/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Слепой

Двойной удар Слепого

Андрей Воронин

Не одно поколение советских людей приучали к мысли, что интересы государства превыше всего. Но часто влиятельные политики и чиновники в первую очередь думают о себе, о приумножении своих богатств. И лишь немногим на самом деле «за державу обидно». Именно они защищают интересы государства – возвращают награбленное, спасают неповинных от расправы, срывают преступные замыслы…

Таков Глеб Сиверов – секретный агент ФСБ по кличке Слепой.


ru ru Black Jack FB Tools 2004-09-05 1235ADF0-033A-44D1-9F1A-7CB142B71AC2 1.0 Андрей Воронин. Двойной удар Слепого Современный литератор Мн. 2001 985-456-226-3

Андрей ВОРОНИН

ДВОЙНОЙ УДАР СЛЕПОГО

Глава 1

Если президент кого-то приглашал к себе на встречу, то никакие причины не могли служить оправданием опоздания хотя бы на секунду. Не важно, случались ли дорожные пробки, разражалась ли гроза с молниями и ливнем, начиналось ли землетрясение, шли ли военные действия – все это было пустяками в сравнении с назначенной президентом аудиенцией. Поэтому полковник и выехал заранее. На этот раз за рулем его джипа сидел водитель, а сам полковник с папкой с документами в руках занимал заднее сиденье и сосредоточенно курил сигару. Он не имел ни малейшего представления, о чем зайдет разговор во дворце президента.

Несмотря на то, что полковника и его водителя знали все, белый джип попал во внутренний двор президентского дворца только после многочисленных проверок. Здесь вновь начались проверки. Охранники из гвардии президента останавливали полковника и единственное, чего не делали, так это не обыскивали. Но полковник знал, что перед тем как войти в кабинет к президенту, его все-таки обыщут. Он уже привык к этой неприятной процедуре и, приезжая в президентский дворец, оружие с собой не брал, хотя и возглавлял одну из самых грозных и могущественных служб в государстве.

И вот полковника обыскали – корректно, попросив извинения, и он вошел в приемную президента. Там уже ожидали два генерала, они поднялись с места, и полковник каждому из них пожал руки.

Наконец-то перед полковником распахнулась большая белая дверь президентского кабинета. Президент сидел в кресле за столом, таким огромным, что на нем можно было бы играть в бильярд. На столе сверкали позолотой дорогой письменный прибор и пресс-папье.

По мрачному выражению лица и по тяжелому взгляду президента полковник понял, что разговор предстоит серьезный.

– Садись, – президент едва заметно качнул темноволосой головой и вновь углубился в чтение какой-то бумаги.

Полковник аккуратно отодвинул кресло с золочеными подлокотниками и опустился в него. Президент молчал. Полковник тоже молчал в ожидании, что хозяин заговорит первым. Он имеет право задавать вопросы и делать какие-нибудь уточнения после и только после того, как президент даст на это разрешение.

Сегодня президент был в рубахе защитного цвета с короткими рукавами. На плечах его лежали погоны с большими звездами, на которых поблескивали бриллианты.

Президент нажал кнопку, установленную рядом с селектором, и почти мгновенно в кабинете появился генерал. Президент кивнул, и генерал уселся напротив полковника.

– Я пригласил вас по очень важному делу.

– Да, господин президент, – буквально в один голос сказали генерал и полковник.

– Наше государство находится в очень тяжелой ситуации, – словно перед огромной аудиторией говорил президент, не меняя мрачного выражения лица. – Я не стану вдаваться в подробности, вы и так прекрасно знаете положение вещей. Американцы обложили нас со всех сторон. Вы безусловно помните, что произошло в пустыне. Конечно, мы выстояли и победили в этой тяжелой, кровопролитной войне. Но ни для кого не секрет, какой ценой далась нам победа. Государство сейчас в блокаде, а наши недра богаты нефтью. Ее у нас много, но продать ее мы никому не можем. Мы, конечно, торгуем, но, как вам известно, нелегально.

Так вот, ваша задача, господин генерал и господин полковник, устроить так, чтобы на нашу нефть, которая является основным капиталом страны, возник спрос на мировом рынке и чтобы мы могли продавать нефть в Европу. Сейчас Россия, продажные арабы типа шейхов Кувейта, Норвегия собираются подписать контракт, который учитывает их интересы и совершенно не предусматривает наших. О нас вообще никто не вспоминает в данном контексте. Но наша нефть – это деньги, деньги же – оружие, которое нам необходимо, чтобы выстоять в войне с американцами… – президент замолчал, поднялся из-за стола и, опираясь на него, посмотрел вначале на полковника, затем на генерала. – Денег не жалейте, понадобятся миллионы – значит, платите миллионы. Для этого можно задействовать даже золотой запас государства, но контракт должен быть сорван. Каким образом вы, генерал, и вы, полковник, добьетесь этого результата, меня, как президента, не интересует. Самое главное, чтобы вы поняли: это соглашение мы обязаны похоронить. Единственная просьба и пожелание: мое имя и честь нашего государства не должны быть затронуты. О нас и так слишком много говорят и пишут в средствах массовой информации во всем мире… Вам все понятно?

Президент устало опустился в кресло, но все еще оставался собран, напряжен.

Полковник осмелился заговорить первым.

– Да, нам известно, господин президент, о готовящемся соглашении, вернее, о предательском контракте, который собираются подписать за вашей спиной.

Президент кивнул, звезды на его погонах сверкнули бриллиантами. Полковник хоть и был готов к любому разговору, но подобного поворота событий не ожидал.

Ведь он, владея оперативной обстановкой, прекрасно понимал, насколько все сложно и как не легко выполнить приказ-пожелание президента. Но зато был дан карт-бланш, и для совершения этой операции полковник мог не жалеть денег, он мог запустить руку в бюджет государства, вернее, в тайную казну, которая была ничуть не меньше бюджета.

Генерал, сидящий напротив полковника, как и многие из высокопоставленных чинов, был близким родственником президента. Он в свое время женился на сестре главы государства, но тем не менее не строил иллюзий насчет своей неприкосновенности: если потребуется, президент уничтожит его мгновенно, раздавит, как мелкое насекомое.

О том, что президент не станет считаться ни с кем, даже со своими родными братьями и детьми, в этом государстве знали все, особенно люди, приближенные ко дворцу. А народ…

А народ, как всегда, будет обманут. Вновь проведут тотальную промывку мозгов, вчерашних соратников-героев объявят подлыми предателями и американскими шпионами, а американцев в стране ненавидели все – от малолетних детей до глубоких стариков.

– Как быстро, господин президент, мы должны это сделать? – спросил генерал.

– Чем быстрее, тем лучше. Лишь сорвав контракт, мы можем рассчитывать на то, что нашей нефтью заинтересуются и на нее отыщутся покупатели. Ведь после того, как будет сорван контракт, договориться всем трем сторонам снова будет очень сложно. Они перестанут доверять друг другу, каждая из сторон заподозрит, что это дело рук партнеров. Разделяй, и можешь властвовать! Мои министры уже зондируют почву, ведут тайные переговоры с компаниями, которые согласны купить нефть у нас.

На столе зазвонил телефон. По взгляду президента генерал и полковник догадались, что встреча закончена.

Президент даже не встал из-за стола и не пожал рук своим собеседникам. Он снял трубку.

Генерал и полковник поспешили удалиться.

* * *

Разговор был продолжен уже в кабинете генерала, куда они вместе с полковником прибыли через четверть часа. Помощник генерала сразу подал кофе и быстро вышел из кабинета.

– Ну, и какие соображения? – генерал взглянул на полковника исподлобья и принялся перелистывать бумаги, которыми был завален его стол, и в углу каждого листа ставить свою витиеватую подпись.

– Есть у меня одно соображение… Я об этом деле думал уже давно и подал президенту записку о том, что срыв контракта может благоприятно повлиять на торговлю нашей нефтью.

– Об этом, полковник, я поставлен в известность самим президентом. Поэтому вы и были приглашены во дворец.

– Да-да, благодарю вас, генерал.

– Так какие у вас соображения?

– У меня есть люди, которые могли бы нам помочь, правда, их услуги стоят очень дорого. Думаю, они смогут устранить две стороны. С норвежской стороны контракт должен подписывать президент совместного концерна «Российско-норвежский Нефтяной Дом» Валентин Батулин. По агентурным сведениям, на рождественские праздники он собирается поехать на норвежские озера порыбачить, причем, по какой-то непонятной прихоти, инкогнито, по подложным документам и в одиночестве, то есть без охраны. Представляете, как нам это на руку! С восточным участником соглашения, с Аль-Рашидом, тоже, полагаю, особых проблем не возникнет.

– Но ведь в соглашении три стороны, там треугольник.

– Да, треугольник, генерал, вершина которого находится в России.

– По-моему, этот угол самый острый и сложный.

– Без сомнения.

Полковник в кабинете генерала чувствовал себя намного спокойнее и намного увереннее, чем у президента. Полковник не боялся ни гнева генерала, ни его милости. И вообще, если бы генерал не являлся близким родственником президента, то его можно было бы послать ишаку под хвост. Но родственные связи в стране, где жил полковник, имели очень значительный вес и зачастую решали больше, нежели настоящие заслуги перед обществом, знания и огромный опыт.

– Так что вы думаете делать, полковник? – генерал сделал глоток кофе и закурил.

– У меня есть очень остроумный план, как разобраться и с третьей вершиной треугольника.

– Поделитесь-ка… – генерал насторожился, подался вперед, даже отставил чашечку с кофе.

Полковнику по некоторым соображениям не хотелось открывать свои карты. Да и план пока был лишь в общих чертах, детали еще предстояло продумать. А детали, как известно, в подобных делах играют определяющую роль. Поэтому он заговорил довольно-таки расплывчато:

– Один из моих людей, очень дорогостоящий агент…

– Полковник, президент же сказал, что денег на эту операцию жалеть не нужно.

– Так вот, мой агент может ликвидировать того, кто стоит за нефтью в России – Василия Черных.

– Каким же образом?

– Это нюансы, генерал. И пока я их обсуждать не хотел бы, боюсь сглазить.

– Может, полковник, вы боитесь, что я…

– Нет-нет, генерал, что вы! – полковник молитвенно поднял руки и посмотрел на собеседника едва ли не подобострастно, – нет, что вы, я этого не боюсь, просто пока не хочу говорить. Все надо обдумать, все надо взвесить и только после этого начинать активные действия.

Но сразу скажу – операция будет сложная. Черных курирует «Нефтепром», крупнейшую в России нефтяную компанию и охраняется на уровне президента страны.

Нефть есть нефть.

– Если вам понадобятся мои люди, то можете рассчитывать на помощь.

Вот на кого полковник никогда не рассчитывал и не собирался рассчитывать, так на людей генерала. Он привык всегда полагаться только на тех, кому доверял.

Впрочем, в последние годы он не доверял почти никому.

Генерал взглянул на часы, и полковник понял, что генерал устал, что его ждут многочисленные жены и его вообще не очень-то занимает происходящее. У него свои собственные интересы, а что касается дела – для этого есть непосредственные исполнители.

Полковник был осведомлен, что в нескольких европейских банках у генерала имеются счета на довольно крупные суммы. Но не исключено, это сам президент разрешил своему близкому родственнику открыть счета в Швейцарии, Франции и Голландии лишь для того, чтобы в нужный момент деньги с этих счетов можно было использовать для тайных государственных операций. Естественно, о деньгах в зарубежных банках полковник генерала спрашивать не стал.

– Когда я все продумаю досконально и подготовлю точный план, генерал, я вам обязательно доложу.

– Да-да, полковник, доложите. Я ознакомлюсь с вашим планом и расскажу о нем президенту.

Именно это и хотел услышать глава службы, которая занималась террористическими актами чуть ли не во всем мире. Полковник, как паук, держал в своих лапах нити множества операции, проводившихся едва ли не каждый месяц и, как правило, списывавшихся то на ливанских, то на арабских, то на ирландских террористов. А кто стоял за террактами в действительности и руководил ими – ужасающими по последствиям – мало кому было известно. А если кто и догадывался, то догадки не являются доказательствами, таким образом, доказательств ни у кого не было. За это полковника ценил сам президент и прощал ему такие промахи, за которые без пощады карал своих самых близких соратников и даже родственников. Слишком много знал полковник, слишком большая власть была сосредоточена в его руках.

Простившись с генералом, полковник на джипе отправился туда, где накапливалась и анализировалась вся информация, поступавшая от агентуры, туда, где планировались самые жуткие и кровавые убийства, взрывы и аварии, – он поехал в свою резиденцию, которая охранялась ничуть не хуже, чем дворец президента.

Войдя в кабинет, полковник сразу же вызвал своего заместителя – худого одноглазого Салмана, у которого в управлении была негласная кличка Циклоп. Салман отличался невероятной жестокостью, и если требовалось провернуть особенно грязное дело, то его всегда поручали Салману. И Салман неизменно выполнял.

Когда заместитель вошел в кабинет и щелкнул каблуками, полковник махнул рукой, приглашая Циклопа присесть. Тот устроился в кресле рядом с кондиционером и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки цвета хаки. Черная повязка почти не выделялась на его темном, загорелом лице.

– Задача перед тобой вот какая, – начал полковник, постукивая кончиком золотой авторучки по столешнице. – Все, что известно об Аль-Рашиде и его связях в Европе, в Америке и еще где угодно, ты должен собрать, классифицировать, составить схемы, планы и через неделю положить мне на стол. Я должен знать об Аль-Рашиде больше, чем он знает сам о себе. Ты меня понял, Салман?

– Понял.

– И еще… Как себя чувствует наш русский друг?

– Вы имеете в виду Мерцалова?

– Да, именно его.

– По-моему, нормально. Он уже несколько месяцев ничего не делает. Прохлаждается в Тегеране.

– Ну что ж, надеюсь, вскоре мы найдем ему работу.

– Мне кажется, полковник, что наш русский друг замыслил что-то недоброе.

– Откуда такая информация, Салман?

– Шестое чувство подсказывает, полковник.

– Не верь чувствам. Когда будут факты, доказательства, тогда и доложишь.

– Хорошо, – вздохнул Салман.

– А где сейчас Аль-Рашид?

Салман нервно дернулся в своем кресле. Вопрос полковника прозвучал для него как гром среди ясного неба.

– Откуда мне знать?

– Ты должен знать все. Это твоя работа.

– Через полчаса я уточню и доложу.

– Ладно, если не можешь ответить сейчас же, через полчаса уже не имеет значения. И еще поручи сотрудникам навести справки о норвежцах, которые занимаются подписанием нефтяного контракта. Там у них постоянно меняются люди. Как бы они не передумали с Валентином Батулиным. Мне нужно знать наверняка, чья будет стоять подпись, кто владеет всей информацией, в чьих руках сосредоточены полномочия. Меня сейчас не интересуют подставные фигуры, меня интересуют истинные участники подписания контракта.

– Постараюсь выяснить, полковник.

– Не постарайся, а выясни точно. Все, можешь идти.

– Есть одно соображение, – Салман поднялся, налил из графина холодной воды в стакан и жадно выпил, будто находился не в кабинете с кондиционером, а в раскаленной пустыне.

Полковник пристально взглянул на Салмана.

– Ну, что еще?

– Мне кажется, ко всему этому делу стоит привлечь еще одного человека. Два – лучше, чем один, и надежнее.

– Кто же этот человек?

– Барби.

– Я сам, Салман, думал о ней, – сказал полковник, правда, не уточнил, в каком качестве он представлял себе женщину по кличке Барби.

– Но она запросит слишком много денег.

– Пусть. Сколько запросит, столько и заплатим, дело того стоит.

Салман еще не осознал до конца, какая широкомасштабная операция готовится, но уже предчувствовал, что работы будет много, и работы невероятно тяжелой.

Ведь предстоит действовать за границей – там, где почти нет своих людей и рассчитывать на постороннюю помощь не приходится. Но Салман за долгие годы работы в секретной службе привык ко всему, и трудности его не пугали.

– Иди. И через неделю…

– Это мало, полковник, – сказал Салман.

– Все должно быть у меня на столе. Я сказал, через неделю.

– Через неделю, так через неделю.

– Кстати, что в Швейцарии?

– Что именно вас интересует, полковник?

– Меня интересуют в первую очередь банки.

– Мы контролируем ситуацию.

– Много денег поступило из нашего государства помимо наших служб?

– Не очень. Меньше, чем до операции «Буря в пустыне» и сразу же после нее. За последнее время пришли деньги лишь на счета самых близких родственников президента, то есть его зятя, двух сыновей и внука.

– Понятно, понятно… – пробормотал полковник, вновь принявшись постукивать золотой авторучкой по столу. – И какие суммы?

Салман вытащил из нагрудного кармана блокнот и назвал несколько семизначных чисел.

– Ну что ж, прекрасно. А как идут дела с поставками новых вооружений?

– Мы тоже многое контролируем. У меня есть информация на китайские ракеты.

– Когда они поступят?

– Это решится в ближайшие дни. И если вас интересует, то я доложу.

– Конечно, интересует. А теперь можешь быть свободен.

Салман покинул кабинет шефа.

А полковник взялся расчесывать седые усы и рассматривать свое отражение в зеркале. Ему чего-то хотелось, но чего – он и сам еще не определил. Он бросил взгляд на дорогие наручные часы, украшенные бриллиантами, – подарок президента за одну удачно проведенную операцию. Стрелки показывали пять. Полковник почувствовал, что проголодался и устал. Разговоры с президентом, а затем и с генералом его изнурили, причем изнурили своей бессмысленностью и невероятным апломбом как первого, так и второго собеседника.

Но в этом полковник боялся признаваться даже самому себе. Ведь если кто-то хотя бы косвенно догадается, что в душе он не достаточно лоялен, то полковнику несдобровать. Сразу же доложат президенту, а тот на расправу скор.

И тогда его, полковника – начальника секретной службы, мгновенно схватят люди из охраны президента, упекут в тюрьму, станут пытать. И вынудят подписать все бумаги, которые ему подсунут.

И поутру, а может, поздним вечером его со связанными руками выведут во внутренний дворик тюрьмы – туда, где все стены белые, а земля устлана каменными плитами. И там ему на шею накинут петлю из толстой веревки, и кто-нибудь, может, тот же Салман, выбьет стул-подставку из-под его ног. Петля затянется, и течение жизни прервется.

Полковник был атеистом. Он не верил, что после смерти предстанет перед Аллахом, и тот его отблагодарит за преданную службу и праведно прожитую жизнь.

Бессмертие души полковник отрицал напрочь и полагал, что со смертью приходят лишь процессы гниения и разложения. И еще он не питал надежд на вечную память о себе.

«Все меня забудут так же, как и я забыл многих – тех, с кем шел по жизни».

Глава 2

В Олеге Мерцалове никто сейчас не смог бы узнать бывшего советского гражданина и тем более – капитана Советской армии. И не одежда изменила его. Сегодня в России люди одеждой практически ничем не отличаются от своих собратьев по разуму, живущих в Европе, Америке или даже в Южной Африке. Лишь только взгляд Мерцалова остался прежним – взгляд серых холодных глаз. Но теперь их предусмотрительно прикрывали очки с легкими пластиковыми линзами, чуть тонированными, отливавшими нежным золотисто-коричневым цветом, хотя очки Мерцалову не выписывал ни один доктор. К чему они человеку, способному попасть из винтовки в спичечную головку с расстояния в сто метров!

Но именно эти очки и довершали образ, с которым свыкся за многие годы Олег Мерцалов. Коротко стриженный, с легкой проседью, идеально выбритый. Если он чем и выделялся среди остальных пассажиров парома, следовавшего из Копенгагена в Осло и носившего гордое имя «Принц Датский», так это смуглым цветом лица – слишком смуглым для блондина, жителя средних широт. Но мало ли где мог загореть человек – совсем необязательно для этого жить на Востоке или в южных странах! Ведь это теперь так просто – сесть в самолет и перенестись из зимних холодов в тропическую жару.

Мерцалов сидел в шезлонге на верхней палубе, где дул пронизывающий морской ветер. Глаза Олега были закрыты, на губах застыла блаженная улыбка. Наконец-то он почувствовал себя в родном климате. Он хоть и прожил последние годы в пригороде Тегерана, но так и не смог ощутить себя своим в исламском мире. Да Мерцалов к этому и не стремился. Чужими оставались горы, так похожие на те, где он воевал в составе советских войск и где попал в плен, круто изменивший его жизнь.

Чужими были пустыни, чужим было слепящее солнце над головой. И самое странное – ему даже не снились места, в которых он жил сейчас. Во сне всегда к нему приходила его прошлая жизнь: русские пейзажи, холодное северное море. Иногда снились бывшие друзья, знакомые, лица которых он успел подзабыть. Поэтому и появлялись они в его снах смутные, словно в тумане.

Если и раньше у Мерцалова друзей было раз, два и обчелся, то теперь их не существовало вовсе. Были лишь люди, дававшие ему поручения и платившие деньги. Он не разменивался по мелочам, один его выстрел стоил очень и очень дорого. Но высокая цена всегда была оправдана качеством выполненной работы.

Когда Мерцалов брался ликвидировать человека, то делал это виртуозно, не оставляя после себя практически никаких следов. Если заказчик указывал Мерцалову, что все должно выглядеть как несчастный случай, так оно и случалось. А на расспросы, как именно Мерцалов собирается проводить операцию, он отвечал неизменной улыбкой и молчанием.

Если же заказчик попадался настойчивый, Мерцалов веско говорил посреднику:

– Передайте ему, что излишнее любопытство мешает здоровому сну. Пусть убивает сам или пусть поищет другого исполнителя.

Он привык действовать через посредников, которые искали заказы и передавали ему деньги, оставляя себе проценты. В ценах на услуги такого рода Мерцалов разбирался и обмануть его было бы сложно.

Олег открыл глаза. Над морем, над заливом Бохус летели крупные снежинки. Из всех пассажиров парома еще только пятеро отважились в такую погоду выйти на верхнюю палубу. Да и те предпочли не садиться, а стояли, облокотившись о поручни, глядя на неспокойную морскую воду. До прибытия парома в порт Осло оставалось часа два с половиной – три, и у Мерцалова было время поразмыслить о своей жизни, кое-что вспомнить, составить планы на будущее.

Он уже давно избавился от стереотипного мышления бывшего советского подданного и знал: отнюдь не все богатые люди проводят свободное время под пальмами, в жаре, на берегу теплого океана. Это удел среднего класса. По-настоящему богатые выбирают другой отдых. Например, половить рыбу на замерзших норвежских озерах в кристально чистой воде, которую можно пить, зачерпнув прямо из лунки. Он знал: по-настоящему богатый человек далеко не всегда носит костюмы от знаменитых кутюрье и галстуки с бриллиантовыми булавками. В подобном облачении его можно увидеть разве что на светском рауте или в офисе собственной компании. Выбираясь на отдых, такой человек скорее всего наденет джинсы, толстый свитер и поношенную брезентовую куртку военного образца. Не станет он выставлять напоказ драгоценности и модельную обувь.

Из дымки уже прорисовывался норвежский берег.

Мерцалов поднялся и подошел к ограждению палубы.

Он ни на секунду не сомневался, что задание, полученное им через посредника от неизвестного заказчика, выполнит безукоризненно. Если в начале своей карьеры киллера Мерцалова иногда интересовало, кто же заказывает убийство, то теперь подобные детали абсолютно не возбуждали его любопытства. Равно как его уже давно не волновал сакраментальный вопрос, за что убивают того или иного человека, кто этот человек.

Такая схема отношений вполне устраивала и заказчиков. Во-первых, всегда, если есть деньги, проще поручить кому-то работу и остаться при этом в тени. Во-вторых, создавалась иллюзия, что ты не запачкал руки чужой кровью. Это сродни молитве, когда просишь Бога наказать своего врага. Заказчик всего лишь высказывает вслух пожелание, а оно исполняется с помощью Мерцалова.

Как матерый хищник, Олег Мерцалов никогда не шел по следу. Ему было достаточно лишь знать, где нужно затаиться и ждать появления жертвы. Что-что, а ждать он умел, как никто другой.

Теперешнее задание почти не отличалось от всех предыдущих. Разве что Мерцалов был в курсе, что человек, которого ему надлежит устранить, русский по национальности. В самом ли деле его зовут Валентин Батулин, или это вымышленные имя и фамилия, Мерцалов не знал, точно так же, как не знал, чем этот человек занимается. Ему было известно только, что завтра этим же самым паромом Валентин Батулин прибудет из Копенгагена в Осло, чтобы проделать тот же самый путь, вторую часть которого Мерцалову еще предстояло совершить. Но необычным в задании было вот что. По желанию заказчика, перед смертью Батулин должен услышать фразу: «Вспомни пятнадцатое февраля». Чем знаменателен для заказчика и жертвы этот день, Мерцалов не имел ни малейшего представления. У него самого с этой датой не связывалось ровным счетом никаких воспоминаний.

"Пятнадцатое так пятнадцатое. Клиент всегда прав.

Потому что платит деньги".

Почему-то Олегу подумалось, что убийство заказала женщина. Мужчинам обычно не свойственна изощренная мстительность: они менее эмоциональны. Только женщина может наслаждаться, раз за разом проигрывая в воображении мучительную смерть врага или обидчика. И только женщина может захотеть, чтобы жертва узнала, кто и за что послал ей эту самую смерть.

Весь маршрут уже был просчитан до минуты. Пройдя паспортный контроль и сойдя на берег, Мерцалов тут же отправился на вокзал, откуда уходил поезд до Тронхейма. Олегу не пришлось долго ждать отправления.

«Наверное, и Батулин точно так же, как я, получит в руки аккуратную картонку билета и выйдет на перрон, – думал Мерцалов, идя вдоль вагонов скоростного поезда. – И точно так же качнется и поплывет за вагонным окном городской пейзаж», – он смотрел, как за безупречно чистым, совершенно прозрачным стеклом вагонного окна все быстрее мелькают облизанные до блеска малярными кистями фасады и стены строений.

Единственное, в чем Мерцалов не сумел переделать себя за годы, проведенные вдали от России, – это думать на каком-то другом языке, кроме русского.

Мягкое кресло приглашало расслабиться, что Мерцалов и сделал. Он опустил веки, откинул голову на мягкий валик, прикрытый белоснежной салфеткой, и задремал. Его багаж составляла лишь небольшая сумка с самыми необходимыми вещами, к которым он привык. Все остальное ожидало его в Тронхейме.

Проплывали за окнами здания станций, входили и выходили пассажиры, а Мерцалов оставался неподвижным, дремал, запрокинув голову. Так далеко в глубь Норвегии он забирался впервые. Страна маленькая, спокойная, в такой все уже давно поделено, все отношения выяснены и никому и в голову не придет заказывать убийство.

Сидя в уютном вагоне, наслаждаясь теплом кондиционированного воздуха, тяжело было поверить, что на улице минус пятнадцать. За окнами проносились занесенные снегом изгороди, искрящиеся на солнце сугробы. Но все это казалось каким-то ненастоящим, будто увиденным на экране телевизора.

Зимний день, особенно в декабре, короток. Вскоре яркий дневной свет померк, уступая место сиреневым сумеркам. Небо приобрело темный ультрамариновый оттенок, когда поезд остановился в Тронхейме.

Мерцалов в подбитой мехом расстегнутой куртке, в теплой меховой шапке спрыгнул на платформу и, не останавливаясь ни на секунду, прошел здание вокзала насквозь. На ступенях он немного задержался, окинув взглядом автостоянку, и тут же из припаркованных возле вокзала десятков автомобилей выделил нужный ему.

Старая, видавшая виды «вольво» с кузовом «универсал» обращала на себя внимание тем, что на ее крыше были укреплены пара лыж и лыжные палки.

Не спеша Мерцалов направился к этому автомобилю. Чуть скосив взгляд, проверил номер и только после этого открыл дверцу своим ключом. Машина еще не успела остыть, оставили ее здесь минут десять назад. Человек, пригнавший ее на привокзальную площадь в Тронхейме, не знал, для кого она предназначается, как не знал и того, куда она поедет потом. Ему сообщили только размер лыжных ботинок, длину лыж и комплект вещей, которые должны оказаться в автомобиле. Теперь у человека, пригнавшего «вольво» на привокзальную площадь, оставалась лишь одна забота – начиная с третьего дня ежедневно наведываться сюда перед прибытием поезда на Осло. И если машина вновь окажется на стоянке, отогнать ее, чтобы не мозолила глаза.

Двигатель завелся с пол-оборота. Мерцалов немного посидел, прислушиваясь к его работе, и, не найдя ничего, к чему можно было бы придраться, тронул автомобиль с места. Небольшой город кончился довольно быстро. Машина неслась по белому даже в ночи, засыпанному снегом шоссе.

Отъехав километров на десять, Олег остановил «вольво» и открыл ящичек приборной панели. Здесь он нашел деньги, аккуратно уложенные в голубой конверт, подробную карту этого района Норвегии, несколько оплаченных счетов. Обычно к этому набору добавлялись и документы на новое имя, но теперь Мерцалову предстояло воспользоваться теми, которые у него уже были.

– Вперед, – скомандовал себе Мерцалов, и машина помчалась извилистой дорогой по направлению к Олену – небольшому городку, расположенному на реке Гломмо.

Местные красоты, еле различимые в темноте, совсем не занимали Мерцалова. Он отложил не нужные ему теперь очки на карту и надел их лишь тогда, когда миновал дорожный указатель с названием гостиницы – «Пещера горного короля». Да, именно сюда должен прибыть завтра Валентин Батулин. Мерцалов никогда не преследовал – он всегда опережал свою жертву.

Ведь в первую очередь подозреваемых в убийстве ищут среди тех, кто приехал после потерпевшего, а не раньше него.

Небольшой отель на двадцать номеров встретил Мерцалова светом, теплом и приветливой улыбкой девушки-администратора. Фамилия, на которую для Мерцалова был заказан номер, могла принадлежать человеку практически любой национальности, прибывшего с любого континента.

«Слипин» – написанная латинскими буквами, она выглядела как американская или английская, а кириллицей – тут же становилась русской. А уж имя – Александр – было настолько же интернациональным, как и сам вид Олега Мерцалова – наемного убийцы, умело замаскировавшегося под очкарика-недотепу.

Олег первым делом протер очки, запотевшие в помещении, а затем якобы случайно рукавом зацепил на столике ручку, которая свалилась на пол.

Мерцалов пробормотал «простите», неуклюже нагнулся за ручкой, расписался в регистрационном журнале. Он получил ключ, выдал небольшие чаевые и заверил администратора, что помощь ему не требуется, свой багаж из машины он заберет сам. Сходив за сумкой, Мерцалов зашагал по коридору первого этажа, устланному мягким звукопоглощающим ковром, к самой последней двери. Соседний номер еще пустовал, и не удивительно: лишь завтра его должен будет занять постоялец по имени Валентин Батулин.

Сумку из своей машины Мерцалов не доверил бы никому. Мало того, что ее содержимое не предназначалось для чужих глаз, но к тому же он дорожил ею, как любой профессионал дорожит набором инструментов.

Хотя Мерцалов предпочитал границы пересекать налегке, имея при себе самый обычный багаж путешественника и поддельные документы. Все необходимое для «работы», предварительно собранное Мерцаловым в сумку еще дома, в пригороде Тегерана, заботливый незнакомец поместил в багажник автомашины без его участия. Каким образом – самолетом или кораблем – эта сумка попала из Тегерана в Норвегию, это уже не было заботой Мерцалова – главное, она оказалась здесь.

Он заперся в номере и распаковал свой багаж, к которому прибавились лишь зимние удочки и несколько теплых вещей. Одно из условий контракта, а именно упоминание о пятнадцатом февраля, обязывало Мерцалова и к выбору оружия. Винтовка с оптическим прицелом здесь бы не подошла. Пока Олег остановил выбор на пистолете с глушителем, нескольких ножах и черной шелковой удавке.

Приняв душ, он причесался перед зеркалом и надел очки. Стоило ему покинуть номер и запереть его на ключ, как движения Мерцалова изменились. Теперь они стали неуверенными, неловкими. Входя в бар, он задел плечом косяк, при этом выругался, чем привлек к себе внимание, но не очень пристальное. В большинстве своем отдыхающие сюда приезжали не компаниями, а поодиночке. Исключение составляли лишь четверо французов, устроившиеся за столиком. Они громко спорили на своем языке, выясняя, чья сейчас очередь сдавать карты.

Кроме рыбной ловли и лыжных прогулок, здесь заняться было практически нечем. Разве что коротать время в баре, чем и занимались большинство богатых постояльцев. Их не огорчало отсутствие развлечений.

Тихая, размеренная жизнь привлекала их куда больше, чем суета больших городов, откуда они сумели вырваться, чтобы немного успокоить нервы.

Мерцалов заказал себе водку со льдом. Рассчитываясь, уронил купюру, потом долго ерзал на стуле, прежде чем устроиться за одним из центральных столиков, хотя имелась и пара свободных возле стен. Рождественские праздники еще не наступили, и отель только ожидал наплыва постояльцев. Олег медленно цедил из бокала спиртное, присматриваясь к людям, волей случая оказавшихся под одной крышей.

Первое, что установил для себя Мерцалов – здесь не было ни одного кадрового военного, ни одного полицейского, ни одного сотрудника спецслужб. Этих людей он чуял на расстоянии, поскольку ему пришлось побывать в этой ипостаси, и подсказкой для него могли стать самые мелкие детали: то, как человек оглядывается, заслышав за спиной шорох, даже то, как прикуривает сигарету.

Мерцалов почувствовал на себе чей-то взгляд. Он безошибочно распознавал такие вещи, как другой человек – звуки, запахи, прикосновения. Олег обернулся не сразу, а лишь убедившись, что теперь на него не смотрят. Он увидел через столик от себя относительно молодую, лет тридцати с небольшим женщину. В том, что это она, а не кто-то другой, смотрела на него, Мерцалов не сомневался. И заподозрить ее в ином интересе, нежели в сексуальном, он не мог бы.

По многим признакам можно определить, что женщина свободна и не прочь завести роман. Например, по взгляду, особому наклону головы, томным, замедленным движениям… Этого в незнакомке хватало с избытком. Но в ее желании не чувствовалось поспешности, скорее всего, она пока просто оценивала Мерцалова, и теперь раздумывала, есть ли смысл предпринимать дальнейшие действия. Уж очень неловким казался этот очкарик. А она, отправляясь сюда отдохнуть, мечтала о несколько другом герое – мужественном, уверенном в себе и, конечно же, не носящем дурацких очков. Хотя женщина наверняка догадывалась, что Мерцалов силен и вряд ли застенчив. Она не проявляла пока явных знаков своего расположения, даже не удостоила Олега призывным взглядом, который он мог бы перехватить.

Мерцалов тут же вспомнил книгу регистрации, и его фотографическая память моментально извлекла из нее нужное имя – Шарлотта. Как правильно читается ее фамилия, Мерцалов не знал – несколько "о" с двумя точками сверху и неудобоваримое сочетание согласных.

"Да, бабонька, – подумал Олег, – хочется тебе мужика, но ты слишком осторожна, чтобы рискнуть завести с ним знакомство при людях. Ты вполне самостоятельна и можешь обеспечить себя в жизни всем необходимым и даже сверх того, не хватает только одного – секса. По возможности необременительного, с таким человеком, который приехал сюда ненадолго и больше не всплывет в твоей жизни и который достаточно богат, чтобы не претендовать на твои деньги.

Я бы подошел тебе, ведь тебе ничего неизвестно о моей профессии. Посмотрим, может, оно и сладится. Кажется, я сумею найти тебе применение. Хорошее применение…" – Мерцалов не удержался от улыбки и прикрыл рот стаканом с остатками водки.

Все пока шло так, как было нужно ему. Когда он уходил из бара, женщина посмотрела ему вслед. На этот раз Мерцалову даже не понадобилась интуиция – он видел отражение Шарлотты в большом зеркале, укрепленном над камином.

«Шарлотта, Шарлотта…» – напевал он про себя по дороге в номер. Выпитая водка чуть кружила голову.

Мерцалов вошел в номер, закрыл его изнутри на ключ, аккуратно сложив одежду, улегся в постель.

Он засыпал почти мгновенно, приучил себя к этому еще во время службы в Советской армии. Ему было все равно, где и по скольку спать, он умел восстанавливать силы, засыпая на полчаса, на двадцать минут, сидя и даже стоя. Мерцалов был неприхотлив в еде, отдыхе и развлечениях, хотя и любил иногда позволить себе лишнее, но только после того, как дело было сделано.

* * *

Мерцалов проснулся рано, но выходить к завтраку не спешил. Он вслушивался в негромкие разговоры в коридоре, в тихие звуки шагов. И лишь когда в отеле жизнь почти замерла и все постояльцы отправились рыбачить на озеро, он покинул номер.

– Надеюсь, вы хорошо отдохнули, мистер Слипин? – осведомилась на неплохом английском девушка, вчера сидевшая за столиком администратора, а теперь протиравшая бронзовую раму зеркала кусочком замши.

– Благодарю. Спится в вашем отеле замечательно, – любезно ответил Мерцалов.

– Рада, что вам понравилось в «Пещере горного короля».

Олег вошел в бар. Там он увидел бармена, который убирал использованную посуду – ставил на поднос тарелки и бокал. Край бокала был чуть тронут губной помадой, а в пепельнице на столике лежала выкуренная до половины сигарета. Столик был тем самым, за которым вчера сидела женщина по имени Шарлотта.

– Погода у вас отличная, – произнес Мерцалов, глядя в окно на яркое солнце над близким лесом.

– У нас здесь всегда отличная погода, – отозвался бармен.

– Плохой погоды не бывает, бывает плохая одежда, – вспомнил Мерцалов английскую пословицу.

Бармен отнес поднос с грязной посудой и, вернувшись, спросил, что будет брать на завтрак новый посетитель. Мерцалов заказал кофе и гренки с сыром. По чуть недоумевающему взгляду бармена Мерцалов догадался: того удивляет, почему он не заказывает спиртное. Обычно, отправляясь с утра на рыбалку, все посетители заказывали немного спиртного, которое позволяло дойти до замерзшего озера, сохранив тепло и хорошее настроение. В обед дозу горячительного, как правило, повторяли.

С внутренней усмешкой Олег Мерцалов разглядывал огромное чучело щуки, укрепленное на стене прямо над входом в бар. Рыба была никак не меньше полутора метров в длину и, наверняка, спроси он об этой рыбине у бармена, тот поведал бы дивную рыбацкую историю. И непременно заверил бы, что если не в этот раз, то в следующий приезд кому-нибудь из посетителей удастся поймать еще одну матерую обитательницу местного озера.

– Если желаете, – сказал бармен, подавая на столик заказ, – то я могу вам предложить отличные снасти.

– Нет, спасибо, я предпочитаю ловить собственными, – улыбнулся Олег, вспомнив о своем профессиональном оснащении.

– Да, конечно. – По блеску в глазах собеседника Мерцалов понял, что бармен любитель порыбачить самые лучшие снасти – это те, которыми ловил уже не один раз. Вот у меня есть счастливая удочка…

– У меня тоже, – рассмеялся Мерцалов, хотя на самом деле рыбную ловлю почти ненавидел.

– Если я беру ее с собой, то всегда поймаю что-то этакое… – бармен глянул на щуку, укрепленную над дверью, но бахвалиться не стал.

– Я-то впервые ловлю в ваших краях, – Мерцалов допил кофе и поднялся из-за стола.

– Обязательно поймаете большую рыбу, – напутствовал его бармен.

– Не сомневаюсь.

Взяв в номере снасти, Мерцалов вышел на крыльцо гостиницы. Озеро было совсем недалеко, метрах в ста от отеля. На льду виднелись небольшие деревянные домики для рыболовов, установленные на полозьях. Над трубами вился легкий дымок.

Из холла Мерцалова окликнула девушка-администратор:

– Мистер Слипин!

– Да, – обернулся он.

– Я могу посоветовать вам вот тот крайний домик.

Там всегда хороший клев.

«Конечно же, – с иронией подумал Мерцалов, – лучший клев в том домике, который свободен. Небось эту фразу она говорит каждому, кто идет на озеро».

Но спорить не стал.

– Я новичок в этом деле, и большие трофеи мне не грозят. Но если вы советуете…

– Непременно что-нибудь поймаете! Новичкам всегда везет, – улыбнулась девушка и предложила сопроводить Мерцалова, но он отказался.

– Не стоит беспокоиться.

– Я разожгу жаровню, подскажу…

– Я во всем разберусь сам.

Мерцалов, неуклюже ступая, двинулся по тропинке среди сугробов к озеру.

Он добрался до домика быстро. По дороге сделал небольшой крюк, пройдя почти вплотную мимо одного из домиков, за окном которого разглядел Шарлотту. Он поздоровался с ней сдержанным кивком.

Внутри небольшого домика было не теплее, чем снаружи. Мерцалов разжег жаровню, засыпанную древесным углем. Бумажный мешок с запасами угля стоял в углу, из его горловины торчала металлическая ручка совка, которым всегда можно было подсыпать топливо, чтобы не замерзнуть. Мерцалов отбросил люк над свежепрорубленной полыньей. Он не спеша размотал снасти, проверил блесну, крючки и сел на табурет.

С легким всплеском блесна исчезла под водой, и Мерцалов принялся крутить и отпускать катушку. Делал он это без особого азарта, почти наверняка зная, что поймать ему ничего не удастся. При этом не забывал поглядывать в окно и на часы.

«Ну вот, – думал он, – господин Батулин уже прибыл паромом в Осло, сел на поезд и едет, испытывая наслаждение от одной только мысли о том, что скоро сможет забросить удочку в лунку. Но он не знает, что сам уже находится на крючке, что дни его сочтены, что это последняя его поездка на поезде, последняя рыбалка… Что ж, хорошо не ведать срока своей смерти, иначе жить было бы невыносимо», – Мерцалов усмехнулся, всматриваясь в темную озерную воду, пытаясь рассмотреть в ней планирующую блесну.

В домике постепенно стало жарко. Металл жаровни раскалился, и Мерцалов сбросил подбитую мехом куртку, оставшись в свитере. Контраст мороза, снега, льда и жарко пышущих углей не приводил Мерцалова в восторг.

«Но все-таки это лучше, чем лежать под пальмами», – решил он, зажимая удочку между колен и откупоривая бутылку финской водки.

Он хлебнул прямо из горлышка, ощутив, как спиртное обжигает небо. Сполоснул рот и выплюнул водку в прорубь.

«Интересно, водяра приманивает рыбу или отпугивает?»

Олег поднял блесну до самой поверхности воды, затем резко опустил. Изогнутая серебряная пластинка качнулась и исчезла в темной глубине.

Мерцалов посмотрел в окно.

Возле своего домика прогуливалась по снегу Шарлотта, всем видом выказывая невыносимость одиночества.

Мерцалов понимал, она не станет возражать, если он подойдет к ней и предложит свою компанию. Но у него имелись совсем другие планы и виды на эту женщину.

Получать наслаждение Мерцалов мог, если только знал, что в этот момент кто-то другой испытывает страшную, смертельную боль или испытает ее после.

Все остальное казалось ему пустой тратой времени.

Шарлотта была, конечно, лакомым кусочком, но Олег не торопил события. Спешка была ни к чему, женщина от него никуда не уйдет. К тому же развлечься с ней Олег собирался сообразно своим жизненным пристрастиям.

Назвать Шарлотту хрупкой и субтильной было нельзя: широковатые бедра, заметно – даже под свитером и курткой – тяжелая грудь, пухлые чувственные губы.

Женщина была во вкусе Мерцалова, но он так и не вышел к ней. К концу рыбалки удалось поймать пару небольших щук и одного окуня.

* * *

После обеда Мерцалов заперся в своем номере и оставался в нем до самого вечера, пока, наконец, не услышал шум подъезжающего к отелю автомобиля.

– Ага, клиент прибыл, – с усмешкой проговорил Мерцалов и, набросив на плечи куртку, вышел из номера.

Он даже не посмотрел на нового постояльца, удовольствовавшись созерцанием его отражения в зеркале.

Сомнений не оставалось – приехал именно Валентин Батулин. Да и какие могли быть сомнения? Батулина уже давно выследили, контролировали каждый его шаг.

Вряд ли ведущие слежку задавались вопросом, с какой целью они это делают. Им платил тот же заказчик, что и Мерцалову, и деньги притупляли всякое любопытство. Следившему все равно, собираются ли преподнести его «подопечному» новогодний сюрприз, выслеживает ли ревнивая жена мужа, или же на этого человека готовится покушение. Выполняющим подобные задания чужда излишняя щепетильность…

Мерцалову, когда он вышел в коридор, требовалось убедиться, что Батулин приехал один, без охраны и сопровождения. Слежка слежкой, но нужно всегда располагать собственными данными, ведь с момента прибытия Валентина в отель начиналась работа непосредственно Мерцалова. Он иногда недоумевал – почему так мало людей занимаются заказными убийствами.

Это вполне легкое, доступное каждому ремесло, если не считать особо сложных случаев, связанных с убийством политиков, бизнесменов, имеющих мощную охрану. Но и тогда возникают лишь технические сложности, моральных же для Мерцалова не существовало никогда.

Батулин был почти одного роста с Мерцаловым, тоже крепко сложенным. Сразу видно, человек тренируется, следит за своим телом, не дает накапливаться жиру. Но выглядел он утомленным. Однако, несмотря на усталость, Валентин за ужином довольно игриво посматривал на Шарлотту. Вероятно, он понял о ней то же самое, что и Мерцалов в день своего прибытия в «Пещеру горного короля». Но усталость есть усталость, и в этот день Батулин к женщине не подошел. Наверное, единственным его желанием было опрокинуть рюмку-другую и поскорее уснуть.

Какие такие сложные проблемы пришлось ему решить в последние дни, от чего он так устал – какое до этого дело было Мерцалову?

Он рассудительно и методично составлял план своих дальнейших действий. Можно было избрать простой вариант, нехитрый и надежный, как топор, а можно было исполнить задание изящно, так, чтобы потом о нем было приятно вспомнить. И как каждый профессионал высокого уровня, Мерцалов остановился на последнем.

Да, он рисковал, ведь, сойдись Батулин с Шарлоттой поближе, все усложнится. Но именно это обстоятельство и щекотало нервы наемному убийце, который понимал, как никто другой, что жизнь – вещь скучная и если сам ее не разнообразишь, никто за тебя об этом не побеспокоится.

Ночью он спал сторожко, просыпался каждые полчаса и прислушивался к тому, что происходит в соседнем номере.

А Валентин Батулин спал совсем уже тревожно. То и дело вскрикивал, просыпался, выходил в ванную, ложился снова, долго ворочался.

"Да, неспокойно у тебя на душе, приятель, – рассуждал Мерцалов, лежа в темноте на кровати, укрытый теплым пуховым одеялом. – Видать, натворил ты дел, стал кому-то поперек дороги… Вот и не находишь себе места. Ты, как зверь, чуешь приближение гибели.

Ждешь, что она вот-вот выставит свою кровожадную морду из-за угла. Наверное, и к Шарлотте ты не подошел сегодня лишь потому, что боишься – вдруг это она, твоя гибель? Ночь всегда навевает дурные мысли, нагоняет страх. А утром страхи развеются. Ты подойдешь к женщине, познакомишься, захочешь забыться в сексе. Ты думаешь, будто играешь в лотерею, где все билеты, кроме одного, выигрышные. Но не обольщайся, я устрою для тебя такую лотерею, что какой билет ты бы ни вытащил, на нем будет написано одно – «Смерть!». А перед смертью ты услышишь: «Вспомни пятнадцатое февраля». Конечно же, в последний момент ты подумаешь: «За что?» И тут же ответишь себе:

«Значит, заслужил». У каждого человека в жизни найдется поступок, за который ему можно без колебаний вынести высшую меру".

Батулин закашлялся, и хоть отель был построен на совесть, в ночной тишине этот звук отчетливо прокатился по всему этажу.

«Смерти никому не избежать, – усмехнулся Мерцалов, – и я лишь облегчаю работу природе. И получаю за это вполне заслуженный гонорар».

Глава 3

После долгого и в общем-то малопонятного для Глеба разговора с доктором Хинкелем, изобиловавшего медицинскими терминами и всевозможными прогнозами, зачастую не очень благоприятными для Ирины Быстрицкой и ее будущего ребенка, Глеб, выйдя во дворик клиники, наконец-то вздохнул с облегчением.

«Хуже нет, как разговаривать с врачами…»

Он, запустив руку в карман своего длинного кашемирового пальто, достал белый носовой платок и вытер сперва вспотевшие ладони, потом лоб.

«Раньше для меня в жизни многое было понятно, если не все, а теперь столько сомнений! Но слава Богу, что я сумел уговорить Ирину сделать операцию не в России, а тут, в Швейцарии. Тут как-то надежнее. Правда, стоило это…» – и Глеб подумал, что теперь ему пора в банк, чтобы решить финансовые вопросы с клиникой доктора Хинкеля.

Операция, не сложная на первый взгляд, оказалась весьма дорогостоящей. Но Глеб не жалел денег ради здоровья жены и будущего ребенка. Да и в средствах он стеснен не был. Здесь, в Женеве, в филиале одного из цюрихских банков у него был абонирован сейф, в котором хранился саквояж с долларами. Глеб вспомнил, каким трудом достались ему эти деньги. Глеб о них не сказал никому в Москве, даже Ирине. Лишь он один знал об их существовании.

Свидетели его последней встречи с полковником Савельевым, да и сам полковник уже никому ничего не расскажут – они все мертвы. Глеб никогда не забудет, как он лез по балкону в гостиничный номер, который занимал полковник, и как хотел тогда взять полковника живым, чтобы доставить в Россию. Но из этого ничего не получилось. Телохранитель Савельева, выскочивший из соседней комнаты, успел нажать на курок «узи» раньше, чем выстрелил Сиверов. И только невероятная реакция и огромный опыт помогли Глебу избежать смерти в тот злополучный вечер. Он закрылся Савельевым, и охранник буквально изрешетил пулями своего хозяина.

«А вот мой выстрел, – Глеб не без злорадства хмыкнул, – был, как всегда, в яблочко».

Пуля вошла точно между глаз дюжего охранника-прибалта. И еще двое охранников нашли смерть в номере швейцарской гостиницы, откуда полковник Савельев собирался бежать в Южную Америку с деньгами, полученными за реализацию наркотика «русский снег»…

Глеб постоял на пустынной улице, поглядел по сторонам, и ему почему-то вдруг захотелось закурить – захотелось нестерпимо, до боли в затылке. Но сигарет у него с собой не было, они остались в автомобиле, взятом напрокат, – автомобиль Глеб припарковал неподалеку от входа в клинику.

Глеб развернулся и решительно направился к машине. Но едва он открыл дверцу автомобиля и уселся за руль, как желание выкурить хорошую сигарету моментально пропало. Так всегда бывает: что недоступное-то желанно, а что под рукой, того не нужно и задаром.

Глеб постучал кончиками пальцев по бело-голубой пачке «Парламента», затем взял ее, подбросил на ладони и спрятал в карман пальто.

"Подальше от глаз, – рассудил он, – меньше соблазнов. – Он взглянул на свои часы и усмехнулся:

– Швейцарские, местные".

Сиверов знал распорядок работы банка. Ему надо было приехать туда не позже семи вечера. А сейчас стрелки показывали три часа пополудни. От банка его отделяло минут пятнадцать-двадцать спокойной езды. Теперь Глебу захотелось кофе. В банке его непременно угостят кофе, но почему-то именно там пить кофе ему не хотелось. Возможно потому, что Сиверов не любил казенного гостеприимства. И он решил заехать после банка в какое-нибудь уличное кафе или бар.

В половине четвертого Глеб, оставив машину на улице, на специально оборудованной площадке, входил в банк.

В операционном зале было многолюдно.

«Надо же, – подумал Глеб, – этот швейцарский банк сегодня напоминает московскую сберкассу в день выдачи пенсий».

Его позабавило это сравнение, но потом он сообразил: приближается Рождество, и люди, скорее всего, хотят получить свои деньги наличными. Ведь многие на праздники разъедутся по провинциям, где неизвестно, сумеешь ли воспользоваться кредиткой. А нал – он и в Африке нал.

Глеб подошел к служащему из отдела депозитария.

Клерк в строгом черном костюме встретил его профессиональной, заученной улыбкой – любезной, но бесстрастной.

– Сейчас, сейчас, господин Каминский, – это была фамилия, под которой Сиверов забронировал себе ячейку.

Подобными банковскими услугами Сиверов пользовался не первый раз – он назвал девиз, расписался на специальном бланке. Подпись была сличена, и только после этого сейф, где хранились ключи от ячеек, открылся, и в руках служащего появился элегантный, загадочно поблескивавший ключик, без которого воспользоваться ячейкой депозитария было невозможно.

– Пройдемте, господин Каминский.

И Глеб Сиверов вместе с вежливым", уже немолодым банковским служащим отправился по коридору к лифту, возле которого дежурили два охранника. Двери лифта тут же открылись, Глеб и его спутник оказались внутри просторной кабины. Глеб втянул носом воздух, пахнущий почему-то хвоей. Лифт без малейшего толчка плавно заскользил вниз. В кабине было много света, двигалась она совершенно беззвучно, и было трудно поверить, что на самом деле опускаешься под землю, а не возносишься вверх, к заоблачным высотам.

Лифт мягко остановился. На площадке тоже оказалось два охранника с пистолетами на поясах. У каждого охранника к нагрудному карману была приколота пластиковая карточка с фотографией, кодовым номером и фамилией владельца. Один из охранников о чем-то спросил у служащего, тот коротко ответил, и перед Глебом Сиверовым бесшумно поднялась массивная стальная решетка с отполированными сверкающими прутьями.

– Пойдемте, – пригласил служащий Глеба, направляясь вперед по длинному, узкому, уходящему вниз коридору.

В коридоре пахло так же, как в лифте, – хвоей и высотой. Сиверов понял, откуда пришло это странное ощущение выси: пахло озоном – так пахнет перед грозой, а еще в горах. Глеб едва поспевал за торопящимся банковским служащим. Следующая металлическая решетка, охраняемая на этот раз одним секьюрити, услужливо отошла в сторону, и они – Сиверов и служащий – очутились в ярко освещенном круглом зале с многочисленными рядами сейфовых ячеек по стенам.

Служащий кивнул вправо. Но Глеб и сам прекрасно помнил место, где находится сейф с его саквояжем.

Ключ банковского служащего вошел в одну замочную скважину, ключ, который сжимал в пальцах правой руки Глеб Сиверов, – в другую. Они повернули ключи синхронно. Внутри дверцы что-то щелкнуло, затем зажужжало. Вышколенный клерк отступил в сторону.

Глеб открыл толстую дверцу, заглянул в темноту ячейки и увидел матово поблескивающую кожу саквояжа. Он взял саквояж, рука ощутила тяжесть. С саквояжем Глеб прошел в маленькую уединенную комнату, поставил его на стол и, немного помедлив, щелкнул одновременно двумя замками, развел обтянутые кожей дуги. В разинутой пасти саквояжа громоздились тугие брусочки упакованных стодолларовых банкнот. В каждом по десять тысяч. Всего саквояж содержал в себе миллион долларов, из которых Глеб не потратил еще ни цента.

«А ведь этот миллион, – машинально подумал Глеб, – полковник Савельев мне предлагал. Предлагал лишь за то, чтобы я оставил его в покое. Но деньги достались мне и помимо его воли». , Глеб взял пять пачек – упругих, как выхваченная из воды рыба, приятных на ощупь, подумал и взял еще пять. Он рассовал их по карманам пальто, замкнул саквояж. И уже через две минуты прошел к своему сейфу, сунул такой же увесистый, как и прежде, саквояж в темную холодную глубину. Затем закрыл дверцу. На звук сработавшего запора, как по команде, появился банковский служащий. Операцию с закрыванием сейфа они тоже выполнили синхронно, будто перед этим тренировались не один день.

– Господин Каминский доволен? – предупредительно осведомился клерк.

– Вполне, – ответил Глеб.

Идя из депозитария по коридору назад. Сиверов сказал:

– Я хотел бы перевести определенную сумму на счет клиники доктора Хинкеля. Деньги у меня наличными.

– В какой валюте?

– В долларах США.

– Хорошо, пожалуйста, я вам помогу. Вы хотите это сделать сейчас, господин Каминский? – Да, именно сейчас, не откладывая.

– Наш банк к вашим услугам.

Миновав решетки, лифт, охранников, Глеб с клерком вновь попали в операционный зал. Посетителей, как заметил Глеб, стало еще больше.

«Неужели придется стоять в очереди? Я и в Москве от них уже отвык».

Клерк словно угадал мысли Глеба и немного виновато улыбнулся:

– Это не займет много времени, господин Каминский. Вы же понимаете – праздники. На Рождество банк будет закрыт, а многие сейчас хотят снять наличные, перевести куда-то небольшие суммы, расплатиться по счетам. В общем, все пытаются избавиться от долгов. Наверное, и вы не исключение, господин Каминский.

– Вы близки к истине, – уклончиво ответил Сиверов, – долги не моя специальность.

– Тогда пройдемте за мной.

Они направились в другой конец операционного зала, где за стойкой перед компьютером сидела миловидная девушка, напротив нее стояли два клиента – пожилой мужчина в старомодной фетровой шляпе и средних лет женщина.

– Вот ваша стойка, это не займет много времени.

– Благодарю вас, я не спешу.

Глеба так и подмывало спросить у женщины: «Вы крайняя? За вами никто не занимал?»

«Наверное, пенсионеры, – подумал Глеб. – Но их пенсионеры очень сильно отличаются от наших. Эти ухоженные, благополучные, сразу видно, что у них есть деньги. Наверное, хотят снять немного наличности, чтобы сделать подарки внукам или детям. А может, старик решил по-своему покутить на Рождество – поехать в гости на такси или, если он обеспеченный, отправиться в Венецию, еще куда-нибудь в теплые края».

Хотя Глебу после Москвы теплыми краями казалась и Швейцария. Он улетал в Швейцарию из подлинно русских морозов – в Москве температура была двадцать два градуса ниже нуля. А когда самолет приземлялся в женевском аэропорту, стюардесса объявила, что в городе плюс три градуса.

Ожидая у стойки своей очереди, Глеб от нечего делать стал глазеть по сторонам. Жизнь в банке не стояла на месте. В операционном зале появился сам управляющий, элегантный седовласый мужчина средних лет в строгом костюме, галстуке сдержанной расцветки; единственная деталь роскоши в его гардеробе не сразу бросалась в глаза – бриллиантовая галстучная булавка.

Через стеклянные двери Глеб увидел, что прямо ко входу в банк подкатил до неприличия длинный лимузин. Управляющий подозвал клерка, только что обслужившего Глеба, и они торопливо зашагали на улицу, к лимузину. Передняя дверца лимузина открылась. Широкоплечий мужчина быстро выбрался из машины и бросился ко второй дверце, распахнул ее. Прошло, наверное, секунды четыре, пока на чисто вымытый тротуар с аккуратно уложенной розовой плиткой опустилась нога в шикарном лакированном ботинке. А затем появился и обладатель ботинка – грузный, высокий, похожий на раскормленного туповатого ротвейлера. Многие из тех, кто находился в операционном зале, отвлеклись от своих занятий, наблюдая за прилетом важной птицы. Что это русский, Глеб определил мгновенно.

Русский гость был величествен и надменен. Он поприветствовал управляющего банком, небрежно сунув ему ладонь. Надо полагать, суть предстоящего дела была оговорена по телефону, потому что никто никого ни о чем не спрашивал и никто никому ничего не объяснял. Клерк услужливо открыл дверь перед своим боссом и важным клиентом. Охранник клиента из России остался стоять на входе, а посетитель, в расстегнутом пальто, царственно и неспешно двинулся впереди управляющего, который следовал за ним с видом подчиненного.

«Удивительно еще, что в банке не устроили салют в честь приезда такой высокой персоны», – усмехнулся Глеб и стал наблюдать за тем, как споро работает девушка оператор на компьютере.

Старик в фетровой шляпе, стоявший первым, подал заполненный бланк. Девушка быстро пробежала пальцами по клавишам компьютера, и не прошло и полминуты, как она положила перед стариком толстую стопку швейцарских франков. Он, не отходя от барьера, толстыми неуклюжими пальцами пересчитал их.

Глеб подумал: «Сразу видно, не русский. Ведь Любой русский перед тем, как считать деньги, даже тонкую пачку, всегда плюет на пальцы или не считает вовсе. И не важно, богатый он или бедный, такая уж национальная черта у моих соотечественников, не могут они без того, чтобы не плюнуть».

Старик пересчитал франки, из внутреннего кармана пиджака достал большое портмоне и аккуратно поместил деньги в него.

Подошла очередь женщины. Все повторилось. Женщина тоже пересчитала деньги, но сложила их не в портмоне, а в изящную сумочку из крокодиловой кожи.

Каждого из клиентов девушка-оператор одаривала. лучезарной улыбкой. Но когда она увидела Глеба, ее улыбка стала чуть более искренней и женственной. Одну за другой Глеб извлек из карманов пальто пять пачек долларов и ребром ладони подвинул их к девушке.

– Я хочу перевести деньги на счет клиники доктора Хинкеля, – он положил поверх денег предварительно заполненный бланк.

– Вам придется немного подождать.

– Ничего страшного.

Девушка взяла деньги, еще раз улыбнулась и, быстро распаковав пачки, вложила доллары в счетчик банкнот. На экранчике запрыгали зеленые цифры.

«Странно, – подумал Глеб, – а почему она не проверяет, фальшивые деньги или нет?»

Но это было только начало, и девушка была, конечно же, не только расторопна, но и терпелива. После того, как деньги были дважды пересчитаны, она проверила каждую купюру в детекторе.

«Все как в Москве, только с точностью до наоборот – в Москве вначале проверяют, а потом считают».

Пальцы девушки с коротко остриженными ногтями застучали по клавиатуре. На экране появились столбики цифр, затем была дважды нажата одна и та же клавиша, и оператор подала Глебу квитанцию, не забыв при этом обворожительно улыбнуться.

Глеб попытался взять квитанцию, по бумага была настолько тонкая, а пальцы настолько сухими, что ему не удалось сделать это с первого раза.

«Поплевать, что ли?» – съехидничал над собой Глеб.

Он не стал отдавать дань национальной традиции, а лишь подышал на пальцы, взял квитанцию и не глядя сунул ее во внутренний карман пальто.

– Благодарю, – сказал он девушке и уступил место следующему клиенту.

– Всегда рады видеть вас в нашем банке, – услышал Глеб вдогонку и мысленно улыбнулся: «Можно подумать, это твой банк, красавица».

Красавица тем временем уже пришла в себя после шока, который ей пришлось пережить, пересчитывая пятьдесят тысяч долларов наличными, и, продолжая работу, даже успевала проследить краешком глаза за прибывшим на лимузине господином – уж очень он был колоритен.

* * *

Да, Глеб Сиверов не ошибся. Клиент, которого встречал управляющий банком, действительно был гражданином России, звали его Артем Прохоров. И приехал он в Швейцарию не отдыхать, а по поручению руководства концерна «Нефтепром». В его задачу входило получить большую сумму наличными и привезти ее в Москву. Деньги, как известно, из ничего не возникают.

Но научиться делать их «из воздуха», когда власть в твоих руках, не так уж сложно. Если раньше для подобных операций использовали третьи страны соцлагеря, то теперь российские чиновники предпочитали бывшие братские республики. Реэкспорт великая вещь! А номенклатурный союз нерушим. Устанавливается квота продажи нефти по внутренним российским ценам, скажем, для Беларуси. Затем квота росчерком пера увеличивается в связи с «уточнившимися обстоятельствами».

Поступившая нефть перепродается на Запад, уже, естественно, по мировым ценам, а разница делится по справедливости между чиновниками, провернувшими сделку.

Деньги за проданную через посредников нефть, как можно понять, декларировать никто не собирался, и об их существовании знали считанные люди. А Артем Прохоров хоть и был сведущ в некоторых делах «Нефтепрома», не знал, сколько денег лежит в этом небольшом швейцарском банке. Да ему и не было положено знать.

Сейчас он выполнял роль курьера – роль скромную, если, конечно, не брать во внимание лимузин, охрану, самолет, ожидающий его в аэропорту, и далеко не скромное количество денег, которые он должен был получить в банке. А сумма могла поразить чье угодно воображение и была настолько огромная, что одному человеку, даже богатырского сложения, удалось бы унести деньги разве что в чемоданах на колесиках, сцепленных между собой, как вагоны поезда.

Чтобы забрать этот нелегкий груз, назавтра в банке должны были появиться два человека, прилетевших вместе с Прохоровым. Они займутся тем, что пересчитают деньги, сложат их в большие коробки и каждую запечатают. Потом на специальном автомобиле деньги доставят в аэропорт, прямо к трапу самолета. Эти двое все время будут при деньгах, кстати, как и сам Артем Прохоров. А сегодня Прохоров оформлял документы.

Артем Прохоров не впервые выполнял подобное поручение. Ему приходилось летать за деньгами и на Кипр, и в Голландию и сюда, в Швейцарию. Чаще всего в Швейцарию. Он уже привык спокойно смотреть на штабеля денег, и они уже не вызывали в нем никаких чувств, кроме легкого удивления от объема и веса. По устоявшемуся, старому как мир стереотипу, все российское руководство да и новые русские считали швейцарские банки самыми надежными в мире и стремились, чтобы их кровью-потом заработанные или ловко украденные миллионы хранились здесь, на берегу Женевского озера, в маленьком нейтральном государстве, которое жило по в последнюю очередь с того, что всячески поддерживало суждение о надежности своих финансовых учреждений.

И кому бы в голову могло прийти, что сейчас, именно в эту минуту доброй репутации швейцарских банков суждено пошатнуться.

Сиверов нащупал в кармане пальто пачку «Парламента» и две пачки долларов по десять тысяч, там же нашарил зажигалку, уже предвкушая, как, выйдя на улицу, с наслаждением сделает первую затяжку и ощутит нежно-горьковатый аромат дорогого табака. Он уже вытащил пачку, переложил ее в левую руку, а правой полез за зажигалкой.

Глеб находился почти в центре операционного зала, возле мраморной колонны, гладкой и блестящей, вершину которой венчала точеная коринфская капитель, когда в операционный зал вошел, закончив оформление бумаг, Артем Прохоров. Управляющий банком на этот раз шел впереди важного клиента, а клерка, который помогал Глебу спускаться в депозитарий и открывать сейф, видно не было. Глеб подумал: «Наверное, опять разъезжает на бесшумном лифте в депозитарий и обратно».

Вот в этот момент все и началось.

Глеб услышал выстрел, от которого разлетелась телекамера, укрепленная возле коринфской капители.

– Всем оставаться на местах! – раздался громкий властный окрик на французском.

Глеб резко обернулся и увидел невысокого широкоплечего мужчину в длинном черном плаще с густой растительностью на лице. Мужчина водил стволом короткого автомата, но даже того одного выстрела, который он сделал в телекамеру, хватило, чтобы все окаменели.

Лишь Артем Прохоров продолжал шествовать через зал.

«Да что он, оглох, что ли? – поразился Глеб. – Или настолько высокого о себе мнения, что воображает, будто происходящее его не касается?»

Еще двое налетчиков, вооруженные такими же короткими автоматами, вбежали в банк с улицы.

«А где же охранник господина из России?» – быстро подумал Глеб.

А охранник в это время корчился на чистеньких розовых плитках тротуара. Из его проломленного черепа текла темная кровь. Он успел среагировать на опасность, угрожающую банку и, как следствие, хозяину, но разворотливость и верность служебному долгу его и погубила. В короткой стычке у дверей один из налетчиков оказался ловчее и размозжил охраннику голову прикладом.

– Всем оставаться на местах! Ограбление! – уже другой бандит расстреливал телекамеры, укрепленные на четырех колоннах операционного зала.

Двое его соучастников ворвались за стойку. Управляющий банком стал белым, как подвесной потолок зала, его глаза блестели ярче, чем бриллиантовая булавка галстука. Низкорослый бородатый грабитель, видя, что Артем Прохоров не внял приказу и продолжает как ни в чем не бывало продвигаться к выходу, выстрелил – пуля прошла у того над головой. Но выстрел не произвел на Прохорова ровным счетом никакого впечатления.

– Что за херня? – громко, на весь зал сказал Прохоров и с недовольной гримасой оглянулся на управляющего банком, точно обвиняя его в этом неприятном происшествии – дескать, мы, русские, знаем, такого в Швейцарии не бывает, мы на тебя положились, а ты разыгрывать нас вздумал.

Управляющий воздел вверх руки, умоляя русского клиента вести себя благоразумно.

– Да что ты руками машешь, козел? – пробурчал Прохоров.

Глебу хотелось крикнуть: «Остановись, придурок, нарвешься на пулю!» Но он прекрасно понимал, что ему сейчас высовываться не стоит. А Прохоров пер напролом, абсолютно уверенный в своей безопасности, и шел он прямо на бородатого грабителя.

Когда расстояние между ними сократилось до трех шагов, налетчик не выдержал. Он вскинул автомат и нажал на курок. Артем Прохоров остановился, отрешенно глядя на скачущие по мраморному полу отработанные гильзы. Только теперь до него дошло, что все происходит всерьез. Но то, что две пули задели его правое плечо, он еще не осознал. Лишь все его крупное, заплывшее жирком тело, дернулось, а глаза сузились.

Прохоров хотел поднять правую руку, уже сжатую в кулак, но она беспомощно, как у тряпичной куклы, упала вниз. Он качнулся, охнул и медленно опустился на колени, все еще оглядываясь на управляющего банком, словно требуя каких-то объяснений.

– Всем лечь на пол! Всем! – выпустив четыре пули в потолок, истерично крикнул низкорослый грабитель.

«Видно, у тебя, приятель, уже окончательно нервы сдали», – отметил Глеб, опускаясь на пол возле мраморной колонны.

А за стойкой вовсю кипела работа. Наличная валюта изымалась из столов и сейфов, сгружалась в принесенные грабителями мешки. И когда кто-то из служащих пытался в чем-либо ослушаться бандитов, то тут же получал удар ногой, или кулаком, или автоматным прикладом.

Глеб сидел на корточках возле колонны. Шагах в четырех от него лежал в луже крови соотечественник, ни имени, ни фамилии которого Глеб не знал.

«В Москве такой номер этим ребятам с рук бы не сошел», – подумал Глеб, но подумал без особой радости и гордости за свою страну.

Хрустело битое стекло, лязгали дверцы сейфов, раздавались приглушенные испуганные голоса клиентов банка.

«А банковская охрана? – Сиверов скосил глаза и увидел, что охранников блокировали еще двое грабителей. – Да, если учесть, что у вас в деле еще как минимум шофер, делить добычу вам придется ой как на много частей…»

Он наблюдал за тем, как действовали грабители, и понимал, стоит ему захотеть, и он сможет переломить ситуацию. Но геройствовать в чужой стране, при совершенно случайном стечении обстоятельств не было смысла. Хотя и сдержать себя Глебу стоило больших усилий, особенно когда он увидел, как молодого клерка, который попытался нажать ногой кнопку вызова полиции, автоматом ударили по голове, после чего в него выстрелили.

Тот, что был в длинном черном плаще, посмотрел сначала на свои наручные часы, затем на циферблат часов, укрепленных над стойкой, и закричал:

– У нас еще две минуты! Две минуты! Скорее, скорее, шевелитесь! – по-видимому, он был главарем.

Но его сообщники и так действовали достаточно быстро.

Глеб в это время посмотрел на секундную стрелку своих часов, описывающую заданный круг. Потом перевел взгляд на раненого Артема Прохорова, который со стоном и хрипом тяжело ворочался на полу. Наконец он приподнялся на четвереньки, левой рукой зажимая рану в плече, а затем, по-видимому, уже ничего не соображая от боли, попытался встать на ноги. Его тело нелепо выгнулось, сейчас он напоминал неаккуратно слепленную пластилиновую фигуру.

Бородатый грабитель шагнул к Прохорову и ногой ударил его в подбородок. Прохоров рухнул навзничь, его правая рука, находившаяся в кармане пальто, выскользнула, выбрасывая на пол рядом с лужей крови электронную записную книжку и шикарное портмоне коричневой крокодиловой кожи с золотыми уголками.

Бандит увидел бумажник, его глаза алчно сверкнули, брови сошлись к переносице. Он подскочил, носком ботинка откинул книжку, нагнулся, искоса поглядывая на корчащегося Прохорова, поднял портмоне, пухлое и увесистое, и, поводя дулом короткого автомата из стороны в сторону, развернул портмоне. На его лице появилась довольная улыбка, обнажившая неровные желтоватые зубы. Портмоне исчезло в боковом кармане черного плаща.

– Всем оставаться на местах! Никому не двигаться!

Иначе – стреляю!

Глеб смотрел на серебристую шелковую подкладку дорогого пальто Артема Прохорова, на валяющуюся поодаль электронную записную книжку.

Между тем события развивались дальше. Один из налетчиков вытолкал из-за стойки девушку, которая обслуживала Глеба Сиверова. Девушка дрожала, ее глаза были полны смертельного ужаса.

– Господа, господа, – срывающимся голосом выкрикивала девушка, – я знаю, кто вам нужен! Я здесь ни при чем!

– Вперед! – бандит подталкивал девушку в спину стволом автомата. – Иди, чего стала!

Девушка, как сомнамбула, перешагивала через сидящих на полу людей, казалось, Она сама вот-вот свалится с ног.

– Возьмешь еще двоих! – распорядился бородатый главарь.

Сиверов напрягся. Он, конечно, мог сделать так, чтобы в заложниках оказался именно он. Но с другой стороны, зачем ввязываться и искать приключения?

Почему он должен спасать не знакомых ему швейцарцев от грабителей, видимо, их же земляков?

«Нет, нет, это не мое дело. Я здесь не при исполнении задания. И вообще, пусть швейцарцы сами разбираются между собой. Мне и на родине дела хватает», – уговаривал себя Глеб, пристально наблюдая за тем, что происходит вокруг.

По неведомой прихоти случая вторым заложником оказался тот пожилой мужчина, который стоял в очереди вместе с Глебом. Старомодная шляпа, фетровая, с широкой шелковой лентой, сейчас валялась на полу.

Когда старик хотел наклониться и поднять шляпу, грабитель ткнул его в плечо прикладом автомата и прорычал:

– Вперед! Вперед!

Старик споткнулся, переступая через какого-то парня, едва не упал, и парень привстал с пола, пытаясь помочь старику сохранить равновесие. Бандит несколько раз выстрелил вверх.

– Всем лежать! Я сказал – лежать! Иначе ваши мозги растекутся по полу и разлетятся по стенам! Лежать!

Третьим заложником захватили лысоватого банковского клерка.

Двое грабителей с брезентовыми мешками уже выбрались из-за стойки. Они пятились к входной двери, держа в руках автоматы, нацеленные на сидящих на полу людей.

– Всем лежать! Лежать!

Когда налетчики выскочили на улицу, уводя с собой заложников. Сиверов первым поднялся на ноги и, приблизившись к распростертому на мраморном полу операционного зала Прохорову, наклонился над ним. Тот скрипел зубами, стонал, лицо покрывала мертвенная бледность. Его роскошный костюм и белоснежная рубаха были перепачканы кровью, а правый рукав пальто был мокрым от крови насквозь. Сиверов прикинул, что рана его земляка пожалуй, не смертельна, хотя вполне возможно, задета кость, может быть, даже раздроблена ключица.

«Ну что ж, даст Бог, этот богатенький буратино теперь поумнеет и поймет, что не стоит перечить вооруженным бандитам даже в тихой-мирной Женеве».

Служащие и клиенты ограбленного банка начали понемногу приходить в себя. В операционном зале появились вооруженные охранники. Налетчиков же и след простыл. Через прозрачные банковские двери Глеб успел заметить, что они умчались на микроавтобусе, который, судя по надписи на борту, должен был развозить цветы, и на «опеле-кадетте». В микроавтобус они затолкали заложников.

Спустя буквально полминуты после того, как автомобили грабителей скрылись, с воем сирен и сверканием мигалок к банку подлетело четыре автомобиля полиции, из которых с оружием на изготовку выскочили полицейские и бросились в операционный зал.

«Как всегда, полиция опаздывает совсем чуть-чуть», – подумал Глеб.

Управляющий банком и два клерка встревоженно хлопотали над своим богатым русским клиентом, возможно, самым богатым из тех, которые пользовались услугами этого скромного банка. Еще через минуту появились машины «Скорой помощи», и врачи, погрузив на носилки пострадавших при ограблении, быстро понесли их к машине. «Скорая помощь» умчалась.

Электронная записная книжка так и осталась лежать на полу возле колонны. Глеб нагнулся, подхватил ее и сунул в карман. Какие мотивы руководили им в этот момент, Глеб не только не знал, но даже и не задумывался. Просто откуда-то из подсознания поступил некий сигнал – и все. Как обычно, сработала интуиция, которой Сиверов привык доверять.

Потом были формальности с полицией. Глебу пришлось предъявить офицеру полиции документы и объяснить цель своего визита в банк. Служащий депозитария подтвердил все сказанное господином Каминским.

После чего офицер полиции уточнил, в каком отеле господин Каминский остановился и как надолго прибыл в Женеву. Глеб ответил и на эти вопросы. Во время беседы не возникло никаких трений и недоразумений, и Сиверов был отпущен с миром.

И теперь он наконец-то мог дать волю своим желаниям. Он выкурил подряд две сигареты и, проехав квартал, зашел в уютный бар. Там он заказал себе коньяк и кофе. Кофе, который сварил пожилой бармен с лысой, как шарик для пинг-понга, головой, показался Глебу невероятно вкусным. Он даже подумал, что такого кофе не пил очень давно.

Сиверова стало покидать напряжение. Он спросил у себя самого: «Ну что, Слепой, страшно быть свидетелем налета на банк?»

И признался себе: «Да. Чего уж тут лукавить. И неприятно знать, что ты безоружен, что нет за брючным ремнем тяжелого армейского кольта, который можно в любой момент выхватить и навскидку, за какие-то считанные секунды, всадить каждому из грабителей по порции свинца».

А то, что он смог бы это сделать, для Сиверова было такой же очевидностью, как и то, что сейчас перед ним на стоике одна чашка кофе и одна рюмка коньяка.

Глеб вспомнил забавный момент. Выходя из банка, он спросил знакомого по депозитарию клерка, какую сумму захватили грабители, если не секрет?

– Нет, что вы, господин Каминский, никакого секрета нет, – любезно ответил тот. – Как сейчас подсчитал мой коллега, взяли они в банке триста тысяч швейцарских франков. Сумма большая, но на стабильность нашего банка она не повлияет.

Сиверов никак не выразил своих истинных чувств.

– Да, сумма значительная, – спокойно сказал он, глядя в светло-серые глаза разговорчивого клерка.

– Но ничего, господин Каминский, ведь ваши, сбережения не пострадали.

Эту фразу клерк проговорил с вызовом, в ней читался подтекст, что деньги собеседника наверняка нечестные, а у нечистых на руку людей деньги не могут забрать никакие грабители и что с появлением в Швейцарии всяких-разных пришельцев из России начались безобразия, которые грозят неприятностями добропорядочным местным жителям.

Глава 4

Молодая светловолосая женщина полулежала в шезлонге, установленном на краю бассейна. Время от времени она открывала ярко-голубые глаза и смотрела на воду, голубизна которой не уступала цвету ее глаз. На женщине был белоснежный длинный махровый халат, из-под которого выгладывали миниатюрные стопы с ухоженными, наманикюренными ногтями. На щиколотке левой ноги поблескивала тонкая платиновая цепочка.

Смотря на гладь воды, женщина подумала о том, что где-то очень далеко, в России, сейчас зима и голубым во всем пейзаже может быть только небо – высокое и холодное. А внизу снег, ослепительно белый, искрящийся. Снег похрустывает под ногами, воздух морозен, он обжигает лицо, дыхание перехватывает, когда его вдыхаешь.

Эта белокурая красавица могла себе позволить сейчас, когда термометр показывал 32 градуса по Цельсию выше нуля, взять билет и преспокойно улететь туда, где снег и мороз. Нет, не на родину, не в Россию – там могли бы возникнуть проблемы, – а в Швецию или Норвегию. Но к чему обманывать себя. Ни в какой Швеции, Норвегии или Финляндии нет такого воздуха, как в России, нет такого неба, таких лесов, мохнатых темно-зеленых елей, лапы которых на вид пушистые и мягкие, как шкурка зверушки, но когда прикасаешься, ощущаешь сотни острых уколов… Так часто бывает в жизни: кажущиеся мягкость и нежность оборачиваются колкостью, причиняют боль.

Во внутреннем дворике дома, где жила женщина, здесь, на Востоке, зелени хватало. Но зелень росла лишь тут – во дворе. А за его пределами все было пепельно-серым, с каким-то неприятным желтоватым оттенком, который, наверное, придавали местности лучи слепящего яростного солнца. И непреходящая жара, от которой не спасали ни тень, ни кондиционеры, ни вода бассейна. Этот изнурительный зной преследовал женщину с того самого момента, когда она в 1989 году вместе с мужем поднялась по трапу самолета и через несколько часов оказалась в Израиле, на Земле обетованной, как говорил муж-архитектор с дурацкой фамилией Газенпуд.

Тогда, садясь в самолет, Марина Сорокина верила, что в ее жизни все сложится наилучшим образом. Но так думает почти каждый отправляющийся в дорогу.

Человеку вообще свойственно считать, что с переменой места жительства его жизнь может кардинально измениться и непременно в лучшую сторону. Никто и мысли не допускает, что жизнь станет хуже!

Но этой иллюзии суждено было разбиться, как стеклянному сосуду, на мелкие осколки. В Израиле все оказалось совсем не так, как расписывал Маринин мужфантазер. И вообще, если бы Марине задать вопрос: предполагала ли она когда-нибудь, что станет такой, какой стала, то ответ был бы однозначный: "Нет! Нет!

И нет!" Но никто подобных вопросов Марине задавать не пытался. А сама она истязать себя философскими рассуждениями не привыкла. Она давным-давно пришла к выводу, что рассуждения не приносят никакой пользы, что нужно не рассуждать, а действовать.

Зато ее бывший муж Андрей Газенпуд очень любил порассуждать о смысле бытия. Еще ему нравилось строить всевозможные грандиозные планы о том, как он реализует свой великий талант архитектора, как добьется всемирного признания, его слава станет не меньшей, чем у Корбюзье, и не будет отбоя от богатых заказчиков.

Поначалу Марина с уважением слушала мужа, потому что считала, что глупее его, не так образована. Андрей столько знал, был таким одаренным! В Союзе ей казалось, что все их беды и неудачи происходят лишь из-за того, что мужу не дают развернуться. Но уже через полгода она сообразила, что планы мужа и его пути к их осуществлению не совпадают. А ей хотелось, чтобы мечты воплощались в жизнь, ей, в конце концов, просто хотелось нормальной жизни, а не витания в облаках!..

Помыкавшись с Андреем Газенпудом по Израилю где-то около года, Марина поняла: дальше так жить нельзя. И хладнокровно бросила Газенпуда, оставив мужа наедине с его талантами, грезами и фантастическими проектами. А сама занялась своей судьбой. Предпосылки к успеху у нее имелись: Марина была умна, решительна, предприимчива и небесталанна. Она покидала Россию в звании мастера спорта по пулевой стрельбе. Глядя на эту хрупкую девушку, трудно было представить, что винтовку в руках она держит столь же уверенно, как кисточку для макияжа. На соревнованиях в Союзе она, почти не целясь, виртуозно поражала мишени, набирая победные очки. Кроме пулевой стрельбы, у Марины было еще одно увлечение – она страстно любила деньги.

Сейчас, сидя во дворе своего дома и созерцая лазурную воду бассейна, Марина с содроганием вспоминала Израиль. Ведь именно там началась ее нынешняя карьера, именно оттуда ей пришлось убежать, застрелив одного видного политического деятеля. Это было ее первое заказное убийство. Заплатили за него до обидного мало, а риск погибнуть был невероятным. Она действовала одна, без прикрытия. Заказчик, как Сорокина теперь понимала, рассчитывал на то, что ее убьют телохранители политика или полиция. Лишь благосклонность судьбы да заказчик, перепуганный тем, что Сорокина осталась жива и, значит, может заговорить перед журналистами, помогли Марине бежать из страны и укрыться в безопасном месте, хотя уйти от агентов «Моссада» было довольно сложно.

За первым заказом был второй, третий.., девятый… одиннадцатый… Иногда по ночам Сорокина, несмотря на то, что не жаловалась на нервы, подолгу не могла уснуть. Перед глазами вставали лица, иногда затылки ее жертв, правда, все это она видела сквозь окуляр оптического прицела, сквозь тонкие, похожие па паутинки, нити перекрестия. У Марины даже сложилась поговорка, специфическая и страшная. Когда она смотрела на свою очередную жертву через прицел, она мысленно произносила: «А сейчас я на тебе, дорогой, поставлю крест». Эта фраза стала ритуальной, казалось, она приносит успех, почти каждый Маринин выстрел для жертвы был роковым.

У нее появилась кличка. За белокурые волосы, за миловидное лицо ее прозвали Барби. Именно под этим оперативным псевдонимом и проходила Марина Сорокина в бумагах многих секретных служб.

– О Господи, – прошептала Марина, – сколько ни думай о снеге, сколько ни думай о морозах, мне в России не бывать. Дорога туда мне заказана навсегда. О том, что недоступно, лучше не думать.

Марина резко поднялась с шезлонга, сбросила халат и, абсолютно обнаженная, загорелая, нырнула в бирюзовую воду бассейна. Она плавала, наслаждаясь прохладой, была грациозна и красива, чем-то похожа на морское животное. Светлые длинные волосы намокли и волнистыми прядями плыли рядом с ней, когда она пересекала бассейн от одной стенки к другой.

Марина не сразу заметила, как из дома появилась служанка, неся радиотелефон. Темноволосая девушка в белой одежде быстро приблизилась к краю бассейна и громко позвала хозяйку.

Марина оттолкнулась от противоположной стенки, за один раз перенырнула двенадцатиметровый бассейн, фыркнула, отбросила с лица мокрые волосы, легко подтянулась на руках и уселась на теплый, нагретый солнцем бортик. Служанка тут же подхватила с шезлонга махровый халат и накинула на плечи хозяйки.

Марина взяла телефон.

– Да, да, и я приветствую, – негромко сказала она.

– …

– Я купалась.

– …

– Разумеется.

– …

– Ну что ж, можем встретиться. Скажите только, когда и где?

– …

– Ну что ж, хорошо. Давайте у меня, я буду ждать.

Не раньше, чем через час.

По тону, каким говорила Марина, можно было без труда догадаться, что разговор ведется с мужчиной и разговор этот очень важен для нее.

– …

– Ну конечно, оговорим все детали как можно подробнее.

– …

– Да, не беспокойтесь, прислуги не будет, я их отправлю.

– …

– До встречи, – бросила в трубку Марина и, нажав кнопку, передала радиотелефон служанке.

Та поклонилась, взяла его, но все еще оставалась стоять рядом с госпожой, ожидая распоряжений.

– Приготовь еду и можешь быть свободна.

– Сегодня уже приходить не надо?

– Да-да, до завтра.

Служанка с поклоном удалилась.

А Марина опустила голову, сжала виски ладонями.

Ее ноги все еще находились в воде. Она наклонилась, зачерпнула в пригоршню воды и стала смотреть, как та сочится сквозь пальцы и, сверкая, возвращается в бассейн. В ладони вода не казалась бирюзовой, выглядела совершенно бесцветной.

«Все в этом мире обманчиво», – подумала женщина и направилась в дом.

* * *

Она долго расхаживала по дому обнаженной. Затем тщательно высушила волосы, расчесала, заколола их дорогим костяным гребнем, инкрустированным платиновой пластиной, и начала одеваться. Это не заняло много времени. Марина Сорокина вообще все любила делать быстро, будь то одевание или заказное убийство, и это ей почти всегда удавалось.

Она остановилась перед большим, во всю стену, зеркалом, осмотрела себя.

«Пока я выгляжу прекрасно. Но как долго я смогу сохранить красоту? Пять, шесть лет? А дальше?..»

Она уже давно подумывала о том, чтобы отойти от своих рискованных дел и покинуть Восток. Она уже решила, куда уедет. В одном из банков в Латинской Америке у нее имелся довольно-таки значительный счет.

Марина до мелочей представляла, как устроит свою жизнь в далекой латиноамериканской стране. Она купит добротный дом, не большой, но и не маленький, заведет преданных слуг и займется какой-нибудь приносящей скромный доход деятельностью. Но, естественно, не криминальной, не той, за которую можно заставить отвечать перед законом. Пусть это будет торговля, или сеть ателье, или косметические услуги… В общем, все, что угодно, только не убийства.

Встреча произошла в назначенное время. К дому Марины Сорокиной подкатил джип с тонированными стеклами. Автомобиль въехал в открытые ворота, и те послушно, словно по мановению волшебной палочки, закрылись за ним. Из джипа вышел широкоплечий мужчина в элегантном светлом костюме. На лице мужчины поблескивали стеклами-зеркальцами солнцезащитные очки.

Марина вышла встречать гостя.

– Полковник, вы, как всегда, пунктуальны, – сдержанно улыбнулась она, подавая руку для поцелуя.

Седые жесткие усы прикоснулись к мягкой ухоженной коже, и Марина даже немного поежилась.

А полковник подумал, как думал он каждый раз, встречаясь с Мариной: «Поразительно! Как это женщина с такой гладкой нежной кожей, с такой изящной кистью занимается таким тяжелым делом, за которое не каждый мужчина возьмется?»

Как и многие восточные военные, полковник был скорее европейцем по взглядам на жизнь, хотя в своем кругу вел себя как и подобает мусульманину. Сейчас же, наедине с Мариной, он не боялся показаться слишком уж европеизированным.

– Пройдем в дом? – предложила Марина.

– Да, здесь жарко.

Полковник открыл дверь джипа и взял кейс, лежащий на переднем сиденье.

В гостиной полковник огляделся вокруг.

– А у тебя ничего не изменилось.

– А что должно было измениться, полковник?

– Ну как же, ведь ты немало заработала за последнее время…

– Ну, знаете,ли, полковник! По-вашему, я должна была все деньги…

– Нет-нет, что ты!

Светским тоном Марина спросила:

– Выпьете что-нибудь?

– Пожалуй, немного киски.

– Со льдом?

– Можно со льдом – пару кубиков.

Марина плеснула из граненой хрустальной бутылки в бокал, бросила туда два кубика льда и подала полковнику. Он прошелся по мягкому ковру и опустился в низкое кресло, поставив рядом с собой кейс, закрытый на кодовые замки. Марина устроилась напротив на кожаном диване. Она поджала под себя ноги, взяла тонкую темную сигарету.

Полковник мгновенно поднялся с кресла, галантно склонившись, щелкнул украшенной камнями зажигалкой – Восток он и есть Восток – и поднес невидимый в ярком свете гостиной язычок пламени к кончику сигареты. Марина затянулась, поставила рядом с собой золоченую пепельницу.

Полковник, глядя на пепельницу, в общем-то слишком вычурную для интерьера этого дома, подумал: «Наверное, подарок кого-либо из ухажеров, какого-нибудь богатого араба. Не могла же эта женщина, с ее-то вкусом, сама приобрести подобную вещицу?»

Марина поймала этот взгляд и угадала мысли полковника.

– Пепельницу подарил мне один шейх.

– Я так и понял. Кто – меня не интересует, – полковник поднял ладонь правой руки, два перстня на длинных пальцах сверкнули.

– Так я вас слушаю.

– Тебе не надоела жара? – полковник говорил немного развязно.

В свое время у него с Мариной была любовная связь, но теперь их отношения стали деловыми, ни о какой близости не могло быть и речи, во всяком случае, пока они не решат более важные вопросы.

– Жара, жара… – томно проворковала Марина. – Она меня измучила. Но даже самые богатые, самые влиятельные люди страны не в силах на пару часов выключить солнце. А я не могу его застрелить.

– Есть и другие способы избавиться от жары…

– Какие же?

– А не хочешь ли ты съездить в края, где сейчас холодно?

– Холод я тоже не люблю, – соврала Марина. – Крайности не по мне.

– Но тем не менее ехать придется, – полковник поднял кейс, положил себе на колени, несколько секунд возился с кодовыми замками, наконец поднял крышку. – Вот здесь, Барби, твое задание.

Марине ужасно не нравилось, когда ее называли по оперативному псевдониму. Но с полковником не поспоришь, да и разговор шел деловой. К ней приехал человек, которому она была очень многим в своей жизни обязана. Но и этот высокий сильный мужчина с седыми усами и такими же седыми волосами был обязан этой хрупкой женщине не меньшим. Ведь именно она, Марина Сорокина, или Барби, выполняла его страшные приказы. И делала это успешно.

– В чем состоит задание, полковник, и куда я должна ехать?

– А куда бы тебе хотелось?

Марина затянулась, выпустила голубоватый дым через ноздри, прищурила глаза и посмотрела на полковника.

Тот сидел, откинувшись на спинку кресла, закинув ногу на ногу, и маленькими глотками пил виски. Кейс стоял под столом, на столе же лежала тонкая папка с бумагами, в которой – Марина знала это наверняка – было несколько фотографий и анкетные данные ее жертвы.

– Можно подумать, от моего желания что-то зависит.

– А поехать тебе придется в Италию, в вечный город Рим.

– Я не люблю Италию, и вы это прекрасно знаете.

– Сейчас разговор не об этом. Любишь, не любишь… Ехать придется, дело очень важное. К тому же необходимости оставаться там надолго у тебя не возникнет.

– По-моему, у меня неважных дел не бывает. Полковник, вы всегда говорите, что та работа, которую мне предстоит выполнить, чрезвычайно важная и от выполнения задания зависит безопасность вашего государства.

Взгляд полковника стал жестким.

– Да, это так. Государства, которое терпит твое пребывание.

Он отставил бокал с недопитым виски, поднялся, пересел на диван к Марине.

– Вот, смотри, – он открыл папку и подал Марине снимки, – думаю, лицо этого человека тебе хорошо известно.

– Без сомнения, – сказала Марина, вглядываясь в цветной снимок бородатого мужчины с арабской внешностью, одетого в европейский костюм. Это Аль-Рашид.

В телевизионных передачах, на фотографиях в газетах и журналах Марина привыкла видеть Аль-Рашида не в европейском костюме, а в традиционной одежде, которую предпочитают носить мужчины Востока. Вопрос, зачем нужно устранить этого человека, естественно, никогда не мог у нее возникнуть. Марина просто не имела права задавать подобные вопросы. Решение об устранении того или иного лица принималось, как она понимала, даже не самим полковником, а на несоизмеримо более высоких ступенях государственной лестницы.

– Вот, посмотри еще снимки.

На одном из снимков Аль-Рашид был снят с привлекательной девушкой. Они стояли у фонтана и глядели в глаза друг другу. Аль-Рашид сжимал руку девушки в своих смуглых ладонях.

– Кто она?

– Это его любовница. Зовут ее Джулия Лоренцетти.

Она итальянка.

– Симпатичная.

Полковник согласно кивнул:

– Да, симпатичная, стерва. Вот она им и крутит, как хочет.

Наиболее ласково прозвучало слово «стерва», и Марине показалось, что полковник сам был бы не прочь заполучить в любовницы эту темноволосую длинноногую красавицу. Но она явно ему не по зубам – судя по выражению лица девушки, такая лишь бы с кем в постель не ляжет. Да и по всему было видно, что ей очень нравится Аль-Рашид.

«Еще бы он ей не нравился! – про себя улыбнулась Сорокина. – Мало того, что Аль-Рашид очень красив, он еще несметно богат, на его землях такие залежи нефти, что хватит и ему, и многим поколениям внуков».

– Сколько у него детей? – спросила у полковника Марина.

– Не знаю. Но жен – пятьдесят.

– Надо же, у него достает времени и сил еще и на любовниц.

Аль-Рашид Марине нравился. Она любила красивые вещи и красивых мужчин. А этот богатый араб был словно выточен из ценного дерева и покрыт сверху лаком. В нем чувствовались порода и сила. Все его движения, когда он появлялся на экране телевизора, были пластичными и уверенными. Это был один из образованнейших людей Саудовской Аравии. Марина знала, даже не заглядывая в ту бумагу, которую подал ей полковник, что Аль-Рашид закончил несколько престижных учебных заведений в Англии.

Рука полковника, держащая паспорт и билет на самолет, дрогнула, документы упали на пол. Марина наклонилась, чтобы поднять их, и в это время полковник поцеловал се в шею, обняв за плечи.

– Не надо, полковник, – холодным, чуть одеревеневшим голосом проговорила Марина. – Не надо. Я к этому не готова.

– По-моему, к этому ты всегда готова.

– Мне лучше знать.

– Я это чувствую.

– Думаете, набиваю себе цену?

– Ты из тех людей, у которых цена определена с точностью до цента. А я из тех, кто знает наверняка, каких вещей вправе требовать за деньги, которые платит.

Полковник понимал, что дни агента Барби в этой стране сочтены, и решил не упускать возможности – пока не поздно. А вот Марина этого не знала и повела себя так, словно впереди у нее была вечность.

Она легко вскочила с низкого дивана, подошла к стойке бара и налила себе в бокал виски.

Полковник поднял свой бокал:

– И мне, пожалуйста, добавь.

– Хорошо что-то делать вместе.

Марина наполнила другой бокал и вернулась к дивану. Теперь села поодаль от полковника – так," чтобы тот не мог дотянуться до нее рукой.

– Давай-ка, – сказал полковник, – перейдем к делу.

Аль-Рашид всегда останавливается в одной и той же гостинице, в одном и том же номере. Его номер занимает половину этажа в гостинице «Хилтон». Где она находится, думаю, тебе известно.

– Не первый раз…

– Аль-Рашид пробудет в Риме пять дней. Именно там он и должен погибнуть. Его убийство будет списано на действия итальянской мафии. Так что тебя искать никто не станет. Что тебе для этого надо?

– Если итальянская мафия, то мне нужна итальянская винтовка. Не везти же мне ее собой?

– Понял. В Риме тебя встретит человек и передаст.

– Нет, я так не согласна. Я укажу место, он оставит оружие там. Никого из ваших людей в Риме я видеть не хочу и не должна.

Полковника еще раз поразило то, как тщательно выверяет каждый свой шаг эта женщина, по виду которой никогда не догадаешься об ее истинной профессии. Она скорее похожа на дорогую умелую проститутку или на танцовщицу в стриптиз-баре, но никак не на киллера.

– Тогда вот номер телефона, позвонив по которому, ты получишь в Риме все, что тебе нужно.

– Меня это устраивает. Задержка не в ваших интересах. И самое главное, полковник… – Марина непринужденно улыбнулась. За последние несколько лет она научилась говорить о деньгах совершенно спокойно, глядя собеседникам в глаза. – Сколько это будет стоить? – она обсуждала вопрос вознаграждения так же, как все прочие детали операции.

Полковник уже был готов к этому вопросу. Из внутреннего кармана пиджака он вынул чековую книжку, написал сумму с четырьмя нулями.

Когда чек был оторван и передан Марине, она, не меняя выражения лица, сказала:

– Это лишь аванс?

Полковник задумался. На его лбу кожа сбежалась в морщины. Затем он улыбнулся, вернее, не улыбнулся, а ухмыльнулся. Его седые усы дрогнули, словно профильтровав сумму.

– Это семьдесят процентов.

– Шестьдесят, – сказала Марина, понимая, что на этом они и сойдутся. – Когда я смогу получить оставшуюся часть моих денег?

– Твоими они станут после того, как выполнишь задание. Не торопи бег времени.

– И все-таки – когда?

– Как только я буду иметь подтверждение того, что Аль-Рашид мертв.

– Договорились.

– Значит, все как всегда, – полковник пересел поближе к Марине. Она отодвигаться не стала. Все организационные вопросы были решены, сердить полковника отказом не стоило. Да она и сама была не прочь расслабиться. Десять процентов, которые она выторговала без особых усилий, согревали ей душу. – Я включу музыку.

Марина рассмеялась.

– Только не похоронный марш.

Полковник поднялся, подошел к стойке и нажал клавишу музыкального центра. Тихая восточная музыка полилась из двух огромных колонок, заполняя собой огромное пространство гостиной. Полковник взял Марину за руку и, отлично зная расположение комнат в доме, повел ее в спальню, не закрывая за собой двери.

Марина не упрямилась, одежда сама соскальзывала с ее плеч.

– Раздень меня, – сказал полковник, садясь на край гигантской, почти во всю комнату, кровати под причудливым балдахином.

– А может, позвать служанку? – улыбнулась Марина.

– Слуг ты отправила, мне это известно.

– А если я обманула?

– Я знаю об этом не только с твоих слов.

– Ну что ж, тогда придется самой, – и Марина принялась раздевать полковника.

Завтра в полдень она должна была вылететь прямым рейсом в Рим. Ее волновало лишь то, чтобы ее не узнали агенты Интерпола. Марину Сорокину уже несколько лет разыскивала международная полиция. Правда, все поиски были тщетными, Марине всегда удавалось провести агентов Интерпола, хитроумно меняя внешность за счет париков, одежды и искусного макияжа.

Рост изменяли каблуки.

Глава 5

Утром Мерцалов вышел к завтраку раньше своего соседа. Он занял тот же столик, что и вчера и, казалось, был всецело поглощен едой.

Вошла Шарлотта:

– Хай!

Мерцалов суховато кивнул на это ее приветствие, обращенное ко всем, находящимся в баре.

«Наживка есть, – подумал Мерцалов, – скоро подплывет и рыба. Хищная рыба, но не такая большая, чтобы ее не могла съесть еще более крупная», – его взгляд задержался на чучеле щуки, висевшем над дверью.

Появился Батулин, сел рядом с Шарлоттой, они представились друг другу, между ними завязался разговор, который был слышен Мерцалову.

Олег старательно собирал вилкой крошки бекона.

Он не спешил покидать бар, желая присутствовать при всем разговоре Батулина и Шарлотты. Они еще не приступили к завтраку, а Валентин уже приветливо улыбался соблазнительной женщине, всячески выказывая ей свою симпатию.

Мерцалов сообразил: недалек тот миг, когда они начнут говорить о главном – о месте и времени свидания наедине. Он прикидывал в уме – вряд ли это произойдет в домике для рыбной ловли, там климат не подходящий. Холода не замечаешь, когда сидишь близко к жаровне в свитере, теплом трико, поддетом под джинсы. Но стоит раздеться, как тут же ощутишь, что половина тела буквально поджаривается, а другая половина леденеет от потока холодного воздуха, идущего из отверстия в полу.

«Ну совсем как в русском деревенском туалете», – усмехнулся Мерцалов.

Батулину и Шарлотте разговаривать было чрезвычайно сложно. Шарлотта совсем слабо знала английский, да и эти познания сводил на пет страшный акцент. Батулин знал язык лучше, но ему приходилось подбирать слова. Женщина то и дело сбивалась на немецкий, которым владела, наверное, в совершенстве.

– Если бы вы, – говорила женщина, – были датчанином, а я шведкой, мы с вами договорились бы лучше некуда.

– Вы знаете датский?

– Нет, но он настолько похож на шведский, что спросонья можно и не отличить, – женщина сделала ударение на слове «спросонья».

«Если быть точным, – отметил про себя Мерцалов, – то мне следовало бы перевести его „после сна“».

Прошло всего минут десять после их знакомства, а можно было подумать, что за столиком сидят старые приятели. Наверняка и Шарлотта, и Валентин уже не раз приезжали в такие маленькие отели, где отдыхают богатые, но приличные люди. Никаких тебе бандитов и проституток здесь днем с огнем не сыщешь. Респектабельный, спокойный отдых. А значит, здесь можно поразвлечься без риска для здоровья и уж, во всяком случае, без риска для своей безупречной репутации и денег.

А репутацией Шарлотта наверняка дорожила. Она хоть и вела себя с Батулиным довольно игриво, но осудить ее пока что было не за что. Немного экзальтированная, привыкшая флиртовать женщина, но не более того.

"Ну же, ну же, – мысленно подталкивал их Мерцалов, – договоритесь наконец, и начнем действовать.

Все вместе, втроем. Вы ведете свою игру, а я поведу свою. И во что бы вы ни играли, победа останется за мной, потому что я профессиональный игрок. Я не тот, кто покупает чужую смерть, я тот, кому за нее платят".

Мерцалов любил немного выспренние выражения, когда рассуждал о своих занятиях. Его не устраивало слово «убивать», Олег избегал произносить его даже в мыслях, тяготея к более мягким синонимам типа «убрать», «ликвидировать», «обезвредить».

«Приговор выносит судьба – я исполнитель», – Мерцалов на секундочку прикрыл глаза за бесполезными с точки зрения окулиста стеклами очков.

Тонирующий слой был нанесен таким образом, что покрывал и обратные края стекол, чуть выступающих из-за лица, – такие своеобразные зеркальца заднего вида, только совсем незаметные. И, сидя спиной к беседующим, Мерцалов мог разглядеть их руки, непрестанно жестикулирующие, выражения лиц.

«Непременно сегодня они трахнутся. Вернее, захотят трахнуться», – хищно усмехнулся Мерцалов, промакивая губы салфеткой.

Правда, рыбалку для рыболова не заменят ни спиртное, ни секс. Если уж ты приехал на рыбалку, значит, в первую очередь занимайся ею, а в ожидании поклевки можешь предаться фантазиям о прочих утехах. Да-да, рыбалка – это удел мечтателей, людей, которым хочется выключиться из истинного течения времени. Рыбалка – не промысел, не способ времяпрепровождения, а священнодействие. И приверженцы этой религии забрасывают удочку с такими же трепетом и надеждой на чудо, с какими верующие приходят в церковь.

Поэтому Батулин и Шарлотта вряд ли пренебрегнут рыбной ловлей ради занятия любовью и договорятся на вечер.

Мерцалову вновь пришлось усмехнуться, потому что он заметил, как Валентин Батулин приблизил свой ботинок к дутым сапогам женщины и коленом коснулся ее колена. При этом его лицо оставалось таким же невинным, как и в первый день его рождения: блаженная улыбка, предупредительно вскинутые брови, мол, я исполню любое ваше желание, кроме, конечно, отложить рыбалку.

Шарлотта чуть развела ноги и сжала коленями колено Батулина, при этом глаза ее блестели, словно в них раздуло ветром два уголька. Мерцалов весь превратился в слух и в зрение.

– Мы встретимся сегодня? – Батулину приходилось говорить достаточно громко и отчетливо – так, чтобы Шарлотта смогла разобрать английские слова.

Она наклонила голову к плечу – скорее утвердительно, чем отрицательно.

– Все может быть, – промурлыкала она. По всей видимости, эту фразу она любит повторять довольно часто, поскольку такая формулировка ни к чему не обязывает – не собеседника, конечно, – а ее саму.

– Я мог бы прийти к вам, – по тону Батулина стало понятно, он не уверен, что произнесенное им «мог бы прийти» Шарлотта не истолковала как «приду».

Шарлотта рассмеялась, допила кофе и вынула из стакана для салфеток остро отточенный карандашик, которым постояльцы записывали в меню заказы на завтрашний день.

– О'кей? – выдохнул Батулин.

– Если мужчина приходит к женщине, – Шарлотта раздвинула уголки губ так, что появилась узенькая перламутровая полоска ровных зубов, – то это не очень хорошо.

– Шарлотта, вы против? – вторая нога Батулина двинулась вперед.

– Да. Но если поздно вечером женщина случайно зайдет в соседний номер.., вернее, у нее кончится газ в зажигалке и нечем будет прикурить, а бармен уйдет спать…

– Я понял, – и Батулин быстро назвал номер своих апартаментов.

Когда в разговоре прозвучало числительное, тут же возникла непреодолимая проблема. Можно вполне сносно знать язык, но если долго не практикуешься, то числительные, когда ловишь их на слух, остаются тайной за семью печатями. Еще до десяти, до двадцати можно разобрать, но если говорят быстро, все сливается в абсолютно лишенный смысла звуковой поток. Наверное, поэтому на Западе принято называть номера телефонов по одной цифре, а не трехзначными и Двузначными числами, как это делают у нас.

Шарлотта опять засмеялась и покачала головой.

– Ничего не поняла, – она протянула собеседнику карандаш и сложенную вчетверо салфетку.

Батулин аккуратно, как первоклассник в прописях, вывел цифры, затем нарисовал циферблат часов и поставил возле него вопросительный знак.

Мерцалову, не знай он, где поселился Батулин, пришлось бы довольно туго, ведь цифры он видел в зеркальном изображении. Но все равно читал их и запоминал, пока исключительно ради тренировки.

– 0-хо-хо! – произнесла Шарлотта, водя кончиком карандаша над нежной бумагой салфетки. – 0-хо-хо, это довольно сложно – выбрать время.

– Смелее, – подбадривал Батулин.

«В Москве ты, наверное, обходишься менее изысканной беседой с женщинами, а перед ней корячишься», – щурил глаза Мерцалов, водя вилкой по дну пустой тарелки.

Кофе тоже не оставалось, но позволить себе подняться или сделать жест бармену он не мог, боялся упустить что-нибудь важное. Что может быть важнее времени назначенной встречи? Она являлась ключом ко всему плану Мерцалова, который любил действовать не только наверняка, но изобретательно и чрезвычайно жестоко.

– Да-да, а во сколько же темнеет? – наморщила лоб Шарлотта. Она прочертила карандашом внутри нарисованного циферблата штришок возле четырех часов, затем провела от него по движению часовой стрелки линию и остановилась возле двенадцати.

Мерцалова позабавила такая предусмотрительность.

Женщина сперва указала четыре часа, когда темнеет, а затем указала двенадцать, чтобы Батулин, не дай Бог, не спутал двенадцать дня и двенадцать ночи.

– Ну что ж, вот мы и договорились. Какое вино вы предпочитаете?

– Шампанское, – ответила Шарлотта и чуть повела плечами.

Валентин сразу сообразил, что она хочет, покинуть бар, поднялся.

Женщина встала.

– Спасибо за беседу, Валентин. Не надо меня провожать, встретимся вечером.

Батулин отодвинул ее стул.

– Ну что ж, до вечера, – вздохнул Батулин.

Глаза его вспыхнули и погасли. Затем в них засветился совсем другой огонь – огонь рыболовного азарта.

Мерцалов сомневался, правильно ли он рассмотрел, все-таки расстояние было порядочное да и попробуй разберись в зеркальном отражении, куда показывает часовая стрелка. А цифры возле делений ни Шарлотта, ни Батулин проставить не догадались.

Олег дождался, когда Батулин выйдет из бара, поднялся и подошел к окну, якобы посмотреть, какая стоит погода. Одной рукой он развел планки тонких металлических жалюзи, а второй прихватил со стола салфетку, на которой были нарисованы часы и написано несколько цифр.

Шарлотта уже шла по направлению к озеру, держа в руке короткую удочку. Одета она была во все серое, если не считать темно-синих сапог, доходивших ей почти до колена.

Даже не глянув на салфетку, зажатую в левой руке, Мерцалов вышел из бара и только тогда сунул скомканную салфетку в карман. Зайдя в номер, он стал одеваться потеплее. После каждой надетой вещи он замирал, прислушиваясь. Батулин все еще возился в своем номере.

«Наверняка снасти распаковывает, кумекает, с какими лучше рыба ловиться будет».

Вскоре хлопнула дверь соседнего номера. Выждав секунд двадцать, Мерцалов тоже покинул свои апартаменты. Он заметил, как мелькнула спина Батулина за поворотом коридора, затем увидел его на крыльце и нагнал на берегу озера.

Батулин чуть испуганно оглянулся.

«Наверное, ночные страхи не прошли».

Мерцалов дружелюбно улыбнулся. Батулин что-то пролепетал по-английски насчет великолепной погоды, после чего Олег снял перчатку с пышными меховыми отворотами и подал ему руку.

– Да, отличная сегодня погода, – сказал Мерцалов по-русски. – Давайте знакомиться: Александр Слипин.

– Ой-ля…

Батулин вяло пожал протянутую ладонь и продолжал настороженно смотреть на своего нового знакомого, колеблясь, ответить ли тоже по-русски или изображать из себя гражданина любой другой страны.

– Да не тушуйтесь, – рассмеялся Мерцалов, – я с первого взгляда на вас понял – русский. Не ошибся? – он надел перчатку и зашагал рядом с напряженным Батулиным.

– Как вы поняли? – выдавил из себя Валентин. Его нерешительность в ответе чувствовалась еще и потому, что он продолжал говорить с каким-то диким деланным акцентом, как будто держал во рту огромный комок жевачки.

– Я это по глазам определяю, – Мерцалов повернулся лицом к Валентину, и тот увидел лишь поблескивающие стекла очков, но никак не выражение глаз собеседника.

– По глазам? – изумился Батулин. – У меня какие-нибудь особенные глаза?

– В том-то и дело, что не особенные, а самые обыкновенные. Обыкновенные глаза обыкновенного русского человека.

– Не может быть!

Батулин, если бы имел под рукой зеркальце, обязательно заглянул бы в него.

– Может! – настаивал на своем Мерцалов. – Я же узнал.

В этот момент он не чувствовал никакой ненависти к Батулину, ему было искренне весело разыгрывать собеседника. Как каждый профессионал, он не имел права испытывать никаких эмоций – только холодный расчет. Жертвы являлись для него всего лишь материалом, переработав который, он получает деньги. Так поступает хирург с оперируемым. Ведь ему нет дела до боли, которую испытывает привязанный к операционному столу больной, – это забота анестезиолога. Лишь бы не дергался пациент, лишь бы не мешал делать ровные, быстрые, просчитанные движения острым скальпелем.

– И все же глаза здесь ни при чем, – Батулин уже немного отошел от первого испуга.

Разговор шел безобидный. Человек, назвавшийся Слипиным, наверняка просто коротал время и радовался, что встретил в засыпанной снегом Норвегии земляка.

– Конечно же, дело не в этом, – сдался Мерцалов и остановился. – Вы можете снять перчатки?

– А зачем?

– Снимите, тогда я "все объясню.

Батулин снял. Над его теплыми руками поднимался еле заметный пар. Мерцалов сказал:

– Впрочем, достаточно было снять только правую.

Батулин натянуто засмеялся.

– Я уж думал, вы заметили у меня несуществующую татуировку «Север» или «Не забуду мать родную».

А дело оказывается куда как проще.

– Ну вот, теперь и вы все поняли – обручальное кольцо. Католики и протестанты носят его на левой руке.

– А если я разведенный немец? – усмехнулся Батулин.

– Про это можете рассказывать женщине, сидевшей с вами за столом, – переводил разговор в нужное ему русло Мерцалов.

Батулин вновь напрягся.

– Ну-ну, не комплексуйте! – хлопнул его по плечу Олег. – На отдыхе все мужчины холостые-неженатые, верно?

– Верно, – на этот раз Батулин рассмеялся непритворно. – Красивая женщина, правда? И, как мне показалось, не привыкла с ходу бросаться в объятия.

– К сожалению, вы меня опередили, – сокрушенно покачал головой Мерцалов. – Честно говоря, я заприметил ее вчера, но устал, было не до секса и даже не до разговоров. Приехал, немного посидел на озере и лег спать. Думал, отосплюсь и утром подкачу к этой красотке.

– Да, кто не успел, тот опоздал, – самодовольно сказал Батулин. – Но не огорчайтесь, у вас еще есть шанс. Я не собираюсь здесь долго задерживаться, и когда я уеду, то вы вполне сможете занять образовавшуюся пустоту в ее отдыхе. Только не откладывайте на потом…

– Я подумаю. Но, боюсь, мне самому придется уехать довольно скоро.

– Вы живете в России? В Москве? – поинтересовался Валентин, пытаясь припомнить, приходилось ли ему когда-нибудь прежде сталкиваться с теперешним собеседником. По мнению Валентина, выглядел тот как житель столицы, без провинциальных комплексов разбогатевшего недоучки.

«Этот человек наверняка привык к большим деньгам и не старается выставить их напоказ», – рассуждал довольно наблюдательный Батулин.

– Не совсем, – ответил Мерцалов. – Родился-то я в Москве, вырос там, получил образование, а потом Подумал-подумал и уехал.

– Далеко?

– В Новосибирск, там мне понравилось, – Мерцалов назвал первый попавшийся город, помня по досье Батулина, что тому не приходилось забираться за Урал.

– Для жителя Сибири вы выглядите почти что негром.

– Вот поэтому я и здесь. Надоели мне и Золотые Пески, и Анталия, и Куба с ее проститутками. Дал я себе зарок, что поеду следующий раз отдыхать только в цивилизованное место.

– И я решил точно так же. Если не секрет, чем занимаетесь? Свой бизнес?

– Свой бизнес.

– Какой?

– Большой, полезный и разный, – рассмеялся Мерцалов. – Это раньше хвалились профессиями, а теперь говорят о своих занятиях неохотно, словно о венерических болезнях.

– Не обижайтесь, что обошел вас на повороте.

Я имею в виду Шарлотту, – сказал Батулин немного извиняющимся тоном и бросил взгляд на стоявший неподалеку пустой домик для рыбалки. – Может, и в ловле рыбы я встану вам поперек дороги? Если хотите рыбачить здесь, этот домик ваш.

– Нет, я присмотрел себе другое место.

– Лучшее?

– Не лучшее и не худшее, просто у меня, как у каждого рыбака, свои заморочки.

Мужчины распрощались почти что друзьями, и Мерцалов заспешил к самому крайнему домику, до которого от берега озера было метров семьдесят-сто. Дойдя до него, он воткнул в держатель флажок, означающий, что место для рыбалки занято, и зашел внутрь.

Он растопил жаровню, насыпав в нее как можно больше угля, размотал снасть, но не стал забрасывать ее в лунку, а лишь закрепил на подставке. Несколько раз вздохнул, как делает ныряльщик перед тем, как броситься в воду, и развернул карту.

По ней он определил направление до ближайшего поселка, где находился телефон. По лесу его отделяло от этого места всего лишь два километра. Даже если учесть, что по глубокому снегу бежать нельзя, то смотаться туда и обратно – это час, от силы полтора.

Мерцалов не открывал дверь, ведь она выходила на озеро и его могли заметить. Прежде чем покинуть домик, он прикрепил к дверной ручке длинную тонкую шерстинку, вытянутую из шарфа, а другой ее конец зацепил между досками обшивки. Она оставалась практически невидимой, но если бы кто-нибудь открыл дверь в его отсутствие, потом это легко можно было бы установить.

Мерцалов беззвучно открыл окно, выходящее на лес, придерживая рукой стекло, чтобы случайно не задребезжало. Рамы в окнах домиков, сделанных в традиционном для Норвегии стиле, изготавливались из дерева, и стекло крепилось обыкновенным деревянным штапиком на гвоздиках. Мерцалов соскочил в снег, задернул занавеску, затем плотно прикрыл рамы. Пригибаясь, он побежал по направлению к лесу.

Его исчезновения никто не заметил. Мерцалов быстро преодолел открытое пространство и юркнул за низкие елки. Он шел быстрым шагом, насколько это возможно, когда проваливаешься по колено в снег, дышал ровно и глубоко. Вскоре идти стало легче, хоть он и поднимался на гору. Но тут слой снега был куда тоньше, из-под него местами даже проступали камни.

Взобравшись на верх холма, Олег оглянулся. Озеро было видно отсюда как на ладони. Мерцающий под солнцем снег, маленькие домики, над крышами вьется дымок, идиллическое зрелище – рождественская открытка, да и только! Затем он посмотрел вперед. В ложбине, окруженное лесом, через который пробивалась ровная линия шоссе, застыло в снегу, будто карамельки на кремовом торте, небольшое селение. Строгая по архитектуре церковь с высоким шпилем и аккуратные, словно игрушечные, строения.

Вычислить, где находится почта, было несложно.

На центральной площади приезжий всегда отыщет то, что нужно – самый большой магазин, церковь, почту и гостиницу. Стандартная планировка для каждого населенного пункта в любой части света.

Мерцалов смотрелся для здешних мест достаточно странно. Тут уже давно никто не ходил пешком, времена троллей и Пера Гюнта миновали безвозвратно. Он шел прямо посередине хорошо расчищенной от снега улицы с видом человека, который спешит по делу. В общем-то так оно и было. Может, кто-нибудь из местных и заметил его, но это Мерцалова не беспокоило: даже если кто и увидит, то не запомнит. Капюшон, наброшенный на голову, пышная опушка надежно скрывали лицо от посторонних глаз.

А вот и площадь. Возле бессмысленного в такой мороз пожарного крана, торчащего здесь, наверное, с начала века, примостилась абсолютно новая телефонная будка.

"Смешные провинциалы! – подумал Мерцалов. – Звонят из таксофона от силы один раз в год, а денег на него не пожалели. Хотят, чтобы все было как у людей.

Ну что ж, мне это на руку".

Он отодвинул дверь будки, вставил в прорезь аппарата карточку и набрал длинный номер с международным кодом. С полминуты в трубке что-то потрескивало, гудело, потом послышался громкий щелчок и чье-то дыхание. Человек, взявший трубку, не спешил спрашивать, кто ему звонит, не спешил называться сам, словно ждал этого звонка и сейчас ему недоставало только подтверждения.

Мерцалов поднес к микрофону брелок, на котором были укреплены ключи от машины, и нажал одну из кнопок. Прозвучала незамысловатая мелодия. Мерцалов вслушивался в тишину на том конце провода. Там зашуршало, и раздалась другая мелодия – посредник, действовавший от имени заказчика убийства, дал отзыв на пароль, теперь все в порядке, можно приступать к разговору.

Но и разговор для непосвященного оказался бы совсем непонятным.

– Через два, на сегодня, – сказал Мерцалов.

– Понял, – глухо ответил знакомый ему голос, и в трубке запищали короткие гудки.

«Отрапортовал. Можно приступать непосредственно к делу, – думал Мерцалов, спеша по пустынной улице вдоль занесенных снегом живых изгородей. – Небось, недоумевают, почему так рано. Но это моя забота. Неохота здесь рассиживаться, к тому же подвернулась такая великолепная возможность позабавиться».

Мерцалов не чувствовал усталости, когда взбирался на крутой холм, к его непокрытой лесом вершине. Он вновь увидел озеро, маленькие домики, хвосты дыма над их крышами, проследил цепочки следов. Нет, к его домику никто не подходил, разве что потом заметал следы. Но это маловероятно.

И он, глубоко проваливаясь в снег, побежал с откоса, то и дело натыкаясь на стволы деревьев, хватаясь за них руками. Не прошло и двадцати минут, как он уже был на берегу озера. Используя низкие ели как прикрытие, он немного отошел в сторону – так, чтобы его никто не видел. Солнце уже опустилось довольно низко, тень леса легла на лед, накрыв ею и домик, в котором якобы безвылазно удил рыбу Мерцалов.

Пригнувшись, он пробежал по льду, стараясь попадать в следы, оставленные прежде, и, распахнув окно, перевалился животом через подоконник. Первым делом Олег осмотрел волосок от шарфа. Тот остался нетронутым.

«Ну вот и отлично! Окно закрыто, здесь тепло, остается только для полного счастья поймать крупную рыбу. Как все-таки греет душу знание того, какие произойдут события, когда другие об этом и не догадываются! Есть прелесть в жизни, просчитанной наперед, хотя некоторые и говорят, что так жить скучно. Единственное, чего не хочется знать, так это дня и часа собственной смерти. Но человек моей профессии должен готовить себя к тому, что не доживет до старости и не умрет своей смертью. Умереть своей смертью – жребий бедных и не рисковых людей. Если ты богат, а тем более, живешь в России, жди бомбы, подложенной в подъезде, в автомобиле, жди автоматной очереди в спину, влетевшей в форточку гранаты. Жди, что детей твоих украдут, что жену твою похитят и изнасилуют. Это все плата за владение большими деньгами. А если хочешь жить тихо и мирно – раздай деньги нищим и больше не высовывайся».

* * *

Мерцалов взглянул на свои выставленные с точностью до секунды часы. Прошло ровно два часа с того момента, как он позвонил посреднику.

«Значит, в „Пещеру горного короля“ уже пришел факс».

Он отдернул занавеску на втором окне, выходящем на озеро.

Все дальнейшее происходило в точности, как он предвидел. Девушка-администратор в наброшенной на плечи лисьей шубе вышла из отеля, держа в руке лист бумаги. Остановилась в некоторой растерянности, кого-то высматривая на льду.

– Да здесь я, здесь, ты же ко мне идешь, – пробормотал Мерцалов.

Девушка торопливо шла по льду, решая, к какому домику подойти.

«В ближайшем сидит Шарлотта», – думал Мерцалов.

Девушка остановилась возле двери, постучала. Показалась белокурая голова Шарлотты. Затем женщина вышла на лед, оживленно жестикулируя, начала объяснять, что, мол, мистер Слипин рыбачит либо там, либо вон там, но никак не в тех домиках, потому что они уже были заняты, когда она пришла на озеро, а Слипин пришел позже.

Девушке-администратору оставались на выбор только два домика. Домик Батулина располагался ближе и, естественно, она зашла в него.

Вновь состоялся короткий разговор. Батулин уже точно указал, где следует искать лже-Слипина.

Мерцалов сам пошел навстречу девушке, перед этим пробежав пару кругов возле домика, вроде бы согреваясь, а на самом деле затаптывая свои следы, которые он оставил, залезая в окно. Следы, ведущие к лесу, уже успел замести ветер.

– Простите, мистер Слипин, что отрываю вас от рыбалки, – произнесла девушка и слегка закашлялась.

– Пустяки, все равно мне пока не везет, ничего не поймал.

– Пришло на ваше имя, – девушка протянула факс, напечатанный по-английски.

Он был немногословным. В нем говорилось, что мистер Слипин, сотрудник какой-то фирмы с неудобочитаемым названием, в конце которого можно было разобрать лишь «International», должен прервать отдых и встретиться завтра утром со своим рекламодателем.

Тон, в котором было составлено послание, указывал на одно: отказаться Слипин не имеет права.

Мерцалов умело изобразил досаду и огорчение.

– Не дадут отдохнуть!

– Сожалею, что нарушила ваши планы, но, как понимаю, эта бумага очень важна для вас.

– Что ж, дело есть дело, – вздохнул Мерцалов, неуклюже забираясь в домик.

А затем, как бы в раздражении, бросил факс в пылающую жаровню. Огонь тут же охватил бумагу, и она рассыпалась черными хлопьями.

– Придется ехать, – Мерцалов смотал удочку и зашагал рядом с девушкой.

Вид его был настолько мрачен, что администратор даже не пыталась с ним заговаривать. К чему дергать человека, если он и без того расстроен?

Но в холле гостиницы она не выдержала, все-таки была от природы словоохотлива.

– Мистер из соседнего номера просил передать, что желает вам отличной рыбалки…

– Я его понял, – усмехнулся Мерцалов, – и могу вас заверить" он имеет в виду не рыбу.

Администратор пожала плечами. В ее обязанности не входило разбираться в тонкостях отношений между постояльцами.

– Мы сможем выплатить вам неустойку за неиспользованный отдых лишь начиная с завтрашнего дня, – извинялась администратор, листая книгу регистрации и просматривая номера заказов.

– Что вы, это лишнее, – возразил Мерцалов.

– Как это? – вырвался у девушки удивленный вопрос, деньги ведь были немалые.

Она могла представить себе, что богатый клиент оставит большие чаевые, по просто так подарить деньги фирме, а не работнику… Такое в ее голове не укладывалось. Но потом до нее дошло, что предлагает Мерцалов.

– Ну конечно же, мы учтем эти оплаченные дни, когда вы приедете в следующий раз.

– Жаль, но придется ехать прямо сейчас.

Мерцалов убедился, что девушка-администратор пошла в другое крыло отеля, а сам даже не стал останавливаться у двери своего номера. Коридор замыкала стеклянная дверь, ведущая на улицу. Мерцалов осмотрел замок. Изнутри он отпирался поворотом ручки, ключа не требовалось.

Он осторожно повернул ручку и чуть-чуть приоткрыл дверь. Замок имел такую конструкцию, что защелкивался сам.

– Совсем отлично. Совсем, – еле слышно прошептал Мерцалов.

Он знал, если что-то в его жизни начинает складываться, то обстоятельства идеально прилегают одно к другому, как блоки в египетской пирамиде – не подсунешь и лезвие ножа. Он верил в свою удачу, и почти никогда она ему не изменяла. Мерцалов воткнул под язычок замка обломанную спичку и затем, подложив под резиновый уплотнитель еще одну спичку, прикрыл дверь. Теперь она не распахнулась бы, даже если бы подул сильный ветер. А чтобы открыть снаружи, следовало навалиться на нее плечом.

«Порядок!»

Мерцалову хотелось хохотать, когда он собирал свои вещи.

Он торопливо вышел с ними в холл, на глазах у прислуги выронил из-под мышки чехол с удочками, попрощался и направился к автомобильной стоянке. Минут пять он прогревал двигатель «вольво», потом тронул с места. Лыжи и палки, укрепленные на крыше автомобиля, напоминали Мерцалову о себе тихим постукиванием.

Девушка-администратор в это время думала об уехавшем постояльце: «Боже, какой он неловкий! И бывает же, чтобы такие недотепы ворочали большими деньгами! Прямо умопомрачение какое-то…»

Мерцалов ехал, поглядывая по сторонам. Когда его от отеля отделяло километров семь, он присмотрел на обочине дороги огромный неровный камень. Здешние места считались зоной туризма, и поэтому при строительстве дорог старались оставлять как можно больше природных красот – валунов, старых деревьев. Ради дерева полосы дороги могли расходится в стороны, и оно гордо росло между ними, защищенное ограждением.

Мерцалов вышел из автомобиля, прошелся слева от камня. Снега возле него намело сантиметров семьдесят, на машине не въедешь. Пришлось доставать маленькую лопатку и расчищать площадку. Затем «вольво» с урчанием заехала под прикрытие валуна. Мерцалов снял с крыши лыжи, палки, воткнул их в снег, после чего еловыми лапами забросал крышу машины и заднее стекло.

Сверху все это присыпал снегом. Даже стоя в двух метрах, нельзя было заметить, что здесь спрятана машина.

А что уж говорить об автомобилистах, проезжавших по шоссе! Впрочем, их здесь было мало. В это время года большинство местных жителей передвигается на машинах лишь в пределах городов и поселков. Параллельно с шоссе проходила железная дорога – ею и пользовались.

Теперь оставалось только ждать.

Мерцалов забрался в машину и выключил мотор, чтобы не выдать себя шумом. Он слышал, как сыплется снег, как поскрипывают под ветром, постреливают от мороза стволы деревьев, и блаженно улыбался. Рядом с ним на сиденье покоился тощий рюкзачок, на дне которого лежали пистолет с глушителем и тонкий стилет.

Стрелять в свои жертвы Мерцалов не любил – нет остроты ощущений. Другое дело действовать холодным оружием, когда чувствуешь трепет предсмертного человеческого ужаса, чувствуешь, как входит лезвие в теплую податливую плоть! И самое великое наслаждение – ощутить, как последний раз дрогнет сердце, выталкивая из нанесенной раны горячую кровь.

Приходилось то и дело заводить мотор и включать на полную мощность печку, чтобы прогреть салон. Руки Мерцалов берег больше, чем бережет скрипач или пианист. Он всегда носил самые дорогие и самые теплые перчатки. Во всех его зимних куртках и пальто имелись глубокие карманы, подбитые мехом. Он сидел, протянув руки к пластмассовой решеточке автомобильной печки, из которой тек теплый, навевавший воспоминания о лете, воздух.

Когда наступило одиннадцать часов вечера, Мерцалов вылез из машины, закрыл дверцу, забросил за плечи рюкзак и, застегнув крепления лыж, двинулся в дорогу. Он пересек шоссе и исчез в густой темноте леса.

По дороге Олег старался запомнить нужные ему для возвращения ориентиры. Их не так-то много найдешь в зимнем лесу, освещенном ущербной луной. Весело скрипел снег, душа Мерцалова ликовала.

Он любил подвергать свою жизнь опасности. Наверное, если бы не афганская война, у него была бы какая-нибудь рисковая профессия. Не был бы он инженером, управдомом или учителем физкультуры.

Теперь Мерцалов уже мало чем напоминал того неуклюжего мистера Слипина, каким его запомнили в отеле. Каждое его движение было выверенным и четким. Он скользил на лыжах так, что со стороны могло показаться, будто человек летит над снегом, лишь изредка касаясь палками верхушек сугробов.

Мерцалов выбежал на опушку леса рядом с «Пещерой». Полумесяц, взошедший над деревьями, заливал окрестности каким-то ртутным, неживым светом, в котором даже румянец на щеках казался трупными пятнами.

Мерцалов пошарил взглядом по второму этажу отеля.

«Так, где же окна Шарлотты?»

И тут же отыскал. В них пылал яркий свет. Олег даже увидел саму женщину – она стояла в ванной, не закрыв за собой дверь. Ловкими движениями Шарлотта подкрашивала ресницы. На ее обнаженной спине блестели капли воды.

«Только что приняла душ, сейчас наводит последний марафет перед свиданием. – Он взглянул на часы. Близилась половина двенадцатого. – Чистоплотная и пунктуальная, – усмехнулся Мерцалов, – то, что надо. Хорошая все-таки привычка у этих скандинавов – жить и ничего не прятать за занавесками. Но ничего, скоро и сюда доберутся наши „братки“. Идешь себе по улице, смотришь в окна: кто-то прячет денежки, кто-то ставит в сейф драгоценности и набирает код. Смотри, запоминай, бери – не хочу. Они живут, словно звери в заповеднике, и поверили, будто уже никогда и никто не откроет на них охоту. Но оголтелым браконьерам и дела нет, что перед ними граница, пересекают и привычек своих не меняют. То ли дело я! Действую аккуратно, интеллигентно, без хамства. Любое преступление может быть красивым, культурным. В конце концов, эффектно обставленная смерть – тоже награда».

Мерцалов сбросил лыжи, воткнул их, чтобы не потерять, под толстым стволом ели, туда же пристроил и палки.

Окна номера Батулина, расположенного на первом этаже, тоже сияли электрическим огнем, но Валентин скандинавом не был, поэтому сдвинул планки жалюзи.

То и дело его силуэт возникал в окне, ложась тенью на закрытые планки, а затем расплывался, исчезал.

«Он один», – отметил Мерцалов и, вынув из рюкзака стилет, спрятал его в рукаве.

Сквозь дверное стекло он убедился, что коридор пуст. Нажал плечом па дверь. Та, чуть зашуршав, отворилась, и тут же Мерцалов закрыл ее за собой. Это произошло так быстро, что в коридор почти не успел попасть холодный воздух. Олег, ступая на цыпочках, подобрался к двери Батулина и негромко постучал костяшками пальцев.

Послышались быстрые шаги, дверь широко распахнулась. На пороге стоял Валентин Батулин, широко и радушно улыбаясь. И сразу же крайнее недоумение возникло на его лице: перед собой вместо назначившей встречу Шарлотты он увидел одетого в зимнюю куртку, в теплые кожаные перчатки недавнего знакомого из соседнего номера. Хотя Валентин точно знал – об этом сказала администратор – Слипин уехал на своей машине.

– Что-нибудь… – начал обескураженный Батулин.

– Пустите!

Мерцалов резко шагнул вперед, толкнув грудью Батулина, и захлопнул за собой дверь.

– Какого черта! – уже злость и ненависть прозвучали в голосе Валентина.

Он лихорадочно шарил глазами, что бы такое можно было схватить в руку, если придется защищаться.

– Да вы никак боитесь меня? – Мерцалов расплылся в улыбке – добродушной и приветливой, способной развеять любые опасения.

– Я не понимаю…

– Поймешь.

Валентин лишь успел увидеть сверкнувшее жало стилета, когда Мерцалов перехватывал оружие, вынутое из рукава. Его левая рука сдавила Батулину горло так, что он даже не мог захрипеть, а правая изо всей силы вонзила стилет ему в пах. Сперва Батулин даже не ощутил боли, просто леденящий ужас пронизал все его тело. Он ожидал чего угодно – выстрела в сердце, в голову, но не удара стилетом в пах. Это было пострашнее, чем мгновенная смерть.

А Мерцалов, оказавшийся намного сильнее Батулина, выволок его из прихожей в комнату, повалил на пол возле кровати и, придавив ему руки коленями, прошептал:

– Ты помнишь пятнадцатое февраля?

Его голос не был зловещим, он произнес эти слова, словно поздравлял Валентина с большим праздником.

Батулин же, услышав про пятнадцатое февраля, вдруг обмяк, будто уже умер, его глаза помутнели; так ведет себя котенок, которого держат над водой, собираясь топить, – он предчувствует гибель, но не сопротивляется.

Мерцалов протянул руку назад и с поворотом выдернул стилет из тела поверженного противника. А потом медленно, продолжая сжимать ему горло, чтобы Батулин не мог издать ни звука, вколол стилет ему в грудь, точно в сердце. Он наслаждался тем, как потрескивают ткани, расступающиеся под острием, и наконец ощутил толчки сердца, соприкоснувшегося со сталью.

– Все, – пробормотал Мерцалов, загоняя стилет в грудь Батулина по самую рукоятку.

А затем, испытывая приятную слабость и блаженное облегчение, словно после близости с женщиной, он поднялся, оглядел свою одежду: ни пятнышка крови, хотя на ковре уже образовалась порядочная лужа.

Мерцалов взглянул на часы: без четверти двенадцать.

«Самое время».

Он осторожно, не снимая перчаток, затолкал труп Батулина вместе с ковром под кровать. Побрызгал в воздухе туалетной водой, найденной на полке в ванной комнате, чтобы перебить запах крови. Затем быстро разделся, сняв даже белье, и набросил махровый халат владельца, оставленный в ванной. Погасил свет и сел на край кровати. В темноте лишь светились цифры на экранчике будильника, который, скорее всего, Батулин привез с собой, потому что в номере у Мерцалова такого не было.

«Вот же черт, – подумал Мерцалов, – почему я жду, что на часах загорится двенадцать ноль-ноль? Ведь двенадцать ночи – это четыре нуля».

Когда вместо последнего нуля загорелась единица, в дверь осторожно постучали.

– Войдите, – по-английски спокойно произнес Мерцалов и шагнул навстречу гостье, наверняка зная, что после ярко освещенного коридора она не сможет рассмотреть его в темном номере.

– У вас темно…

– А насчет освещения мы не договаривались.

Мерцалов закрыл дверь.

Гостья стояла в растерянности. От нее пахло легкими, ненавязчивыми духами. Мерцалов подошел к ней сзади, нежно обнял за плечи.

– Валентин, – с усилием проговорила Шарлотта, – так вас, кажется, зовут? Мы договаривались сперва попить шампанского…

– Шампанское подождет, – горячо прошептал Мерцалов в ухо женщины и коснулся его языком, а руки его скользнули Шарлотте под свитер.

Она напряглась, повела плечами, прогнулась и попробовала повернуться к Мерцалову лицом. А тот уже подталкивал ее к кровати.

Он повалил ее лицом вниз и принялся стаскивать с нее джинсы вместе с трусиками.

– Валентин… Валентин… – пыталась остановить его Шарлотта.

– Молчи, молчи… – хрипел Мерцалов, срывая с нее одежду.

Он навалился на Шарлотту сзади, вошел в нее резко и грубо. Но вместе с болью она ощутила сладостный жар.

Вскоре Шарлотта уже во всем подчинялась Мерцалову, напрочь опровергая миф о холодных скандинавках. Она успела дважды достичь пика наслаждения, прежде чем Мерцалов замер и опустился на колени.

Шарлотта попробовала обернуться, но руки Олега прижали ее к постели.

– Подожди, подожди, еще рано…

На Мерцалова накатила новая волна вожделения.

Редко ему приходилось с такой остротой чувствовать сексуальную близость. Обычно он быстро возбуждался и быстро кончал. Но теперь мысль о том, что совсем рядом лежит еще теплый мертвец, что Шарлотта думает, будто с ней совсем другой мужчина, возбуждала Мерцалова сверх меры, наделяла его фантастической силой.

Шарлотта задыхалась, пыталась остановить партнера, но он двигался так же ритмично и быстро, как двигается иголка швейной машины. У Шарлотты уже темнело в глазах, когда Мерцалов остановился и тяжело выдохнул.

– Все!

Шарлотта обессиленно вползла на кровать, уткнулась лицом в подушку и зажала между ног простыню.

Мерцалов прилег рядом, поглаживая себе низ живота.

Шарлотта даже боялась заговаривать, ей казалось, произнеси она хоть слово – и этот странный мужчина вновь примется за свое. А ей сейчас хотелось лишь одного – чтобы ее оставили в покое. Но не было сил даже подняться в свой номер, и она заснула тут глубоким, как обморок, сном.

Убедившись, что гостья Батулина спит, Мерцалов соскользнул с кровати, наскоро протер все предметы в номере, к которым он прикасался без перчаток, затем краем простыни обернул ручку стилета, выдернул его из груди Батулина и положил на подушку – так, чтобы Шарлотта, едва проснувшись, увидела лезвие, испачканное запекшейся кровью. Ковер вновь лег на свое место.

Мерцалов оделся. Неслышно открыл дверь, оказался в коридоре и вскоре уже был на пути к своему укрытию.

Кровавая забава совсем не забрала его сил, наоборот, придала новых. Мерцалов с чемпионской скоростью бежал на лыжах по ночному лесу. Вскоре он уже садился в остывшую «вольво». Ветки он закинул подальше за валун, чтобы никому не попались на глаза, лопатой разбросал по колее, проложенной автомобилем, снег и помчался по направлению к железнодорожной станции.

К последнему поезду он успел вовремя. На привокзальной площади он оставил машину вместе со своими вещами, прихватив лишь легкую сумку, где были бритва, зубная щетка и смена белья. Поезд уносил его обратно в Осло.

* * *

«Вольво» на привокзальной площади простояла недолго. Владелец автомобиля, не знавший Мерцалова в глаза, подошел к машине, открыл дверцу своим ключом, спрятал в карман связку ключей, которыми действовал наемный убийца, и погнал машину к гаражу.

Назавтра, ближе к обеду, сидя в баре на пароме «Принц Датский», Мерцалов медленно жевал бутерброды и запивал их кофе. В телевизионной программе новостей, конечно же, сообщили о жестоком убийстве русского предпринимателя, занимающегося торговлей нефтью, но пока не выдвигали никаких версий, сообщив, однако, что в номере с ним находилась женщина.

Аппетит у некоторых сидевших в это время в баре испортился, но отнюдь не у Мерцалова.

Вдруг он почувствовал, что на него кто-то смотрит.

Олег обернулся и увидел знакомое лицо.

Глава 6

В Рим Марина Сорокина прибыла с паспортом на имя Фионы Лоуренс, подданной английской короны.

При ней была небольшая кожаная сумка и такой же кожи чемодан на колесиках. В аэропорту Сорокина взяла такси и направилась в центр города. Она выбрала недорогой отель. До отеля «Хилтон» оттуда было два квартала. Ее номер состоял из двух комнат и размещался на третьем этаже.

Войдя в номер, Марина-Фиона сразу же подошла к окну и отдернула тяжелые шторы. Перед ее взором открылась площадь с покрывшимся патиной бронзовым памятником в центре. Рим показался Марине Сорокиной ужасно холодным, ведь она прибыла оттуда, где температура воздуха стояла тридцать градусов выше нуля. А в Риме сегодня было плюс десять.

– Собачий холод! – пробормотала женщина.

«За время, проведенное на Востоке, я привыкла к теплу и только сейчас, когда покинула свой новый дом, стала ощущать холод. Наверное, я очень сильно изменилась за эти годы».

Кроме того, что было холодно, еще и шел дождь – мелкий, нудный, противный. Марина смотрела, как капли стекают по стеклу, заштриховывая площадь с позеленевшим памятником, здания, прохожих под пестрыми зонтами, разноцветные автомобили.

«Да, погода не из лучших, – подумала Марина. – Надо принять душ, взбодриться».

Она разделась, сняла искусно изготовленный темный парик и направилась в ванную комнату. Марина долго плескалась, приходя в себя, под теплой ласковой водой.

Наконец она с удовольствием потянулась.

«Вот теперь я в полной боевой готовности!»

Не вытираясь, она накинула на влажное тело гостиничный махровый халат и уже в нем вошла в комнату.

Марина распаковала чемодан, тщательно осмотрела все отобранные для поездки вещи и отметила, что она действует довольно предусмотрительно. Если бы вдруг на таможне кому-то пришло в голову открыть ее чемодан и начать разбираться в вещах, то вряд ли даже самый дотошный таможенник догадался, что эта привлекательная англичанка является профессиональным убийцей и прилетела в Вечный город с заданием убрать Аль-Рашида – одного из самых богатых и влиятельных людей Востока.

Мягкая кожаная куртка, такие же мягкие кожаные брюки, свитер, лыжная шапочка, водительские перчатки, тонкие резиновые перчатки и масса всевозможной косметики. А почему бы у молодой симпатичной женщины и не быть такому количеству косметики?

Она же следит за собой, ревностно относится к своей внешности. Правда, в двух красивых коробочках, где были разложены тюбики с губной помадой, хранились пули для снайперской винтовки. Пули были специальные, обладающие очень точным полетом и очень большой разрушительной силой. Пули были искусно спрятаны в тюбиках.

Никаких документов, никаких фотографий Аль-Рашида и его любовницы, никаких адресов Марина Сорокина, она же Фиона Лоуренс, при себе не имела.

Всякую информацию лучше всего держать в голове, там до нее практически невозможно добраться постороннему. После одного из проколов Марина больше не доверяла бумагам и никогда не возила их с собой. Она старалась все запоминать. Ее память была отлично натренирована. Огромное количество адресов, телефонных номеров, имен, географических названий, дат и прочих данных – все это хранилось в ее голове, и хранилось надежно.

Тщательно одевшись, прихватив с собой зонтик и закинув на плечо кожаную сумку, Марина покинула свой номер, предупредив портье внизу, что, если кто-нибудь будет ее искать, пусть оставит записку. Когда она вернется и куда уходит, Марина докладывать портье, разумеется, не стала.

Перейдя площадь, Марина прошла квартал и завернула в уютное кафе. Вернее, это было не кафе, это был небольшой ресторан, который держала итальянская семья. Марина заказала равиолли, бокал вина и бараньи ребрышки с овощным гарниром. Перекусив, рассчитавшись с услужливым хозяином, Марина направилась к отелю «Хилтон».

Ей надо было уточнить, приехал ли Аль-Рашид.

В последнее время она не очень-то полагалась на полковника, начальника секретной службы. Он мог и ошибиться, и тогда ее поездка в Рим оказалась бы безрезультатной.

Когда Марина добралась до «Хилтона», она не стала заходить внутрь и расспрашивать служащих. Зачем привлекать к себе лишнее внимание? Она перешла на другую сторону улицы, уселась в кафе прямо у большого окна, заказала кофе и рюмку коньяка. Закурила длинную коричневую сигарету – сигареты она привезла с собой – и стала смотреть в окно.

Зимние сумерки быстро сгущались, вспыхивали огни рекламы, зажигались окна в отеле. Наконец Марина увидела то, что хотела увидеть. Окна на втором этаже «Хилтона» зажглись, причем зажглись одно за другим сразу все.

«Ну что ж, прекрасно, исключено, что это кто-то другой, а не Аль-Рашид, ведь номер выкуплен на несколько лет вперед».

Прямо напротив отеля «Хилтон» стояло большое старинное здание в строительных лесах, его огораживал высокий дощатый забор, украшенный яркой рекламой.

«Хорошо, – отметила про себя Марина, – очень хорошо, на фоне этой пестроты не так виден человек, он сливается с ней».

Расстояние от здания до отеля составляло, метров сто пятьдесят. С такого расстояния такой профессионал, как она, никогда не промахнется. Самое главное, как понимала Марина, чтобы Аль-Рашид не приказал слугам опустить плотные шторы. Тогда, естественно, стрелять будет абсолютно бессмысленно.

Но на случай, если не удастся застрелить Аль-Рашида прямо в номере, у Марины имелся другой вариант – подкараулить араба на входе или выходе из отеля.

И тот, и другой варианты были вполне приемлемыми.

Но предпочтительнее выстрел в окно. Ведь тогда стрелявшего хватятся не скоро, и у Марины будет время унести ноги.

Убедившись, что Аль-Рашид прибыл, Марина вышла из кафе и отправилась осматривать старинное здание в лесах, построенное в стиле барокко. Она нашла лаз в заборе и проникла на территорию стройки.

И вдруг почему-то передумала идти осматривать реставрируемое здание и искать точку, с которой она, затаившись, произведет свой роковой выстрел.

Она выбралась из-за забора, и вот здесь ее подстерегала неприятность. По улице, разбрызгивая лужи, пронесся один мотоцикл, за ним второй. Марина едва успела отпрянуть к дощатому забору, иначе мотоциклисты облили бы ее с ног до головы густой грязью.

«Носятся как угорелые!» – подумала девушка.

Но уже через пару минут ей пришлось пожалеть о том, что она не осталась за высоким забором, обклеенным рекламой. Мотоциклисты, промчавшись по безлюдной улице метров триста, резко, почти на месте, развернулись. Марина не могла слышать, о чем разговаривали между собой два длинноволосых парня в черных кожаных куртках, украшенных заклепками; на запястьях у парней поблескивали металлические браслеты, тяжелые ботинки тоже были усеяны сверкающими заклепками. Впрочем, она и не понимала по-итальянски.

– Видал, какая красотка шляется? – сказал один мотоциклист хрипловатым простуженным голосом.

– Видал, видал, – ответил второй, уже догадываясь, что задумал приятель.

– Ну что, затащим на стройку и поразвлекаемся?

По-моему, бабенка что надо!

– Слушай, Пако, я, честно говоря, ее не рассмотрел, но твоему вкусу доверяю.

– Ты на фигуру смотри. Красавчик!

– Фигура – что надо.

В принципе, обоим парням было абсолютно все равно, хороша ли собой девушка, которую они чуть ли не окатили грязью, или страшна как смерть. Им было до невозможности скучно и ужасно хотелось приключений, причем приключений, как они полагали, настоящих мужчин. На то, чтобы снять проститутку, которыми были буквально запружены соседние улицы, у них не было денег. А те двести тысяч лир, что имелись у Пако, предназначались совсем для другого – они были отложены на бензин.

– Так что. Красавчик, едем? – Пако поскреб рукой, одетой в кожаную перчатку, свой небритый подбородок.

– Поехали быстрей, а то смоется шлюха куда-нибудь. Испугалась небось.

Мотоциклы с ревом сорвались с места, и парни помчались туда, где осталась стоять у забора Марина.

Девушка носовым платком пыталась стереть грязь, которая кое-где попала на ее куртку и брюки.

«Мерзавцы! Козлы! – чертыхалась Марина. – Угораздило же меня оказаться на дороге этих безмозглых рокеров!»

Первый мотоцикл мчался прямо на Марину, слепя светом фары. И Марина даже растерялась. Она прижалась спиной к доскам забора, покрепче сжала в руках, как солдат сжимает ружье, длинный зонтик с загнутой ручкой и длинным ремешком. Мотоцикл, на котором сидел Пако, чуть не сбил Марину с ног.

– Ну что, испугалась? – глуша двигатель, просипел Пако. Он спрыгнул с мотоцикла и приближался к Марине. – А ты ничего, красотка.

Марина не могла рассмотреть лицо парня, надвигавшегося на нее, тот шел спиной к свету, а фары светили ей прямо в глаза. Второй мотоцикл подъехал и остановился шагах в двух от Марины.

– Слушай, да она настоящая красавица! Тебе такие нравятся? – обратился Пако к длинноволосому приятелю.

Тот положил скрещенные ладони на ширинку и, облизывая потрескавшиеся губы, сказал:

– Очень нравятся! Очень! – он хлопнул в ладоши. – И куда ты, красотка, собралась бежать?

– От нас не убежишь, – сказал Пако, приблизившись к Марине почти вплотную.

За свою жизнь Марине Сорокиной довелось бывать в десятках, если не в сотнях самых разнообразных переделок. Приходилось участвовать в драках, преодолевать порой смертельные опасности и выбираться из почти безвыходных ситуаций. Но сейчас она немного испугалась. Испуг, который она пережила, был каким-то инстинктивным, чисто женским, скорее, даже животным.

Так могут испугаться и очень смелые люди. Этот страх испытываешь не умом, а чем-то скрытым внутри, может, душой или самим телом, самой беспомощной плотью.

Марина почувствовала, как кожа на спине и затылке под черным париком похолодела. Но страх уже притупился, уступая место ярости. Марина зло сузила глаза и попыталась заглянуть в туповатое лицо того, кто стоял ближе к ней.

А он, сунув в рот сигарету, похотливо смотрел на Марину и покачивал головой.

– Ну, иди сюда, красотка, иди. Сейчас мы тебя изнасилуем. Да еще как изнасилуем!

– Послушай, Пако, а может, ей самой хочется, чтобы ее трахнули прямо здесь, на стройке? Как ты думаешь, неужели она откажет таким классным парням?

– Конечно, Красавчик, мы ее будем трахать так, что понравится не только нам, но и ей. Ты же хочешь, красотка, чтобы двое классных парней хорошенько отодрали тебя? Ты останешься довольна, – сплевывая почти на ботинки Марины, шипел простуженным голосом Пако.

А Красавчик, почесывая пах через брюки, приближался все ближе и ближе.

Марина плотнее прижалась к доскам и единственное, что успела сделать, так это перекинуть ремень своей кожаной сумки через грудь чтобы случайно не потерять в потасовке. То, что потасовка произойдет, Марина не сомневалась. Но страх уже оставил ее окончательно, ее даже забавляли это уличное происшествие и эти парни, изображающие из себя отчаянных бандитов.

Марина подумала: «Ну что ж, ребята, сейчас мы посмотрим, кто кого оттрахает – вы меня или я вас».

Марина Сорокина всегда была в хорошей спортивной форме. Она неплохо бегала, обладала прекрасной реакцией и ловкостью. А за те годы, что она работала на спецслужбы, ее многому научили мастерски подготовленные инструкторы. Она в совершенстве овладела рукопашным боем, и даже пара дюжих мужиков, поднаторевших в драках, вряд ли бы могли с ней справиться. Тем более, если бы не ожидали, что глухая оборона может внезапно перейти в атаку.

О том, что у Марины превосходно поставлен удар как с правой ноги, так и с левой, не говоря уже о хитроумных ударах пальцами, ни Пако, ни его приятель по кличке Красавчик, понятное дело, не догадывались.

Они думали, что перед ними обыкновенная туристка, разгуливающая по старинным улицам, оглядывающая допотопные строения и восхищающаяся всей этой рухлядью, – в Риме туристов едва ли не больше, чем местных жителей.

– Дай-ка мне, Пако, сигарету, – попросил Красавчик.

Пако подал пачку, в которой была последняя сигарета. Красавчик долго возился, пытаясь ее раскурить, все время поглядывая на Марину. Ему явно были по вкусу ее стройные ноги, обтянутые кожаными брюками, ее высокая грудь, которая хорошо просматривалась под свитером и курткой. Ему нравилось лицо этой темноволосой женщины. Не нравилось единственное – взгляд предполагаемой жертвы. Взгляд Марины был холодный и спокойный, и Красавчику от него стало не по себе. Он всегда терялся, когда на него смотрели вот так, прямо в глаза, невозмутимо и безо всякого страха.

– По-моему, Пако, она нас совсем не боится, – с присвистом сказал Красавчик.

– Как это не боится?

– Не боится, и все тут.

– Наверно, ни хрена не понимает. Думает, мы часть местной экзотики.

– Она что же, совсем дура?

– А по-моему, ей хочется, чтобы мы ее трахнули.

Как предпочитаешь, Пако, сзади или спереди?

– Я предпочитаю, Красавчик, дать ей в рот, задвинуть ей член до самых гланд.

– А если откусит?

– Ты же знаешь, у меня такой прибор, что перекусить его невозможно.

– Да-да, знаю – как резиновый шланг. Слышишь, красавица, у моего приятеля член как резиновый шланг, и он хочет задвинуть его тебе в рот.

Марина провела языком по губам, чем еще больше раззадорила парней, а затем резко сплюнула в сторону.

– Валили бы вы, ребята, отсюда, пока ваши яйца целы! А то ведь поотрываю, и ваши синьориты будут очень сильно расстроены, на фиг им нужны кавалеры без половых органов.

Парни переглянулись, не понимая, что говорит Марина.

– Слушай, что она несет? – спросил Пако у Красавчика.

Тот пожал широкими плечами:

– Точно – она иностранка!

– Это я и без тебя вижу. Наши бы здесь не шлялись. Ты откуда будешь?

Марина еще раз сплюнула, покрепче сжала ручку зонтика, в любой момент готовая к молниеносному отпору.

– Ну что, Пако, потащим ее на стройку или трахнем прямо здесь?

– Туда, туда, за забор, – показал Пако на пролом в заборе.

– Ну что ж, туда, так туда, – мрачно сказал Красавчик и шагнул вперед.

Однако его удивляло и настораживало, что их жертва не предпринимает никаких действий – не вопит истошным голосом, не просит пощады, не предлагает им свой бумажник с деньгами, а вот так спокойно стоит, прислонившись к доскам забора. Поэтому он мешкал сделать решительный шаг и броситься на Марину.

– Ребята, валите отсюда, валите на хер, – тряхнув головой, пренебрежительно сказала Марина.

Русский мат, уже известный на всех континентах, избавляет от необходимости заглядывать в паспорт, и до Пако дошло:

– Да она русская! Она руссо, руссо.

– А, руссо! – воскликнул Красавчик, затягиваясь сигаретой и выпуская дым через тонкий орлиный нос.

– Руссо, руссо, – кивнула в ответ Марина.

– Если руссо, то руссо «ебля», «ебля», «ебля», – мерзко хохотнул Красавчик и сделал руками движение, понятное без перевода любому человеку.

Марина едва слышно скрипнула зубами. А Пако, расставив ноги, уже принялся расстегивать широкий ремень на брюках, явно готовясь обнажить свое мужское достоинство и одним его видом поразить прижатую к забору женщину.

«Придурки! – подумала Марина. – Неужели они всю жизнь уходили безнаказанными?»

Она была не далека от истины. Двум дружкам всегда везло. Жертвы визжали, звали на помощь, сопротивлялись, но подонкам удавалось справиться с непокорными и осуществить свои гнусные намерения, после чего они уносились по узким улочкам на мотоциклах. В жертвы они почти всегда выбирали туристок, и потом некому было опознать насильников.

Красавчик коротко взмахнул рукой, и из рукава его куртки зазмеилась стальная цепь метровой длины.

– Видишь, какая у меня есть штучка? Вот для таких смелых и несговорчивых держу.

Красавчик крутанул кистью, цепь со свистом рассекла воздух и со звяканьем опустилась возле его заклепанных ботинок.

– Если я тебя, стерва, один раз перетяну этой цепью, то ты успокоишься.

– На хер!

Марина еще больше сузила глаза, ее мышцы напружинились, лицо покраснело. Реакция на опасность у каждого человека индивидуальна: один краснеет, другой бледнеет, третий обливается потом. По этому признаку Александр Македонский отбирал воинов в свою армию. Еще в древности было замечено, что при опасности краснеют бесстрашные люди, менее решительные же – бледнеют. А современная наука открыла: у людей, которые краснеют при опасности, в кровь выбрасывается гормон адреналин, побуждающий к активным действиям; а у людей, которые бледнеют, – но адреналин, этот гормон подавляет волю. В кровь Марины Сорокиной в рискованных ситуациях поступал адреналин – гормон отважного бойца.

Красавчик подбросил цепь и поймал ее конец левой рукой. Он растянул цепь над головой. Его тень легла на Марину, а Пако замер на месте, так и не расстегнув молнию на брюках. Он обернулся к приятелю.

Марина, естественно, не знала, что противники действуют по давно отработанной схеме, что у каждого своя роль. И еще у нее в душе теплилась надежда, что все обойдется, парни покуражатся, нагонят на нее страха, а потом сядут на свои долбаные мотоциклы и укатят в темноту римской ночи.

Но напрасно Марина на это надеялась. События развернулись совсем по иному сценарию. Красавчик начал вращать над головой цепь, та свистя распарывала воздух, все ближе и ближе проходя у головы Марины.

Казалось, еще мгновение – и девушке придется втягивать голову в плечи, а затем понемногу приседать до тех пор, пока не окажется на земле.

Красавчик скалился, понимая, что все идет по плану. Сейчас женщина поднимет руки, закрывая ими голову, и будет медленно опускаться на корточки, вжимаясь спиной в доски забора.

Пако сделал шаг вперед. Он стоял в полутора метрах от Марины и все время поглядывал на описывающую сверкающие круги стальную цепь. Он опасался, что приятель может сделать неверное движение, и тогда стальная цепь хлестнет Пако по плечу или, что еще хуже, по лицу, рассечет кожу до кости, нанесет страшную рану, после которой останется безобразный шрам. Он боялся боли и дорожил своей внешностью.

Марина догадалась, чего от нее добивается Красавчик.

«Да, он явно хочет, чтобы я согнулась, а они набросятся на меня, повалят, заткнут рот какой-нибудь грязной тряпкой, пару раз ударят ногами, а затем схватят за руки, за ноги и поволокут в пролом. А там затащат на груду кирпича или на первый этаж… И уж тогда дергайся, кричи, моли, ничего не поможет… Ладно, эту забаву пора прекращать. Не по моей воле она началась, но закончится так, как хочу я. Юношам придется сильно пожалеть…»

Все эти мысли пронеслись мгновенно, в какую-то долю секунды. Марина действительно пригнулась, пригнулась резко. Цепь просвистела у нее над головой, проскребла по доскам забора. И Пако с расстегнутым брючным ремнем, выставив вперед руки, кинулся на Марину.

Она этого и ожидала. Марина сделала молниеносное движение в сторону, потом, оттолкнувшись от досок забора, выставив вперед зонтик, стремительно бросилась к Красавчику, который держал в правой руке обвисшую цепь. Наконечник зонтика размером с указательный палец был не таким, конечно, острым, как шпага, но достаточно острым. Марининому выпаду мог позавидовать и опытный фехтовальщик.

Марина чуть-чуть промахнулась, зонтик воткнулся во внутреннюю часть бедра, в каком-то сантиметре от гениталий Красавчика, хотя Марина целилась и рассчитывала попасть именно в это место, оберегаемое мужчинами пуще глаза.

Красавчик издал истошный визг. Так визжат свиньи, когда забойщик вгоняет им свой нож или шило прямо в сердце. Цепь упала на землю. Сорокина так же быстро выдернула зонтик. Красавчик, не переставая визжать, судорожно схватился обеими руками за раненую ногу.

А Марина времени не теряла. Все ее движения были заучены. Она показывала «домашнюю заготовку». Марина перехватила зонт и уже рукояткой нанесла противнику удар в голову, целясь в нижнюю челюсть. За стремительным ударом последовал неприятный хруст, и Марина по этому звуку поняла, что удар достиг цели – челюсть была сломана.

Пако же, несколько оглушенный, сейчас пытался встать на ноги: когда Марина неожиданно ушла из-под его броска, он со всего маху врезался в забор и грохнулся на землю. Того, что произошло с его приятелем, он еще не видел, хотя слышал его визг.

– Ну, а теперь поставим последнюю точку, – Марина развернулась на месте и ногой ударила Красавчика в пах. На этот раз гениталии молодого насильника действительно пострадали и пострадали так сильно, что вряд ли когда-нибудь в будущем у него возникнет мысль ловить беззащитных женщин на темных улицах и насиловать. А может, не возникнет не только мысли, но и желания.

Красавчик скорчился, заверещал еще громче, на несколько секунд потерял сознание, но пришел в себя от нестерпимой боли сразу в нескольких местах.

– А теперь я разберусь с тобой.

Марина переложила зонт в левую руку и остановилась в трех шагах от растерявшегося Пако.

Теперь тот прижимался к забору, абсолютно так же, как еще несколько секунд назад – Марина.

– Руссо, руссо, ебля, ебля, – сказала Марина, раскачиваясь из стороны в сторону.

«Если эти мерзавцы знают такие слова, значит, русские туристы в массовом порядке добрались до Рима… – с веселой злостью подумала Марина. – Так, что же делать с этим ублюдком? Один уже получил по заслугам, надо наказать и второго, иначе тот может обидеться. К чему ссорить друзей».

– Ну что, дорогой, ебля, ебля? – громко и абсолютно серьезно сказала Марина и повторила непристойный жест, который делал Красавчик, когда она стояла у забора, жест, лишенный смысла, когда его делает женщина. – Что, уже не хочешь?

До смерти перепуганный Пако смотрел, как корчится в луже, освещенный фарами мотоциклов, его приятель. А Красавчик пытался подняться, но руки не слушались, ноги подгибались, и он все время падал лицом вниз прямо в густую серую грязь.

"А сейчас, козел, ты у меня наделаешь в штаны.

Прямо в те штаны, из которых ты хотел вытащить свое хозяйство и получить удовольствие, изнасиловав меня", – подумала Марина, медленно приближаясь к Пако, который, парализованный растерянностью и страхом, застыл на месте, безвольно опустив руки. О том, что можно убежать, он, казалось, напрочь забыл.

Его поведение было типичным для человека, не привыкшего получать отпор, но привыкшего оставаться безнаказанным. Положение кардинально изменилось. Теперь уже длинноволосый Пако, гроза окрестных кварталов, стал жертвой, а молодая симпатичная женщина в туго обтягивающих бедра мягких кожаных брюках нападала на него, приводя Пако в панический ужас. Этот сильный восемнадцатилетний парень чувствовал себя кроликом, который находится перед удавом.

А удав почему-то медлил, не делал последнего рокового броска и не заглатывал добычу.

– Извините, извините, синьора… – выдавил из себя Пако, молитвенно прижимая волосатые руки к груди.

Он попытался повторить слова извинения по-английски. Его жалобный лепет вызвал злорадную улыбку у Марины: «Вот так всегда бывает, вначале залупается, а потом извиняется. Засунь свои извинения себе в задницу, они тебе не помогут, мудак ты гребаный!»

Почему-то всегда в таких случаях, как этот, Марина думала и изъяснялась, прибегая к самым нецензурным выражениям.

А Пако, все так же прижимая руки к груди, готов был бухнуться перед ней на колени, как в храме перед скульптурой Мадонны, и бормотать слова молитвы.

– Синьорита… Синьорита… Простите меня, простите… – придушенно шептал Пако.

А Марина кончиком языка облизала губы и подмигнула Пако. Но он не видел этого – женщина стояла лицом к нему, а свет фар бил Пако прямо в глаза, слепя его, заставляя морщиться и щуриться.

– Ладно, с тобой пора кончать.

Но и Пако решил, что ему тоже пора действовать, может быть, тогда удастся унести ноги. О своем приятеле Красавчике он не думал, главное сейчас для него было – спасти свою шкуру, улизнуть от этой страшной, безжалостной женщины, которая вместо того, чтобы отдаться двум хорошим парням, вот так жестоко расправилась с одним из них и сейчас собирается поступить точно так же с ним, с Пако. Он качнулся вправо, пытаясь обмануть Марину, а затем бросился влево.

Но Марину этот маневр не застал врасплох – она была опытным бойцом. Когда Пако бросился влево, надеясь проскочить, Марина ребром ладони ударила его по горлу. Удар был не очень сильный, не такой, каким ломают хрящи, но тем не менее довольно ощутимый.

Пако словно с разбегу наткнулся горлом о туго натянутую стальную проволоку. Он захрипел, его глаза полезли из орбит. Он, как рыба, принялся хватать широко открытым ртом воздух. А Марина перехватила его руку и, крепко сжав, провернулась под ней, с хрустом выворачивая кистевой сустав, разрывая связки. Пако изогнулся в обратную сторону и кулем рухнул под забор.

Марина подошла, взглянула в безумно вытаращенные глаза своего врага и пнула его носком ботинка в грудь.

– Лежи и не рыпайся!

Но Пако было не до того, чтобы рыпаться. Зато его приятель Красавчик смог-таки подняться на ноги и, выставив вперед руки с растопыренными пальцами, пошатываясь, двинулся на Марину, желая вцепиться ей в горло и задушить. Это намерение только развеселило Марину. Она сделала шаг в сторону, и ее башмак, как тяжелый таран, вмялся Красавчику в левый бок в районе почки. Красавчик качнулся, взмахнул руками, точно птица подбитыми крыльями, и повалился на землю.

Из его рта и из носа хлынула кровь.

Марина перекинула ремешок зонтика через плечо, подошла к одному из мотоциклов, оседлала его.

Мотоцикл взревел мощным мотором. Но Марина не спешила трогаться с места. Она качнула машину и передним колесом повалила второй мотоцикл – тот, который принадлежал Красавчику, – он упал, фара погасла.

– Ну вот, полежите в темноте, подумайте о хороших манерах. Оривидерчи.

Марина отпустила ручку сцепления, и мотоцикл с ревом помчался по узкой темной улице, освещая наезднице дорогу фарой. И только проехав пару кварталов, Марина сообразила, что наделала глупостей, что было бы более благоразумным не связываться с этими придурками. Ведь не дай Бог, парни начнут разыскивать мотоцикл, обратятся в полицию, опишут ее внешность и тогда ей может непоздоровиться. Но она тут же себя успокоила: вряд ли парни побегут к карабинерам, скорее всего, они будут молчать в тряпочку, забьются в нору и станут зализывать свои раны. Но плохо другое – она засветилась именно на том месте, которое избрала для выполнения задания.

Мотоцикл Марины несся по улице Святой Терезы в потоке машин. Рядом с ней время от времени появлялись другие мотоциклисты – парни и девушки, – приветствовали Марину, коротко сигналили ей, махали руками, принимая ее, одетую в кожаный костюм, за свою.

Марина не доехала до своего отеля полквартала.

Она остановила мотоцикл, заехав на тротуар, возле закрытого газетного киоска, заглушила двигатель. А вот ключи из замка зажигания вынимать не стала. Она соскочила на брусчатку тротуара, носовым платком на всякий случай протерла ручки мотоцикла и заспешила прочь.

"Да фиг с ними. Надеюсь, все обойдется – подумала Марина. – А это приключение мне только на пользу.

Оно заставило меня быть осмотрительной и действовать осторожнее, не горячась".

Подойдя к телефону-автомату, Марина набрала номер – тот, который дал ей полковник. Трубку долго не снимали, и Марина уже было забеспокоилась, что, возможно – хотя такого с ней никогда не случалось, – не правильно запомнила номер или таксофон не правильно соединил.

Но наконец-то трубку сняли, и мужской голос спросил грубо и чуть нахально:

– Кого надо?

– Мне нужен Сайд.

Голос мужчины, говорившего с Мариной, сразу же изменился. Он не стал ни мягким, ни приветливым, просто зазвучал тише.

– Так кого, вы говорите, вам надо?

– Мне нужен Сайд.

– Ах, Сайд? Я Сайд.

Марина произнесла пароль:

– Аллах помнит о своих правоверных.

Пароль подействовал на Сайда так, словно ему в рот положили сладкую конфету.

– Аллах велик, он помнит обо всех, – медоточиво проговорил Сайд отзыв.

– Я в Риме, надо встретиться. Мне нужна старая скрипка, желательно итальянская, хорошего мастера.

– Скрипка готова, – ответил Сайд. Теперь он разговаривал так, как разговаривает слуга со своим господином, от которого можно ожидать любой милости и любого наказания.

– Где я тебя могу найти?

Сайд назвал адрес маленького итальянского ресторана, о котором Марина слышала впервые.

– Значит, завтра в одиннадцать я там буду, – сказала она. – Как я тебя узнаю?

– Я там один такой, у меня одного рыжая борода.

– Скрипка должна быть на месте, я хочу осмотреть инструмент и опробовать.

– Все понял. Как вы желаете, так и сделаем.

Марина с облегчением повесила трубку и теперь уже абсолютно спокойно, раскрыв зонтик, направилась к своему отелю. Вновь начался дождь, ветер усилился.

Улица, по которой шла Марина, была довольно-таки оживленной. Этот квартал, хоть и расположенный в центре города, не считался фешенебельным и дорогим.

И многочисленные проститутки, стоявшие по обеим сторонам тротуара, тоже были недорогими – не первой молодости, потасканные. Они время от времени распахивали шубы из искусственного меха и показывали кто обвислую грудь, кто грудь, накачанную силиконом, кто выбритый лобок – в общем, каждая пыталась привлечь потенциального клиента тем, что считала самым выигрышным и наиболее соблазнительным. Марина испытывала некоторое отвращение от вида этой «витрины» с живым мясом.

Марина услышала русскую речь.

Двое мужчин, шедших впереди Марины, громко, уверенные, что их разговор никто не понимает, оживленно дискутировали между собой, обсуждая достоинства попадавшихся по дороге представительниц древнейшей профессии:

– Гриша, во, классная телка! Ща мы ее!..

– Да ну ее на хер! У нас в Минске телки в сто раз лучше! Что ты, Петя, лезешь? Пойдем лучше в бар, я знаю здесь одно место.

А Петя, низкорослый, с круглой, как тыква, головой, дергал своего приятеля за рукав и кричал так громко, что его можно было услышать на другом конце Рима:

– Гриша, Гриша, глянь какие цыцки! Да за двадцать баксов с ней можно будет устроить такое!..

– Какие двадцать баксов!

– Думаешь, дороже заломит?

– Не на Кубе, тут все дороже.

– Да ладно, сторгуемся как-нибудь!..

Марина не стала дослушивать спор своих бывших соотечественников, обогнала их и услышала вдогонку голос Гриши:

– Смотри, какая краля! Какая жопка, ну как персик!

Вот бы ей засадить! И не старая, как эти вешалки в шубах. Давай догоним, а? Спросим, может, согласится?

– Да ты что, придурок, думаешь, здесь все шлюхи?

– Думаю, что да.

– Так вот не думай.

Марина ускорила шаг. Еще не хватало, чтобы к ней прицепились Петя с Гришей. На сегодня выяснений отношений с мужчинами достаточно.

Лишь подойдя к своему отелю, Марина оглянулась.

Она увидела, что с туристами из Минска разговаривает сутенер, бурно жестикулируя. Один из жестов Марине был хорошо известен. До ее слуха донеслось слово «ебля», произнесенное с итальянским акцентом. Гриша и Петя согласно кивали головами.

«Ну вот, сейчас им все и устроят. Заодно и обдерут», – не без злорадства подумала Марина, складывая зонтик, стряхивая с него капли дождя и входя в отель.

Молодой портье заулыбался Марине профессионально любезной улыбкой. Марина тоже улыбнулась парню в бабочке. Взяла ключ от номера с брелоком, изображавшим римскую волчицу с отвисшими сосками, и поднялась к себе на этаж.

В номере она тщательно закрыла за собой дверь, оставив ключ в скважине, и, подойдя к зеркалу, посмотрела на свое отражение. Затем ее взгляд упал на зонтик.

Металлический наконечник был совершенно чистым, а вот ткань – в темных пятнах.

«Зонтик испортила», – Марина бросила зонт в угол прихожей. Мыть его было противно.

У нее появилось неистребимое желание сразу сорвать с себя парик, смыть макияж, окунуться в ванну.

Но она не стала этого делать, лишь поправила растрепавшиеся пряди жестких волос на парике. Она как бы предчувствовала, что сейчас в дверь постучат.

И действительно, только она успела снять куртку, как раздался стук в дверь.

– Кто там?

– Портье.

Марина распахнула дверь.

– Что случилось?

– Ничего, синьорита, просто я хотел спросить, не надо ли вам чего? Может, подать ужин в номер?

– Да, да, я совсем забыла, спасибо.

Марина заказала ужин. Затем она закрыла за портье дверь, повернула ключ и, сбросив одежду в кресло, направилась в ванную комнату.

Глава 7

Сорокалетнего сотрудника концерна «Нефтепром», автомобиль «Скорой помощи» с воем сирены и сверканием мигалок доставил в одну из лучших клиник. А вот труп его телохранителя Николая Медведева в черном пластиковом мешке, застегнутом на молнию, полицейская машина без воя сирены и сверкания мигалки, отвезла в морг. О том, что случилось в филиале цюрихского банка, было тут же сообщено в российское консульство, а оттуда информация попала в Москву, в Кремль. Дипломатический паспорт, обнаруженный в кармане Артема Прохорова, сделал свое дело.

Непосредственный начальник Артема Прохорова, Николай Николаевич Рыжаев, кричал в трубку, обращаясь к консулу России:

– ..твою мать! Вы что, не могли проконтролировать ситуацию?!

– Понимаете… Понимаете… – извиняющимся голосом говорил дипломат. – Для нас то, что случилось, было полной неожиданностью. Ограбление банка…

– Все нужно предвидеть!

– Как можно предвидеть то, чего здесь испокон века не случалось?

– Это не оправдание!

– Кто же знал, что такое возможно! Мы действовали, как всегда.

– Вы никак не действовали! Жрете наш хлеб и ни хрена не делаете! Зады неподъемные!

– Такое не повторится… Кто же виноват, если началась стрельба.

– Меня не скребет, кто виноват! Делайте, что хотите, но чтобы все проблемы были улажены. Фамилия и имя нашего человека должны остаться неизвестными прессе.

– Как это? Фамилию уже знают в полиции.

– Договоритесь с полицией, дело надо немедленно замять. Думаю, управляющий банком будет сам заинтересован в этом. В общем, свяжитесь с ним и скажите, что если он ничего не предпримет, то мы с его сраным банком больше не будем иметь никаких отношений, и они потеряют огромные деньги. Мы закроем все счета не только по филиалу, но и по самому банку. Вам все понятно?

– Да, понятно, Николай Николаевич, мы так и поступим.

– Быстро! Потом доложите, – бросив трубку на рычаги аппарата, высокий чиновник вытер вспотевшее от напряжения лицо.

Естественно, подобного поворота событий никто и в Москве не ожидал. Ограбление банка, заурядное и обычное событие для другой страны, но никак не для Швейцарии. Этим ЧП непременно заинтересуются во всем мире. А пристальное внимание к случившемуся более чем нежелательно. Угораздило же Прохорова!..

Подобными операциями он занимался не впервые, – и никогда не случалось никаких осечек. Страшно подумать – сейчас все швейцарские журналисты, телевизионщики, да и вообще СМИ всей Европы начнут обсасывать подробности, начнут разбираться, кто такой Артем Прохоров, зачем он прибыл в Швейцарию, чем занимался в банке. И не дай Бог, станет очевидной цель его визита! Тогда уж наверняка не избежать грандиозного скандала. И несдобровать в первую очередь всем тем, кто был задействован в снятии денег с секретных счетов и доставке их в Россию.

Николай Николаевич нажал кнопку селектора.

Дверь огромного богатого кабинета отворилась, и появился помощник.

– Где сейчас председатель? Ты в курсе?

Помощник открыл папку, с которой вошел. На папке был тисненный золотом двуглавый орел, который все еще резал глаз высокому чиновнику, более привычному к земному шару в обрамлении венка из колосьев.

– Сейчас он у себя, а через двадцать семь минут у него встреча с финнами.

«Встреча с финнами… Он, наверное, еще ничего не знает», – подумал Рыжаев и повертел головой, словно пытаясь вытряхнуть какую-то навязчивую мысль.

– А, черт с ним! – пробормотал он, махнув рукой, дескать, можешь быть свободен.

– Если понадоблюсь, я здесь.

– Знаю, знаю…

Помощник попятился, дверь бесшумно закрылась.

Хозяин кабинета остался наедине со своими тревогами.

Николай Николаевич, высокий, худощавый, выбрался из-за письменного стола и несколько раз стремительно прошел от одной стены своего просторного кабинета до другой – до той, на которой красовался портрет президента в темной дубовой рамке. Президент на фотопортрете выглядел довольно моложаво, его улыбка была искренней и радушной. Но Николай Николаевич хорошо знал этого человека и понимал: все это радушие – для фотографа. На самом деле президент далеко не так приветлив и простодушен, как выглядит на фотографиях и на экране телевизора.

«В жизни ты совсем не такой. Ой, совсем не такой, я-то уж знаю… Ладно, – решил Николай Николаевич, – надо связаться с председателем и обо всем ему доложить. Пусть сам дальше разбирается. Все, что зависело от меня, я уже сделал».

Рыжаев с досадой и сомнением посмотрел на телефон, на один из многих, стоящих на узком столе-приставке, это был прямой телефон – без диска.. Неприятная миссия – приносить дурные вести…

«Черт побери, денег ведь уже ждут! Завтра в полдень они должны оказаться в Москве. А если Прохоров ранен, то об этом не может быть и речи. Сейчас все, что будет происходить в этой долбаной Женеве, станет достоянием журналистов. Значит, операцию нужно остановить».

Но принять подобное решение, не посоветовавшись со своим шефом, Николай Николаевич не мог. Он уселся в кресло, опять посмотрел на телефон и все-таки снял трубку.

– Василий Степанович, Рыжаев беспокоит… – произнес Николай Николаевич, когда услышал «Алло!» на другом конце провода.

– Что у тебя, Николай Николаевич?

– Плохие новости из Швейцарии.

– Что значит плохие новости? Говори конкретно.

– Артем Прохоров ранен.

– Как ранен?! Кем?! Что ты несешь? – рявкнул Черных.

– Только что мне звонили из консульства. Все было как всегда: Прохоров прибыл в банк, обо всем там договорился, оформил бумаги, разрезервировал счета и завтра должен был получить…

– Ясно, ясно. Так что там все-таки случилось?

– А в это время в банк ворвались вооруженные люди. То есть, проще говоря, началось ограбление. И Прохоров, как мне стало известно, повел себя довольно странно, ну, его и подстрелили.

– Серьезная рана?

– Не особенно, но в клинике он проторчит долго.

То, что Николай Николаевич услышал от Степаныча в следующую минуту, не шло ни в какое сравнение с выражениями, которые сам Рыжаев употреблял в разговоре с консулом. Однако в голосе председателя чувствовалась растерянность и даже страх.

– ..когда это случилось? – последовал вопрос.

– Сегодня во второй половине дня между четырьмя и пятью.

– Черт бы вас всех подрал! Ничего невозможно поручить! Что, он не мог взять с собой охрану? Если бы ему было нужно, взял бы десять человек.

– Охрана ему потребовалась бы завтра. А сегодня Прохоров не рассчитывал, что что-то произойдет.

– Ты его выгораживаешь?

– Я никого не выгораживаю, – поспешно ответил Рыжаев, не любивший брать чужую ответственность на себя.

Черных не скрывал своей встревоженности.

– Что станем делать?

– Я считаю, надо остановить операцию. Сейчас там куча журналистов, все так и крутятся рядом, пытаются разнюхать, что произошло.

– Ты представляешь, что будет, если хоть что-нибудь вынюхают?!..

– Надеюсь, не успеют. Я сделал все, что мог: связался с консульством и приказал им предупредить управляющего банком, чтобы молчал как рыба.

– Вот это правильно, Николай Николаевич. Чем меньше людей будет знать… Думаю, банк тоже не заинтересован в разглашении информации.

– Да-да, я так и сказал консулу. Пусть припугнут управляющего, что мы переведем все наши деньги из этого банка, и они не будут получать свои проценты.

– Правильно, Николай Николаевич, – голос председателя вновь обрел твердость и уверенность. – Зайди-ка ты ко мне сейчас.

– Так ведь у вас встреча с финнами.

– Хрен с ними, подождут минут двадцать. Дело, о котором мы говорим, важнее. Ведь не дай Бог скандал!

И так кругом только и слышно: «Правительство – в отставку!», «Президенту – импичмент!». Не стоит докладывать ему о том, что произошло.

– А могут доложить?

– Тебя это не касается. Я уж побеспокоюсь. Быстро ко мне!

– Сейчас буду.

Рыжаев, положив трубку, вздохнул с явным облегчением. Он доложил – и, таким образом, свалил с себя часть ноши. И теперь вся ответственность за принятые решения ложится на плечи «главного нефтяника».

В случае чего он, конечно, сумеет выкрутиться, пострадают его помощники, замы, которых сдадут с невероятной легкостью. Но это будет падение на подстеленную соломку, а не свободный полет в пропасть.

«Ну что ж, надо идти разговаривать».

Николай Николаевич взял папку с золотым тисненым орлом на обложке. В папке, кроме четырех чистых листов бумаги, тоже с гербами, ничего не было. Перед выходом из кабинета Рыжаев взглянул в зеркало. Выглядел он неважно, да и не мудрено: стрессовые ситуации никого не красят.

– Если меня кто спросит, – сказал Рыжаев своему помощнику, – я у председателя.

– А когда будете, Николай Николаевич?

– Когда буду, тогда и буду.

Помощник догадался: произошло что-то очень серьезное. Ведь если бы где-то на Дальнем Востоке или в Сибири отключили электричество на территории равной Франции и трем Бельгиям или бы потерпел крушение состав, перевозящий токсичный груз, вряд ли Николай Николаевич Рыжаев стал бы так волноваться.

Помощник, поработав два года в Кремле, успел изучить своего шефа. Шеф отличался уравновешенностью и выдержкой и если уж волновался, значит, действительно произошло что-то из ряда вон выходящее.

После ограбления банка, свидетелем которого он оказался, Глеб Сиверов долго не мог успокоиться. Он снова и снова прокручивал в уме события и корил себя за то, что не попытался воспрепятствовать бандитам. Ему казалось, вмешайся он – и все повернулось бы иначе, не пострадали бы ни в чем не повинные люди, которых Глебу было искренне жаль, и налетчики не остались бы безнаказанными. Сиверова не покидало чувство вины.

«Затаился, как мышь, – ругал себя Глеб, – а ведь мог бы проучить негодяев…»

Эмоции Глеба брали верх над здравым смыслом, и те доводы, которые он приводил в свое оправдание, он сам же и отметал.

«В принципе, это не мое дело. Полицейским платят деньги, и немалые. Так что пусть стражи порядка и отрабатывают свое жалованье. Я же прибыл сюда совершенно по другим делам, как принято говорить – по личным… И все-таки я повел себя как трус».

Мучимый угрызениями совести. Сиверов вошел в свой отель и увидел, что проживающие и обслуживающий персонал столпились у телевизора в огромном холле.

– Господин Каминский, вам звонили, – немолодой портье в черной жилетке и черной бабочке под воротом белой крахмальной сорочки подал Глебу листок бумаги, на котором был написан телефонный номер. – Просили перезвонить.

– Благодарю вас.

Глеб сразу понял, что это звонила Ирина.

– Вы знаете, что произошло? – портье немного растерянно улыбнулся. – На моей памяти у нас такого не случалось.

– Что стряслось?

– А вы посмотрите.

Глеб взглянул на экран телевизора. На фоне банка стояла молоденькая тележурналистка с микрофоном в руке и рассказывала, что два часа назад этот банк был ограблен, что есть жертвы, а самое главное – грабители скрылись, захватив трех заложников. Назывались имена и фамилии заложников, и, как всегда в подобных случаях, журналистка пустилась в рассуждения о том, насколько не оперативно работают охрана банка и полиция, что бандиты своей гнусной выходкой испортили многим честным людям рождественские праздники.

Она особо подчеркивала, что хранилища банка не пострадали, злодеям удалось завладеть лишь той наличностью, которая находилась в операционном зале. Еще она отметила, что такие нападения практически лишены смысла, поскольку велика вероятность, что полиции удастся вернуть похищенные деньги.

Глеб хмыкнул. Лицо его оставалось безразличным, только глаза чуть прищурились, когда он увидел на экране сцену ограбления банка, снятую одной из банковских камер слежения.

«Удивительно, почему грабители не разбили эту камеру? В суматохе допустили оплошность, и она может выйти им боком…»

Глеб поднялся в номер, сбросил одежду и сел в глубокое кресло. Взял пульт дистанционного управления, включил телевизор.

«Ну, что там еще новенького? – задал он себе нехитрый вопрос, глядя на мелькание картинок на большом экране телевизора. – Это фильм, это спортивная программа, это музыкальная… А вот и то, что мне нужно».

Глеб увидел фасад банка и ту же журналистку. Сейчас она брала интервью у офицера полиции. У него было решительное лицо, густые брови, резко очерченные скулы. Офицер отвечал по делу, но весьма неохотно, не вдаваясь в подробности, не выдвигая никаких версий.

Он был явно не удовлетворен раскладом событий.

Следующее интервью давал управляющий банком.

Испуг у него уже прошел, руки больше не дрожали, он вновь выглядел респектабельно, как и подобает человеку, занимающему важную должность. Он сильно возмущался тем, что именно их банк был ограблен в эти предпраздничные дни. Он сообщил, что завтра и послезавтра банк будет работать по обычному графику, и тоже выделил, что до банковских хранилищ налетчики не добрались.

О том, что в банке был ранен клиент, прибывший из далекой России, в репортаже не говорилось ни слова.

И Глеб понял, это неспроста, наверное, кто-то весьма заинтересован в умалчивании информации и этот «кто-то» убедительно попросил и полицию, и управляющего не предавать огласке визит в банк русского господина.

«Что же это за господин?»

Глеб поднялся с кресла, извлек из внутреннего кармана пальто электронную записную книжку.

«Сейчас посмотрим, что здесь любопытного».

Глеб, щелкая клавишами, стал просматривать информацию, которая появлялась на маленьком жидкокристаллическом экране.

«Хорошая вещица, – подумал Глеб, – этакий компьютер-лилипут. Но как много всего в нем вмещается!»

Шли номера телефонов, котировки валют, цены на нефть, какие-то цифры без пояснений, адреса, фамилии, напротив которых снова шли колонки цифр.

."Долги, наверное? Или, может быть, суммы сделок, – предположил Глеб и закрыл книжку. – Ничего, у меня еще будет время разгадать все головоломки в этой книжке. Если уж она попала ко мне в руки, значит, так было угодно судьбе. Хотя я не фаталист. И заодно, может быть, удастся разобраться, что кроется за визитом в банк русского клиента. А пока надо позвонить Ирине".

Глеб подвинул к себе телефон и, быстро набрав номер палаты, где лежала Быстрицкая, приложил трубку к уху.

– Алло, алло, – послышался голос Ирины.

– Здравствуй, родная.

– Как ты? Где ты? Я уже начала беспокоиться, ты не звонишь и не звонишь. Я не выдержала, сама позвонила в отель.

– Я тут немного замотался – случились непредвиденные обстоятельства…

Ирина испуганно спросила:

– Надеюсь, ничего страшного?

– Нет, конечно. Приеду – расскажу.

– А когда ты приедешь?

– Через полчаса буду у тебя.

– Хорошо, приезжай, я буду ждать. Анализы у меня уже взяли.

– Когда подготовят результаты?

– Доктор Хинкель сказал – завтра, в полдень;

– Ну и прекрасно.

– Знаешь, дорогой, я очень волнуюсь.

– Не стоит волноваться, я же с тобой.

– Со мной? – рассмеялась Ирина. – Разве что стоишь за спиной, и я тебя не вижу.

Глеб тоже рассмеялся.

– Потерпи немного и ты меня увидишь.

– Глеб, хотя бы ты не теряй головы. Двое безголовых русских за границей – это слишком… Приезжай скорей!

Сиверов выключил телевизор, накинул пальто и в кабине лифта спустился со своего четвертого этажа вниз. В холле у телевизора по-прежнему толпились постояльцы и служащие отеля. Они продолжали горячо обсуждать то, что увидели в телерепортаже. Не каждый же день грабят банки, да еще с захватом заложников!

Глеб прошел мимо. Сдавая портье ключ от номера, сказал:

– Если меня кто-то будет искать, я вернусь часа через два.

Портье заученно улыбнулся.

– Хорошо, господин Каминский.

* * *

В просторную светлую палату Ирины Глеб вошел с ярким букетом цветов, таким громадным, что он едва умещался в руках. Ирина сидела в кресле. Она была обрадована и вместе с тем смущена таким роскошным подарком.

– Ну зачем? Зачем все это, Глеб? Я же не оперная певица на сцене.

– Я хочу, чтобы ты почувствовала праздник.

– Для меня праздник уже то, что ты пришел!

Глеб взял руку Ирины и поцеловал кончики прохладных пальцев.

– С цветами, дорогая, тебе хуже не будет.

Цветы распространяли по всей палате нежный, волнующий аромат.

– Как вкусно они пахнут! – сказал Глеб.

– Вкусно может пахнуть только еда. А они пахнут… – Ирина щелкнула пальцами, подбирая слово, каким можно охарактеризовать запах цветов.

– Красиво? – подсказал Сиверов.

– Нет.

– Мило?

– Нет.

– Они пахнут так, как должны пахнуть цветы – свежестью и живой природой. Все просто, дорогая.

– Нет, для меня они пахнут по-особенному.

– А знаешь почему?

Ирина лукаво улыбнулась.

– Сейчас ты скажешь – потому, что это ты принес их для меня.

– Не угадала. В палате очень чистый воздух, и все, что попадает сюда, сразу же приобретает свой запах.

Вернее, запах становится явственным.

– Слишком заумно. Но большое тебе спасибо за заботу.

– Не вставай, сиди, – сказал Глеб, когда Ирина привстала с кресла.

– Я не хочу чувствовать себя больной.

– А ты и не больная, тебе просто нужен покой.

– Согласна.

Сиверов осторожно поинтересовался:

– Насчет операции ты уже говорила?

– Если результаты анализов будут хорошими, то через два дня мне сделают операцию. И тогда наш малыш – в полной безопасности.

– Дай-то Бог!

– Глеб, ты так беззаботен. Глядя на тебя, можно подумать, что мы не в клинике, а в санатории. Даже обидно…

– Я просто держу тревогу в себе. А ты, дорогая, можешь расслабиться.

– Тогда страх проявится на моем лице.

– Для женщины это простительно.

Глеб подвинул второе кресло и сел рядом с Ириной, взяв ее руку в свои сильные ладони.

Какое-то время они сидели молча, глядя друг на друга.

– Он еще не шевелится? – спросил Глеб, посмотрев на живот Ирины.

– Ты что! Ему еще рано. Он же еще совсем маленький.

– Ну, какой маленький?

– Просто крошечный, – с нежностью сказала Ирина. – Но я надеюсь, через пять месяцев он будет уже большим.

– И я надеюсь.

Глеб погладил Ирину по волосам. У нее на глазах заблестели слезы, но она старалась быть спокойной.

Доктор Хинкель сказал, что волнения ей полностью противопоказаны, ведь сейчас, когда ее организм и организм плода составляет единое целое, все переживания передаются малышу, а отрицательные эмоции ему, конечно же, ни к чему.

Ирина попыталась взять себя в руки, и ей это удалось.

– Знаешь, Глеб, единственное, что меня беспокоит, так это мое кровяное давление.

– А что с давлением?

– Оно не стабильно, как говорит доктор Хинкель, слишком маленькая разница между верхним и нижним.

Мне прописали кучу каких-то лекарств, микстур… Доктор говорит, они все эффективны и не имеют побочных действий и через пару дней давление должно нормализоваться. А еще он сказал, что мы вовремя приехали.

– Да, Ирина, я знаю. Я разговаривал с господином Хинкелем, и мне он сказал то же самое.

– А еще, Глеб, мне сделали снимок.

– Ты видела его?

– Нет, доктор не показал мне снимок. Но зато сказал, что у мальчика большие щеки.

– Как это большие щеки, если сам он маленький? – с недоверием спросил Глеб.

– Так сказал доктор.

– Путаница какая-то.

– Я ему верю.

– Ну и хорошо, – сказал Глеб, – большие щеки – это прекрасно. Мне нравятся дети с большими щеками, они похожи на бурундуков.

Ирина заулыбалась.

– Знаешь, дорогой, о чем я все время думаю?

– О чем же?

– Как мы его назовем?

Глеб уже давно придумал имя будущего сына. Но он хотел, чтобы первой назвала имя Ирина. А она, наоборот, ждала, что скажет муж. Глеб улыбался и молчал.

– Давай назовем его Глебом. Мне так нравится это имя! Ты не против?

– Хорошо, – кивнул Глеб, – мне тоже нравится мое имя. А тебе не будет сложно? Ты не станешь путаться?

– А у нас будут Глеб Большой и Глеб Маленький.

– Ладно, Ирина, ты придумала здорово! Ты, как всегда, молодец.

– Все сложится хорошо, – сказала женщина, – я в этом совершенно уверена, хотя и ужасно волнуюсь.

Ирина привстала и поцеловала Глеба, отразившись, как в двух маленьких зеркалах, в его глазах.

Глава 8

На следующий день ровно в десять утра Марина Сорокина покинула отель.

Тот, кто мог видеть Марину вчера, сегодня ни за что не узнал бы ее. Марина изменила внешность с мастерством гениальной актрисы. Новый наряд, новый макияж, новая прическа – это была совершенно другая женщина.

На улице, почти у самого входа в отель, она остановила такси.

– Куда вам, синьора? – осведомился пожилой таксист-итальянец с большой, на полголовы, лысиной и черными усами на полном добродушном лице.

Марина назвала адрес. Водитель пожал плечами и громко и быстро затараторил, что он такого ресторана не знает, хотя уже двадцать лет работает таксистом. Тогда Марина объяснила, в районе какой площади находится этот маленький ресторан.

– А, площадь Трех Святых? Так бы, синьора, сразу и сказали, – таксист взглянул на Марину уже более приветливо. – Через полчаса будем на месте.

Только сейчас он сообразил, что женщина, севшая на заднее сиденье его автомобиля, плохо понимает по-итальянски. Он постучал правой ладонью по циферблату своих часов, которые поблескивали на волосатом запястье, и показал на пальцах, сколько времени ему понадобится, чтобы добраться до площади Трех Святых.

Марина объяснила ему по-английски, что она не очень спешит, что в принципе она не против, если таксист ее немного повозит по Риму. Таксист, привыкший за долгие годы работы к общению с разномастными туристами, жестикулируя с чисто национальным темпераментом, на смеси итальянского, английского, немецкого и французского принялся уточнять, какие же именно достопримечательности хотела бы увидеть синьора.

Не мудрствуя лукаво, Марина назвала хрестоматийное:

– Колизей.

– Колизей? – таксист, расплылся в улыбке и закивал головой так решительно, что два его подбородка заколыхались.

Марина улыбнулась в ответ.

Автомобиль помчался по улицам Рима.

К счастью, сегодня не было дождя, и даже, время от времени сквозь плывущие по небу облака проглядывало неяркое зимнее солнце. Марина смотрела то в лобовое стекло, то в боковое.

Таксист, вопросительно взглянув на Марину, указал на пачку сигарет, дескать, не будет ли синьора против, если он закурит. Марина не возражала, и таксист закурил. Марине пришлось пожалеть о своей любезности: его сигарета не просто воняла, а смердела. Марина была вынуждена опустить боковое стекло и достать из сумки пачку длинных египетских сигарет. Таксист подал ей зажигалку с уже трепещущим язычком пламени.

Марина прикурила, блаженно затянулась ароматным дымом, продолжая смотреть в окно.

Мелькающие за стеклами автомобиля городские пейзажи она, занятая своими мыслями, воспринимала как-то отстраненно, будто кадры случайно увиденного, почти беззвучного видеофильма. Толстяк водитель, возможно, чтобы хоть немного сгладить вину за свою вонючую сигарету, за свой старый автомобиль и, может быть, по-зимнему серый, как будто вылинявший Рим, нажал кнопку магнитофона. Прокуренный салон такси заполнила итальянская музыка. Неаполитанские песни чередовались с многолетней давности эстрадными шлягерами в исполнении Тото Кутуньо и Адриано Челентано и с совсем новыми, неизвестными Марине хитами.

Музыка, рвущаяся из двух небольших динамиков, укрепленных над задним сиденьем, начала озвучивать видеофильм. И мир показался Марине более привлекательным.

На улицах было очень много туристов, что удивительно – все-таки не туристский сезон; правда, в большинстве попадались японцы. Едва ли не каждый из них был с видеокамерой и, ни на секунду не опуская ее, смотрел на Вечный город исключительно через видоискатель, снимая все подряд.

«Вот уж мне эти туристы, – подумала Марина, – нигде от них нет покоя. Разве что в той стране, где теперь живу я».

Там туристы были очень редкими гостями, и она с ними за последние годы сталкивалась всего лишь несколько раз, большей частью случайно.

Соборы, соборы, площади, узкие улочки, широкие…

Внезапно, точно выросши из-под земли, возникла громада Колизея с многочисленными арками.

– Колизей! Колизей! – бросив руль, торжественно поднял вверх руки и громко, пытаясь перекричать музыку, летящую из колонок, объявил водитель.

Он вертел головой то вправо, то влево, с восторженным лицом оборачивался к Марине, словно желая поделиться с ней всеми теми чувствами, которые охватили его при виде этой величественной архитектурной реликвии…

Затем он провез ее рядом с обветшалыми арками и поколесил по узким улочкам, постоянно повторяя звучные итальянские слова: «тричетто», «барокко», «пьяццо», «Санта Мария», «Сан Себастьян», «Брунилески»…

Марина согласно кивала головой, зачастую не понимая, о чем толкует словоохотливый римлянин.

Наконец, изрядно поплутав, таксист вывез ее на площадь с круглым фонтаном в центре. Фонтан был, конечно же, мертвым и не работал.

«Наверное, летом, когда его включают', он очень красив», – подумала Марина.

А таксист, словно угадав ее мысли, замахал руками, зашевелил пальцами, изображая струи воды. Этого ему показалось мало, и он принялся нажимать на рычажок, на лобовое стекло брызнула вода.

– Я поняла, поняла.

Таксист остановил машину и указательным пальцем ткнул куда-то за окно, дескать, вот, синьора, ваш ресторан. У Марины были лиры, она еще в аэропорту поменяла валюту. Но ей понравился этот пожилой толстяк, она захотела отблагодарить таксиста за его добродушие, обаяние и веселость. И она подала ему пятидесятидолларовую банкноту.

Таксист засветился, засиял, как майское солнышко, зацокал языком, рассыпался в словах благодарности на всех известных ему языках и стремительно выскочил из машины.

Марина даже не успела удивиться, куда это он, как таксист обежал машину, открыл дверцу и помог Марине выбраться, не переставая стрекотать:

– Синьора, мерси, грасио, данке, спасибо, сенкью…

«Подумать только, я сделала его совершенно счастливым!..»

Марина не спеша пересекла площадь и вошла в ресторан, который назывался «Сан Мигель». Еще на подходе она определила, что этот ресторан больше похож на захудалую таверну, нежели на приличное место.

Впрочем, она и не сомневалась: Сайд, с которым ей предстоит встреча, будет сидеть именно в такой занюханной забегаловке. В ресторане остро пахло всевозможными пряностями, но все эти пряности перебивал запах чеснока и какого-то острого соуса. В небольшом помещении с четырьмя окнами стояло восемь столиков. Потолок был низкий, да и сам ресторан помещался в цокольном этаже. У одной стены был бар и маленькая, метра на три с половиной, эстрада, которая сейчас пустовала, если не считать двух микрофонных подставок.

За стойкой бара хлопотал бармен с полотенцем, переброшенным через руку. Два столика были заняты небольшими компаниями, а за столиком у самой стойки бара сидел коренастый мужчина с землистым лицом.

Нездоровый цвет лица особенно подчеркивала огненно-рыжая короткая борода. Его голова была гладко выбрита.

Марина, проходя мимо рыжебородого мужчины, бросила на него пристальный взгляд и устроилась на высоком табурете у стойки бара. Рыжебородый наблюдал за Мариной.

Она повернулась к нему и негромко сказала:

– Аллах помнит о своих правоверных.

– Аллах велик, он помнит обо всех! – ответил рыжебородый, и выражение его лица сразу же изменилось.

Марина узнала и голос: да, с ним она разговаривала вчера вечером по телефону.

– Паоло, – обратился Сайд к бармену, – синьоре компари.

– И кофе, – добавила Марина.

На стойке бара появилась рюмка бледно-розового компари и чашечка кофе. А уже через десять Марина и Сайд уходили из маленького ресторана, провожаемые удивленным взглядом бармена.

Он никак не ожидал, что у Сайда назначена встреча с такой красивой женщиной.

* * *

Марина и Сайд в «фиате» древней модели ехали по оживленным римским улицам, удаляясь от центра города. Время от времени Марина задавала мусульманину короткие вопросы, на которые он отвечал по возможности обстоятельно. То, что требовалось Сорокиной от Сайда, лежало в багажнике его давно не модного «фиата», а направлялись они за город, где Марина собиралась опробовать оружие.

Через час они были на месте. Рядом с огромной свалкой каких-то промышленных отходов, битого кирпича, ржавых, разломанных автомобилей, искореженных плит находился огромный карьер, глубокий и длинный. Марина спустилась вниз, Сайд двигался за ней, то и дело гортанно вскрикивал, указывая спутнице, где лучше повернуть направо, а где налево.

Наконец они добрались до самого дна карьера. Марина огляделась по сторонам: вокруг не было ни души.

А Сайд стал объяснять, что это место иногда используют итальянские мафиози для своих разборок и что других людей здесь почти никогда не бывает и даже полиция и карабинеры стараются обходить стороной это страшное место.

– А ты не боишься? – спросила Сайда Марина, взглянув ему в глаза.

Тот осклабился, отчего его лицо приобрело хищное выражение, а его горбатый нос показался Марине похожим на клюв орла.

– Сайд никого не боится.

Стоя на дне карьера наедине с рыжебородым мусульманином, Марина вспомнила фильм, столь любимый народом на ее советской родине; там одним из главных героем был Сайд, у которого главарь бандитов Абдулла (правда, сейчас, в свете новой государственной идеологии, Абдулла в России считался бы не бандитом, а борцом за свободу) спрашивал: «Зачем ты убил моих людей?». И Марине захотелось спросить у Сайда, много ли людей он убил лично и если да, то зачем. Но Марина отлично знала: подобные разговоры между профессионалами не то что неуместны – просто дики, и она воздержалась от ненужных вопросов.

Сайд развернул свою поклажу. Марина через его плечо взглянула на оружие. Черт побери! Карабин был бельгийский, а оптический прицел – немецкий.

– Я же просила, чтобы винтовка была итальянская! – сердито воскликнула Марина.

– Все итальянские мафиози стреляют именно из таких, так что это – самая итальянская винтовка.

Марина уступила.

– Ну ладно, из таких так из таких.

Она забрала у Сайда карабин. Сайд прямо-таки не поверил своим глазам, когда она с" непостижимой сноровкой разобрала и потом вновь собрала оружие. Хотя он, как всякий восточный человек, свои эмоции скрыл, лишь восхищенно щелкнул языком.

– Иди туда и отнеси вот это, – Марина махнула рукой и подала Сайду пустую, но несмятую банку от «Пепси-колы».

Сайд взял банку и пошел туда, куда указала Марина, она в это время передернула затвор и сняла крышки с оптического прицела. Сайд шел и шел, чувствуя, как ноги начинают деревенеть. Чуть больше часа он был знаком с этой женщиной, но уже полностью подчинился ей, подчинился липкому, парализующему волю страху, который он испытывал, находясь рядом со своей новой знакомой.

Наконец он услышал, как Марина свистнула, и остановился. Банка от «Пепси» была вдавлена в глину метрах в пятидесяти от Марины. Сайд заспешил назад – к женщине с оружием в руках.

А Марина опустилась на колено и, как показалось Сайду, не целясь, нажала на курок. Громыхнул выстрел.

– Иди принеси банку, – приказала Марина.

Сайд побежал, подгоняемый тем же леденящим душу страхом. И когда он добежал до банки, то увидел – пуля вошла ровно в середину, оставив аккуратное отверстие. Он принес Марине пробитую банку. Та внимательно посмотрела и приказала нести банку назад, но установить на этот раз плашмя, донцем к ней. Что и было сделано исполнительным мусульманином.

Марина взяла длинный глушитель, который был обернут в чистую белую тряпицу, быстро навернула его на ствол карабина. Трижды выстрелила – прозвучали негромкие хлопки.

– Иди принеси.

Сайд заспешил к банке и вернулся, одобрительно причмокивая. В донце зияло одно большое рваное отверстие.

– Ну что ж, неплохо, – пробормотала Марина, надевая очки с дымчатыми стеклами.

Она сняла с карабина оптический прицел, глушитель, аккуратно разобрала оружие, заботливо, как младенца, запеленала в белый лоскут и, обвязав шнурком, вручила Сайду:

– Неси.

По дороге к машине она спросила рыжебородого спутника:

– Надеюсь, тебе заплатили?

– Да-да, заплатили, конечно же, заплатили, синьора.

– Я не синьора.

– Да-да, заплатили, госпожа…

Сайд с отчетливостью осознал – не умом, а животным наитием, – что его роль рядом с этой темноволосой женщиной – роль слуги. И чем преданнее он станет служить, тем лучше для него. Сайд и знать не мог того, что сказал полковник, лежа в постели с Мариной.

А полковник сказал следующее, и Марина это запомнила прекрасно: «Если будет нужно, дорогая, в целях безопасности, то можешь пожертвовать Саидом. И если почувствуешь, что он может навредить, – не жалей. Твое задание оправдывает любые жертвы».

Тогда Марина ничего не ответила, лишь качнула белокурой головой. Теперь же, поглядывая на Сайда, она чувствовала, что напутствие полковника, вероятно, придется исполнить.

* * *

Из ресторанчика «Сан Мигель» Сайд вышел в восемь вечера. Он сел в свой старомодный «фиат» и поехал в сторону отеля, где его ждала странная темноволосая женщина, для которой он достал бельгийский карабин и которой обязан был помогать.

Марина поджидала его на перекрестке у маленького кафе. Выставленные на тротуар пластмассовые столики были пусты; внутри кафе, за большими стеклами, сидели люди, прячась от ужасного, как они считали, зимнего холода.

Марина села на переднее сиденье рядом с Саидом.

– Куда сейчас, госпожа?

– Отель «Хилтон» знаешь?

Сайд кивнул. Марине показалось, что его борода не просто рыжая, а огненно-красная. Может быть, это отблеск рекламных огней упал на его лицо, может, так осветили фары встречного автомобиля, но зрелище пламенеющей бороды навевало жуть.

«Что это со мной? Надо сосредоточиться, а я думаю о какой-то ерунде».

Проезжая у отеля «Хилтон», Марина посмотрела на окна в номере Аль-Рашида. Света в них не было. По просьбе Марины Сайд повернул «фиат» в ту улочку, где произошла схватка с мотоциклистами, и Марина, указав место стоянки, покинула автомобиль, взяв с собой сверток, в котором лежали карабин, оптический прицел и глушитель. Сайду она приказала ждать ее возвращения, ждать сколько потребуется, хоть до самого утра.

Сайд всем своим видом выразил готовность выполнить любую волю госпожи и стремление не подвести что бы ни случилось.

Марина проникла на стройку и уже через пятнадцать минут, лишь дважды коротко осветив себе путь маленьким фонариком, заняла нужную для выстрела позицию. Марина устроилась на третьем этаже в небольшой комнате с сорванными половицами, рядом с окном, в котором не было стекол. Она развернула оружие, вытащила из рюкзака коробку с тюбиками губной помады, быстро с ними разобралась, извлекая патроны.

Приведя карабин в боевую готовность, она положила его рядом с собой. Оставалось только загнать патрон в патронник и, тщательно прицелившись, нажать на спусковой крючок.

Когда до полуночи оставалось несколько минут, к «Хилтону» подкатил лимузин. Швейцар, стоявший на крыльце отеля, бросился к машине, услужливо открывая дверцы. Из автомобиля вначале вышла длинноногая, длинноволосая брюнетка в долгополой шубе, накинутой на плечи. Марина узнала Джульетту Лорснцетти.

Следом за Джульеттой из лимузина появился Аль-Рашид в смокинге и при бабочке.

«Наверное, из ресторана», – с легкой завистью подумала Марина, но не спешила поднимать оружие и устраиваться для выстрела. Тем более что времени было немного и она нужный момент уже прозевала. А ей хотелось действовать наверняка – так, как она действовала всегда, без досадных оплошностей.

«Ничего, ты сейчас поднимешься с гостьей к себе в номер, так что я на вас еще полюбуюсь».

Марина уже было озябла, но сейчас, когда цель возникла перед глазами, снайпершу охватил настоящий азарт, который разогрел се лучше, чем теплая одежда, или костер, или рюмка коньяка.

Спустя четверть часа Аль-Рашид и его ночная гостья расхаживали по большой, богато обставленной комнате с бокалами в руках. На столике поблескивало серебряное ведерко, из которого торчало бутылочное горлышко с остатками фольги.

«Шампанским угощаются. А после шампанского займутся сексом».

Не надо быть великим провидцем, чтобы угадать, как будут развиваться события в такой ситуации.

Марина взяла карабин, в общем-то, тяжелый, тем более, с глушителем и оптическим прицелом, положила его на раму, высунув ствол наружу, сама уперлась локтями в широкий подоконник.

«Да, удобно, как в тире».

Она припала глазом к окуляру и покрепче прижала приклад к плечу.

Сквозь прицел Барби наблюдала за своей жертвой.

Два раза складывалась такая ситуация, что при желании можно было рискнуть и одним выстрелом уложить обоих – и Аль-Рашида, и Джульетту. Но Барби медлила.

Она тянула и тянула время, не желая признаваться себе, что ей жалко араба. Аль-Рашид ей нравился. Ей всегда нравились мужчины независимые и уверенные в себе.

А если к этим качествам добавить несметные богатства восточного красавца, то кому же такой не понравится!..

Очевидно, это мнение разделяла и роскошная итальянка. Она выскользнула из одежды и медленными ласкающими движениями сбросила с Аль-Рашида рубашку, обнажив его смуглый мускулистый торс. Привстав на цыпочки и выгнув спину, она коснулась затвердевшими сосками его груди. Аль-Рашид наклонился и страстно поцеловал ее в ложбинку между грудями.

Марина почувствовала, что у нее между ногами стало влажно, заныло в низу живота и напряглись мышцы бедер.

Возможно, Барби и продлила бы жизнь Аль-Рашида еще на несколько минут, но она была профессионалом, и цель находилась перед ней, и к тому же она уже начинала цель свою ненавидеть. Потому что не она, Марина Сорокина, а другая женщина была сейчас с Аль-Рашидом, и другая женщина, а не она, Марина, сейчас должна была бы испытать высшее наслаждение. Лучшего решения вопроса не существовало – Марина не некрофилка, чтобы испытывать влечение к трупу, у нее нормальная сексуальная ориентация.

Указательный палец Марины лег на курок. Сорокина набрала воздух, задержала дыхание. Перекрестие прицела замерло на виске Аль-Рашида. Марина видела его приоткрытый рот, и даже возникла слуховая галлюцинация – сладострастный стон мужчины, перед которым на колени опустилась женщина…

– А сейчас, дорогой, я поставлю на тебе крест, – прошептала Барби свое традиционное циничное заклинание.

Палец легко, можно сказать, нежно надавил на чуткий спусковой крючок.

Аль-Рашид дернулся, пространство, ограниченное полем зрения прицела, опустело, словно персонаж выскользнул из кадра.

– С глаз долой – из сердца вон, – добавила Марина не менее цинично.

Она продолжала следить за ярко освещенной комнатой, за женщиной, которая испуганно оглядывается по сторонам. Марине даже показалось, что вот сейчас, в этот момент, она слышит истошные душераздирающие вопли Джульетты.

Марина поставила карабин к стене и быстро, изредка освещая себе дорогу, стала выбираться из здания, находящегося под реставрацией. У забора она остановилась и сквозь щель в досках посмотрела на «фиат».

Сайд дремал, положив голову на руль.

Марина перебралась через забор, бесшумно подошла к машине, рывком открыла переднюю дверцу и опустилась на сиденье.

– Поехали отсюда!

Сайд вздрогнул, потряс головой и тут же повернул ключ в замке зажигания, выжал сцепление, и автомобиль рванул с места.

Марина сидела в машине, не снимая с рук перчатки, размышляя, как поступить с Саидом. Мусульманин же бросал косые пристальные взгляды на свою спутницу. Марина, казалось, дремала, откинув голову на спинку сиденья, прикрыв глаза. Ветерок, залетавший в боковое окошко, трепал темные пряди ее парика. Лицо Марины было абсолютно спокойным, лишь на губах иногда появлялась немного злорадная улыбка. И рыжебородому крепкому мужчине, который хоть и не подозревал, что сейчас решается его участь, тем не менее было не по себе. Он понимал, если киллерша вернулась без карабина – значит, дело сделано, кого-то не стало на этом свете. Кого – он не знал, да и знать не хотел.

Марина вдруг открыла глаза.

– Где мы сейчас? – она огляделась по сторонам. – Останови.

Сайд затормозил. «Фиат» прижался к бордюру мостовой.

– Я выйду, – Марина нажала ручку и выбралась из машины. – А ты поезжай, Сайд, – сказала она, заглянув в салон, и захлопнула дверцу.

«Фиат» быстро исчез. А Марина еще какое-то время стояла на пустынной ночной мостовой, приводя в порядок мысли и чувства, – Все, – наконец тихо произнесла женщина, – мне пора уезжать из этого города и из этой страны. Моя работа закончена.

Остановив такси, Марина доехала до своего отеля, быстро поднялась в номер. Такси стояло у входа, дожидаясь пассажирку. Портье помог вынести кожаный чемодан и загрузить его в багажник.

Через час Марина уже покачивалась в вагоне поезда, который направлялся из Рима в Испанию. Она не боялась, что на границе к ней смогут придраться: ее паспорт был настоящий. И она позволила себе поспать.

Дальнейшее тоже не вызывало каких-либо опасений или сомнений: из Испании она позвонит полковнику, который к тому времени будет уже знать, что задание выполнено и Аль-Рашид мертв. И вторую часть своего гонорара она сможет получить в любом испанском банке, ведь перевести деньги – даже самую крупную сумму – из страны в страну не составляет никакого труда.

Глава 9

Оперировал Ирину Быстрицкую один из лучших специалистов клиники доктора Хинкеля хирург Густав Фишер. Это был очень известный хирург-гинеколог, автор многочисленных статей и книг, имеющий богатую практику. Внешне этот лысый дородный мужчина с круглым лицом, с каким-то детским румянцем на круглых щеках и веселыми глазами меньше всего походил на хирурга. Можно было подумать что угодно – что он кондитер, бармен, рекламный агент, книготорговец…

Даже Глеб Сиверов, столкнись он с доктором Фишером в ресторане или на ипподроме, или в музее, даже он, довольно прозорливый человек, умеющий наблюдать за людьми, анализировать их поведение и по очень мелким деталям определять характер и род занятий, даже он, Глеб Сиверов, вряд ли догадался бы, что Густав Фишер – хирург.

Да, доктор Фишер абсолютно не был похож на хирурга. В первую очередь, в заблуждение вводили руки: у него были широкие массивные ладони и короткие толстые пальцы. Трудно было представить такие руки держащими тонкий хирургический инструмент. Но почему-то несоответствие внешности доктора Фишера и его профессии вселило в Глеба доверие к хирургу. Глеб, тревожившийся, сможет ли Ирина родить ребенка, почувствовал уверенность в благополучном исходе операции.

Владелец клиники предложил богатому клиенту, если тот желает, присутствовать в смотровом зале и следить за ходом операции. Глеб поблагодарил, но отказался:

– Нет, нет, господин Хинкель, лучше я подожду на улице.

– Что ж, пожалуйста, можете погулять в нашем маленьком саду.

Клаус Хинкель явно поскромничал, назвав сад маленьким. И Глеб, гуляя по чисто выметенным тропинкам ухоженного сада, скоро смог убедиться, что под сад отведено около шести гектаров земли. Он, как и вся территория клиники, был обнесен решетчатым забором, Глеб прогуливался, вдыхал влажный воздух, пропитанный запахами травы и близкого Женевского озера. Глебу было хорошо здесь, среди тишины и свежести, природа навевала умиротворение, тревоги улетучились.

Часа через полтора в сад вышла миловидная девушка в накинутом на плечи пальто, из-под которого выглядывал край голубого халата, и вежливо попросила Глеба подняться в кабинет доктора Хинкеля. Сиверов очень спокойно поинтересовался у девушки, закончилась ли операция и известен ли ее исход.

Девушка улыбнулась.

– Господин Каминский, доктор Густав Фишеродин из лучших хирургов в нашей клинике и, может быть, даже во всей Швейцарии. Так что я бы на вашем месте за благополучный исход операции не волновалась. К тому же, если бы произошло что-то неординарное, хирург сам бы вышел к вам, так у нас принято.

– Ну что ж, спасибо.

Доктор Хинкель, увидев Глеба, входившего в его просторный светлый кабинет с цветами на подоконниках, поднялся из-за стола и, подойдя к Сиверову, неторопливо и обстоятельно стал объяснять, что да как, но потом спохватился и, прикоснувшись к руке Глеба, сказал:

– Извините, господин Каминский, по-моему, я увлекся и посвящаю вас в такие подробности, которые, Скорее всего, интересны и понятны профессионалам.

– Да, мне хотелось бы узнать суть.

– Если быть кратким, то, как мне сказал доктор Фишер, операция прошла очень успешно. Он сделал все, что мог, и дальнейшая беременность и роды, надо надеяться, будут благополучными.

– Спасибо, – Глеб пожал сухощавую ладонь доктора Хинкеля и подумал: «Вот у него типичная рука хирурга».

– Может быть, господин Каминский, вы желаете переговорить и с доктором Фишером? Тогда он вас ждет. Через час у него еще одна операция, а пока он свободен.

– Нет-нет, что вы, доктор Хинкель, я хотел бы увидеть супругу.

– Она выйдет из наркоза примерно через час, – доктор взглянул на свои золотые часы, затем несколько мгновений размышлял и, подойдя к рабочему столу, нажал на кнопку селекторной связи:

– Фройляйн Лауденбах, пожалуйста… – Тут же появилась девушка, которая выходила за Глебом в сад. – Фройляйн Лауденбах, проводите господина Каминского в послеоперационную палату.

Глеб на прощание со всей теплотой поблагодарил Клауса Хинкеля и направился за худощавой высокой блондинкой. Она провела Глеба в небольшую палату с огромным, во всю стену, окном, наполовину закрытым белой шторой. Ирина лежала на высокой кровати, ее лицо было безмятежно, густые ресницы едва заметно, но часто подрагивали.

Глеб взял стул и сел рядом с кроватью. Ему хотелось взять Ирину за руку и перебирать ее тонкие длинные пальцы. Но он не позволил себе этого сделать – на запястьях Ирины были закреплены тонкие пластиковые браслеты, от которых тянулись разноцветные провода. У изголовья кровати стояли приборы, их экраны, пересекаемые изогнутыми линиями, излучали зеленоватый свет. Глеб смотрел, как вздрагивает, вибрирует линия, бежит по экрану от одного края к другому…

Глеб впервые не слышал, а видел, как бьется сердце Ирины.

– Доктор Хинкель сказал мне, – обратился Глеб к фройляйн Лауденбах, – что она придет в себя через час.

Девушка кивнула, тряхнув белой челкой, торчащей из-под голубого берета.

– Да.

– Тогда я хотел бы съездить за цветами.

– Конечно, конечно, господин Каминский, я распоряжусь, чтобы вас, когда вы вернетесь, пропустили в палату.

– Спасибо.

Глеб поднялся, поставил на место стул и, уже спустившись на лифте, выйдя на улицу, почувствовал громадное облегчение.

– Ну, слава тебе. Господи.

Он, никогда раньше всерьез не относившийся к религии, произнес эту обыденную фразу настолько искренне, что сам удивился.

Его автомобиль был припаркован немного в стороне, на стоянке у входа в клинику места не оказалось.

Глеб открыл дверцу, забрался в машину и включил приемник, который работал в РМ-диапазоне. Щелкая клавишей, он стал перебирать станции, не зная, на какой остановиться – спокойной классической музыки ему никак не удавалось найти.

Наконец он выбрал радиостанцию, которая передавала выпуск последних новостей. О России прошло только одно сообщение, в котором диктор объявил, что последние части регулярной армии покидают Чечню и там намечаются президентские выборы.

«С этими выборами будет возни, – с досадой подумал Глеб, – наверняка больше, чем с выборами Президента России. Ведь там на высокий пост станут претендовать не меньше десяти человек, и наверное, все те, кого российские власти называла бандитами и террористами, тоже попытаются занять президентское кресло с тем хотя бы, чтобы на время выборов получить иммунитет кандидатской неприкосновенности».

Как профессионал, Глеб подумал, что если сейчас кому-нибудь в ФСК или ГРУ придет в голову застрелить Басаева или Радуева, то наверняка это поднимет огромный шум не только в России, а и во всем мире.

Все теле– и радиостанции, газеты и журналы стали бы кричать о том, что Россия убрала неугодного ей политика, нарушив тем самым все законы. А у чеченцев тогда появился бы удобный предлог ответить России такими же экстремистскими действиями. И опять началась бы заваруха, рассыпался бы в прах тот хрупкий мир, который с таким трудом удалось установить. Скорее всего, мир в Чечне никто особенно и не устанавливал, просто воюющие устали убивать друг друга. Нельзя же два года стрелять и стрелять, нажимать и нажимать на курок, не зная, во имя чего идет бойня!

Глеб подумал о чеченцах так, словно они жили где-то очень далеко, например, в Южной Америке или Африке, а совсем не в России, не на Кавказе, где Глеб раньше любил бывать. Ведя машину, он вспомнил о том, как путешествовал по Чечне.

«Что такое Чечня? Триста пятьдесят километров в длину, нет там больших деревень, как в России, а маленькие селения. И всего лишь, может быть, десятка два или три более-менее крупных населенных пунктов, которые с большой натяжкой назовешь городами. А сейчас все эти деревушки и городки известны во всем мире».

Глеб почему-то с улыбкой вспомнил, как еще до Перестройки ему довелось пересечь всю Чечню на автомобиле. Вспомнил, насколько плохие там дороги, вспомнил, что там было множество магазинчиков, которые предназначались для торговли автомобильными запчастями. Но, как правило, ассортимент этих магазинчиков ограничивался снятым с разбившегося где-нибудь в ущелье «жигуля» или «запорожца» аккумулятором, даже не очищенным от грязи. Еще Глебу вспомнилось, что на дорогах Чечни местные женщины продавали кукурузу и стоил початок ровно рубль, не больше и не меньше, тогда как в Средней полосе, на Кубани, на Украине такая же кукуруза обходилась в двадцать-тридцать копеек. Вообще, все не магазинные цены начинались в Чечено-Ингушетии с рубля.

"Подумать только, – рассуждал Глеб, – вот Анечка, дочь Ирины, и не помнит, что когда-то существовали разнообразные мелкие монетки, они были полноценными деньгами, потому что на них можно было что-нибудь купить. Анечка не знает, что за два гривенника можно было купить золотистый початок кукурузы, посыпанный крупной солью, или порцию мороженого, или билет в кино. А что можно купить на современный медный полтинник?.. Интересно, с чем же столкнется мальчик, которого родит Ирина? Что увидит мой сын, когда начнет понимать, что происходит вокруг него?

Удивительное дело, – рассуждал Глеб, вытаскивая из кармана сигарету, – в последнее время жизнь меняется так быстро и с такой скоростью исчезают обычаи, появляются новые – и тоже исчезают, что даже не успеваешь этого заметить".

* * *

Глеб успел вернуться в клинику с ароматным букетом цветов – прекрасных орхидей – еще до того, как Ирина пришла в себя. Уже знакомая Глебу высокая худощавая блондинка, фройляйн Лауденбах, одна из помощниц Клауса Хинкеля, принесла в палату вазу и установила в нее цветы. С восхищением поглядывая то на цветы, то на Глеба, девушка сказала:

– Вы так любите свою жену!.. – в ее голосе прозвучала легкая грусть. Глеб понял эту грусть.

«Ничего, девушка, – подумал он, – может, и тебе повезет. Да наверняка повезет, и ты встретишь человека, который будет тебя любить, будет тобой дорожить и станет о тебе заботиться».

Фройляйн Лауденбах с беспокойством оглянулась. на Ирину, на щеках которой появился румянец. Затем подошла к Глебу и заговорила шепотом:

– Знаете, господин Каминский, когда больной после операции выходит из наркоза, его самочувствие может ухудшиться, может открыться рвота. И наверное, вам стоит приехать вечером. Вы оставьте цветы, я скажу вашей супруге, что вы были здесь. Лучше, господин Каминский, вам не присутствовать, вашей супруге потом будет тягостно вспоминать об этом.

Глеб понимающе кивнул. Уж что-что, а наркоз за свою жизнь он пережил не один раз и отлично помнил те гнусные ощущения, которые преследовали его после каждой операции.

«Не дай Бог, так же тяжело будет и Ирине!»

Глеб отчетливо помнил, как задыхался и скрежетал зубами, безуспешно пытаясь подавить в себе мучительную горячую волну тошноты.

"Неужели то же самое случится и с Ириной? Может быть, действительно фройляйн права, и я навещу Ирину вечером? А пока есть время, стоит поработать. Я хочу, порыться в записной книжке того русского толстяка.

Могу побиться об заклад, что отыщется информация, заслуживающая внимания".

Глеб взглянул на Ирину и заметил, что она, еще не придя в себя, зашевелилась на кровати, сдавленно застонала…

– Да-да, мне лучше уйти.

Глеб вспомнил, как ему было неприятно не то, что его вытошнило, а то, что это видели другие, и то, что этим он причинил окружающим неудобство. Поблагодарив фройляйн Лаудснбах, которая осталась в палате, Глеб покинул клинику и отправился в отель. Он заказал ужин в номер и стал изучать свою находку. Записная книжка говорит о хозяине гораздо больше, чем это может предположить человек, никогда не занимавшийся подобным анализом.

Многое из того, что Глебу стало известно через четыре часа кропотливой работы, следовало уточнить в Москве, перепроверить по своей личной картотеке.

Кое-какая информация его настораживала. Фамилии, время от времени появлявшиеся на маленьком экране, говорили, и говорили достаточно красноречиво, о том, что владелец электронной записной книжки не последний человек в России и его связи обширны как в деловом мире, так и в политическом.

Очень часто фигурировали фамилии членов кабинета министров, а также людей, занимающих ключевые посты в акционерных обществах «Газпром», «Нефтепром» и «Лукойл».

Появлялись и исчезали на экране служебные телефоны, квартирные телефоны, телефоны дач, мобильные телефоны, номера банковских счетов, названия документов, адреса мужчин и женщин в Москве, Санкт-Петербурге, Киеве, Минске, Берлине, Риме, Осло, Копенгагене… Больше всего Сиверова заинтересовал подраздел, где фиксировались прошедшие встречи и планировались новые, на которые владелец записной книжки способ вряд ли отправится. В общем, информация, которую извлекал Глеб, была невероятно интересна и полезна, тем более, для такого человека, как Слепой. Он еще не предполагал, как воспользуется этой информацией, но уже предчувствовал, что случайно подобранная записная книжка сыграет важную роль в его судьбе.

«Этот толстый деятель, конечно, знает намного больше, чем записано в его электронной книжке. И не иначе, высшим силам было угодно, чтобы я оказался в банке в тот момент, когда был совершен налет. Естественно, возвращать записную книжку хозяину я не стану, пусть побудет у меня. Скорее всего, никто не видел, как я се присвоил. А если кто и видел, то вряд ли вспомнит и скажет… Хозяин, естественно, станет ее искать. Потерять такую книжку – это намного хуже, чем потерять паспорт или кошелек с крупной суммой».

* * *

Перед самым католическим Рождеством, буквально за день до этого праздника, столь чтимого в Европе, на стол генерала Федора Филипповича Потапчука легла аналитическая записка, подготовленная специалистами из его управления. Записка уместилась на трех листах, и генерал Потапчук, наморщив лоб, сдвинув к переносице свои кустистые седые брови, держа в левой руке сигарету, с которой вот-вот уже готов был сорваться сизый цилиндрик пепла, а в правой – остро отточенный красный карандаш, просматривал записку с напряженным вниманием. Дочитав до конца и черкнув несколько пометок на широких полях, генерал Потапчук подытожил следующим образом:

– Не может быть! Это мои фантазии, – он с силой вдавил сигарету в дно хрустальной пепельницы и выдохнул клубочек голубоватого дыма. – Все это мои фантазии.

Но картина, которую генерал Потапчук сложил, как мозаику, из фактов, содержащихся в записке, не являлась плодом его воображения, как бы того ни хотелось генералу, а была реальной, законченной, и погрешности могли быть только в деталях. В целом же все убедительно свидетельствовало о крупномасштабном заговоре. В бумагах, лежащих перед генералом на огромном дубовом столе, помимо прочей разнообразной информации, содержалась информация по двум убийствам, найти логическую связь между которыми мог человек, располагающий определенными сведениями. И генерал Потапчук эту связь нашел.

Он поднялся из-за стола, не обращая внимания на боль от залеченных ран, быстро прошелся по кабинету. Затем схватил со стола пачку «Мальборо», вытряхнул сигарету, сунул се в рот, прикурил и резко выдохнул дым.

Два убийства, произошедшие почти одновременно.

В Норвегии был убит Валентин Батулин, а в Италии – Аль-Рашид. Два этих человека имели отношение к одному и тому же контракту по нефтепоставкам – они оба участвовали в подписании протокола о намерениях пятнадцатого февраля прошлого года. На начало нынешнего было намечено подписание основного контракта, по которому российская нефть станет поступать в Европу. С российской стороны этот контракт должен будет подписать Василий Черных, возглавляющий «Нефтепром». И сейчас – генерал Потапчук это прекрасно понимал – подписание контракта под угрозой срыва. Ведь двух участников подписания протокола о намерениях уже нет в живых. Да и переговоры о взаимоувязывании поставок норвежской нефти с российскими поставками Батулин, ясное дело, провести не успел. А в этих неофициальных переговорах ой как многое основывалось совсем не на официальных документах, новому человеку придется долго входить в доверие, вернее, покупать его.

Генерал Потапчук даже не стал нажимать кнопку селекторной связи – он стремительно вышел в приемную. Его помощник, молодой подполковник, уже давно не видел своего шефа таким возбужденным.

– Александр, мне срочно нужна информация по убийству Валентина Батулина под Оленом и информация по убийству Аль-Рашида в Риме. Вся, полная информация. Свяжись с нашими посольствами, с консульствами в Риме и Осло. Свяжись с нашими арабскими, норвежскими и итальянскими коллегами. – Мне эта информация нужна как можно скорее.

– Федор Филиппович, – подполковник встал со своего места, – но вы же понимаете, что, скорее всего, эта информация секретная и ни норвежцы, ни итальянцы не захотят поделиться ею с нами.

– Захотят, Александр, захотят. Пообещай им, что мы за это их отблагодарим. И если их интересует то, что известно лишь нам, мы подобную информацию им предоставим.

– Может, норвежцы нам и помогут, а вот арабы как пить дать заартачатся.

– Не рассуждай, Александр, не рассуждай, а действуй. И чем быстрее ты получишь факсы из-за границы, тем будет лучше для нас.

Генерал не стал больше ничего объяснять подчиненному, он хлопнул дверью и закрылся в своем кабинете, где начал расхаживать из угла в угол, от стены к стене, не решаясь вернуться к бумагам.

Его страшила им же самим выстроенная логическая цепочка, звенья которой были надежно скреплены друг с другом и каждое занимало свое место; логика прослеживалась с безжалостной очевидностью и влекла за собой очень далеко идущие выводы.

Генерал опять подошел к столу, облокотился на него и, склонясь над запиской, стал вчитываться в текст, проговаривая вслух слово за словом. В этот момент он был похож на еврея каббалиста, изучающего древние книги и пытающегося найти магическое заклинание, которое может раскрыть сокровенный смысл всего сущего.

Около получаса Потапчук колдовал над аналитической запиской. Потом сложил страницы тоненькой стопкой.

«И как это все мои бравые аналитики не заметили явную закономерность? Однако не стоит на них особенно пенять: это сейчас закономерность кажется простой и очевидной, как решение любой задачи, когда ответ уже найден».

– Так, так, – пробормотал Федор Филиппович, постукивая кончиками пальцев по крышке стола, – хоть и не хочется, хоть гонор и не позволяет, но придется напомнить о себе коллеге из девятого управления.

Генерал Потапчук взглядом стрелка, выбирающего цель, посмотрел на многочисленные телефонные аппараты, стоящие на приставном столике, наморщил лоб, вспоминая номер.

«Слишком давно я тебе не звонил, Андрей Николаевич, вот и выпал номер из памяти. Наверное, я старею, наверное, пора на покой. Ладно, ладно тебе, Федор Филиппович, есть еще порох в пороховницах, – приободрил он себя несколько иронично. – Такую штуку увидел, а вот молодые пропустили. И только ты, Федор Филиппович, разобрался, что к чему».

Генерал вытащил из стола записную книжку в кожаном переплете, провел пальцем по глянцевым страницам и остановился на букве "Р".

– Так-так, Решетов… Ага, вот он, попался.

Генерал снял трубку, быстро пробежал пальцами по клавишам. А затем с улыбкой, может, чуть ехидной, прижал трубку к уху.

– Решетов слушает, – раздался в наушнике усталый, как бы слегка надтреснутый голос.

– Здравствуй, Андреи Николаевич, Потапчук тебя приветствует. Как жив-здоров?

– Ба, Федор Филиппович! Сколько лет, сколько зим!

– Да уже месяца четыре, по-моему, не встречались.

– Наверное, у тебя какая-нибудь просьба? Ведь иначе ты не стал бы звонить. Я-то знаю, какой ты гордый. Нет, чтобы вот так, запросто, позвонить своему другу, пригласить на шашлыки или на Рождество.

– Так я же православный, Андреи Николаевич.

– Да и я не католик, как ты понимаешь. Какой же православный, Федор Филиппович, не любит праздники? Не важно, католические они, иудейские, коммунистические, лишь бы, как говорят, был повод.

– Наверное, придется мне с тобой встретиться, – сказал генерал Потапчук и тяжело вздохнул.

– А что это ты там пыхтишь, как загнанная лошадь?

– Ты знаешь, тяжеловато.

– Кстати, как ты там после госпиталя, оклемался?

– Вроде бы оклемался…

– Так что тебе надо?

– Есть у меня к тебе, Андрей Николаевич, разговор серьезный.

– Какой же?

– Сейчас тебе отправят по факсу одну бумагу. Ты посмотри ее, может, и ты разглядишь что-нибудь занятное.

– Что за бумага?

– Ни к чему разжевывать – сам увидишь. Давай вначале ознакомься, а потом поговорим поподробнее, но, естественно, при личной встрече.

– Хорошо, договор, посылай, жду.

Генерал Потапчук усмехнулся, кладя трубку на рычаги аппарата.

Он взял три страницы аналитической записки и вышел в приемную. Один из его помощников сидел за компьютером. Генерал положил перед ним листочки.

– Немедленно отправь в «девятку» лично генералу Решетову.

– Будет сделано, Федор Филиппович.

Обратившись к другому помощнику, Потапчук распорядился приготовить кофе и принести ему в кабинет пачку сигарет Чувствовалось, он слегка взбодрился и повеселел.

Через час раздался звонок генерала Решетова.

– Так что ты там увидел, Федор Филиппович?

– Что я увидел? – хмыкнул в трубку Потапчук, пощипывая мочку уха. – Я-то увидел, Андрей Николаевич, кое-что, а что увидел ты?

– Думаю, мы увидели одно и то же, – ничего не выражающим тоном произнес генерал Решетов. – Я к тебе приеду или ты ко мне?

– Как хочешь.

– Тогда я еду. Через полчаса встречай.

Через полчаса генерал Решетов – а это был высокий статный мужчина, как раз такой, от которых женщины теряют головы, – вошел в кабинет Федора Филипповича Потапчука.

– Ну, здравствуй, старый хитрый лис, – протягивая ладонь для рукопожатия, поприветствовал гость хозяина.

– Здравствуй, Андрей Николаевич. Присаживайся, устраивайся поудобнее. Вот кофе, вот чашки, вот сигареты.

Решетов опустился в кресло и забросил ногу на ногу, оглядел кабинет.

– Да, давненько я у тебя не бывал. Но ты, Федор Филиппович, совершенно не меняешься. Только кабинеты у тебя каждый раз другие, а привычки все те же.

Ты так и не стал героем нашего времени. Не завел себе длинноногую секретаршу, всякие эти жалюзи, потолочные вентиляторы, компьютеры… Все у тебя по старинке. Небось, и пишешь по-прежнему – простым карандашом на маленьких листочках?

– Да, Андрей Николаевич. Не люблю я все эти новшества. Модная мишура, от которой никакого проку.

Настоящий разведчик должен работать головой – вот его настоящее оружие, вот его компьютер, – генерал Потапчук постучал себя указательным пальцем по высокому лбу. – Из такого компьютера никто ничего не стащит.

– Прав ты, Федор Филиппович, как всегда. Так что ты мне скажешь? – Решетов следил за перемещениями хозяина кабинета, который с размеренностью маятника двигался туда-обратно по диагонали мягкого ковра, держа на отлете дымящуюся сигарету.

– А я думал, ты мне скажешь.

Генералы пока еще не спешили раскрыть друг перед другом карты и обмениваться мнениями по фактам, изложенным в аналитической записке.

– Что нам с тобой темнить и играть в прятки? – Решетов поднялся с кресла, расправил широкие плечи, сунул руки в карманы брюк и почти вплотную подошел к замершему на месте Потапчуку. – Ты хочешь сказать, что эти два убийства связаны?

– Это, по-моему, очевидно, – буркнул Потапчук.

– А дальше, дальше что ты мне скажешь? – напряженно вглядывался в лицо собеседника Решетов.

– Пока еще убиты только два человека.

– А сколько нужно? – как на базаре, спросил Решетов.

В пальцах Потапчука появилась уже новая сигарета, он в задумчивости разминал се, просыпая крупицы табака на ковер.

– Это смотря кому нужно. Нам с тобой ни сколько не нужно, а вот кому-то другому – вынь да положь, чтоб три трупа было. Контракт-то трехсторонний…

Федор Филиппович замолчал. Молчал и Андрей Николаевич.

– Ты, наверное, хочешь сказать, – почти шепотом проговорил наконец Решетов, – третьей жертвой должен стать мой Степаныч?

– Вот именно, – разворачиваясь на месте и щелкая зажигалкой, ответил генерал Потапчук. Его лицо приобрело отрешенное выражение.

– Да нет, что ты, Федор, этого не может быть! Это невозможно. Мы своего так охраняем, что подобраться к нему практически невозможно.

– Полагаю, и Аль-Рашид беспокоился о своей безопасности, да и Валентин Батулин тоже не лыком шит.

– Да, не лыком шит, а отдыхать поехал один… А кому это выгодно? – спросил Решетов, глядя вниз на носки своих начищенных башмаков.

– Вот это я и хотел спросить у тебя, Андрей Николаевич. Ты ближе к нефтяному королю, тебе и виднее.

– Желающих сорвать контракт – пруд пруди.

– А как бы ты поступил, если бы тебе было надо сорвать контракт?

– – Я действовал бы, скорее всего, так же, как и они. Хотя никогда себя к подобным ситуациям не примеривал.

– А стоило бы, генерал… – Федор Филиппович подошел к своему огромному письменному столу, абсолютно чистому и пустому, как футбольное поле по окончании сезона. Он уселся в кресло и несколько раз качнулся. – Думаю, они попытаются добраться и до Черных.

Генерал Решетов как-то в момент осунулся, даже постарел, на его побледневшем лице явственно проступили морщины, глубокие складки.

– Обязательно попытаются, – прошептал он потерянной добавил совсем уже по-стариковски:

– Оборони Господь.

– Есть у меня и еще одна мысль. Не исключено, что я опережаю события, но в таком деле лучше поспешить, чем задержаться.

Решетов взял себя в руки и выглядел более уверенно.

– Говори скорее, что ты тянешь кота за хвост!

– А мысль вот какая. Правда, она…

– Да ладно, хватит, Федор Филиппович, говори! – уже грубовато прикрикнул Андрей Николаевич, будто разговаривал не с приятелем, а с нерадивым подчиненным.

И Потапчук увидел, что его коллега из девятого управления сильно волнуется. Он заметил, как у Решетова побелели костяшки пальцев, сжавшихся в кулаки.

– По всей вероятности, за это дело возьмется человек, мне достаточно известный. Я давно наблюдаю за его работой и могу тебе сказать, это профессионал экстра-класса.

– Кто? – коротко спросил Решетов.

– Олег Мерцалов. Но думаю, тебе ни имя, ни фамилия ничего не говорят.

– Действительно, ничего о таком не знаю.

– Так вот, я тебе кое-что расскажу и, если тебе интересно, могу показать кое-какие снимки.

Андрей Николаевич подобрался, словно большой сильный кот, готовящийся схватить зазевавшегося воробья.

– Ну же, продолжай, Федор Филиппович! – взмолился Решетов. Теперь он чувствовал себя подчиненным, будто, по меньшей мере, опустился в звании до майора.

Генерал Потапчук открыл один из многочисленных ящиков своего письменного, стола и достал тонкую пластиковую папку.

– Вот, посмотри. Это фотографии Мерцалова.

– Так это же наш российский офицер!

– Не российский, а советский. В восьмидесятых служил капитаном спецназа и, по официальным сведениям, погиб в Афганистане. Были свидетели его гибели, но тело якобы не смогли извлечь из ущелья, где он – опять же якобы – погиб. А потом уже по своим каналам я узнал, что Мерцалов принял ислам и работает теперь, естественно, не на нас, а против. Враг опасный. Мы его хорошо обучили, думаю, что и они его обучили очень многому. За ним длинный шлейф заказных убийств.

Все, конечно, мне не известны, но вот кое-какие, смотри, – Потапчук подал Решетову лист бумаги, испещренный строками мелкого шрифта. – Смотри, смотри…

Вот Ближний Восток, Израиль, Турция, а вот и Европа пошла.

– Он, наверное, очень богат, твой Мерцалов? Скольких людей ликвидировал, да к тому же не абы каких, известных.

– Да, не бедный, надо полагать.

– А откуда у тебя, Федор Филиппович, если не секрет, эти фотографии?

– Наш человек доставил их, рискуя жизнью. Ты, надеюсь, понимаешь, что если бы его засекли, то он прожил бы не долго?

– Да, понимаю, – кивнул Решетов. – Ты хочешь сказать, этот твой Мерцалов настолько неуловим, что сможет подобраться к нашему подопечному?

– Запросто – ты же сам видишь, какие за ним тянутся дела. И еще мне кажется, но я пока это не проверил, что и в Норвегии, и Италии поработал именно он.

– Так там же расхождение по времени в несколько дней!

– А что ты, Андрей Николаевич, считаешь, тяжело попасть из Норвегии в Италию для такого человека, как он?

– Считаю, тяжеловато. Гарантирую, Интерпол его ищет.

– Ищет, ищет… Уже несколько лет ищет. Фотографии Мерцалова у них пока нет.

– Так в чем дело, Федор Филиппович? Давай разошлем его фотографии, и пусть суетится Интерпол.

– А ты что думаешь, он сейчас в Норвегии дожидается, пока его схватят? Такие люди, насколько мне известно, – Потапчук поднял вверх указательный палец, – на месте не сидят. Сделал дело – и улетел, или уехал, или уплыл…

– Послушай, – Решетов вновь весь подобрался, напрягся, – а что, если сейчас этот твой Мерцалов уже в России?

– Вполне может быть, – с расстановкой проговорил Федор Филиппович. – Может быть, он уже в Москве.

Русский язык знает, на иностранца не похож.

– Да, я думаю, родной язык он не забыл.

Решетов посмотрел на пачку сигарет, лежащую на столе.

– Кури, кури!

– Дорогие сигареты позволяете себе курить, Федор Филиппович.

– Дорогие потому, что о здоровье пекусь. Курево – единственная радость, которая мне осталась.

– А что, алкоголь из списков радостей ты уже исключил?

– Не я исключил, Андрей Николаевич, врачи исключили. – – Можно подумать, ты их сильно слушаешь!

– Слушать не слушаю, а организм уже не принимает.

– Да, стареем мы с тобой. И что будет, когда мы уйдем на пенсию?

– Кого ты имеешь в виду? Себя и меня?

– Ну нас всех – старую гвардию, тех, кто работал при Андропове.

– Да уж, и не говори, Андрей… Хотя свято место пусто не бывает. Придут молодые, они тоже много чего умеют.

– Как, же умеют!.. Вот твои аналитики читали записку, сами составляли ее – и ничего не заметили?

– А ты не трогай, Николаич, моих людей. Они не заметили – так я увидел.

– Ты стреляный воробей, – с грустью в голосе обронил Решетов.

– Я-то стреляный. Надеюсь, они вскоре такими же станут.

– Надейся, надейся, а сам не плошай.

– Так что будем делать? – глядя в глаза Решетову, спросил Потапчук.

– Что будем делать… Надо размножить фотографии, послать в Интерпол. Надо сдать этого мерзавца Мерцалова! Пусть его обложат со всех сторон, и тогда, будь уверен, он не ускользнет.

– Хотелось бы верить.

– Черт подери, как здорово, – пробормотал Решетов, стукнув кулаком по столу, – что у тебя есть эта фотография! А скажи, если не секрет, много заплатили за снимки и фотографию?

– Нисколько, – покачал головой генерал Потапчук. – Тот, кто передал нам снимки, действовал из идейных соображений.

– Не верю я всем этим идейным. Но, все равно, дай Бог ему здоровья! – Решетов прошелся по кабинету, взял снимок и стал его рассматривать. – Думаю, мы его найдем. И не таких отыскивали, тем более, есть изображение.

– Ну что ж, давай тогда этим и займемся. Хотя, честно признаться, у меня нет стопроцентной уверенности, что именно Мерцалов приедет в Россию, чтобы поставить последнюю точку и сорвать контракт.

– Как мне надоели все эти Хусейны, Каддафи и прочие Арафаты! Друзья долбаные! У нас, славян, все проще. У немцев проще, у американцев проще. А эта арабская шайза вечно лезет в каждую дырку…

– Да, публика неприятная, – выдохнув через нос дым, сказал Потапчук и понял, что его старинному приятелю разговор дается нелегко.

Потапчук наблюдал, как Решетов подрагивающими пальцами извлекает из пачки сигарету и нервно раскуривает ее.

– В общем, я по своим каналам, а ты, Федор Филиппович, по своим. И еще, надо будет связаться с ФСК, с МВД и службой охраны президента, чтобы всем действовать синхронно.

– Ладно, хорошо, я этим займусь. Но пока лучше никому ничего конкретного о нашей догадке не говорить.

– Как не говорить? – генерал Решетов пристально взглянул на Федора Филипповича.

– Знаешь, Андрей Николаевич, может случиться, что я ошибся, может случиться, что ошибся ты. Информация, во всяком случае, у нас пока еще не полная.

– А ты запросил из Италии и из Норвегии все материалы по этим двум убийствам?

– Да, запросил. Жду, что ответят.

– Федор Филиппович, если понадобится помощь, обращайся ко мне в любое время дня и ночи. Телефоны мои ты знаешь, я тебе помогу. У нас, конечно, не бог весть какие связи с западными коллегами, но тем не менее они наработаны. Мое управление их пару раз выручало. Так что, думаю, и им отказаться будет тяжело.

– И наши люди их выручали, – не без гордости за свое управление сказал Потапчук, – и не два, и не три раза.

– Ну ладно, не будем сейчас хвастать, кто из нас лучше и кто активнее. Сейчас главное – получить информацию. А как только получишь – сразу же дай мне знать. Я тоже хочу познакомиться с материалами. Я подключу своих экспертов, аналитиков, может быть, они до чего-нибудь додумаются и сумеют подтвердить наше с тобой предположение.

– Лучше, чтобы они его опровергли! – Потапчук махнул рукой. – Лучше, чтобы это все оказалось моим и твоим, Андрей Николаевич, вымыслом.

– Нет, нет, – покачал головой Решетов, – к сожалению, это не похоже на вымысел. Скорее всего, ты прав.

Молодчина, Федор Филиппович, есть хватка. Вот что значит старая гвардия!

– Старый конь, как известно, борозды не портит, – с довольной улыбкой отозвался генерал Потапчук.

Решетов наконец-то налил себе чашку кофе, который уже давным-давно остыл, сделал маленький глоток, запивая горький дым сигареты еще более горьким кофе, и подумал, не рассказать ли Потапчуку о том, что случилось в Женеве с Артемом Прохоровым. Но затем, поразмыслив, решил до поры до времени эту информацию придержать и не предавать огласке. Решетов был глубоко убежден, что пока эта информация для всех в России является закрытой.

Откуда ему было знать, что во время налета на швейцарский банк там находился человек генерала Потапчука, и не просто близкий знакомый, а один из самых лучших, самых опытных и надежных сотрудников; что там, в банке, был Глеб Сиверов, агент под оперативным псевдонимом Слепой.

О Слепом генерал Решетов, разумеется, слышал. Но о том, что это человек Потапчука, он в курсе не был, и, ясное дело, даже предположить не мог, что записная книжка Прохорова оказалась в руках агента Слепого, и тот ее тщательно проштудировал, проанализировал и составил полное впечатление, кто такой Артем Прохоров и какими делами он занимается. Информация, содержащаяся в книжке, дорогого стоила, а попав к такому человеку, как Глеб Сиверов, становилась вообще бесценной и могла обернуться грозным оружием, направленным против Прохорова и не только против него…

Два генерала, поглядывая друг на друга, молча пили холодный кофе. Говорить им уже ни о чем не хотелось, все самое важное было сказано, добавить было нечего и незачем. Теперь начиналась оперативная работа.

Сколько она продлится, не знал ни Решетов, ни Потапчук. Но зато теперь у них появилась конкретная задача, конкретный человек, на которого следует выйти и во что бы то ни стало уничтожить. И самое главное, уничтожить до того, как он сделает свое страшное дело и уберет «главного нефтяника» России.

– Послушай, Андрей Николаевич, – прервал молчание, становившееся тягостным, генерал Потапчук, – этот контракт действительно так уж важен для России?

– Важен? – усмехнулся Решетов. – Да он просто-напросто жизненно необходим! Сейчас казна почти пуста, налоговая полиция получила огромные полномочия, но она пока бессильна, и плодов ее работа не приносит. Деньги в казну не поступают, с контрабандной водкой еще не разобрались. Политики пооткрывали границы, не посоветовавшись с теми, кто границы контролирует. Единственное, чем мы пока можем торговать с Западом, так это сырье, то есть нефть. А поскольку Аль-Рашид и Валентин Батулин были нашими партнерами, то получается, что…

– Я понял, – перебил собеседника генерал Потапчук. – Получается, что Россия, если сорвется контракт, потеряет миллиарды?

– Да-да, миллиарды. А контракт, как ты мог убедиться, под угрозой. И не под предполагаемой, а под самой что ни на есть реальной. И не дай Бог, мы с тобой провороним Мерцалова! Результаты будут катастрофические…

– Я все понял, Андрей Николаевич, не расписывай ужасы.

– Я и не расписываю, – устало обронил генерал Решетов.

* * *

Когда гость покинул его кабинет и умчался в Кремль, Потапчук задумался. Он был осведомлен о том, что Глеб Сиверов сейчас находится за границей и зачем Глеб поехал в Швейцарию. Но где агент Слепой находится в данный момент, генерал Потапчук не знал.

«Наверное, я как в воду глядел, когда разговаривал с Глебом о Мерцалове, – вспомнил генерал встречу с Сиверовым, произошедшую несколько месяцев назад. – Очевидно, отыскать Мерцалова можно будет лишь с помощью Слепого, ведь он знал Мерцалова раньше».

При мысли о своем незаменимом агенте генерал Потапчук просветлел лицом, даже многочисленные морщины разгладились. Сколько раз за последнее время Глеб Сиверов выручал генерала Потапчука, скольких людей он спас от неизбежной смерти – Потапчуку даже было тяжело посчитать все те случаи.

"Тут и думать нечего – я поручу это дело Сиверову.

Я снабжу его всей информацией, дам ему в помощь, если он согласится, своих лучших сотрудников. Да и сам буду помогать. Не дело стоять в стороне, когда какой-то мерзавец одним метким выстрелом может так напакостить стране, что мало не покажется. Не дело.

Вместе с Глебом мы отыщем Мерцалова, и пусть тогда Андрей Николаевич Решетов мне позавидует в очередной раз, пусть восхитится моим умением работать. И пусть все эти министры не думают, что таких специалистов, как я, пришло время списывать. Да-да, я еще умею работать и крепко держусь в седле".

Глава 10

Отставной генерал Комитета государственной безопасности Амвросий Отарович Лоркипанидзе сидел в старом глубоком кожаном кресле, которое поскрипывало при каждом его движении, и то смотрел в жарко пылающий камин, то медленно поворачивал седую голову, подставляя теплу щеки. И тогда его взгляд упирался в замерзшие окна дачи.

«Вот и еще один год прожит. Еще один год моей бесконечно длинной жизни. Сколько же я всего видел, сколько всего знаю! А моя книга, мои мемуары, которые я уже закончил, никому не нужны Неужели моя жизнь интересна только мне самому? Неужели у меня не найдется ни одного благодарного читателя?»

Березовое полено в камине звонко треснуло. Фейерверком взлетели искры, языки пламени взвились, и полено поглотил прожорливый огонь.

«Да, вот так и человек, – подумал отставной генерал, – живет себе живет, пока не пробьет его час, а потом его отвезут в крематорий и сожгут. Он сгорит, оставив после себя кучку пепла…»

Старик откинул голову на спинку кресла, закрыл глаза. Ему вспомнилась когда-то давным-давно прочитанная в толстом научном журнале заметка о том, что после сожжения, то есть после кремации, останки человека, его пепел, весят ровно столько, сколько он весил при рождении, в тот момент, когда появился на свет.

«Неужели и меня сожгут? Сожгут – и забудут, будто и не жил Амвросий Лоркипанидзе?.. У меня никого нет, я остался совсем один, старый, всеми забытый и никому не нужный».

У отставного генерала не было не только сил, но и желания, чтобы подняться, принести из сарайчика большую елку и установить ее вот здесь, на первом этаже, в гостиной. В одной из дальних комнат, на верхних полках шкафа стояли картонные ящики с елочными игрушками и украшениями, которые едва ли не приходились ровесниками Амвросию Отаровичу. В этих же ящиках лежала вата, усыпанная пожелтевшими прошлогодними иголками.

«Нет, надо все же себя заставить. Надо превозмочь предательскую стариковскую вялость и заняться приготовлениями к Новому году! Не собрался же я умирать в году нынешнем!»

Из всех праздников отставной генерал любил один-единственный. Он скептично относился ко всевозможным старо-нововведениям: к церковным датам, к революционным праздникам, к дням Защитника Отечества, Независимости и прочей политической дребедени. Он был глубоко убежден, что все эти праздники будут отменяться, вновь устанавливаться, переноситься на другие дни и вот только Новый год – праздник, который всегда наступает в одно и то же время. Для политиков и для народа.

Как ни странно, свои дни рождения Амвросий Отарович тоже не любил, а вот к Новому году еще с раннего детства относился с каким-то удивительным восторгом, воспринимая его наступление почти благоговейно.

«Ну что ж, вставай, вставай. Надо идти на улицу, надо пересечь двор, открыть скрипучую дверь сарая и внести в дом елку. Сразу же запахнет хвоей. Ты же любишь этот запах, Амвросии, любишь? Ты всегда любил запах хвои. Это только в последнее время, может, какие-нибудь лет десять-пятнадцать запах хвои у тебя ассоциируется с запахом смерти. Вернее, с запахом похорон. Ну, вставай же, не ленись! Не понесешь себя сам – тебя понесут!» – приказал себе отставной генерал.

И подчинился приказу. Амвросий Отарович поднялся с кресла, несколько мгновений постоял, сцепив длинные пальцы стариковских рук и глядя на яркое пламя в жерле камина. Потом вышел в прихожую, где нахлобучил на голову шапку, накинул на плечи полушубок, сунул ноги в валенки и не спеша двинулся к сараю. Под ногами приятно поскрипывал снег, морозный воздух щекотал ноздри.

– Ну вот и слава Богу, – сказал себе старик, открывая сарайчик. Сквозь маленькое окошко, затянутое, словно тюлем, серебристой изморозью., пробивались лучи зимнего солнца.

Они падали на елку, аккуратно обвязанную шпагатом. Старый генерал взял дерево и бережно понес в дом. Он достал из кладовки ржавую крестовину, положил ее на пол, точно на то место, куда крестовина устанавливалась каждый год, а затем, сходив в кладовку, вернулся с тяжелым молотком и четырьмя большими гвоздями. Гвозди вошли в отверстия в досках пола, и крестовина была надежно прибита.

– А теперь я возьмусь за тебя, красавица…

В тепле гостиной ель расправила лапы и действительно стала очень красивой – пышной, изумрудно-зеленой. Ее неровная вершина почему-то напомнила Амвросию Отаровичу библейский семисвечник.

«Откуда только такие мысли в голове?» – изумился отставной кагэбист.

Он острым маленьким топором обтесал конец елового ствола и вправил его в трубу, приваренную к крестовине. Елка стояла крепко.

В большой, ярко освещенной комнате остро и пронзительно запахло зимним лесом. Запахло детством, праздником… Амвросий Отарович с удовольствием втянул носом этот дурманящий аромат и, прикрыв глаза, вздохнул.

«Еще один Новый год встречаю в одиночестве».

Он мог бы, конечно, вызвать на дачу домработницу, мог бы принять приглашение на праздник Совета ветеранов, но не захотел делать ни того, ни другого. Старик Лоркипанидзе с философским смирением относился к своему одиночеству.

Он еще раз вдохнул еловый запах.

– Ну, а теперь, красавица, можно, я тебя наряжу?

Станешь еще красивее.

Амвросий Отарович пошел в дальнюю комнату, установил возле шкафа аккуратную деревянную стремянку и начал бережно снимать с верхних полок большие картонные коробки. Они были на удивление легкими, почти невесомыми. Перенеся их в большую комнату и поставив на стол, генерал открыл одну из коробок.

В гнездах из стружки лежали разноцветные стеклянные шары с шелковыми ленточками, золотые еловые шишки, зайчики с барабанами и снегири. Амвросий Отарович улыбнулся им, как старым друзьям, и в этот момент услышал, что к воротам дачи подъезжает автомобиль.

«Что за дела? Вроде не приглашал никого…» – подумал генерал.

Он подошел к окну, отодвинул тяжелую плюшевую штору и посмотрел на улицу.

За штакетником ворот серебристо поблескивал светлый капот иномарки. Задняя дверца открылась, из машины выскочила девочка, одетая в отороченную нарядным мехом дубленочку. Конечно, это была Анечка Быстрицкая.

– Вот это да! – хлопнул в ладоши Амвросий Отарович. – Вот так сюрприз! Ну, Глеб, ну порадовал!

Амвросий Отарович заспешил встречать гостей. Он вышел на крыльцо в наспех накинутом овчинном полушубке.

– Ба, вот не ожидал! Что это за красивая девица приехала к старому деду в гости? Да это же красавица Аня!

– Это я, я, Амвросий Отарович! Я! – закричала Анечка, пытаясь как можно быстрее справиться с хитроумной задвижкой на калитке.

– Вспоминай, вспоминай, как она открывается.

– Не получается.

– Приезжать нужно чаще.

– Это говорите маме и дяде Глебу.

Вслед за Аней из машины вышел Глеб Сиверов, открыл заднюю дверцу и помог выбраться Ирине. Амвросий Отарович по очищенной от снега дорожке направился к калитке.

– Какие гости! Вот не ожидал! Даже во сне не мог увидеть такое чудо!

– А хотели увидеть, Амвросий Отарович? – улыбаясь, шел навстречу старику Глеб.

– Еще как хотел! А теперь вижу наяву. Дай я тебя обниму!

Старый отставной генерал прижал к себе Глеба, похлопал его по плечам.

– Я думал сперва предупредить, а потом решил, что лучше без звонка – а то бы вы стали специально готовиться…

– Вечно ты так.

Казалось, вот-вот из пронзительно-голубых, совсем не старческих глаз генерала брызнут слезы радости.

Амвросий Отарович подошел к Ирине, галантно поцеловал ей руку – так, как это мог делать лишь старый Лоркипанидзе.

– Никогда не верь ему, – он кивнул на Глеба, – если он скажет, что сердит на тебя. На тебя сердиться попросту невозможно.

– Я так рада, что Глеб привез нас к вам!

– Когда – теперь или в первый раз?

– И тогда и теперь.

Анечка мячиком прыгала возле старика.

– Так вы не ожидали! Не ожидали, Амвросий Отарович, а? Признайтесь!

– Не ожидал, моя родная, не ожидал! Ну, ты и подросла! – он нагнулся и к удивлению Глеба и Ирины, легко подхватил Анечку, подержал на руках несколько мгновений, чмокнул в розовую пухлую щеку.

Девочка взвизгнула от колючего прикосновения седых усов, замахала руками, и Амвросий Отарович опустил ее на дорожку.

– Мама, мама, я же говорила, что Амвросий Отарович обрадуется!

– А что, кто-нибудь может подумать, старый Лоркипанидзе огорчится, когда увидит гостей, да еще таких желанных? Ну, проходите же, проходите в дом! Я как раз взялся наряжать елку, так что сейчас нам всем будет занятие.

Старый генерал взял Ирину под руку и повел в дом.

В свежем морозном воздухе разлился тонкий изысканный аромат парижских духов. Глеб двинулся следом.

Ему показалось, что о нем просто-напросто позабыли и Ирина, и Аня.

А Анечка уже была в доме. Когда взрослые подходили к крыльцу, она выскочила к ним и восторженно закричала:

– Мама, мамочка, там у Амвросия Отаровича такая елка! Такая красивая-красивая!

– А мы сейчас посмотрим.

– Да, елка хорошая. Я сам ходил в лес, хоть и далековато. Здешний лесник мой старый знакомый, и у меня была с ним договоренность. Еще летом я ему сказал:

Парамоныч, если я доживу до Нового года, то позволь мне срубить то дерево, которое мне понравится. А я ее заприметил еще летом… Раздевайтесь, раздевайтесь, гости дорогие.

Амвросий Отарович заботливо снял с Ирины шубу.

– Ваша комната, Ирина, всегда ждет вас. Где она, помните?

Ирина с благодарностью улыбнулась старику и нежно поцеловала его в щетинистую щеку.

С приездом желанных гостей дом преобразился. Он наполнился молодыми голосами, детским смехом, и сам генерал Лоркипанидзе, казалось, сбросил пару десятков лет. Анечка увлеченно рылась в коробках с игрушками, вытаскивала то шар, то смешную зверюшку, то сердечко, то непривычного Деда Мороза – Санта-Клауса. Она подбегала к Амвросию Отаровичу и, протягивая ему игрушку, взволнованно выбирала ветку, на которую следует повесить это сверкающее сокровище.

Ирина подошла, с интересом посмотрела на игрушки.

– Какие необычные! Я никогда такие не видела.

– Да, это очень старые игрушки, – Амвросий Отарович бережно взял из рук Анечки ватного белого барашка, обсыпанного розовой пудрой, и повесил на ветку. – Я привез их, когда в июне сорок пятого возвращался из Германии. Они чудом уцелели в разбомбленной вилле.

– Какая прелесть! – Ирина закружилась по комнате, держа перед собой серебряного ангела с золотой звездой на жезле.

Глеб и Амвросий Отарович невольно залюбовались ею.

Потом Анечка и Ирина уже вместе доставали из коробок игрушки и вешали их на елку.

– Как здорово! – восхищалась Анечка, бегая с огромным синим шаром в руках вокруг елки. – Красиво как!

Она поднялась на цыпочки и вытянула руки, желая повесить этот замечательный шар как можно выше.

– Нет-нет, Анечка, дай я! – забеспокоилась Ирина.

Но было уже поздно. Скользкий шар выскочил из Анечкиных рук, упал и разлетелся сверкающими брызгами осколков.

Все замерли.

– Это к счастью, – объявил Амвросий Отарович и, чтобы ободрить готовую разреветься девочку, подал ей плоскую бледно-коричневую коробку, перевязанную тесемкой. – А это, – таинственно сказал он, – самая важная часть наряда новогодней елки. Без нее елка просто царица без короны.

Сразу забыв о разбитом шаре, Анечка развязала тесемку и открыла коробку. Внутри на пожелтевшей от времени ватной перинке лежала прекрасная золотая звезда с крошечными колокольчиками на концах лучей.

– Ой! – вскрикнула Анечка?

Когда она вынула звезду, послышалась далекая волшебная музыка – это нежно и, мелодично зазвенели колокольчики.

Анечка подняла сияющие глаза от звезды и посмотрела на верхушку елки, показавшуюся ей такой недоступной.

– Папа, – живо обернулась она к Глебу, – "надень на царицу корону!

Глеб и Ирина быстро и взволнованно переглянулись.

Впервые Анечка назвала папой этого сурового профессионального убийцу. Ирина опустила густые ресницы, скрывая счастливый блеск в глазах.

Сделав вид, что ничего особенного не произошло, Глеб придвинул к елке табуретку, взял у Анечки звезду и с самым серьезным и торжественным видом полез наверх. Девочка зачарованно смотрела, как он надевает звезду на верхушку елки.

– Вот теперь все, – спрыгивая на пол, сказал Глеб.

Ирина обняла дочь.

– Мамочка, – зашептала Аня ей на ухо, – такие чудеса только в мультиках показывают!..

Воспользовавшись тем, что на минуту о нем забыли, Амвросий Отарович тихо отошел к стене и воткнул в розетку штепсель электрической гирлянды. Елка вспыхнула разноцветными огнями. Каждый год это происходит во всех домах – и всякий раз всем кажется, что это случилось впервые. И одновременно с новогодними огнями в сердцах вспыхивает надежда на то, что наступающий год принесет счастье.

Старик Лоркипанидзе стоял у камина и смотрел на прелестного ребенка, красивую молодую женщину и Глеба. Его надежда уже сбылась: этот Новый год преподнес ему такой подарок, о котором старик и не мечтал. В самый светлый и радостный для него праздник в доме слышится детский смех и голоса любимых людей.

На щеках Ирины горел румянец, большие глаза поблескивали. Для нее этот праздник тоже обернулся большой радостью. Сколько раз она мечтала о том, чтобы встретить Новый год вместе с Глебом. Но всегда не складывалось: всегда у Глеба находились дела за морями-за горами. И наконец-то они празднуют Новый год втроем – Ирина, Анечка и Глеб. Был еще один член их маленькой семьи, о котором знали только Ирина и Глеб. Он, как ангел, незримо присутствовал среди них и уже так много определял в их дальнейшей судьбе…

Итак замечательно, что они выбрались к этому гостеприимному старику, на его чудесную дачу…

– Я думаю, что теперь самое время заняться праздничным столом, – сказал Авмросий Отарович. – Удивительное дело… Думал тихо, по-стариковски выпить шампанского под бой курантов, закусить скромно колбаской, опрокинуть водочки и завалиться на боковую.

Но как чувствовал – купил у лесника кабанчика. Он у меня уже в полной боевой готовности.

Глеб выразительно повел носом.

– А-а, так вот какой вкуснятиной за версту от дачи пахнет! Да, это тебе не синтетическая свинина в вакуумной упаковке – без обмана, настоящая лесная дичь.

Но я тоже знаю, чем тебя порадовать, дед, – Глеб крепко обнял Авмросия Отаровича за плечи.

– Аня, ну-ка давай займемся делом, – строго сказала Ирина дочери. – Иди помой руки, сейчас будем накрывать стол. Дорогой, – она повернулась к Глебу, – сходи принеси сумки из машины.

Глеб подмигнул Авмросию Отаровичу и, не надев куртки, в одном свитере, вышел во двор к автомобилю.

На крыльце он закурил свой неизменный «Парламент».

Обширный двор был хорошо расчищен. Только у самого штакетника, где, как помнил Глеб, росли старые развесистые кусты барбариса, громоздились высокие сугробы. Из-под них торчали тонкие веточки, усыпанные ярко-красными ягодами. Между стволами елей, обступивших усадьбу генерала, пробивались багровые лучи ранннего зимнего заката. На снег ложились лиловые тени. Глеб затоптал окурок в сугроб и пошел к машине.

На заднем сидении лежали фирменные полиэтиленовые сумки из супермаркета «Венский дом». Глеб отнес сумки на крыльцо, вернулся к машине и открыл багажник. Оттуда он вытащил большую квадратную коробку из грубого дешевого картона. Поставив коробку на капот БМВ, он запер машину и щелкнул пультом сигнализации. БМВ мигнул габаритками и коротко квакнул.

Глеб взял с капота тяжелую коробку и повернулся к дому. В сгущающихся сумерках уютно светились окна дачи. Штора на окне в гостиной на первом этаже была сдвинута. В глубине комнаты сияла разноцветными фонариками нарядная елка. Глеб увидел, как Ирина деловито прошла мимо нее с высокой стопкой тарелок.

У Глеба тепло ворохнулось сердце.

«Вот ты и встал на якорь, старый бродяга, – усмехнулся Глеб, – и не хочешь никакой холостяцкой свободы».

Как настоящая хозяйка, Ирина руководила Авмросием Отаровичем и дочерью. Девочка и генерал приносили из кухни столовое серебро, которое вынималось только по праздникам, вкладывали салфетки в ажурные мельхиоровые салфетницы, расставляли хрустальные вазы с яблоками и мандаринами.

Глеб вошел в гостиную и водрузил на стол картонную коробку.

– Глеб! – с ласковым упреком сказала Ирина. – Ну куда же ты ее поставил? Прямо на скатерть!..

Генерал посмотрел на коробку, в его глазах появилось такое выражение, как будто он вдруг увидел что-то очень знакомое и тесно связанное с его прошлым.

Он перевел взгляд на Глеба.

Сиверов непроницаемо молчал.

Ирина почувствовала, что между мужчинами происходит нечто понятное только им двоим.

Генерал открыл коробку. Это была действительно чертовски знакомая коробка: в таких коробках он без малого пятьдесят лет, пока служил в органах, четыре раза в год – на день Победы, на Новый год, на 23 февраля и на День образования ВЧК – получал так называемый «наркомовский паек». Открывая коробку, отставной генерал точно знал, что он найдет там обязательную курицу, запечатанную железной крышкой стеклянную баночку с красной икрой, плоскую синюю шайбу с черной, непременный набор консервов, килограммовый кусок «российского» сыра, балык, брус осетрины, палку сырокопченой колбасы и кулек шоколадных конфет.

«Ну, Глеб, ну сукин сын! Неужто в Конторе добыл?» – взглядом спросил Амвросий Отарович.

Глеб загадочно, как сфинкс, улыбнулся. Жестом фокусника извлек откуда-то складной нож и вручил старику.

Генерал Лоркипанидзе не по возрасту ловким, умелым движением открыл нужное лезвие и начал вспарывать консервные банки.

– Ирочка, – властно сказал он, подавая женщине банку с золотистыми шпротами, – вот так, прямо в банке, поставь на тарелку.

Генерал на мужской манер, крупно, нарезал осетрину, балык и копченую колбасу. Ирина распаковала на кухне сумки, принесенные Глебом из машины, и принялась раскладывать в салатницы изысканные салаты из кулинарии «Венского дома». Анечка хлопотала вместе с ней.

Оставшись одни, мужчины сели у горящего камина и закурили.

– Давно хотел показать тебе одну вещь, – задумчиво проговорил Амвросий Отарович. – Понимаешь какое дело – со скуки я занялся литературной деятельностью…

Он искоса взглянул на Глеба, пытаясь угадать, какую реакцию вызвало это заявление.

– Это интересно, – живо отозвался Глеб. – Человеку с вашей судьбой надо замахиваться не меньше, чем на эпопею.

– Положим, я не Лев Толстой, но старался писать честно. Может, почитаешь?

– С удовольствием, Амвросий Отарович.

Старик сходил в кабинет и принес казенную папку с надписью «ДЕЛО». Так как первоначальные тесемочные завязки давно оторвались, весьма объемная плотная папка была стянута ботиночным шнурком, вдернутым в проколотые шилом дырки.

– Скромничаете, Амвросий Отарович, – улыбнулся Глеб, взвешивая на руке увесистую папку. – Это уже тянет на два тома «Войны и мира».

– Я надеюсь, вы погостите у меня?

– Дня два-три, я думаю, сможем побыть.

– Вот и хорошо, у тебя будет время почитать. Схожу-ка посмотрю, как там мой кабанчик.

Амвросий Отарович ушел на кухню. Оттуда сразу послышались звонкий смех Анечки, приглушенный рокот генеральского баса, беззаботное щебетание Ирины.

Глеб подбросил в камин пару сосновых поленьев, которые тут же затрещали, вспыхнули, и, положив на колени толстую папку, развязал шнурок.

На титульном листе значилось: «Записки старого чекиста».

Глеб узнал слегка пляшущий шрифт генеральской пишущей машинки «Континенталь» 1947 года выпуска.

Глава 11

«Записки» увлекли Сиверова. Он знал историю ВЧК – НКВД – КГБ; имея доступ к архивам, был посвящен во многие дела советских спецслужб, до сих пор не ставшие достоянием гласности, – и потому еще интереснее было получить информацию «неформальным» путем, что называется, из первых рук, тем более, от близкого знакомого. Без претензии на литературные изыски, не всегда безупречные с грамматической точки зрения, строки дышали живым теплом много пережившего, мудрого и правдивого человека.

Погрузившись в чтение, Глеб не заметил, как появилась Аня. Она пришла из кухни, раскрасневшаяся, ее губы были перепачканы вишневым вареньем. Она подошла к Глебу, заглянула на страницу рукописи.

– Это очень интересно?

– Ты знаешь – да, – Сиверов оторвался от «Записок». – Как там у вас дела на кухне?

– Я совсем устала, – призналась девочка. – Там так жарко… И знаешь, мне жалко будет есть кабаненка.

– Ты хотела сказать, кабанчика или поросенка.

– Да, кабанчика. Он такой маленький.

– Мне его тоже жалко, но он бы все равно погиб-замерз бы в мороз или бы его съели волки.

Аня вздохнула.

– Не думай о грустном, малышка, ведь сегодня праздник. Давай забирайся ко мне на колени, и мы с тобой вместе станем смотреть на огонь.

Поудобнее устроившись на коленях Глеба, Анечка притихла и не отрываясь смотрела, как в жарком зеве камина танцуют на березовых поленьях оранжевые языки пламени, сплетаясь в причудливые фигуры, как уносятся в дымоход скопища искр; прислушивалась к потрескиванию углей, похожему на шепот.

Глеб тоже молчал, задумавшись, не отводя взгляда от камина, следя за золотистыми языками пламени, скачущими, танцующими на березовых поленьях. Вид огня завораживал.

– А почему так интересно смотреть на огонь? – негромко спросила девочка.

– Любовь к огню заложена в человеке с глубокой древности. Когда люди жили в пещерах, огонь их согревал, давал свет. К тому же он отпугивал диких страшных зверей.

– Каких зверей?

– Всяких там тигров, львов…

– Волков.

– Да, и волков.

– А оленей?

– Оленей? Зачем их бояться?

– Так ведь у них огромные острые рога.

– Тогда, значит, и оленей…

– А летучие мыши боятся огня?.

– Летучие мыши? Наверное, боятся. Вообще огня боятся все, кроме людей.

– Ну, ты и скажешь! – хмыкнула Анечка. – Я сколько раз видела, как коты лежат у печки и смотрят на огонь. И собаки тоже…

– Так это же домашние животные, их человек приручил, и они огня не боятся. Хотя', наверное, в душе очень опасаются. Но человек рядом" вот они и доверяют людям и огню.

– А почему же люди не боятся огня?

– Люди тоже боятся огня, только они научились с ним управляться.

– Тоже скажешь, научили управляться! Я помню, какой страшный был пожар!

– Какой пожар?

– Разве ты забыл, как приезжали пожарные и как ты нас с мамой спасал?

– А, да, помню, помню…

Аня стала совсем сонной, и Глеб начал потихоньку укачивать ее. Девочка так и уснула, прижавшись щекой к плечу Глеба. Его охватила нежность, и он неподвижно сидел какое-то время, наслаждаясь удивительным теплом и спокойствием, которые могут исходить только от спящего ребенка. Потом медленно, боясь, как бы старое кресло не закряхтело и не разбудило девочку, поднялся и, бережно неся ее на руках, пошел на второй этаж. Он уложил девочку на кровать, снял с нее туфельки, прикрыл пледом и осторожно, чтобы не скрипнула половица, не стукнула дверь, спустился вниз.

А на кухне за закрытыми дверями о чем-то оживленно спорили Ирина и Амвросий Отарович. Глеб зашел в кухню, приложил палец к губам.

– Что, уснула? – спросила Ирина, улыбнувшись Глебу.

– Да, уснула. Столько впечатлений – дорога, елка, приготовления… Честно говоря, мне тоже хочется спать. Это, наверное, у меня осталось с детства: меня родители всегда отправляли спать часов в восемь-девять, чтобы я мог потом вместе с ними проводить старый год и встретить новый не зевая.

Ирина поднялась с табурета и нежно поцеловала Глеба в губы.

Амвросий Отарович, с засученными рукавами, в цветастом пестром фартуке, ворожил над противнем с поросенком. – – Завидую я вам, – сказал старик.

– Почему завидуете? – поинтересовался Глеб, ожидая услышать сетования на старость, на то, что смерть не за горами.

– У вас впереди длинная-длинная жизнь…

Глеб понял, что не ошибся, но Амвросий Отарович продолжил:

– Но длинная не потому, что вы молоды.

Глеб и Ирина с недоумением взглянули на отставного генерала.

– Тогда почему же?

– Потому, что вы счастливы, а для счастливых людей время почти неподвижно.

– Разве? – удивленно вскинула брови Ирина. – Для счастливых оно летит.

– Не совсем так. Ведь недаром говорят, что счастливые часов не наблюдают. Как ты думаешь, сколько времени прошло, как вы приехали?

– Час-полтора. А может быть, и Полдня, я об этом не задумывалась. Время остановилось…

– Вот видишь, значит, ты счастлива, – вставил Глеб, заглядывая в темные глаза жены.

– Вполне возможно, – с затаенной грустью ответила она. – Но все познается в сравнении, и чаще всего счастье осознаешь задним числом.

– Послушайте, а может, нам выпить по стакану старого доброго вина? Оно нас немного взбодрит, – предложил Амвросий Отарович и стал откупоривать большую бутыль без этикетки.

– Я не буду, – качнула головой Ирина, – мне нельзя. Вы же знаете…

– Да, да, да, – уважительно сказал генерал. – А вот тебе, Глеб, можно и нужно. А то ты такой сосредоточенный, будто решаешь какую-то сложную математическую задачу.

– Да, решаю, – признался Глеб, – но не математическую, и она, к сожалению, никак не решается.

– А что за задача? – понимая, что Глеб не станет рассказывать, все же спросил гостя Амвросий Отарович.

– Да так, – отмахнулся Глеб. – Давайте лучше выпьем, Он уселся за стол.

Вино было налито в высокие стаканы тонкого стекла. Глеб проследил за золотистыми пузырьками, вдохнул терпкий аромат и поднял стакан:

– За удачу, Амвросий Отарович!

– За удачу. Пусть все сложится наилучшим образом. А иначе и быть не может.

Выпив, Глеб спросил:

– Что за вино?

– Это вино двенадцатилетней выдержки. Когда-то мне подарил его один грузинский князь.

– Какой-какой князь? – не удержалась от улыбки Ирина, хотя уже привыкла к чудачествам генерала и его невероятным рассказам. – В наше время настоящий князь?

– Да-да, именно. В наше время – и настоящий грузинский князь.

– А где живет этот ваш князь?

– В Грузии, само собой.

– И что, у этого князя свои виноградники?

– Да, свои виноградники, и он сам делает вино. Делает его так, как делали его отец, дед и прадед.

– Какая-то секретная технология?

– Особого секрета нет: это вино сделано из чуть-чуть подмерзшего винограда, присыпанного снегом.

Поэтому оно такое вкусное, поэтому у него такой прохладный аромат.

– А по-моему, оно пахнет солнцем, – сказал Глеб. – У снега другой вкус.

– Разумеется, пахнет солнцем! Какое же вино не пахнет солнцем? Оно из Алазанской долины.

– Можно мне глоток? – Ирина протянула руку, Глеб подал ей стакан.

– Только не увлекайся! – заметил он с напускной строгостью.

– Я немного, Глеб, всего лишь один-единственный глоток. – Женщина подняла стакан и пригубила вино. – Действительно, божественный вкус.

– Вот видите! Неужели вы могли подумать', что старый Лоркипанидзе будет угощать таких дорогих гостей чем попало?

– Что вы, что вы! – запротестовала Ирина. – Амвросий Отарович, такая мысль никому и в голову не придет!

– Я шучу. Можно же мне пошутить в уходящем году?

– А что, в следующем вы уже не собираетесь шутить? – сказала Ирина и поняла, что допустила бестактность. Она покраснела и виновато отвела глаза. Но старик как ни в чем не бывало бодро ответил:

– Бог даст, буду шутить и в следующем. Если бы вы приезжали ко мне почаще, то на пашем праздничном столе был бы барашек, а не поросенок.

– Хорошо, что мы вас не предупредили, – сказал Глеб, – а иначе вы бы непременно выбрались в Москву, на рынок, а ходить по рынку так утомительно.

– Это смотря для кого, – причмокнул влажными от вина губами Амвросий Отарович. – Для меня походить по рынку – истинное удовольствие. Просто ты не понимаешь прелести базара. И к тому же, наверное, не умеешь торговаться.

– Почему? Умею и даже люблю.

– Да разве славяне умеют торговаться? Нет, нет, Глеб. Вот когда-нибудь мы с тобой съездим, и ты увидишь, как это делается.

Ирина заулыбалась, представляя живописную картинку, как Амвросий Отарович Лоркипанидзе, этот почтенный, убеленный сединами человек будет размахивать руками, спорить, а возможно, даже и браниться с каким-нибудь торговцем с Кавказа. И торговцу придется нелегко. Она-то знала, что Амвросий Отарович горазд на всевозможные выдумки, а за словом в карман никогда не полезет.

– Ну как вино?

– Замечательное! Всю жизнь такое только и пил бы.

После него другое покажется уксусом.

– А вот представляешь, почти такое же вино многие всю жизнь и пьют.

– Завидую я тем людям.

– Но именно такого вина, как в этой бутылке, трудно еще где-либо найти. И скорее всего, оно осталось лишь у меня в погребе.

– А у вас там много вина? – поинтересовалась Ирина.

– Если хочешь, можем спуститься, и ты увидишь.

– Наверное, много, – уверенно произнес Глеб.

– Думаю, его хватит даже на свадьбу вашей дочери.

– А на свадьбу нашего сына? – обняв Ирину за плечи, спросил Глеб, и на его губах появилась мечтательная улыбка, мягкая, почти застенчивая, не вяжущаяся с его мужественным волевым лицом.

– Сына, говоришь? – Амвросий Отарович даже притопнул ногой. – Уже знаете, что будет парень? Прекрасно! Сын – это замечательно!

Вновь зажурчало вино, до краев наполняя высокие стаканы.

– Ну, дай-то вам Бог, чтобы счастливы были вы и ваши дети.

Стаканы звонко чокнулись, Ирина теснее прижалась к плечу Глеба.

А хозяин потянулся через стол и погладил Ирину по руке.

– Ирина, я буду несказанно рад увидеть тебя в этом доме с мальчиком на руках.

– Я тоже буду рада появиться с сыном у вас, – ответила Ирина.

К удивлению Глеба и Ирины, старый отставной генерал выпил до дна одним махом и поставил стакан на стол.

– Ну, а ты, джигит? – он, приосанившись, взглянул на Глеба.

– А что я? – Глеб по-гусарски отставил локоть и тоже опустошил стакан.

Вино действительно взбодрило. Амвросий Отарович разрумянился, его синие глаза весело сверкали, он браво орудовал громадным ножом, похожим на ятаган, мелко кроша зелень.

Глеб тоже повеселел, не дающие покоя мысли как будто оставили его.

* * *

До полуночи оставался час. К приходу Нового года все было готово. Запеченный в тесте кабанчик был водружен на почетное место в центре большого старинного овального стола. Вокруг золотисто-коричневого кабанчика на белоснежной, до хруста накрахмаленной скатерти пестрели многочисленные закуски и блюда.

Возле стола сверкала нарядом изумрудная лесная красавица.

Глеб сидел в кресле у камина, читал генеральскую рукопись. Ирина и Амвросий Отарович наводили на стол последний глянец. Отступив на шаг, Амвросий Отарович окинул стол оценивающим взглядом и одобрительно проговорил:

– Роскошный получился стол! – он щелкнул пальцами. – Сразу почувствовался праздник! А, Глеб?

Глеб, углубленный в чтение, вздрогнул и рассеянно взглянул на генерала:

– Вы меня о чем-то спросили?

– Я говорю, сейчас-то наконец чувствуется праздник.

– А, да, чувствуется…

– Что, так интересно? – Ирина подошла к Глебу, положила руки ему на плечи.

– Ты знаешь, очень.

– Не из вежливости говоришь? – подозрительно нахмурился Лоркипанидзе.

– Перед вами я лицемерить не стану.

– А можно, я почитаю? – Ирина вопросительно посмотрела на отставного генерала.

Тот развел руками:

– Честно говоря, я не думал, что кому-нибудь это будет интересно.

– Не скромничайте, не скромничайте, Амвросий Отарович, – сказал Глеб.

– Ну, тогда отложи на следующий раз. А сейчас пора будить Анну и усаживаться.

– Да, пора, – Ирина потянула Глеба за руку. – Новый год в двери стучит.

Глеб встал с кресла, повернулся к столу.

– Ну вы и наготовили! Здесь действительно на целую свадьбу. И когда вы только успели?

Ирина переглянулась с генералом.

– Ты знаешь, у Амвросия Отаровича такие запасы, что у меня складывается впечатление, он действительно решил устроить чью-нибудь свадьбу. А сколько еще мы привезли!

– Ну что ж, много – не мало, дорогие гости. Остался заключительный штрих. Сейчас мы украсим стол подсвечником, – сказал генерал, направляясь в соседнюю комнату. Вскоре он появился, торжественно держа в обеих руках по огромному старинному подсвечнику.

– Вы похожи на священника, Амвросий Отарович.

– Священников не люблю.

– Не любите? – удивилась Быстрицкая.

– Да, священников не люблю. А вот к религии у меня отношение положительное. И вообще я считаю, что священники во многом все портят. Ты обращала внимание на лица священников?

– Да, да, я понимаю, о чем вы хотите сказать. Но как же без них?

– Я почти полвека проработал в органах. Через мои руки прошло такое количество всевозможных бумаг, доносов, написанных священниками – теми, которые сейчас вещают с экранов телевизоров о любви к Богу и ближнему, о христианских заповедях и общечеловеческой морали. Если бы ты только видела эти бумаги!

Сколько там грязи! Вот тогда, я думаю, Ирина, и у тебя отношение к служителям культа резко изменилось бы.

– Да что вы, Амвросий Отарович, я же совсем другое имела в виду. Как же без них?

– – Да, без них, наверное, не обойтись. Они посредники между нами и Господом.

Глеб вмешался в разговор:

– Обойтись можно. Вера заключается не в том, чтобы ходить в церковь и исповедоваться батюшке. Бог должен быть в душе.

– Ты прав, Глеб. Ну-ка, поставь подсвечник на тот край стола, – Лоркипанидзе подал Глебу подсвечник, – а второй мы поставим на этот. Вот так будет хорошо.

И забудем про священников. И вообще давайте сегодня не будем говорить ни о чем плохом.

– Давайте, – кивнула Ирина, поправляя волосы.

– Вот и прекрасно. Кажется, все готово, – генерал взглянул на часы, тикающие на стене. – У нас еще есть время, надо бы принарядиться. Я успею приготовиться, а ты, Глеб?

Сиверов пожал плечами:

– А что мне готовиться? Я готов всегда и ко всему, как пионер.

– Ну тогда я пошел приводить себя в порядок.

Глеб и Ирина остались стоять у празднично убранного стола.

– За этим столом могла бы собраться большущая семья человек из десяти, – сказал Глеб.

Ирина догадалась, что имеет в виду Глеб, и немного покраснела.

– Чего ты смущаешься, дорогая?

– Мне все еще как-то непривычно, что наша семья должна увеличиться.

– Семья на то и семья, чтоб увеличиваться.

– До чего же здесь хорошо! – прошептала Ирина. – Спокойно, тихо, в камине трещат поленья, тикают старинные часы, пахнет хвоей… А вскоре загорятся свечи, и мы все сядем за стол.

– Да-да, все, – Глеб прикоснулся ладонью к животу Ирины, – и он тоже.

– И он тоже. Куда же мы без него?

Глеб поцеловал Ирину в губы. Она ответила ему поцелуем. Потом сказала:

– Я пойду переоденусь, заодно разбужу Анечку.

– Давай я сам займусь Анечкой.

– А я думала, ты, Глеб, хочешь еще посидеть, почитать.

– Потом почитаю.

– А у тебя будет время? – пристально посмотрев в глаза Глебу, спросила Ирина.

Тот на несколько мгновений задумался.

– Думаю, когда-нибудь будет.

– Как я устала, Глеб! Если бы ты только знал, какой этот год тяжелый!

– Знаю, родная, знаю… – он нежно погладил Ирину по волосам. Затем взял ее ладони и поцеловал кончики пальцев. – У тебя руки пахнут чесноком.

– Я же не бездельничала, как ты, а возилась на кухне. Ну, я пошла переодеваться.

Глеб крикнул вдогонку:

– Смотри, не опоздай!

– Думаешь, я всегда долго одеваюсь?

Глеб еще немного постоял у стола, полюбовался на украшенную елку, испытывая какую-то детскую радость от чудесных игрушек. Он легонько прикоснулся к одному из шаров. Тот качнулся, отразив в себе всю комнату и сосредоточенное лицо Глеба.

Подойдя к креслу, Глеб аккуратно собрал страницы рукописи в папку, завязал смешной ботиночный шнурок и долго держал ее в руках, не зная, куда положить.

Поразмыслив, бережно пристроил папку на теплую каминную полку.

Совсем скоро гости и хозяин сидели за большим столом. Анечке на стул положили подушку, и девочке было удобно, хотя ноги не доставали до пола. Но тем не менее ей нравилось, что так она одного роста с остальными. Ее мама была нарядна, как никогда.

– Ну что, Амвросий Отарович, первый тост за вами, – объявил Глеб.

– А почему это за мной?

– Потому что вы, – поддержала Глеба Ирина, – самый уважаемый, самый…

– Вы хотите сказать: Амвросий Отарович – самый старый, старый, старый дед?

– Да, да! – закричала Анечка. – Вы наш Дед Мороз – самый лучший.

– Наверное, я старше любого Деда Мороза, – улыбнулся в усы Лоркипанидзе. – Ну, если просите, я скажу.

– Просим!

– Просим!

– И я прошу, – по-взрослому проговорила девочка и тут же засмущалась.

Генерал наполнил бокалы красным вином, поднялся со своего места. Он возвышался над столом, статный, торжественный, в отутюженной крахмальной сорочке, белизна которой оттеняла его седые волосы, поблескивающие, словно присыпанные инеем, в артистически повязанном галстуке, красивом шерстяном жилете.

– Знаете, за что я хочу выпить?

– Нет, не знаем! – пискнула Аня, в нетерпении поглядывая на свой бокал с соком.

– Я хочу выпить за счастье. И сейчас попытаюсь объяснить, что я, старый человек, понимаю под этим простым словом. Счастье, друзья мои, – это беззаботность. Так вот я хочу выпить за беззаботность. Чтобы вы, мои дорогие, и я были в следующем году беззаботными, а значит – счастливыми. Чтобы вас не одолевали мелочные заботы и суета, чтобы все у вас было в порядке. Чтобы вы были здоровы, чтобы у вас… – тут генерал посмотрел на Анечку, не решаясь, говорить ли при ребенке, но Глеб и Ирина поняли и кивнули. – …Чтобы в вашей семье было прибавление. И чтобы это прибавление принесло вам не проблемы, а радость.

– Спасибо, – сказала Ирина, тоже поднялась, подошла к старому генералу и поцеловала его в тщательно выбритую щеку.

– Спасибо, Амвросий Отарович, – растроганно произнес Глеб.

Четыре бокала коснулись друг друга, тонко прозвенев.

– А теперь, друзья мои, – провозгласил Амвросий Отарович, – я постараюсь справиться с ролью Деда Мороза, и вы все получите подарки. Только мне надо будет отлучиться минут на пять.

Аня радостно воскликнула:

– Отлучитесь, отлучитесь!

– Ты разрешаешь?

– Ради подарков можно даже маму оставить одну.

Амвросий Отарович скрылся в кабинете.

Ирина взглянула на Глеба:

– Ну, а ты?

– Да, конечно же, сейчас.

Он вскочил и бросился на улицу – туда, где в багажнике БМВ остались подарки.

Амвросий Отарович и Глеб вернулись в гостиную одновременно – Сиверов вошел из прихожей, а старик – из кабинета. В руках генерал держал красный мешок. Вернее, это был не мешок, а красная сатиновая насыпка для подушки, которую генерал приспособил под мешок.

Он поставил мешок на кресло и запустил в него руку.

– Ну, угадайте – кому этот подарок?

Аня захлопала в ладоши.

– Мне, Амвросий Отарович!

– Ты уверена, что этот подарок твой?

Девочка засмеялась.

– Я же знаю, вы все равно мой вытащите!

– Хорошо. Тебе, дорогая, значит, тебе.

С видом заправского Деда Мороза генерал извлек из мешка деревянную расписную шкатулку размером с коробку из-под обуви. К резной ручке на крышке был привязан ключик.

– Значит, тебе, – со шкатулкой в руках Амвросий Отарович подошел к Анечке и поставил перед ней подарок. Аня затаила дыхание и почти шепотом спросила, сверкая полными жгучего любопытства глазенками:

– А что это?

– Возьми ключик и открой шкатулку.

– Ой, наверное, что-нибудь очень интересное и уж точно красивое!

– Открывай, открывай.

– Мама, помоги, я боюсь сломать. Ключик такой маленький.., тоненький…

Ирина взяла шкатулку, вставила в прорезь ключ и провернула его. Зазвучал менуэт – нежный звук, похожий на звон хрустальных бокалов.

– Посмотри, что там, – пододвинув шкатулку к дочери, сказала Ирина.

Анечка заглянула в шкатулку – и обомлела. На ее лице появилась улыбка восторга и счастья. Девочка бережно, трепетно достала из шкатулки старинную изящную куклу с фарфоровой головкой и такими же фарфоровыми ручками. Кукла была одета в кимоно.

– Какая прелесть! – потрясение выдохнула девочка. – Амвросий Отарович, это вы ею играли, когда были маленький? Как ее зовут?

– Как хочешь, так и назови.

– Можно, я подумаю?

– А где твое «спасибо»? – строго взглянула на дочь Ирина.

– Не стоит благодарить за подарки, – улыбнулся Амвросий Отарович.

– Стоит! Стоит! Спасибо, дедушка Амвросий! – Анечка спрыгнула с подушки, подбежала к генералу.

Он прижал ее к груди, и ребенок со стариком звонко расцеловались.

– У вас усы колются, как ершик для бутылок! – воскликнула Анечка. – Но мне это даже нравится. ;

Взрослые в один голос захохотали.

– А теперь, Анечка, иди на свое место, – сказал генерал.

Анечка забралась в кресло и примостила перед собой среди тарелок музыкальную шкатулку с куклой.

А генерал вновь запустил руку в мешок.

– Анна, а этот подарок кому?

– Этот – папе!

И в руках Амвросия Отаровича появился большой кинжал в серебряных ножнах, украшенных чернением, инкрустацией и чеканкой. Глеб поднялся, понимая всю торжественность момента.

Амвросий Отарович не спеша приблизился к Глебу и подал кинжал, держа его на вытянутых руках.

– Возьми. Это самое дорогое, что у меня есть. Это кинжал моего деда и моего отца, одна из немногих вещей, которые достались мне по наследству. И я хочу, Глеб, чтобы с этого дня кинжал был у тебя.

– Спасибо, – взволнованно сказал Глеб, принимая оружие. И как положено, он до половины обнажил клинок, прикоснулся к нему губами и мягко вдвинул назад в холодные ножны.

Вернувшись к своему красному мешку, генерал хитро подмигнул Анечке.

– Ну, а теперь?

– Теперь и так понятно, кому, теперь подарок маме. Других не осталось.

На этот раз в руках генерала оказалась старинная шаль. Генерал шагнул к Ирине и набросил шаль ей на плечи.

– Мама, мама! – закричала Анечка. – Да ты настоящая красавица! Такая, как по телевизору в старых фильмах показывают.

– Ну что ты…

Щеки Ирины вспыхнули горячим румянцем. Она подошла к зеркалу и с нескрываемым удовольствием посмотрела на свое отражение – шаль была Ирине очень к лицу. Потом Ирина обошла стол и тихо сказала Амвросию Отаровичу:

– Вы настоящий мужчина!

– Я польщен и тронут.

– Да, мне, конечно, с вами, Амвросий Отарович, тягаться тяжело, – заметил Глеб.

– А со мной и не нужно тягаться.

– Тогда принимайте дары и подношения!

Глеб распаковал принесенную из багажника коробку, и на комоде появился старинный патефон. Следом за ним из коробки было извлечено около дюжины пластинок в пожелтевших, немного потертых конвертах.

– Это еще не все, – сказал Глеб. Он достал из кармана серебряные часы на длинной цепочке. – Амвросий Отарович, этим часам уже сто лет, но они продолжают исправно идти, – Глеб надавил на защелку, крышечка откинулась, сверкнуло стекло циферблата. – Настоящие швейцарские часы.

– Глеб, я не могу принять такой подарок. Они же стоят целое состояние!

– Амвросий Отарович, примите от чистого сердца.

Это от нас – от Ирины, Анечки и от меня. И еще кое-что я хочу вам подарить… – Глеб вынул из коробки продолговатый костяной пенал.

– Что там?

– Откройте, посмотрите, – Глеб протянул пенал генералу.

Тот открыл. В пенале находилась опасная бритва с ручкой, инкрустированной янтарем.

– «Золинген», – прищурившись, прочел на лезвии дальнозоркий генерал.

– Да, «Золинген». Все эти предметы я собирал специально для вас, Амвросий Отарович.

– Подарок должен быть один, а их много.

– Я не всегда мог приехать к вам, когда мне этого хотелось, – усмехнулся Сиверов, – вот и поднабралось их столько.

– А мне? – подала голос Аня.

– А тебе – вот, – Глеб вытащил из кармана маленькую бархатную коробочку и подал девочке.

Аня открыла футлярчик. Она очень обрадовалась подарку, но одновременно забеспокоилась:

– Ой, какие сережки! А как я их надену? У меня же нет дырочек в ушах.

– Ничего, проколем. Были бы серьги, а дырочки мы тебе сделаем, никаких проблем!

– Что, прямо сейчас?! – Аня в испуге прикрыла уши ладошками.

– Ну конечно же, нет. В Москву вернемся и сходим к косметологу.

– А это больно?

– Да нет. Чуть-чуть придется потерпеть, но зато потом будешь ходить с сережками, как взрослая.

Ирина получила в подарок причудливый серебряный браслет в виде ящерицы. Ирина была несказанно благодарна, но в душе удивилась: «Когда он успел все это купить? И где он все хранил?»

После вручения подарков веселье за столом буквально закипело. Когда на экране включенного телевизора появился циферблат часов, генерал поднялся, наполнил бокалы и, взглянув каждому в глаза, тихо сказал:

– А теперь у нас есть несколько мгновений, чтобы загадать самые сокровенные желания. И пусть они исполнятся в новом году.

Секундная стрелка на экране делала шажок за шажком. Каждый думал о своем. Глеб встретился взглядом с Ириной, и они поняли, что их желания совпадают.

Куранты пробили полночь, бокалы с шампанским сошлись над серединой стола, и в трепетном свете свеч лица собравшихся за столом были прекрасны, как была прекрасна атмосфера в доме, пропитанная любовью и благожелательством.

В эту светлую праздничную ночь не думалось о плохом. И только с заключительным ударом курантов Глеба вновь одолели тревоги.

«До отвращения банально, но я хочу остановить эти прекрасные мгновения, безмятежные и счастливые. Но это невозможно…»

С самой Швейцарии Сиверова не покидало ощущение, что он ввязался в очередную опасную историю и недалек тот день, когда придется срываться с места, оставлять дорогих ему людей и мчаться, мчаться, мчаться в поисках своей смерти или в поисках чужого спасения.

Зная, что интуиция никогда его не обманывает, он все-таки пытался приглушить беспокойство, но оно выползало из глубины души, будоражило его напряженное сознание.

«Только бы сейчас не зазвонил телефон! Только бы он продолжал молчать хотя бы до завтра. А еще лучше, чтобы он молчал еще несколько дней…»

" – О чем это ты так задумался? – услышал Глеб голос генерала.

– Собственно говоря, ни о чем хорошем, – честно покаялся Глеб. Ему не хотелось произносить слово «работа», и он его не произнес. – – Гони, гони от себя всякие мысли. Сейчас праздник, Новый год, а ты опять, наверное…

– Все, все, не буду больше, – Глеб виновато улыбнулся.

– А танцевать мы будем? – спохватилась Аня.

– Обязательно будем! Сейчас мы опробуем подарок.

Амвросий Отарович поднял крышку патефона, взялся за сверкающую никелем ручку, завел пружину. Долго перебирал пластинки, затем выдвинул одну из конверта, прочел надпись, бережно положил пластинку на круг и долго, старательно, боясь повредить поверхность, опускал иглу. Послышался шорох, легкий треск, и только после шума, который напоминал свист ветра в дымоходе, хлынули звуки духового оркестра.

– А вот, Анечка, вальс. Он называется «Сказки Венского леса». И позвольте пригласить вас на танец.

Две фигуры – высокого седого старика и маленькой девчушки – выглядели комично. Но эта комичность была трогательной. У Ирины на глазах выступили слезы умиления.

Глебу тоже нравилась эта сценка. Он с теплой улыбкой смотрел, как неумело вальсирует девочка. Она сбивалась с ритма, то и дело наступала своему кавалеру на ноги, но все равно была очень довольна.

«Ничего, – думал Глеб, – пройдет время, и эта смешная малышка превратится в девушку, а затем станет такой же прекрасной, как и ее мать. Она научится танцевать, научится кружить мужчинам голову…»

Вальс закончился. Старая пластинка зашипела, но продолжала вращаться.

Глеб подошел к патефону и поднял вычурно изогнутую, блестящую шейку звукоснимателя, мягко положил ее на рычажок.

– Давайте дальше танцевать, – попросила Аня. – Только сейчас я хочу, чтобы танцевали большие, а я стану смотреть.

Амвросий Отарович поставил следующую пластинку и, пока она вертелась, шипела, свистела, с галантным поклоном обратился к Ирине:

– Позвольте пригласить прекрасную даму?

Ирина поднялась, подала руку, и они с Амвросием Отаровичем закружились по гостиной. А Анечка подошла к Глебу. Он посадил ее к себе на колени, и они вдвоем стали наблюдать за танцующими.

– Как хорошо танцует мама! – сказала Анечка. – Вот бы мне так научиться!

– Я тебя научу, – пообещал Глеб.

– А ты сам умеешь?

– Конечно, умею, – соврал Глеб. Он наклонил голову и поцеловал девочку в затылок.

– Как самочувствие? – осведомился Амвросий Отарович у партнерши.

– Все в порядке, спасибо.

– Поосторожнее, наверное, надо быть.

– Да, мне доктор сказал, что я должна быть очень внимательна. А самое главное, Амвросий Отарович, я не должна волноваться. Но вы же знаете, что жить с Глебом и не, волноваться – невозможно.

– Знаю, знаю, дорогая. Но что делать, ты сама выбрала такую судьбу. Вы решили, как назвать сына?

– Я хочу, чтобы он носил имя Глеб.

– Прекрасное имя, прекрасное, – медленно покачиваясь в такт музыки, сказал Амвросий Отарович. – Ну, а теперь – к столу. Застолье должно быть всегда в разгаре. И никак иначе!

Старый генерал подвел даму к ее месту и, склонив голову, помог поудобнее устроиться за столом.

Первой устала от веселья Анечка. Она начала клевать носом, тереть крохотными кулачками сонные глаза.

– Что, доченька, спать хочешь? – участливо спросила Ирина.

– Нет, мама, я хочу быть с вами.

– Но у тебя же глаза закрываются!

– А они закроются и опять откроются.

– Что ж, посиди еще немного.

Взрослые стали смотреть телевизор. Аня еще минут пятнадцать с интересом слушала песни, звучащие с экрана, разглядывала популярных, хорошо известных ей артистов, затем склонила голову на плечо.

– Мама, я пойду спать. Вы меня извините… – совсем по-взрослому сказала девочка, выбираясь из-за праздничного стола.

Она взяла шкатулку с куклой, бережно прижала к груди.

Ирина тоже встала.

– Пойдем, дорогая, я тебя уложу.

– А ты посидишь со мной немного, пока я не усну?

– Конечно, посижу.

Ирина и Анечка отправились наверх. А Глеб остался наедине с Амвросием Отаровичем.

Лоркипанидзе убавил звук телевизора, наполнил рюмки своим отменным коньяком и чокнулся с Глебом.

– За тебя, дорогой!

– И за вас тоже!

– У тебя что-то случилось, Глеб? – спросил Амвросий Отарович, отставляя пустую рюмку.

– Пока еще ничего серьезного не произошло. Но я оказался замешан в одной очень неприятной истории, и абсолютно не по своей воле, а так сложились обстоятельства.

– Если хочешь, расскажи. Может быть, старый Лоркипанидзе сможет тебе чем-нибудь помочь?

– Навряд ли, навряд ли…

– Ну ничего, генацвале, утро вечера мудренее.

Глеб решил перевести разговор на другую тему.

– Амвросий Отарович, почему вы не спросите, как мне ваши «Записки»?

– И что скажешь? – мгновенно оживился отставной генерал.

– Хорошо вы пишите. А знаете, что самое любопытное?

– Что же?

– Ваша память.

– В каком смысле, Глеб?

– Вы так все хорошо помните, словно это произошло буквально на днях. А ведь события, которые вы описываете, пятидесятилетней давности!

– Знаешь ли, дорогой мой, когда ты доживешь до моих лет, дай Бог тебе, конечно, дожить до такого преклонного возраста, твоя память тоже изменится. И то, что было вчера, ты будешь помнить смутно и смазанно, а то, что произошло много лет назад, – выпукло и осязаемо, будто это случилось только что… Я вспоминаю огромное количество телефонных номеров, номера машин… Даже номера квитанций и те встают в памяти.

Это удивительная штука, человеческая память! Если бы я захотел, то смог бы написать, сколько и что стоило в тот или иной год в магазинах, из какой ткани был у меня костюм, какой фабрики я носил ботинки.

Глеб озадаченно покрутил головой.

– Да, память – поразительное устройство! Но еще поразительнее в ваших записях то, что остается за деталями, за словами. То, что существует между строк. А там существуют не сами события – их подоплека, глубинная суть…

– Я понял, о чем ты говоришь, Глеб. Но признайся, только честно, не кривя душой: тебе действительно было интересно читать все эти мои измышления-воспоминания?

– Да, действительно интересно. Но понимаете, Амвросий Отарович, я подхожу ко всему с другой точки зрения и воспринимаю все несколько по-иному.

– Я понимаю, понимаю… И в общем-то, по правде говоря, писал я эти записки скорее для себя, нежели для читателя. Мне хотелось разобраться в том, что произошло со мной, с народом, со страной. Но ты не подумай, что в этих мемуарах я хотел оправдать себя, твоего отца, многих наших товарищей. Я даже не считаю, что все случившееся несправедливо, нет, наоборот, всегда с нами случается то, чего мы заслужили. Записки написаны потому, что я не мог молчать. Я не мог больше все это держать в себе и жить с этим. А вот когда написал, то почувствовал, что мне стало легче, меня словно отпустило. Но вместе с тем, когда была поставлена точка, когда я перепечатал последнюю страницу, я понял, что подошел к определенному пределу – к черте, за которой уже ничего не существует, за которой нечего больше приплюсовать к своей жизни, кроме… Короче, Глеб, я понял, что это только в молодые годы слова имеют какой-то смысл и цену. А вот когда приходит старость, то смысл сохраняет одно-единственное слово…

Глеб прервал старика движением руки:

– Я догадываюсь, о каком слове вы говорите, Амвросий Отарович.

– Вот и хорошо, что догадываешься.

Глеб улыбнулся.

– Давайте поговорим о чем-нибудь более светлом.

Старик улыбнулся тоже.

– Кстати, хочу тебе сообщить: я свою московскую квартиру и все, что у меня есть, завещал тебе, Ирине и Анечке, а также ребенку, который у вас родится.

– Амвросий Отарович!..

– Так надо, дорогой. Я не хочу, чтобы все это растащили, пустили по ветру. Я хочу, чтобы в моей квартире жили вы, а не незнакомые случайные люди, чтобы к моим книгам прикасались твои руки, руки Ирины, Анечки, чтобы моими вещами пользовался ты.

– Амвросий Отарович! Вы… Я… У меня просто нет слов! – Глеб поднялся. – Понимаю одно: отказаться не имею права.

– Не надо никаких слов, дорогой. Давай лучше выпьем коньяка, а потом я сварю кофе. У меня есть отменный кофе, привезли его из Заира. Местный сорт.

Кофе очень крепкий и, думаю, тебе он понравится.

– Давайте выпьем за дружбу, Амвросий Отарович!

…Амвросий Отарович вернулся с кухни с ручной кофемолкой.

– Глеб, ты помоложе, вот тебе и работа.

– Будет сделано, Амвросий Отарович.

Глеб принялся вертеть ручку. Внутри мельницы захрустели кофейные зерна.

– Мели, мели, их надо размолоть в пыль. Затем долго варить. Если хочешь, я научу тебя одному хитроумному рецепту – кофе получается таким, что, выпив даже одну чашку, будешь бодрствовать две ночи. Мы с твоим отцом, бывало, так варили.

– Очень интересно, обязательно научите.

Не переставая крутить ручку мельнички, Глеб взглянул на телефонный аппарат – черный, эбонитовый, с массивным неуклюжим диском и тяжелой трубкой на высоких рычажках – старомодный, как и большая часть генеральской утвари.

Амвросий Отарович перехватил взгляд Сиверова.

– Что, позвонить хочешь?

– Нет, сам не хочу. Но меня удивляет и настораживает то, что телефон молчит. Вас никто не поздравил?

– А как он может звонить, – хитро подмигнув Глебу, пробурчал Лоркипанидзе, – я же его отключил.

И тут Глеб почувствовал, как холодная струйка пота побежала у него вдоль позвоночника.

– Отключили?!..

– А что, тебе должны позвонить? Кто-то знает, что ты здесь?

– Да, Амвросий Отарович, должны были позвонить.

– Сейчас включим, включим, дорогой ты мой. Что же ты сразу не сказал? Ты меня, старика, извини, я хотел как лучше.

– Ничего страшного, – бодрым голосом ответил Глеб, медленно вращая ручку мельницы. – Оно и вышло лучше, но уж если секрет открыт…

– Извини.

Амвросий Отарович опустился на колени и вставил штекер в розетку. Затем снял трубку, прижал к уху.

Улыбнулся, заслышав гудок.

– Ну вот, работает. Что же ты меня сразу не предупредил!

– Да ладно, – махнул рукой Глеб, – черт с ним, с этим телефоном. Лучше пойдем варить кофе по вашему рецепту.

– Нет, по тому рецепту, о котором я тебе говорил, варить не будем, иначе ни ты, ни я не уснем.

– Давайте тогда не будем изощряться, сварим обычный.

Они направились на кухню, где начали готовить в большой медной кофеварке густой ароматный кофе.

– Вот теперь, если вы не возражаете, я закурю.

– И я тоже.

Мужчины закурили – степенно, важно, чинно, словно совершали некий ритуал. Они выпускали струйки голубоватого дыма, смотрели на кофе, который вот-вот должен был закипеть на маленьком огне, и без слов понимали друг друга.

Вместе с кофейником, чашечками и пепельницей Сиверов и Лоркипанидзе из кухни вернулись в гостиную, уселись перед камином и, глядя в огонь, смакуя кофе и сигаретный дым, повели неспешную беседу о всяких пустяках – таких, как рецепты приготовления кофе и в чем преимущества египетского светлого табака перед темным бразильским.

Сиверов, сидя в кресле, спиной чувствовал телефонный аппарат и напряженно ожидал, что тот вот-вот подаст голос. Глеб даже представлял этот тревожный настойчивый звонок и представлял очень явственно свое нежелание поднимать тяжелую эбонитовую трубку, чтобы, прижав ее к уху, услышать знакомый голос – голос генерала Потапчука, который вначале поздравит с Новым годом, а потом произнесет несколько, на первый взгляд, незначащих слов, которые заставят Глеба броситься к машине и морозной праздничной ночью мчаться к сияющей миллионами огней Москве – туда, где он, агент Слепой, должен будет получить очередное задание и приступить к его выполнению, каким бы невыполнимым оно ни казалось.

Сиверов знал себя: хочет он того или нет, но, если этот телефонный звонок прозвучит, он непременно снимет трубку.

Глава 12

О чем говорили на палубе парома «Принц Датский»

Олег Мерцалов и человек, передававший ему заказы на убийства, не слышал никто. Да и они сами слышали друг друга с трудом, ведь разговор происходил па верхней палубе, где свирепый ветер уносил слова, едва они успевали прозвучать. Мерцалов кивал, при этом недовольно морщился, хотя на самом деле в душе ликовал.

Уже давно он мечтал о подобном заказе. До этого ему приходилось действовать на территории других государств, а не своей родины.

Вот уж воистину – он любил отчизну, но странною любовью… Такой же странною, как и прочие пристрастия Мерцалова.

* * *

Первого января нового года Олег Мерцалов выходил из вагона СВ скорого поезда Прага – Москва на Белорусском вокзале.

Всю дорогу после того, как поезд пересек границу бывшего Советского Союза и оказался в Беларуси, Мерцалову невыносимо хотелось ступить на засыпанный снегом перрон любой, пусть даже самой маленькой станции. Но поезд мчался и мчался, оставляя позади пустынные платформы, освещенные сиротским светом фонарей. А затем вновь и вновь проваливались в темноту за окнами редкие огоньки деревушек вдоль железнодорожной магистрали.

После Бреста поезд остановился лишь в Минске.

Мерцалов лежал, прикрыв глаза, и вслушивался в звуки города.

«Интересно, а кем бы я был сейчас, если бы не попал тогда в афганский плен? Интересно, кем стали те, кто служил вместе со мной? Наверное, кто-то покинул армию, ударился в бизнес. Кто-то избрал такой же путь, как и я. Только здесь, в России. Дело одно – но плата наверняка разная. И вообще, есть ли разница между моей теперешней жизнью и прошлой? И прежде, и сейчас я убиваю тех, на кого мне укажут. Тогда мне сказали, что афганские крестьяне, взявшие в руки оружие, – враги, и я убивал их. Потом никто из пославших меня на эту войну не посчитал нужным объяснить мне, что это не так. И я уяснил себе другое: каждый человек, взявший в руки оружие ли, власть ли, большие ли деньги, уже одним этим заслужил смерть. И не важно, кто эти люди. Они как свиньи, которых человечество выращивает на убой, хорошо кормит, но за это требует раньше времени расплатиться жизнью. И не важно, кто отдает приказ на их уничтожение».

Поезд тронулся. За окном проплыли привокзальные башни, смолкли голоса людей, снующих по перрону.

И вновь потянулись заснеженные поля – такие пустые, что сердце начинало щемить.

Мерцалов приподнялся на локте и посмотрел в черноту за окном.

«Пейзаж кажется совсем унылым потому, наверное, что сейчас новогодние праздники».

Выйти из поезда Мерцалов решился только в Смоленске – городе, где когда-то жил некоторое время. Но теперь крупный областной центр показался ему убогим захолустьем. И хотя Олег прекрасно знал, что Смоленск больше того же Цюриха, все равно сравнение оказывалось не в пользу русского города. Но это в какой-то мере и успокаивало. Мерцалов боялся, что Россия за те годы, пока его не было здесь, изменилась слишком круто. А это оказалось вздором западной прессы.

Мерцалов увидел все те же бесхозяйственность и запущенность. Лишь только одеждой россияне почти не отличались теперь от жителей западных стран. Но и эта перемена была ему на руку. Значит, на родине он ничем не будет выделяться.

Первым, с кем заговорил Мерцалов, оказался молодой парень в дутой куртке, устроившийся под фонарным столбом и предлагавший пассажирам обменивать белорусские деньги на русские. В руках он держал пухлую пачку денег, перетянутую аптечной резинкой, и заунывно вещал:

– Рубли, доллары, марочки… Марочки, доллары, рубли… Подходите… Быстрые, хорошие деньги.

– Почем продаешь? – поинтересовался Олег.

Валютчик встрепенулся.

– Баксы сдаете? – его лицо приобрело более осмысленное выражение. – Очень выгодный курс…

Мерцалов чуть напрягся. Если меняла сразу определил, что у него есть доллары для продажи, значит, чем-то он себя выдал.

«Может, виноват легкий акцент, который у меня появился, как следствие знания нескольких языков, очень далеких от русского? Или все-таки дело во внешности?»

Мерцалов вынул из кармана паспорт, в который было заложено несколько купюр, и сунул парню бумажку в десять долларов.

– На рубли менять?

– Конечно. Как-никак в Москву еду.

Даже при скупом освещении перрона бросалась в глаза смуглость Мерцалова, чрезмерная для середины зимы. Других клиентов не предвиделось, мало кому требуется менять деньги по грабительскому курсу среди ночи, и поэтому валютчик скуки ради завел разговор:

– В Африке отдыхали?

– Да, на Красном море, – спокойно ответил Мерцалов, принимая тонкую стопочку российских денег.

Прежде чем спрятать в карман, он пересчитал их. Валютчика это задело.

– Мне обманывать смысла нету! – радостно сообщил он. – Стою па одном и том же месте, если кого обману – самому дороже.

– Я же не сказал, что ты меня обманул, – с легким раздражением проговорил Мерцалов, поняв, что и привычки его немного изменились после жизни вдали от родины: рассейскую расточительность сменил трезвый расчет.

– Конечно, считать деньги – это ваше право. Как говорится, считайте деньги не отходя от кассы, но все-таки обидно.

– Не обижайся.

И тут Мерцалов чуть не рассмеялся.

«Раз замечаю за собой, что изменился, значит, дела не так плохи, значит, не все еще потеряно. Я русский и русским остался. Вот только дождаться, пока лоск, наведенный на меня за границей, потускнеет, оботрется, и тогда – хоть в пивную, хоть к бомжам. Никто ни за что не разглядит во мне чужака!»

Приободренный таким выводом, он вошел в купе, улегся на диванчик и уже спокойно продремал остаток пути до самой Москвы.

* * *

Когда Олег Мерцалов ступил на перрон Белорусского вокзала, то ему показалось, будто он никогда и не покидал Москвы. Он тут же включился в бешеный ритм московской жизни.

В родной столице никто ему не оставлял машины на привокзальной площади, да этого и не требовалось: в большом городе, чтобы затеряться, куда удобнее пользоваться общественным транспортом или своими двоими. На машине же оторваться от слежки практически невозможно. А вот задержаться у перекрестка и рвануть потом на желтый свет, перебегая проезжую часть перед готовыми сорваться с места автомобилями – лучшего способа и не придумаешь. Потом пара поворотов, подземный переход – и ищи ветра в поле.

Однако все остальные привычки Мерцалова заказчиками убийства были учтены. Мерцалов вместе с другими пассажирами и встречающими поезд Прага – Москва бодро прошагал перрон, но затем свернул не вправо, к выходу на площадь, а вошел в здание вокзала.

Немного постояв у газетного киоска, он отошел к автоматическим камерам хранения. Чтобы зря не блуждать, высмотрел номер на торце ряда ячеек и шагнул в нужный ему проход. То ли специально, то ли случайно оказалось, что номер его ячейки 666.

«Число Зверя! Дьявола из Апокалипсиса», – усмехнулся Мерцалов, по памяти набирая трехзначный код и букву "Р".

Потянул на себя черную пластмассовую ручку.

Ячейка открылась. В ней стояла все та же спортивная сумка, которую он последний раз держал в руках, опуская в багажник «вольво» неподалеку от отеля со звучным названием «Пещера горного короля».

Олег взвесил сумку в руке, как бы проверяя, все ли там на месте. Открывать ее, даже в одиночестве, без гарантии того, что за ним нет посторонних глаз, Мерцалов не стал.

«Ха, наверняка эта сумка плыла вместе со мной на пароме, только я об этом ничего не знал».

В боковом кармане сумки Мерцалов нащупал плотные книжечки документов. Вытащил паспорт, раскрыл и узнал, что сейчас он не Олег Мерцалов, а Прохоров Виталий Антонович, житель подмосковного Калининграда. Имелся и штамп с пропиской и даже штамп загса, зарегистрировавшего его брак с Прохоровой Анной Ивановной 1960 года рождения. С этими документами можно было чувствовать себя в Москве в полной безопасности.

Еще в том же кармашке обнаружился и конверт с тремя тысячами долларов: половина сотенными купюрами, половина – более мелкими.

«Командировочные», – хмыкнул он, возвращаясь к русской лексике.

Мерцалов уже давно не испытывал волнения, когда ему приходилось забирать сумки с оружием и спецснаряжением в камерах хранения вокзалов. Обычно перед этим производилась проверка с использованием «подсадной утки». Подсылался некий человек, который открывал ячейку, брал сумку и выходил с ней из вокзала.

В это время за ним велось наблюдение. Если же возникало хоть малейшее подозрение на слежку, тут же шел в ход запасной вариант и Мерцалова ставили об этом в известность. Чаще всего использовали какой-нибудь знак – допустим, сделанный мелом на ступеньках.

Действовали следующим образом. Человек останавливался, вроде бы завязать шнурки на ботинках, и мелом писал несколько цифр на вертикальной части ступеньки, чтобы отметки не затерлись сотнями ног. Например, на третьей ступеньке – цифры 2 и 3; это расшифровывалось так: третья ступенька – 300, плюс 23 – 323.

На следующей ступеньке могли стоять еще одна-две цифры, на следующей – еще, и таким образом складывался номер телефона, по которому надо было позвонить. И самое главное, служба слежения, даже засекшая, как делается надпись, не могла поймать человека, которому эти шпаргалки предназначались. Ведь иногда надписи делали на ступеньках, которые можно было рассмотреть из окна идущего трамвая, троллейбуса…

Существовала еще уйма хитроумных способов для передачи информации.

Но на этот раз Мерцаловым вроде бы никто не заинтересовался, и он посчитал, что его появления в России не ждут вовсе. Если, работая на Западе, он предпочитал останавливаться в отелях, то для России избрал совсем другую тактику. Хоть у него и были надежные документы, все равно, очень уж плотный паспортный контроль существовал в российской столице.

Выйдя с тяжелой сумкой на плече из здания вокзала, он огляделся. Возле ряда коммерческих киосков можно было заметить людей, в основном стариков и старушек, державших в руках картонки с надписями:

«Сдается квартира на день», «Сдается квартира на небольшой срок», «Квартира в Центре», «Квартира недалеко от Центра».

«Ни черта тут не поменялось!» – подумал Мерцалов, скользя равнодушным взглядом по лицам людей, промышлявших сдачей своего жилья внаем.

Он выбрал табличку «Сдается квартира совсем близко от Центра». Мерцалов предположил, что имеется в виду район, расположенный в двух-трех станциях от кольцевой линии метрополитена. Табличку держал в руках старичок с орденскими планками – вполне пристойного вида. Олег выделил его из тех многих, кто стоял на привокзальной площади, по одной простой причине: у старичка был немного смущенный вид, словно он чувствовал себя не в своей тарелке. Другие уже пообвыклись и не находили ничего зазорного в том, чтобы зарабатывать подобным образом. Поэтому Олег рассудил, что старик будет покладистым.

Мерцалов шагнул к старичку ветерану с табличкой, выполненной фломастером на гофрированном картоне, и представился:

– Здравствуйте, меня зовут Виталий Антонович.

Старик встревожился, пугливо заозирался, очевидно приняв Мерцалова за представителя охраны порядка.

– Да не пугайтесь, – улыбнулся Мерцалов. – Вы сдаете квартиру?

– Кажется, да…

– На сколько?

– Не дорого.

– Послушайте, вы хорошо себя чувствуете? – вполне серьезно поинтересовался Мерцалов.

– Извините, – забормотал старик, – как-то отвык, когда все по-человечески, – он поспешно стянул перчатку с правой руки. – Вы, как я понимаю, представились, только я прослушал ваше имя-отчество.

– Виталий Антонович, – Мерцалов пожал стариковскую руку. – А вас как звать-величать?

– Сергей Викторович.

– Так на какой срок вы сдаете квартиру?

– Ну вот, – виновато усмехнулся Сергей Викторович, – вы меня спрашивали про срок, а я вам – про цену. Не дорого… Опять чушь несу! Что это за ответ – «не дорого»? Все нынче дорого.

– Это точно, – сказал Мерцалов, хотя и имел представление о московских ценах весьма приблизительное, знал только соотношение рубля и доллара. Но он зато твердо усвоил для себя другое: старики в любой стране, чем бы они ни занимались, всегда не довольны и ценами, и молодежью, и, само собой разумеется, правительством. Вечные темы для того, чтобы завести доверительный разговор.

– Я обычно на день, на два приезжим… Но если вы надолго…

– На неделю, может, на две. Устроит?

– Конечно!

– Вот и отлично.

Старик понял, что клиент довольно выгодный, не нужно будет бегать каждый день на вокзал с дурацкой табличкой для того, чтобы заработать двадцатник – тридцатник.

– Я заплачу за десять дней – так будет лучше. Если придется уехать чуть раньше, думаю, вы на меня в обиде не будете.

– Что вы, я деньги вам верну.

– Потом и решим. Так где ваша квартира?

Сергей Викторович проникся к Мерцалову расположением и доверием почти с первого взгляда. Ну как же, он прямо-таки чувствовал, что этот человек военный, скорее всего, бывший военный. А потому – не бизнесмен-прощелыга и не бандит… Тут ветеран был недалек от истины. Свое занятие Мерцалов никогда не называл бизнесом или преступлением. Это была самая настоящая работа, за которую платили хорошие деньги.

А то, что платят их люди-мерзавцы, Мерцалов не любил вспоминать.

– Я на машине, – сказал Сергей Викторович, и сказал это не без гордости.

– Где ваша квартира?

– На шоссе Энтузиастов.

– Однокомнатная?

– Да.

– Поехали.

Машиной оказались добитые «жигули», которые держались на ходу лишь только благодаря своему владельцу, аккуратному и педантичному. Мерцалов, уже привыкший к хорошим автомобилям, ехал в «жигулях», и ему постоянно казалось, что машина вот-вот развалится.

Всю дорогу Сергей Викторович молчал, нервно поглядывая на приборную доску, на светофоры, на пешеходов, перебегающих улицу в неположенных местах, короче, переживал по полной программе. Но поездка прошла без приключений.

Наконец они остановились неподалеку от кинотеатра «Факел».

– Вон мои окна, – старик поднял руку, указывая на окна на седьмом этаже в старом, еще сталинской постройке доме, внизу которого располагался гастроном.

– Отличное место. Вы могли бы писать на табличке: «Квартира в центре города», – польстил старику Мерцалов, – Правда?

– Истинная правда.

Скрипучий лифт, улепленный изнутри этикетками от жвачек, поднял их на седьмой этаж, и ветеран открыл дверь, пропуская Мерцалова в квартиру, пропахшую застоявшимся табачным дымом.

– Сейчас я проветрю, – он бросился к форточке и рассыпался в извинениях:

– Понимаете, сам я не курю, но вот жильцы…

– Ничего страшного.

– А вы сами? Курите?

– Иногда покуриваю, но здоровье берегу.

Мерцалов остался доволен квартирой: вполне приличная, обставленная очень скромно, но чистенькая, с хорошим паркетом и кафелем на кухне и в ванной. Были телефон и телевизор.

– Мы сейчас у детей живем, а квартиру сдаем, потому что им нужно пай внести в кооператив. Ту квартиру они потом продадут…

Мерцалов кивал, отсчитывая хозяину деньги. Расплачивался он, естественно, долларами.

– Вот вам за десять дней.

А затем, как бы вспомнив, звонко хлопнул себя ладонью по лбу:

– А может, паспорт вам свой дать, чтобы надежнее?

В залог?

Старик замахал руками.

– Да нет, вдруг вас без паспорта милиция в городе остановит, неприятности будут. Сейчас ведь ищут чеченцев, террористов.

– А что, разве я похож на чеченца?

Старик, прищурившись, посмотрел на Мерцалова.

– Загар у вас сильный.

– Это я от природы такой – зимой и летом одним цветом, – Мерцалов достал-таки паспорт и протянул владельцу квартиры, – вы хоть посмотрите, а то мало ли кому сейчас может понадобиться квартира?

Сергей Викторович полистал паспорт. Его удивила прописка нового постояльца.

– В Калининграде в нашем живете?

– Получилась маленькая неприятность, понимаете ли… Поругался с женой, решил дней на десять уехать.

Пусть подумает.

– Что ж, бывает, – старик вернул документ, – Если раньше уехать придется, а меня по телефону не вызвоните, то ключи соседям из квартиры напротив оставьте.

Они люди порядочные.

– Это уж как положено.

– Не забудьте только.

– Я ничего не забываю.

За хозяином квартиры хлопнула дверь.

Теперь Олег Мерцалов мог быть спокоен. Даже если его и разыскивают, то найти будет чрезвычайно трудно.

«Старик ветеран сам не побежит закладывать, ведь я произвел на него неплохое впечатление. А все остальное… Что ж, никто не застрахован от случайностей».

Олег приступил к изучению содержимого спортивной сумки. Ко всему прочему снаряжению добавилась еще разобранная на части снайперская винтовка с несколько тяжеловатым немецким оптическим прицелом.

Имелся и прибор ночного видения. Но пользоваться им Мерцалов не собирался. Он тщательно, деталь за деталью, собирал винтовку. Движения его были неторопливыми, уверенными. Спустя две минуты перед Мерцаловым на столе лежало грозное оружие, с которым он умел управляться лучше многих. Его девизом было: один выстрел – один труп.

И только после этого он достал из сумки самое ценное, что в ней лежало. Ни полученные Мерцаловым «командировочные», ни дорогая винтовка не шли ни в какое сравнение с небольшим голубым конвертиком, в котором находилась распечатка с перечислением мероприятий – встреч, визитов, поездок, – которые предстояли хозяину «Нефтепрома» в ближайшие дни, и указанием даты, времени, места. Мерцалов мог себе представить, какие деньги пришлось выложить за эту ничего не значащую с виду бумажку. В отделе протоколов такие данные не выдаются никому, к ним имеет доступ чрезвычайно ограниченный круг лиц – личная охрана, секретари.

С кем будет встречаться «главный нефтяник» – еще известно, но вот где, когда – это тайна за семью печатями. И не мудрено: такая информация – как минимум две трети успеха покушения. Располагая ею, можно выбрать огневую позицию и предусмотреть пути отхода.

Мерцалов завалился на тахту и держал бумагу на расстоянии вытянутой руки от лица – так, как это делают дальнозоркие люди, хотя зрение у него было стопроцентным. Но он привык делать ежедневную гимнастику для глаз, чтобы не потерять остроты зрения.

«Все это, конечно, хорошо, – рассуждал он, – но многое может измениться. Кое-что, возможно, подбросили сюда специально, чтобы спутать карты на случай утечки информации. О чем-то умолчали…»

Не отрывая взгляда от распечатки, он вытащил из нагрудного кармана маркер. Зачеркнул им все мероприятия, время которых, по мнению Мерцалова, могло быть безболезненно перенесено. Таких оказалось больше половины. Возле некоторых позиций Мерцалов задерживался подолгу. Кончик маркера зависал над листом, готовый вот-вот его коснуться, но так и не опускался на бумагу.

«Идиоты! – ругал Мерцалов заказчиков убийства. – Не могли отработать маршруты передвижения. Или же они уверены, что автомобиль – это надежная защита и его пассажир неуязвим?»

Наконец Олег перегнул лист пополам точно на той строчке, где значилось посещение Большого театра.

«Опера, опера… Несколько необычно… Но как запасной вариант подойдет. Спектакль они ни за что не перенесут. Есть вещи посильнее реальной власти – искусство. Все, на сегодня хватит, – сказал себе Мерцалов. – Должен же я, в конце концов, когда-нибудь отдохнуть? А если еще учесть, что я после стольких лет отсутствия вернулся на родину, то вполне имею право осмотреться и узнать, чем дышит сейчас моя родная Москва».

Мерцалов ощутил сильный голод. Заглядывать в холодильник не было смысла. Шнур со штепселем, вытащенным из розетки, болтался, переброшенный через ручку холодильника.

«Значит, он пуст. Да и с какой стати хозяин станет оставлять мне продукты?»

А заехать по дороге в магазин и купить чего-нибудь, чтобы приготовить самому дома, Мерцалов не догадался. Он с отвращением подумал о баре отеля «Пещера горного короля». Готовили там великолепно, но ему уже опротивело все то, что можно было заказать и съесть на Западе, хотелось чего-нибудь сугубо русского, пусть и не первой свежести, пусть и не самого изысканного.

Он прикрыл глаза, с наслаждением вспоминая вкус селедки с луком, политой подсолнечным маслом, жареной картошки, в которую брошено немного чеснока.

Было около двух дня, когда Мерцалов покинул квартиру и, пройдя мимо остановки трамвая, спустился в метро на станцию «Авиамоторная». Он не смог припомнить, существовала ли она в момент последнего его приезда в Москву или же ее ввели в строй позже. От запаха даже немного кружилась голова. Ни одно метро в мире не пахнет так, как пахнет московское. Назвать этот запах приятным или отвратительным нельзя, это просто специфический запах, который запоминается навсегда, как запахи детства.

Конкретной цели маршрута у Мерцалова не было, он решил поехать наугад в сторону Центра, а там сориентироваться.

Вскоре приехал поезд и унес Мерцалова в темноту тоннеля. Покачиваясь в вагоне, он левой рукой держался за поручень, а в правой сжимал газету, одну за другой проглатывая новости, экзотические для той Москвы, которую он знал. Взрывали банкиров, убивали политиков, предлагали купить вещи, о которых раньше приходилось только мечтать. К тому же большинство цен проставлялось в долларах.

Когда Мерцалов дочитал полосу, за окном вагона мелькнула освещенная станция, объявили «Марксистскую».

«Топонимика Советской власти», – мысленно улыбнулся Мерцалов и, повинуясь какому-то ностальгическому чувству, вышел на перрон.

Олег поднимался на чуть подергивающемся эскалаторе, и временами ему начинало казаться, что наклонный тоннель, по которому движется бесконечная лента, уходит вверх вертикально, а он лежит на спине, словно распростерся на дне гигантского колодца.

Но это ощущение исчезло сразу же, лишь он ступил на плиты пола в вестибюле станции, и забылось, когда он вышел на улицу. Раньше он знал бы, куда податься поесть. Обычно он обедал в «Праге» или шел в «Валдай», если в первой было много народу. Но теперь Москва изменилась, открылось множество новых ресторанов. В одних ему не нравились интерьеры, скопированные со среднеевропейских, в других цены выглядели неподъемными. Конечно, у Мерцалова хватило бы денег пообедать где угодно, но ему хотелось вернуться в то не отличавшееся богатством прошлое, из которого он выпал.

Глава 13

Мерцалов шел по улице, разглядывая вывески, засматриваясь на витрины. Новая Москва ему определенно не нравилась. Она еще не дошла по насыщенности всеобщим богатством до уровня западных столиц, но уже возомнила о себе бог весть что.

«Ресторан „У Константина“» – прочел Мерцалов довольно скромную вывеску и толкнул ладонью металлическую, облитую белым пластиком дверь. Та мягко поддалась, и он попал в полутемное фойе. За перегородкой скучал гардеробщик, бравого вида мужчина лет сорока-пятидесяти.

«Ну вот, – отметил Мерцалов, – и здесь сидит отставной военный. Такая же участь была уготована и мне. С моими знаниями, с моим опытом принимать пальто у разжиревших жуликов и ждать, пока они, расщедрившись, положат тебе в ладонь доллар-другой. Наверняка этот мужик раньше был полковником, для майора он имеет слишком холеное лицо».

И Мерцалов ощутил приятное злорадство, охватившее его душу, когда бывший военный с поклоном принял от него пальто и шляпу, а затем расплылся в подобострастной улыбке при виде того, как Мерцалов вытаскивает из портмоне деньги – те самые, которые получил от, разговорчивого валютчика в Смоленске.

– Держи, отец, – буркнул Мерцалов, хотя по возрасту в сыновья гардеробщику никак не годился.

Но люди после тридцати словно попадают в разные измерения, в каждом из которых время течет по-своему. Одни стремительно стареют, обзаводятся сединой, отращивают животы, другие же, такие, как Мерцалов, будто консервируются. Лишь только глаза выдают их, да кожа рук становится жестче и грубее.

В зале ресторана, обставленного без показной роскоши, было довольно уютно. Повсюду зеленели искусственные деревья в кадках, столики были отгорожены один от другого невысокими стеночками. Заведение, похоже, большой популярностью не пользовалось. Посетителей в это время сидело в нем мало. Из шестнадцати столиков, имеющихся в зале, занятыми оказалось всего лишь шесть. Да и то три из них были сдвинуты вместе, и за ними расположилась довольно неприятная компания – то ли грузины, то ли армяне – короче, лица кавказской национальности, наверняка уже давно обитающие в Москве. Они, отчаянно жестикулируя, громко, в полный голос, разговаривали, почти кричали, то и дело из бурного потока иноязычной речи вырывался разухабистый русский мат, и можно было подумать, что кавказцы ссорятся. Но едва ли, скорее всего, они вели деловой разговор. Языка, на котором они беседовали, Мерцалов не знал.

Распорядителя в зале не наблюдалось.

Мерцалов сел там, где ему понравилось – возле самого окна, – и стал смотреть сквозь полупрозрачную тюлевую занавеску на улицу. Он все еще находил для себя новые впечатления, и теперь его очередным открытием было то, что московские женщины за время его отсутствия стали куда привлекательнее, чем раньше.

То ли косметика сделала свое дело, то ли новые фирменные шмотки, а может, это дыхание свободы придает людям красоту.

Мерцалов перехватил взглядом официанта, идущего по залу.

«Ну вот я и дома, – с иронией поздравил себя Мерцалов, – смотрю на халдея, а он ноль внимания. Хоть бы кивнул, сказал бы, что подождите минутку, сейчас обслужу клиентов… Да если даже деньги не в состоянии изменить бывших моих соотечественников, значит, их уже ничто не изменит. Здесь можно жить».

На обратном пути официант все-таки удосужился сделать несколько шагов в сторону и положил на стол Мерцалову меню в толстой фирменной кожаной папке.

Меню на двух страницах, довольно скромное. Большую часть в нем занимало перечисление тех продуктов, которые можно найти в каждом коммерческом киоске даже в самой глухой провинции. Всякие батончики, сомнительных сортов сигареты, шоколад, жевательная резинка. Экзотические названия Мерцалова не интересовали вовсе.

Пробежав глазами названия холодных закусок, он облизнулся: «Есть-таки! Вот она – сельдь с луком. Теперь присмотрим себе первое блюдо».

Свой выбор Мерцалов остановил на борще, при этом, правда, подумал: «Наверняка свекла окажется консервированной. Но для начала сойдет. Это потом я сделаюсь более разборчивым, а пока дело даже не во вкусе, а в самих названиях: „Сельдь с луком“, „Борщ“, „Щи“… А вот шницель в панировочных сухарях и моя любимая жареная картошка с консервированным зеленым горошком».

Картина оказалась бы завершенной, если бы Мерцалов заказал еще и компот из сухофруктов. Но этого «яства» советских времен в ресторане «У Константина» уже не водилось. Пришлось довольствоваться кофе, минеральной водой и ста пятьюдесятью граммами водки.

Официант принял заказ и удалился на кухню. Мерцалов огляделся.

Как и всякий профессионал, он смотрел на окружающий мир в своем особом ракурсе. Автомеханик не видит на улице просто машины – он замечает, какая из них побывала в ремонте, где новая покраска, а где еще заводская. Гаишник, даже возвращаясь со службы, невольно отмечает все нарушения правил дорожного движения. Мерцалов же не мог видеть перед собой просто зал ресторана. Он непроизвольно оценивал помещение с точки зрения удобства совершить покушение и обеспечить себе безопасный отход.

«Дверь у них со стороны улицы одна, – рассуждал Мерцалов, – значит, продукты с этой стороны они не подвозят и наверняка существует другой вход, черный, для персонала и грузчиков – тот, через который сюда вносят ящики с продуктами и напитками. Зальчик небольшой, значит, кухня еще меньше. Если нужно исчезнуть, больших проблем с этим не возникнет. Достаточно воспользоваться выходом на кухню – и проблема решена сама собой».

Официант поставил перед Мерцаловым заветную сельдь с луком, обильно политую подсолнечным маслом – не рафинированным, не безвкусным, а чуть мутноватым, отчетливо пахнущим подсолнечными семечками. И Мерцалов взялся за еду. Он отламывал небольшие кусочки черного хлеба, корка которого была усыпана шариками кориандра, и макал этот хлеб в чуть солоноватый, пахнущий рыбой рассол, смешанный с растительным маслом.

Давно он уже не испытывал такого удовольствия, особенно если учесть, что впереди его ждало свидание с жареным картофелем, шницелем и консервированным зеленым горошком. Мерцалова уже не раздражал мат, доносящийся от столика, занятого кавказцами, наоборот, он согревал душу. И если раньше Олег брезгливо кривился, заслышав русскую нецензурщину на улицах Рима или Лондона, то теперь она звучала для него вполне естественно.

«Да, – подумал Мерцалов, – слышать мат здесь, в России, это то же самое, что наблюдать жизнь хищных зверей в естественных условиях их обитания. Что на Западе понимают в свободе? – он усмехнулся. – Свобода – это возможность расслабиться, чего они не умеют делать напрочь», – и он с удвоенной энергией набросился на жирную атлантическую сельдь, из которой на кухне удалили далеко не все кости.

В этот момент дверь ресторанчика отворилась, и в нее вошел неприметный мужчина, крепко сложенный, с внимательным цепким взглядом. Он приехал на скромных «жигулях», которые, правда, были не его собственностью, а казенными. В кармане у него лежало удостоверение ФСБ на имя капитана Сергачева. Начиная с десяти часов утра капитан наведывался в небольшие московские ресторанчики, кафе. Такое задание получил не только он, а еще семь сотрудников управления, возглавляемого генералом Потапчуком. Каждому из них была выдана фотография Мерцалова и установка: наемного убийцу не задерживать, при его обнаружении тут же сообщить руководству и начинать слежку.

Капитана Сергачева уже мутило от выпитого за это время кофе. Нужно же было что-то заказывать, приходя в ресторан или в кафе. В первых двух заведениях капитан Сергачев с аппетитом позавтракал, не забывая прихватывать счета для оплаты их бухгалтерией, но потом, ощутив тяжесть в животе, переключился исключительно на кофе. Повсюду он делал вид, что у него с кем-то назначена встреча. Сидя за столиком, то и дело поглядывал на часы, сокрушенно качал головой. А потом доставал из кармана трубку радиотелефона, набирал свой домашний номер, заведомо зная, что ему никто не ответит, и бросал в трубку пару многозначительных фраз. После чего быстро расплачивался и уезжал, но недалеко, до следующего квартала, где вновь заходил в ресторан и заказывал чашечку ненавистного ему теперь черного кофе и пол-литровую бутылочку минералки.

На ресторан «У Константина» капитан особых надежд не возлагал. Это заведение не славилось ни хорошей репутацией, ни хорошей кухней, и более-менее сведущие в Москве люди обходили его стороной. Но в обязанности Сергачева входило посещать все заведения, расположенные в обведенных красным фломастером квадратах на карте. Вся центральная часть Москвы и прилегающие к ней районы были поделены заместителем генерала Потапчука между оперативными сотрудниками управления.

Капитан Сергачев скинул пальто на руки гардеробщику и машинально провел ладонью по борту пиджака, чтобы убедиться, на месте ли пистолет. Затем шагнул в зал, сразу же обратив внимание на компанию кавказцев.

Мерцалов сидел к нему спиной – так, что сразу узнать его капитан Сергачев не мог. Да и выглядел он теперь немного иначе, чем на фотографии, сделанной полгода тому назад. Осмотревшись, капитан ФСБ шагнул вперед – ему не терпелось взглянуть в лицо широкоплечему мужчине, сидевшему перед тарелкой, в которой дымился жареный картофель и лежал большой, как подошва ботинка, шницель, обжаренный в сухарях.

Мерцалов настолько расслабился, что даже не обернулся, чтобы посмотреть на вошедшего, хотя и услышал шаги. Он был уверен, что ничего ему не угрожает.

Пройдя в самый конец зала, капитан Сергачев уселся за пустой столик и положил перед собой сложенную в узкую полоску газету. Скользнул взглядом по лицу посетителя, отрезающего от шницеля кусочек за кусочком.

Сергачев за время своей службы в ФСБ научился разбираться в лицах. Его не могли ввести в заблуждение ни строщенные усы, ни накладная борода, ни очки, ни измененная прическа. Он научился, глядя на человека, отбрасывать эти детали и замечать только лицо – форму носа, разрез глаз, линию рта – то, что изменить невозможно.

Сердце Сергачева забилось учащенно.

"Не может быть! – подумал он. – Такой удачи не бывает! Не волнуйся, сосредоточься, посмотри на него еще раз, только уже не так внимательно, улучи момент, когда он посмотрит в тарелку, и подними глаза, не поворачивая головы. Ты же знаешь, бывает много людей с одинаковыми чертами лица, может, тебе показалось?

Семь раз отмерь!"

Теперь Сергачеву было сподручнее смотреть на Мерцалова: подошел официант и встал как раз на линии, соединяющей их столики. Сергачев то и дело поднимал глаза от меню, переспрашивая названия блюд, лишь бы только подольше смотреть. Он заказал полный комплект того, что можно назвать обедом, – салат, суп, второе и чашку кофе.

– Все? – спросил официант.

– Да. И счет, пожалуйста, принесите сразу. Я спешу. Оплачу, и не будем зависеть друг от друга.

– Будет сделано.

– И побыстрее.

Официант подхватил меню, прямо-таки вырвав его из рук растерявшегося капитана – тот-то рассчитывал еще им попользоваться, чтобы не так явно разглядывать Мерцалова. Пришлось вооружиться газетой, которую капитан прочел уже, наверное, раза три. Другую он покупать не стал: новости везде одинаковые, а всякие бредовые сенсации в бульварной прессе его не интересовали.

«Все-таки это он», – решил Сергачев, откладывая газету в сторону и прикидывая, как ему сейчас следует поступить.

Вынимать радиотелефон прямо здесь, в зале ресторана, было небезопасно. Мерцалов, если судить по ориентировке, выданной генералом Потапчуком, очень осторожен и наблюдателен, знает, что за ним может быть установлена слежка.

"Вот если бы в ресторане было побольше народа…

А то я заметен, как плевок на лысине, – подумал капитан Сергачев, вновь прикасаясь к борту пиджака и незаметно расстегивая пуговицу, чтобы в случае чего было удобнее выхватить оружие. – Точно он! Загар у него не такой, как после отдыха. Это уже и не загар, а скорее цвет кожи. Наверняка этот тип жарился на солнце не пару недель, а несколько лет. Выгоревшие волосы… – капитан Сергачев заставил себя отвести взгляд от Мерцалова и занялся изучением конфигурации пятен на скатерти. – Лучше всего поступить сейчас так, – рассудил он, – выхожу в туалет, оттуда связываюсь по радиотелефону с управлением и снова возвращаюсь в зал. Вряд ли Мерцалов будет сидеть здесь долго. Кажется, он никого не ждет, а просто зашел пообедать.

Все-таки варит котелок у Потапчука, если он принял решение направить людей по ресторанам. Мужики не любят готовить и, если у них есть деньги, предпочитают ходить в ресторан. Вот тут-то ты, Мерцалов, и попался. На мелочи, на ерунде".

Сейчас Мерцалов ел без прежнего аппетита. Во-первых, насытился, а во-вторых, не понравился ему новый посетитель. Посидев здесь совсем немного, он уже разобрался в обстановке.

"Случайные люди здесь оказываются очень редко, – понял он. – По всей видимости, здесь что-то вроде диспетчерской кавказской группировки. Значит, этот парень не из завсегдатаев. Он несколько раз посмотрел на меня, в то время как других почти не удостоил вниманием. Конечно, это еще ни о чем не говорит. Возможно, пришел переодетый мент, которому дали задание разузнать, что творится в ресторане, и этим объясняется его повышенное внимание ко мне – все-таки свежий человек. Но выправка у него не ментовская, это уж точно.

Бери повыше – спецслужба. А чернозадые, расположившиеся за тремя сдвинутыми столиками, птицы не такого уж высокого полета, чтобы ими занимались спецслужбы. Наверняка дальше мелкооптовой контрабанды сигаретами и спиртным они не идут, может, девочками по мелочи приторговывают… Но и портить себе обед тоже не хочется. Доем, поднимусь и пойду.

Посмотрим, что он предпримет. Если и впрямь фээсбэшник – двинется за мной или попытается связаться с начальством по рации. Не переживай и не спеши, возможно, ты ошибаешься".

Мерцалов допил кофе и с показной непринужденностью закурил.

«Значит, у меня в распоряжении есть минут пять, – подумал капитан Сергачев. – По-моему, он ничего не заподозрил и вряд ли поднимется раньше, чем выкурит сигарету».

Оставив на столе сложенную газету, он поднялся из-за стола и вышел из зала. Туалет располагался рядом с гардеробом. И тут Сергачеву не повезло: отставник, работавший в гардеробе, очень не ко времени решил воспользоваться унитазом. И капитан, примостившись в узком облицованном кафелем проходе, не рисковал доставать телефон, в то время как за дверцей кабикки пыхтел от натуги гардеробщик. Капитан не собирался вести секретный разговор государственной важности, пока не останется в туалете один…

«Отлично, самое время», – решил Мерцалов, лишь только капитан исчез из зала.

Олег подозвал официанта, быстро расплатился и торопливо пошел к гардеробу.

«Черт, куда же подевался этот гардеробщик?» – Мерцалов несколько раз постучал номерком по стойке, затем перегнулся через нее и заглянул за простенок.

Там, на небольшом ободранном журнальном столике, лежала кипа газет, придавленная сверху очками в массивной оправе с толстыми стеклами.

«Значит, не далеко ушел, – подумал Мерцалов. – Дождусь его. Самое главное – успеть заметить выражение лица этого не то мента, не то фээсбэшника, когда он увидит, что я собрался уходить. Рванет за мной или останется здесь? Дождусь его появления».

Взгляд наемного убийцы стал ленивым, но внутренне Мерцалов собрался и даже расстегнул пиджак, чтобы можно было быстро выхватить висевший под мышкой в желтой кожаной кобуре тяжелый армейский пистолет, заряженный бронебойными пулями. Он прислушивался к каждому звуку, доносившемуся из туалета, жалея о том, что не заглянул туда раньше. Ему было жизненно необходимо знать, сколько там кабинок – одна или две – и находится ли там кто-то еще, кроме незнакомца.

Но и даром терять времени Мерцалов не стал. Он продолжал изучать обстановку. И сделал приятное и полезное открытие. Дверь в противоположной стене гардероба, которую он заприметил раньше, сейчас была приотворена, и выяснилось, что она ведет не в какую-нибудь глухую подсобку, как он предположил первоначально, а в длинный коридор с парой дверей.

«Наверное, кабинет директора и бухгалтерия».

В конце коридора виднелось окно, выходившее во двор.

Мерцалов еще несколько раз нервно ударил пластиковым номерком по стойке гардероба. Он не видел, что в этот момент неподалеку от входа в ресторан остановился светло-голубой «рафик» с занавесками на окнах.

А если бы и увидел, то рассмотреть, кто сидит внутри, было бы невозможно. Занавески не просто висели на окнах – они надежно прикрывали от посторонних глаз салон микроавтобуса.

К ресторану «У Константина» прибыло шесть омоновцев в полной экипировке: короткие автоматы без прикладов, бронежилеты, на поясах наручники и дубинки – не гладкие, как у милиции, а шипованные, с металлическими стержнями внутри литой резины.

ОМОН действовал по испытанной, уже не раз проверенной схеме, разработанной специально для борьбы с преступными группировками. Эти бойцы прибыли из Твери, в то время как группа московских омоновцев направилась в Тверь, чтобы провести аналогичную операцию. Так сводилась к минимуму возможная утечка информации.

Операция была разработана достаточно грамотно.

Во всяком случае, кавказцы, которых собирался захватить ОМОН, ни о чем не подозревали и продолжали свое совещание в ресторане.

– Все готовы? – спросил лейтенант, кладя руку на рычаг открывания двери.

– Да, – послышались глухие голоса.

Лейтенант отодвинул занавеску, отделявшую салон от места водителя, глянул на окна ресторана сквозь лобовое стекло микроавтобуса. Отсюда можно было рассмотреть, что делается в зале.

Лейтенант усмехнулся:

– Отлично, ребята, они здесь. Вы двое, – он указал на двух рослых бойцов, сидевших поближе к двери, – перекрываете выход на кухню. Первым делом обыскиваем клиентов. Потом забираем с собой и везем на базу. Всем все ясно?

Не дожидаясь ответа, он распахнул дверь и выпрыгнул на засыпанный снегом асфальт. На то, чтобы преодолеть двадцать метров, отделявших «рафик» от двери ресторана, омоновцам потребовалось несколько секунд. Растолкав прохожих на тротуаре, они ворвались в ресторан.

– Стоять! Не двигаться! – гаркнул сержант-омоновец, направляя ствол автомата прямо на Мерцалова.

Двое бойцов остались возле гардероба, остальные вбежали в зал. Тут же послышались шум, крики. Кавказцы сопротивляться не стали. Лейтенант с еще одним бойцом старательно обыскивали темноволосых мужчин, выстроившихся лицом к стене с поднятыми над головой руками. Лейтенант листал паспорта, а сержант разряжал найденное оружие – три газовых пистолета.

«Черт, – подумал Мерцалов, – угораздило же меня попасть на чужую свадьбу!»

Возможно, все и обошлось бы, но Мерцалова подвел смуглый цвет лица – омоновцы заподозрили в нем кавказца.

– Лицом к стене! – скомандовал сержант, поводя стволом автомата.

– Ребята, я здесь ни при чем, посмотрите документы, – миролюбиво проговорил Мерцалов, лихорадочно думая, как выкрутиться.

– Лицом к стене! – бесцветным голосом повторил сержант, и его рука легла на дубинку.

Мерцалов медленно, как бы нехотя, повернулся, встал лицом к зеркалу.

– Руки положи на стену!

Мерцалов выполнил и это приказание.

Капитан Сергачев, потерявший терпение и уже было доставший трубку радиотелефона, вновь спрятал ее, лишь только заслышал переполох в ресторане.

«Черт, что там такое?!» – он переложил пистолет в карман пиджака, осторожна открыл дверь и выглянул наружу.

Первое, что он увидел, так это ствол нацеленного на него автомата. Оружие казалось не настоящим, а игрушечным – таким огромным был омоновец, державший его.

– Кто там еще? – омоновец толкнул дверь ногой и оттеснил Сергачева. Рванул на себя дверь кабинки, за которой сидел гардеробщик.

Сержант ОМОНа и Мерцалов на какое-то время остались один на один. Омоновец опустил автомат и только собирался обыскать Мерцалова, как тот резко присел и, повернувшись к сержанту лицом, выхватил из-под мышки пистолет. Мерцалов никогда не тянул время, прежде чем сделать выстрел. Он поступил так же и на этот раз. Бронебойная пуля, как картонку, прошила бронежилет.

Сержант взмахнул руками и рухнул на пол. Мерцалов перепрыгнул через стойку гардероба, схватил пальто. В этот момент, отталкивая один другого, из туалета вырвались омоновец и капитан Сергачев. Мерцалов хладнокровно выстрелил – дважды.