выучить какую-нибудь русскую песню. Естественно, здесь активно помогал преподаватель. Прощальный вечер, все руководство во дворе замка устраивает смотр самодеятельности. Выходит моя группа, симпатичная немка берет гитару. Все ученики с разными акцентами поют:

Прибыла в Одессу банда из Амура,

Были в банде урки, шулера.

Банда занималась темными делами,

И за ней следило ГубЧК!

«Мурка» славистам очень нравилась, особенно когда я рассказал им реальную историю, по которой была написана эта песня. Тем более что знал некоторые малоизвестные куплеты:

Мурку хоронили

очень многолюдно,

Впереди легавые все шли.

Красный гроб с цветами

мелкими шагами

Впереди легавые несли.

Забавности, связанные с разным уровнем знания русского языка и малой совместимостью нашей ментальности с западной, случались каждый год. Мне особенно запомнилось, как во время изучения русских пословиц обворожительная англичанка сказала с милой улыбкой:

— Как правильно говорит русский пословиц: лучше поздно, чем ничего?

* * *

В начале восьмидесятых я встретился в Рюссельсхайме с Виктором Некрасовым. Увидев автора книги «В окопах Сталинграда», я поначалу оробел. Он читал доклад по русской литературе. Михаил Викторович, представив его, отметил, что имя Виктора Некрасова было даже внесено в советскую «Литературную энциклопедию». Виктор Платонович устало махнул рукой:

— Выкинули, выкинули…

После лекции я подошел к нему и сказал, что видел по телевидению фильм «Солдаты», снятый по его книге. Он оживился и пригласил меня пройтись по городу, с намерением съесть немецкую жареную сосиску и выпить.

На берегу Майна гудела ярмарка. Мы съели по сосиске, выпили водки. Сосиска ему понравилась, но от раздававшейся вокруг немецкой речи он морщился:

— Еще с войны не люблю этот лающий язык…

Он рассказал историю про то, как один маститый советский писатель, у которого на даче испортилась канализация, вызвал сантехников, а вместо гонорара поставил им початую бутылку водки. Сантехники обиделись. Во время ремонта они незаметно вставили ему в канализационную трубу солидную пробку. Когда измученный этой вонючей проблемой писатель был вынужден вызвать сантехников снова, они потребовали с него три тысячи рублей.

— Побойтесь бога! — ужаснулся скряга-писатель.

— Не боимся, — стойко ответили сантехники. — Три тысячи рублей.

В эту цену и обошлись советскому классику жадность и неуважение к простому человеку.

Виктор Платонович отличался редкой демократичностью. Он на равных беседовал и выпивал как с грузчиками, так и с академиками. Неудивительно, что после его смерти один из родственников возмущался в прессе: «Сегодня каждый, кому Некрасов поставил пиво, пишет о нем воспоминания!»

Второй раз я случайно встретил Виктора Некрасова в парижском метро. Третьей встречи не было: я увидел могилу Виктора Платоновича на русском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

В конце восьмидесятых курсы русского языка переехали в город Бройберг в горах Таунус. Потом они и вовсе прекратили свое существование: Россия стала открытой страной.

* * *

1 мая 1981 года я официально вступил в НТС. Принимала меня Ариадна Евгеньевна Ширинкина в своей квартире, что располагалась в подвальчике напротив здания «Посева». Поручителей было двое — Роберт и Миша Назаров. Согласно старой традиции я подписал заявление, зачитал его, потом его подписали двое поручителей. Затем я зачитал текст присяги и сжег листок на свечке.

Традиция эта появилась во время войны, когда гестапо охотилось за членами НТС, поэтому списков держать было нельзя. Но двое поручителей могли доказать, что этот человек действительно вступил в союз.

Потом мы отметили мое вступление. Роберт рассказал, что, когда он в Австралии вступал в организацию, они ссыпали пепел от сожженных обязательств в старинный монгольский кубок, сделанный из человеческого черепа. А потом решили торжественно выпить из него вина. Но один из вновь вступивших заявил, что из черепа пить не будет…

Традиция есть традиция. Но над неофитами мы подшучивали часто. Одному рассказали, что пепел сожженного обязательства нужно потом съесть. Что он и собрался сделать, чем удивил принимавшего его старика. Другому возле тарелки со свечкой и листком с текстом присяги положили перочинный нож, а на ухо подсказали, что такие обязательства подписывают только кровью. Парень он был прямой и решительный, так что лишь вмешательство старшего товарища спасло его от кровопускания.

Шутки — шутками, но обязательство это я воспринял серьезно. Наверное, потому, что знал людей, которые подписали его за десятилетия до моего рождения. И остались ему верны до самой смерти.

Моим соседом в доме номер 22 по Курфюрстенштрассе был Михаил Николаевич Залевский, или Михляич, как его звали знакомые. Он жил двумя этажами выше. Я часто заходил к нему, расспрашивал про былые годы. Ему было что порассказать. Ведь Михляич был единственным в НТС живым участником… Первой мировой войны! Он был заядлым футболистом и играл в первой сборной России, в самом первом футбольном матче. Продули они тогда со страшным счетом.

Потом, в 1914-м, он с братом устроил патриотическую манифестацию с трехцветными флагами. Потом фронт. Кавалерийский полк. Немцы были уверены, что на его участке стоит артиллерия. А на самом деле это спортсмен Михляич раскручивал на тросе ручные гранаты и забрасывал их на немецкие позиции! Навряд ли они нанесли противнику существенный урон, но психологический эффект был налицо. Потом он разработал метод борьбы с вражескими аэропланами: отряд кавалеристов рассыпался, и, когда немецкий аэроплан пролетал над их головами, они одновременно производили залп из карабинов в воздух.

В 1917 году он приехал в отпуск в Петроград.

— Иду я мимо особняка Кшесинской и вижу толпу народа. Толпа была небольшая, совсем не такая, как на картинах рисуют. А по балкону особняка прыгает какой-то плешивый гаденыш. И такую чушь несет, аж противно. Мне говорят: «Ленин выступает». Я плюнул и дальше пошел. Всю жизнь мучаюсь: ведь у меня на поясе кобура с револьвером висела. Один хороший выстрел, и все бы пошло иначе! Но откуда мне было знать, чем все кончится?

Про Гражданскую он рассказывать не любил. Потому что служил у красных. Призвали.

— Мы со старыми офицерами решили перебежать к Юденичу, как только пошлют на фронт. Но на фронт я не попал. Послали в тыл —.реквизировать для армии лошадей.

Во время Второй мировой Михляич попал в артиллерию. Как-то раз, в передышке между боями, он играл в карты с командным составом и комиссаром. С последним поругался и назвал его «идиотом». Тот сразу же побежал доносить по начальству, что Залевский ведет на фронте «упаднические разговоры». Трибунал долго разбираться не стал и приговорил его к «вышке». После оглашения приговора к нему подошел старый знакомый, командир, и шепнул: «Завтра вас поведут на расстрел. Так вы не спешите!» То есть как?! Куда спешить? Командир шепотом повторил: «Не спешите!»

— Ночью начался артиллерийский обстрел. Парнишка, который меня охранял, при звуке первого разрыва весь побледнел от страха. Так мне, смертнику, пришлось его, юнца зеленого, успокаивать…

Туманное утро. Передовая. Михляича вывели на расстрел, но почему-то повели прямо к вражеским позициям. Выталкивают штыками из окопа: «Вперед! Не оглядываться!»

— Думаю — наверное, в спину будут стрелять. Иду вперед, не оглядываюсь. А у самого в голове стучит: «Не спешите!» Прошел несколько десятков метров. Не стреляют. Паши позиции скрылись в тумане. Смотрю — вокруг лежат трупы в красноармейской форме, но без оружия. Вдруг у меня под ногами зашипело. Я прошел Первую мировую и понял, что это — мина. Слава богу, что не мгновенного действия. Я быстро прыгнул в сторону, упал и перекатился как можно дальше. Взрыв. У меня зашипело под животом. Я успел перекатиться в воронку от первого взрыва. Опять рвануло. Я осторожно встал и огляделся. Впереди — немцы. Позади — наши, которые меня к смерти приговорили. Вокруг — мины. Да, ситуация… Тут из тумана выходит немецкий патруль. Солдаты улыбаются: «Что, еще один смертничек? Мы знаем, что на этом участке ваши с помощью своих приговоренных минные поля расчищают. Ступай сюда, сюда и сюда. Попадешь в плен, но жив останешься…»

Так Михляич попал в плен. Потом — армия Власова, отдел пропаганды. После войны остался в Германии. Работал в «системе», пока были силы. Уже будучи глубоким стариком, каждый день совершал прогулки пешком на семь километров. В девяностых мне довелось присутствовать на его 100-летнем юбилее. Па нем он позволил себе выпить три стопки водки. В конце девяностых в российских архивах нашли его дело, там значилось: расстрелян в 1942-м.

Скончался Михаил Николаевич Залевский во Франкфурте. Ему исполнился сто один год.

* * *

Алексей Алексеевич Кандауров. Он был моим первым начальником в «Посеве». Живой веселый старик с вечно всклокоченными седыми волосами.

Он родился в Воронеже. Потом — коллективизация, голод.

— Когда к нам пришли скот отнимать, я взял кол и отбил нашу единственную телку. Она нам потом всем жизнь спасла… Меня не тронули, наверное, не хотели с пацаном связываться.

В тридцатых отца арестовали. Когда они с братом принесли в тюрьму передачу, в окошечке ему ответили:

— Хорошо учитесь? Вот и учитесь. А передач больше не носите. Десять лет без права переписки…

Позже они узнали, что это означает расстрел. Потом — война.

— Я был минометчиком. Ранение в ногу, но я не обижаюсь — такой же минометчик во время дуэли в нас попал. Не знаю, может быть, я тоже по нему не промазал. Боеприпасы кончились, а нам командуют — «ни шагу назад»! А боеприпасов не везут. И есть нечего. Немцы это поняли, наступать не стали. Подождали, пока нас, изможденных, снежком припорошит. Потом подошли и начали из окопов вытаскивать. А нам уже и отбиваться было нечем — я даже все патроны к «нагану» расстрелял. Одного, которому взрывом кишки выворотило, сразу пристрелили, остальных погнали в плен. Потом — лагеря…

Здесь его заметили те, кто отбирал людей для РОА. Школа пропагандистов.

— Был у меня один курсант — «иноходец». Все с левой маршировать начинают, а этот — с правой! И никак его было не переучить. Но гранату дальше всех метал. Я уверен, что история все расставит но своим местам. Власову еще поставят памятник!

Конец войны застал Алексея Алексеевича в Зальцбурге.

— Вечер. Иду я но ночной улице и вижу — на меня катит американский танк. Остановился, оттуда вылезает офицер с какими-то бумагами в руках. И спрашивает на ломаном немецком — кто я таков? Я говорю — русский. Он достает справочник и начинает искать мое звание. Форма лейтенанта РОА ему ничего не говорила. В справочнике он ничего не нашел, плюнул и объясняет:

— Все разбежались, а мне нужен акт о сдаче города. Вы можете подписать?

А мне — разве жалко? Подписал, сдал ему Зальцбург и пошел своей дорогой.

После войны, опасаясь выдач, он уехал в Венесуэлу. Работал маляром, рабочим на стройке. В пятидесятых его «мобилизовали» — НТС готовил людей для засылки в СССР. Забрасывали их с американских самолетов. Но связным между американской и английской разведками был небезызвестный двойной агент Ким Филби. Многих захватили. Члены НТС Маков, Ремига, Лахно и Горбунов были расстреляны. ЦРУ обвиняло НТС в инфильтрации. Только когда Филби оказался в СССР и весь мир узнал, что он работал на КГБ, выяснилось — кто был настоящим инфильтратором. Нелегальная заброска прекратилась.

НТС начал работу «на портах» — передачу антисоветской литературы через советских моряков. Кандауров работал в Голландии, потом переехал во Франкфурт, где занимался снабжением литературой точек во всем мире.

Он был женат, но неудачно. Всю жизнь посвятил НТС. В 1994 году собирался поехать в родной Воронеж. Лег на обследование, врачи обнаружили рак. Несколько операций не помогай. Старик скончался, так и не успев побывать на родине. Все свои сбережения завещал организации.

* * *

Еще в пятидесятых Алексей Алексеевич изобрел акцию «Стрела». Он вполне разумно решил, что советская цензура не может проверять абсолютно всю почтовую корреспонденцию, поступающую из-за рубежа. Наверняка проверка носит выборочный характер. Таким образом, если на самые разные почтовые адреса частных лиц и учреждений будут идти письма с соответствующим содержанием, часть их будет достигать адресата.

Для этой цели печатались специальные выпуски журнала «Посев» — на папиросной бумаге. Общий вес, вместе с конвертом — не более 20 граммов. Адреса выбирали из телефонных книг, справочников, советских газет. Потом «стрелы» вместе с адресами рассылались по разным странам — на точки, откуда люди занимались основной рассылкой. Часто это были пожилые члены НТС и их друзья, которые не могли помочь организации ничем другим. Советский адрес нужно было писать на пустом конверте, чтобы буквы не отпечатались на самой листовке — иначе в случае распространения получателя можно было бы вычислить. В коротенькой листовке-приложении объяснялось, что это за материал и что получатель не несет ответственности за содержание письма, посланного ему без его ведома, и давались адреса нескольких почтовых ящиков в Западной Европе, на которые можно было послать письмо в НТС. Конечно, если у получателя была возможность сделать это из какой-либо несоциалистической страны.

Сначала многие отнеслись к этой затее скептически — все знали, что такое советская цензура. Но они недооценили советскую безалаберность и невозможность проверить абсолютно все. На почтовые ящики начали приходить ответы. Потом — появились гневные статьи в советской прессе, под заголовками тина «Яд в конверте». Про то, что все советские люди презирают зарубежных наймитов нацистов и ЦРУ, а их провокационные листовки рвут, топчут ногами, а потом относят в КГБ.

Некоторые эмигранты обвиняли за это НТС в провокации: «Они свои письма шлют, люди их получают, потом КГБ приходит и всех забирает!»

Наивные. Как будто КГБ было нужно, чтобы в стране становилось больше политзаключенных! Ведь это — свидетельство массового недовольства. У них даже негласная квота была: сколько посадить, а сколько — просто приструнить. Чтобы не было нехорошего впечатления наверху. Дескать, плохо поставлена профилактика предотвращения инакомыслия.

Потом эмигранты, выехавшие из провинции, жаловались: «У нас ничего нет, ни “самиздата”, ни “тамиздата”, вот только “стрелы” ваши по рукам ходят…»

Специздания были разные: ежеквартальные — с самыми интересными статьями из «Посева» за четыре месяца, тематические — сборники статей о войне в Афганистане, о событиях в Польше, «К российскому крестьянству», «К молодежи». К созданию некоторых из них позже приложил руку и я.

Пока я руководил акцией «Стрела» (одновременно с работой в редакции журнала), меня все время беспокоило, что объем переправляемой литературы слишком невелик. Это на такую-то страну!

Тогда я изобрел акцию «Начинка». Часть выпуска ежеквартального «Посева» по моей просьбе оставляли без обложки. На различных немецких выставках я собирал килограммы всевозможных рекламных проспектов. От автомобильных до кухонных. Обложки подходящего размера подгонялись под «Посев», он вшивался в новую «шкуру» и на первый взгляд выглядел вполне безобидно. Потом он вкладывался в пакет с такими же безобидными проспектами и посылался по тем же случайным адресам из разных стран. Вот и вся «Начинка».

Сколько их дошло до адресатов? Не знаю. Но некоторое время спустя пришел пакет из Ленинграда, с обратным адресом: «Ленинград, Главпочтамт, до востребования, Петрову Николаю Ивановичу». Дело в том, что Петров Николай Иванович работал в соседней комнате. В Москве у них был адрес еще смешнее — «Москва, Главпочтамт, до востребования, Иванову Ивану Ивановичу». В пакете лежало десять «Начинок», перехваченных гебистами в разных местах. Юмор у них был такой. Таким образом они хотели дать нам знать, что все наши уловки бесполезны! Да вот только послано было таких пакетов — больше двухсот. Так что статистика говорила скорее за нас.

* * *

Средства на работу НТС собирал Фонд свободной России, созданный в 1966 году. Среди эмигрантов и сочувствующих иностранцев. В 1981 году я предложил выпустить… рубли! То есть расписки фонда, напоминающие дореволюционный рубль, иначе говоря, собирать деньги в обмен на сувенир-расписку, которая подтверждает, что человек внес деньга на антикоммунистическую работу в России. С идеей согласились. Я взял из своей коллекции дореволюционный рубль, фотоспособом мне с него перевели логотип «1 рубль». «Рубашку» я нарисовал сам — узорный элемент потом был размножен так, что заполнял все необходимое поле. Эмблема Фонда свободной России — памятник Минину и Пожарскому — смотрелась очень неплохо. На обратной стороне на русском, английском, немецком и французском рассказывалось о фонде и о том, на что он собирает пожертвования. Один такой «рубль» выдавался в обмен на пожертвование, равное 5 швейцарским франкам. Всего было выпущено 2 тысячи штук. Так что мне удалось сделать рубль конвертируемым задолго до того, как это стало возможно в России. Потом в Лондоне я продал несколько этих «рублей» хозяину лавки, торгующему старинными монетами и банкнотами. По 2 фунта за штуку. На следующий день, проходя мимо витрины этого магазина, я увидел на ней свои «рубли», которые продавались по… 16 фунтов стерлингов! Рынок есть рынок.

* * *

В тот день Юрий Борисович Брюно, один из руководителей организации, вызвал меня на разговор. Мы уже до этого обсуждали мою будущую работу: я хотел в «Закрытый сектор». Но туда так быстро не попадали. Нужно было сначала поработать в других секторах. Он сказал, что есть потребность в издании газеты профсоюзного направления для моряков. Почему для моряков? Потому что через порты к ним был самый простой доступ. Уже позже я узнал, что этот проект финансировали американские профсоюзы. Из-за того, что труд советских моряков стоил копейки, СССР устроил серьезный демпинг западным странам — морские перевозки но бросовым ценам. Естественно, западным профсоюзам это поправиться не могло. Нам тоже — условия труда у наших моряков были несравнимы с западными, а ведь именно на них Советы зарабатывали себе валюту.

Мне поначалу все это показалось странным — ни к морю, ни к профсоюзному движению, ни к газетному делу я никакого отношения не имел. Мне тогда только двадцать лет исполнилось. Но, как было объяснено, дисциплина есть дисциплина, другого человека для этого дела пока нет, так что «партия сказала — надо».

Юрий Борисович предложил название «Трудовая солидарность» — по ассоциации с польским профсоюзом. Но его сразу же забраковали — слишком длинно, официозно и советчиной отдает. К обсуждению подключился Роман Николаевич Редлих — последний представитель философов Серебряного века. Вспомнили, что в пятидесятых годах НТС уже издавал газету для моряков под названием «Вахта свободы». Решили оставить от старого названия половину, и на свет появилась газета «Вахта».

Мне приходилось подбирать для нее материал, писать, редактировать, набирать и даже клеить макет на монтажном столике. Компьютерной верстки у нас еще не было. Опыта — нош». Ну, первый номер я сверстал наподобие змейки, что переползает с одной страницы на другую. Ничего, содержание восполняло форму. По крайней мере так говорили моряки, которым этот номер попал в руки.

Издателем газеты официально считался Комитет трудовой солидарности, который еще предстояло создать. В будущем общая ситуация сложится так, что он уже не потребуется, но будущего нам знать было не дано.

Всего я выпустил семь первых номеров газеты. Некоторые материалы читатель признал очень даже удачными. О советской подводной лодке, севшей на мель в шведских территориальных водах. О польской Солидарности и военном перевороте Ярузельского. О гибели судна «Механик Тарасов».

«Механик» попал в шторм и затонул возле Ньюфаундленда. Рядом находилось датское судно «Сигурфарид», предлагавшее помощь. Но капитан отказался от помощи. Почти вся команда погибла.

Моряк, который следил за радиопереговорами тонущего судна, передал нам информацию о том, как это происходило на самом деле, и мы ее опубликовали. Совки озлобились страшно.

Дело в том, что по международным законам за оказание помощи нужно платить. Валютой. Поэтому на советских судах был негласный закон — «спасать можем только мы, нас спасать — никто не может». Если капитан советского судна во время бедствия принимал иностранную помощь, он знал — за разбазаривание драгоценной валюты на такую «мелочь», как спасение людей, не быть ему больше капитаном.

Другая история была более таинственной. В начале восьмидесятых на берег Дании выбросило банку с запиской: «Горим! Спасения нет! Сообщите Таллин, “Эстрыбпром”…» Далее — неразборчиво. Материал этот подготовил Петр Вайль, проживавший в Дании. О каком тонущем судне шла речь? Это так и осталось тайной.

Большой интерес вызывали публикации о трудовом законодательстве разных стран, касающемся оплата и условий труда моряков в этих странах. Статья «Бежать или не бежать?» Славы Сорокина: он разбирал все плюсы и минусы бегства на Запад как спасения от всех советских бед. И приходил к выводу, что нигде нас особенно не ждут и что добиться перемен в стране можно только своими силами.

Отзывы на газету приходили разные. Но писем моряки писать не любили — боялись. В основном они были устные. Один рассказывал, что читать нашу газету ему довелось… в Сьерра-Леоне! Они там поблизости рыбу ловили, вот коллега с другого судна и передал.

* * *

В первый раз на портах я побывал в Антверпене и Роттердаме. В Антверпене тогда работал Прошка, бывший москвич. Конспиративная квартира НТС располагалась на тихой улочке Зельдерстраат.

Фалькоштейн, портовая площадь. Местные ее называли «Красной», Прошка окрестил ее «Матросской тишиной». Наших моряков туда привлекали маленькие дешевые магазинчики, где многие из них тогда совершали странные «гешефты» с икрой и прочей ерундой.

Большинство магазинчиков держали наши эмигранты, многие из них, как ни странно, грузинские евреи. Хозяева этих лавок с удовольствием брали нашу литературу — они знали своих клиентов, кому из них что предложить.

Самые неприятные личности в работе на портах были комиссары, «помполиты» или «помпы», как их называли моряки. Метко. Помпа — насос. Главной обязанностью помполитов было накачивать моряков советской пропагандой. Во время плавания они промывали им мозги политинформациями и «брали на карандаш» неблагонадежных. Во время заходов в иностранные порты — следили за каждым шагом, стремясь оградить их от нежелательных контактов. Прежде всего от нас. Длительные лекции о «страшном НТС» часто служили нашим людям рекламой: моряки уже знали, у кого можно раздобыть антисоветчину. В 1981 году но моему эскизу выпустили наклейку, «стикер», с гербом НТС и надписью: «За свободную Россию!» Часть этих наклеек ушла на распространение в портах. Потом один из распространителей рассказывал мне, как моряк благодарил его за подаренную наклейку: «Здорово! Мы ее ночью помполиту на дверь каюты наклеили. Он утром встал, глянул — его чуть кондратий не хватил! После этого все время плавания нас своими политинформациями не донимал — сидел в каюте и на всех с испугу доносы строчил».

Как-то один из помполитов узнал, что в одном из антверпенских магазинчиков распространяют нашу литературу. Он заявился к хозяину (грузинскому еврею) и начал орать:

— Если ты не прекратишь здесь антисоветчину распространять, я запрещу морякам сюда заходить! Тем более что у тебя все равно купить нечего!

А хозяин отвечает ему с грузинской горячностью и еврейской хитрецой:

— Нечего купить, говоришь? Слушай, дорогой, если мой магазин поставить на Красной площади, где будет больше очередь — у мавзолея или у меня?!

Прошка рассказывал, как один из моряков, увидев предлагаемые книги, поморщился:

— Все политика да политика… А у тебя порнография есть?

Тот не растерялся:

— Есть. «Сила и бессилие Брежнева», Авторханов написал! Другой распространитель, Эдуард Гинзбург, бывший работник «Мосфильма», привез из такой поездки на порты частушку, услышанную от моряка:

Средь некошеного луга

Воробей уеб грача.

В этом — личная заслуга

Леонида Ильича!

Кое-где были распространители из иностранцев, хотя и мало. Мне рассказывали про одного итальянца в Генуе. Как убежденный антикоммунист, он с удовольствием распространял нашу литературу. Но но-русски знал только одну фразу: «Это — для вас!» Именно с этими словами он и протягивал советским морякам «Посев» или Солженицына. Но однажды напоролся на помполита. Протянул ему книгу, улыбнулся и сказал: «Это — для вас!» Тот начал орать, что за распространение антисоветчины он может поплатиться даже в Генуе. Итальянец ничего не понимал, улыбался и повторял свою заученную фразу. Помполит схватил у него книгу и выбросил в море. Итальянец понял, что сей господин явно не разделяет его убеждений. И вообще — не очень вежлив. Он достал из кармана нож-прыгунок, помахал перед лицом собеседника блестящим лезвием и пояснил все той же единственной фразой: «Это — для вас»!

Комиссара как ветром сдуло.

* * *

Как-то один из распространителей спросил у моряка, не выбросит ли он «Архипелаг ГУЛАГ» за борт в случае чего. Тот ответил:

— Я не дурак — ковер за борт выбрасывать!

Оказывается, многие из них зарабатывали на антисоветчине неплохие деньги, хотя и с риском. Их знали перекупщики с черных книжных рынков крупных городов. Они заранее приезжали в порты и составляли списки — что сейчас пользуется спросом. Один номер журнала «Посев» на черном рынке в начале восьмидесятых стоил 25 рублей. «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына— 100–150. Но многие везли литературу и для себя. На судне можно много чего спрятать.

* * *

ГРУ. Главное разведывательное управление. Тоже — советская разведслужба. Только военная. Казалось бы, чем она для нас должна была отличаться от КГБ? Все они служили одному режиму. Но, оказывается, разница была, и серьезная. Впервые мне об этом рассказал Роберт.

— В ГРУ очень приличные люди служат. Мы с ними часто сталкиваемся. В основном на портах. Они там что-то по своей, военной части разнюхивают. Но к политическому сыску никакого отношения не имеют. Нашей литературой очень интересуются. А к КГБ относятся так же, как мы с тобой!

Сначала я не поверил, но потом это подтвердил Ярослав Александрович и многие другие. Оказывается, НТС был многим… обязан ГРУ! Прежде всего — спасением наших людей. Так, агент ГРУ в Антверпене предупредил члена НТС Виктора Поповского о готовящейся против него провокации со стороны КГБ. Другой агент ГРУ сообщил о подготовке захвата наших людей в Копенгагене. Таких случаев было немало.

Ведомственные трения между КГБ и ГРУ существовали всегда. Плюс — нормальные, дружеские отношения с людьми из НТС, с которыми нечего было делить. Результат: одно советское ведомство сознательно проваливает операцию другого в пользу эмигрантской организации.

А в КГБ удивлялись: откуда НТС удалось узнать не только детали готовившейся операции, но даже имена и фамилии ее участников?!

* * *

Осенью 1982 года меня решили отправить на задание на Канары. Странно звучит сегодня. Но так оно и было — там была база советского рыболовецкого и торгового флагов и совместное предприятие «Совиспан». Здоровое серое здание в порту Лас-Пальмаса.

Попутчиком и наставником в этой экспедиции мне назначили Бориса Георгиевича Миллера.

Он родился в Югославии, сын эмигрантов первой волны. После войны переехал в Чили, откуда перебрался в Лондон. Долгие годы работал в системе НТС, был в «Закрытом секторе», отправлял курьеров в СССР. После провала в шестидесятых одного из них, Джеральда Брука, у него были серьезные неприятности с британской контрразведкой — англичанам совсем не нравились лишние конфликты с Советским Союзом.

Теперь он был официальным представителем НТС в Лондоне и занимался работой на портах.

Борис Георгиевич был вальяжный седой человек с животом наперевес и солидным запасом неуемной энергии. Обожал розыгрыши. Знал массу старинных несен и любил исполнять их при каждом удобном случае. Очень громко. Как гражданин Республики Чили, испанский он знал как родной, так что это облегчало операцию на испанской территории.

Канарские острова. Лас-Пальмас де Гран-Канариа. В первый раз самолет промахнулся мимо посадочной полосы и прошел над самым морем — полоса была слишком короткая. Когда удачно приземлились, я с удивлением услышал, как все немецкие туристы зааплодировали. А если бы разбились, они что, освистали бы пилота и закидали его тухлыми яйцами?

Жара. Дворник подметал пыльную улицу огромной пальмовой веткой. Для портовых операций обычно покупались самые дешевые туристические путевки, селили в непритязательных отельчиках без пансиона. Только бутылку минералки или сока вечером выдавали. Воду из-под крана на Канарах пить нельзя — она опресненная.

Основным районом работы да я нас были две торговые улицы: Виа-Альбарреда и Виа-Сан-Хуан. В этих магазинчиках торговали всем: джинсами, коврами, электроприборами. Хозяевами были индусы! Самые настоящие. На стенах — цветные портреты индуистских богов. Названия у магазинов — презабавные. На одном было написан рекламный лозунг на русском языке: «Ткрытт новый супермагазин!» Им говорили про пропущенную первую букву, но они рукой махнули — те, кому надо, поймут. По-русски они разговаривали не хуже наших азиатов, но перемежали речь матросским матерком. Были магазины, которые сотрудничали с нами, а были и те, с кем была договоренность у гебистов, — туда соваться не следовало.

Один раз я забыл, что магазин «Аврора» — «нечистое место», зашел туда вместе с группой моряков. Пока один примерял курточку из кожзаменителя, я разговорился с другим насчет литературы. «Красный» индус-хозяин подозрительно посмотрел на меня, погрозил пальцем и сказал:

— Э-э! Ты — не русский! Ты — аллеманский! Ты с толстый аллеманский борода приехал — он тебе денежка платил!

Сначала я его просто не понял. Потом сообразил, что «Аллемания» по-испански — «Германия», а «Толстый борода» соответственно — Борис Георгиевич.

— Да нет, — заверил я индуса, продвигаясь к выходу из этой гебистской лавчонки. — Я — русский.

— А если русский — купи куртенчик! Фирма — зае…ись!

Советские моряки обычно ходили по магазинчикам тройками.

На судне старались включить в каждую тройку одного коммуниста, чтобы присматривал. Как будто членство в КПСС что-то решало! Но моряков Черноморского пароходства часто собирали в группы по семь человек. С ними было труднее всего. Проще всего было с рыбаками— за ними и следили меньше, да и сами они были посмелее.

В «нашем» магазинчике, хозяин которого регулярно затаривался литературой и передавал ее морякам, мне посчастливилось услышать повое русское слово. Плееры с наушниками тогда только появились, и как сия машина называется по-русски, я не знал. Заходит морячок и интересуется:

— «Балдежнички» последней модели имеются?

Индус ему несколько плееров достал. Торгуются.

Действительно, «балдежник» — это по-русски!

Борис Георгиевич в своем деле был просто профессионал — с первого взгляда определял, к кому стоит подойти, а кто трусит. Вот идет по улице паренек-юнга, озирается по сторонам с опаской. Видно — в первый раз за границу попал. Миллер к нему деловито подходит, протягивает газету «Вахта» и говорит:

— На, пацан, возьми. Это — газета «Вахта». Спрячь, она — антисоветская!

— А? Что?

— Ничего, возьми, спрячь, потом почитаешь. Все, мне пора!

А парнишка продолжает удивленно крутить головой. Кто это?

Что за газета? Почему спрятать? Проехали.

Мне поначалу трудно было подойти к незнакомому человеку, заговорить и предложить антисоветскую литературу. Как в старом английском анекдоте: «Ну и что, что необитаемый остров? Вы забыли нас представить!»

Искупаться на Канарах мне удалось только два раза. Океан оказался на редкость соленым — на подсохнувшей на солнце коже сразу же образовывались пятна соли. Но Борис Георгиевич даже на пляже ухитрился вычислить группу советских. По походке. Это были не моряки — технари или ученые с одного из судов. Когда большая часть из них отправилась в море, он подошел к самому интеллигентному и спросил — не интересует ли его Солженицын?

— Солженицын?! — удивился тот. — Здесь, на острове? Откуда?!

Действительно, откуда на испанском острове книгам Солженицына взяться?

Миллер быстро сбегал в отель, принес пакет с книгами и передал счастливому заказчику.

Причал. Галдящая толпа моряков. В центре — толстый вальяжный боцман, уже солидно навеселе. Рядом стоит худенький юнга в кепке. И толстый Борис Миллер подходит к боцману, и по-деловому садится рядом, и что-то шепчет боцману на ухо. Потом он мне расскажет, что боцман туг же шепотом спросил: «Солженицын есть? Тогда оставь пакеты, я заберу. А сам — давай отсюда!» Борис Георгиевич оставляет на досках причала два пластиковых пакета с литературой и направляется ко мне налегке. Наблюдательный юнга поворачивается к боцману:

— Э, Федор Кузьмич, вы чужие пакетики взяли!

Тот берет его кепку за козырек и надвигает на глаза:

— Спокуха! Ты ничего не видел, пацан!

Ночь на Канарах падает мгновенно. Мы подошли по набережной к длиннющему пирсу, уходившему далеко в океан. На самом его конце светился маленький ларек. В нем мальчишка-испанец разливал нашим морякам спиртное, пересыпая свою речь матерками с испанским акцентом. Мы молча подошли к ларьку и заказали себе пиво. Вокруг галдела толпа моряков, обвешанных пакетами с джинсами, пластинками, электроприборами и прочим хламом. Они ждали катеров, которые развозили их отсюда по судам. Один из них молча смотрел в свою кружку с пивом. Видно, она у него была не первая. Он мрачно посмотрел на Бориса Георгиевича и спросил:

— Ты кто?

— Я? НТС, — просто ответил тот.

— A-а, знаю… Нам про вас помполит рассказывал. Вам демократию надо. А я — комсомолец. И мне уже ни хрррррена не надо! Литературу будешь предлагать?

— Буду.

— Правильно. Я люблю почитать. Антисоветчину. Но, с другой стороны, поймают — зае… ут!

— А ты не попадайся.

— Тоже верно. Давай, мы с тобой эту, как его, конспирацию соблюдать будем? Отойдем в сторонку, якобы — отлить, а ты мне там незаметно свои пакеты и передашь.

— Давай!

Я чуть не упал со смеху. В какую «сторонку»? Вокруг — толпа пьяных моряков и море. Они протиснулись на другую сторону ларька, чуть не свалившись в воду. Миллер всунул ему в руки два пакета с книгами и проводил до подошедшего катера. А моряк, покачиваясь на ногах, чуть не кричал на весь пирс:

— Поймают — зае…ут! Ой, поймают — зае…ут!

На следующий день мы его встретили на Виа Альбарреда:

— Ну как? Поймали?

— Обижаешь! Я все пронес.

В Лас-Пальмасе жил забавный пожилой чех. Как-то, прогуливаясь по набережной, он нашел экземпляр «Вахты». По-русски он понимал, прислал в редакцию письмо. Предложил сотрудничество, так как коммунистов очень не любил: он воевал в Западной чешской армии, в составе английской, потом на коммунистическую родину вернуться не смог. Вышел в отставку, купил себе квартиру на Канарах и тихо доживал свой век. Встречаться с моряками он боялся. Миллер показал ему, как делается «заброс». Они подошли ночью к советскому судну и забросили на него несколько небольших пакетов с книгами. В надежде, что утром кто-нибудь подберет.

Чех был горд:

— Я чувствую себя так, будто лично объявил войну Брежневу!

Потом мы ему посылали литературу по почте, и он забрасывал ее самостоятельно.

Через день чех пригласил нас домой. Замечательная жена-старушка. Замечательная квартира. Как говорил Абдулла в «Белом солнце пустыни», что еще нужно человеку, чтобы встретить старость?

Но ему было нужно гораздо больше.

Кроме нас было трое моряков-поляков. С польского судна. Забавно.

Они с интересом смотрели на «белых» русских. И с настороженностью. С какой часто поляки смотрят на всех русских.

Они рассказывали о том, что творится в Польше после введения военного положения генерала Ярузельского.

— Я захожу в телефонную будку, набираю номер. А меня автомат сразу же предупреждает: «Разговор будет прослушиваться». И на конверте письма печать стоит: «Оцензуровано».

Честные они, эти сотрудники польской ГБ. Как она у них? СБ. «Служба беспеченьства». Хотя кто там будет все письма читать и телефонные разговоры прослушивать? Во всей Польше столько народу не найдешь. Пугалово одно. Но пугают. На некоторых действует.

Взаимоотношения с поляками на Канарах в то время были интересные. Одни — просто ненавидели всех русских. Другие — узнав о том, кто мы такие, с удовольствием брали антисоветскую литературу и распространяли ее среди советских моряков. Однажды иду я по Виа Альбарреда, мне навстречу — польский матрос.

— Русский?

— Русский.

— Тогда на — держи!

Сует мне в руки свежий номер «Посева» и убегает. Потом пришлось этот экземпляр снова пустить в распространение. И договариваться, чтобы мы подальше друг от друга работали, чтобы накладок не случалось.

У другого поляка я спросил, правда ли, что при Ярузельском на польских судах собираются вводить должность помполита?

— В Польше помполитов нет! А если попробуют ввести — мы зае…м всех помполитов!

Боевой народ.

Я шел по набережной. Наших моряков я уже научился узнавать по походке. Их было двое. Молодые ребята, порт приписки — Таллин. Сели в кафе, разговорились. Меня на этой операции звали «Сергей». К новому имени привык быстро. Но детали легенды с непривычки периодически менял. За что потом получил нагоняй во Франкфурте.

Забавно, что в отличие от многих других (самыми запуганными были «торгаши» из Черноморского пароходства) ребята не скрывали своего, мягко говоря, отрицательного отношения к советской власти. Оказывается, численность экипажа их судна составляла менее 30 человек. Это означало, что «помполита» им не полагалось. С капитаном вся команда была в хороших отношениях. И страха у них почти не было. Когда один из них пошел внутрь кафе, я тихо спросил у второго, можно ли доверять его напарнику, поскольку у меня есть литература.

Он как-то странно усмехнулся.

— А может, у тебя в часах — микрофон?

Тут усмехнулся я.

— Я не из КГБ. НТС такой струйней не занимается. Пакет с литературой я оставлю возле столика. Если интересует — забирай его, да и все.

На том и порешили. Дожидаться второго я не стал.

По вечерам мы, уставшие после дневных пробежек, писали отчеты. Ни в одном из них не должно было содержаться имени и других данных, которые могли бы помочь вычислить кого-либо из моряков. Все они заносились туда под кличками. Понятно, что отчеты шли потом тем, кто финансирует портовую работу, так что эта мера предосторожности была направлена не только против КГБ. Иногда придумать кличку было непросто. Иссякала фантазия. Ведь за день мы успевали встретиться с очень многими.

Борис Георгиевич лежал на своей кровати, обложившись бумагами.

— Н-да, проблема… Мы с группой моряков зашли в аптеку и паренек попросил меня быть переводчиком: ему потребовались таблетки от триппера… Говорит, в каком-то из портов поймал. Ну, я перевел, он купил. Потом я ему литературу передал. Он много взял. Совместная покупка таких таблеток значительно улучшает взаимопонимание между народами… Ну не давать же такому славному парню кличку «Триппер»?! Во, назову его — «Таблетка»!

— Это скорее женская кличка…

— Ну, навряд ли какая-нибудь женщина будет просить незнакомого мужчину купить ей таблетки от триппера…

Казалось бы, какая этому «Таблетке-Трипперу» разница? Но и на портах, и в «Закрытом секторе», с которым я познакомился позже, было железное правило: кличка не должна оскорблять «контакта» или агента. Даже если сам он этой клички никогда не узнает'.

Миллер обладал неиссякаемой фантазией и был склонен к импровизации. Мы встретили на пляже большую группу с советского судна. Ясно, что один из них — «наблюдатель». Разговаривать нужно со всеми и вычислять — кто из них может взять литературу, если удастся поговорить с ним наедине? Как это устроить — уже следующий этап.

На этот раз Борис Георгиевич назвался профессором Мадридского университета. Подробно рассказывал о жизни в Испании. А потом, разглагольствуя о родстве испанской и русской души, сказал:

— В Мадриде считают, что испанцы лучше всего понимают Достоевского. А русские — лучше всего понимают Сервантеса!

Я опешил. Спрашиваю его шепотом:

— Откуда вы это взяли?!

Он мне шепчет в ответ:

— Тихо! Это я сейчас придумал…

Сенсации в литературоведческих кругах сие открытие не вызвало. Поскольку, слава богу, до них не дошло.

* * *

В Лас-Пальмасе постоянно жил и работал американец-баптист по имени Рауль. Он тоже распространял литературу. Свою, религиозную. На русском языке. Да, эта баптистская церковь явно располагала солидными средствами. Позволить себе постоянно содержать работника (вместе с семьей) по распространению литературы в Лас-Пальмасе! Мы познакомились и быстро нашли общий язык. Оказывается, своих освобожденных работников посылали на распространение религиозной литературы в разные страны. Они могли позволить себе содержать гораздо более серьезный аппарат, чем был у НТС. Рауль по знакомству распространял и нашу литературу. Во время одной из встреч он сообщил нам, что трое советских моряков ищут с нами встречи.

Так. Сами ищут? Через посредников? Мы насторожились. Но на встречу пошли.

Она состоялась в пустом зале небольшого портового кафе. Крытый клеенкой стол, мухи, жара. За окном гудели краны.

За столом сидело трое. Один — бородатый, плечистый. Явно — за старшего.

Миллер с порога заявил, что я работаю в газете «Вахта». О том, что я ее, собственно, и делаю, он не сказал. Моряки радостно начали жать мне руки и объяснять, какой я молодец. Слишком радостно. Потом спросили:

— Если мы здесь останемся, трудно будет найти работу?

Мы им ответили, что не советуем никому бежать на Запад. Это— не выход. Они замолчали. Мы осторожно поинтересовались — в чем цель нашей встречи?

Один из них сказал, что хотел бы давать материал для нашей газеты.

— Ну что ж, — сказал я и достал блокнот. — Сразу и начнем.

Все опять замолчали. Потом тот, что хотел давать материал для «Вахты», запинаясь, начал рассказывать. Про то, как в Анголе нашим морякам разрешают провозить ограниченное количество кофе, из-за чего в порту устраивают «кофейный контроль». Н-да, редкостная сенсация. Стало понятно, что ничего существенного они рассказывать не хотят. Иной моряк тебе за кружкой пива за неполный час на целую полосу материал предоставит. Матерки вычистить — и печатай.

Потом бородатый заявил, что у него в Москве есть выход на дипломатический канал и он готов переслать в наше издательство сенсационную рукопись. Как он выразился — «социально-политическую». Только адрес нужно — куда доставить. Я ткнул ему пальцем в последний номер «Вахты»:

— Адрес здесь есть. Можно отправить рукопись по почте из любой несоциалистической страны.

— А гонорар?

— Если напечатают — получите.

Тут бородатый фамильярно похлопал Бориса Георгиевича по плечу:

— Боря, ты что, не понимаешь, о какой сенсации идет речь?! Здесь скупиться не надо…

В воздухе запахло гебней. Причем — мелкой.

Мы сказали, что обо всем договорились. Подробности — письмом. Тот, что рассказывал про кофе, сказал, что оставит для меня пакет с газетами, откуда я могу почерпнуть много важной информации для «Вахты». И еще раз спросил про мой адрес. Это уже было несколько навязчиво.

Я еще раз ткнул в адрес на газете, и мы зашагали к дверям. Па следующий день я забрал обещанный пакет в маленьком полубаре-полусарае возле причала. Там было несколько старых калининградских газет.

Ну и на что рассчитывали эти гебульнички? Слава богу, больше мы их не видели. Но обрывки информации, которую они узнали, потом появились в советской прессе.

Лас-Пальмас был насыщен литературой под завязку. Точки-магазины снабжены, у Рауля был запас, у старика чеха — тоже. И наши лица уже примелькались. Скоро неповоротливая машина противника начнет действовать. Пора переходить на другой участок.

До Тенерифе, соседнего острова, мы плыли на «ракете». Похожей на ту, что ходила в Питере до Петергофа. Качало сильно. Я с опаской смотрел в иллюминатор на серые волны. Заметив это, Миллер решил подшутить. Он подозвал симпатичную испанку, что разносила кофе пассажирам, и спросил:

— А акулы здесь водятся?

— Конечно! На них для туристов даже охоту устраивают.

— Большие?

— Нет, не очень.

— Ну, этого, — он показал на меня, — сможет проглотить?

Девушка ласково улыбнулась:

— Ну, этого-то точно проглотит, не подавится!

Переводил с испанского Борис Георгиевич. Так что за точность не ручаюсь.

Санта-Крус де Тенерифе — размером поменьше, чем Лас-Пальмас, и поспокойнее. Те же пальмы, улицы, что взбираются вверх по склону и растекаются вниз ручейками маленьких улочек. Но туристов — поменьше, и суеты — тоже. На одном из углов я увидел странный памятник. Огромный бронзовый ангел с развернутыми крыльями. На его спине стоял человек в римской тоге, с длинным мечом в руках.

— Борис Георгиевич, кто это? Лицо что-то знакомое…

— Сейчас спросим…

На лавочке возле памятника сидело несколько старичков в беретах и что-то оживленно обсуждали. Миллер спросил у них про памятник. Они заулыбались. Ответ я понял без перевода.

— Это — наш Франко!

Старички тут же вернулись к прерванной беседе. Один из них начал темпераментно размахивать в воздухе палкой и убеждать в чем-то прочих. Борис Георгиевич перевел:

— Сегодня в Испании — выборы. Он говорит, что они — ни к чему. Нам, дескать, нужна военная диктатура! Помните, как поднялся уровень жизни после победы Франко?!

Это были ветераны-франкисты. По-испански говорят. А в остальном — очень похожи на наших ветеранов. Которые рассказывают, что «при Сталине порядок был»! Вот только если бы у нас в ту эпоху был не Сталин, а Франко, не были бы мы сейчас эмигрантами. И ветераны бы жили гораздо лучше.

* * *

Во Франкфурт мы летели из Лас-Пальмаса. Подобных операций было много, в самых разных портах. Но эта отозвалась на следующий год в советской прессе. В газете «Неделя» вышла статья под заголовком «Тандем провокаторов». Узнать Миллера на фотографии было сложно. Меня и по тексту не все узнали: «Мальчишка испанец сунул моряку свернутую газету в карман». Ну-ну. Небось отбрехался кто-то из моряков. «Он выдавал себя за бывшего сотрудника “Мосфильма”». Это они меня с Эдиком Гинзбургом перепутали. «Тунеядец с незаконченным средним образованием, высланный за границу за антисоветскую деятельность вместе с матерью и младшим братом». Вот тут уже мама обиделась: «Так это что, не тебя со мной выслали, а меня с тобой, что ли?!» «Теперь это “благородное семейство” было спущено энтээсовцами с цепи на пляжах Лас-Пальмаса». Ну, тут — без комментариев…

Но самое смешное было написано про Бориса Георгиевича: «Он приехал в Лас-Пальмас с сыном, которого выдавал за племянника!» За племянника он меня действительно выдавал, но насчет сына… да, здорово информированы борзописцы с Лубянки! С тех пор Бориса Георгиевича я в шутку называл «Папа Миллер», а он меня — «сынок».

Гебистские писания про НТС — это вообще забавная история. Понятно, что тиражи советских газет были несравнимы не только с малотиражной эмигрантской прессой, но и с тиражами большинства западных газет. Если измерять на вес, то все публикации против НТС потянут не на одну тонну. Шпионы, диверсанты, убийцы, отбросы на свалке истории, пьяницы, наркоманы, графоманы, жулики, развратники, провокаторы. Всего понемножку. Иной член НТС уже десять лет как умер, а в центральной советской газете пишут, что он пьет горькую и блондинками интересуется.

Какая разница? В суд никто не подаст, а если в какой-нибудь эмигрантской газете или в «Посеве» опровержение напечатают, то кто его сможет прочесть? Тем более что именно по этой причине опровержений обычно не печатали. По-настоящему на это стали обращать внимание только в конце восьмидесятых, когда журнал стал попадать в Россию в более серьезном количестве экземпляров.

На одном из семинаров решили представить ксерокопии всех известных публикаций из советских газет против НТС. Они заняли всю стену солидного зала.

«Не раз пограничники преграждали путь в нашу страну грязной стряпне пресловутого антисоветского издательства “Посев”. Короткая справка. “Посев” — главный рупор так называемого “Народно-трудового союза” (НТС). Поначалу под его крылом собирались белогвардейские недобитки, грезившие о “старой России”. (…) У новых “кадров”, впрочем, как и у старых, нет ни родины ни совести. Только злоба, исходящая ядовитой слюной ненависти ко всему советскому» («Советская Белоруссия», 30.12.1986).

Если про кого-либо из работников «Портовой оператики» или авторов журнала долго не писали какую-либо мерзость в «Правде», «Советской России» и прочих многочисленных подсоветских изданиях, это вызывало сожаление: «Да, плохо, значит, работаем…»

Из какого материала они стряпали всю эту чушь? Что-то собирали из эмигрантских сплетен. Все же их люди все время вились вокруг. Что-то доставалось из оперативных документов. Похоже, многие из них тоже мало отличались от сборников сплетен. Подписи под этими заказными статьями тоже были не очень оригинальные: Петров, Иванов, Викторов, Александров. Но был дуэт, который не стеснялся подписываться под своими произведениями: Кассис и Колосов. В конце семидесятых они даже заявились в здание «Посева» во Франкфурте. Многие потом осуждали Югова за то, что он впустил их и согласился поговорить. Ни он, ни Ярослав Александрович Трушнович, который участвовал в этом разговоре, не узнали в появившейся затем статье не только своих слов, но даже тех тем, на которые он велся. Все было состряпано уже в Москве, согласно политическому заказу. После этого было принято решение не допускать советских журналистов на наши объекты и не вести с ними никаких официальных встреч. Неофициальные встречи были всегда, но не с теми журналистами, которые специализировались на политической грязи. Все же круг «лубянских борзописцев» был известен. Те, что «Викторов» и «Александров» подписывались, на встречи не напрашивались.

Был уже разгар перестройки, 1990 год. И вдруг появляется серия публикаций против НТС, прозвучавших, как выразился один публицист, «словно выстрел из средневековой пищали». В одной из них и про меня вспомнили. Журнал «Морской флот», № 1,1990. Статья «НТС верен себе».

«И все же, кто сегодня бегает-суетится по причалам западноевропейских портов, кто сбивает наших моряков с пути истинного? Есть ли такие люди? К сожалению, есть. Их мало, но они есть. Вот один из них — Андрей Окулов. Удовлетворяет всем требованиям НТС и стоящего за ним ЦРУ: молод, энергичен, здоров и полностью лишен моральных принципов. Моряки и автотуристы, остерегайтесь Окулова! Это наш злобный и, несмотря на сравнительную молодость, заматерелый враг. Его деятельность в портах является лишь прикрытием его основной работы в “Закрытом секторе”, где творятся самые грязные дела НТС». Во как…

Много было споров о том, какое действие на самом деле оказывает весь этот «полив» на среднего читателя. Ведь не осталось ни одной заповеди и пи одной статьи уголовного кодекса, в нарушении которых не обвинили бы людей из нашей организации.

Один «простой советский человек» оценил это так: «Главное, чтобы в советской прессе о вас ничего хорошего не написали. А то вовек не отмоетесь!»

* * *

Афганская война. 27 декабря 1979 года. Как звали привезенного из Чехословакии нового президента «Демократической Республики Афганистан», в Москве разобрались не сразу: в послепереворотной суете назвали Бабрака Кармаля «Кармалем Бабраком». Который обратился к Советскому Союзу с просьбой о «гуманитарной помощи, включая военную». Широкое понятие. Наша страна оказалась втянутой в очередную войну за торжество социализма. Доктрина Брежнева. Страна, вступившая на социалистический путь развития, свернуть с этот пути права не имеет. И гарантирует это вся военная мощь Советского Союза.

НТС определил свое отношение к этой войне сразу. В заявлении Исполнительного бюро Совета НТС от 18 января 1980 года было сказано следующее: «Наши войска введены на территорию размером больше Украины, с 15-миллионным населением, которое враждебно настроено по отношению к оккупантам. Афганский народ не звал нас “на помощь” так же, как и венгерский народ в 1956 году или чехословацкий в 1968 году. Повстанческое движение, возникшее после насильственного захвата власти афганскими коммунистами, будет продолжаться. Географические условия страны благоприятны для партизанских действий, и скорой “нормализации” ждать не приходится».

Так и случилось. Затяжная война, выиграть которую было невозможно но определению. Но что в такой ситуации могла сделать небольшая эмигрантская организация? Эту войну начала преступная и бездарная власть. Но там гибли наши солдаты, которые власть эту не выбирали.

Руководство НТС во время афганской войны поставило перед организацией следующие задачи:

1. Спасение советских пленных, попавших в плен к афганским партизанам и вывоз их на Запад.

2. Сбор информации об истинном положении в Афганистане.

3. Распространение этой информации внутри СССР.

4. Распространение листовок НТС среди военнослужащих 40-й армии.

В начале восьмидесятых Советы отрицали даже сам факт участия наших войск в боях с партизанами. Дескать, армия афганского коммунистического режима сама уничтожает «бандитов», а наши войска лишь стоят вдоль внешней границы Афганистана, защищая его от возможной агрессии империалистов. А раз нет войны, нет и пленных.

Их было около двухсот. Тех, кто попал в плен к моджахедам с 1980 по 1989 год. При разных обстоятельствах. Афганские партизаны, для которых «исламский фактор», естественно, был главенствующим, надеялись, что солдаты — выходцы из азиатских республик будут сотнями переходить на сторону братьев-мусульман. Но этого не произошло. Оказывается, большинство призывников из Средней Азии считали тех, кто жил по средневековым законам, дикарями! А себя — носителями цивилизации. Их процент среди пленных был минимальным.

Кого-то из них взяли в плен раненым. Одного до побега довела «дедовщина» в учебке. Другой попался на торговле казенной соляркой. Еще один был захвачен во время этой самой торговли: его под дулом пистолета вытащили прямо из-за колючей проволоки.

Многие рассказывали, что перешли добровольно. Но в это верится не больше, чем в «добровольность» последующего перехода в ислам. Обычная причина была иной: «пошел в кишлак посмотреть, как афганцы живут», «пошел бензин на шмотки менять», «попался на воровстве, трибунал грозил». Те, что отстреливались до последнего патрона, в плен попадали редко.

Предложения со стороны моджахедов об обмене пленных в первые годы войны оставались без ответа. Они не признавались воюющей стороной.

Как можно спасти этих ребят? Обменять? Но на кого? Выкупить? Но где взять деньги? И главное — как их оттуда вывезти?

Силы афганского сопротивления были объединены в несколько групп. Самых разных, зачастую враждующих друг с другом. «Мохази-Мелли-Ислами», «Хезб-и-Ислами», «Харакатс-Мелли-Ислами», «Халес», «Джамиат Ислами». Многие из них имели свои представительства на Западе. В Лондоне традиционно была большая афганская диаспора. Через нее и начались контакты. Одним из первых, кто поехал в Пакистан и несколько раз переходил на афганскую территорию, был Юрий Миллер, сын Бориса Георгиевича.

Листовки НТС начали распространяться в Афганистане уже в первые месяцы войны. В них объяснялась вся бессмысленность и преступность этой войны. Один из читателей «Посева» прислал в редакцию письмо, где задал законный вопрос: в листовках лишь творится о бездарности кремлевского руководства и о том, что правда о войне в Афганистане скрывается от населения. Но в них не содержится никаких практических советов солдатам, в руки которых эта листовка должна попасть. Служит ли она пропуском и гарантией жизни в случае сдачи в плен моджахедам? Почему НТС не призывает советских солдат переходить на сторону афганского сопротивления?

В ответной статье «Трудная проблема» пояснялось: НТС НИКОГДА НЕ БУДЕТ ПРИЗЫВАТЬ НАШИХ СОЛДАТ К ПЕРЕХОДУ НА СТОРОНУ ВРАГА. Он не ставил себе целью разложение армии. НТС выступал ПРОТИВ САМОЙ АФГАНСКОЙ ВОЙНЫ И ТЕХ, КТО ЕЕ РАЗВЯЗАЛ. Ни одна группа моджахедов не могла гарантировать перешедшему на ее сторону советскому солдату ни жизни, пи переправки в одну из невоюющих стран. Поэтому никакой речи о подобных призывах быть не может.

Но другие организации считали иначе. Я видел листовку украинских сепаратистов. Она была обращена к солдатам-украинцам, в ней говорилось о том, что Украина стала колонией России, содержался призыв переходить на сторону моджахедов или требовать… чтобы их послали служить на Украину!

Группа, в которую входили Буковский, Максимов и многие другие известные диссиденты, издала номер фальшивой газеты «Красная звезда». На первой полосе — советский солдат с искаженным лицом, ломающий об колено автомат, заголовок: «Кончай войну! Все — по домам!» На что они рассчитывали? Что солдаты прочтут это творение и война прекратится? Номер забили чем ни попадя, включая пошловатый юмор и призыв переходить на сторону афганских партизан. Сие творение в оккупированном Кабуле расклеивали несколько западных журналистов. Распространить удалось всего несколько номеров. Их схватили и выслали из страны. Но авторов интересовали не наши солдаты, а шум в западной прессе.

В «Посеве» была опубликована разгромная рецензия, где подобные призывы назвали безответственными. Естественно, отношения между НТС и отставными диссидентами после этого пе улучшились.

* * *

НИФА — Народный исламский фронт Афганистана во главе с Сайедом Ахамадом Гайлани. Самая умеренная из группировок афганского сопротивления. Но — далеко не самая значительная. Именно с ней НТС установил контакт. Поездки в Пакистан и Афганистан начались в 1980 году. Юрий Миллер был первым. Тогда же в эту страну были доставлены первые партии листовок. Почти все штабы групп моджахедов располагались в Пешаваре. Туда же переправлялись многие из советских пленных.

При первом же переходе через афганскую границу группу партизан, с которой шел Юрка, обстрелял советский вертолет. Он спрятался за камень, отлежался. Позже оказалось, что вести переговоры с полевыми командирами — гораздо опаснее.

Чаще всего в Пакистан и Афганистан ездили он и Владимир Рыбаков из Парижа. Я просился отправить меня туда каждый год. Даже персидский начал учить. Каждый раз получал отказ: туда отправляли людей лишь с надежными паспортами. С такими, как Юркин английский или французский Рыбакова. У меня был паспорт беженца с двумя полосками. За меня не отвечало ни одно государство, как только я покидал пределы Германии. А с местом рождения «Ленинград» в соответствующей графе пакистанцы визу не давали.

Граница между Афганистаном и Пакистаном всегда была понятием весьма относительным. Горы. Племена пуштунов, живущие по обе стороны границы, никогда ее не признавали. Все восьмидесятые годы эта призрачная линия была рубежом «холодной войны». Очень опасным как для Советов, так и для Запада. Если бы советские войска из Афганистана пересекли ее, могла начаться Третья мировая. Этого не хотел никто.

Владимир Рыбаков. Настоящая фамилия — Щетинский. Просил называть себя «Димой», потому что так его называла мать. Он родился во Франции, в семье эмигрантов первой волны. Мать его была членом ЦК Французской компартии. После войны родители, как «советские патриоты», уехали вместе с детьми в Советский Союз. Жили в Черновицах, на Украине. Сравнение проведенного во Франции детства и «совдействительности» сделало его антисоветчиком с самого юного возраста. Потом — призыв в армию и отправка на Дальний Восток. 1969 год, остров Даманский. Дима рассказывал, что бои шли на многих других участках вдоль реки Уссури. Установки «Град» уничтожали перешедших по льду китайских автоматчиков, а в их задачу входило — добивать уцелевших. Один раз китайцы перетащили по льду орудие-сорокапятку и закопали где-то в лесу. Оно успело произвести только один выстрел по советскому танку. Танку ничего не сделалось, но тем, кто сидел на броне, пришлось хуже — Рыбакова ударило комком мерзлой земли по голове. Контузия. С тех пор он остался заикой на всю жизнь.

Ему удалось доказать, что он — французский подданный, и выехать в Париж. Он работал в «Русской мысли». Потом вступил в НТС. Впечатления от афганской войны бывшего «советского человека» сильно отличались от впечатлений Юрки — сына эмигрантов.

«Племенные зоны» на севере Пакистана. Этот район называется «Территории племен федерального управления» — ТПФУ (Federally Administered Tribal Areas — FATA) и состоит из 7 политических агентств (Баджаур, Моманд, Хайбер, Курам, Оракзай, Северный и Южный Вазиристан). Общая площадь — 27,2 тыс. кв. км. Население — 5,7 млн человек.

На этой территории не действует уголовное и гражданское право Пакистана, не взимаются налоги. Население вооружено практически поголовно. Племенные вожди, «малики», обладают здесь всей полнотой власти. В частности, они обладают правом покупать голоса на выборах в «панчаят» (племенной совет). Этот совет может выносить такие вердикты, как групповое изнасилование дочери провинившегося соплеменника или смертная казнь.

Рыбаков рассказывает:

— Мне довелось побывать в «племенных зонах», в знаменитой «деревне наркоманов» — Тери Мангал. Сюда съезжались любители наркотиков со всего света. Родители присылали своим несчастным чадам по сто — двести долларов или марок в месяц, и этих денег хватало и на еду, и на зелье, которое стоило здесь дешевле сигарет. Так они жили, наркоманили, помирали потихоньку… Но это все — фон.

Переговоры с полевыми командирами в Пешаваре тянулись очень долго. Пленных у НИФА, организации, с которой мы поддерживали контакт, было очень мало. Но вступать в контакт с другими группами, согласно местным представлениям о дипломатии, было крайне трудно. Ведь шесть организаций моджахедов враждовали друг с другом. Иногда — сильнее, чем с советскими оккупантами.

Жара. Мы без дела слоняемся по Пешавару. Из открытых канализационных стоков — ужасная вонь. Понять тонкости местной дипломатии сможет только «человек Востока». Переговоры идут часами — и все ни о чем. Взятки приходится давать на каждом шагу, даже чтобы отправить посылку по почте. Мы поняли это лишь позже, и это во многом помогло нам узнать, что здесь происходит на самом деле.

Юрка долго изучал тонкости местных обычаев. Как-то ему рассказали, что есть древний афганский обычай, согласно которому, если гость, пусть даже невольно, оскорбил хозяев дома, где его принимали, ему подадут чай без сахара. Ого означает, что, как только он покинет дом, его убьют.

И вот во время душевного и вежливого разговора с известным полевым командиром Юрке поднесли стакан чая… без сахара!

Он побледнел: «Что я вам сделал?! За что?! Почему вы хотите меня убить?!»

Хозяин удивился: «В чем дело, дорогой гость? Кто вас хочет убить?»

Юрка показал на чай без сахара. Хозяин расплылся в улыбке: «Мы и не знали, что вы так хорошо знаете местные обычаи! А сахар сегодня не подают, потому что очень жарко…»

В другой раз, доведенные до отчаяния всей этой тягомотиной, мы пошли в штаб Хезб-и-Ислами. Без предварительной договоренности. Спрашивают: «Кто такие?» А Юрка, не подумав, брякнул: «Русские!» Какие «русские» — охранники выслушивать не стали: передернули затворы «Калашниковых», швырнули нас к стене и обсуждают — каким образом нас лучше на тот свет отправить. Юрка не один год занимался карате — встал в стойку и говорит, что будет защищаться. А я ему: «Дурак! Тогда они, как говорят в этих местах, “заставят нас жить три дня”. Будут медленно резать на кусочки».

Потом посмотрел на него и говорю: «Что-то ты бледный!»

Он отвечает: «Ты — тоже!»

Тут из штаба выскочил командир, который сносно владел английским. Это нас спасло. Он просто ласково посоветовал нам убираться подобру-поздорову. Повезло.

Положение советских пленных зависело от того, к какому полевому командиру они попадали. Некоторые жили весьма сносно. Кто-то в садике работал. Часть пленных — «растворились» среди афганцев. Через несколько лет даже русский язык почти забыли. Других — сажали на цепь в подвале. Хлеб и вода. Избивали. Пока не примут ислам. Гомосексуальное изнасилование тоже было в норме.

Простые ребята из российской глубинки, которых послали «защищать социализм». Они попали в Средневековье.

Многие из них подсели на наркотики. Этого «добра» здесь было навалом, и моджахеды снабжали их зельем исправно. Один из них записал свой рассказ на кассету. Он курил героин. Каждую ночь у него повторялся один и тот же бред. К нему приходила мать. По это была его мать — до его рождения. Шестнадцатилетняя девушка удивительной красоты. Он влюбился в нее и снова погружался в этот бред, чтобы там заниматься с ней любовью. Он сам признавал, что навряд ли уже выберется из этого.

Сначала мы вели переговоры о выкупе — над нами смеялись. У нас не было денег, которые могли бы заинтересовать моджахедов. Обменивать их на пленных партизан Советы отказывались, а нам менять было не на кого. Вдобавок выяснилось, что разведки Запада, которые активно работали в Пешаваре, очень боялись эскалации конфликта. По их мнению, если бы возник канал переправки советских солдат на Запад, СССР мог бы ответить введением дополнительных войск в Афганистан. По их мнению, эта война должна была медленно тлеть, но не разгораться.

Мне довелось столкнуться в Пакистане с одним белым из Южной Родезии. Он прошел опыт борьбы с партизанами на родине, а теперь приехал учить партизанской войне моджахедов. Мы с ним серьезно поддали. Ему казалось, что все мои разговоры про эмигрантскую организацию — прикрытие и что на самом деле я работаю на КГБ. Он подробно описывал мне ошибки советских войск при высадке вертолетных десантов и требовал, чтобы я записал «для начальства», как нужно производить такие высадки.

Я не понял: «Если ты приехал моджахедов тренировать, то зачем все это мне рассказываешь?! Ты ведь считаешь, что я на КГБ работаю». Он ответил: «Работа есть работа. Но мы, белые люди, должны помогать друг другу!»

Неудивительно, что данные о потерях в этой войне с обеих сторон были абсолютно непонятными, а то и фантастическими. Моджахеды долго и упорно говорили о том, что советская сторона потеряла около 70 тысяч человек, а моджахедов и мирного населения погибло свыше миллиона. Спрашивается — кто их подсчитывал? Вдобавок, если помнить о восточной страсти к приукрашиванию… Советский Союз потом заявил, что потерял 14 тысяч человек за десять лет войны. Тоже сомнительно. Или они не учитывали умерших от ран и болезней? Не знаю.

Некоторое количество пленных было переправлено в Швейцарию через Красный Крест. Существовала договоренность с советской стороной, что все они по истечении определенного срока будут возвращены в СССР. Кто-то из них действительно вернулся, кому-то удалось остаться на Западе.

У нас установились дружеские отношения с группой пленных из пяти человек. Они даже заявили, что, получив нашу литературу и устав НТС, приняли себя в организацию самоприемом. Но в этом положении они были готовы вступить куца угодно, лишь бы выбраться оттуда…

То, что «Восток — дело тонкое», мы знали. Но оказалось, что иногда но знакомству можно сделать то, чего не сделаешь ни с помощью денег, ни с помощью дипломатии. Юрка был знаком с английским журналистом, который, в свою очередь, был в хороших отношениях с диктатором Пакистана Зия-уль-Хаком. Он передал ему просьбу об освобождении и обеспечении выезда на Запад пятерых пленных. Генерал якобы просто махнул рукой — валяйте, я не возражаю. Ребята были спасены. Их вывезли в Канаду.

За всю войну с нашей помощью удалось спасти только пятерых.

Трудно без ошибок и неточностей передать рассказанное человеком больше десяти лет назад. Тем более если сам там не был. А гарантировать точность всего, что рассказал он, и вовсе не представляется возможным. Но другого источника нет.

Те пятеро освобожденных пленных истом возненавидят Диму Рыбакова. Он использовал то, что рассказали ему они, для своих рассказов. Они сочли это «воровством информации». Как сложилась их судьба в Канаде — точно не знаю.

Какое-то количество наших листовок было распространено среди военнослужащих 40-й армии. Об этом даже советская пресса писала, «Красная звезда» (12 июня 1988 г.) например. Статья называлась «Змеи охотятся ночью».

«Вышли за ворота — то там, то здесь белеют листки, придавленные камнями. Вечером их здесь не было, они появились ночью. Подняли — обращение к советским воинам, состряпанное подрывной организацией НТС (“Народно-трудовой союз”). (…) С чем же они провожают наших солдат, какие напутствия дают на дорогу? Прежде всего воинов, выполнивших интернациональный долг в Афганистане, убеждают в особой их исключительности. Подстрекают: возвращаясь домой, объединяйтесь и идите крушить коридоры власти. (…) Антисоветчики, внимание которых приковано сейчас к воинам, возвращающимся из Афганистана, работают с дальним прицелом, стараются посеять в душах вирусы лжи, которые, они надеются, со временем дадут раковую опухоль. (…) А симптомы “обособленческих” настроений, к сожалению, есть. И не так уж это безобидно — стремление замкнуться, отделиться».

Приятно читать статью, в которой противник со злобой цитирует листовку, которую написал ты! И ни за одно слово в которой тебе до сих пор не стыдно. Но на самом деле там было написано другое (текст был опубликован затем в «Посеве» № 9,1984).

ЛИСТОВКИ НТС В АФГАНИСТАНЕ

Советская пресса уже не раз откликалась на распространение литературы НТС среди советских военнослужащих в Афганистане (см., например, статьи: «Шакалы в волчьем логове» в «Огоньке» № 26 и № 27,1983 г.; «Кто за спиной рыцарей ночи» в «Лит. газете» от 7.9.1983 г.; «Басмачи и НТС» в «Голосе родины» № 50, 1983 г.). В подобных статьях утверждается, что НТС «…подстрекает к предательству Родины, к пособничеству врагу. Ложь и ненависть тесно сплетаются в этих листовках. Злобная хитрая клевета».

Чтобы показать читателям, что в этих листовках говорится на самом деле, мы печатаем ниже текст одной из них. Подобные листовки НТС при помощи афганцев распространяет в Афганистане с 1980 г.; сейчас это делается в широких масштабах по всей стране, очень часто — в Кабуле. Тексты листовок время от времени меняются (в «Посеве» № 9/1980 и № 9/1983 публиковались два из них), но неизменной остается российская национально-государственная позиция НТС, с которой в листовках дается оценка идущей войны, развязанной руководством КПСС и противоречащей нуждам нашего народа.

СОЛДАТЫ! ОФИЦЕРЫ!

Вас послали в Афганистан якобы для защиты этой страны от «происков империализма». Вам усиленно вдалбливали на политинформациях о пакистанских, американских и китайских наемниках, мешающих построению социализма в этой стране, о решимости простых афганцев «отстоять завоевания апрельской революции». Соответствует ли это тому, с чем вам пришлось столкнуться в действительности? Видел ли кто-нибудь из вас в Афганистане иностранных солдат, кроме советских?

Против вас воюют простые афганцы, те самые, которых вас послали «защищать» и которые не желают видеть на своей земле социализм, принесенный на штыках. Вы можете убедиться, что афганская компартия (НДПА) ничтожно мала и не пользуется поддержкой большинства населения, развернувшего против коммунистического режима партизанскую войну. Вы посланы защищать коммунистический режим от афганского народа, и больше ни для чего. Без поддержки более чем 100-тысячного «ограниченного контингента» этот режим не простоял бы и месяца.

За что вы отдаете свои жизни на чужой земле? За то, чтобы КПСС отметила на карте мира еще одно социалистическое государство, а на десятки тысяч загубленных ребят, на то, что международный престиж нашей страны подорван на долгие годы, на сотни тысяч убитых афганцев кремлевским боровам наплевать. Им лишь бы власть свою сохранить и расширить, а своих сыновей они в Афганистан не пошлют.

Мало того что КПСС посылает вас умирать в этой колониальной войне, она и предаст вас там: много вы читаете в советских газетах правды об афганской войне? Первые годы они и вовсе замалчивали участие советских войск в боях; все так представляли, будто с партизанами воюет афганская регулярная армия. Наши солдаты умирали «по секрету». В дореволюционных русских газетах во время войны печатали списки погибших и пропавших без вести, выражались соболезнования родным. Сравнимо ли это с отношением советского правительства к собственным бойцам?

Афганские партизаны неоднократно предлагали обмен попавших к ним в плен советских солдат на пленных партизан, но ни на одно из этих предложений советское правительство не ответило согласием, бросив пленных на произвол судьбы.

Материальное положение советских солдат в «ограниченном контингенте» сравнимо только с армиями отсталых стран — нигде больше солдаты не получают такого низкого денежного содержания и такого скудного и однообразного питания. О всеобщей ожесточенности, об издевательствах «стариков» над «салагами» давно известно за пределами армии. Беспричинно такое явление возникнуть не могло.

Может ли такая армия быть достаточно боеспособной для отражения иностранной агрессии?

«Мы защищаем социализм», говорили вам наверняка на политинформациях. А так ли уж хорош этот герой, чтобы умирать за него? Те из вас, кто приехал из провинции, знает, что такое талоны на мясо и масло, а иногда даже на такие необходимые продукты, как картошка или молоко. Конечно, партийной верхушки это не касается — для них существуют спецраспределители, где «друзья народа» могут купить (или просто получить) то, что простому человеку и не спилось. «Народ и партия едины, но ходят в разные магазины»…

Что только ни придумывает советская пропаганда, чтобы объяснить все эти «достижения социализма»:

— «последствия войны» (которая кончилась почти 40 лет назад);

— «сохранение мира», поддержка «братских стран» (это верно — одна только Куба стоит нам миллион долларов в день, а Афганистан и тою дороже);

— «плохие погодные условия» (более 60 лет подряд?)…

Но для всех здравомыслящих людей уже давно ясно, что без свобода частной инициативы и элементов саморегулирования экономика нормально развиваться не может, что лучше всего крестьянин трудится на своей (а не на колхозной или совхозной) земле…

Понимают это и самозванцы в Кремле. Но никогда они не пойдут на значительные реформы, потому что эта убогая система — основа их власти.

Против этой системы боремся мы — российская освободительная организация Народно-трудовой союз российских солидаристов (НТС). Наша цель — построение свободного российского государства, которое мы видим как федерацию всех народов, населяющих нашу страну.

Мы — за новую Россию, где смена власти будет происходить не в результате тайной закулисной возни в Политбюро или смерти очередного «портрета», а после свободных всенародных выборов, при участии разных политических партий, выставляющих разные программы.

Мы — за право владения землей для крестьян (а уж они сами выберут, как им обрабатывать землю — коллективно или единолично).

Мы — за три формы собственности в экономике (частную, государственную и собственность общественных организаций) при свободной конкуренции.

Лишь после достижения этих основных перемен наш народ сможет вздохнуть свободно лишь после этого на русских во всем мире будут смотреть не со страхом, недоверием и ненавистью, а с уважением, подобающим нашему великому народу.

Коммунисты говорят много красивых и высоких слов о преимуществах социализма, но о нем, как и о человеке, нужно судить но его делам. Одно из таких дел коммунистов — война в Афганистане. Ее вы видели — судите сами.

На территории СССР НТС действует подпольно: распространяет листовки, литературу, создает группы единомышленников, по возможности проникает в аппарат управления. Если связаться с центром НТС в эмиграции невозможно, допускается вступление в НТС самоприемом — для этого достаточно быть согласным с нашей программой и действовать нашими методами.

Мы не можем полностью проследить путь, которым к вам дошла эта листовка, и мы не знаем всех конкретных условий, в которых вы находитесь, поэтому нам трудно дать вам четкий и однозначный ответ, как поступить сейчас.

Но поймите главное:

Война в Афганистане России не нужна. Она не несет нам ничего, кроме тысяч убитых, миллиардных расходов и подрыва международного престижа.

Истинные враги России не афганцы, а те самые упитанные «вожди», которых не интересует ничего, кроме собственной власти, из-за которой они пойдут на любое преступление против нашего народа.

Единственный путь к прекращению этой войны, к предотвращению новых войн, к выходу нашей страны из углубляющегося экономического и политического кризиса — устранение диктатуры КПСС.

КПСС — ВРАГ НАРОДА!

Если у вас есть возможность послать нам письмо из-за границы (но пс из Афганистана и не из соц. стран), мы попробуем связаться с вами. Если нет — работайте сами: создавайте подпольные группы единомышленников, распространяйте правду о том, что вы видели здесь, перефотографируйте или перепечатайте эту листовку и распространяйте ее, — чем больше наших солдат сможет ознакомиться с ее содержанием, тем больше людей начнет искать свой путь борьбы за освобождение родины.

В трудные для страны дни ответственность за ее судьбу ложится на ваши плечи. Может быть, именно прогрессивно настроенные военные сумеют свернуть Россию с опасною курса, выбранного коммунистическими демагогами.

Письма в центр НТС в эмиграции посылайте по адресу:

POSTBUS 902, ROTTERDAM, NEDERLAND

Брошюра «Война в Афганистане», составленная из статей в журнале «Посев», разошлась за «железным занавесом» четырьмя тиражами. Хоть что-то было сделано, чтобы разрушить железобетонную стену лжи, которая окружала все, что было связано с этим конфликтом.

* * *

Польша начала восьмидесятых. Из-за роста цен на мясо в этой социалистической стране начались так называемые «мясные забастовки». Движение охватило всю страну, к экономическим требованиям прибавились политические. Возник первый в Восточной Европе свободный профсоюз «Солидарность». После тот как польская официозная пресса начала писать о «происках антисоциалистических элементов», польские студенты начали открыто носить футболки с надписью: «Я — антисоциалистический элемент!» Советская пресса бьется в истерике, пытаясь объяснить, как это рабочие бастуют и борются за свои права против рабочего государства! В самых разных газетах печатались статьи под заголовками вроде «Кто солидарен с “Солидарностью”?» Смысл один: все эти забастовки — дело рук западных подрывных центров. Про НТС тоже не забывали.

НТС не мог остаться в стороне от этих событий. При всей симпатии к полякам было понятно, что в отдельно взятой стране Восточного блока антикоммунистическая революция победить не может. Или победит, как в Венгрии в 1956-м, а йотом будет раздавлена советскими танками. Победа над большевизмом может быть достигнута только там, откуда большевизм начался.

Очень опасались тою, что антисоветские настроения перерастут в антирусские. Особенно если, следуя «Доктрине Брежнева», Советы введут в Польшу войска. Цель НТС была в том, чтобы добиться поддержки «Солидарности» в СССР, чтобы инициировать развитие свободного профсоюзною движения в нашей стране.

Контакт с поляками был установлен довольно быстро, здесь скорее была инициатива с их стороны. Они понимали ситуацию не хуже нас.

В «Посеве» был издан сборник «Солидарность», содержащий большую подборку документов про свободный польский профсоюз и историю его становления. Разошлось несколько тиражей. Часть — через Польшу.

Когда все ждали советского вторжения в Польшу, я предложил заранее издать листовку, обращенную к советским солдатам и офицерам, которых туда направят. Ее написал Назаров, и вскоре она была переправлена за «железный занавес». Через некоторое время ее опубликовали в полуподпольном бюллетене «Солидарности» — «Бюллетень далыюшленски». Пунктиром была указана линия отреза. К вторжению готовились все.

Потом в польской коммунистической газете появилась статья с фотографией этой листовки. Про НТС было написано: «Эти контрреволюционеры отличаются от наших, во многом — просто болтливых. В решительные минуты они бывают беспощадны! Взявший в руки такое оружие рискует сам об него пораниться».

Но советского вторжения не последовало. В 1981 году подавлять «Солидарность» двинулись польские танки. По всей стране погибло около двухсот человек. Те из активистов «Солидарности», кто не успел уйти в подполье, были свезены в так называемые «лагеря интернированных». Поначалу поляки даже не поверили: не могут поляки стрелять в поляков! Наверняка это были переодетые русские.

Но потом пришлось смириться с мыслью, что национальность коммуниста — вещь относительная.

Диктатура генерала Ярузельского была какой-то странной, показной. Поляки продолжали ездить на Запад. Па конвертах писем польская госбезопасность СБ ставила откровенный штамп: «Оцензуровано» или «Не оцензуровано». Знакомые ноляки рассказывали, что при наборе телефонного номера автоматически включался голос с телефонной станции: «Ваш разговор будет прослушиваться». Наши гебисты об этом никогда не предупреждали. Во многом жизнь в Польше при военном режиме была свободнее, чем в СССР, где никакого военного положения не вводили. Про «Солидарность» тогда говорили, что «она находится в подполье, но там уже не умещается!» Да и просуществовать режиму Ярузельского пришлось недолго.

Несмотря на то что Польша была периферией «социалистического лагеря», НТС потратил на помощь польской оппозиции немало сил. Это было оправданно — поляки показали всей Восточной Европе хороший пример того, как можно совершать «революцию без единого разбитого стекла».

* * *

Евгений Романович Романов. Настоящая фамилия — Островский. Седовласый бородатый старик. Часто — хмурый. Но было это не от природной угрюмости, а от постоянной задумчивости.

Многолетний председатель Исполнительного бюро Совета НТС. В его руках была сосредоточена вся исполнительная власть в организации. Он контролировал средства, и средства немалые. Но не на этом базировался его непререкаемый авторитет.

Он родился в Днепропетровске. Одно из первых воспоминаний детства — обыск, который петлюровцы проводили в их доме. Отец ушел с Добровольческой армией. Семья осталась в Советской России.

Ярослав Александрович Трушнович рассказывал, что как-то Романыч рассказывал о своем отце. Зинаида Никаноровна, мать Трушновича, задумалась и спросила: «Островский. Раненный в глаз?»

Романыч вскочил и от радости забегал по комнате кругами. Оказывается, во время Гражданской войны она, будучи медсестрой в госпитале, ухаживала за его раненым отцом!

Он с детства увлекался шахматами. В конце тридцатых даже тренировал одного из будущих советских гроссмейстеров. Потом мы с ним несколько раз спорили — на что больше похожа политика, на шахматы или на карты? Он, конечно, утверждал, что на шахматы. Я говорил, что скорее на покер или на переводного дурака.

Во время первой встречи, которая состоялась в югославском ресторанчике в Эшборне, пригороде Франкфурта, я сказал ему, что хотел бы вернуться домой. Он пожал плечами:

— Ну что ж, иди в советское посольство…

— Нет, только в российское.

— Вот за это мы и боремся. За то, чтобы все советские посольства стали российскими…

Когда я начал рассказывать ему про свое увлечение оружием и про пули со смещенным центром тяжести, он махнул рукой:

— Я в этом ничего не понимаю. Я всегда считал, что хорошая идея сама обрастет пулеметами…

Он был очень властен. Шутка ли — управлять организацией, чьи люди разбросаны по разным странам и сотрудничают с ней лишь по убеждениям! «Холодная война». Постоянные попытки инфильтрации, провокации со стороны КГБ. У правительств стран, с территории которых ей приходилось действовать, — свои собственные интересы, зачастую не совпадающие с интересами НТС и с интересами той самой свободной России, которая многим представлялась всего лишь наивной мечтой.

Но он почт никогда не повышал голос. Ему это было не нужно.

С НТС он познакомился в Днепропетровске во время немецкой оккупации. Тогда в этот город прибыли люди, завербовавшиеся в немецкие фирмы, работавшие на оккупированной территории. Они начали там отстройку подпольной группы Союза, в которую и был принят Евгений Романович.

Во время войны подпольная группа НТС сотрудничала с советским подпольем — немцы были врагами и для тех и для других. Но один из советских проболтался девушке, входившей в группу НТС, что списки уже составлены и что, как только в город войдут советские войска, все энтээсовцы будут арестованы. Группе пришлось уходить вместе с отступающими немецкими войсками.

В Берлине Евгений Романович работал в русскоязычной газете «Новое слово», пока не начались аресты членов НТС. Он сидел в тюрьме на Александрплац, потом, когда здание тюрьмы было повреждено бомбардировкой союзников, их перевели в тюрьму Плотцензее.

— В здании работала гильотина. Со мной в одной камере сидел парнишка, латыш, из латышского легиона СС. Ему отрубили голову.

— Евгений Романович, — спросил я, — а вам тоже должны были отрубить голову?

Старик хмыкнул.

— Андрей, гильотина считалась «благородной казнью». Только для истинных арийцев. А для нас, как для «унтерменшей» (недочеловеков), предназначались лагеря смерти…

Владимир Дмитриевич Поремский утверждал, что руководство НТС от смерти тогда спас Власов. Евгений Романович говорил, что это — заслуга одного из следователей гестапо, которого перевели гуда из уголовной полиции. Он не был нацистом и втайне симпатизировал своим подследственным. Пользуясь немецким бюрократизмом, он вернул дело на доследование, чем выиграл драгоценное время. Может быть, правы были оба.

После освобождения из тюрьмы Евгений Романович поехал к семье Геккер, известной в эмигрантских кругах. За дочерью старшего Геккера, Наташей, Евгений Романович ухаживал и считал своей невестой. Старики, которые ее знали, были уверены, что эта свадьба обязательно бы состоялась. Но во время эвакуации на юг поезд, в котором, среди многих других членов НТС, ехала Наташа Геккер, попал под английскую бомбардировку. Она погибла.

Евгений Романович не женился до конца жизни.

Как-то, увидев у одного из стариков фотографию этой девушки, он сказал:

— Это единственная женщина, которую я любил…

После войны НТС начал налаживать работу среди Группы советских войск в Германии, забрасывал своих агентов на территорию СССР с парашютами.

Кроме противодействия КГБ организацию подстерегала другая опасность. Первая эмиграция с трудом уживалась со второй — бывшими советскими гражданами. Первый раскол в НТС произошел в первую очередь но этой причине в 1949 году, почти в полном составе из НТС ушла Парижская группа организации. В 1954–1955 годах произошел второй раскол. Часть Союза (примерно 15 %) во главе с председателем Байдалаковым обвинила молодое руководство организации в «бездуховности». Затем посыпались обвинения в том, что они «продались американцам». Дальше — больше. Романыч был основной мишенью.

Пунктов обвинений было много. После разговоров с разными участниками этого раскола я насчитал их около одиннадцати.

Ярослав Александрович Трушнович и Елизавета Романовна Мироквич определили истинную причину раскола как борьбу за власть и политическую истерику, вызванную неопределенностью послевоенного периода.

Ушедшим «раскольникам» создать «новый НТС» (который они именовали РНТС) так и не удалось. Потери Союза составили 15 % личного состава.

Евгений Романович был великолепным журналистом и аналитиком. Во многом именно ему удалось основать печать Союза — журналы «Посев» и «Грани».

Он признавался, что мечтал о литературном успехе, пытался писать сам, но у нет ничего не получалось. Вероятно, именно с этим связано его чрезвычайно уважительное отношение к пишущим людям. Он прощал им все, чем часто вызвал не только неудовольствие сотрудников, но также искреннее удивление. Не один конфликт с кем-либо из пишущих людей затягивался только потому, что Романыч не мог прогнать с глаз долой человека, совершившего любые проступки против НТС, если тот был писателем.

Когда в «Гранях» вышли мои короткие рассказы, Романыч пригласил меня в итальянский ресторанчик напротив «Посева» и сказал:

— Я всегда считал, что нет произведений хороших и плохих. Есть те, которые читать интересно, и те, которые читать неинтересно. Читать твое мне было интересно…

Я был польщен.

* * *

В 1983 году Евгений Романович пригласил меня на важную встречу.

— Ну, ты просил направить тебя на работу в «Закрытый сектор»? А ты уверен, что не хочешь остаться в «Портовой оператике» и одновременно работать в редакции «Посева»? Ведь если взглянуть на первый и на седьмой номер «Вахты», это просто стремительный взлет. У тебя получается.

— Нет, я хочу в «Закрытый сектор».

— Ладно. Вопрос уже решен. Ты поедешь в Англию.

— Я просился в Париж.

— Французского ты пока не знаешь, а английский какой-никакой у тебя есть. Так что — Англия. У тебя неплохие идеи по поводу разработок новых операций в России. Думаю, в итоге твое место— в штабе. Но сначала ты должен поработать на участке несколько лет. Таков порядок.

Романыч хитро улыбнулся. Он знал, по какой причине я просился в Париж. У этой причины были удивительные зеленые глаза. Но точка «Закрытого сектора» в Париже действительно была занята, да и французский я только начинал учить.

Вскоре у меня состоялся другой разговор. С руководителем того самого «Закрытого сектора».

Ее кличка была Бригитта. Швейцарка. Училась в Советском Союзе. «Полюбила» его так, что, войдя в контакт с НТС, начала работать в организации и дослужилась до руководителя ее самого секретного отдела. Мы встретились в небольшом ресторанчике на Франкфуртском вокзале. Она по-деловому изложила мне план моей работы в «Закрытом секторе».

Пункт назначения — Лондон.

Работа — нахождение, подготовка и отправка людей, готовых быть нашими курьерами в поездках за «железный занавес».

«Крыта» — студент. Буду изучать английский.

Условие — никто из моих друзей и родственников не должен знать, в какой стране я нахожусь. Даже мать.

Вроде все ясно.

— Да, — спросил я в последний момент, — я знаю, что в «Закрытом секторе» все работают под кличками. Так как меня теперь зовут?

Бригитта ткнула пальцем в документ о моей отправке.

— Степан.

Так я стал «Степаном». На три года.

* * *

«Закрытый сектор» НТС. Некоторые называли его «последней белоэмигрантской разведкой». Не совсем верно, разведка ведь собирает информацию, а его основной задачей было донесете до советских граждан той информации, которую от них скрывали власти. Но пока шла «холодная война», конспирация, клички, секретность — все это было жизненно необходимо для его работы. И для безопасности тех людей за «железным занавесом», которые не побоялись вступить в контакт с НТС.

Основная работа «Закрытого сектора» (или «Кустов», как его называли на внутреннем жаргоне НТС) заключалась в поддержании связи с контактами организации в СССР и странах Восточной Европы. Вывоз рукописей для их дальнейшей публикации на Западе, писем, статей для «Посева». Провоз в Советский Союз антисоветской литературы: книг, журналов, листовок. Также — писем и инструкций для контактов НТС, материальной помощи для контактов и семей политических заключенных. Иногда приходилось провозить страшные, как кажется сегодня, вещи: витаминизированные конфеты, которые можно было передать в лагерь. Простые витамины передавать было запрещено лагерным начальством.

Операции по переброске литературы, «разработки», создавались в штабе (на жаргоне — «Контора»). Он находился в Германии, в городе Майнц, в районе Лерхенберг (с немецкого оно переводилось как «Жаворонковая гора»). КГБ долго искал это здание, но до самого конца «холодной войны» так и не смог выяснить даже, в какой стране оно находится. В 1991 году полковник КГБ Карпович, который долго вел работу против НТС, сознался своему противнику из НТС Роберту (Андрей Васильев), что на Лубянке думали, что штаб находится в Лондоне. Они были уверены, что штаб должен представлять собой особняк, стоящий где-нибудь за городом, за высоким забором, с соответствующей охраной. Гебистов опять подвели стереотипы. Регерштрассе, 2. Штаб «Закрытого сектора» занимал 17-й этаж в высотном доме на окраине Майнца. Все остальные жильцы понятия не имели, что обитатели квартир этого этажа — не просто соседи. Работникам «Конторы» можно было общаться между собой по-русски, только если они находились внутри одной из квартир. Если кто-либо выходил на балкон или лестничную клетку, он был обязан беседовать с собеседником на каком-либо из языков Западной Европы. Чтобы соседи не догадались, что здесь живут русские.

В первый же вечер, проведенный в штабе, я нашел на тумбочке пачку старых визитных карточек. На них было лаконично написано: «Иван Иванович Иванов. Один из многих»

Оказалось, это была старая шутка «Кустов». Когда сотрудник «Закрытого сектора» встречался с человеком, которого подозревали в связях с КГБ, считалось шиком оставить на прощание фирменную карточку «Закрытого сектора». Это давало понять, что агент разоблачен.

Во главе «Закрытого сектора» стоял его руководитель, входивший в состав Исполнительного бюро Совета НТС. Несколько штабных работников занимались разработками операций. Из штаба разработки поступали на «участки». «Участком» называлась страна, откуда осуществлялась отправка агента-курьера в СССР и страны Восточной Европы. У нас его называли «Участковый». Каждая страна имела свой код. Германия называлась «Школа». Бельгия — «Роща». Италия — «Поляна». Норвегия — «Нора». Швейцария — «Болото». Англия — «Озеро».

Участковый через наводчиков подыскивал во вверенной ему стране людей, готовых поехать за «железный занавес», подбирал того, кто годится для данной разработки, и готовил его к поездке. За 25 часов учебного времени. Так из наивного иностранца нужно было подготовить курьера, на жаргоне — «орла». Передача «участка» осуществлялась следующим образом: новый Участковый прибывал в страну, и старый Участковый в течение года передавал ему все дела и все контакты. То есть нужно было жить на одной и той же конспиративной квартире и год служить «подмастерьем» у старого ветерана «Закрытого сектора». После чего старый Участковый уезжал на новую точку, оставляя молодого в одиночку справляться с работой резидента «Последней белоэмигрантской разведки».

* * *

Я предупредил мать об отъезде и о моей будущей работе. Конечно же, возник вопрос, в какой стране я буду жить. В том смысле, что матери по секрету это сообщить можно. Ну да, конечно!

Чтобы избежать ненужных догадок, я сказал, что еду в Норвегию, но это — огромный секрет. После этого брату она сообщила, что я отправляюсь… в Сальвадор! Другие знакомые были уверены, что я в Париже. Тем более что я действительно часто там появлялся.

Во время приездов во Франкфурт нужно было тщательно чистить карманы, уничтожая все следы пребывания в «Озере»: английские монеты, вещи с наклейками из английских магазинов. Письма родным в Россию сначала пересылались в Германию, откуда их и отправляли в немецких конвертах.

Однажды, приехав в Германию на «побывку», я попросил у знакомого в Штабе горсть норвежских монет — он раньше был Участковым в Норвегии. Приехав домой, я высыпал их россыпью на ночной столик. Расчет оказался верным: братец утром прокрался в мою комнату и рассмотрел «улику».

— Тихо! — попросил я. — Об этом никто не должен знать…

Уловка сработала. Он был уверен, что я работаю в Норвегии, в которой я никогда не бывал. Так что если пойдет слух, то совсем не в том направлении…

О том, где я был на самом деле, родные узнали только через три года.

* * *

Летом 1983 года я отправился на молодежный семинар в Бельгию. Его «Закрытый сектор» организовывал каждый год. Туда приглашались бывшие и настоящие «орлы», русские ребята и девушки из эмиграции, которые могли бы подойти для Союзной работы. Несколько лет подряд этот семинар проходил в культурном центре небольшого фламандского городка Оостмалле. Оттуда было рукой подать до Оостенде — порта, откуда отправлялись паромы в Великобританию. «Озеро», как она теперь для меня называлась. Все участники семинара были уверены, что я возвращаюсь во Франкфурт. Но это было не так.

Я задержался в Бельгии. Вместе с Алексом, тогдашним Участковым «Озера», мы отправились в гости к Фернанду — Участковому «Рощи», то есть самой Бельгии.

Чернобородый фламандец. Как шутили некоторые знакомые — наверняка во времена Уленшпигеля среди его предков затесались испанцы. В юности он изучал русский язык. Как-то раз наивно спросил у преподавателя: неужели все русские — коммунисты? Преподаватель принес ему журнал «Посев», он связался с НТС. Стал «орлом», совершил несколько поездок в СССР. Потом был наводчиком — помогал «Закрытому сектору» находить новых «орлов». Был одним из основателей «Фламандского комитета солидарности с Восточной Европой» — открытой организации, проводившей на Западе акции поддержки диссидентов. Когда Алекс был назначен Участковым в Бельгии, он жил у него в доме. А потом руководство решило — почему бы Фернанду самому не работать Участковым в собственной стране? Что и было сделано — результаты оказались более чем хорошими.

Он жил в небольшой деревушке со своей большой семьей — женой и четырьмя детьми. Самая младшая из них, шустрая девчушка Лара, сразу взяла меня за руку и повела показывать окрестности. Она без остановки рассказывала мне про дом, про собак, про лошадей, про соседей. По-фламандски. Я отвечал ей по-немецки, и ее это вполне устраивало. Дом Фернанда действительно напоминал маленькое поместье. Вскоре нас позвали ужинать.

Стол накрыли во дворе, под деревьями. За ним собрались хозяева и гости — Бригитта, Юрий Борисович Брюно, Алекс и я. Поговорили о моей будущей работе. Последние инструкции. Потом Бригитта сказала, что момент сегодня — исторический. Ведь я был первым представителем третьей эмиграции, которого приняли на работу в «Закрытый сектор»! По этому случаю мне пропели: «For he is a jolly good fellow» («Ведь он хороший парень»), песню, которую традиционно исполняют в Англии во время чествования.

На следующий день я и Алекс погрузились на паром, который медленно повез нас через Ла-Манш, или «Английский канал» (English Channel), как его называли на другой стороне пролива.

* * *

Паспорт у меня был немецкого бесподданного, синий, с двумя полосками. Старые эмигранты называли его «нансеновский», по имени знаменитого норвежца Фритьофа Нансена, который занимался делами беженцев в начале XX века, по чьему предложению в Европе были введены подобные документы беженцев.

В английском порте Дувр бледный чиновник старательно пролистал все страницы моего «подозрительного» документа и на хорошем немецком поинтересовался, чем я собираюсь заниматься на территории Соединенного королевства Великобритании и Северной Ирландии? Учить английский? А где тогда письмо из соответствующего колледжа? На что вы собираетесь жить и где письмо от фирмы, которая будет оплачивать ваши расходы по проживанию? И где письмо от хозяина дома, в котором вы собираетесь снимать комнату? И почему вы не взяли долгосрочную визу в британском посольстве?

В итоге он меня в Англию все равно пропустил, но поставил в паспорте отметку — букву W, что означало — «въехал без визы». Этих отметок у меня потом скопится много. По их правилам считалось, что, если человек в четвертый раз въезжает в Англию без визы, пограничник имеет право выслать его из страны. Иммиграционные законы в Великобритании — очень строгие. Но когда я попытался оформить визу в британском консульстве в Германии, оформление продлилось полгода, и на этот срок я был выключен из работы!

В последующие три года я прибывал в Дувр с полным набором необходимых документов: справка из «Посева», который оплачивал мои расходы, справка с места жительства (естественно — от знакомых, у которых я на самом деле не жил), справка из банка о состоянии моего счета, справка из колледжа, где я учился. На одного из пограничников кипа всех документов произвела совершенно обратный эффект, и он сказал подошедшему напарнику:

— У него все необходимые бумаги в порядке! Это очень подозрительно…

Меня допросили еще раз, но все-таки пропустили. Как-то раз, после хорошей гулянки в Париже, я отправился в Англию не на английском, а на французском пароме. Документы проверял английский пограничник, чей офис, в целях удобства, располагался прямо на судне. Отметок W о въезде в Англию без визы у меня к тому времени скопилось достаточно. Увидев мой паспорт, этот молодой хорек просто просиял:

— Я имею право выслать тебя из страны!

Представилась возможность «власть употребить». Паром тем временем прибыл в Дувр, все пассажиры, кроме меня, сошли на берег. Англичанин подумал и сказал:

— Вот сейчас капитан освободится, пусть он и решает — что с тобой делать!

Одного не учел англичанин — капитан был француз! Вместе с ним к окошечку чиновника стянулась вся команда опустевшего парома — смена закончилась, а туг что-то происходит. Любопытно. Я по-французски объяснил капитану, что ждать полгода, пока эти англичане мне визу дадут, я не могу — учеба. Что на этом мокром острове, кроме диплома, меня ничто не удерживает, что все эти придирки на границе мне порядком надоели. Капитан улыбнулся, покачал головой и протянул мой паспорт англичанину:

— Дай ему визу на полгода!

— Почему?! — возмутился доблестный чиновник Ее Величества.

— Потому что я здесь капитан. А не ты!

Англичанин побледнел от злости еще больше, поставил в паспорт визу, протянул его мне и прошипел:

— В следующий раз я тебя вышлю!

— Следующего раза не будет!

Я повернулся, чтобы отправиться восвояси. И вдруг вся команда, с улыбкой наблюдавшая за нашими спорами, прокричала мне:

— Bon voyage!

«Счастливою пути»! Очень уж им понравилось, что англичанина «опустили». Сильно эти две нации друг друга любят. Недаром говорят, что «Ла-Манш — самый глубокий океан в мире».

В другой раз я снова ехал в Англию через Париж, где задержался на несколько дней — друзей у меня во французской столице было немало. На этот раз английский пограничник обратил внимание на мой помятый вид и решил тщательно проверить мой багаж. В сумке лежали конверты с деньгами и разработками операций. На каждом конверте — кличка «орла». Он вскрыл несколько из них.

— Что это?

— Деньги.

— Чьи?

— Мои.

— Что написано на конвертах? Я этого языка пе знаю.

— Названия месяцев. Чтобы все сразу не потратить. Пытаюсь, знаете ли, экономить.

И тут меня передернуло. На дне сумки лежал пистолет «вальтер». Пистолет был газовый, но в Англии они тоже запрещены. Конверты с надписями на непонятном языке, деньги, пистолет. Что еще нужно пограничнику, чтобы отправить меня в контрразведку? Вот тут моя карьера Участкового и закончится.

Но пограничник улыбнулся:

— Что, здорово погуляли в Париже?

— Было дело.

— Простите, что задержали вас, но все это так подозрительно… Счастливого пути!

Если бы советская таможня работала с такой же «тщательностью», эффективность «Закрытого сектора» повысилась бы в несколько раз. А газовый пистолет я подарил хозяйке нашей лондонской штаб-квартиры, чтобы она больше не боялась оставаться в доме одна.

* * *

Восемнадцать, Даунс-Роуд, Бекенгем, Кент. Адрес конспиративной квартиры «Закрытого сектора» НТС в Лондоне. Это был дом покойного Льва Александровича Papa, где теперь жила его вдова, Людмила Николаевна. «Тетя Лина», как ее называли все наши. «Закрытый сектор» снимал у нее второй этаж.

Городок Бекенгем входил в необъятный Большой Лондон, но добираться до него от столицы нужно было на электричке. Тихий тупичок, обыкновенный двухэтажный английский домик из красного кирпича, позади — маленький садик с деревянным забором. Из таких домов состоял почти весь Бекенгем.

По этот дом был особенный. Кроме тети Лины и ее соседки, пожилой немки, посещать его разрешалось только Алексу, мне, курьерам из штаба и семейству Миллеров, которые были открытыми представителями НТС в Лондоне. Давать свой настоящий адрес кому бы то ни было я права не имел. Равно как и номер телефона. На все деловые и неделовые встречи я должен был приезжать неизвестно откуда, а потом исчезать неизвестно куда. Звонить из дома по телефону тоже было запрещено. Для того чтобы позвонить, нужно было обходить окрестности и выбирать телефонную будку. Звонить из одной и той же будки несколько раз подряд тоже было запрещено. Отчет о проведенной операции передавался следующим образом: я или Алекс заходили в телефонную будку, номер которой заранее был известен в штабе. Короткий звонок в Германию: «Говорит Алекс (Стив). Позвоните в будку номер 5 (или — 3,4,6)». Работник штаба через несколько минут отзванивал в будку, и ему сообщалась кличка «орла» и результат проведенной операции. Поскольку постороннему человеку, ожидавшему возле будки своей очереди, такие сигналы с номерами могли показаться подозрительными, я сменил коды. Вместо номеров каждая будка получила свое название: «У гастронома», «Перекресток», «Кент». Услышав, что кто-то звонит с перекрестка или из графства Кент, прохожие навряд ли могли обратить на это внимание.

Единственными обитателями в доме тети Лины кроме двух работников «Закрытого сектора» были два волнистых попугайчика. Именно их Папа Миллер использовал как свой код для общения с «Закрытым сектором». Когда он хотел пообщаться со мной или Алексом, он звонил тете Лине и говорил, что «заедет посмотреть на попугайчиков».

* * *

Лицо тети Лины было добрым по определению. Поссориться с ней было просто невозможно. Самое страшное, что я от нее слышал за все три года проживания в одном доме, — это: «Степан, противный мальчишка!» Это было после таких «мелочей», как игра в «русскую рулетку» с холостыми патронами или затопление всей кухни. Револьвер на Рождество принес ее зять, и я по пьяному делу предложил сыграть в старинную гусарскую игру. Один раз щелкнул, следующий по кругу отказался продолжать забаву, я решил проявить храбрость и щелкнул еще раз. Выстрел. Правое ухо с тех пор слышало хуже левого.

С потопом было проще. Наливал воду в стиральную машину, зачитался и забыл вовремя выключить. Пришлось линолеум менять.

Тетя Липа успела родиться в Санкт-Петербурге. Во время Гражданской войны родители бежали во Владивосток. Единственное, что осталось на память о тех временах, — картина, пейзаж, сделанный маслом. Тетя Лина рассказывала, что родители вывезли его, свернув в рулон и спрятав в зонтик. О жизни во Владивостоке она помнила, как в городе была эпидемия гриппа.

— Люди падали прямо на улицах. По городу бегали японцы в марлевых повязках и собирали упавших. А детишки выпрашивали у японских солдат конфеты.

Когда красные захватили Приморье, Людмила Николаевна с мамой бежали дальше — в Шанхай. Отец остался защищать Белое Приморье и погиб в бою с большевиками. Она помнила, как ехала на трамвае с мальчишкой из ее школы, который дразнил ее и говорил, что прыгать с подножки могут только мальчики. Чтобы доказать, что девочки тоже бывают смелыми, она спрыгнула — и сильно повредила ногу. Сбежались китайцы, начали что-то лопотать… Травма давала о себе знать всю жизнь.

Из Харбина семья отправилась в длительное путешествие, пока не добралась до Латвии, где и осела. Русских в ставших независимыми прибалтийских странах оставалось немало.

Я вспомнил статью в советской прессе, о которой в свое время спорил с отцом. В ней писалось о некоем докторе Мамантове, который жил в Риге и состоял в фашистской организации «Рутения». В газете был опубликован снимок группы молодых людей в странной форме. Отец тогда посоветовал мне не доверять советской прессе ни при каких обстоятельствах:

— Что ты видишь на этом снимке? Группу молодых людей в какой-то форме. Откуда ты знаешь, что это форма фашистской организации?

Оказывается, тетя Лина лично знала того самого доктора Мамантова. Мой вопрос о том, действительно ли «Рутения» была фашистской организацией, ее удивил.

— Ну, они были русскими патриотами. Иногда это переходило в словесный национализм. Ведь «Рутения» — это было землячество русских студентов в Риге. Но при чем тут фашисты?

В Риге она и познакомилась со своим будущим мужем. Один раз студент немецкого происхождения осмелился в его присутствии оскорбительно высказаться о России. Лев Александрович тут же вызвал его на дуэль. На шпагах. Тогда это не было редкостью в студенческих кругах. На память от этой дуэли у него остался длинный шрам на руке. «Зато противника увезли в божницу», — с усмешкой добавлял он.

В 1940 году в Ригу вошли советские войска. Начались аресты и депортации. В первую очередь репрессии коснулись русской эмиграции. У Сталина и Гитлера был договор, по которому все прибалтийские немцы имели право уехать из трех оккупированных республик в Германию. Этим воспользовались многие русские эмигранты.

— Достаточно было назваться немцем. В той суматохе никто это серьезно не проверял.

Всю войну тетя Лина провела в нацистской Германии. Здесь у нее родился первый сын.

— До самого последнего дня войны поезда ходили по расписанию, несмотря на бомбежки. И на каждой станции можно было отоварить карточки. Все-таки порядок у немцев в крови…

После войны они оказались в американской зоне оккупации. Лев Александрович получил приглашение работать в русской службе Би-би-си. Так семья оказалась в Англии. Тетя Лина пошла работать в биологию, которую изучала когда-то в Риге, где и осталась до самой пенсии. Лев Александрович потом переехал во Франкфурт и стал директором издательства «Посев». В 1980-м он собирался оставить этот пост и вернуться в Лондон, но попал в автомобильную катастрофу. Дом его продолжал служить делу НТС.

* * *

Англия. Кажется, что здесь все не так, как на Континенте. В первые час-два, проведенные на лондонской улице, понимаешь: что-то не так, как в остальной части Европы, но вот что? Потом соображаешь — машины ездят по левой стороне улицы. Кстати, в Лондоне есть одна улица, где движение — правостороннее. Это улочка, ведущая к отелю «Савой». Вероятно, чтобы богатым гостям с Континента было привычнее.

В первый день по приезде я отправился в мясную лавку и попросил взвесить мне двести граммов колбасы. Вся лавка сбежалась: каких еще «грамм»?! Но один из продавцов догадался: «Это будет где-то полфунта!»

Пришлось привыкнуть к фунтам. Так же как к унциям, ярдам, пинтам и дюймам.

Водопроводные трубы — снаружи. Черные, чугунные, коленца не соединяются, выход — на несколько сантиметров над люком. Так что если кто-то ел макароны, а потом мыл тарелку — остатки этих макарон могут зависнуть на решетке, чтобы прохожие могли осведомиться насчет меню хозяина дома. Беда, если вдруг морозы ударят — в этих наружных трубах быстро образуются ледяные пробки. Так и у меня один раз случилось. Вода из раковины никак не хотела уходить, пока не нагрел несколько чайников кипятка и не растопил препятствие. Конечно, если мороз случится за тридцать, трубы полопаются, но таких морозов на этом острове не бывает. Как и снега на Рождество. На это букмекеры принимают самые высокие ставки.

Ночь. Мы с Алексом возвращались со встречи, и ехать пришлось на ночном автобусе. Стоим на остановке, разговариваем. Подходит пожилой англичанин и грозно спрашивает:

— Что, места не хватает? Почему не в очереди?!

Оказывается, в Англии принято становиться в очередь на автобусных остановках. Даже если в очереди окажется всего два человека.

Краны для раковин — без смесителей. Один — для горячей воды, другой — для холодной. И пробка. Заткнет местный житель раковину пробкой, наберет полную раковину воды нужной ему температуры и умывается. Лицо помоет, потом в той же воде зубы почистит. Экономия у них такая. Вода ведь денег стоит. Я своих «орлов» отдельно предупреждал: не ищите в советских гостиницах пробок для раковин, нет их там. А что, говорят, неужели в России такой дефицит пробок для раковин? Нет, отвечаю, это у вас в Англии с водой плохо.

Студенты-иностранцы, которые жили в английских семьях, рассказывали, что хозяева не имели обыкновения ополаскивать посуду после мытья. Наливают итальянке в тарелку суп, а там — пена от жидкого мыла. Кушайте, гости дорогие! Они и сами этот «суп с пенкой» употребляют.

Английская кухня — особая статья. Не для слабонервных.

Наш учитель-англичанин после сдачи экзаменов пригласил всю группу иностранных студентов в типичный английский ресторан. Учитель был очень славный, так что отказаться было нельзя.

Подавали баранью отбивную с мятным соусом. Что-то вроде подливки из расплавленных мятных леденцов. Гарнир — зеленый горох, жаренный в кипящем масле. На сладкое — рулет из непропеченного теста с огромным количеством сахара, залитый приторным кремом. И чай с молоком.

Давились, но ели. Правда, чтоб похвалить все это, вежливости уже не хватило…

Lunch Time — обеденный перерыв. Забавно наблюдать, как клерки из банков лондонского Сити поедают знаменитый английский Fish&Chips — рыбу с картошкой. В котелках, с иголочки одетые, держат в руках кульки и пальцами отправляют в рот их содержимое. Кусок жареной трески, картофель фри, похожий на вату, а сверху все это залито уксусом и густо посыпано солью. Вонища вокруг — хуже, чем в советской столовке семидесятых годов. Но им нравится. Традиция. Эту треску еще их предки ели, и ничего — полмира завоевали.

Еще одна интересная деталь английского быта — Luncheon Vouchers. Обеденные ваучеры. При оформлении на работу во многих фирмах так и пишут: зарплата — столько-то в фунтах и плюс — столько-то в обеденных ваучерах. Бумажки с номиналом вроде денег. Но потратить их можно только на еду и только в тех ресторанах и кафе, на дверях которых есть наклейка, извещающая о том, что их здесь принимают. То есть у фирмы есть соответствующий договор с сетью кафе и ресторанов. Фирма меньше платит, а у британского общепита есть постоянный клиент. Поскольку в другом месте эти бумажки не истратишь.

Еще одна мерзость — бобы в томате на жареном тосте. Это они часто на завтрак предлагают. В вагон метро утром после этого не войти.

Как они пьют чай с молоком, мне тоже было непонятно. А чай с лимоном в некоторых ресторанах называется Russian Tea — Русский чай. Приятно.

Считается, что такое издевательство над продовольственными товарами коренится в английской истории. Главное — чтобы сытно. Поскорее утолить голод. На гурманство времени нет — нужно отбиваться от врагов и завоевывать новые колонии.

Как-то раз даже министр здравоохранения выступал по телевидению: нам необходимо изменить свои кулинарные привычки! Поскольку избыток мучной и жирной пищи крайне отрицательно сказывался на состоянии здоровья нации.

На этом безрадостном фоне «русский ужин» был немаловажным фактором в нашей работе с «орлами». Тем более что в «Закрытом секторе» почти все умели неплохо готовить. Настоящий борщ, пельмени, русские пирожки. Конечно, под водку. Тому, что после стопки нужно закусывать, причем не чипсами или солеными орешками, «орлов» тоже нужно было учить. Потому что, когда они усваивали, что после выдоха холодная водка идет очень мягко, закусывать часто забывали. С самыми плачевными последствиями.

Студент. Это было не только «крышей». Я действительно учился. В свободное от остальной работы время. Сначала — английский. Частных языковых школ в Англии было огромное количество. С красивыми названиями. Ведь во всем мире без хорошего английского приличной карьеры не сделать. Сюда стекались студенты со всего мира. Пожалуй, не осталось на свете ни одной страны, выходца из которой я не встретил бы во время обучения в Англии. Многие из них не понимали тонкостей британской системы образования. Того, что школы здесь есть признанные и непризнанные. То есть за деньги будут учить английскому, тем более что безработных англичан на острове хватает. Название у школы или колледжа будет самое красивое: что-нибудь «королевское» или связанное со словами «Кембридж» и «Оксфорд». Герб нарисуют со львами да с коронами. Но окончании диплом красивый дадут. А потом, когда довольный студент пойдет с этим дипломом устраиваться на работу, выяснится, что школа эта — непризнанная. Так что диплом можно на стенку повесить. Дома. Мне рассказывали, что американцы любят вешать свои дипломы в туалете. Туда, рано или поздно, заходят все гости, а потом возвращаются и восхищенно говорят: «А я и не знал, что ты окончил Высшие курсы подготовки к преодолению жизненных трудностей!»

Но подобные школы принимают только иностранцев, так что они в этих тонкостях, как правило, не разбираются. Потом, окончив обучение, поедут домой. Там, в далекой заграничной стороне, этих юридических тонкостей могут и не знать. А если и узнают, то не будет же студент тратиться на новую поездку в Англию, чтобы скандалить из-за непризнанного диплома! Тем более что никто ему ничего не обещал. Такие непризнанные школы в Англии называют «Cowboy College» — «Ковбойский колледж».

Первая моя школа оказалась именно такой. Приходит на урок бывший английский безработный и с улыбкой говорит наивным иностранцам:

— Ну что нам грамматику учить! Она ведь в английском языке все равно исключениями переполнена. Давайте лучше в игру «шираз» сыграем — слова будем угадывать, очень хорошо правописанию помогает.

Единой программы нет. Но по-английски говорят. Ученики ушами хлопают, хозяину денежки капают. Все равно скоро все разъедутся.

Пришлось искать другую. Нашел я ее на Оксфорд-стрит, одной из главных торговых улиц Лондона. Здесь мне повезло с учителем— чудаковатый худощавый англичанин по фамилии Хьюз был помешан на грамматике. К тому же оказался убежденным антикоммунистом, что облегчило наше взаимопонимание. Государственный экзамен по английскому языку я сдал благодаря его дотошности. С этим сертификатом я имел право сдавать вступительный экзамен в высшие учебные заведения Англии.

В этой школе я познакомился с симпатичной девушкой из Испании. Она подчеркивала, что не является испанкой, она — из Страны Басков. На их языке — «Эускади». А я все ломал голову, как назвать ее по-русски — «баскачка», «басканка» или «баскетка»?! Неважно, симпатичные девушки из самых разных стран сменялись в английских школах каждую неделю. Но с этой девицей мы как-то прогуливались но Лондону, и на знаменитой улице Флит-Стрит я заметил вывеску: «Колледж журналистики». Записал адрес. Послал туда письмо с запросом об условиях приема, получил ответ вместе с брошюрой. Стоимость обучения меня несколько напрягла. Я запросил центр.

К моему приятному удивлению, штаб ответил согласием. Во-первых — обучение журналистике обеспечивало мне «крышу» на два года, во-вторых — диплом повышал мою квалификацию как будущего работника «Системы». НТС не боялся вкладывать деньги в кадры. Конечно, это касалось не только меня: Диме Рыбакову оплачивали курсы английского, другой работник «Закрытого сектора» за счет «Системы» изучал французский, а потом поступил в Сорбонну.

Свое увлечение французским я не стал бросать и в Англии. Записался в «Альянс Франсэз» — школу французского языка, которую посещал по вечерам. Так что из дома я выходил около девяти утра, а около девяти вечера возвращался со всех деловых встреч по линии «Закрытого сектора» и учебы.

* * *

Начало восьмидесятых. Умер Брежнев. Андропов пытался спасать социализм по-своему — укреплял дисциплину. Людей, прогуливающих рабочее время, отлавливали по кинотеатрам, баням и на улицах. Как будто социализм от этого станет более жизнеспособным. Диссидентов пересажали почти всех. Сахаров находился в ссылке в Горьком. Противостояние с Западом достигло наивысшего со времени «разрядки» пика. В 1983 году возле Сахалина сбивают корейский пассажирский самолет. Сначала Советы отмалчиваются. Потом начинают рассказывать про шпионаж. Па пресс-конференции западные журналисты задают простой вопрос: советские пассажирские самолеты неоднократно совершали нарушения, пролетая над западными военными базами. Означает ли, что после сахалинской трагедии Запад имеет право сбивать самолеты «Аэрофлота», если они отклонятся от курса возле военных объектов? Ответа не последовало.

После окончания «холодной войны» эта тайна так и не будет раскрыта до конца. Те, кто обследовал обломки самолета на дне моря, будут рассказывать, что останков пассажиров там не было обнаружено. То есть это действительно был шпионский самолет.

Интересно. Тогда куда «коварные западные спецслужбы» подевали 269 пассажиров, включая американского сенатора? Ведь они действительно летели этим рейсом. Может быть, всех убили и закопали, чтобы снова развязать «холодную войну»?

Многие из моих знакомых в эмиграции считали нас придурками. Ведь советская система будет существовать вечно, вся эта ерунда с листовками и журналами ничего не даст. Зачем жертвовать своей карьерой, жить на копейки ради мифического «освобождения России»? Раз уж посчастливилось попасть на Запад, нужно врастать в западную жизнь и наслаждаться тем, что тебе подарила судьба. Ведь жизнь у нас одна, и прожить ее нужно так…

Как? Как нормальный западный обыватель? В то время как твои знакомые но тюрьмам сидят, продукты люди в провинции по талонам покупают, экономика разваливается, в Афганистане наши мальчишки гибнут во славу торжества социализма во всем мире? Заманчивая перспектива. Очень подходит для тех, кто придумывал себе оправдание, чтобы ничего не делать.

В 1983 году американский десант высадился на Гренаде. На этом маленьком острове в Карибском море, с населением меньше ста тысяч человек, пришло к власти марксистское правительство Мориса Бишопа, решившее построить местный образец социализма. Они наладили связи с Кубой, ГДР и Советским Союзом. Остров потихоньку превращался в «мини-Кубу». «Карибский социализм» остался недостроенным — как в любой социалистической стране, на верхах началась жестокая борьба за власть. Произошел государственный переворот, Бишоп был убит. В разгар местной гражданской войны президент США Рейган принял решение о военном вторжении, как официально сообщалось — «чтобы защитить американцев, чья жизнь подвергалась опасности». Действительно, американские туристы, которых под пулями вывезли с острова, потом целовали бетон взлетно-посадочной полосы на американском аэродроме. Советников из СССР, захваченных во время операции, в наручниках вывезли из страны и выслали на родину. Это было первое военное контрнаступление против коммунизма. Американцы преодолели «вьетнамский синдром». Советская пресса растерялась. По телевидению передали возмущенный репортаж о вторжении на остров, показав… испанский город Гренада! Да уж, даже в географии не сразу разобрались.

Питерский поэт Дмитриев тогда написал шуточную песню, посвященную этим событиям. На мотив старой советской — «Три танкиста».

Над Карибским морем небо чисто:

На прицел бери любую б…!

В этот день решили сандинисты

Весь простой народ перестрелять.

ЦРУ дозналось об обиде,

И взлетел, над морем окрылен,

С образцовой базы во Флориде

Броневой десантный батальон.

Был огонь над джунглями неистов,

Не спасла советская броня.

И летели с базы сандинисты,

За провал Андропова кляня.

Уже солнце под гору садится,

И пошли плясать со всей толпой

Три морских веселых пехотинца,

Три героя Третьей мировой!

Как гренадцы радостно отплясывали на улицах с «американскими оккупантами», весь мир видел по телевидению.

Рейган, конечно, молодец. Но у нас — свои задачи. И свой фронт. И мы еще повоюем.

* * *

Британская журналистика. Знаменитая и необычная, как все в этой стране. Начиная с самих газет, чей размер определяется их интеллектуальным уровнем. Broadsheets — «Широколистовые» — это солидные газеты: Times, Daily Telegraph, Guardian. Отпечатанные на широких листах бумаги. Tabloids — «Таблоиды» — компактные, для публики попроще, а то и вовсе «желтые»: Daily Mirror, News of the World, Sun.

В колледже нам объяснили, что солидные газеты выпускаются в широком формате потому, что их читают люди, которые имеют время и деньги посидеть где-нибудь в кафе и развернуть такую газету, не задев никого вокруг. А «таблоиды» предназначены для пролетариев, которые читают их в автобусе или в метро, и компактные размеры позволяют им узнавать свежие новости в давке, по пути на работу.

Все-таки классовое разделение в английском обществе въелось во все его поры! Недаром Карл Маркс написал свой «Капитал» именно здесь.

В одной лондонской библиотеке я увидел забавный плакат, на котором давалось определение всем крупным газетам Великобритании.

«Times (самая влиятельная) — читают люди, которые правят страной.

Financial Times (экономическая) — читают люди, которым принадлежит наша страна.

Daily Telegraph (консервативная) — читают люди, которым нравится, как правят страной.

Guardian (леволиберальная) — читают люди, которые считают, что они должны править страной.

Morning Star (коммунистическая) — читают люди, которые считают, что нашей страной должна править совсем другая страна.

Sun (бульварная) — читают люди, которым плевать, кто правит этой поганой страной, пока у бабы на третьей странице большие сиськи!»

Наш колледж располагался на Флит-стрит, в самом центре британской журналистики. Студенты — иностранцы, в основном дети богатых родителей из бывших британских колоний. Я как-то спросил у одного однокурсника — будут ли у него трудности с работой, когда он вернется в родную Гану с дипломом? Он ответил, что нет. Потому что у его папы — две газеты.

Другой студент был родом из княжества Бруней, в Юго Восточной Азии. Я спросил у него, сколько в его стране политических партий.

— Ни одной. У нас есть султан, и мы его очень любим.

— Значит — диктатура? Тогда должны быть подполье, оппозиция.

— Нет. И быть не может. Пойми, мы — слишком богатые! Наша маленькая страна стоит на нефти. У нашего султана принцип: «Никогда не ешь один». Мы можем за счет государства учиться в любом университете мира. А в каждой семье ровно столько машин, сколько в ней мужчин. Зачем нам политика?!

Действительно, им политика и вправду ни к чему.

Каждый день начинался с практики — Deadline Exercise. Упражнение, которое нужно было выполнить в ограниченный промежуток времени. Бросали на стол пачку листов с информацией из самых разных источников, и за час нужно было написать заметку в определенное количество слов, составить заголовок, расставить корректурные значки и т. п. Если заметка получалась на пять слов больше назначенного объема — отметку снижали. Краткость превыше всего. Особенно тяжело было привыкнуть к английскому принципу «перевернутой пирамиды»: самое главное в информационном сообщении должно располагаться в первой строчке, менее главное — во второй и так далее. Чтобы потом можно было сокращать с конца без ущерба для информационной насыщенности. Поэтому сообщения о различных происшествиях в английских газетах строятся по одному шаблону: «6 человек ранено и 8 пропало без вести, когда 8-тонный грузовик, принадлежащий фирме “Питер и сыновья”, перевозящий цемент на стройку в городе Бриджпорт, графство Дорсет, столкнулся с автобусом, перевозящим пациентов местной психиатрической больницы, на дороге АЗ 5 в 6 часов вечера в пятницу. “Наверное, не стоило сажать пациента за руль”, — прокомментировала событие очевидица миссис Смит из Дорчестера, которая в этот момент проезжала мимо на трехколесном велосипеде.

“Мы приложим все силы к поиску пропавших пассажиров, но шансы невелики”, — сказал инспектор дорожной полиции, пожелавший остаться неизвестным».

А самое главное, никаких эпитетов вроде «ужасно», «прекрасно», «герой» или «мерзавец». Журналист не имеет права навязывать читателям свое отношение к случившемуся. Выводы британский читатель должен делать сам. Мнение редакции — в специальной колонке. Конечно, если речь идет не о репортаже, а о том, что по-английски называется Feature, — большой аналитической статье, то здесь автор волен выражать свое мнение сколько ему влезет. Только не рекомендуется употреблять слово «я». Дурной тон.

Мне очень понравилось другое неписаное правило британской журналистики: на фотографиях к репортажам о катастрофах, терактах, боевых действиях труп человека можно показывать, только если он чем-нибудь прикрыт. Сам факт смерти — уже трагедия, а показ растерзанного тела является оскорблением памяти погибшего и травмой для родственников. Этого правила придерживается большинство британских СМИ.

Мы также изучали работу корректора, юриспруденцию, Public Relations («пиар», как его называют в современной России), теле- и радиожурналистику, английский, историю журналистики, международную политику.

Лекция по истории британской журналистики:

— Что бы ни говорили о том, что в этой стране — самая древняя демократия, но когда здесь появились первые газеты, им было запрещено писать обо всем, что происходило в Великобритании. В них печатались только новости из-за рубежа. Это было сделано для того, чтобы газеты не могли вмешиваться в политику и подрывать устои власти. Позже было решено, что все-таки нужно информировать население о том, что происходит в стране. Но не все население, а только правящий слой, поэтому был введен особый налог на каждую проданную газету, его платили сразу же, при покупке каждого экземпляра. Газета становилась слишком дорогой для низших классов, и они не могли позволить себе роскошь быть в курсе событий.

Как-то я спросил у лектора, что такое Agony Column — «Колонка агонии»?

— Ну, видите ли, это раздел, в котором соответствующий ведущий утешает юнцов, которые пишут в газеты намерением «излить душу». Так пишут, будто уже агонизируют. Например: «Дорогая редакция, у меня прыщи и за это меня девушки не любят. Помогите — что мне делать?! Том». А ведущий колошей дает ему добрый совет: «Дорогой Том! Не отчаивайся — прыщи не только у тебя. Занимайся онанизмом и думай о будущем!»

Юриспруденция и журналистика:

— Гомосексуальные контакты между двумя совершеннолетними, происходящие по обоюдному согласию, не преследуются в Англии с 1965 года. Вообще этот вид спорта очень распространен в нашей стране. Должно быть, это как-то связано с погодой…

— В среднем в Англии происходит около 700–800 убийств в год. Причем большинство из них — внутри семьи. Муж убивает жену, жена — мужа, братья поссорятся из-за наследства… Не так давно был такой случай. В одной семье было принято, что горчица во время завтрака стояла на столе справа от хозяина дома. А жена назло мужу поставила ее слева. Он опять поставил ее на правильное место. А жена снова поставила ее слева. Муж не выдержал, ткнул жену вилкой в шею и убил наповал. Потом расчленил тело и долго развозил части по городу, распихивая их по разным мусорным бачкам. А полиция потом долго собирала его воедино. Срок этому человеку дали не такой уж большой, судья мотивировал это тем, что «если горчица в доме всегда стояла справа, она должна стоять справа!»

— В Великобритании нет и никогда не было конституции. Все наши права и обязанности закреплены актами парламента, которые действуют до тех пор, пока не будут отменены или исправлены другими актами парламента. Поскольку изначально наша страна была христианской, то наши законы защищают именно христианскую религию. По закону о «богохульстве» (Blasphemy) можно приговорить к денежному штрафу или тюремному заключению любого, кто в оскорбительной форме выскажется о христианстве. Но оскорбления других религий это не касается…

— Когда кто-то говорит, что «в нашей стране нет цензуры», он или сознательно врет, или не понимает, о чем идет речь. Цензура, в той или иной форме, есть везде. В Великобритании в 1912 году был создан Комитет обороны, прессы и радиовещания. Он состоит из представителей различных газет и журналов, а также из представителей Министерства обороны, Министерства внутренних дел и Министерства иностранных дел. Этот комитет рассматривает случаи, требующие неразглашения в интересах государственной безопасности, а затем выносит решения, оформленные в извещении, рассылаемом по СМИ. В нем содержится просьба не публиковать информацию, касающуюся того или иного события или территории, на которой произошли те или иные события, без разрешения секретаря этого комитета. Это извещение называется D Notice («Извещение «Д», от английского слова Defence — «Оборона»). Эти извещения регулярно обновляются или аннулируются. Конечно, Комитет прессы не может подвергнуть преследованию издателя за то, что он разгласил сведения, защищенные Извещением «Д». Оно является просто предупреждением: тот, кто разгласит данную информацию, рискует попасть под статью о разглашении государственной тайны.

Лекция по радиожурналистике:

— Опасно оставлять микрофон в студии без присмотра. Как-то раз журналисты побежали отмечать чей-то юбилей, а студию с микрофоном не заперли. Туда зашел подвыпивший уборщик, постучал по микрофону и заявил прямо в эфир: «В эфире — Би-би-си, а я — Джон Смит, который этот гадючник чистит!»

Лекция по тележурналистике:

— Когда ввели беспроволочные микрофоны, дикторы поначалу долго не могли привыкнуть к тому, что их после эфира нужно отцеплять от одежды. Одна миловидная дикторша однажды закончила читать новости и быстро побежала в туалет. Микрофон снять забыла. Когда она вернулась, вся студия начала аплодировать: каждый звук, который она издавала в «самой маленькой комнате», передавался в студию с многократным усилением! Бедная дама чуть не умерла от стыда…

В колледже была странная система оценок. Точнее, их было четыре. Алфавитная, десятибалльная, двадцатибалльная и стобалльная. В 1986-м, когда я получил свой диплом, мой общий балл был В+. То есть четыре с плюсом.

* * *

Великобритания середины восьмидесятых. Самый разгар «правой революции» Маргарет Тэтчер. Эпоха приватизации.

Конечно, Великобритания всегда была капиталистической страной. Но к моменту прихода к власти правительства консерваторов в 1979 году государство было в Англии самым большим собственником, потребителем, инвестором, работодателем и должником. Государство владело железной дорогой, судами, угольными шахтами, сталеплавильными заводами, самолетами, почтой, телефонной сетью, энергосистемой, радио и телевидением, университетами и было крупнейшим держателем акций нефтяных компаний. Оно строило автомобили, корабли и самолеты. Более одной трети британцев жило в домах, принадлежащих государству. Весь частный бизнес так или иначе зависел от государства. Ведь государственные монополии определяли цены на уголь, газ, сталь, стоимость перевозок.

Об эффективности крупнейшего монополиста говорить не приходилось: подобные структуры в любой стране прежде всего заняты обеспечением собственных интересов. Что-то вроде «недоделанного социализма».

Результат — экономическая стагнация. Низкое качество и высокая цена отечественных товаров и услуг, не выдерживающих конкуренции с другими странами.

Правительство Маргарет Тэтчер начало приватизацию с судостроения, авиастроения и национальной фрахтовой корпорации. Успех был настолько внушительным, что приватизация охватила все сферы экономики, ранее бывшие государственными.

К 1986 году правительство консерваторов добилось приватизации 20 процентов промышленности, которой ранее владело государство.

Закрытие нерентабельных угольных шахт и массовые увольнения привели к знаменитой забастовке британских шахтеров, которая длилась больше года. Бастующие шахтеры упорно требовали сохранения рабочих мест независимо от того, что их уголь после добычи становился просто «золотым». Бесконечные пикеты, драки с полицией, нападения на штрейкбрехеров, раненые и убитые… Эту классовую войну противники консерваторов вовсю использовали, чтобы свалить правительство.

Знаменитый английский актер Майкл Кейн, сам выходец из рабочей семьи, не один год прожив в Америке, так прокомментировал эти события в одном из телеинтервью:

«Во многом решению этой проблемы мешает консерватизм наших рабочих. Наш шахтер говорит: “Я был шахтером всю жизнь и хочу, чтобы мой сын тоже стал шахтером!” Американский шахтер скажет: “Я был шахтером всю жизнь и хочу, чтобы мой сын выучился на геолога!”»

В 1984–1986 годах было закрыто 54 шахты, было сокращено более 60 тысяч рабочих мест. Производительность труда выросла на 50 процентов, а британская угольная промышленность стала доходной.

Уволенные шахтеры получили около 30 тысяч фунтов выходного пособия на человека и ушли в другие отрасли промышленности. Многие открыли свое дело. Убедить человека в том, что не стоит заниматься тяжелым трудом, который никому не нужен, — задача не из легких.

Да, это была революция. Строительство «народного капитализма». Стремление сделать собственниками большинство населения страны. Добиться того, чтобы каждый, работая на себя, преумножал богатство всей страны.

Ненависть к Тэтчер всех, кто бредил социалистическими идеями, была не меньше, чем ненависть левых к Столыпину в России начала XX века. Но судьба «железной леди» сложилась более удачно.

Получилось внешне логично, что союзниками НТС в этой стране стали британские консерваторы. Прежде всего их молодежные организации. YC — Young Conservatives («Молодые консерваторы») и FCS — Federation of Conservative Students («Федерация студентов-консерваторов»).

* * *

Постоянно работая с консерваторами, нужно быть в курсе их партийной жизни. Я был подписан на консервативную газету Daily Telegraph, интересовался внутрипартийной жизнью правящей тогда партии, помогал своим «орлам» по мере возможности. Однажды Колин попросил меня написать речь для члена парламента, у которого он тогда работал помощником. Конечно, за гонорар. Он меня за это весь вечер пивом угощал. Депутат оказался ленивым, а нужно было что-то сказать по поводу борьбы с безработицей. Написал. Вроде бы речь даже успех имела.

В другой раз я помог Юрке Миллеру составить плакат. Он был на двух языках: по-русски и по-английски. В это время в Англии бушевали пацифисты. Ничего плохого в стремлении к миру нет. Но требовать разоружения перед лицом диктаторского режима — это уже слишком. В некоторых графствах, где правили лейбористы, было модно объявлять их «безъядерной зоной». Дескать, здесь ракеты ставить запрещено. Молодые консерваторы не раз издевались над этим абсурдом, даже выпустили наклейку: ядерный гриб, под которым написано: «Говорят, Хиросима тоже была безъядерной зоной». Жестоко, но справедливо.

В тот день демонстрация пацифистов шла по центру Лондона. Все ее участники с изумлением и возмущением вынуждены были проходить под огромным транспарантом, протянутым высоко над их головами через всю улицу. Прежде всего бросались в таза русские буквы, но английский текст пояснял, что там написано: «Объявление для пилотов советских ядерных бомбардировщиков. Наше графство объявлено безъядерной зоной. Если вы будете его бомбить, вам грозит штраф в 50 фунтов стерлингов».

Система наглядной агитации и пропаганды была развита у консерваторов очень хорошо. Была выпущена даже учебная кассета для молодых членов партии, где разъяснялось, как проводить листовочные акции и писать письма в местные газеты, излагая партийный подход к той или иной проблеме.

Была выпущена наклейка, которую молодые тори наклеивали на все плакаты левых партий, которые попадались им на таза. Наклейка была маленькая, ее обычно лепили в верхний левый угол вражеского изделия. Там было просто написано: «Одобрено КГБ». В молодежном консервативном бюллетене я увидел карикатуру на врагов-лейбористов. Их эмблемой был треугольный развевающийся красный флаг с надписью «Labour». Консерваторы изобразили его в виде презерватива. И снабдили пояснительной надписью: «Лейбористы выбрали презерватив своим новым символом по двум причинам:

1. Они все похожи на связку членов (Bunch of Pricks).

2. Они дают вам ложное чувство безопасности, в то время как имеют вас по полной программе (They give You false sense of security while You are being fucked)».

В политической полемике англичане не всегда придерживаются принципов политкорректности.

Любопытно, что Социал-демократическую партию, созданную тогда в качестве «третьей силы», консерваторы серьезным противником не считали, приговаривая, что она похожа на «шестифунтовую бумажку».

Колин объяснил мне, что, если один человек говорит, что дважды два — четыре, а другой — что дважды два — шесть, стоит ли прислушиваться к мнению «центриста», который пытается помирить общество, договорившись с ним о том, что дважды два — пять?

У молодых консерваторов тогда было три фракции. Sounds — «здоровые», истинные консерваторы-патриоты, Wets — «мокрые», консерваторы либерально-соглашательского типа, и Shits — «говнюки», соглашатели, которые примыкали к тем, с кем им было выгодно. Так что внутрипартийных интриг там хватало.

Самый забавный вид правых — «либертарианцы». Правые анархисты. Те, кто считает, что все в стране должно быть частным вплоть до полиции и суда. Ничто не должно ограничивать свободу человека, как бы он эту свободу ни понимал. Хочешь заниматься сексом с детьми — пожалуйста, если дети согласны. Не нравится тебе полиция — можешь за свои деньги нанять собственную, она будет такая, как ты хочешь. Были еще и монархические анархисты, те, кто считал, что в стране должна править королева, а больше никто…

Но «демократический централизм», который консерваторы изобрели задолго до КПСС, и железная рука «железной леди» позволяли им в середине восьмидесятых четко и целенаправленно добиваться своих целей.

Пройдет десять лет, и их главные противники лейбористы вычеркнут из своей программы мечту о построении социализма на Британских островах.

Можно считать, что это — тоже победа тэтчеризма.

Противник остался конкурирующей партией, но отказался от красного флага и социалистической идеологии.

Древняя арабская пословица гласит, что полная победа — это не убийство врага. Полная победа — это когда враг переходит на твою сторону.

* * *

В один из первых дней моего знакомства с сетью реальных и потенциальных курьеров я познакомился с Колином и Расселом. Оба — активные члены организации молодых консерваторов.

Я, Алекс и двое британцев (Рассела англичанином назвать было нельзя — он был валлийцем) сидели в небольшом пабе. Рассел спросил:

— Это правда, что вы — русские патриоты?

— Да.

— Тогда почему вы работаете против своей страны?

— Мы не работаем против своей страны. Мы боремся с режимом, который ее поработил. Если коммунисты захватят власть в Англии, неужели вы не будете с ними бороться? А они вам скажут: «Нельзя бороться против социалистического отечества, это непатриотично!»

— Против социалистов мы боремся уже сейчас. Потому что социализмом всегда прикрывается коммунизм. Да, у нас общие цели и общий враг. Два патриота из двух разных стран всегда договорятся друг с другом.

Это и был главный принцип, по которому мы работали с «орлами». Мы исходили из того, что свобода неделима. Если не будет свободной России, не будет и свободной Европы. Поэтому помощь антисоветскому подполью в Советском Союзе — прямое действие против системы, которая угрожает всему миру, включая Великобританию. А мир становится все меньше и меньше.

Убедить потенциального «орла» в том, что он действует в интересах своей страны, — это была главная задача Участкового.

Мы оплачивали саму поездку в СССР или страны Восточной Европы и дорожные расходы. Если кто-то заговаривал о том, что за его работу причитается гонорар, его или убеждали в обратном, или вычеркивали из списка кандидатов. Плох тот агент, который идет на риск из-за денег. Может продать тебя тому, кто заплатит больше. И денег у НТС было не так уж много.

Некоторые, в частности Колин, отправлялись в поездку за свой счет. Когда представлялась такая возможность. Ведь «орлами» в основном были студенты, а они даже в Англии — народ небогатый.

Когда принципиальная договоренность была достигнута, мы приступали к технической подготовке. Первым делом «орел» должен был выучить русский алфавит, чтобы мог прочесть вывески и названия улиц. Потом — система транспорта, детали прохода через таможню. Быт и нравы советских гостиниц для иностранцев. «Орлам» очень нравился анекдот про то, что в отеле «Интурист» висит объявление на английском языке: «Уважаемые гости! Убедительно просим вас не тушить окурки в горшках с цветами. Вы можете повредить микрофоны».

Туристические поездки, которые оформляли для «орлов», были, как правило, стандартные: Москва и Ленинград, одна неделя. Наши люди не должны были ничем отличаться от обыкновенных наивных западных туристов, которые решили ненадолго посетить СССР.

Психоз по поводу «жучков» в советских гостиницах, навеянный фильмами о Джеймсе Бонде, часто вредил делу.

Один раз я видел по телевидению передачу, в которой британские спортсмены рассказывали, что во время Московской олимпиады вся британская сборная упорно искала в своих номерах «жучков». Один спортсмен приподнял ковер на полу и обнаружил под ним какую-то гайку. Решив, что это и есть микрофон, он отвинтил ее. И в номере ниже этажом упала люстра…

Другой спортсмен решил, что «жучок» спрятан в телевизоре, и стал его разбирать. Вдруг зазвонил телефон и незнакомый голос на хорошем английском попросил его не ломать казенный телевизор!

«Орлов» также обучали способу, которым на теле можно было прятать литературу при ввозе и вывозе. Во время Олимпиады-80 на границе поставили западную просвечивающую аппаратуру, которая сразу позволяла увидеть, что в чемодане — книги или листовки. Так что весь «груз» «орел» должен был спрятать на геле. Обучали способу, которым «контакт» в России мог написать для нас письмо или целую статью, и как ее потом незаметно вывезти. А в случае провала — мгновенно уничтожить.

Методы слежки, применяемые КГБ. Проверка слежки и поведете в случае ее обнаружения.

Поведение на допросе. Пока мы работали вместе с Алексом, мы замечательно разыгрывали имитацию допроса. Причем он исполнял роль «доброго следователя», а я — «злого». Неплохо получалось. Одну «орлицу» чуть до слез не довели. Она после такого «допроса» стала готовиться к поездке более серьезно.

Слава богу, ни одному из моих «орлов» в настоящем допросе участвовать не довелось.

После общей подготовки, после получения разработки из Конторы мы приступали к подготовке к конкретному заданию. Имя и адрес «контакта», смысл операции, подход к его квартире, пароль, отзыв. Очень часто операции были двойные: «орел» провозил на себе до ста писем в советских конвертах, которые он должен был опустить в разные почтовые ящики в каком-либо районе города, находящемся подальше от гостиницы, где он жил. В конвертах были наши листовки на папиросной бумаге. Часть адресов были случайные — из телефонных книг и справочников. Часть — адреса «контактов», живущих в провинции, куда нашим курьерам было не добраться. Обычно — три-четыре из сотни. В случае захвата КГБ навряд ли смог бы вычислить, кто именно является «контактом» НТС. Потом «орел» должен был добраться до квартиры другого «контакта», передать ему литературу или письмо, вещи, деньги. Забрать рукопись или письмо для Конторы и привезти их в Лондон. Купить несколько десятков советских конвертов, которые потом будут использованы для другой операции. Иногда — разведать подход к квартире нового «контакта».

Кроме листовок, книг и денег «орлы» провозили маленькие значки с бело-сине-красными флажками. Один из них, выполнив задание, спросил у меня: «Стив, неужели ты веришь, что когда-нибудь этот флаг снова станет государственным в России?» Я честно ответил, что не знаю. Но в России должны знать, каков истинный, а не коммунистический символ нашей страны. Об этом я писал еще в листовке «руководство к действию», которая вышла в 1981 году: «Еще одна акция протеста — вывесить где-нибудь в людном месте русский национальный флаг. Он представляет собой прямоугольное полотнище, состоящее из трех горизонтальных полос. Цвета сверху вниз: белый, синий, красный. Это будет актом провозглашения коммунистического режима внутренним оккупационным режимом».

Каково же было мое удивление, когда много лет спустя красная оппозиция Ельцину будет называть «внутренним оккупационным режимом»… правительство Ельцина! Наверняка кто-то из бывших гебистов списал это выражение из моей листовки, поменяв «вектор обличения». Сами бы ни за что не додумались — с воображением у этой братии всегда было плохо.

Вот и все, что требовалось от этих людей. «Закрытый сектор» не был классической разведкой, и своей разведшколы у нас тоже не было.

Незадолго до моего приезда Алекс где-то посеял записную книжку с кличками всех «орлов». Такая рассеянность «ученого мужа» была ему свойственна всегда. Все-таки доктор археологии. Посему было решено поменять клички у всех «орлов». Одновременно отсечь старые контакты, которые для дела были уже не нужны. Например, если «орел» съездил три раза, он, как правило, уже не привлекался к новым операциям — мог примелькаться и вызвать подозрения. «Орел», который был на квартире контакта, раскрытого впоследствии КГБ, — здесь причины понятны. Контакт, отказавшийся от дальнейших поездок по личным причинам, и так далее.

Новые клички должен был придумать я, поскольку мне с ними предстояло работать дальше.

Инструкции для работников «Закрытого сектора» составлялись десятилетиями, на основе опыта. Иногда — печального. Мне пришлось проштудировать несколько отчетов о поездках провалившихся «орлов»: Эйдсвиг из Норвегии, Пейне из Бельгии, Эдвард Чик из Великобритании, Тира из Франции. Некоторых захватили из-за провала «контактов». Некоторых — из-за того, что сами «контакты» были подставными. Некоторых — из-за того, что они нарушили инструкции.

«Конституцией» работника «Закрытого сектора» была инструкция под названием «Моржи». Секретная. Каждый номер был пронумерован. Мне достался экземпляр под номером 20. Десять лет спустя я узнал, что «Моржей» написал Ярослав Александрович Трушнович в конце пятидесятых годов. Одним из правил Участкового было: со всеми «орлами» необходимо установить дружеские отношения. Несмотря на то что сами они своих кличек не знают, кличка не должна оскорблять агента.

Я постарался подобрать клички так, чтобы они лучше всего подходили каждому из «орлов» по характеру, профессии, увлечениям и фактам биографии.

Живая — бывшая «орлица», ее отправлял Алекс. Чернявая веснушчатая и смешливая девушка. Поскольку она побывала на квартире члена НТС Ростислава Евдокимова, которого к тому моменту уже арестовали, от дальнейших поездок она была отстранена, но была прекрасной наводчицей: рекомендовала несколько новых людей.

Дрейк — кличку получил за то, что внешне был похож на типичного пирата. Активный член Консервативной партии, очень рассудительный. Но во время поездки вступил в контакт с фарцовщиком в Питере — продал ему какие-то джинсы, чтобы погулять в свое удовольствие. Это было строго запрещено, поэтому от дальнейших полетов был отстранен. Рекомендовал своего брата. Впоследствии стал членом британского парламента.

Крутая — француженка. Очень активная девчонка, училась в Лондоне. Переписывалась с одним из политзаключенных в СССР, даже пыталась его вывезти с помощью фиктивного брака. Но у нее была повреждена нога, отчего она оставалась только наводчицей.

Карпентер — брат Дрейка. Бесшабашный парень, очень компанейский. Но о дисциплине говорить не приходилось. Ездил только один раз, зато скандалов с его поездкой было достаточно.

Рекомендовал для поездок свою девушку, с которой потом тоже было немало мороки.

Чувиха — самая красивая из всех «орлиц». Блондинка с голубыми глазами. Подруга Живой. Студентка архитектурною факультета. Съездила неплохо, но ей удалось выполнить только половину задания — сброс писем. Она должна была зайти к писателю Виктору Сосноре и забрать у него рукопись. Звонить было нельзя, а визит закончился ничем: писателя не оказалось дома.

Кум — белый родезиец, переехал в Великобританию, когда Южная Родезия стала страной Зимбабве. Прекрасно помнил гражданскую войну в этой стране. Очень дисциплинирован, задание выполнил на пять с плюсом. Но «контакты», к которым он ходил, работали на КГБ. Этого он знать не мог. На этой квартире был впоследствии захвачен «орел» из Бельгии. Имя Кума потом мелькнуло в одной из «разоблачительных» статей в советской прессе.

По линии Консервативной партии ездил в Никарагуа, в лагеря «контрас». Потом написал об этом репортаж в «Посев». Обижался, что я дал ему французский псевдоним…

Ключница — кличку получила за то, что, будучи студенткой юридического факультета, проходила практику в тюрьме. Очень деловая и бойкая девушка. Прекрасно съездила, рекомендовала своего приятеля.

Хольгар — датчанин. Приятель Дрейка. Спокойный и уравновешенный, как все скандинавы. Провез помощь для семьи одного политзаключенного и произвел сброс писем. Операция прошла успешно. Потом отбыл в Данию и связь прервалась.

Колин — настоящее имя. Будущий банкир. Один из лучших «орлов». Совершил несколько поездок, часть из них — за свой счет. Был не только в Советском Союзе, но в Польше, Чехословакии, ГДР и даже… в Монголии! Правда, в Улан-Баторе у нас «контактов» не было…

Бонд — замечательный «орел». Лучше всех выполнил задание в Чехословакии, за что и получил такую кличку. Один из немногих, с кем я поддерживал контакт через много лет после того, как покинул Англию.

Своей клички в «Закрытом секторе» никто из «орлов» не знал.

Этот список можно продолжать и продолжать. Через все участки «Закрытого сектора» с конца пятидесятых до конца восьмидесятых прошли тысячи людей. В «Озере» считалось нормой отправлять по одному «орлу» в месяц. Иногда получалось больше, иногда — меньше. Примерно так же обстояло дело и на других участках, функционировавших в те годы. Проследить, что стало со всеми людьми, ездившими за железный занавес, не представляется возможным. Среди тех, кто вошел в контакт с НТС по линии европейских правых молодежных организаций, многие сделали политическую карьеру в своих странах. Я слышал, что один из них даже стал министром в Норвегии. Дрейка я нашел в списке членов британского парламента.

Но очень многие стали «орлами» не по линии Молодых консерваторов. Это были «друзья друзей друзей».

Их рекомендовали по цепочке. Причем практика показала, что этот контингент зачастую был надежнее «партийного». Причем лучшими курьерами были девушки! Они не стремились «трать в шпионов», были более послушными и исполнительными. Конечно, здесь играет роль то, что операции были кратковременными. Считается, что в долгосрочной работе у агента-женщины личные интересы невольно начинают играть более сильную роль, чем интересы дела. Их легче перевербовать.

* * *

Перед Участковым стояла задача: избегать любых контактов с любыми спецслужбами любых стран. То же самое касалось и наших «орлов». В случае, если меня задерживала контрразведка или разведка Ее Величества, я должен был дать номер телефона председателя Исполнительного бюро во Франкфурте и сказать, что все вопросы они должны решать напрямую. После чего — молчать и ждать разрешения вопроса.

В середине шестидесятых в СССР был захвачен «орел» Джеральд Брук. Его готовил к поездке и отправлял Борис Георгиевич Миллер. Брука судили, он отсидел несколько лет в советских лагерях. В Англии Папе Миллеру пришлось провести немало часов, объясняясь с английскими спецслужбами. С тех пор между ними и НТС существовало «джентльменское соглашение»: они закрывают глаза на нашу деятельность до тех пор, пока не случится новый скандал с захватом британского подданного. В этом случае Участкового могли выслать из страны.

Естественно, во время «холодной войны» контрразведка не могла не знать о деятельности «Закрытого сектора» на ее территории, но в отсутствие скандалов она в наши дела не вмешивалась.

Как-то раз Алексу и мне стало известно, что один из наших главных наводчиков вошел в контакт с контрразведкой. Наших дел этот контакт не задевал, но ситуация могла сложиться неудобная. Ведь многие наши «орлы» оставляли сообщения для «Закрытого сектора» через его телефон. Мы пришли к нему в гости, он в общих чертах описал ситуацию. Мы договорились, что для надежности будем использовать другой номер. Он не возражал. Пусть каждый занимается своим делом.

Я обожаю фильмы о Джеймсе Бонде из-за того, что заранее известно, что все это — чушь собачья. Хваленая британская разведка сделала себе таким образом отличную рекламу, но на самом деле… «Кембриджский круг» шпионов — Филби, Берджесс, МакЛейн, которые по собственной инициативе стали работать на советскую разведку и проработали почти двадцать лет. Ведь у британских спецслужб был древний принцип: набирать кадры из выпускников Оксфорда и Кембриджа («Оксбридж», как в Англии именуют оба университета). Но случилось так, что именно в этой студенческой среде в тридцатых годах коммунистические идеи, наравне с гомосексуализмом, были самым популярным увлечением. А идейный агент, как известно, — самый надежный.

Общий кризис социализма привел к тому, что агентов британских спецслужб, добровольно пошедших на сотрудничество с КГБ по идейным соображениям, становилось все меньше. Джеффри Прайм, разоблаченный в начале восьмидесятых, попал в сети противника в результате шантажа — он был педофилом. В 1983-м случился и вовсе забавный случай. Агент МИ-5 Николас Беттани, пониженный по службе из-за пристрастия к алкоголю, решил поправить свою карьеру и материальное положение: завербоваться по собственной инициативе. Он знал, кто был советским резидентом в Лондоне. Захватил несколько копий секретных документов, отправился к дому резидента и опустил их в почтовый ящик, снабдив сопроводительным письмом: «Если хотите получить еще, заплатите столько-то и столько-то». Резидент решил, что это — грубая провокация. Он запаковал бумаги Беттани в конверт, снабдив своим сопроводительным письмом, смысл которого сводился к одному: «Прекратите ваши провокации!» И отослал… в Скотленд-Ярд! Отношения между спецслужбами и полицией в любой стране, как правило, напряженные. Так что британский уголовный розыск не упустил случая потешиться над незадачливым шпионом: скандал в прессе был нешуточный. Беттани получил восемь лет.

Однажды я устроил со своими «орлами» «русскую вечеринку». Наготовил пельменей, сварил борщ, закупил водки. Празднество было организовано на квартире у Колина. Среди приглашенных девушек была одна милая особа, которой русская водка сильно развязала язык. Оказалось, что она работает при британском МИДе и довольно часто сталкивается с сотрудниками МИ-5 и МИ-6 (контрразведка и разведка).

— Многие из этих шпионов — настоящие алкоголики! Одного мужика из МИ-6, с которым я сталкиваюсь каждый день, я ни разу трезвым не видела. Хорошо, что начальство додумалось устроить бары внутри ведомственных зданий: выпивка там стоит копейки, вот они и пользуются. Зато секреты в пьяном виде могут выболтать только своим.

Верное решение. Один из лекторов в колледже журналистики рассказывал, что все журналисты прекрасно знали про любимый паб британских шпионов позади вокзала Ватерлоо. Чего стоило КГБ установить там микрофоны и собирать секретную информацию в запредельных объемах?!

На следующий день девушка протрезвела и поняла, что сболтнула лишнего. Больше я ее не видел.

Образ Джеймса Бонда — самый большой успех британских спецслужб. Ведь заработать такой имидж во всем мире немалого стоит.

* * *

Наша группа готовилась к экзаменам в школе на Оксфорд-Стрит. Неожиданно в класс вошла дама из учительской:

— Простите за беспокойство, но полиция считает, что в здании может быть заложена бомба. Поэтому не могли бы вы перенести свои занятия в кафе напротив и подождать, пока здание обыщут? Спасибо!

Началась очередная волна взрывов, подготовленная Ирландской республиканской армией (ИРА). В нашем здании бомбы тогда не обнаружили. Бомба взорвалась на следующий день, возле магазина напротив. Слава богу, тогда никто не пострадал.

На лондонской мостовой, на стенах домов можно часто увидеть небольшие медные кружки с надписями: «Здесь такого-то числа такого-то года взрывом бомбы было убито столько-то человек». В метро висели плакаты: «Если вы увидите вещи, возле которых нет хозяина, на следующей станции выйдите из вагона и сообщите об этом полиции или работникам метро».

В тот день я готовил «орла» в сквере позади крупнейшего лондонского магазина «Харродс». Мы сидели на лавочке, папка с документами — на коленях. Лекция подходила к концу, когда мы подняли головы от какого-то грохота. Потом послышались звуки сирен.

В этом фургончике располагалась радиостанция «Свободная Россия». Бавария. 1950-е гг.

Радиостанция «Свободная Россия» за работой

Листовки НТС, сброшенные с воздушных шаров

Листовка-наклейка

Александр Артемов   Александр Трушнович

Евгений Романов     Юрий Трегубов

Последние дни в СССР. Андрей Окулов (справа) с братом Артуром. Ленинград, май, 1980 г.

С первым номером газеты «Вахта». 1981 г.

                                                             ЗА СВОБОДНУЮ РОССИЮ!

Наклейка НТС работы А.В. Окулова. 1981 г.

А.Н. Артемов, Г.А. Pap, А.В. Окулов

В. Рыбаков, А. Окулов и Е. Романов. Франкфурт-на-Майне. Начало 1990-х гг.

Борис Брюно

А. Окулов на фоне флага НТС

Только вернувшись домой и включив телевизор, я понял, что произошло с другой стороны здания, возле которого находился. Ирландские террористы начинили взрывчаткой легковую машину, припарковали возле знаменитого магазина и взорвали прямо в толпе покупателей. Дело было перед Рождеством. Погибло более десяти человек, корпус машины забросило на крышу соседнего дома.

На следующий год произошел знаменитый взрыв отеля в Брайтоне, где проходила конференция Консервативной партии. Маргарет Тэтчер повезло — ее в тот момент не было в здании.

Северная Ирландия. Мне так и не довелось там побывать. Самый изученный вооруженный конфликт в мире. Конфликт, продолжающийся более двухсот лет. Две трети населения этой провинции — протестанты, желающие оставаться в составе Великобритании, одна треть — католики, желающие воссоединения с Ирландской Республикой. При том, что подданные Ирландской Республики имеют на территории Великобритании те же права, что и прочие британцы, включая право избирать и быть избранными. Притом, что уровень жизни в Великобритании выше, чем в Ирландии.

Когда в колледже журналистики мы изучали «Закон о расовом равноправии», выяснилось, что он не действует в Северной Ирландии. Чернокожие студенты начали возмущаться. Лектор их успокоил:

— Дело в том, что из-за тлеющего конфликта цветные иммигранты в Северную Ирландию обычно не приезжают. Так что на этой территории такой закон просто не нужен…

Другой лектор рассказал, что террористов из ИРА поддерживает не более 5 % населения Северной Ирландии. Этого недостаточно для полномасштабной гражданской войны, но террористам массовость и не нужна. Ведь террор — это довод слабых. Тех, кто понимает, что большинство никогда не будет на его стороне.

Я видел по телевидению не одну передачу про этот конфликт. Интересно было сравнивать их с подачей советских СМИ, немало разглагольствовавших о «британских зверствах». Мне запомнился репортаж о графстве Южная Арма, которое из-за многочисленных стычек с ИРА часто именуют Bandit Country — «Бандитская страна». Отряд британских солдат с автоматами наперевес шел через небольшую деревеньку. Посреди нее — памятник: ирландский террорист в берете с поднятой над головой винтовкой. Из-под ног у него распростерла крылья каменная птица. Репортер спросил у одного из жителей, недружелюбно провожавшего глазами солдат, что символизирует этот памятник.

— На этом месте, в стычке с британцами, погиб отряд ИРА. Это — птица феникс, она означает, что на место каждого павшего бойца ИРА придут новые!

Когда тот же самый вопрос задали британскому солдату, он хмыкнул:

— Не слушайте, что они там про птицу феникс рассказывают. Это памятник ирландцу, который занимался любовью с курицей!

Другой лектор нашего колледжа рассказывал, как ему дали задание в газете: взять интервью у лидера ИРА в Лондоне!

Он просто начал обходить все ирландские пабы британской столицы. В каждом из них показывал удостоверение журналиста и объяснял, 410 ему надо. Завсегдатаи пабов смеялись и отмахивались. Но он не оставлял своих попыток. И вот, выйдя из очередного питейного заведения, он заметил, что за ним следует какой-то человек. Человек подошел и попросил его показать свое удостоверение еще раз. Потом велел ждать в назначенном месте. Через некоторое время за ним приехала машина. Журналисту завязали глаза и отвезли на конспиративную квартиру. Там его ждал человек, который представился главой лондонского отделения ИРА. Нельзя сказать, чтобы репортер сразу поверил в это, но выбора у него не было. Он взял интервью. Его, снова завязав глаза, отвезли к одной из станций метро и высадили из машины.

На следующий день интервью появилось в газете. Журналиста сразу же вызвали в полицию и подробнейшим образом допросили.

После допроса офицер полиции подтвердил, что журналисту довелось побеседовать с местным главой ИРА.

Повезло. Такое интервью могло закончиться иначе…

* * *

«Контакты». Там, в Советском Союзе и странах Восточной Европы. Всех их знало только высшее руководство НТС. Участковый получал информацию только о тех, к кому он отправлял «орлов». Кличка «контакта» и его настоящее имя не должны были находиться на одном и том же документе — во избежание его утраты и попадания в ненужные руки. Листок с истинным именем «контакта» к разработке операции прилагался отдельно. В разработке была характеристика «контакта» и время, когда он вышел на связь с НТС. Цель операции и кличка «орла», который должен ее выполнить. Иногда приходилось передавать операцию одного «орла» другому, но это было исключением.

Разные люди из разных городов. Одни узнавали об НТС благодаря нашим «Стрелам» и пересылали через знакомых, выезжавших за рубеж, письмо на один из контактных адресов, указанных в листовках. Другие просили об установлении контакта с организацией своих знакомых, которым удавалось эмигрировать. У третьих были знакомые среди моряков. У четвертых — контакт с дипломатами.

Пятые были сотрудниками КГБ и готовили очередную провокацию. Лубянке не давал покоя успех операции «Трест». Не могли они работать без шаблонов и четких партийных инструкций с самого верха. Это их и губило. Полковник Карпович в 1991 году рассказывал Роберту в Москве, что операцию КГБ против НТС («Южане» — код НТС, «Магнит» — код КГБ), которая длилась более десяти лет, курировал лично Андропов. Целью ее было — заманить на территорию СССР кого-нибудь из руководства организации и устроить показательный процесс. Гебисты изображали из себя группу оппозиционеров, ведущих активную антисоветскую деятельность.

Игру раскусил Роберт, он же и предложил накормить гебистов дезинформацией до отвала. Гебисты получали нашу литературу, члены их «антисоветской группы» якобы были проводниками в международном поезде. Карпович выезжал за рубеж, встречался с Робертом и Александром Николаевичем Артемовым. Можно подумать, что у «простых советских людей» могли быть такие возможности! Но Андропову казалось, что игра идет успешно.

В «отчетах о проделанной работе» гебисты много писали об «успехах» в деле распространения литературы. Но часто просили не предпринимать ничего помимо них. Намекали на то, что неплохо было бы дать им контакт с другими членами НТС в России. Им объясняли, что, согласно «молекулярной теории», группа НТС поддерживает контакт только с зарубежным центром организации, контакты между группами могут привести к цепочке провалов. Но они все равно продолжали напоминать о необходимости таких контактов. Еще одна маразматическая манера «лубянских рыцарей» — настойчиво повторять просьбу, в которой уже один раз было отказано. Неоднократно «оппозиционеры» говорили о том, что антисоветская молодежь жаждет встречи с кем-нибудь из ветеранов НТС. А поездку они могут организовать… Последним актом этой комедии было предложение гебистов сделать им фальшивые паспорта какой-нибудь из европейских стран, чтобы они могли ездить на встречи более уверенно. Вероятно, они хотели дискредитировать НТС в глазах Запада.

* * *

Роберт согласился, но попросил фотографии людей. Для фальшивых паспортов. Карпович их передал.

Для НТС дальнейшая игра была бесперспективной. Было принято решение взорвать операцию, тем самым нанеся противнику серьезный информационный удар.

22 апреля 1983 года в газете «Таймс» появилась статья, озаглавленная «Cat and Mouse with the KGB» — «Кошки-мышки с КГБ», где подробно описывалась история всей операции «Южане». Статья была иллюстрирована фотографиями четырех гебистов, включая Карповича, которые участвовали в этой игре.

Как выяснилось позднее, Карпович успел выйти на пенсию до провала операции, получить за нее орден Ленина и повышение в звании. Что сделало начальство с преемником полковника после провала — неизвестно. Старик был хитер. Наверняка он почуял, что НТС водит его за нос: вышел из игры под благородным предлогом и с наваром. Во время перестройки пенсионер Карпович стал «гебистом-оппозиционером»: напечатал в «Огоньке» разоблачительную статью о КГБ «Стыдно молчать». Потом появилась отповедь его бывших сотрудников, где они вспомнили, что Карповича на Лубянке называли «Ярослав Мудрый», что он всю сознательную жизнь работал на режим, а выйдя на пенсию — «не оправдал доверия». Карпович ответил им новой статьей. И так далее. Времена наступили другие.

В августе 1991 года, во время путча, Роберт встретился со своим бывшим противником. Они сидели на квартире у дочери Карповича, пили водку и спорили — кого из них первым арестуют, если путчисты победят?!

Другие подставные «контакты» действовали более успешно: двое из моих «орлов» были на квартире у тех, кто выдавал себя за оппозиционеров. Это были двое друзей, попросившие установить контакт с организацией одного из своих знакомых, выехавшего на Запад.

Скорее всего, они были завербованы КГБ заранее. К счастью, моих не захватили. Захват пришелся на «орла» из Бельгии: его показали но советскому телевидению и выслали из страны. Таким образом КГБ удавалось оттянуть на себя часть средств и времени НТС, но благодаря «молекулярной теории» они не могли получить ни других «контактов», ни серьезной информации о действиях и планах нашей организации.

Некоторые «контакты» не были политическими. Мне приходилось посылать людей к сестре покойного Юрия Галанскова, члена НТС, погибшего в лагере в 1972 году. Ей НТС посылал вещи и денежную помощь. Даже через пятнадцать лет после смерти брата…

Среди «контактов» были те, кто вступил в организацию и по мере сил выполнял ее поручения. Были те, кто интересовался литературой из-за рубежа, но о какой-то активной деятельности даже не помышлял. Некоторые из них успели умереть естественной смертью и завещать свой «контакт» кому-нибудь из родственников или знакомых. Как-то раз Роберт рассказал мне об одном письме, полученном на наш почтовый ящик в Европе.

«Недавно умерла моя бабка. Я полез в ее сундук и нашел вашу листовку, сброшенную с воздушного шара в пятидесятых годах. Там был этот контактный адрес. Вот на него я и пишу, надеясь, что письмо дойдет…»

«Контактов» было больше, чем «Закрытый сектор» мог обслужить. Но проследить истинную эффективность каждого из них из-за рубежа не представлялось возможным.

На одном из семинаров Юрий Борисович Брюно, долгие годы проработавший в «Закрытом секторе», зачитал, сколько наших «орлов» было у каждого из известных диссидентов. Десятки. Мне запомнилось, что к Александру Гинзбургу ездило 30 человек. Конечно, нельзя сказать, что диссидентское движение было создано НТС. Но наша организация оказала ему огромную поддержку. Без НТС о многих диссидентах на Западе вообще бы не узнали. Так же как не узнали бы в Чили про существование Владимира Буковского.

* * *

Конечно, «орлы» делали ошибки, а часто по собственной инициативе шли на нарушение инструкций. Ведь они не были кадровыми разведчиками и знали, что им за это ничего не будет.

Дрейк во время своей поездки познакомился в Питере с фарцовщиком, которому продал свои джинсы, и неплохо погулял на вырученные деньги. Ведь для бедного студента это было искушение: официальный обменный курс рубля к фунту был просто грабительским. «Контакт» он передал своему брату, Карпентеру. Тот прекрасно знал, что этого делать нельзя, но не смог устоять. К тому же он влез в драку с одним из членов собственной туристической группы: англичанин напился русской водки и гонялся за соотечественником но этажу гостиницы, приняв его за «красного черта»! У нас принято напиваться до «зеленых чертиков», но англичане и здесь отличаются от остальной Европы.

Карпентер выполнил задание: сбросил письма в почтовые ящики и сфотографировал подход к дому одного из «контактов». Но пленку… потерял! Я честно доложил об этом во Франкфурт. Скандал: ведь если пленка попадет к противнику, «контакт» будет засвечен. Через некоторое время Карпентер нашел злосчастную пленку… в другом чемодане! Вздох облегчения. А сам Карпентер еще и говорит: мол, не разглашай мои проколы, плохо повлияет на мою карьеру в Консервативной партии.

Подруга Карпентера ездила с помощью к сестре Галанскова. Нужно было передать три тысячи рублей. Ее предупреждали, что ночью в гостиничный номер могут звонить по телефону неизвестные, чтобы проверить — говорит человек по-русски или нет. Па доме «контакта» номер оказался закрашенным — шел ремонт. Она не догадалась вычислить номера домов до и после искомого здания: растерялась. Вернулась в гостиницу. Ночью — телефонный звонок. Незнакомый голос что-то говорит по-русски. Девица запаниковала: вытащила из тайника деньги, порвала их на мелкие кусочки и спустила в унитаз. Вернулась в Англию и честно доложила о содеянном.

Агент Лермонт был шотландец, за это и получил свою кличку. Я вспомнил, что Лермонтов был шотландского происхождения. Он был из аристократической семьи, отчего считал, что инструкции писаны не для него. Первым делом один из пакетов писем с листовками в самолете выпал у него прямо на пол. Он засунул его в кармашек кресла, так как машина уже приземлялась в Москве. Остальные письма благополучно сбросил. Вторую половину задания выполнил. Но возле гостиницы познакомился с фарцовщиком. Тот пригласил его домой и предложил бартерную сделку: английский костюм в обмен на полную форму советского полковника! Соблазн был слишком велик.

Я стоял возле станции метро и поджидал Лермонта, когда тот появился в полковничьей форме: я не знал, плакать мне или смеяться! Оказывается, он надел ее еще в самолете, надеясь шокировать британских таможенников. По те лишь хладнокровно проверили его британский паспорт: подданные Ее Величества имеют право носить все, что им вздумается. Даже форму советского полковника.

Они честно рассказывали мне обо всех допущенных нарушениях. Я честно описывал все это в своих отчетах.

Вот это и было моей ошибкой.

* * *

В тот день я приехал в Майнц и направился в штаб. Алекс к тому времени уже работал здесь — участок «Озеро» был моим полноценным владением. Алекс резко начал говорить о том, что я плохо готовлю «орлов» — они нарушают инструкции! Я возразил, что его «орлы» так же нарушали инструкции, как и мои. Что провалов не было, что у нас не разведшкола, что я не мшу проконтролировать соблюдение «орлами» всех инструкций.

Потом все те же обвинения повторила Бригитта. Она сказала, что Участковый должен установить с «орлом» «внутренний контакт». На вопрос, как она себе это представляет, ответить не смогла.

Все это начинало мне не нравиться. Недопонимания и трения с «эмигрантскими детьми» были и ранее, но это было уже слишком.

Но в единственном настоящем провале меня никто никогда не обвинял.

* * *

Это было в 1985 году. «Орел» был из города Брэдфорд, славный парень, который отправлялся в СССР на поезде, за свой счет. Через друзей-консерваторов я вышел с ним на связь, он согласился взять с собой несколько писем в советских конвертах и бросить их в почтовый ящик на советской территории. Операция обещала быть несложной. Конверта было четыре, но адресованы они были трем «контактам». Более значительный объем литературы в такое долгое путешествие брать было рискованно. Вторая часть задания была гуманитарной — передать вещи сестре Галанскова.

Кличка «орла» была Чибис. Когда об этом узнали в штабе, удивились — когда-то это была кличка Бориса Евдокимова, члена НТС, захваченного КГБ. Он провел в психушке не один год. Совпадение.

Письма были спрятаны у «орла» на ноге. В случае нательного обыска инструкция была простой — стоять и не шевелиться, такие обыски очень часто были поверхностными.

Поезд остановился на пограничной станции Чоп. Как когда-то говорил один мой знакомый, это название напоминает хлопок ладоней, означающий, что кого-то поймали…

Один из пассажиров поезда провозил что-то запретное. Кто и что — никто не знает. Но пограничники устроили нательный обыск всем остальным пассажирам. У Чибиса сдали нервы. Он снял с ноги письма и сунул их за батарею в купе.

Это было первое место, куда заглянул пограничник. Он достал письма и спросил — чье это? Все пассажиры промолчали. С поезда сняли двоих, чьи места были возле батареи — Чибиса и пожилого английского коммуниста, который ехал в СССР, чтобы своими глазами увидеть перестройку…

Поезд ушел. Вещи двух незадачливых пассажиров поставили на платформе. Привели пограничную собаку, дали ей понюхать найденные письма и пустили к вещам, чтобы она нашла чемодан «преступника». Не знаю, чем кормили этого бедного пса, но он кинулся к чемодану английского коммуниста и поднял лай! Бедный старик еще раз начал объяснять, что обожает Горбачева и никакой антисоветчины провозить не может.

Обоих посадили на следующий поезд и отправили в Москву — продолжать путешествие. На квартиру сестры Галанскова Чибис уже не пошел — слежка за ним была установлена блокирующая. Хмурый человек ходил по пятам, не скрывая своих намерений. Но на выезде из СССР его никто не задерживал, и он благополучно вернулся в Англию.

Для меня это было шоком. Из-за этого провала в России могли арестовать трех человек. И это было бы на моей совести. Конечно, меня никто не обвинял в провале, ведь «орел» знал, что в случае обыска нельзя проводить какие-либо манипуляции с листовками, но…

Мне опять могли сказать, что я неправильно выбрал «орла». Или «не установил внутренний контакт». Но Бригитта меня ни в чем не обвиняла. Наоборот, она сказала, что это часть нашей ответственности. Мы не можем предугадать всего. Альтернативой было бы — ничего не делать.

Через некоторое время Бригитта сообщила мне, что один из «контактов», которым были адресованы письма, вышел на связь и сообщил, что к нему приходили гебисты. Он от всего открестился, заявив, что не отвечает за письма, которые ему посылают без его ведома. Развивать это дело «товарищам» самим было не с руки — уже началась перестройка. Никто не пострадал.

До 25 лет я курил лишь изредка — в компании. Но после этого случая вредная привычка осталась.

* * *

В 1984-м я на два месяца застрял во Франкфурте — ждал британскую визу. Писал для «Посева». Просматривая последние сообщения о положении политзаключенных в СССР, наткнулся на несколько знакомых фамилий. Некоторых я знал лично. Они сидели в Пермском лагере. Официально политзаключенных в Советском Союзе не было. Так что все, кто сидел по статье 70 («антисоветская агитация и пропаганда») официально числились «уголовниками». Моя мать, которая сидела по статье 190 часть I («распространение злостных клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй»), отбывала срок в уголовном лагере. Разница между этими статьями — никакая. Только в сроках — и значительная: по 190-й давали до трех лет лагерей и до пяти — ссылки, а по 70-й до 15 лет и пять — ссылки. Но по семидесятой сидели в специальных лагерях. Одним из них был Пермский.

Как можно было помочь этим людям из Франкфурта? Конечно, наши «орлы» переправляли деньги и вещи для их семей. Организация Международное общество защиты прав человека (МОПЧ), созданная в 1972 году по инициативе бывшего руководителя «Закрытого сектора» Ивана Ивановича Агрузова, устраивала кампании в их защиту на Западе.

Но как можно было донести информацию о людях, отбывающих срок «за политику» внутри страны? Ведь своей радиостанции у нас не было.

Для средних советских людей все, что было связано с этими лагерями, оставалось тайной. Равно как и то, что в стране вообще есть политические заключенные. На разоблачение своих тайн режим всегда реагировал крайне болезненно.

В редакции «Посева» было немало самых разнообразных советских справочников, которые использовались для акции «Стрела». Пользуясь вынужденным простоем в основной работе, я часами просиживал за ними, выбирая самые различные адреса в Пермской области. В основном адреса учреждений. Иногда исходил из того, что в каждом городе СССР есть улица Ленина. Так и писал адрес: город такой-то (из энциклопедии), улица Ленина, дом 1, Хозяину. В надежде, что это письмо до кого-нибудь в Пермской области дойдет.

Я написал разработку «Операции Пермь». Составляется листовка с информацией о Пермском политическом лагере. Вместе с нашим основным материалом «Это моя страна» вкладывается в советский почтовый конверт с одним из отобранных мною адресов в Пермской области. Несколько «орлов» из разных стран в течение одного месяца сбрасывают десятки этих писем в почтовые ящики в Москве и Питере. Все.

Идею Бригитта одобрила. Операция была проведена, потом об этом опубликовали статью в «Посеве» (№ 1,1985).

В сентябре 1984 года многие жители Пермской области, где в Чусовском районе находятся одни из самых строгих лагерей для политзаключенных, получили письмо Народно-трудового союза российских солидаристов. Ниже содержание этого письма в отрывках и пересказе.

«Граждане Пермской области!

Вы, наверно, уже не раз слышали о расположенных неподалеку от места вашего проживания исправительно-трудовых лагерях, а то и бывали в тех местах. Многим из вас, наверно, известно и о не совсем обычных заключенных некоторых из лагерей — о политических заключенных.

Советская власть, сделавшая ложь одним из главнейших своих орудий в борьбе с политическими противниками, формально не различает между ними и уголовными преступниками; их судят по Уголовному Кодексу и держат вместе с уголовниками. Они ни в коем случае не убийцы, не растратчики и не воры, а держат их в условиях, куда более тяжких, чем воров (…). Это условия голода, холода и изнурительного труда. Но мало этого, это еще и условия изоляции от внешнего мира, полного отрыва от семьи, от друзей, от народа, полная невозможность продолжать начатую ими борьбу за изменение политического строя в пашей стране, за улучшение жизни в России и ее народов, за политическую свободу, за освобождение культуры и экономики нашей страны от навязчивой опеки государства (…).

Нравственно безупречные люди, осмелившиеся поднять голос протеста, не только обвиняются во лжи, они изображаются как моральные уроды, наркоманы, пьяницы, развратники, психически дефективные или просто-напросто сумасшедшие. (В специальных психбольницах — СПБ— тюремного типа немало совершенно здоровых политических заключенных.) Бесчестная власть не смеет признать своих противников теми, кто они есть на деле: борцами за желанное всему народу переустройство нашей страны. Полная монополия на средства массовой информации позволяет ей оболгать кого угодно упорным повторением одной и той же лжи, внушая людям, будто «нет дыма без огня» и, пусть даже не целиком, но хотя бы частично, человек осужден не зря.

Перед лицом советского Шемякина суда — любой человек беззащитен.

Давайте поймем и запомним: политические заключенные, отбывающие свои сроки в исправительно-трудовых лагерях, стремились изменить политический режим в нашей стране, добивались нормальной жизни для нашего народа, и именно от него должна исходить помощь им в трудный час.

Они хотели помочь вам — теперь помогите вы им!»

В письме говорится, что в числе многих политзаключенных пермских лагерей, под угрозой физического уничтожения, продолжают находиться члены НТС и руководства независимого профсоюза СМОТ Валерий Анатольевич Сендеров и Ростислав Борисович Евдокимов, а также талантливый писатель Леонид Иванович Бородин. Приводятся их биографии.

Но про реакцию на месте мы несколько лет ничего не знали. Как и о многих других наших акциях, которые были направлены в глубь «черного ящика» под названием СССР.

В конце восьмидесятых, после «горбачевской амнистии», во Франкфурте побывал наш старый знакомый Лев Волохонский. В 1984 году он сидел на Пермской зоне по делу свободного профсоюза СМОТ (Свободного межпрофессионального объединения трудящихся). Я спросил у него про эффект «Операции Пермь».

— В области люди получали письма с информацией о нашем лагере и тех, кто в нем сидит. Начальство не на шутку забеспокоилось, стало гораздо вежливее. Провинция все-таки, там такие вещи не каждый день случаются. Это была очень сильная моральная поддержка. Спасибо тебе…

Значит, частично цель была достигнута. Приятно.

Раз в неделю тетя Лина звала меня подстригать газон в маленьком садике позади дома. Там росло грушевое дерево, какая-то зелень, земляника. Она сокрушалась, что укроп у нее не рос — не любил английского климата. Для земляники я сделал каменную горку, которая весьма понравилась хозяйке. Потом узнал из прессы, что в этих местах графства Кент еще римляне выращивали виноград — климат позволял. Я загорелся этой идеей, о чем рассказал тете Лине. Она просто заказала саженец в соответствующей фирме, и его привезли прямо на дом. Прижился, разросся. Я все ждал, когда появятся ягоды, чтобы сделать свой собственный сорт вина, но этой мечте сбыться было не суждено.

Эти маленькие аккуратные садики позади каждого дома — неотъемлемая примета Англии. Их площадь в стране превышает площадь лесов. Из-за этого многие животные приспособились жить бок о бок с человеком. В садике у дочери тети Лины росло высокое дерево, на вершине которого свили гнездо коршуны. Лисы рыли свои норы неподалеку от помоек — там было проще добыть пропитание, чем в условиях дикой природы, которой на острове осталось не так уж много. Когда выдавалось свободное время, я любил ходить в Келси-Парк, что находился неподалеку. Озеро с каменной набережной, стриженые газоны, утки. По деревьям прыгали белки, которые совершенно не боялись людей. Рыжие и серые. В Англии широко распространены два вида. Причем серые крупнее и наглее. Они любят отбивать самок у рыжих белок, но потомства от таких побед не бывает. Так что зоологи опасаются, что рыжие белки могут на острове исчезнуть.

В Англии нет бешенства, чем британцы очень гордятся. Поэтому ввоз любых животных на остров разрешен лишь после тщательного контроля ветеринарных служб. Об этом запрете в портах предупреждают плакаты на всех языках. В Дувре я видел единственный плакат на русском языке, на нем была изображена бешеная собака с оскаленной пастью и подписью: «Предупреждение бешенства: ввоз животных запрещен!»

Англию можно полюбить лишь за сады и парки — в этом деле англичанам нет равных. Их стриженые газоны оттеняют неровные линии «дикой» растительности, которая их обрамляет. Весной перед многими домами насыпаются настоящие розовые коврики из лепестков магнолий и вишен.

У англичан потрясающее чувство вкуса. Кухни это, конечно, не касается.

Как-то раз в стране дискутировался вопрос о том, насколько телевизионная реклама портит зрителям жизнь. Сторонники рекламы творили о том, что ролики позволяют финансировать частные каналы. А также о том, что во время демонстрации рекламы по телевидению потребление воды на острове резко возрастает: кто-то идет но нужде, кто-то — поставить чайник или почистить зубы на ночь. Так что от телерекламы есть не только коммерческая, но и социальная польза.

Но я любил смотреть эти ролики за то, что большинство из них сделано с хорошим британским юмором. Мне запомнился один — реклама LBC–London Broadcasting Corporation. Лондонская корпорация радиовещания.

Играет гимн Советского Союза. В кадре появляется советский солдат, который поднимает красный флаг. Камера отъезжает, и зритель видит, что он поднимает советский флаг над зданием… британского парламента! И голос диктора успокаивающе говорит: «Что бы ни случилось — вы будете первыми, кто об этом узнает! LBC».

Позже по немецкому телевидению я видел интервью с одним из телеведущих Германии, который долгие годы проработал на Би-би-си. У него спросили — почему в передачах о политических новостях в Англии так много юмора? В выпусках немецкого телевидения такое услышишь редко. Он вздохнул и с обидой за Германию сказал: «Потому что в британском парламенте много людей с чувством юмора. А в нашем бундестаге с этим плохо…»

Перед началом выпуска новостей по Би-би-си показывали дикторов, которые о чем-то сосредоточенно совещались, беззвучно для телезрителей, а потом с улыбкой поворачивались к камере и начинали свою работу.

Преподавательница тележурналистики в нашем колледже рассказала, что после этого нововведения на телевидении в Би-би-си приходило много писем протеста от глухонемых. Оказывается, дикторы перед началом программы не новости обсуждали, а рассказывали друг другу похабные анекдоты. И только глухонемые по артикуляции могли понять, о чем они говорят.

Большинство англичан от природы убеждены в том, что они — первая нация на Земле. Они не будут доказывал» это с иеной у рта — это и так должно быть всем понятно. Над их империей в ее лучшие времена не заходило солнце. Им принадлежала треть мира. Ко всем остальным национальностям они относятся весьма демократично: в английском языке есть обидная кличка для каждой национальности. Французов они дразнят «frogs» — «лягушки», за их пристрастие к лягушачьим ланкам. Итальянцев — «wops» — это звук, который издают, заглатывая спагетти. Русских называют «russkys» — просто читают слово «русский» на английский манер. Немцев — «krauts», от немецкого названия кислой капусты. Когда в 1982 году разразился военный конфликт с Аргентиной из-за Фолклендских островов, британская бульварная пресса была озадачена. Аргентина находилась так далеко, что обидного прозвища для аргентинцев в Англии не было! Но бульварная газета «Сан» быстро придумала такую кличку: далеких врагов в Южной Атлантике стали называть «argics» — производное or «argentinians» (аргентинцы). Теперь таблоиды могли спокойно поднимать дух нации.

Утром 8 мая 1985 года я проснулся от рева военных самолетов и стрекота пулеметов. Подскочил к окну. Подумал, что в случае Третьей мировой звуки воздушной атаки, наверное, будут иными.

И верно — звуки раздавались не с неба, а из окна каждого дома на нашей улице. И на всех улицах Б