/ Language: Русский / Genre:sf_history

Минус Финляндия

Андрей Семенов

Рядовым героям «невидимого фронта» трудно рассчитывать на достойное воздаяние за их смертельно опасную работу от своего высшего руководства. Вот и капитан ГРУ Генштаба Красной армии Николай Осипов вместо наград и почестей за доставку бесценных документов из гитлеровского вермахта получает направление в… мордовские лагеря без суда и срока. Там ему предстоит уберечься от новой вербовки, на этот раз в самые обычные «стукачи», и записаться в «штрафники». А премудрое начальство новоявленного «штрафника» уже продумывает многоходовую комбинацию по выводу из войны Финляндии и в этой операции капитану… нет, уже майору Осипову предназначена центральная роль суперагента.

Роман является прямым продолжением романов «Иное решение» и «Другая сторона».


Семенов Андрей Вячеславович

МИНУС ФИНЛЯНДИЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

27 мая 1943 года, 23 часа 45 минут. Карельский фронт, участок 32-й армии.

— А я говорю, что Волга больше, — настаивал первый номер.

— Что ты привязался со своей Волгой! Ты Енисей видал? Море, а не река, — возражал номер второй.

— Да у нас в Астрахани другого берега не видать! А возьми, к примеру, воблу. Если под пиво…

— Да что ее брать-то? Ее и в руке не видно!

Первое отделение второго взвода второй роты Н-ского стрелкового полка стояло в боевом охранении в передовой траншее Карельского фронта. Их рота была на текущую декаду выставлена на передний край батальона, и теперь одиннадцать человек во главе с сержантом охраняли наш передний край. Первый и второй номера пулеметного расчета коротали время до конца смены, продолжая бесконечный разговор, который они начали еще больше года назад. Никому из них не приходило в голову вести его днем, в расположении части или на работах.

Они могли неделями не вспоминать о нем, но стоило только им оказаться в охранении вдвоем за пулеметом, как один из них минут через сорок продолжал его:

— Вот ты в прошлый раз говорил…

И снова тек неторопливый и беспредметный разговор, который ведут между собой солдаты, долго прослужившие вместе. Все анекдоты рассказаны. Все семейные перипетии поведаны и выслушаны. Письма читаны и перечитаны многократно. Но до конца смены еще больше двух часов, и надо себя чем-то занять, чтобы не клонило в сон.

— Ну и комарья тут, аж в ушах звенит! — второй номер помахал возле лица отломанной веточкой.

— Май, — объяснил наличие в Карелии комаров в это время года первый. — Давай, что ли, ракету дадим?

Второй пересчитал патроны к сигнальному пистолету.

— Нет. Сейчас соседи дадут.

И точно, в сотне метров справа от них хлопнула и ушла в сторону противника осветительная ракета. Пользуясь коротким светом, бойцы поверх бруствера осмотрели сектор обзора.

— Вот скоро начнутся белые ночи, тогда никаких ракет не надо, — сообщил первый.

— Тогда — да, — согласился второй. — Тогда не надо. Но Енисей все равно больше Волги.

Первый номер не стал спорить по поводу размеров Енисея, приложил ладони к ушам и как локатором стал водить головой, глядя в сторону противника.

— Чего там? — встревожился второй.

Первый сделал ладонью знак, требуя тишины, и снова приставил ее к уху.

— Ну чего там? — скорее продышал, чем прошептал второй через минуту.

Первый взялся за пулемет и веером пустил над землей две длинные очереди.

— Фриц! Ком! Гитлер все равно капут, — крикнул он, сложив ладони рупором, в пространство перед пулеметом.

Справа и слева в том направлении, куда стрелял пулемет, взлетели две ракеты. Первый выпустил еще одну длинную очередь над землей.

— Ну чего там? — уже громко спросил второй. — Не видно ни черта.

Негромкий голос метрах в семидесяти впереди откликнулся с финским акцентом:

— Товарищ, товарищ!..

Пулеметчики переглянулись.

— Ты кто? — первый снова взялся за пулемет.

— Товарищ, товарищ… Я свой, товарищ!

Первый перевел взгляд от прицела пулемета на второго номера.

— Смотри-ка! Финн, а по-нашему знает.

— Может, шпион? — встревожился второй. — Давай-ка его в расход, чтоб самим потом спокойнее было.

— Не стреляй, товарищ, — этот человек будто угадал его намерения. — Я свой.

Подумав короткое время, первый предложил второму:

— Может, не надо его в расход? Давай поймаем его и сдадим по команде. Вдруг он — ценный «язык»? Нам с тобой за него тогда медаль дадут.

— Догонят и еще раз дадут. Только раньше особисты затаскают. Замучаешься на допросах в Смерше доказывать, что ни в какой связи ты с этим фашистом не состоял и на твою позицию он вышел случайно, что вы с ним об этом заранее не договаривались.

— Не стреляй, товарищ, — настаивал голос, доносившийся с той стороны, и, кажется, убедил.

— Ладно, фашист, — разрешил первый. — Ползи сюда. Но только без фокусов! Враз пулями нашпигую, как поросенка чесноком.

Впереди послышалось кряхтение, и через несколько минут в окоп через бруствер перевалился человек с большим и грязным рюкзаком за спиной.

— Возись теперь с ним, — брезгливо отшатнулся второй. — Весь изляпался, поросенок.

— Надо сообщить командиру, — догадался первый.

— Зачем? Сменимся через два часа и этого с собой захватим.

— А два часа он с нами покурит?

— Ну да, — подтвердил второй. — Не отпускать же, раз уж поймали. Ну-ка, мил человек, скидывай свой сидор и ложись-ка на брюхо.

Человек недоверчиво покосился на пулеметчиков, но команду выполнил. Он с видимым облегчением скинул с плеч лямки рюкзака и лег на дно окопа. Второй вытащил из петель галифе ремень и ловко связал перебежчику руки за спиной.

— Это ненадолго, всего на два часа, — успокоил он. — Для твоей же пользы. А если ты попытаешься освободиться или бежать, то мы за тобой гоняться не будем. Тебя пуля догонит.

— Хорошо, — согласился человек. — Вы только рюкзак не трогайте.

— Да на хрена он нам сдался? — удивился первый. — В твоем грязном барахле копаться? Кому надо, тот разберется. А если ты захочешь, например, до ветру, то потерпи немного. Нам недолго стоять осталось. Или валяй под себя. Все равно твое обмундирование все в глине.

Через два часа перебежчика привели на командный пункт роты.

Как и на всех участках, где фронт стабилизировался хотя бы на месяц, берлоги командиров, даже младших, были оборудованы на совесть. КП роты располагался в довольно просторном блиндаже с крышей из четырех накатов бревен, способной выдержать прямое попадание осколочной мины. Внутри блиндаж был разгорожен парой плащ-палаток на две неравные половины. На меньшей половине командир роты жил с санинструкторшей, на большей он проводил совещания с командирами взводов. Почти все пространство от входа до портьеры из плащ-палаток занимали стол, сколоченный из снарядных ящиков, и две узкие скамейки из того же строительного материала. На столе лежал планшет и был установлен полевой телефон, дающий связь с батальоном и полком. Для освещения блиндажа использовалась лампа системы — «летучая мышь», подвешенная к потолку.

— Разрешите, товарищ лейтенант? — спросил «первый номер» пулеметного расчета от входа и, не дожидаясь ответа, втолкнул перебежчика внутрь.

За плащ-палатками послышался скрип нар, капризный спросонья женский голос недовольно спросил:

— Ну и кто там еще на ночь глядя? До утра со своей войной подождать не могли?!

— Мы это… — смутился своей бестактности боец. — Мы к ротному. «Языка» взяли.

Снова раздался скрип нар. Это санинструкторша будила командира:

— Сережа, проснись. Тут тебе языка привели.

— Иди ты на хрен со своим языком! — сурово ответствовал юношеский басок. — Дай поспать…

— Да проснись, что ли!.. — не отставала санинструкторша.

Наконец из-под портьеры показались две белых ступни.

Ротный нашарил под нарами сапоги, накинул телогрейку без погон и вышел к пулеметчикам.

Командир роты лейтенант Лизин был «кадровый», то есть не из тех, кого мобилизовали во время войны, а призвали еще до ее начала. Он служил с осени тридцать девятого и справедливо считался одним из самых опытных командиров в полку. Начав службу рядовым красноармейцем, он последовательно прошел все служебные ступеньки до должности комроты, не получив никакого иного образования, кроме курса молодого бойца. И этому было свое объяснение. Командиров не хватало во всех звеньях, кроме Ставки. На Карельский фронт в массовом порядке стали отправлять уроженцев Закавказья и Средней Азии, чтоб возместить колоссальные потери, поэтому командование охотно шло на выдвижение достойных кандидатов в офицеры из солдатской среды при условии их славянского происхождения.

Лейтенанту Лизину шел двадцать четвертый год. Ротой он командовал третий месяц.

— Ну и кого вы мне тут привели?

Лейтенант при тусклом свете лампы рассмотрел залепленного грязью перебежчика, поморщился и приступил к допросу:

— Хенде хох!

Перебежчик без страха и паники смотрел в лицо советского офицера и вызывающе прятал руки за спину.

— Руки вверх, сука фашистская! — рассердился лейтенант и протянул руку к кобуре. — Застрелю!

Пулеметчики потоптались немного и пояснили командиру:

— Так он того, товарищ лейтенант, не может. У него руки связаны.

Стараясь не испачкаться, лейтенант обошел перебежчика и убедился, что руки у него действительно были связаны за спиной.

Внезапно перебежчик открыл рот и произнес на хорошем русском:

— Сообщите в штаб Тридцать второй армии о моем прибытии.

От неожиданности Лизин оторопел настолько, что не понял родного языка.

— Чего? — переспросил он.

— Я приказываю вам сообщить о моем нахождении на вашем КП командующему Тридцать второй армией генерал-лейтенанту Гореленко, члену Военного Совета полковнику Ушакову или начальнику штаба генерал-майору Брагину, — четко и ясно повторил перебежчик.

«Погодите, погодите! — хотелось сказать Лизину. — Давайте разберемся! Вы кто такой?!»

Но вместо этого он сел на лавку и посмотрел на пулеметчиков, будто ожидая, что бойцы ему сейчас все объяснят. Пулеметчики не менее удивленно посмотрели на пленного, потом друг на друга, на самого Лизина, но ответа не дали.

— Прикажите меня развязать, — продолжал командовать перебежчик. — У меня затекли руки. Если опасаетесь за свою жизнь, то поставьте вооруженную охрану.

Лизин приказал, и перебежчика развязали. Но это не внесло ясности в мысли командира роты. Во-первых, номер армии — это военная тайна. Допустим, фашисты могли взять в плен кого-нибудь из наших и от него узнать номер армии. Но фамилии и воинские звания армейского командования тоже были военной тайной. От кого попало фашисты узнать их не могли. А этот гусь мало того, что командует тут как у себя дома, так еще и перечисляет армейское руководство, будто каждый вечер чаи с ним гоняет.

— А ты кто такой? — Лизин наконец задал вопрос, так мучивший его.

— Я не знаю вашего звания, — пленный посмотрел на лейтенанта. — Но делайте то, что вам приказано. За неисполнение — расстрел.

Минуты три в голове лейтенанта нерешительно колыхались Роковые Весы Судьбы. Спокойнее всего было бы сейчас этого пленного расстрелять. Шлеп его — и дело шито-крыто. Но если окажется, что он приказал расстрелять важную птицу, которую расстреливать не следовало, то следом шлепнут и его, лейтенанта Лизина. Об этом пленном кроме него уже знают целых три человека, и если кто-нибудь из них проболтается, а проболтаются они немедленно, как только выйдут из блиндажа, то…

С другой стороны, если он сообщит по команде, что у него на КП находится такой важный человек, то это, несомненно, будет оценено командованием. Даже если окажется, что он зря оторвал от важных дел занятых людей или даже вовсе разбудил их посреди ночи ради пустяка, то всегда можно сослаться на очередной приказ об укреплении бдительности и оказании содействия. В этом случае его всего лишь слегка пожурят, а выслушивать начальственные матюги лейтенанту Лизину было не привыкать. Так же, как и его солдатам, никто не мешал слушать собственные лизинские обороты «по матери».

Поколебавшись, лейтенант решил перепрыгнуть через голову. Покрутив ручку телефонного аппарата, он назвал не батальонный, а полковой позывной.

— «Валун», дайте «Лишайник». «Лишайник», я — «Сосна-два». У меня пленный на КП. Так точно, часы на руке есть… Смотрю, — Лизин действительно поднес к глазам левую руку и посмотрел на часы. — Так точно, и на моих два тридцать две, — подтвердил лейтенант, обрадованный таким совпадением. — Куда мне идти? Куда?.. А не пошли бы вы сами туда, товарищ капитан?! Вы на меня не орите! Я бы не стал беспокоить, и про субординацию мне известно, но этот пленный такое говорит, что… Похож на власовца… Я думаю, что не ниже полковника. Есть подождать пять минут.

Лейтенант прикрыл мембрану трубки ладонью и доверительно сообщил пулеметчикам:

— С дивизией соединяют. Со Смершем.

Через пять минут действительно соединили, и Лизин продолжил разговор:

— Командир второй роты лейтенант Лизин. Так точно. Сегодня в два ноль-ноль привели на КП роты. При нем рюкзак. Не обыскивали. Есть обыскать и доложить.

Командир роты, не кладя трубку на место, сделал глазами знак пулеметчикам, но пленный, не дожидаясь начала обыска, сам подошел к столу и положил на него тонкую книжечку в твердом переплете.

Лизин раскрыл книжечку и продолжил в трубку:

— Так точно, при нем. Паспорт или аусвайс — хрен разберешь. Не по-нашему написано. Есть! Читаю. «Тими», «Ниеми»… Дальше неразборчиво.

— Тиму Неминен, — подсказал пленный.

— А! Тиму Неминен, товарищ майор. Так точно, раскололся. Мы и не таким зубрам языки развязывали. Никак нет, оружия не обнаружено. Еще рюкзак при нем. Есть узнать содержимое.

Радостную ретивость ротного погасил пленный:

— Любой, кто развяжет тесемки на рюкзаке, будет расстрелян! — чтоб лейтенанту стало понятнее, Тиму Неминен уточнил: — Я не шучу. Под расстрел пойдете вы, эти двое и ваша женщина.

Лейтенант поколебался секунду и продолжил в трубку совсем уже безрадостным голосом:

— Содержимое неизвестно. Не удалось установить. А вы мне не угрожайте. Приезжайте и сами с ним потолкуйте. Знаю. Уже на фронте. Передовей некуда. Дальше не пошлете. И в штрафбате люди живут. Говорю же вам, товарищ майор, он все наше командование как свои пять пальцев знает. А вот так! Я ему — должность, он мне — фамилию и звание сообщает. Будто он в нашем штабе фронта служил. Есть задержать до выяснения.

Через три часа после пересечения Тиму Неминеном линии фронта и через час после его прибытия на КП второй роты за ним приехал конвой из дивизионной контрразведки. Весь этот час лейтенант Лизин старался не смотреть на его рюкзак.

II

Руслан Каземирович Титор был умный человек. Ум его проявлялся в том, что с первых же самостоятельных шагов по дороге жизни он умел отделять главное от второстепенного. Главным для него была служба, второстепенным — все остальное, к службе не относящееся. Литература, театр, кино, музыка, живопись, совесть, дружба, любовь — все это было второстепенно, следовательно, никакого значения для Руслана Каземировича не имело.

За время службы в органах майор госбезопасности Титор выработал для себя незыблемые принципы, коих было целых три. Первый — доскональное знание своих должностных обязанностей и безукоризненное исполнение своего служебного долга. Второй — полная и бескомпромиссная самоотдача делам службы без сна и выходных. Третий — только служба может быть единственным и достойным смыслом жизни.

Руслан Каземирович не просто любил свою службу. Он ее обожествлял и молился на нее. Это была не просто собачья преданность, не святая вера фанатика в некие абстрактные идеалы, а, если можно так сказать, осознанная любовь зрелого человека к вполне конкретному предмету — своей службе — боевое и даже творческое к ней отношение.

Служил майор госбезопасности Титор старшим уполномоченным Смерша Н-ской стрелковой дивизии Тридцать второй армии Карельского фронта.

Руслану Каземировичу было за что любить свою службу. Именно служба и только она одна вознесла ничем другим не примечательного человека над многомиллионной массой простых смертных. И не просто вознесла, но и всячески подчеркивала сугубое положение майора Титора по отношению к иным прочим. Всякий раз, облачаясь в форму, Руслан Каземирович удовлетворенно отмечал, что даже казенный мундир выделяет его из тысяч таких же старших офицеров фронта. И погоны не с красными, а с синими просветами, и галифе не зеленые, а синие. Ни с кем его не перепутаешь в такой форме, ни с танкистом, ни с летчиком.

Не будучи подчиненным ни командиру дивизии, ни даже командованию фронта, майор Титор держался независимо, армейских офицеров и генералов за полноценных людей не считал и в душе своей думал, что командуют они только до тех пор, пока органы всерьез не взялись за них. Дай ему, Титору, приказ, уж он бы вывел на чистую воду любого, хоть генерала, хоть Героя Советскою Союза. Уж он бы разоблачил скрытого врага.

Рассказывая о тех лихих днях, о том времени, том лихолетье и неизбывном горе, пришедшем к нашему народу, нельзя пройти мимо и не упомянуть об огромной когорте людей, внесших свой немалый вклад в борьбу с врагами. Нельзя не сказать несколько слов о сотрудниках НКГБ-НКВД.

Одетые в мышиную форму, они и методы работы предпочитали мышиные, действуя тихо, чаще всего негласно, но всегда целенаправленно и жестоко. Завеса совершенной секретности, окутывавшая их деятельность, позволяла сохранять в глубочайшей тайне все недоработки и провалы бравых контрразведчиков. Это действительно очень удобно. Спроси любого, сколько он шпионов поймал. Секрет. Какие тайны раздобыл у врага? Секрет. Сколько мостов взорвал, сколько бургомистров на оккупированной территории казнил? Секрет. Можно даже вовсе не работать — результаты твоего бездействия, твоей тупости, твоей неспособности к работе все равно будут засекречены. Смело иди на склад за доппайком и с чистой совестью становись в очередь к кассе за получкой. Заслужил.

Армейские контрразведчики вступили в войну одними из первых. Уже 4 июля 1941 года ими был арестован как предатель и трус Герой Советского Союза генерал Павлов, а также генералы Григорьев, Климовских и Коробков. Тоже как предатели и трусы. 22 июля 1941 года, ровно через месяц после начала войны, военным трибуналом эти генералы были признаны виновными, приговорены к высшей мере наказания и тут же расстреляны. Это была самая большая победа советских контрразведчиков за все годы войны. Сталин больше не отдавал приказов арестовать и расстрелять командиров такого уровня. Даже маршала Тимошенко не наказали за гибель и пленение сотен тысяч красноармейцев весной 1942 года.

Так за что же на самом деле были расстреляны генералы? Существует версия, к которой склоняется и автор этих строк. Сталин боялся военного переворота. Боялся того, что его генералы, возмущенные сталинскими просчетами во внешней политике, приведшими к началу войны, ворвутся в его кабинет, арестуют его и будут судить судом военного трибунала. Чтобы поумерить прыть советского генералитета и навсегда избавить их от соблазна военных переворотов, Иосиф Виссарионович устроил публичное аутодафе и в своем приказе от 28 июля объявил об этом по РККА и по РККФ. Между строк приказа легко читалось вот что. Каждый, кто думает, что советская власть пошатнулась от фашистского удара — глубоко ошибается и горько пожалеет о своем заблуждении. Казнь высших советских командиров в самом начале войны — это жертва, брошенная на алтарь победы, принесенная во имя абсолютного повиновения и сплоченности нации.

Начальник Генерального штаба РККА Жуков не вступился перед Сталиным за своего подчиненного. Будто не он подписывал директивы, не соответствующие сложившейся обстановке. Он скромненько так промолчал, побоялся лезть под горячую руку Вождя. Для кобылы себя берег. Для белой. Той самой, на которой будет Парад Победы принимать. Да и отношения с Павловым у Георгия Константиновича были не самые дружеские…

Зная все это, зная, что именно ему поручат в случае чего арестовать командира дивизии и всех нижестоящих командиров, Титор совершенно искренне считал, что на нем одном держится весь фронт. На нем и на таких, как он.

Скажем, издавался приказ о борьбе с паникерами и трусами — Титор немедленно, без раскачки включался в выявление и поимку паникеров и трусов, без процессуальной волокиты проводил расследование и передавал материалы в военный трибунал, у которого было только три варианта приговора: расстрел перед строем, расстрел как таковой и направление в штрафную часть. То есть тот же расстрел, только немецкими патронами. Майор госбезопасности Титор лично наполнил штрафные батальоны и роты сотнями паникеров, то есть тех солдат и офицеров, которые выжили при отступлениях сорок первого и сорок второго, а после простодушно и правдиво рассказывали об этом новобранцам.

Руслан Каземирович не делил свое время на личное и служебное. Личного времени у него не было. Когда его разбудили среди ночи и позвали к аппарату, он ничем не выдал оперативному дежурному своего неудовольствия. Служба есть служба. Поговорив с неизвестным пехотным лейтенантом, майор уяснил для себя три вещи. Во-первых, на участке обороны этой роты задержали перебежчика. Во-вторых, этот Лизин просто болван, если не догадался сам сначала допросить перебежчика, а потом по-тихому от него избавиться. В-третьих, этот перебежчик, должно быть, и в самом деле нечто из ряда вон выходящее, если какой-то ротный из пехоты решился так смело возражать майору Смерша.

К передовой был послан грузовик с конвоем из комендантской роты, а через полтора часа в кабинет Смерша пред ясны очи майора Титора ввели перепачканного грязью финна с таким же грязным рюкзаком за спиной. Свободные руки финна и этот рюкзак за плечами владельца, не отобранный конвоем, заставили майорские брови поползти вверх. Конвой, специально подобранный и проинструктированный, грубо нарушил инструкцию. Это было возмутительно.

— Снимите с него рюкзак, — коротко бросил он конвою.

Конвой не решился дотронуться до перебежчика. Не дожидаясь, пока ему помогут, финн сам снял свою ношу и поставил рюкзак себе под ноги. Такое поведение пленного и его конвоя начинало выводить майора из себя.

— Руки! — Титор встал из-за стола и достал из кармана галифе наручники.

Пленный спокойно позволил заковать себя. Вид у него был не напуганный и не подавленный. Финн смотрел на майора спокойно, а конвоиров, казалось, не замечал вовсе.

Майор вернулся на свое место за письменным столом, достал чистый бланк протокола, обмакнул ручку в чернила и начал допрос:

— Фамилия? Имя? Звание?

— Тиму Неминен, — представился финн, продолжая держать себя с большим достоинством. — Товарищ, вам будет удобнее допрашивать меня без конвоя.

— Товарищ? — переспросил майор и отрезал: — Тамбовский волк тебе товарищ! От тебя власовцем за версту несет, морда фашистская.

— Не знаю вашего звания, — все так же спокойно продолжал финн. — Но я прибыл с той стороны и принес сведения, которые могу сообщить только определенному кругу лиц, в число которых вы не входите. Прикажите конвою удалиться. Я желаю говорить.

Титор подумал немного и махнул конвою.

— Подождите за дверью.

Громыхая сапогами, конвой вышел в коридор.

— Ну и что же вы желаете мне сообщить? — прищурился майор, когда они остались в кабинете вдвоем.

— Вам — ничего. У меня есть сведения для Верховного командования.

— Ух ты! — присвистнул хозяин кабинета. — Для Верховного? Не ниже? А майор Смерша вам не подойдет для откровений?

— Нет, — решительно отверг предложение финн. — Это не ваш уровень, товарищ майор. Полагаю, что у вас нет связи с Генеральным штабом. Сообщите хотя бы начальнику разведки фронта о том, что у вас в кабинете Тиму Неминен. Больше ничего делать не надо.

— В самом деле? — переспросил майор. — Только сообщить о вас начальнику разведки фронта? Не армии, не дивизии, а фронта?

— Да, — заволновался финн, — начальнику разведки фронта и только лично, а не через дежурного. Это очень важно!

— Да-с, — опечалился майор. — А ты, оказывается, фрукт еще тот. Перед тобой целый майор госбезопасности, а ты от него нос воротишь, разговаривать не желаешь.

— Я не ворочу нос, — возразил пленный. — У меня есть важные сведения, и мой долг доставить их как можно скорее по назначению.

— Это, что ли, твои ценные сведения? — Титор ткнул пером в сторону рюкзака.

— Так точно, товарищ майор. Звоните начальнику разведки фронта.

Майор звонить не спешил.

— Куда нам торопиться? Вы наш гость. Гость Смерша. Давайте сначала посмотрим, что у вас там в рюкзачке.

— Я запрещаю вам прикасаться к нему!

— Вы? — рассмеялся майор. — Запрещаете? Мне? А ну лицом к стене!

— Не открывайте рюкзак! Там совершенно секретные документы, к которым у вас нет допуска!

— А зачем мне допуск? — удивился майор, развязывая тесемки на рюкзаке. — Я тут сам себе допуск.

Некоторое время Титор под встревоженным взглядом пленного финна, который нагло игнорировал приказ повернуться к стене, выкладывал содержимое рюкзака на стол. На нем образовалось несколько толстых кип исписанной бумаги.

— Это что, все? — спросил пленного майор, на выбор просмотрев несколько листков.

— Все, — подтвердил пленный.

— А где карты? Где схемы? Где секретные приказы?

— У меня их не было.

— И вот этот ворох макулатуры вы называли ценными сведениями? — майор прошелся по кабинету и разочарованно посмотрел на пленного. — Я думал, вы действительно ценный «язык», а вы — пустое место. Завтра вас расстреляют как власовца.

Угроза нисколько не испугала финна.

— Тогда остается последнее, — вздохнул он. — Свяжитесь именно с вашим начальством.

— Без тебя бы я не догадался, — ехидно заметил майор и громко крикнул: — Конвой! Увести.

— Нет, не фронтовым! — пленный локтями отбивался от конвоя, желая договорить. — Сообщите оперативному дежурному НКВД СССР, что к вам пришел Тиму Неминен. Только пусть он отметит телефонограмму в журнале.

Написав рапорт на имя начальника Смерша фронта о том, что сего дня на участке Н-ской дивизии линию фронта перешел бывший власовец, и о том, что он, майор Титор, посчитал целесообразным расстрелять этого власовца перед строем для вящего укрепления воинской дисциплины, Руслан Каземирович задумался. То, что этот перебежчик козырял фамилиями фронтового начальства, не имело в глазах контрразведки никакого веса. И то, что он попросил позвонить в НКВД СССР, тоже было полной чушью. Не станет центральный аппарат обращать внимания на какого-то там перебежчика. Они к нам каждый день переползают. Но мысль хорошая. Стоит позвонить, напомнить о себе. Пусть начальство в Москве, проверяя журнал телефонограмм, лишний раз наткнется на его, Титора, фамилию. Еще раз прикинув возможные последствия, Руслан Каземирович позвонил на коммутатор, попросил соединить его с Москвой и назвал номер.

— Оперативный дежурный слушает.

— Примите телефонограмму, — напуская в голосе служебную озабоченность, попросил Титор.

— Диктуйте.

— Телефонограмма. В 3 часа 52 минуты 28 мая 1943 года в полосе Тридцать второй армии старшим уполномоченным Смерш майором Титором был задержан фашистский шпион и диверсант, назвавшийся Тиму Неминеном. Задержанный на допросе показал, что является агентом генерала Власова и заброшен в советский тыл для проведения диверсионно-разведывательных мероприятий.

— Все? — уточнил оперативный дежурный.

— Так точно.

— Принято.

«Неплохо! — похвалил себя Руслан Каземирович. — Можно сказать, что нигде даже не соврал. Действительно, задержал, действительно, в полосе Тридцать второй армии. И фамилия указана — майор Титор. А днем этого подлеца расстреляем перед строем…»

III

Ложиться спать уже не имело смысла — за окном рассвело. Руслан Каземирович достал папки с делами и принялся за свою привычную работу. Позавчера в дивизию пришло четыреста человек молодого пополнения, которое еще не успели распределить по полкам. Было бы очень полезно наглядно показать этим молодым и необстрелянным солдатам, что бывает за нарушение воинской дисциплины. Разъяснительную работу, конечно, никто не отменял, но вот если у них на глазах расстреляют несколько человек, то это будет куда понятней и запомнится не в пример крепче, чем задушевные беседы политруков.

«Значит, так, — рассуждал майор. — Допустим, часов в десять утра соберем трибунал. Нет. В десять, пожалуй, не соберем. Никогда не собирали. На десять назначим, а только в одиннадцать начнем. Сколько у нас там назначено к расстрелу? Семь? С этим финном — восемь. На каждого по пять минут — это уже сорок минут. Плюс полчаса на раскачку и проволочку. К полпервого с трибуналом управимся, а после обеда уже можно командовать построение молодого пополнения и производить экзекуцию».

От служебных дел его отвлек телефонный звонок. Примерно через час после того, как Титор отправил телефонограмму в Москву, ему из Смерша фронта позвонил приятель, тоже майор госбезопасности.

— Здорово, Каземирыч! Что у тебя там стряслось?

— Здорово, — скорее удивленно, чем обрадованно, ответил Титор. — Ничего не стряслось. Все по плану. А что должно было стрястись?

— Ну, не знаю, не знаю, — темнил приятель из фронтового звена. — Навел ты, братец, шухеру. У нас тут все на ушах стоят.

— А что такое? — забеспокоился майор.

— Там у тебя в каталажке сидит некий Тиму Неминен?

— A-а, этот, — сразу успокоился Титор. — Есть такой. Сволочь власовская. Ничего, мы его к обеду разменяем. Как и положено, с почетом, перед строем.

— Да не спеши ты никого «разменивать». Я, собственно, и звоню-то, чтоб тебя официально предупредить.

— О чем?

— Нам из Москвы пришел приказ, чтобы мы этого твоего финна были готовы туда передать. За ним уже самолет из Москвы вылетел. Так что береги его. Он, судя по всему, человек очень не простой. Ты на нем, кажется, можешь заработать или орден, или выговор. Так что готовь дырочку.

— Для ордена?

— Или для пули, — злорадно хихикнул приятель. — Я тебе сказал только то, что сам знаю. Пришел приказ отгрузить твоего финна. Самолет за ним послан от самого Лаврентий Палыча.

— От Берии? От самого?! — услышав имя своего бога, Титор оторвал седалище от стула и продолжил разговаривать в полупоклоне.

— Я не знаю, от самого или не от самого. Приказ отдан от его имени.

Как ни благоговел Руслан Каземирович при имени Берии, но, к чести его сказать, суетиться не стал. Он первым делом приказал привести задержанного финна к нему в кабинет и выставил возле него караул из четырех солдат, вооруженных карабинами. За все шесть часов, пока летел самолет из Москвы, он не перекинулся с Тиму Неминеном ни единым словом. Конвой тоже молчал, лишь время от времени солдаты отпрашивались на оправку.

Майор Титор сидел и гадал, какой именно орден ему вручат. Тем более что приятель недвусмысленно и с явной завистью в голосе посоветовал ему готовить дырочку. Красная Звезда — это само собой. Но он же не рядовой, не младший офицер, чтоб ему вручали Красную Звезду. Кто там ночью звонил с передовой? Лизин? Лейтенант, кажется? Вот и вручайте Красную Звезду лейтенанту, а ему, майору госбезопасности… Что? Красное Знамя у Титора уже есть. Еще в сорок втором, когда он был капитаном, ему вручили за организацию заградительных отрядов. Заслуженно, между прочим, вручили. Во многом благодаря именно этим самым заградотрядам удалось стабилизировать фронт. А Красную Звезду ему вручили в сорок первом, за истребление трусов и паникеров. Он со своей заградительной комендатурой отлавливал разрозненных и отставших красноармейцев, часть из них расстреливал на месте, а из остальных формировал маршевые роты и гнал их «вперед, на запад». Теперь — сорок третий. Победа не за горами. Война того и гляди кончится, а ему в этом году еще не давали ордена. И если уж говорить по совести, то орден Ленина он честно заслужил.

Майор уже представлял себя с третьим орденом на кителе, но человек предполагает, а Бог располагает. Ближе к вечеру послышался надрывный вой винтов тяжелого самолета, заходящего на посадку. Поняв, что прилетел тот самый борт из Москвы, майор, промаявшийся весь день, заполошно встрепенулся, не зная, что ему делать. То ли встречать московское начальство, то ли продолжать стеречь пленного. Решив, что начальство, пожалуй, не одобрит оставление важного финна без пригляда, Титор отослал на взлетку заранее приготовленную машину, а сам в тревоге и смятении остался ожидать встречи с высокими гостями в своем кабинете, задумчиво прогуливаясь от стены к стене. Тиму Неминен сидел на стуле возле другой стены между двух караульных. Еще двое караульных стояли напротив него с карабинами наперевес.

В кабинет ворвалось четверо решительных мужчин в форме полковников государственной безопасности. Титор вскочил, одернул китель, посмотрел на ряды орденов на полковничьих кителях и нервно икнул.

— Где он? — в один голос спросили все четверо, окружив хозяина кабинета.

— Вон там, — снова икнул Титор, робея от такого количества звездных орденоносцев из центрального аппарата НКВД. — У стеночки…

Полковники повернулись в ту сторону, куда показал глазами майор, и меж четырех здоровяков из комендантского взвода разглядели невысокого человека в очень грязной одежде, от которой отлетали засохшие корки грязи. Расшвыряв конвой, приезжие окружили сидящего финна.

— Товарищ Неминен? — уточнил ближайший к нему полковник.

— Да, — пленный поднял голову. — Я — Тиму Неминен.

От того, что майор Титор увидел дальше, у него по спине пошли мурашки и сделались колики в желудке.

Полковники подобрали животы, отдали честь и гаркнули:

— Здравия желаем, товарищ Неминен!

По мере дальнейшего стремительного развития событий майору становилось все хуже и хуже, а к концу стало уже совсем невмоготу.

— Здравствуйте, дорогой товарищ Неминен!

Все четверо подняли его, стали по очереди обнимать и тормошить, будто увидели старшего и безмерно любимого брата, который вернулся домой с долгих заработков на северах.

— Так вот вы какой, товарищ Неминен!

— Разрешите представиться? Полковник… — затем каждый из четверых отдавал этому финну честь, как генералу, и называл свою фамилию.

Проницательный Руслан Каземирович уже понял, что ничем хорошим их визит для него закончиться не может, никаким орденом тут не пахнет, и сейчас молился Богу, в которого не верил, прося Его о том, чтобы полковники скорее забрали с собой этого проклятого финна, сели в самолет и как можно скорее забыли о существовании в Смерше Тридцать второй армии майора госбезопасности Титора.

«Навязался, проклятый, на мою голову! — делая приятное лицо, думал майор. — А я его расстрелять хотел. Вот и расстрелял бы себе на погибель. Нет, есть Бог! Есть. Он все видит».

Закончив обнимать финна и представляться ему, полковники заторопились в дорогу:

— Для нас другой самолет до Москвы приготовлен? — будто невзначай спросил майора один из полковников.

— Так точно, товарищ полковник, — мысленно хваля себя за предусмотрительность и распорядительность, с облегчением в голосе подтвердил Руслан Каземирович. — Стоит с прогретыми моторами, готовый к взлету. И четыре истребителя сопровождения. А то, знаете, мало ли что.

— Ну, товарищи, давайте собираться, — предложил другой полковник.

Полковники повели своего драгоценного финна к двери, и Руслан Каземирович уже мысленно троекратно обмахнул себя крестным знамением, как финн остановился и задал неуместный вопрос:

— Товарищи! А как же мои вещи?

— Какие такие вещи? — остановились в дверях полковники.

— Со мной же рюкзак был с документами.

— Постойте-ка, — обратился к финну самый старший полковник. — Это те самые сведения, которые вы несли через линию фронта?

— Ну да! — признался проклятый финн, продавая майора Титора на корню. — Мне их в Стокгольме передали, а этот вот отобрал.

Все четверо московских гостей резво взялись за майора.

— Где рюкзак?

— Где документы?

— Вы досматривали рюкзак?

— Вы заглядывали в документы?

Вместо оторопевшего и потерявшего способность отвечать внятно майора ответил финн:

— При мне был рюкзак с документами. Всех, кто видел меня с момента перехода линии фронта, я предупреждал, чтобы они не дотрагивались до него. Никто до него не дотрагивался, кроме товарища майора. Товарища майора я тоже предупреждал, чтобы тот не лез в рюкзак и не смотрел в документы, но товарищ майор меня не послушал. Он все документы из рюкзака вывалил и перепутал листы. А они у меня там аккуратно были разложены. Листик к листику. Люди, значит, старались, укладывали, а товарищ майор…

Пленный не договорил.

— Где рюкзак, сука?! — восемь крепких рук с разных сторон вцепились в несчастного майора, и каждая рука потянула его в свою сторону.

— Где документы, тебя спрашивают?! — ревели четыре глотки, окончательно лишая жертву рассудка.

— Да вон они, — Неминен показал рукой в угол кабинета майора Титора.

Там и в самом деле был навален ворох листов бумаги, из-под которого выползали грязные лямки рюкзака.

— Эти? — уточнил один из полковников.

Финн утвердительно кивнул, и в ту же секунду для майора начался кошмар.

Все четверо стали таскать его за волосы, отвешивать оплеухи и наперебой задавать вопросы, которые привык задавать сам майор:

— Ты смотрел эти документы?!

— Тебя предупреждали, чтобы ты не открывал рюкзак?!

— В глаза смотреть, сука!

— Что ты успел там прочитать?!

— Кто надоумил тебя подглядывать в совершенно секретные документы?!

— Какие еще секретные документы тебя интересуют?!

— С какого момента ты работаешь на немецкую разведку?!

— Не отводить взгляд, падла!

И дальше в том же роде.

Руслан Каземирович хотел, собравши всю свою храбрость, спокойно объяснить, что произошло недоразумение, что он по роду службы, выполняя инструкции, открыл и досмотрел личные вещи задержанного, но ничего в них не понял. Он посчитал их пустой пачкотней и смахнул со стола в угол для того, чтобы сегодня вечером их вынес и сжег дневальный, когда он придет убирать в кабинете.

Все это Руслан Каземирович хотел пояснить спокойно и обстоятельно, чтобы указать полковникам на их очевидную ошибку, но сумел выдавить из себя только невразумительное мычание.

Один из полковников бросился к куче бумаге и стал укладывать листы в рюкзак, собирая их в пачки. Двое других стали помогать первому, заглядывая под стол и под стулья и подбирая отлетевшие листы.

Последний произнес официальным тоном:

— Майор Титор, вы арестованы. Для дачи показаний полетите с нами в Москву. Сдайте оружие.

Наконец все бумаги были аккуратно сложены обратно в рюкзак.

Один из полковников, не обращая внимания на то, что пачкает свой новый китель, бережно, как младенца, прижал рюкзак к себе и сказал оторопевшему майору:

— Ты пойми, паскуда, что даже мы не имеем права заглядывать в эти документы. Куда ты, свинья, свое грязное рыло сунул?

— Тебя предупреждал товарищ Неминен? — спросил другой. — Тогда руки за спину и на выход.

В самолете Титора и Неминена разделили. Арестованного майора оставили в хвосте под охраной двух полковников, а двое других провели финна ближе к кабине пилотов, где и усадили поудобнее. Полковник, который нес рюкзак, невзначай поставил его возле себя так, чтобы Неминен не смог до него дотянуться.

Когда взлетели, старший из полковников спросил:

— Товарищ Неминен, вы, наверное, кушать хотите, да?

Финн, казалось, растерялся.

— Так я это вроде третий день уже без еды.

— Сейчас организуем.

Один полковник резво открыл ножом большую банку американской тушенки и вместе с буханкой хлеба протянул финну.

— Угощайтесь, товарищ Неминен.

Второй сходил к пилотам и принес от них старую летную куртку, которую заботливо накинул на плечи Неминена.

Старший из полковников, видя, что финн в самом деле потерял много сил за последние дни, достал из внутреннего кармана плоскую фляжку из нержавейки.

— Хлебните вот этого, товарищ Неминен.

— Водка? — финн взял фляжку.

— Обижаете. Коньяк. Армянский. Пять лет выдержки.

Финн отхлебнул глоток и вернул фляжку. За неимением ложки тушенку пришлось есть с помощью ножа, которым открывали банку. Судя по ухватке, финн делал это не впервые. Полковники молча и с почтением смотрели, как финн уплетает «второй фронт». Между ними и финном с момента встречи установилась какая-то двойственность отношений. Полковники считали финна за большого начальника, а он принимал за начальников их. Поэтому обе стороны обращались друг к другу с подчеркнутым почтением.

Старший полковник посмотрел в хвост самолета на арестованного.

— Скотина, — сказал он, глядя на Титора. — Даже покормить человека не мог.

— Да уж, — согласился с ним второй полковник. — Сам-то вон какую рожу в тылу наел.

Справедливости ради надо заметить, что у самих полковников ряшки были ничуть не скромнее, чем у майора, да и служили они тоже не на переднем крае.

— Разрешите вопрос, товарищ Неминен? — спросил старший полковник, дождавшись, пока финн доест тушенку.

— Конечно, — разрешил финн.

— Ну а как там?.. — полковник подразумевал заграницу и нелегальную работу.

Финн его понял.

— Да нормально, в общем.

Желая лучше понять человека, которого им поручили доставить в Москву, полковник снова спросил:

— А трудно все же?

Финн пожал плечами.

— Да нет. Нормально.

— А как же они?.. Вы же — среди них? — имелись в виду враги, которыми был окружен нелегал.

— Нормально. Как вы, как я. Люди, в общем.

— И как же вы среди них? — допытывался полковник.

— Обыкновенно. Как учили, — снова пожал плечами финн.

— Может, еще глоточек? — полковник снова протянул фляжку.

— Можно, — согласился финн. — А вы со мной?

— Мне нельзя, — огорченно пояснил полковник. — Я на службе.

— Ну, тогда ваше здоровье.

IV

Ночь с 28 на 29 мая 1943 года. Лубянка.

Ленинградский проспект сменился улицей Горького, которая вывела машины на Манежную площадь. Из-за рогатки, преграждавшей проезд, вышел патрульный, сверкнул фонариком по передней машине и, увидев пропуск на лобовом стекле, вместе с напарником отодвинул преграду, давая проезд. Машины свернули налево и, проехав мимо огромного здания Госплана, вскоре оказались на площади Дзержинского. Обогнув по часовой стрелке памятник основателю ВЧК, обе машины подъехали не к центральному подъезду НКВД СССР, а свернули на боковую улицу и скоро уперлись в большие железные ворота со щитами и мечами на створках. Ворота распахнулись, и кортеж въехал на территорию внутренней тюрьмы НКВД СССР. ЗиСы остановились возле входа в здание. Их ожидал сотрудник в фуражке с синим околышем и мышиной форме с синими погонами, на которых были желтые полоски.

— Прошу вас, — полковник распахнул дверцу перед финном, который оторопел, не ожидая, что его привезут в тюрьму.

Возле входа встречающий их сотрудник уже отдавал распоряжения арестованному майору Титору:

— Руки за спину. По пути следования не разговаривать, сигналов не подавать. Распоряжения сотрудников выполнять неукоснительно. Вперед.

Финн тоже заложил руки за спину, но старший полковник посмотрел на него укоризненно.

— Да что вы, товарищ Неминен! Мы вас не для этого сюда привезли. Просто тюрьма — это единственное место в этом районе, где есть горячий душ. Вам надо привести себя в порядок. Мыло, мочалку, бритву вам принесут. Полотенце, извините, тюремное, а белье казенное, но новое. Прошу вас сюда, пожалуйста.

Они зашли внутрь, поднялись по лестнице с решетками над перилами, прошли по каким-то коридорам и остановились перед обыкновенной, ничем не примечательной дверью, выкрашенной белой краской. Возле двери стоял еще один сотрудник тюрьмы с такими же полосками на синих погонах, как и у первого.

— Вот что, сержант, — приказал полковник. — Сооруди-ка нам горячую воду, мыло, мочалку, бритву. Ну и на складе присмотри что-нибудь товарищу по размеру. Только приличное и чистое. Накладную на отпуск одежды выпиши на мое имя, я подпишу.

— Все сделаем, товарищ полковник, — доложил сержант и открыл дверь перед финном. — Проходите сюда, пожалуйста.

Через сорок минут возле той же двери в тюремный душ финна встретил только один полковник, который помог ему облачиться в принесенную сержантом одежду, явно из конфиската. У сержанта оказался наметанный глаз. По размеру пришелся не только летний легкий костюм с рубашкой, но и желтые американские ботинки.

— Прошу вас, товарищ Неминен, — пригласил полковник. — Вас ждут.

Они снова пошли по коридорам, то сворачивая, то прямо, но не через улицу, а из здания тюрьмы прямо в основное строение, выходящее окнами на площадь Дзержинского. Поднявшись на четвертый этаж полковник провел финна по ковровой дорожке до небольшой приемной перед кабинетом с двойной дверью, обитой дерматином. За письменным столом перед этой дверью сидел военный в погонах, вероятно адъютант.

— Нам назначено, — с порога заявил провожатый Неминена.

— Я предупрежден, — адъютант встал и предупредительно отворил створку. — Комиссар ждет вас.

Полковник пропустил финна вперед, сам зашел за ним следом, притворил дверь и доложил:

— Товарищ комиссар государственной безопасности, Тиму Неминен по вашему приказанию доставлен.

— Вот и славно, — из-за широкого письменного стола вышел довольно молодой человек в генеральском кителе и галифе с лампасами. — Очень рад вас видеть.

Человек протянул финну руку для рукопожатия.

— Все прошло нормально? — комиссар посмотрел на полковника.

— Так точно, товарищ комиссар, — подтвердил тот. — Вот только майор из местного Смерша покопался в личных вещах товарища Неминена.

Комиссар удивился:

— И в тех самых документах?

— Так точно, товарищ комиссар.

— Так он что?! Видел эти документы?! — протянул комиссар уже в полном изумлении.

— Товарищ комиссар, — стал оправдываться полковник. Он согласно инструкции стал досматривать личные вещи…

— Он уже расстрелян, этот ваш майор? — уточнил комиссар.

Полковник побледнел.

— Товарищ комиссар, мы…

— Я повторяю свой вопрос! Этот майор уже расстрелян?

— Мы поместили его в нашу тюрьму.

— Зачем вы его тащили с собой через три фронта? Вы что, на месте его не могли при попытке к бегству пристрелить?

— Но, товарищ комиссар, арестованный не пытался бежать…

— Ну, так пусть попытается, товарищ полковник! — отрезал комиссар. — До больших чинов доросли, орденов полную грудь нахватали, а думать не научились. Пока мы тут с товарищем Неминеном разговариваем, вы лично займитесь этим вопросом, а через пару часиков доложите мне, что этот ваш подопечный майор опасности больше не представляет.

Полковник кинулся выполнять приказание сердитого комиссара.

Впрочем, комиссар после ухода полковника сразу подобрел и улыбался теперь самой радушной и сердечной улыбкой:

— Здравствуйте еще раз, товарищ Неминен. Давно мечтал с вами познакомиться, — комиссар приоткрыл дверь и отдал адъютанту распоряжение: — Два чая с лимоном, пожалуйста, — будто извиняясь перед гостем, он виновато развел руками. — У нас тут не Европа, сами понимаете, но чай с лимоном для дорогих гостей в запасе держим. А может, коньячку?

— Нет, спасибо, товарищ генерал, — попробовал отказаться финн, заметно смущенный формой, погонами и лампасами гостеприимного хозяина кабинета.

— Комиссар, — поправил его хозяин. — Комиссар государственной безопасности Рукомойников. Не слыхали мою фамилию?

— От кого? — изумился финн.

— Ну, скажем, от вашего друга Штейна, — пояснил комиссар, исподволь следя за реакцией гостя. — Или от вашего бывшего начальника генерала Головина. Или вам и эти фамилии не знакомы? Ну, не бычтесь, не бычтесь так. Не знакомы, так не знакомы.

Вошел адъютант со стаканами в подстаканниках на подносе.

— А вот и наш чаек, — обрадовался Рукомойников. — Милости прошу к столу. Смелее, — видя, что гость не решается или не хочет садиться, комиссар подвел его к столу и усадил на стул. — Вот ваш чай.

— Товарищ комиссар, я…

— Знаю, знаю, — тоном провидца ответил Рукомойников на еще не заданный вопрос. — Вы хотели бы сообщить вашим друзьям о том, что успешно перешли линию фронта и благополучно прибыли в Москву.

— Да, и еще…

— Не беспокойтесь об этом. Я это сделал вместо вас, как только мне сообщили о телефонограмме с Карельского фронта, где сообщалось о вашем задержании. Ваши друзья осведомлены не только о том, что вы уже на родной земле, но и о вашем теперешнем местопребывании. Я вас немного успокоил?

— Немного — да.

Гость действительно стал не так напряжен.

— Ну, не мучьте же меня! Не держите в неведении, — в манере и в голосе комиссара появилась театральная наигранность. — Поведайте же о своих скитаниях! Расскажите, как вам удалось перейти линию фронта.

— Так я это… Товарищ генерал…

— Не имеете права распространяться, — понимающе улыбнулся Рукомойников.

— Так точно.

— Так у нас же не допрос, а так… доверительная беседа, — Рукомойников улыбнулся еще шире.

— Вербовочная? — уточнил гость.

— Разумеется, вербовочная, — комиссар обрадовался такой догадливости.

— Тогда я вам ничего не скажу.

Рукомойников откинулся на своем стуле, немного склонил голову набок и некоторое время оценивающе рассматривал финна. Тот как ни в чем не бывало отхлебывал чай из стакана.

— Будет вам дурака-то валять, — налюбовавшись своим гостем, посоветовал, наконец, комиссар. — Будет. Не в цирке. Вы что же, юноша, думаете, что я вас сейчас в застенок посажу и запущу «на конвейер»? А потом ликвидирую всех тех, кто с вами станет работать, добиваясь от вас правдивых и полных показаний? — комиссар неподдельно рассмеялся тем самым смехом, от которого у его подчиненных начинало сосать под ложечкой. — Помилуйте, батенька, — взмолился он. — Я так совсем без людей останусь!

— Ну и оставайтесь, — разрешил гость.

— А я с вами знаете, что сделаю? — комиссар выдержал паузу, нагнетая драматизма, и продолжил: — Я вам сам расскажу, кто вы и почему оказались в моем кабинете. Идет?

Гость безразлично пожал плечами, дескать, хозяин — барин, и Рукомойников начал сеанс ясновидения:

— Во-первых, никакой вы не Тиму, и никакой вы не Неминен, а капитан Генерального штаба Советской армии Николай Федорович Саранцев. И даже Саранцев — не настоящая ваша фамилия. Под этой фамилией вы состоите на учете в Главном управлении кадров. А родились вы с фамилией Осипов. Так?

— Ну, так, — нехотя согласился гость.

— О вашем существовании до сего дня знали только четыре человека в Советском Союзе. Я — пятый. Так?

— Так, — гость подтвердил и это.

— И поскольку вы человек неглупый, то, наверное, уже поняли, что раз я знаю, кто вы такой, и раз вы сидите в моем кабинете, а не в кабинете своего начальника, то у меня достаточно власти и полномочий.

— Ну, — без восторга хмыкнул Коля, — и что дальше?

— Пожалуйста, — согласился Рукомойников. — Будет вам и «дальше». Ровно четыре недели тому назад, первого мая, вы получили в Стокгольме от некоего господина… Кстати, вы не помните фамилию?

— Не помню.

— Штейна! — Рукомойников внезапно вспомнил сам. — Штейна Олега Николаевича. Первого мая вы получили от него много-много листов бумаги, — комиссар заговорщицки подмигнул Коле, снова исподволь фиксируя его реакцию. — Признавайтесь, сами-то в бумаги заглядывали?

— На кой они мне? — искренне изумился гость. — Мне принесли, сказали, что надо передать.

— Верно, — согласился комиссар госбезопасности. — Штейн вам сказал, что это очень важные сведения, которые должны быть переправлены на нашу сторону как можно скорее.

Коля согласно кивнул.

Рукомойников продолжил:

— Вы отписали своему шефу генералу Головину, — заметив, что гость нервно дернулся, Рукомойников повторил с нажимом: — Да, генерал-майору Головину о том, что располагаете документами по атомной тематике.

Коля кивнул еще раз.

Рукомойников шутя пожурил своего гостя:

— Небось еще и наябедничали на Олега Николаевича. Дескать, вот он, гад, в Стокгольме! Ату его, ребята! Было дело?

— Товарищ комиссар… — хотел оправдаться Коля.

— Да знаю, знаю, — махнул рукой комиссар. — Вы только исполняли свой долг, и дальше в том же духе. Я же не ругаю вас. Все вы правильно сделали, Николай Федорович. Штейн в ваших глазах был предателем и изменником Родины. Вы посчитали своей обязанностью информировать свое руководство о месте его пребывания. Я бы ругал вас скорее за то, что вы этого не сделали. Вы курите?

— Нет.

— А я — с вашего разрешения.

Рукомойников вытащил из коробки папиросу, чиркнул спичкой о коробок и с удовольствием закурил.

— Ваше руководство обозначило вам точку перехода линии фронта и примерную дислокацию немецких частей.

Коля промолчал в знак согласия.

— Место подобрали разумное. На участке Тридцать второй армии сейчас затишье. Гитлеровцы стягивают все силы в район Курска и Белгорода. Прошли-то хоть нормально?

— Нормально, товарищ комиссар. Вот только комары, да и жратва кончилась. Не рассчитал. Думал, скорее доберусь.

— Ничего. Главное, что вы живы. Так я продолжу?

— Продолжайте.

— Штейн вас проинструктировал, сказал, что если вам не удастся дать знать о своем переходе армейским разведорганам, то надо сделать так, чтобы это сообщение легло в суточную оперативную сводку НКВД. Так?

— Ну, так, — подтвердил Коля.

— Не нукайте, капитан, — одернул комиссар. — Мы не на ипподроме, а я не лошадь. Этот совет Штейна спас вам жизнь. Если бы я вовремя не подсуетился, то этот смершевец расстрелял бы вас, как бог свят.

— А что с ним?

— С кем? — не понял комиссар. — С Богом?

— Да нет, с майором. Вы его того?.. Прямо в тюрьме?

— Юноша, — вздохнул Рукомойников. — Штейн, конечно, говорил мне о вашем, так сказать, простодушии, но нельзя же быть до такой степени наивным! Вы забываете, что Москва на осадном положении. Комендантский час никто не отменял. Патрули стреляют без предупреждения. Утром найдут еще один труп, что из того? Их каждое утро находят. Никто даже и внимания не обратит. НКВД, то есть мы, станем устанавливать личность. Установим, какую следует. А майора Титора объявят дезертиром, и хрен, а не пенсию его семье, раз он такой дурак. И не жалейте вы его. Плюньте. Он вас расстрелять хотел, а вы… такой сердобольный.

— Да нет, товарищ комиссар, — стал оправдываться Коля. — Я ничего… Я так…

— Ну а раз «ничего», тогда продолжим. Вас зачем, собственно, в Стокгольм посылали, Николай Федорович?

— Я не буду отвечать на этот вопрос.

— Да и не отвечайте, — разрешил Рукомойников. — Как там, кстати, в Швеции, обстоят дела с горнорудной промышленностью? Вижу — смутились. Ну, не хотите, не отвечайте. Но хоть с судоходством-то у шведов все в порядке, а? Оп-па! Да что же вы так смутились-то, Николай Федорович? Дальше будем невинность разыгрывать или все-таки поговорим, как серьезные люди?

— Будем дальше разыгрывать, — стоял на своем Коля, хотя и понял, что попал не в тот вагон.

— Ага, — одобрил Рукомойников. — Вас бы в гестапо сдать, а не в НКВД. Пусть бы наши немецкие коллеги побились о вашу твердолобость. Ну а как поживает господин Валленштейн? Как здоровье фон Гетца? Или этих имен вы тоже не помните?

— Не помню, — сквозь зубы процедил Коля.

— Ну, прямо чистый большевик на допросе! — восхищенно всплеснул руками комиссар. — Хоть картину с него пиши маслом. А давайте-ка, батенька, вспомним прошлую весну. Чем вы год назад занимались? Что? Память отшибло? Я вам амнезию-то враз вылечу. Год назад вы с Валленштейном на пару ездили в Рейх освобождать евреев и освободили их. А с немецким подполковником фон Гетцем чаи в вашей мастерской в Стокгольме распивали. Вспомнили? Вижу, что вспомнили. А какие разговоры разговаривали, не помните? О чем толковали, хрустя сушками за чаем? Не о мире ли с Германией, а? Не о роспуске ли Коминтерна? То-то же, дорогой ты мой товарищ Неминен. Сидишь ты у меня тут в кабинете, в тишине, в покое. Я с тобой беседу веду доверительную, задушевную, а ты уже себе три расстрельных приговора выслужил. Если ты и дальше будешь из себя гимназистку разыгрывать, то я к тебе всякий интерес потеряю и отдам тебя военному трибуналу.

— Что вы от меня хотите?

— Вот это уже другой разговор, — обрадовался Рукомойников и снова превратился из сурового чекиста в добродушного и гостеприимного хозяина. — Для начала я хочу, чтобы ты меня дослушал до конца.

— Хорошо, — кивнул Коля. — Я буду слушать.

— Тебе не показалось странным, что, получив приказ вернуться домой, Штейн предпочел исчезнуть? Ведь и в самом деле странно! Образцовый офицер, кадровый разведчик-виртуоз, вместо того, чтобы вернуться домой, где его ждала заслуженная награда, бежит к нашим заклятым союзникам.

— Я не знаю, почему он так поступил.

— А я тебе подскажу. После того как ваша основная миссия в Стокгольме провалилась, вы оба стали не нужны Головину. Вспомни, сначала был приказ, отзывающий вас обоих, а потом, после побега Штейна, приказ в отношении тебя отменили и приказали оставаться на месте.

— Да, — согласился Коля. — Все так и было.

— А ты не задумывался, что этим бегством Штейн спас не только свою жизнь, но и твою?

— Почему это — мою? Он шкуру свою спасал.

— Да потому, что устранять вас одного, Николай Федорович, пока Штейн действует в Европе, не имело никакого смысла! Что же вы такой непонятливый-то?! Вы ведь до сих пор считаете Штейна предателем, так?

— А кто он еще есть?

— То есть, то, что человек не растворился в воздухе, а пришел к вам в мастерскую — это для вас ничего не значит? То, что человек, ничего не требуя для себя, принес для Советского Союза документы, за которые Соединенные Штаты готовы платить миллионы долларов, это вам ни о чем не говорит? То, что человек, даже преследуемый своим начальством, даже подвергаясь смертельной опасности, продолжал все это время оставаться настоящим большевиком и разведчиком — об этом вы даже не догадывались?

— Так Штейн?.. — до Коли наконец стало доходить, что его старший товарищ и учитель Штейн никого не предавал.

— Да, — подтвердил его догадку Рукомойников, — Олег Николаевич никогда не изменял долгу и присяге. Так вы еще хотите встретиться с генералом Головиным?

— Конечно, — почти радостно ответил Коля. — Я обязан доложить ему о прибытии.

Рукомойников снова откинулся на стуле и снова стал рассматривать своего гостя, склонив голову набок.

— Знаете, Николай Федорович, — с печалью в голосе произнес он. — Штейн довольно подробно рассказывал о вас, начиная с тридцать девятого года, с Финской войны. Зная вас с его слов, я нисколько не беспокоился о том, что вы благополучно перейдете линию фронта. Но теперь я вижу, что Олег Николаевич сильно преувеличил ваши мыслительные способности. Извините меня, но вы — полный и безнадежный идиот!

Комиссар вдавил кнопку электрического звонка. На пороге появился адъютант.

— Есть новости? — спросил Рукомойников.

— Так точно, товарищ комиссар. Докладывали из тюрьмы, что майор Титор только что повесился в камере.

— Хорошо, — одобрил комиссар и кивнул на Колю. — Документы на товарища готовы?

— Так точно. Разрешите?

— Давай.

Адъютант положил перед комиссаром тонкую папочку из плотного картона и вышел из кабинета. Рукомойников небрежно, мизинцем открыл папку, достал два листка бумаги с машинописным текстом, прочитал их и протянул Коле.

— Что это? — спросил Коля, принимая бумаги.

Рукомойников ответил устало и отчасти даже нехотя:

— Приказ, подписанный Лаврентием Павловичем, о присвоении вам специального звания «майор государственной безопасности» и представление в Верховный Совет СССР о присвоении вам звания Героя Советского Союза за вклад в разработку атомного оружия.

V

2 июня 1943 года. Стокгольм, посольство САСШ.

— Well done! — Даллес прохаживался по кабинету, держа в руке неприкуренную трубку. — Очень хорошая работа, Олег. Меньше, чем за год, вам одному удалось достичь большего, чем всей нашей европейской резидентуре за тот же срок.

Даллес прибыл в Швецию специально для встречи со Штейном, и Олег Николаевич более трех часов докладывал своему новому боссу положение дел. Никакие шифровки, никакие письменные отчеты не могли заменить живого общения. Для построения дальнейшего сотрудничества с русским перебежчиком Даллесу была необходима личная беседа. Придраться к работе Штейна было нельзя, но полного и абсолютного доверия в его глазах этот русский еще не заслужил.

— В Вашингтоне высоко оценили добытые вами документы по атомной тематике. И Гейдельбергский университет, и профессор Рикард — это все очень перспективно. Печально, что вы не уберегли профессора. На его приезд в Штаты многие возлагали большие надежды.

— Позвольте, Ален! — стал оправдываться Штейн. — Но ведь это была именно ваша идея — повременить с вывозом профессора. Я вам давно предлагал вывезти Рикарда в Штаты. Мне, кстати, это было бы даже выгодно, потому что отпала бы необходимость приезжать в Рейх для встреч с ним.

— Никто вас не винит, Олег. Просто все сложилось так, как сложилось. Кто же мог предположить, что у такого здоровяка, как профессор Рикард, окажется аллергия на аспирин? Редчайший случай, вы не находите?

— Я не знаю подробностей его смерти.

— Нелепый случай! Никогда не болевший профессор попытался вылечить банальную простуду обыкновенным аспирином, купленным в ближайшей аптеке, и в результате аллергии на препарат скончался от отека легких. Один случай на миллион. Можно было бы предположить происки наследников, которые решили ускорить получение наследства, узнав о возможном отъезде богатого родственника за океан. Но Рикарда сложно было назвать богатым человеком. Его могли отравить аптекари из СС, но он был неинтересен для немцев. Немецкое руководство просто не понимало важности его работ и даже лишило его кафедры в университете. Немцам гораздо выгоднее было загрузить профессора работой, создать ему условия, позволить самому подобрать персонал, чем убивать его. У меня только две версии относительно причин его смерти. Либо в наши дела вмешалась некая таинственная третья сила, либо действительно произошел тот курьезный и нелепый случай, который вторгается иногда в самые стройные расчеты и путает всю игру.

Штейн промолчал. Он был непричастен к смерти профессора. Когда тот в теплой Германии солнечной весной внезапно и случайно подхватил простуду, Олег Николаевич уже две недели как вернулся в Стокгольм. Олег Николаевич был непричастен к этой смерти настолько, что лицам, желающим доказать обратное, пришлось бы очень сильно потрудиться для опровержения его алиби. Поэтому Штейн напустил на себя выражение лица, которое, приличествуя случаю, должно было сказать Даллесу: «Да, все это очень прискорбно. Но такова жизнь. Все мы смертны».

— Олег, ускорьте, пожалуйста, работу по розыску перспективных европейских ученых и переправке их в Америку, Даллес положил перед Штейном два машинописных листа. — Вот еще тридцать две фамилии, которые интересуют нас в первую очередь.

— Хорошо, Ален, я займусь этим немедленно.

Даллес одобрительно посмотрел на Штейна:

— Ну, хватит на сегодня о печальном. Давайте поговорим о хорошем. Во-первых, президент Рузвельт прислушался к моим настоятельным просьбам и подписал приказ о присвоении вам звания полковника американской армии. Теперь ваше будущее в Штатах можно считать обеспеченным — пенсия и все такое. Не благодарите, это еще не все.

— Не все? — Штейн не стал скрывать того, что новость была для него приятной. Устранялась двойственность его положения.

— Я думаю, что хороший отдых на теплом пляже вам бы не помешал. Я согласовал со своим руководством, что после выполнения одного задания вы получите три недели отдыха в Штатах. Вам, кстати, самому будет интересно и полезно познакомиться с вашей новой родиной. Выполните срочное задание и полетите греться во Флориду.

Штейн не стал спрашивать, что это будет за задания, ожидая, что Даллес сам знает, когда лучше начать разговор.

Даллес откладывать не стал.

— Из вашего доклада, Олег, я понял, что вам удалось связаться с представителями норвежского движения Сопротивления и установить с ними самые тесные контакты? — Штейн утвердительно кивнул. — Насколько я понял, вам удалось объединить разрозненные группы патриотов в цельную организацию, управляемую из одного центра, — Штейн кивнул второй раз. — По документам и по вашим отчетам выходит, что норвежское движение Сопротивления располагает достаточным количеством оружия и боеприпасов. Запас оружия создавался не только из наших поставок по вашим заявкам. Со стороны англичан тоже была поддержка.

— Я докладывал вам о каждом факте приема оружия со стороны моря и о ввозе оружия из Швеции. Я, разумеется, учитываю только те заявки, которые исходили от меня. Если потребуется, я готов отчитаться за каждый ствол.

— Не потребуется. Я и без того убежден, что вопрос учета оружия у вас поставлен надлежащим образом.

Даллес прервался и стал раскуривать трубку. Делал он это достаточно долго для того, чтобы позволить Штейну собраться с мыслями, но тот все никак не мог понять, куда клонит его шеф.

— У вас должен был образоваться запас оружия и боеприпасов, достаточный для организации и ведения общевойскового боя, — продолжил Даллес, выпустив дым.

Штейну не удалось скрыть своего удивления. Одно дело — ввозить оружие в страну для далеких и туманных целей, складировать его в тайниках и схронах, другое — используя накопленное оружие, организовать открытое вооруженное выступление. И не просто вывести людей на улицу побряцать оружием, а вступить в самый настоящий бой с регулярными армейскими частями. Тут одного оружия недостаточно. Тут требуется еще подготовить и обучить людей, отработать слаженность действий каждого бойца в отдельности и в составе подразделения, закрепить порядок взаимодействия между подразделениями. Такая слаженность достигается только на полевых учениях и не за одну неделю. Проведение даже батальонных учений в оккупированной стране граничило бы с безрассудством.

— Мне до сих пор никто не ставил такой задачи, — ответил он. — Более того, меня даже не ориентировали на возможность самой такой задачи в будущем. Но если командование считает, что норвежское движение Сопротивления должно открыто выступить против частей вермахта и СС, расквартированных на территории Норвегии… — Внезапная догадка осенила Штейна: — Я вас правильно понял, Ален?! Англо-американские войска планируют открыть второй фронт и высадиться в Норвегии?

— Нет, — опроверг догадку Даллес. — В этом нет никакого смысла. Мы с вами обсуждали это. Ситуация в России еще не ясна. Понятно, что Гитлер увяз в ней, как в трясине, которая с каждым днем засасывает его все глубже и глубже. Пусть сначала наши русские союзники перемелют все лучшие части вермахта и СС. А вот когда большевики выйдут на границу Германии, когда Гитлеру для обороны своих рубежей от славяно-монгольских орд потребуется ставить под ружье сопливых мальчишек и дряхлых стариков, тогда и только тогда мы сможем войти в Берлин с черного хода, не подвергая лишнему риску наших бравых парней из Оклахомы и Арканзаса.

— Так второй фронт в этом году открыт не будет?

— А какой в нем смысл? — повторил еще раз Даллес. — Я не думаю, что и в следующем году появятся предпосылки для нашей высадки в Европе. Кроме того, вы упускаете из виду, что нашим парням на Тихом океане приходится воевать на огромной территории. Площадь театра военных действий превышает территорию самих САСШ в одиннадцать раз! Я не думаю, что президент Рузвельт решится распылить силы и высадить в Европе полнокровную армию для помощи большевикам. Разве только пятидесятитысячный корпус… Но это должно произойти в самом конце.

— Для чего же тогда понадобилось вооруженное выступление норвежского Сопротивления? Я понимаю, что если бы целью такого выступления было занятие и удержание плацдармов для крупномасштабной высадки союзного десанта…

— Тут большая политика, дорогой Олег. Рузвельту и Черчиллю с каждой неделей все труднее объяснять кремлевскому дядюшке Джо причины своих проволочек с открытием второго фронта. Черчилль имел неосторожность пообещать высадку союзников в Европе еще в прошлом году. Год прошел. Фронта нет. Русские справедливо высказывают свое недоумение президенту и премьер-министру. С точки зрения элементарной человеческой порядочности русские были вправе рассчитывать на открытие такого фронта еще в прошлом году. Но с точки зрения политики… Вы поняли меня?

— Я понял вас, Ален.

— Вот и отлично. Сегодня кажется ясным, что определилась основная цель Гитлера на Восточном фронте на летнюю кампанию сорок третьего года. Он хочет взять реванш за зимнее поражение на юге и устроить большевикам Сталинград наоборот, то есть поймать в котел полуторамиллионную группировку русских в районе Курского выступа. Нас устроит любой исход этой кампании. Если Гитлеру удастся реализовать свои планы, это будет означать только то, что агония Рейха продлится еще на пару лет, так как в экономическом отношении война им уже проиграна. Если Советам удастся сломить Гитлеру голову на этом Курском выступе, то это будет означать, что Советы приблизят нашу общую победу на те же пару лет. Уже сегодня можно предсказывать, что битва на Востоке будет жаркой. По своему накалу она превзойдет всякие человеческие возможности. Вполне вероятно, что победу в будущем грандиозном сражении добудет последний свежий батальон, введенный в действие. Гитлер уже ослабил свою группировку в Северной Африке, латая дыры, полученные под Сталинградом. Наверняка сейчас в немецких штабах подсчитывают собственные силы до последней роты. Если та дивизия вермахта и та бригада СС, которые дислоцируются сейчас в Норвегии, останутся на своих местах и не будут переброшены в район Курска, то тем самым мы поможем нашим русским друзьям, вашим соотечественникам. С другой стороны, Сталин вынужден будет на некоторое время смягчить тот тон, которым он предъявляет претензии президенту Рузвельту и премьер-министру Черчиллю.

— И вы полагаете, что гражданские люди, которые пошли в Сопротивление, будут в состоянии что-либо противопоставить регулярным немецким частям в открытом бою? — усмехнулся Штейн.

— Нет, — рассудительно ответил Даллес. — Я так не думаю. Но Норвегия и ее порты жизненно необходимы Германии. Если Гитлер увидит даже мнимую угрозу своим интересам в Норвегии, то он, пожалуй, не только не стронет имеющиеся там войска с места, но и усилит гарнизоны. Поэтому, если вам удастся организовать серьезное вооруженное нападение на один из норвежских портов, то тем самым вы окажете косвенную поддержку своим соотечественникам.

— Я все понял, Ален. Каким временем я располагаю?

— Малым. Недели три. От силы — месяц. Мы, к сожалению, не знаем точной даты начала немецкого наступления на Востоке.

Во время разговора Даллес прохаживался по кабинету, останавливаясь у окна и снова начиная ходить. Штейн уже освоил американскую бесцеремонность и, не смущаясь присутствием старшего, продолжал спокойно сидеть в кресле. Потом и Даллес сел в другое кресло и стал заканчивать разговор. Ему нравился этот русский, особенно методы его работы. Будь этот русский малость похитрее, он мог бы хорошо заработать на тех материалах, которые добывал в Германии и отдавал американцам бесплатно, лишь из одного желания утвердиться в глазах своего нового руководства. Если русскому удастся обозначить в немецком тылу нечто, похожее на народное восстание, то акции Даллеса в президентской администрации сильно возрастут. При этом возрастет и авторитет той секретной службы, которую Даллес, с благословения президента Рузвельта, уже второй год создает в Европе. Именно от этой организации во многом будет зависеть вид политической карты после победы над фашизмом.

— Я не все вам сказал, Олег. Поймите меня верно — я не могу раскрывать вам всех карт. У нас с вами есть влиятельные противники в Конгрессе. Я по-хорошему завидую Сталину. Он один может практически бесконтрольно распоряжаться всеми ресурсами своей страны, вести дела по своему усмотрению. Президент Рузвельт лишен такой возможности. Его расходы на войну, в том числе и на ту войну, которую в Европе ведем мы с вами, контролируются Конгрессом. Многие конгрессмены имеют крепкие связи с немецким капиталом, и не в их интересах нанесение ущерба немецкой экономике. А такой ущерб неминуем при бомбардировках промышленных центров. Если в результате акции по захвату порта возникнет общественный резонанс — а он обязательно возникнет, если вам удастся захватить и удержать в течение нескольких часов хотя бы один порт — то эта операция станет оправданием деятельности всей нашей организации в Европе на очень долгий срок.

— Не беспокойтесь, Ален. Мы с моими друзьями постараемся пошуметь так, чтобы нас услышали во всем мире.

— Ну и последнее, пожалуй, — Даллес выколотил золу из трубки в пепельницу, будто подводя итог их беседы, и повторил в задумчивости: — Пожалуй, последнее. Война идет своим чередом. Каждый день войны приближает нас к миру, уж извините меня за патетику. Уже сегодня нам следует задуматься о первом дне мира. Когда смолкнут пушки и на самолеты накинут чехлы, люди тех стран, которые сегодня оккупированы Гитлером, задумаются о том, по какому пути им идти дальше. Коммунистические идеи все больше захватывают умы. Не стану скрывать от вас, не только в нищих Албании и Югославии, но и в благополучных буржуазных странах, таких, например, как Франция и Италия, левые настроения охватывают все более широкие массы. Если Гитлер продержится у власти еще хотя бы пару лет, а Советы будут и дальше одерживать победы одну за другой, то к концу войны половина Европы может оказаться под коммунистическим влиянием. Этого допустить никак нельзя. Я прошу вас, Олег, сосредоточиться на Скандинавии. Это будет не так трудно, как может показаться. Во-первых, сразу же отпадают Швеция и Исландия, так как их политическое устройство после войны гарантированно останется неизменным. Финляндия находится в сфере интересов англичан, и нам будет не с руки активно вмешиваться в отношения между сэром Уинстоном и господином Маннергеймом. Остаются Норвегия и Дания. Необходимо подобрать людей, известных и уважаемых в этих странах, с тем прицелом, чтобы после краха гитлеровского режима они смогли сформировать в своих странах демократические правительства, ориентированные в своей политике на Вашингтон, а не на Москву. В первую очередь необходимо подобрать кандидатуры на посты премьер-министра, министров иностранных и внутренних дел. Еще до того, как кончится война, целесообразно связать в общественном сознании их имена с движением Сопротивления, а для придания веса самому Сопротивлению надо вовлечь в него видных ученых и деятелей культуры. Разумеется, не подвергая их опасности. Достаточно будет того, чтобы они не запятнали себя открытым сотрудничеством с фашистами. А после войны пресса задним числом придумает им героические биографии и распишет их неоценимый вклад в освобождение от оккупации. Вы понимаете меня?

Штейн понял.

— Если я не ошибаюсь, речь идет о фактическом формировании проамериканских правительств и предварительном подборе персонального состава кабинетов.

— Именно, — подтвердил Даллес. — В Лондоне сейчас находятся девять правительств в изгнании. Знаете, все эти недобитые поляки и сбежавшие короли. Практического значения они сейчас пока не имеют, но как знать. Если после установления мира Лондон решит вывести их на политическую арену как легитимную власть в своих странах… Чтобы нивелировать усилия Лондона, мы должны представить свои кандидатуры. Но прежде чем выводить их на сцену, под лучи юпитеров и софитов, мы должны заранее позаботиться о политическом багаже этих персон. В первый день мира оценка любого политика будет начинаться с вопроса о том, что он сделал для освобождения своей страны. Вот поэтому курируемое вами движение Сопротивления и должно стать нашей козырной картой. Ради того, чтобы привести к власти удобное нам правительство, Конгресс пойдет на любые ассигнования.

В этот же день Даллес покинул Стокгольм.

На прощание он еще раз напутствовал Штейна:

— Олег, нам очень важно оправдать перед Конгрессом свое присутствие в Европе. Отнесетесь к этому со всей серьезностью. И еще… Я не должен был вам этого говорить. Примерно через месяц планируется высадка нашего экспедиционного корпуса на юге Европы. Немного шума на севере поможет отвлечь внимание немцев.

В ответ Штейн пообещал устроить маленькую, но шумную войну.

VI

Любое наступательное действие начинается с разведки и рекогносцировки. Штейн разложил на столе карту Норвегии и стал намечать объект атаки патриотов из движения Сопротивления. На самом севере страны находился важный порт Киркенес. Там базировались немецкие подводные лодки, которые перехватывали английские караваны PQ, шедшие в Архангельск. Если бы удалось захватить Киркенес и удержать его несколько часов, а заодно потопить стоявшие у причальных стенок субмарины и взорвать портовое оборудование, то это наделало бы много шуму. Сотни английских моряков, идущих в караванах на Архангельск, были бы очень благодарны за такой налет. А уж какую помощь советскому Карельскому фронту оказал бы захват Киркенеса…

Было только три обстоятельства, препятствующих осуществлению столь грандиозного и смелого замысла.

Во-первых, Киркенес находился далеко за Полярным кругом, и это осложняло ведение боевых действий. Сейчас лето, а значит — долгий полярный день. Темное время суток практически отсутствует, скрытно изготовиться для атаки не получится, как ни маскируйся. Несколько сотен людей не положишь в карман, чтобы незаметно пронести их в город. Немцы непременно заметят и подготовятся к отражению.

Во-вторых, Киркенес удален от центра Норвегии на тысячу километров, а это значит, что в отведенные сроки подготовить операцию не удастся. Вот если бы месяца три, то можно было бы попробовать…

И, наконец, в-третьих, в Киркенесе стоял штаб и тыловые части немецкой Двадцатой горной армии. Немцы — не скандинавы. Они воюют грамотно и упорно. Двадцатая армия два года успешно ведет бои в Заполярье. Нечего надеяться на то, чтобы штаб своей армии был оставлен без должного прикрытия. Кроме сухопутных частей порт прикрывают части флота. Этот Киркенес можно не взять, даже располагая полнокровной кадровой дивизией. Что уж тут говорить о дилетантах-партизанах!

Киркенес, как цель маленькой, но шумной войны, отпадал. Штейн повздыхал еще пару минут над картой и поставил цветным карандашом большой жирный крест на этом городе.

Но раз задача поставлена, то придется ее выполнять и определить иной объект для нападения. Штейн взял циркуль и провел окружность с центром в Осло. Ее радиус составлял триста километров. На этом расстоянии от Осло Штейну было нечего искать. На отражение атаки и подавление вооруженного выступления подкрепление из столицы придет через считанные часы. Малочисленность и плохую полевую выучу повстанцев необходимо было уравнять отдаленностью от центра самого места проведения диверсионной акции. Надо было найти такой порт, к малочисленному гарнизону которого не скоро доберется подмога.

Штейн раздвинул циркуль чуть шире и провел вторую окружность с радиусом в шестьсот километров. Дальше этого расстояния отъезжать от Осло смысла не было, иначе все крохи времени, отпущенного на подготовку, можно растратить на разъезды. Между двумя окружностями на западном побережье Норвегии находилось несколько симпатичных портов, самым привлекательным из которых был Тронхейм, расположенный в глубоком фиорде. Фиорд, шоссе, железная дорога, промышленные предприятия — все это делало Тронхейм чрезвычайно интересным объектом для диверсии…

Были подсчитаны все наличные средства, оружие, подвижной состав для переброски «войск» и определен объект нападения. Теперь Штейну оставалось только подумать о том, кто это самое нападение осуществит, и составить списки личного состава патриотов.

Гитлер ввел войска в Данию и Норвегию в один день — 9 апреля 1940 года. Он, кажется, вообще не разделял эти государства, которые чуть больше сотни лет назад действительно составляли одно целое и только в 1814 году разъединились. Оккупация Норвегии и Дании стала ответом Гитлера на совершенно дикий, с точки зрения дипломатии, ультиматум англичан. Англичане и французы набрались наглости заявить норвежскому правительству, что намерены заминировать его территориальные воды и начать топить торговые суда, если Норвегия не прекратит поставку руды Германии. Суверенная, но слабая в военном отношении Норвегия не могла противостоять натиску двух сильнейших стран Европы и принуждена была бы капитулировать еще до объявления войны, но Гитлер пришел ей на помощь и ввел свои войска. Уже утром 10 апреля 1940 года, то есть через сутки с того момента, как германские войска пересекли границу, король Дании обратился к своему народу с призывом признать новое правительство. С приходом нацистов в Дании не изменилось ничего. Король продолжал восседать на своем троне, а «немецкое» правительство состояло сплошь из коренных датчан. Норвегия сдалась чуть позже, но уже с первого дня вторжения немецкие самолеты взлетали с норвежских аэродромов. Не столь мужественный норвежский король дал деру на туманный Альбион, где возглавил очередное правительство в изгнании, а в Норвегии после его бегства тоже не изменилось ничего, как и в Дании. Правительство этой страны возглавил Квислинг — норвежец.

Каждая страна-агрессор, захватившая другое государство, имела безусловное право развешивать свои флаги в этой стране. Так и произошло в Норвегии. Немцы вывесили красные флаги со свастикой над правительственными учреждениями. Каждая страна-оккупант имела полное право контролировать в оккупированном государстве общественную жизнь, военные и экономические вопросы, не говоря уже о политике. И немецкие комиссары контролировали деятельность правительства Квислинга и норвежских общественных институтов.

Разумеется, нашлись недовольные, причем немало — несколько тысяч. Так что из того?

В любом государстве, во все времена и при любом строе всегда были, есть и будут люди, недовольные существующим положением вещей. Обсыпь их золотом — скажут, что оно не той пробы, и будут снова недовольны. Стоит только удовлетворить одних, как моментально станут недовольными другие и третьи. Почему это им все, а нам ничего?! В результате количество недовольных только увеличится. В условиях существующей объективной реальности, то есть земной атмосферы и всемирного тяготения, а не Царствия Небесного, удовлетворить запросы и претензии всех и каждого не представляется возможным. Более того, в государстве все могут быть недовольны сегодняшней жизнью и своим положением в обществе. Государство вообще может состоять из одних недовольных, но от этого оно не рассыплется. Каждый гражданин такого государства будет недоволен соседями, правительством, начальником, зарплатой, но государство будет благополучно существовать и дальше даже при условии полного недовольства всех своих граждан.

Да, конечно, в том, что твое государство от кого-то зависит, приятного мало. Но Норвегия в 1940 году была перед выбором. Либо ее захватят англичане, либо она ляжет под Гитлера. Норвежцы решили, что немцы им все-таки ближе. Вся фашистская идеология строилась на расовой теории деления людей на арийцев и недочеловеков. Арийцы должны были стяжать себе власть над миром, а всем остальным, кому позволят остаться в живых, надлежало превратиться в илотов. Эта примитивная идеология определяла и внешнюю политику гитлеровской Германии — такую же бесхитростную. Государства, населенные недочеловеками, зачислялись в разряд врагов и подлежали захвату, а население — порабощению в пользу немцев. Славянские народы были отнесены именно к унтерменшам, а посему захваченной Польше было отказано в праве на собственную государственность. Часть Польши, отошедшая к Германии, была превращена в генерал-губернаторство с немецкой администрацией, государственным языком на этой территории стал немецкий, а преподавание на родном польском велось только до четвертого класса.

Норвежцам было с чем сравнивать свое собственное положение. Гитлер объявил норвежский народ родственным немецкому. А разве можно некрасиво поступать с родственниками? Норвегии и Дании оставили прежнее государственное устройство и общественные организации, не противоречащие нацистскому режиму. Что до того, если большая часть этих организаций была явно нацистского толка? Нацизм был популярен в Норвегии еще до вторжения Гитлера, а национал-социалистическая партия Норвегии являлась одной из самых влиятельных в стране. Норвегия ждала Гитлера, и он пришел. Не мог не прийти.

Штейн все это знал очень хорошо. Он понимал, что несколько десятков либерально настроенных деятелей науки и культуры, которые фрондировали по отношению к Гитлеру, — это не те люди, которых можно поднять в атаку. Одно дело — витийствовать в гостиных, другое — с риском для жизни действовать оружием на поле боя. Все эти свободно мыслящие адвокаты, учителя, врачи и инженеры — суть безобидные для гитлеровского режима болтуны и не более того. Норвежское движение Сопротивления в действительности существовало лишь в оптимистичных отчетах Штейна. Американская администрация давала оценку боевой мощи Движения лишь с его слов. Получив от Даллеса задание курировать движение Сопротивления и обнаружив полную неготовность и нежелание норвежцев выступать против Гитлера, Штейн стал втирать очки Даллесу фантастическими отчетами со списками вымышленных участников подполья. Даллес, очарованный ловким очковтирательством Олега Николаевича, невольно дезориентировал президента Рузвельта. Политики и военные, сидящие по ту сторону океана, действительно могли посчитать, что за последний год в Норвегии создано сильное и разветвленное антифашистское подполье. На существование этого подполья выделялись деньги, для его усиления переправлялось оружие. Теперь от этого подполья требовали реальных дел для подтверждения своего существования и оправдания расходов.

Еще раз тщательно все проанализировав, подсчитав наличные силы и трезво оценив обстановку, Штейн принял решение произвести атаку, захват и удержание порта в Тронхейме в одиночку.

Один он не привлечет ничьего внимания. Один он ни в ком не вызовет подозрения. Один он незамеченным займет удобную позицию для атаки. В конце концов никто преждевременно не проболтается о готовящемся штурме порта, потому что, кроме него, о нем никто не будет знать.

VII

9 июня 1943 года.

Подполковник Конрад фон Гетц попал в число тех избранных, кому фюрер германской нации пожелал вручить награду лично. Восьми героям было приказано еще затемно прибыть на аэродром Темпельхоф, куда за ними прибудет самолет из ставки фюрера. В назначенный час возле аэродромного контрольно-диспетчерского пункта собрались эти люди в парадной форме. Они не без любопытства посматривали друг на друга, не решаясь нарушить торжественность предстоящего момента мимолетным разговором. Конрад осмотрел своих сегодняшних спутников — фрегаттен-капитан из кригсмарине, три пехотных офицера, один офицер-танкист и гауптшарфюрер из диверсионных частей СС. Самым старшим по званию был генерал из штаба Манштейна. Все они за доблестную службу Рейху награждались Рыцарскими Железными крестами и с вожделением поглядывали на тот, который висел на ленте поверх форменного галстука фон Гетца. Свой крест фон Гетц заслужил давно, около двух лет назад, еще за Смоленское сражение. Сегодня фюрер вручит ему дубовые листья к кресту за бои за Сталинград и за побег из русского плена.

Видя друг друга впервые, военные, приглашенные на аудиенцию к фюреру, держались сдержанно, пожалуй, даже скованно. Никто не обратился к другому ни с одним вопросом, все только покуривали и тайком изредка поглядывали на часы в ожидании вылета. Никто не хотел растрачивать лелеемое в душе предвкушение на обычные разговоры.

Около шести утра мимо них прошли три пилота в летных комбинезонах со шлемофонами в руках. Они открыли пассажирский «юнкере», стоящий метрах в шестидесяти, и залезли внутрь. Через пару минут, чихнув дымом, на холостом ходу загудели три двигателя самолета. Еще через несколько минут к группе награжденных подошел дежурный по аэродрому и сказал, что именно этот самолет доставит их в Растенбург. Там их встретит офицер из ставки.

К удивлению фон Гетца, салон самолета не блистал изящной отделкой. Не было ни кожаных сидений, ни лакированных накладок и подлокотников из дорогах древесных пород. Обычный пассажирский борт, на которых фон Гетцу приходилось летать много раз. До Растенбурга от Берлина было около шести часов лета с одной дозаправкой на промежуточном аэродроме. Не желая разговаривать ни с кем из попутчиков, подполковник все шесть часов провел в воспоминаниях о последних неделях своей жизни.

Сегодня был сорок четвертый день после его побега из плена.

Он поступил так, как на его месте должен был поступить каждый немецкий офицер, оказавшийся в плену, — убил русского летчика и на его самолете перелетел линию фронта, приземлившись под Смоленском. Эти места он помнил еще с осени сорок первого и свободно ориентировался здесь по памяти, без всяких карт. С аэродрома, на который он приземлился, его вместе с захваченными документами передали в вышестоящий штаб. Фон Гетц обрадовался было, что сможет тут встретить старых товарищей или знакомых, но радость его была преждевременной. Его передали в контрразведку, где и начались настоящие мытарства.

К его возвращению здесь отнеслись с настороженностью. Во всяком случае, никто из официальных лиц, с кем ему пришлось сталкиваться в первое время, не выражал никакой радости по поводу его возвращения. Майор из контрразведки, закончив допрос, бросил ему в лицо: «Вам следовало погибнуть под Сталинградом, подполковник».

Конечно, следовало. Родина оплакала бы его в числе тысяч героев, имя подполковника фон Гетца присвоили бы какой-нибудь эскадрилье, а на его героическом примере воспитывали бы мальчишек из гитлерюгенда. Вот только никому не хотелось оказаться на месте погибшего героя. Все хотели оставаться на своем месте, в своих должностях и живыми. Вместо человечного приема фон Гетца запустили на тупой и бездушный бюрократический конвейер. Сначала им занималась армейская контрразведка, в которой служил яростно патриотичный майор, никогда не бывавший на передовой. Затем, узнав, что фон Гетц принадлежал к штабу изменника родины генерала Зейдлица и даже содержался с ним в одном лагере, его передали гестапо.

Гестапо, выяснив, что он из люфтваффе и не желая портить и без того сложные отношения с Герингом, отфутболило его к своим коллегам из политической разведки. Местный сотрудник VI управления РСХА, которому имя фон Гетца ничего не говорило, узнал, что подполковник когда-то был связан с абвером, и перекинул его дело в ведомство Канариса. Военные разведчики, убедившись в том, что никаких ценных сведений о военном потенциале русских фон Гетц предоставить не может, перевели стрелки на контрразведку, и подполковник снова попал к тому самому майору, с которого начинались его допросы.

На этом майоре круг замкнулся. Возможно, майор-контрразведчик с радостью бы запустил фон Гетца на второй круг, но тут из Главного штаба люфтваффе пришел запрос на подполковника. От майора требовали сообщить рост и приметы «лица, выдающего себя за кавалера Рыцарского Железного креста подполковника фон Гетца», а так же послужной список, записанный с его слов. К запросу прилагалась фотокарточка, на которой радовался жизни смеющийся летчик без головного убора, но с крестом на галстуке. Снимок был датирован осенью сорок первого года. Летчик на фотографии был похож на задержанного фон Гетца, как внук на деда.

Поэтому майор-контрразведчик приступил к оформлению ответа на запрос даже с некоторым облегчением и тайной надеждой на то, что фон Гетца заберут хоть куда-нибудь. Он заполнял протокол показаниями о том, какое именно училище закончил подлинный или мнимый фон Гетц в 1932 году, в каком году он вступил в НСДАП, не пропустил и двухгодичной стажировки пилота в Советском Союзе, про себя еще раз отметив, что попадание подполковника в русский плен под Сталинградом было предусмотрено русскими еще семь лет назад. Не жалея чернил, записал майор и про Испанию, и про Польшу, и про Францию, и про начало Русской кампании. То ли майор был и в самом деле туповат, то ли фон Гетц сам был плохим рассказчиком, но контрразведчик никак не мог понять, почему из-за того самого боя под Сталинградом, в котором погиб его ведомый Руди, подполковника вместо представления к награде и назначения на более высокую должность пересадили на самолет-разведчик при штабе корпуса? В гестапо летчика просили поподробнее рассказать о встречах с генералом Зейдлицем и о разговорах, которые тот вел со своим окружением. Фон Гетц про себя поблагодарил майора за то, что тот не мучил его расспросами о генерале. Какие в самом деле могли вести разговоры пилот-разведчик и командир корпуса? Это все равно, если бы ефрейтор навязывался с задушевными разговорами к командиру полка. В обычные дни, до того как сомкнулось кольцо окружения, они и не встречались ни в штабе, ни в столовой. Фон Гетц докладывал обстановку начальнику разведки, иногда — начальнику штаба, но лично Зейдлицу стал докладывать уже после 19 ноября 1942 года, когда стало ясно, что наступила давно ожидаемая катастрофа.

Все показания фон Гетца майор подробно и обстоятельно зафиксировал в своем ответе на запрос, от себя добавил, что «лицо, выдающее себя за подполковника люфтваффе Конрада фон Гетца, не имеет внешнего сходства с прилагаемой фотографией». Он запечатал протоколы в пакет из плотной бумаги и, залепив углы сургучными печатями, отправил его по команде в главный штаб люфтваффе, откуда и был прислан запрос по фон Гетцу.

Ни фон Гетц, ни тем более майор, не ожидали, что реакция главного штаба люфтваффе после письменного ответа на запрос окажется внезапной и решительной. На четвертый день после того, как майор направил в Берлин пакет с печатями, в Смоленск прилетел полковник Боденшатц. К его прилету отнеслись бы с прохладцей — мало ли проверяющих наезжает из Берлина? — если бы он не был личным адъютантом рейхсмаршала Геринга. Его встречали штабные чины, в его распоряжение предоставили крытую легковую автомашину, но полковник, мало обращая внимание на привычные знаки почтительного внимания, приказал немедленно отвезти себя в отдел армейской контрразведки при штабе группы армий «Центр». В контрразведке он не стал махать шашкой и звенеть шпорами, а деловито уточнил, кто именно занимается делом «лица, выдающего себя за подполковника фон Гетца». Выяснив фамилию майора, полковник направился к нему в кабинет и приказал привести то самое лицо.

Они были знакомы лично и давно, еще с тридцать второго года, когда молодой фон Гетц только что окончил училище. Боденшатц служил в том же полку под Гамбургом, что и Конрад, и давал ему рекомендацию для вступления в НСДАП. Позже они вместе летали в Испании в составе легиона «Кондор». Потом их служебные дороги разошлись, но в авиации почти все старшие офицеры знают друг друга. Боденшатц не только признал Конрада фон Гетца и подписал протокол опознания, но тут же заявил, что забирает подполковника с собой в Берлин.

В ответ на несмелые возражения майора, Боденшатц спокойно пояснил:

— По личному приказу рейхсмаршала.

У полковника действительно был приказ Геринга убедиться в том, что это и есть тот самый фон Гетц, и в этом случае предпринять все меры по доставке подполковника в Берлин. Геринг хотел его видеть и переговорить с ним. Воистину рейхсмаршал горой стол за своих пилотов.

Они улетели тем же самолетом, на котором прилетел адъютант Геринга. В полете Боденшатц, угощая фон Гетца коньяком и шоколадом, с интересом выслушивал одиссею подполковника. Конрад рассказывал про русский плен, про общих знакомых, которые сидели с ним в одном лагере, про окружение под Сталинградом, про штаб генерала Зейдлица, про эскадрилью майора Мюллера, про Ровно и Таллин, но ни словом не обмолвился о том, при каких обстоятельствах он попал в Ровно.

Вечером этого же дня они прилетели в Берлин, скоротав долгую дорогу за беседой. Устроив фон Гетца в гостинице, Боденшатц предупредил его, что завтра на восемь часов утра назначена аудиенция у рейхсмаршала. Уже ночью вестовой принес новую форму для подполковника люфтваффе.

VIII

9 июня 1943 года. Растенбург, Восточная Пруссия.

Самолет, качнувшись, зашел на глиссаду. Фон Гетц посмотрел в иллюминатор. Под крыльями лежал густой ковер леса. Везде, куда ни посмотри, — лес, лес. Как мягкий пушистый зеленый ковер. Самолет снижался, деревья приближались. Вот уже появилось расчищенное от леса пространство. Через короткое время шасси коснулись взлетно-посадочной полосы, и самолет добежал до ее конца.

Механик скинул трап. Пассажиры сошли на землю и стали осматриваться. Ничего выдающегося они не увидели. Вокруг был только лес, в котором зияла полуторакилометровая просека для взлета и посадки. Возле нее стояли стандартные строения и вышка КДП.

Такой же аэродром, как любой другой. Разве что сама полоса не грунтовая, а бетонная, но в целом ничего примечательного. А ведь они прилетели на личный командный пункт фюрера германской нации! Никто из прибывших не скрывал своего волнения, ведь совсем скоро они вживую увидят своего кумира. До прибытия в Растенбург они представляли себе ставку как некий храм, откуда фюрер, осененный божественным вдохновением, вершит судьбы мира. Именно отсюда он отдавал приказы войскам и министрам, управлял войной и повседневной жизнью миллионов немцев. Здесь, и только здесь сосредоточена вся высшая власть Рейха. В этом месте она сконцентрирована настолько, что почти осязаема. Близость к источнику высшей власти внушала благоговение сродни тому, которое завладевает человеком, стоящим посреди католического храма, при звуках кафедрального органа. И вот они прилетели в ставку фюрера, а увидели только сосны и бетон взлетной полосы.

К самолету подъехал обыкновенный автобус, небольшой, совершенно гражданского вида. Водитель открыл дверь, и из автобуса вышел штандартенфюрер в черном мундире и белой рубашке.

— Внимание, господа, — обратился он к прибывшим. — Объявляю порядок действий. Через двадцать три минуты фюрер примет вас. В присутствии фюрера громко не говорить, резких движений не совершать, к фюреру не подходить. Он сам подойдет лично к каждому. В бункере ни к кому из сотрудников ставки не обращаться. Все вопросы только через меня. После вручения наград в офицерской столовой для вас будет накрыт небольшой фуршет. Через два часа отлет обратно в Берлин. Прошу всех в автобус.

Фон Гетц занял место на сиденье рядом с фрегаттен-капитаном, как с равным по званию. Всем было интересно рассмотреть это таинственное место, средоточие власти и гениальных озарений фюрера, но за окнами автобуса проплывали только стволы сосен и больше ничего. Сосны, вырубленный подлесок и лучи солнца на негустой свежей траве.

Автобус замедлил ход и, к удивлению фон Гетца, переехал узкоколейку. Фон Гетц посмотрел по сторонам и убедился, что сюда была проложена железная дорога. Рельсы жирно блестели мазутом, следовательно, дорогу часто использовали и следили за ее состоянием. Проехав еще немного, фон Гетц увидел впереди себя не то казарму, не то форт, не то каземат. Двухэтажное бетонное сооружение было явно предназначено не только для проживания, но и для ведения длительной обороны. Узкие зарешеченные окошки первого и второго этажей гораздо больше походили на бойницы с широким сектором обзора. Рота, засевшая в этом каземате, могла бы успешно отбиваться от целого полка, а толщина бетонных стен защищала бы гарнизон от попаданий даже крупных снарядов.

За казематом стояли шлагбаум и караульная будка, возле которой торчали трое вооруженных людей в черной униформе СС. Автобус остановился, штандартенфюрер вышел, предъявил документы, необходимые для пропуска пассажиров в ставку, и эсэсовцы, утвердительно кивнув, подняли перекладину с надписью «Внимание! Охраняемая зона! Караул стреляет без предупреждения!». Асфальтированная дорожка продолжала убегать между сосен. Фон Гетц заметил, что то тут, то там в земле установлены и замаскированы бетонные доты, соединенные между собой окопами и ходами сообщений. Перед окопами была накручена «спираль Бруно». Местность перед проволокой, вероятно, была тщательно заминирована. По дороге к самой ставке Конрад насчитал несколько линий обороны. Вдоль дороги были установлены таблички: «Стой, военный объект. Для гражданских лиц въезд воспрещен» и «Сходить с дорог запрещается, опасно дня жизни».

Наконец их остановили на третьем шлагбауме, вправо и влево от которого сползала с дороги и уходила в лес все та же спираль. Они приехали в ставку.

Архитектор, проектировавший объект, обладал, вероятно, большим вкусом. Не повредив сосен, он искусно вписал в ландшафт десяток циклопических сооружений из бетона. Высота каждого бункера доходила до пятнадцати метров, из которых восемь — сплошной железобетон, способный выдержать попадание пятисоткилограммовой авиабомбы. Как ни высоки были бункеры, но сосны были еще выше, и иголки, опадавшие с верхних веток, прикрывали крыши бункеров, делая их малозаметными с воздуха. Ставка «Волчье логово» была идеально спроектирована как с точки зрения ведения долговременной обороны, так и с точки зрения маскировки. Да и для эстетики было оставлено место — сосны, трава, небо, лучи солнца сквозь длинные иглы… Красота!

Автобус остановился около большого гаража правительственных машин, неподалеку от главного бункера. Водитель открыл дверцу, и штандартенфюрер попросил всех на выход.

Возле входа в бункер стояли человек пять эсэсовцев с автоматами во главе с офицером. Штандартенфюрер предъявил пропуск, пересчитал прибывших и пригласил следовать за собой.

В бункер вел проход двухметровой ширины, перегороженный массивной стальной дверью. Конрад раньше полагал, что глубина столь внушительного сооружения будет никак не меньше сорока или пятидесяти метров и был очень удивлен тому, что они спустились вниз всего на два лестничных пролета. В просторной комнате возле стальной стены дежурили два адъютанта.

— Прошу сдать оружие, — приказал один.

Второй открыл вмурованный в стену железный ящик, разделенный на ячейки, приготовился принимать оружие и выдавать карточки-расписки. Но парабеллум оказался только у гауптштурмфюрера, все остальные хранили личное оружие в своих частях. Адъютант закрыл ящик на ключ и посмотрел на часы, как и эсэсовец.

— Прошу, господа, — адъютант открыл перед ними стальную дверь. — Фюрер любит точность. Он примет вас через минуту.

Фон Гетц ожидал, что за стальной дверью находится рабочий кабинет Гитлера, в котором фюрер и примет их всех, однако там была простая комната для ожидания. Просторная комната, в которой могли бы уместиться, не толкаясь локтями, человек сто. На пол были постелены ковровые дорожки, вдоль стен стояли мягкие стулья, посреди комнаты стояли другие два адъютанта, в углу лежала овчарка и безучастно смотрела на вошедших. Открылась стальная дверь в дальней стене комнаты, и в помещение вошел Гитлер.

Адъютанты щелкнули каблуками и вытянули руки в партийном приветствии.

Вошедшие тоже вскинули руки и выкрикнули:

— Хайль Гитлер!

Только собака не разделила всеобщего восхищения. Она поднялась с пола, помахивая тяжелым хвостом, потрусила к хозяину, которого по-собачьи любила, и доверчиво уткнулась ему в колени. Гитлер, стоя в дверях, наклонился и погладил овчарку по морде.

— Соскучилась? — он потрепал собаке загривок. — Ну, Блонди, дай пройти.

Овчарка подняла морду на хозяина и, поняв, что сейчас ему не до нее, отошла немного в сторону, давая Гитлеру войти в комнату.

Следом за фюрером в комнату вошла свита, во главе которой нес свое брюхо Геринг, за ним сверкал стеклышками пенсне Гиммлер и прихрамывал Геббельс. Из остальных фон Гетц знал только Йодля и Кейтеля и совсем не знал заместителя Гитлера по НСДАП Бормана. Тот вошел, разглядывая свои ботинки, старался держаться возле стены и быть как можно незаметнее. Зато Геринг не скрывал своего торжества, будто все присутствующие в этой комнате собрались сюда для того, чтобы поздравить рейхсмаршала с очередной наградой.

С началом войны на Востоке позиции Геринга стали ослабевать. ВВС русских постепенно крепли. Битва за Британию была проиграна люфтваффе. Берлин и другие немецкие города начали бомбить союзники. Все помнили, что Геринг — герой Первой мировой войны. Все знали, что Геринг очень много сделал для того, чтобы привести Гитлера к власти. Геринг продолжал оставаться председателем рейхстага и официальным преемником Гитлера. Он был необыкновенно популярен в народе.

Но Гитлер, кажется, уже понял, что по своим способностям рейхсмаршал Герман Геринг не способен выполнять функции руководителя такого большого масштаба. Зато Гиммлер с каждым месяцем, с каждой неделей шел все выше. Даже то, что ставка Гитлера была полностью взята под охрану людьми из СС, говорило о многом. Прежде всего — о доверии Гитлера к рейхсфюреру. Не считая адъютантов, в бункере и снаружи весь персонал состоял из членов СС.

Геринг чувствовал, что его звезда заходит, и досадовал на Гиммлера. Досадовал за то, что он забирает в СС лучший человеческий материал, за то, что его люди проникают всюду, за то, что самые лучшие части — это как раз и есть подразделения СС, за то доверие, которое испытывает к Гиммлеру фюрер, который дает ему самые сложные поручения. За то, что даже сейчас, во время войны, центр власти переносится не на армию и люфтваффе, а на партию и СС. От армии требовали побед и военных успехов, но дальновидные люди в Рейхе понимали, что плодами этих побед будут пользоваться не люди в погонах и летных куртках, а крепкие парни с рунами в петлицах и партийными значками на лацканах.

Герингу необходимо было показать фюреру, что самые смелые, самые доблестные, самые верные солдаты Рейха служат именно в люфтваффе. И подполковник фон Гетц предоставлял ему такой случай. Он был единственным из сегодняшних награжденных, кому вручались дубовые листья.

Трудно и некорректно проводить аналогию между советской и фашистской наградными системами. Но если сделать это очень грубо и приблизительно, то немецкий Железный крест второго класса — это советская медаль «За отвагу». Крест первого класса — награда, стоящая между советским орденом Красного Знамени и орденом Ленина. Рыцарский Железный крест примерно равен Золотой Звезде Героя. Но и это была не самая высшая награда Рейха. Следующей степенью Рыцарского креста были дубовые листья. Следом — Рыцарский крест с дубовыми листьями и мечами. Это тоже была не самая высшая награда. Выше нее был Рыцарский крест с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами, который за время войны получили всего три десятка человек, а наградой высочайшей, выданной всего одному-единственному человеку, пилоту люфтваффе, являлся Рыцарский Железный крест с золотыми дубовыми листьями, мечами и бриллиантами. Так что сегодня, по советскому статуту, Конрад фон Гетц становился «дважды Героем Рейха». К огромной и заслуженной гордости Геринга.

Фон Гетц не видел Гитлера три года, с лета сорокового. Тогда, в присутствии Геринга, фюрер германской нации вручил молодому пилоту майорские погоны и два креста — Железный и Военных заслуг. Так были отмечены его заслуги в войне с Францией. Теперь фон Гетц снова видел фюрера в метре от себя и отметил, как тот постарел за эти три года. Гитлер был бодр, обходителен, энергичен, но черты лица проступали теперь заметно резче, а в глазах помимо одержимого блеска появилось выражение тихой задумчивости.

— С такими-то молодцами и не разбить большевиков! — Гитлер вручил фон Гетцу коробочку с листьями, дотронулся до его плеча и обернулся к свите. — А, Геринг?

— Мой фюрер, — улыбнулся Геринг, с торжеством взглянув на Гиммлера. — Люфтваффе всегда были, есть и будут кузницей героев и местом службы самых доблестных немецких парней.

Гитлер снова повернулся к фон Гетцу.

— Я помню о вас, Конрад, слежу за вашими успехами и горжусь ими. Я рад, что вы снова с нами, в одном строю, и очень уважаю вашего отца. Почему вы еще не полковник?

— Приказ о присвоении подполковнику очередного звания уже подписан, мой фюрер, — услужливо доложил спине фюрера Геринг. — Но еще не оглашен. Завтра же мы все сделаем со всей подобающей торжественностью.

— Сегодня, — Гитлер повернулся к свите и посмотрел на Геринга. — Сегодня! — стоя вполоборота к награжденным и свите, Гитлер ткнул указательным пальцем в грудь фон Гетца. — Этот человек вернулся из ада! Этот человек уже считал себя мертвецом и восстал к жизни! Этот человек остался солдатом, несмотря ни на что! У него может не быть «завтра». У всех нас может не быть этого «завтра»! Поэтому давайте поспешим отмечать достойных.

Адъютанты принесли подносы с шампанским. Один из них подошел к фон Гетцу и, предлагая бокал, показал глазами на поднос. Там лежали две звездочки.

— Разрешите, я помогу вам, господин полковник? — Адъютант, раздав бокалы и отложив поднос, тут же, на глазах у Гитлера и его свиты, приколол на погоны фон Гетца еще по одной звезде, сделав его из подполковников полковником.

Гитлер не пил спиртного и был вегетарианцем, поэтому шампанское предназначалось только для награжденных.

— Господа, — обратился Гитлер к своим гостям. — Для вас накрыт скромный фуршет, а меня прошу простить. Очень много работы — и вышел, сопровождаемый свитой.

Геринг не пошел вслед за фюрером, а подошел к фон Гетцу.

— Прошу вас, Конрад, принять мои поздравления — рейхсмаршал пожал руку свежеиспеченному полковнику.

— Это я благодарю вас, господин рейхсмаршал.

— Знаете что? Я хочу пригласить вас к себе на охоту в Каринхалль. На настоящую охоту с луком или арбалетом.

Внимание полковника фон Гетца было приковано к фюреру, а позднее отвлечено Герингом. Поэтому он не заметил, что два человека из свиты очень внимательно разглядывали его.

Первый человек был рейхсфюрер СС Гиммлер, который решал дальнейшую судьбу фон Гетца. В этом решении Конрада не могло ждать ничего лучше героической смерти и почетных похорон.

Второй человек был рейхсляйтер Мартин Борман. О чем думал он, не знал даже Гитлер.

IX

На Восточном фронте сражались около трехсот дивизий немцев и их сателлитов. В то же время Западное побережье, продолжительностью в две с половиной тысячи километров, прикрывалось менее чем тридцатью дивизиями, каждая из которых уступала по боеспособности любой из тех, которые воевали на Восточном фронте. Не так давно, всего четверть века назад, Великобритания, САСШ, Франция и Россия уже вели вооруженную борьбу против держав Тройственного союза. Антанта в пух и перья разбила кайзеровскую Германию именно из-за того, что та была принуждена вести войну на два фронта. Но тогда основным фронтом был именно Западный! Против России действовало всего шестьдесят пять дивизий, тогда как во Франции — девяносто. Сейчас, в случае открытия полноценного второго фронта в Европе, Германия была бы разгромлена в считаные недели. Это понимали не только главы государств и члены правительств, но и просто люди, умеющие думать. Отвлеки союзники на себя пусть не сто, но хотя бы восемьдесят, шестьдесят, пусть сорок дивизий, и Восточный фронт посыпался бы, а через пару месяцев советские войска начали бы штурм Берлина.

Оторванный от исчерпывающей и достоверной информации советского Генерального штаба, получая сведения чаще всего из ненадежных и некомпетентных источников, Штейн не знал того, что позже будут знать все любители истории. Еще год назад Сталин, заявивший, что «английское правительство своей пассивно-выжидательной политикой помогает гитлеровцам», отправлял Молотова, наркома иностранных дел и своего ближайшего помощника, транзитом через Лондон в Вашингтон с единственной целью — добиться открытия второго фронта в Европе как можно скорее, в любом случае — в 1942 году. Черчилль принял Вячеслава Михайловича с нарочитым почетом и даже отвел для его проживания свою резиденцию Чекере, но выдвигал все новые и новые объективные причины, даже надуманные и фантастические, для мотивировки переноса даты открытия второго фронта. Английская военная разведка доносила ему в те дни о том, что «даже в случае выхода немецких частей на рубеж Волги и захвата Кавказа, исход кампании на Востоке останется неясным». Откладывая открытие второго фронта, Черчилль стремился истощить обе страны, которые считал своими врагами, то есть и СССР, и Германию.

Отказав Советскому Союзу в реальной помощи, Черчилль полетел вслед за Молотовым в Вашингтон, чтобы согласовать с Рузвельтом общую позицию по отношению к Сталину. В своей переписке с главами обоих государств, премьером и президентом, Сталин настойчиво требовал немедленного открытия второго фронта в Европе. Требования советской стороны сводились к следующему: пусть наши англо-американские союзники оттянут на себя хотя бы сорок немецких дивизий. Даже эта ничтожная, но необходимая помощь способствовала бы скорейшему разгрому Германии. В кулуарах английские и американские военные признавали, что возможность для высадки крупномасштабного десанта в Европе имеется. Черчилль изворачивался как мог, но от настоящей помощи Советскому Союзу уклонялся.

Сегодня, 30 июня 1943 года, он выступил с речью в лондонской ратуше. Она транслировалась по радио и шокировала всех, кто ее слышал или узнал ее содержание от знакомых. Это не была речь, обращенная к своему народу или населению стран антигитлеровской коалиции. Это был доклад, адресованный политическому и военному руководству Рейха. Черчилль заявил, что в течение очень долгого времени англо-американские войска не планируют проведение военных операций непосредственно в Европе. Сражения, которые будут вести сухопутные войска союзников, будут происходить исключительно в Северной Африке.

Это было прямым предательством интересов антифашистского блока. Гитлер правильно понял сэра Уинстона и начал переброску частей со спокойных участков на Восточный фронт. Ослабленным позициям немцев, как теперь выяснилось, ничто не угрожало и не будет угрожать еще очень долго.

Сейчас в районе Орла и Харькова шло невиданное ранее во всемирной истории сосредоточение людей в советской и немецкой военной форме, их боевых машин для скорейшего истребления ими друг друга. В планировании грядущего сражения, которое войдет в историю как Курская битва, штабы обеих сторон учитывали резервы до батальона, до роты. Фактически именно Черчилль снабдил Гитлера несколькими дивизиями резерва для проведения летней кампании 1943 года.

30 июня 1943 года. Стокгольм.

— Нет, вы слышали это, Рауль?! Вы слышали?!

В нарушение всех законов конспирации, Олег Николаевич дождался вечера и ворвался в особняк Валленштейнов. Сейчас он метался по кабинету журналиста и советника шведского правительства, как разъяренный зверь по клетке, за пять широких шагов перекрывая расстояние от двери до окна.

Его друг Рауль Валленштейн сидел на диване с меланхоличным видом и, казалось, нисколько не был потрясен предательской речью Черчилля.

— Это неслыханно! Подписать договор с Советским Союзом о союзе против Гитлера и помогать этому самому Гитлеру!

— Это политика, — спокойно возразил Рауль. — Черчилль все сделал правильно. Ему не нужна ни сильная Россия, ни сильная Германия. Если бы англичане открыли второй фронт в прошлом году или даже прямо сейчас, то Красная армия окончила бы войну сильно окрепшей. Опасно окрепшей. День совместной победы над Германией станет первым днем новой войны между Западом и большевизмом. А зачем Западу нужен большевизм, окрепший в военном отношении? Те русские солдаты, которые завтра, после победы над Гитлером, могут направить свои штыки против Запада, должны быть уничтожены еще сегодня руками немцев, пока они не покинули пределов своей страны и не вторглись в Европу.

— Вы рассуждаете как циничный политик, а не как волонтер Красного Креста!

Штейн продолжал шагать по кабинету, то и дело бросая злые взгляды на большой радиоприемник, стоящий у стены, будто не Черчилль в Лондоне, а этот аппарат в домашнем кабинете журналиста произнес сегодня подлую речь.

— Цинизм тут не при чем. Просто отец с детства готовил меня к поприщу финансиста и приучал к спокойному и рассудительному анализу любой ситуации. Вы расстроены, Олег. Я вас понимаю. Но вы расстроены так потому, что вы — русский, а Черчилль предал ваших соотечественников. Родись вы в Уганде или Перу, то вы бы переживали за эту новость гораздо меньше, потому что она не касалась бы вас никаким краем. Вы уже год как американский гражданин, а все никак не приучитесь к американской прагматичности. Постарайтесь посмотреть на проблему отвлеченно. Черчиллю не нужна немедленная победа над фашизмом. Он боится Гитлера, ему не нужен Гитлер, но большевиков Черчилль не любит и боится еще больше. Разве станет хороший политик упускать случай ослабить своего врага руками другого своего врага? Сэр Уинстон сделал очень хороший и ловкий ход, не более того.

— Вы, Рауль, рассуждаете с таким спокойным видом оттого, что предательство Черчилля не коснулась интересов Швеции. Если Черчилль предпринял бы нечто подобное в отношении вашей собственной страны, то вы вряд ли оставались бы в невозмутимом спокойствии, — меланхоличная невозмутимость Валленштейна и в самом деле сердила Олега Николаевича не меньше, чем речь Черчилля. — И вы совсем не принимаете в свои холодные расчеты, что Гитлер теперь сможет кинуть под Курск несколько свежих дивизий из Европы. А это означает, что возможные жертвы предстоящего сражения возрастут на несколько десятков тысяч человек. Если бы они были не русскими, а шведами или евреями, то вы сделали бы все возможное для их спасения.

— Как же я из Стокгольма могу помочь спасти русских? — улыбнулся Валленштейн.

— А вы не улыбайтесь!

Штейн остановился и посмотрел на Рауля, решая, достаточно ли журналист уже подготовлен для того, чтобы обращаться к нему со своим предложением. Штейн и без посторонних объяснений понял, что Черчилль поступил очень разумно с точки зрения интересов Запада Весь этот спектакль Штейн разыгрывал только для того, чтобы внести в подготовку к беседе эмоциональную составляющую. Чтобы умнейший Рауль Валленштейн сделал для себя вывод, будто бывшим подполковником Красной армии, ставшим полковником в армии американской, движет исключительно жажда справедливости, а не нормальное желание офицера помочь своей стране и ее народу.

Решив, что журналист и волонтер Красного Креста уже достаточно подготовлен, Штейн приступил к сути разговора:

— А вы не улыбайтесь, Рауль! Как раз вы и можете помочь русским.

— Я?! — изумился Валленштейн. — Это чем же? Пойду и застрелю из браунинга немецкого посла? Или упрошу отца откомандировать Мааруфа в Красную армию?

— Не понимаю вашего юмора, — строго ответил Штейн. — Речь идет о десятках тысяч жизней, которые мы с вами можем спасти, не покидая Стокгольма.

— У вас есть конкретные предложения? — усмехнулся журналист.

— Умерьте свой скепсис. У меня есть конкретный план.

— Интересно послушать.

Штейн сел в кресло напротив Рауля и, глядя ему в глаза, спросил:

— Как вы думаете, если бы в Европе появилось сильное партизанское движение, стал бы Гитлер перебрасывать свои дивизии на Восточный фронт?

— Конечно нет, — подтвердил Валленштейн. — Они были бы оставлены для локализации и уничтожения партизан. Вот только где взять партизан в Европе?

— Не спешите. Партизан мы с вами при всем желании здесь не отыщем. Но как, по-вашему, что было бы, если бы какой-нибудь мощный диверсионный отряд напал на шведский или норвежский порт и в течение некоторого времени смог бы его удержать? Этого времени оказалось бы достаточно для того, чтобы уничтожить склады и вывести из строя портовые сооружения.

— Этот отряд был бы немедленно подавлен немцами, а порт отбит и восстановлен.

— Наверное, для этого немцам потребовались бы определенные силы.

— Конечно.

— И солдаты, которые будут отвлечены на уничтожение диверсантов, не попадут на Восточный фронт.

— Разумеется. Они будут привлечены к охране и обороне береговой линии.

— Ну так слово за вами!

— Какое слово? — не понял Валленштейн.

— Печатное.

Некоторое время Валленштейн смотрел на Олега Николаевича так, будто не понимает языка, на котором тот с ним говорит.

Выдержав необходимую паузу, Штейн продолжил:

— Вы напишете статью, вернее, информационное сообщение о нападении на норвежский порт. Распишете, как партизанский или диверсионный отряд пинками разогнал местный немецкий гарнизон, а потом все весело и безнаказанно раскурочил в этом порту.

— А где вы найдете вооруженных партизан для штурма? — не поверил услышанному журналист. — Или, может, в ваших силах вызвать английских коммандос?

— А зачем они нам? — в свою очередь удивился Штейн. — Никакого штурма, никакой стрельбы и взрывов на самом деле не будет. Всю эту кутерьму мы с вами устроим только на бумаге, но раструбим об этом на весь мир.

Примерно минуту Валленштейн молчал и как-то странно смотрел на собеседника.

— Вы выдыхайте, выдыхайте, — попросил его Олег Николаевич. — А то у вас остановится сердце.

Валленштейн выдохнул.

— Вы в своем уме? Мне, серьезному журналисту, предлагаете заниматься такой глупой чушью?!

— Именно вам. Несерьезному бы никто не поверил.

— Да никто просто не напечатает подобную «утку»! Ни одно издание!

— Полноте вам, Рауль. Напечатают, да еще с руками оторвут такой материал, — видя недоверие собеседника, Штейн пояснил: — Вы не первый год в журналистике. Лучше меня знаете, что если редакция начнет перепроверять те новости, которые ей сообщают корреспонденты с мест, то эти новости перестанут быть новостями, потому что на проверку требуется время и свежие новости останутся во вчерашнем дне. Газету с перепроверенными, но протухшими новостями никто покупать не станет. Поэтому редакции ничего не остается, как слепо довериться телеграфному сообщению или телефонному звонку с места и отправить материал в печать. Вы со мной согласны?

— Ну, в целом да, — Валленштейн наморщил лоб, соображая.

— Тогда о чем мы спорим? Сейчас мы вместе набросаем текст, вы его отредактируете, а потом направите в те газеты, с которыми сотрудничаете.

Через 36 часов английская «Times», американская «Gerald Tribune» и шведская «Aftonbladeb» поместили на второй-третьей страницах такой материал:

«Норвегия. 1 июля 1943 года вооруженный отряд патриотов из норвежского движения Сопротивления численностью до 600 человек захватил Намсус (Западная Норвегия), важный грузовой порт. Патриоты сломили сопротивление немецкого гарнизона и захватили город и порт. В течение семи часов они вели бой на подступах к городу с прибывшим из Тронхейма подкреплением немцев. Этого времени оказалось достаточно для того, чтобы сжечь склады стратегического сырья и вывести из строя портовые сооружения. Завершив героическую и дерзкую по замыслу операцию, отряд, сохраняя порядок, отошел в горы. Работа порта, имеющего важное значение для немецкого оккупационного командования, парализована минимум на девять недель. Английское правительство уже обратилось к Его Величеству с ходатайством о присвоении командиру отряда титула Рыцаря Британской империи».

Доктор Йозеф Геббельс не поверил своим глазам, когда ему в ежедневной сводке сообщений вражеской пропаганды предоставили полный текст этого информационного сообщения. Пробегая глазами знакомые сообщения о небывалых победах англо-американских союзников в Атлантике и на Тихом океане, прочитывая все те же нападки на гитлеровский режим, тяготы оккупации и сообщения о движении Сопротивления, которое все ширилось от сводки к сводке, но почти не было заметно в действительности, он наткнулся на эту заметку и взглянул на сотрудника, готовившего доклад.

— У нас что, в тылу действуют партизаны? — спокойно, будто уточняя правило грамматики, спросил он.

— Моему отделу ничего об этом не известно, господин доктор, — так же спокойно ответил сотрудник.

Геббельс снова вернулся к сообщению из Стокгольма, Лондона и Вашингтона:

— Так, дата указана. Первое июля. Названа численность — до шестисот человек. Указано место — Намсус. Так-так-так… Потом еще одно уточнение — подкрепление прибыло из Тронхейма. Так-так-так… Имя командира отряда как обычно не названо, но награда уже определена — Рыцарь Британской империи.

Подчеркнув интересные места, Геббельс снова посмотрел на сотрудника.

— Они приводят пять фактов в этом сообщении. Мы не можем это игнорировать. Немедленно свяжитесь с норвежским рейхскомиссариатом и уточните у них, действительно ли первого июля происходило нечто подобное. Необязательно в Намсусе. В любом месте Норвегии. От Осло до Киркенеса.

Сотрудник ушел за уточнениями, а Геббельс встал из-за стола и подошел к большому глобусу, стоявшему в углу кабинета. Повернув его Норвегией к себе, он силился понять текст вражеского информационного сообщения. Норвегия была по-прежнему на месте, между Швецией и Северным морем. Поводив пальцем по побережью, рейхсминистр пропаганды нашел указанный порт, который находился на берегу Норвежского моря. Англия располагалась на глобусе гораздо левей и ниже. Подойти незамеченной к норвежскому берегу английская эскадра не могла, так как все ее перемещения отслеживались и были известны. Шестьсот человек в шлюпках и на катерах к берегу не подведешь. Их непременно заметила бы авиаразведка. Тогда, может быть, это и в самом деле норвежские партизаны? Но откуда в лояльной и дружественной Норвегии взялись бы партизаны? Да еще и вооруженные?! И не два-три фанатика, а целых шестьсот человек! Это было невозможно и невероятно.

Через четверть часа вернулся сотрудник.

— Господин доктор, норвежский рейхскомиссариат отрицает какие-либо инциденты на территории Норвегии.

— Свяжитесь с командованием сухопутных сил.

— Я связывался. Они исключают применение армейских подразделений западнее Петербурга. Кроме того, я звонил на Принцальбертштрассе. Гестапо утверждает, что с мая прошлого года, с момента инцидента в Чехии, никаких крупных вооруженных выступлений не происходило во всей Европе, кроме Балкан.

Геббельс вернулся от глобуса к столу и опять посмотрел на сотрудника.

— Так это что, вранье?

— Самое беззастенчивое, — подтвердил сотрудник, — не основанное абсолютно ни на каких фактах.

Геббельс просиял.

— Блестяще! Прекрасно! Белиссимо, как говорит наш большой друг Муссолини. Я всегда говорил, что пропаганда противника никуда не годна и способна работать только по шаблонам! Нашу собственную пропаганду в отличие от вражеской всегда отличало умение работать с фактологическим материалом, умение представить неопровержимые доказательства чего угодно и творческий подход к делу. Этих демократов с их продажной западной прессой хватает только на то, чтобы слепо копировать наши методы. Они всегда будут отставать от нас в вопросах пропаганды. Этот случай нельзя упускать! Очевидный промах вражеских болтунов мы поставим на службу Рейху. И раз уж они сами заговорили о нападении на норвежский порт… Садитесь, записывайте завтрашнее сообщение.

На следующий день во всех газетах, выходящих от Бискайского залива до Черного моря и Финского залива, появилось следующее сообщение:

«Берлин. Из штаб-квартиры сообщают. Вражеская пропаганда в очередной раз разоблачила себя как безответственный клеветнический рупор западных демократий. В ряде газет появилось сообщение о том, что 600 диверсантов захватили и разрушили норвежский порт Намсус. Эти диверсанты якобы уничтожили немецкий гарнизон и несколько часов вели бой с регулярными германо-норвежскими частями. Глава правительства дружественной Рейху Норвегии г-н Квислинг заметил на это: „У меня и у моих сограждан это сообщение ничего, кроме приступа неудержимого смеха, не вызвало. Оно не имеет ничего общего с действительностью. Норвежский народ всегда относился с искренней симпатией к Германии и ее великому фюреру Адольфу Гитлеру. Правда же заключается в том, что два десятка дезертиров пришли в комендатуру Намсуса с повинной. При этом они выдали властям двух английских шпионов, призывавших их к переходу на сторону нашего общего врага и вооруженной борьбе с родной Норвегией“. Из этого мы видим, что политическое и военное руководство Англии и Америки, не умея одерживать победы на поле боя, предпочитает одерживать их на газетных полосах и при этом беззастенчиво врать своим гражданам».

В Генеральном штабе ОКХ, то есть командования Сухопутных сил вермахта, прочли оба сообщения, немецкое и вражеское. Прочли, сопоставили, сложили вместе и разделили на два. В остатке получили триста десять человек и одного английского шпиона. Прекрасно понимая, что пропаганда лжет и по ту, и по эту линию фронта, взаимную брехню просеяли сквозь сито штабных аналитиков. Триста человек можно было бы не принимать во внимание, если бы не английские шпионы. Понимая, что дыма без огня не бывает, аналитики сделали вывод, что в Норвегии работает сильная английская агентурная сеть, а потому всякие неожиданности там все-таки возможны. Генеральный штаб ОКХ принял решение ввести в Норвегию еще одну пехотную дивизию.

Штабисты вермахта были правы. В Норвегии действительно работала англо-американская агентурная сеть, сильная и разветвленная. А если судить по отчетам ее руководителя, то просто всемогущая.

Руководителем англо-американской разведывательно-диверсионной агентурной сети в Норвегии был подполковник Генерального штаба Красной армии Олег Николаевич Штейн. Англо-американский резидент имел местом своего постоянного проживания здание американского посольства в Стокгольме, не покидая которого, он и совершил свое дерзкое и неотразимое нападение на Намсус.

X

9 июня 1943 года, Москва.

В тот день и час, когда Конрада фон Гетца в бункере Гитлера производили в полковники и вручали дубовые листья, в хорошо охраняемом московском здании в свой служебный кабинет вошел генерал-майор с круглой лысой головой, посаженной на широкие плечи. Филипп Ильич Головин вернулся от начальника Генерального штаба, которому только что докладывал оперативную обстановку по своему направлению.

На северо-западном направлении обстановка была чудесная. Союзники второй фронт открывать не желали нипочем и едва ли не прямо заявляли об этом. Караваны PQ по-прежнему атаковались немецкими субмаринами, и грузы, предназначенные для Советского Союза, шли на дно вместе с транспортами.

Финляндия находилась в состоянии войны с СССР, и нужно было благодарить финнов за то, что они не помогали немцам в штурме Ленинграда. Балтийский флот был заперт в Кронштадте как мышь в мышеловке и выйти в море не мог. Акватория Финского залива была забита своими и немецкими минами. Швеция через норвежские порты продолжала снабжать Германию стратегическим сырьем. В Норвегии шло формирование новых дивизий для Рейха. В Дании тоже шло формирование дивизий для вермахта и войск СС, хотя и не такими темпами, как в Норвегии. В Норвегии и Голландии в школах ввели новую программу, написанную педагогами из СС. По всей Скандинавии непомерно раздувался культ Гитлера и насаждался национал-социализм как самая передовая и жизнеспособная модель общественного устройства. По всей Европе расползся угар национал-социализма.

В Германии лояльность к режиму — абсолютная. Все немцы знают, что в развязывании войны виноваты большевики и англичане, а коммунистам место в концлагере. Пятой колонны в Рейхе не предвидится. Оппозиции нет, да и взяться ей неоткуда.

Все это Филипп Ильич честно доложил начальнику Генерального штаба. Для Василевского доклад Филиппа Ильича не был новостью. Каждую неделю Головин делал один и тот же доклад, в котором менялись только цифры. Суть оставалась прежней: Европа остается лояльной Гитлеру, второго фронта не будет, рассчитывать нужно только на свои силы. Советский Генеральный штаб и не надеялся на помощь союзников. При планировании предстоящих операций силы союзников в расчет не принимались, успехи местного значения в Африке и на двух океанах никак не влияли на ход вооруженной борьбы на основном театре военных действий Второй мировой войны — советско-германском фронте.

Александр Михайлович спокойно выслушал доклад генерала разведки, задал пару уточняющих вопросов и уже было отпустил его с богом, но вернул от самой двери. Все шло отлично. Карельский фронт застыл, на Южном направлении обстановка стабилизировалась, Ленинград никто не штурмует, ни немцы, ни финны, под Москвой тоже все более-менее спокойно, но вот главный вопрос!..

Войсковая и агентурная разведки сообщают, что немцы перебрасывают в район Курска и Орла новые дивизии, усиливая свои группировки южнее и севернее выступа. Это не просто новые дивизии — это очень хорошие дивизии. Отборные. Больше половины из них — эсэсовские и танковые. Очень хорошо, что они концентрируются южнее и севернее Курска. Именно там и рассчитывал их встретить советский Генеральный штаб, именно там и возводилась непреодолимая оборона на десятки километров в глубину.

А что, если вся эта переброска — всего-навсего спектакль? Летом сорок первого года немцы провели спектакль куда более масштабный. Сосредоточение немецких войск вдоль советской границы аналитики во всем мире восприняли как отвлекающий маневр перед нападением на Англию и уже отсчитывали последние часы существования Соединенного Королевства. Что если Гитлер специально показывает эту переброску войск под Курск, а сам ударит на Кавказ, где его ждут с таким нетерпением местные абреки?

Василевский остановил Филиппа Ильича и задал вопрос, который мучил сейчас и Ставку и Генеральный штаб:

— Начнут?

За одним этим словом Головин услышал всю тревогу и всю меру ответственности начальника Генерального штаба.

— Начнут, Александр Михайлович, — заверил он своего руководителя уже в тридцатый раз, — не могут не начать.

Головин не врал, не пытался успокоить Василевского, не выдавал желаемое за действительное. Лично он, генерал-майор Головин, сделал все от него зависящее, чтобы Гитлер отдал приказ на проведение операции «Цитадель». Это он отыскал подполковника фон Гетца в советском лагере. Это он и никто другой нужным образом обработал немца. Это он добился его перевода на военный аэродром в качестве инструктора. Это он, Головин, под руководством Василевского составил ложный оперативный план нашей обороны под Курском и подписал его у Сталина. Это он, Головин, спровоцировал ситуацию, когда стал возможен побег фон Гетца с аэродрома на бомбардировщике вместе с документами. Это он, Головин, обеспечил зеленый коридор в обороне ПВО, чтобы немца, не дай бог, не сбили в прифронтовой полосе.

«Не могут немцы не принять в расчет документы, лично подписанные самим Сталиным, — так Головин мысленно разговаривал сам с собой и с невидимым генералом из немецкого штаба. — Любая экспертиза подтвердит подлинность подписи Сталина, потому что она и есть подлинная. Пусть самого фон Гетца запустят на конвейер, по сто раз спрашивая об обстоятельствах побега. Он скажет только то, что сам понял из произошедших событий. А они для него развернулись так, будто ему выпал счастливейший случай сбежать из советского плена. Это Головин так развернул эти события. Теперь фон Гетцу хоть иголки под ногти всаживай — он ничего другого на допросе не покажет. И, наконец, должны же в немецком штабе дать хоть какую-то оценку документам, которые представил фон Гетц. У кого-то есть сомнения в их подлинности? Вот подпись Сталина. Липа? Фальшивка? А вы докажите, что фальшивка! А если нет? А если документы подлинные, а вы не придали им значения, господин фельдмаршал?! Должны немцы начать свое наступление под Курском. Не могут не начать!»

Головин вошел в кабинет, закрыл за собой дверь и взглянул на портрет Сталина, висящий над рабочим столом.

— А ведь вы меня расстреляете, товарищ Сталин, — озарился догадкой генерал, глядя в глаза вождю. — Если эта стерва Гитлер ударит не на Курск, а на Кавказ или Ленинград, то вы мне этого не простите. И Василевскому не простите. Вы его вслед за мной расстреляете. Нет, сначала — его, а потом уже меня. Но расстреляете нас обоих непременно. Знаю я вас, — Головин подошел к своему столу с лицевой стороны и оперся на него, продолжая глядеть в глаза вождю. — Только ничего у вас не выйдет, — прищурился генерал на портрет. — Ни у вас, товарищ Сталин, ни у вашего дружка Гитлера ничего не выйдет. Я ему кроме фон Гетца еще из трех архинадежнейших источников документики подбросил. Ударит под Курском как миленький. Всю силу свою соберет и двинет на наши пушки и минные поля. Никуда не денется. Ему деваться-то уже и некуда. Его поезд ту-ту… Пустил пары и дал гудок.

Головин подошел к сейфу, открыл толстую дверку и достал серенькую папку. В эту папку он положил рапорт начальника разведки Калининского фронта.

«Генерал-майору Головину

РАПОРТ

Настоящим докладываю, что опрошенный по вашему приказанию лейтенант Лизин в свободной беседе рассказал следующее.

В ночь с 27-го на 28-е мая с. г. около ноля часов на участке обороны его роты через линию фронта на нашу сторону перешел человек, который назвал себя Тиму Неминен.

При себе Тиму Неминен имел тяжелый рюкзак. Содержимое рюкзака лейтенанту Лизину неизвестно, т. к. при попытке досмотра Тиму Неминен предупредил его о строгой секретности содержимого и о возможном расстреле в случае нарушения режима секретности.

На мой вопрос: „Почему вы послушались неизвестного перебежчика и не развязали рюкзак?“ лейтенант Лизин пояснил, что Тиму Неминен назвал поименно командование 32-й армии, в частности, командующего генерал-лейтенанта Гореленко, члена Военного Совета полковника Ушакова, начальника штаба генерал-майора Брагина. Такая осведомленность перебежчика насторожила лейтенанта Лизина, и он решил не развязывать рюкзак, чтобы не нарушить какой-нибудь секретный приказ.

Для дальнейшего разбирательства лейтенант Лизин передал Тиму Неминена старшему оперативному уполномоченного Смерша майору госбезопасности Титору Р. К.

С КП роты Тиму Неминен был отконвоирован силами Смерша. На мой уточняющий вопрос лейтенант Лизин подтвердил, что целостность рюкзака не нарушал и передал рюкзак в распоряжение майора госбезопасности Титора Р. К. в том виде, в каком принял.

Дополнительной проверкой, проведенной в штабе Н-ской дивизии, было установлено, что рано утром 28 мая с. г. в Смерш дивизии конвоем был доставлен человек, назвавшийся Тиму Неминеном. При нем действительно был тяжелый рюкзак, содержимое которого неизвестно.

После допроса Тиму Неминена майор Титор вызвал в свой кабинет конвой, каковой там и оставался все время пребывания Тиму Неминена в Смерше Н-ской дивизии.

Днем 28 мая с. г. на штабной аэродром Н-ской дивизии совершил посадку самолет Ли-2, на котором прибыли офицеры Центрального аппарата НКВД СССР. Прибывшие офицеры забрали с собой Тиму Неминена и майора Титора и убыли уже на другом заранее подготовленном самолете через час после прибытия. Дежурный по аэродрому подтвердил, что один из прибывших офицеров НКВД действительно нес тяжелый рюкзак.

Дальнейшее местонахождение Тиму Неминена и имевшегося при нем рюкзака мне неизвестно.

Начальник разведотдела Карельского фронта полковник Алешин».

Головин отчеркнул фамилию Лизина красным карандашом и поставил на поле слева вопросительный знак. Затем, дважды перечитав из доклада полковника Алешина, что Лизин к рюкзаку не прикасался и целостности его не нарушал, перечеркнул этот вопросительный знак.

«Пусть живет, — подумал Филипп Ильич. — Пусть живет лейтенант. Молодец, что не полез в рюкзак. Правильно поступил. А вот смершевец оказался полюбопытней. Майор по гэбэшной привычке всюду совать свой нос в Колин рюкзачок таки заглянул. И, видать, как-то неаккуратно заглянул. Глянул так, что энкавэдэшные дружки его с собой в Москву потянули. Остался теперь Карельский фронт без старшего оперативного уполномоченного Смерш. Осиротел».

Не закрывая папки с рапортом, Головин повернулся к портрету Сталина.

— Интэрэсно паслющать, щто думаэт па этаму поводу таварищ Сталин? — подделывая акцент, спросил он любимого вождя и тут же ответил в знакомой манере: — Ви и сами прэкрасно все панимаэтэ, таварищ Галявин. Ви ужэ и сами давно разабралыс. Далажытэ ваши саабраженыя по данному вапросу.

«Что ж тут соображать-то? — усмехнулся Головин. — Задачка для второклассников. Штейн где-то накопал научные материалы по атомной тематике. Созданием атомной бомбы всерьез занимаются только два человека в мире — Роберт Оппенгеймер в Лос-Аламосе и Лаврентий Берия в Советском Союзе. Оба этих человека были бы очень благодарны Штейну за эти документы. Штейн предпочел не отправлять их за океан, а предоставил советской стороне. Причем не по линии НКВД, который взял его под свое покровительство, а по линии Генерального штаба.

Значит, Штейн продолжает считать себя кадровым сотрудником ГРУ, а не НКВД. Он пришел к резиденту ГРУ в Стокгольме капитану Саранцеву и вручил ему килограммы бумаги, исписанной формулами. Вручил и объяснил значение этих бумаг для советского командования. Капитан Саранцев, он же Тиму Неминен, как исполнительный офицер, немедленно доложил по команде и о документах и о визите Штейна. По команде — то есть мне лично. После этого Штейн снова растворился в тумане, и нет у меня ни наличных сил, ни времени, чтобы искать его по всей Северной Европе. А Коля получил задание вернуться вместе с документами на нашу сторону как можно скорее.

Можно сделать вывод о том, что документам этим цены еще не придумали. Для добычи таких документов годами выращивают добрую сотню агентов, натаскивая их второстепенными заданиями на конкретную цель. И не жалко, если при добыче такого добра сгорит девяносто девять процентов из него, если сотый все-таки принесет добычу. Этот единственный из сотни оправдает все расходы государства на обучение всех остальных агентов. За такой материал дают Героя, имя которого вносят в секретные учебники по разведподготовке.

Для перехода на нашу сторону капитану Саранцеву был обозначен участок обороны в полосе Тридцать второй армии. Начальники разведотделов этой армии и Карельского фронта были ориентированы на обеспечение его перехода, теплый прием и немедленную переправку документов в Москву.

Документы должны были попасть на стол к нему, Головину, и тогда бы Филипп Ильич с гордостью за свою работу доложил их маршалу Василевскому. Тогда зачет за проделанную работу был бы поставлен военной разведке, а не политической. Вместо этого, после перехода линии фронта, Саранцев был „отфильтрован“ дивизионным Смершем, о его прибытии оповестили центральный аппарат НКВД СССР, энкавэдэшники опрометью бросились на Карельский фронт, сграбастали Колю с его рюкзачком и привезли… в Москву… к Рукомойникову! К кому же еще? Не к Берии же».

Филиппу Ильичу стало неприятно, что Рукомойников снова перешел ему дорогу. Не для него Штейн добывал документы, а для ГРУ. Некрасиво поступил Павел Сергеевич, записывая в свой актив удачу военной разведки.

Головин снял трубку телефонного аппарата и набрал пятизначный номер.

— Рукомойников слушает, — раздался в трубке приятный, хорошо поставленный баритон.

— Павел Сергеевич?

— Он самый, — довольно подтвердила трубка.

— Что ж вы, товарищ комиссар государственной безопасности, делаете? — пошел в наступление Головин.

— Много чего, — уклонился от прямого ответа Рукомойников. — Служебных обязанностей очень много, а отчет о выполнении я даю исключительно Лаврентию Павловичу.

— Ты мне тут не юли! — наливался яростью Головин.

— Батюшки! — забеспокоился голос в трубке. — Филипп Ильич! Никак случилось чего? Интересно знать, кому это удалось вас вывести из себя?

— Тебе, стервец ты эдакий!

— Помилуйте, Филипп Ильич, я всегда к вам…

— Где мой агент и документы, которые он нес?

— Виноват, Филипп Ильич, — смутился Рукомойников. — Вы сейчас о ком говорите?

— Паша, не зли меня. Не зли меня, Паша, по-хорошему тебя предупреждаю. Где Саранцев, которого ты, подлец, через свой вонючий Смерш у меня перехватил?!

— Да что вы такое говорите, товарищ генерал? Не подслушал бы нас Абакумов. Обидится ведь, что вы его Смерш этак ругаете.

— Паша, я сейчас приеду к вам на Лубянку и надеру тебе уши прямо в твоем кабинете!

— Ой! Боюсь, боюсь, боюсь, — хохотнул голос в трубке.

— Мерзавец! Где мой агент, я тебя спрашиваю?!

Рукомойников не отвечал, обдумывал ответ, а после небольшой паузы сказал как ни в чем не бывало:

— Видит Бог, Филипп Ильич, я не понимаю, о ком ты говоришь.

От такой откровенной наглости Головин сжал трубку так, что она стала жалобно потрескивать, готовая рассыпаться под нажатием могучей руки.

— «В ночь с 27-го на 28-е мая с. г. около ноля часов на участке обороны…» — начал он цитировать рапорт.

— Прекрасно знаю! — обрадовался Рукомойников. — Тиму Неминен две недели назад сидел в моем кабинете аккурат напротив меня и пил вкусный чай с лимоном. Только ты-то тут при чем?

Головин аж задохнулся.

— Ну, ты наглец!..

— Ха-ха. На том стоим, Филипп Ильич. Работать надо уметь, а не отвлекать занятых людей от дел своими ненужными звонками.

— Я с вами, товарищ комиссар государственной безопасности в другом месте поговорю, — ярился Головин и, не выдержав, врезал в лоб: — Верни мне Саранцева, сука!

— Гм, гм, — прокашлялся Рукомойников. — Так вот ты о чем. Так вот, дорогой ты мой товарищ генерал… Ни о каком таком Саранцеве мне ничего неизвестно.

— Как неизвестно? Ты его у меня с Карельского фронта украл. Сам признался, что чаи с ним гонял в своем кабинете, и теперь ты мне тут…

— Успокойся, Филипп Ильич, — принялся урезонивать Головина глумливый чекист. — Я этих ваших гэрэушных дел и кличек не знаю и знать не хочу. Я действительно пригласил Тиму Неминена к себе в кабинет, даже самолет за ним посылал, чтоб дорогу не перепутал. Только при чем тут Саранцев?

— Капитан Красной армии Саранцев! — уточнил Головин.

— Ну, тем более, капитан армии Саранцев. Не знаю я никакого Саранцева.

— Да как же ты, наглец?..

Рукомойников не дал Головину окончить.

— А если ты хочешь поговорить о майоре государственной безопасности Осипове Николае Федоровиче, то это я могу. К такому разговору я готов.

— О ко-о-ом?!

— О майоре государственной безопасности Осипове Николае Федоровиче. Приказ о присвоении специального звания был подписан Лаврентием Павловичем двадцать восьмого мая сего года и никем не отменялся.

— Сука ты! — Головин плюнул в трубку и повесил ее на рычаг.

Не успел он осознать, что мерзавец Рукомойников не только украл у него документы особой важности, но и перевербовал хорошего агента, как телефон ожил.

Генерал, еще не отошедший от разговора, подумал, что Рукомойников хочет ему что-то объяснить, поднял трубку и сказал в нее спокойно и ровно:

— Если ты, подлец, еще раз появишься на моем горизонте или даже просто посмеешь мне позвонить, то твой обезображенный труп найдут где-нибудь в Голландии или Дании и спишут на зверства фашистского режима. Ты меня хорошо понял?

— Вас понял. Спасибо, что предупредили. Впредь буду поосторожней, — отозвалась трубка голосом совсем не рукомойниковским. — А теперь, Филипп Ильич, послушай меня и ответь, насколько хорошо ты меня понял.

У Головина лысина покрылась испариной. Он перепутал собеседников и незаслуженно нагрубил начальнику личной охраны Сталина генералу Власику.

— Прошу извинить, — пробормотал он уже совсем другим тоном. — Слушаю вас, Николай Сидорович.

— К нам снова прилетает твой большой друг Черчилль. И не просто прилетает, а и своего дружка Рузвельта с собой привезет. В конце августа намечается встреча Большой Тройки. Место проведения — Архангельск. С сего момента ты снова поступаешь в мое оперативное подчинение. Бросай все дела, через час на Центральном аэродроме тебя будет ждать самолет. Бери с собой, кого сам считаешь нужным, и мотай в Архангельск. Будешь отвечать за оперативное обеспечение встречи.

— Разрешите вопрос, Николай Сидорович?

— Не разрешаю. Распоряжение отдал Сам. Василевский уже в курсе. Северо-запад — твое направление, так что возражений быть не должно. Опыт у тебя имеется. В прошлом году мы с тобой неплохо сработали. Надеюсь, что и на этот раз все у нас с тобой пройдет без накладок и неожиданностей.

— Спасибо вам, Николай Сидорович. Огромное человеческое вам спасибо!

— Ну ладно тебе, — успокоительно загудело в трубке. — Всего-то на два месяца всех дел. Зато, может, после этой встречи союзнички второй фронт наконец откроют.

— Откроют они тебе! Держи карман шире.

— Да я-то держу. А у тебя времени до вылета в Архангельск осталось пятьдесят шесть минут.

XI

Мордовская АССР, Теньгушевский район, поселок Барашево. Лагерь для политических заключенных № 21 управления «Дубравлаг» ГУЛАГ НКВД СССР.

Месяц назад закончилось самое большое сражение в истории человечества, которое прошло в пятистах километрах южнее Москвы. Остался в прошлом натиск Манштейна, стали заново отстраиваться Поныри, из-под Прохоровки тащили и грузили на железнодорожные платформы свои и немецкие сгоревшие танки для переплавки. Советские войска, развивая наступление, прошли сотни километров вперед, на запад, и уткнулись в долговременные и практически непреодолимые немецкие укрепления по линии Днепра. С ходу захватив несколько плацдармов, действующая армия остановилась, ослабев и нуждаясь в отдыхе и подкреплениях. Ей предстояло с огромными потерями форсировать Днепр. Она нуждалась в свежем пушечном мясе. В тех, чьими трупами маршалы станут мостить Днепр.

В конце сентября истекло ровно четыре месяца с того дня, как Коля Осипов вернулся на Родину, на которой отсутствовал более трех лет. Сейчас он находился в той точке этой великой и могучей Родины, родней которой уже и не найти. До его родного села оставалось чуть больше сотни километров. Рукой подать.

Срока заключения он не имел. Основанием для его помещения в лагерь являлось письменное распоряжение комиссара государственной безопасности Рукомойникова Павла Сергеевича. Строчка, состоящая из трех слов, открывала перед Колей лагерные ворота. Строчка эта читалась так: «Ввиду оперативной необходимости».

Начальник лагеря, посчитав зэка Осипова не простым заключенным, а внедренным сотрудником, принял его с рук у конвоя, не задавая ненужных и лишних вопросов. Принять-то он его принял, однако никаких обычных в таких случаях инструкций на его счет не получил. Не разъяснил комиссар Рукомойников начальнику лагеря, что дальше делать с зэка Осиповым. Он ни единым словом не намекнул, для выполнения какого такого ответственного задания помещает в лагерь целого майора государственной безопасности. Хотя бы сказал комиссар, среди какой именно категории политических преступников следует содержать майора. Если среди троцкистов, то это седьмой барак. Если, допустим, среди врагов народа, то это во второй его сажать надо. А тут по мере освобождения родной советской земли от ненавистных фашистских оккупантов еще одна категория пошла косяком — пособники. Служил в полицаях — пособник врага. Записался, чтоб не сдохнуть в концлагере с голоду, в рабочий батальон, возводил для немцев укрепления и рванул от них к нашим — пособник. Укрепления-то ты для немцев строил, пусть даже под дулом автомата. Служил машинистом на паровозе — само собой, пособник. Перевозил войска и грузы для врага! Никуда во время войны не уезжал из своего дома, с места не трогался и продолжал приходить к своему родному станку на завод, чтобы прокормить семью, — опять пособник. Сотни тысяч пособников врага пошли в лагеря.

Может, майора госбезопасности к ним надо определить, чтоб он выявлял особо опасных пособников, которые и из мордовских лесов дерзнут налаживать связь с противником? А если не к троцкистам, не к врагам народа, не к саботажникам и не к пособникам, то, может, следует его поместить к немецким шпионам? Может, на допросах из тех шпионов не все сведения вытрясли, вот товарищ комиссар государственной безопасности и поместил своего сотрудника в лагерь, предназначенный для политических врагов советской власти?

Промучившись сомнениями от отсутствия инструкций и указаний из Москвы, начальник лагеря, который сам был только старшим лейтенантом, поместил майора Колю Осипова в первый барак, в котором содержались немецкие шпионы. Именно они содержались в этом заведении лучше всех, даже лучше троцкистов. Это были не те диверсанты, которых забрасывали на нашу территорию с парашютами во время войны. Это были кадры из довоенных запасов Канариса и Шелленберга.

Сам Шелленберг неоднократно хвастался, что продал чекистам фальшивые материалы о сговоре маршала Тухачевского с немецкими генералами за пару-тройку миллионов настоящих советских рублей. «Ах, какой я умник! — красовался Шелленберг. — Ах, как я ловко одурачил русскую разведку!»

Совершая сделку с НКВД-ОГПУ, Шелленберг одурачил прежде всего сам себя на много лет вперед. Прежде чем расплатиться с обер-сутенером из СС, наши чекисты кропотливо переписали номера сотенных купюр, которыми расплатились с хлыщом, возомнившим себя асом разведки. Сотенные купюры хороши тем, что ими удобно расплачиваться по крупным сделкам, но совершенно не с руки покупать сигареты, газеты, трамвайные билеты. Не в каждом магазине, не в каждом киоске смогут разменять или просто дать сдачу с сотенной купюры. Бутылка водки — три рубля в ценах 1940 года. Какие стольники? Самая расхожая в народе банкнота — трешка. Ну и рубли, само собой.

Забрасывая к нам шпионов, Шелленберг снабжал их самыми настоящими советскими деньгами, вырученными за Тухачевского. Шпионы шли менять купюры в банк, где их уже давно ждали доблестные чекисты. Этих субъектов брали под белы руки и включали их в игру против хвастливого Шелленберга. Некоторые таким образом играли до самого конца войны, перегоняя дезинформацию в VI управление РСХА. Бригадефюрер до самого падения Берлина кушал липу, которую ему гнали с Лубянской площади. Некоторых пойманных и включенных в игру шпионов немцы в конце концов раскусывали и теряли к ним интерес. Отработанных и потому ставших неинтересными шпионов наши особисты отправляли на гостеприимную мордовскую землю, в поселок Барашево, в лагерь № 21. В обмен на согласие сотрудничать с советской разведкой им обещали жизнь. Эту жизнь им сохранили, в благодарность за успешное сотрудничество с органами для них установили более или менее щадящий режим содержания под стражей. Шпионам иногда даже выдавали молоко для поддержания здоровья. На промзону их не выводили. Они использовались только на легких работах в самом лагере, сажали цветочки возле бараков и подметали дорожки.

Два месяца Коля благоденствовал в первом бараке.

Лагерь № 21 управления «Дубравлаг» представлял собой прямоугольник, огороженный не очень высоким забором. По фронту он шел метров на двести, примерно на середине располагалась вахта, через которую проходили сотрудники, и ворота, через которые выводили заключенных. Мимо вахты проходила пыльная дорога, которая соединяла между собой райцентры Теньгушево и Темников. Тут же оканчивалась узкоколейка, по которой зэков привозили этапами с Потьмы, лагеря-распределителя. От узкоколейки с пригорка спускались метров на триста два параллельных забора. Вдоль левого из них шла не менее пыльная грунтовая дорога на Явас, столицу «Дубравлага». Забор вокруг лагеря был настолько невысокий, что заключенные, не поднимаясь на цыпочки, могли видеть окна окрестных домов и упомянутую дорогу. От вахты вообще были видны все окрестные достопримечательности, состоящие из молочно-товарной фермы, хибар под соломенными крышами и густого хвойного леса. Соблазнительная низость забора никого из заключенных не вводила в искушение. Метрах в двух перед забором на колышках была натянута хлипкая колючая проволока, на которой через каждые сорок метров висели таблички с надписью на русском и немецком: «Стой! Запретная зона! Стреляют без предупреждения».

Шесть вышек с часовыми, натыканные в периметр как лузы в бильярдный стол, отгоняли все сомнения в необоснованности тезисов, изложенных на табличках. Сомнений у заключенных не возникало. Они знали, что при попытке пересечь запретную зону их и вправду застрелят без предупреждения и получат поощрение в виде усиленного пайка и прибавки к отпуску.

Если непосвященному жителю даже маленького городка завязать глаза, привезти его в Барашево и снять повязку только возле ворот лагеря № 21, то перепуганный гражданин, осмотревшись на местности, немедленно понял бы, что это глухомань в самом безнадежном значении этого слова. Лес да лес кругом. Как есть глухомань!..

Так решил бы непосвященный гражданин и здорово ошибся бы. Лагерь для политических заключенных был «придворным».

Судите сами. Лагеря Воркуты, Магадана, «Дальстроя» были под завязку набиты политическими. По мере продвижения к коммунизму у советской власти с каждым годом оказывалось все больше врагов. Их нужно было где-то содержать после изоляции от общества. Советская власть должна была где-то прятать миллионы своих врагов от самосуда своих же кровожадных сограждан, требовавших для них высшей меры. Вот из этих миллионов политических заключенных и были отобраны шестьсот с хвостиком человек, которые содержались в лагере № 21 в комфортных по гулаговским меркам условиях.

Это были не самые вредные враги народа и не самые опасные троцкисты. Это были заключенные, которые могли в любой момент пригодиться — дать нужные показания, письменно отречься от своих прежних заблуждений, принять участие в оперативной комбинации чекистов. Словом, это были не простые, а весьма полезные и нужные шпионы и враги народа. Заключенные в лагерь № 21 помещались только и исключительно по личному распоряжению Лаврентия Павловича Берия и его заместителей.

От Москвы до Потьмы чуть более четырехсот километров по железной дороге. От Потьмы до Барашева — шестьдесят верст по узкоколейке, которые неторопливая «кукушка» преодолевает за два часа. Вздумалось, допустим, какому-нибудь генералу с Лубянки потолковать по душам с матерым шпионом или лютым врагом народа — один звонок, и вопрос решен! Адъютант или порученец на быстрой машине за пять часов езды доберется от Лубянской площади до штаба лагеря № 21, а если поднажмет на акселератор, то и за четыре часа успеет доехать. Втемяшилось с утра генералу в синей форме покалякать с умным человеком, и вот к вечеру его уже вводят к нему в кабинет. Очень удобно для чекистской работы.

Многие заключенные лагеря Mb 21 действительно бывали в столице, некоторые даже неоднократно. Зэки, польщенные вниманием московского начальства, осознавали свою избранность среди остальной гулаговской братии и гордились своим местом заключения. «Барашево — это вам не какой-нибудь задрипанный Магадан!» — любили говаривать старожилы. Прекрасно понимая, что эта самая избранность может кончиться с ближайшим этапом на Бодайбо или Оймякон, заключенные старались не сердить начальство и охотно сотрудничали не только со своими кураторами из Москвы, но и с лагерной администрацией. Сотрудничество с администрацией заключалось в перевыполнении производственного плана и тотальном доносительстве. Все враги народа кроме шпионов поголовно стучали на своих соседей по бараку. Поголовно! Все!

Даже закаленные тюрьмой троцкисты, сидевшие еще с конца двадцатых годов, и те не смогли побороть своего гражданского порыва и добросовестно осведомляли оперчасть обо всех событиях, произошедших за отчетный период. С точки зрения нормальных человеческих отношений между людьми, объединенными общностью своих несчастных судеб, лагерь № 21 был даже не гадюшником. Это был серпентарий!

За каждым заключенным лагеря был закреплен курирующий офицер с Лубянской площади. Это не значит, что с ними тетешкались как нянька с дитятей, но, скажем, шпионов первого барака курировал полковник госбезопасности X, троцкистов — комиссар государственной безопасности Y, полицаев и прочих коллаборационистов — полковник Z. На каждого курировавшего приходилось по нескольку десятков зэков. Без согласия куратора и без его распоряжения начальник лагеря не имел права этапировать заключенного в другой лагерь, даже перевести его из барака в барак. Куратором зэка Осипова был комиссар госбезопасности Рукомойников.

Первый барак, в котором содержались шпионы, находился в самом дальнем углу лагеря, возле огромной угольной кучи, которую создавали каждое лето и которая таяла за зиму. От остальной зоны барак был отгорожен локальным ограждением из густых переплетений колючей проволоки. Заключенным из других бараков запрещалось подходить к первому бараку под страхом водворения в карцер. Шпионов, в свою очередь, выпускали в зону только тогда, когда всех прочих заключенных выводили на работу.

Два месяца Коля сибаритствовал в шпионском бараке. Аккуратные немцы потратили избыток досуга на благоустройство прилегающей к бараку территории и разбили клумбы, на которых разводили ноготки и анютины глазки. Дорожки между клумбами они утрамбовали битым кирпичом. Получилось очень красиво — желто-фиолетовые и оранжевые цветы в красных прожилках дорожек. Маленькая Германия. День-деньской шпионы были предоставлены сами себе и маялись бездельем. Очередь за граблями и метлой строго соблюдалась, потому что вывод на уборку лагеря воспринимался как хоть какое-то развлечение на фоне однообразных дней. За два месяца Коле удалось всего два раза шурануть метлой и лопатой.

Благодаря знанию русского, немецкого и мордовского и умению объясниться как с заключенными-шпионами, так и с охраной, навербованной из ближайших мокшанских деревень, Коля пользовался большим уважением, начальник лагеря уже подумывал о том, чтобы назначить его старостой барака, но… Но через два месяца Колю вызвал на беседу капитан Суслин.

Сергей Сысоевич Суслин служил в должности начальника оперативной части лагеря № 21 и относился к своей работе почти так же ответственно, как его коллега с Карельского фронта, безвременно почивший майор Титор. До начала войны Суслин служил в той же должности в Якутии, где внимательно следил, чтобы заключенные без остатка сдавали государству все золото, добытое в вечной мерзлоте, а не обменивали его у конвоя на хлеб и махорку.

С первыми аккордами «Вставай, страна огромная!» Суслина перевели поближе к Москве. На укрепление кадров. Дело свое Сергей Сысоевич знал, кадры укрепил. Через четыре месяца после принятия должности он уже опутал арестантскую среду агентурной сетью своих осведомителей. Не только в каждом бараке, но и в каждой бригаде у него имелись несколько пар глаз и ушей. Так же чутко, как врач щупает пульс больного, Сергей Сысоевич держал свою руку на пульсе жизни вверенного ему спецконтингента, только он делал замеры пульса не на запястье, а на шее. В том ее месте, где пульсирует сонная артерия.

Если начальник лагеря был старшим лейтенантом НКВД, то Сергей Сысоевич имел звание капитана госбезопасности и начальнику лагеря подчинялся только в дни выдачи жалованья. Непосредственное начальство капитана Суслина сидело в Москве, и в своих действиях Сергей Сысоевич отчитывался только перед ним.

Капитан Суслин был не только старше начальника лагеря по званию. Он был умнее его. Если начальник лагеря удовлетворился «оперативной необходимостью», ввиду которой Коля Осипов был доставлен в лагерь, то начальника оперчасти такая неопределенная и обтекаемая формулировка устроить не могла.

Что за оперативная необходимость? В интересах какой разработки? В интересах какой оперативной комбинации? Кто ответственное лицо? Кому докладывать о самочувствии зэка Осипова?

Вдобавок, этот Осипов не недобитый троцкист, не полицай и не заурядный вредитель и враг народа. Зэка Осипов — майор государственной безопасности. Именно это звание носит и начальник управления «Дубравлаг». Это более двадцати лагерей всех видов режима. Не могло такого быть, чтобы органы внедряли своего агента в лагерь и не дали на него ориентировки начальнику оперчасти! Так просто не делается! Внедряют агента — осведомляют Суслина: «Проследи, чтобы попал в нужный барак, в нужную бригаду, чтобы занял правильное спальное место. Создай условия для сближения с нужным человеком. Изолируй самых пытливых и наблюдательных, кто с расспросами полезет. Работай, капитан, тебе за это деньги платят».

Не убоявшись чинов и регалий, капитан Суслин направил официальный запрос самому комиссару госбезопасности Рукомойникову, и тот ответил, что Николай Федорович Осипов 1918 года рождения как бы и не совсем майор госбезопасности, а самый настоящий заключенный без льгот и привилегий. Да, приказ о присвоении ему специального звания «майор государственной безопасности» действительно подписан лично Лаврентием Павловичем Берия, но в силу он так и не вступил и сам майор в новом своем звании наркому представлен не был. Посему администрация лагеря № 21 вольна поступать с зэка Осиповым по своему усмотрению, лишь бы он был жив, здоров и содержался под стражей в том месте, которое определил для него комиссар госбезопасности Рукомойников П. С. При сем капитану Суслину вменялось в обязанность ежемесячно докладывать в Москву о самочувствии Осипова, а опричь того не беспокоить начальство понапрасну. Комиссар сам решит его дальнейшую судьбу, когда придет время, а пока Осипов пусть посидит в лагере № 21 под бдительным надзором капитана Суслина.

Ответ на запрос пришел через два месяца после прибытия Коли в лагерь. Суслин был весьма удовлетворен ответом и немедленно вызвал зэка Осипова к себе на беседу.

XII

Одноэтажный длинный барак, в котором размещался еще один штаб, вспомогательный, располагался посреди лагеря с тем расчетом, чтобы из его окон можно было просматривать всю зону. В штабе оперчасть занимала два дальних кабинета в конце коридора, двери которых были напротив друг друга. В одном кабинете сидели лагерные оперативники, в другом — сам начальник оперативной части капитан Суслин. Кабинеты — это громко сказано. Это были комнаты два на четыре метра, обставленные одинаково скупо, даже аскетично. Главным украшением интерьера каждого помещения было окно. Возле него стоял большой несгораемый шкаф. Из остальной мебели наличествовали вешалка, портрет Дзержинского, письменный стол и три табурета. Разница в обстановке была только в том, что в комнате оперативников было три стола. По числу сотрудников. Но количество табуретов было равным. Видимо, там садиться не предлагали.

Когда в шпионский барак опрометью вбежал зэк — дневальный штаба и сообщил, что зэка Осипова срочно, немедленно, сию минуту вызывает капитан Суслин, Коля воспрянул. Он подумал, что глупая и страшная ошибка, которая произошла после его беседы с Рукомойниковым, наконец-то обнаружились. Комиссар, заметил его отсутствие в боевом строю и приказал снова доставить в Москву такого ценного и геройского офицера. Или вездесущий, везде вхожий и всюду проникающий Головин сам разыскал его в этом лагере и теперь ждет его в штабе для того, чтобы вернуть ему свободу, ордена и погоны.

Охваченный радостью, Коля не сумел сообразить, что Головину было бы удобнее ждать у начальника лагеря, а не у его заместителя по оперработе, и что решение об освобождении объявляет не оперативная, а спецчасть, в которой хранятся все документы на зэков. Если бы Рукомойников вдруг внезапно вспомнил о Коле, решил бы непременно с ним повидаться, расспросить о здоровье и планах на жизнь, то в этом случае за Колей приехал бы строгий конвой. Его, минуя штаб, повезли бы на красивой машине до самой Москвы. И много еще каких деталей выпустил из виду Коля Осипов, ослепленной надеждой на скорейшее и внезапное освобождение.

Зайдя в кабинет капитана Суслина, Коля сразу же понял, что освободят его не сегодня, да и ордена с погонами тоже вернут несколько позже. Капитан был не строг, не зол, не сух. Он пребывал в обычном ровном состоянии человека, хорошо и плотно отобедавшего, которого рутинная, но неотложная работа отвлекает от ленивого переваривания пищи и не дает разлиться истоме.

— Гражданин капитан, заключенный Осипов по вашему приказанию прибыл, — доложил Коля с порога.

Суслин поднял на него ничего не выражающий взгляд:

— Здравствуйте, Николай Федорович, — капитан сделал приглашающий жест. — Берите табурет, присаживайтесь.

Коля пододвинул свободный табурет к столу начальника оперчасти. Интерес к разговору он потерял еще до его начала.

— Зачем вы так официально, Николай Федорович? — полушутливо пожурил его Суслин. — Мы же оба с вами имеем отношение к органам. Вы даже старше меня по званию — майор госбезопасности, а я пока только капитан. Когда мы одни, можете называть меня по имени-отчеству — Сергей Сысоевич.

— Благодарю, гражданин капитан.

Снова услышав «гражданин капитан», Суслин посмотрел на Колю без удовольствия, но поправлять не стал.

— Как вам у нас, Николай Федорович? Освоились немного?

— Немного.

— Шпионы наши как? Не обижают?

— Не обижают.

— Ну да, конечно, — усмехнулся Суслин. — Попробуй такого обидь. Самому дороже выйдет.

— Оно конечно… — неопределенно согласился Коля. Суслин выдержал необходимую паузу и перешел к сути разговора:

— А ведь у меня к вам дело, Николай Федорович. Ожидаемого вопроса не последовало. Коля смотрел не на Суслина, а в окно. Капитан посмотрел туда же, но ничего примечательного не увидел. За окном два зэка убирали территорию.

— Николай Федорович, — позвал Суслин явно отсутствующего Колю.

— А?..

— Дело, говорю, у меня к вам.

— А! Ну да, ну да, — собрался слушать Коля. — Какое? Суслин убедился, что клиент к беседе подготовлен, снова выдержал паузу и стал выстраивать свою обычную гнусную тираду, начав издалека:

— Я внимательно ознакомился с вашим личным делом, но, признаться, так ничего в нем и не понял. Вы — боевой офицер, заслуженный, награжденный, представленный к присвоению звания Героя Советского Союза… и вдруг находитесь в нашем лагере. Я уверен, что в вашем случае произошло какое-то недоразумение. Какая-то ошибка в вашем деле. Это совершенно ясно.

— То так… — вздохнул Коля.

— Я уверен, что в скором времени все разъяснится. Я уже направил запрос в Москву. Скоро все должно встать на свои места.

— Хорошо бы, — согласился Осипов.

— Мы не имеем права разбрасываться такими офицерами, — уверенно продолжил Суслин. — Но пока с вашим делом не выйдет окончательной ясности, вы, Николай Федорович, не имеете права самоустраняться от борьбы.

— Не имею, — подтвердил Николай Федорович.

— Вы все-таки майор государственной безопасности, — напомнил Суслин для пущей убедительности. — Этого звания вас никто не лишал.

— Разве? Тогда где же моя форма?

— Все в свое время, — Суслин вышел из за стола и наклонился над Колей, придавая интонации задушевный, даже интимный тон. — Все в свое время. Как только с вашим делом разберутся в Москве, вам немедленно вернут и форму, и оружие, и награды. Но вы же советский человек! Вы не можете уклоняться от борьбы с врагом, ссылаясь на то, что вас несправедливо арестовали! Вы — советский человек?

— Советский.

— И вы не можете уклоняться от борьбы?

— Не могу, — кивнул Коля.

Суслин с чувством пожал Колину руку двумя своими.

— Я знал! Я не мог в вас ошибиться! Я знал, что вы — наш, советский человек!

От таких похвал Коля даже несколько смутился.

— То, что на вас сейчас нет формы сотрудника государственной безопасности, ни о чем не говорит, — продолжал вещать Суслин. — В душе вы наверняка чувствуете себя офицером. Ведь так?

— Так, — кивнул Коля. — Чувствую… В душе…

— Я очень этому рад, — признался Суслин. — Очень рад! Очень. Ведь война идет не только на фронтах. Война идет и в тылу. И даже тут, в лагере, тоже проходит невидимая линия фронта.

Суслин провел ладонью по столешнице, показывая, где именно в его учреждении лагере проходит невидимая линия фронта.

— Враги обезврежены, — продолжил он. — Они разоблачены, обезврежены, арестованы и помещены в наш лагерь, но это не значит, что все эти подонки сложили оружие. В лагере активно действует троцкистское подполье, отмечены националистические настроения, особенно среди бывших полицаев и лиц, находившихся на временно оккупированной территории. Таких мы должны своевременно выявлять. Вы согласны со мной?

— Согласен. Но только как же я буду их выявлять, если заключенных первого барака содержат отдельно от всех остальных?

— Не беда! — утешил Суслин. — Мы в любой день можем перевести вас в другой барак. Но пока еще рано вас переводить. У вас и в первом бараке дел по горло будет.

— Это каких же?

Суслин отошел от Коли и сел на свое место за столом.

— Вот это уже разговор, — поднял он палец и стал рыться в ящиках стола. — Вот это уже дело! А то, знаете, не люблю я все эти вокруг да около. Я привык с людьми разговаривать в лоб. Я им — правду, они мне — правду, — капитан достал из ящика стола красивый плексигласовый портсигар кустарной работы. — Держите.

— Благодарю вас, но я не курю, — стал отказываться Коля.

— А это не для вас, Николай Федорович.

— А для кого?

— Скажите, Николай Федорович, кто кроме меня и начальника лагеря имеет право заходить в ваш барак?

— Ну… Как кто? — наморщил лоб Коля. — Сотрудники.

— Верно, — подтвердил Суслин. — Сотрудники администрации лагеря, которые делают в вашем бараке ежедневный досмотр, который заключенные называют шмоном. Только вот вместо того, чтобы отбирать запрещенные к хранению вещи, эти сотрудники иной раз проносят в барак запрещенные вещи. Скажете, вы об этом не знаете?

Вместо ответа Коля закашлялся в кулак.

— Вижу, что знаете, — заметил капитан. — Я вам больше скажу. Вы как раз и есть самый злостный нарушитель режима содержания в первом бараке. Вы, Николай Федорович, и никто другой.

Это была чистая правда. Самым злостным нарушителем режима содержания под стражей среди обитателей первого барака был зэка Осипов, хотя он и не вытворял ничего особенного. Это же только Суслин — такой незаменимый и уникальный номенклатурный специалист, что его перевели аж из Якутии. Рядовых же надзирателей брать было неоткуда, кроме как из окрестных мордовских деревень. Вполне объяснимо и закономерно, что мокша-надзиратели разговаривали с мокшей-зэком на родном для обеих сторон мокшанском языке. Согласитесь, странно бы было, если бы два мордвина посреди мордовских лесов стали бы разговаривать между собой на португальском. На мордовском и шпарили. Ничего необычного или крамольного: «Привет, как дела?». «Шумбрат, кодом тефтне?» И в ответ тоже ничего предосудительного: «Нормально», «Пойдет», «Валомне». По Сталинской конституции мордва могла невозбранно переговариваться друг с другом на родном для нее языке, и, допустим, если на каком-нибудь колхозном рынке милиционер слышал разговор на мордовском, то не только не тащил собеседников в кутузку, но даже и штраф на них не накладывал.

Но в лагере, да еще и в самом режимном из бараков, в разговорах на непонятном языке, которые вели между собой надзиратели и охраняемый, легко можно было усмотреть сговор. Не по инструкции это — по-мордовски в лагере говорить. По инструкции надо было разговаривать только на великом и могучем языке, корифеем которого был сам Вождь и Учитель, и только немцам разрешалось кроме русского говорить на языке Шиллера и Гете.

Понимание, как известно, вызывает сочувствие. Земляки-надзиратели легко поняли земляка-Осипова, а потом понимание легко переросло в сочувствие и желание хоть как-то облегчить положение земляка. Ежедневно мордва в энкавэдэшной форме входила в первый барак для планового досмотра и незаметно передавала заключенному Осипову запрещенные вещи. Не ножовки по металлу, чтобы перепилить решетки, которых в лагере не было. Не оружие, чтобы убить часового. Не деньги, чтобы подкупить охрану. И даже не спиртное, чтобы забыться от алкоголя.

Что может принести мордвин на работу в разгар войны? Кусочек сала, моченое яблоко, горсть карамелек, головку чеснока или лука. Ничего страшного, все вполне безобидное. Однако налицо сговор охраны с заключенным. Такое надо пресекать и наказывать. Охранников увольнять, а заключенного водворять в карцер.

Впрочем, можно и по-человечески, без сугубой лютости. Охранникам нужно кормить свои семьи, а работу поблизости они не найдут. Администрация лагеря не найдет других охранников, кроме тех же мокшан, потому что москвичи нипочем не поедут работать в Барашево. Да и на шалости заключенного можно тоже до поры закрыть глаза, если он в ответ выразит понимание текущего момента и сложившейся ситуации. А охрану всегда полезно держать на крючке, так, чтобы она всегда свою провинность помнила и осознавала. Это только на пользу службе. Вот и решил начальник оперчасти убить двух зайцев одним выстрелом — поймать надзирателя с поличным на сговоре с заключенным и самого заключенного оформить своим сексотом.

— Вот вам портсигар, Николай Федорович, — доверительным тоном сообщил Суслин. — Он, как сами видите, весьма приметный. Штучная работа. Второго такого больше нет. Завтра во время планового досмотра, когда вы со своими земляками перейдете на мордовский, вы подарите этот портсигар одному из них, а после мне шепнете — кому именно. Когда охранник вечером пойдет домой, за забором его встретят мои опера. Если портсигар будет найдет при этом охраннике, то все будет в порядке.

— Что будет в порядке? — не понял Коля.

— Ну, — неопределенно взмахнул рукой Суслин. — Все будет хорошо. Все и у всех. И у меня, и у вас, и даже у охранника.

Если покопаться в Колиной биографии, ознакомиться с его личным делом, которое хранилось за толстыми стенами сейфа в Управлении кадров Генерального штаба, то там можно было бы найти много интересного и удивительного. Допусти Головин капитана Суслина до личного дела Николая Федоровича Осипова, капитан удивился бы, узнав, что относительно недавно, каких-то три года назад, Осипов уже отсиживал в лагере. По заданию самого Головина. На Кольском полуострове. В специальном лагере для финнов, интернированных после Зимней кампании 1939/40 годов. И еще больше удивился бы капитан госбезопасности, узнай он о том, что за несколько месяцев своего пребывания в том специальном лагере его сегодняшний собеседник выявил несколько вредных финнов, которые позже по его отчетам были частично расстреляны, а частично умерщвлены более длительными способами. Допусти Головин капитана Суслина до личного дела своего воспитанника, не принял бы капитан Колиного отказа. Уломал бы. Шантажом бы к стенке припер. Напоминанием о его первых шагах в военной разведке склонил бы к сотрудничеству с органами.

Но Суслин личного дела капитана РККА Осипова, к счастью, не читал. Ему оставалось только с негодованием наблюдать, как подлец заключенный разломал красивый, тонкой работы плексигласовый портсигар на две половинки и аккуратно положил их на стол начальника оперативной части.

— Сгною мерзавца, — издал негромкий змеиный шип Суслин и уже в полную глотку проорал: — Во-о-он!

XIII

18 сентября 1943 года. Лагерь № 21 ГУЛАГ НКВД СССР.

Таких выкрутасов капитан Суслин не терпел и не прощал. Виданное ли дело, чтобы вербуемый заключенный в доверительной беседе отказывался от вербовки! С ним, подлецом, по-хорошему хотели, по-ласковому, а он, мерзавец, портсигары ломает, для оперативной комбинации предназначенные! Вдобавок красивые портсигары. Такой и в «Метрополе» не стыдно раскрыть.

«Сгноить гада!» — решил Суслин и решение свое стал выполнять методично и неотвратимо. Он набрался смелости и запросил у комиссара госбезопасности Рукомойникова разрешение на перевод зэка Осипова в другой барак. Свое разрешение начальник оперативной части мотивировал все той же «оперативной необходимостью», ввиду которой Коля был посажен в этот лагерь. Комиссар Рукомойников с пониманием отнесся к «оперативной необходимости» и в своем ответе оставил разрешение этого вопроса на усмотрение самого капитана Суслина.

Так Коля попал в барак к врагам народа. Не в том беда была, что там все сплошь и рядом были враги, которые исподлобья враждебно зыркали друг на друга. Ну и что, что враги? Люди как люди. Никто никому стрихнин в пайку не сыпал и пикой в бок попасть не норовил. Да и стрихнина при себе ни у кого не было. Не до жиру.

Призыв «Все для фронта! Все для победы!» распространялся на всех советских людей. Даже на лишенных свободы. Даже на политических заключенных. Работали все. По двенадцать — четырнадцать часов в сутки. Все, весь народ ковал победу. Кто — на фронте. Кто в тылу. Кто у станка, кто в поле, кто в шарашке, кто в лагере.

Лагерь № 21 не был исключением. Здесь кроме шпионов работали все. Отчего же шпионам была такая привилегия? Да все очень просто. Их не выводили на работу из-за юридической казуистики. Кто они, эти шпионы? Какое у них правовое положение? Пленные? Нет, их поймали не на поле боя и не возле него. Их отловили в нашем тылу. Осужденные? Тоже нет! Отдай их в руки советского правосудия — любой суд, любой трибунал немедленно и неизбежно приговорил бы их к расстрелу, а по закону военного времени — к дважды расстрелу. Они не были осужденными, потому что их не судили. Они были помещены в лагерь ввиду оперативной необходимости. Так же, как и Коля Осипов. Срока заключения они не имели. Их судьба неопределенно и смутно просматривалась в таких примерно словах: «Доживем до Победы, а там посмотрим». Шпионы находились на положении скорее интернированных, чем заключенных, а интернированных офицеров не принято привлекать к физическому труду.

Их и не привлекали. Пока Коля жил в шпионском бараке, за компанию не привлекали и его. Как только его перевели к врагам народа, то стали выводить на работу наравне со всеми.

Лагерь № 21 вносил свой вклад в дело Победы, как и все остальные лагеря системы ГУЛАГ, как и весь советский народ. На все виды работ существовали нормы выработки. За невыполнение нормы срезали пайку, за перевыполнение поощряли продуктами. Как и в любом другом нормальном лагере.

Заключенные ударными темпами гнали военную продукцию — нужную, остродефицитную без всяких натяжек и преувеличений.

В лагере № 21 делались ящики для ручных гранат и мин. Сами гранаты и мины изготавливались неподалеку — в Саранске, на Механическом заводе, который после победы будет награжден орденом Отечественной войны. Этого добра фронту требовалось не просто много, а невероятное количество — миллионы тонн. Все эти миллионы тонн нужно было затарить в надежные ящики, чтобы боеприпасы не детонировали от толчков вагона или тряски в кузове, не взорвались по дороге. Ящиков, соответственно, требовалось тоже много. Просто невероятно много, чудовищно много. Вот «Дубравлаг», в том числе и двадцать первый лагерь, и занимался изготовлением этих ящиков из хвойных пород дерева.

Густых непролазных хвойных лесов было вокруг лагеря предостаточно — на десятки километров вокруг. Бригады лесорубов под конвоем каждый день выходили на делянки, валили стволы, обрубали сучья, чекеровали, и быками тащили длинные хлысты в промзону. Там многометровые хлысты складировали на биржу. Две бригады биржи распиливали стволы на баланы по шесть метров длиной и укладывали их в штабеля. Из этих штабелей на бирже вырастали целые улицы, но начальники производства все равно подгоняли: «Больше, больше, больше!» Два раза в году, осенью и весной, когда из-за распутицы нельзя было войти в лес и тем более вывозить оттуда хлысты, ряды штабелей таяли за пару недель — остановить производство было нельзя. Баланы из штабелей подавались на пилораму, где их распускали на тес. Отдельная бригада оттаскивала тесины в соседний с пилорамой лесораскройный цех. В нем тесины обрезали по шаблонам, делая заготовки будущих деталей для ящиков. Их возами перевозили в столярный цех, где четыре бригады обстругивали дощечки, подгоняли по размерам и сколачивали из них готовые ящики. Перед тем как попасть на склад для отгрузки, ящики проходили через малярный участок, на котором их красили и трафаретом наносили маркировку.

Технологическая цепочка — не самая сложная. Максимум ручного труда при минимуме механизации процесса и острой нехватке гужевой тяги.

Плохой считалась работа на малярном участке. Пусть она не тяжелая, но ядовитая краска, вдыхаемая ежедневно и ежечасно, разъедала легкие зэков-маляров.

В столярном цеху — тоже не сахар. Воз за возом прибывают детали, каждую нужно успеть обстрогать с двух сторон, подогнать по размеру и собрать из них ящик. Руки у всех в шрамах и занозах.

На раскрое — того хуже. С пилорамы подносят и подносят тес. Минута перекура — выросла стопа тесин, и уже некуда скидывать новые. С пилорамы летит бугор, матерясь и махая кулаками. У него из-за затора план горит, ему тес с пилорамы вытаскивать в лесораскройный надо, над ним тоже начальства полно.

Рамщиком работать тяжело. Надо с земли по рольгангам подавать баланы на второй этаж рамы, следить, чтобы распил получался ровный, и откидывать обзол и тес. С земли на рольганги. Балан за баланом. Торец к торцу. Вшестером на один балан. День за днем. Баланы на входе, тес на выходе. Монотонно до отупения. На пилораме работать не только тяжело, но и скучно.

Но и на бирже не веселее. Сначала распиливаем хлысты, затем сортируем баланы по диаметру, складываем в штабель или тащим к пилораме. И так — хлыст за хлыстом. Десятки кубометров в день. Для фронта, для Победы.

Но если на промзоне работа просто тяжела, то на лесоповале она изнурительна. Не для всех, правда. Бугор лесорубов, например, ни топора, ни пилы в руки никогда не брал. Они, эти руки, были у него нежные и гладкие, без единой мозоли и заусенца, будто бугор-заключенный посещает маникюршу. Чекеровщик, считай помощник бугра, тоже работенку имеет непыльную — подогнал пару быков к комлю хлыста, зачекеровал накрепко, выдернул хлыст из-под обломленных сучьев и передал быков погонщику, который возит хлысты на биржу. Если ухватка есть, то даже не вспотеешь на такой работе. У вальщиков и помощников вальщика работа, конечно, тяжелая, но у них от одного поваленного ствола до другого есть время на перекур. Ни бугор, ни конвой не подгоняют, знают, что вальщики дневную норму дадут непременно и обязательно. Тяжелее и опаснее работа обрубщиков сучьев.

По летнему времени подъем в лагере был в пять утра. Заключенные наскоро завтракали, ровно в шесть распахивались ворота рядом с вахтой, по пятеркам начинался отсчет-вывод заключенных на работу. Бригады в колонну по пять человек подходили к воротам, нарядчик отсчитывал пятерки, делал пометку в карточке, заключенные переходили неширокую пыльную дорогу и заходили в ворота промзоны. Бежать не было смысла, потому что вправо и влево от обоих ворот вдоль улицы шли заборы жилой и промышленной зон, а между заборами стояли человек шесть конвойных с ППШ.

Конвой, следивший за выводом на работу, сопровождал лесорубов на делянку, до которой было меньше километра. Небольшая часть леса была отмечена бечевкой с красными флажками, перекинутой от дерева к дереву. Диаметр круга внутри бечевки составлял примерно метров сто.

Конвой запускал заключенных в этот круг, старший читал напутственную молитву:

— Граждане осужденные! Периметр отмечен красными флажками. Выход за пределы периметра запрещен. Конвой открывает огонь без предупреждения. Перекличка каждый час.

Со стороны опушки периметр не был замкнут, и потому флажки отмечали часть леса, похожую по форме на подкову или надкусанный бублик. Заключенные заходили внутрь этой подковы, конвой распределялся по периметру, надзирая, чтобы никто из лесорубов без нужды не приближался к флажкам и уж, упаси господь, не поднырнул бы под них. Смельчака моментально скосила бы длинная очередь.

Понятие «воля» было для лесорубов-заключенных относительным. Да, они работали не за забором, но все равно за периметром. Считай, в той же зоне. Да, они могли, пусть и под конвоем, прогуляться по окрестностям Барашева, но до лагеря было рукой подать, а с делянки его было прекрасно видно.

Наскоро перекурив, зэки принимались за работу. Было организовано две бригады вальщиков. Каждая пара выбирала себе ель. Вальщики определяли желательное направление падения ствола. С этой стороны вставала пара зэков и, ритмично махая топорами, делала глубокий надруб. Когда он доходил почти до середины ствола, к другой стороне ствола подносили двуручную пилу и делали глубокий запил чуть повыше надруба. Когда запил уходил достаточно глубоко, помощники вальщика упирались в ствол ели длинными шестами, направляя ее на нужное место. В определенный момент слышался громкий треск, верхушка ели дергалась и сначала медленно, а потом все быстрее начинала клониться к земле. Это был самый ответственный момент. Нерасторопного человека могло зашибить насмерть подпрыгнувшим комлем. Надо было успеть вовремя отскочить. Не рано, не поздно, а именно вовремя. Если вальщики бросят пилу слишком рано, то помощники себе пупы надорвут, ломая ель. Она упадет не совсем туда, куда ей предназначено. Если пильщики замешкаются со своей пилой, то одного, а то и обоих ударит в грудь и подкинет метра на три комель, пружинящий при падения ели. То же и про помощников. Если они отпустят шесты слишком рано, то ель может начать поворачиваться вокруг своей оси и вывернуться не в ту сторону. Ее потом несподручно будет вытаскивать. А если они возьмутся провожать ствол до самой земли, то их догонит все тот же комель. Сноровка нужна, чтобы лес валить.

Когда ель укладывалась туда, куда следует, в дело вступали обрубщики сучьев. Им предстояло из уложенного вальщиками ствола ели сделать голый хлыст без веток и сучьев. Если взять, к примеру, елку, которую папы приносят своим детишкам на Новый год, то понятно, что обрубить ей ветки можно обыкновенным кухонным ножом. С елкой, которую устанавливают в школе или даже в Кремлевском дворце съездов, справиться несколько сложнее, но и тут можно обойтись обыкновенным бытовым топориком для разделки мяса. А как быть с полуторавековой елью в полтора обхвата взрослого мужика? Одной ее нижней лапы хватит на то, чтобы украсить новогодний праздник целой школе. А ель — пушистая, лапы у нее с ногу толщиной. Срезай, обрубщик! Срезай так, чтобы чисто было. Чтобы один только очищенный хлыст в сорок-пятьдесят метров длиной от ели остался. Человек по десять обрубщиков наваливались на одну поваленную ель, очищая ее до ровного ствола и смертельно выматывались уже после третьей.

А бугор орет, подгоняет:

— Давай-давай, мужики! Навались! Кончай перекур, а то пайку срежу.

План — закон! Перевыполнение — норма! Так и только так обязаны понимать свою работу заключенные. Мало того, что нормы не хилые и для здоровых, на домашних харчах откормленных мужиков, а не для зэков, сидящих на скудной пайке, так еще и ста процентов мало. Дай все сто двадцать! Сто пятьдесят дай!

Больше всех в лагере № 21 выматывались именно обрубщики сучьев, чьи ряды пополнил Коля после того, как решительно сломал «оперативный портсигар» Суслина.

Жалел ли Коля, что не стал сексотом? Нет, не жалел. Хотя, согласись он подарить тот портсигар охраннику, продолжил бы себе спокойно жить в первом барке, пользуясь всеми привилегиями немецкого шпиона. Можно, было бы его, конечно, упрекнуть. Мол, ты, милый друг, забыл, как в сороковом-то году в Карелии напропалую сдавал администрации интернированных финнов? В процессе подготовки для выполнения задания в Швеции тебя подсадили к финнам, и те, принимая тебя за своего, доверчиво выбалтывали все, что у них было за душой. Ведь почти никого из тех, на кого ты потом писал рапорта и отчеты, сейчас уже нет в живых. Что же ты теперь-то из себя невинность разыгрываешь?

Что тут сказать? Все так. Сидел с финнами под видом финна, шлифовал язык, перенимал обычаи. Попутно выдавал яростных врагов советской власти. Ну, шлепнули потом тех врагов, и что?

Скорее всего, Коля ответил бы: «То финны. Враги. А то — мордва. Земляки». Тут уж крыть нечем. Выдавать земляков — совсем уже последнее дело.

Нет, не мог Коля стать сексотом. Уж слишком обижен он был на государственную безопасность. Ведь он не просил Рукомойникова присваивать ему звание майора этой самой госбезопасности. Он тогда хотел только одного — доложить Головину о прибытии и передать документы Штейна именно ему, как своему прямому начальнику. После призыва в РККА, давая присягу на верность своему народу, Коля давал ее как солдат, и потому гэбэшные погоны были ему ни к чему. Он совсем не понял, чем же так рассердил Рукомойникова, что тот закатал его в лесную глухомань. Он же просто отказался принять погоны не своего ведомства, хотел остаться служить при Головине в Генеральном штабе. Именно Головину он давал кучу всяких подписок на допуск к работе с секретными и совершенно секретными материалами, а тут какой-то Рукомойников!

Коля не жалел о том, что отказался стать майором госбезопасности, но совершенно искренне не понимал, за что его посадили в лагерь. Зато, день за днем обрубая толстые ветки и сучья, он мало-помалу начал догадываться, что никакой Головин его отсюда не вытащит. Сидеть ему в лагере, как и немецким шпионам, — без срока.

Бугром у лесорубов, к слову сказать, был Колин земляк. Землякастей некуда — оба были родом из одного села. Обладателем холеных рук на лесоповале был лютый враг советской власти, бывший первый секретарь Старошайговского райкома партии Анашкин. Он почему-то посчитал Колю виновником своего ареста, хотя на самом деле тот в его бедах был сбоку припека. Когда на Анашкина завели дело, Коля честно трудился рядовым пастухом и горя никакого не знал. По отношению к нему секретарь райкома стоял на такой недосягаемой высоте, что в Колином воображении голова Анашкина пряталась где-то в облаках. Повредить земляку парень не мог ни словом, ни делом, даже если бы сильно пожелал.

Анашкин же знать ничего не хотел и к суслинскому удовольствию начал методично гнобить Колю, ставя его на самые тяжелые места. От ели к ели обрубщики менялись местами. Тот, кто раньше рубил лапы у комля, становился к верхушке, туда, где ветви тоньше, и наоборот. Анашкин дотошно следил за тем, чтобы Коля вставал только у комля. День за днем матерый разведчик тюкал топором по толстенным, с руку крепкого мужика, упругим от смолы веткам, доходя до полного изнурения. Плана он не давал, и Анашкин злорадно срезал ему пайку. К физической усталости от работы прибавилось истощение от голода.

Коля стал превращаться в доходягу с тусклым взором и дефицитом массы тела — дистрофией. По прикидкам Анашкина выходило, что его земляк не должен был дотянуть до зимы.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

XIV

Сентябрь 1943 года.

Загонял Власик Головина, как сопливого лейтенанта загонял. Сперва он откомандировал его в Архангельск, потому что именно этот город Хозяин определил местом проведения встречи Большой Тройки.

Прихватив с собой пятерых сотрудников, генерал вылетел на север. По прибытии на место Филипп Ильич первым делом потребовал данные радиоперехватов, но соответствующая папка оказалось совершенно пустой. За целое лето пеленгаторщики не зафиксировали ни одного выхода в эфир вражеской радиостанции. Это могло в равной мере означать полное отсутствие в городе-порте вражеской агентуры или плохую работу службы радиоперехвата. За две недели пять сотрудников Головина, взаимодействуя со Смершем, продвигаясь в своих поисках от порта к городу, взяли под подозрение сотни человек, которые потенциально могли бы работать на немцев или финнов. Методично отрабатывая личность каждого подозреваемого, разведчики и контрразведчики постепенно отбросили все кандидатуры. Расхитители были, спекулянты были, обнаружили даже одного растлителя малолетних, но шпионов не было ни одного.

Головин нажимал на полковника начальника Смерша, тот огрызался, говорил, что будет жаловаться самому Берии, но оба они не давали ни сна, ни роздыху своим подчиненным. Архангельск и пригородные поселки были перетряхнуты от подвалов до чердаков.

От напряженной двухнедельной работы почти без сна и отдыха люди вымотались и валились с ног от усталости. Лица у них осунулись, взоры потухли. Головин дал им восемь часов отдыха и направил в Москву шифровку для Власика, в которой сообщал, что после тщательного прочесывания Архангельска немецкой агентуры в городе не обнаружено и что генерал Головин готов гарантировать безопасность всех участников встречи Большой Тройки.

Ответ пришел через несколько часов. Власик поблагодарил его за проделанную работу и поставил новую задачу. Оказывается, Хозяин передумал встречаться с Черчиллем и Рузвельтом в Архангельске и решил назначить встречу в Астрахани. Головину и его команде поручалось немедленно прибыть в этот город и проделать там ту же самую работу. Головин только скрипнул зубами. Ему уже несколько раз звонил Василевский и без нажима интересовался, скоро ли генерал-майор Головин закончит дела на севере и вернется к исполнению своих непосредственных обязанностей?

В Астрахани они проделали ту же самую работу, что и в Архангельске, за две недели перевернули вместе со Смершем весь город, но никаких следов пребывания немецких агентов не обнаружили. Немецкое командование помимо икры осетровых рыб здесь могла интересовать только Каспийская флотилия, но после того, как немцев отбросили от Кавказа, интерес к невоюющим кораблям и катерам у абвера увял.

Василевский опять звонил по ВЧ и спрашивал Головина, скоро ли он управится с делами. Головин не успел доложить Власику о проделанной работе. Начальник личной охраны Сталина прилетел в Астрахань сам и довел до сведения генерала, что все три лидера стран антигитлеровского блока сошлись на Тегеране как на месте их исторической встречи. Головин нехорошо сверкнул глазами, встряхнул головой, сказал «Эх!», но, сдерживаемый воинской дисциплиной, большего себе не позволил. Тегеран так Тегеран.

Однако в Тегеране Филипп Ильич взмолился перед Власиком:

— Отпустите, Николай Сидорович, Христом Богом вас прошу! Делать мне тут нечего, и не моя это зона ответственности.

Головин возненавидел столицу Ирана еще до того, как сел в самолет. В Москве его ждали сотни неотложных дел, второй месяц он руководил своими людьми по ВЧ, выслушивая доклады и отдавая распоряжения, но не имея возможности вникнуть в детали. Впереди был уже третий по счету город, который необходимо было проверить на наличие немецкой агентурной сети. Никаких агентов, скорее всего, там обнаружить не удастся, поэтому весь полет Филипп Ильич накручивал себя, не зная, на ком сорвать свою досаду. Сотрудники, отобранные Головиным для работы, которые второй месяц мотались вместе с ним из города в город, весь полет старались не глядеть в сторону своего начальника.

По дороге с аэродрома до резидентуры генерал убедился, что слепая ненависть не всегда бывает беспочвенной. Город показался ему отвратительным. Самой колоритной достопримечательностью Востока оказалось явственное зловоние, порожденное подгнившими фруктами и навозом. То и другое было беспорядочно в изобилии раскидано даже на центральных улицах. В столице дружественного Ирана гужевой транспорт был основным. Лошади, ишаки, верблюды, нарядно и аляповато украшенные, служили средством передвижения и транспортировки грузов для чумазых аборигенов. На редких автомобилях, потерявшихся среди стад копытных, стояли либо правительственные, либо иностранные номера.

К вящему несчастью генерала, жить ему предстояло не в посольстве за городом, а в советском торгпредстве, расположенном в самом центре Тегерана. Военная и политическая разведки поделили местопребывание своих резидентов. Резидент НКВД обосновался в посольстве под дипломатическим прикрытием, а сотрудник ГРУ имел своей штаб в торгпредстве.

Швеция была нейтральной страной, но поставляла Германии важное стратегическое сырье — руду. Иран тоже был нейтральной страной и тоже поставлял, но уже Советскому Союзу, не менее важное стратегическое сырье — овчины. Подсчитав потери от обморожения после первой зимней кампании и поняв, что они не пролезают ни в какие ворота, советское правительство разместило в Иране немалые заказы на поставку овчин. Первые теплые полушубки из Ирана стали поступать в войска уже зимой сорок второго года.

Для того чтобы Иран и дальше оставался нейтральной страной, а Красная армия могла спокойно получать шерсть не прибегая к ножницам, СССР и Великобритания ввели в страну свои войска. И нам спокойнее, и шаху не хлопотно.

Одновременно с вводом войск английская и советская резидентуры, имевшие здесь свои агентурные сети еще с двадцатых годов, немедленно принялись их расширять. Время было неспокойное, обстановка неясная, с нападением Германии на Советский Союз политическая ситуация в мире усложнилась еще больше. Турция заняла выжидательную позицию, при неудачах на фронте готова была вторгнуться в Закавказье и начать новую резню гордых носатых инородцев. Вслед за Турцией в войну мог оказаться втянутым Иран.

Чтобы не допустить образования нового театра военных действий, спецслужбы обеих стран предпринимали все усилия, чтобы нейтрализовать деятельность немецких эмиссаров. Любой гражданин Рейха воспринимался как враг и поджигатель войны, потому их старались выявлять, а по выявлении — зачищать. Надо сказать, что обе разведки с этим делом справлялись очень хорошо. Немецкие агенты чувствовали себя в Иране весьма неуютно, вели себя скромно и без нужды на улице старались не появляться.

В торгпредстве классическое тегеранское зловоние дополнилось кислым запахом свежей овчины. Тонны выделанных шкур лежали на складах, готовые к отправке. Мысль о том, что за каждый дециметр овчины плачено советским золотом, нисколько не утешала Головина. Его тошнило от этих запахов и от жары, которая стояла в Иране. Сентябрь, а солнце жарит за сорок.

К вечеру первого дня у генерала разыгралась мигрень, которая не проходила все время его пребывания в столице дружественно-нейтрального Ирана. Из не прекращавшегося многоголосья ослиного воя, царившего в городе, особо выделялись противные взвизги двух ишаков, торчащих возле самого торгпредства. Вероятно, они одновременно вожделели одну и ту же ослицу и стремились сообщить ей о своей страсти как можно громче.

— Йы-ха-а! — брал басовитую ноту первый.

— Ый-а-а! — не уступал соперничества второй, на терцию выше.

И так, не смолкая, часами! С утра до ночи. Прямо под окнами.

Пять раз в день ишакам помогал муэдзин. В урочное время он забирался на минарет стоявшей неподалеку мечети и, взяв в руку жестяной рупор, начинал заунывно выводить призыв к молитве. Гнусавым голосом тянул он длинные звуки, которые булькали у него в горле, будто проткнутым в трех местах шилом. Печально, как собака к покойнику, завывал он, и тут же с минаретов соседних мечетей к его тоскливому вою присоединялись шесть дюжин других муэдзинов. В этот момент ишаки, в свою очередь, тоже форсировали свои усилия, и вот уже заунывное фортиссимо плыло над Тегераном, нагоняя тоску на приезжих и усиливая головную боль генерала.

Вечером Головин и прибывшая с ним группа офицеров ГРУ заслушали резидента военной разведки — краткий курс о местных обычаях и культуре. С непокрытой головой не ходить, рубашку с коротким рукавом не одевать, на женщин никакого внимания не обращать. И все это только для того, чтобы потрафить нравам туземцев.

На следующее утро Головин со свой группой отправился в город только для того, чтобы составить для себя представление, что же такое есть Тегеран. Первая прогулка по этой столице стала самой отвратительной в его жизни. Хуже нее могла быть только прогулка по Москве в компании Паши Рукомойникова.

Едва они вышли за ворота торгпредства, как были поглощены толпой самого гнусного отребья. Мужчины всех возрастов энергично разговаривали друг с другом, причем старались это делать через две-три головы проходивших между ними людей. Все прохожие что-то рассказывали, кого-то о чем-то спрашивали или отвечали кому-то в этой гомонящей толпе. От такой неразберихи всем говорившим приходилось кричать, выпучив глаза, и сопровождать сказанное самой жуткой мимикой и судорожными потряхиваниями рук, как делают при разговоре итальянцы и латинос. Европейскому человеку, привыкшему к тому, что к собеседнику нужно обращаться непосредственно, а не орать ему что-то через всю улицу, должно было показаться, что каждый в этой толпе вопил, выпучивал глаза и жестикулировал единственно для того, чтобы услышали его одного. Такого крика было достаточно для того, чтобы ошеломить белого пришельца, но дикий, невозможный ор усугублялся совершенно непереносимой вонью. От прохожих несло немытым телом, застарелым потом, кислым молоком, прелой, заношенной одеждой, кизяком, дымом, зеленым чаем и непонятно какими специями. Запах толпы валил с ног.

Головин с удовольствием и гордостью за СССР отметил, что наших собственных азиатов советская власть научила не только писать и читать, но и подтираться после оправления естественных надобностей. Она привила им элементарные правила гигиены, которые европейские дети прочно усваивают еще до того, как покинут горшок.

Не успела советская делегация пройти и пятнадцати шагов, как была отсечена от толпы и окружена дюжиной чумазых босоногих ребятишек от четырех до тринадцати лет.

Каждый из этих замарашек смело и озорно заглядывал в глаза русским, протягивал сложенные лодочкой ладошки и очень чисто произносил одно только слово:

— Дай! Дай!

Русские, чтобы не запачкаться, сторонились, поднимали руки, чтобы, не дай бог, не прикоснуться к этой худой и грязной кодле. В результате они сбились в кучку и совершенно не могли что-либо предпринять и вырваться из гомонящего крикливого окружения.

Пацаненок лет девяти, чумазый более остальных, уточнил требования:

— Дай чего-нибудь!

К счастью, бравые разведчики недалеко ушли от торгпредства, и боец, охранявший ворота, пришел им на помощь. Раздавая прикладом тычки направо и налево, солдат продрался сквозь толпу и направил автомат на попрошаек.

— Козел! — испуганно взвизгнул бедный ребенок, и вся орава мигом рассосалась в уличной толчее.

Головин во главе своей группы проследовал дальше по улице, внимательно глядя себе под ноги, чтобы не ступить в нечистоты. Местное население, не знакомое с канализацией, запросто выливало помои на улицу да и вообще ссыпало туда всякий хлам и мусор. Чтобы пройти по улицам Тегерана и не испачкать ног — на это требовалась привычка.

Каждый порыв ветра поднимал с земли мелкий мусор, песок и труху. Вся эта взвесь тут же оседала на одежду, через четверть часа ходьбы Головин заметил, что края манжет его светлой рубашки и ее воротник покрылись траурной каймой. Генерал и сопровождавшие его офицеры сильно потели с непривычки, и на влажные от пота рубашки пыль оседала очень охотно.

Пробродив примерно час в гомонившей и орущей толпе, перепачкав светлые рубашки и как из душа обрызгавшись слюной персов, кричащих прямо в лицо, русские офицеры, сами того не заметив, тоже перешли на крик, общаясь между собой. Так в глухой и тихой деревне, погруженной в полуночный летний сон, когда и самый малый скрип становится слышен от околицы до околицы, стоит только раз тявкнуть разбуженной блохами собаке, как во всех дворах кинутся и повиснут на цепях глупые шавки, исходя злобным лаем. И чем дальше, тем громче и звонче лай, пока хоть один хозяин не переборет лень и, выйдя во двор, огуляет своего Полкана или Трезора березовым поленом поперек хребтины. Тогда храбрый лай сменится обиженным и жалобным поскуливанием, услышав которое, деревенские собаки тут же мудро замолкнут, не желая для себя похожей судьбы.

Улица сменяла улицу, неизменно расширяясь на своем конце базаром, базарчиком или просто толкучкой. Собственно, почти любая улица и брала свое начало от этих торговых точек, разбегаясь от них под неправильными углами и снова приводя к такому же точно базару, от которого увела вас совсем недавно. Бесчисленное множество увечных, калек, нищих, факиров, шарманщиков, убогих, и слабоумных сидело, прислоняясь спинами к стенам глинобитных домиков. Кто жевал насвай, кто курил, кто гнусавил песню себе под нос, а кто и просто так сидел в ожидании подаяния или интересного события. Культи, парша, чешуйки лепры, струпья, опарыши, неизменные и вездесущие мухи служили частыми украшениями этих угнетенных уродов, на любой разбор и вкус представленных в самом центре Тегерана.

На третьей или четвертой с начала прогулки улице один из офицеров обнаружил пропажу табельного пистолета, и тогда Головин, уставший от постоянного продирания сквозь шумную толпу, а еще более от жары, мух и вони, только сплюнул себе под ноги.

— Возвращаемся!

Вернувшись в торгпредство, он первым делом пошел к резиденту, чтобы вместе с сотрудником, допустившим промашку, написать рапорт по команде об утере боевого оружия.

— Не стоит пороть горячку, Филипп Ильич, — резидент сделал успокаивающий жест. — На какой, вы говорите, улице это предположительно могло произойти?

Головин подробно описал маршрут движения. Резидент снял трубку и по телефону внутренней связи вызвал своего офицера, поднаторевшего в делах за год работы в Тегеране.

— Пиши марку пистолета и его номер, — резидент пододвинул Головину лист бумаги и карандаш, через минуту отдал писульку вошедшему офицеру в штатском и приказал ему: — Нужно найти и принести это. Время на исполнение — час.

В самом деле, вопреки ожиданиям и к огромному удивлению самого Головина и его подчиненных, офицер из местной резидентуры уже через полчаса принес и положил на стол резидента утерянный пистолет.

«Невероятно! — думал Головин, глядя на возвращенное оружие, которое ему чуть не под нос сунули. — Найти в миллионном городе такую небольшую вещь, да еще так быстро! Умеют работать, черти».

— А чего? — словно прочитав генеральские мысли, пояснил местный сотрудник. — Ничего сложного. Ребятишки увели. Я этот ствол на ближайшем рынке и нашел. У торговца Алима, где ему и положено было всплыть. Ребятишки толкнули его за три лепешки и кусок халвы. Я даже денег не стал предлагать, забрал так.

Но не сорокаградусная жара, от которой не было спасенья, не вонища, стоявшая повсюду, не желто-зеленый понос, напавший на всех прилетевших вместе с ним сотрудников, истощили терпение Головина. На девятый день пребывания в Тегеране он сидел на оперативном совещании в кабинете резидента военной разведки. Обсуждались результаты оперативных мероприятий по выявлению и локализации немецкой агентуры. Докладывал генерал, коллега Головина, начальник Южного направления ГРУ. Местная резидентура, усиленная сотрудниками, прибывшими из Москвы, отрабатывала Тегеран вместе с окрестностями так же тщательно и кропотливо, как совсем недавно сам Головин отрабатывал Архангельск и Астрахань.

В середине доклада в дверь деликатно постучались, и в кабинет вошли трое. Потный от жары боец-автоматчик, награжденный медалью «За боевые заслуги», охранявший ворота во двор торгпредства, ввел в кабинет двух персов. Все трое так запросто зашли на совершенно секретное совещание, что генерал-докладчик, поперхнулся, не находя слов, чтобы выразить свое негодование.

— Вам чего, товарищи? — спросил резидент со своего места.

— Так что, шпиона поймали, товарищ полковник, — доложил боец и поправил медаль.

— Какого шпиона? — не меняя спокойного тона, уточнил полковник. — Кто эти люди?

— Стало быть, немецкого, — удивился полковничьей непонятливости автоматчик. — Это Алим, а это — шпион.

Боец старательно показал пальцем сперва на Алима, а потом на шпиона, чтобы начальство не перепутало их и не допустило ошибки.

— Какой такой Алим? — вставил свое слово Головин.

Боец скосил взгляд на генеральские погоны Филиппа Ильича и сделал такой жест, будто хотел сказать: «Ну что же вы, товарищ генерал! Как же это вы Алима-то не знаете? Его весь Тегеран знает, а вы почему-то нет!»

Вместо этой тирады солдат лаконично доложил:

— Так обыкновенный. С базара.

Ясность внес резидент:

— Это, Филипп Ильич, наш агент. Салам алейкум, Алим.

— Алейкум ас-салам, начальник, — обрадовался Алим тому, что его признали, просеменил ногами в шлепанцах к столу и двумя руками пожал руку резидента.

Совещание было прервано.

— В чем дело, Алим? — терпеливо, без доли неудовольствия спросил резидент так, будто только что встретил на улице давнего знакомца.

— Шпиона поймали, начальник, — белоснежно улыбнулся азиат.

Алим на удивление хорошо говорил по-русски, только с сильным южным акцентом, как у нас говорят в Ростовской области или на Ставрополье.

— Знакомьтесь, товарищи, — предложил резидент присутствующим. — Это Алим. Наш лучший агент. У него свой дукан на центральном базаре. Так что все городские новости мы получаем оперативно, по мере их возникновения. Верно, Алим?

— Верно, начальник, — не переставая улыбаться, Алим обходил вокруг стола и каждому офицеру жал руку двумя своими.

— Откуда он так хорошо знает русский? — приятно удивился Головин.

— Торговля всему научит. Захочешь иметь постоянных покупателей, будешь и на китайском чирикать, — пояснил резидент и обернулся к Алиму. — Так с чего ты решил, что этот человек — немецкий шпион?

Азиат улыбнулся так широко, как только позволял ему рот, данный Аллахом при рождении.

— Начальник, — Алим указал на шпиона. — Ты посмотри на него. Наши так чалму не мотают. Значит, он не из наших. А посмотри на его ноги…

Все посмотрели на ноги шпиона. Эти ноги, обутые в шлепанцы без носков, были белые. И не просто белые, но и чистые. Туземцы, совершая обряд омовения пять раз в день перед намазом, как того и требовал Коран, полностью игнорировали нижние конечности.

— А волосы он хной покрасил, начальник, — продолжил разоблачение зоркий агент. — Нашей, иранской. Тут же и купил, наверное.

— А почему ты решил, что это именно немецкий шпион? — улыбнулся резидент.

— Как же, начальник! Ко мне не подошел, пароль не назвал. Все ваши приходят ко мне на базар, называют пароль. Я всем вашим помогаю. Значит, это не ваш. И английский пароль он тоже не назвал. Все англичане приходят ко мне на базар, называют пароль. Я всем англичанам помогаю. Значит, он не от англичан. Остается только от немцев.

Головин внимательней посмотрел на Алима.

— Так ты, любезный, двойной агент? И нашим и вашим? И на нас работаешь, и на англичан?

— Да, начальник, — радостно подтвердил Алим. — И на русских, и на англичан работаю. Меня все уважают. И русский начальник уважает, и английский начальник уважает. Всегда руку подает. Говорит: «How do You do, Aleem?», а я ему всегда отвечаю: «I do well. I hope You are too, sir».

— Да как же ты его сюда привел один, как телка на веревочке? — удивился Головин.

В свою очередь удивился и Алим:

— Зачем один, начальник? Нас много было. Когда я догадался, что это немецкий шпион, сразу позвал соседей. Моих соседей русский начальник тоже уважает. И английский начальник уважает. Соседи схватили его, и мы все привели его сюда. Они у ворот ждут, — Алим повернулся к резиденту. — Рассчитаться бы надо, начальник.

Резидент не ответил. Он плакал. Уткнул голову в руки, положенные поверх стола, и рыдал. Пару минут Алим недоуменно смотрел на то, как в полной тишине от судорог рыданий дергаются кончики полковничьих погон. Офицеры и два генерала, присутствующие на оперативном совещании, также с молчаливым интересом смотрели на резидента, который сейчас трясся в конвульсиях беззвучного смеха.

— Рассчитаться бы надо, — снова нерешительно предложил торговец. — Люди за воротами ждут.

Резидент оторвал голову от рук, всхлипнул напоследок, достал носовой платок, промокнул слезы на глазах, несколько раз глубоко вздохнул и повернул покрасневшее лицо к лучшему агенту советской военной разведки в Иране.

— Хорошо, Алим. Миллиона риалов хватит?

Двойной агент осуждающе зацокал языком.

— Какой миллион, начальник? Ты посмотри, какой шпион, — начал он нахваливать свой товар. — Чи-и-истый. А мне еще делиться с соседями надо. Давай четыре.

— Ну, четыре так четыре, — согласился резидент. — Расчет завтра. Деньги тебе принесут как обычно.

Торговец просветлел и снова подошел к резиденту жать руку. Пользуясь заминкой, Головин на клочке бумаги написал записку и передал ее резиденту.

Тот развернул ее и увидел: «4 000 000 =?» Чиркнув карандашом по записке, он отправил ее обратно Головину. Филипп Ильич развернул ее: «$450».

Уже когда Алим направился к дверям, Головин не удержался от вопроса:

— А почему же ты, прохвост, привел его к нам, а не к англичанам, на которых работаешь?

Алим остановился и терпеливо пояснил для русского генерала, который не понимает совсем простых вещей:

— К нам в Тегеран приезжает наш большой друг Сталин-шах. Сталин-шах, да продлит Аллах его годы, оказал нам большое уважение, решив встречаться с Рузвельт-шахом и Черчилль-шахом именно в Иране, а не в Ираке, сто злых иблисов на их неверные головы. Так зачем бы я стал продавать этого шпиона англичанам?

— Погоди, погоди, — прищурился Головин. — А с чего ты взял, что Сталин-шах приезжает именно в Тегеран?

— Торговля всему научит, — рассудительно пояснил Алим и показал глазами на резидента. — Вон, он знает.

— Что тут у вас происходит, товарищ полковник? — спросил резидента Головин после того, как Алим ушел.

— Тут — Восток. Тут понимать надо, — мудро заметил резидент и снова полез за платком.

Прежде чем он успел его достать, стекла кабинета задребезжали от долго сдерживаемого смеха. Все присутствующие офицеры заржали дружно, громко и одновременно.

Не смеялся только Головин.

XV

Не успели офицеры отхохотаться, как Головин уже шел в комнату секретной связи. Чувствовал он себя так, будто его выставили дураком. Филипп Ильич потребовал соединить его по ВЧ с Власиком и в образных и емких выражениях обрисовал ситуацию в Иране. Ничего не пропустил. И про резидентуру НКВД доложил, и про соседей-англичан не забыл, и про девять дней оперативных мероприятий в Тегеране. Особенно красочно он разрисовал то, что местное туземное население крайне негативно относится ко всему немецкому, а потому добровольно и с охотой приводит немецких шпионов прямо в торгпредство, где и продает их за смешные деньги. На уточняющие вопросы Власика генерал ответил, что он прекрасно осознает то, что его сюда направило Политбюро ЦК, понимает всю меру и степень ответственности, но считает свое пребывание в Тегеране лишенным всякого смысла из-за великолепно поставленной местными коллегами агентурной работы. Гораздо больше пользы он сможет принести на своем рабочем месте, занимаясь своими непосредственными служебными обязанностями.

Власик минуту молчал, а потом сказал одно только слово:

— Вылетай.

Ночью самолет с Головиным и его свитой приземлился на Центральном аэродроме. К прибывшим подъехала не его машина, а автомобиль начальника Генерального штаба.

Из передней дверцы вылез полковник-адъютант, подбежал к Головину, козырнул и доложил:

— Филипп Ильич, Александр Михайлович ждет вас.

В ярко освещенном просторном кабинете начальника Генерального штаба никого не было, кроме самого Василевского. Несмотря на поздний час, он был бодр, свеж и сосредоточен на просмотре ежедневного потока приказов ГКО, оперативных сводок с фронтов, донесений разведорганов. Изучая тот или иной документ, Василевский иногда переводил взгляд на огромную карту, висящую на стене, на которую час назад офицеры-направленцы нанесли изменения обстановки.

Ожидая законной накачки от начальства, Головин вошел в кабинет.

— Здравия желаю, товарищ маршал.

Василевский отложил документы, с которыми работал, и посмотрел на вошедшего.

— Здравствуй, Филипп Ильич. Проходи. Ждал тебя, — маршал встал из-за стола, чтобы поздороваться с генералом. — С Власиком все дела закончили?

— И не говорите, Александр Михайлович, — Головин досадливо хлопнул ладонью по зеленому сукну стола. — Больше месяца без сна и отдыха. Три огромных города переворошили.

— А ты хорошо загорел, — заметил Василевский, рассматривая лицо Филиппа Ильича.

Как ни берег генерал своих людей, а двоих сотрудников таки привез из Тегерана в Москву с желтухой. То ли вода дрянная, то ли мухи смогли занести заразу, но двое крепких, толковых и совсем не лишних офицеров лежали сейчас в инфекционном отделении госпиталя.

— Я с большим удовольствием провел бы время в тундре. Там не так много мух.

— К делу, Филипп Ильич, — закончил приветствия Василевский. — Ты в кратчайший срок входи в курс дел по твоему направлению — Северная Европа. Есть тебе и новое задание.

Начальник Генштаба встал со своего места и подошел к карте, висевшей на стене.

Ставя задачу, он показывал указкой на те географические объекты, о которых говорил:

— Летняя кампания открыла нам дорогу на Украину. Уже на сегодняшний день освобождена практически вся ее левобережная часть. Силы немцев подорваны, стратегическая инициатива перешла в наши руки. В районе Курска были уничтожены лучшие пехотные и танковые дивизии противника. День за днем крепнет наша действующая армия. На вооружение в нарастающем количестве поступают новейшие виды боевой техники. Сложившаяся обстановка позволяет Ставке и Генеральному штабу планировать широкомасштабные наступательные операции с целью изгнания оккупантов с территории Советского Союза и выхода наших войск на границы Рейха: На сегодняшний день трудно говорить с полной определенностью, как будут развиваться события после того, как последний оккупант покинет нашу землю. Разумеется, Советская армия готова взять на себя благородную миссию освобождения народов Европы, порабощенных Гитлером, но окончательное решение этого вопроса будет принято по согласованию с нашими англо-американскими союзниками. Они очень обеспокоены нарастающей мощью Советской армии, относятся с большой настороженностью к тому, что сотни советских дивизий, миллионы наших солдат окажутся в самом сердце Европы. Американцы высадились в Сицилии и сейчас ведут бои за Южную Италию. Надо полагать, что срок открытия второго фронта будет зависеть от скорости, с которой наши войска станут продвигаться на запад. Союзники почти открыто не хотят нашего появления в Европе. Надо думать, что как только мы выйдем на границы Рейха, они высадятся на Балканах или в Северной Франции для того, чтобы всей военной мощью, на какую только способны, ударить в тыл Германии, ослабленной на Восточном фронте, и первыми войти в Берлин. Надо полагать, что союзники смогут высадить до пятидесяти дивизий, противостоять которым будут не более тридцати дивизий немцев. При этом у союзников обеспечено полное господство в воздухе. Немецким генералам придется маневрировать войсками под бомбардировкой американских и английских ВВС, — Василевский перешел к другому краю карты, посмотрел на Головина и продолжил: — У меня состоялся разговор с Верховным. Товарищ Сталин считает, что не обязательно громить гитлеровских сателлитов. Он указал, что выход того или иного сателлита фашисткой Германии из войны может быть достигнут не только военным его поражением, но и политическими средствами. Товарищ Сталин считает, что использование именно политических, а не военных средств, следует считать наиболее желательным с точки зрения интересов Советского Союза. В том случае, если нам не придется уничтожать армию сегодняшнего союзника Гитлера на его территории, мы, во-первых, сохраняем саму эту армию, которая может быть повернута против Гитлера. Во-вторых, мы сохраняем экономический потенциал страны, на который сможем в дальнейшем опереться и использовать его в своих интересах. В-третьих, мы сохраняем коммуникации в исправном состоянии, то есть прохождение наших войск по территории этой страны займет минимальное время. В-четвертых, мы сможем рассматривать эту страну как своего вероятного союзника, возможно, даже со сходной политической системой, созданной после окончания войны. В-пятых, мы сохраним жизни сотням тысяч наших собственных солдат, сможем вернуть отцов и мужей их женам и детям, а после окончания войны — крепкие мужские руки для восстановления народного хозяйства на территории, временно оккупированной немцами. Ну и, наконец, последнее. Когда мы прогоним врага со своей территории, перенесем военные действия на территорию Рейха и оккупированных Гитлером стран, Советская армия превратится в оккупационную. Выход гитлеровских сателлитов из войны и вступление их в боевые действия уже на стороне Советского Союза поможет снять напряжение и урегулировать трения между нами и нашими англо-американскими союзниками, потому что в этом случае нахождение Советской армии на территории сопредельных стран уже не будет иметь вид оккупации, — Василевский поднял указку на самый верх карты. — В ваше направление, Филипп Ильич, входит Скандинавия. Дания и Голландия находятся в непосредственной близости от Германии. Скорее всего, вывести их из войны удастся только в самом ее конце, когда мы и союзники будем штурмовать Берлин. Швеция — нейтральное государство, в состоянии войны не находится. Норвегия, скорее всего, войдет в сферу интересов американцев и англичан. Окончательно ясно это станет только после встречи глав Большой Тройки в Тегеране. Но уже сегодня можно с большой долей уверенности утверждать, что англичане не выпустят Норвегию из своих лап, а раз так, то и освобождать ее станут войска союзников, а не мы. Остается Финляндия. Финны стоят под Ленинградом, блокируя город с севера. Приказываю вам приступить к операции под кодовым названием «Северное сияние» по выводу Финляндии из войны и переходу ее на нашу сторону. Задача ясна, Филипп Ильич?

— Так точно, товарищ маршал, — Головин, хорошо понимая ответственность задания, ответил подчеркнуто официальным тоном.

В обычных случаях они с начальником Генерального штаба разговаривали не так сухо и обращались друг к другу не по званиям, а по имени-отчеству.

— Решение о заключении мира, разумеется, будет приниматься правительствами СССР и Финляндии, но для того, чтобы политики поставили свои подписи под мирным договором, ты, Филипп Ильич, обязан многое сделать. Пусть у правительства Финляндии появится устойчивое желание прекратить воевать с нами.

— Все понял, товарищ маршал.

— Через десять дней доложите мне ваш план, сообщите, через каких именно политиков и частных лиц вы намерены оказать давление на общественное мнение Финляндии и на ее правительство.

— Есть. Разрешите идти?

Маршал сменил тон на более теплый:

— Последнее, Филипп Ильич. Пока ты там по своим Тегеранам разъезжал… За разработку и проведение операции «Филькина грамота» ты награжден орденом Суворова первой степени. Тебе присвоено очередное звание «генерал-лейтенант».

Головин одернул китель. Он был без фуражки, поэтому не стал прикладывать ладонь к виску, а вытянул обе руки по швам.

— Служу Советскому Союзу!

— Поздравляю, Филипп Ильич.

Василевский не стал говорить Головину о том, что совсем другие люди уже получили задание искать возможности вывести из войны Болгарию, Румынию и Венгрию.

XVI

Что знал генерал-лейтенант Головин о Финляндии? Все или почти все, что знает любой министр правительства этой страны. Историю, культуру, географию, обычаи, экономику, климат, военный потенциал, политическое устройство. В Финляндии еще с дореволюционных времен действовало несколько агентурных сетей — военной разведки, НКВД, недавно распущенного Коминтерна. Донесения советской военной разведки регулярно ложились на стол Филиппа Ильича, который читал их уже второй десяток лет.

Знал ли Головин политическую и военную верхушку Финляндии? Знал. Он их как родных знал. Далеко не со всеми представителями финской элиты генерал был знаком лично или даже шапочно, но кто есть кто в Финляндии и кто там чего стоит — знал очень даже хорошо. Ему не нужно было три часа морщить лоб, погружаться в раздумье, чтобы понять главное. Единственный человек с финской стороны, на кого следовало выходить для выполнения операции «Северное сияние», — это маршал Маннергейм. Не потому, что он сосредоточил в своих руках всю полноту власти, а потому, что сейчас этот человек является несомненным лидером финнов и их национальным символом. Скажет Маннергейм: «Воюем с Гитлером!» — и миллионы финнов с готовностью возьмутся за оружие. Скажет он: «Стоим против Советов до последнего!» — и снова повторится та же мясорубка, которая уже работала четыре года назад, во время Зимней войны, и снова наша армия будет добывать себе победу, оплачивая ее большой кровью.

Что знал генерал Головин о маршале Маннергейме? Все до мелочи. Слишком ярким, умным и влиятельным человеком был этот Маннергейм. Нельзя было не изучать его.

Карлу Густаву Эмилю Маннергейму было семьдесят шесть лет. Родился он в семье шведского аристократа, но в Финляндии, следовательно, на территории Российской империи. Первая же попытка сделать блестящую карьеру офицера закончилась для него афронтом. Юного Карла Густава выперли из Выборгского кадетского училища за обыкновенное хулиганство, что, безусловно, свидетельствовало о непосредственности поведения и живости характера будущего маршала. Надо еще суметь нахулиганить в военном училище, известном своей строгой дисциплиной!

Сделав правильные выводы, несостоявшийся пехотный офицер направил свои стопы в кавалерию и на следующий же год поступил в Николаевское кавалерийское училище, которое располагалась в Петербурге. Ну а где столица, там, как известно, и светская жизнь. Вращаясь не только в гостиных, но и в более веселых заведениях, молодой кадет Карл обзавелся самыми широкими знакомствами, в числе которых приобрел и хорошего друга Ники, своего сверстника. Через сто с небольшим лет этого Ники канонизируют и объявят святым великомучеником. Еще раньше Ники станет именоваться Николаем Вторым, а пока это был приятный молодой человек — великий князь Николай Александрович.

Головин отметил практичность маршала, его умение извлекать уроки из неудач, способность делать выгодные знакомства. Благодаря знакомству с другом Ники карьера Карла Маннергейма была весьма удачной. Очень скоро после выпуска молодой офицер был назначен адъютантом начальника царских конюшен. В новой свободной России подобная должность называется «управляющий делами Президента Российской Федерации». Вот так всегда и везде, при любом строе и в любую эпоху. Стоит только близко сойтись с обладателем задницы, которая в свое время усядется на троне, и можно считать, что как минимум генералом ты в этой жизни обязательно станешь.

Впрочем, надо отдать маршалу должное и признать, что сам по себе Маннергейм был человек действительно незаурядный и с очень интересной судьбой. Головину было очень просто изучать этого человека. Становление маршала происходило на его службе Российской империи, поэтому генералу не составляло никакого труда истребовать его личное дело, написанное еще по старой орфографии с фитами и ятями, из управления кадров Генерального штаба.

«Принимал участие в Русско-японской войне 1904–1905 годов. В 1906–1908 годах по заданию Генерального штаба занимался составлением подробных географических карт Средней Азии, Монголии и Китая. Экспедиция прошла более десяти тысяч километров от Средней Азии до Пекина. За успешное выполнение задания Генерального штаба и крупный вклад в науку избран почетным членом Русского географического общества. Зачислен в лейб-гвардии Кавалергардский полк. С 1911 года генерал-адъютант свиты Е. И. В. Николая Александровича. С 1914 года в действующей армии. Принимал участие в сражениях в Галиции и Румынии. С 1915 года — генерал-лейтенант. Награжден орденами… После Февральской революции вышел в отставку».

На этом послужной список генерала российской армии Маннергейма заканчивался, и начиналась служба финского маршала.

Сразу же после Октябрьского переворота в Петрограде, в декабре 1917 года Финляндия объявила о своей независимости. Советская власть сей факт признала, но части Красной армии, дислоцированные на финской территории, сделали попытку государственного переворота. Маннергейм возглавил сопротивление Красной армии и прекратил вспыхнувшую резню. Именно ему удалось отстоять независимость Финляндии от советской власти и от кого бы то ни было. Через год он был провозглашен регентом Финляндии, но через два года добровольно сложил с себя эти полномочия.

Уйдя с высшего поста, Маннергейм не ушел из большой политики. В 1937 году под его руководством началось строительство глубоко эшелонированной полосы обороны на Карельском перешейке, прозванной в народе линией Маннергейма. Когда, заручившись заверением о невмешательстве со стороны Германии, СССР предложил Финляндии территориальный обмен с целью отодвинуть границы от Ленинграда, Маннергейм посоветовал своему правительству принять это предложение, чтобы не допустить ненужной войны. Правительство Финляндии на это не пошло, война началась. Финляндия ее проиграла, потеряла значительную часть своей территории, но весь финский народ видел, что Маннергейм сделал куда больше, чем смог бы сделать кто угодно другой. Разумеется, роль, сыгранная этим человеком в Зимней войне, вознесла за облака его и без того огромный авторитет и влияние.

Но это, что называется, был поверхностный взгляд на маршала. Эти сведения о нем можно было почерпнуть из открытых источников, то есть снять с поверхности. Была еще одна сторона медали, скрытая от нескромных взоров глупых обывателей, читающих прессу.

С приходом Гитлера к власти Финляндия оказалась в сложном положении как во внешней, так и во внутренней политике. Надвигалась гроза, пугающая своей мрачной силой, и никто в мире не мог предсказать, какие всходы появятся после того, как она щедро польет кровью поля Европы. Необходимо было искать друзей с надежной крышей или хотя бы позаботиться о зонтике. Финляндия попала в сферу интересов трех стран — Германии, Великобритании и Советского Союза. Вся дальнейшая внешняя политика Суоми определялась необходимостью лавирования между интересами этих трех могучих держав, стремлением уравновесить их силы, прикрываясь помощью одной, просить защиты у второй и не отказывать третьей.

К 1936 году всем в Европе стало понятно, что большой войны избежать не удастся. Для соблюдения собственных интересов Финляндии выгоднее было примкнуть к англо-французскому военному альянсу. Это гарантировало бы ей помощь финансами и вооружением. В это время под руководством Маннергейма как раз проходила модернизация финской армии. Деньги вкупе с новыми образцами вооружений Финляндии были бы очень кстати. У Англии были самые большие в мире военный и торговые флоты, а у Франции — самая сильная армия в Европе.

Но ни Англия, ни Германия не имели с Финляндией общих границ, а Советский Союз таковые имел. Это делало страну рабочих и крестьян самым опасным противником Суоми. Вместе с тем, наиболее дальновидные политики, к которым относился и Маннергейм, понимали, что гитлеровский режим может оказаться не вечным. Тогда снова возникнет вопрос о границах с историческим соседом. Если сейчас, в тридцатых-сороковых годах, опираясь на поддержку Германии или Англии, повести себя с Советским Союзом недостаточно осмотрительно, то впоследствии обстоятельства могут сложиться так, что Хельсинки переименуют обратно в Гельсингфорс. Балтийский флот снова будет базироваться там, а не в Кронштадте и Лиепае.

Во внутренней политике были сложности подковерного характера. Вокруг президента Финляндии сложилось так называемое внутреннее кольцо, куда входили сам президент, премьер-министр, министр иностранных дел, военный министр и, разумеется, Маннергейм. Вот эта-то пятерка и принимала абсолютно все решения в обход остальных членов правительства, отводя им роль статистов и исполнителей. Военный министр генерал Вальден был человеком Маннергейма, всем ему обязанным. Вокруг самого Маннергейма сформировался второй центр власти. Таким образом, Маннергейм мог проводить свои решения в жизнь, либо опираясь на президента, через внутреннее кольцо, либо действуя самостоятельно, используя для этого влиятельных военных и гражданских чиновников, находящихся в его орбите.

В августе 1939 года Маннергейм понял, что за подписанием пакта Молотова — Риббентропа наверняка стоят секретные соглашения по разграничению сфер влияния в Европе между СССР и Германией. Мнения стран, попавших в сферу влияния той или другой стороны пакта, ни Сталин, ни Гитлер спрашивать не собирались. В случае несогласия судьба строптивцев должна была решиться военным путем. Маннергеймом не могло не овладеть беспокойство за судьбу собственной маленькой страны, поэтому после начала Польской кампании он обратился за разъяснениями к германскому руководству.

К нему прибыл личный эмиссар Геринга полковник Фельтьенс и в трехчасовой приватной беседе обрисовал суть внешней политики Германии и ее позицию по отношению к Финляндии:

— В настоящий момент фюрер не может открыто встать на сторону Финляндии, но вся возможная в данных условиях помощь вам будет оказана.

Это могло означать что угодно, от полноценных поставок вооружения и медикаментов до гневных, но безобидных и бесплодных заявлений в печати. Поэтому, когда осенью 1939 года советское правительство предложило финнам территориальный размен, Маннергейм советовал президенту Каллио ответить согласием. Тот отказался и горько об этом пожалел. После поражения Финляндии в Зимней войне и отъема у нее части территорий в пользу СССР его хватил удар и расшиб паралич.

В мае сорокового года Гитлер захватил Норвегию, а немецкие части перехватили грузы с английским вооружением, предназначавшимся для финской армии. Финская сторона попросила вернуть умыкнутое, но умные немцы заверили финнов в том, что все необходимое вооружение и притом самого отличного качества Финляндия может купить у Германии. Таким образом, летом сорокового года Финляндия была в сложных отношениях с Англией из-за того, что та не оказала ей поддержку в Зимней войне, с Германией из-за конфискованных английских грузов и с СССР, потому что мирный договор не удовлетворил ни русских, ни конечно же финнов. Над маленькой Финляндией нависла большая опасность. Маннергейм заблаговременно, еще в октябре 1939 года, призвал сразу пятнадцать возрастов, доведя финскую армию до шестисот с лишним тысяч человек. Теперь эта вооруженная масса людей поедала финскую экономику, но не могла надежно защитить страну хотя бы от одного из трех возможных врагов.

В августе сорокового года все тот же Фельтьенс приватно встретился с Маннергеймом и попросил его убедить президента Финляндии подписать техническое соглашение о транзите через территорию Финляндии грузов для немецких частей, дислоцированных в Северной Норвегии, и личного состава этих частей. В сентябре такое соглашение было подписано, и финнам некоторое время можно было не опасаться по крайней мере Германии. Через Финляндию в Северную Норвегию хлынули грузы и пополнение для немецкой армии, а в обратном направлении пошли раненые и отпускники.

В новый 1941 год Финляндия вступила, имея враждебные отношения с Советским Союзом, взаимно-настороженные — с Англией и нейтрально-дружеские — с Германией. Союзников у нее не было.

А дальше начиналось самое интересное для Головина.

Когда 22 июня 1941 года Германия, Румыния, Италия и Венгрия напали на СССР, ни один финский солдат не сдвинулся с места, ни одна финская винтовка не сделала ни единого выстрела в советскую сторону.

В своей речи в связи с нападением на СССР Гитлер заявил, что «финские и германские войска стоят бок о бок на побережье Северного Ледовитого океана, защищая финскую землю». Советское политическое руководство, не вникнув в ситуацию, дало войскам директиву о переходе в наступление по всей советско-финской границе. Финское руководство позже попыталось оспорить это заявление Гитлера, но наши войска уже начали бомбежки и артобстрелы стратегических объектов Финляндии.

Финны не отвечали, в наступление не переходили. Только двадцать пятого июня, на третий день войны, которая уже полыхала от Балтийского до Черного морей, они начали ответные боевые действия.

Три дня Маннергейм сдерживал свою армию, надеясь, что советское руководство опомнится, поймет наконец, что со стороны Финляндии их никто не контратакует, и даст приказ о прекращении огня. Три дня советские войска вели огонь по не нападавшему на них противнику. После того как советская авиация нанесла бомбовый удар по финским городам, Маннергейм двинул свою армию на Ленинград и в Карелию.

Но и тут Головин не мог не заметить странность — финские войска не штурмовали Ленинград. Они вообще ничего не штурмовали, за несколько дней вышли на границы 1939 года и окопались на них для ведения долговременной обороны. Вот уже два года бои в Карелии и севернее Ленинграда носят местный характер без далеко идущих стратегических целей.

В самые критические моменты немецкого натиска на Ленинград в августе — сентябре 1941 года Маннергейм не пришел на помощь Гитлеру. Ни один финский солдат не перешел старой границы. Гитлер просил, грозил, требовал финского наступления на Ленинград с севера, но Маннергейму Северная Пальмира оказалась без надобности. В сентябре сорок первого командующий немецкой Лапландской армией генерал-полковник фон Фалькенхорст прибыл к финскому главнокомандующему Маннергейму с просьбой о предоставлении дополнительных финских войск, необходимых для наступательной операции, но получил отказ. Анализ действий финских войск за два года войны позволял специалистам предсказывать их низкую активность и в дальнейшем. Маннергейм наступать на Советский Союз не собирается и не будет.

И еще кое-что знал Головин о Маннергейме и о его способности завязывать полезные знакомства. Карл Густав Эмиль Маннергейм имел в друзьях Уинстона Спенсера Черчилля. И не в протокольных друзьях для встреч без галстуков, а в личных. Между ними шла довольно интенсивная переписка.

Один из агентов Головина служил дипкурьером английского Министерства иностранных дел, и ему удалось сделать несколько копий с писем Черчилля и Маннергейма. За несколько дней до официального объявления войны Великобританией Финляндии друг Уинстон предупреждал об этом друга Карла, давая возможность финским судам покинуть порты, подконтрольные английскому флоту, и отозвать специалистов с территорий, занятых английскими войсками, во избежание интернирования до конца войны. В этом же письме Черчилль обиняками давал понять, что, несмотря на то, что война будет объявлена, де-факто английская армия и флот широкомасштабных действий против Финляндии предпринимать не будут.

Сейчас, в сорок третьем году, Маннергейм имел против себя два советских фронта — Карельский и Ленинградский — каждый из которых являлся третьестепенным на общем советско-германском театре военных действий, имел объявленную, но вялотекущую войну с Великобританией и, наконец, имел в активе сомнительного союзника в лице Германии. Неизбежность военного поражения этого союзника стала ясна уже после Сталинграда, а Курское сражение только приблизило крах Третьего рейха.

Изучая все имеющиеся материалы по Финляндии и Маннергейму, Головин на пятый день работы над «Северным сиянием» вдруг неожиданно понял, что Маннергейм хочет мира с Советским Союзом! Филипп Ильич не мог объяснить логически, откуда у него появилось такое убеждение в отношении финского маршала, но интуиция подсказывала — Маннергейм хочет мира, потому что не может его не хотеть. Все последние годы этот человек только и делал, что подстраивался под внешнюю политику СССР, Германии и Великобритании. Он не слишком испортил отношения с Соединенным Королевством, что видно по отсутствию военных действий между финнами и англичанами. Он наверняка сохранил дружбу с Уинстоном Черчиллем, поэтому мир между Англией и Финляндией будет без проволочек заключен при первом же удобном случае. Финляндии нужна и выгодна не война, а торговля с богатыми Англией и Америкой. С другой стороны, Маннергейм всегда был более чем сдержан в своей поддержке Гитлера. Ничего, что можно было бы назвать крупномасштабной войсковой операцией, севернее Ленинграда и в Карелии за два года войны так и не произошло. Если Финляндия и дальше будет следовать в кильватере германской политики, то Третий рейх погребет ее под своими обломками. Маннергейм не может не видеть, как растет мощь Советской армии, не может не понимать того, что в один день до миллиона советских солдат и офицеров, вооруженных самым современным оружием и боевой техникой, вторгнутся на территорию Финляндии, опрокинут финские войска и, круша все на своем пути, дойдут до ее границы со Швецией. В этом случае дальнейшее существование Финляндии как самостоятельного и суверенного государства окажется под очень большим вопросом.

Поэтому сейчас, в сентябре сорок третьего года, маршал Маннергейм может думать и мечтать только о двух вещах. О выходе из войны и о надежных границах с Советским Союзом на будущее, послевоенное время. Любой эмиссар с советской стороны, который прибудет к Маннергейму с предложением сепаратного мира, будет принят и понят верно.

Вот только где взять такого человека, который мог бы выполнить такое деликатное поручение — примирение двух государств? Официальные каналы тут не годились, так как, во-первых, между СССР и Финляндией отсутствовали дипломатические отношения, а во-вторых, официальное лицо, известное и уважаемое в Финляндии, которое прибудет от советской стороны, непременно скомпрометирует самого Маннергейма в глазах немцев. Германия все еще очень сильна, в Финляндии дислоцируются несколько дивизий вермахта и СС. При неосторожной игре Маннергейм рискует слететь со своих постов и утратить всякую власть и влияние. Немцы просто спровоцируют военный переворот. Тут нужно найти такого человека, который был бы не засвечен на официальных мероприятиях и одновременно знал бы Финляндию и тамошний политический бомонд как Устав ВКП(б). Такой человек мог бы на мягких лапах войти в окружение Маннергейма и при случае передать ему советские мирные предложения с глазу на глаз. Скорее всего, маршал не станет выдавать такого эмиссара, а если посланник Страны Советов передаст ему грамотно написанное письмо от Молотова, то в дальнейшем он станет связующим звеном между финским лидером и советским руководством. Тогда Маннергейму уж совсем невыгодно будет выдавать нашего человека.

«Но кого именно можно послать к Маннергейму? — Головин перебирал в голове своих сотрудников, но не находил кандидатуры, которой мог бы доверить выполнение „Северного сияния“. — Неподготовленного человека не пошлешь, а готовить его — нет времени. Лучше всего с этим делом справился бы Штейн, с его тонкостью в работе. Но Штейн не специалист по Финляндии, да и находится он далеко от нее».

Головин провел рукой по голому черепу и, окончательно поняв, что иного выхода нет, начал крутить диск телефона.

— Рукомойников слушает.

— Приветствую тебя, Павел Сергеевич, — едва не сквозь зубы процедил Головин.

— А! Товарищ генерал-лейтенант? — умилился Рукомойников.

— Он самый.

— Чем обязаны вашему вниманию, товарищ генерал?

— Паша, ты меня лучше не зли. Должок за тобой, Паша.

— Вот как?! — совершенно искренне удивился собеседник. — Не припомню, чтобы я у тебя когда-нибудь одалживался, Филипп Ильич.

— Ты помнишь наш с тобой прошлогодний разговор?

— Это какой же?

— Не финти. Мы с тобой не так уж часто встречаемся, чтобы ты мог запамятовать. На Цветном прошлым летом мы с тобой разговаривали…

— Ну как же, Филипп Ильич! Прекрасно помню, — не сбиваясь с прекраснодушного тона, принялся уверять Рукомойников. — Даже дату запомнил. Первого июня дело было.

— А говорили мы с тобой…

— И это помню! — снова перебили в трубке. — Об Олеге Николаевиче твоем был разговор.

— Ну так вот, Павел Сергеевич, — Головин добавил в голос строгой решительности. — Мне этот сотрудник очень нужен. Очень! И весьма срочно!

— Да о чем разговор, Филипп Ильич? Я охотно передам его тебе с рук на руки. Тем более что после того, как Штейн передал нам документы профессора Рикарда, расстрельный приговор в отношении него, как я слышал, пересмотрен и отменен. Охотно вам его уступаю.

— Это еще не все, — Головин не собирался закончить разговор на Штейне.

— Все, что в моих силах, Филипп Ильич. Чем могу служить?

— Верни мне еще одного моего сотрудника, которого ты у меня нагло украл.

— Осипова?

— Осипова, — подтвердил Головин.

Несколько секунд длилось молчание.

Наконец голос, в который Рукомойников напустил неподдельной грусти, сообщил:

— Не могу. Извини меня, Филипп Ильич, но не могу.

— Паша, — рыкнул в трубку Головин. — Ты с кем шутишь, Паша?

— В самом деле, не могу! У меня его нет, — стал оправдываться Рукомойников.

— Куда ты его дел, сукин сын?

— Филипп Ильич, как на духу говорю — нету его у меня. Я его посадил в самый хороший, самый лучший, можно сказать придворный лагерь, чтобы он в себя пришел и умнеть начал. А этот твой Осипов выкинул фортель — сбежал.

— Как это сбежал?! Разве из наших лагерей можно сбежать?

— Я серьезно говорю, Филипп Ильич, — оправдывался Рукомойников. — Сбежал. Записался в штрафники. Вербовщики набирали штрафников и заглянули в двадцать первый лагерь, к политическим. Им-то лишь бы галочку в отчете поставить, мол, заглядывали, предлагали, желающих не нашлось. А твой орел взял и вышел из строя. Начальник лагеря ничего поделать не мог. Приказ о наборе штрафников из числа осужденных подписан Верховным главнокомандующим. Тут даже Лаврентий Павлович не помог бы. Так что ищи своего орла в действующей армии.

— Это как я его теперь искать буду? У нас десять миллионов под ружьем!

В трубке покашляли.

— Не отчаивайся, Филипп Ильич. Найти его несложно. Во-первых, не надо искать его в гвардейских частях, авиации, артиллерии и тому подобных танковых войсках. Ищи его в штрафных ротах и батальонах. А это совсем не сложно с твоими-то возможностями. Подумай хорошенько, где планируется наше наступление?

— На Украине? — переспросил Головин.

— Вот там и ищи, — посоветовал Рукомойников и положил трубку.

XVII

Сентябрь 1943 года. Куба, п-ов Икакос, Варадеро.

В часе езды от Гаваны в океан упирается длинная и узкая песчаная коса длиной в добрых два десятка километров и шириной всего метров двести. Она уходит в океан и загибается коротким отрезком вправо на манер кочерги или, сказать точнее, клюшки для хоккея с мячом. Если смотреть на косу со стороны острова, то справа идет неширокая, неглубокая и очень спокойна лагуна, с одной стороны защищенная от штормов косой, а с другой — островом. Слева накатывают на берег волны Флоридского пролива. До самой Флориды тут рукой подать — не более восьмидесяти верст. Все эти двадцать километров, вся эта коса, идущая в океан почти параллельно линии берега, — один большой сплошной пляж из чистейшего белого хорошо прогретого песка. На этом пляже устроены навесы и беседки, крытые тростником, под которыми хорошо укрываться от солнца, чтобы не обгореть с непривычки.

От начала косы вглубь ведут две асфальтированные дороги, которые километров через пять соединяются в одну. Эта единственная дорога идет по правой стороне, вдоль самого берега лагуны, до окончания косы, где, повторяя очертания берега, заворачивает направо и кончается, приведя вас к очаровательной маленькой бухте, в которой пришвартованы прогулочные яхты и катера. Между асфальтовым шоссе и пляжем все двадцать километров сплошняком заняты относительно небольшими каменными домиками с плоскими крышами, оштукатуренными и побеленными. Между домиками растет трава, кое-где посажены приземистые пальмы с толстыми косматыми стволами. Домики победнее — это жилища туземцев, побогаче — гостиницы, пансионаты и просто частные дома, сдаваемые хозяевами отдыхающим.

Таков Варадеро, один из лучших курортов мира. Прибавьте сюда триста солнечных дней в году, теплую и прозрачную океанскую воду цвета бирюзы, смешливых услужливых туземцев и страстных доступных туземок, и тогда вы поймете, что если и есть где-либо рай земной, то это как раз Варадеро.

Даллес сыграл непонятно. Он отправил Штейна именно сюда. Вместо обещанного знакомства с новой родиной, вместо шикарной Флориды, Олегу Николаевичу надлежало отдыхать на Кубе. Официально было объявлено, что Штейн летит в Западное полушарие в награду за блестяще проведенную диверсионную операцию в районе норвежского Намсуса, а также для того, чтобы восстановить силы перед выполнением новых заданий. Штейн понял, что Даллес просто отсылает его из Европы. Сам он в это время через свои каналы будет перепроверять весь тот трубный вой, который прошел в английской и немецкой прессе относительно штурма Намсуса. На время перепроверки Штейн Даллесу совершенно не нужен ни в Швеции, ни в Норвегии, потому он и сплавил его под благовидным предлогом подальше от Европы, чтобы тот не мог повлиять на ход проверки и тем более помешать ей.

Эта догадка Штейна подтверждалась тем, что в качестве сопровождающего лица Даллесом был отряжен Джон Смит. Тот самый капитан Смит из армейской контрразведки, который так бездарно допрашивал Штейна в первые дни его пребывания в американском посольстве. Насколько Смит был дрянной контрразведчик, настолько же он был хороший соглядатай. Очень скоро Штейн заметил, что практически никогда не остается в одиночестве. Смит постоянно находил поводы навязать ему свое общество. Впрочем, во Флориде Штейну все-таки удалось побывать. Из Европы они летели с промежуточной посадкой в Сент-Джонсе. После дозаправки путешественники этим же самолетом прилетели в Тампа-Бей, где пересели на маленький шестиместный бипланчик, который за каких-то пару часов доставил их в Гавану. Всюду, на аэродроме Сент-Джонса, в Тампе и тем более по прилете на Кубу, капитан Смит был рядом, тихий, как тень, и предупредительный как лакей. Пока в самолетные баки заливали керосин, Штейн давал понять Смиту, что у него есть срочные интимные дела. Американец, летевший этим маршрутом не первый раз, молча показывал, где находится сортир, провожал Штейна до двери… и занимал соседний стульчак.

Перелет из Европы на Кубу занял больше суток. Когда они приземлились наконец в аэропорту Гаваны, Штейн уже совершенно отчетливо ненавидел капитана Смита. «Что он за мной ходит? — устало недоумевал Олег Николаевич. — Он что же, чудак, думает, что я в сливные бачки стану подбрасывать шифровки для сообщников?» Глядя, как Смит тщательно осматривает белый фаянс после того, как им попользовался Штейн, Олег Николаевич очередной раз вздыхал: «Остолоп — он и в Африке остолоп».

В Гаване к их самолету подкатил автомобиль, за рулем которого сидел стопроцентный мачо, будто сошедший на землю с экрана во время прокрутки вестерна. Он был в ковбойской шляпе, клетчатой рубашке, завязанной узлом на животе и с сигарой такой толщины, что ему мог бы позавидовать Черчилль. Этот мачо вышел из машины, сказал: «Хай», обращаясь одновременно к обоим прилетевшим, и небрежно бросил ключи от машины Смиту.

— Где мы живем? — спросил Смит.

— Как и в прошлый раз, в Варадеро. У Хорхе и Хуаниты.

Сказав эти несколько слов, мачо развернулся и вразвалку двинулся прочь, будто ему не было до них никакого дела. Штейн недоуменно посмотрел ему в спину, но Смит распахнул перед ним дверцу.

— Машина в нашем полном распоряжении, мистер Штейн, на все время пребывания на острове. Желаю вам хорошо отдохнуть.

Штейн сел в машину. Это был «понтиак» сорокового года. Последняя модель мирного времени — знаменитый «Торпедо», четырехдверный роскошный седан. С началом войны правительство самого демократического в мире государства забрало заводы «Понтиака» для своих нужд, и сейчас на оборудовании, предназначенном для строительства автомобилей, уже второй год выпускали авиабомбы.

Когда они приехали к двухэтажному белому дому, стоявшего на дальней половине косы, оказалось, что заботливые Хорхе и Хуанита приготовили для них двоих всего одну комнату. Олег Николаевич нисколько этому не удивился. «Слава богу, — подумал он, оглядывая свое новое временное жилище. — По крайней мере, кровати у нас будут разные».

Проспав с дороги никак не меньше десяти часов, Штейн вышел из комнаты, спустился вниз и, разумеется, обнаружил там Смита, который терпеливо ожидал его пробуждения. С этой минуты, собственно, и начался кубинский отдых Штейна. Открылся он ужином в компании Смита и продолжился на следующее утро поездкой на Гуам, где Смит показывал Штейну поселение самых настоящих индейцев и крокодилью ферму. Олег Николаевич уныло смотрел, как индейцы, ободренные двадцатью долларами Смита, кривляются в каком-то танце и подвывают себе заунывными голосами, как собаки на луну. Плотоядные крокодильи пасти и осклизлые жесткие шкуры реликтовых пресмыкающихся тоже не вызывали у Олега Николаевича ничего, кроме омерзения.

На следующий день Смит повез его смотреть Фуэртэ Эспаньол — бывший испанский форт, построенный полвека назад, но Штейн, имевший представление о правилах фортификации, счел это укрепление скучным и безобразным, как и все, что делают латинос в военном отношении. «М-да… — оценил Олег Николаевич форт, сляпанный горячими испанскими военными. — Наверное, они строили его, исходя из опыта войны Севера и Юга. Сорок попаданий семидесятишестимиллиметровых снарядов, двенадцать попаданий стодвадцатитидвух-миллиметровых фугасных, восемь — стапятидесятидвухмиллиметровых, и все, нет форта. Не на что посмотреть. В этом форте только коз держать».

На третий день Смит повез Штейна в Пинар-дель-Рио, на сигарную фабрику, где делались самые лучшие и самые дорогие сигары в мире. Некурящий Штейн с некоторым интересом смотрел на упитанные голые ляжки смуглых работниц, на которых те скатывали сигары, но через пятнадцать минут это зрелище ему прискучило и он попросил Смита отвести его обратно в Варадеро.

Вернувшись в пансионат, он решительно заявил Смиту, что не намерен больше осматривать местные достопримечательности и более не нуждается в экскурсоводах. Он, полковник американской армии Штейн, будет находиться вот в этом самом пансионате и для спокойствия капитана Смита готов ограничить маршруты своего передвижения только пляжем и ближайшим баром.

Опешивший Смит промямлил:

— Yes, sir, — и больше не навязывался с развлекательной программой.

Из виду Штейна он тоже, впрочем, не терял.

К концу недели полковник армии САСШ почти не вылезал из шезлонга под одним из пляжных навесов, откуда часами смотрел на океан, будто пытаясь разглядеть в дневном мареве расплывчатый силуэт свободного берега Флориды. Целебный океанский воздух гарантировал здоровый сон, и Штейн спал спокойно и крепко. Смит был несколько разочарован более чем предсказуемым поведением своего подопечного. Тот не делал никаких попыток вступить в контакт с кем-либо. Если он не занимал свой шезлонг, то либо ел, либо спал. Капитан Смит занял для себя такой же шезлонг под соседним навесом и наблюдение за Штейном вел оттуда.

На девятый день кубинских каникул под навес к Штейну зашел мужчина лет сорока пяти. На незнакомце была соломенная шляпа, рубашка-сафари с коротким рукавом, короткие полотняные штаны и старенькие кожаные сандалии на босу ногу. Из-под шляпы хитро и приветливо смотрели светлые глаза, овал лица очерчивала аккуратная борода с сильной проседью. Фигурой мужчина обладал крепкой, кожей дубленой и дочерна загорелой, из-за чего нельзя было понять, европеец перед вами или человек, появившийся на свет от невообразимого смешения кровей, какое нередко можно встретить на Карибах. Морщинки, идущие от уголков глаз, говорили о веселом нраве незнакомца, а сбитые костяшки пальцев на руках — о том, что неудачных шуток он не ценит.

При появлении мужчины в непосредственной близости от Штейна Смит напрягся, усилил наблюдение, но, помня о субординации, вмешаться не решился.

— Хелло, мистер, — обратился незнакомец к Штейну. — Кажется, вы один из немногих белых в этих местах, не так ли?

Собеседник находился от Штейна в трех шагах, вокруг был полный штиль и никто не мешал услышать его, говори он хоть шепотом, но этот обладатель седеющей бороды предпочитал говорить так, будто он находится в кузнечном цехе и вынужден сообщить что-то важное коллеге, отстоящему от него по крайней мере метров на двадцать.

— Да, — признался Штейн. — Я белый. Американец.

— Да мы с вами, оказывается, соотечественники! — воодушевился незнакомец. — Эрни Леммингроуд. Оак-Виллидж, штат Иллинойс.

По-видимому, Эрни Леммингроуд считал Оак-Виллидж центром вселенной, а штат Иллинойс — большей ее частью и ожидал, что сообщением о своем месте жительства произведет на слушателя сногсшибательное впечатление. Олег Николаевич, конечно, был знаком с географией Северо-Американских Соединенных Штатов настолько, насколько знаком с ней любой интеллигентный человек, никогда в этих самых Штатах не бывавший. Поэтому он весьма приблизительно представлял, где именно может находится штат Иллинойс, и разместил его между Небраской и Арканзасом. Об Оак-Виллидже он не слышал никогда, потому в обморок от восхищения не упал и даже почтением не проникся. Единственный вывод, который он успел сделать, так это то, что его случайный собеседник не метис и не латинос, а чистопородный янки.

Штейн скользнул взглядом по фигуре Леммингроуда и обнаружил в его руке изрядно початую бутылку рома, которую тот с готовностью протянул для дегустации.

— Угощайтесь, мистер?..

— Штейн. Олег Штейн.

— Странное имя, — удивился Леммингроуд. — Вы американец в каком поколении?

— В первом. Я только недавно получил гражданство.

— Как еврей?

— Нет, как норвежец.

— Странное имя — Олег. Оно норвежское?

— Скандинавское.

Леммингроуд приложился к бутылке, сделал хороший глоток, поморщился и снова протянул бутылку Штейну.

— Угощайтесь. Это настоящий кубинской ром. Туземцы делают его из сахарного тростника. С этим не сравнится никакой виски.

— Благодарю вас, Эрни, — мягко отказался Штейн. — Но я боюсь, что при такой жаре быстро захмелею.

— Ерунда, — махнул рукой Эрни и снова сделал глоток. — А что еще делать на этом прекрасном острове? Пить, загорать, купаться и ловить акул. Вечерами можно наслаждаться любовью местных красавиц. Они доступны, берут недорого — всего два доллара. Вы чем занимаетесь в Штатах?

— Я консультант.

— По финансам и налогам?

— Нет. Скорее по юридическим вопросам.

— Тогда мы с вами люди одного круга! — заключил Леммингроуд и показал рукой на белый плоский домик, отстоявший на пару сотен метров о них. — Давайте посидим в тенечке вон там. Там подают не только ром. Мне чертовски хочется поболтать с соотечественником.

Штейн не знал, чем себя занять, и потому был отчасти даже рад встрече с таким легким собеседником. Он решил, что ром, конечно, крепковат, чтобы его пить среди дня, но стакан холодной сангрии поможет ему скоротать время за беседой с Эрни Леммингроудом.

— Так вы говорите, мы с вами люди одного круга? — возобновил разговор Штейн, когда они уселись за столиком в кафе, на которое указал Леммингроуд.

— Безусловно! Я — писатель.

— Кто-о? — удивился Штейн.

— Писатель, — сделав максимально скромное лицо неузнанного своим почитателем гения, ответствовал Леммингроуд.

— Вот так? Сразу? — Штейн отодвинулся от столика и, откинувшись на спинку стула, стал рассматривать собеседника.

— Почему — «сразу»? — обиженным тоном буркнул Леммингроуд. — Я уже четверть века публикуюсь в Новом и Старом Свете. Эй, бой! — когда подошел немолодой мулат в белом переднике и несвежей майке, Леммингроуд сделал заказ: — Стаканы, еще рому, сангрию, сыр, зелень, лобстеров.

Через минуту все заказанное стояло на столе, причем мулат, желая выказать уважение к американским клиентам его заведения, у них на глазах протер прозрачные стаканы своим передником.

— Не маловато ли закуски? — Штейн показал глазами на сыр, посыпанный нарубленной зеленью. — Может, стоит заказать мясо или хотя бы рыбу?

— Мясо? — переспросил Леммингроуд. — В такую жару? А с рыбы меня уже тошнит.

— Извините мне мой интерес, мистер Леммингроуд, но что же вы такое написали? Чем, так сказать, потрясли мир?

— Эрни, — поправил Леммингроуд. — Зовите меня Эрни. А я вас буду звать Олегом. Идет?

— О'кей, — согласился Штейн.

— Я написал «Про кого играет церковный орган».

— Рассказ?

— Роман!

— Вот как? Целый роман? — восхитился Штейн. — Молодец. И про что этот роман.

— Про Испанию.

— Понимаю. Коррида, тореро, сомбреро, Барселона, фламенко, кабальеро…

— Нет, — Леммингроуд налил себе вторую порцию рома. — Про войну.

Штейн еще при первом, самом поверхностном знакомстве, заметил, что бутылка, которую Леммингроуд принес с собой, была уже почата по крайней мере на треть. Поэтому он внимательно смотрел, как вдумчиво и последовательно набирается великий американский писатель. Штейн знал это произведение. Роман «Про кого играет церковный орган» вышел перед самой войной, в сороковом году, и был запрещен к изданию в СССР. Штейн смог прочитать его только во время своего заточения в американском посольстве в Стокгольме, благо посольская библиотека была укомплектована в основном американскими же авторами. Штейн прочитал роман и не понял, почему он вдруг стал так популярен на Западе. В Советском Союзе ежедневно происходят события пострашнее описанных в этом романе, но никто из граждан СССР не считает свою жизнь подвигом. Какие-то вонючие испанские партизаны воюют против хорошо вооруженных регулярных войск, и никто из них не может внятно объяснить смысл лозунгов «Свобода или смерть» или «Но пасаран!». Никто из этих партизан, которые сильно похожи на обыкновенных придорожных разбойников, не может объяснить смысла той войны, которую каждый из них ведет неизвестно для чего. Но роман был издан в нескольких странах и сделал имя Леммингроуда известным. Штейн слышал о нем, читал его произведения, но не считал их ни талантливыми, ни даже просто умными. Однако ему было интересно познакомиться с мировой знаменитостью, вот так запросто разгуливающей по кубинским пляжам в сандалиях на босу ногу с бутылкой рома в руке.

— Не читал, — с сожалением в голосе соврал Штейн. — А еще что написали?

— Много чего. Например, «Пожилой человек и много воды». Мне за него дали Пулитцера.

— Кого? — не понял Штейн.

— Пулитцеровскую премию.

— Не читал. А еще?

— «До свиданья, танки», «Гибель перед полуночью», «Проигравший заграбастает все!», «Перед озером, на жарком солнцепеке», — Леммингроуд стал перечислять свои произведения, которые были известны всему «цивилизованному» миру.

— Не читал, — казнил писательское тщеславие Штейн.

Леммингроуд обиделся. Он привык к славе, к тому, чтобы им восхищались или хотя бы узнавали. Незнание собеседниками его произведений он воспринимал как проявление невежества. В его представлении только три вещи в этом мире были достойны прочтения — букварь, Библия и его собственные романы.

— А что же вы читали, любезный мистер Штейн? — неприветливо спросил Леммингроуд, наливая себе третью порцию рома.

— Ну, не знаю… — Штейн закатил глаза, вспоминая. — «Хижина дяди Тома».

— Прекрасно! — ядовито заметил Леммингроуд. — Вы прочли это еще в школе или уже в колледже?

— «Американская трагедия», — не обращая внимания на сарказм, продолжил Штейн. — Почти всего Джека Лондона и Брет Гарта. Да у вас в Америке не так уж и много хороших писателей.

Заметив, что брови Леммингроуда поползли вверх и он стал как-то подозрительно раздувать шею, Штейн поправился:

— Ну, кроме вас, конечно, дорогой Эрни. Обещаю вам, что в следующий свой отпуск обложусь вашими книгами и прочту вас всего насквозь. Обязательно и непременно.

Леммингроуд поставил локоть на стол и показал кулак.

— Давай.

— Что я должен давать? — не понял Штейн, глядя на сбитый кулак.

Леммингроуд уже изрядно выпил, но еще твердо держался в седле. Пока нельзя было понять, сколько в нем плещется рома, сто граммов или целый литр.

— Давай, — предложил Леммингроуд. — Побори меня на руках.

— Пожалуйста, — согласился Штейн.

Они поставили локти на стол, придвинули их ближе друг к другу и сжали ладони, как при рукопожатии. Свободную левую руку Леммингроуд предложил положить на затылок, чтобы не помогать себе, держась ею за край стола. Условия были приняты, и Штейн, хоть и с видимым усилием, но почти сразу же положил руку Леммингроуда на стол.

— Чертов юрист! — зарычал Леммингроуд. — Судя по хватке, ты выделывал сыромятные ремни. Чуть кисть мне не сломал!

— Извините, Эрни, но не я предложил эту дурацкую затею.

— Откуда вы родом?

— Стокгольм, штат Швеция.

— И что, у вас в штате все такие здоровяки?

— Нет. Только в графстве Норвегия.

Штейн наслаждался тем, что всемирно известный американский писатель явно хромал по части географии собственной страны.

— Не слыхал, — тряхнул головой Леммингроуд. — На каком побережье ваш штат? На западном или на восточном?

— На северном.

— На северном? — повторил Леммингроуд, что-то соображая. — Но позвольте, там же Канада! Так вы — канадец? Я так и знал. Чертовы лесорубы!

Леммингроуд в восторге от своей догадки хлопнул себя по ляжке и налил себе еще рома Штейн не стал спорить по поводу своего якобы канадского происхождения, но, желая поддеть собеседника еще сильнее, спросил:

— Так вы сами-то откуда родом, напомните.

— Оак-Виллидж, — с гордостью повторил Леммингроуд, отрыгиваясь после рома.

— Не слыхал.

— Штат Иллинойс! — напомнил Эрни, раздосадованный тем обстоятельством, что кто-то в мире смеет не знать, где именно находится его родной город с населением аж в семь тысяч чистокровных американцев.

— Иллинойс? — переспросил Штейн, наморщив лоб, будто вспоминая. — Тоже никогда не слыхал. Вы уверены, что это в Америке?

— Штат Иллинойс?! — глаза Леммингроуда увеличились в размерах, а сам он начал багроветь так, что это стало заметно даже сквозь загар.

— Хорошо, — примирительным тоном сказал Штейн. — Я действительно никогда не слышал о таком штате, но скажите же, ради бога, это хотя бы в Западном полушарии?

Олег Николаевич вовремя успел отвести голову влево, потому что мгновением позднее в то место, где она только что была, полетела недопитая бутылка рома. Смит, который подслушивал беседу, сидя через столик от них, подбежал, желая защитить своего подопечного, но получил звонкую оплеуху от разошедшегося писателя и покатился по полу.

Леммингроуд знал толк в драках и был удачно скроен, несмотря на свой возраст. Штейн видел, что собеседник очень расстроен. Сейчас он начнет метать в него тяжелые и легкие предметы, которые попадутся под руку, а то и того хуже, вздумает махать кулаками, показывая удаль. Он решил остудить пыл янки, вошедшего в раж, не спеша поднялся и с невозмутимым видом, сохраняя самое миролюбивое выражение лица, коротким тычком с правой ударил великого американского писателя в гортань. Обладатель Пулитцеровской премии хватанул ртом воздух, выпучил глаза, схватился обеими руками за горло и начал хрипеть, пытаясь преодолеть спазм. Штейн вышел из-за стола и подобрал с пола капитана Смита, которого после полученной оплеухи, кажется, совсем покинуло присутствие духа.

— Счет пришлете в пансионат Хорхе, — бросил он мулату.

— Ну, подожди, чертов канадец, — Леммингроуду удалось продышаться. — Я с тобой еще поквитаюсь.

Эти слова писатель, потирающий шею, бросил уже в пустой проем двери: Штейн ушел, прихватив с собой обмякшего Смита.

Леммингроуду не удалось взять реванш.

Ночью Олега Николаевича разбудил Смит. Вид у него был какой-то растерянный.

— Вас к телефону, — сообщил он шепотом заговорщицким тоном, — Даллес. Из Берна.

Штейн взял протянутую телефонную трубку и посмотрел на Смита так строго, что тот вышел из комнаты.

В трубке раздался голос шефа:

— Хелло, Олег! Как отдохнули?

Штейн сразу уловил это «отдохнули» и понял, что безделье кончилось и он снова в игре. Если бы это было не так, если бы деятельность Штейна в Скандинавии не прошла проверку и все его героические саги, которые он гнал в качестве отчета, не нашли своего подтверждения, то Даллес спросил бы иначе: «Как отдыхаете?»

— Благодарю вас, Ален, устал отлеживать бока.

— У меня для вас две новости, Олег. Причем обе хорошие.

— Буду рад их выслушать.

— Первая: за блестящее проведение операции в Намсусе вы награждены Серебряной Звездой. Проверка показала, что немцы все-таки ввели в Норвегию дополнительно одну пехотную дивизию из Европы, которая, скорее всего, там и закончит войну. А это значит, что в случае высадки нам будет противостоять на одну дивизию меньше. Поздравляю вас, Олег, от себя и от лица президента Северо-Американских Соединенных Штатов. Президент Рузвельт доволен вашей работой в Скандинавии.

— Благодарю вас, Ален. Это действительно хорошая новость. Какая вторая?

— Для вас есть новая работа. Возвращайтесь в Стокгольм. Я вас найду в посольстве. Тогда и поговорим.

— Как скоро мне нужно возвратиться в Стокгольм?

— Можете собирать вещи. Самолет из Тампы за вами уже вылетел.

Связь разъединилась.

Штейн был доволен. Его расчет оказался верен. Американская разведка только-только начинала разворачивать свою деятельность в Европе и была пока еще не на высоте. Вся американская диверсионно-разведывательная сеть в Норвегии замыкалась на него, Штейна, и люди Даллеса, проводя проверку, смогли обнаружить только то, что им подставил Штейн. Штурм Намсуса был, бой оказался жарким, город и порт на короткое время оказались в руках бойцов Сопротивления, а введенную в Норвегию немецкую дивизию не спрячешь в рукав. Ее переброску видели сотни людей в портах и на станциях.

На сегодняшний день Штейн был вне подозрений, на хорошем счету у Даллеса, который докладывал о его работе самому президенту Рузвельту. Теперь Штейну нужно было как можно скорее оказаться в Стокгольме.

XVIII

18 сентября 1943 года (продолжение).

Лагерь № 21 ГУЛАГ НКВД СССР.

Приезд в лагерь майора инженерных войск в сопровождении трех здоровенных сержантов с пехотными эмблемами на погонах не вызвал никакого ажиотажа у заключенных. После обеда зэки не разошлись по своим рабочим местам. По приказу начальника лагеря они построились внутри зоны. Никто не проявил особого любопытства. Сидельцы только украдкой поглядывали на лагерное начальство, пытаясь отгадать, надолго ли эта бодяга, удлинят ли рабочий день в связи с непредусмотренным перекуром или сократят сегодняшнюю норму выработки. Начальник лагеря, его дежурный помощник и начальники оперативной и специальной частей заняли места у основания буквы «П», которую образовал строй заключенных.

Майор глянул на них и пошел в середину.

— Зря вы это затеяли, товарищ майор, — напутствовал его в спину Суслин. — Без толку все это. У нас политические.

Внешность майора мало вязалась с типажом вербовщика штрафников. Не было у него ни румяных щек, ни дородности, ни тем более бесшабашной разухабистости. Майор был высок, худ, но не тощ, носил несолидное пенсне, которое делало его лицо совсем уже гражданским. Нос горбинкой, смугловатая кожа и черные вьющиеся волосы, вылезавшие из-под фуражки, не вызывали никакого сомнения в родоплеменной принадлежности майора инженерных войск.

— Това… Гм… Граждане заключенные! — сбившись на первом слове, начал майор. — Родина дает вам возможность смыть с себя вину перед народом и снова стать советскими людьми! Сейчас идут успешные бои на всех фронтах, на всех направлениях. Армии нужны новые бойцы. Уже недалек тот час, когда мы выметем фашистскую нечисть с нашей родной земли и выйдем на государственную границу Союза Советских Социалистических Республик! В этот грозный час, в эту годину суровых испытаний, наша Родина, наш дорогой товарищ Сталин открывают для вас, граждане заключенные, путь воинской доблести и славы, путь к новой, нормальной жизни. Любой из вас может прямо сейчас, в эту минуту сделать свой выбор, самый главный выбор в жизни — оставаться ли ему врагом народа или пойти на фронт, где сейчас сражаются с немецко-фашистской гадиной лучшие сыновья и дочери советского народа. У каждого из вас есть выбор — пойти по новому, светлому пути или остаться за колючей проволокой. Я предлагаю вам подумать, самим решить свою судьбу и добровольно записаться в штрафную роту.

Странно, но после таких зажигательных слов, после таких заманчивых посулов строй не сломался. Вокруг майора не выросла толпа заключенных, наперебой выкликающих свои фамилии. Спокойно смотрели на оратора троцкисты, которые за пятнадцать лет скитаний по лагерям приучились не верить никому из тех, на ком одета форма. Безучастно стояли саботажники и вредители, кумекая, что в лагере все-таки лучше, чем на фронте. Злорадно улыбаясь, переглядывались власовцы и полицаи. Мол, ищи дураков в другом месте, начальник, а мы свое уже отвоевали.

В молчании прошла минута. Майор водил взглядом по лицам заключенным. Они глаз не опускали, но и шага вперед тоже не делали. В молчании прошла и вторая минута.

— Пора сворачивать этот балаган, — негромко сказал капитан Суслин.

Начальник колонии опомнился и подал команду:

— Бригадирам развести людей по работам.

Тут в глубине строя произошло какое-то движение. Расталкивая передних, сквозь ряды протиснулся человек неопределенного возраста. Выглядел он невзрачно и затрапезно. Его давно нестиранная одежда была густо перепачкана смолой, кирзачи прорвались на носках, лицо с впалыми щеками было землистого цвета, но в глазах горел яростный огонь.

Растолкав соседей, человек вышел из строя и подошел к майору.

— Вы меня не узнаете, товарищ майор?

Майор, удивленный тем, что заключенный посмел обратиться к нему как к товарищу, и тем, что этот наглый зэк возомнил, будто у него, аж целого майора, могут быть знакомые среди врагов народа, блеснул стеклышками пенсне в сторону подошедшего.

Видя, что майор не спешит его узнать, и волнуясь оттого, что это может не произойти, заключенный сказал дерзость, за которую упекали на пятнадцать суток в штрафной изолятор с продлением еще на пятнадцать суток:

— Марик! Ну, вспомни, пожалуйста!

Майорские брови поползли вверх оттого, что их обладателя назвали по имени.

— Марик! Вспомни! Тридцать шестой год! Заволжье! Н-ский стрелковый полк! Полтава! Училище связи!

Стеклышки пенсне сверкнули чуть мягче.

Вероятно, перечисленные наименования совпали с вехами биографии самого майора, и он спросил уже с долей интереса:

— А вы кто, собственно?

Человек обрадованно выдохнул и почти прокричал в лицо майору:

— Да Осипов я! Колька Осипов из второй роты! Ну? Вспомнил теперь?

Если майор и вспомнил, то вида не подал.

Вместо того чтобы обнять и облобызать друга Колю, он повернулся в сторону начальника лагеря и жестко произнес:

— Я беру этого. Его личное дело — мне.

Капитан Суслин понял, что заезжий майор может сейчас вот так запросто забрать особо важного заключенного и тогда уже капитану не удастся ни склонить его к сотрудничеству, ни сломать ему здоровье. Это не устроило Суслина.

Не совсем вежливо задев плечом начальника лагеря, он подошел к майору и сделал запрещающий жест.

— Этого нельзя, товарищ майор! Этот заключенный на контроле у самого товарища…

Майорские стеклышки холодно и спокойно сверкнули на Суслина.

— Вы хотите оспорить приказ Верховного главнокомандующего? Как ваша фамилия?

Следующие восемь суток Коля мало спал и очень мало ел. Сержанты, прибывшие с майором, оттерли его от строя к штабу, где прождали почти час, пока спецчасть готовила документы. У Коли теплилась мысль, что майор узнал его, непременно узнал! В лице что-то такое мелькнуло, по чему было понятно, что узнал и поэтому отобрал. У лагеря отобрал. Из бригады вызволил. И Суслина осадил. Вероятно, сейчас, когда майор подпишет в штабе лагеря все необходимые бумаги и заберет его личное дело, когда они все вместе выйдут за ворота и отъедут на несколько километров, майор и сообщит Коле, что он больше не заключенный, а снова капитан Советской армии или хотя бы майор государственной безопасности. Ах, как хотелось ему в это верить! Ведь это же так просто! На майоре не гэбэшные и не экавэдэшные погоны, а самые настоящие армейские. Неужели армеец не выручит армейца? Ведь идет такая страшная война и все должны стоять друг за друга стеной!

Майор вышел из штаба с каким-то пакетом в сургучах и, не взглянув на Колю махнул сержантам, приказывая следовать за ним.

Земляки-надзиратели, открывая лагерные ворота, с сердечной жалостью посмотрели на Колю:

— Куда же ты, парень, подался? — спросил один из них по-мордовски.

— На фронт, — по-русски, чтобы его могли понимать майор и сержанты, ответил Коля.

— Отсиделся бы, а там и война бы кончилась.

— Стыдно.

— Зато живой.

Ворота за ними закрылись, часовой глянул на Колю и покрутил пальцем у виска. Так Николай Осипов оказался на воле.

— В машину, — коротко приказал майор.

Перед воротами стоял ЗиС-5 с разбитым правым ветровым стеклом. Сержанты глазами показали Коле на кузов, и он, пружинисто оттолкнувшись от колеса, перемахнул через борт. Шофер крутанул кривой стартер, машина завелась и поехала строго на юг, в сторону московского шоссе. Справа поплыл забор лагеря, слева далеко с делянки махали вслед заключенные Колиной бригады, но скоро хвост пыли скрыл их за задним бортом кузова.

Сейчас у Коли было именинное настроение. Все его радовало — и вековые угрюмые ели, и тонкие березки на взгорках, и синее небо, и встречный ветер. Он не обращал внимания на угрюмость сержантов. Что ему сержанты? Они — младший начальствующий состав, он — капитан. Скоро, совсем скоро ему вернут погоны и ордена, назначат новое место службы, и все встанет не свои места.

Впереди послышался шум железнодорожного разъезда. Ветер донес запах угольной сажи и мазута.

«Потьма, — подумал Коля с радостью. — Я уже был здесь. Только под конвоем. Сейчас мы сядем в какой-нибудь эшелон или даже поезд, идущий до Москвы. Надо спросить у Марика, как бы мне половчее доложиться Головину».

Не доезжая до путей с полкилометра, ЗиС притормозил и свернул налево. Через минуту машина затормозила возле длинного трехметрового забора. По его периметру стояли вышки, точно такие же, как и в лагере № 21.

— К машине, — подал команду Гольдберг и сам соскочил на землю, хлопнув дверцей.

— Ну, — довольно грубо один из сержантов толкнул Колю кулаком в бок. — Чего расселся? Сказано же, вылезай.

Коля спрыгнул из кузова на землю и оказался перед большими воротами, которые тотчас же гостеприимно открылись перед ним.

— Проходи! — буркнул другой сержант и не менее чувствительно подтолкнул Колю в спину.

Коля едва не споткнулся, но выровнялся и шагнул за ворота.

Перед ним была Потьма. Настоящая Потьма. Не железнодорожный разъезд, а всесоюзно-известный пересыльный лагерь. Жадные ворота «Дубравлага».

Прямо от ворот внутрь зоны вела широкая дорожка, посыпанная гравием. Справа и слева от нее двумя строгими рядами тянулись шесть деревянных бараков, каждый за отдельным забором.

— Ступай, — сержант еще раз чувствительно ударил Колю между лопаток.

— Руки за спину, — напомнил местный надзиратель.

«Тут какая-то ошибка, — подумал Коля, но заложил руки за спину. — Надо сейчас же все рассказать Марику, объяснить ему».

— Не оглядываться, — сержанты продолжали наглаживать Колю кулаками в спину.

Коля вздохнул и стиснул зубы, готовый стойко перенести новое лихо, выпавшее на его долю.

В довольно длинном бараке сидели, стояли, лежали, спали, курили, разговаривали три сотни заключенных, собранных майором со всего «Дубравлага». Справа и слева вдоль стен в три яруса шли нары, но мест на них не хватало, поэтому много народа лежало на полу. Никто из отобранных в этот барак и не мечтал искупить вину кровью или смыть позорное пятно. Зато каждый из них, давая согласие майору, втайне надеялся, что не успеют товарищи из органов внести его фамилию в списки, как тут же выдадут винтовку с патронами и красноармейскую форму. А дезертировать из эшелона для человека бывалого — плевое дело. И тогда уж держись окрестные деревни и товаристые мордовки! Обожжет вас невольничье немытое тело!

Майор, однако, оказался не фраер. Он даже и не подумал выпускать зэков из-под конвоя, набил их в барак до отказа, в два раза больше нормы. По мере того, как набивался барак, штрафники начали понимать, что воли им не видать. Им ее даже понюхать не дадут. Вместо фиолетовой птицы свободы, чьим заманчивым хвостом поманили их сделать шаг из строя, тот же самый конвой или другой, очень похожий на него, доставит их на передний край и отойдет назад, только доведя их до немецких пулеметов.

Самые догадливые начинали прозревать, что обречены на убой. Либо их покрошат немецкие пулеметы, либо при попытке к бегству застрелит конвой. Догадавшись об уготованной для них участи, эти умники начали делиться с окружающими своими соображениями, находили веские доводы и убедительные слова. Скоро весь барак уверовал, что попался в ловушку. Они вроде как красноармейцы, но формы им не выдадут, оружия тоже. Они уже не заключенные, но еще и не вольные. Волю, ту самую желанную волю, за которой они и погнались, им покажут всего лишь на несколько минут, перед неминучей смертью, когда построят на переднем крае и укажут направление атаки.

К тому времени, когда Колю ввели в барак, запертыми в нем заключенными овладел холодный страх и жажда любых действий, способных хотя бы задержать скорую отправку на фронт. Двигаться! Только бы не сидеть без дела.

Коля встал возле дверей, высматривая место, куда он мог бы втиснуться.

— Политический? — окликнул его кто-то с первого яруса. — Лезь под нары.

Народу было битком, и Коле пришлось бы встать на четвереньки и влезть под нары, где уже и без него было довольно заключенных. Однако он не успел этого сделать.

От долгого трения рано или поздно неизбежно выскакивает искра. Если она падает на сухой порох, то возникает вспышка, а если порох надежно закупорен в герметичном объеме, то следует взрыв.

В середине барака высеклась искра, и уже никто не мог бы точно сказать, с чего началась заваруха. После каких-то неосторожных слов один заключенный, с профилем Сталина над левым соском, саданул своему соседу стальную заточку в горло. Пока тот хрипел и задыхался, к обидчику подползли два товарища жертвы. У них не было заточек, поэтому один из них вставил убийце свою деревянную ложку черенком прямо в глаз, а второй просто дал в ухо. За одноглазого тоже нашлось кому заступиться. Не прошло и полминуты, как в бараке вспыхнула яростная и беспорядочная бойня. Мелькали кулаки, заточки, ложки, оторванные от нар доски с гвоздями. Во всеобщей кровавой толчее нельзя было понять, кто против кого и за кого дерется. Все были против всех. Смертники вымещали друг на друге свое отчаяние. Чтобы не лезть в гущу боя, Коля вжался в стену возле двери. Раза четыре из дерущейся толпы на него наскакивали то с кулаками, то с заточкой, но Коля по-деревенски размашисто отправлял наскочившего обратно в толпу.

Когда веселье было в самом разгаре, а на полу уже валялось десятка три недвижимых тел, дверь распахнулась. Над самым Колиным ухом раздалась длинная автоматная очередь, пущенная поверх толпы, в потолок. Моментально наступила тишина, зэки стали нырять по своим местам.

Сержант опустил автомат и шагнул внутрь барака. Следом за ним с автоматами в руках шагнули двое других сержантов. Последним зашел майор.

Спокойно, как на грязный стол после сытного обеда, он посмотрел на поле недавней битвы и спокойно скомандовал:

— Выходи строиться.

Недоверчиво косясь на автоматы, заключенные потянулись на выход. Во дворе сержанты, орудуя кулаками и прикладами, помогали заключенным образовать строй. Последним из барака вышел майор.

Привычно поблескивая стеклышками пенсне, он встал перед строем, еще раз осмотрел его и сказал громко, но без надрыва:

— Граждане штрафники! Представляюсь. Я — ваш командир роты майор Гольдберг. Довожу до вашего сведения, что вы больше не заключенные, а солдаты Советской армии, — заметив кривые усмешки, майор повторил с нажимом: — Да, солдаты. Только с особым статусом. Прежде чем вам выдадут погоны и звездочки на головные уборы, вы должны заслужить эту честь. Вы должны пролить свою кровь. Ваша реабилитация неизбежна. Те, кто будет ранен, после излечения в госпитале будут переведены в обычные линейные части. А к тем, кого убьют, домой отправится извещение: «Пал смертью храбрых», как солдат, до конца исполнив свой долг перед Родиной. Как солдат, а не как заключенный! А раз вы солдаты, то на вас распространяется действие всех уставов и приказов Советской армии. Довожу до вас важнейшие, те, которые напрямую затрагивают вас. У меня нет возможности накладывать на вас дисциплинарные взыскания. Поэтому за неисполнение приказа — расстрел. За пререкания со старшим по званию — расстрел. За попытку применения физической силы — расстрел. За попытку побега — расстрел. За нарушение распорядка дня — расстрел. За попытку самострела — расстрел. За то, что последний поднялся в атаку — расстрел. Ко мне обращаться по званию: «гражданин майор». К командирам взводов — «гражданин сержант». Друг к другу обращаться строго на «вы», соблюдая правила воинской вежливости.

Произнеся последние слова, майор, уверенный том, что его поняли совершенно верно, повернулся и широким шагом пошел к выходу из лагеря. С заключенными остались три вооруженных автоматами сержанта.

Самый здоровый из них занял место майора.

— Меня зовут старший сержант Ворошилов. У меня разговор с вашим братом еще короче.

Старший сержант Ворошилов подошел к первой шеренге и, не выбирая, съездил по зубам несколько человек. Четвертым по счету досталось Коле.

— Если еще хоть писк услышу из вашего барака… — сплюнув в сторону строя, процедил Ворошилов. — Бегом по местам!

Шесть человек прикончили в недавней свалке, но места на нарах вдруг стало намного больше, как если бы убили по крайней мере десятков шесть. Притихшие, понурые зэки поняли, что обречены, смирились с этим и вдруг странным образом стали предупредительны друг к другу, желая хоть перед смертью пожить по человеческим, а не по волчьим законам общежития.

В бараке наступила тишина, и лишь иногда можно было слышать негромкие голоса:

— Подвиньтесь, пожалуйста, мне неудобно. Вот так. Спасибо.

— Не одолжите ли вашей махорочки? Напоследок…

— Котя, признайтесь, перед войной, в сороковом году в Кисловодске у вас была крапленая колода?

— Да. Это правда. Вы имеете с меня получить.

Коля лежал на втором ярусе, смотрел на неструганные доски третьего яруса над собой и заново воспроизводил образ майора, говорящего перед строем. Он заново слышал сейчас его голос, спокойно произносящий несколько раз подряд слово «расстрел». Он снова видел серебро погон с двумя просветами и одной большой звездочкой между ними. И на погонах — два серебряных топорика, перекрещенных между собой — эмблемы технической службы.

«Топоры… — обожгла Колю внезапная догадка. — Топоры! А где топоры — там и плаха. Майор Гольдберг — палач. Марик Гольдберг, с которым мы вместе поступали и оканчивали командное училище, — мой палач».

XIX

Сентябрь 1943 года. Мордовия, «Дубравлаг», Потьма.

Коля был последним заключенным «Дубравлага» которого отконвоировали в Потьминский лагерь для отправки на фронт в качестве мяса для немецких пулеметов. На следующее утро старший сержант Ворошилов объявил побудку. Не выспавшиеся зэки понуро и вяло потянулись из барака в зябкий сизый сумрак, на построение. Несмотря на рань, вся местная лагерная администрация была на месте, и даже надзиратели, свободные от службы, пришли в лагерь проводить смертников. И администрация, и надзиратели не подходили к строю штрафников, понимая, что их власть над этими заключенными окончилась. Встав в сторонке, будто занятые своими неотложными делами, они не без жалости смотрели на строй в черно-серых робах.

— Становись! — зычно скомандовал Ворошилов, завидев приближение майора Гольдберга.

Гольдберг поздоровался за руку со старшим сержантом, спокойно осмотрел свою роту и спросил:

— Перекличку провели?

— Так точно, товарищ майор, — подтвердил Ворошилов. — Лиц, незаконно отсутствующих, нет. Вот список.

Гольдберг отмахнулся от протянутых листков бумаги.

— Выводите штрафников для погрузки.

Ворошилов встал напротив середины строя и подал команду:

— Направо! Прямо шагом марш.

Колонна двинулась на выход из лагеря. Когда передняя шеренга подходила к воротам, двое надзирателей распахнули их, и черно-серая масса хлынула «на волю».

— Ну, давайте, мужики, — пожелал уходящим один надзиратель.

— Ни пуха вам, — пожелал второй.

— И вам не хворать, — огрызнулись из глубины колонн.

«На воле» зэков ждали два других сержанта и десятка три автоматчиков в пехотной форме, которые растянулись цепочкой вдоль дороги, готовые пресечь попытку побега.

— Правое плечо вперед, — скомандовал Ворошилов, заворачивая колонну к станции.

Автоматчики так же цепочкой пошли по траве, не ступая на дорогу, по которой шла колонна. Минут через десять голова колонны уперлась в железнодорожные пути. На путях без всякого паровоза стояли семь вагонов. Шесть обыкновенных двухосных товарных, а в середине один пассажирский плацкартный — для взвода охраны. Ворошилов поднял руку, и колонна остановилась. Два сержанта подошли к крайнему вагону, отодвинули дверь, один забрался наверх, второй остался на насыпи внизу.

— Первый пошел! — крикнул Ворошилов и хлопнул ближайшего к нему зэка по плечу.

Заключенный побрел в сторону разверстого зева телячьего вагона.

— Первый пошел! — продублировал второй сержант, когда зэк подошел к нему.

— Первого принял! — откликнулся третий, когда зэк поднялся в вагон.

— Второй пошел! — Ворошилов хлопнул второго. — Живее!

Началась бодрая погрузка по вагонам.

— Третий пошел!

— Бегом!

— Пятый пошел!

— Живее!

— Тринадцатого принял!

— Четырнадцатый пошел!

— Живее, сука!

— Тридцать седьмой пошел!

— Сорок четвертого принял!

— Живее!

— Пятидесятого принял! — доложил верхний сержант и спрыгнул на насыпь.

Второй задвинул ворота и накинул защелку. Началась погрузка во второй вагон.

— Первый пошел!

Сержанты подбадривали штрафников прикладами автоматов, и заключенные, спотыкаясь, старались добежать до вагона как можно быстрее.

Коля попал в четвертый вагон.

Справа и слева от двери были сколочены двухъярусные нары, которые шли сплошняком от края двери до торцовой стены, так, чтобы заключенные могли лежать на одном ярусе в два ряда. Было видно, что нары сколотили совсем недавно. Дерево было белым и истекало свежей смолой, в вагоне стоял приятный хвойный дух. У противоположной закрытой двери стоял бочонок с водой и деревянная лохань для нужды. Чтобы у штрафников не возникало иной нужды, кроме малой, пайком в дорогу их предусмотрительно не снабдили.

Коля втиснулся в самый угол первого яруса и развернулся лицом к двери. Она закрылась, и на первом ярусе стало почти темно. Свет шел от двух узких зарешеченных окошек под самым потолком над вторым ярусом и не достигал до Коли. Минут через сорок послышался тук подходящего эшелона, который сбавлял ход при подходе к станции. Вагон дернуло — это маневровый паровозик зацепил вагоны со штрафниками и поволок их к хвосту воинского эшелона.

Поесть штрафникам позволили только к концу третьих суток.

Сентябрь 1943 года. Восточная Украина, штаб 60-й армии.

Всегда улыбчивый Иван Данилович Черняховский с утра был хмур и озабочен. Подходила к концу Черниговско-Полтавская наступательная операция, которую с конца августа проводили три фронта. Его Шестидесятая армия теснила немцев на многие десятки километров и выдохлась без пополнения личным составом и боеприпасами. Штаб армии имел самые смутные сведения о противнике. Наступать, не зная, кто именно и каким числом тебе противостоит, — это смелость безрассудная и глупая.

Нужны были сведения о противнике, и армейские разведчики, посланные в поиск несколькими группами, привели двух пленных немцев, капитана-интенданта и ефрейтора. Ефрейтор ничего толком сказать не мог, так как был отозван из отпуска по ранению, только недавно прибыл в часть и не знал номера своей дивизии. Было понятно, что давить на него бесполезно. У него даже медицинская справка из госпиталя была вложена в солдатскую книжку, и вряд ли его можно было заподозрить в том, что он засунул ее туда на случай возможного попадания в плен.

А с капитаном в армейском разведотделе малость перестарались. Во время допроса помер капитан. Кто ж мог знать, что он не кадровый военный и у него больное сердце? Интендант, и без того перепуганный внезапной переменой судьбы, при строгом разговоре с разведотдельцами перепугался еще больше, и его хватила кондрашка. Инфаркт. Может, приказать по всей армии, чтобы перед допросом пленных освидетельствовал доктор? Так никаких докторов не напасешься. Кто раненых лечить будет? Черт с ним, с тем немцем. Не удалось его допросить сегодня — завтра ночью приведут другого. Иное скверно. История с его скоропостижной кончиной стала известна в штабе фронта. Завистники и недоброжелатели уже успели сообщить о случившемся в Главное разведывательное управление Генерального штаба. Дескать, слабо поставлена работа по обучению войсковых разведчиков армейского звена методам ведения допроса пленных.

Черт с ними, с завистниками. Их можно понять. В штабе много генералов и постарше и поопытнее его. Они занимают должности, на которых трудно ожидать орденов. Это те самые генералы, которые продемонстрировали свою полную безграмотность и беспомощность и год, и два назад. А он, Иван Данилович, в свои тридцать семь командует целой армией и даже представлен к присвоению звания Героя Советского Союза. От Генштаба теперь не жди ничего хорошего, могут и инспекцию прислать. Надо заканчивать наступление, выходить на рубежи, намеченные штабом фронта и утвержденные Ставкой, а в дивизиях всего лишь по половине боекомплекта и личного состава. Уже писаря и повара пошли в бой. Плюс отрывочные и недостоверные сведения о противнике.

Забот прибавил командующий фронтом.

Он позвонил и озадачил:

— Здорово, Иван Данилыч, как жизнь?

— Здравия желаю, товарищ маршал. Будем жить!

— Тут вот какое дело… — маршал замялся. — Ко мне в штаб фронта прибыла английская военная миссия. Союзнички, так сказать… Мать их!

Черняховский промолчал, давая возможность начальствующему яснее сформулировать мысль, которая, судя по вступлению, не будет приятной.

— Так вот, Иван Данилыч, — продолжил маршал после короткой паузы. — Операция идет к завершению, скоро наградные подписывать станем. Твоя армия у нас фланговая. У тебя там пока затишье намечается. Забери-ка ты от меня этих англичан, чтоб под ногами не крутились.

— Товарищ маршал, — попытался отвертеться командарм. — Куда мне этих англичан? Может, вы их обратно, в Москву? Они бы там в Большой сходили. А что у меня им смотреть?

Маршал нехорошо замолчал, и генеральские пальцы, держащие трубку, почувствовали вибрацию начальственного гнева.

— Вы что, товарищ генерал? Разучились выполнять приказы старших? — чеканя каждый слог, давил маршал. — Вы что? Не понимаете, что это дело политическое? По-ли-ти-чес-ко-е! Верховный уламывает Рузвельта и Черчилля, чтобы те нам не только тушенку слали, но и второй фронт в Европе открыли. Вам непонятно содержание текущего момента! Прибытие английской военной делегации именно на наш фронт санкционировано Самим. Или вы думаете, что военнослужащие иностранных армий по расположению наших боевых порядков самочинно шастать могут? Мне они в штабе фронта нужны как тулуп в парилке. Ставка ставит задачу нашему фронту — взять Киев к двадцать шестой годовщине Октября. Мне операцию по освобождению Киева готовить надо и Верховному докладывать, а не с союзниками в политесах расшаркиваться. Возьмешь к себе, на свой КП. Пои их водкой, корми от пуза. Хоть в бане их парь, хоть медсестрами их обкладывай, хоть сам им лично на гармошке играй, но развлеки так, чтобы они и в мыслях не держали от тебя вырваться и ко мне вернуться. И помни, Иван Данилыч, что эти английские офицеры — глаза и уши Черчилля. Наверняка они из военной разведки. На основании их доклада Черчилль будет делать выводы о боеспособности всей нашей армии. Поэтому все, что гости попросят показать, — покажи. Заверни им какой-нибудь образцово-показательный бой с полным разгромом противника. Чтоб ахнули и впечатлились. Понял меня?

— Так точно, товарищ маршал.

— Ну, жди тогда гостей. Они уже в воздухе. Уточняю задачу. Старший делегации — начальник личной охраны Черчилля полковник Грейвс.

Черняховский не просто уважал своего командующего фронтом. Он его любил и был ему по-человечески благодарен за то, что тот отмечал генеральские заслуги и продвигал его по службе. В тридцать семь лет в Советской армии командармом не становился никто. Только он, генерал Черняховский. И не только благодаря своим блестящим командирским навыкам, но и тому, что эти навыки получали должную оценку маршала — любимца Сталина. Жуков продвигал на командные посты своих людей, маршал — своих. Поэтому Иван Данилович решил показать англичанам мощь и славу вверенной ему Шестидесятой армии во всей красе. Начиная с бани.

Генерал был неприятно удивлен тем, что прибывшая английская делегация мало походила на такие же точно, но наши. Во-первых, среди прибывших не было ни одной холеной лоснящейся рожи с глуповатыми, заплывшими жиром глазками. Во-вторых, англичане были подтянуты. Очевидно, они уделяли большое внимание своей спортивной форме. В-третьих, прибыли они не в парадных кителях с орденскими ленточками, а в полевой форме без знаков различия. Каждый из них имел при себе большой, но удобный рюкзак, сбоку которого была приторочена каска.

Старший был высокий, лет сорока, с непроницаемо-надменным лицом.

— Полковник Грейвс, — представился он, отдав честь.

Второй был лет тридцати, крепкий, среднего роста, с головой голой, как бильярдный шар и черной повязкой на левом глазу.

— Майор Даян, — отдал он честь, представляясь.

Третий и последний, если бы не форма, имел бы вид кавказца с рынка. Крепко за тридцать, волосы ежиком, усики в ниточку и очень твердый взгляд.

— Капитан Мааруф.

«Эге! — подумал генерал. — А англичанин-то, собственно, только один из трех».

Иван Данилович уже все приготовил для встречи английской военной делегации. Член Военного совета уже распорядился, чтобы водку и закуску принесли прямо в баньку, где банщицы-медсестры помогут дорогим гостям смыть с себя дорожную пыль. После начальник штаба продемонстрирует ночной бой, когда более или менее свежая дивизия, в которую свезли остатки боеприпасов, в пух и прах разгромит немецкую пехотную бригаду, которая за месяц боев и отступления потеряла три четверти личного состава. Утром можно будет показывать англичанам самые настоящие немецкие окопы, из которых ночью противник был выбит и отброшен далеко-далеко, где его и добивают вовремя подошедшие резервы. В ночной темноте англичане ничего бы не разобрали, кроме стрельбы и грохота орудий, а наутро у них уже не было бы возможности определить реальные силы разгромленного противника. Словом, наши немцев победили, открывайте второй фронт.

— Ну-с, — генерал хлопнул ладонями и потер их одну об другую. — А теперь, по русскому обычаю…

— Благодарим вас, господин генерал, — с акцентом, но по-русски ответил майор. — Нам бы очень хотелось побывать на передовой.

— Вы знаете русский?! — удивился Черняховский.

— Да Перед войной я слушал курс в вашей Академии Генерального штаба вместе с Гудерианом и де Голлем. Так что там насчет передовой? Мы хотим своими глазами посмотреть, как ваши храбрые солдаты бьют нашего общего врага.

XX

Сентябрь 1943 года. Оперативный тыл, Белгород.

За время следования никаких происшествий и внештатных ситуаций не случилось. К концу третьих суток эшелон остановился под Белгородом. Отсюда до Украины было рукой подать. Уже вечерело, когда маневровый паровоз отцепил от эшелона семь вагонов со штрафниками и отогнал их в тупик. Когда сержанты штрафной роты отодвинули дверь первого вагона, то из его недр на волю полыхнул такой смрад, что даже у видавшего виды Ворошилова зачесались глаза. Спертый воздух, запах мочи, пота, вонючего тряпья и немытых тел вылетел в отверзшееся пространство и густо смешался с чистой, не колеблемой ветром атмосферой тихого пригорода.

— К вагону, — скомандовал Ворошилов, отворачиваясь.

Штрафники соскакивали на насыпь и попадали в кольцо автоматчиков из взвода охраны. Каждый выпрыгнувший моментально пьянел от свежего прохладного воздуха и, впадая в эйфорию, плохо соображал, что ему надлежит делать. Сержанты кулаками сколачивали строй из штрафников, при этом мало церемонясь с вверенным личным составом. Начинало смеркаться, а нужно было выгрузить еще пять вагонов.

Когда Коля спрыгнул на насыпь и сделал глоток свежего воздуха, у него, как и у всех, закружилась голова. В голове всплыла картинка: мордовское село, вот так же вечереет, солнце скоро коснется горизонта, и он семь лет назад, босоногий подпасок, пригоняющий стадо с выпаса. Та же мягкая пыль под ногами. То же стадо, только человеческое. Да и он больше не пастух.

Немного придя в себя, Коля осмотрелся и увидел, что железнодорожный тупик был обнесен колючей проволокой с вышками по периметру, а сами они стоят перед большим, сорок на двадцать метров, дощатым бараком. Армейское командование в отличие от лагерного, как видно, посчитало излишним возводить здесь капитальное строение, предназначенное для долговременного проживания людей. Поэтому в землю по периметру просто вкопали столбы, соединили их жердями, сами жерди обшили тесом, на довольно шатких стропилах завели крышу и внутри получившегося сарая сколотили два ряда двухъярусных нар. Правда, забота о людях была видна. На нары когда-то кинули солому, но от частой смены постояльцев она почти вся превратилась в труху.

Это был сборный пункт штрафных рот и батальонов Шестидесятой армии. Оштрафованные военнослужащие направлялись сюда двумя потоками, С фронта поступали красноармейцы и офицеры, осужденные дивизионными и армейским трибуналом, а из глубокого тыла подвозили заключенных, изъявивших желание искупить вину кровью или поддавшихся на посулы вербовщиков. До передовой отсюда было не близко, где-то пятьсот-шестьсот километров. Но это был оперативный тыл фронта, и в Белгороде сейчас действовала военная, а не гражданская администрация.

Столь далекое расстояние помогала преодолевать безупречная работа железнодорожного транспорта. Железнодорожники работали слаженно, составы ходили интенсивно и без сбоев. Верховный главнокомандующий наградил многих железнодорожников боевыми орденами, четверых — даже орденом Ленина. Отсюда до передовой было менее суток пути.

Когда зэков завели в барак, они увидели, что все нары в нем уже заняты. На них сверху и снизу сидели или лежали люди в красноармейских гимнастерках без ремней. С появлением зэков красноармейцы подобрались. Они настороженно смотрели на вновь прибывших.

Все незаданные вопросы снял Ворошилов.

— Ну? Чего вылупились? — адресовал он свой вопрос старожилам. — Армейцы на правую сторону, «черные» — на левую.

Заключенных никто не подумал переодеть в пути, поэтому две толпы четко отделялись одна от другой. Это были два различных мужских коллектива, насильно загнанные в этот барак и стиснутые на ограниченном пространстве. Армейцев сплачивали между собой месяцы, проведенные на войне, и приобретенный опыт, «черных» объединяли годы, проведенные в одинаковых условиях неволи, приобретенная подлость и трое суток дороги. Две человеческие массы, сотни по три здоровых и отчаянно бесстрашных мужиков в каждой, осознавали себя обособленно и готовы были кинуться одна на другую при малейшем поводе, который неосторожно подаст противная сторона.

Ни у кого не возникло понимания того, что они все теперь, все шестьсот человек и армейцев, и «черных» суть единая рота. Им в скором времени всем вместе предстоит метаться по полю боя между советскими и немецкими пулеметами. Рим и Карфаген. Псы-рыцари и новгородская дружина. Войско Мамая и русское ополчение. Наполеоновская армия и гренадеры Кутузова. Красные и белые. Армейцы и «черные»…

По нарам расползлись два одинаково крепко сплоченных и люто враждебных друг другу мужских сообщества. Армейцы презирали и ненавидели зэков за то, что пока они воевали, те отсиживались в лагерях, вдали от войны.

Зэки ненавидели армейцев за то, что еще совсем недавно они держали в руках оружие, как и их конвой. На армейцах была та же форма, что и на конвое, разного цвета, но схожего кроя.

Оба сообщества, зыркая друг на друга через проход, ожидали малейшего предлога, чтобы начать яростную и беспощадную драку. Такой предлог не замедлил явиться.

Восемь человек, отобранные Ворошиловым, принесли и поставили на земляной пол центрального прохода три больших бака с баландой и носилки со штабелем черного хлеба. Ворошилов положил поверх буханок черпак и вышел из барака, не дожидаясь, пока вспыхнет драка, которую нельзя уже будет ничем остановить.

Армейцы и зэки молча смотрели на бачки и хлеб в проходе. Восемь человек поставили баланду и заползли на свои места на нарах. Зэков не кормили три дня, и от вида пусть невкусной, но горячей пищи и хлеба в глазах у них появился звериный жестокий огонек. Армейцев кормили утром, но они тоже были не прочь подкрепиться на ночь, которая, это понимали все, спокойной и скучной не будет.

Справа и слева голодные глаза смотрели, как от горячей баланды над баками поднимается парок, но никто даже не пошевелился. Все понимали, что тот, кто поднимется, возьмет черпак и станет разливать баланду, станет кормить только своих. Армеец — армейцев, а зэк — зэков. Члены другой корпорации будут оттиснуты в край очереди до тех пор, пока не будет накормлена та, чей представитель явится раздатчиком пищи.

Но все также понимали, что ущемленная партия не смирится с несправедливостью. Дележ пайки как раз и явится поводом к кровавой и беспощадной бойне, который ожидали и армейцы и заключенные. И уж совсем хорошо каждый понимал, что первым умрет тот, кто все начал, взял в руки черпак и начал делить хлеб. Поэтому обе стороны ожидали добровольца, который, дав повод, принесет себя в жертву перед началом схватки солдат и уголовников.

На стороне «черных» произошло шевеление, и с нар в проход слез Коля. Сотни глаз нацелились на него. Он подошел к бачкам, но черпак в руки брать не стал, а развернулся так, чтобы одинаково хорошо видеть и правые и левые нары.

Переведя взгляд с уголовников на армейцев, он вдохнул, выдохнул, поднял голову и сказал так, чтобы слышали все:

— Внимание! Я — капитан Красной армии Осипов. Сержантский состав — на средину! — заметив, что в солдатской среде произошло шевеление, но в проход никто не вышел, Коля повторил: — Сержантский состав — на средину.

Будто нехотя с солдатской стороны в проход свесились две ноги в ботинках и обмотках. За ней свесилась вторая пара — в кирзовых сапогах. Вот один разжалованный сержант вышел в проход. За первым вышел второй. Через минуту в проходе стояла шеренга из сорока сержантов от двадцати до сорока лет.

— Даю команду! — продолжил Коля, осмотрев сержантский строй. — Пятеро справа от меня, пятеро — слева. Остальным занять места за моей спиной. Начинаю раздавать пищу по очереди — справа и слева по одному человеку. Один отходит, второй подходит. Очередей и сутолоки никто не создает. Одна буханка хлеба на шесть человек. Хлеб получает шестой по счету. Сержантский состав следит за порядком и получает пищу в последнюю очередь.

Закончив речь, Коля взял черпак и обмакнул его в бак с баландой, показав, что он готов покормить весь барак.

Несколько секунд обе стороны осмысливали только что сказанное, потом с обеих сторон раздалось одобрительное гудение. До всех сразу же дошла вся справедливость Колиного поступка. Армейцы добровольно соглашались повиноваться старшему по званию, хоть и зэку, потому что были приучены к соблюдению субординации, а уголовники видели в Коле человека своего круга, в такой же точно робе, какая была на каждом из них, и их мало волновало, что он — капитан. Каждая сторона видела сейчас в Коле своего, солдаты — офицера, уголовники — зэка. Повода к взаимному истреблению, таким образом, не последовало. Кроме того, все увидели и поняли, что сорок сержантов — это не любимчики самозваного старшого, а своего рода гаранты того, что каждый получит свою пайку, причем этим сорока достанутся не самые лучшие куски.

Первым подошел солдат и подставил свой котелок. Примерившись, Коля плеснул в него баланды. Следующим подошел уголовник. Коля выдал ему равную порцию. Обе стороны смотрели на черпак и вымеряли граммы. Равенство в раздаче вызвало новый одобрительный гул.

Солдат и уголовник отошли и встали вместе, ожидая еще четверых, чтобы получить хлеб. Вскоре Коля налил и им, шестой подхватил буханку. Один из уголовников под бдительным и ревнивым присмотром пятерых своих сотоварищей стальной заточкой, которая так и не вошла сегодня в человеческую плоть, аккуратно поделил буханку на шесть равных частей и подобрал крошки.

На сытые желудки солдатам и уголовникам расхотелось убивать друг друга прямо сейчас и немедленно. Обе стороны оставили окончательное решение вопроса на потом, руководствуясь житейской мудростью — не последний день живем. Кроме того, совместное и честное преломление хлеба, ритуал священный и почитаемый как в армейской, так и в тюремной среде, весьма и весьма смягчил первоначальные намерения и нравы. Во всяком случае, люди в гимнастерках и робах стали смотреть друг на друга значительно теплее. Последними хлеб и баланду получили сержанты, а самым последним остатки из третьего бака слил в свою миску Коля. Обделенным себя не почувствовал никто.

Оценив, что Коля Осипов сумел осторожно обойти повод для драки и при этом удовлетворить потребности в пище и армейцев и «черных», обе стороны признали его за старшего. Немаловажным для такого признания стало и то обстоятельство, что Коля принадлежал одновременно к двум корпорациям как армейский капитан и полноправный зэк.

Но не успели еще наиболее авторитетные делегаты от каждого сообщества собраться на конференцию в углу первого яруса нар и утвердить кандидатуру, как снова открылась дверь и в проеме показался Ворошилов. Старший сержант, не скрывая удивления, осмотрел тихий барак. Штрафники сидели и разговаривали, курили, а большей частью лежали и сыто икали. Не видно было, что кто-то из них в скором времени собирался приложиться сапогом к лицу соседа. Это была уже не первая штрафная рота, которую он сопровождал, и никогда ужин не проходил без поножовщины. Через минуту после того, как баки с баландой и носилки с хлебом ставились на середине прохода, обязательно вспыхивала драка, после которой оставалось два-три десятка неживых людей. А тут…

Удивительный этап!

— Рядовой Осипов! — продолжая удивленно разглядывать барак, позвал Ворошилов. — На выход.

Не сразу сообразив, что он больше не капитан и даже не заключенный, а именно рядовой штрафной роты, которому и адресовано обращение Ворошилова, Коля закончил ужин, не спеша протер миску остатком хлебного мякиша и обернулся. — А?

— Осипов, на выход, — теряя терпение, повторил старший сержант.

— Я? — заметив, что Ворошилов, сжав кулаки, двинулся к нему, Коля до конца осознал, что речь идет именно о нем. — Да иду, иду уже.

Старший сержант вывел Колю из барака и молча повел куда-то, не объясняя маршрута.

Стояла удивительно теплая, совсем не осенняя ночь. Следуя за Ворошиловым, Коля прикидывал в уме: «Он здоровее меня. На мясных харчах вскормленный. Но если я сзади со всей дури двину ему в ухо, то, пожалуй, секунд десять ему будет не до меня. За эти десять секунд я успею добежать до колючки и поднырнуть под нее. Я еще с вечера приметил пару мест, где проволока провисла. Десять секунд — и я уже на той стороне, — Коля посмотрел на колючку, потом — на вышку с часовым. — Нет. Не пролезу. Возле лаза я задержусь секунды на три, на четыре. Пока проволоку приподниму, пока сам прошмыгну в эту дыру… Автоматчик с вышки меня срежет, как гвоздику в оранжерее. От лаза до вышки никак не более сорока метров. Часовой обернется на вопль Ворошилова, когда тот взвоет от боли, и увидит меня, бегущего к колючке. Не успею, — глядя на могучий стриженый затылок старшего сержанта, Коля стал прикидывать другой вариант. — А если его задушить? Как Штейн на занятиях показывал. Воткнуть ему ложку в шею и вырвать кадык. Ворошилов тогда и пикнуть не успеет. Зато я смогу тихо подойти к лазу, пока часовой смотрит в другую сторону, и так же тихо перебраться наружу. Но убивать своих?! — Коля вздохнул. — Убивать своих — это не дело. Уж пусть лучше меня… Ворошилов, конечно, гад, но он — свой, — тут же Коля нашел и второй довод против побега: — Все равно не уйду. Кормился слабо. В лагере с тела спал, а в дороге трое суток только водичку хлебали. Не уйду. Трех верст не протяну. Поймают меня. А за попытку побега Марик с чистой душой поставит меня перед строем под автоматы. Лучше уж в следующий раз…»

Тем временем Ворошилов обогнул барак и вывел Колю к крепкой деревянной избе-пятистенке. Половина ее была отдана под караульное помещение, в другой временно жил командир роты майор Гольдберг.

Большая русская печь, поставленная на случай зимних холодов прямо в смежной стене, делила пятистенку надвое. Возле беленого бока печи стояла железная кровать, застеленная солдатским одеялом. Чтобы не испачкать офицера, побелка была предусмотрительно завешана плащ-палаткой. К окну был поставлен некрашеный стол, сколоченный из снарядных ящиков. На столе находилась керосиновая лампа, небольшой самодельный самоварчик, два стакана в подстаканниках и куски сахара на синей оберточной бумаге. Возле стола стояла лавка, сделанная из тех же ящиков. Другая стояла возле стены напротив печи. Больше ничего в комнате командира роты не было. Даже вешалки. Вместо нее в стену рядом с дверью были забиты четыре больших гвоздя.

Когда Ворошилов ввел Колю в комнату, Гольдберг сидел на кровати, привалившись спиной к печи.

— Свободен, — кивнул майор Ворошилову.

Коля остался со своим новым командиром роты один на один. Впервые, с того момента, как увидел его в Барашеве.

— Проходи, садись к столу, — пригласил майор.

Коля прошел и сел.

— Спирт тебе не предлагаю. В бараке непременно унюхают, начнутся расспросы, а тебе неприятности ни к чему. Но чайком я тебя угощу.

Гольдберг встал, сыпанул заварку прямо в стаканы и залил их кипятком из походного самоварчика.

— А ты, значит, вот где… — заявил Коля, рассматривая самоварчик, который сделали армейские умельцы, крупные куски колотого сахара и граненые стаканы.

— Да, — подтвердил майор. — Я тут.

Коля еще раз посмотрел на стол.

— И стаканы у тебя есть. Все пьют из кружек, а ты, значит, из стакана.

— А я из стакана, — майор подтвердил верность и этого наблюдения.

Коля вспомнил свое чаепитие с Рукомойниковым. Комиссар государственной безопасности поначалу очень ласково встретил его, угощал чаем с лимоном из красивых чашек, был очень любезен, сулил всяческие блага. А потом он упек его в Мордовию, где и подох бы скоро Коля от измождения, от тяжкой работы и скудного питания, если бы Гольдберг не предоставил ему случай умереть более почетной и быстрой смертью.

— Интере-есно, — протянул Коля.

— Что тебе интересно?

— Да все интересно. Как жизнь складывается. Из одного полка мы с тобой в училище поступали. Три года вместе учились. Лейтенантами в один день стали. А служба — разная.

— И что же тут удивительного? — не понял Гольдберг. — У всех служба разная. Кто-то командует фронтом, а кто-то бежит в атаку.

— Вот именно, — Коля поднял палец. — Кто-то. Кто-то, но не ты.

— А мне-то зачем? — не понял майор.

— Ну да, — согласился Коля. — Тебе незачем. У тебя шестьсот человек есть, которых ты погонишь на смерть.

— Не я, а приказ, — поправил майор. — Я его не выдумываю, а получаю от начальника штаба дивизии.

— Ну да, конечно, — усмехнулся Коля. — Это тебе начальник штаба приказал нас за колючей проволокой держать. Вали все на него.

— Начальник штаба тут не при чем. Тебя, например, я взял из-за колючей проволоки. Из-за такого же забора с вышками и часовыми на них. Так что в твоей персональной судьбе ничего не изменилось. Твоих попутчиков я тоже не из консерватории силой вытянул, а получил в «Дубравлаге». Причем, каждый, повторю, каждый давал добровольную подписку. Остальных арестовали особые отделы и осудил трибунал. Так что и в их судьбах тоже ничего не изменилось. Вместо того чтобы расстреливать перед строем, как это делалось два года назад, их употребят в дело. Своими смертями они помогут нашим частям выполнить боевую задачу. Пей чай, а то остынет, — Коля пододвинул стакан. — И сахар бери, не стесняйся.

Некоторое время оба молча пили чай.

— Красиво ты устроился, — прервал молчание Коля. — Самому в атаки ходить не надо, под бомбежкой лежать не надо.

Майор поставил стакан на стол.

— Если связисты идут в атаку, значит, командир у них — дурак! Ты подумай, что говоришь! Разве мы с тобой кончали пехотное или танковое училище? Нет, мы с тобой заканчивали училище связи. Наше место — при штабах, а не на передовой. Если бы твоя служба сложилась немного иначе, то ты сам, лично ты, капитан Осипов, переднего края, может, за всю войну в бинокль не увидал бы. Так что брось мне тут в глаза своей правдой тыкать. Герой нашелся. Александр Матросов мордовского замеса.

Коля не нашел ответа. В общем-то, это справедливо, но что-то все равно не так.

— Я не спрашиваю тебя про прежнюю службу, — снова начал разговор Гольдберг. — Но судя потому, что мне вчера пришел приказ комиссара госбезопасности Рукомойникова с требованием вернуть тебя обратно в двадцать первый лагерь, ты натворил что-то из ряда вон выходящее.

— От Рукомойникова?! — Коля поперхнулся чаем и с тревогой посмотрел на майора.

— Ну да. Его подпись стояла.

— И что ты думаешь делать? — не без тревоги в голосе спросил Коля своего былого однокашника.

— Вообще-то гэбня мне по уху, — раздумчиво начал Гольдберг. — Но если ты так соскучился по лагерю, то я тебя оставлю здесь, а там тебя встречным этапом подберут и отконвоируют на восток.

— Нет, Марик, по лагерю я соскучиться за три дня еще не успел.

— Ну и правильно, — одобрил майор. — У меня на тебя другие планы.

— Какие?

— А ты послушай, — Гольдберг посмотрел Коле в глаза. — Какой-то там гэбэшный комиссар для меня — ноль без палочки. Пусть он в своей Москве командует, а не у меня в роте. Я сюда назначен приказом командующего фронтом маршала Рокоссовского. Слыхал про такого?

— Ну, как же…

— Так вот, — продолжил майор. — В моей роте хозяин — я. Я и только я решаю, кто завтра будет жить, а кто перестанет дышать уже сегодня. Отпустить тебя на все четыре стороны я не могу, не имею права. Но есть два пути. Первый: ты можешь с риском для жизни искупить, как говорится, вину кровью. Потом я тебя исключу из списков роты в связи с переводом на новое место службы. Но этот путь очень опасен. После атаки из роты редко когда полсотни человек набирается живых. Поэтому я предлагаю тебе второй путь.

— Какой?

— Ты больше не заключенный. НКВД не имеет никакой власти над тобой. Ты — рядовой Советской армии. Пусть в штрафной роте, но — рядовой. Военнослужащий. На тебя распространяется действие всех приказов наркома обороны. В одном из них сказано, что после трех месяцев службы в штрафной роте или штрафном батальоне считается, что штрафник отбыл наказание и подлежит переводу в обычную часть, даже если он и не имеет никаких ранений. Понял?

— То есть, — Коля начал понимать, что его однокашник Марик дает ему вполне реальный шанс уцелеть. — Ты меня держишь при себе как ротного писаря, я числюсь в списках штрафной роты, но в атаки не бегаю, а через три месяца…

— А через три месяца я тебе выписываю чистую красноармейскую книжку и через друзей устраиваю тебя на армейский узел связи. А с узла связи нашей Шестидесятой армии ты уже сам можешь выйти на свое бывшее командование и похлопотать о возвращении тебе офицерского звания.

— Ловко! — восхитился Коля умом Гольдберга.

— Еврей потому что! — скромно улыбнулся тот.

— Можно еще чаю?

— Конечно, — Гольдберг выплеснул ополоски прямо под стол, насыпал в стаканы свежей заварки и залил кипятком.

— А как же ты себе схлопотал такое теплое местечко? — задал Коля давно интересовавший его вопрос. — Штрафники, значит, бегут в атаку, а вы страхуете из пулеметов, чтобы они назад не повернули. Так всю войну можно провоевать и до Берлина дойти без единой царапины.

Майор понял намек, который показался ему неприятным.

— Ты думаешь, что я из штаба, из адъютантов прямиком в командиры штрафников попал?

— А как еще? Провинился перед хозяином — тебя и сослали.

— Да ты, я вижу, вообще ничего в войсках не смыслишь. Я тебя не слишком удивлю, если скажу, что в постоянный состав штрафных рот и батальонов отбирают лучших сержантов и офицеров? Лучших! И обязательно — награжденных. Взять, к примеру Ворошилова. Воюет второй год. У него медали «За Отвагу» и за «Оборону Сталинграда». Слыхал про дом Павлова? Так вот, у Ворошилова тоже был свой дом в Сталинграде, где он три недели в окружении держался. Рассказывал, что когда «юнкерсы» бомбили, они вылезали и почти вплотную подползали к немецким позициям, чтобы под бомбы не попасть. Потом отползали обратно и отражали атаки. Сержант Павлов стал Героем Советского Союза, а сержант Ворошилов — старшим сержантом и получил орден Красного Знамени за Сталинград. А за Курскую дугу ему орден Славы вручили. Он одним из первых в Белгород ворвался вместе со штрафной ротой. Вот так-то! За время войны Шестидесятую два раза переформировывали. Оба раза от нее после боев не больше бригады оставалось. И оба раза Ворошилов сумел уцелеть. Счастливчик. Везунчик.

— Ого! Серьезный парень. А ты?

— И я. Меня в должности не генерал Черняховский утверждал, а лично Маршал Советского Союза Рокоссовский Константин Константинович.

— Вы знакомы?

— Еще бы! Я ему с сорок первого связь делал. Начиная с обороны Москвы. А зима была лютая, если помнишь, и вот мы с бойцами…

— Не помню. Меня не было в Москве. Так чем же ты так маршалу не угодил, что он тебя из своего штаба отослал с глаз долой?

Гольдберг посмотрел на Колю, решая, обижаться ли на такие слова или не обижаться. Решив, что до «Дубравлага» навряд ли докатываются фронтовые новости, кроме сводок «Совинформбюро», майор повременил с обидой.

— Ты так ничего и не понял, — вздохнул он в ответ на колкость. — Я же тебе объяснял, что в постоянный состав штрафных рот отбирают лучших офицеров. Если в линейных войсках выслуга идет месяц за три, то у меня — месяц за полгода. Я уже три недели как подполковник, только приказ не зачитан, вот и хожу в майорских погонах. Рокоссовский — маршал прорыва! Там, где Рокоссовский, там жди главного удара. А штрафники идут на самом острие этого удара. За нами уже поднимаются линейные части — танкисты, пехота… Маршалу важно быть уверенным в том, что первый бросок в атаку не захлебнется, что бойцы не залягут под пулеметным огнем немцев, что штрафники оттянут на себя большую часть огня, а под их прикрытием пойдут все остальные. Сотни тысяч, миллионы человек участвуют в подготовке наступательной операции и нельзя допустить, чтобы она захлебнулась на переднем крае только из-за того, что какая-то одна рота не сумела добежать до немецких траншей. Маршал лично разговаривает с каждым командиром, прежде чем назначить его на должность.

— И с тобой разговаривал?

— Конечно, — с гордостью признал Гольдберг. — Еще перед Курском он вызвал меня и обрисовал задачу и ее значение в масштабах фронта. А потом определил меня в Шестидесятую армию командиром штрафной роты. Кстати, маршал перед войной тоже сидел. Он и придумал использовать заключенных на фронте.

— Да ну? — не поверил Коля.

— Точно тебе говорю. Его перед самой войной выпустили и восстановили в звании. Так что, я думаю, и тебя восстановят. Не ты первый, не ты последний. Ну что, пойдешь ко мне в писаря?

Коля допил чай, поставил стакан на стол и посмотрел на своего однокашника Марика.

— Не знаешь, как меня благодарить? — улыбнулся Гольдберг. — Не благодари. Мы с тобой, считай, с тридцать шестого года вместе служим. Уже третий раз нас жизнь сводит. В другой раз я к тебе попаду.

— Нет, Марик, — Коля встал. — Нечего от своей судьбы бегать. Бог даст — выживу, а не даст, то и в писарях от смерти не укроешься.

XXI

Сентябрь 1943 года. Украина, правый берег Днепра.

В конце сентября сорок третьего года Центральный фронт, завершая Черниговско-Полтавскую наступательную операцию, вышел на рубеж реки Днепр. Правофланговая Шестидесятая армия с ходу форсировала его в районе Припяти и захватила плацдарм на правом берегу. Ставка поставила задачу освободить столицу Советской Украины город Киев к седьмому ноября — двадцать шестой годовщине Великой Октябрьской социалистической революции.

Вообще-то мысль была неплохая — освободить Киев, третий по значению город Советского Союза, к этой памятной дате. Совсем даже неплохая, в духе директивы «освободить всю территорию СССР к концу 1942 года», которую издала Ставка полтора года назад. Вот только при этом не учитывались те препятствия, которые исключали выполнение фронтом поставленной задачи.

Войска два месяца вели изнурительные наступательные бои, оторвались от своих баз, растянули коммуникации и были вымотаны и обескровлены до предела. Перед войсками фронта лежала непреодолимая водная преграда — Днепр. Позади него немцы за несколько месяцев соорудили мощные и практически непреодолимые оборонительные сооружения, штурмовать которые означало бы обречь солдат на самоубийство.

Любое из этих трех препятствий являлось непреодолимым для любой армии мира… кроме советской. Всякий командующий, дорожащий своими солдатами и офицерами, берегущий их и не ищущий для них бесполезной смерти, принял бы решение дождаться ледостава и уже зимой по льду переходить через Днепр как по мосту в любом месте, удобном для наступления.

Ставка не стала распускать сопли из-за грядущих чудовищных потерь, так как понятие «сохранение личного состава» ей никогда не было знакомо, а слова «потери, неприемлемые для нации» вообще казались смешными и дикими. В самом деле, что это за нация такая, если она не может лишний раз пожертвовать миллионом-другим своих граждан? И может ли эта нация сама себя называть великой?

Ставка сумела преодолеть все препятствия.

Железнодорожные войска, работая круглосуточно, спешно восстанавливали и перешивали колею под советский стандарт. По восстановленным и перешитым путям к переднему краю немедленно понеслись эшелоны с новобранцами, боевой техникой, боеприпасами, продовольствием и медикаментами. Управление тыла Центрального фронта сбивалось с ног, распределяя весь этот гигантский поток грузов по местам назначений. Вблизи линии фронта отрывались котлованы для хранения боеприпасов, разворачивались десятки медсанбатов, огораживались колючей проволокой «сборки» вроде белгородской, куда принимали штрафников. Сотни тысяч людей, которым надлежало в скором времени утонуть, стягивались и стягивались к Днепру. Для его форсирования и освобождения Киева Ставка готовила кулак помощнее, чем под Сталинградом.

Надо сказать, что все, что задумывала Ставка, удалось воплотить в жизнь. Утопив в Днепре около миллиона солдат, наши части вступили в Киев шестого ноября. На целый день раньше установленного срока!

Форсировав Днепр километров за двести севернее Киева, Шестидесятая армия заодно перешла Припять и остановилась в местности, ровной как стол, лишь кое-где перерезанной неглубокими балками и цепочками деревьев, насажанных по краям огромных полей для снегозадержания. Обороняться на левом берегу Припяти было бы намного удобней: он местами заболочен, а кое-где густо перерезан старицами, из-за чего совершенно непроходим для танков. Если бы генерал Черняховский получил приказ закрепиться на левом берегу Припяти, то немедленно вкопал свою армию в траншеи между стариц и болот и мог бы обороняться, почти не неся потерь. Но генерал такого приказа не получал, а потому переправился через Припять и стал организовывать оборону в чистом поле.

Вероятно, немцы, уставшие драпать из-под Курска или просто оклемавшиеся после разгрома, решили нанести по советским войскам сдерживающий контрудар. Для этого они доукомплектовали дивизию, усилили ее остатками танков и двинули во фланг Шестидесятой армии.

На ровной местности за Припятью фланг армии обеспечивала стрелковая дивизия, уставшая и вымотанная точно так же, как и все другие. За неимением хлеба, ротные старшины уже несколько дней выдавали солдатам муку, которую те поджаривали на кострах до коричневого цвета и разводили теплой водой. Боеприпасы после двухмесячных боев были на исходе, а новых еще не успели подвезти. Личный состав был голодный, уставший и невыспавшийся. Командир дивизии выдвинул на передовую по одному батальону от каждого полка, остальные поставил во втором эшелоне на отдых, помывку, пополнение новобранцами и боеприпасами, буде таковые станут прибывать. Остатки патронов и снарядов были собраны по полкам и переданы передовым батальонам, которые сейчас осуществляли прикрытие дивизии. Немецкого наступления на участке фронта, ставшего второстепенным после завершения Черниговско-Полтавской операции, никто не ждал. Шестидесятая армия угрожать Киеву никак не могла из-за большого расстояния до города, к которому уже почти вплотную подошли другие армии Первого Украинского фронта.

В конце сентября, ранним осенним утром, вместе с первыми заморозками до позиции одной из рот донесся глухой рокот мощных моторов. Командир роты по полевому телефону доложил комбату о подозрительном шуме перед позициями. Комбат доложил командиру полка.

Командир полка переспросил, сколько противника наблюдает наша разведка. Разведки никакой не было, потому что некого было посылать. Все наблюдение за противником велось из передовых траншей, визуально и на слух. Об этом комбат честно сказал своему начальнику. Командир полка достоверно знал, что наши войска со дня на день должны начать форсирование Днепра в районе Киева, за двести километров от этих мест. Он был уверен в том, что сейчас все силы немцев брошены на оборону города, и очень вежливо попросил комбата не нервничать и не мешать ему заниматься своими служебными обязанностями, то есть готовиться к приему молодого пополнения.

Через час комбат перезвонил и доложил, что перед его батальоном наблюдаются пять танков и до двух рот противника. На свой доклад комбат совершенно резонно получил приказ на отражение атаки.

Атаку отразить не удалось. Передовой немецкий отряд вышиб советский батальон с недооборудованных позиций. В прорыв втянулся пехотный полк и начал расширять брешь. В эту брешь готовились влиться основные силы противника. Возникла угроза штабу дивизии, до которого от переднего края было не больше десяти километров.

Здесь повторилось то же, что было год назад на подступах к Сталинграду. Измотанные войска в чистом поле против немецких танков, которые утюжили советские позиции.

В одиннадцать утра Гольдберг поднял свою роту по тревоге.

Прошлой ночью эшелон со штрафниками разгрузился за Черниговом, на станции Неданчичи. Как бы споро ни работали железнодорожные бригады и батальоны, перешивая пути, дальше поезда пока не ходили. Весь вчерашний день ушел на совершение сорокакилометрового марша до места назначения. Ближе к вечеру рота перешла Припять по понтонному мосту и остановилась, пройдя на два километра дальше штаба дивизии. Саперы уже успели построить для штрафников сарай с нарами и обнести его забором из колючей проволоки. Пункт временной дислокации роты отличался от белгородской «сборки» только тем, что саперы не успели установить вышки по периметру или просто пожалели материал.

Солдаты, привычные к походам, стойко перенесли дневной переход. Зэки, непривычные к длительному хождению, пострадали. Почти у всех у них на сбитых ногах взбухли мозоли. Утром страдальцы не могли засунуть ноги в ботинки. Не ожидавшие построения, они стояли сейчас возле барака, держа обувь в руках. И армейцы, и «черные» с одинаковым интересом смотрели, как бойцы из взвода постоянного состава, закинув за спину автоматы, разгружают из кузова грузовика длинные зеленые ящики.

— Винтовки, — негромко сказал кто-то за спиной у Коли.

По виду Гольдберга нельзя было понять, что десять минут назад он получил приказ любой ценой выбить немцев с занятых позиций. Между строк приказа было понятно, что «любая цена» — это и его, Гольдберга жизнь.

Майор подал команду:

— Становись!

Сержанты кулаками привычно подравняли строй и встали на правый фланг.

— Товарищи бойцы! — начал Гольдберг, и все стразу чутко уловили вот это «товарищ» вместо привычного «гражданин». — Получен приказ выбить немцев с позиций, занятых ими сегодня утром. Приказ должен быть выполнен любой ценой. Сейчас вы получите оружие, и мы совершим семикилометровый марш-бросок. После него — двадцать минут на восстановление дыхания и сразу в бой, — заметив ботинки в руках у личного состава, Гольдберг напомнил: — Те, кто попытается отстать от роты, будут расстреляны. Тот, кто поднимется в атаку последним, — тоже. Получить оружие.

Ворошилов подошел к штабелю ящиков и открыл верхний.

— Ну, — пригласил он. — Подходи справа, в колонну по одному.

Вместе с первыми героями, получившими «оружие», в строй пришло разочарование. Вместо винтовок штрафникам доверили малые саперные лопатки длинной аккурат в полметра.

— А что нам с ними делать, гражданин майор? — спросил уголовник из первой шеренги, недоуменно вертя лопатку в руках.

Вместо майора по-спартански лаконично ответил Ворошилов:

— Бить ненавистного фашиста!

— Рота! Нале-во! — скомандовал Гольдберг и снял пенсне. — Бегом марш! Сержантский состав — в хвост колонны.

Рота потрусила к передовой.

Видно, что и уголовников и армейцев в роту подбирали сплошь образованных и догадливых. До передовой никто не отстал, и расстреливать никого не пришлось. Зэки, вся вина которых состояла только в том, что за годы, проведенные в лагерях, они разучились ходить на дальние расстояния, лишь болезненно морщились, когда под босую ногу попадался острый камень. За километр до бывших советских траншей, занятых сейчас немцами, Гольдберг остановил роту, давая ей передохнуть, а сам вместе с Ворошиловым стал осматривать немцев в траншеях. Иногда он передавал бинокль сержанту, обмениваясь с ним впечатлениями от увиденного.

К Гольдбергу и Ворошилову подполз Коля.

— Ну и что там, гражданин майор? — у Коли хватало ума и такта не называть однокашника при посторонних ни Мариком, ни даже «товарищем».

— Да все хреново, — вместо майора ответил Ворошилов. — Их там сотни две окопалось. Два станковых, десятка два автоматов, остальные — с винтовками.

Коля протянул руку за биноклем, увидел цепочку немецких касок над наскоро насыпанным бруствером и констатировал:

— Три станковых пулемета на этом участке.

— Что делать будем? — непонятно у кого спросил Ворошилов.

— Атаковать, — отрезал Гольдберг. — Приказ есть приказ.

— Всех перебьют, — отрешенно предсказал старший сержант.

— В любом случае всех перебьют, — так же спокойно возразил Гольдберг. — Если мы не выбьем немцев, то меня и весь постоянный состав расстреляют за неисполнение приказа.

— Жалко, — Ворошилов взял бинокль у Коли. — Я хотел Берлин посмотреть. И вообще — Европу…

— Не успеем, — успокоил его майор. — Через восемь минут я даю сигнал к атаке. Постоянный состав идет вместе со штрафниками.

— А помощь какая-нибудь будет? — спросил Коля. — Ну, танки или авиация?

— Танки стоят без горючего, — пояснил Гольдберг. — Их последний раз перед Черниговом заправляли. Авиация переброшена под Киев для прикрытия переправы. Артподготовка будет. По моей ракете артиллеристы дадут шесть выстрелов из семидесятишестимиллиметровых. Снарядов больше все равно у них нет.

С минуту Коля думал. Он не первый раз был на войне, четыре года назад штурмовал линию Маннергейма и даже был награжден орденом за пойманного языка. Он вспомнил полковника Сарафанова, начальника штаба той дивизии, в которой начинал свою службу, и поставил его на свое место. А что стал бы делать полковник, окажись он в такой же ситуации?

— Есть шанс, — доложил он Гольдбергу и Ворошилову через минуту.

— Какой шанс? — насторожился Ворошилов.

— Докладывай, — приказал Гольдберг.

— Обыкновенно, — Коля кашлянул в кулак для солидности. — Фрицы эти шесть залпов примут за начало артподготовки. Они укроются на дне траншеи и станут пережидать. Когда залпы стихнут, они станут ожидать продолжения и не сразу поймут, что кино закончилось. Это даст нам минуты две. За это время мы успеем пробежать метров триста-четыреста, а если поднажмем, то и пятьсот. Нужно по-пластунски подползти ближе к немцам и только после этого давать ракету.

— Куда поближе? — усмехнулся майор. — Ты же видишь, что впереди нет ни единого кустика. Мы по этому полю, как по столу, ползти будем.

— Разрешите, товарищ майор? — вставил слово Ворошилов. — Вплотную-то мы действительно не подкрадемся, но метров за шестьсот… Немцы… Они же не с вышки наблюдение ведут, а из траншеи. Считай, с уровня земли. А как наша артиллерия шарахнет, то у них и вовсе отпадет желание поднимать голову. Ну а уж сто-двести метров придется под огнем…

— Добро, — принял решение Гольдберг. — Передайте по цепочке. Ползем до последней возможности, даже после того, как я дам ракету. Поднимаемся в атаку одновременно после первого залпа артиллеристов. Чем быстрее добежим до немцев, тем меньше нас тут поляжет.

Вправо и влево по залегшей цепи штрафников полетели слова майора. Постоянный состав передернул затворы автоматов, штрафники крепче сжали в руках лопатки. Цепь, не поднимая голов, двинулась на немцев.

Первые сто метров они проползли, не вызвав переполоха на немецкой стороне. Коля полз, вжимаясь всем телом в пожухлою траву, не замечая, как она колет живот и ноги, желая как можно сильнее прижаться к ней, матушке.

Бойцы проползли еще сто метров. Если бы Коле сейчас сказали, что он здесь всего каких-то полчаса, то он не поверил бы. Ему казалось, что он ползет уже полжизни.

За шестьсот метров немцы их заметили и открыли огонь.

— Ползем! — не поднимая головы, крикнул Гольдберг.

Пули свистели совсем низко, иногда вонзались в землю и откидывали корни травы, но убитых пока не было.

— Есть! — завопил кто-то рядом с Колей. — Есть! Я искупил!

Коля повернул голову на крик и увидел, что штрафник-армеец, скривившись от боли, протягивает к нему руку с раздробленной кистью.

— Смотрите! Смотрите! — радовался штрафник. — Я искупил!

Кисть сочилась кровью, красные капли падали на засохшую траву, а штрафник по-детски радовался тому, что он еще до начала атаки искупил вину кровью. Внезапно он замолчал и уткнулся лицом в траву. Следующая пуля попала ему в голову, которую он неосторожно приподнял.

Огонь стал совсем плотным, и Гольдберг вынул ракетницу.

XXII

Первый выстрел из пушки прошуршал над головами штрафников и лег за немецкой траншеей с большим перелетом.

— В атаку!.. — Гольдберг встал в полный рост. — Вперед!

Следом за ним поднялся Ворошилов.

— Быстрее, мужики. Всего шесть выстрелов будет! Надо успеть добежать!

Третьим встал Коля, и уже все шестьсот человек вскочили и тремя цепями побежали на немцев. С той стороны застучали станковые пулеметы, участилась ружейная стрельба, но второй наш снаряд лег уже ближе к траншее, и стрельба стала стихать. Шарахнул третий снаряд.

Артиллеристы пристрелялись. Этот снаряд взорвался всего в нескольких метрах от траншеи с немцами. Они совсем прекратили стрельбу и залегли, спасаясь от артобстрела.

Штрафники успели пробежать первую сотню метров из пятисот. Каждый понимал, что спасение можно найти только в немецкой траншее. Поэтому сейчас каждый хотел как можно скорее добежать до нее и начать убивать всех, на ком не наша форма. Ни криков «ура!», ни «За Родину, за Сталина!» не было. Каждый бежал молча и быстро, все сильнее стискивая в руках черенок лопатки.

Четвертый снаряд разорвался уже в самой траншее. Штрафники считали снаряды. Они понимали, что их осталось всего два, оценивали расстояние до немцев и старались сократить его как можно скорее.

Пятый снаряд в траншею не попал, но взорвался возле нее. Немцы уже не стреляли, и штрафники бежали по ровному полю в полной тишине. Шестой и последний снаряд перелетел через головы бегущих и угодил прямо в немцев.

Штрафники знали, что этот снаряд — последний. Немцы об этом не догадывались и продолжали лежать на дне траншеи, до которой штрафникам оставалось менее четырехсот метров. Через минуту это расстояние сократилось вдвое, но несколько немцев уже очухались, поднялись, заняли свои места и почти в упор открыли огонь по подбегавшим штрафникам.

Тут вдруг где-то слева заработал пулемет. Судя по звуку, не немецкий — тон пониже. Совершенно невероятно, но он работал по траншее, на которую набегали штрафники. Немцы, не ожидавшие кинжального огня со своего фланга, растерялись и сникли.

Не разобрав, что именно происходит, но поняв, что пришла нежданная подмога, наступавшие вложили весь свой смертный страх и ярость в один оглушительный и свирепый боевой рык:

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!!! — одновременно вырвалось из сотен простуженных глоток.

Через несколько секунд черно-зеленая лава хлынула в траншею и затопила ее. Мелькали лезвия лопаток, как спелые арбузы трескались черепа. Минуту штрафники с глухим рычанием молотили немцев. Те пробовали огрызаться из огнестрельного оружия, но только усиливали этим ярость штрафников, которые меньше чем через минуту закончили все дело.

— Командирам взводов пересчитать людей, — тяжело переводя дыхание, скомандовал Гольдберг. — Собрать трофейное оружие. Вытаскивайте из подсумков убитых патроны и разверните пулеметы.

Ворошилов и другие сержанты стали проводить перекличку. Автоматчики постоянного состава собирали по траншее оружие и опустошали подсумки убитых немцев.

Трофеем стали три станковых пулемета с лентами к ним, двадцать четыре МП-38, пять пистолетов «парабеллум» и сто две винтовки «маузер». Штрафники уничтожили немецкую роту полностью, потеряв при этом семьдесят четыре человека убитыми. Еще около двух сотен штрафников были легко и тяжело ранены при штурме и в рукопашной.

Через десять минут наметился бунт на корабле. Легко раненные, как-то не сговариваясь, обособились и стали собираться возле бруствера траншеи, чуть в стороне, выжидательно поглядывая на Гольдберга. Майор, занятый подсчетом потерь и захваченного оружия, не обращал на них внимания. Тогда от толпы раненых отделился солдат, делегированный остальными и уполномоченный говорить от их имени. Раненые придвинулись поближе к майору.

— Ну что, товарищ майор? — солдатский депутат смотрел на майора сверху вниз.

Гольдберг находился в траншее, а солдат стоял сверху.

— А что? — майор услышал это «товарищ», но посчитал, что не время и не место обострять обстановку и учить внезапно обнаглевшего штрафника хорошим манерам.

— А то, товарищ майор, — штрафник смотрел на майора как еврей-ростовщик, пришедший к своему должнику с судебным приставом. — Искупили мы…

— В самом деле? — усмехнулся Гольдберг.

— Ранены мы, — пояснил солдат. — Кто куда ранены. А вы, товарищ майор, закон лучше нас знаете — раз ранен, то искупил. Не штрафники мы теперь. Стало быть, покедова. Наше вам с кисточкой.

Гольдберг снова нацепил пенсне, желая получше рассмотреть наглеца.

— Я что-то не понял, — переспросил он. — Вы собираетесь без приказа покинуть только что занятую позицию?

— А чего мы тут забыли? — искренне удивился штрафник и кивнул в сторону остальных. — Вон они уцелели. Пусть и дальше в штрафниках кантуются. А мы искупили. Мы — опричь.

Ворошилов сидел на дне траншеи, привалившись спиной к стенке неподалеку от майора. Не меняя позы, он со своего места оценивающе посмотрел на штрафника, решая, шутит тот или нет.

Решив, что у солдата просто малость помутилось в голове, Ворошилов решил внести ясность и погасить конфликт.

— Не держите их, Марк Моисеевич, — попросил он Гольдберга. — Пусть себе идут. Все равно далеко уйти не смогут. Не дальше трибунала. Их без документов в прифронтовой полосе выловят смершевцы, и к вечеру эти голубчики вернутся к нам под конвоем. — Ворошилов перевел взгляд на солдата. — Идите, мужики. Скатертью дорога.

Штрафника не устроил такой оборот дела. Было похоже, что о таком пустяке, как документы, он не подумал.

— Так выдайте нам документы, товарищ майор! — насел он на Гольдберга.

— По-твоему, я в своем планшете ношу все шестьсот красноармейских книжек? Ваши книжки в трибунале. Вот закончим бой, вернемся в расположение, я подготовлю документы на каждого.

— Какой бой?! Какое расположение? — закричал солдат. — Мы тут, сука в погонах, кровь пролили! Мы искупили! Пусть теперь…

Он не успел закончить: Ворошилов, не целясь, прямо от живота выпустил в него длинную очередь. Штрафник схватился руками за живот, согнулся, будто его внезапно затошнило, и, скрючившись, мертвый упал на землю.

Ворошилов поднялся на ноги, вылез из траншеи и навел автомат на раненых штрафников.

— Ну? Кто тут еще считает, что искупил?

Напуганные штрафники невольно отшатнулись от автомата.

Рядом с Ворошиловым встал Гольдберг.

— Кто искупил, а кто не искупил — будем считать после боя. Он пока не кончен. Немцы сейчас пойдут в контратаку, и нам будет полезна каждая пара рук и каждая пара глаз.

Подтверждая его слова, метрах в ста перед траншеей встал фонтан земли. Через долю секунды все услышали хлопок взрыва.

— Минометы! — закричал Ворошилов. — Все в укрытие!

— Разобрать оружие! — подал запоздалую команду Гольдберг.

Начался минометный обстрел траншеи. На счастье штрафников, немцы били из малокалиберных ротных минометов, которые могли нанести ущерб, только закинув мину в саму траншею, а вероятность такого попадания была невелика. Через долгих десять минут обстрел стих. Погибло всего семь штрафников. Одна мина все-таки угодила в цель и взорвалась на дне траншеи.

— Наблюдаю до батальона пехоты, — доложил Коля.

— Рота, к бою! — подал команду Гольдберг. — Все, кто с оружием, — к брустверу. Остальные сидят на дне и готовятся в любой момент подменить.

Завязался бой. Немцы несли потери, но и стрелявшие по ним штрафники иногда отваливались от винтовок с простреленным плечом или головой. Когда напряжение достигло своего наивысшего предела, по наступающим немецким цепям с левого фланга снова заработал пулемет. Три станковых с фронта и один с фланга сломили немецкую атаку. Вражеские цепи, пригибаясь к земле, стали отбегать обратно.

Отбив атаку, Гольдберг созвал на совет сержантский состав и Колю, как единственного офицера кроме него самого.

— Ну и что вы себе думаете? — протирая пенсне платочком, спросил майор, оглядывая подчиненных.

Те, еще не отошедшие от второго за день боя, пожали плечами.

— А что тут думать? — за всех ответил Ворошилов. — Минометики — это несерьезно. Это все розочки в парке Чаир. Они сейчас подтянут артиллерию и начнут ровнять нас с землей.

Панические настроения пресек командир роты:

— Значит, так! Легкораннные пусть оттаскивают тяжелых в тыл. Документы на них я завтра оформлю. Командирам взводов пересчитать личный состав и через десять минут доложить мне о количестве оставшихся людей. Постоянный состав роты — в наблюдение. Остальные отрывают норы. Копать в стене, обращенной к противнику. Расстояние между норами — пять-десять метров. Разойдись!

Сержанты пошли по своим взводам, и через пару минут невредимые штрафники с тоской во взорах провожали спины раненых, которые, помогая друг другу, поковыляли туда, откуда пришли час назад. Было понятно, что те, кто сейчас уходит, уже выжили. А судьба тех, кого пока не задело ни пулей, ни осколком и кому необходимо было остаться на позиции, еще не решена. То, что было до этого — атака немцев и даже сам штурм траншеи, — детская игра и забава по сравнению с тем, что им предстоит еще пережить за сегодняшний день. Сейчас немцы подтянут артиллерию, и тогда…

Коля вылез из траншеи и пошел вдоль нее в ту сторону, откуда бил такой хороший и такой полезный пулемет. Ему было интересно посмотреть на неизвестных бойцов, которые не сдали своей позиции и очень вовремя пришли на помощь штрафникам при штурме и при отражении немецкой атаки. Судя по звуку, до того места было метров триста. Коля прошел и триста, и четыреста метров, но пулеметного расчета не обнаружил. Он повернул назад, укоротил шаг и еще пристальней посматривал вправо-влево, желая непременно обнаружить пулеметчиков.

«Фантастика! — удивлялся он тому, что никого не нашел. — Пулемет — не иголка. Его не спрячешь в карман. Нельзя незаметно унести с поля боя сорок пять килограмм железа! Тут нужен расчет из двух человек. Где же они?!»

Коля около часа бродил вдоль траншеи, разыскивая пулеметный расчет, но так никого и не нашел. Вернувшись, он доложил о своих розысках Гольдбергу. Майор в ответ только блеснул стелами пенсне, но ничего не сказал.

…И настал ад.

Сделав несколько пристрелочных выстрелов, немцы стали методично закидывать траншею осколочно-фугасными снарядами. Каждые несколько секунд раздавался очередной взрыв.

С началом обстрела Коля нырнул в отрытую кем-то нору и нашел там старшего сержанта Ворошилова. Выждав с минуту и прислушавшись к грохоту разрывов, старший сержант достал кисет и стал сворачивать самокрутку. Коля удивился такому самообладанию.

— Не боись, — ободрил его Ворошилов, облизывая скрученную бумагу языком. — Попадет, так капец, а не попадет, так незачем напрасно нервничать.

Нора была тесная. Они с Ворошиловым развернулись лицом друг к другу, откинулись спинами к стенке норы, а ноги согнули в коленях.

— Немцы нас раками угощают, — пошутил Ворошилов.

— Какими раками? — не понял Коля.

— Пушка у них есть такая, РаК-40. Вообще-то, она противотанковая, но осколочно-фугасные снаряды тоже потребляет. Вот немчура подтянула штуки четыре этих пушек и угощает нас. А скорострельность у них будь здоров! Слышишь, как шуруют?

— Слышу. Как думаешь, у них много еще снарядов осталось?

— Не считал. Но на нас с тобой у них никаких снарядов не хватит. Не изготовил еще Крупп снаряда на Валеру Ворошилова. Понял?

— Понял, — кивнул Коля.

Некоторое время они сидели молча.

Ворошилову скучно было молчать, когда снаружи сплошной грохот, и он окликнул Колю:

— Осипов, а Осипов?

— А? — Коля тоже прислушивался к взрывам.

— Ты в Москве хоть раз был?

— Был.

— А в Ленинграде?

— И в Ленинграде был.

— Ну и как там?

— Нормально.

— А ты Кремль видел?

— Видел.

— И как он тебе?

— Ничего. Стоит.

— А крейсер «Аврору» видел.

— Видел.

— И как?

— Ничего. Стоит себе на Неве, недалеко от Зимнего.

— А ты газировку пил когда-нибудь?

— Пил.

— А мне пока не довелось, — вздохнул Ворошилов. — Но уж после войны я ее вволю напьюсь. Очень уж мне, понимаешь, газировки хочется попить.

— Попьешь еще.

— У нас, еще до войны, председатель с парторгом из города привозили бидон газировки. Но до города больше двухсот верст. Пока они ехали, всю растрясли. Мы попробовали. Ничего особенного. Так… Сладкая вода. А вот когда она с газом, тогда, говорят, совсем другое дело.

— С газом вкуснее, — согласился Коля.

— А ты тезку моего, маршала Ворошилова в Москве видел?

Коля вспомнил первомайский парад сорокового года, как он стоял на трибуне возле Мавзолея, вспомнил Ворошилова на коне. Именно он, а не Сталин произносил тогда торжественную речь.

— Видел. Я даже самого товарища Сталина видел.

— Врешь! — не поверил старший сержант.

— Честное слово. Перед войной. Вот как тебя сейчас видел.

— Еще скажи, что за руку с ним здоровался.

— За руку не здоровался, врать не буду, а видеть — видел, — желая убедить Ворошилова в том, что он все-таки видел живого Сталина, Коля добавил: — Мне тогда сам Калинин орден вручал.

— Тебе?! Орден?!

— А кому же еще? Мне.

— Это за что же?

— За Финскую.

— Так ты — кадровый?

— Кадровый, — подтвердил Коля. — Я с тридцать шестого года в армии.

— Я тоже кадровый, — на всякий случай, чтоб собеседник не зазнавался, заметил Ворошилов. — Я в армии с осени тридцать девятого. На Финской мне не довелось воевать. Наша часть за Уралом стояла. Но меня два раза хотели на командирские курсы посылать.

— Чего ж не послали?

— Образования не хватило, — с горечью за то, что так и не стал офицером, признался Ворошилов. — У меня всего четыре класса. Я же из деревни.

— Я тоже из деревни. Но у меня целых семь классов было. — Коля сказал это с чувством некоторого превосходства над ровесником.

Ворошилов думал об Осипове. Коля думал о Ворошилове. Оба они думали примерно одно и то же. О том, что все у них изначально было примерно одинаково. Оба родились в деревне, далеко от города. Обоим по двадцать пять лет. Оба родились и выросли в одной и той же стране, которая награждала их орденами. Оба умеют воевать. А судьба получилась разная! У каждого — своя.

Осипов — вроде капитан, а на деле и не капитан вовсе, а штрафник. Жизнь его — тьфу! Не убьют в этом бою — убьют в следующем. Ворошилов это знал очень хорошо, потому что не сотни, а тысячи людей прошли на его памяти через штрафную роту, и лишь десяткам повезло искупить кровью. Если судить по справедливости, то он-то, Валера Ворошилов, уже в прошлом году мог бы стать лейтенантом, а сейчас, глядишь, тоже, может, вышел бы в капитаны. Грамотешки не хватило. Закончил бы Ворошилов хотя бы семилетку, тогда бы он, а не Гольдберг командовал ротой. И выслуга бы шла не Гольдбергу, а ему, Валере Ворошилову, и войну он закончил бы подполковником, а не старшим сержантом. Несправедливая, все-таки, эта штука — жизнь.

Но пока еще Осипов не капитан, а рядовой штрафной роты, и старший сержант подал ему команду:

— На выход.

В самом деле, глубоко задумавшись о перипетиях жизни и переплетах судеб, Коля не заметил, что обстрел кончился. Снаружи стало тихо. А раз стало тихо, значит, немцы уже идут в атаку Он вылез вслед за Ворошиловым, осторожно посмотрел через бруствер и увидел цепочки врагов, перебежками двигавшихся на него.

— Хреновое дело, — сообщил Ворошилов, осмотревшись. Из трех станковых два повреждены. Придется из стрелкового отражать.

— Рота, к бою! — донесся до них голос Гольдберга.

Когда до немцев было уже метров двести, с левого фланга опять заработал пулемет. На этот раз он бил короткими очередями, но было видно, что пулеметчик опытный, потому что ближайшие к траншее немцы стали валиться на землю как снопы. Возникла сумятица, атака захлебнулась. Немцы отошли, оставив перед траншеей полторы сотни убитых и тяжело раненных.

Гольдберг провел перекличку, и выяснилось, что после артобстрела и немецкой атаки людей, способных держать в руках оружие осталось сорок шесть. Все остальные были либо убиты, либо тяжело ранены. Винтовочных патронов оставалось по шесть на ствол, автоматных не было вовсе.

— Перекур, мужики! — объявил Ворошилов.

Не успели затлеть первые махорочные дымки, как наблюдатель доложил:

— Наблюдаю со стороны немцев пять танков и до двух рот противника.

Все посмотрели в ту сторону.

— А вот теперь — все! — подытожил Ворошилов.

Коля посмотрел на него и с разочарованной улыбкой спросил:

— Так ты говоришь, Крупп для тебя снаряд не изготовил?

— Ага, — подтвердил старший сержант. — Не изготовил. Он, подлец, этот металл на танковые гусеницы пустил.

Танки, медленно ползущие сейчас на штрафников, были не «тигры» и даже не «пантеры». Это были всего-навсего устаревшие Pz-III, которые немецкое командование сняло с киевского направления. Но их массы вполне хватало для того, чтобы всмятку раздавить человека. Да и не было никакой необходимости давить пехоту и пачкать траки мясом и кровью. Танкисты могли не стрелять из пушек, экономя снаряды для другого случая. Достаточно было остановиться метрах в пятидесяти от траншеи и начать поливать ее из пулеметов. Штрафники ничего не смогли бы с ними сделать. У них были только трофейные винтовки «Маузер» с шестью патронами на каждую. Подоспевшая немецкая пехота, под прикрытием пулеметного огня из танков, просто забросала бы траншею ручными гранатами.

— По пехоте — огонь! — крикнул Гольдберг, схватил винтовку и встал к брустверу.

«Правильно, — подумал Коля. — Надо хотя бы пехоту от танков отсечь».

Но пехота не отсекалась. Танкисты открыли боковые створки башен и следили, чтобы она шла в одну линию с танками. Когда пехота залегала, танки останавливались и поджидали ее. Пехота отлеживалась, поднималась в атаку, и танки снова продолжали движение.

Ворошилов стоял за станковым немецким пулеметом. Коля работал рядом с ним вторым номером, подавал ленты.

С фланга опять ударил пулемет, но один танк развернулся, пошел на него, и пулемет затих.

Коля подал последнюю ленту. Кроме этих двухсот пятидесяти патронов, кормить пулемет было нечем. Через пару минут кончится и эта лента.

— Последняя, — предупредил Коля. — Экономь.

Ворошилов оторвался от пулемета и по-доброму посмотрел на него.

— Прости меня, капитан, если что не так. По зубам я тебя разок съездил. Еще в Потьме. А ты мужик-то оказался хороший. Наш мужик.

— Рано нам еще прощаться, Валера. Стреляй! Или я тебя подменю, если устал.

— Ничего, — Ворошилов снова приник к прицелу пулемета. — Штук пяток фрицев мы с собой на тот свет заберем, чтоб по пути в Царствие Небесное не скучать.

Когда у Ворошилова оставалась только половина ленты, закончились последние патроны у стрелков. Коля толкнул в плечо его и показал рукой налево. Там, метрах в двухстах, дымил тот самый танк, который поехал давить неизвестный пулемет-призрак.

XXIII

— Минус один! — весело рассмеялся Ворошилов и уступил место за пулеметом Коле. — Подмени.

Коля встал за пулемет, а Ворошилов принялся снимать с себя гимнастерку.

Оставшись в нательном белье, он толкнул Колю в бок.

— Смотри! Я сейчас попробую сбоку подбежать к танку и залезть к нему на броню. Не давай пехоте голову поднять. Можешь не попадать ни в кого, но короткими очередями прижми ее к земле. Я заберусь на танк и гимнастеркой закрою смотровые щели. Понял?

— Понял, — Коля и вправду понял, что разгоряченный боем Ворошилов сейчас добровольно побежит ловить свою смерть.

Старший сержант выбрался из траншеи и, сверкая бельем, побежал, пригнувшись, к ближнему танку, до которого оставалось уже чуть больше сотни метров.

И тут произошло чудо. Танк, к которому побежал Ворошилов, вдруг встал. Следом за ним остановились и остальные три танка. Затем они как по команде развернулись и двинулись назад.

Коля не поверил своим глазам. Один человек в нижнем белье насмерть напугал экипажи четырех немецких танков, сидящие за надежной стальной броней. От удивления он даже открыл рот и перестал пускать очереди по немецкой цепи. Было слышно, как немецкий офицер пролаял какую-то команду, а их пехота стала отползать от траншеи, которую обороняли штрафники.

Слева снова застучал пулемет. Коля посмотрел в его сторону, так и не понял, откуда именно ведется огонь, и снова стал смотреть, как Ворошилов, размахивая гимнастеркой над головой, пытается догнать немецкий танк. Тот выпустил в сторону преследователя густой выхлоп отработанного топлива и прибавил ходу. Старший сержант сейчас настолько был похож на отставшего от поезда пассажира, догоняющего последний вагон, что Коля рассмеялся по-детски, непосредственно и сердечно, от всей души.

Однако, к всеобщему разочарованию штрафников, наблюдающих позорную ретираду немцев, оказалось, что вовсе не Ворошилов своим бельем и гимнастеркой обратил противника в бегство. С нашей стороны послышался дальний рокот мощных моторов, через минуту низко над горизонтом появились четыре точки и стали расти в размерах. Еще через минуту можно было различить, что это летят наши штурмовики.

Четверка Ил-2 пролетела чуть сбоку от Коли и совсем низко, метрах в шестистах над землей. Он даже успел рассмотреть гвардейский знак на фюзеляже и косую белую полосу с красной звездой на хвостовом оперении каждой машины. Еще через несколько секунд самолеты сбавили обороты двигателей, чуть опустили носы к земле и пошли на штурмовку. Под каждым их крылом вспыхнуло по два красно-оранжевых огня, и шестнадцать реактивных снарядов почти одновременно понеслись догонять убегающие танки.

Раз! Два! Три! Четыре густых черных хвоста дыма поднялись к небу в полукилометре от траншеи. Четыре штурмовика подбили по одному танку с первого же захода.

«Ничего не скажешь, — одобрил действия пилотов Коля. — Умеют работать гвардейцы!»

Пилоты снова передвинули секторы газа на максимум и стали набирать высоту, делая левый разворот. Через минуту все четыре штурмовика были на прежней высоте, только лежали на другом курсе. Теперь, заходя слева почти параллельно траншее, они принялись расстреливать пехоту. Заработали авиационные пушки и пулеметы, и Коле было хорошо видно, как за самолетами сыплются на землю стреляные гильзы.

Он обернулся и вполне отчетливо увидел вдалеке пыльное облако. Пыль, редея, поднималась над той самой дорогой, по которой штрафники прибежали сегодняшним утром.

«А вот и подмога», — удовлетворенно, но спокойно, как что-то заурядное, отметил про себя Коля, еще не понимая, что сегодня он выжил в трех атаках.

Вернулся Ворошилов и спрыгнул в траншею рядом с Колей. Тот показал ему на пыль над дорогой.

— Подкрепление, — Ворошилов приложил ладонь козырьком ко лбу и внимательно посмотрел на дорогу. — Судя по высоте пылищи, там до батальона пехоты.

Коля стал искать глазами Гольдберга и увидел его метрах в пятидесяти от себя. Майор стоял в траншее и смотрел, как штурмовики делают новый боевой разворот.

— Вот бы каждый день так! Как атака, так тебе в помощь и артиллерия, и авиация, — проворчал Ворошилов за Колиной спиной.

Перед траншеей взорвались четыре мины, но далековато и не кучно. Наверное, немецким минометчикам было тяжело их тащить, но жалко бросить, поэтому они их закинули в трубу миномета, даже не прицеливаясь как следует.

К Коле начала возвращаться способность мыслить, и он задал Ворошилову главный вопрос:

— Валера, а если меня сегодня не ранило, то я все еще штрафник или снова капитан? — Ворошилов не ответил, и Коля продолжил разговор уже скорее сам с собой, нежели ожидая ответа: — Марик говорил, что считается ранение или три месяца службы. Меня сегодня не ранило, даже не царапнуло, а три месяца я еще не прослужил. Валера, а вот интересно, три атаки за день считаются или нет? Что молчишь? Оглох, что ли?

Коля повернулся к Ворошилову. Старший сержант что-то внимательно рассматривал в трофейном пулемете. Правая его рука лежала на прикладе, левая на стволе, а сам он положил голову на бруствер и изучал что-то интересное в спусковом механизме.

— Что там? — Коля удивился тому, что старший сержант еще не потерял способности интересоваться устройством трофейного оружия.

Желая увидеть то же, что видит сейчас Ворошилов, Коля тоже положил голову на бруствер по другую сторону пулемета и увидел… Ворошилов лежал, положив голову на левую вытянутую руку. Лицо его было спокойно и сосредоточенно, правый глаз закрыт, а левый смотрел на Колю багровой кровавой дырой с рваными краями. Осколок немецкой мины на излете попал Ворошилову в глаз, прошил его и остановился в мозге. Попади он на пару сантиметров выше или ниже, и старший сержант остался бы жив. Убойной силы осколка уже не хватило бы на то, чтобы пробить кость. Но маленький кусочек железа угодил в мягкие ткани, теряя последнюю злость, убил старшего сержанта и теперь остывал в его голове.

Коля прямо на бруствере перевернул тело Ворошилова и прислонился ухом к его груди, все-таки надеясь услышать слабое биение сердца.

Не услышав ничего, Коля оставил старшего сержанта в покое, выпрямился и с досадой на смерть то ли спросил, то ли упрекнул:

— Валера, Валера… Что же ты так-то? Как же ты не уберегся-то, Валера?

Не сдерживая появившихся слез, Коля взялся за пулемет и сквозь мутную пелену на глазах выдал одной длинной очередью остатки ленты в ту сторону, где, по его представлению, могли быть немецкие минометчики.

Подошел Гольдберг.

— Бросай воевать. Подкрепление на подходе. Сдать оружие, — и тут майор заметил, что Ворошилов убит. — Как?.. — только и мог он спросить у Коли, глядя на своего самого лучшего сержанта.

— Так, — Коля бросил пулемет под ноги Гольдбергу и вылез из траншеи.

Он не знал, куда сейчас шел. Ноги сами собой передвигались и несли его в ту сторону, откуда трижды приходил на помощь штрафникам одинокий пулемет. Коля думал о смерти, о том, что слишком часто она приходит внезапно и не вовремя, поэтому испугался, когда невдалеке разверзлась земля. Человеку впечатлительному показалось бы, что перед ним отверзся ад и два служителя преисподней с горящими, как уголья, глазами вылезли на свет божий для того, чтобы захватить и унести с собой в бездну еще одного грешника.

Коля отшатнулся, но через мгновение понял, что это всего лишь откинулась плащ-палатка, присыпанная землей, которая прикрывала стрелковую ячейку. Оставив в самой ячейке пулемет «Максим» со снятым для удобства маскировки щитком, из нее вылезли два человека, перепачканных до последней степени. С ног до головы они были в густой пыли, к форме прилипли сухие травинки, пыль на лице была размыта дорожками пота, на фоне черных лиц ярко краснели глаза, раздраженные пороховыми выхлопами.

«Умно! — оценил Коля военную хитрость пулеметного расчета. — Маскировка что надо. С трех шагов не разглядишь, пока не наступишь».

Пулеметчиков было двое. Один крепко сбитый, среднего роста, второй чуть повыше, поджарый. Сколько им лет от роду, определить из-за грязи было невозможно.

Они подошли и представились.

— Майор Даян, — крепыш отдал честь.

— Капитан Мааруф, — следом за ним отдал честь и поджарый.

— Английская военная миссия, — уточнил майор. — Наблюдатели, сэр. С кем имеем честь?

Коля присмотрелся к этой паре и заметил, что форма, одетая на них, точно была не советской. Слишком много ненужных карманов, ботинки на шнуровке с высокими голенищами, не гимнастерки и галифе, а нечто вроде комбинезонов.

Он приосанился, желая продемонстрировать воинскую выправку.

— Капитан Советской армии… — собственное воинское звание повисло у него на языке, и он сменил тон. — Рядовой Осипов!

— Это ваш пулемет работал во время последней атаки, мистер Осипов? — прищурившись на Колю, спросил Даян.

— Так точно, гражданин майор. Только я при нем был вторым номером.

Майор перевел ответ капитану.

— Well done, — кивнул тот головой, выслушав перевод. — It was a good work.

Даян протянул Коле руку.

— Мы видели вашу работу. Можете называть меня по имени — Моше. Или, если вам так будет удобнее, — Михаилом.

— Али, — из-за того, что это короткое имя на всех языках, кроме вьетнамского звучит одинаково, Мааруф представился на русском языке совершенно чисто.

— Николай, — Коля назвал себя, подумал и отчество к имени решил не присовокуплять.

Услышав имя, Мааруф посмотрел на Колю уже внимательней.

— Наг vi tädffats förr i tiden, min herre? He могли бы мы с вами раньше встречаться, мой господин? — спросил он по-шведски.

— Möjligen. Jag minns, tyvärr, ej! Может быть. He помню, — на автомате ответил Коля на том же языке.

Даян как-то странно посмотрел на Колю и на Мааруфа. Действительно, Колин ответ смотрелся более чем неожиданно и странно. Не каждый день и не на каждом фронте можно встретить рядового, свободно, влет отвечающего на иностранную речь.

— Did you know each other before? Вы знакомы? — спросил он у обоих.

— It seems to me I already saw him whenever, — ответил Мааруф, продолжая вглядываться в лицо Коли. — But then he had another name.

— Я, кажется, уже видел этого господина, — подтвердил Коля. — Да и его имя тоже кажется мне очень знакомым.

— На каком языке вы сейчас говорили? What very language you speak him?

— It's Swedish. По-шведски, — почти одновременно ответили Мааруф и Коля и стали пристально смотреть друг на друга.

— Стокгольм? — спросил Коля у Мааруфа.

Тот кивнул в знак согласия.

— Вал… Валленштейн? — припомнил Коля.

Мааруф кивнул второй раз.

— I saw him last year at Stockholm, — доложил капитан Даяну.

— Неужели? — удивился Даян. — Вот так история. Скажите, Николас, вы в самом деле были в Стокгольме в прошлом году? Капитан говорит, что видел вас там.

Коля посмотрел на Мааруфа, понял, что отпираться глупо и бесполезно, и признался:

— Да. Я был там. Только капитан тогда работал телохранителем у банкира Валленштейна.

Все трое улыбнулись. Занятная ситуация — Даян и Мааруф могли общаться между собой на английском, которого не знал Коля. Мааруф не знал русского языка, который был общим для Коли и для Даяна, хотя мордвин и еврей русскими не являлись по рождению. А с Мааруфом Коля мог разговаривать на шведском, который был чужим для майора. Дальнейший разговор, таким образом, проходил на трех языках, в зависимости от того, кто к кому обращался. Желая держать третьего собеседника в курсе разговора, кто-то один переводил ему содержание сказанного на непонятном для него языке.

— Гражданин майор, — обратился Коля к Даяну. — Вы так хорошо говорите по-русски. Наверное, в вашей военной академии были хорошие преподаватели?

Даян улыбнулся.

— Мои родители эмигрировали в Палестину из России. Давно, еще до вашей революции. У нас в семье по привычке часто разговаривали по-русски. Но скажите же, Николас, какой дьявол занес вас в Стокгольм? И как вы потом оказались в этой траншее, где вас только что чуть не убили боши?

— В самом деле, мой господин, — поддержал майора Мааруф. — Когда мы расстались с вами полтора года назад, ничего не обещало нашу встречу здесь, в России.

— Это не Россия, — поправил Коля. — Это Украина.

— Какая разница? Расскажите, как вы тут очутились?

Коля наморщил лоб. Он не знал, что рассказывать. Все то, что произошло с ним за последние пять месяцев, сейчас казалось ему настолько совершенно неправдоподобным. Расскажи ему кто-нибудь нечто в этом роде, он сам же первый бы и не поверил, что так может быть на самом деле.

— Это долгая история, — ушел он прямого ответа. — Ну а вы, Мааруф, как здесь очутились?

— Очень просто, — не сморгнув, ответил капитан. — До оккупации я служил во французском иностранном легионе в том же капитанском звании, что и сейчас. В Лондоне я пришел на вербовочный пункт, рассказал, кто я и где служил, в каких боевых действиях принимал участие. Мне не сразу поверили, направили в тренировочный лагерь для прохождения тестов по стрельбе, минно-взрывному делу, физической подготовке и разведывательно-диверсионной работе. Я сдал все тесты на отлично, был принят в число коммандос и восстановлен в звании. Неполный месяц назад я прибыл на ваш фронт в составе военных наблюдателей в соответствии с международным соглашением, которое заключили мистер Черчилль и мистер Сталин.

— А в Лондон-то вы как попали?

— Еще проще, чем в коммандос. Я объяснил Валленштейну-старшему, что стал тяготиться службой у него, хотя дело тут и не в деньгах. Рассказал ему, что я, кадровый офицер, гораздо больше пользы смогу принести на войне, а не в нейтральной стране. Рассказал, что Гитлер — наш общий враг, которого надо бить. Господин Валленштейн-старший с большим пониманием отнесся к моим убеждениям, послал меня в Лондон с конфиденциальной корреспонденцией и даже дал денег на первое время.

— Хорошо, — Коля кивнул. — А как же вы оба оказались на переднем крае без охраны? И мало того, что вы в английской, а не в советской форме, так еще и с пулеметом! Откуда у вас пулемет?

Моше сдвинул берет на затылок и поправил повязку на глазу.

— Мы с Али — военные наблюдатели. Есть межправительственное соглашение между Соединенным Королевством и Советским Союзом, в соответствии с которым советское командование обязано предоставлять нам все необходимые сведения о ходе боевых действий и о боевой мощи вашей армии. Мы посчитали, что на переднем крае, в непосредственной близости к противнику, мы сможем получить наиболее полное представление о Красной армии, ее солдатах и офицерах. Сегодня утром, с разрешения командующего армией генерала Черняховского и в сопровождении двух его адъютантов, мы прибыли в расположение соседнего батальона Никто не мог предположить, что именно в этот момент немцы перейдут в наступление. При поддержке танков они сначала выбили вашу роту из той траншеи, которую она захватила и обороняла. Потом танки повернули на тот батальон, в котором находились мы с капитаном. Он был укомплектован новобранцами, которые не имели должной стойкости. При виде танков они бросили позиции и побежали. Остались только офицеры и коммунисты. Один адъютант убежал вместе со всеми, второй был убит. Мы с Али увидели брошенный пулемет и пять коробок с лентами. Нам стало жалко бросать такое хорошее оружие, и мы решили дать бой. За траншеей было отрыто несколько стрелковых ячеек. Мы заползли в одну из них вместе с пулеметом и накрылись плащ-палаткой, предварительно набросав на нее земли и травы. Мы вели наблюдение за ходом боя и подключались в решающие моменты. Вместе с пулеметом Али подобрал три противотанковых гранаты. Когда на нас пошел один танк, он выполз из ячейки, добрался до траншеи и оттуда метнул гранату. Как вы видели, очень удачно. А я со своего места расстрелял его экипаж. Можете убедиться, все пятеро возле танка, никто убежать не успел.

— И вы вдвоем держали этот участок фронта?! — удивился Коля храбрости англичан. — Только вдвоем?!

— Видите ли, мой господин, — вставил свое слово Мааруф. — Нам с Даяном нельзя попадать к немцам в плен. Даян — еврей, а я — араб, что для немцев почти одно и то же. В плену мы не доживем даже до газовой камеры. Поэтому у нас с ним не оставалось иного выбора, кроме как оборонять занятую позицию до последнего патрона. А еще нам действительно было жалко оставлять бошам такой хороший пулемет. «Максим» в обороне значительно превосходит немецкий МГ.

Даян, прищурив свой единственный глаз, посмотрел на Колю и изрек:

— За этот день и за этот бой, Николас, вас и вашего командира непременно представят к званию Героя Советского Союза Насколько я знаю, это самая высшая награда в вашей стране. Мы с капитаном напишем подробный отчет о том, что видели загсегодняшний день.

Коля не был готов становиться Героем второй раз, поэтому только хмыкнул.

— За этот день я не получу ничего. Наша рота — штрафная. А так как меня не ранило, то я даже не буду переведен в нормальную стрелковую часть. Да и мой командир не получит ничего, потому, что вести роту в бой — его прямая обязанность. Никакого героизма тут нет. За повышенный риск у него идет льготная выслуга, вот и все.

— Но это же несправедливо! — воскликнул Мааруф, когда майор перевел ему слова Коли.

— Справедливо, — возразил Коля. — Мы сами делали свой выбор. Я штрафную роту выбрал добровольно.

— Погодите, погодите, — Мааруф задал главный вопрос, который из вежливости не решался озвучить раньше. — Вы сами утверждаете, что добровольно выбрали штрафную роту. Вы — не финн?!

Награда нашла героев. Утром следующего дня у Черняховского состоялся разговор с командующим фронтом.

Рокоссовский сам позвонил в штаб Шестидесятой армии:

— Иван Данилович, что за чепуху ты мне прислал?

Накануне вечером вместе с ежедневной оперативной сводкой генерал Черняховский действительно подписал наградной лист и рапорт, в котором описывался дневной бой. Все документы этой же ночью были доставлены в штаб фронта.

— У нас вчера был бой местного значения, товарищ маршал, — стал пояснять командарм. — Люди дрались геройски. Надо бы отметить солдат и офицеров.

— Ты тут двоих к Герою представляешь…

— Так точно, товарищ маршал. Два человека, действуя пулеметом из укрытия, сдержали два батальона противника. При этом ими был подбит танк и уничтожено до полуроты немцев.

— Я тебя не про их подвиги спрашиваю. Ты фамилии на своем представлении читал или подмахнул его не глядя, в том виде, в каком его составил твой начальник штаба?

— Так точно, товарищ маршал, читал.

— Ты что, с ума сошел? Ты кого к Герою представляешь?

— Тех, кто отличился в бою, товарищ маршал, — растерялся генерал, не понимая, в чем он провинился.

— Ты англичан!.. Ты иностранных подданных представляешь, вот кого! Ты представляешь иностранцев к высшей награде Советского Союза! Ты в политику полез! Ты это понимаешь?

— Виноват, товарищ маршал. Я думал…

— А тебе не надо думать! — оборвал маршал. — Там, где дело касается политики, тебе не надо думать. И мне не надо думать. У нас есть кому думать о политике. А наше с тобой дело — воевать. Ты понял меня?

— Так точно, товарищ маршал.

— Так вот, Иван Данилович… Я твой наградной сейчас порву. Если ты считаешь необходимым наградить наших английских товарищей, — генерал замер. — То награди их своей властью. Президиум Верховного Совета Союза ССР делегировал командующим армиями право награждать отличившихся боевыми медалями и орденами вплоть до ордена Красного Знамени. Вот и используй данное тебе право.

— Есть использовать свое право, товарищ маршал! Разрешите их наградить орденами Красного Знамени, Константин Константинович?

— Оставляю разрешение этого вопроса на твое усмотрение.

Рокоссовский повесил трубку. Моше Даян и Али Мааруф не стали Героями Советского Союза, зато оказались первыми англичанами — кавалерами ордена Боевого Красного Знамени.

XXIV

Не остались без награды и однокашники Осипов и Гольдберг. Нет, сразу же после боя для Коли не изменилось ничего. Всех оставшихся в живых штрафников, которые, на свое несчастье, не получили в бою ранения или контузии, числом двадцать четыре человека, заперли во все тот же деревянный барак, в котором они содержались до боя.

Гольдберг все-таки решил по-своему наградить штрафников: Управление тыла Шестидесятой армии отписало на его штрафную роту шестьдесят четыре литра водки, которую по приказу наркома обороны И. Сталина полагалось выдать перед атакой. Но бюрократия, она не только в Африке бюрократия, на фронте от нее тоже нет никакого спасения. Если бы командование заранее запланировало бросить штрафников в бой, то интенданты, соответственно, заранее и отмеряли бы положенные сто граммов на брата. Подавая заявку на водку, в графе «Основание» Гольдберг написал: «Приказ НКО СССР № 0373 от 12 мая 42 г.». Количество водки в граммах, поделенное на сто, давало правдивое число людей, принимавших участие в атаке, включая солдат и сержантов постоянного состава роты. То, что в роте к концу дня уже не было и десятой части штрафников от того состава, который Гольдберг вывел из барака утром, Управление тыла не волновало. Положена водка на целую роту — получите ее. Приказы не обсуждаются, а выполняются. На следующий же день две алюминиевых фляги были доставлены за колючую проволоку. Командир роты не стал жмотиться и честно выдал уцелевшим штрафникам положенную им водку. Сверх наркомовских ста граммов он присовокупил от себя еще по двести на помин души погибших.

— Отдыхайте, мужики, — разрешил ротный. — Только без озорства.

Постоянному составу, которому опять предстояло охранять штрафников, Гольдберг напиваться не позволил. Ротному старшине был дан наказ выдавать солдатам и сержантам постоянного состава по сто граммов водки в обед в течение недели и не более того.

Вечером того дня, в который привезли водку, однокашники напились до бесчувствия. Наутро Коля не помнил, что ночью взял у Марика пистолет и палил в небо с крыльца караулки, а тот стоял рядом и указывал, какую именно звезду нужно сбить с неба.

Утром болела голова у обоих, и Гольдберг пошел в штаб дивизии, несколько помятый. У него были дела в штабе и в трибунале. Нужно было узнать, за счет какого контингента будет пополняться штрафная рота и к какой дате она должна насчитывать полный комплект личного состава. За трибуналом пока не числилось осужденных солдат и сержантов. Ефрейтор женского пола, секретарь трибунала, из симпатии к майору намекнула, что пополнение в его роту не придет еще по крайней мере месяц.

В роту Гольдберг вернулся после обеда в сопровождении четырех штабистов, причем на его серебристых погонах было не по одной, а уже по две звезды.

— Представлялся комдиву в новом звании, — пояснил он Коле. — Теперь я — настоящий подполковник. Пойдем обмывать. Мужики! За мной!

Отказывать однокашникам в предложении обмыть звездочку не принято, и Коля пил наравне со всеми, хотя был весьма умерен в употреблении спиртного.

Утром страдальцы снимали похмелье все той же водкой и неправильно похмелились. Все они заснули после обеда.

После трех дней распития спиртного Гольдберг заявил, что нужно решительно завязывать с этой проклятой пьянкой, но в военторг завезли лимонный и малиновый сироп. Поэтому следующие несколько дней Гольдберг с Колей тренировались в искусстве изготовления коктейлей. Примерно через неделю экспериментов по смешиванию спиртовых растворов в различной пропорции им опытным путем удалось установить, что крепость напитка существенно влияет на его вкусовые качества. После многочисленных дегустаций было признано, что оптимальным вкусом обладают коктейли, содержащие либо пятнадцать, либо двадцать пять процентов спирта. При этом сладкий и ароматный сироп должен составлять от двадцати до сорока процентов от общего объема. Точность замеров проверялась трофейным ареометром, который нашелся у старшины. Результаты каждого эксперимента тщательно заносились в тетрадку из планшета Гольдберга. Словом, двум офицерам было решительно нечего делать. Они пользовались днями безделья, которое могло оборваться в любой момент. Ждали приказа о наступление на Киев. Оба понимали, что до конца положенных трех месяцев Коля, скорее всего, не дослужит. Если роту вновь пополнят штрафниками, то их бросят не на отражение атаки одной-единственной немецкой дивизии, а на прорыв линии долговременной обороны целой группы армий, где и примут штрафники свою геройскую смерть, пробивая своими трупами проходы в минных полях и демаскируя немецкие огневые точки, которые будут косить их сотнями, снимая свой страшный урожай.

Коля действительно не дослужил своих трех месяцев. Непосредственного участия в освобождении Киева он тоже не принял.

В середине третьей недели экспериментов, когда алюминиевая кружка уже стала чиркать по дну фляги с водкой, к забору из колючей проволоки подкатил не какой-то там «виллис», а трофейный «хорьх» с номерами разведуправления штаба фронта, «виллис» с автоматчиками охраны подкатил следом, а из передней правой дверцы «хорьха» вышел полковник в чистом и отутюженном кителе с белым подворотничком. Гольдберг хорошо знал этого полковника и не раз видел его в штабе фронта. Это был помощник начальника штаба фронта Гогладзе. Изящно выпорхнув из элегантной машины, полковник не менее изящно открыл заднюю дверцу, и на свет божий выбрались двое военных, похожих друг на друга как родные братья. На первом был китель с погонами генерал-лейтенанта, а иконостас боевых наград венчал платиновый орден Суворова на алой колодке. Второй не имел не только орденов или знаков различий, но и форма на нем была какая-то не наша. Но, несмотря на эти различия, приезжие в чем-то важном были одинаковы. Оба коренастые, с крепкими лысыми головами на крепких шеях, выражение лица у них было жесткое и властное. При этом лысина генерала была прикрыта фуражкой с красным околышем. На голове у его спутника красовался берет, а один глаз прикрывался черной повязкой. Первый был генерал Филипп Ильич Головин, второй — майор армии Его Величества короля Англии Моше Даян.

Дежурный по роте метнулся на ту половину караулки, в которой жил Гольдберг, и застал своего командира в компании Коли за очередным опытом со спиртовым раствором. Не успели прибывшие пройти за охранявшиеся ворота, как на крыльцо, застегивая на ходу гимнастерку и продевая под погон портупею, вышел Гольдберг. Следом за ним выполз и Коля, желая посмотреть, кого это там принесла нелегкая.

Справедливо решив, что докладывать следует старшему по званию, Гольдберг подошел к Головнину, пьяно икнул и приложил руку к фуражке.

— Товарищ генерал-лейтенант, за время вашего отсутствия происшествий не случилось. Командир штрафной роты подполковник Гольдберг.

— Что вы мне в лицо икаете, товарищ подполковник? — начал наливаться яростью Головин, но уловил отчетливый запах спиртовых паров и малинового сиропа и не стал распалять себя.

Что с пьяного можно взять?

— Виноват, товарищ генерал, — попросил прощения Гольдберг и пояснил почти внятно: — Мое внеочередное звание обмываем. С однокашником, — он повернулся к караулке и позвал: — Коля, иди сюда! Я тебя сейчас с генералом познакомлю. С лейтенантом, — сей призыв Гольдберг сопроводил отмашкой, будто звал Колю порыбачить или сыграть в футбол.

Завидев Головина, Коля начал стремительно трезветь. К генералу он подошел мелкими шагами, понурив голову.

— Где ваша выправка, товарищ капитан? — Головин заложил руки за спину и смотрел на своего проштрафившегося подчиненного.

— Здравия желаю, товарищ генерал, — почти прошептал Коля, подойдя к Головину и стараясь, по возможности, не сбить его с ног выхлопом изо рта.

— Позор, капитан Осипов! Позор.

— Виноват.

— Позор, коммунист Осипов!

На это Коля не нашел, что ответить, и Головин влепил ему в третий раз:

— Позор, офицер Генерального штаба Осипов! Какой пример вы подаете в войсках?

Коля готов был сейчас же превратиться в муравья, в самую мелкую букашку, лишь бы ей было позволено уползти с генеральских глаз долой.

— Или вы уже не капитан Генштаба, а «гражданин майор госбезопасности»? — продолжал добивать Головин.

— Товарищ генерал, я…

Коля хотел сказать, что был бой, после которого только двадцать четыре человека их роты остались целыми и невредимыми. Скоро пригонят новую партию осужденных, роту снова бросят в бой, в котором уцелеть ему уже, скорее всего, не удастся. Что не виноват он в том, что попал в эту роту. И в том, что в лагерь попал, тоже не виноват. Он честно переправил через линию фронта те документы, которые дал ему Штейн, несколько дней полз, к местности примерялся, к каждому шороху прислушивался. А его вместо благодарности кинули в лагерь для политических. И что в лагере том, он, Коля, стал уже подходить к той черте, из-за которой не возвращаются, что не дожил бы он до зимы, а умер бы от измождения, от непосильной работы и голодухи. А раз так, то он, Коля Осипов, уже давно сам себя списал и вычеркнул из всех списков, желая только, чтобы смерть его была, по крайней мере, не бесполезной.

Головин не дал ему слова для собственного оправдания.

— Вы что натворили?

— Я, товарищ генерал… — начал Коля и снова Головин его прервал:

— Подполковник Гольдберг!

— Слушаю вас, товарищ генерал, — Гольдберг водрузил себе на переносицу пенсне и посмотрел сквозь линзы на генерала так, как при старом режиме смотрел, бывало, в трактире подпивший барин на полового, принесшего несуразный счет. — Очень внимательно.

— Гольдберг! — к заметно поддатому подполковнику подскочил Гогладзе. — Я тебя!.. Как с генералом разговариваешь!

Гольдберг только прищурился на него.

— А ты вообще отвали. Чурка нерусская. Потомок грузинских князей.

— Разрешите, господин генерал? — Даян учтиво обошел генерала, с торжественным видом встал перед нетрезвыми Гольдбергом и Колей и обратился к ним почти высокопарно: — Господин подполковник, господин капитан! — торжественный тон британского майора как-то не очень вязался с опухшими от двухнедельных возлияний лицами Гольдберга и Коли, но майор деликатно не обращал внимания на их внешний вид. — По поручению правительства Его Величества Георга VI, короля Англии, Шотландии и Уэллса, имею честь сообщить вам, что вы, подполковник Гольдберг, и вы, капитан Осипов, за мужество и героизм, проявленные в борьбе с нашим общим врагом — немецким фашизмом, а также за стойкость, проявленную при отражении и ликвидации немецкого прорыва на плацдарме у правого берега Припяти, удостоены почести членства Ордена Британской империи, с вручением вам знаков ордена и жалованных грамот.

С этими словами Даян достал две сафьяновых коробочки, извлек из них по изящному серебряному крестику на пятиугольной бордовой подвеске и прикрепил их на грудь Гольдбергу и Коле. При этом он снова не подал виду, что вешает награду не на парадные мундиры, а на нестиранную гимнастерку командира штрафников и черную робу бывшего заключенного.

— Достукались! — процедил Головин награжденным. — Своих наград мало — за чужими полезли. Носите теперь свои кресты. Пусть над вами весь фронт смеется.

— Если господам членам Ордена Британской империи когда-либо будет угодно принять подданство британской короны, то таковое подданство будет предоставлено им незамедлительно, без проволочек и по первому слову, — подлил масла в огонь все тот же невозмутимый Даян.

При этих словах Головин выпучил глаза от возмущения.

— Я вам приму! Я вам такое подданство обеспечу, что ты, Осипов, будешь вспоминать свою тюремную жизнь как беззаботный дамский роман, а вы, Гольдберг, начнете завидовать вашему другу и собутыльнику.

Головин поднес палец к носу Коли, а потом внезапно ткнул им в сторону «хорьха», на котором приехал.

— Марш в машину, сукин сын! Я в Москве с тобой разбираться буду, — и когда Коля, пожав на прощание Гольдбергу руку, пошел к машине, генерал еще раз процедил ему в спину: — Крестоносец хренов!

XXV

3 октября 1943 года. Восточная Пруссия, Растенбург, штаб-квартира СС.

В детстве и юности фон Гетц, как и всякий провинциал, хотел жить в Берлине. Столичная жизнь рисовалась ему как череда театральных премьер, карнавальных ночей, полезных знакомств, необременительных любовных интрижек, обеспечивающих карьерный рост. Пребывая в военном училище, Конрад будто наяву видел себя, бодро шагающего по ступеням служебной лестницы. Вот он — лейтенант, молодой, блестящий офицер авиации, учтивый кавалер и завидный жених. Вскоре он уже обер-лейтенант, капитан, майор. Не новичок, робеющий в роскошных гостиных, спокойный, уверенный в себе и в своем завтрашнем дне, компетентный, осведомленный. К его совету прислушиваются даже генералы…

Как же цинично время! Как беззастенчиво оно превращает в уродливые карикатуры чудесные и чистые картины юношеской пылкой фантазии. Самая прекрасная и возвышенная мечта, рожденная на заре жизни, по мере продвижения к зениту становится похожей на гротеск и шарж на саму себя.

Все, абсолютно все, обстояло так, как о том мечтал фон Гетц каких-то десять — пятнадцать лет назад. Он действительно служил в Берлине и не где-нибудь, а в Генеральном штабе люфтваффе. Он не лейтенант и даже не майор, он — полковник, витые погоны которого украшают две звезды. Он — кавалер наипочетнейшего Рыцарского Железного креста с дубовыми листьями. Ему уже не первый год покровительствует лично рейхсмаршал Геринг. К его советам генералы не просто прислушиваются. Они буквально ловят каждое его слово в надежде на то, что он, приближенный к вершине военной иерархии, обмолвится хоть намеком о том, что они желали бы знать, но что им недоступно по службе.

Воплощенная мечта его юнкерской молодости… Принесла ли она ему счастье? Ни грамма! Все последние недели фон Гетц думая о том, что все, абсолютно все, о чем он мечтал, все это сбылось, но радости от этого он не испытывает никакой.

У него не было жены и тем более не было детей, которые продолжили бы славный и древний род фон Гетцев, а заводить бастардов он, истинный дворянин, считал недопустимым. У него не было даже возлюбленной, которая писала бы ему теплые письма, скучала бы по нему и радовалась каждой встрече, каждому часу, проведенному вместе. За свои полковничьи погоны фон Гетц расплатился счастьем личной жизни.

Да, он награжден высшими орденами Рейха. Но свои кресты он заработал в боях, а не на посылках при штабе. Десять лет он добивался этих почестей. Не какой-нибудь Фриц, Клаус или другой щеголь с адъютантскими аксельбантами, а он, Конрад фон Гетц, раненый вываливался из подбитого под Москвой истребителя. Он в составе Шестой армии дрался за Сталинград и попал в плен вместе с генералом Зейдлицем. Именно его командование направило в Стокгольм с важной и секретной миссией. Именно за ним, за его головой, приехали головорезы Шелленберга. В конце концов именно он, фон Гетц, даже в плену не пал духом, не капитулировал, а выждал случай, убил русского пилота, угнал его самолет и на нем перелетел к своим с важными документами. Свои награды фон Гетц заслужил смертельным риском, игрой в сумасшедшую рулетку, где ставкой была его жизнь.

Да, он служил в самом Берлине, имел служебную машину и двух порученцев, но такая жизнь не радовала его. Конрад не мог жить без неба. Второй десяток лет он летал, летал и летал. Сначала, очень давно, на бипланах, потом на русских моделях в Горьком, потом, когда в серию пошли первые «мессершмитты», он облетывал их в Испании. Фон Гетц воевал на «мессершмитте» в Польше и Франции, а перед Восточной кампанией обучал пилотов тактике воздушного боя. И вот теперь он, как рыба из воды, вытащен из кабины истребителя на штабной паркет, где яркий свет, льющийся из красивых плафонов, заменяет мягкую зеленую подсветку приборной доски. Вся его нынешняя штабная работа не доставляла ему никакой радости. Конрад был бы рад, если бы ему поручили вести в бой полк, эскадрилью, группу или звено. Он именно этому учился и только это умел делать хорошо. А в Берлине его держат на очень уважаемой и нужной, но самой унылой работе на свете.

По своей новой должности полковник фон Гетц курировал строительство истребителей и самолетов-разведчиков. Вместо того чтобы самому летать на них и учить тому же своих подчиненных, Конрад теперь ежедневно сверял сколько самолетов заложено, сколько в настоящее время проходят летные испытания, сколько по плану готовится к приемке к концу недели, месяца, квартала. Вместо того чтобы измерять результаты своей работы количеством сбитых самолетов противника, он стал оперировать количеством собранных моторов и фюзеляжей, тоннами керосина, миллионами снарядов и патронов для авиационных пушек и пулеметов, километрами ленты для их укладки.

Ему не нравилась такая жизнь и такая служба. Несколько раз Конрад подавал рапорта о переводе его на любой участок фронта, лишь бы в действующий авиаполк. Он готов был снова вернуться в Россию, охотно полетал бы над Атлантикой, даже африканская жара не казалась ему страшней уюта берлинского кабинета, но все его рапорта отводились одной-единственной резолюцией: «Нецелесообразно».

Испытывая симпатию к фон Гетцу, один из адъютантов Геринга по-дружески посоветовал ему не беспокоить начальство рапортами и впредь спокойно заниматься порученным делом.

— Но почему?! — не успокаивался Конрад.

— А вы не понимаете? — с хитрой усмешкой посвященного спросил адъютант.

— Нет же! Объясните, ради всего святого!

— Вы — герой Рейха. Вы — герой люфтваффе.

— Так и что из того?

— Вы награждены дубовыми листьями к Рыцарскому кресту.

— Тем более, — никак не мог уняться фон Гетц. — На фронте я завоевал бы мечи к дубовым листьям.

— Рейхсмаршалу нужен живой герой люфтваффе, а не легенда о нем.

Сегодня с утра, едва только фон Гетц поднялся на свой этаж, дошел до кабинета и вставил ключ в скважину, его вежливо окликнули:

— Господин полковник, а я ведь вас дожидаюсь.

Фон Гетц обернулся на голос и увидел перед собой молодого человека с цепкими глазками, шевелюрой русых волос, зачесанных назад, лопоухими ушами и тонкой шеей. Странно было, что этот тип, одетый в цивильный костюм с галстуком, сумел беспрепятственно пройти в Генеральный штаб люфтваффе. Впрочем, костюм у него был явно из французского ателье и, наверное, стоил хороших денег. Такие наряды могут себе позволить только очень обеспеченные люди.

Фон Гетц подумал, что это какой-нибудь подрядчик, занимающийся поставкой авиационного бензина или комплектующих, и потому, отворив дверь к себе в кабинет, сделал приглашающий жест.

— Прошу.

Он ошибся, и молодой человек сразу же указал ему на это:

— Я, собственно, за вами, — и в ответ на удивленное поднятие бровей фон Гетца добавил: — Я по поручению рейхсфюрера. Он приглашает вас для консультации к себе в штаб-квартиру. Моя фамилия Шелленберг. Рейхсфюрер поручил мне доставить вас к нему.

— Я не служу в СС, — попробовал отговориться фон Гетц.

— Это не может служить препятствием для дачи вами консультации рейхсфюреру. Рейхсмаршал уже в курсе. Официальный запрос на вашу командировку за подписью рейхсфюрера Гиммлера я отнес в его приемную. Машина внизу, самолет на аэродроме. Собирайтесь.

Через шесть часов Ю-52 с Шелленбергом и фон Гетцем на борту приземлился на уже знакомом фон Гетцу аэродроме близ Растенбурга. Несмотря на свою несолидную внешность, Шелленберг показался фон Гетцу умным и обаятельным человеком. Всю дорогу он развлекал Конрада интересными историями, делился впечатлениями о городах и странах, в которых успел побывать. Общей точкой стал, разумеется, Париж — город, о котором можно говорить часами. В Растенбург они прилетели почти друзьями. На аэродроме их встретил адъютант Шелленберга на служебной машине с номерами штаб-квартиры СС.

Фон Гетц с удовольствием осмотрелся. Вокруг стояли сосновые леса. Воздух тут в отличие от берлинского, был пропитан запахом хвои, увядшей травы и родными запахами и звуками аэродрома. Разминаясь после полета, фон Гетц потянулся как сытый тигр, хрустнув костями, прежде чем сесть в предложенную машину.

Он не был удивлен тем, что его вызывает для консультации рейхсфюрер СС. За короткое время своего пребывания в Берлине Конрад уже успел заметить, что роль и влияние СС в Рейхе сильно возросли после Сталинграда и продолжают расти. Взять хотя бы то обстоятельство, что все наместники оккупированных Рейхом стран, за исключением, пожалуй, одного Геринга, так или иначе были связаны с СС. Рейхсфюрер СС, кроме всего прочего, являлся и министром полиции, следовательно, держал под своим контролем внутреннюю политику Рейха. В ведомстве СС находились сотни концентрационных лагерей с миллионами бесплатных рабочих рук, и это выводило СС в пятерку ведущих министерств по объему производимой продукции. Но самым главным обстоятельством, которое усиливало позиции Гиммлера даже в консервативной армейской среде, было то, что этот человек усиливал не только полицейскую, но и военную мощь СС. Дивизия «Мертвая голова» и лейб-штандарт «Адольф Гитлер» гремели на весь мир. Лучшая, самая современная техника поступала в войска СС раньше, нежели в вермахт. Лучшие, самые выносливые, самые преданные режиму рекруты отбирались исключительно в СС. Не удовлетворяясь собственно германскими людскими ресурсами, Гиммлер начал создание дивизий СС из граждан покоренных стран, изъявивших желание с оружием в руках доказать свою преданность идеям национал-социализма и любовь к фюреру германской нации Адольфу Гитлеру. Число эсэсовских дивизий к лету сорок третьего года перевалило за два десятка и продолжало расти. Большая их часть была укомплектована не немцами, а голландцами, норвежцами, французами, латышами, эстонцами, украинцами и представителями других народов, оказавшихся под юрисдикцией Рейха.

Фон Гетц знал об этом и совершенно не был удивлен тому, что рейхсфюреру потребовалась консультация хорошего военного пилота. По-видимому, Гиммлер вынашивает замысел создания авиационных соединений под эгидой СС. Почему нет? Ведь создал же он в СС элитные подразделения парашютистов-диверсантов. Вот и понадобилось откомандировать на сутки полковника Генерального штаба люфтваффе фон Гетца, чтобы тот рассказал в подробностях о том, с какими трудностями столкнется рейхсфюрер, если действительно решит иметь собственные ВВС.

Фон Гетц уже знал дорогу к бункеру Гитлера, поэтому придорожный пейзаж не был вовсе не знакомым ему. Но на этот раз машина, переехав железнодорожные пути, вскоре повернула на другую дорогу, которая тоже шла между сосен, прямо по лесу. Фон Гетц снова увидел отрытые окопы, подходы к ним, оплетенные колючей проволокой, и бетонные доты, присыпанные сухими сосновыми иголками. Он ошибался, думая, будто у фюрера оборудован запасной бункер. Там, куда они очень скоро приехали, не было бункера Гитлера. Здесь, под Растенбургом, вблизи от ставки Гитлера, рейхсфюрер оборудовал свою центральную штаб-квартиру, откуда шли распоряжения всем лицам, имевшим руны в петлицах.

Массивные бетонные саркофаги, прячась под соснами, закрывали входы в несколько бункеров. Толщина бетона доходила до шести — восьми метров, выдерживала попадания снарядов и авиабомб. Территория штаб-квартиры была обнесена двойным забором из колючей проволоки и охранялась черными СС.

На въезде у шлагбаума адъютант вылез из машины и предъявил дежурному штурмфюреру пропуск, приготовленный для фон Гетца. Шелленберг, шеф политической разведки Рейха, имел постоянный пропуск, его тут знали в лицо. Штурмфюрер открыл заднюю дверцу авто и вежливо попросил у фон Гетца его документы. Убедившись, что личность, указанная в пропуске и в офицерской книжке, полностью аутентична той, что сидит рядом с Шелленбергом, дежурный кивнул. Двое эсэсовцев в черной униформе подняли шлагбаум.

Непосредственно перед входом в один из бункеров их снова остановили. На этот раз дежурный был в чине штурмбаннфюрера. Фон Гетц отметил, что по мере приближения к персоне Гиммлера дежурные становятся старше в звании. Вероятно, его предбанник стерегут уже генералы СС.

У них снова проверили документы, у фон Гетца забрали пистолет. Шелленберг, большой любитель оружия, зная местные порядки, ничего стреляющего с собой не брал.

Узкий коридор бункера, зажатый между двух бетонных массивов, почти сразу же уходил вниз невысокими, но довольно крутыми ступенями. На первой площадке размером с половину волейбольного поля стояли два дежурных офицера, тумбочка с телефоном на ней, а в стене было проделано три проема со стальными дверями, снабженными сложными запорами. Офицеры приветствовали Шелленберга, проверили у него документы на фон Гетца и только после этого позволили войти в одну