/ Language: Русский / Genre:detective / Series: Инструктор

Инструктор спецназа ГРУ

Андрей Воронин


Воронин Андрей

Инструктор спецназа ГРУ

Глава 1

Приземистая и обтекаемая, созданная для скоростных шоссе и гладкого, как стекло, асфальта, больше похожая на новейший образчик западной военно-воздушной техники, чем на автомобиль среднего класса, темно-вишневая «мазда» на пыльных улицах этого заштатного городишки бросалась в глаза сильнее, чем бронетранспортер или даже танк. Поэтому четверо молодых, спортивного вида парней, составлявшие экипаж; этой сверкающей иноземной роскошью ракеты, единогласно приняли решение припарковаться в глухом переулке позади кинотеатра, называвшегося не то «Победа», не то «Москва». Водитель приткнул машину вплотную за «москвичом», и остался за рулем, а трое его попутчиков молча вышли из машины и, по-прежнему не говоря ни слова, дружно зашагали по направлению к центральной площади городка.

Собственно, говорить было не о чем — все нужные слова были сказаны давным-давно, а лишние разговоры не приветствовались. Водитель извлек из кармана своего дорогого пиджака пачку «Мальборо лайт» и, прикурив от никелированной «Зиппо», расслабленно откинулся на спинку сиденья, скользя равнодушным взглядом по непрезентабельному заднему фасаду кинотеатра и бревенчатым обиталищам аборигенов. На всякий случай он проверил, легко ли выходит из наплечной кобуры безотказная «беретта», а затем развернул газету и сделал вид, что полностью поглощен чтением, успевая в то же время фиксировать и четверых замызганных аборигенов дошкольного возраста, зачарованно уставившихся на невиданную диковинку с безопасного расстояния; и с диким треском пропылившего мимо мотоциклиста в танковом шлеме (из коляски мотоцикла буйно выпирали какие-то туго набитые мешки, и еще один мешок был привязан к заднему сиденью); и совершенно граблеподобного мужичонку в засаленном кургузом пиджаке и не менее засаленной кепке, который сжимал в скрюченных коричневых пальцах поллитровку какой-то яблочной дряни с явным и недвусмысленным намерением прикончить ее, несмотря на сравнительно ранний час… Все эти персонажи оставили человека за рулем новенькой «мазды» абсолютно равнодушным. Он не испытывал к ним никаких чувств даже презрения. Для него они были существами низшего порядка.

Он вдавил окурок в пепельницу, продолжая скользить холодным взглядом по убогим окрестностям, что не мешало ему с удовольствием дспоминать предыдущий вечер, проведенный в теплой компании себе подобных.

— На месте, — сказал один из троих пассажиров «мазды», кивком указывая на сиротливо приткнувшиеся у обочины зеленые «жигули» с залепленными грязью номерами. На сером от пыли борту какой-то доморощенный юморист с большим старанием вывел: «ТАНКИ ГРЯЗИ НЕ БОЯТСЯ!»

— Куда ж он денется с подводной лодки! — хохотнул второй.

— Не нравится мне это, — сказал третий, обводя взглядом площадь. — Куда он, в самом деле, девался-то? Лысый где?

Теперь начали осматриваться все трое.

— Да вон он, Лысый, — заметил, наконец, один и широко осклабился, блеснув золотой коронкой в правом углу рта. — Явился — не запылился.

Тот, кого называли Лысым, издали помахивая рукой, появился на выщербленных ступеньках, которые вели в полуподвальное помещение. Над этой норой была укреплена полинявшая от дождей и солнца вывеска, которая сообщала, что в полуподвале расположено одно из тех местечек, куда аборигены приходят на водопой, а именно — пивной бар «Парус». Из ближайшей подворотни так разило аммиаком, что запах чувствовался даже на противоположном конце площади, не оставляя ни малейшего сомнения в том, где завсегдатаи «Паруса» избавляются от излишков потребленной влаги.

— Там он, — сообщил Лысый подходя, — в пивнухе. Притомился, надо думать.

— Странно, — сказал тот, что казался постарше, задумчиво трогая интеллигентного вида бородку, обрамлявшую его худое лицо с мелкими лисьими чертами. — До Москвы еще триста верст с гаком, а он — в пивнуху. Он вроде торопился. Тебе это не странно, Лысый?

— Отстань, Серый, — ощерился тот. — Чего ты привязался, как мент: странно не странно, торопился — не торопился… Я почем знаю, странно или не странно. Мое дело телячье, вы меня высадили, сказали: следи. Я и следил. Вон он, фраер ваш, в пивняке сидит, чего тебе еще?

— Я тебе, козел, не Серый, а Сергей Анатольевич, — рассеянно заметил старший, продолжая задумчиво теребить бородку. — Зачем же ему, гаду, в пивнуху приспичило? Может, у него там стрелка?

— Очень даже может быть, — поддакнул фиксатый. — Рандеву, так сказать. Скинет, чего он там везет, и — гуляй, Вася. А что он, кстати, везет-то?

— А хрен его знает, — с досадой сказал старший. — У них ведь в простоте ни слова, все тайны. Ну да, наше дело маленькое. Работу сделаем, а там хоть трава не расти. Лысый и Митяй, ну-ка, гляньте, один он там?

— Чего там глядеть, — сказал Лысый. — Мужик с ним какой-то. На «опеле» приехал — вон на том, серебристом.

— Точно, стрелка! — воскликнул фиксатый Митяй.

— Не ори, урод, — одернул его Серый, — всех лохов распугаешь. Стрелка, не стрелка — не нашего ума дело. Обслужим клиента и сваливаем, а дальше пусть большие головы думают. Заслонов, ты сумку не потерял?

Бывший студент физмата, прозванный Заслоновым за недюжинный талант в обращении со взрывчатыми веществами и великое хитроумие во всем, что касалось всевозможных мелких диверсий, спокойно похлопал ладонью по висевшей у него на боку спортивной сумке. Лысый и Митяй при этом заметно вздрогнули. Лысый сделал неопределенное движение всем корпусом — не то побежать собрался, не то вообще плашмя рухнуть на светло-серый пыльный асфальт, который не ремонтировали со времен Николая Кровавого. Движение это не ускользнуло от внимания Заслонова, но он промолчал и лишь усмехнулся презрительно, отвернувшись в сторону: Лысого он не любил за природную тупость и приверженность культу грубой физической силы, избытком которой сам Заслонов похвастаться не мог.

Еще в бытность свою «рядовым необученным», едва начав стаптывать первую пару корявых кирзовых говнодавов в забытом богом и людьми заволжском гарнизоне, он усвоил незатейливую, как и весь солдатский (а впрочем, и не солдатский тоже) фольклор, истину: студентов в армии не любят. Компания же, в которую привели его природная лень и некоторые дорогостоящие привычки, в интеллектуальном смысле мало чем отличалась от казарменной братии. Впрочем, в который раз повторил себе Заслонов, деньги не пахнут, а пока ты умеешь что-то, чего не умеют эти гориллы, ты всегда будешь на голову выше их.

И он снова хлопнул ладонью по сумке, на этот раз гораздо сильнее.

— Ты забрал, — не выдержал Лысый, — я в шоке. Иди к этому козлу в пивняк и хлопай там, пока не обгадишься.

— Всегда со мной, — бодро сказал Заслонов Серому, не удостоив Лысого вниманием. — Можно приступать?

— Лысый в пивняк, Митяй на входе, я остаюсь здесь, — распорядился Серый. Погнали!

Трое молодцов пересекли площадь. Лысый спустился в благоухающие недра пив-бара. Митяй остался наверху — привалился широким задом к ограждавшим спуск в полуподвал перилам и с индифферентным видом покуривал, кося одним глазом вниз, на дверь бара, а другим — на Заслонова, который уже подошел к зеленым «жигулям» и с самым деловитым и непринужденным выражением лица взламывал дверцу со стороны водителя.

Как и следовало ожидать, замка хватило секунд на пятнадцать-двадцать, после чего Заслонов как ни в чем не бывало открыл дверцу. Наблюдавший за ним с другого конца площади Серый напрягся в ожидании воя и улюлюканья, но сигнализации в машине не было — опять же, как и следовало ожидать.

А Заслонов уже вовсю шуровал под капотом, действуя с деловитой обстоятельностью, которая, как он неоднократно убеждался, в ста случаях из ста давала гарантию успеха и экономила время гораздо лучше любой суеты и спешки.

Вся операция заняла не более двух минут. Заслонов спокойно опустил капот, захлопнул и запер дверцу и неторопливо направился через площадь к скамейке, на которой сидел Серый. Тот дал знак Митяю. Митяй ленивым жестом отшвырнул недокуренную сигарету и, оторвав зад от перил, вразвалочку спустился по выщербленным бетонным ступенькам в благоухающую полутьму, где Лысый, давясь от отвращения, цедил сквозь зубы воняющее грязной тряпкой пиво, ухитряясь одновременно наблюдать и за клиентом, и за входом. Заметив Митяя, он брякнул недопитую кружку на прилавок и направился к выходу, окинув прощальным взглядом красноглазого бедолагу, который все вертел в руках грязный бокал и, похоже, так ни разу к нему и не приложился. Что ж, подумал Лысый, его вполне можно понять.

Еще через три минуты вишневая «мазда», сверкнув лакированным боком, неторопливо проехала через площадь и скрылась за поворотом.

Некоторое время спустя из бара вышел человек. Сильно сутулясь, он поднялся по ступенькам и на секунду приостановился, чтобы прикурить сигарету. Вид у него был помятый и затрапезный, а покрасневшие глаза с воспаленными веками свидетельствовали не то о длительном запое, не то о не менее длительном недосыпании. Со второго раза попав, зажигалкой в задний карман светлых вельветовых брюк, он неторопливо зашагал к припаркованным у обочины зеленым «жигулям», на ходу глубоко затягиваясь и выпуская дым через ноздри.

Подойдя к машине, он долго шарил по карманам в поисках ключей, досадливо морщась и зажав сигарету в уголке рта. Дым разъедал ему глаза, и от этого человек морщился еще сильнее, так что со стороны могло показаться, будто он готов заплакать. Наконец ключи нашлись. Почему-то они оказались в бумажнике. Человек с некоторым недоумением пожал плечами и отпер дверцу.

Опустившись на водительское сиденье, он какое-то время сидел, безвольно уронив руки вдоль тела и прикидывая, не вздремнуть ли ему часок-другой прямо здесь, за рулем. Безумное напряжение последних суток постепенно покидало его, стекая вдоль опущенных рук, и вскоре внутри не осталось ничего, кроме огромной серой усталости. Он сделал все что мог и заслужил право на отдых. Теперь все зависело от этого быстроглазого молодого капитана да еще, пожалуй, от Господа Бога, или от Фортуны, или кто там еще заведует людскими судьбами.

Он поймал себя на том, что уже начинает дремать, даже не захлопнув дверцу и выставив одну ногу на проезжую часть. Энергично встряхнувшись, как вылезшая из воды собака, он втянул забытую ногу в кабину и сильно хлопнул дверцей: замок в последнее время что-то стал барахлить, как, впрочем, и все остальное. Изогнувшись, он запустил руку за спину и, вытащив из-за пояса пистолет, затолкал его в набитый промасленной ветошью, отвертками и прочим хламом бардачок.

«Все-таки надо ехать, — решил он — Выспаться можно и дома».

Ключи опять куда-то запропастились, и он некоторое время бессмысленно шарил по карманам и по сиденью вокруг себя, пока взгляд его совершенно случайно не упал на приборную доску. Конечно же, ключи были там, где им и полагалось находиться, — ключ зажигания торчал в замке, а остальные мирно покачивались на колечке вместе с брелком.

— Трах-тарарах, — сказал он без всякого выражения и повернул ключ.

Это и в самом деле был трах-тарарах.

Когда пожарникам удалось сбить пламя, а местные омоновцы в наспех вкривь и вкось напяленных бронежилетах оттеснили, наконец, толпу любопытных аборигенов всевозможных возрастов и степеней алкогольной прострации и выставили некое подобие оцепления, сохраняя при этом полусонное выражение лиц, а вдалеке раздался приближающийся вой сирены, знаменующий прибытие органов следствия, из волнующейся массы заинтересованных наблюдателей пятясь, спиной вперед выбрался человек лет тридцати пяти, одетый в выцветшие голубые джинсы, белые кроссовки и светло-серую спортивную куртку. Очень медленно, старательно сдерживая дрожь в руках, он закурил сигарету и, бросив последний взгляд на сплошную стену окаменевших от любопытства спин, неторопливо зашагал к припаркованному поодаль серебристому «опелю» самого непрезентабельного вида.

Никто не обратил внимание на то, как ржавый «опель» отчалил от бровки тротуара и, бренча железом на выбоинах, постепенно наращивая скорость, покатил прочь из города. Даже роскошная вишневая «мазда» выпуска позапрошлого года, медленно проплывшая через площадь, осталась не замеченной всеми, не считая, конечно, двух-трех малолеток, не сумевших пробиться в первые ряды зрителей и потому от нечего делать глазевших по сторонам.

— Грамотно, — сказал Заслонову Серый, когда автомобиль, миновав скопище любопытных, выехал с площади. — Полагаю, государи мои, — обратился он уже ко всем, — что помимо обещанной суммы нам причитается небольшая премия.

Не прошло, однако, и часа, как ему представилась великолепная возможность убедиться в необоснованности такого предположения. Голос в телефонной трубке резал, как битое стекло.

Поначалу все шло как положено. Голос, хозяина которого Серый никогда не видел, да, откровенно говоря, и не стремился увидеть, был вполне благожелателен до того самого момента, как Серый сообщил ему, что интересующий того человек, к сожалению, погиб во время взрыва, — какие-то подонки, сказал Серый, подложили бомбу в его автомобиль. Вот тут-то и прорезались в голосе те самые режущие нотки, от которых по спине у Серого пробежала волна озноба.

— То есть он выходил из машины? — спросил голос.

— Ясно даже и ежу, — не теряя присутствия духа, ответил Серый. — Как бы он иначе мог подорваться?

— Так, — сказали на том конце провода и надолго замолчали. — Ну вот что, дружок, — послышалось после паузы, — быстренько скажи мне, да не вздумай что-нибудь напутать: долго его не было?

— Минут пятнадцать.

— И ты об этом так спокойно говоришь? Куда он заходил?

— В пивнуху. Есть там такая, «Парус» называется…

— Дальше, дальше, труп. С кем он разговаривал?

Серому не понравилось то, как его назвал голос. Несмотря на отсутствие личных контактов, он был прекрасно осведомлен о том, что обладатель этого переменчивого голоса слов на ветер не бросает. Удачно выполненный заказ оборачивался несколько неожиданной и весьма неприятной стороной. Поэтому Серый, до боли сжав зубы, чтобы не дрожал голос, предпринял осторожную попытку перейти в контратаку.

— Послушайте, — начал он, — ведь такого уговора у нас не было. Работа сделана, а за остальное мы не в ответе. Надо было, в конце концов, предупреждать…

— Давай, давай, сынок, поучи меня, что я должен делать и чего не должен… Да ты понимаешь, сучий потрох, что ты натворил?! Ты меня убил, зарезали в землю закопал. Только я ведь тебя и из-под земли достану, учти. Если то, что этот жмурик вез, попадет не в те руки, много голов полетит, и твоя — первая. Ну, что скажешь?

Серый облизал пересохшие губы и попытался что-то сказать, но из горла вырвался только какой-то хриплый писк.

— Попробуй еще раз, — посоветовал голос.

Серый скрипнул зубами и, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, выдавил в трубку:

— «Опель»… «опель-аскона», серебристый… Ржавый весь, долбаный-передолбаный. Мужик в светлой куртке, в джинсах… брюнет, что ли, или шатен… Если кто-то и взял, то он, точно.

— Номер машины? — быстро спросил голос.

Серый напрягся и, припомнив, продиктовал номер.

— Ладно, щенок, — сказали ему, — отсрочку ты заработал. Но только отсрочку! Если что-то не получится, если этот подонок прорвется… ну, в общем, ты об этом узнаешь одним из первых.

— Да пошел ты, — с тихим отчаянием сказал Серый в короткие гудки отбоя. Руки тряслись так, что повесить трубку на рычаг удалось лишь с третьей попытки. После этого он долго стоял в будке таксофона, прислонившись лбом к грязному стеклу, борясь с подкатывающим к горлу тошнотворным животным ужасом и проклиная тот день, когда, польстившись на высокий гонорар, впутался в чужую игру по неизвестным правилам, а скорей всего — и без правил…

Он не заметил, как к будке подошел Лысый. Без церемоний потянув на себя неподатливую дверь, он всунул в образовавшуюся щель плешивую башку и спросил:

— Ну ты чего, Серый? Сколько тебя ждать-то?

— Да пошел ты в ж…, козел!!! — заорал Серый так, что разом запершило в горле, и, оттолкнув с дороги опешившего подельника, опрометью бросился вон из будки.

Грунтовка была узкая и, по всем приметам, малоезженая — лес вплотную подступал к двум неглубоким, уже начавшим затягиваться худосочной травой колеям, в которых было полно прошлогодней сосновой хвои и растопыривших серые чешуйки мертвых шишек. Неподалеку от того места, где проселок упирался в четырехполосное шоссе, сосновый бор сменялся непролазной мешаниной лиственного молодняка берез, осин, чахлого малинника и высокой, по колено, серебристо-зеленой травы, надежно скрывавшей догнивающие на корню трухлявые лапти невостребованных боровиков и россыпи невесть откуда взявшихся ржавых консервных банок. Дорогу перегораживал сбитый из ошкуренных сосновых жердей шлагбаум, украшенный помятым и облупившимся жестяным кругом, на некогда красной поверхности которого с трудом угадывался белый прямоугольник запретительного «кирпича». Тянувшаяся параллельно шоссе заросшая канава, по дну которой лениво текла черная от торфяной взвеси вода, встречаясь с грунтовкой, ныряла в забитый лесным мусором кульверт, почти совершенно скрытый от глаз свисающими прядями травы.

За канавой кусты становились ниже, постепенно сходя на нет, словно душный зной раскаленного асфальта и сизый туман выхлопных газов высасывали из них жизненные силы. На желтой каменистой обочине, немного правее того места, где грунтовка обессиленно выползала на шоссе, белел километровый столбик, увенчанный синей табличкой, утверждавшей, что от этого всеми забытого места до Москвы всего сто восемь километров. На противоположной стороне дороги пейзаж оживлял большой фанерный щит с аляповатым рисунком и надписью «БЕРЕГИТЕ ЛЕС ОТ ПОЖАРА!». Чуть ниже этого пламенного призыва чья-то преступная рука вывела углем: «Палагушин петух».

Два человека, полдня изнывавшие от зноя и безделья в раскаленной кабине милицейского «уазика», скрытого кустами обочины в двух шагах от шлагбаума, успели изучить надпись вдоль и поперек. Обе передние дверцы автомобиля были распахнуты настежь, но это почти не помогало, и двое в милицейской форме истекали потом, с растущим раздражением ощущая, какими скользкими и липкими становятся их тела, и с надеждой поглядывая на тень которая тянулась и все никак не могла дотянуться до них с противоположной стороны дороги.

Сидевший справа от водителя человек в форме лейтенанта ГАИ, изогнувшись, извлек из кармана галифе смятый носовой платок и, невнятно помянув чью-то мать, вытер взмокшее лицо. Дремавший за баранкой водитель встрепенулся.

— Чего? — спросил он, протирая заплывшие глаза.

— Ничего, — недовольно поводя длинным хрящеватым носом, ответил лейтенант. — Разит, говорю, от тебя, как от козла.

— Так ведь не от меня одного, — миролюбиво ответил водитель и, перегнувшись через спинку сиденья, извлек откуда-то початую бутылку водки. — Во, — сказал он, протягивая бутылку лейтенанту. — Дезодорант «Олд Спайс» — только для настоящих мужчин.

— Мужчина… Ты и так уже за рулем спишь. Смотри, упустим клиента — мало не покажется.

— Обижаешь, Петрович, — протянул водитель. — Ведь не ради пьянки окаянной, а токмо здоровья для…

Лейтенант с деланной неохотой принял бутылку и, высоко запрокинув голову, сделал несколько больших глотков. Лоб его моментально покрылся испариной, глаза заслезились.

— Теплая… с-сука, — сдавленно пробормотал он, утирая глаза рукавом и передавая бутылку сержанту.

— Занюхай, Петрович, занюхай, — сказал сержант, принимая бутылку и вкладывая в слепо шарящую руку сухую горбушку. Лейтенант поднес горбушку к носу и несколько раз с силой шумно втянул воздух. Взгляд его прояснился, и он зашарил по карманам, ища сигареты. По кабине поплыл пронзительно-острый запах свежего водочного перегара.

— Ну, за успех гнилого дела, — сказал сержант, раскрутил бутылку и в три огромных глотка осушил ее до дна. — И вправду, теплая, — констатировал он, переведя дыхание. — Надо будет в Думу написать: почему, мол, в ментовских «луноходах» холодильников нету? Через этот недосмотр народ терпит великие лишения… Пускай бы приняли закон, все равно им там делать нехрена… Даешь портативный холодильник в каждую ПМГ!

— Ага, — саркастически подхватил лейтенант, — и по резиновой Зине каждому сержанту.

— Я — за, причем всеми четырьмя конечностями, — заявил сержант, примериваясь зашвырнуть бутылку в кусты.

Лейтенант перехватил его руку и отобрал бутылку.

— Баран ты, Степанов, — сказал он, тщательно обтирая бутылку носовым платком, — обезьяна в погонах. Учишь вас, учишь… Ты бы уж прямо пошел и на щите расписался: тут, мол, был Степанов по мокрому делу, и тоже петух… И писал бы потом в Думу из зоны: даешь, блин, каждому пидору по мешку гондонов…

— Да пошел ты… — обиделся Степанов. — Тоже мне, вождь и учитель нарисовался — хрен сотрешь. Эксперт-криминалист…

— Ты, Леша, не бухти, — примирительно сказал лейтенант, самолично отправляя начисто вытертую бутылку под ближайший куст. — Нам за это дело хорошие бабки обещаны, и я из-за всякой лабуды на киче припухать не намерен… да и тебе не советую. Тем более, что долго мы с тобой там не протянем — сам ведь знаешь, как эти дела делаются. Так что соберись, дружок, это тебе не на посту трешки стрелять. С МУРом шутки плохи, а с хозяином — и того хуже.

— Ладно, не лечи, — вздохнул Степанов, — считай, что осознал.

Некоторое время они молчали, дымя сигаретами и равнодушно провожая глазами со свистом проносившиеся мимо машины. Потом Степанов беспокойно завозился и, цепляясь автоматом, полез наружу.

— Ты куда? — спросил лейтенант.

— Отлить надо, — сказал Степанов. — Давление на клапан превышает критическую отметку. Аида, я угощаю!

— Что эк, — хохотнул лейтенант, — на халяву можно и отлить.

Треща кустами, они продрались через подлесок и встали рядышком на краю канавы, одинаковым движением задвинув за спину свои короткоствольные автоматы. Обоих слегка покачивало: жара и водка делали свое дело. Правда, жара уже спала: дело шло к вечеру, и солнце наконец провалилось в тартарары где-то за лесом, вплотную подступавшим к шоссе с запада.

— Сделал дело — гуляй смело, — глубокомысленно изрек лейтенант, сплевывая окурок в канаву и застегивая галифе.

— Чего-то мне, Петрович, не по себе, — возясь с пуговицами, признался Степанов. — Трясет меня чего-то. Это ведь и в самом деле — не трешки стрелять.

Лейтенант круто развернулся и пристально посмотрел на напарника. Выглядел тот и впрямь неважнецки, даже губы побелели. «Вот сука, — подумал лейтенант, только этого и не хватало. Ты еще заплачь, гнида». Вслух, однако, он произнес совсем другое.

— Баксы, Леша, — проникновенно сказал он, — баксы. Знаешь, сколько за эти деньги тебе надо на посту корячиться? Ты посчитай на досуге, подумай. И о том еще подумай, падла, — зашипел он вдруг, схватив сержанта за портупею и притянув его к себе вплотную, — что с тобой будет, если вздумаешь на попятную. Я тебя сам схороню, в этой самой трубе, — кивнул он в сторону смутно белевшего сквозь траву края кульверта, — вместе с клиентом схороню, понял?!

Напоследок крепко встряхнув ни с того ни с сего раскисшего сержанта, лейтенант отпустил портупею и, не оглядываясь, напролом двинулся к машине, слыша, как Степанов тяжело вздыхает и трещит ветками позади. Он хотел было остановиться и сказать сержанту что-то еще, но тут в машине пронзительно запищал зуммер. В три прыжка добежав до автомобиля, лейтенант вскочил в кабину и сорвал с подставки трубку радиотелефона.

— Шестой на связи, — успел бодро отрапортовать он, прежде чем до него дошло, что зуммер продолжает пищать.

— Твою мать, — с чувством сказал лейтенант и, не глядя швырнув трубку на сиденье, схватил лежавший на приборном щитке сотовый телефон. Некоторое время он молча слушал, сузившимися глазами глядя в сторону видневшегося сквозь занавес березовых ветвей шоссе. — Вас понял, — сказал он наконец. — Приступаю.

В открытой дверце со стороны водителя вопросительно маячило лицо сержанта Степанова, похожее в сгустившихся сумерках на бледную луну.

— Все, Леша, — сказал этому лицу лейтенант, — понеслась. Через десять минут он будет здесь.

Перегнувшись назад, он достал с заднего сиденья фуражку и полосатый жезл с подсветкой.

— Заводи, — скомандовал он, и патрульная машина, взревев изношенным двигателем, выкатилась из кустов и замерла на обочине шоссе.

Двенадцатилетний «опель-аскона» явно просился на свалку. Сквозь покрывавшую мятые крылья серебристую краску явственно проступали пятна ржавчины, передний бампер бессильно отвисал книзу, как слюнявая губа идиота, а изъеденный коррозией низ кузова напоминал причудливую бахрому. В правом верхнем углу лобового стекла красовался большой «паук», и во время движения вся эта конструкция натужно скрипела и дребезжала, грозя вот-вот развалиться и остаться посреди шоссе грудой ржавого, ни на что более не годного железа. Это самоходное некротическое явление неизменно вызывало у всех встречных и поперечных улыбки, в которых были и жалость, и презрение. Иногда на него показывали пальцем.

Тем не менее, двигатель этой развалюхи урчал ровно и мощно, и повороты она брала, не снижая скорости. Процесс разложения явно не пошел дальше кузова. Человек, сидевший за рулем серебристого «опеля», был прекрасно осведомлен о возможностях своего автомобиля и потому лишь кривовато усмехнулся, заметив повисший на хвосте джип. Поначалу он решил, что позади просто очередной любитель легких побед на шоссе, какой-нибудь бритоголовый недоумок, решивший покрасоваться перед новой девкой. Если это был «хвост», то вел он себя до неприличия нахально, просто лез в глаза своей наваренной на передний бампер хромированной рамой, на которой красовались аж шесть дополнительных противотуманных фар. Эти фары неотступно маячили в зеркале заднего вида, то приближаясь, то вновь отставая — недалеко, впрочем.

Водитель «опеля» снова улыбнулся, в который уже раз припомнив незабвенного Ремарка. Как же звали тот автомобиль в «Трех товарищах» — Карл? Вроде бы да. А может быть, и нет. Надо же, забыл! Он честно попытался припомнить вылетевшее из памяти имя и обескураженно покрутил головой, снова поймав себя на том, что постепенно, совершенно незаметно для себя забывает многое из того, что когда-то составляло, казалось, самую сущность его натуры.

— Ремарка надобно перечитать, — вслух сказал он, зная, что наверняка не дойдут до этого руки.

Между тем болтавшийся позади джип не отставал, несмотря на то, что «опель» задал весьма высокий темп гонки. Это было подозрительно, тем более, что в один из моментов, когда джип приблизился едва ли не на расстояние вытянутой руки, водитель «опеля» разглядел сквозь тонированное лобовое стекло двоих сидевших в кабине мужчин в солнцезащитных очках. И что характерно, никаких крашеных телок!

— Паду ли я, стрелой пронзенный, иль мимо просвистит она? — спросил он у зеркала заднего вида и вдавил педаль акселератора в покрытый потертым резиновым ковриком пол кабины. Форсированный двигатель бархатно взревел, принявшись с удвоенным аппетитом пить дорогой бензин, и утыканная дурацкими противотуманными фарами хромированная рама начала быстро уменьшаться в размерах.

Водитель «опеля» пошарил в бардачке и, наугад выбрав кассету, не глядя сунул ее в щель магнитолы. Грохот рок-н-ролла заглушил скрип и дребезжание дышащего на ладан кузова. Хромированная рама далеко позади сверкала бликами заходящего солнца и вскоре совершенно пропала из виду. Хвост, если это был он, безнадежно отстал.

— Гут, матка, — одобрительно сказал водитель своему автомобилю.

Он был даже отчасти благодарен тем двоим в джипе — сами того не ведая, они помогли ему проснуться. Сказывалось безумное напряжение нескольких последних дней, и на протяжении примерно двухсот километров он клевал носом, то и дело отключаясь от действительности, то забегая мыслями вперед, то возвращаясь назад, в полутемный, провонявший несвежим пивом и лежалой селедкой полуподвал, где за покрытыми липким светлым пластиком столиками гомонили, утоляя жажду, засаленные гуманоиды и где внешне совершенно неотличимый от них курьер с красными от недосыпания глазами передал ему безобидный с виду квадратик черной пластмассы компьютерную дискету, сказав при этом:

— Учти, капитан, штуковина эта похлеще динамита, и покуда она с тобой, считай, что у тебя в кармане граната без чеки. Зазеваешься — мокрого места от тебя не останется.

— Зевать не обучены, — ответил он тогда, небрежным жестом убирая дискету во внутренний карман спортивной куртки, — доставим в лучшем виде, будь спок.

— Желаю удачи, — все так же серьезно сказал курьер и, не прощаясь, поднялся и зашагал к выходу, сильно сутулясь и на ходу выковыривая из мятой пачки сигарету…

А через две минуты снаружи громыхнуло, и в пивной посыпались стекла. Галдящая толпа возбужденных гуманоидов вынесла его наверх как раз вовремя, чтобы успеть во всех подробностях разглядеть заворачивающийся чудовищным штопором столб багрово-черного дымного пламени…

Тряхнув головой, он постарался отогнать это воспоминание. Строго говоря, подумал он, чего-нибудь в этом роде и следовало ожидать. Невозможно даже представить, чтобы эта мразь сдалась без боя. Как же! Столько нахапано, наворовано, а главное — власть, власть!..

Он вздохнул. Сама смерть курьера не слишком выбила его из колеи — он прошел весь путь от Кабула до Грозного и навидался всякого, постепенно приучив себя не отворачиваться при виде чужой агонии. Тем более, что позволить себе малейшего проявления слабости он сейчас просто не мог — это было равносильно самоубийству, о чем красноречиво свидетельствовала незавидная судьба незнакомого курьера.

…Сила, думал он. Какую же огромную силу они набрали, сволочи! Огромную, безжалостную, тупую. И реакция у них — будь здоров! Малейший укол, ничтожный раздражитель — а зверь уже развернулся и — клыками… К черту, к черту!

Не об этом сейчас надо думать, а о том, как живым добраться до Москвы всего-то километров двести! — и передать то, что надежно спрятано в тайнике под сиденьем…

— Ты не обязан, — говорил ему генерал, тяжело облокотившись о гранитный парапет и глядя, как струится внизу Москва-река. — Это моя война, а я больше не твой командир. Риск большой, а орденов, сам понимаешь, не предвидится.

— Какие уж тут ордена, — неловко усмехнулся он, уже зная, что не сможет отказать этому человеку, какова бы ни была его просьба. — За участие в гражданской войне ордена не полагаются, — процитировал он своего собеседника, не принявшего когда-то звезду Героя России за чеченскую кампанию.

Тот улыбнулся некрасивым, чересчур большим ртом и привычным жестом поправил фуражку.

— Да, капитан, — сказал он, — смотри-ка, до чего дожили… Значит, не жалко отпуска?

— Не жалко, товарищ генерал.

— Тогда слушай. Дело это для тебя, армейского разведчика, в общем-то, плевое. Всего-то и надо, что встретить курьера и доставить посылочку мне. К тебе обращаюсь потому, что посылочке этой цены нету, заднее большой кровью плачено. Коротко говоря, кое-кто на самом верху толкнул чеченам партию оружия — само собой, не бесплатно, и думал, стервец, что все концы в воду спрятал, ан кончик-то и отыскался! Тут большие деньги замешаны, говорю тебе сразу, и не могу я это дело кому попало доверять. ФСБ, КГБ — все одно дерьмо, только вывеска другая. Не верю я им, капитан.

— По-моему, товарищ генерал, они давно уже сами себе не верят.

— Да, брат, это ты точно… Жена-то есть у тебя?

— Да как-то не собрался… То некогда, то недосуг — сами знаете, как оно бывает.

— Уже легче, — вздохнул генерал. — Запомни адрес и пароль…

Мотор успокаивающе, монотонно урчал, километровые столбы неслись навстречу — 182, 181, 180… Близился вечер, и над дорогой толклась мошкара, собираясь в прозрачные подвижные облачка, разбивалась о треснувшее лобовое стекло, налипала на решетку радиатора. Капитан армейской разведки Алехин поморщился, представив, каково ему завтра будет отдирать все это хозяйство. И ведь до утра присохнет зубами не оторвешь…

«Опель», не снижая скорости, проскочил пересечение со второстепенной дорогой. Мелькнул пыльный проселок, кажущиеся с большого расстояния белоснежными стены каких-то коровников или свинарников — в этих тонкостях коренной москвич Алехин разбирался слабо. С проселка вдруг вылетели и увязались следом двое мотоциклистов — сплошь в черной запыленной коже, лиц не разглядеть за глухими непрозрачными забралами шлемов… рокеры, в общем. Хотя нет, вспомнил Алехин, рокеры — это из древней истории, что-то времен Очакова и покоренья Крыма. Теперь это зовется как-то по-другому — байкеры, что ли? Под одним из этих чернокожаных кентавров ревел, надрываясь, весьма ухоженный, изукрашенный, но вполне тривиальный «урал», зато другой, похоже, являлся счастливым обладателем самого настоящего «харлея». Алехину ни к селу ни к городу вспомнилось, что кто-то когда-то говорил ему, будто у «харлея» заднее колесо закреплено в вилке жестко, безо всяких амортизаторов и прочих нежностей — такие, мол, в ихней Америке дороги, что амортизаторы просто не нужны. Его так и подмывало выяснить, правда это или нет, и в другой ситуации он, несомненно, так бы и поступил, но сейчас эта затея представлялась ему чересчур рискованной.

Алехин присмотрелся к мотоциклистам повнимательнее. «А ведь тяжеловаты ребятки для тинейджеров, — решил он, — не та стать. Да и что им делать здесь, в двух сотнях верст от Москвы? Ох, ведут они меня, ох, ведут!.. Хотя, с другой стороны, чем мы хуже Америки? А там некоторые и в сорок знать ничего не хотят, кроме своего мотоцикла да каски с рогами. А что до расстояния, так ведь для дурной собаки сто верст — не крюк…»

Он немного снизил скорость, внутренне готовясь к самому худшему: сейчас, вот сейчас тот, что на «харлее», а может, и другой, а может, и оба разом достанут из-под своих курток пистолеты и надо будет, как тогда, в Чечне…

Мотоциклисты промчались мимо, ни разу не оглянувшись. У того, что ехал на «Урале», поперек спины красовалась сделанная по трафарету надпись- «FUCK YOU.» «Н-да. В другое время и при прочих равных условиях я бы тебе показал фак…» Словно надписи было мало, романтик шоссейных дорог сунул руку за спину и показал Алехину кулак с отставленным средним пальцем. Козел. Впрочем, это все-таки лучше, чем пистолет.

Алехин дал байкерам скрыться из виду и только после этого прибавил скорость. Встреча оставила неприятный осадок, и, сколько он ни укорял себя за мнительность, в глубине души Алехин не сомневался в том, что поступил правильно. Интуиция что-то такое нашептывала, да и непохоже было, чтобы ему так вот, запросто позволили въехать в Москву с этой бомбой под сиденьем.

В сгущающихся сумерках, как призраки, мелькали белые километровые столбы. «А вдоль дороги мертвые с косами стоят, — вспомнил он, включая фары. — И тишина».

139. 138. 135. Неужели все-таки пронесет?

На сто тридцатом километре, прямо под столбиком, стояли, сцепившись рогами, давешние мотоциклы. Немного поодаль Алехин заметил тлеющие оранжевые огоньки сигарет. Когда ржавый «опель» на удивление тихо прошуршал мимо, один из мотоциклистов вынул из нагрудного кармана своей кожанки сотовый телефон и нажал кнопку вызова. Ему ответили не сразу, а когда ответили, он заговорил не терпящим возражений тоном:

— Шестой, ты? Объект только что проехал сто тридцатый километр. Скорость приличная, так что минут через десять наверняка будет у вас. Действуйте, как договорились, только пусть сначала отдаст посылку — хозяин хочет лично убедиться. Действуйте.

— Ну так как, Саня, — обернулся он ко второму мотоциклисту, убирая телефон в карман, — как по-твоему: жив рок-н-ролл или уже помер?

— Еще маленько жив, — осклабился тот, проверяя, легко ли выходит из кобуры пистолет со спиленным номером, — но вскорости непременно помрет. Как по мне, так туда ему и дорога.

— Даже странно слышать такие твои речи, — сказал его товарищ. — Ты на себя-то посмотри! Ведь вылитый рокер!

— Чего-то там у меня на спине написано, не прочтешь ли? — предложил веселый Саня, и они, отсмеявшись, закурили еще по одной — на посошок. Они едва успели докурить до половины, когда серебристый «опель» достиг сто восьмого километра.

Фары выхватили из темноты квадратную корму патрульной машины с забранным решеткой окошком. Стоп-сигналы «лунохода» кроваво сверкнули отраженным светом. Шагнувший на дорогу гаишник в белой портупее повелительно взмахнул светящимся жезлом, приказывая остановиться. Повинуясь устоявшейся привычке, за годы успевшей превратиться в условный рефлекс, Алехин принял к обочине и остановился, но подумал, что, возможно, делает он это зря. Однако дебелый детина в сержантских погонах с короткоствольным автоматом под мышкой уже обнаружился прямо перед капотом, заслоняясь ладонью от режущего света фар. Другая его рука лежала на автомате. Алехин выключил фары.

Второй гаишник, небрежно заткнув свой жезл за голенище, неторопливо приблизился сзади. Этот, как успел заметить Алехин, был в чине лейтенанта. В позах и поведении обоих гаишников было что-то странное. Алехин пригляделся повнимательнее. «Да они же пьяные, — понял он вдруг. — Не „под газом“ и не „вдетые“, а именно пьяные. Вот те на. Только этого не хватало».

Алехин медленно, с неохотой стал вылезать из машины навстречу нетвердо ступающему лейтенанту, но тот вдруг ускорил шаг и на ходу, уже беря автомат наизготовку, крикнул:

— Сидеть, падаль!

Внезапно оказавшийся рядом сержант грубо толкнул Алехина в плечо, силой усаживая на место, и сунул в лицо воронкообразный раструб, которым заканчивался ствол автомата.

— Ключи!

Скрипнув зубами, Алехин заглушил двигатель и отдал сержанту ключ зажигания. «Глупо-то как, господи, — думал он, — до чего же глупо…» На какую-то долю секунды он представил, как хватает ствол автомата, резко дергает его в сторону и на себя, а потом этот пьяный боров и опомниться не успеет, как будет вверх ногами валяться в кювете… Но нет, сидя в машине, много не навоюешь низко, тесно, неудобно, да и второй уже был рядом.

Сержант уступил начальству место и снова переместился к капоту, продолжая держать Алехина на мушке и время от времени коротко сотрясаясь всем телом похоже, его мучила икота.

Лейтенант наклонился к дверце, обдав Алехина волной густого перегара. В лицо ударил слепящий свет мощного фонаря.

— Гля, Степанов, — сказал лейтенант, не поворачивая, впрочем, головы к напар-нику — опять они там, в управлении, нае…лись. Это ж русский!

— Это еще посмотреть надо, какой он русский, — мрачно отозвался Степанов и громко икнул.

— В чем дело, лейтенант? — сухо спросил Алехин, стараясь подавить начавшую шевелиться где-то в глубине души надежду, что все это — не более чем досадная ошибка.

— Виноват, — сказал лейтенант. — Инспектор ГАИ лейтенант Дробов. Предъявите документы.

— Пожалуйста, — Алехин вложил в протянутую руку документы. — В чем, собственно, дело?

— Так, — протянул гаишник, светя фонариком в раскрытый военный билет Алехина и игнорируя поставленный им вопрос. — Капитан Алехин, армейская разведка… Слыхал, Степанов? Капитан армейской разведки! Вот тебе и чечен.

Развели бардак, козлы, сидят там ж… своими, из головы террористов выдумывают. Машина ваша? — спросил он у Алехина.

— Техпаспорт у вас в руках.

— Ах, ну да, конечно… Так, «опель-аскона»… цвет… ага… номер… так, владелец… ага. Все в порядке.

— Я могу ехать? — спросил Алехин, пряча документы в карман. — Видите ли, я тороплюсь…

— Да как вам сказать, — неопределенно протянул гаишник, почему-то опять направляя фонарь прямо Алехину в глаза. — С одной стороны — ну, явная же ошибка, но вот с другой… Боюсь, нам придется вас задержать до выяснения некоторых обстоятельств.

— Ну вот что, лейтенант, — сказал Алехин самым сварливым тоном, на какой был способен, — или вы немедленно объяснитесь, или я буду вынужден подать официальную жалобу. Будьте уверены, этот цирк вам даром не пройдет.

— А вы меня не пугайте, — оскорбился гаишник, — я, между прочим, на службе. Наша служба и опасна, и трудна — слыхали? Тут вот какая закавыка, товарищ капитан. Дали нам ориентировочку на вашу машину: едет, мол, в Москву гастролер из Чечни. В метро решил покататься, кино, там, посмотреть… ну, вы понимаете. Мало нам было урагана, так теперь еще этот лидер чернож…й.

— Бред какой-то, — сказал Алехин. — Я что, по-вашему, похож на чеченца?

— Да ну, какой вы чеченец. Однако ж на этих гадов кто только не работает, а документики при нынешнем уровне техники, сами понимаете… Так что придется прокатиться. Пересядьте на заднее сиденье.

Подкрепив свои слова повелительным движением автоматного ствола, гаишник, хоть и был заметно пьян, предусмотрительно сделал два шага назад и навел автомат прямо в живот выходящему из машины Алехину, которому все уже было предельно ясно. Капитан прекрасно понимал, что угодил в ловушку, как безмозглый кролик, и жив до сих пор только потому, что им нужна не столько его жизнь, сколько дискета.

— Стоять, — скомандовал лейтенант. — Лицом к машине, руки на кабину, ноги шире плеч! Степанов, обыскать!

Подошедший Степанов двумя ударами тяжелого сапога раздвинул пошире расставленные ноги Алехина.

— Не жмись, не жмись, чего ты, как целка, — почти добродушно приговаривал сержант, деловито и вполне профессионально обыскивая капитана с головы до ног. Пустой, — слегка обескураженно доложил он, закончив обыск.

— Пустой так пустой, — миролюбиво сказал лейтенант. — В машину! Степанов, за руль!

Серебристый «опель» задним ходом обогнул стоявшую с потушенными огнями ПМГ. Степанов с хрустом и скрежетом переключил передачу, и автомобиль, свернув с шоссе, скатился на грунтовку. Перед самым шлагбаумом машина, судорожно дернувшись, заглохла. Степанов выключил фары.

— Никак не привыкну к этим долбаным иномаркам, — сообщил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Ну вот, — сказал лейтенант, — здесь нам будет уютно. Такие дела, капитан. Непременно нужно, чтобы ты нам посылочку отдал. Я уж не знаю, что ты там такое везешь, да и знать, поверь, не хочу, а только отдашь посылочку — расстанемся друзьями, не отдашь — не обессудь. Место тут глухое, ни одна падла не найдет. Так какой будет твой положительный ответ?

— С кем-то вы меня, ребята, спутали, — сказал Алехин, — и путаница эта вам еще ой как икнется.

Сидевший за рулем Степанов вдруг, не сдержавшись, громко икнул.

— Вот-вот, — сказал Алехин.

— В героя, значит, решил поиграть? — процедил лейтенант с излишним драматизмом, который присущ пьяным людям. В иной ситуации это, пожалуй, прозвучало бы смешно. — Давай поиграем. Выходи из машины, гондон!

Степанов уже стоял у дверцы с наведенным автоматом. Алехин медлил, взявшись руками за раму распахнутой дверцы, пока сидевший рядом лейтенант не ткнул его в поясницу твердым стволом автомата. Тогда он неторопливо полез наружу.

Степанов икнул, содрогнувшись всем телом. В следующее мгновение он обнаружил себя лежащим на спине. Нижняя челюсть, похоже, была вывихнута, а свалившийся сверху автомат больно припечатал нос. Чисто рефлекторно он наугад выбросил руку куда-то в сторону. Рефлексы сработали лучше сознания — ладонь сержанта мертвой хваткой сомкнулась на чьей-то лодыжке (он даже не понял, на чьей именно, он ничего сейчас не понимал, ослепленный болью), и Алехин, издав неразборчивый возглас, с треском полетел головой в кусты.

Нога его при этом вырвалась из сержантского захвата, но, пока он возился, ища опору в густом переплетении упругих тонких ветвей, подскочивший лейтенант с хрустом ударил его сапогом в лицо. Удар отбросил Алехина назад, на дорогу.

Упав на спину, Алехин выбросил ногу навстречу изготовившемуся для следующего удара гаишнику. Лейтенант обхватил обеими руками промежность и медленно сел на землю. Автомат, глухо брякнув, упал в пыль.

Терять было нечего. Капитан метнулся к автомату и уже коснулся пальцами металла, когда мир вокруг вворвался ослепительно-белой вспышкой и навалилась темнота.

Постепенно во мраке возникли две вещи: голоса и боль. Капитан армейской разведки Алехин без особенной радости понял что все еще числится в списках живущих. Боль сосредоточилась в затылке, который ломило со страшной силой. «Чем же это он меня? — подумал Алехин. — Автоматом, не иначе. Да, капитан, г… твое дело. Это ж кому рассказать: два пьяных мента укатали. Да как укатали…»

Впрочем, приходя понемногу в себя, Алехин начал сознавать, что укатали его не так, чтобы уж очень. Голова, конечно, раскалывалась, и, похоже, не хватало парочки передних зубов, но все остальные части тела вроде бы были на месте и в относительном порядке. Кроме того, в самом низу колоды у него был припрятан козырный туз, о котором эти веселые парни не знали и знать не могли. Успеть бы только сделать ход…

Закончив мысленно инспектировать свои внутренние органы и прочие руки-ноги, капитан стал прислушиваться к голосам. Судя по всему, один из ментов — вроде бы, сержант — нес при нем караульную службу, а другой как раз завершал тщательный и тщетный — обыск машины.

— Вот блин, надыбали мы с тобой работенку, Степанов, — сетовал он, заканчивая потрошить заднее сиденье. — Сейчас бы домой, к теплой бабе под бок, а тут болтайся, как хрен в проруби…

— К бабе — это дело, — согласился Степанов, — Как твое хозяйство-то, цело? Я уж было подумал, что больше тебе по бабам не ходить.

— Обижаешь, — хмыкнул лейтенант. — В школе милиции, чтоб ты знал, перед выпуском всем будущим лейтенантам яйца покрывают скорлупой повышенной прочности — для сохранности ценного генофонда, понял? Как там наш крестник — жив еще?

— Да жив, куда он денется.

— Куда денется… Дурак ты, боцман, и шутки у тебя дурацкие. Вот замочил бы ты его раньше времени, что бы тогда делал? Посылочки-то не видать, а без нее возвращаться не ведено. У кого бы ты тогда про посылочку спросил? Проверь-ка, кстати: может, он уже выспался?

Степанов ткнул Алехина сапогом под ребра. Капитан застонал и открыл глаза.

— С добрым утречком, — приветствовал его сержант. — Милости просим обратно в компанию. Скажешь, что у тебя спрашивают, или еще поиграем?

Алехин с трудом разлепил разбитые в лепешку губы.

— У тебя дети есть, Степанов? — прохрипел он.

— Нету, — раотерялся тот. — На хрена они мне нужны, спиногрызы?

— Это хорошо, — сказал Алехин.

— Чего это?

— Мудаков на свете меньше.

Он попытался приподняться, и тут Степанов, сладострастно хэкнув, нанес ему полновесный удар в живот. Алехин, корчась, пытался отползти к машине, беспомощно скребя ногами по земле, а раскрасневшиеся, вошедшие в раж гаишники азартно избивали его сапогами и прикладами автоматов.

— Гля, Петрович, ползет! — пропыхтел Степанов, деловито обрабатывая правый бок своей жертвы остроносыми хромовыми сапожищами сорок пятого размера.

— Пускай ползет, — отозвался лейтенант, трудясь над левым боком. — Земля круглая, приползет обратно, как миленький. И ведь какой, пидорюга, упорный! Ну, куда ты ползешь? Ползком от нас не уйдешь. Ни ползком, ни бегом, ни на машине, потому как мы — органы охраны правопорядка! Правопорядка, ясно? А ты, пидор гнутый, мешаешь нашей работе, колоться не хочешь. Где посылка, паскуда? Где, говори!

Некоторое время возле шлагбаума слышались только глухие звуки ударов да хриплое одышливое дыхание трех человек, затеявших в этом забытом месте старую как мир игру. Постепенно Алехин почти перестал ощущать боль. На свете не осталось ничего — ни боли, ни надежды, ни даже обиды. Ничего, кроме почти инстинктивного стремления доползти до машины, забиться под обросшее грязью днище, туда в душную темноту, где не достанут ни сапожища, ни приклады…

Ухватившись онемевшими руками за крошащийся под пальцами, изъеденный ржавчиной нижний край кузова, он мучительно медленно стал подтягивать вперед ставшее непомерно тяжелым тело, помогая себе непослушными ногами. Вот уже пальцы нащупали карданный вал… еще немного…

— Куд-да, сучара? — с лютым весельем спросил лейтенант. — Ишь, какой хитрец выискался! Степанов, ну-ка, верни его на место! Я с ним еще не закончил.

Степанов с готовностью забросил автомат за спину и ухватился за торчащие из-под машины ноги в кроссовках. В последний момент во всем этом ему почудилось что-то до боли знакомое, но вспоминать было некогда, и он изо всех сил потащил этого козла вонючего из-под его ржавой телеги. Это оказалось неожиданно легко: козел, как видно, совсем спекся, и через мгновение он уже был весь снаружи распластанный, готовый к употреблению и с каким-то белым свертком в руках.

— Эт-то еще что тако… — начал было лейтенант, но Степанов уже вспомнил.

Выпустив ноги этого придурка, который на деле оказался не таким уж придурком, сержант столичной ГАИ Степанов попытался закрыть лицо руками и каким-то чужим, тонким, как у персонажа мультфильма, голосом пискнул:

— Не на…

Был такой боевик — давненько уже. Американский, кажется.

Еще в застойные времена.

Сверкнули вспышки выстрелов — раз, два и еще раз, для верности, потому что лейтенант еще стоял, медленно наклоняясь. Стало тихо, лишь звякнула, откатившись, медная гильза.

Бывший инспектор ГАИ лейтенант Дробов мягко повалился на труп бывшего сержанта Степанова, несколько раз судорожно подергал ногами в запылившихся сапогах и умер, так и не успев понять, что же, собственно, произошло.

Алехин с трудом поднялся и встал, шатаясь, как пьяный, борясь с подступающей к горлу тошнотой. Дыхание с хрипом и свистом вырывалось из груди, перед глазами плыли разноцветные круги. Держась рукой за крышу кабины, он наклонился, и его вырвало.

После этого стало немного полегче, и капитан сумел, превозмогая боль, пронзавшую тело при каждом движении, кое-как, по частям разместиться на распоротом сиденье своего «опеля». «Парабеллум», аккуратно завернутый в сплошь залепленный дорожной грязью полиэтиленовый пакет, он положил на переднее сиденье. Так-то, ребятки.

Он медленно, с трудом притянул к себе дверцу и захлопнул ее. Это движение отозвалось такой болью в переломанных ребрах, что он не сдержал стон и некоторое время сидел неподвижно, из последних сил стараясь не потерять сознание.

Ничего еще не кончилось, твердил он себе. Ничего еще не кончилось.

… «Парабеллум» он, откровенно говоря, попросту стянул.

Не удержался. Были, оказывается, на территории Афганистана такие интересные склады. Оставили их еще немцы в сорок каком-то году, да так и не успели воспользоваться. До поры склады стояли невостребованными, а когда приперла нужда, предприимчивые и богатые на выдумку «духи» расковыряли это дело и с головы до ног экипировали несколько отрядов. Алехин помнил, как оцепенел, когда из-за обломка скалы выскочила вдруг несуразная фигура в угловатом гитлеровском шлеме поверх грязной чалмы, в пыльном френче мышиного цвета, в широченных шароварах и со «шмайссером» в руках… Как в том анекдоте: «Когда, говоришь, война кончилась? Неужто сорок лет назад? А я, дурень старый, до сих пор поезда под откос пускаю…» В общем, когда «духов» со складов выбили, там оставалось еще навалом всякой всячины…

Алехин тряхнул головой и посмотрел на часы. Несмотря на все испытания, они нимало не пострадали и продолжали исправно тикать. Алехин не поверил своим глазам. Получалось, что вся баталия, начиная с того момента, как он увидел притаившийся у обочины «луноход», и до настоящего времени, заняла не более пятнадцати минут. От силы двадцать, но это уже с запасом. Н-да, государи мои, все-таки время — вещь сугубо субъективная… И, между прочим, его всегда не хватает.

Кривясь от боли, Алехин проверил тайник. Дискета была на месте. Ключи, слава создателю, тоже были на месте, и Алехин, сплюнув в открытое окошко черный сгусток свернувшейся крови, вывел машину на шоссе.

Когда рубиновые габаритные огни «опеля» скрылись за ближайшим пригорком, возле сиротливо стоявшего на обочине милицейского автомобиля затормозили два мотоциклиста. Поставив мотоциклы так, чтобы от проезжающих по шоссе запоздалых водителей их скрывал корпус «лунохода», оба стащили с голов надоевшие шлемы.

— Никого, — сказал Саня, заглянув в темное нутро машины, где все еще держался слабый, но вполне отчетливый запах водки и табачного дыма. Сотовый телефон лежал на приборном щитке. — Вот козлы, телефон забыли. Припрятать, что ли, для смеха?

— Что-то долго они с ним возятся, — с легким беспокойством сказал его напарник. — Пора бы уже и закончить.

— А может, им герой попался, — предположил Саня. — Не в смысле Павлика Морозова, а в смысле Олега, к примеру, Кошевого.

— Брось, брось, Санек, герои только в кино бывают да в художественной, мать ее, литературе. Жить любому дураку охота. Вот ты бы жизнь за что-нибудь отдал? За хозяина или за бабки, к примеру?

— Что я, мешком хлопнутый? Хозяин — он только тут хозяин, а на том свете и он, и бабки мне без надобности.

— То-то и оно. Давай-ка посмотрим, чего они там копаются.

Держа наготове пистолеты, освещая дорогу карманным фонариком, мотоциклисты осторожно двинулись туда, где смутно белела в темноте перегороженная шлагбаумом грунтовка. Не дойдя до шлагбаума каких-нибудь трех метров, Санек остановился, словно налетев на бетонную стену.

— Мать моя женщина, — тихо выдохнул он.

Дрожащий круг света плясал на вповалку лежавших друг на друге гаишниках. Ни серебристого «опеля», ни его ушлого владельца поблизости не было видно.

— Вот сука, — чуть ли не с восхищением проговорил его напарник, убирая пистолет. — Это ж надо, до чего скользкая тварь. Ну, держись, гнида.

Он вынул из кармана сотовый телефон и долго вел какие-то переговоры, после чего без лишних церемоний свалив трупы в канаву и забрав оружие, мотоциклисты отбыли в сторону Москвы.

«Ничего еще не кончилось, — словно молитву, повторял капитан Алехин. — Все еще только начинается, облава в самом разгаре. Не может быть, чтобы они ограничились двумя пьяными гаишниками. Значит, в Москве делать нечего. Генерал наверняка ночует на даче и в город приедет только утром, а до утра дотянуть вряд ли удастся. Еще одна такая встреча, и деревянный бушлат гарантирован — да и то, если тело найдут… Значит, решено: едем на дачу».

На ближайшей двухуровневой развязке Алехин решительно повернул на запад.

До генеральской дачи оставалось всего ничего — километра три-четыре, когда мотор вдруг зачихал с явным намерением заглохнуть. Алехин бросил быстрый взгляд на указатель расхода топлива и убедился, что бак был пуст.

Времени на раздумья не было. Алехин, зашипев от боли, резко крутанул баранку вправо, направив машину на сплошную стену каких-то высоких кустов, обильно припорошенных пылью. С треском проломившись сквозь кусты, автомобиль тяжело ухнул в какую-то наполненную стоячей водой ямищу. Капот с бульканьем погрузился в гнилую жижу, двигатель чихнул в последний раз и окончательно заглох.

Капитан был без сознания не более двух минут. Придя в себя, он с удивлением обнаружил, что вопреки всему еще жив и, более того, ухитрился промочить ноги, не выходя из машины. Посмотрев вниз, он ничего не разобрал в кромешной темноте, но, шевельнувшись, услышал тихий плеск — в кабине было полно воды.

Выбравшись наружу, Алехин понял: то, что показалось ему наполненной водой ямой, на самом деле было болотом, в которое он и сверзился с насыпи. Взглянув наверх, он увидел, что кусты, сквозь которые он так лихо проскочил, частично распрямились и более или менее скрыли машину от любопытных-взглядов тех, кто мог проехать по дороге. Укрытие, конечно, было аховое, но до утра сойдет, решил Алехин. Тем более, что больше и не надо — едва добравшись до дачи, он попросит генерала отправить кого-нибудь на розыски. Есть же у него там какая-то охрана. Дискету он решил с собой не брать. На дороге могла поджидать засада, а тайник в машине был достаточно надежен — менты это прекрасно продемонстрировали, а уж кому, как не гаишнику, знать все укромные уголки любого автомобиля?

Выбравшись из болота, он постоял немного, собираясь с силами, и медленно заковылял по темной проселочной дороге, сильно перекосившись на бок и заметно приволакивая левую ногу.

В полукилометре от дачного поселка ему навстречу шагнула из темноты темная фигура.

— Капитан Алехин? — спросил незнакомец.

— Я, — ответил Алехин, только сейчас сообразив, что «парабеллум» остался в машине.

Человек подошел к Алехину вплотную и сделал какое-то плохо различимое в темноте движение правой рукой. Алехин попытался парировать удар, уклониться, но больное, изломанное тело подвело, и широкое лезвие армейского штык-ножа по самую рукоять погрузилось в его шею.

На дорогу вышли еще двое. Втроем они обшарили карманы капитана и убедились, что, кроме документов, пачки сигарет и зажигалки, там ничего нет.

— Неужели успел разгрузиться? — с отчаянием в голосе спросил один.

— Либо так, либо отправил по почте. А может, спрятал где-нибудь в условленном месте. Теперь-то уж не дознаешься. Что же мы доложим хозяину?

— А так и доложим. Этот козел, — говоривший сделал неопределенный жест в сторону дачного поселка, — давно пулю просит. Хозяин не первый месяц к нему примеривается, да все вроде повода не было. Вот он, повод, — и он легонько поддел носком ботинка откинутую руку капитана армейской разведки Алехина.

Пока они возились, оттаскивая труп на обочину и наспех маскируя его ветками, до половины ушедший в болото серебристый «опель» погрузился еще на десять сантиметров.

Глава 2

— Так что же, молодой человек, мы договорились?

Илларион Забродов, пряча улыбку, упорно пытавшуюся оттянуть кверху уголки его губ, с трудом оторвался от книги и посмотрел на своего собеседника. Похожие на переспелые вишни старческие глазки последнего так и лучились хитростью легко угадываемой и потому совершенно безобидной. Старец едва не подпрыгивал от сдерживаемого нетерпения.

— Увы, — мягко сказал Забродов, снова погружаясь в разглядывание увесистого тома.

— Увы — да или увы — нет? — не унимался старикан.

— Увы, нет, — сказал Илларион, с сожалением закрывая толстый коленкоровый переплет. Собственно, он готов был, не торгуясь, заплатить запрошенную цену, но в каждом мире — свои законы. Поступи он так, старикан бы весь извелся, гадая, не слишком ли мало он запросил. Кроме того, не следовало создавать прецедент.

— Отчего же нет? — не сдавался его оппонент. — Вы только посмотрите — это же мечта любого культурного человека! Роскошное издание, иллюстрации, великолепная сохранность! Клянусь, вы горько пожалеете, юноша!

— Возможно, — согласился Забродов. — Тем не менее, почтеннейший, цена непомерно высока. Несуразно высока, я бы сказал. Да вот у вас тут и переплет надорван…

— Где? Где надорван? Что вы себе… Ну так что же — переплет? Если вам нужны переплеты, накупите муляжей! У меня не переплетная мастерская! Стыдно, молодой человек! Что вы, в самом деле, как на базаре? Это же не штаны!

Он вдруг совершенно волшебным образом успокоился, перестал по-петушиному наскакивать на Забродова и, добыв из недр своего древнего клетчатого пиджака огромный носовой платок, старательно промакнул совершенно сухую лысину.

— Бог с вами, у вас честное лицо. Вы мне нравитесь, право. Интеллигентные люди должны идти друг другу навстречу. Я готов уступить десять процентов.

— Это совершенно меняет дело, — лучезарно улыбаясь старцу, сказал Илларион. — Тридцать.

Успокоившийся было букинист снова начал зловеще багроветь.

— Это разбой, — безапелляционно заявил он, — грабеж средь бела дня. Стыдитесь, юноша! Двенадцать процентов.

— При всем моем глубоком уважении к вашему почтенному возрасту и безусловно громадному опыту… ну, хорошо, двадцать восемь.

— Вот она, современная молодежь! — воскликнул старик, обращаясь к полноватой, дорого и безвкусно одетой даме, перебиравшей в углу пожелтевшие подшивки «Роман-газеты». — Как вам это понравится?

Дама сделала неопределенное движение плечом и поспешно отвернулась: она вообще не понимала, как можно поднимать столько шума из-за потертого томика «Малого Лярусса», да еще, похоже, и не русскоязычного. Впрочем, хозяин букинистической лавки вовсе не нуждался в поддержке, как и его несговорчивый клиент. Дама покинула лавку, так и не дождавшись, когда же наконец эти двое сумасшедших закончат препираться.

Бывший инструктор ГРУ, капитан в отставке Илларион Забродов покинул лавку полчаса спустя в отличном расположении духа. Книга, за которой он охотился на протяжении трех последних месяцев, была приобретена по вполне приемлемой цене с двадцатипроцентной скидкой. Вдобавок он завел весьма полезное знакомство, а это было еще ценнее.

«Надо будет позвонить Пигулевскому, — думал он, усаживаясь за руль припаркованного за углом видавшего виды „лендровера“, — поблагодарить за протекцию. Да и вообще, не мешает поболтать, справиться о здоровье — не мальчик все-таки».

Пигулевский, однако, позвонил сам.

Звонок раздался, едва Забродов переступил порог своей квартиры на Малой Грузинской. Илларион повалился в глубокое кресло и снял трубку.

— Забродов у телефона.

— Здравствуй, Илларион.

— А, Марат Иванович, здравствуй. Я как раз собирался тебе позвонить.

— А я, как видишь, легок на помине. Мне, видишь ли, позвонил Гершкович…

— И что же? — спросил Забродов с легким замиранием сердца, ибо речь шла о старом букинисте, с которым он расстался полчаса назад. Илларион подумал, уж не переусердствовал ли он, торгуясь со стариком. — Жаловался?

— Что ты, как раз напротив. Ты произвел на него самое благоприятное впечатление. Он благодарил меня за то, что я направил к нему, как он выразился, настоящего клиента. По-моему, его немного мучает совесть.

— В каком смысле?

— Ему кажется, что он много с тебя взял.

— Экий артист! — не удержался Илларион от восхищенного возгласа. — Это же просто великий талант!

— Да, Матвей Исаакович — деловой человек, — подтвердил Пигулевский. — Ты не заедешь? Попили бы чайку, заодно ты бы рассказал, как там у вас все прошло с Гершковичем. Ведь недели три уже не виделись.

— Не знаю, право, Марат Иванович. Я ведь только что из деревни, из имения, так сказать. Собирался на недельку порыбачить, есть тут неподалеку одно исключительное озерцо, да вот проездом заскочил в город осмотреться, что и как. Если что, я позвоню, чтобы не падать как снег на голову.

— На этот счет можешь не беспокоиться, тебе всегда рады.

Илларион подумал, что не худо было бы и в самом деле навестить старика, поболтать о всякой всячине за чашкой крепкого чая в уютной задней комнатушке антикварной лавки, что на Беговой, посмотреть, чем пополнилась за время его отсутствия коллекция старинного приятеля. Прощаясь с антикваром, Забродов мысленно дал себе слово непременно съездить на Беговую в ближайшие дни.

Положив трубку, он двинулся было в сторону кухни, устремляя помыслы к аппетитному видению шипящей на сковороде яичницы, но телефон, словно только и дожидался, когда к нему повернутся спиной, немедленно разразился мелодичной трелью.

— Сговорились, честное слово, — пробормотал Забродов, беря трубку. Слушаю, — без излишней приветливости сказал он.

— Ты чего рычишь, Забродов? — немедленно отозвалась трубка голосом его лучшего друга и бывшего начальника Андрея Мещерякова. — Зубы болят?

— Жрать охота, — честно признался он. — Привет, полковник.

— Привет, привет, капитан. Совсем ты разнежился на пенсионерских хлебах жрать ему, видите ли, охота. Назад еще не надумал? Ко мне под крылышко, а?

— Насиделся я уже у тебя под крылышком. Не самое, между прочим, уютное место на свете. А ты еще не генерал?

— Да вроде нет пока. И, главное, не светит.

— Странно. Разведка-то работает, да еще как!

— Что ты имеешь в виду? — насторожился Мещеряков.

— Только то, что вот меня три недели дома не было, заскочил на минутку, не успел порог переступить, а ты — вот он.

— Вон оно что… Ну, выходит, повезло.

— Да ладно, не скромничай. Выкладывай, зачем звонишь. Ты ведь просто так, без надобности, номер набрать не сподобишься. Выпить, наверное, не с кем?

— Ну, на это опасное дело добровольцев всегда хоть отбавляй. Хотя-а… Идея сама по себе стоит того, чтобы ее обдумать. Но звоню я по другому поводу. Видишь ли, есть разговор.

— Так говори, что ты тянешь?

— Не хотелось бы по телефону.

— Все-таки тебе, полковник, выпить не с кем. Начальство с собой не зовет, а с подчиненными сам не хочешь — субординацию блюдешь. Ну, приезжай, найду граммов двадцать по старой дружбе.

— Дурак ты, Забродов, и не лечишься, — в сердцах сказал Мещеряков, который никак не мог привыкнуть к забродовскому стилю общения.

— Медицина в данном случае бессильна, — бодро отрапортовал Забродов.

— Пора бы тебе повзрослеть.

— Пора бы тебе помереть, — вспомнив Хемингуэя, немедленно среагировал Илларион.

— Тьфу на тебя, — сказал полковник ГРУ Мещеряков и от души грохнул трубкой по аппарату.

Илларион Забродов ухмыльнулся — он любил дразнить Мещерякова. Несмотря на то, что их знакомство насчитывало не один десяток лет, занятие это ему не приедалось: уж очень благодарный был материал.

Впрочем, улыбка быстро сбежала с его лица. Уж кого-кого, а своего бывшего начальника Илларион знал вдоль и поперек, и настроение его мог безошибочно определить даже по телефону. И сейчас, несмотря на кажущуюся непринужденность разговора, он мог поклясться, что Мещеряков чем-то очень серьезно озабочен.

Гадать о причинах этой озабоченности, не имея никакой информации, Илларион не собирался, и потому постарался до поры выбросить все это из головы, сосредоточившись на своей яичнице. Фортуна была к нему благосклонна — он успел зажарить яйца, приготовить салат и даже употребить все это великолепие по прямому назначению до того, как в дверь постучали.

«Эк его припекло, — подумал он о Мещерякове, неторопливо направляясь в прихожую. — На крыльях, что ли, летел?» Пока он шел, вежливый стук превратился в настойчивую барабанную дробь, гулко отдававшуюся в пустом колодце лестничной клетки.

— Да что ж тебя так разбирает-то, болезный? — пробормотал Илларион, отпирая дверь.

За дверью, вопреки ожиданиям капитана, оказался вовсе не Мещеряков. Совершенно незнакомый Забродову амбал, облаченный, несмотря на жару, в удушливо-черный двубортный костюм и солнцезащитные очки, не говоря ни слова, уверенным жестом вытянул перед собой внушительного вида верхнюю конечность и попытался отодвинуть Забродова с дороги. За его спиной маячили еще какие-то темные фигуры.

Осмысление ситуации Забродов оставил на потом. Аккуратно перехватив упиравшуюся ему в грудь руку, Илларион отработанным движением завернул ее амбалу за спину. Амбал при этом совершил изящное танцевальное па, развернувшись на сто восемьдесят градусов вокруг собственной оси и поневоле приняв слегка наклонное положение — нежничать с ним Забродову было недосуг. Высвободив левую руку, Илларион несильно рубанул гостя ребром ладони по шее, одновременно придав ему начальное ускорение коленом. Маячившие на площадке личности едва успели посторониться. Когда щека амбала соприкоснулась с выложенным кафельной плиткой полом, он был уже в отключке, а дверь забродов-ской квартиры снова захлопнулась.

В нее немедленно постучали снова. Это уже не лезло ни в какие ворота.

— Кто там? — как ни в чем не бывало спросил Илларион, тут же из предосторожности сделав два бесшумных шага в сторону на тот случай, если визитеры надумают стрелять в дверь.

— Это квартира господина Забродова? — вежливо ушли от ответа с той стороны.

— Я спросил, кто там.

— Мне необходимо срочно переговорить с вами по сугубо конфиденциальному вопросу.

— А вам не кажется, что начать следовало именно с этого?

— Я приношу извинения за действия моего человека, но мне необходимо было удостовериться, что вы именно тот, к кому мне рекомендовали обратиться.

— А, так это тело действовало не по собственной инициативе? А кто, если не секрет, направил вас ко мне?

— Простите, но беседовать через дверь как-то… Этот разговор, повторяю, не для посторонних ушей.

— Что ж, я открываю, но уберите своих обломов из-под дверей и постарайтесь на этот раз войти по-человечески.

Когда Илларион Забродов во второй раз открыл дверь, перед ним предстал мужчина средних лет, имевший презентабельную внешность не то крупного бизнесмена, не то не менее крупного чиновника. В своем темно-сером костюме, безупречном галстуке, крахмальной сорочке и глянцево отсвечивающих дорогих туфлях, с холеным волевым лицом и уложенной волосок к волоску начинающей седеть, но все еще богатой шевелюрой он должен был неплохо смотреться где-нибудь на вощеном паркете банкетных залов, в обществе высокопоставленных иностранцев, а то и в коридорах Кремля. Впрочем, решил Илларион Забродов, весьма к месту он выглядел бы и на какой-нибудь воровской сходке средней руки…

Забродов посторонился, пропуская гостя в квартиру, и напоследок еще раз окинул взглядом площадку. Она была пуста, даже «тело» унесли от греха подальше. Илларион удовлетворенно кивнул, запер дверь я предложил гостю располагаться.

— Прежде всего разрешите еще раз принести вам глубочайшие извинения по поводу досадного инцидента, предварившего нагое знакомство, — сказал гость.

— Кстати, о знакомстве. Я так и не знаю, с кем имею честь, — напомнил Илларион.

— Можете называть меня Петром Владимировичем. Я занимаю один из ключевых постов в некой структуре, в ведении которой находится довольно широкий круг вопросов…

— Не в Гидрометцентре случайно? — перебил гостя Илларион.

— Что за странная мысль, — растерялся тот. — Откуда вы взяли?

— Слишком много тумана, — пояснил Забродов. — Давайте-ка поближе к делу: кто вы такой, кто назвал вам мое имя и зачем я вам понадобился?

— К делу так к делу, — Петр Владимирович хлопнул ладонями по коленям. Отвечаю по порядку: я — тот, кого некоторые — многие — называют хозяином; ваше имя и род занятий мне назвал тот, кому известно и то, и другое; и, наконец, целью моего визита является одно деловое предложение, которое может принести выгоду нам обоим.

Илларион неторопливо закурил и некоторое время в открытую разглядывал гостя, словно какого-то экзотического зверя. Последний выдержал осмотр, даже не шевельнув бровью.

— Ладно, — медленно произнес Забродов, — я слушаю вас.

В мозгу его между тем лихорадочно билась одна-единственная мысль: не может быть! Неужели Мещеряков, с которым съеден не один пуд соли, продал его этому хлыщу? Возможно ли такое? Все вроде бы сходилось, и звонок Мещерякова с обещанием зайти по какому-то неотложному делу вполне укладывался в общую картину.

— Группа лиц, которую я представляю, — продолжал между тем гость, — в последнее время сталкивается с активным противодействием, источником которого, центром, если хотите, является некая весьма заметная фигура. Все наши попытки как-то урезонить упомянутого деятеля, достичь разумного компромисса на взаимоприемлемых условиях…

— Консенсуса, значит, — глубокомысленно вставил Забродов. Гость раздражал его безумно, цель визита стала ясна с первых же слов, но Илларион решил все же дослушать до конца, надеясь, что визитер как-нибудь проговорится и выдаст имя своего информатора. То, что кто-то из сотрудников ГРУ — пусть даже и не Мещеряков — работает на этого прощелыгу, его совершенно не радовало.

— А?.. — на секунду растерялся сбитый с мысли гость. — Ну да, если угодно, консенсуса. Так вот, все наши попытки добиться взаимопонимания были отвергнуты в самой оскорбительной форме. Активность упомянутого лица в конце концов поставила нас в крайне щекотливое положение. Поймите, мы не по своей воле приняли решение пойти на крайние меры, нас вынуждают к этому весьма неблагоприятные обстоятельства. Я лично не считаю убийство методом борьбы. Гораздо удобнее для всех было бы, если бы с упомянутым лицом произошел несчастный случай. Ну, знаете, как это бывает: авария, неосторожное обращение с оружием, пьяная драка… семейная ссора какая-нибудь… ограбление, наконец.

— Так, — сказал Илларион Забро-дов. — И при чем же здесь я?

— У вас богатый опыт, — ответил гость, — огромные знания в весьма специфической области. Мы были бы весьма и весьма признательны, получив квалифицированную консультацию, не говоря уже о прямом содействии.

— И каковы же размеры вашей признательности? — иронически поинтересовался Илларион.

— Вы можете определить их сами, — предложил гость.

— Заманчиво. Только что же это у вас, своих специалистов мало?

— Не скромничайте, господин Забродов, не надо. Мы с вами оба знаем, что равных вам практически нет. Профессионалов везде предостаточно, но здесь нужна выдумка, смелая импровизация, творческий подход, если можно так выразиться… А это, согласитесь, редкие качества среди людей вашей профессии. Мы можем дать вам возможность подумать, только, сами понимаете, недолго.

— Не стоит, — сказал Илларион, — ответ все равно вас не удовлетворит. _ То есть вы отказываетесь?

— Категорически.

— Можно узнать, почему?

— Несомненно. Дело в том, что вы либо ошиблись адресом, либо ваш информатор ввел вас в заблуждение. Я не наемный убийца и становиться им не намерен. Не спорю, я мог бы справиться с этой работой успешнее многих, но я не собираюсь мараться в грязи, будь то политика или какие-то финансовые махинации. А вашего информатора, — добавил он, помолчав, — я рано или поздно вычислю и проведу с ним воспитательную работу. Так что убирайтесь-ка к чертовой матери, вы мне надоели. Разговор окончен.

— Не ершись, капитан, — процедил гость сквозь зубы. — Разговор закончится тогда, когда я его закончу. И не петушись, дружок, а то как бы не пришлось потом пожалеть.

— А вот я сейчас выбью из тебя дерьмо, — сказал Забродов, вставая, — и посмотрю, буду ли я об этом жалеть.

— Грубо, — сказал гость, направляя на Иллариона пистолет, слишком незаметно для непрофессионала оказавшийся у него в руке. — Совершенно некорректно. А ну, сядь.

— Сейчас вы уберете пистолет и выйдете из квартиры, — сказал Илларион, после чего мы оба забудем этот разговор. Я не собираюсь ни помогать вам, ни мешать, так что делить нам нечего. Могу дать бест, платный совет: попробуйте все-таки договориться с вашим оппонентом. Но если вы и дальше будете размахивать своим пугачом, я его отберу, а потом спущу вас с лестницы. И не вздумайте путаться под ногами — от несчастных случаев не застрахован никто. Проваливайте!

— Что ж, — сказал гость, неохотно убирая пистолет. Илларион заметил, что это был «кольт»-44. — Мне очень жаль, что наш разговор заканчивается на такой ноте. — Вы выбрали незавидную судьбу, капитан Забродов.

— Всего хорошего, — сказал Илларион, закрывая за гостем дверь.

Он уселся в кресло и, выдвинув ящик письменного стола, взял в руки один из своих ножей. Рассеянно поглаживая пальцами остро отточенную сталь, Илларион Забродов погрузился в раздумья. Что бы это все могло означать? То, что ему предлагали осуществить политическое убийство, не вызывало ни малейшего сомнения. Это однозначно, как любит выражаться один деятель. А кстати, не его ли собираются убрать? Впрочем, куда там. Кому может мешать этот клоун? Да и не обязательно убивать депутата Думы, чтобы придать убийству политическую окраску. Нынче даже алкаши возле пивной бьют друг другу морды по политическим соображениям. Карманная кража в какой-то мере тоже влияет на политику.

И чем больше ты украл, тем выше твой политический статус… Чепуха это все, решил он. Все это пустые домыслы. Ведь он, стервец, ухитрился в получасовом разговоре и не назвать ни одного имени, не дать ни малейшей зацепки… Тоже, между прочим, высокий политес, чудеса дипломатии, танец языка… Единственное, что я сейчас могу сделать, — это вытрясти душу из Мещерякова. Если это не он, то ему все равно есть о чем подумать. Этак скоро каждая бабка в гастрономе будет знать мой послужной список, да и не только бабка, и не только мой.

А вообще, Забродов, сказал он себе, жди неприятностей, больших и малых. Может, не стоило насчет выбить дерьмо? Ерунда, сути дела это не меняет. Так или иначе, я сейчас отношусь к категории тех, кто слишком много знает. «Как говорил один мой знакомый — покойник: я слишком много знал»… И ведь самое противное, что знаю-то я всего ничего, а именно, что кто-то кому-то подставил ножку и его за это собираются отправить в лучший мир. Больно, надо полагать, споткнулись.

К чертям собачьим, решил он, разберутся без меня. А сунутся выяснять отношения — я им покажу творческий подход.

И тут раздался стук в дверь.

Ну вот, сказал он себе. До чего же все-таки неугомонные… Нерешительно повертев в руках нож, Илларион бросил его в ящик стола и пошел открывать.

На этот раз за дверью оказался все-таки Мещеряков, вооруженный до зубов, в полной боевой экипировке: в правой руке у него была бутылка коньяка, в левой бутылка водки, а под мышкой усматривался какой-то испускающий аппетитные запахи пакет.

— Привет пенсионерам! — бодро приветствовал он Иллариона, входя в квартиру. — Чем занимаешься?

— А чем все, тем и я. Шашки, пиво, домино, голубей вот в парке кормлю…

— Ну, насчет голубей, это ты, брат, переборщил. Сгустил, так сказать, краски. Голубей обычно старушки кормят. Давай, накрывай на стол, душа горит, растравил ты меня. Давно мы с тобой как следует не сидели.

— Да, давненько… Только что-то долго ты до меня с горящей душой добирался.

— Что, соскучился? То-то же! Я, понимаешь, на Кутузовском в пробку угодил, да пока в магазин, то се… Черт, опять забыл, где у тебя рюмки?

— Рюмки в шкафчике над мойкой. И как тебя с таким склерозом до сих пор на пенсию не выперли?

— Склероз — профессиональная болезнь разведчика. Всех на пенсию не выпрешь!

— Ладно, разведчик, — сказал Илларион, разливая коньяк. — Ты по-прежнему хочешь поговорить, или надобность уже отпала?

— Эх, кабы она отпала… — вздохнул полковник. — А почему ты спрашиваешь? Да еще таким странным тоном?

_ Вот что, Андрей. Не могу я с тобой в дипломатию играть, поэтому скажу прямо. Хотя, возможно, впоследствии это мне дорого обойдется… — сказал Илларион и замолчал, подбирая слова.

— Так-так, — наклонился вперед Мещеряков, — вступление интригующее. Давай дальше.

— Дальше? Дальше будет так. Скажи, каким образом к совершенно посторонним людям могла попасть информация о том, кто я такой, где живу и чем занимался в недалеком прошлом?

— Что?! Этого просто не может быть! — побледнел Мещеряков.

— Ты считаешь, что у меня мания преследования?

— Поверь, это было бы лучше. Но у тебя такой тон… Уж не решил ли ты, что источник этой информации — я?

— Суди сам. Ты звонишь мне и предлагаешь встретиться. Я приглашаю тебя к себе домой. То есть я нахожусь дома и никуда уходить не собираюсь. Через десять-пятнадцать минут ко мне является какой-то вежливый хлыщ и делает некое предложение. При этом он демонстрирует такой уровень осведомленности о моей жизни, какого у него быть просто не должно. А сразу после него являешься ты со своим коньяком и своим склерозом. Как это все тебе нравится?

— Да, логика железная, — задумался Мещеряков. — И ты, значит, решил, что главный злодей — это твой покорный слуга.

— Ну, если бы я и в самом деле так решил, разговор у нас был бы другой. Но ведь не в газете же он все это про меня прочитал!

— Я этим займусь, — пообещал Мещеряков. — То-то я смотрю…

Он осекся, не желая посвящать Иллариона, который, как ни крути, был теперь лицом сугубо штатским, в дела службы.

— Послушай, — вскинулся он вдруг, — так это же, наверное, была его машина!

— Какая машина? Где? Ты видел его машину?

— Шестисотый «мере», не машина — песня, просто слюнки текут. Правда, фару он себе в твоей подворотне все-таки раскокал. Я, грешным делом, позлорадствовал: не мне одному такое счастье. А что он тебе предлагал?

— То, от чего я отказался. Ты лучше скажи: номер его ты не запомнил?

— Номер? Что-то такое вертится… Нет, так сразу не вспомню. Если всплывет, я тебе сразу сообщу. Да что там номер, совсем в голове все перепуталось, огорошил ты меня… Я тебе прямо имя владельца назову.

— Ладно. И вот что, Андрей. Есть еще одна зацепка, правда, слабенькая. У этого типа пистолет не из простецких — «кольт» сорок четвертого калибра.

— Ого, — уважительно сказал Мещеряков и украдкой оглядел комнату, словно искал следы разрушений, оставленных крупнокалиберной пулей.

— Вполне возможно и даже скорее всего что он носит оружие нелегально, но чем черт не шутит…

— Понял. Проверю и позвоню.

— Ну и хватит об этом. У тебя ведь было ко мне какое-то дело?

— Дело… Давай-ка мы сначала все-таки выпьем, капитан. Насухую все это трудновато проглотить.

Они выпили, не чокаясь, и Мещеряков снова наполнил рюмки. Забродов закусил, искоса поглядывая на полковника. Да, тот явно был чем-то сильно озабочен — брови сошлись к переносице, на скулах перекатываются желваки.

— Ты Алехина помнишь? — спросил он наконец.

— Алехина? Подожди, что-то знакомое…

— Кабул, — напомнил Мещеряков.

— Ну конечно! Алехин! Симпатичный такой парнишка из армейской разведки… Лейтенант.

— Капитан. Был капитан.

— Что значит — был?

— Убили его.

— В Чечне?

— В Подмосковье. Ножевое ранение в горло. Кроме того, он был сильно избит. Сломано три ребра, гематома на затылке, выбиты зубы…

— Сволочи, — сказал Илларион и залпом опрокинул свою рюмку, не дожидаясь тоста.

— Так вот, Илларион, дело это какое-то темное. Труп обнаружили грибники в полукилометре от дачи генерал-лейтенанта Рахлина.

— Это который в Думе?

— Он самый. Тут вот какая штука получается: Алехин в Чечне служил под его началом, они были лично знакомы. В Москву Алехин приехал в отпуск. Как попал в окрестности дачи, непонятно: ни машины, ни мотоцикла поблизости не нашли, а принадлежавший Алехину «опель», между прочим, исчез, как в воду канул.

— Интересно получается, — сказал Илларион. — Подчиненный навещает своего бывшего командира, а потом его находят мертвым в полукилометре от дачи этого самого командира. Выходит, били его на даче, а потом отвезли в сторонку и зарезали. Судя по тому, что я слышал о Рахлине, на него это мало похоже.

— Сыскари эту версию уже отработали, — покачал головой Мещеряков. — Соседи по даче ничего подозрительного не слышали, хотя и легли очень поздно — говорят, соловьев слушали. На генеральской даче было темно и тихо, и главное — никто оттуда не выходил, никто не входил.

— Получается, что шел он не оттуда, а туда?

— Именно! И кто-то очень не хотел, чтобы он дошел. Но есть и еще кое-что. Машину, по описанию похожую на алехинскую, накануне видели в… черт, опять из головы вылетело! В общем, городишко один километрах в трехстах с небольшим к югу от Москвы. Там одному местному эфэсбэшнику кто-то сунул бомбу под капот. Когда опрашивали свидетелей, кто-то и припомнил «опель» с московскими номерами. А на сто восьмом километре обнаружили пустую ПМГ, приписанную к одному из московских райотделов. А чуть в сторонке, в кустиках, отыскались и гаишники. Убиты пулями калибра 9 миллиметров. Вокруг полно крови, и знаешь, Илларион, кровь не их.

— Алехина, — с уверенностью сказал Забродов.

— Группа крови, во всяком случае, совпадает. Еще там нашли стреляные гильзы немецкого производства…

— От «парабеллума», — сказал Илларион. — Был у Алехина «парабеллум», это точно. Там, в Афгане, точно был. Хотя, возможно, это и совпадение. Чем же это ему гаишники не потрафили?

— Кто знает. В ГАИ, между прочим, за головы берутся: за каким чертом их на сто восьмой понесло? Да еще и пьяных…

— Пьяных?

— А ты что, пьяных гаишников не видел? Судя по содержанию алкоголя в крови, незадолго до смерти они выпили как минимум бутылку водки на двоих.

— Кстати, а откуда тебе все это известно? Впрочем, можешь не отвечать. Доблестная московская милиция обгадилась и прибежала к вам за помощью.

— У них это называется «обратиться за консультацией», — невесело усмехнулся Мещеряков. — Наши решили провести служебное расследование…

— И поручили это гнилое дело тебе, — закончил за него Илларион.

— А я пришел к тебе. Может, подскажешь что-нибудь по старой дружбе? Ты ведь его знал.

— И вправду, какая-то каша… Куча данных, а получается какая-то ерунда, скачка с препятствиями, боевик про Рэмбо. Стоило ехать в отпуск, чтобы взрывать эфэсбэшников и расстреливать ментов…

— Кстати, оружие убитых гаишников пропало. Два автомата и два ПМ.

— Нашли?

— Нет. Ни оружия убитых, ни орудия убийства, ни машины Алехина — ничего.

— Выходит, был там кто-то еще, и вот этот «кто-то» тебе и нужен, полковник.

Забродов привычно вывел «лендровер» из узкого жерла арки, бросив мимолетный взгляд на выбоину в оштукатуренной стене, оставленную «мерседесом» его вчерашнего гостя. Выбоина эта почти перекрывала две другие, имевшие сходную форму и происхождение: Мещерякову пришлось дважды сменить фару, пока он не оставил привычку с шиком въезжать во двор забродовского дома на автомобиле. Теперь полковник парковался исключительно на улице и требовал того же от водителя своего служебной машины — пуганая ворона, как известно, куста боится.

«Лендровер» влился в транспортный поток, в этот ранний час еще не набравший полную силу. Асфальт мокро блестел, в выбоинах стояли лужи: ночью опять лило как из ведра, да и сейчас в небе подозрительно клубились низкие серые облака, в просветах между которыми лишь изредка мелькали клочки ослепительной летней голубизны. Затормозив на светофоре, Илларион без особого желания закурил первую в это утро сигарету, привычно подумав при этом, что пора, давно пора бросать. В поле, на задании, он мог обходиться без табака неделями — как, впрочем, и без многого другого, — но возвращаясь, неизменно возобновлял свое пагубное пристрастие. Однажды кто-то из товарищей сказал ему после тяжелого рейда по горам, во время которого им пришлось питаться преимущественно змеями и ящерицами: «Ведь ты же две недели не курил, Илларион. Может, стоит бросить?». На это Забродов ответил: «Мы с тобой, Вася, две недели ящериц ели и нахваливали. Так, может, стоит продолжить?» Любящего плотно, со вкусом закусить Васю передернуло от воспоминаний, и больше он воспитательной работой не занимался. Хотя, подумал Илларион, Вася был, безусловно, прав, а я тогда сыграл не по правилам. Про ящериц — это в тот момент был удар ниже пояса.

Мысли его опять невольно свернули в извилистое русло, проторенное в мозгу событиями вчерашнего дня. Разговор с лощеным Петром Владимировичем; долгий, изрядно затуманенный алкогольными парами и совершенно, до безобразия бесплодный разговор с Мещеряковым за ночь сплелись в сознании в какой-то невообразимый клубок, из которого там и сям торчали несуразные, ни к чему не привязанные, корявые занозы фактов.

«Черт бы вас всех побрал, — подумал Илларион, — я ведь не сыщик. Я ведь, если разобраться, самый что ни на есть разбойник, и специальность моя — как раз запутывать следы, а вовсе не распутывать то, что кто-то до меня напутал. А напутано от души, со вкусом, хотя, если присмотреться, как-то уж очень непрофессионально. Гаишники эти пьяные… Геройски погибли на посту, причем, заметь, не на своем. Что у них там вышло с Алехиным? Если, конечно, кровь на дороге его, а не чья-то еще. Гангстера какого-нибудь доморощенного, страдающего сильными носовыми кровотечениями… И, главное, лежат они не возле машины, а в сторонке, и, если верить Мещерякову, вся разборка происходила тоже не около машины, а в сторонке, в двух шагах от канавы, в которой их нашли».

Жалко Алехина, подумал он. Парень был дельный, способный. Капитан… За эти годы стал, наверное, настоящим профессионалом, все к тому и шло. Как же это он им дался? И что ему понадобилось возле генеральской дачи?

Здесь опять был тупик, и Илларион решил подойти к делу с другого конца.

Ну-с, что мы знаем про этого самого генерала? Депутат Думы, возглавляет комиссию по борьбе с коррупцией или как она там у них правильно называется… Боевой офицер, за Чечню представленный к званию Героя России. От Звезды отказался, заявив, что награждать за участие в гражданской войне аморально. Правильно, между прочим, заявил, молодец, хотя, возможно, это был всего лишь удобный случай сколотить политический капиталец. Зачем генералу Звезда? Ему и без нее хорошо, зато вон как высоко залетел. Кто знал генерала Рахлина? Многие знали, конечно, но не вся же страна. А теперь? Вот именно вся…

Сзади, прерывая его размышления, раздраженно заголосили клаксоны. Какой-то торопыга на «запорожце» сгоряча попытался объехать Забродова слева, но там уже сплошняком шли машины, и торопыга наглухо застрял — ни вперед, ни назад. Оказывается, красный свет давно сменился зеленым, каковое обстоятельство Илларион Забродов позорнейше проморгал. Он рывком тронулся с места и успел проскочить перекресток до того, как на светофоре снова зажегся красный.

День понемногу вступал в свои права. Улицы запрудил транспорт, которого, казалось, в Москве становилось больше с каждым днем. Забродов торопился как можно скорее выбраться из закопченных ущелий городских улиц. Сидя в своем недавно купленном «поместье», он изрядно соскучился по шумной, суетливой столичной жизни, но вот поди ж ты — одного дня хватило с лихвой.

Ты это брось, капитан, твердо сказал он себе. Даже и не думай спрятаться на лоне природы. Тоже мне, пейзанин выискался. Порыбачишь — и назад. К тому времени Мещеряков, возможно, что-нибудь раскопает в своем любимом компьютере. Недаром же он с ним нянчится круглые сутки, никак не нарадуется новой игрушке… Этого Петра Владимировича необходимо прояснить в самое ближайшее время, пока еще не поздно. Бояться его Илларион не боялся, но прекрасно сознавал, что его вчерашний гость вполне может оказаться весьма опасным человеком.

Вскоре город остался позади, и Илларион свернул с шоссе на проселочную дорогу, а оттуда — на едва заметную лесную грунтовку. «Лендровер» Запрыгал по выпирающим корням старых сосен, которые превращали дорогу в некое подобие стиральной доски. Дождь прошел и здесь, сплошь изрыв песчаные колеи миниатюрными кратерами. Забродов заметил, что после дождя по дороге уже кто-то проехал, что означало лишь одно: его опередили и кто-то уже забросил удочки в лесное озерцо, которое Забродов, посмеиваясь над собой, в последнее время частенько именовал «своим». Вообще, в последний год он стал ловить себя на том, что все охотнее и легче обзаводится привычками, традициями и любимыми вещами. Говоря другими словами, пускает корни и обрастает мхом. Свое озеро. Свой гастроном. Свое кафе. Свой сорт сигарет и своя, черт возьми, скамейка в парке.

И — не замай. «Кто к нам с мечом придет, тот по мечу и получит». Пр-р-рокля-тые годы, как сказал один литературный герой.

Впрочем, на поверку ничего страшного Иллариона Забродова на берегу озера не поджидало. На своем обычном месте, спрятанный от солнца под нависающими ветвями трех немолодых раскидистых берез стоял старенький ядовито-зеленый «москвич». Дверца его была по обыкновению беспечно распахнута настежь, а хозяин, опять же по обыкновению, сонно дрейфовал посреди озера на одноместной резиновой лодке, больше похожей на детский надувной матрас.

Остановив машину, Илларион выпрыгнул из кабины и приветственно помахал рукой рыбаку, который в своем зеленом резиновом плаще армейского образца напоминал диковинный плавающий островок, из самой середины которого лихо торчало телескопическое удилище. Рыбак неторопливо поднял руку в ответном приветствии делать резкие движения, находясь на борту его дредноута, как уже успел убедиться Илларион, было небезопасно.

Озерцо это Илларион Забродов обнаружил года два назад, немедленно внес его в список «своих» объектов и пропадал тут неделями. Вода в озере из-за множества гнивших на дне древесных стволов имела темно-коричневый оттенок хорошо заваренного чая, а берега поражали воображение какой-то нездешней дикой красотой. И, между прочим, рыба здесь водилась в изобилии — отчасти, наверное, потому, что про озерцо мало кто знал и люди сюда наведывались редко. Именно отсутствие жаждущих общения с природой москвичей нравилось Иллариону Забродову больше всего, и потому он был искренне огорчен, впервые столкнувшись здесь с незнакомцем на зеленом «москвиче» всеми забытого года выпуска.

Впрочем, незнакомец вел себя вполне пристойно и довольно быстро превратился если и не в приятеля, то уж в хорошего знакомого. Теперь, встречаясь на озере, они вежливо приветствовали друг друга и частенько забрасывали удочки рядом, пользуясь случаем поболтать о том о сем, когда Виктору Быкову, так звали нового знакомого Иллариона, наскучивало неподвижно торчать посреди озера на своем «броневике».

К немалому удивлению Иллариона выяснилось, что между ними довольно много общего. Они были примерно одного возраста, и оба оказались страстными библиофилами. Правда, как немного смущенно признался Быков, его скромные доходы в последнее время не позволяли ему всерьез заниматься пополнением своей библиотеки, но книги он любил, знал и понимал, что само по себе являлось для Иллариона Забродова весьма неплохой рекомендацией.

Виктор Быков был высок и широк в плечах. Несмотря на неизменную выгоревшую на солнце штормовку, старые джинсы и какие-то несерьезные ярко-желтые резиновые сапоги с короткими голенищами, во всем его облике чувствовалась выправка кадрового военного, которую не могла скрыть ни густая русая борода, покрывавшая нижнюю часть его лица, ни заметная хромота — при ходьбе он сильно припадал на правую ногу (в кабине его автомобиля Илларион неоднократно замечал тяжелую трость, которой здесь, на озере, Быков не пользовался). Над левой бровью Быкова был старый шрам, полускрытый непослушными русыми волосами. Илларион, навидавшийся в своей жизни всевозможных шрамов, готов был поклясться, что это след пулевого ранения. Впрочем, в отличие от Забродова, Быков ничего не скрывал.

Был он, по его словам, отставным офицером воздушно-десантных войск, демобилизованным по ранению — осколок душманской гранаты раздробил коленную чашечку. Ногу удалось спасти, но хромота осталась на всю жизнь. Не будучи обремененным семейством, Быков довольствовался малым и существовал на пенсию, деля свое время между книгами и рыбалкой.

Забродову нравился этот немногословный здоровяк, двигавшийся, несмотря на хромоту, с плавной грацией большого сильного зверя. Похоже, что симпатия была взаимной, но сближаться по-настоящему оба не торопились, хотя Илларион затруднился бы назвать причину, которая удерживала его от этого.

Хотя… Был один штришок, малюсенькая загвоздка, незначительное происшествие, заставившее загореться красную сигнальную лампочку в мозгу. Однажды Быков как-то ни с того ни с сего и притом весьма горячо и с великой убежденностью завел разговор о засилье мирового сионизма. Впечатление было такое, будто вдруг по собственному почину включился мирно пылившийся в углу дедовский патефон и зазвучала старая, заезженная пластинка. В общем, если в кране нет воды…

Илларион тогда высказался по этому поводу достаточно резко и недвусмысленно, и больше они к этому разговору не возвращались. Лишь изредка, вспоминая этот случай, Забродов с легкой грустью думал о том, насколько сильны еще в сознании человека инстинкты, полученные в наследство от волосатых предков: чужака непременно нужно основательно забросать калом, а то и вовсе взять к ногтю — во избежание… Впрочем, неизменно решал он, пусть бросит камень, кто без греха.

Аминь.

Быков между тем неторопливо подгреб к берегу и, осторожно выбравшись на сушу, протянул подошедшему Иллариону крепкую широкую ладонь. Они обменялись рукопожатием.

— Как улов? — спросил Забродов, выполняя древний ритуал всех рыбаков.

— Так себе, — в рамках того же ритуала скромно ответствовал Быков и продемонстрировал кукан с пятью или шестью вполне приличными лещами.

— Вот черт, — с острой завистью сказал Илларион, — везет же людям! Сколько здесь ловлю, ни разу лещ не попадался, а тут вон какое богатство!

— А на что ловите? — спросил Быков.

— Обыкновенно, на червя.

— На мотыля попробуйте, И потом, я ведь на середине ловлю, а вы все с берега. Одолжить лодку?

— Нет уж, благодарствуйте, — в шутливом ужасе замахал руками Илларион, плавали, знаем. Я уж как-нибудь с берега, по старинке.

Они немного посмеялись, вспомнив, как в самом начале их знакомства Илларион поддался на уговоры Быкова половить с лодки и едва не утонул, резко выдернув удочку из воды. Было это в начале апреля, и ледяная ванна запомнилась надолго. Забродову пришлось срочно мчаться домой, где он в профилактических целях выпил бутылку водки и завалился в кровать, завернувшись в два одеяла.

— Что нового? — поинтересовался Быков, присаживаясь на корточки — земля была еще сырая после ночного дождя — и забрасывая удочку подальше от берега. Приобрели что-нибудь интересное?

— Есть такое дело, — ответил Илларион, разбирая снасти. — Буквально вчера отыскал, наконец, свой «Малый Лярусс» девятьсот третьего года.

— И вы еще говорите, что это мне везет! Где вы раскопали такую роскошь?

— Есть одно местечко, — признался Илларион. — Если хотите, могу дать адресок.

— Буду весьма признателен. Хотя финансы у меня… Впрочем, если там действительно обнаружится что-нибудь стоящее, можно будет и поднапрячься.

— Думаю, что обнаружится. Я своими глазами видел прижизненное издание Байрона. Мне-то не нужно, у меня есть и получше, но вас это, возможно, заинтересует.

— Еще бы! Такая роскошь… Неужели так прямо и лежит?

— Да нет, конечно. Матвей Исаакович — старик непростой, с книгами расстается тяжело и очень не любит, когда они попадают к случайным людям. Так что подход к нему нужен особый. Вы только прежде времени не пугайтесь, у меня с ним вроде бы полное взаимопонимание, так что протекцию я вам обеспечу. Просто сошлитесь на меня, передайте привет, и, надеюсь, все будет в порядке.

— Матвей Исаакович, говорите?..

— Матвей Исаакович Гершкович. А вы что, все еще имеете что-нибудь против?

— Да нет, что вы. Напрасно вы это так воспринимаете. Я ведь все прекрасно понимаю, но вот не лежит у меня к ним душа, хоть убейте.

— Насильно мил не будешь, — кивнул Илларион. — Да вам ведь вовсе и не обязательно с ним целоваться.

— Да уж, целоваться я с ним не стану, — усмехнулся Быков и сменил тему разговора. — А скажите, Илларион, нет ли среди ваших знакомых хорошего механика? Я понимаю, как это звучит, но мне нужен такой, чтобы и работал хорошо, и брал недорого. Что-то мой «броневик» в последнее время закапризничал. Сдохнет — что я без него делать стану? Не на такси же мне сюда ездить…

— Однако, — покрутил головой Илларион. — Губа у вас не дура. Знаю я одного оригинала, философа с гаечным ключом. Все, что ему требуется, это литр водки и благодарный слушатель. Любит он, знаете ли, глаголом жечь сердца людей. Но при этом работает так, что любо-дорого глянуть. Будет ваш «броневик» бегать лучше, чем новый.

— То-то я гляжу, что вашему «лендроверу» все нипочем.

Быков сходил к машине за блокнотом и ручкой и под диктовку Забродова записал адреса букинистической лавки и гаража, в котором трудился «философ». В благодарность за ценную информацию он поделился с Илларионом своим собственным, строго секретным способом засолки и вяления леща, дававшим, по его словам, непревзойденные результаты. Да под пиво…

Забродов не ударил в грязь лицом и детально описал технологический процесс доведения гадюки лесной обыкновенной до состояния пригодности к внутреннему употреблению. Виктор Быков покосился на него с легким обалдением во взгляде, но разговор уже окончательно свернул в гастрономическое русло. Упоминались: соленые грузди, квашеная капуста, копченые окорока, даже почему-то сациви и многое, многое другое. В конечном итоге Быков Плюнул, махнул рукой и похромал к машине, откуда вернулся вскорости с бутылкой водки в одной руке и парой пластмассовых стаканчиков в другой. Вздохнув, Илларион Забродов подумал, что рыба сегодня может чувствовать себя в безопасности.

Быков уехал первым, сославшись на ожидавшие его в Москве неотложные дела. Его «броневик», неровно тарахтя изношенным двигателем, перевалил через поросший соснами пригорок, надежно скрывавший озеро от посторонних глаз, и исчез из виду. Илларион пытал удачу еще часа два, но клева сегодня не было, хоть плачь. Забродов смотал удочки, выпустил на волю неосторожно попавшую к нему на крючок мелочь и уже подходил к машине, когда в кабине раздался звонок сотового телефона.

— Ты в городе? — едва поздоровавшись, спросил Мещеряков.

— Не совсем, — ответил Илларион, забрасывая удочки на заднее сиденье и неловко закуривая одной рукой. — А ты что, соскучился?

— Трепло ты, Забродов, — прочувствованно сказал Мещеряков. — А трепаться и зубоскалить тебе, боюсь, некогда. Надо встретиться. Я тут, знаешь ли, не прохлаждался.

— И чем удивишь? — все тем же легким тоном спросил Илларион, хотя понимал уже, что шутками тут и не пахнет — уж очень озабоченный голос был у полковника.

— Удивлю, не сомневайся, — пообещал Мещеряков.

Они условились о месте и времени встречи, и полковник дал отбой.

Небо опять наглухо затянуло тучами, потянуло ветерком.

Илларион почувствовал на щеке каплю, а через мгновение поверхность озера стала рябой от дождя. Дождь шуршал в ветвях и барабанил по капоту и крыше «лендровера», стекая по ветровому стеклу извилистыми ручейками, пока большие колеса автомобиля сматывали дорогу в обратном порядке: заросшая лесная колея, проселок, петляющий среди полей, где уныло мокли на грядках какие-то корнеплоды, и, наконец, глянцево поблескивающий, как шкура огромного морского змея, асфальт. Илларион Забродов возвращался в Москву, и по мере приближения к городу тревожные вопросы возвращались, теснясь и толкаясь на входе, словно дачники, штурмующие двери электрички.

Глава 3

Выпитая водка, как всегда, взбаламутила годами копившийся на дне сознания осадок, сделала мир сумеречным и враждебным. Алкоголь действовал на Виктора Быкова угнетающе, заставляя порой совершать поступки, которых потом, протрезвев, приходилось стыдиться. Еще в выпускном классе средней школы, выпив лишнего на дне рождения одноклассницы, Виктор учинил безобразную драку по пустячному поводу, которого уже наутро не мог припомнить, и попытался покинуть сборище через окно седьмого этажа. Его с трудом урезонили всей компанией: он всегда выделялся среди сверстников ростом и физической силой. Вечер был безнадежно испорчен. Утром Виктор купил цветы и шоколадку и долго бормотал какие-то жалкие извинения, глядя в пол и мучительно переживая унизительность своего положения. Извинения были приняты с холодной вежливостью, а цветы и шоколад пришлось украдкой швырнуть в ближайший мусорный контейнер.

Помнится, именинницу звали Мариной Штейнбок. Насколько было известно Быкову, после школы она благополучно поступила в медицинский (не без протекции, как подозревал он), благополучно же его закончила, вышла замуж за соплеменника и все эти годы получала взятки, работая врачом в стоматологической поликлинике. Еще Быков знал, что она вместе со всем своим семейством собиралась выехать на историческую родину, и выехала бы непременно, не случись с ней перед самым отъездом некая неприятность. Говоря коротко, не вдаваясь в излишние подробности, она пропала без вести, и обнаружить ее столичной милиции не удалось ни живой, ни мертвой.

Что и требовалось доказать.

Это воспоминание немного подняло настроение Виктора. Все-таки какое-то подобие справедливости достижимо. Пусть на это потребуются годы лишений, опасности и упорного труда, пусть один человек не в силах радикально изменить ситуацию, но что-то сделать можно. Как известно, капля камень точит, а терпение и труд все перетрут.

Его отец, бывало, говорил, сидя на колченогом табурете перед ополовиненной бутылкой водки и отчаянно дымя папиросой: «Ты, Витька, будь готов. Тебе в жизни тяжело придется. Морда у тебя, брат, уж очень российская. Не похож ты на них ни капельки. Не видать тебе блата, как своих ушей. И ведь куда ни глянь — всюду они, пархатые!» Он дрожащей рукой наполнял стакан и залпом опрокидывал его в широко открытую, обрамленную седеющей недельной щетиной пасть. После смерти матери он сильно пил. С шумом подышав через нос, глядя на сына увлажнившимися глазами, он продолжал: «Мамку твою они угробили, сволочи. Христом-богом его, морду жидовскую, молил, в ногах валялся: помоги! А он, гад, только головой качает: медицина, мол, бессильна, мужайтесь, мол, делаем все, что можем… У-у, мразь!»

Его тщедушное тело начинало сотрясаться от рыданий, он бормотал что-то о деньгах, которых не было, и как он пытался вместо денег всучить «этому пархатому» бутылку водки, и как мать все равно умерла, потому что «сам понимаешь, нечем мне было ему заплатить…» Витька убегал в свою комнату, борясь со слезами, которых стыдился, но голос отца продолжал звучать в ушах, снова и снова повторяя одно и то же.

Отец умер, когда Быков-младший учился на третьем курсе военного училища. Выбор профессии во многом определило полное отсутствие среди курсантов и преподавателей училища «лиц некоренной национальности». Не то их туда не принимали, не то сами они не слишком рвались рисковать своей драгоценной шкурой, защищая страну, из которой вот уже сколько веков втихаря пили кровь, наживаясь на бедах коренного населения.

В училище он неожиданно полюбил историю, к которой в школе относился вполне равнодушно. Возможно, на этот раз ему просто повезло с преподавателем. В изложении полковника Филонова сухие факты вдруг оживали, и курсант Быков словно наяву слышал голоса давно умерших людей, которые сделали Россию великой, видел их лица, вдыхал пороховой дым… В одной из письменных работ Виктор написал: «Основной и едва ли не единственной ошибкой организаторов Великой Октябрьской Социалистической революции я считаю то, что к управлению государством и армией были допущены лица некоренной национальности, агенты международного сионизма…» И так далее, на пяти с половиной страницах, исписанных убористым почерком с наклоном влево.

Полковник Филонов после этого отвел его в сторонку и наедине устроил страшный разнос за антисемитизм, «несовместимый с высоким званием советского офицера», после чего, слегка понизив голос, сказал: «Нельзя так, молодой человек. У вас еще все впереди, да и молоды вы для того, чтобы критиковать партию. Вот вам пример из жизни: всем известно, что у начальника училища на носу бородавка, но никто не кричит об этом. Хотя, повторяю, всем это прекрасно известно и ни генерал-майора Сизова, ни вверенное ему училище не украшает. Подумайте об этом, курсант Быков. Надеюсь, что вы сделаете из нашей беседы правильные выводы».

А потом был Афганистан, жара, грязь и бесконечные чужие горы, набитые оружием, исходившие лютой ненавистью, стрелявшие, горевшие, взрывавшиеся… Вокруг гибли русские, белорусы, украинцы, казахи, наконец — подрывались на минах, корчились с распоротыми животами на пыльных чужих камнях, исходили кровью в тени глинобитных дувалов, попадали в плен и умирали под страшными пытками, мучились кровавым поносом, горели заживо, с матерной руганью жгли кишлаки. А по прохладным, умытым дождиком прямым широким улицам столицы ходили мальчики и девочки с библейскими глазами — смотрели кино, гуляли в парках, смеялись, танцевали и совокуплялись на чистых простынях, заканчивали институты, получали дипломы и начинали при поддержке и покровительстве себе подобных карабкаться вверх по служебной лестнице, поближе к ключевым постам государства. Эта мысль не давала ему покоя, и даже ночами, когда все, кто не стоял на посту, не был в рейде и не сидел в нужнике, исходя кровавым поносом, спали каменным сном смертельно усталых людей, мысль эта терзала его, прогоняя сон.

Потом была контузия, когда пуля, отскочив от камня, за которым он укрывался, рикошетом угодила в голову. Он сознавал, что с головой не все в порядке — она часто кружилась и болела, перед глазами все плыло. Но главный врач госпиталя носил полковничьи погоны и фамилию Эль, и, глядя сверху вниз на обрамленную мелкими седыми кудряшками коричневую плешь и унылый горбатый нос этой обезьяны в белом халате, старший лейтенант Быков деревянным от ненависти голосом выдавил: «Жалоб нет». Военврач первого ранга Эль глянул на него снизу вверх, в глазах его мелькнуло что-то — уж не понимание ли? — и он сухо сказал: «Что ж, молодой человек, вольному воля». И Быков вернулся в часть, а ровно через месяц поймал тот самый осколок…

Гражданка встретила его свежим ветерком перемен. Оказалось, что не все честные люди погибли в Афганистане, захлебнулись водкой или сели на иглу. Снова взвился овеянный славой трехцветный флаг, и заходили по городу, не скрываясь, люди в черных шинелях и лаково блестящих сапогах, при виде которых инородцы бледнели и становились заметно меньше ростом. Они снова начали бежать — семьями, пачками, тысячами, а Быков вместе с другими помогал принять судьбоносное решение тем, кто еще колебался. Он обзавелся новенькой черной формой и скрипящей портупеей, но в парадах «Памяти» не участвовал: мешала хромота. Зато во всем остальном она нисколько не мешала, и однажды полковник запаса Филонов, недавно сменивший мундир цвета хаки на такой же, как у Быкова, снова сказал ему, как когда-то, отведя в сторонку: «Спокойнее, Виктор, спокойнее. Нашу работу не сделаешь за один день. Не стоит торопиться и усердствовать сверх меры Уголовный Кодекс надо чтить, иначе мы вас потеряем. А это будет весьма прискорбно».

И он старался следовать совету полковника, хотя видит Бог, который, как известно, любит русских, порой это было нестерпимо трудно!

Теперь-то ясно, что полковник был неправ. Именно за один день и нужно было сделать эту грязную работу, не откладывая на потом, не давая противнику времени собраться с силами и нанести ответный удар. Но кто мог подумать, что они способны на это? Надо было подумать. Надо было знать, что они никогда не сдаются, ибо это о них сказано, что, будучи изгнанными через дверь, они вернутся через окно. Что вы думаете об этом теперь, полковник? Теперь, когда от «Памяти» не осталось и следа, а честные россияне снова ушли в подполье — гонимые и слабые, как никогда, теперь, когда стоит лишь включить телевизор и непременно глянет на тебя сытое семитское рыло — довольное, куражливое, торжествующее. Как вам это нравится, пенсионер Филонов?

…Он немного снизил скорость, проезжая мимо поста ГАИ, зная, впрочем, что никто не станет его останавливать. Его «броневик» вызывал у гаишников интерес только во время техосмотров, во всех иных ситуациях он был для них словно прозрачным.

Еще бы! Богатый полужидок, ворочающий миллионами долларов, в такую машину не сядет. На таких ездят исключительно пенсионеры вроде него, а с таких много не возьмешь. Лихоимство, как ни крути, черта типично русская, как и пьянство, и инородцы пользуются этим без зазрения совести. Так и есть, даже беглого взгляда не удостоили.

И это было хорошо.

Это со всей очевидностью означало, что Господь Бог всех православных людей по-прежнему с ним, распростер длань над его головой, храня рядового своего воинства от козней врагов и неправого суда земного.

Мимо неторопливо поплыли новостройки, глухие бетонные заборы каких-то не то заводов, не то воинских частей, над головой возникли сдвоенные провода троллейбусной линии, транспортный поток стал плотнее, гуще, и он постарался сосредоточиться, хотя бы на время разогнать слоями плававший в мозгу ядовитый туман. На Бога, как известно, надейся, но и сам не плошай. Какой-нибудь несчастный случай сейчас был бы очень некстати — слишком многое еще недоделано, слишком много утеснений терпит русский народ.

Взять хотя бы этого Забродова. Ведь он казался поначалу вполне приличным человеком, способным понять и разделить его точку зрения. Виктор чуть было не впустил его в святая святых, в сокровенный тайник своей души, чуть было не предложил ему стать своим соратником в великой борьбе — видит Бог, соратник так нужен порой! Вполне естественно, что враг не остается в долгу — Виктор Быков давно объявлен законной дичью, и охота на него идет круглые сутки. Пожалуй, стоит сказать спасибо тому, кто отправил его вместе с другими сыновьями России подыхать в чужие враждебные горы, — он выжил и набрался боевого опыта, так что голыми руками его теперь не возьмешь. Да и Москва не Афган, здесь они не смогут действовать в открытую.

Но и сам он вынужден уклоняться от открытого боя, вести великую войну подспудно, в одиночку — ведь разве можно быть уверенным, что вот этот, к примеру, регулировщик не состоит на жаловании у жидо-масонской братии? Светофор отключили, чтобы дезорганизовать уличное движение, а регулировщика поставили специально для того, чтобы проследить за его, Виктора Быкова, передвижениями. О, они тоже не лыком шиты, они знают, кто их враг, и не упустят случая свести счеты. Этим можно гордиться — один и без оружия он противостоит могущественной организации, опутавшей своими щупальцами весь мир.

А Забродов… Ну что ж, однажды придет и его черед.

Такие юдофилы, они же жидолюбы, хуже любого инородца, потому что инородец он инородец и есть, таким он родился и другим быть не может. Другое дело — все эти прихвостни, пятая колонна, которые женятся на пархатых, лебезят перед ними, заискивают в надежде воспользоваться системой блата и протекций, охватывающей все государство снизу доверху… Он неспроста спросил Забродова про механика и, конечно же, оказался прав. «Могу составить протекцию…» Так, кажется, он сказал? Благодарю вас, господин Забродов, нам ваша протекция до одного места, мне проверить вас надо было, господин Забродов, и проверку вы, надо прямо вам сказать, не выдержали. А значит, глубокоуважаемый господин Забродов, подлежите внесению в некий списочек, где и будете пребывать до поры до времени в ожидании своего часа.

А к этому вашему — как бишь его, Гершензон? ах, нет, простите, Гершкович так вот, к нему мы заглянем в ближайшее время. Книжечки посмотреть, то-се, — в общем, как получится. Такими знакомствами, сами понимаете, пренебрегать нельзя. Да вы-то понимаете, сами ведь готовы душу прозакладывать за своих пейсатых дружков.

Он свернул с Ленинградского шоссе во двор старой девятиэтажки, сложенной из полуторного желтого кирпича. Старый уютный двор буйно зеленел и звенел детскими голосами, словно не было в двух шагах оживленной магистрали. Немолодые уже березы и липы о чем-то тихо шептались, доставая кронами до окон четвертого этажа; старушки, как обычно, несли бессменную вахту на скамейках у подъездов, перемывая косточки всем подряд и бдительно покрикивая на детей. Как всегда, глядя на них, Быков с трудом подавил искушение подкрасться сзади и заглянуть под скамейку: он был почти уверен, что обнаружит там мощные узловатые корневища, давно и прочно связавшие морщинистые старушечьи задницы с матерью-сырой землей.

Гремя железом, Быков открыл металлический гараж и загнал туда машину. В гараже чувствовался запашок — не так чтобы очень, но попахивало явственно, и он отметил про себя, что это необходимо учесть на будущее. Хоть и дождливое, но лето все-таки, а мясо в теплую погоду протухает быстро.

Почтовый ящик в подъезде, конечно же, был пуст. Писем ждать неоткуда, газеты он перестал выписывать года три назад, а время счетов еще не пришло. Тем не менее, проходя мимо, он заглянул в круглые дырочки — не белеет ли что-нибудь внутри. Вполне логично было бы найти там анонимку с угрозами. Анонимки почему-то упорно не приходили, и это само по себе уже было тревожным признаком: враги понимали, что пугать его бессмысленно, не на таковского напали, десантники не сдаются. А если враг не сдается — ну, сами знаете, что с ним тогда делают.

Он дохромал до лифта, тяжело опираясь на трость, нажал кнопку вызова и стал ждать, вдыхая специфический запах старого московского подъезда, глядя, как с грохотом и лязгом змеятся в решетчатой шахте толстые лоснящиеся петли кабелей. Раньше здесь стояли другие двери, припомнил он. Их надо было открывать самому сначала металлическую, а потом двустворчатую дверь кабины с узкими стеклянными окошками, через которые было видно, есть кто-нибудь внутри или нет. Металлические двери всегда ужасно громко лязгали, как бы аккуратно ни старался ты их закрыть; а плафон в потолке, помнится, был круглый, и было очень интересно, выглядывая в узкое окошко, считать проплывающие мимо перекрытия.

Добравшись до седьмого этажа, он двумя поворотами ключа открыл старенький накладной замок производства Харьковского тракторного завода и, толкнув обитую потертым дерматином дверь, вошел в свою пропахшую тяжелым холостяцким духом однокомнатную квартиру. Голову уже начинало ломить, в висках зловеще барабанил пульс. Он запер дверь и, треща рассохшимся затоптанным паркетом, направился на кухню. В прихожей его качнуло, и он зацепился плечом за вешалку, сшибив ее на пол вместе с висевшим на ней тряпьем. Выматерившись, Быков переступил через образовавшуюся неопрятную груду и, попутно захлопнув постоянно открывавшуюся дверь совмещенного санузла, вошел в кухню.

Здесь, по крайней мере, царили чистота и армейский порядок. Львиную долю своего «домашнего» времени Виктор Быков проводил именно здесь, заходя в комнату, только чтобы посмотреть телевизор да выбрать что-нибудь почитать на сон грядущий. У него была действительно неплохая библиотека, состоявшая процентов на семьдесят пять из роскошных подписных изданий пятидесятых годов: мать когда-то занималась этим делом всерьез, прививая сыну любовь к книгам. Эту комнату Быков не любил: слишком многое здесь напоминало о матери, вызывая острую тоску пополам с раздражением. Слишком много было в Анне Ивановне Быковой этого беспомощного толстовства, бесхребетного всепрощения, вызывавшего порой — прости меня, Господи, — желание ударить.

А вот кухня — это был совершенно другой коленкор. Упираясь изголовьем в древний холодильник марки «ЗиЛ», а изножьем — в двери, стояла узкая односпальная тахта, застеленная серым солдатским одеялом. Отмытые до скрипа тарелки по ранжиру выстроились в проволочной сушилке, а на поверхности кухонного стола, выполнявшего в случае необходимости роль письменного, не было ни соринки, ни пятнышка.

Стараясь не обращать внимания на набирающую обороты головную боль, Виктор подошел к мойке и вывалил в нее рыбу, принесенную в пластиковом пакете. Один лещ все еще судорожно разевал рот и пытался слабо шевелить хвостом. «Вот ведь стервец, — с невольным уважением подумал Быков, — до чего живучий! Окунуть того же Забродова башкой в воду, сколько он продержится — минуту, две? А этому хоть бы что. Отпусти его сейчас в речку, через пару минут будет как огурчик — только хвостом вильнет, и поминай как звали… А с рыбой он меня ловко подловил. Откуда, мол, в этом озере лещ? От верблюда, — с внезапным раздражением подумал он, — вот откуда. Черт его упомнит, это озеро, какая в нем рыба водится! Некогда мне было вспоминать, какая подвернулась, такую и купил. Тоже мне, ихтиолог полупархатый!

Но-но, — сказал он себе, — полегче на поворотах. Этак ты в следующий раз вообще хека какого-нибудь купишь. Мороженого. Или тушку кальмара. Забродов, кем бы он ни был, далеко не дурак. Ох, неспроста он на озеро ездит. Уж не следит ли?

„Очень даже может быть. Ну-ну, — решил он с кривой улыбкой, — милости просим.“

Быков достал из кухонного шкафчики остро отточенный нож и некоторое время нерешительно стоял над лещами, рассеянно наблюдая за последними зевками того, что еще был жив, и стараясь отключить сознание от наплывающей темными волнами головной боли. Потом он не глядя швырнул нож в мойку и подошел к холодильнику. Присев на корточки, Виктор глубоко засунул руку в пыльное пространство под днищем холодильника и, пошарив там, извлек на свет божий увесистый полиэтиленовый пакет, крест-накрест перехваченный бечевкой. Внимательно проверив узел и казавшиеся случайными, а на самом деле тщательно, в строгом порядке заложенные складочки, он удовлетворенно вздохнул — похоже, пакет никто не трогал. Хотя, если работал профессионал, то без специального оборудования ничего не обнаружишь. Он давно уже подумывал обзавестись хотя бы плохоньким дактилоскопическим набором, но эта затея требовала немалых денег: в химии Быков был не силен, а в хозяйственных магазинах такие наборы, увы, не продаются.

Оставалось полагаться на то, что Бог не выдаст и свинья, соответственно, не съест. Придя к такому выводу, он развязал бечевку и развернул пакет.

Сначала Быков достал из пакета револьвер — старенький, обшарпанный наган Тульского завода, любовно вычищенный, смазанный и отполированный мягкой ветошью, с полным барабаном. Наган он отложил в сторону — его время еще не пришло. Когда это время наступит, останется лишь одна проблема — где взять необходимое количество патронов. Виктор Быков почему-то был уверен, что эту проблему он как-нибудь решит.

За наганом последовал орден Красной Звезды в картонной коробочке. Виктор откинул крышку и некоторое время смотрел на орден, стиснув зубы так, что на скулах заиграли желваки. Эх, ребята… В сторону. Сначала — дела, воспоминания оставим на потом.

Наконец он вынул из пакета искомое — общую тетрадь в блекло-голубом коленкоровом переплете с изображением двух не поделивших шайбу хоккеистов с толстенными икрами. Тетрадь была пуста за исключением первой страницы. Ничего, сказал себе Виктор, это дело поправимое. С миру по нитке — голому рубашка. Так-то вот, господа жидо-масоны.

Первая страница тетради была сверху донизу исписана фамилиями и адресами. Иногда вместо адреса можно было прочесть что-нибудь вроде „Измайловск, парк, по утрам“ или „Яр. вокз., коммерч. киоск“. Напротив большинства фамилий стояли аккуратно выведенные крестики. Аккуратность была вторым после любви к печатному слову качеством, которое сумела привить Виктору его мать, умершая от рака двенадцатиперстной кишки, когда ему (Виктору, разумеется, а не раку) едва исполнилось двенадцать.

Быков вынул из кармана блокнот и ручку, отыскал в блокноте нужный адрес и переписал его в тетрадь, подчеркнув двумя жирными линиями фамилию и имя: „Гершкович Матвей Исаакович“. Места на странице не осталось, и он перевернул ее, дописав на обороте: „Забродов Илларион. На озере“.

Он хотел было переписать сюда же фамилию и адрес „философа с гаечным ключом“, но передумал — механик вполне мог оказаться ни при чем. Во всяком случае, его следовало навестить и присмотреться.

Он снова вернулся к исписанной странице, отыскал нужную фамилию и аккуратно (как учила мама) вывел напротив крестик.

Под этой фамилией значился полный адрес и даже телефон.

Еще бы! Серега Климов был очень рад, случайно столкнувшись в метро с однокашником по Рязанскому училищу. В училище они были не разлей вода, развела их только служба — известно, как оно бывает у людей военных. Серега служил в Витебской дивизии, участвовал едва ли не в самом первом выбросе и рассказывал про те времена совершенно страшные, ни с чем вообще не сообразные вещи. Быков, попавший в Афганистан позже и в составе другого подразделения, с трудом мог этому поверить, хотя, казалось бы, уж он-то навидался всякого.

Они засиделись тогда допоздна за одинокой бутылкой водки, вспоминая однокашников и былые дни. Так хорошо и тепло Виктору не было уже очень давно. Жена Сергея, красивая длинноногая блондинка Валентина.

Сидела с краю стола, слушала, не притрагиваясь к рюмке, курила сигарету за сигаретой, нервно давя окурки в переполненной пепельнице, смотрела то на мужа, то на Быкова огромными потемневшими глазами и вдруг сказала, горько кривя красивые, густо накрашенные губы: „Мне страшно, Сережа. Этой страной правят воры и сумасшедшие. Дядя Яков опять прислал письмо, зовет. Давай уедем…“

Виктор моментально почувствовал себя так, словно за шиворот ему вылили ведро ледяной воды. Только теперь увидел он то, чего не заметил вначале, опьяненный радостью неожиданной встречи: немного восточный разрез выразительных глаз, чуть длинноватый нос с едва заметной, но очень характерной горбинкой, по-особому вырезанные ноздри… А за тонкой гипсовой перегородкой сопели, видя свои вонючие сны про фаршированную рыбу, два полужидка — полупархатый мальчик семи лет и полупархатая трехлетняя девочка.

Он сумел сдержаться тогда, не подать виду, несмотря на страшную боль, мгновенно запустившую стальные когти в левую половину головы, и даже заставил себя улыбнуться, когда Климов, видимо, углядевший что-то ре то в его лице, с деланной, ненатуральной шутливостью сказал жене: „Брось, Валюшка, перемелется мука будет. Я теперь человек штатский, воевать не пойду, а с остальным как-чибудь справимся. Ну что ты выдумала, в самом деле, гляди — Витька напугала…“

Он отшутился, ляпнул что-то невпопад, почти ничего не слыша и не соображая из-за шума в голове, а она залпом выпила водку, даже не заметив, похоже, что это была не вода — даже бровью не повела, шалава, — странно посмотрела на гостя и ушла из кухни, перебирая красивыми сильными ногами.

Он поспешно распрощался, ощущая, как накатывает ревущая темнота и очень боясь сорваться не вовремя и все испортить. Серега Климов не стал его задерживать, сконфуженный странной выходкой своей супруги. Пожимая на прощание руку, Серега сказал ему, понизив голос, чтобы не услышала жена: „Ты ее не слушай. Устала она очень. Никуда мы не поедем“.

Он заставил себя пожать эту руку, руку предателя, а по дороге домой, едва не воя от душившей его ярости, ловко вильнув колесами, сшиб и размазал по асфальту выбежавшую на проезжую часть собаку. Старая жидовка, хозяйка собаки, что-то кричала ему вслед, размахивая ненужным теперь поводком. В темноте он не видел ее лица, но это, Конечно же, была именно жидовка, иначе разве стала бы она так вопить из-за какого-то пархатого пса? И тогда он остановил машину и дал задний ход, а когда поравнялся с продолжающей вопить старухой, снова затормозил и сказал, открывая дверцу: „Пардон, мадам. Я, кажется, ушиб вашу собачку?“

Старая кошелка подскочила к нему, шипя и плюясь, как выкипающий чайник, по-прежнему воинственно размахивая своим дурацким поводком, так что утром ему волей-неволей пришлось ехать на озеро, хотя он никогда не любил зимнюю рыбалку, да и снега в лесу было навалом, так что дважды пришлось изрядно попотеть, вытаскивая „москвич“ из сугробов. Собаку он, само собой, оставил на дороге.

А Серега Климов сдержал обещание. Он никуда не уехал и, надо полагать, уже не уедет.

В темноте морозильной камеры живучий лещ в последний раз широко разинул рот и наконец заснул. А немного погодя заснул и старший лейтенант запаса Виктор Быков, уронив голову на двенадцатый том тридцатитомного собрания сочинений Диккенса — темно-зеленый с черным и золотым.

— Ну, не томи, полковник, — сказал Илларион Забродов, подсаживаясь за угловой столик у окна. — Рассказывай, что накопал. Поделись пророчествами своего электронного оракула.

Подошедший официант с легким недоумением покосился на клиента, одетого в поношенную камуфляжную куртку и такие же бриджи, заправленные в высокие ботинки со шнуровкой. Его собеседник, казалось, был одет вполне прилично, но этот… И ни тени смущения, неловкости — сидит, как у себя дома, развалясь, и покачивает носком ботинка, закинувши ногу на ногу… Только сигареты в зубах не хватает. А впрочем, вот и сигарета.

— Где тебя черти носят? — недовольно спросил Мещеряков, бросая взгляд на часы. — Битый час тебя здесь дожидаюсь.

Досадливо хмурясь, он пробежал глазами протянутое официантом меню и раздраженно перебросил его Иллариону.

— Мне пятьдесят коньяка, — сказал он.

— Мне тоже, — невнятно промычал Илларион, прикуривая сигарету.

— Опять пьянствуешь за рулем? — спросил Мещеряков. — У меня-то хоть водитель, мне можно.

— Пьянствую я за столом, — резонно заметил Забродов, — а за рулем я рулю. Управляю, так сказать, транспортным средством.

— Что — так сказать? Так сказать, управляешь или это транспортное средство у тебя — „так сказать“?

— У меня все — „так сказать“. В том смысле, что как скажу, так и будет.

— Болтун.

— Вот я и говорю, хватит болтать, давай к делу. Что твоя гадалка нагадала?

— Гадалка? А, ты про компьютер… — Мещеряков закатил глаза и вдруг затянул гнусавым речитативом, на удивление точно подражая выговору старой цыганки: — А будут тебе, брильянтовый, пустые хлопоты, ночлег в казенном доме и дальняя дорога… вперед ногами.

Илларион искренне похлопал в ладоши.

— Браво, полковник. Ты растешь на глазах. Еще год-другой позанимаешься и смело можешь записываться в драмкружок дома престарелых на характерные роли. Ты только забыл попросить позолотить ручку. Без этого образ получился какой-то неубедительный.

— От тебя дождешься… Сломать ручку — это ты умеешь, а вот насчет чего другого…

— Так ты ж не пробовал! Вот станцуешь — глядишь, и раскошелюсь. Да и не я один — гляди, народу сколько!

— Ладно, ладно, повело кота за салом. Ты слушать будешь или нет?

— А чего ты придуриваешься? Тоже мне, полковник. Ладно, не надувайся, извини. Тяжело было?

— Не так тяжело, как муторно. Много механической работы. Механика — это раздел физики, изучающий взаимодействие физических тел, а механическая работа это когда мешки таскаешь или, к примеру, морды бьешь. Хотя, пардон, мордобой это уже творчество. Ты номер „мерседеса“ вспомнил?

— Нет, не вспомнил.

— Разведчик, — скривился Илларион.

— Нельзя вспомнить то, чего не видел, — оставив без внимания замечание Иллариона, сказал Мещеряков. — Я долго себя насиловал, пробовал применять разную твою психологическую ерунду: ну, там, облака в небе, воду, березки-елочки…

— И что?

— И ничего! — вызверился Мещеряков. — Выпить мне захотелось, вот что! На природе, у водички, да под шашлычок…

— Да, — сказал Забродов. — Это аутотренинг.

— Ага, — не стал спорить полковник, — он самый. И вот открываю я сейф…

— Погоди, у тебя компьютер в сейфе, что ли?

— Коньяк у меня там, а не компьютер. Не перебивай. Так вот, открываю я сейф…

— А там коньяк!

— Там коньяк, а здесь дурак. Кстати, а где наш коньяк?

— Разбавление коньячных изделий суть сложный технологический процесс. Не отвлекайся. Ты остановился на том, что хранишь в служебном сейфе неположенный коньяк и злоупотребляешь им в рабочее время.

— Так я же в меру… Короче, полез я за коньяком, и тут меня как ударило. Как наяву его увидел, с фарой его раскоканной. Не было на нем номеров, понял? Я тогда мимо прошел и оглянулся: может, хоть сзади есть? Нету.

— Та-а-ак, — протянул Илларион. — Отсутствие результата — тоже результат, но вот отсутствие номера… это, черт побери, полное отсутствие результата!

— Да? — переспросил Мещеряков.

— Да.

— Ну так вот нет. Здесь тебе не Чикаго, штат Иллинойс. Нашим гаишникам, сам знаешь, палец в рот не клади. Это они угнанную машину найти не могут, а все остальные у них на учете — и с номерами, и без номеров. Номера могут снять сами гаишники, их могут украсть… Да может быть, он эту машину вчера купил! Кроме того, не забывай, есть еще пистолет…

— Я-то помню, мне просто было интересно, не забыл ли ты.

— Не забыл. В общем, стал я проверять владельцев зарегистрированного личного оружия…

— Ворованный „мерседес“ без номеров и незарегистрированный пистолет, вдруг мечтательно произнес Илларион Забродов, закатывая глаза к потолку. — Лично я так бы и поступил. Машину потом бросил бы за углом, а пистолет зашвырнул в какую-нибудь канаву. Только так и не иначе.

— Может, конечно, и так. Только это рассуждения киллера, бандита, у которого ни кола, ни двора и который привык сам обеспечивать свою безопасность. Тебя же, судя по твоим словам, посетил какой-то туз, бугор на ровном месте. Что он стал бы говорить, попадись в ворованной машине вместе со своими мордоворотами?

— Я бы сказал, что эти негодяи взяли меня в заложники, и, пока менты клали бы их на асфальт, дал тягу. И вообще, я бы не попался.

— Ты опять за свое? И когда за ум возьмешься… Так вот, я составил два списка: список владельцев — шестисотых „мерседесов“ и список владельцев зарегистрированных в законном порядке пистолетов системы Кольта. „Кольт“, заметь, это не ТТ и не „вальтер“, его на Рижском рынке не купишь. А потом я эти два списочка сопоставил и получил всего-навсего четыре фамилии.

— О, — с уважением сказал Илларион.

— Вот тебе и „о“, — передразнил Мещеряков. — Ты думаешь, я зря тебе говорил про пустые хлопоты, ночевку в казенном доме и путешествие вперед ногами? Ты бы видел эти фамилии!

— Так покажи. Что ты меня путаешь, как барышню? Все равно я к тебе прижиматься не стану — ты совершенно не в моем вкусе.

— Не зарекайся, дружок. Вполне возможно, что станешь. Фамилии я тебе называть не буду. У меня, ты знаешь, и вправду хороший компьютер. Я тут распечатал их фотографии…

— И до сих пор молчишь! Инквизитор.

— Вот посмотри, — сказал Мещеряков, раскладывая на скатерти четыре нечетких отпечатка, — может быть, узнаешь знакомое лицо.

Иллариону не потребовалось и трех секунд, чтобы опознать на одной из фотографий своего вчерашнего гостя.

— Вот он, — сказал Забродов, ногтем подталкивая снимок в сторону Мещерякова.

— Черт бы тебя побрал, Забродов, — с тихой тоской промолвил тот. — Так я и знал. Надо же так вляпаться!

Он сгреб фотографии в кучу и запихал в карман пиджака, не заботясь о том, что они могут помяться. Тут же, словно дождавшись условного сигнала, как из-под земли вырос официант и брякнул на стол две рюмки с коньяком. На лице его, предупреждая возможные упреки, застыло недовольное выражение.

Когда официант ушел, Илларион Забродов прикурил еще одну сигарету, пригубил коньяк и внимательно посмотрел на Мещерякова сквозь табачный дым.

— Ну, — сказал он.

— Хрен гну, — откликнулся полковник. — Ты знаешь, кто это? Ты хоть представляешь, во что ты влип?

— Знал бы — не спрашивал, — тихо сказал Забродов. — Не тяни, Андрей.

— Торопишься? — спросил Мещеряков и со свистом втянул в себя воздух сквозь плотно сжатые оскаленные зубы. — Так вот, гость твой вчерашний, из которого ты обещался, как я понял, вытрясти деръмо, — некто Северцев Дмитрий Антонович. Полковник Северцев. Референт и правая рука генерала армии Драчева, бывшего министра обороны. По некоторым непроверенным пока данным, у него свои люди и в армии, и в ФСБ, и в милиции…

— И в ГРУ, — подхватил Илларион. — Откуда, интересно, поступили такие разнообразные сведения?

— По линии ОСС, — ответил Мещеряков. — Одна-сволочь-сказала. Я ведь тоже не даром свой хлеб ем. А этого стукача, который у нас завелся, я, будь спокоен, вычислю!

Он в сердцах грохнул кулаком по столу, но тут же притих, заметив, что на него стали оборачиваться.

— Я ему пару ловушек уже расставил, — понизив голос, признался он, — и наживку положил — объеденье.

— Смотри, как бы в твои ловушки половина управления не попала, предостерег Илларион. — Не будешь потом знать, что с добычей делать.

— Что правда, то правда, — вздохнул Мещеряков. — Тяжело без тебя, Илларион» — признался вдруг он. — На полигоне бардак, и вообще… Может, вернешься? Тем более, будешь под моим присмотром, да и ребята, в случае чего, в обиду не дадут.

— Ты что же, друг Андрюша, «крышу» мне предлагаешь? Нет уж, спасибо. Да и протекает твоя «крыша».

Глядя на загрустившего Мещерякова, Илларион вдруг дурашливо подмигнул и, имитируя голос деревенской дурочки, тоненько пропищал:

— Нэ журыться, дядьку, нэ журыться, любы. Пидэмо до хмызу — поцилую в губы.

— Сам сочинил? — вяло поинтересовался Мещеряков.

— Так точно.

— Оно и чувствуется. Только вот «в губы» — это как-то сомнительно получилось. И потом, с каких это пор ты у нас хохлом заделался?

— А я, как ты знаешь, воин-интернационалист.

— Да, — медленно произнес Мещеряков. — А помнишь Кабул?

— Помню, — ответил Илларион, решив про себя, что полковник, должно быть, перед встречей все-таки основательно проинспектировал нелегальное содержимое своего сейфа.

Но тот вдруг сел очень прямо и, низко наклонившись над столиком, тихо и раздельно сказал:

— Так вот, капитан, это тебе не Кабул. Сглотнут и косточек не выплюнут, понял?

— Понял, — сказал Илларион, но Мещеряков уже одним движением, как лекарство, выплеснул в рот коньяк и, бросив на скатерть мятую бумажку, поднялся из-за стола.

— Будет нужда — звони, — сказал он. — Чем смогу, помогу.

— Подожди, Андрей, — окликнул его Забродов. — А как твое расследование?

— Пока ничего нового. Извини, брат, спешу. Потом как-нибудь обсудим. Я твою помощь ценю.

— Я твою тоже. Спасибо тебе, полковник.

— Не за что, капитан. Смотри в оба.

Мещеряков вышел, а Илларион Забродов еще долго сидел за угловым столиком, задумчиво глядя, как за темными стеклами падает на Москву кажущийся серебряным в свете фонарей дождь.

Илларион Забродов уже вернулся со своей ежедневной пробежки, неизменно сопровождавшейся физическими упражнениями и боем с тенью у расположенного в ближнем скверике фонтана, принял душ и только-только сел за стол с намерением плотно позавтракать, как в замке входной двери провернулся ключ.

Забродова словно ветром сдуло с кухонного табурета и, только прижавшись спиной к выступу стены, отделявшей прихожую от кухни, он сообразил, что сегодня пятница и это, скорее всего, пришла пожилая женщина из соседнего подъезда, которая раз в неделю за небольшую плату наводила порядок в его логове.

Его догадка подтвердилась немедленно.

Как всегда, когда не была уверена, дома ли хозяин, Вера Гавриловна постучала в открытую дверь и с порога спросила:

— Есть кто дома, или нет никого? Принимайте гостей!

Забродов расслабился, только сейчас заметив, что инстинктивно принял боевую стойку. Хорош бы он был, заломав пришедшую помочь с уборкой старуху прямо на пороге собственной кухни! Вера Гавриловна — женщина хорошая, но весьма и весьма разговорчивая и в подругах числит целый квартал — это не считая просто хороших знакомых, которых у нее чуть ли не пол-Москвы. Словечко обронит, и уже пошла гулять по городу страшная легенда о сексуальном маньяке с Малой Грузинской. Потом хоть из дома не выходи, честное слово.

— Я здесь, Вера Гавриловна, — откликнулся он, выходя из кухни. — Как раз завтракать сажусь. Не составите компанию одинокому мужчине с обилием вредных привычек?

— Спасибо, я только что из-за стола. Вы пока завтракайте, а я в комнате приберусь.

— Напугали вы меня, Вера Гавриловна.

— Ну да? — не поверила та. — Это как же меня угораздило?

— Забыл, что сегодня пятница, думал — воры лезут.

— Ишь ты, — поразилась старуха. — Ну, вам ли воров бояться! Слыхали мы, как вы с ворами управляетесь, соседка ваша рассказывала. А ведь это Катькин пацан накаркал, глаза его бесстыжие!

— Что накаркал, Вера Гавриловна?

— Да вот, что вы меня за вора-то приняли. Ведь что вышло-то, — говорила она, успевая в то же время ловко передвигать мебель, беспощадно искореняя малейший намек на пыль. — Приехала ко мне вчера племянница. Она в Черемушках живет, сынишка у ней, а мужа нету. У вас, у молодых, нынче мода такая — без мужиков рожать, от одной сырости.

— Я не рожал, — серьезно сказал Илларион, — честное слово, ни разу.

— Ну и зря, — без всякой логики сказала вдруг Вера Гавриловна. — Такой мужик пропадает! Эх, будь я помоложе!

— Вы и сейчас очень даже ничего, — сказал Илларион. — Так бы и откусил кусочек.

— Вы вон лучше яичницу свою кусайте, — посоветовала старуха, — а то совсем простынет. Стара я уже с молодыми забавляться — не ровен час, рассыплюсь. Да я и в молодости не больно-то любила, чтобы кусались — очень я щекотки боюсь.

Она постояла немного, видимо, что-то такое припомнив, спохватилась, махнула в сторону Иллариона тряпкой и продолжала прерванный рассказ.

— В общем, оставила она мне постреленка этого, Вовку, значит, своего, а сама куда-то ускакала — известно, дело молодое. Вот он меня, паршивец, и спрашивает: ты, говорит, баба, где работаешь? Известно где, говорю, по квартирам хожу, прибираться помогаю, кому недосуг. А, говорит, бабуля, так ты домушница! Илларион расхохотался.

— Вера Гавриловна, — воскликнул он, — вы-то откуда знаете, кто такие домушники?

— А как же, — с достоинством отвечала пожилая женщина, — я детективы очень даже уважаю, да и телевизор смотрю опять же. Да что телевизор! — воскликнула она, воодушевившись. — Ты посмотри, милок, что кругом-то творится! Я уж про воров, про домушников этих, да про хулиганов всяких и не говорю. Люди ведь пропадают, и ни следа от них, ни весточки!

— Все-то вы ужасы рассказываете. Вера Гавриловна, — не меняя легкого тона, отмахнулся Илларион. — Что там ваши подружки опять выдумали?

— Зря вы так, — поджала губы домработница. — Позавчера из новых домов один пропал… да что я говорю — один, с дочкой он вышел погулять, три годика девочке, так оба и пропали.

— Что значит — пропали? — спросил Илларион, не донеся до рта вилку с куском яичницы.

— Вот и пропали, — сказала старуха. — Да убили их, конечно, только найти не могут, вот и говорят — пропали, мол. Давеча милиция приезжала — не видали? Опять душегуб какой-то в городе завелся. То там слышишь, то тут: пропал человек, как и не было. До сих пор все эти пропадали, которые не нашей национальности.

— Кавказцы, что ли?

— Да какие кавказцы! Евреи, вот кто. А этот, который по соседству, тот русский. Военный в отставке, вот вроде вас. Жена у него, правда, еврейских кровей, так ведь ее не тронули. Убивается, бедная. Шутка ли — в одночасье и мужа, и дочку потерять! Сынок, правда, при ней остался, семь годиков ему, в школу идти пора. Вот горе-то!

— Постойте, Вера Гавриловна, — взмолился Илларион. — Вы что же, знакомы с ними?

— Знакома не знакома, а видеть приходилось. То в магазине столкнешься, то в сквере, у фонтанчика, где вы зарядку делаете, — они там любили с детишками гулять. Теперь-то уж не погуляют…

— А милиция что?

— А что милиция? Приехали с собакой, протокол составили, собака нюхала-нюхала чего-то, да надоело ей, видно, за кошкой побежала, насилу оттащили. Известное дело, чего она вынюхает, собака-то, когда уж сутки прошли. Не лес ведь кругом — Москва.

За окном шумел сосновый лес, потревоженный внезапно налетевшим ветром. Небо опять начинало стремительно темнеть, удушливая влажная жара становилась просто невыносимой. Сидевший за широким столом полированного дуба человек, раздраженно вертя головой, ослабил тугой узел неброского, но очень дорогого галстука и расстегнул верхнюю пуговку своей белоснежной цивильной рубашки, недовольно покосившись на кондиционер, который эти олухи из АХЧ не могли исправить уже третий день.

— Чертово пекло, — пробормотал он, глядя в окно, за которым уже упали первые капли надвигающейся грозы.

Снаружи не было ничего интересного — просто, когда он не смотрел туда, взгляд его, как магнитом, притягивало к молчащему телефону. Пока телефон молчал, он был подобен дремлющей под тонким слоем песка противопехотной мине. Когда он зазвонит, это может быть равносильно взрыву — прямо здесь, на столе, под носом. Результаты, по крайней мере, будут те же, разве что стол не пострадает.

Телефонов, строго говоря, было три, но взорваться мог любой из них или все сразу — тут уж как получится, да это и не имело ровным счетом никакого значения.

— Вот срань, — громко сказал человек за столом.

В самом деле, какой смысл иметь в своем распоряжении целую армию преданных тебе людей, если все они — бездари и тупицы, умеющие только набивать свои карманы за его широкой спиной и не способные выполнить самое элементарное поручение! Казалось бы, чего проще — перехватить курьера, забрать посылку и заставить засранца замолчать. Так нет же! И здесь обгадились, проворонили, упустили. Замочить-то они его замочили, да что толку? Посылку он где-то сбыл или потерял, а может, спрятал. Сиди теперь, гадай на кофейной гуще, вздрагивай от каждого телефонного звонка… Дошла посылка до адресата или не дошла? Любит — не любит… тьфу ты, дерьмо!

Потревоженный его возгласом холуй в гражданском бесшумно приоткрыл дверь и так же бесшумно просунул в кабинет свое холеное розовое лицо.

— Вы звали, товарищ генерал?

— Нет… да! Когда кондиционер почините?

— Ждем техников из Москвы. Должны прибыть с минуты на минуту. Разрешите идти?

— Идите…

В Чечню бы тебя, подумал он, под пули. Ты бы жирок-то быстро порастряс. Камуфляж, небось, и не примерял ни разу… товарищ майор, мать твою так и разэдак, раздолбай…

Он с силой провел ладонью от лба к подбородку, искажая свое вечно недовольное лицо с маленькими, неопределенного цвета глазами и крючковатым острым носом. Ожидание было хуже всего. Как настоящий военный, он предпочел бы открытый бой, кровавую схватку без правил, но его соперник все тянул, выжидал чего-то, хотя, судя по всему, имел на руках все козыри. Или все-таки не имел? Что-то он притих — после такой-то активности! Ведь вздохнуть же не давал. Ни вздохнуть, ни это самое…

Возможно, конечно, что этот его капитан, так ловко обставивший всех этих доморощенных киллеров, навербованных Северцевым, все-таки не успел передать дискету своему хозяину. Тогда где она, черт бы ее побрал? Не под куст же он ее бросил, в самом-то деле. Если бросил, то это еще полбеды. Найти ее тогда могут разве что случайно, и будет это, конечно, совершенно случайный человек, который вряд ли сможет взломать защиту, не зная пароля. Но. Вот именно — но!

Слишком много неизвестных. Чересчур многое оставлено на волю случая, а это — верная дорога не в тюрьму даже, а гораздо дальше. Поэтому исходить надо из того, что дискета попала по назначению, и действовать соответственно… Где этот Северцев, мать его?..

Северцев, Северцев… Что-то заноситься стал в последнее время наш товарищ полковник. Силу почувствовал, властью запахло, о которой раньше и мечтать не мог, деньжата в кармане зашевелились. Слышно, хозяином стал себя величать, и идиоты эти его, у которых руки из задницы растут, а мозгов сроду не было, — те его так и называют: хозяин. Ну-ну. Все, однако, под богом ходим. Вот разберемся с этим делом — я тебе покажу, кто здесь хозяин, вонючка ты штабная.

— Майор! — крикнул он. В дверях снова бесшумно возник давешний холуй.

— Организуйте-ка мне кофе, майор, — сказал он, и холуй исчез, а через несколько минут возник снова, поставив перед ним подносик с дымящейся чашкой.

Генерал сидел, маленькими глоточками прихлебывая кофе и разглядывая уныло мокнущие за окном сосны. В отдалении, полускрытый сосновыми стволами, смутно серел бетонный забор, окружавший дачу с трех сторон и на три метра вдававшийся в реку. Дождь разошелся не на шутку, сверкнула молния, а через несколько минут раздался приглушенный удар грома.

И тут зазвенел телефон.

Рука дрогнула, и горячий кофе выплеснулся на рубашку.

— А, ч-черт! — в сердцах воскликнул генерал и, поставив чашку на стол, взял трубку. — Слушаю. А, Северцев, легок на помине. Докладывай. Посылку нашли?

— Никак нет, товарищ генерал.

— Хреново, полковник. Что думаешь делать? Учти, на этой дискетке не только про меня, там и про тебя много интересного, да и еще мало ли про кого. Суд у нас, конечно, гуманный, но до него ведь еще дожить надо.

— Я в курсе, товарищ генерал. А что делать… Виноват, товарищ генерал, звонят по другому телефону — возможно, мои люди что-нибудь нашли. Разрешите ответить?

— Валяй, я подожду.

В разговоре возникла пауза, во время которой генерал с невольным интересом прислушивался к тому, как его референт жестким, хозяйским тоном разговаривает с кем-то по другому телефону. Наконец Северцев снова взял трубку.

— Есть новости, товарищ генерал.

— Докладывай.

— Мои люди думают, что нашли машину курьера.

— Что значит — «думают»? Нашли или не нашли?

— В трех с половиной километрах от дачи интересующего нас лица есть болото. Дорога там проходит по насыпи, склон и края насыпи заросли кустарником…

— Постой, что ты мне тут клуб путешественников разводишь? Ты Северцев или Сенкевич? Докладывай толком: где машина?

— Похоже, что в болоте. В одном месте кусты на насыпи изломаны, словно что-то тяжелое прокатили по направлению к болоту. Обнаружены также следы протекторов. Они совпадают с теми, что остались на месте… ну, в общем, там, где курьера остановили в первый раз.

— Это менты твои, что ли?

— Так точно. Удалось нащупать что-то твердое на глубине около метра. По размерам вроде бы похоже на задний борт автомобиля.

— Что думаешь предпринять?

— Я хотел посоветоваться, товарищ генерал. Извлекать машину из болота в непосредственной близости от дачного поселка опасно: можно привлечь внимание объекта, да и помимо него в этом поселке кто только не живет.

— А нырнуть туда как-нибудь нельзя? С аквалангом, например?

— Невозможно, товарищ генерал. Там двадцать сантиметров воды, а остальное трясина, каша. И потом, во время первой остановки машину наверняка обыскали — на том месте осталась всякая мелочь, которая обычно хранится в салоне. Значит, если дискета в машине, то спрятана надежно, и найти ее можно, только разобрав автомобиль по винтику. Никакому аквалангисту с этим не справиться.

— Да, Северцев, наколбасили твои орлы, ничего не скажешь. Значит, поступим вот как. Машина пусть лежит, где лежала. Если посылка там, то лучшего места, пожалуй, и не придумаешь. Ты говоришь, трясина там? Так, может, эта чертова машина нашими молитвами вообще до центра земли провалится… С дороги это место сильно заметно?

— Никак нет, товарищ генерал. Кусты частично распрямились, так что… В общем, похоже, как будто корова там прошла или лошадь…

— Корова… Ладно, полковник. Пусть там аккуратненько наведут порядок: кустики подправят, следы уберут… ну, не мне тебя учить, сам знаешь, что к чему.

— Так точно, знаю. Товарищ генерал… а как все-таки быть… ну, вообще. Ведь гарантий, что посылка именно в машине, никаких.

— Знаю, что никаких. От вас дождешься гарантий… Пожалуй, ждать нам больше нечего. Нужно что-то радикальное, вроде…

— Вроде несчастного случая, — подсказал Северцев.

— В несчастный случай могут просто не поверить. Ты не торопись, подумай.

— В семье у него нелады.

— Это уже лучше. Это даже очень хорошо. Ты человека нашел? Лучше будет, если делом займется кто-то со стороны.

— Ищу, товарищ генерал. Есть тут один…

— Кто такой?

— Бывший инструктор ГРУ. Профессионал высокого класса, кличка — Ас.

— И что?

— Упирается пока. Придется нажать.

— Давай побыстрее. Времени у нас, сам понимаешь… Этот Рахлин давно на тот свет просится. Надо уважить человека.

— Разрешите приступать?

— Действуй, полковник, да поживее. Как бы он нас с тобой не опередил.

— Есть, товарищ генерал.

— Экий ты уставной, полковник. Ну, будь здоров.

— Здравия желаю.

Генерал положил трубку и некоторое время сидел, неопределенно улыбаясь. Решено… Что ж, давно пора. Это разом решит все проблемы.

Он вспомнил о пролитом кофе и встал из-за стола, чтобы переменить рубашку.

На другом конце телефонного провода его референт и ближайшее доверенное лицо полковник Дмитрий Антонович Северцев отключил подсоединенный к телефонному аппарату миниатюрный диктофон и, вынув кассету, спрятал ее во внутренний карман пиджака. Товарища генерала давно пора было поставить на место. Указать ему рамки полномочий, так сказать. Убирать его пока рано, а вот слегка одернуть не помешает. Ох, как не помешает!

Северцев едва удержался, чтобы не потереть руки от удовольствия. Но праздновать было рано. Впереди предстояла большая работа.

Глава 4

Вечером в пятницу Виктор Быков решил нанести короткий визит знакомому Иллариона Забродова Матвею Исааковичу Гершковичу. Он не любил откладывать дела на потом: они имели тенденцию накапливаться, и в результате можно было упустить что-нибудь важное. Кто-нибудь из фигурантов его списка мог ускользнуть в свой вонючий Израиль или вдруг стать богатым и заметным, отгородиться от Виктора Быкова тройной колючей проволокой больших денег, милицейской охраны и личных бодигардов, стать недосягаемым. На время, подумал Быков. Все придет свое время, всему свой черед.

По телевизору показывали «Поле чудес». С экрана, как всегда, кривлялся и глумился над русскими людьми инородец — пил привезенную этими недоумками водку, закусывал ими же привезенными огурчиками, отпускал шуточки, что-то такое примерял… По случаю летнего времени передача шла в записи — народный кумир не утруждал себя работой в разгар курортного сезона. Укатил, небось, на какие-нибудь Канары…

Хотя вполне могло статься, что и не укатил — в его семействе вроде бы появилось прибавление. Все равно, к знакомству со знаменитостью Виктор готов не был. Пока не был. Хотя то, что эти твари размножаются, ему весьма и весьма не нравилось. Как тараканы, честное слово. Это ж подумать только: каждую минуту на свет появляется еврей! И не один, наверное…

В ванне, на четверть наполненной водой, вяло бултыхалась рыба. На этот раз Виктор подготовился к рыбалке более тщательно — это была плотва. Хотя, если разобраться, с этим Забродовым давно пора решать. Сколько можно играть в эти игры… Руки Виктора напряглись, сжав ободранные подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев.

Пора было ехать, а то как бы букинист не ушел домой.

…Он позвонил Гершковичу еще утром, отрекомендовавшись знакомым Забродова. Как он и ожидал, фамилия последнего произвела магическое воздействие. Вначале старик говорил осторожно, с интонацией, заставившей Виктора почувствовать к нему чуть ли не симпатию: этот был еще из старых, которые знали свое место и боялись собственной тени, не то что нынешние. Те чувствуют себя хозяевами, царями природы, во всем стараются подчеркнуть свое мнимое превосходство: вы, мол, все дураки, а вот мы умные. «Где вы видели еврея с лопатой?..» То-то и оно.

Но Гершкович был не из тех. Похоже, он многое повидал и, что еще важнее, хорошо запомнил. Услышав по телефону этот шелестящий голос, Быков едва справился с искушением прикрыть трубку носовым платком и, как в добрые старые времена, произнести хриплым зловещим голосом что-нибудь вроде: «Ты готов, пархатый? Мы идем за тобой…» Время от времени он еще развлекался подобным образом, но теперь все реже. С этим вообще пора было кончать — кругом развелось столько телефонов с определителем номера, что такие шутки стали здорово напоминать русскую рулетку, тем более, что милиция смотрела на подобные вещи несколько иначе. Не стоило из-за минутного удовольствия рисковать делом своей жизни.

Поэтому он изо всех сил постарался придать своему голосу любезность.

— Добрый день. Это букинистический? Мне Матвея Исааковича, пожалуйста.

— Гершкович у телефона. Что вам угодно? «Открутить тебе башку», — чуть не выпалил Виктор, но взял себя в руки и вежливо, изображая легкое смущение пользующегося протекцией интеллигента, заговорил в трубку:

— Мне порекомендовал обратиться к вам некто Забродов…

— Как же, как же! — обрадовался старик. — Достойнейший юноша и настоящий знаток. Весьма приятно было иметь с ним дело. Польщен тем, что он меня не забыл.

— Как можно! Кстати, он просил вас кланяться.

— Благодарю вас. Передайте ему от меня привет.

— Непременно. Он сказал, что у вас неплохой выбор старых книг. Я не могу назвать себя специалистом в этой области и даже на серьезного коллекционера я, пожалуй, не тяну, но книги — моя единственная страсть.

— Я буду очень рад познакомиться с вами, молодой человек. Нас, любителей книги, осталось так мало! Сейчас ведь почти никто не читает, а если и читают, то непременно какую-нибудь чепуху. А молодежь вообще не берет книгу в руки. У них кино, дискотеки, видео-шмидео… Так что приезжайте, уважаемый, э…

— Простите, я не представился. Виктор Быков.

— А по батюшке?

— Ну, какие мои годы… Просто Виктор.

— Что ж, Виктор, буду рад увидеть вас в своем магазине. Адрес вам известен?

— Да, Илларион мне дал. Я заскочу ближе к вечеру. Дела, знаете ли. Вы в котором часу закрываетесь?

— Я работаю до девяти вечера. А домой ухожу около десяти — пока порядок наведешь, полистаешь книги… Иногда до полуночи засиживаюсь.

— Так поздно?

— А что делать одинокому старику в пустой квартире? Жена моя умерла, дети уехали, а я вот остался — не могу бросить книги, а все с собой не увезешь. Да и что я там не видел, в этом их Израиле? Но я что-то заболтался, вы уж извините старика.

— Так я загляну к вам вечерком.

— Милости прошу. Буду ждать.

— «Жди, жди», — думал Виктор, осторожно выводя машину из темного двора на запруженное автомобилями Ленинградское шоссе. Закат догорал где-то за дождевыми тучами, а здесь, в городе, уже наступила ночь. Знаменуя это событие, на улицах вовсю горели фонари, а дорога превратилась в сплошной поток рубиновых огоньков, слегка размытых стекавшими по ветровому стеклу каплями дождя. На крышах и фасадах зданий переливалось неоновое разноцветье рекламы. Виктор любил ночную Москву. Ночью центральные магистрали столицы утрачивали сухую, будничную дневную деловитость, превращаясь в волшебные дороги какой-то сказочной страны, в которой было возможно все что угодно.

Даже победа.

Он посмотрел на часы — половина десятого. Старик еще, наверное, на месте, хотя большинство мелких частных магазинчиков уже закрыто — окна и двери надежно заперты, наглухо перекрыты решетками и стальными пластинами роллет, сигнализация включена, охрана бдит. В сказочной стране возможно все что угодно, и чудеса здесь не всегда добрые. Впрочем, чего бояться старому сморчку, торгующему еще более старыми книгами? Надо быть полным идиотом, чтобы сунуться грабить букинистический магазин. Старик прав, книги не тот товар, на котором можно быстро разбогатеть, а вот засыпаться на них проще пареной репы. Нет, грабителей старику бояться не стоит. В худшем случае — отберут дневную выручку. Было бы что отбирать…

Лавка старика оказалась расположенной так, что лучше не придумаешь. Улочка была тихая, узкая, сплошь зеленая, да вдобавок какой-то водила поставил на ночь свою разрисованную иностранными надписями фуру как раз напротив магазинчика, начисто заслонив витрину от любопытных взглядов.

Он остановил машину впритык к забрызганному грязью заднему борту фургона. Старенький «москвич» почти растворился в его тени. Заглянув в витрину, Виктор увидел пробивавшийся откуда-то из глубины помещения желтоватый свет электрической лампочки. Гершкович был на месте.

Дверь, конечно, оказалась заперта. Виктор негромко постучал костяшками пальцев по стеклу с оттрафареченным на нем расписанием работы магазина, номером лицензии и тому подобной чепухой. Не дождавшись ответа, он нашарил в кармане монетку и постучал ею по дюралевой окантовке двери. Звук получился хороший сухой и отчетливый. Уж его-то старик должен услышать.

Так и есть. Вон он, ползет, как муха по патоке.

За стеклом замаячила темная сутулая фигура, и старческий голос спросил:

— Кто там? Магазин уже закрыт.

— Простите, Матвей Исаакович, это я, Быков.

— Сейчас открою.

Загремели ключи, какие-то засовы и даже, кажется, цепочка. «Вот потеха, подумал Виктор. — Это ж надо — цепочка!»

— Заходите, — сказал Гершкович, пропуская его в помещение. — Что-то вы припозднились, молодой человек.

— Работа такая. Простите еще раз великодушно. Никак не мог вырваться. Честно говоря, я уже не надеялся вас сегодня застать. Так, заскочил наудачу. Я вас не очень отвлекаю?

— Нет, что вы. Какие у меня дела. Сижу, пью чай, листаю кое-что… Чаю хотите?

— Благодарю вас, не стоит, — сказал Быков, внутренне содрогаясь при одной мысли о том, чтобы взять в рот что-то, к чему прикасался старый еврей. — С вашего позволения я бы хотел взглянуть на книги.

— Да, книги… — сказал старик, направляясь впереди Виктора к источнику света. — На них сколько ни смотри — все равно не насмотришься. Вам никогда не приходило в голову, что они совсем как люди? У каждой своя внешность, свой характер, свое внутреннее содержание, своя судьба, наконец.

— Признаться, я сам часто об этом думаю, — кивнул Виктор, осматриваясь в маленьком помещении, куда привел его старик.

Оно представляло собой некую смесь подсобки и кабинета. Окон здесь не было. Прямо напротив двери у стены стоял заслуженный, едва ли не довоенный письменный стол с облезлой крышкой и исцарапанными тумбами. На нем громоздились какие-то пожелтевшие от времени подшивки, грязные картонные папки с неряшливо торчащими из них исписанными листами, кривые, грозящие обрушиться от первого же сквозняка стопки книг, какие-то скоросшиватели, ручки, сломанные карандаши и прочий хлам. На отвоеванном у всего этого мусора уголке стола стоял миниатюрный электрический самовар, рядом с которым пристроились недопитая чашка чая и вазочка с засахарившимся вареньем — насколько видел Виктор, вишневым. К этому углу стола был придвинут совершенно уже неработоспособного вида дряхлый полумягкий стул с протертым клеенчатым сиденьем. Из прорех в коричневой клеенке торчали клочья серой ваты.

По стенам комнаты в совершеннейшем беспорядке — на полках, на крышке древнего несгораемого шкафа, в котором, по всей видимости, старик хранил выручку, на верхней плоскости какого-то страховидного гардероба, прямо на полу громоздились книги. Среди прочей макулатуры Виктор наметанным взглядом сразу приметил несколько довольно ценных экземпляров.

— Прошу прощения за беспорядок, — говорил тем временем Гершкович. — Все руки не доходят разгрести эти завалы. Я ведь один, персонала у меня никакого. Пожарник каждый месяц грозится оштрафовать, приходится все время держать под рукой бутылку водки и шоколадку для его дочки. Да вы садитесь, Виктор, садитесь, не стесняйтесь.

— Да нет, — сказал Быков. — Время позднее, чего уж тут рассиживаться. Простите за нескромный вопрос: вы верующий?

— Вот уж, действительно, удивили… Да пожалуй, что и нет. Я, молодой человек, видел такое, что будь я сто раз верующим, все равно засомневался бы в существовании Бога. А к чему это вы?

— А к тому, что, раз неверующий, то молиться не будем. Оно и к лучшему быстрее будет.

— Что… — начал было старик, но Быков не дал ему договорить. Быстро шагнув вперед, он схватил Гершковича одной рукой за затылок, другой за подбородок и резко крутанул его голову влево. Хрустнули шейные позвонки, и старик обмяк. Падая, он зацепился за стол, увлекая за собой самовар. Курящийся паром кипяток разлился по груди его поношенного пиджака, мгновенно пропитав ткань насквозь и добравшись до тела, но Гершкович этого уже не почувствовал. Вазочка с вареньем, падая, ударила его по лбу и отскочила в сторону, оставив часть своего содержимого на лице убитого. Густой темно-красный сироп медленно пополз по щеке, собираясь в глазной впадине, из которой с застывшим выражением недоумения смотрел прямо в засиженный мухами потолок постепенно стекленеющий глаз.

— Вот… так, — пробормотал Быков и с гадливостью вытер руки о джинсы, но омерзительное ощущение, словно прикипевшее к ладоням, не исчезло. Ощущение липкой старческой испарины, жесткой, несмотря на старость, курчавой поросли на прохладном потном затылке…

Виктор содрогнулся от отвращения и еще раз оглядел помещение. Возможно, кое-какие книги стоит забрать себе: старику они наверняка больше не понадобятся. Но нет, до мелкого воровства он не унизится — не за книги же, в конце концов, он его убил. Нельзя пачкать большую идею мелочной алчностью, нельзя опошлять борьбу мародерством. Сражаться нужно чистыми руками.

Вспомнив о руках, он еще раз провел дрожащими ладонями по бедрам, с силой прижимая их к шероховатой ткани. Ощущение липкого прикосновения стало слабее, но до конца все равно не исчезло. Перешагнув через откинутую в сторону старческую руку, похожую на птичью лапу, Виктор вышел в темный торговый зал, направляясь к выходу, — нужно было принести пленку.

Пленку, двойной полиэтиленовый рукав, он купил в хозяйственном в прошлом году. Купил сразу целый рулон, двести метров. На вопрос не в меру любопытной продавщицы он тогда ответил, что строит дачу. Продавщица, конечно, была агентом противника, иначе и быть не могло. Но пока Виктор был занят другими делами, эта вертлявая сучка успела уволиться из магазина, и больше он ее не встречал, хотя, помнится, какое-то время специально колесил по Москве, заходя подряд во все хозяйственные магазины. Это лишний раз доказывало, что он был прав в своих подозрениях — человек, чья совесть чиста, не стал бы Скрываться.

Пленка расходовалась не то чтобы очень быстро (Виктор был бы не против истратить весь рулон по назначению в течение одного дня), но все-таки с прошлого года рулон изрядно похудел. Перед каждой поездкой на озеро Быков отматывал от стоявшего в гараже рулона по два с лишним метра — так, чтобы после упаковки груза оставались свободные концы, которые можно было бы перевязать веревкой. Кроме того, взявшись за эти хвосты, пакет было удобнее носить, да и груз привязывать тоже было сподручнее.

Он подошел к дверям и немного постоял, выглядывая наружу и прислушиваясь к доносившимся с улицы звукам. Мимо простучал каблуками случайный прохожий простучал неровно, оступаясь на выбоинах в асфальте, спотыкаясь и чуть ли не падая. До притаившегося за дверью Быкова донеслось какое-то нечленораздельное мычание. Виктор не сразу догадался, что прохожий пытается петь.

Наконец шаги пьяного затихли вдали. Быков тенью выскользнул на улицу, стараясь не шуметь и в то же время выглядеть как можно естественнее, чтобы случайно заметивший его свидетель, буде таковой сыщется, ничего не заподозрил. Аккуратно свернутая в квадратный пакет полиэтиленовая пленка лежала на переднем сиденье, рядом с водительским местом. Он сел за руль и прикрыл дверцу, чтобы минутку посидеть, собираясь с мыслями и уточняя план предстоящих действий. В общем-то, уточнять было нечего, эта акция ничем не отличалась от множества предыдущих. До утра труп переночует в гараже, прямо в багажнике «броневика», а утром они вместе поедут на рыбалку. И — концы в воду.

Он уже взял в правую руку свернутую пленку, а левой приготовился открыть дверцу, когда зеркальце заднего вида вдруг наполнилось ярким светом — сзади приближался какой-то автомобиль. Быков застыл на месте, дожидаясь, когда машина скроется за утлом.

Но машина и не подумала никуда скрываться. Притормаживая, она проехала мимо быковского «броневика», обогнула стоявший впереди трейлер и остановилась по другую его сторону. Когда она неторопливо прокатилась мимо, Быков похолодел: это была милицейская «лада» со всеми полагающимися причиндалами: с мигалкой и громкоговорителем на крыше, с гербом и номером на дверце и как минимум с двумя ментами внутри.

Когда она остановилась впереди трейлера, Виктор почувствовал себя загнанной в угол крысой. Обливаясь холодным потом, он упал на сиденье, лихорадочно пытаясь сообразить, как ему быть дальше. Но мысли разбегались, как тараканы с кухонного стола, когда ночью внезапно включаешь свет, и ему никак не удавалось поймать за хвост хоть что-нибудь стоящее. Что делать? Завести машину и рвануть с места в карьер — авось, не догонят? Как же, рванешь. Угораздило его припарковаться впритык к этому бегемоту… Да и потом, смешно это: убегать на «броневике» от «девятки». Догонят и спросят: а что же это ты, братец, от нас бегаешь, куда торопишься? 'Или натворил чего? А пожалуй-ка в машину… И главное, откуда они взялись? Кто вызвал? Неужели кто-то подсмотрел, как я его?..

Чепуха. Тогда бы они прикатили с мигалками, с сиренами, целым стадом. Нет, это случайность какая-то, совпадение…

Между тем дверцы милицейской машины открылись и два человека в форме вышли под дождь. Пригибаясь, стараясь как можно меньше вымокнуть, они перебежали под навес над дверью букинистического магазина, и один из них уверенно потянул дверную ручку.

— Да не туда, придурок, — услышал помертвевший от ужаса Быков, — от себя, от себя ее толкай. Да там, наверное, закрыто, стучать надо…

— Ни хрена не закрыто, — с легким удивлением сказал второй. — Заходи.

Они вели себя совсем не так, как, по мнению Быкова, должны действовать прибывшие на место преступления представители закона. Похоже, они и в самом деле еще ничего не знали. Возможно, это были какие-нибудь знакомые Гершковича. Менты-библиофилы. Виктор едва сдержал истерический смешок, до того нелепым было последнее предположение. Но так или иначе, отсюда надо было уходить, и чем скорее, тем лучше.

Едва дверь букинистической лавки Гершковича закрылась за вошедшими, Виктор бесшумно вылез из машины с правой стороны и направился вниз по улице к замеченной им по дороге сюда стоянке такси, стараясь, чтобы фургон как можно дольше скрывал его от людей, которые могли остаться в милицейской машине.

Вызов по сотовому телефону раздался в самое неподходящее время. Ковалев на заднем сиденье как раз закатал Зойкину юбку до подмышек и готовился перейти к самому интересному, а Губин, перевесившись через спинку сиденья, с живым интересом наблюдал за происходящим. И тут лежавшая на приборном щитке черная пластмассовая трубка разразилась отвратительным пиликаньем.

Зойку они подобрали возле Казанского вокзала, где она по своему обыкновению прохаживалась, вертя задом, плотно обтянутым блестящей короткой юбкой, и высматривая клиентов. Долгих уговоров не потребовалось: Зойка была баба сговорчивая и, в отличие от многих представительниц своей профессии, искренне любила это дело. Или умело притворялась, что любит, а это, в сущности, одно и то же — по крайней мере, для мужика. Так или иначе, дама она была весьма практичная и, встретив старых знакомых, вполне резонно предпочла кратковременные неудобства секса на заднем сиденье милицейской машины ночевке на сухих и чистых нарах без перспективы заработать хоть что-нибудь до наступления утра. Кроме того, как подозревал проницательный Ковалев, в ее сумочке вполне мог обнаружиться клофелинчик или что-нибудь еще в этом роде. Пошла в последнее время такая мода у девочек, чтобы чистить случайного клиента до копеечки, не давая тому даже кончик обмакнуть, да что там кончик — даже расстегнуться. Оно, конечно, удобно, ничего не скажешь. Главное, всем удобно: Зойке удобно, а уж Ковалеву и подавно. При таком раскладе она нипочем не откажет, чего ни попроси. Она, правда, и так никогда не отказывала…

И вот теперь, когда Зойка была полностью готова к употреблению и уже начала коротко вздыхать и постанывать, талантливо разыгрывая пламенную страсть, когда голос у нее сделался каким-то густым, низким и тягучим, а глаза полузакрылись и затуманились, вот именно теперь, а не пятью минутами позже, зазвонил этот трижды трахнутый телефон!

— С-с-сс… — в сердцах прошипел прерванный на самом интересном месте Ковалев и отпустил резинку Зойкиных кружевных трусиков. Резинка хлопнула Зойку по животу, на котором отчетливо темнел шрам, оставленный хирургом, который когда-то вырезал ей аппендикс, нимало не заботясь о том, что может подпортить внешность будущей вокзальной шлюхи. Зойка перестала стонать и открыла глаза, но тут же снова закатила их, продолжая совершать некие телодвижения, долженствующие означать неукротимую страсть — что ни говори, она была профессионалкой. Телефон продолжал пищать.

— Хрена ли ты на меня вылупился! — вызверился Ковалев на напарника. Трубку возьми, звездюк, это же сверху!

Губин, вздохнув, отвернулся и взял трубку. Пока он бестолково вертел ее в руках, ища, на что нажать, телефон замолчал.

— Вздрючат теперь, — сказал Ковалев. — Сам разъеб…ться будешь, дубина лимитная.

Соскучившаяся Зойка засунула его указательный палец в рот, плотно обхватив полными, как у куклы Барби, густо намазанными рубами. Другую руку сержанта она настойчиво потащила туда, где та пребывала до звонка.

И телефон, конечно же, зазвонил снова.

— Да погоди ты, шалава, — сказал Ковалев, отталкивая проститутку и тряся головой, чтобы немного прийти в себя. — Дай мне трубку, — сказал он Губину.

Губин с готовностью протянул ему телефон. Стараясь не смотреть на торчавшие прямо перед носом голые Зойкины ноги, Ковалев ответил на вызов.

— Опять баб топчете, мудозвоны? — грозно спросила трубка голосом капитана Рябцева. — Почему не отвечаете, раздолбай?

— Извини, Сергеич, — показывая Губину кулак, сказал Ковалев. — Я тут отлить отлучился, а Губин, блин, не знает, как этой хренотенью пользоваться.

Зойкины пальцы зашарили по ширинке его форменных брюк, и Ковалев почувствовал, что его увядший от начальственного рыка цветочек снова поднимает голову.

— Набрали лимиты на мою голову, — уже смягчаясь, проворчал капитан. — Не отделение, а стадо баранов. Сено-солома… Где вы?

— Возле Казанского, — соврал Ковалев. Машина стояла на пустыре, где никто не мог помешать им развлекаться, а до Казанского было минимум двадцать минут езды на приличной скорости. Соврал он, впрочем, неудачно, потому что Рябцев мигом сообразил, что к чему.

— А какого хрена вы там делаете? — спросил он. — Вы где должны патрулировать, мать вашу? Опять весь салон изгадите с Зойкой своей трипперной!

— Обижаешь, Сергеич, — загундел в трубку Ковалев, в то же время невольно подвигаясь так, чтобы Зойке было удобнее делать то, что она делала. — Мы тут службу несем, а ты про Зойку какую-то…

Зойка, услышав свое имя, потянулась к трубке свободной рукой, явно желая пообщаться с Сергеичем, да не как-нибудь, а по сотовому телефону. Но Ковалев отпихнул ее локтем и плотнее прижал трубку к уху, прикрывая микрофон ладонью на тот случай, если пьяная шалава вздумает передать капитану привет. Зойка обиделась и убрала руку.

— Ладно, — сказал капитан, — я с вами потом разберусь. Запомни адрес… он продиктовал адрес магазина Герщковича. — Дуйте туда прямо сейчас, хозяин должен быть на месте. Припугните хорошенько, придумайте что-нибудь: нарушение правил торговли, санитарное состояние… ну, это вы сами как-нибудь сообразите, не впервой. Помнете маленько, только аккуратно — старый он, не откинул бы копыта.

— Опасно, Сергеич, — сказал Ковалев, сразу забыв про Зойку. — Как бы не накапал.

— Попросите хорошенько, чтоб не капал. Что ты, в самом деле, как дите малое? Накапает… Ну и накапает, так дело-то все равно ко мне придет. Схлопочете, в крайнем случае, по строгачу, так, по-моему, дело того стоит.

— Оплата обычная? — оживился сержант.

— Даже с надбавкой, — успокоил его Рябцев. — За срочность. И самое главное. В конце скажешь: пусть передаст Забродову, чтобы не выкобенивался. Забродову, запомнишь?

— Уже запомнил. Чтобы не выкобенивался.

— Вот именно. Привет, мол, от Петра Владимировича, и пусть не выкобенивается.

— Ага. А Петр Владимирович — это кто?

— Конь в пальто. Не твое собачье дело. Ты делай, что тебе сказано, и поменьше спрашивай — дольше проживешь.

В трубке раздались короткие гудки. Ковалев деловито передал телефон Губину и, перегнувшись через надувшуюся Зойку, распахнул дверцу с ее стороны.

— Давай отсюда, — скомандовал он, — ясиво!

— Ты чего это? — не поняла та. — Вы же обещали обратно подбросить. Дождь же на дворе, ты что, охренел? У меня же денег нету!

— Давай, давай, — торопил сержант. — Да вали ты отсюда, сука! — заорал вдруг он, видя, что Зойка не трогается с места, и вытолкнул ее из машины.

Зойка потеряла равновесие и боком упала в раскисшее от многодневных дождей глинистое месиво, из которого тут и там уныло торчали почерневшие прошлогодние стебли бурьяна. Рядом шлепнулась в грязь ее сумочка. Падая, она открылась, и по вязкой глине рассыпались какие-то ключи, пакетики с презервативами, пара сменных сережек и ампула со снотворным. Она еще возилась, дрожащими от ярости руками собирая свое имущество, а дверь «девятки» уже с треском захлопнулась, и машина, пробуксовав, сорвалась с места и умчалась, обдав ее густой вонью отработанного бензина.

— Суки легавые! Козлы! Мусора паршивые, менты! — бессильно закричала она вслед удаляющимся габаритным огням.

На мгновение вспыхнули рубиновые глаза стоп-сигналов, когда машина притормозила перед перекрестком, а потом вокруг не осталось ничего, кроме дождя, грязи и бурьяна. Зойка вздохнула, поднялась на ноги, оправила задранную юбку и попыталась ладонью стереть налипшую на платье глину, но только размазала грязь и испачкала ладонь. Тогда она вздохнула и пошла в ту сторону, откуда временами доносился характерный вой набирающих скорость троллейбусов, поминутно оступаясь на высоких каблуках, зябко ежась и испуганно оглядываясь по сторонам.

Следуя указанию Ковалева, Губин остановил машину перед громоздким трейлером, позади которого стоял зеленый «москвич». Судя по всему, на этой машине Петр I инспектировал свои войска перед началом Полтавской битвы. Все это хозяйство стояло на левой стороне дороги, что, впрочем, не возбранялось, поскольку движение здесь было одностороннее.

— Ты все понял? — спросил своего младшего напарника Ковалев, укрепляя в специальной петле на поясе резиновую дубинку.

— Что ж тут непонятного, — ответил Губин, доставая с заднего сиденья свой «демократизатор» и тоже прицепляя его к поясу. — Мне почудилось или в том «броневике» кто-то есть?

— Есть на ж… шерсть, вот что есть, — ответствовал Ковалев. — Обмочился, салабон? Ничего, привыкнешь. Это тебе не баб в служебное время тискать. Нет там никого.

— На нет и суда нет, — не стал спорить Губин.

Они вышли из машины и перебежали тротуар, ежась от падавших за шиворот капель. Над дверью, слава богу, был бетонный козырек. Губин решительно схватился за ручку и потянул дверь на себя.

— Да не туда, придурок, — сказал наблюдавший за ним Ковалев. — От себя, от себя ее толкай. Да там, наверное, закрыто, стучать надо.

Губин толкнул дверь от себя, и та неожиданно легко открылась.

— Ни хрена не закрыто, — удивился он. — Заходи.

В магазине было темно, тихо, и пахло чем-то незнакомым. Запах был сухой и немного пыльный. Пахло книгами, но сержанты этого не знали. В противоположном конце помещения из открытой двери падал на пол прямоугольник тусклого электрического света.

— Хозяин! — зычно, с привычной властной интонацией позвал Ковалев. — Есть тут кто живой? Отзовись! Милиция!

— Спит он, что ли? — немного обескураженно спросил Губин, когда Ковалеву никто не ответил.

— Разбудим, — пообещал Ковалев и, уверенно стуча сапогами, направился в подсобку.

На пороге подсобки он остановился так резко, что шедший следом Губин ткнулся носом в его портупею.

— Трах-тарарах, — сказал Ковалев. — И трах, и тарарах.

— Чего там, Паш, а? — полюбопытствовал Губин, выглядывая из-за его плеча.

Он служил в столичной милиции недавно и еще никогда не видел «живого» трупа, поэтому представшая перед ним картина произвела неизгладимое впечатление. Хозяин лавки, которого они с Ковалевым должны были слегка поучить уму-разуму, лежал на полу подсобки в луже воды, вытекшей из опрокинутого электрического самовара, а лицо его наполовину залила темно-красная жидкость, которую легко можно было принять за кровь.

Губин издал неопределенный звук. Ковалев, не оборачиваясь, сказал:

— Заблюешь пол — языком заставлю вылизывать. Осмотри помещение.

Угроза возымела благотворное действие. С трудом загнав на место подкатившее к горлу содержимое желудка, Губин зажег карманный фонарь и обошел темный торговый зал. Спрятаться здесь было негде, и сержант очень быстро убедился, что в магазине, кроме них и трупа, никого нет.

После этого он заставил себя снова подойти к дверям подсобки. Стараясь не смотреть на труп, Губин сказал:

— Никого. Кровищи-то, а? Как из кабана.

— Хренищи, — ответил Ковалев, сидевший на корточках над трупом. — Варенье это. Вишневое вроде. Чай он тут пил. Н-да. Через этого привет уже не передашь.

— Чего же делать-то теперь? Теплый еще совсем, — сообщил он, прикоснувшись к руке покойника, и брезгливо отер пальцы о штанину. — И вода еще не остыла. Пяти минут, наверное, не прошло, как он копыта отбросил.

— Кто ж его так, интересно?

— Погоди… Ты говоришь, видел кого-то?

— Где?

— В Караганде! В машине, в «москвиче». Пошли, посмотрим.

Он первым бросился к выходу, на ходу вынимая из кобуры пистолет. Губин поспешил за ним, напоследок окинув труп испуганным взглядом.

В «москвиче», конечно же, никого не оказалось.

— Дерьмо, — сплюнул под ноги Ковалев, пряча фонарик в карман. — Станет он тебя дожидаться…

— Что же он — машину бросил?

— Да не было тут никого, — отмахнулся Ковалев, — показалось тебе. Ушел он, педрила, перед самым нашим приездом ушел. Если бы он в машине сидел, когда мы подъехали, он бы, пока мы там топтались, сто раз успел уехать. Какой ему интерес машину свою здесь бросать? Машина — она как паспорт, по ней человека в два счета найти можно. Что он, больной?

Они подошли к своей машине, и Ковалев взял из салона телефон. Тихо матерясь, когда палец попадал не на те кнопки, набрал номер Рябцева. Капитан ответил сразу.

— Ты, Ковалев? Ну, что там у вас?

— Старик-то задницу прищурил, Сергеич.

— То есть как… Да что ж вы, волки, делаете! Я же просил аккуратно!

— Ты не понял, Сергеич. Его без нас кто-то замочил. Не поспели мы чуток. Еще тепленький.

— А это точно мокруха? Может, у него просто сердце отказало? Старый ведь он был.

— Я, конечно, не доктор, Сергеич, да и дырок в нем вроде нету, но я этих жмуров столько перевидал — и старых, и всяких… По-моему, шею ему свернули. Голова так повернута, как у людей не бывает. Чистая работа, между прочим. Наверное, и пикнуть не успел.

— Поня-а-атно, — протянул капитан. — Вы вот что, ребята. Запритесь-ка внутри и ждите моего звонка. Мне тут посоветоваться надо, что нам с этим жмуриком делать. Да не трогайте там ничего, обломы тамбовские!

Заперевшись в магазине, они перекурили, стряхивая пепел в пустой спичечный коробок, обнаружившийся в кармане предусмотрительного Ковалева. Держа сигарету по-солдатски, огоньком в ладонь, чтобы не заметили с улицы, Ковалев поучал все еще дрожавшего мелкой дрожью Губина:

— Ты запомни, Колян, на них нельзя, как на людей, смотреть. Не человек это уже, понял, а кусок мяса — говядины там или, скажем, свинины. Ты курицу дохлую, ощипанную, в кулинарии покупаешь — на пол ведь не блюешь? Вот и здесь то же самое. Мясо на прилавке — это тоже труп, причем расчлененный, да так, как ни одному Джеку-Потрошителю не снилось. Коровий только. А тут — человеческий. Ну и какая разница? Жмурик — он и есть жмурик. Ты это, Колян, прочувствуй, без этого в нашей работе нельзя.

Его разглагольствования прервал писк телефона. Торопливо раздавив бычок в спичечном коробке, Ковалев прижал трубку к уху. Выслушав инструкции, он ухмыльнулся.

— Понял, Сергеич, все понял. Нет, не перепутаю. Вот так, значит, наверху решили… Знаю, что не мое дело. Все, понял, приступаем, да. Отбой.

Ковалев посмотрел на часы. Было без чего-то одиннадцать — время детское, Впереди ждала куча работы, но часов до двух вполне можно было управиться и снова махнуть на Казанский — помириться с Зойкой, а если та все еще не в настроении или ее вообще не окажется на месте, то можно будет поговорить с кем-нибудь из ее коллег, кто почище. В общем, все понемногу входило в колею, надо было только разделаться с поручением Рябцева.

Осторожно, стараясь как можно меньше наследить, сержанты взяли, что было велено, после чего многоопытный Ковалев выключил свет в подсобке концом дубинки, и, светя себе фонариком, вышли из магазина. Сев в машину, они покинули тихую улочку с односторонним движением и через несколько минут милицейская «девятка» уже пересекала Крымский мост в сплошном потоке автомобилей, лаково блестевших в свете уличных фонарей. Съехав с моста, Губин лихо развернулся посреди проезжей части и остановил машину позади припаркованного рядом с подземным переходом красного «ситроена».

Ковалев вышел из машины и подошел к «ситроену». Дверца справа от водителя открылась, и сержант поспешно нырнул в салон. Губин закурил, выбросив спичку в приоткрытое окошко, и стал лениво глазеть по сторонам, дожидаясь возвращения напарника. Смотреть было особенно не на что: слева, через дорогу, темнел за высокой чугунной оградой какой-то парк, а справа, в отдалении, громоздилась застекленная глыба выставочного зала, все пространство перед которым занимали решетчатые конструкции, на которых в дневное время художники развешивали свою мазню. Губин никогда не бывал здесь раньше, но понаслышке знал, что это место принято называть вернисажем. «На вернисаже как-то раз случайно встретила я вас…» Это здесь, что ли, она его встретила? Что-то непохоже…

Сержант поудобнее устроился на сиденье, от нечего делать немного поиграл педалями. Ковалев все не шел. Губин вдруг представил, как старик лежит там в темноте со сломанной шеей и вишневое варенье густеет вокруг открытого глаза…

Его передернуло, и пепел с сигареты упал на колени. Вот ведь дрянь какая. А Ковалеву хоть бы что. Железный мужик!

К своему опытному напарнику Губин относился с большим уважением. Как же, десять лет в милиции, от одних его рассказов в дрожь бросает, а ему все трын-трава. И при этом не задается, не корчит из себя начальника, как некоторые.

И заработать дает, между прочим. Ну, за это, положим, спасибо капитану, но и капитан не про все знает. Да и незачем ему про все знать, он сам всегда говорит: меньше знаешь — дольше проживешь. Он свой процент с навара имеет, вот ему и хорошо. И ему хорошо, и всем хорошо. Нет, за Ковалева надо держаться, за ним не пропадешь. Взять хотя бы Зойку. Да сам он, Губин, к ней и подойти бы побоялся, уж больно красивая, ноги прямо от зубов, да и все прочее… Он-то, дурак, решил сперва, что это актриса какая-нибудь или фотомодель, а Паша без лишних разговоров: садись, мол, Зойка, покатаемся.

В тот первый раз покатались они очень даже неплохо, Коле Губину тоже перепало, да и потом Ковалев его не забывал.

Думать про Зойку было приятнее, чем про мертвого старика, и Губин даже заерзал от удовольствия, но тут дверца «ситроена» снова открылась, и появился Ковалев. На ходу засовывая что-то в карман галифе, перебежал к своей машине и плюхнулся на сиденье рядом с напарником. «Ситроен» оторвался от бровки и укатил.

— Ну, Колян, поехали, — скомандовал Ковалев, усаживаясь поглубже и забрасывая мокрую фуражку на заднее сиденье. — Давай пока прямо, а потом я покажу. Рули, рули. Знакомься с географией.

Ехать пришлось довольно долго. Губин совершенно запутался в поворотах и проездах и вскоре уже не пытался сообразить, где они находятся, во всем положившись на напарника, который командовал, куда свернуть и где притормозить. Наконец Ковалев велел остановить машину.

Они оказались во дворе старого, сталинской постройки дома. Когда Губин выключил фары, во дворе стало темно, как у негра под мышкой.

— Пошли, Колян, — сказал Ковалев. — Познакомишься с одним интересным человечком.

Вслед за напарником Губин вышел из машины и, не сделав и двух шагов, оступился, угодив правым сапогом в глубокую, по самую щиколотку, выбоину в асфальте, до краев наполненную грязной водой.

— Блин, — сказал он в сердцах, — как они тут живут? Шею же можно свернуть.

Сказавши про шею, он немедленно вспомнил убитого букиниста. Ему стало не по себе в этой кромешной темноте, и он ускорил шаг, догоняя напарника.

Они вошли в тускло освещенный, насквозь провонявший кошками подъезд и поднялись на третий этаж. На площадке между вторым и третьим этажами из-под ног заполошно метнулся облезлый серый в полосочку кот, до этого грызший в углу селедочную голову.

— Пошел на хрен, срань вонючая, — Дружески напутствовал кота Ковалев и попытался поддеть его сапогом, но промахнулся. Добравшись до третьего этажа, они долго трезвонили в дверь. Наконец из недр квартиры донеслись шаркающие шаги, и дребезжащий старушечий голос спросил:

— Кто там?

— Открывай, Максимовна, — сказал Ковалев. — Милиция.

Залязгали древние замки, и в приоткрытую щель выглянуло сморщенное личико в венчике растрепанных седых волос. Увидев форму, старуха откинула цепочку и посторонилась, пропуская сержантов в квартиру.

— Носит вас… — бормотала она, запирая дверь. — Чего он опять учудил, аспид этот?

— А может, это не он, — осклабился Ковалев. — Может, это ты учудила. А, Максимовна? Ты как, сразу колоться будешь или в отделение поедем? Самогоночку-то гонишь помаленьку, а, старая? Может, нацедишь по стопарику?

Продолжая недовольно бормотать и поминать разными словами и отделение, и Ковалева с Губиным, и какого-то незнакомого Губину аспида, из-за которого нормальным людям не дают спать по ночам, старуха, шаркая войлочными шлепанцами, исчезла в глубине квартиры, и оттуда вскоре донеслось приглушенное звяканье стекла о стекло и аппетитное бульканье. Потом старая карга возникла вновь, неся две щербатые чашки, распространявшие весьма недвусмысленный запах.

— Из чего гонишь-то, Максимовна? — подозрительно принюхиваясь к содержимому своей чашки, спросил Ковалев.

— Из чего, из чего, — передразнила его старуха. — Из кефира, вот из чего.

— Ну да? — поразился сержант. — Ну-ка, ну-ка…

Губин опасливо заглянул в свою чашку. Самогон, вопреки его ожиданиям, оказался прозрачным, как слеза, и пах вполне терпимо.

Ковалев между тем уже опрокинул свою порцию, крякнул, занюхал рукавом и с шумом выдохнул воздух.

— Спасибо, старая, не дала засохнуть. Вилька у себя?

— У себя, где ему быть, аспиду несытому. Нажрался с вечерами спит без задних ног с шалавой своей.

— Это с которой же?

— Да кто их, б…й, разберет, они у него все на одно лицо — синие, опухшие, как покойники, прости ты меня, господи. Лизка вроде бы у него сегодня.

— Ладно, это нам без разницы. Ты, Максимовна, спать ложись, мы тут сами разберемся, что к чему.

Продолжая недовольно бормотать и шаркать, старуха удалилась в свою комнату и закрыла за собой дверь.

Ковалев направился к комнате напротив и толкнул дверь.

— Надо же, — удивился он, — заперто. Значит, не совсем пьяные были, когда ложились.

И он без тени смущения забарабанил в дверь кулаком. Стучать пришлось долго. Уставший Ковалев уступил место Губину, потом они сменились снова, и лишь минут через двадцать в замке повернулся ключ, и на пороге комнаты возник тщедушный, совершенно раскисший со сна мужичонка в мятых семейных трусах, надетых, видимо, впопыхах, шиворот-навыворот. Щуплое тело с дряблой обвисшей кожей покрывала корявая вязь татуировки, на бледных щеках с фиолетовыми прожилками топорщилась трехдневная щетина, а давно нуждавшиеся в стрижке волосы стояли дыбом вокруг желтоватой лысины.

— А, сержант, — промямлил Виля, с трудом двигая непослушными губами. Из темноты за его спиной доносилось чье-то тяжелое сонное дыхание, и волнами накатывала жуткая вонь, в которой легко различался водочный перегар, застоявшийея табачный дым, нечистые испарения давно не мытых тел и бог знает какая еще дрянь.

— Гуляешь, Виля? — спросил Ковалев, разглядывая мужичонку с любопытством энтомолога, изловившего неизвестное науке насекомое.

— Натурально, — буркнул Виля, разминая ладонью заспанную физиономию. Сделал дело — гуляй смело.

— Знаем мы твои дела, — сказал Ковалев. — Поговорить надо, Виля. Впустишь?

— Отчего не впустить, — пожал плечами тот. — Правда, Светка у меня. Спит она вроде, да кто ее, корову, разберет. Я ж так понимаю, что ты по делу?

— По делу, по делу. Так и будем здесь торчать, как три тополя на Плющихе?

— Аида на кухню, — сказал хозяин, в еще с трудом ворочая языком, и, не сдержавшись, широко зевнул, показав гнилые зубы.

Следуя за Вилей, которого заметно качало, сержанты попали на замусоренную кухню и уселись на скрипучих, норовящих рассыпаться табуретах у заставленного грязной посудой стола. В незанавешенное окно заглядывала ночь.

Виля бесцельно подвигал на столе пустые стаканы, заглядывая в них со слабой надеждой, погремел стеклотарой в углу за ободранным холодильником и, буркнув: «Я щас», удалился из кухни, для верности придерживаясь: за стену. Вскоре стало слышно, как он ломится к старухе, требуя выпивку. Старуха что-то невнятно и не слишком ласково скрипела в ответ сквозь запертую дверь.

— Он что, ее сын? — негромко спросил Губин, кивая в сторону прихожей, откуда доносились глухие удары кулаком по двери и матерная перебранка.

— Какой, на хрен, сын, — отмахнулся Ковалев. — Сосед он ей, коммуналка здесь, понял? Компания блатных и нищих.

— Повезло старухе, — сочувственно вздохнул Губин. — Как же она с ним живет, с алконавтом этим?

— Это еще вопрос, кому больше повезло, — ухмыльнулся Ковалев. — Максимовна, чтоб ты знал, три срока отмотала от звонка до звонка. И не маленьких, заметь. Первейшая в свое время б…ь-наводчица была, по всей Москве о ней слава ходила. Она и сейчас еще — ого-го!.. Сама, конечно, уже не работает, стара стала, вывеска не та. Думаешь, зря наш Виля двери на ночь запирает? Ведь пьяный же, как зонтик, а граница на замке. Ты бы слышал, как они тут отношения выясняют — кто у кого чего попятил. Чистый цирк, никакого телевизора не надо.

— Да я слышу, — кивнул Губин в сторону прихожей.

— Это? Это у них самая что ни на есть мирная беседа, все равно как мы с тобой о погоде разговариваем.

— Ну да? — поразился Губин. — Во дают, блин. А Виля — это что, кличка такая?

— Не, — покрутил головой Ковалев. — Это ему мама с папой так удружили. Он у нас Вильгельм Афанасьевич, не хрен собачий. С таким имечком любая кликуха за счастье покажется.

Впечатленный обилием новой информации Губин хотел еще о чем-то спросить, но тут в кухне, по-прежнему качаясь, возник Вильгельм Афанасьевич. В трясущейся руке он судорожно сжимал полулитровую банку, закрытую пожелтевшей полиэтиленовой крышкой, в чертах его помятого лица сквозила целеустремленность.

— Отвоевал, — сообщил он, плюхаясь на свободный табурет. — Сейчас голову поправлю, тогда поговорим. А то я никак понять не могу — не то ты с напарником, не то у меня в глазах двоится.

Он пошарил глазами по столу, ища, во что бы налить, не нашел и, сорвав крышку зубами, сделал богатырский глоток прямо из банки. Его перекосило, он содрогнулся всем телом и зашелся в надсадном кашле, щедро расплескивая самогон из открытой банки.

— Ну и отрава, — просипел он, перестав кашлять и утирая заслезившиеся глаза тыльной стороной ладони.

— А по мне, так и ничего, — заметил Ковалев. — А, Колян?

— Нормально, — искренне подтвердил Губин, давно уже скучавший по продукту домашней выделки.

— Так вам-то она, небось, первача поднесла, а мне того, который на продажу, — пожаловался Виля. — Отравит она меня когда-нибудь, подстилка трухлявая. Не веришь, попробуй, — протянул он банку Ковалеву.

— Я, пожалуй, воздержусь, — отказался тот, — да и тебе советую. Ты уже прояснился?

— Мне, чтобы до конца проясниться, считай, неделю в проруби просидеть надо, — проинформировал Виля. — А может, и месяц.

— Да где ж ты летом прорубь-то найдешь?

— Так а я ж тебе про что… Первую помощь получил — и ладно. Говори, зачем пришел.

— Дело есть, Виля.

— Это понятно, что дело есть. Не на свидание же вы сюда приперлись. А то, может, Светку разбудить?

— Нет уж, Светку ты как-нибудь сам… Вообще, не пойму я, как тебя еще на баб хватает? Я бы помер давно.

— А это, начальник, секрет фирмы. Я, может, эликсир изобрел.

— Ложку ты, небось, куда надо, привязываешь, вот и весь твой эликсир, хохотнул Ковалев и внезапно сделался серьезным. — Ладно, Виля, шутки в сторону. Привет тебе от папаши.

— Это от Рябцева, что ли? Чего ему опять?

— Привет он тебе передает. И еще кое-что.

Ковалев, изогнувшись, глубоко запустил руку в бездонный карман галифе, достал Оттуда что-то и положил перед Вилей, для пущей убедительности подтолкнув это пальцем поближе к Вилиной руке. Губин разглядел, что это было обыкновенное колечко с двумя ключами — от квартиры, наверное.

— Пойдешь в одно место, — инструктировал Вилю Ковалев. — Хозяина по утрам дома не бывает — зарядку он в парке делает. Обычно час, а когда, говорят, и полтора. Зайдешь в квартиру…

— Погоди, — прервал его Виля. — А если дождик?

— А он в любую погоду зарядку делает, — успокоил его Ковалев. — Закаленный.

— Во дурной, — поразился Виля, но от дальнейших комментариев воздержался.

— Зайдешь в квартиру, — невозмутимо продолжал Ковалев, — надыбаешь укромное местечко — такое, чтоб он сразу не нашел, — и положишь вот это.

Он поднял с пола принесенный с собой пластиковый пакет и передал его Виле.

Виля немедленно сунул нос в пакет. Лицо его вытянулось, выражая крайнюю степень изумления.

— Это ж книжки, — растерянно констатировал он. — Ты что, начальник, в общество книголюбов записался?

— Записался, записался… Значит, положишь пакет и ходу оттуда. И не вздумай там по углам шарить. Узнаю — ноги вырву и другим концом в задницу вставлю. Дверь запрешь, ключи — мне или вот Коле. Ты все понял?

— Понял, понял, — сказал Виля. — Улики подбрасываем, начальнички?

— Не твоего ума дело. Делай, что говорят, и не вякай. И имей в виду: завалишь дело — ну, проспишь там или решишь, что погода неподходящая, — молись, козел. Не найдут книжки у него — найдут у тебя, не эти, так другие, и загремишь ты, Виля, далеко и надолго. А следом за тобой в зону весточка полетит: ссучился наш Виля, скурвился совсем, стучит он, падла, капитану Рябцеву, за денежку малую корешей продает — и этого он заложил, и этого, и вон того… И закопают тебя, Виля, в вечную мерзлоту, как мамонта. Живьем ведь закопают, Виля.

— Ладно, не пугай, пуганый уже, — буркнул Виля, отводя глаза. — Ну, чего ты наехал, как самосвал с дерьмом? Делов то на две минуты, все равно, что два пальца… это… обсморкать, а разговоров… Сделаем в лучшем виде, комар носа не подточит.

— Вот и хорошо. А дальше, значит, обычным порядком: звоночек по 02 и — как водится: имею, мол, сведения, что такой и сякой, проживающий по растакому адресу, замочил из корыстных побуждений старика букиниста Гершковича. Фамилию свою не называю, опасаясь, что вышеуказанный такой-сякой оборвет мне за это дело яйца… Кстати, забыл тебе сказать: если он тебя у себя на хате прихватит, он тебе не только яйца оборвет. Очень, говорят, серьезный мужчина.

— Эх, начальнички, — протяжно вздохнул Виля и надолго припал к своей банке, гулко глотая и двигая большим волосатым кадыком. Самогон тек по заросшим щетиной щекам, оставляя мокрые дорожки. — Вот смотрю я на вас, — продолжал он, отдышавшись, — и никак не пойму: чем вы от паханов отличаетесь?

— Формой одежды, — не задумываясь, ответил Ковалев, ничуть при этом не обидевшись.

— Ладно, — сказал Виля, со стуком ставя опустевшую банку на стол. Адрес-то есть у этого серьезного мужчины или мне с этими ключами всю Москву обойти?

Ковалев сказал адрес и заставил Вилю трижды повторить его, пока не убедился, что тот ничего не перепутает и сделает все как надо. Виля выпросил у Ковалева несколько сигарет и проводил сержантов до дверей. Заперев за ними замок и набросив цепочку, Виля вставил «Мальборо» в угол волосатого рта и, процедив: «Козлы, блин», — пошел на кухню искать спички. Ему до смерти хотелось добавить, но его кредит у Максимовны был давно превышен. Кроме того, он сильно подозревал, что, выпив еще немного, наверняка проспит предстоящее дело, подписав себе тем самым приговор: в том, что Ковалев говорил серьезно, стукач Виля не сомневался.

Расставшись с Вилей, сержанты спустились по загаженной лестнице, вторично спугнув давешнего кота, и сели в машину. Напоследок мазнув светом фар по исписанной стене и мокрым кустам, милицейская «девятка» вырулила со двора и покатилась в сторону Казанского вокзала — Ковалев и Губин рассчитывали до конца дежурства еще немного побороться с язвой проституции. Ковалев поудобнее откинулся на сиденье и, закурив, напевал: «Сын поварихи и лекальщика, я с детства был примерным мальчиком…», глядя из-под полуопущенных век на пролетающие мимо огни ночного города.

Глава 5

Забродов проснулся и сразу понял, что дождь, поливавший город всю ночь, и не думает униматься. Для того чтобы убедиться в этом, вовсе не обязательно было подходить к окну — хватило тупого монотонного стука капель по жестяному карнизу и этого особенного реденького полусвета, лениво сочившегося в квартиру с потемневшего, набрякшего влагой неба. Когда просыпаешься в такое утро, рука сама собой начинает шарить в изголовье кровати, нащупывая сигареты и спички, а вылезти из кровати труднее, чем совершить ночной прыжок с парашютом на невидимый в кромешной темноте лес. В такое утро только и остается, что поставить пепельницу на грудь поверх одеяла и лежать, лениво пуская дым в потолок и мечтая о солнечных днях, в то время как разум тщетно пытается вставить слово, в сотый раз твердя о том, что курить натощак не просто вредно, а очень вредно. Это происходит потому, решил Илларион, что такая вот погода в середине лета не имеет ничего общего с разумным порядком вещей. Вот потому-то разум и бессилен перед слепыми силами природы… В самом деле, что же это такое? Наказание какое-то, честное слово. Кара божья. Семь чаш гнева и семь казней египетских. Льет и льет, и ни конца этому, ни края.

Тут он понял, что попросту тянет время, и, рывком отшвырнув одеяло, одним движением выпрыгнул из постели. Настроение сразу заметно улучшилось.

— То ли еще будет, — громко пообещал он неизвестно кому и стал одеваться.

По лестнице Забродов, как обычно, спустился бегом. Дождь, словно смирившись перед лицом его решимости, поутих, и теперь в воздухе висела какая-то неопределенная морось, обещавшая, впрочем, вскорости опять плавно перейти в полновесный ливень.

Разбрызгивая ботинками лужи, Илларион пробежал мимо сиротливо стоявшего на своем обычном месте «лендровера» и нырнул в жерло арки. Здесь он разминулся с каким-то тщедушным гуманоидом, чья неровная походка сильно напоминала неуправляемый дрейф без руля и ветрил. Этот несущийся по воле ветра и волн зачарованный странник заметно кренился вправо — пластиковый пакет в его правой руке явно мешал мужичонке сохранять равновесие, вкупе с земным тяготением норовя уложить бедолагу боком на асфальт. Похоже, мужичонка плохо представлял, где находится, куда и зачем идет. Дождевая вода беспрепятственно стекала с голой желтоватой плеши на небритую физиономию и дальше, за поднятый воротник вытертой дерматиновой курточки образца семидесятых годов.

Гуманоид курил, пряча сигарету от дождя в синем от наколок кулаке. Пробегая мимо, Илларион с удивлением уловил аромат вирджинского табака и явно диссонирующий с ним здоровый дух самогонного перегара.

При виде полоумного бегуна в камуфляже мужичонка не проявил никаких эмоций — просто скользнул по фигуре Забродова пустым взглядом мутных, розовых с перепоя глаз и кособоко ввинтился во двор. Илларион же, мысленно пожав плечами, продолжал пробежку.

Он был далек от того, чтобы осуждать этого мужичонку с его явно аморальным образом жизни и стопроцентно сомнительными источниками дохода. Все мы пришли на эту землю не просто так, каждый играет свою маленькую партию в большом оркестре. И, быть может, без кривой извилистой дорожки, протоптанной заплетающимися ногами этого вот гуманоида, развалится, не сложится какой-то большой и очень важный, невиданной красоты и сложности узор.

По случаю выходного дня людей в сквере было мало. Даже пенсионеры, выгуливающие собак, встречались редко — каждый стремился побыстрее попасть домой, с трудом дождавшись, когда же его питомец наконец сделает все свои дела. Время для прогулок и впрямь было не самое лучшее.

Тем сильнее удивился Илларион, когда увидел у фонтана одинокую женскую фигуру. Она стояла, как-то странно понурившись, с непокрытой головой, и слипшиеся от дождя пряди пепельных волос в беспорядке падали на высокий чистый лоб. Илларион довольно часто встречал ее здесь: обычно она гуляла с детьми, иногда к ним присоединялся мужчина — по всей видимости, муж. «Красивая женщина», — привычно подумал Забродов.

Но сегодня с ней явно было что-то не так. Она неподвижно стояла, не замечая дождя, который опять усилился, прогоняя из сквера последних собачников. Судя по тому, что ее матерчатый плащ промок до нитки, она провела на этом месте довольно много времени. Лицо ее было пустым и белым, как у манекена в витрине, и по нему одна за другой сбегали капли. Илларион почему-то засомневался, что капли эти дождь.

Его так и подмывало подойти и спросить, не может ли он чем-нибудь помочь. Приставать на улице к замужней женщине, да еще вдобавок и сильно чем-то расстроенной, было неловко, но Илларион рассудил, что так он, может быть, хоть немного отвлечет ее от невеселых мыслей, и уже открыл было рот, но тут до него вдруг дошло, кто она такая.

Он вспомнил вчерашний разговор с домработницей. Скорее всего, это и есть та самая женщина, у которой на днях пропали муж и дочь. И, если верить Вере Гавриловне, произошло это, похоже, именно здесь, в скверике у фонтана. Может быть, это и не она, но уж очень все совпадает.

Настроение у Иллариона сразу испортилось. Понятно, когда на войне погибают солдаты. Приятного в этом мало, но они, по крайней мере, знают, за что умирают. Во всяком случае, это их работа, они дали присягу и держат в руках оружие причем это не водяные пистолеты и деревянные сабельки. А за что убили мужа этой женщины? Ладно, ладно, пускай — у мужчины могли быть враги. Кто это сказал, что о человеке следует судить по его врагам? В общем, тут все понятно, хотя тоже очень и очень паршиво. Но как быть с трехлетней девочкой? Кому она помешала? Ведь убийца должен был понимать, что она даже опознать его не сможет. Маньяк?

Илларион так и не решился подойти к неподвижно стоящей у фонтана женщине. Он даже решил сегодня изменить маршрут пробежки — несмотря на отсутствие комплексов, он и подумать не мог о том, чтобы прыгать вокруг этой одинокой потерянной фигуры, боксируя с невидимым противником.

«И, главное, ведь ничем же не поможешь, — думал он, механически нанося и отражая удары, со всех сторон обрабатывая воображаемого противника. — Если бы эта сволочь попала ко мне в руки, тогда… тогда да. А так… И Мещеряков куда-то провалился — ни слуху ни духу. Что-то скис мой полковник. Не понравилось мне, как он со мной в последний раз разговаривал. Неужели испугался? И Петр мой Владимирович, он же Дмитрий Антонович, признаков жизни не подает. Хотя должен бы — непохоже, чтобы он просто так взял да и оставил бы меня в покое. И Алехин… Черт, что-то уж очень много всего сразу на меня свалилось. Как сговорились все, ей-богу».

В самом мрачном расположении духа он закончил свои упражнения и побежал обратно. Светловолосая женщина все еще стояла у фонтана. Илларион пробежал мимо, старательно отводя глаза.

Когда он перебегал дорогу, направляясь к своему дому, его окликнул знакомый голос:

— Эй, блаженный! Забродов, стой! Обернувшись на голос, Илларион увидел стоявшую поодаль черную «волгу». Из открытой дверцы выглядывал Мещеряков.

— А, полковник! — приветствовал его Илларион. — Легок на помине. А я-то думаю, куда это мой полковник подевался? То ли занят он, то ли просто осторожничает…

— Дурак ты, Забродов. Ты почему на звонки не отвечаешь?

— На какие еще звонки?

— Я тебе весь вчерашний день названивал — и ни ответа, ни привета. Сиди и думай: бродишь ты где-нибудь по своему обыкновению или тебя уже шлепнули втихаря.

— Все под Богом ходим, — смиренно ответил Илларион.

— Святоша… Ты почему трубку не берешь?

— Погоди, что ты привязался. Какую трубку?

— Телефонную, какую же еще. Я же говорю, целый день звоню, и никто не отвечает.

— Я вчера целый день просидел дома. Ты по какому телефону звонил?

— Да по обоим — и по сотовому, и по обыкновенному.

— Интересное кино… Постой, постой… Ну, конечно! Я же оставил сотовый телефон в машине! Вот ведь угораздило.

— Пусть так. А квартирный?

— Черт его знает, Андрей. Может, испортился? Я вчера к нему не подходил.

— Что ж ты делал целый день?

— Читал. Ты знаешь, у скандинавов есть одно интереснейшее предание…

Он осекся, так как Мещеряков отчаянно замахал на него руками.

— Уволь, уволь, Илларион. Некогда мне твои байки слушать. Меня работа ждет.

— Ладно, работник. Говори, чего тебе надобно, старче, а то у меня скоро жабры вырастут при такой погоде.

— Кто ж тебя в такую погоду на улицу гнал? Ничего мне от тебя не надо. Я просто хотел узнать, как ты.

— Как трогательно. Я что, тяжелобольной?

— Иногда мне кажется, что так оно и есть. Ты понимаешь, во что ты впутался?

— Я, Андрей, ни во что не впутывался. Меня впутали — это да.

— Будь осторожен, Илларион. Помощь нужна?

— Да пока что нет, но все равно спасибо. Как твое расследование?

Мещеряков выразительно покосился в сторону шофера и незаметно для последнего постучал себя согнутым пальцем по лбу. Подумав, вздохнул и полез из машины под дождь.

— Пойдем. Только давай хотя бы в твою подворотню спрячемся, что ли. Капает ведь.

— Я тебе уже полчаса об этом толкую. Пошли.

Очутившись в арке, Мещеряков достал сигареты и протянул открытую пачку Забродову.

— Я натощак не… Впрочем, давай. Правила хороши, если их время от времени нарушаешь. Что-то я сегодня в миноре.

— Погода, — понимающе сказал Мещеряков и дал Иллариону прикурить.

— Да нет, Андрей, погода тут ни при чем. Просто подумалось вдруг, сколько на свете всякой сволочи. Ты представь, что все, чем живет обычный, нормальный человек, это тоненькая пленка на поверхности громадного болота. Вот он живет, любит, на работу ходит, а под ним — трясина, бездна. Не так шагнул — и по уши в дерьме…

— Опять философствуешь, Илларион.

— Да при чем тут философия? Ты погляди вокруг! Ведь все, что ты видишь, всего-навсего картонный фасад, декорация. А за ней — огромное темное пространство, где кто только не бродит и чего только не творится.

— И что? Ты-то всю жизнь за этим фасадом прожил. По ту сторону декорации. Хотя, пожалуй, не совсем. На границе света и тьмы, так сказать. Тьфу, Забродов, заразил ты меня своей мерихлюндией. Что это с тобой?

— Встретил я сегодня одного человека. У нее на днях пропал муж вместе с трехлетней дочкой.

— Как так пропал? В бега подался, что ли?

— Да нет, просто пропал. Убили, скорее всего.

— Да, печально. Да что ж тут поделаешь, люди каждый день гибнут.

— Да? Вон там, в сквере, у фонтана, стоит женщина. Пойди и расскажи это ей.

— Да что ты ко мне привязался! Я-то здесь при чем?

— Все мы ни при чем. Ладно, полковник, замнем это дело. Что там у тебя с Алехиным?

— Полный тупик, Илларион. Все ниточки в этом деле оборваны, все концы отрублены. ФСБ и милиция землю роют, аж комья во все стороны летят, и никаких результатов. Что в первый день знали, то и сейчас, с той поправкой, что все следы, которые еще могли там оставаться, теперь дождем смыло. Очередной ментовский «глухарь». Мы по своей линии отрабатываем связи Алехина, но пока тоже безуспешно. Удалось выяснить, что Алехин незадолго до смерти встречался с генералом Рахлиным, под началом которого служил в Чечне.

— С Рахлиным говорили?

— А как же. Факт разговора он не отрицает. Говорит, что встретились случайно, разговорились.

— Это уже что-то. И о чем, по словам генерала, был разговор?

— Да ни о чем. О том, как вместе служили, о том, что сейчас в Чечне делается…

— Стрелки вспоминают минувшие дни… По-моему, Андрей, наврал вам товарищ генерал-лейтенант.

— Генералы не врут, капитан. Но жизненно важную для следствия информацию он наверняка скрыл. Хотя фактом смерти Алехина был заметно огорчен.

— Похоже, Андрей, что Алехин выполнял какое-то поручение генерала. Секретное какое-то поручение, которое тот только ему мог доверить. Может быть, это как-то связано с нынешней деятельностью Рахлина в Думе?

— Это все домыслы, Илларион. Хотя такая версия тоже отрабатывается. И с тем же успехом. На мой взгляд, это очень похоже на правду, но фактов у нас нет, а генерал молчит.

— Может быть, не доверяет?

— Может, и не доверяет. На его месте я бы тоже никому не доверял. Независимо от того, честный он человек или ворюга, дело ему приходится иметь с такими акулами, что меня просто в дрожь бросает.

— Жаль Алехина, — сказал Илларион. — Ввязался в битву динозавров, вот и затоптали. Таково мое мнение. Надо бы этим динозаврам малость шкуру подпалить. Ты как считаешь, полковник?

— Я считаю, что тебя сейчас должна больше волновать твоя собственная шкура. Сдается мне, что ты как раз сейчас путаешься под ногами у одного из этих динозавров.

— Ты полагаешь, что дело Алехина и визит Северцева как-то связаны? — быстро спросил Илларион.

— Не исключено. Мне это раньше не приходило в голову, но теперь… Над этим стоит подумать.

— Но ведь когда Северцев приходил ко мне, Алехин уже был убит. Пусть коряво грязно, непрофессионально, но убит. Не мог же Северцев этого не знать?

— Не мог. Хотя, если капитана убили случайно какие-нибудь посторонние ханыги — с целью ограбления, например… Да нет чушь собачья. Таких совпадений не бывает.

— Постой, полковник… Если тут действительно есть какая-то связь, то есть если допустить ее существование, то получается, что метят они в…

— В Рахлина? Ч-черт, а ведь вполне возможно, что так оно и есть. Если, конечно, визит Северцева и смерть Алехина как-то связаны. Узнать бы, о чем генерал говорил с Алехиным… Он, между прочим, недавно заявил на заседании Думы, что на него готовится покушение, но никаких фамилий не называл.

— Может быть, он использовал Алехина в качестве курьера? Тогда объясняется и эта его непонятная поездка черт знает куда, и его смерть на обратном пути. Причем погиб он в двух шагах от генеральской дачи.

— Вроде бы все логично. Хотя, сам понимаешь, вся эта логика строится на сплошных гипотезах. Но ты дал мне хороший толчок. Надо бы приглядеть за этим Северцевым. Темная фигура. И если наши с тобой построения верны, то ты, Забродов, ходишь по лезвию ножа.

— Не впервой. Займись этим делом вплотную, Андрей. Давай-ка покажем этим динозаврам, где раки зимуют.

— Оптимист. Ну, будь здоров. Меня ждут мои бумажки, а тебя — твои книги. Не надоели они тебе еще?

— И не надоедят. Давай, полковник, действуй.

Они распрощались. Мещеряков сел в свою «волгу», и та немедленно оторвалась от тротуара, в мгновение ока скрывшись за углом. Илларион неторопливо дошел до своего подъезда. Проходя мимо «лендровера», он вспомнил, что надо бы забрать оттуда телефон, но ключи от машины остались наверху. «Потом заберу, — решил Илларион. — Никуда он пока что не денется. Так даже лучше. Надо посидеть и подумать, а телефон имеет привычку звонить как раз тогда, когда тебе это меньше всего улыбается».

Поднявшись к себе, Забродов первым делом решил проверить, что случилось с квартирным телефоном. Подняв трубку, он убедился, что телефон молчит, как булыжник. Внимательно исследовав розетку и вилку, он не обнаружил никаких неисправностей и стал последовательно осматривать провод, тянувшийся по плинтусу и исчезавший в отверстии, просверленном в дверной коробке. Внутри квартиры все было в порядке, и Забродов, открыв дверь, выглянул на площадку.

Провод был перерезан над самой дверью — не оборван, а именно перерезан. Илларион решил, что это опять развлекались совершенно одуревшие от безделья и плохой погоды подростки, хотя раньше за ними такого не водилось. В свете последних событий перерезанный телефонный провод выглядел довольно зловеще. «Что ж, — подумал Забродов, — если это все на что способен гражданин Северцев, то Мещеряков зря беспокоится о моем здоровье». Он вернулся в квартиру за ножом и изолентой и на скорую руку срастил провода.

И немедленно из квартиры донесся заполошный трезвон. Илларион испытал сильнейшее искушение одним движением руки привести провод в исходное состояние, но поборол этот недостойный порыв и мужественно снял трубку. Ему немедленно пришлось об этом пожалеть, потому что звонил Пигулевский, и голос у старика был такой, словно, придя на работу, он обнаружил, что и его лавка, и находившееся в подвале книгохранилище начисто затоплены прорвавшейся канализацией.

— Илларион… Боже, какой ужас!

— Что случилось, Марат Иванович? Да вы успокойтесь, объясните, в чем дело. Трубы прорвало?

— Что? Трубы? Какие трубы? Ах, трубы… Нет, трубы целы.

— Тогда что же?

— Илларион, о боже… Я только что узнал, что Гершкович убит.

— Матвей Исаакович? Не может быть. Тут какая-то ошибка. С чего вы взяли? Кто вам сказал?

— Я позвонил к нему домой. Мне нужно было узнать… впрочем, это неважно. Телефон не отвечал, и я на всякий случай пот звонил в магазину хотя было еще рано. Мне ответил незнакомый мужчина и сказал, что Матвей Исаакович не может подойти. Он спросил, кто говорит. Вы знаете, я не люблю этого телефонного хамства, когда, не назвавшись, вас начинают допрашивать. Я ему прямо об этом сказал. Тогда он сказал, что его фамилия Рябцев, он капитан милиции. Мне пришлось назвать себя, и тогда он сообщил, что Матвей Исаакович убит… Это такой ужас, Илларион…

— Тише, тише, успокойтесь. Еще что-нибудь он сказал?

— Нет. Впрочем, да. Сказал, что ведется расследование, и еще что-то такое… Честно говоря, я был так взволнован, что почти ничего не услышал. Что-то насчет того, что у них есть подозреваемый… нет, не помню. Это какой-то кошмар. Как я понял его ограбили.

— Ограбили? Он что, держал в лавке что-то ценное?

— Ничего, кроме книг. Впрочем, откуда мне знать? Вы ведь придете проститься с ним, Илларион?

— Непременно, Марат Иванович. Вы не расстраивайтесь так…

— А что же мне еще делать, Илларион? Я ведь только и могу, что расстраиваться.

— Простите, это я, конечно, глупость сморозил. Просто растерялся. Даже не знаю, что сказать.

— И не надо ничего говорить. Словами его не вернешь. Ах, Матвей Исаакович, Матвей Исаакович… Пережить сталинские лагеря и вот так погибнуть… Что это делается на свете, Илларион?

— Не знаю, Марат Иванович.

— Ну до свидания, Илларион. Прости, что испортил тебе день.

— О чем вы… До свидания.

Илларион положил трубку и долго смотрел на телефон, борясь с желанием разбить ни в чем не повинный аппарат о стену. «Что-то много смертей в последнее время, — подумал он. — Люди вокруг гибнут, как на войне. А меня ни тут, ни там ничего не берет. И, как и там, бесит ощущение собственного бессилия. Не спас, не уберег, не оказался вовремя рядом…» Забродов вдруг заметил, что, придя с улицы, забыл переобуться и теперь оставляет за собой грязные следы. Он пошел обратно в прихожую, по дороге рассеянно отметив, что как-то уж очень сильно наследил. Конечно, он осматривал розетку, провод, возвращался за ножом, искал изоленту, но все равно, следов было многовато.

И, похоже, не все следы были его.

Он замер на пороге прихожей, лихорадочно пытаясь сообразить, что бы это могло значить. Дверь была заперта, это он помнил четко. Впрочем, подобрать ключи — не проблема. Особенно для специалиста. Опять не сменил замки, дубина, мимоходом обругал он себя. Учат тебя, учат… Очередная кража?

Он осмотрелся. Квартира выглядела нетронутой. Воры обычно не церемонятся, Северцев? А какого дьявола ему тут могло понадобиться? Компромат искал? Или хотел убрать человека, который слишком много знает?

Илларион метнулся к столу, в тумбе которого хранился бельгийский револьвер. Оружие оказалось на месте. Откинув барабан, Илларион убедился, что револьвер по-прежнему заряжен. Так. А теперь посмотрим, кто здесь есть…

Он быстро обошел квартиру, держа наготове взведенный револьвер церемониться с киллером, который считает возможным оставлять в квартире предполагаемой жертвы отпечатки грязных подошв, он не собирался. Но квартира была пуста. Оставалось осмотреть ванную. Илларион шел туда только для порядка надо быть полным идиотом, чтобы прятаться в таком самоочевидном месте, — и тут постучали в дверь.

— Кто там? — спросил он.

— Телеграмма, — ответил из-за двери мужской голос.

— Придумай что-нибудь поумнее, — посоветовал Илларион. Мужчин-почтальонов он видел только в кино. — Мистер постмен, — не сдержавшись, добавил он.

— Откройте, милиция.

— С каких это пор милиция разносит телеграммы? — поинтересовался Илларион, засовывая револьвер за пояс брюк сзади.

— Откройте, или мы выломаем дверь.

— На каком основании?

— У нас ордер на обыск, — сказали за дверью.

«Так, — подумал Илларион. — Вот, значит, что это за следы. Вот суки. Найти то, что они подбросили, я уже не успею — высадят дверь. Меня заберут, книги разворуют… Нет, надо открывать».

— С кем я разговариваю?

— Старший группы капитан Рябцев.

— Какой еще группы?

— Ломайте дверь!

— Стоп, капитан. Сейчас я приоткрою дверь. Вы просунете в щель свое удостоверение и ордер на обыск. Предупреждаю: если, кроме бумаг, в щель просунется еще что-нибудь, я это что-нибудь просто отломлю.

— Открывайте.

Илларион приоткрыл дверь, и в образовавшуюся щель протиснулось милицейское удостоверение и ордер: капитан Рябцев явно внял предупреждению и не желал рисковать своими конечностями. Илларион внимательнейшим образом изучил оба документа и убедился в том, что они были подлинными. Конечно, будь в его распоряжении специальная аппаратура или хотя бы слабенький школьный микроскоп, он сумел бы провести более детальное исследование, но что-то настойчиво подсказывало ему, что и капитан милиции, и ордер на обыск настоящие, и подвох следует искать где-то в другом месте.

Илларион отпер дверь, закрытую им сразу же после того, как в щель были просунуты документы, и впустил милиционеров в квартиру.

Капитан Рябцев прибыл в сопровождении четырех сержантов в обычной милицейской форме — правда, вооруженных короткоствольными автоматами. Илларион внутренне усмехнулся: не было ни деловитых оперов в штатском, ни бочкообразных омоновцев в бронежилетах — ничего из джентльменского набора, который сопровождает задержание опасного преступника. Забродов сразу перестал уважать капитана.

За спинами сержантов смущенно жались понятые — мятого вида полузнакомый мужчина, который все время то надевал, то сдергивал с головы бейсбольную шапочку, сшитую из камуфляжного материала, и немолодая женщина, в которой Илларион без труда узнал соседку, жившую этажом ниже.

— Здравствуйте, Ольга Ивановна, — поздоровался Илларион. Женщина торопливо, едва заметно кивнула и поспешно отвела глаза.

— Ну, капитан, — сказал Илларион, глядя прямо в худое желтоватое лицо Ряб-цева, самой примечательной деталью которого был длинный и какой-то извилистый нос, — может быть, теперь вы объясните цель своего визита?

И он первым уселся в свое любимое кресло, чувствуя, как упирается в поясницу револьвер.

— Приступайте, — сказал сержантам Рябцев, ища глазами, куда бы сесть. Поскольку с утра пятницы уже прошли целые сутки, в течение которых Илларион Забродов копался в своей домашней библиотеке, от порядка, наведенного бесценной Верой Гавриловной, не осталось и следа — книги громоздились повсюду, в том числе и на сиденье второго кресла.

— С вашего позволения, — сказал капитан, перекладывая книги на стол и усаживаясь. — Гражданин Забродов, если не ошибаюсь?

— Разумеется, — сказал Илларион. — Или вы рассчитывали застать здесь кого-то еще?

Капитан принял это не моргнув глазом. А из него мог бы выйти толк, решил Илларион. Если бы он не был такой продажной шкурой, из него определенно могло бы получиться что-нибудь стоящее.

— Гражданин Забродов, — продолжал между тем капитан, — вы подозреваетесь в совершении убийства с целью ограбления.

Ольга Ивановна тихо охнула, а второй понятой снова сдернул с головы свою кепку.

— Чепуха, капитан, — лениво сказал Илларион, краем глаза наблюдая за шарившими по углам сержантами.

Сержанты, как и следовало ожидать, не церемонились — вокруг стоял треск и грохот, из-за которого Иллариону было трудно сосредоточиться на капитане. Здоровенный детина с лицом, как две капли воды похожим на те, что лежат обычно на прилавках мясных отделов любого гастронома, когда в продажу поступают свиные головы, зацепил прикладом автомата любимую вазу Иллариона, и та, ударившись о паркет, с сухим треском разлетелась вдребезги. Несчастная Ольга Ивановна вздрогнула, словно ее ударило током.

— Это японская ваза, — вежливо пояснил Илларион Рябцеву, — очень старая. Одиннадцатый век. Я не в курсе теперешних рыночных цен, но думаю, что тысячей долларов дело вряд ли ограничится.

Капитан только хмыкнул. Он явно чего-то дожидался, и Илларион полагал, что знает, чего именно.

— Ну же, капитан, — все тем же непринужденным тоном сказал Забродов, — не томите. Право, это невежливо как по отношению ко мне, так и к вашим понятым, которым не терпится узнать, чего ради их сюда притащили.

Рябцев не спеша достал из пачки сигарету и прикурил от одноразовой зажигалки неприличного розового цвета.

— Не валяй дурака, Забродов, — сказав он, картинно выпуская дым в потолок. — Нам все известно. Имеются свидетели, которые видели, как ты свернул шею букинисту Гершковичу.

Понятая Ольга Ивановна снова охнула и закатила глаза, словно намеревалась потерять сознание. Ее коллега и товарищ по несчастью выронил свою кепку и, проявив неожиданную галантность, подхватил женщину, не давая упасть.

Илларион разглядывал капитана Рябцева, с безразличным видом пускавшего дым в потолок, и думал о том, какое впечатление весь этот цирк произвел бы на него, будь он простым инженером или, скажем, учителем. Словесником, например. Убойное получилось бы впечатление, решил он. То есть просто наповал. Ни с того ни с сего вдруг врываются ребята в форме, с автоматами наперевес, шмонают квартиру и говорят: колись.

И — в морду. Ну, это у нас еще впереди, сначала они найдут, что надо, отпустят понятых, а потом уж будет разговор. Поговорим, решил он. Ох, как поговорим. Сержанты — мебель, они, возможно, и не в курсе, чем именно занимаются. Но ты, капитан… Ты-то точно знаешь, что делаешь. Ох, смотри, капитан.

— Капитан, — сказал он, — пока понятые здесь, у тебя есть шанс ничего не найти и благопристойно удалиться туда, откуда пришел. Подумай, капитан. Потом будет поздно. Нехорошее дело ты затеял. Плохо может кончиться, учти.

Мужик в кепке выпустил Ольгу Ивановну и смотрел во все глаза — впитывал впечатления. Сержанты двигали мебель, безбожно царапая паркет. Капитан невозмутимо курил.

— Есть, Сергеич, — донесся из ванной голос одного из сержантов.

— Давай сюда, — приказал капитан и зашарил глазами по столу, ища пепельницу.

Илларион быстро выдернул пепельницу из-под пухлого тома исландских саг и поставил ее перед Рябцевым.

— Мерси, — сказал Рябцев.

— Угу, — ответил Илларион, глядя в сторону ванной.

Оттуда появился давешний сержант со свиной физиономией, неся черный пластиковый пакет со стилизованным изображением Эйфелевой башни. В пакете угадывалось что-то увесистое, имевшее прямоугольные очертания. Илларион припомнил, что этот пакет он сегодня уже видел. Именно этот или точно такой же пакет был в руке встреченного им утром алкаша.

— Это ваше? — спросил Рябцев.

— Нет, — ответил Илларион, — ваше.

— Понятых прошу подойти к столу, — сказал Рябцев, доставая из кейса бланк протокола.

Сержант водрузил пакет на стол и торжественно извлек на свет божий четыре потрепанных книги и Тощую пачку денег, перетянутую черной аптекарской резинкой. Капитан посмотрел на книги и едва заметно нахмурился. Илларион, проследив за его взглядом, искренне развеселился: правая рука капитана Рябцева явно не вполне представляла себе, чем занимается левая. На столе лежали «Два капитана» Каверина, изданные в 1949 году, перепечатка «Молота ведьм» восемьдесят девятого года, очень потрепанный экземпляр Джеральда Даррелла и роскошно изданный, но тоже знававший лучшие времена «Конек-горбунок». Илларион едва сдержал улыбку при виде всего этого великолепия, а Рябцев крякнул и полез за новой сигаретой.

Пока капитан заполнял бланк протокола и давал расписаться понятым, Илларион хранил молчание. Он тоже закурил и с интересом наблюдал за развитием событий, гадая, как носатый капитан будет выкручиваться из этой ситуации.

Наконец понятых отпустили. Гражданин в бейсбольной кепке по дороге к дверям бережно поддерживал Ольгу Ивановну под руку, приговаривая: «Осторожно, угол» и «Не споткнитесь, здесь порожек». Когда дверь за ними закрылась, все четыре сержанта собрались в комнате и привольно расселись кто где, картинно поигрывая автоматами. Илларион понял, что все они полностью в курсе, и успокоился: все были свои и можно было не стесняться.

— Ну что, гражданин Забродов, — начал капитан, — колоться будем или как?

— Дурень, — сказал ему Илларион, — кончай эту бодягу. Ты же влип по самое некуда, тебе бежать надо, спасаться, а не в сыщиков играть. Ты посмотри, что твои уроды мне подбросили. Да тебя любой следователь прокуратуры засмеет с такими вещдоками, даже малограмотный. Не умеешь — не берись.

Капитан помолчал, играя желваками.

— Ладно, — сказал он наконец. — Кончай так кончай. Давай так: покойного ты знал? Знал. Был у него накануне, покупал что-то. Дальше. Профессия твоя нам известна, а убит покойничек, между прочим, голыми руками — шею ему свернули, причем одним махом, он даже, наверное, и сообразить не успел, что ему башку откручивают. Тоже, между прочим, без специальной подготовки не сделаешь. Алиби у тебя нету — это нам известно. Деньжата из стариковом кассы у тебя — копейка в копейку его дневная выручка. Он, жидок этот, записи вел очень, между прочим, кстати. Что там остается — книжки? Книжки, не спорю, знатные, за такие человека порешить разве что с похмелья можно, да и то, если в голове две извилины. Так ведь их и поменять можно, как в библиотеке, понял? Дело техники. И потом, знаешь, сколько на одном моем отделении «висячек»? Все на тебя повешу, хотя тебе и половины хватит. Ты не сомневайся, мы их тебе хорошо пришьем, аккуратно зубами не оторвешь. Ясна ситуация?

— Дерьмо ты, капитан, — сказал Илларион. — Вешал бы свои «висячки», зачем же было старика убивать?

— Ты полегче, — обиделся капитан. — Старика твоего никто из моих ребят пальцем не тронул. Кто его грохнул — теперь до второго пришествия не дознаешься. Но всем удобнее считать, что это сделал ты.

— Хорошо, — сказал Илларион, оглядывая комнату. — Ты ведь пришел, чтобы что-то предложить. Давай, выкладывай.

Капитан сидел в кресле у дальней стены. Рядом с Илларионом, смяв массивным задом книги, прямо на столе устроился все тот же свинорылый сержант. Упираясь одной ногой в пол, а другой болтая в воздухе, он нависал над Забродовым горой потного мяса — видимо, по замыслу это должно было выводить Иллариона из равновесия. Еще один сержант разместился на подоконнике. Он безучастно покуривал, время от времени сплевывая в открытое окно и провожая каждый плевок задумчивым взглядом. Автомат он держал под мышкой и, насколько мог разглядеть Забродов, тот стоял на предохранителе.

Третий, длинный и худой, настоящая жердь, скучая, подпирал косяк двери, которая вела в прихожую. На лице его застыла вселенская тоска, и он периодически чисто рефлекторно начинал ковырять в носу мизинцем. Четвертый сержант, что-то тихо насвистывая сквозь зубы, изучал содержимое развороченных книжных полок. Руки его были едва ли не по локоть засунуты в глубокие карманы галифе.

— Предложить? — переспросил Рябцев, имитируя удивление. — с чего ты взял, мразь, мокр ушник, что я, капитан милиции, буду тебе что-то предлагать? Таким, как ты, место на нарах, возле параши! Тамошние пидоры тебе что-нибудь предложат, не сомневайся!

Сидевший на столе сержант сыто хохотнул. Его воняющий гуталином сапог мерно раскачивался на уровне груди Иллариона. Илларион молча ждал продолжения.

— Впрочем, — выдержав паузу, продолжал Рябцев, — есть другой путь. Хоть ты и законченный уголовник, представляющий опасность для общества, один мой знакомый просил подойти к твоему делу… э… индивидуально. Петр Владимирович его зовут, не слыхал?

— Отчего же, — вежливо сказал Илларион, — приходилось.

— Так что у тебя из этой комнаты два пути: или за проволоку, или… Ну, сам понимаешь, не вчера родился.

— Ошибаешься, Рябцев, — сказал Илларион. — Помнишь, что сказал Ильич? Мы пойдем другим путем. Точнее, третьим…

Он ухватился за маячащий перед носом сапог и резко дернул, одновременно ударом тяжелого ботинка выбив из-под сержанта опорную ногу. Сержант в полном соответствии с законом всемирного тяготения плашмя рухнул на паркет, крепко приложившись затылком к тумбе стола. Илларион поймал его автомат на лету и немедленно швырнул его в лицо сержанту, сидевшему на подоконнике, — открывать автоматный огонь в собственной квартире у него и в мыслях не было. Тот успел лишь резко податься назад, пытаясь уклониться от летящей прямо в глаза пятикилограммовой железяки, и вывалился в окно, так и не издав ни звука. Это уже напоминало водевиль.

Мент, который до этого интересовался содержимым Илларионовой библиотеки, успел развернуться и выдернуть руки из карманов, но и только — обрушив две книжные полки, он успокоился в углу.

Шурша расправленными страницами, как крыльями, в сторону стоявшего в дверях милиционера полетела книга. У Иллариона облилось кровью сердце, потому что это был драгоценный Брем. События разворачивались слишком быстро для нетренированной реакции милицейских сержантов, больше привыкших обрабатывать дубинками пьяных, чем воевать со спецназом. Поэтому подпиравший косяк жердяй успел лишь вынуть мизинец из носа и отбить рукой летящую книгу, пока Забродов, перевернув попутно капитана Рябцева вместе с креслом, не добрался до него.

Все кончилось в считанные секунды. Сержант под столом еще только пытался сообразить, что с ним произошло, а Илларион уже пошел по второму кругу, методично «выключая» своих противников. Ситуация была более чем серьезная, в любой момент в квартире могли раздаться автоматные очереди, и потому Забродов торопился, работая четко и с наибольшей эффективностью, как на полигоне, заботясь лишь о том, чтобы не наносить тяжелых увечий и, тем более, не убивать. Его немного беспокоила судьба курильщика, так неловко вывалившегося в окно пятого этажа, но, сказал себе Илларион, на войне как на войне. Они бы со мной церемониться не стали. Тем более, что, когда он смог наконец остановиться и перевести дыхание, до его слуха донеслись истошные вопли о помощи, раздававшиеся откуда-то снизу, но явно не с земли.

Остановился Илларион над капитаном Рябцевым. Три сержанта отдыхали в разных углах разгромленной квартиры, четвертый голосил за окном, а капитан лежал на паркете и смотрел снизу вверх взглядом затравленного зверя. Илларион ботинком придавил руку Рябцева, сжимавшую бесполезный пистолет. Потом нагнулся и, поочередно разжав вспотевшие пальцы, вынул из ладони капитана пистолет и отшвырнул его в угол.

— Пистолет достать успел, — похвалил он, — реакция неплохая. Тебе бы у меня в группе поучиться, может, что-то путное и вышло бы. Впрочем, дураков я старался выявлять и отчислять сразу, пока они еще не сделались опасными. Так вот, хоть ты и дурак, но, надеюсь, запомнишь то, что я тебе скажу, — не попадайся мне больше. Это гораздо сильнее повредит твоему здоровью, чем многолетнее курение. И передай своему хозяину, что третий путь есть всегда. Пусть на досуге перечитает «Приключения барона Мюнхгаузена». Тебе, кстати, тоже усиленно рекомендую. Там на этот счет все сказано.

С этими словами Илларион склонился над Рябцевым, и капитан быстро и почти безболезненно уснул.

Забродов огляделся, прикидывая, что к чему. Вынул из ящика стола всю имевшуюся в доме наличность, подержав в руках, с сожалением положил на место ножи и, прихватив с крючка в прихожей ключи от машины, вышел из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Вырулив из арки, Илларион остановил машину позади милицейского «уазика». Водитель, задрав голову, стоял на газоне и беспомощно наблюдал за все еще висевшим на уровне третьего этажа сержантом. Бедолага как-то успел извернуться и ухватиться за прямоугольный короб из фигурно выгнутой арматуры, в котором соседка Иллариона по подъезду когда-то держала ящики с цветами. Короб опасно накренился, да и сержант заметно устал: его вопли сделались тише, и он больше не дергал ногами, пытаясь найти опору там, где ее не было.

Илларион ожидал увидеть на месте происшествия толпу, но тротуар был пуст.

Случайные прохожие, бросив быстрый взгляд наверх, поспешно отводили глаза и торопились по своим делам. Все спешат, подумал Илларион, все торопятся, никто не желает вмешиваться или хотя бы остановиться и поглазеть. Да и отношение к милиции теперь другое. Никогда не знаешь, кто перед тобой — защитник или бандит в мундире.

Он подошел к водителю и, остановившись рядом, сказал:

— Сильные кисти. Но надо прыгать, а то рухнет вместе со всем этим железом. Внизу клумба. В худшем случае, сломает ногу.

Бросив на Иллариона дикий взгляд через плечо, водитель кивнул и, сложив зачем-то ладони рупором, заорал так, словно его товарищ находился не на третьем этаже, а под самой крышей небоскреба:

— Женя! Прыгай, Женя! Внизу клумба! Прыгай!

Дождавшись, когда он перестанет орать, Илларион тщательно прицелился и несильно ударил его по шее точно в намеченное место. Подхватив обмякшее тело, он оттащил его в кабину «уазика», затем немного поколдовал над автомобильной рацией и уже собрался уходить, когда позади раздался последний отчаянный вопль и глухой шум. Женя все-таки отважился на прыжок, а может быть, просто не выдержали уставшие пальцы. Илларион быстро приблизился к нему и, убедившись, что тот жив и с виду почти не пострадал, коротким движением руки послал его в отключку.

После этого он сел в машину и поспешно покинул место баталии, не без оснований полагая, что кто-нибудь из соседей наверняка уже накручивает диск телефона, пытаясь дозвониться в милицию.

Преодолевая естественное побуждение гнать изо всех сил куда глаза глядят, Илларион вел машину спокойно, старательно соблюдая все правила и точно следуя указаниям дорожных знаков: ему вовсе не улыбались сейчас препирательства с гаишниками. Через несколько минут за ним будет охотиться вся московская милиция. Конечно, он может дать себя задержать, он может даже сам явиться в милицию и поведать там свою неправдоподобную историю. Вполне возможно и даже весьма вероятно, что в таком случае он будет иметь дело с кем-то, кто не состоит на жаловании у Северцева, но на разбирательство все равно потребуется время, а время сейчас работает против него. Кроме того, пока он будет сидеть в каталажке, дожидаясь того или иного исхода дела, до него доберутся те, от кого он только что ускользнул. Вечно быть настороже нельзя — когда-нибудь ему придется уснуть, и тогда…

Он поймал себя на том, что ведет машину в сторону Беговой. Суетишься, Забродов, сказал он себе, нервничаешь. Куда это ты наладился? Уж не к Пигулевскому ли?

Старик-антиквар два года назад продал свой «запорожец» и был так утомлен этой процедурой, что до гаража у него просто не дошли руки. «Буду владеть недвижимостью, — посмеиваясь, говорил он, — а когда окончательно надоест, продам». Гараж так и стоял пустой — сдавать его в аренду Марат Иванович не торопился, не желая связывать себя деловыми отношениями с незнакомыми людьми. Он, конечно, не отказал бы Иллариону, попроси тот у него временного пристанища для своей машины, но…

«Вот именно, — подумал Илларион, — „но“». Машину, конечно, необходимо где-то оставить — этот защитного цвета монстр с укрепленным поверх капота запасным колесом слишком бросается в глаза, а ориентировка на него будет у каждого гаишника в самое ближайшее время. Но не у Пигулевского же его оставлять! И вообще, не у знакомых. Люди Северцева наверняка хорошо изучили его, Иллариона, ближайшее окружение, а если не изучили, то наверняка изучат. И уме Пигулевского-то они не пропустят, раз смогли узнать про Гершковича, с которым Илларион едва успел познакомиться.

Илларион резко свернул в переулок: впереди у обочины стояла милицейская «волга», и два гаишника проверяли документы у водителя какого-то джипа. «Началось, — подумал он. — Но, похоже, точного описания машины у них еще нет. Видимо, Но, похоже, точного звонила какая-нибудь пенсионерка, слабо разбирающаяся в марках автомобилей».

Он долго колесил по городу, окольными путями пробираясь к автомобильной стоянке, где работал охранником его бывший курсант. Добрался он туда без неприятностей — видимо, охотники в первую очередь блокировали выезды из города. Слава Родин был очень рад встрече и моментально отыскал на переполненной стоянке «резервное» место. Он явно был не прочь поговорить со своим инструктором, а то и усидеть бутылочку-другую, но Илларион отказался, сославшись на спешку. Внимательно посмотрев на него, Родин нахмурился и вдруг спросил:

— Проблемы, капитан? Помощь не требуется?

— Пока не требуется, Слава, но за предложение спасибо. И вот что: ты меня не видел.

— Ну, это само собой. Если понадоблюсь, вы знаете, где меня найти.

Распрощавшись с охранником, Илларион легким шагом покинул стоянку. Из кафетерия гастронома он позвонил Мещерякову. Тот снял трубку сразу, словно дожидался звонка.

— Мещеряков слушает. Кто у телефона?

— Забродов. Здравствуй, полковник.

— Здравия желаю, товарищ генерал.

— Ты что, Мещеряков, белены объелся? Или с самого утра успел в свой сейф наныряться?

— Никак нет, товарищ генерал. Документы еще не готовы. Работаем.

— У тебя что, в кабинете кто-то сидит?

— Так точно, товарищ генерал. Как только будет готово, я вам перезвоню.

И он положил трубку. Илларион пожал плечами, заказал себе вторую чашку кофе и пачку сигарет и, положив телефон на столик перед собой, стал ждать звонка, чередуя глотки с затяжками и продумывая план своих действий.

Мещеряков позвонил минут через сорок и коротко сказал:

— Надо встретиться.

— Надо так надо. Давай так… Илларион объяснил, где его найти.

— Далеко, — сказал Мещеряков.

— Я без машины, — объяснил Илларион. — Кстати, ты не мог бы одолжить свою?

— Вертолет не нужен?

— Нет, спасибо. Уж очень заметный. И постарайся не привести за собой «хвост».

— Не учи ученого.

— Так я буду ждать.

— Пока.

Мещеряков явно уже был в курсе всех дел. Иллариона это радовало, поскольку избавляло от необходимости пересказывать свои приключения и выслушивать при этом неизбежные матерные комментарии.

Через полчаса перед кафетерием остановилась машина Мещерякова. Полковник остался в салоне. «Молодец, — подумал Забродов, — сообразил». Однако тут же выяснилось, что хвалил он полковника рано — только такой кабинетный разведчик, каким стал в последние годы Мещеряков, мог не заметить красный «ситроен», скромно припарковавшийся неподалеку. В «ситроене», насколько мог разглядеть Илларион, сидели двое, причем ни один из них не вышел из машины.

Илларион набрал номер сотового телефона Мещерякова и, когда тот поднял трубку, сказал:

— Тебя пасут. Сиди спокойно, не дергайся. Красный «ситроен» через две машины позади тебя. Когда они отвлекутся, объедешь квартал и вернешься сюда, только не торопясь.

— Чего это они станут отвлекаться?

— Отвлекутся, я что-нибудь придумаю. Ты все понял?

— Я-то понял, а вот ты…

— Ладно, ладно, это потом. Я пошел. Илларион вышел из кафетерия в торговый зал гастронома и с предельно деловым видом решительно вошел в дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен». Его никто не остановил, и он беспрепятственно пересек обширные полутемные подсобные помещения. Коридор вывел его прямиком на бетонную рампу, к которой подъезжали для разгрузки продуктовые фургоны. Как он и ожидал, на заднем дворе гастронома уныло слонялись какие-то потертые ребята, лениво подпиравшие стволы чахлых лип и стрелявшие друг у друга бычки.

Илларион спрыгнул с рампы и подошел к ним. Это была обычная великовозрастная шпана, целыми днями отиравшаяся во дворах гастрономов в ожидании поживы или какой-нибудь «левой» разгрузки, за которую можно было получить расчет дешевым вином.

— Дело есть, отцы, — сказал Илларион.

— Плати бабки, будет дело, — лениво ответил плечистый, но какой-то помятый и словно бы опущенный парень лет тридцати, одетый в строгом соответствии с молодежной модой десятилетней давности.

Со всех сторон начали подтягиваться заинтересованные слушатели, постепенно беря Иллариона в кольцо.

— Полета зеленых хватит? — спросил Забродов.

— Это смотря за что, — ответил его собеседник.

— Надо с одними ребятами переговорить — там, на улице.

— И много ребят?

— Двое.

— Двое? — парень о чем-то напряженно думал. — Слушай, дядя, — сказал он наконец, — а может, ты нам просто так деньги отдашь? В долг, а? Пойми, братуха, трубы горят!

— Нет, — сказал Илларион, — так не получится. Удовольствие только тогда чего-нибудь стоит, когда оно заработано честным трудом.

— Ты чего, козел, — вылез откуда-то сбоку тощий тип в грязной джинсовой куртке, — тебе бабок жалко, что ли? Ответь, животное, тебе бабок своих вонючих жалко?

— Не советую, мужики, — предупредил Илларион. — Вы заработать хотите или нет? Если хотите, кончайте этот концерт.

Что-то было в его тоне и фигуре, а может быть, и в выражении лица, что заставило их отступить. Через минуту Илларион уже объяснил, чего он от них хочет, и его волонтеры двинулись на улицу. Забродов же вернулся в кафетерий и, заказав еще кофе, удобно устроился у окна.

Красный «ситроен», как и машина Мещерякова, по-прежнему стоял у тротуара. Вскоре к нему, двигаясь разболтанной вялой походкой, приблизился давешний мозгляк в джинсовке и о чем-то заговорил с сидевшими в машине, фамильярно облокотившись на крышу. Видимо, ход разговора его не устроил, потому что через минуту он изменил позу: снял локоть с крыши, пониже нагнулся к приоткрытому окошку и стал что-то объяснять, оживленно жестикулируя, причем далеко не все его жесты были пристойными. Сидевшие в машине мужественно терпели все это на протяжении добрых трех минут, но в конце концов дверца открылась и из нее неторопливо вылез крепкий, спортивного вида мужчина средних лет. Все так же неторопливо он взял надоедливого собеседника за лацканы куртки и потянул на себя, но тут как из-под земли возникли еще два аборигена и стали отдирать мужчину от своего товарища.

Водитель, до сих пор пассивно наблюдавший за происходящим, поспешно вылез из машины и, обежав ее крутом, принял горячее участие в обсуждении спорного вопроса. От стены гастронома оторвались еще две потертые фигуры, и через минуту красный «ситроен» уже было трудно разглядеть за спинами митингующих. Вскоре в этой мини-толпе возникло какое-то сложное внутреннее движение, и оттуда кто-то вылетел спиной вперед.

Мещеряков плавно тронул машину с места и на малой скорости покинул театр военных действий. Сидевший у окна кафетерия Илларион закурил сигарету. Увидев это, недавний его собеседник, вислоплечий здоровяк, подошел к тяжело топтавшейся у машины куче народа и что-то негромко сказал. Куча рассосалась в мгновение ока, оставив экипаж машины считать раны. Надо отдать им должное, отсутствие Мещерякова они заметили почти сразу и немедленно уселись в машину. Красный «ситроен» взревел мотором и бросился в погоню.

Илларион Забродов вышел во двор гастронома и расплатился со своими «волонтерами». Намеки на то, что надо бы надбавить, он оставил без внимания и вернулся на улицу, став на бровку тротуара. Через минуту возле него остановилась машина Мещерякова, и Илларион, заранее улыбаясь, забрался в салон. Андрей молча покосился на него и отъехал от тротуара, сразу перестроившись во второй ряд.

— Ну, — сказал он, — рассказывай, Аника-воин.

— Что же рассказывать, — развел руками Илларион. — Ты, я вижу, и так всё знаешь.

— Знаешь… — передразнил Мещеряков. — Ты зачем ментов повоевал? Книги какие-то украл…

— Совершенно верно, — подтвердил Илларион, — украл. Только сначала пришлось убить хозяина книг, а то он с «Коньком-горбунком» расставаться не хотел. Они мне привет от Северцева передали, Андрей.

Мещеряков опасно «подрезал» троллейбус и болезненно сморщился, когда сзади загудел мощный клаксон.

— Вот оно что… То-то я смотрю, Сорокин какой-то не такой ко мне явился.

— Это который милицейский полковник?

— Он самый. Пришел узнать, бешеный ты или, может, действуешь по секретному заданию правительства и лично господина Президента…

Объезжая небольшую выбоину в асфальте, он едва не угодил колесом в открытый канализационный люк, резко крутанул руль и чуть не врезался в бордюр.

— Слушай, давай где-нибудь остановимся и спокойно поговорим, — попросил Илларион. — По-моему, ты волнуешься, а я еще пожить хочу.

— Ты? — задрал брови Мещеряков. — Кто бы мог подумать.

Тем не менее, машину он остановил. Оглядевшись, Илларион с некоторым удивлением заметил в двух шагах от места их парковки хорошо знакомый ему уютный ресторанчик, где они любили посидеть с Мещеряковым и Левой Штурминым, когда тот еще был жив.

— Хорошо ориентируешься на местности, — похвалил он. — Прямо Дерсу Узала.

— А ты думал, — хмыкнул Мещеряков, запирая машину.

Они сели за столик и заказали коньяк.

— Так это Сорокин у тебя сидел, когда я звонил? — спросил Илларион, когда их заказ появился на столе, а официант ушел.

— Сорокин, Сорокин, — закивал Андрей, пробуя коньяк.

С полковником Сорокиным Иллариону приходилось сталкиваться дважды. Впервые тот возник на горизонте Забродова, когда расследовалось дело двух его бывших курсантов, которые по пьяному делу убили омоновца и захватили микроавтобус с детьми. Вторично они встретились, когда Москву терроризировал полусумасшедший скульптор Хоботов, получивший в народе прозвище Удав за неприятную привычку душить людей голыми руками. И вот теперь тот же Сорокин расследует его, Иллариона Забродова, собственное уголовное дело. С одной стороны, это было неплохо: Илларион уважал в Сорокине стопроцентного профессионала — умного, цепкого, никогда не бросающего дело на полпути. С другой стороны, это было паршиво, и по тем же причинам. Этот, если уж сядет на хвост, легко не отцепится.

— И что думает наш полковник по поводу этого дела? — поинтересовался Илларион, тоже попивая коньяк, оказавшийся, кстати, весьма неплохим.

— Полковнику это дело не шибко нравится, — проинформировал Мещеряков. По-моему, он в легком обалдении. Тебя он знает и не может понять, как похищение четырех имеющих практически нулевую стоимость книг и дневной выручки старика букиниста — не говоря уже об убийстве — соотносится с тем, что ты из себя представляешь. Он, конечно, далек от того, чтобы с места в карьер брать в оборот своих ментов, но никак не может понять, почему вместо группы захвата к тебе на дом поехал какой-то начальник отделения с четырьмя сержантами. Теперь на бытовые драки омоновцы выезжают, а эти приперлись, как к теще на блины. Я ему в общих чертах обрисовал ситуацию. Поверил он мне или нет, не знаю, но к этому капитану…

— Рябцеву, — подсказал Илларион.

— Да, кажется, так. Так вот, полковник к нему обещал повнимательнее присмотреться. Но, сам понимаешь, не пойман — не вор. Сколько ты ни тверди, что Рябцев этот — шкура, все равно будет твое слово против его. Одна надежда, что найдут настоящего убийцу.

— Слабая надежда.

— Отчего же. Утром после убийства свидетели видели около лавки Гершковича припаркованную машину. Да что свидетели! Как я понял, даже эти обалдуи из районной прокуратуры, которые осматривали место происшествия, ее видели. Внимания, естественно, на нее не обратили: мало ли машин на улицах ночует. Но вот интересная штука: вдруг выяснилось, что вечером ее там никто не видел. Вечером не было, в пять утра была, а в восемь уже исчезла, и никто не заметил, куда. Это, конечно, ерунда, но ты же Сорокина знаешь, он в тылу ничего не оставляет. Вот его ребята и выяснили, что никому из жильцов близлежащих домов эта машина не принадлежит и в гости ни к кому на таком «броневике» не приезжали… Опросили, конечно, не всех, но это не так важно. Сам знаешь, соседи всегда в курсе, у кого что в холодильнике и тем более, кто на чем ездит.

— Оперативно работают, — похвалил милицию Илларион. — Постой, ты сказал «броневик»?

— Ну, знаешь, так в народе первую модель «москвича» называют — такой носатый, с фарами по бокам.

— Зеленый, — сказал Илларион упавшим голосом.

— Зеленый, — подтвердил Мещеряков. — Ты что-то знаешь?

— Может, да, а может, нет. Проверить надо. Так ты мне дашь машину?

— Я-то надеялся, что ты про это забудешь…

— Жалко, полковник?

— Конечно, жалко. Знаю я тебя.

— Ну, езжу я, пожалуй, все-таки получше, чем ты.

— Не спорю. Но где? Для тебя же что дорога, что поле, что стена — все едино.

— Не хнычь. В следующий раз замочу ювелира и куплю тебе «кадиллак».

— Идиот.

— Бронированный. Я имею в виду «кадиллак». Дашь машину?

— Свою не дам, тем более, что за мной благодаря тебе теперь тоже следят. Бери машину жены, она все равно на курорт укатила молодым бездельникам мозги крутить. Из гаража я ее уже выгнал, подойдешь и возьмешь. Вот ключи. И учти: помнешь машину, ремонт за твой счет.

— Это если я жив буду.

— Ты-то? Думаю, будешь. А нет, так жена тебя из-под земли достанет, а я ей помогу. Выкопаем мы тебя и спросим…

— Тихо, полковник, — сказал вдруг Илларион. — Спасибо тебе за машину, а теперь вставай и иди.

— Ты чего? Обиделся, что ли?

— Я на тебя, друг Андрюша, сроду не обижался. Просто «хвост» твой тебя наконец нашел. Не надо, чтоб они нас вместе видели.

Мещеряков выглянул в окно и увидел красный «ситроен», возле которого стоял все тот же спортивного вида здоровяк и вовсю вертел головой, ища кого-то.

— Видишь, люди волнуются, — сказал Илларион. — Давай, иди. Удачи тебе.

— Мне-то что. Тебе она нужнее.

— Ну, мы с ней друзья до гроба, — сказал Илларион.

Глава 6

В то самое время, когда посланные полковником Сорокиным оперативники заканчивали опрос жильцов прилегающих к букинистической лавке Гершковича домов, а Илларион Забродов внимательно изучал просунутое в щель служебное удостоверение капитана Рябцева, Василий Дубовец, печально известный населению пяти окрестных деревень под кличкой Васька Дуб, со стоном открыл глаза.

Это был мучительный процесс, и Ваське так и не удалось довести его до конца — левый глаз почему-то ни в какую не желал открываться. С трудом поднеся к нему дрожащую руку, Дубовец нащупал большую опухоль, отозвавшуюся на прикосновение тупой ноющей болью. «Это мне кто-то с правой засветил, — со знанием дела решил он. — Вот суки».

Вечер тонул в тумане, из которого, хорошенько порывшись в памяти, Васька смог выудить только видение чьего-то некрашеного штакетника, от которого он с пьяным упорством пытался отодрать планку. Помнится, по ту сторону штакетника хрипло надрывался невидимый в темноте кобель, а со всех концов деревни ему вторили коллеги и соплеменники. Чей это был штакетник и кого он собирался приласкать планкой, Васька, как ни пытался, вспомнить не мог.

Похмелье было чудовищным — впрочем, не хуже, чем вчера, позавчера или неделю назад. Васька хотел было снова заснуть, но вдруг ощутил настоятельную необходимость выйти во двор по малой нужде. Некоторое время он размышлял, что лучше: попытаться сейчас встать или сделать дело прямо так, не вставая. Получалось, что вставать все-таки надо — Васька не хотел подмачивать свою мужскую репутацию.

Медленно приподняв голову, он ощутил, что наша планета, чтоб ей пусто было, все-таки вертится, причем почему-то сразу во все стороны. Он тряхнул головой. Стало очень больно, но вращение замедлилось, и он кое-как, придерживаясь за спинку кровати, сумел встать.

Кровать вроде бы была его. Несколько мучительных минут ушло на то, чтобы разыскать сапоги, которые обнаружились почему-то у него на ногах — грязные до самого верха, с налипшей на подошвы уже засохшей глиной и, кажется — ну да, блин, точно! — навозом. Некоторое время он тупо смотрел на них, тяжело ворочая в голове мысли о том, что Верка, стерва, совсем от рук отбилась, не могла разуть уставшего после работы мужа, так в говняных сапогах и оставила, шалава. Потом природа во весь голос заявила о себе, и Васька, на ходу лихорадочно ковыряясь в ширинке, заспешил на улицу, по дороге с грохотом опрокинув стоявшие на лавке в сенях пустые ведра. Хрипло выматерившись, он выбрался на крыльцо, повернулся спиной к улице и долго стоял, привалившись плечом к столбику крыльца, обильно поливая начавший уже желтеть от ежеутреннего употребления куст сирени.

Вернувшись в дом, Васька Дуб, шатаясь, остановился посреди комнаты, прислушиваясь к разнообразным ощущениям, переполнявшим организм. Ощущения были еще те. Голова, само собой, трещала по всем швам, в глазах плыло и двоилось. Вдобавок ко всему он чувствовал, что у него разбито колено, а кисть правой руки опухла, став похожей на надутую резиновую перчатку. И это все, не считая подбитого глаза.

Но главные мучения доставляла, конечно, голова. Нужно было срочно что-то предпринимать, вот только что именно, Васька не знал.

— Верка! — хрипло пискнул он не своим голосом и, прокашлявшись, повторил: Верка!

Никто не отозвался, только разбуженный хозяйским голосом кот Моряк прилетел, задравши хвост, и хрипло завопил, требуя кормежки.

— Мышей лови, падла, — посоветовал коту Васька, но тот заткнулся только после того, как схлопотал сапогом по ребрам. Жены, конечно, дома не было. Об этом можно было догадаться сразу, не надрывая горло, — шалава опять сбежала ночевать к теще. То есть это она говорит, что к теще, а поди проверь.

— Делать мне больше нехрена, — сообщил Васька Моряку, который зализывал ушибленный бок, осторожно кося на хозяина желтым недоверчивым глазом. — Ты не знаешь, у нас водяры не осталось?

Моряк дернул хвостом и куда-то удалился с гордым и независимым видом, скорее всего, опять в соседний курятник — душить цыплят.

Васька пошарил по углам, ища заначку, но только весь обвешался пыльной паутиной. На столе обнаружилась банка из-под огурцов, до половины наполненная мутным рассолом, и он пил из нее, пока в рот не полез укроп пополам со смородиновым листом и прочий хрен. Ему немного полегчало, и Васька вспомнил, что еще не заглядывал под печку. Вообще-то, водке под печкой быть не полагалось, но чего не учудишь с пьяных глаз?

Он заметил Митяя, только когда споткнулся о его ногу. Сначала он тупо уставился на эту ногу в рабочем кирзовом башмаке, гадая, откуда здесь могла взяться какая-то нога, когда обе его, Васькины, ноги при нем, и лишь потом заметил прикрепленного к этой ноге Митяя. Друг Митяй лежал уткнувшись мордой в просыпавшуюся из печки золу, и не подавал признаков жизни.

— Во, блин, — сказал Васька. — Неуж-то я по пьяни Митяя замочил?

Честно говоря, он давно подозревал, что когда-нибудь этим кончится. И сам подозревал, и Верка предупреждала. Она и накаркала, шалава, решил Дуб и уже начал прикидывать, что ему взять с собой в бега и в какую сторону податься, когда Митяй вдруг нечленораздельно замычал и подтянул под себя ту самую ногу, о которую споткнулся Васька.

— С-с-сука, — дрожащим голосом выдохнул Васька и принялся трясти собутыльника, пытаясь привести его в чувство.

С Митяем они сошлись давно и были, что называется, два сапога пара: вместе пили, вместе приворовывали на складе, где Митяй занимал почетную должность грузчика и ночного сторожа, вместе портили девок, когда были помоложе и еще представляли для последних какой-то интерес, вместе же судились по хулиганке и, отсидев свое, вернулись в родной колхоз с разницей в полгода — Дубу дали больше, да он и не спорил: какая, блин, разница… Они так сдружились, что шалава Верка иногда кричала ему, когда была надежда на то, что он ее еще слышит: «На Митяе своем женись и живи с ним, и е…сь с ним, алкоголик!». А какой-то умник из подрастающего поколения написал мелом на доске объявлений перед клубом: «Дуб с Митяем — раздолбай». Они тогда провели целое следствие, но так и не узнали имени автора. А жаль, они бы ему расписали задницу, да так, что потом не отмоешь: талантливый Митяй, загорая на зоне, освоил азы сложного и популярного в народе искусства татуировки, так что надпись могла получиться на славу.

То, что друг Митяй оказался все-таки жив, радовало несмотря на то, что он-то как раз подмочил свою мужскую репутацию, о чем свидетельствовало большое мокрое пятно, расплывшееся по грязным доскам пола.

— Э, Митяй, — снова начиная трясти друга, хрипел Васька, — вставай, весь пол обос…л, захлебнешься!

Немного позже они сидели во дворе, щурясь на серенький свет непогожего утра. Рядом, разложенные на поленнице, подсыхали Митяевы штаны, уже начавшие издавать характерный запах. Денег не было.

— Слышь, Митяй, — подал голос Дуб, — а давай бизнес сделаем.

— Какой такой бизнес? — не понял Митяй. — Ты че, в петухи подался?

— Темный ты, Митяй, — не обиделся Дуб. — Бизнес — это когда толкнул чего-нибудь, а бабки на карман.

— А чего толкать-то будем? Моряка твоего, что ли?

— Не. Мы рыбы наловим и Людке, продавщице, толкнем. И ей навар, и нам на опохмелку.

— Какая рыба, — простонал Митяй, придерживая обеими руками голову. Смотри, чтоб рыба тебя не поймала. Ты как хочешь, а я сейчас удочку не подниму.

— Какая, на хрен, удочка! Мы ее того… ну, ты в курсе.

— Это гранатой твоей, что ли? В нашем пруду? Ты че, блин, по зоне соскучился?

— На Белое поедем, — не сдавался Дуб. — Там место глухое, ни одна б… не услышит, и рыбы прорва, хоть ж… ешь.

— Далеко же! — взмолился Митяй. — Двадцать верст в один конец!

— За полчаса доедем, — кивнул Дуб в сторону сиротливо торчавшего посреди двора «Днепра». Митяй заметил, что переднее сиденье уже успела обгадить какая-то предприимчивая курица. — Полчаса на озере, полчаса обратно, всего будет полтора. И сразу к Людке за пол-литрой. Ты прикинь: полтора часа, и ты в порядке. А так ведь целый день промаемся.

— Может, Сидоровна нальет? — с надеждой предположил Митяй.

— Ага, — сказал Дуб, — нальет. Беги, разевай хлебало. Кто ее позавчера перед магазином за вымя хватал, молочка просил?

— Кто? — с интересом спросил Митяй, дивясь, как это он пропустил такой цирк и в то же время терзаясь смутными подозрениями. Подозрения немедленно подтвердились.

— Во дает, блин! — восхитился Дуб. — Я думал, ты помнишь. Я ж тебе, козлу, говорил: не жри ты этот денатурат, на кой хрен он тебе сдался…

— Я, что ли?..

— А то кто! Я думал, пришибет она тебя, насилу отобрал.

— Да, — опечалился Митяй. — Не нальет. Надо ехать, блин. У тебя штанов лишних нету?

Через полчаса, громко тарахтя ржавым глушителем, старый «днепр» с коляской лихо выскочил на верхушку поросшего соснами бугра, при этом едва не перевернувшись! Дубовец резко затормозил, и Митяй, судорожно цеплявшийся за него всю дорогу, со всего размаха воткнулся носом в спину приятеля.

— Да полегче ты, гондон одноглазый!

— Ты, кстати, не помнишь, кто мне вчера в глаз запузырил? Хорошо запузырил, гад, не видать ни хрена…

— Ты бы в зеркало на себя посмотрел. Вылитый Кутузов после Куликовской битвы.

— После Бородинской, тундра. В Бородинской битве ему глаз выбили.

— А кто выбил? — спросил Митяй, впечатленный глубокими познаниями ко-реша.

— Да хрен его знает. Немцы какие-нибудь. Псы-рыцари.

— Значит, и тебе тоже — псы-рыцари! — заржал немного отошедший на свежем встречном ветерке Митяй.

Внизу тот же ветерок легко морщил гладь озера, поднимая микроскопическую волну. Друзья извлекли из коляски заблаговременно надутую камеру от заднего колеса трактора и обломок доски, прихваченный запасливым Митяем в качестве весла. Следом они достали два больших прозрачных мешка, в которых когда-то хранились минеральные удобрения, и какой-то небольшой, но увесистый предмет, старательно завернутый в мешковину.

— Ну че, прям сразу и рванем? — спросил Митяй, наблюдая за тем, как Дуб осторожно разворачивает тряпку, постепенно обнажая что-то цилиндрическое.

— Не, — мотнул головой Дуб. — Подождем делегацию из ООН, чтоб, значит, все по правилам…

Он отбросил тряпку в сторону и взвесил на ладони гранату, примеряясь, как бы зашвырнуть ее подальше.

— Слышь, Вась, а она взорвется? Старая ведь…

Граната и вправду была старая и больше всего походила на консервную банку с ручкой, торчащей из торца.

— Старый бух лучше новых двух, — авторитетно заявил Дуб и выдернул чеку.

Упав на обильно посыпанный сухой прошлогодней хвоей и шишками песок, они смотрели, как граната, кувыркаясь в воздухе, по крутой дуге ушла вверх и упала в воду метрах в двадцати от берега. Затем озеро извергло из себя фонтан воды пополам с илом и какими-то темными клочьями. От взрыва заложило уши, а сверху на головы приятелям посыпались шишки и мелкий мусор.

— А ты говоришь… — снисходительно протянул Дуб, вставая и отряхивая колени. — Иди, собирай.

Сверху было хорошо видно, как на волнах, поднятых взрывом, белея животами, во множестве покачивается рыба. Гикая и свистя, окончательно оживший Митяй бросился к берегу, катя перед собой большой черный бублик тракторной шины. Сдернув одолженные Дубом штаны, он погрузился на свое импровизированное судно и, энергично загребая доской, устремился к середине озера, где, как ему казалось, рыба была покрупнее. Между коленями он зажимал мешок из-под удобрений.

Дуб тоже разделся и вошел в воду по грудь, собирая оглушенную рыбу и брезгливо морщась, когда холодные рыбьи тела касались живота и груди. Мешки споро наполнялись, и бизнес, похоже, удался на славу. Одной пол-литрой она от нас не отделается, подумал Митяй о продавщице Людке. Тут, поди, литра на полтора потянет, если не на все два.

Он взглянул на Митяя, чтобы проверить, как у того идут дела, и увидел, что его напарник, подваживая доской, тянет из воды что-то непонятное. Зацепив это что-то рукой, Митяй вгляделся и тут же бросил эту непонятную хреновину, и не просто бросил, а оттолкнул изо всех сил, словно она его укусила. Выронив мешок с рыбой, он начал с лихорадочной скоростью и совершенно бестолково загребать воду доской, отчего волчком закрутился на месте, но быстро сориентировался и направил камеру к берегу, работая своей дубиной, как чемпион мира по гребле на каноэ.

— Эй, мудила, рыбу потерял! — закричал ему удивленный Дуб, но осекся, разглядев лицо приятеля.

Лица, как такового, не было. Вместо него на Дуба глянуло бледное пятно, на котором только и можно было разобрать, что глаза, вытаращенные так, что, казалось, они вот-вот выскочат из орбит и двумя пулями полетят прямо в него, Дуба, да перекошенный от ужаса рот, который, похоже, пытался и не мог что-то выкрикнуть. Это было так жутко, что Дуб, не успев даже сообразить, что к чему, круто развернулся и ринулся к берегу, с брезгливым ужасом отпихивая в сторону попадавшуюся по пути дохлую рыбу. Однако, когда воды стало по колено и угроза, исходившая из темных глубин озера, теоретически миновала, он остановился и немного пришел в себя. У него мелькнула мысль, что на Митяя напало какое-нибудь водяное чудо-юдо или, по крайней мере, сом, но Митяй уже был тут как тут и, не говоря ни слова, метнулся мимо Дуба к берегу.

Дуб, которому все это надоело и было до смерти жаль потерянной рыбы — он все еще видел медленно дрейфовавший посреди озера полузатопленный мешок, поймал Митяя за холодную скользкую руку, рывком развернул его к себе и заорал прямо в перекошенную белую физиономию:

— Да опомнись ты, урод! Что там такое?

Митяй несколько раз судорожно хватанул ртом воздух, совсем как вытащенная из воды рыба, потом глаза его немного прояснились, и он заголосил, срываясь временами на совершенно неприличный бабий визг:

— Мертвяк. Там мертвяк в целлофане! Линяем отсюда.

— П… в целлофане! Ты что, на белого коня сел? Какой мертвяк?

— А я у него фамилию не спрашивал, — постепенно приходя в себя, но все еще конвульсивно вздрагивая, сказал Митяй. — Охота тебе, так сплавай, спроси. Вроде мужик. Я на него как глянул, думал, тут мне и конец. Синий весь, раздутый… Слушай, Дуб, а может, это мы его… гранатой?

— А в целлофан он сам завернулся? Так там точно жмурик?

— Век воли не видать.

— Твоя правда, Митяй. Хрен с ним, с мешком. Рвем когти.

Егерь местного лесничества Иннокентий Андреевич Лопатин, в обиходе именуемый не иначе, как дядя Кеша или просто Кеша, обходя свой участок, услышал приглушенный расстоянием и стволами деревьев взрыв. Поначалу он решил, что это начинается гроза, но небо, хоть и было пасмурным, на грозовое никак не походило. Он пожал плечами и продолжил было свой обход, но тут до него дошло, что звук, похоже, был со стороны Белого озера, а коли так, то наверняка кто-то там баловался со взрывчаткой.

Дядя Кеша был егерем старой закваски, и хоть ангелом себя назвать не мог, баловство такого рода не любил и баловников таких ущучивал со всей строгостью. Одно дело спустить налево несколько стволов, которым все равно уже давно пора на дрова, а деньжата вместо государственного кармана положить в собственный — кто в наше время без греха! Другое же дело — губить тварь живую смеха ради, из-за пьяного куража. Или вот как сейчас — шарахнули, наверное, в реку килограмм-другой взрывчатки, потом соберут то, что покрупнее, и поминай как звали. А озеро — оно озеро и есть. Не море и даже не река. И не Байкал какой-нибудь, между прочим. Маленькое оно, Белое озеро. Когда-то в нем снова рыба разведется?

Так что дядя Кеша, хоть и трудновато ему было на старости лет, бегом кинулся туда, где оставил свой «Урал». Мотоцикл тоже был не первой молодости, но завелся с пол-оборота, словно разделял он дяди Кешины чувства и готов был всячески содействовать…

Прибыв на Белое озеро, дядя Кеша браконьеров на месте преступления, конечно, уже не застал, хотя и очень на это рассчитывал. Было это странно, поскольку с момента взрыва прошло минут двадцать и никак не больше. На песчаной косе, отделявшей — озеро от дороги, старый егерь без труда обнаружил следы мотоцикла с коляской, отпечатки босых и обутых ног, пару оброненных плотвичек и, что было уже совсем странно, потерянный, как видно в большой спешке, корявый, весь в засохшей грязи, кирзовый рабочий ботинок без шнурков.

В учиненном безобразии местный старожил дядя Кеша немедленно заподозрил закадычных дружков-алкоголиков из деревни Бор — Ваську Дубовца и его приятеля Митяя Лаптева. О том, что браконьеры были не из приезжих, красноречиво свидетельствовал обнаруженный дядей Кешей башмак. У Дубовца был мотоцикл, каким-то чудом еще не пропитый и даже сохранивший способность передвигаться без посторонней помощи. Кроме того, Дубовец часто хвастался по пьяной лавочке якобы припрятанной где-то гранатой, угрожая взорвать сельсовет. Правда, участковый сержант Комаров, сколько ни тряс Ваську, гранаты этой так и не нашел, и решено тогда было, что Дубовец просто куражится. Теперь же выходило, что граната все-таки была.

Вспомнив про Комарова, дядя Кеша припомнил кое-что еще, а именно пришла ему на ум рация, все это время мирно пролежавшая на сиденье в коляске мотоцикла. К этому нововведению дядя Кеша еще не вполне привык, так что в суматохе забыл про него напрочь. Обругав себя старым пнем, он откинул полог коляски и, взявши рацию, вызвал Комарова.

Пока дядя Кеша ждал ответа, ему на ум пришло, что он здорово рисковал, примчавшись сюда один. Народ нынче пошел злой, а уж Дуб с Митяем, да еще с похмелья… Вот утопили бы в озере старого дурака, сказал себе дядя Кеша — и всего делов. Ищи потом ветра в поле.

Комаров откликнулся почти сразу, и дядя Кеша изложил ему суть дела, попросив заодно позвонить в рыбнадзор. Комаров позвонить обещал и сказал, что выезжает и чтобы дядя Кеша, как он выразился, «не трогал улики». С тем он и отключился, а дядя Кеша, чтобы убить время и вообще не слоняться без дела, неторопливо спустился с откоса на берег и стал на глаз прикидывать нанесенный Дубом и Митяем ущерб — в том, что это были они, старик почти не сомневался.

Перед тем как уйти от мотоцикла, он повесил через плечо рацию на тонком кожаном ремешке да прихватил на всякий случай старенькую свою «тулку» двенадцатого калибра вместе с патронташем: без нее он ощущал себя как бы не совсем одетым.

Берег был уже белым от прибитой волной дохлой рыбы, и еще больше плавало в воде. Некоторые рыбины уже начали слабо шевелить хвостами, и дядя Кеша порадовался — эти, может быть, еще отойдут. Пройдя берегом метров пятьдесят, он натолкнулся на брошенную добычу — мешок из-под удобрений сел на мель в полуметре от берега, вывалив в воду половину своего содержимого. Тут дядя Кеша ненадолго задумался. Ну ладно, потеряли в спешке ботинок, это еще понять можно, но это? Что ж тут такое приключилось, что браконьеры рыбу бросили? Может, класть уже некуда было?

Ответ на этот вопрос маячил неподалеку, зацепившись за полузатопленный куст — из-за обильных и непрерывных дождей вода в озере сильно поднялась, захватив уже добрых два метра береговой полосы. Поначалу дядя Кеша решил, что это еще один мешок с рыбой. Да это и был мешок, но вот внутри оказалась совсем не рыба. Слава богу, на сердце дядя Кеша никогда не жаловался, не то лежать бы ему на берегу рядом с глушеной рыбой и с этим незнакомым, упакованным в полиэтилен мужиком, это уж как пить дать. Теперь-то он понял, почему сломя голову бежали Митяй с Дубовцом. Дядя Кеша представил себе как они плескались в озере, собирая рыбу, и вдруг наткнулись на это… Его передернуло. Так ведь и помереть можно.

Тут, на дяди Кешино счастье, прикатил на своем ободранном «козле» Комаров вместе с инспектором рыбнадзора и с ходу приступил к осмотру места происшествия. И так он деловито все осматривал, что дядя Кеша опечалился было — что же это за молодежь такая подросла, но тут как раз сержант вдруг бросил все свои дела, отбежал в сторонку, и там его тихонечко вырвало под кустик, так что старый егерь малость успокоился: человек как человек, не робот в погонах. Комаров же, утерев рот, перестал заниматься ерундой и вызвал по рации подмогу.

После этого он осмотр свой возобновлять не стал — он и поначалу-то, наверное, изображал из себя сыщика только с перепугу, — а сели они втроем на песочек и стали ждать. Выпить дяде Кеше по этому случаю хотелось неимоверно, да и Комаров с рыбнадзоровцем, похоже, были не против. И чуть было они не отправили Комарова в магазин, но тот вдруг спохватился — приедут же, наверное, из самой Москвы, а они тут все трое вполсвиста.

Так что выпивать не стали, а стали гадать, кто был покойник и почему в озере оказался.

Рыбнадзоровец доказывал, что это какой-то московский мафиози не поделил чего-то с дружками, и предлагал посмотреть, нет ли у того на ногах тазика с цементом. Комаров на это отвечал, что с цементным тазиком мертвец бы нипочем не всплыл. Он считал убитого чеченцем и указывал на его черные волосы, которые можно было разглядеть даже с того места где они сидели.

Дяде Кеше слушать это быстро надоело — не любил он переливать из пустого в порожнее, с самого малолетства не любил, — и пошел он прогуляться по бережку, махнувши рукою в ответ на комаровское предупреждение насчет того, чтобы не затаптывать следы. И — вот ведь черт его дернул, не сиделось ему на месте! нашелся второй покойник, метрах в ста — ста пятидесяти от первого, и тоже упакованный, как в городском гастрономе.

Больше уж дядя Кеша по берегу не гулял — сидел тихонько на песочке, слушал Комарова и рыбнадзоровца и глазел себе по сторонам, избегая, впрочем, смотреть направо. Чего он там, справа, не видал?

Потом наехала из Москвы целая бригада. Дядя Кеша даже полковника углядел и тихо, про себя порадовался, что отговорил их Комаров за бутылкой ехать. Эти по кустам не блевали, а сразу вытащили обе дяди Кешины находки на бережок, стали их щупать да вертеть — ни дать ни взять, бабка Дарья, когда в сельмаге хлеб выбирает. Вечно ей, старой, что-нибудь не так… Сняли с дяди Кеши показания, в протокол записали, все чин чином, потом за Комарова с рыбнадзоровцем взялись. Двое надели костюмы резиновые, баллоны за спину прицепили и полезли в озеро. Дядю Кешу даже перекосило, как подумал он, что они там, на дне, найти хотят, и как оно там, на дне, может выглядеть. Воды дядя Кеша, честно говоря, всю жизнь побаивался, вечно ему там утопленники мерещились, и вот, поди ж ты, сподобился на старости лет.

А уж когда вылезли эти двое из воды с целлофановым свертком в руках, тут дядя Кеша совсем загрустил и подался от греха подальше к своему мотоциклу. Так они и лазили в озеро (дядя Кеша с Комаровым и еще с двумя московскими успели в Бор смотаться: Людку-продавщицу на продаже левой рыбы за руку схватили; Дуба с Митяем тепленьких взяли за бутылкой водки, оформили, как положено) — а они все ныряли и ныряли и ни разу, между прочим, с пустыми руками не вернулись. Комаров потом говорил, что восемнадцать трупов из озера выудили. Двенадцать мужиков, пять баб и девчоночку лет трех.

Дядя Кеша запил на неделю, а когда неделя прошла, повинился перед начальством и снова вышел на работу — следить, чтобы в лесу никто не безобразничал. А Белое озеро он с тех пор обходил стороной, благо было оно не на его участке.

Взять машину оказалось действительно просто. Белая «шестерка» жены Мещерякова стояла на обочине неподалеку от ворот гаражного кооператива. Илларион с хозяйским видом подошел к автомобилю, нащупывая в кармане куртки ключи. Он так и остался в камуфляже и спортивных ботинках: переодеться было некогда, а теперь уже и просто не во что и негде, но его это не смущало. Конечно, человек, одетый в камуфляж, выделяется на фоне городской толпы, но не так сильно, как это было, скажем, лет десять-пятнадцать назад. Впрочем, в те времена человек, одетый подобным образом, бросался в глаза даже на территории большинства воинских частей, не говоря уж о мирном городе и тем более — столице. Теперь все изменилось. Временами даже кажется, что половина населения страны — спецназовцы. Особенно когда садишься в электричку в разгар дачного или грибного сезона. Пожалуй, будь на нем бронежилет, и то вряд ли обратили бы внимание. Разве что кто-нибудь удивился, почему в жилете и без автомата. Да что там! Москвичей уже и танками не удивишь, не говоря о бронетранспортерах. Конечно, хорошего в этом мало, но в данном случае подобное положение вещей играло на руку Иллариону.

Он завел двигатель и бросил взгляд на указатель расхода топлива. Бензина в баке было больше половины, что избавляло от необходимости искать заправку, но вот кардан отчетливо постукивал.

«А ты хитрец, полковник, — подумал Илларион. — Решил за мой счет отремонтировать к приезду супруги ее тележку. Ладно, живы будем — починим».

Он не спеша пробирался запутанным лабиринтом улочек и тупиков, под стук кардана и мерный, почти неслышный рокот двигателя в который уже раз проигрывая в мозгу ситуацию. Северцев, конечно, поспешил, выскочив со своим недвусмысленным предложением. Вполне возможно, что на него сильно давят откуда-то сверху — тот же генерал Драчев, к примеру. «Никогда он мне не нравился, этот генерал, и войну он прогадил благополучнейшим образом, — решил Илларион. — Интересно только, от общей своей бездарности или в силу каких-то особых причин? И не перечень ли этих самых причин вез Алехин Рахлину? Очень даже может быть. Тогда вполне понятно, отчего весь этот гадючник так активно зашевелился. Настолько активно, что наш полковник Северцев напрочь забыл об осторожности. Теперь у него только два выхода: заставить меня взяться за предложенное им дело или вывести меня из игры. Первый выход, конечно, предпочтительнее: и дело будет сделано, и я повязан намертво, словечка не пророню. Вот он на меня и давит…

Сильно же, однако, давит, — подумал он, — Даже чересчур. Это все равно, что убеждать ребенка не воровать из буфета сахар, пользуясь при этом топором. Вот так, без предисловия, взяли и свернули старику шею. Как-то это чересчур непрофессионально. На что они, интересно знать, рассчитывали? Что я испугаюсь? Вряд ли. Кстати, если бы они, скажем, просто припугнули Гершковича, избили, что ли, я бы еще подумал. Не согласился бы, конечно, но задумался бы непременно старик, в конце концов, не виноват, что же он за меня страдает? Пришлось бы задуматься. А так — прямо противоположный ожидаемому эффект.

Может быть, они так и хотели? Просто какой-то идиот перестарался. Много ли надо старику? Кости старые, хрупкие, сердце слабое. Ударь чуть посильнее, и все. Или все-таки это кто-то еще? Кто-то, кто ездит на зеленом „москвиче“ самой первой модели? Кто-то, кому я как раз накануне дал адрес и телефон Гершковича? И кто, между прочим, относится к евреям, мягко говоря, с предубеждением.

А еще этот кто-то — бывший десантник, — вспомнил он. — Само по себе это, конечно, ни о чем не говорит. Сломать шею можно и споткнувшись, но все вместе как-то само собой складывается в картинку. Поневоле приходят в голову разные сценарии. Что-нибудь наподобие этого: „Добрый вечер, я от Иллариона. У вас есть старые книги? — Да. — Сколько стоит эта? — Столько-то. — А эта? — Столько-то. А почему так дорого? — Что же вы хотели, молодой человек? Это вам не колбаса. Ах ты, кровопийца, жидовская морда…“ Ну и так далее. Только что же это он машину свою там бросил? Очухался, испугался и убежал без памяти? Это десантник-то, афганец, кавалер чего-то там, уж не помню, чего именно — Красной Звезды, что ли? Он, что ли, трупа испугался? Или его спугнули?

И кто же, интересно, мог его оттуда спугнуть? Убийство, как я понял, произошло не то ночью, не то поздним вечером, так что случайный посетитель исключается: старик закрывался в двадцать один ноль-ноль. Из чего, между прочим, следует, что какой-нибудь незнакомый старику киллер просто так в лавку попасть не мог — не впустил бы его Гершкович, он был воробей стреляный. Пришлось бы двери ломать. Говорил Мещеряков что-нибудь про двери или нет? А Рябцев? Ничего они про дверь не говорили. Была бы сломана — сказали бы, наверное. Что же получается? Кто мог туда войти после закрытия, не ломая дверей? Знакомый — раз. Рябцевские дуболомы в форме — два. Кто еще? Кто-нибудь, представившийся старику знакомым его знакомого. Мог его Гершкович впустить? Да пожалуй, что и мог, особенно при наличии заблаговременной телефонной договоренности. Телефончик Матвея Исааковича я своему десантнику, кстати, тоже дал. Так что это у нас будет — три.

Что-то много ниточек сходится на этом Быкове, — подумал он. — Хотя врываться к нему и укладывать мордой в пол, пожалуй, рановато. Все это может оказаться простым совпадением, помноженным на мой инстинкт самосохранения, каковой инстинкт настоятельно требует найти убийцу, потому что без этого мне хана. Я встречал людей, которые утверждали, что совпадений не бывает. И все они, эти люди, были просто самонадеянные дураки. Все бывает: и совпадения, и судьба, она же карма… Только в данном случае совпадений как-то уж очень много. Словно стоит толпа, и все показывают пальцами — вот, мол, кто украл варенье. Сроду я толпе не доверял…

Но Быков сейчас — моя единственная зацепка, единственный шанс на то, что хотя бы официальный закон от меня отстанет. Этого Быкова необходимо разъяснить в ближайшее время. Как это сделать? Элементарно, Ватсон. Вы встречаете его на улице и спрашиваете: „Это не вы, случайно, убили Гершковича?“ Звучит, как фраза из еврейского анекдота. Что? Почему я встречаю его на улице? Да потому, что не знаю, где он живет.

Или знаю? Что-то он такое говорил… Что же именно? Ага, нашел. Хвалил он свое местожительство очень. Перешел дорогу — и в парке. И, опять же, Водный стадион. Вид из окна хороший — деревья, как в лесу, водичка… И: „Штормовка у вас какая серьезная. Настоящий брезент, давно таких не видел“. — „Американская“. — „Привез кто-нибудь?“ — „Ну, что вы. У нас в соседнем доме универмаг, „Водник“ называется, там по дешевке продавали. За три дня размели. Дачников сейчас много. Каждый второй“. — „Да, дачников стало много…“ Вот так. Так что шанс встретить товарища Быкова на улице все-таки есть. И что? Начни приставать к нему с наводящими вопросами, и он насторожится. Если, конечно, у него рыльце в пушку. А если он тут ни при чем и все это только домыслы? Хорошо бы, кабы так, да что-то не верится!»

Илларион выбрался, наконец, из паутины переулков и, попав на оживленную улицу, свернул направо и прибавил газу, вливаясь в транспортный поток. Ехать предстояло через пол-Москвы, мимо Белорусского вокзала и Военно-Воздушной Академии — на Ленинградское шоссе, отыскивать неизвестный ему универмаг «Водник». И, кстати, не мешало бы перекусить, напомнил он себе.

Он загнал машину на стоянку рядом с кафе, которого, насколько он помнил, раньше здесь не было. Называлось кафе «Алена» и было новеньким, с иголочки, что вселяло надежду на качественную пищу и приличное обслуживание — как-никак, а рекламу делать надо. Молоденькая официантка с выражением «смотри-но-не-трогай» на симпатичной курносой физиономии принесла заказ и удалилась, ловко лавируя между столиками.

Илларион вооружился вилкой. Содержимое тарелки выглядело весьма заманчиво, да и запах был соответствующий. Он налил себе минеральной и сделал пару глотков. Вода была ледяная, и пузырьки углекислого газа взрывались на поверхности, обдавая лицо микроскопическими брызгами. «Хорошо», — подумал Илларион.

Тут кто-то деликатно подергал его сзади за рукав. Он обернулся и встретился глазами с молодым симпатичным парнем лет семнадцати-восемнадцати, сидевшим за соседним столиком.

— Извините, — сказал парень, — но я подумал, что будет лучше, если вы спрячете револьвер. Он у вас из-под куртки торчит. Это, конечно, не мое дело, но я жду девушку…

Ай-яй-яй, подумал Илларион, как же это я? Экая вышла неловкость… А если бы это был какой-нибудь омоновец? Револьвер-то зарегистрирован, но размахивать своими документами мне сейчас не стоит. Вооружен и очень опасен. Вонтид энд листед. Ай-яй-яй…

— Благодарю вас, — сказал он пареньку, одергивая куртку. — Все в порядке, я не бандит.

— А я ничего подобного не имел в виду, — сказал парень. — Просто у меня свидание, а она…

— Все ясно, — сказал Илларион. — Благодарю вас.

Он быстро прикончил свой обед, расплатился и покинул кафе. Настроение было испорчено. Тот факт, что он позволил себе пусть мелкий, но вполне очевидный для первого встречного прокол, отнюдь не добавлял бодрости. Слишком много всего сразу навалилось на него сегодня. Вот и увлекся логическими построениями, забыв об осторожности…

Илларион вдруг почувствовал себя одиноким и всеми покинутым. Это было новое ощущение, и он с интересом прислушался к себе. Ему часто приходилось действовать в одиночку, подвергаясь при этом гораздо большей опасности, чем сейчас. Горы жестоки, и спрятаться там не так просто, как кажется некоторым диванным стратегам, теоретикам с бутылкой пива. Это застывший в вечной неподвижности мир, в котором движутся только облака и ты. В горах было труднее.

В чем же дело? Вокруг — многомиллионный людской муравейник, в котором ничего не стоит затеряться без следа. Нырнул в толпу — и нет тебя. Выследить в городе человека, который знает, что за ним охотятся, не так-то просто, да вот поди ж ты…

В этом-то и фокус, решил Илларион. Слишком много вокруг людей. Это создает иллюзию принадлежности к какой-то группе, все время хочется с кем-то поделиться, переложить часть своего груза на чужие плечи, да просто поговорить, в конце концов. В обыденной жизни то, что до тебя, по сути, никому нет дела, воспринимается как должное — у тебя есть твой дом, твои книги, твои друзья… твои метательные ножи, наконец. Или, скажем, твоя машина. Отбери у горожанина все это, и что ему останется? И плевать на то, что в горах он может неделями жить на полном самообеспечении и до бесконечности дурачить бородатых восточных крестьян, вооруженных лучшими образцами отечественного и зарубежного оружия. Ему, бедолаге, и заночевать-то негде: в гостиницу с местной пропиской не пустят, и даже на вокзалах завели моду — пускать в зал ожидания только по билетам… А если еще направить по его следам гончих, да расставить на каждом шагу капканы… Только и останется, что дать ему немного свободного времени, и, глядишь, он уже твой — бери его, тепленького, голыми руками. Сам придет.

«Черта с два, — подумал Илларион. — То есть, я приду, конечно, но как бы вам об этом не пожалеть».

Он хотел позвонить Мещерякову, но решил подождать — сказать ему было пока нечего, а если бы у полковника появилось что-то новенькое, он позвонил бы сам. Поэтому Забродов решительно выкинул из головы невеселые мысли и кратчайшим из известных ему путей отправился на Ленинградское шоссе, имея твердое намерение выследить Виктора Быкова и все-таки задать ему пару вопросов. По крайней мере, это было какое-то реальное дело, альтернативой которому мог служить разве что ответный визит к Северцеву в стиле Терминатора: «Аста ла виста, бэби…» Картинка рисовалась заманчивая, но спешить не стоило: этак и впрямь придется бежать в какую-нибудь Фергану и дальше, в горы, где все просто и понятно. Бороду отрастить…

Спустя некоторое время Илларион припарковался напротив универмага «Водник», оказавшегося малозаметным магазинчиком, расположенным на первом этаже желто-кирпичной девятиэтажки достославных хрущевских времен. Район был и вправду какой-то очень уютный, несмотря на грохочущее и воняющее широченное шоссе. Рядом, за чугунной оградой, буйно зеленел парк, да и точечные девятиэтажки напротив по пояс утопали в зелени. Произрастающую в городе флору Илларион не только любил, но и безгранично уважал за неистребимую жизнестойкость, позволявшую ей расти, зеленеть и плодоносить в совершенно невыносимых, казалось бы, условиях.

Илларион закурил и откинулся на спинку сиденья, сетуя на то, что в «жигулях», как, впрочем, и во всех отечественных автомобилях, совершенно некуда вытянуть ноги. Но повод для радости можно было найти и здесь: все-таки не «запорожец». Он внимательно наблюдал за районом предполагаемого обитания бывшего офицера воздушно-десантных войск, а ныне страстного рыболова Виктора Быкова.

Вечерело. Вожделенный Быков упорно не появлялся на горизонте ни за рулем своего зеленого «броневика», ни в пешем строю. Иллариона это не смущало — он и не надеялся заарканить добычу так скоро, вот только очень хотелось спать. Когда часы на руке показали час пополуночи, Илларион решил, что на сегодня с него хватит. В конце концов, если это Быков убил старика, с его стороны было бы вполне логично на день-другой затаиться в своей норе и посмотреть, что будет. Или вообще на время исчезнуть из города. На рыбалку, к примеру. «Если и завтра не появится, — решил Забродов, — поеду на озеро. Будет у нас пикничок с подтекстом».

Он заехал в ночной гастроном и купил бутылку водки, после чего без приключений добрался до автомобильной стоянки, на которой остался его осиротевший «лендровер». Проезжая вдоль забора из проволочной сетки, Илларион заметил, что его машина заботливо укрыта от любопытных глаз каким-то здоровенным линялым брезентовым полотнищем, и мысленно поблагодарил своего бывшего курсанта за сообразительность и расторопность.

Родин, казалось, совсем не удивился его возвращению. Он кивнул на стоявший в углу сторожки деревянный топчан, выстланный какими-то телогрейками.

— Ночуй, командир. Какие могут быть вопросы?

Водка была выпита, закуска съедена, сигареты выкурены, и Илларион улегся на топчан. Это было не самое удобное ложе на свете, но через минуту Забродов уже спал сном невинного младенца, вызывая тем самым острую зависть Родина, вынужденного бдить по двум веским причинам: во-первых, такова была его работа, а во-вторых, единственное спальное место в сторожке занял Забродов.

Утром Илларион вновь прибыл на свой наблюдательный пост.

Небо затянуло насморочными тучами, и сеявшийся сверху мелкий дождик ухудшал видимость, но Иллариона такая погода вполне устраивала: будь она солнечной, уже к десяти часам утра машина превратилась бы в раскаленную духовку. Он решил пока не форсировать события и постараться выследить Быкова путем пассивного наблюдения: что-то подсказывало ему, что визит к рыбаку-книголюбу на дом мало что даст. В самом деле, что ему сказать?

Но уже к полудню деятельная натура Забродова начала бунтовать. Он теряет время, сидя здесь и глазея по сторонам, а между тем его ищут по всей Москве. А вдруг Быков не преступник, а очередная жертва, намеченная людьми Северцева? Если им было известно о Гершковиче, то и о Быкове они могли знать, и стоявший в ту ночь у магазина зеленый «москвич» мог быть попыткой, во-первых, подставить следствию «резервного» подозреваемого, а во-вторых, выманить Забродова из норы, если тот вдруг как-нибудь ускользнет от капитана Рябцева. Если так, то план их сработал в полной мере — вот он, Забродов, второй день сидит и ждет, когда его сцапают.

А может, Быков уже мертв? Или уехал-таки на рыбалку? Ближайший гастроном находился в поле зрения Иллариона. Не святым же духом он там у себя питается? Ну, положим, гастроном — это не самое главное, в гастроном и сам Илларион мог не ходить неделями, особенно когда бывал сильно чем-нибудь занят. Но вдруг его просто нет дома? Что тогда?

А вот тогда посмотрим, решил Илларион. Тогда можно будет, к примеру, встретиться с Рябцевым. В неофициальной дружеской обстановке. Или даже с самим полковником Северцевым. Пока же следует разобраться с Быковым.

Или не стоит? Роль самозванного сыщика претила Иллариону и была для него непривычна. Он пытался припомнить все прочитанные им детективы, которых, увы, оказалось не слишком много. Единственное, что это ему дало, было воспоминание о том, что знаменитые сыщики пытались поставить себя на место преступника. Ну и что? Илларион не видел причины, по которой Быков мог бы убить Гершковича. Антисемитизм? Деньги? Ерунда какая-то.

Он все еще раздумывал, когда в машине зазвонил телефон. Забродов поднял трубку, запоздало подумав, что это может оказаться кто-нибудь из банды Северцева. Но это был Мещеряков.

— Где ты? — спросил он.

— Это неважно. Что нового?

— О, новости есть. В твоем деле появились новые обстоятельства. Обстоятельства эти такого рода, что ты объявлен во всероссийский розыск. Наши «меньшие братья» роют землю. Сорокина отстранили от дела под каким-то смехотворным предлогом, так что теперь главный подозреваемый — ты.

— На основании найденных у меня в квартире книг?

— Не только. Дело в том, что ты теперь опасный маньяк.

— Не понял. Поясни, если не трудно.

— Меня сегодня допрашивали с пристрастием. Они подозревают, что я могу знать, где ты прячешься.

— Но ты ведь не знаешь, так что не волнуйся.

— Не волноваться?! А ты знаешь, что на тебя теперь вешают еще восемнадцать трупов, не считая твоего Гершковича?

— Опять не понял. Какие трупы?

— Обнаружено массовое захоронение. Восемнадцать трупов, находящихся на разных стадиях разложения. Способ убийства везде одинаковый — свернута шея. В точности, как у твоего знакомого. Часть убитых удалось опознать. Все они числятся в розыске как пропавшие без вести. Милиция подозревает, что и остальные тоже, но опознать их трудно из-за… ну, сам понимаешь. Среди опознанных есть некто Климов и его трехлетняя дочь. Они жили в двух шагах от тебя, на Малой Грузинской. Дело дрянь, Илларион, причем настолько, что я даже не знаю, что тебе посоветовать.

— Подожди, полковник, не впадай в истерику. Где, ты говоришь, обнаружены трупы?

— Не впадай в истерику… Слушай, а это правда не ты?

— У тебя крыша поехала, Мещеряков. Что за странный вопрос?

— Крыша? Сейчас и у тебя поедет. Ты помнишь озерцо, на которое ты меня в прошлом году возил порыбачить? Как бишь его…

— Белое, — подсказал Илларион, уже догадываясь, что последует дальше.

— Вот-вот, Белое. Трупы упакованы в полиэтиленовую пленку, к ногам привязан груз. Два каких-то местных отморозка глушили на озере рыбу. От взрыва груз как-то отвязался или веревка лопнула… не знаю, я в это не вникал. В общем, два трупа всплыли. Егерь, прибежавший на взрыв, вызвал…

— Стоп, Андрей. У меня тут появилось одно цело. Я тебе потом перезвоню.

— Что случилось? — еще больше встревожился Мещеряков.

— Не мечи икру, полковник. Ты мне здорово помог, коньяк за мной.

— Погоди, ты что задумал? Но Илларион уже отключил телефон. В голове все встало на свои места, и ждать было больше нечего. Да, все эти люди убиты маньяком, и Илларион теперь точно знал, как зовут этого маньяка.

Он запер машину и решительно направился к маячившему поблизости стеклянному павильончику подземного перехода, закуривая на ходу. Он уже не думал о том, что скажет Быкову, когда тот откроет дверь. Теперь у него было, что сказать.

Каждая деталь мозаики стала на свое место. Сюда прекрасно укладывались даже волшебным образом выловленные лещи. Девятиэтажки стояли в ряд, разделенные узкими проездами, которые вели в зеленые сумрачные дворы. Как и ожидал Илларион, даже дождь не изгнал со двора вечных московских старушек. Конечно, лавочки перед подъездами были пусты и мокро поблескивали, но любительницы подышать свежим воздухом перенесли свой штаб в старую, покосившуюся беседку, полускрытую разросшейся сиренью.

Илларион подошел к беседке и изобразил самую очаровательную из своих улыбок.

— Здравствуйте, девушки. Вы мне не поможете знакомого разыскать? Виктора Быкова вы не знаете? Хромой такой, бородатый, на зеленом «москвиче» ездит. Где-то здесь он живет, только не помню где.

— А зачем он тебе понадобился, милок? — поинтересовалась самая молодая из «девушек», подозрительно разглядывая Иллариона сквозь сильные очки в черной пластмассовой оправе, на переносице скрепленной лейкопластырем. — Ты, часом, не из этих?

— Это из каких же?

— Да всякие бывают. Придут, поулыбаются, а у человека потом в доме одни стены остаются.

— Ну, что вы! Просто мы служили вместе когда-то. Встретились, выпили, как водится. Он меня к себе домой привел, посидели хорошо… В общем, забыл я у него свою записную книжку, а я без нее, как без рук, работа такая.

— Это что же за работа? — не унималась зловредная бабка.

— Да двери я людям утепляю. У меня в блокноте адреса заказчиков. На месяц вперед заказов, а я их все потерял. И, главное, помню, что где-то здесь — он живет, беседку вот эту помню, гаражи… А номер дома, квартиру — вот хоть убейте, не вспомню. Помню только, что шестой этаж.

— Седьмой, — поправила старуха. — Хорошо вы, милок, посидели. Жена-то, небось, показала, где раки зимуют?

— Да не женат я, — с притворным смущением сказал Илларион, оборачиваясь на шум подъехавшей к соседнему дому машины.

Это было такси. Оно остановилось у первого со стороны Иллариона подъезда, высадило пассажирку и укатило, спугнув клаксоном перебегавшего дорогу черного кота. Пассажирка показалась Иллариону знакомой. Где-то он видел эту стройную спортивную фигуру и пепельные волосы.

— Незнакомая какая-то дамочка прикатила, — констатировала его собеседница, и остальные старушки вразнобой подтвердили, что да, дамочка посторонняя, и высказали несколько предположений о том, к кому она могла приехать.

— В том подъезде как раз ваш друг и живет, — продолжала бабка, — на седьмом этаже. Сорок третья квартира, от лифта направо. А жениться надо. Что же вы, потом ведь поздно будет.

— Спасибо вам большое, — сказал Илларион и поспешил к подъезду, в который минуту назад вошла молодая женщина.

Он торопился, потому что вдруг вспомнил, кто она такая.

Глава 7

Валентина Климова не находила себе места. Сергей не появлялся со среды, и она уже перестала надеяться на то, что он и трехлетняя Леночка живы. Она доверяла мужу, хотя и рассматривала каждую встречную бабу как возможную соперницу. Знала, что доставляет ему этим много неприятных минут, но ничего не могла с собой поделать, дура ревнивая… И вот он пропал. У женщины? Чушь, чушь, это же надо совсем из ума выжить, чтобы такое подумать, с ним же дочка. У кого-нибудь из друзей он быть не мог по той же причине. Нет, случилось что-то ужасное, это она теперь знала твердо.

Только бы он был жив… Она поймала себя на том, что пережила бы смерть дочери, если бы Сергей был с ней, и разрыдалась в голос, уткнувшись лбом в раму окна, у которого провела весь вчерашний день и половину сегодняшнего. То, что она могла так подумать, было ужасно. Она и раньше знала, что любит его больше, чем детей. Дети были как бы частью его, частью того, что она ощущала как свою семью. Он и был ее семьей, включая в себя дочь и сына точно так же, как мужской род включает в себя женский. Пропади бесследно их дочь или сын — и она точно так же металась бы по квартире, не находя себе места, не зная, чем заполнить образовавшуюся внутри вопящую от горя и ужаса пустоту, но Сергей, будь он рядом, помог бы ей справиться с этим, вытащил бы ее. Семья была бы цела… почти цела.

Теперь же от нее остались обломки. Она да Антошка — два черепка разбитой чашки.

Она оторвалась от окна и бросилась в прихожую — ей показалось, что позвонили в дверь. Валентина живо представила, как он войдет, пропустив вперед дочь, глянет смущенно и виновато и примется что-то объяснять. Пусть это будет самое наглое вранье, пусть он скажет, что их похитили инопланетяне или что они заблудились в сквере у фонтана и блуждали четыре дня без пищи, утоляя жажду водой из луж, — она поверит и тут же обо всем забудет, лишь бы это были они.

Уже на полпути она поняла, что звонок ей просто почудился, но все же добежала до двери и распахнула ее настежь. Разумеется, замусоренная лестничная клетка была пуста. Закрывая дверь, она вспомнила, что сегодня ее очередь подметать лестницу. Это было хоть какое-то дело: не стоять же опять целый день столбом у окна в ожидании звонка.

Она умылась холодной водой и взялась за веник, но тот вывалился из непослушных пальцев. Из рук вообще все валилось. Вчера она разбила любимую Леночкину тарелку с медвежонком на донышке. Когда дочь капризничала, ее уговаривали побыстрее съесть кашу, чтобы найти спрятавшегося внизу мишку. Делал это обычно муж — Валентину дочь в качестве авторитета признавала далеко не всегда, в свои три года прекрасно зная, что с мамой можно поторговаться. А теперь их обоих нет, и тарелка разбилась…

Забыв о венике, Валентина медленно прошла в гостиную и села перед мертвым серым экраном. На журнальном столике нашла в ворохе газет и детских рисунков полупустую пачку сигарет. Это были сигареты мужа — ее кончились вчера вечером, а она так и не собралась выйти в магазин. Кстати, и хлеба тоже нет…

Она прикурила, с трудом поймав огонек кончиком прыгавшей в трясущихся губах сигареты. Неживая тишина пустой квартиры физическим грузом давила на плечи, в углах что-то шуршало, краем глаза она улавливала какое-то быстрое, почти незаметное движение то за правым, то за левым плечом. «Схожу с ума, — подумала Валентина. — Зря я отправила Антошку к маме, он так не хотел. А неплохо было бы сойти с ума. А еще лучше просто умереть».

Валентина нашла пульт дистанционного управления и включила телевизор, чтобы хоть чем-то заполнить ставшую нестерпимой тишину опустевшего дома. Передавали новости. Опять кого-то убили — какого-то генерала и депутата. Над головой диктора красовалось изображение пистолета — видимо, того самого, из которого застрелили генерала. Валентина слушала невнимательно: звуки доносились до нее как сквозь вату.

В убийстве призналась жена… Бывают же такие жены.

«А что тебе не нравится? — спросила она себя. — Ты ведь тоже убила мужа. Мужа и дочь. Они оба не хотели идти на улицу: Сережа хотел дочитать главу, а дочь требовала, чтобы папа научил ее рисовать собачку. А ты сказала, что нужно погулять. И еще тебе срочно требовалось молоко, молока в доме не было…»

Снова защипало глаза. Интересно, сколько в человеке слез? Четвертые сутки, а они не кончаются… Где же их столько умещается?

Она выключила телевизор: показывали суету вокруг генеральской дачи: машины, погоны, следователи в штатском…

К ней приехали два милиционера. Один из них был с собакой. Собака показалась Валентине полной дурой: облаяла Антошку, погналась за соседским котом, а потом вообще принялась исследовать содержимое мусорной урны. Милиционеры были не лучше: тот, который без собаки, никак не желал принимать у нее заявление о пропаже мужа и дочери. Оно и понятно: зачем портить статистику? Нет заявления — нет и преступления. Не генерал все-таки…

Сигарета обожгла губы. Она вздрогнула и стряхнула с коленей пепел. В пепельнице все еще лежали окурки сигарет, выкуренных мужем. Она все время пыталась отучить его курить в комнате. Вот и отучила.

Она пыталась разыскать их сама. Обзвонила все больницы, все морги. Мама, глядя на нее, растрепанную, со страшным, опухшим от слез лицом, в распахнувшемся халате, молча забрала Антошку и увезла к себе в Тушино. Потом позвонила и спросила, не нужно ли приехать. Она сказала — нет. Я хочу побыть одна.

И снова принялась терзать телефон. Она обзвонила всех знакомых и полузнакомых, номера которых помнила. Никто ничего не знал, и всем было до ужаса интересно: а что, собственно, произошло? Пропал? Шерше ля фам, подруга. Я же тебя предупреждала… Ах, вместе с дочкой? Ну, тогда я не знаю. Да ты не волнуйся, придет. Ну и что, что с дочкой? Она ж маленькая, ничего не понимает. Ты разве не в курсе, чего Катькин-то учудил? Ну, как хочешь. Пока.

Сергей? Нет, не знаю. Неделю уже не виделись, вот как он в отпуск ушел, так и не виделись. Нет, не звонил. Не собирался, нет. А что случилось?

Климов? Это который же Климов? Ах, у Баранова… Как же, припоминаю. Что? Да нет не был. Не звонил, нет. А что?..

Она обзвонила всех. Бегала по окрестностям, высматривала, даже звала, обращая на себя внимание. Один раз к ней пристали два каких-то подонка со стеклянными глазами наркоманов. Она не испугалась — на это уже не было сил. Расцарапала слюнявую рожу ногтями и убежала, но бродить по вечерам перестала: она была нужна Антошке. Мама уже старенькая. Именно поэтому она ничего с собой не сделала — она была нужна Антошке, а мама уже старенькая.

Мама не слишком жаловала ее мужа. Она лелеяла надежду, что дочь выйдет за «своего» и уедет, наконец, из этой страны, прихватив и ее. Она мечтала сидеть на берегу моря в шезлонге и нянчить кудрявых внуков. Именно в шезлонге и именно кудрявых. А море должно быть непременно Средиземное. Сергей боя не принимал: уважал тещу издалека и исподволь приручал, никогда не забывая о дне ее рождения. И, конечно же, неизменные гвоздики к Восьмому марта. Постепенно она смягчилась, и, когда зять пропал вместе с обожаемой внучкой, немедленно приехала. Она не заламывала рук — мама была сильная женщина и помогала, как могла. Но Валентина прекрасно видела, что она уже прикидывает, кто бы мог составить Дочери выгодную партию. Иногда Валентине казалось, что мама чересчур сильная.

Валентина понимала, что несправедлива к матери. В конце концов, в том, что случилось, ее вины нет. Какой-то мерзавец пришел и что-то сделал с ее любимыми людьми. С работой Сергея это не могло быть связано: уволившись из армии, он закончил, по его собственному выражению, «компьютерный ликбез» и работал в газете. Дело свое любил и в течение года сумел стать техническим редактором, отвечающим за компьютерный набор и выпуск газеты в свет. Вряд ли у себя на работе он мог стать свидетелем чего-то такого, из-за чего его следовало бы убить.

А может быть, он что-то увидел на улице? Увидел и вмешался — он всегда вмешивался, когда видел, что кто-то нуждается в помощи. Они и познакомились-то, когда он, отчаявшись добиться чего-то с помощью слов, расшвырял по ночной улице дружков ее чересчур ревнивого ухажера. Ухажер тогда удрал без памяти и больше не появлялся: звонил пару раз, просил прощения, угрожал, но она про него уже начисто забыла — у нее был Климов. Был. То-то и оно.

«Ты не бойся, глупая, — говорил он ей каждый раз после очередной драки, нас, десантников, плевком не сшибешь». Вспомнив о десантниках, она вспомнила еще кое-что. Был еще один человек, которому она не звонила. Бывший не то сослуживец, не то однокашник мужа. Сергей привел его домой в самом начале минувшей зимы. Как же его звали? Быков… Да, Виктор Быков.

Надежда была слабенькая, но она разыскала блокнот, в который они оба заносили адреса и телефоны знакомых. Да, так и есть, вот он: Виктор Быков, Ленинградское шоссе… телефон… ага.

Она сняла трубку и решительно набрала номер. Он ее, конечно, уже не помнит, придется представляться, долго объяснять, кто она и что ей от него нужно… При мысли о всех этих, скорее всего, бесплодных усилиях к горлу подкатила тошнота. Но это была соломинка, а Валентина не могла пренебрегать даже соломинкой. Трубку сняли после третьего гудка.

— Слушаю, — сказал осторожный мужской голос.

— Здравствуйте. Я говорю с Виктором Быковым?

— Да. Кто это?

— Моя фамилия Климова. Валентина Климова. Вы меня, наверное, не помните…

— С чего вы взяли? Я вас прекрасно помню. Вы жена Сергея, так ведь?

— Да, я…

— Как он там? Что-то он опять пропал, не звонит, не заходит… Скажите хоть вы ему, что так не годится. Я ему, черту полосатому, бока намну.

— Видите ли… — слезы опять начали душить ее, голос дрогнул и исказился. Видите ли, он пропал. В самом деле пропал. Вышел погулять с дочерью и не вернулся.

— Не может быть! Как пропал? Это чепуха какая-то, ошибка. Не мог Серега просто так взять и пропасть!

— Значит, вы ничего не знаете. Простите за беспокойство, я должна…

— Постойте, постойте, не кладите трубку! Что вы, в самом деле, нельзя же так. Когда это случилось?

— В среду. А какое это имеет для вас…

— Я хочу вам помочь, Валя. Сергей был… Сергей мой друг, и я хочу помочь вам найти его. Поймите, я спросил не из праздного любопытства. Мне кажется, я знаю, куда он мог пойти. В среду, говорите?

— В среду. Что вы знаете? Скажите, умоляю вас!

— Мне не хотелось бы обсуждать это по телефону. Боюсь, он встал кое-кому поперек дороги.

— Его убили? Их убили?

— Надеюсь, что еще нет. Но, повторяю, это не телефонный разговор. Нужно встретиться.

— Может быть, стоит позвонить в милицию?

— Что вы! Они же все испортят. У них обе ноги левые, вы же знаете.

— Да, — с горечью сказала она, припомнив двоих с собакой, — да. Когда вы сможете приехать?

— Приехать придется вам. Подозреваю, что за мной следят. Не хотелось бы привести их к вам домой. Эти люди способны на все. У вас есть мой адрес?

— Да, у меня тут записано. Но…

— Никаких «но». Приезжайте немедленно. Им же грозит опасность, вы что, не понимаете? Я жду.

Быков положил трубку. Она заметалась по квартире, лихорадочно и бестолково отыскивая ключи, сумочку, деньги…

На миг остановилась перед зеркалом. Господи, ну и чучело… Волосы копной, под глазами мешки, да и глаза, как у кролика — красные, зареванные… Хоть сейчас в фильм ужасов на главную роль. Ну, с глазами ничего не поделаешь, придется потерпеть, а остальное можно поправить. Надо поправить, а то дочка испугается.

Господи, взмолилась она, только бы они были живы! Ничего мне не надо, только бы они были живы. Уж я их как-нибудь выручу, любые деньги соберу, на панель пойду… Катька давно зовет, между прочим. Быков поможет. Он сильный, он тоже десантник. Он, хоть и хромой, им всем еще покажет… Ни к селу ни к городу в голову полезли старые фильмы перестроечных времен: неустрашимые афганцы возвращаются домой и вступают в неравный бой со всевозможной мафией. И, конечно, побеждают. А как же иначе? Так и надо, чтобы побеждали…

Это уже был бред. Тряхнув головой, она выбросила из головы все лишнее, наспех причесалась, припудрила щеки и нос и уже взялась за барашек замка, когда заметила, что собралась к Быкову в халате и тапочках. Вот те раз…

Оделась, второпях безжалостно выворачивая на пол содержимое шкафа. Что надеть? Джинсы, конечно. Плевать, что мятые — не на танцы. Блузка. Зонтик. Где сумочка? А, вот она, на столе…

Только выскочив на улицу, сообразила, что такси можно было вызвать по телефону. Стоянка в трех кварталах от дома, конечно же, пустовала. Добираться на перекладных? Это долго, а Быков сказал — немедленно. На минуту ей стало интересно: а что это за спешка? Если он что-то знает, то почему не позвонил сам? Но тут из-за угла вывернулась машина с зеленым огоньком, и она бросилась наперерез.

— Такси!

У машины уже был какой-то длинноногий субъект с букетом, большим тортом и бутылкой шампанского в руках. Неловко изогнувшись, он пытался открыть дверцу кончиками пальцев занятой руки. На подбежавшую дамочку субъект посмотрел с улыбкой — ничего, мать, доедешь на троллейбусе, — но она, не вступая в переговоры, оттолкнула его в сторону и запрыгнула на заднее сиденье. Длинноногому было не до пререканий: он ловил ускользающую бутылку.

— На Ленинградское и побыстрее, пожалуйста!

Таксист попался пожилой и философски настроенный. В газете, где работал Сергей, однажды напечатали статью о московских таксистах. Статья называлась «Продавцы скорости», но этот таксист, видимо, ее не читал — он никуда не торопился. На приборном щитке болтался выцветший до грязно-розового цвета треугольный вымпелок с желтой надписью: «За работу без аварий». Провожая глазами со свистом проносившиеся мимо автомобили, водитель беззлобно говорил, нимало, похоже, не заботясь о том, слушают ли его:

— Летят… Куда летят? От смерти не убежишь, всех денег не заработаешь. Вчера на дороге в Шереметьево один тоже… И что от него осталось? Куча горелого железа, вот и все. Торопиться надо не спеша. Я двадцать лет езжу, и ни одной аварии.

И он кивал на вымпелок, не отрывая рук от баранки и вглядываясь вдаль, как капитан дальнего плаванья. Валентина прекрасно понимала, что лишние десять-пятнадцать минут ничего не решат, но с трудом преодолевала искушение схватить сумочку и начать колотить этого философа по загривку, погоняя, как старую обленившуюся клячу. Слова бородатого Быкова вселили в нее надежду, и малейшее промедление выводило Валентину из себя. Наконец такси свернуло в заросший буйной зеленью двор с гаражами, беседками, перекладинами для выбивания ковров, квадратами «классиков» на мокром асфальте и неизменными старушками, которые по случаю ненастья переместились со скамеек у подъездов в одну из беседок. Валентина скользнула по ним невидящим взглядом, мельком удивившись тому, что одна из старушек одета в камуфляж но тут же забыв об этом — в конце концов это мог быть и старичок, а они почему-то очень любят одеваться в военное…

Торопливо расплатившись с таксистом она вбежала в нужный подъезд. Лифт очень кстати оказался на первом этаже, словно поджидал ее. Поднявшись на седьмой, она с силой придавила кнопку звонка сорок третьей квартиры. За дверью раздался мелодичный перезвон. Когда там послышались шаги, Валентина отпустила кнопку.

Дверь открылась. На пороге стоял Быков — странно бледный, взъерошенный, с бегающими по сторонам глазами.

— Хвоста за вами нет? — спросил он первым делом.

— Чего? — не поняла Валентина.

— Хвоста… Ну, слежки.

— Н-не знаю. По-моему, нет.

— Ладно, заходите, не стойте в дверях. Не надо, чтобы нас видели вместе.

Он посторонился, пропуская ее в квартиру. Здесь пахло застоявшимся табачным дымом и почему-то свежей рыбой — скорее всего, речной. Это сочетание запахов чем-то не понравилось ей, но чем именно, она понять не успела.

Быков вдруг надвинулся на нее и схватил левой рукой за горло. Правая нашарила ее грудь и больно сдавила.

— Ну, пархатая, — сказал Быков, — снимай штаны, знакомиться будем.

Прижатая спиной к двери, Валентина попыталась вырваться и крикнуть, все еще не в силах осознать и поверить в происходящее, но Быков был сильнее. Его левая рука не пускала наружу рвущийся из горла крик, а правая продолжала жадно шарить и мять, причиняя боль, забираясь под блузку.

— Долго же ты добиралась, — низким, странно тягучим, словно пьяным голосом сказал Быков и укусил ее в губы — не поцеловал, а именно укусил, как собака, до крови. Она замычала от боли и ужаса, и тогда он отпустил ее грудь и, схватив освободившейся рукой за волосы, поволок в кухню и швырнул на аккуратно застеленную серым шерстяным одеялом кушетку.

Она больно ударилась спиной о край кушетки. Что-то хрустнуло — не то спина, не то рассохшееся дерево. Валентина попыталась отползти, забиться в угол. Горло жутко болело и было каким-то чужим — она не могла крикнуть, как ни старалась. Казалось, гортань сузилась до размеров игольного ушка и оттуда исходил только слабый свистящий хрип. Левая грудь будет вся в синяках, мелькнула абсурдная мысль.

— Только пикни, жидовская морда, — сказал Быков, — сверну шею, как твоему Климову.

Он шагнул к кушетке, и тут позвонили в дверь.

Вернувшись домой на метро, Виктор так и не смог заснуть до самого утра. Он ворочался на скрипучей кушетке, жгутом скручивая простыню, то и дело вставал, пил из-под крана отдающую хлоркой воду, курил, меряя кухню шагами, пока не кончились сигареты. Включая свет, видел, что дым повис в кухне, как облако, заполняя собой все пространство. В темноте он, казалось, душил еще сильнее, но держать свет включенным подолгу Виктор боялся: за ним могли следить. А уж о том, чтобы открыть форточку, не могло быть и речи…

В ванне брюхом кверху плавала дохлая плотва. Как ни странно, хотелось есть, но плотва вызывала отвращение — есть эту рыбу было бы почти каннибализмом. Все равно, что жевать этого старого жида.

От волнения и от неимоверного количества выкуренных сигарет опять начала разламываться голова. Лучшее средство от головной боли — это гильотина, вспомнилось вдруг не к месту. Гильотиной сейчас не пользуются. Интересно, как в наше время расстреливают? Или уже не расстреливают? Не помню, черт…

Неужели все-таки попался? Нет, не может быть. Отпечатков пальцев он там не оставлял, а на машину они, кажется, не обратили внимания. А если обратили? Машину нужно будет непременно забрать, только не сейчас. Сейчас там наверняка полно народу — весь квартал, наверное, перебудили. Было бы, из-за чего… Машину надо забрать утром. Если что — возвращался из гостей, под банкой, естественно, понял, что не доеду, поставил машину и поехал на такси. Таксист может подтвердить.

А у кого был в гостях? Н-да… В баре я был. Какой там бар поблизости? Или на рыбалке. Вон и рыба. Да, выпил. Люблю, знаете ли, на природе выпить. Перебрал, сам не помню, как меня туда занесло… Понимаю, что нельзя, так что ж мне было — в лесу под елкой ночевать? Я, знаете ли, инвалид. Воин, блин, интернационалист. Контуженный и отмороженный. Могу справку показать. А Гершковича вашего я знать не знаю и знать не хочу — есть грех, не люблю я эту породу.

За окнами начинало сереть, и скоро предметы в кухне стали приобретать привычные очертания. К этому времени Виктор почти успокоился: в конце концов, визит ментов в лавку мог быть чистой случайностью, никак не связанной с ним, Виктором Быковым. Но, случайность это или нет, не заметить труп они не могли, так что расслабляться не стоило.

Уже в половине восьмого утра Быков был у магазинчика. Здесь все еще стояли милицейские машины, в которых безмятежно дремали водители — то ли совесть У них была чиста, то ли не было ее вовсе. На крылечке маячил скучающий сержант с автоматом под мышкой. Сержант Виктору не понравился, и он стал с преувеличенным вниманием изучать фонарный столб, облепленный объявлениями, налепленными так густо и многослойно, что его поверхность напоминала шелушащийся древесный ствол — березовый, пожалуй. Виктор уже собрался было для вида оторвать пару бумажек с телефонами, но тут сержант, которого, видимо, окликнули изнутри, встрепенулся, придал своей сонной физиономии деловой служебный вид и скрылся в магазине.

Стараясь не торопиться, Быков пересек улицу и сел за руль своего «москвича». Свернутая в квадрат пленка по-прежнему лежала на сиденье. Мотор, чихнув, завелся, и Виктор, неторопливо отъехав от обочины, медленно прокатился мимо милицейских машин. Водители по-прежнему дремали. Он выехал на улицу с двухсторонним движением и направил «броневик» к дому. По дороге он заехал на заправку, а заодно купил водки и сигарет нанеся тем самым чувствительный удар по своему бюджету — до пенсии оставалась неделя.

Все-таки это было неправильно. Оставшийся лежать на полу труп старика каким-то образом разрушал стройную, налаженную систему, мешал, вот именно, как крошка под простыней. И не в том дело, что Виктора могли арестовать — в конце концов, на войне как на войне. За идею надо не только сражаться, за идею надо быть готовым умереть. Именно мученичество делает идею бессмертной. Взять хотя бы христианство. Получило бы оно такое широкое распространение, не предай Иуда Христа? Вряд ли. Получается, что и от евреев на свете бывает польза.

Нет, оборвал он себя. Совсем не это должно получаться. Получается совсем другое. Идея нуждается в мучениках, требует полива и удобрения. Кровью и прахом… И чем величественнее идея, тем больших жертв она должна требовать. Гитлер это хорошо понимал, но он был псих и сифилитик и, естественно, все изгадил и испортил со своими вечными истериками и дурацкой челкой.

«Готт мит унс», — вспомнил Виктор. Так они писали на пряжках солдатских ремней. «С нами бог». Вот тут-то они и просчитались. Высоковато занеслись. Бог испокон веков был, есть и будет с русскими. Бог не выдаст. Виктор, конечно, в диктаторы не метит. Нам бы свое дело делать потихонечку, мы не гордые. А из искры, как известно, возгорится пламя… Во глубине сибирских руд. Во глубине сибирских руд недаром слышится кряхтенье. Не пропадет ваш скорбный труд — дерьмо пойдет на удобренье. Классика бессмертна, господа жидомасоны. А В. Быков, хоть и не бессмертен, но пока что жив и ни в тюрьму, ни на тот свет не собирается. Мы с вами еще споем. И съездим на рыбалку.

Остаток дня он провел дома, никуда не выходя и методично напиваясь. Он крутил на стареньком проигрывателе пластинки Высоцкого и на всякий случай готовился к худшему, но за ним все не приходили. Иногда он вспоминал Валентину Климову — ее длинные ноги никак не шли из головы, сколько он ни обзывал себя зоофилом и извращенцем. Он решил выждать неделю, а потом нанести вдовушке визит. В конце концов, женщина нуждается в утешении, так что откладывать это дело в долгий ящик не стоило. И потом, там ведь остался еще один полужидок…

Эта идея настолько завладела его воображением, что он открыл вторую бутылку водки, несмотря на то, что закуски в доме не осталось никакой, если не считать пресловутой плотвы, которая уже начала попахивать — он так и не удосужился вынуть ее из ванны. Шатаясь, Быков добрел до ванной, выпустил воду, выгреб проклятую рыбу и, не откладывая, выкинул в мусоропровод.

К шести часам вечера он уже подпевал Высоцкому не лишенным приятности голосом, а в восемь нацепил орден и долго чистил наган непослушными руками.

Он так и уснул, сидя за столом и уронив голову на полуразобранный револьвер, с куском промасленной ветоши в руке. Проснулся он в пять утра от того, что затекла спина, выключил на кухне свет, перебрался на топчан и проспал до половины одиннадцатого.

Его разбудил орден, немилосердно впившийся в грудь своими лучами. Кроме того, болела голова, во рту творилось черт знает что — смесь пустыни Сахары с солдатским нужником, и вдобавок необходимо было облегчиться.

Выйдя из своего совмещенного санузла, он с недоумением уставился на лежащий посреди стола разобранный наган. Подойдя, пересчитал патроны: слава богу, все были на месте. Значит, стрельбы вечером не было. Зато в памяти ощущался огромный провал, в котором, черт возьми, могло скрываться что угодно — от танцев голышом на балконе до убийства. Виктор пощупал все еще висящий на груди орден. Да, перебор налицо. Как же это его так угораздило?

Он отвинтил орден и положил в коробочку, потом занялся револьвером. Голова трещала безбожно. В бутылке на столе оставалось еще с полстакана водки, и он жадно высосал ее прямо из горлышка. Головная боль понемногу отступала.

Быков собрал наган и открыл тетрадь с хоккеистами на обложке. Гершковича можно вычеркнуть, хотя дело прошло негладко и может оказаться для него последним. Он поставил напротив фамилии старого еврея крестик. Крестик получился тоже негладкий, кривой и дрожащий, как и вся эта вонючая история. Следующим в списке стоял Забродов. Виктор сжал кулаки, испытывая привычный прилив ненависти. Если бы не Забродов, ничего этого не было бы. Да, старый гриб остался бы в живых и еще какое-то время коптил бы небо, но недолго. Он ведь и вправду был очень старый и вскоре благополучно ушел бы на два метра под землю и без посторонней помощи. А Виктор нашел бы кого-нибудь помоложе, и все было бы, как всегда.

Погоди, сказал он себе, а уж не сам ли Забродов все это организовал? Обо всем догадался, выследил его, навел на старого букиниста и позвонил в милицию. И ведь они почти взяли меня с поличным, с содроганием понял он. Если бы я сразу принес пакет с собой… А теперь — дудки. Адреса моего Забродов не знает. Конечно, все остальное ему известно, и найти меня для милиции раз плюнуть, но улик у них никаких. Хорошо, что я тогда книги не взял. Уберег господь.

Он истово перекрестился на дешевую иконку, висевшую в углу кухни. Ревностным христианином Быков сделался в «Памяти» — там это весьма приветствовалось, но не в этом же, черт побери, дело! Просто там он увидел свет истинной православной веры и понял, что без этого русскому народу с инородцами не справиться.

Он покосился на наган. Да, похоже, что настало время им воспользоваться. Забродов был пониже Быкова и поуже в плечах, но Виктор, как профессионал, прекрасно понимал, что рост и ширина плеч не всегда имеют первостепенное значение. Иногда они вообще ничего не значат. Интуитивно он угадывал в Забродове что-то, что заставляло его настораживаться. Да стоит ли лукавить перед самим собой — он его откровенно побаивался, так что наган будет в самый раз. Остается только выследить дичь. Климова подождет, тем более, что визит к ней он решил отложить до конца будущей недели. А до конца недели многое может измениться. Например, кое-кто умрет.

Он обнаружил, что, несмотря на похмелье, испытывает зверский голод. Еды в доме не оказалось никакой, даже в хлебнице было пусто. Он закурил, чтобы отбить аппетит, и пересчитал деньги в бумажнике. Денег было не густо. Тем не менее, умирать голодной смертью Быков не собирался. В конце концов, до пенсии можно будет перехватить у кого-нибудь из тех старушек, что вечно торчат у подъезда. Не впервой.

Он совсем уже было собрался идти в гастроном, но тут зазвонил телефон. Быков быстро прикинул, отвечать на звонок или нет, и решил, что это, в общем, всё равно.

Но оказалось, что это совсем не все равно, потому что звонила Валентина Климова собственной персоной. Слушая ее охрипший, срывающийся голос, Виктор испытал такое возбуждение, что вынужден был сильно прикусить кончик языка, чтобы прийти в себя и говорить с ней спокойно. Планы менялись: она сама шла в руки и упускать такой случай было нельзя. Когда он намекнул, что знает, где Климов с дочерью, эта глупая курица обо всем забыла и готова была бежать на край света. Что ж, решил он, пусть поторопится. Ей совсем не обязательно знать, что бежать придется гораздо дальше, чем на край света. Гораздо дальше.

Положив трубку, Быков принялся расхаживать взад-вперед по кухне. Ходить там было особенно негде, поэтому со стороны это выглядело так, словно он раскачивается на месте, подобно маятнику. Взгляд его упал на стол. Орден, револьвер и тетрадь с хоккеистами все еще лежали там. Орден и тетрадь значения не имели, а вот револьвер следовало убрать от греха подальше: он мог забыться и дать Климовой шанс проделать в его шкуре лишнюю дырку. Быков небрежно схватил наган трясущейся от дикого возбуждения рукой и не глядя швырнул его в пустое нутро холодильника — пусть полежит пока. Это место ничуть не хуже любого другого. В этом даже усматривалась некая аллегория, но он не успел понять, какая именно — позвонили в дверь.

Быков поспешил в прихожую встречать дорогую гостью. Ноздри его хищно раздувались от предвкушения жестокой потехи.

Но это оказалась соседка. Виктору понадобилось некоторое время на то, чтобы сообразить, кто это и что ей, черт побери, от него нужно. Был момент, когда он уже почти решил, что между этой растолстевшей сорокалетней коровой с пятого этажа Валентиной Климовой нет никакой существенной разницы, а если и есть, то ее можно смело проигнорировать. В конце концов, подумал он, дело это новое и небольшая репетиция не помешает.

На свое счастье, соседка позавтракала салатом из зеленого лука. Запах лука Виктор не переносил с детства — его от этого мутило. Его мать, умирая, пахла луком: какая-то идиотка из числа ее подружек рекомендовала ей лук в качестве чудодейственного средства. Он отворачивался, не в силах преодолеть отвращение. Мать видела это и плакала, но лук ела до самого конца. Она очень хотела жить, хотя уже тогда молодой Быков не мог понять, зачем ей это нужно.

Соседку спас лук. Втянув ноздрями едва уловимый, но от этого не менее отвратительный запах, Быков несколько увял и сумел уяснить, что эта дура, оказывается, месяц назад брала у него пятилитровую кастрюлю и вот теперь решила вернуть. С великим трудом заставив себя быть вежливым, он принял дурацкую кастрюлю, о которой давно забыл, и запер дверь.

Проклятая кастрюля болталась в руке, как гиря. Некоторое время Быков пытался сообразить, что ему с ней делать, потом отнес на кухню и с грохотом свалил в посудный шкафчик.

Он заставил себя сесть и закурить. Что толку метаться, как дикий зверь в клетке? Она придет сама, придет скоро, и он ее убьет. Но не сразу. Надо сделать так, чтобы она не кричала, иначе кто-нибудь непременно вызовет милицию — да вот хотя бы эта корова, которая только что заходила. Зазвонил телефон, Конечно, это она. Что-то заподозрила и сейчас скажет, что не может прийти.

Но это была не она. Просто кто-то ошибся номером.

Снова позвонили в дверь. «Мир просто сошел с ума», — сказал он себе и пошел открывать с твердым намерением свернуть шею всякому, кто окажется за порогом.

Это все-таки пришла Климова. Он вдруг стал спокойным и собранным. Она пришла, и волноваться больше не о чем.

Он напал на нее прямо под дверью — просто не мог больше сдерживаться. Он и так сдерживал себя слишком долго. Ноги были спрятаны в джинсы — жаль, много лишней возни. Надо было сказать, чтобы приходила в платье. Она бы послушалась. Он сказал бы — так надо, и она бы послушалась. Зря. Надо было сказать.

Зато блузка была тонкая и почти не мешала. Губы — как он помнил: пухлые и мягкие, красивые даже без помады. Нижнюю он прокусил — а почему бы и нет? Какая разница, будет у трупа со свернутой шеей прокушена губа или не будет? Тут как со сроками заключения: меньшее поглощается большим.

Ее горло лежало в ладони так, словно для этого и было создано. Волосы были густые и тяжелые, ни один волосок не вырвался, когда он запустил пятерню в эту гриву и сильно дернул, отрывая ее от двери.

Он швырнул ее на кушетку и шагнул вперед. Все было так, как в его мечтах, только вместо халата на ней оказались джинсы, а вместо помады по подбородку текла кровь из прокушенной губы. Не стоит расстраиваться из-за губы, хотел сказать он. Прежде, чем мы закончим, кровь потечет не только оттуда.

Он услышал надоедливую трель дверного звонка и решил не реагировать позвонят и успокоятся. В конце концов, мой дом — моя крепость, не так ли? Но звонивший не унимался. Он начал бить в дверь ногами — не беспорядочно барабанить, а целенаправленно и очень сильно лупить по двери около замка. После второго удара косяк захрустел и дал трещину.

Виктор понял, что кто-то всерьез вознамерился ему помешать. Это было уже чересчур.

Он открыл холодильник и выхватил оттуда наган. Большим пальцем взвел курок и, когда после очередного удара дверь распахнулась настежь, выстрелил в возникшую на пороге фигуру в пятнистом костюме.

Илларион не догнал светловолосую девушку в подъезде. Он вызвал лифт и, пока тот мучительно медленно тащился откуда-то сверху — скорее всего, с седьмого этажа, — вдруг вспомнил фамилию девицы, а точнее, ее мужа. Мещеряков сказал, что один из убитых — его сосед по фамилии Климов. Значит, и она Климова.

Интересно, думал Илларион, стоя в медленно поднимающемся лифте, а как ее зовут? И что ей здесь понадобилось? Уж не сообщники ли они? Впрочем, убрать мужа ценой жизни трехлетней дочери… Если бы в семье были нелады такого масштаба, то уж кто-кто а Вера Гавриловна была бы полностью в курсе и не преминула бы изложить историю во всех подробностях. Тогда как это все понять? Неужели эта девчонка что-то разнюхала самостоятельно и теперь хочет снять с Быкова скальп?

В добрый час, подумал он, вынимая из-за пояса револьвер и подходя к двери сорок третьей квартиры. Препятствовать не буду.

Он позвонил и, выждав какое-то время, коротко и мощно ударил ногой по замку. Дверь содрогнулась, но устояла.

— При Хрущеве делали, — с уважением сказал Илларион и ударил еще раз. В двери что-то хрустнуло, и она немного подалась.

— Ага, — сказал Илларион. — Довольно, витязь, вразумила меня твоей десницы сила. Это, государи мои, Пушкин Александр Сергеевич. Жил когда-то на Руси такой талантливый мулат.

После третьего удара полотно двери отскочило в сторону, с грохотом ударившись о стену прихожей. В долю секунды Илларион успел заметить характерное движение фигуры, черным силуэтом вырисовывавшейся на фоне кухонного окна, — и головой вперед нырнул под выстрел.

Перекатившись, он вскочил. Быков вторично нажал на курок, исправив свою ошибку и целясь на этот раз в корпус. Чудесным образом миновав Забродова, пуля ударила в телефонный аппарат, и тот взорвался брызгами черной пластмассы.

Ни выстрелить в третий раз, ни понять, что, собственно, с ним произошло, Виктор Быков не успел. Отлетевший в сторону наган с грохотом и звоном приземлился в мойке, где со вчерашнего дня стояла грязная посуда, а сам Быков вдруг обнаружил себя лежащим на полу и глядящим в дуло револьвера приличного калибра.

— Шевельнешься — убью, — сказал ему владелец револьвера, в котором Быков лишь теперь признал старого знакомого. — Причем сделаю я это с большим удовольствием, так что лежи тихо.

Быков попытался приподняться. Илларион взвел курок.

— Остынь. Я ведь не шучу.

Виктор понял, что тот и вправду не шутит, и опустил голову. Лежать на полу было унизительно и очень неудобно. Кроме того, было больно. Ощущение было такое, будто болит все тело.

Илларион осмотрелся. Климова сидела.

— Не о чем мне с тобой разговаривать, прихвостень жидовский, — сказал Быков, с трудом поднимаясь с пола.

— Ага, — сказал Илларион, — все понятно. Разговаривать и в самом деле не о чем. В «Памяти», небось, состоял, а когда этих подонков разогнали, решил в одиночку бороться за чистоту расы. Да ты садись, садись, в ногах правды нет. Только не делай резких движений.

— Кто ты такой? — спросил Быков, тяжело опускаясь на кушетку и не сводя с Иллариона полных ненависти глаз.

— Тебе могу сказать, мы с тобой старые знакомые. Про спецназ ГРУ слыхал когда-нибудь? Вижу, что слыхал. Так что в тетрадочку свою ты меня зря записал. Неловко могло получиться.

Быков угрюмо отвернулся, уперевшись неподвижным взглядом в стенку холодильника.

— Чем же тебе Климов помешал? — поинтересовался Илларион. — Он ведь, судя по фамилии, русский?

— Русский… Какой он русский, если женился на жидовке? Таких надо каленым железом…

— Про железо мы уже слыхали. А разве она, — Илларион кивнул в сторону дверей, — еврейка? Никогда бы не подумал. Как же это ты не побрезговал к еврейке за пазуху залезть? Ты же сверхчеловек. Супер, так сказать, мен. А? Бес попутал?

Он еще раз огляделся и вздохнул.

— Вот телефон ты зря застрелил. Что он-то тебе сделал? Жди теперь этих ментов… Может, их и не вызвал никто.

— Вызвали, не волнуйся. В этом доме на седьмом этаже пернешь, а на первом уже говорят, что ты обгадился.

— Странный ты человек, Быков… Жаль, что телефона нет. Впрочем, ты прав. Вот и милиция.

На лестничной площадке с протяжным грохотом открылись и закрылись двери лифта, и по цементному полу заскрежетали подкованные сапоги.

В квартиру ворвались омоновцы с автоматами наизготовку.

— Оружие на пол, лицом к стене! — привычно заорал усатый майор. — Осмотреть помещение!

Илларион аккуратно положил свой револьвер на стол. Омоновцы, немилосердно треща рассохшимся паркетом, рассыпались по квартире.

— Я сказал, лицом к стене!

— Спокойнее, майор. Может быть, обойдемся без формальностей?

Усатый майор сделал повелительный жест подбородком, и два дюжих омоновца, обойдя его справа и слева, двинулись к Иллариону. Один из них немедленно отлетел в угол, обрушив посудный шкафчик, а другой вдруг оказался развернутым на сто восемьдесят градусов. Его левая рука была завернута к лопатке, а из-под правой кокетливо выглядывал его собственный автомат, наведенный на майора.

— Майор, — сказал Илларион. — Я готов с вами сотрудничать. Сейчас я положу автомат и отпущу вашего человека. Я предъявлю документы, дам все необходимые показания, отвечу на все вопросы и даже позволю себя обыскать, но избавьте меня от ваших полицейских штучек. Я не преступник. Мое воспитание не позволяет мне терпеть побои от ваших увальней.

Майор гулко сглотнул. Ему еще не приходилось сталкиваться с подобной наглостью, подкрепленной, тем не менее, несомненной боевой мощью. Ситуация складывалась патовая.

— Положи автомат, — сказал он. Илларион наклонился, не выпуская руки омоновца, и положил автомат на пол. Омоновец при этом закряхтел от боли и сказал короткое, но очень неприличное слово.

— Все, все, — сказал ему Илларион. — Уже отпускаю. Убери ствол, майор.

Майор неохотно опустил автомат. Получивший свободу омоновец поспешно отскочил в сторону, потирая руку.

— Документы, — буркнул майор. Илларион предъявил свои документы.

— Ага, — удовлетворенно протянул майор, — Забродов. Сколь веревочке ни виться... Кто стрелял?

— Он, — указал Илларион на Быкова с тупым безразличием наблюдавшего за происходящим. — Наган в мойке.

Майор удивленно приподнял брови и кивнул в сторону мойки, не сводя глаз с Иллариона. Один из омоновцев двинулся туда, перешагнув через своего лежавшего поперек дороги товарища, и выудил наган из кучи битой посуды. — Есть наган, доложил он майору.

— Документы, — сказал майор Быкову. Смотрел он по-прежнему на Иллариона.

— В столе, — сказал Быков.

— Браслеты, — не повышая голоса, скомандовал майор и снова навел автомат на Иллариона.

Забродову и Быкову надели наручники и по приказу майора перевели в комнату. Майор нашел в ящике стола паспорт Быкова, небрежно пролистал и сунул в карман. Взяв со стола револьвер Забродова, он последовал за задержанными.

Оставив при себе двоих автоматчиков, майор приказал остальным ждать в машине.

— Ну, — сказал он, поворачиваясь к Иллариону и Быкову, — пойте.

Илларион кратко изложил суть событий, не упомянув, естественно, ни Северцева, ни Климову. Майор выслушал все не моргнув глазом и перевел взгляд на Быкова.

— Вы подтверждаете показания задержанного Забродова?

— Послушай, майор, ты должен понять, ты же русский человек…

— Казах.

— Что? — не понял Быков.

— Я казах. Вы подтверждаете показания Забродова?

— Не говорите мне об этом наемнике мирового сионизма. Жаль, что я до него не добрался.

— Значит, подтверждаете. Наган ваш?

— Мой. Жалко, что промазал.

— А это чье? — спросил майор, вертя в руках револьвер Иллариона.

— Это мой револьвер, вы видели документы. Осторожнее, майор, у этого револьвера очень чувствительный курок.

Раздался выстрел, и Виктор Быков боком вывалился из кресла на потертый ковер, который начал стремительно темнеть, приобретая темно-бурый оттенок там, где с ним соприкасалась голова Быкова.

— Надо же, какое несчастье, — сказал майор, присаживаясь на корточки возле трупа и щупая пульс. — Наповал. Действительно, очень чувствительный курок. Что ж ты раньше не сказал, дурила? Козлов, сними с него браслеты.

Один из стоявших в прихожей омоновцев снял с Быкова наручники и молча вернулся на место. Майор осторожно пристроил револьвер на краешек книжной полки и, перешагнув через Быкова, уселся на его место.

— По краю ходишь, майор, — предупредил его Илларион. — По самому краешку.

— Так, — сказал тот, не обратив никакого внимания на слова Иллариона, подведем итоги. Значит, жили-были два отставника. Вместе ездили на рыбалку, а в свободное от рыбалки время мочили евреев — такое у них было хобби. Заманив по предварительному сговору в квартиру гражданина Быкова жену убитого ими же гражданина Климова Климову Валентину Наумовну с целью изнасилования и последующего убийства, сообщники не поделили бабу. Подрались, как водится, а потом затеяли перестрелку. Быков произвел два выстрела из незарегистрированного револьвера системы «наган», но оба раза промахнулся и был убит Забродовым из зарегистрированного на его имя револьвера… Как тебе версия?

— Дерьмо это, а не версия, — сказал Илларион. — Она же белыми нитками шита. И при чем тут какая-то Климова? Не было тут никакой Климовой.

— А вот она говорит, что была. Правда, она не совсем поняла, что тут произошло. Ей-то, бедняжке, кажется, что ты ее спас от насильника и убийцы, но мы ее переубедим. Мы умеем переубеждать. Одна такая вообще в убийстве мужа призналась.

— Бред какой-то. Ты спятил, майор? Что ты несешь? Какая Климова? Какой муж?

— Климова та самая, которая сейчас в моей машине сидит. А муж…

— Слушай, майор, давай говорить начистоту. Передай своему хозяину, что давить на меня бесполезно, тем более, так грубо.

— Да кто на тебя давит, дурачок? Кому ты нужен? Ты телевизор смотришь? Ах да, тебе некогда, ты же у нас в бегах. — Майор посмотрел на часы и включил телевизор. — Посмотри.

По телевизору показывали рекламу.

— Какое отношение к нашему разговору имеют женские прокладки? — спросил Илларион.

— Сейчас увидишь, какое.

Реклама кончилась, и начались новости. Симпатичная дикторша кратко перечислила основные события дня. Первым номером в списке шло сообщение о том, что минувшей ночью у себя на даче был застрелен депутат Государственной Думы генерал-лейтенант Рахлин.

— Теперь понял? — спросил майор, выключая телевизор.

— Понял, — сказал Илларион Забродов. Он и в самом деле все понял. — Тогда пошли.

Глава 8

Валентина Климова вышла из квартиры и прикрыла за собой дверь, прижимая к груди голубую общую тетрадь с хоккеистами на обложке. Двигаясь, как во сне, она добрела до лифта и нажала копку вызова. Дверцы немедленно разъехались в стороны — видимо, после этого непонятного Забродова лифтом никто не успел воспользоваться.

Она вошла в кабину и нажала кнопку первого этажа. Что все это значит? Что имел в виду незнакомец в камуфляже, говоря о грозящей им обоим опасности? Быков, кстати, тоже говорил об этом. Быков…

Она почувствовала, что либо забьется в истерике, либо просто упадет в обморок, если немедленно не выбросит из головы Быкова и то, что он сделал с… Забродов прав — сейчас, похоже, не время для истерик. Если он прав… В конце концов, почему нет? Если бы не он, ее бы уже изнасиловали и, скорее всего, убили. Он велел найти Сорокина и передать ему тетрадь. Не первому встречному милиционеру, а именно полковнику Сорокину. Похоже, что он доверяет милиционерам очень избирательно. Исходя из своего коротенького опыта общения с милицией, Валентина склонна была с полным пониманием отнестись к этой странности своего спасителя.

Лифт остановился на первом этаже. Чтобы попасть на улицу, необходимо было преодолеть еще один лестничный марш. И тут Валентина услышала внизу, за закрытой дверью подъезда, множественный топот ног и властный голос:

— Полищук, встань здесь и никого из подъезда не выпускай.

Прибыла кавалерия, вспомнилось ей вычитанное где-то выражение. Забродов не хотел, чтобы тетрадь попала в чужие руки. Рассуждать Валентина была просто не в состоянии, поэтому решила просто, послушаться человека, который ее спас. Она быстро огляделась, ища, куда бы спрятать тетрадь. На глаза ей попались рядами висевшие на стене почтовые ящики, и тут же память услужливо выудила из подсознания кадр из недавно виденного по телевизору детектива: курьер, скрываясь от преследователей, бросает дискету с важной информацией в первый попавшийся почтовый ящик…

Она метнулась к ящикам и, сминая обложку, пропихнула тетрадь в один из них. Туда же отправилась бумажка с телефоном Мещерякова. Валентина едва успела отойти от ящика, когда дверь распахнулась, и в подъезд хлынули омоновцы.

С перепугу ей показалось, что их человек сто, но, успокоившись, она насчитала шестерых во главе с усатым майором.

На смену испугу пришло облегчение — все-таки это были не бритоголовые молодчики, которых она ожидала увидеть. Доверяет им Забродов или нет, но это были не бандиты.

Что делать с тетрадью, это пусть Забродов решает сам. Валентине он казался сотрудником ФСБ или кем-то в этом роде, этаким агентом 007, выполняющим спецзадание: уж очень профессионально он уложил здоровяка Быкова. Так что о существовании тетради она решила пока помолчать — хорош был Забродов или плох, но вмешиваться в дела спецслужб Валентина не имела ни малейшего желания. Пусть разбираются сами — ни Сергею, ни Леночке они уже не помогут.

Единственное, чего ей сейчас по-настоящему хотелось, так это чтобы ее все оставили в покое и дали вволю наплакаться. Как ни странно, убедившись в смерти своих близких, она испытала чуть ли не облегчение — огромный нарыв лопнул, и на смену всепоглощающей тревоге пришло обыкновенное бабье горе, с которым необ-, ходимо было справиться ради Антошки. Теперь ей почему-то стало казаться, что она все выдержит, только бы ее на время оставили в покое.

Покоя, однако, не предвиделось. Усатый майор, без лишних церемоний схватив ее за локоть и профессиональным взглядом мгновенно оценив и верно истолковав разорванную блузку и прокушенную губу, спросил:

— И откуда ты такая?

Сбиваясь и путаясь, она объяснила, откуда она и зачем. Выслушав ее, майор как-то подсох и сделался очень серьезным. От ее внимания не ускользнуло, что, услышав имя Забродова, он слегка вздрогнул и нахмурился — похоже, фамилия ее спасителя была майору знакома.

— В машину, — скомандовал майор своим людям и устремился к лифту.

Один из омоновцев грубо схватил ее за выпущенный майором локоть и потащил на улицу. Перед подъездом стояли два «уазика». Валентина шагнула было к одной из машин, собираясь сесть в салон, но омоновец вполне дружелюбно буркнул: «Не туда», и, открыв заднюю дверцу, подсадил ее в зарешеченную «клетку» для задержанных.

— Эй, — начала было она, но омоновец уже скрылся в подъезде, грохнув дверью. Перед подъездом остался только один омоновец — наверное, тот самый Полищук, которому велено было никого не выпускать. Широко расставив ноги и положив ладони на автомат, он со скучающим видом жевал жвачку, периодически выдувая большие розовые пузыри. Старушки из беседки, невзирая на плохие метеоусловия, покинули свое укрытие и понемногу начали придвигаться поближе к центру событий.

Тут Валентина заметила, что в машине она не одна. На переднем сиденье обнаружился водитель, флегматично уминавший гигантский бутерброд из ржаного хлеба с салом и сырым луком. Валентина легонько тряхнула проволочную сетку, отделявшую ее от салона.

— Послушайте…

Водитель окинул ее равнодушным взглядом через плечо и вернулся к своему бутерброду. Валентина поняла, что разговаривать с ним бесполезно, и тихонечко всплакнула от усталости и унизительности своего положения.

— Плачут, — сказал вдруг водитель, не поворачивая головы. — Натворят делов, а потом плачут.

После этого он снова замолчал и, старательно прицелившись, откусил от своего чудовищного бутерброда большой кусок.

— Хам, — сказала ему Валентина. Водитель не отреагировал: он слышал и не такое.

Через какое-то время из подъезда вышли трое омоновцев и остановились рядом со скучающим Полищуком, вынимая сигареты. Они о чем-то говорили, похохатывая, но слышно было плохо. Валентина заметила, что один из них смеется с трудом, каждый раз хватаясь при этом за грудь.

Минут через десять дверь подъезда снова открылась, и на ступеньках возник майор. Следом два омоновца вели Забродова, руки которого были скованы наручниками. Забродов легко спустился по ступенькам с таким видом, словно вышел прогуляться. Бросив быстрый взгляд на машину, в которой сидела Валентина, он едва заметно отрицательно качнул головой и отвернулся.

Теперь Валентина поняла, почему он показался ей знакомым. Это был тот самый чудак, который жил в старом доме по соседству и каждое утро делал гимнастику в сквере у фонтана. Она часто сталкивалась с ним, торопясь на работу. Это каким-то образом укрепило ее в решении ничего не говорить омоновцам про тетрадь Быкова.

Майор немедленно принялся орать. — Что за перекур? — рычал он так громко, что Валентина прекрасно разбирала каждое слово, совершенно не напрягая слух. Скоро с концов закапает, а вы все курите! Один бандит двоих моих бойцов в бараний рог скрутил, а они стоят и курят! Тебя персонально касается, Скворцов! Тебя тоже, долбня калужская! Этого в машину. Козлов и Свирцев, поедете со мной. Остальным доставить эту бабу в околоток к Рябцеву. Я ему позвоню, он будет знать, что делать. Скворцов старший, да смотри, чтобы теперь она тебе бока не намяла!

На глазах сгорающих от любопытства старушек Забродова впихнули в «клетку» второй машины. Майор и двое конвоировавших Забродова омоновцев устроились в салоне, и «уазик» укатил. Вторая тройка во главе со Скворцовым, который все еще прихрамывал и поминутно хватался за грудь, погрузилась в оставшийся автомобиль. Валентина вдруг сообразила, что Быкова с ними нет. Не было его и во второй машине. Они что, арестовали Забродова вместо него? Не может быть, ведь она ясно сказала майору…

Тем временем «уазик» тронулся и поехал к выезду со двора. Здесь водителю пришлось прижаться к обочине и притормозить, пропуская во двор сначала карету «скорой помощи», а следом за ней еще один милицейский «козел». Из забранного вертикальными прутьями окошка своей «клетки» Валентина разглядела, что обе машины остановились у подъезда Быкова.

Что это значит? Забродов избил его? Может быть, убил? Перегруженный мозг отказывался работать. Если Быков убит, туда ему и дорога. Собаке — собачья смерть. Вот только на Забродова это как-то мало похоже… С другой стороны, что она о нем знает? Только то, что он спас ей жизнь и голыми руками скрутил убийцу ее мужа и дочери, которого милиция даже не собиралась искать. «Может быть, тебе этого мало, голубушка? — спросила она себя и тут же ответила: — Нет, этого вполне достаточно. Больше мне про него знать ничего и не нужно. И не хочу я больше ничего знать».

Омоновцы в салоне опять дружно задымили сигаретами. Один из них хлопнул сидевшего впереди Скворцова по плечу и сказал:

— Смотри, Скворец, как бы эта баба тебя и вправду не заломала. Помнишь, что усатый говорил?

Все загоготали, а Скворцов махнул рукой.

— А что? Я бы ей отдался. И вообще, Вовчик, чья бы корова мычала… Вот повалил бы он усатого из твоего автомата, пришлось бы в него сквозь тебя стрелять. Прикинь: приходишь ты домой весь в дырках, а Люська тебе и говорит: сам, мол, штопай, козел, ниток на тебя не напасешься…

Под дружный хохот машина въехала во двор отделения милиции. Валентину провели в здание и оставили в кабинете с зарешеченным окном. Все это походило на дурной сон. Она не могла похвастаться тем, что точно знает, как должны в подобных учреждениях обращаться со свидетелями преступления, но ей казалось, что все происходит как-то не так. Больше всего это походило на самый настоящий арест.

Минут через десять-пятнадцать в коридоре послышался приближающийся недовольный голос:

— За каким хреном вы ее сюда притащили? Да плевал я на вашего усатого, он мне не указ! Что мне теперь с ней делать прикажете?

Второй голос что-то неразборчиво пробубнил в ответ.

— Показания, — явно передразнивая, протянул первый. — Везли бы к самому, у меня тут не гестапо.

Валентина вздрогнула. Похоже, что Забродов был прав во всем — кошмар только начинался.

— Ладно, попробую, — в ответ на неслышную реплику с неохотой сказал первый голос. — Да не ору я, не ору.

Он и в самом деле перестал орать. В коридоре еще о чем-то поговорили приглушенными голосами, и наконец дверь распахнулась. В кабинет, приветливо улыбаясь, вошел человек в милицейской форме. Насколько могла судить плохо разбиравшаяся в погонах Валентина, это был капитан. На лице его резко выделялся длинный и какой-то извилистый нос.

— Здравствуйте, — приветствовал он Валентину, усаживаясь за стол и доставая из ящика какие-то отпечатанные типографским способом бланки. — Я капитан Рябцев. Для вас Николай Сергеевич. Мне поручено вести ваше дело. Для начала позвольте извиниться за действия наших ребят — работа у них нервная, тяжелая, так и норовят помять бока правому и виноватому. Сначала маленькая формальность: ваши фамилия, имя, отчество, место работы и домашний адрес.

Под диктовку Валентины он записал все ее данные.

— Итак, — сказал он, поднимая голову от протокола, — я вас слушаю.

Валентина подробно изложила ему свою историю, умолчав лишь о переданной ей Забродовым тетради. Она не собиралась откровенничать с этим капитаном — он ей активно не нравился, тем более что, судя по голосу, орал в коридоре именно он. К тому же ее настораживало, что за все время, пока она говорила, Рябцев не записал в протокол ни слова.

— Итак, — подытожил капитан, когда она замолчала, — вы утверждаете, что гражданин Быков пытался вас изнасиловать, а вовремя подоспевший Забродов помешал ему. Так?

— Так, — подтвердила Валентина.

— Должен вас огорчить, — развел руками капитан. — По имеющимся у следствия данным Быков и Забродов работали на пару. Убивали людей и топили трупы в одном таком, знаете ли, озерце. На совести этой, не побоюсь этого слова, банды девятнадцать убитых. Среди них — ваш муж и трехлетняя дочь. После того как вам удалось убежать из квартиры, Забродов застрелил Быкова и оказал вооруженное сопротивление работникам милиции. Так что то, что вы там наблюдали, было дракой шакалов. Возможно, они не поделили… э… как бы это сказать… право первенства, что ли. В общем, вас, уважаемая Валентина Наумовна.

— Это неправда, — сказала она. Поврежденное горло распухло, губа вздулась и болела, мешая говорить. — Это неправда… Николай Сергеевич. Я не убегала из квартиры, Забродов сам меня оттуда выставил. Он не собирался меня… со мной… Он один поймал этого бандита, вы не должны так о нем говорить.

— Какие слова, — протянул Рябцев почти ласково. — Сериалы, наверное, смотрите, «Санта-Барбару», а? Следствию, знаете ли, виднее. Я не могу тратить время, переубеждая вас. Уверяю вас, тем не менее, что дела обстоят именно так, как я вам только что изложил. Забродов ваш — бывший сотрудник спецслужб, ему человека убить — все равно что плюнуть. Поэтому я сейчас составлю протокольчик, вы мне его в интересах следствия подпишете, и расстанемся друзьями. Договорились?

— Нет, — сказала Валентина. Она изо всех сил старалась не думать о возможных последствиях своего отказа.

— Как хотите, — пожал плечами Рябцев. — Не хотите со мной дружить пожалуйста, я же не навязываюсь. Но протокольчик подписать все-таки придется. Я вас уговорю. А не я, так другие, специалистов хватает. И потом, зря вы думаете, что своим упрямством поможете Забродову, Не хотелось бы вас лишний раз огорчать, но ему уже никто не поможет.

— Что это значит?

— Это значит, что несколько минут назад задержанный Забродов был убит при попытке к бегству.

Полковник Мещеряков засиделся на службе допоздна. Дымя сигаретой, он допивал пятнадцатую за сегодняшний день чашку кофе, сидя за своим заваленным бумагами столом. Порученное ему служебное расследование зашло в тупик. В очередной тупик, невесело усмехнувшись, отметил полковник. Единственный человек, который мог бы пролить хоть какой-то свет на загадочные обстоятельства смерти капитана армейской разведки Алехина, его бывший командир и теперь уже бывший депутат Думы генерал Рахлин был убит минувшей ночью у себя на даче.

Вдобавок ко всему этот чертов Забродов опять куда-то запропастился и не отвечал на звонки. Конечно, ему не позавидуешь, все-таки шьют ему уже не один труп, а целых девятнадцать, но позвонить-то можно! Сиди тут, беспокойся о нем…

Из-под груды выпотрошенных личных дел подчиненных Мещерякова раздалась приглушенная трель сотового телефона. Он стал лихорадочно откапывать трубку, бумаги с шумом обрушились на пол.

— …М-мать, — с чувством сказал полковник, поднося трубку к уху. — Слушаю!

— Это Мещеряков? — спросил старушечий голос. Андрей почувствовал, как в нем холодной волной поднимается бешенство. Разумеется, это был Забродов со своими идиотскими, совершенно неуместными розыгрышами — никакие старухи ему звонить не могли. «Ну, я тебя», — подумал полковник.

— Мещеряков, — сдавленным от сдерживаемой ярости голосом подтвердил он.

— Полковник?

— Полковник, полковник. Не генерал еще.

— А зовут как?

— Андреем зовут. Послушай, Илларион, когда я до тебя доберусь…

— Не знаю я никаких Илларионов, — отрезала старуха, и Мещеряков с невольным восхищением подумал, что Забродов все-таки классный имитатор. — Ты, милок, скажи: ты в милиции служишь или как?

— Что за черт… Забродов, прекрати балаган!

— Да ты не пьян ли, милок? — удивилась старуха. — Что ты меня все время с каким-то мужиком путаешь? И, мыслю я, уж не с тем ли, которого нынче у нас в подъезде заарестовали?

— Что? — вскинулся Андрей, свалив со стола очередную стопку личных дел и даже не заметив этого. — Кого арестовали? Кто говорит? Откуда у вас мой телефон?

— Ты не части, сынок. Ты мне доложи сперва, по какому ведомству служишь? — не отставала дотошная старуха. — По милицейской части или по какой другой?

— Вроде того, — уклончиво ответил Мещеряков, решив посмотреть, что из этого получится — препираться со старухой явно было бесполезно.

— Значит, не по милицейской, — с непонятным удовлетворением констатировала старуха. — Ты, милок, не серчай, что я тебя от дел отрываю. Сдается мне, что у меня для тебя передачка имеется.

— Подождите, — взмолился вконец сбитый с толку Мещеряков. — Кто говорит? Откуда вам известен номер моего телефона?

— Савельевна говорит.

— Кто вы?

— Старушка я, милок, пенсионерка. А с телефончиком твоим вот что получилось: вышла это я к ящику «Вечерку» достать, ан гляжу, а там еще чего-то есть. Нешто, думаю, бандероль? И откуда бы это в моем ящике бандероли взяться?

Мещеряков открыл было рот, но смирился и решил дослушать до конца.

— Вынимаю я эту бандероль, — продолжала между тем разговорчивая старушенция, — а это и не бандероль вовсе, а тетрадка. Толстая такая, голубая, с хоккеистами — не твоя, часом?

— Не припоминаю, — честно признался Андрей.

— А и молодец, что не врешь, — похвалила бабка. — Это я тебя проверила.

Полковник опустился в кресло и страдальчески закатил глаза.

— Собралась было я уже ящик закрывать, да вижу, белеется там что-то, А это как раз бумажка, из этой самой тетрадки вырванная, я уж проверила. А на бумажке телефончик твой, и все про тебя прописано: полковник, мол, Мещеряков Андрей. Ктой-то, думаю, хулиганничает? Так бы и выбросила, да тут припомнила, чего днем-то было, и думаю, что же это я, калоша старая, чуть было важную бумагу не выбросила!

— А что было-то?

— И, милок! Стрельба была, мужика какого-то заарестовали — в военном, пятнами весь, и ботинки высокие. Девку еще забрали незнакомую — красивая девка, только морда разбитая, да рубаха на ей порвана. А сосед с седьмого этажа, который на зеленой машине, тот и вовсе убитый, «скорая» увезла.

— Так, — сказал Мещеряков, закрывая глаза. Судя по всему, Забродов наломал-таки дров, и его в конце концов зацапали. Ну, сукин сын, герой-одиночка… — А в тетрадочку вы не заглядывали? Что в тетрадочке-то?

— А как же, милок, грешна, заглянула. Да там и нет ничего, одна страничка всего исписана, все фамилии да адреса, да крестики какие-то… Фамилии все больше не наши: Альтман какой-то, Кац, Гершкович вот… Наших-то двое всего: Климов Сергей да этот твой Забродов. Или это не тот?

— Да тот, наверное.

— Верно, что тот. Вот против его крестика-то и нету.

— А можно вас попросить? Вы крестики посчитайте, если не трудно.

— Что ж тут трудного, милок. Да я уж, грешным делом, и посчитала. Девятнадцать крестиков всего, не боле и не мене.

— Вот черт… Спасибо, Савельевна, вы мне очень помогли. Только вы вот что, Савельевна, вы тетрадочку эту никому не показывайте. Я завтра с утра приеду и ее у вас заберу. Договорились?

— Да хоть сейчас приезжай.

— А не поздно?

— Не поздно, милок. Сон у меня стариковский, слезы, а не сон. Сижу, телевизор смотрю. Хорошо хоть, теперь всю ночь почти кино крутят. Срамно, конечно, бывает, ну да и то ладно — хоть поглядеть. А то ведь меня, старую, кроме телевизора и погреть некому.

Старуха хихикнула.

Узнав у нее адрес, Мещеряков устремился было к выходу из кабинета, но в последний момент передумал и, сняв телефонную трубку, набрал служебный номер Сорокина. Телефон не отвечал. Андрей взглянул на часы, хлопнул себя по лбу и стал звонить полковнику домой.

Сорокин поднял трубку быстро, словно сидел у телефона и ждал звонка.

— Здравствуйте, полковник. Мещеряков вас беспокоит.

— Добрый вечер. Что это вам не спится?

— Есть новости по делу Забродова.

— Это теперь не ко мне. Я отстранен от расследования.

— Это мне известно. И все же.

— Вы не дослушали, полковник. На меня пришел анонимный донос: якобы я беру взятки, за деньги вывожу людей из-под следствия… ну, в общем, все, что в таких случаях пишут. Сами же, небось, и сочинили, сволочи. Так что назначено служебное расследование, и идет оно, надо вам сказать, как по маслу. Еще немного — и сяду… А что там с вашим Забродовым?

— Забродова арестовали сегодня днем на Ленинградском шоссе. Вместе с ним взяли какую-то молодую женщину. Взяли их на квартире настоящего убийцы — того самого, что ездил на зеленом «москвиче». Преступник убит. Кто его убил неизвестно. Может быть, Забродов, а может, и нет.

— А кто вам сказал, что убитый — тот самый человек?

— Есть его записи, точнее, список жертв. Кстати, Забродов тоже в этом списке фигурирует.

— Всюду он влезет, ваш Забродов, — проворчал Сорокин. — Список этот у вас?

— Я сейчас за ним поеду. Не хотите составить компанию?

— Черт, каша какая-то… Ничего не пойму.

— Объяснять некогда. Все, что знаю, расскажу по дороге. Так как?

— Заезжай за мной, полковник. Я им покажу кузькину мать! Адрес знаешь? Вот и хорошо. Жду.

Сорокин ждал Андрея на улице. Мещеряков с трудом узнал полковника в джинсах и легкой спортивной куртке. Он уселся в машину рядом с Мещеряковым и сразу закурил.

— Хреновые дела, полковник. У меня в управлении свои ребята. Пока тебя дожидался, я им позвонил. Они мне, брат, полный отчет по этому делу дали. Выглядит все следующим образом.

Он помолчал, глубоко затягиваясь сигаретой.

— Официальная версия такова: Забродов работал с Быковым на пару. Быков это тот самый жмурик с Ленинградского. Мочили они, значит, этих евреев, а сегодня… точнее, уже вчера заманили на квартиру Быкова некую Валентину Климову — вдову убитого Климова. Быков вроде бы наплел ей по телефону что-то насчет ее мужа — якобы что-то про него знает. Эта дура со всех ног летит к нему и попадает, само собой, как кур в ощип. В общем по рабочей версии, решили они ее изнасиловать, да Забродов где-то задержался и пришел, когда Быков уже взял ее в работу… Во время якобы возникшей ссоры Забродов застрелил Быкова из своего револьвера. Револьвер и пуля приобщены к делу тут вроде бы все чисто.

— Кто сочинил этот бред?

— Допрос Климовой проводил Рябцев.

Странное дело: протокол допроса есть, но Климова его не подписала. Рябцев говорит, у нее, мол, истерика началась, пришлось отпустить домой. И вот какая странная штука: звонил мой человек к ней на дом — нет там никого. У матери ее тоже нет. Сынишка ее там, а она не появлялась.

— Вот дерьмо.

— Это, полковник, еще не дерьмо. Ты дальше слушай. Забродова взяли омоновцы прямо на месте преступления с револьвером в руке. По их словам, он оказал вооруженное сопротивление.

— Трупов много?

— Да нет там никаких трупов, не считая Быкова.

— Значит, врут. Дальше.

— Дальше? Что ж дальше… Убит при попытке к бегству.

Мещеряков ударил по тормозам так, что машину развернуло поперек дороги, а Сорокин едва не пробил головой стекло. Некоторое время оба молчали.

— Только ты давай, того… без истерик, — сказал наконец Сорокин. — Может, мне за руль сесть?

— Подожди, сейчас.

Мещеряков тронул машину с места и повел ее дальше.

— Где тело? — спросил он.

— Ищут.

— Фу, — с облегчением вздохнул Мещеряков. — Напугал ты меня, полковник. Шутки у тебя…

Сорокин с любопытством посмотрел на него.

— А ты оптимист.

— Да нет, просто я знаю Забродова. Только почему эти дуболомы так уверены, что он убит, если тело все еще ищут? Где они его ищут-то?

— Есть тут за городом, совсем недалеко, глиняный карьер.

— Ого! Вот это крюк!

— Не спорю… Вроде поучить они его хотели — помял он там кого-то при задержании, что ли… Ну, ты же эту породу знаешь.

— Знаю. Одни сволочи на улицах к прохожим пристают, а другие такие же за ними бегают.

— Ну, ты не очень-то… Не все же такие.

— Наверное, не все. Дальше что?

— Ну, вывели они его из машины, а он их растолкал — и бежать. Они его и срезали. Упал в карьер, а там глубина метров десять, а то и все пятнадцать, да глина, да вода мутная… Сразу не найдешь. Я понимаю, тебе в это верить не хочется, да ведь они тоже не дети — постояли, проверили. Не вынырнул он.

— С землей сровняю гадов, — пообещал Мещеряков.

— Попробуем, полковник. Эх, где мои годы! Кстати, ты заметил, что за нами хвост?

— Где?

— В Караганде… Эх ты, разведка. Красный «ситроен» видишь? Как привязанный, зануда.

Мещеряков всмотрелся в зеркало заднего вида.

— Опять эта сволочь. Круглые сутки пасут.

Он вдавил педаль газа, разгоняя автомобиль до совершенно невообразимой скорости.

— Подожди, полковник, так ты от них не оторвешься.

— Закрой рот и держись крепче, — ответил Андрей, держа руль левой рукой, а правой вынимая из наплечной кобуры пистолет. Сорокин покосился на большую черную «беретту» с профессиональным неодобрением, но промолчал.

Мещеряков резко, так, что протестующе взвизгнули шины, свернул в проходной двор и ударил по тормозам.

— Сядь за руль! — бросил он Сорокину, выпрыгивая из машины.

Сорокин безропотно пересел за руль, и тут же в проходной двор, сильно накренившись на вираже, влетел красный «ситроен». Водитель чудом избежал столкновения — покрышки оставили на асфальте дымные черные следы, и тогда Мещеряков, повернувшись к цели боком и вытянув руку, как на стрельбище, всадил четыре пули подряд в радиатор «ситроена». После этого он боком упал на заднее сиденье и крикнул: «Гони!», но Сорокин и без него знал, что делать. Машина, взревев, пулей пронеслась через темный двор и, завизжав покрышками, выскочила на параллельную улицу.

Мещеряков оглянулся — сзади было чисто.

— Ну, полковник, ты даешь, — покрутил головой Сорокин. — Я уж думал, придется нашим ребятам трупы собирать.

— И пришлось бы, — сказал Мещеряков, перезаряжая пистолет и пряча его обратно в кобуру, — да боялся промазать. Ничего, я до них еще доберусь.

— А хорошо служить в разведке, — мечтательно сказал Сорокин. — Никакие законы тебе не писаны: хошь стреляй, хошь морды бей… Я бы в ГРУ служить пошел, пусть меня научат!

— Насчет стрельбы — это, брат, чья бы корова мычала… В Забродова, между прочим, не гээрушники стреляли.

— И то правда… Слушай, ты правда считаешь, что он жив?

— Да нет, наверное… Просто надеюсь. И буду надеяться до тех пор, пока своими глазами не увижу труп. И действовать буду соответственно.

— Молоток.

— Просто работа такая. Ты представь себе: вот захватили заложников. Никто не знает, ни где они, ни что с ними, и верней всего, что их просто отвели в овражек и перестреляли, потому как ни слуху о них, ни духу: террористы молчат, ничего не требуют и вообще исчезли с горизонта… Что же прикажешь — рукой на них махнуть?

— Ну, это все-таки другое дело. Совсем не такая ситуация.

— Ну и что, что не такая? Ты знаешь, сколько раз мы Забродова хоронили?

— Могу себе представить. Если судить по его таланту впутываться в разные истории, то, наверное, частенько. Ты вот что: объясни толком, куда мы едем и что это за история с дневником Быкова?

— Да не дневник это, а скорее черный список, и то, что он принадлежал Быкову, еще придется, наверное, доказывать.

И Мещеряков передал Сорокину свой разговор с Савельевной.

— Сообразительная старушенция, — сказал тот, выслушав историю до конца. Были бы у меня все оперы такими сообразительными, бандитам бы не продохнуть было. Только что же это она так милицию не любит?

— Видно, есть причина.

— Не иначе. Да и кто, если вдуматься, нас любит?

— Ты еще всплакни, а я тебя пожалею. А кто, к примеру, золотарей любит? Ну ладно, сейчас их и в природе-то почти не осталось, но раньше ведь без них обойтись просто невозможно было. И что, любил их кто-нибудь? На шею вешался? Стороной обходили, потому что — запах. А они, между прочим, тем же, чем и ты, занимались — дерьмо выгребали. А при такой работе попробуй не испачкаться… Вот и вас сторонятся, потому что — запах.

— Н-да, — сказал Сорокин, — стройная теория. Я ассенизатор и водовоз, революцией мобилизованный и призванный… Маяковского любишь?

— С чего это ты взял?

— Цитируешь часто.

— В школе так вдолбили, что уже до смерти, наверное, не выветрится… А вот скажи, знаток истории ассенизаторского дела: случалось такое, чтобы золотарь сам в дерьмо превратился?

— Это, наверное, от человека зависит. И потом, сам понимаешь, прогресс. Все-таки с тех пор много лет прошло, и каких. Такой алхимией занимались, что золото девяносто шестой пробы можно было в дерьмо превратить.

— Странно от тебя такие слова слышать. При твоей-то специальной специальности.

— А ты думал, я по ночам листовки расклеиваю: за Родину, за Сталина? Любое государство нуждается в профессиональных военных, и военные эти вовсе не обязательно должны быть дураками. И вообще, давай-ка оставим эту тему. Что армия, что милиция, что любая спецслужба — это все инструменты вроде топора или, скажем, скальпеля. Можно опухоль удалить, а можно и горло перерезать.

— Твоя правда. Приехали, что ли? Сорокин не стал въезжать во двор, чтобы не привлекать лишнего внимания. Полковники оставили машину у обочины и вышли в парное тепло летней ночи. На противоположной стороне шоссе стояла белая «шестерка». У Мещерякова мелькнуло смутное подозрение, но он решил проверить его после визита к Савельевне.

Поднявшись на третий этаж, они позвонили в дверь. Вскоре послышались шаркающие шаги, и знакомый Андрею по недавнему телефонному разговору голос спросил:

— Кто?

— Савельевна, это я, Мещеряков. Дверь немного приоткрылась, и полковники услышали, как тихо звякнула, натягиваясь, дверная цепочка. В щели появился старушечий глаз, прикрытый толстой линзой очков.

— Документ покажи.

Мещеряков растерялся. Паспорт он с собой обычно не таскал, а показывать служебное удостоверение первой встречной бабуле, мягко говоря, не хотелось.

— Савельевна, да вы что? Мы же с вами час назад разговаривали. Я могу пересказать…

— Пересказать… — передразнила старуха. — Ишь, какой ушлый. Нынче все грамотные. Может, ты разговор подслушал? Дашь мне по лбу, тут я, дура старая, и окочурюсь. Нет, милок, или показывай документ, или иди, откель пришел.

— Я могу показать, — пришел на выручку Сорокин.

— А это еще кто такой? — сурово спросила Савельевна, не глядя на Сорокина.

— А это еще один полковник, — сказал Мещеряков. Савельевна окинула полковника Сорокина внимательным взглядом.

— Этот точно милицейский, — решительно заключила она. — Ступайте-ка вы, ребятки, восвояси.

— Да за что ж вы так милицию не любите? — с трудом сдерживая улыбку, спросил Сорокин.

— А за что мне вас, соколики, любить? То штраф, то взашей, то на лапу ему дай…

— Приторговываете, значит?

— А не твое это дело, милок. Будь здоров, не кашляй.

Старуха начала закрывать дверь.

— Подождите, Савельевна, — сказал Мещеряков. — Вот вам документ, читайте. И он просунул в щель свое служебное удостоверение…

— Главное разведывательное… Ишь ты! Это что же — как Штирлиц?

— Вроде того, — не сдержавшись, рассмеялся Мещеряков.

— А энтого зачем приволок? — сурово спросила старуха, указывая удостоверением на Сорокина.

— Мы с ним вместе расследуем это дело, — сказал Андрей. — Он из уголовного розыска и хорошо знает Иллариона.

— Это Забродова твоего, что ли? Которого нынче забрали?

— Его самого.

— Друг детства, — вставил Сорокин.

— Не похож чего-то, — сказала Савельевна, еще раз критически осмотрев полковника. — Тот помоложе будет. Ладно, заходите.

Выпив по три стакана чаю с вареньем и трижды выслушав во всех подробностях историю пленения Забродова, Мещеряков и Сорокин наконец вышли на улицу.

— Плохо, что пришлось удостоверение показать, — вздохнул Мещеряков. Растреплет по всей Москве.

— Брось, Джеймс Бонд, не растреплет. Бабка вроде не глупая. А начнет болтать, так кто ей поверит? А с этой тетрадочкой, — Сорокин похлопал ладонью по дневнику Быкова, — мы кой-кому хвост при жмем по всем правилам науки. И как это твой Забродов исхитрился ее в ящик затолкать? Я вот все думаю про это и никак ума не приложу. Ну вот скажи — как?

— От Забродова и не такого можно ожидать, — сказал Мещеряков и сразу помрачнел, вспомнив, что Илларион, скорее всего, действительно погиб.

В молчании они подошли к машине.

— Подожди, — сказал Андрей. — Надо ту машину проверить.

И он указал на припаркованную через дорогу «шестерку».

— Зачем это?

— Сдается мне, что это Забродова машина.

— Так у него же «лендровер».

— Я ему дал на время машину жены. От милиции прятаться.

— Гм… Я бы не рискнул.

— И я бы не рискнул, но ты Забродова не знаешь. Это такой мозгополоскатель… «Был», — хотел добавить он, но промолчал. Они перешли шоссе поверху, поскольку движение уже стало не таким интенсивным, как днем, и приблизились к белым «жигулям».

— Так и есть, — сказал Мещеряков, — моя машина.

Он бесцельно подергал запертую дверцу.

— Ну и что? — спросил Сорокин. — Это лишний раз доказывает, что он здесь был. Так это мы и без того знаем.

— Надо съездить за ключами и отогнать машину в гараж, пока на запчасти не разобрали, — вздохнул Мещеряков. — Когда же спать-то?

И он снова подергал ручку двери со стороны водителя. Рядом с ними вдруг затормозил старый, похожий на жука «фольксваген». В открытое окошко высунулась чья-то голова и грозно спросила:

— Эй, полковники, вы зачем чужую машину лапаете?!

Майор Жангалиев мягко, по-кошачьи выпрыгнул из машины на раскисшую глинистую почву, поросшую редкой щетинистой травой. Под ногами чавкнуло. «Не лето а сплошное дерьмо», — подумал он, привычно разглаживая густые усы согнутым указательным пальцем. Козлов и Свирцев, цепляясь автоматами, неторопливо вылезли наружу и присоединились к нему.

— Выводи, — скомандовал майор.

Свирцев понимающе ухмыльнулся, кивнул Козлову, и оба омоновца неторопливо зашагали к заднему борту, оскальзываясь в грязи. Водитель, высунув голову в окошко, тоскливо проныл: «Опять по пуду грязи в машину натащите. Сколько можно… И когда погода наладится?»

Жангалиев коротко глянул в его сторону, и голова водителя исчезла в машине.

В полукилометре шумело шоссе, обозначенное темной полоской деревьев ветрозащитной полосы. Шум долетал порывами, когда стихал дувший в сторону шоссе ветер. До самой дороги расстилался унылый глинистый пустырь, на котором даже сорная трава росла неохотно. Когда-то он был весь изрезан глубокими колеями тяжелых самосвалов, но дожди, снега и жара за несколько лет разгладили шрамы, оставив на их месте лишь легкие неровности, похожие на небольшие волны.

В сторону шоссе от заброшенного карьера вела, неизвестно зачем грязная дорога с разбитыми, полными мутной глинистой воды колеями. После сражения с этой, с позволения сказать, дорогой борта «уазика» были до половины забрызганы грязью, а колеса превратились в бесформенные комья глины.

Поодаль, накренившись и до половины уйдя в уже поросший бурьяном глиняный бугор, ржавел всеми забытый остов бульдозера. Кабина смотрела слепыми бельмами разбитых окошек. Из переднего окошка высовывался чахлый стебель бурьяна.

Проселочная дорога, петляя, убегала куда-то в поля, прочь от шоссе. Майор Жанталиев никогда не интересовался, куда она может вести, — вся эта буколика навевала на него беспредельную глухую тоску. Хотелось побыстрее закончить дело и вернуться в город. Он напомнил себе, что сначала надо будет заставить водителя вымыть машину.

Тем временем Козлов и Свирцев вывели из машины задержанного. Этот человек больше был не нужен хозяину, и его предстояло вычеркнуть из списков. Жангалиев зевнул, прикрывая рот ладонью, и снова разгладил усы. Слишком близко они к нему стоят, подумал он лениво, как бы чего не вышло. Парень, видать по всему, бывалый, недаром хозяин на него глаз положил. Н-да, и среди бывалых встречаются дураки. Против лома нет приема…

Илларион вышел из заднего отсека машины под серенькое небо. Два омоновца маячили по бокам, тыча в спину стволы. Усатый майор стоял поодаль, зевая и обо зревая ландшафт, словно выбирал местечко для пикника. Судя по всему, это была конечная станция. Дальше его везти не собирались. Само собой, раз надобность в нем теперь отпала. Нашли, значит, другого исполнителя… А упрямцу, который слишком много знает, одна дорога — на кладбище. Да и исполнителю, наверное, тоже. Это ж сколько хлопот: заплати ему, а потом всю жизнь бойся, что его поймают и расколют. Проще уж убрать от греха подальше. Эх, жалко, что майор далеко…

Он наступил Козлову на ногу, сильно толкнул его плечом и тут же возвратным движением двинул Свирцева локтем, целясь в солнечное сплетение. Там, к сожалению, оказался бронежилет, но омоновец все равно отлетел в сторону и, поскользнувшись на глине, боком грохнулся в грязь. Илларион метнулся за машину, чтобы та хотя бы на несколько секунд прикрыла его от пуль. Майор почему-то молчал. Как видно, ситуация его развлекала. В самом деле, кругом чистое поле, а у них три автомата. Это, если не считать водителя.

Илларион в три огромных прыжка домчался до бульдозера и нырнул за него в тот самый миг, когда по ржавой кабине с грохотом и лязгом ударила первая очередь. Наручники мешали безумно, но это была объективная реальность, с которой пока приходилось мириться. В конце концов, омоновцы мешали сильнее.

Бульдозер защищал от пуль на все сто процентов, но те трое тоже не стояли на месте — Илларион слышал, как они, хлюпая грязью и матерясь, бегут к его укрытию. Бежали, похоже, только двое — майор наслаждался созерцанием и был выше беготни по раскисшей глине.

Илларион позавидовал майору и бросился бежать, до поры прикрытый мертвой тушей бульдозера. До края огромного котлована оставалось всего несколько метров, когда грязь справа от него взметнулась цепочкой гейзеров: он снова был на линии огня. Забродов резко вильнул, и вторая очередь выбила ряд грязевых фонтанчиков немного впереди и слева. Менты по укоренившейся совковой привычке экономили патроны. Одна длинная очередь слева направо и — привет. Сейчас додумаются…

Он выскочил на край карьера и на мгновение замер — внизу мутным желтоватым зеркалом лежала непрозрачная вода…

Майор Жангалиев не спеша поднял пистолет. До беглеца было метров двадцать пять, ну точно как в тире. И бежал этот дурак прямо к карьеру — поплавать захотел, не иначе. Вот он замер на краю четким силуэтом — загляденье, а не мишень.

Майор спустил курок.

В последний момент рука слегка дрогнула — был за ним такой грешок, всегда он нажимал на курок сильнее, чем следовало, — но пуля нашла цель. Темный силуэт на фоне бледно-серого неба покачнулся и, сложившись пополам, исчез за краем обрыва. Два перемазанных глиной увальня перешли с бега на шаг, приблизились к краю карьера и уставились вниз. «Зажрались, сволочи, — подумал майор, обленились».

Жангалиев неторопливо пошел к ним, на ходу засовывая пистолет в кобуру. Подойдя, он отодвинул в сторону Козлова, с которого все еще текло, и глянул вниз.

По желтоватой поверхности мутной воды медленно расходились круги.

— Готов, — сказал Свирцев и слегка поежился под тяжелым взглядом черных глаз майора.

— Похоже, что готов, — медленно сказал майор Жангалиев, снова переводя взгляд на воду. Круги на ней уже исчезли, и мутно-желтый глаз карьера с прежним равнодушием уставился в серое небо.

— То-то караси отъедятся, — сказал Козлов, пытаясь утереть грязное лицо не менее грязным рукавом.

— Интересно, какая здесь глубина? — задумчиво спросил майор.

— Хрен его знает, товарищ майор, — пожал плечами Свирцев, — метров десять, не меньше.

— Зае…ся доставать, — сказал майор.

— А чего его доставать? Пускай себе плавает…

— А что ты этим козлам из прокуратуры предъявишь? Рожу свою немытую?

Ладно, поехали, тут без акваланга делать нечего.

Илларион вынырнул тихо, без единого всплеска и сразу быстро завертел головой во все стороны, осматривая обрывистые берега карьера. Омоновцев нигде не было видно, а через минуту наверху хлопнули дверцы и натужно взревел двигатель. Судя по всему, майор со своими орлами заглотил наживку и укатил докладывать, что задержанный Забродов убит при попытке к бегству. Следовало, однако, учитывать возможность ловушки: в узких азиатских глазках усатого майора сквозила звериная хитрость, и потому Илларион не торопился покидать карьер. Присмотрев поблизости торчащую из глинистого откоса черную от старости корягу, он осторожно подплыл к ней, продуманными движениями скованных рук отталкиваясь от скользкого берега, и притаился под этой ненадежной защитой, выжидая, когда оставленные в засаде стрелки, если они есть, потеряют терпение и уйдут.

Плавать в наручниках оказалось делом весьма и весьма непростым — был момент, когда Илларион решил, что утонет здесь, как мышь в ведре. Но годы тренировок не пропали втуне — он не утонул и теперь сидел, спрятавшись под корягой, как какой-нибудь рак. Правда, подумал Илларион, даже в нашем учебном центре ни одна светлая голова не додумалась до того, чтобы ввести в программу обучения плавание в наручниках.

В правом боку ощущалось легкое жжение. Рана, похоже, была несерьезная, пуля прошла по касательной, вспоров кожу, но потеря крови — тоже не сахар, тем более, что в здешней воде наверняка резвится На просторе множество бацилл. Хорошо, что в подмосковных водах не водятся пираньи, решил он и, плюнув, полез на берег.

Как оказалось, это тоже было очень непросто. Откос карьера оказался слишком крутым и скользким, и до его верхнего края от поверхности воды было метра три-четыре. Несколько раз Илларион срывался и с плеском падал в воду, увлекая за собой град мелких комьев. На ум ему опять пришла барахтающаяся в ведре мышь. Он обломал ногти и несколько раз довольно чувствительно приложился лицом, не успев защитить его скованными руками. После каждого падения ему приходилось выбирать для восхождения новое место: стекавшая с его одежды вода делала и без того скользкий склон совершенно непригодным для подъема. Один раз перед тем, как упасть, он ухитрился выворотить из склона здоровенный ком спрессованной глины, и тот, конечно же, свалился ему прямо на голову, едва не довершив то, что не смог сделать усатый майор Жангалиев и еще многие до него.

На то, чтобы выбраться из этой лужи, у него ушел почти час, но в конце концов Илларион вытянулся во весь рост на краю карьера, дыша, как загнанная лошадь, и пытаясь вернуть лихорадочно колотящееся где-то в глотке сердце туда, где ему надлежало пребывать. Отдыхать, однако, было некогда: вот-вот сюда должна была понаехать тьма народу, чтобы выудить из мрачных глубин карьера его бренное тело и приобщить к материалам следствия.

Забродов встал и осмотрелся. Видневшееся поодаль шоссе отпадало: пока он будет дожидаться на обочине идиота, который рискнет в таком виде посадить его в свою машину, его сто раз успеют подобрать люди в форме и подшить к делу. Что-что, а дыроколы калибра 7,62 у них всегда при себе.

В противоположной стороне где-то у самого горизонта белели корпуса новостройки — один из дальних форпостов Москвы. Илларион повернулся спиной к шоссе, несколько раз глубоко вздохнул, восстанавливая дыхание, и ровной солдатской рысью побежал в сторону города, высоко поднимая ноги, чтобы не цепляться за спутанные космы прибитой дождями травы.

Он мог бы бежать так сколько угодно, но до новостроек оказалось всего километров пять-шесть, и вскоре он уже беседовал с водителем одинокого таксомотора, загоравшего на стоянке, окруженной обязательным для каждой новостройки непроходимым морем грязи. Из грязи неприступными бастионами торчали двенадцатиэтажные корпуса, вблизи оказавшиеся не белыми, а грязно-серыми. Между бастионами осторожно, как цапли по болоту, пробирались нагруженные авоськами аборигены. Проходя мимо Иллариона, они бросали на него испуганные взгляды и торопились поскорее миновать странную фигуру в рваной, перепачканной подсыхающей глиной одежде. Они испугались бы по-настоящему, разглядев наручники и пропитанный кровью бок куртки, но Илларион предусмотрительно прикрыл бок локтем, а скованные кисти зажал между колен, в просительном полупоклоне застыв перед окошком со стороны водителя.

— Отвали, мужик, — сказал водитель, старательно глядя в сторону — все, что ему было нужно, он уже рассмотрел. Тоже мне, клиент. — Ты на себя посмотри. Ну как я тебя такого в машину пущу? Ты же мне весь салон извозишь, неделю потом отмывать придется. Пить надо в меру, мужик. Последнее это дело — по канавам валяться, да еще среди бела дня. На автобусе езжай. Во-о-он там остановка.

— Слушай, друг, — проникновенно сказал Илларион, — я тебе заплачу, сколько скажешь. Ну, сам подумай — куда мне с этим в автобус?

И он показал водителю свои руки.

— Во, блин, — сказал водитель. — Ни хрена ж себе! Ты откуда сбежал? Если тебя менты ищут, то я в эти игры не играю.

— Да какие менты! Это я с ребятами на ящик коньяка поспорил, что в наручниках под водой две минуты просижу. Ну, приняли, конечно, до того, спорить не буду…

— И где ж твои ребята? — заинтересованно спросил водитель. Он уже предвкушал, как вечером расскажет в гараже этот анекдот. После смены в гараже чего только не услышишь, но это, похоже, всем хохмам хохма. — Или ты один нырял, для тренировки?

— Да какая тренировка! Испугались они, козлы. Под водой, сам понимаешь, за временем не последишь. Сидел, пока воздуха хватало, а вынырнул, гляжу — нет никого. Слиняли, гады. Решили, наверное, что утонул. Пока из карьера выбрался, извозился весь, как свинья.

— Так ты в карьер нырял? Ну, мужик, жить тебе вечно! Деньги-то есть у тебя?

— Тут, в кармане. Только мокрые они, наверное. Ты возьми сразу, сколько надо, а то мне не дотянуться.

— Это ничего, что мокрые, — сказал водитель, запуская руку в карман Илларионовых брюк и извлекая слипшуюся пачку. Он отлепил от пачки несколько бумажек, подумал, вернул несколько штук на местом засунул пачку обратно в карман. — Мокрое высохнет. А это, — он кивнул на окровавленный бок куртки, тоже друзья?

— Да нет. Арматурина там какая-то торчала.

— Ладно, садись. Куда поедем? Илларион назвал адрес.

— Дело, конечно, твое, — сказал таксист, выруливая со стоянки, — но я бы таким друзьям морды начистил. Выловил бы по одному и в нужнике утопил.

— Даже не сомневайся, — поддержал разговор Забродов. — Хотя, с другой стороны, что с них возьмешь? Пьяные же все в дуплет. Сам был не лучше. Этот карьер похлеще любого вытрезвителя.

— Это точно. И как ты оттуда вылез? Да еще в наручниках…

— Не говори. Сам удивляюсь.

— Да, брат, жить захочешь — откуда хошь вылезешь.

Через некоторое время такси подрулило к стоянке, на которой работал Родин и где стоял «лендровер» Иллариона. По просьбе Забродова водитель подъехал к самой цепи, преграждавшей въезд на территорию стоянки, и сигналил до тех пор, пока к машине не подбежал охранник.

Охранник носил длинные волосы и круглые очки и был похож на Джона Лен-нона гораздо сильнее, чем это полагается охраннику на автостоянке. Одет он был соответственно — в линялые джинсы дудочкой и застиранную рубаху в крупную черно-красную клетку.

— Ты что, охренел? — заорал «Леннон» на таксиста. — Куда ты прешься? Это платная стоянка, а не таксопарк!

— Извините, это я его попросил, — сказал Илларион, выглядывая в окно. Родин здесь?

— Родин сменился, будет только послезавтра… А вы, часом, не Забродов?

— Забродов. А что?

— Славик сказал, чтобы я помог, если вам чего понадобится. Есть проблемы?

— Не без этого. Спасибо, шеф.

— Не за что, ты ж заплатил. Будь здоров. А морды им все-таки набей! — посоветовал таксист, давая задний ход.

Он был доволен, несмотря на перепачканный салон. С этого ныряльщика он взял столько, что и в три дня не заработаешь, да и история хороша — ребята в гараже обхохочутся. И потом, как ни крути, а человека выручил.

— Да, — сказал «Леннон», критически осмотрев Иллариона. — Проблемы налицо.

— Да вы не беспокойтесь, — сказал ему Илларион. — Я сейчас уйду. Мне бы только наручники распилить.

— Зачэм пилить, дарагой? — с сильно преувеличенным кавказским акцентом сказал «Леннон». — Пойдем со мной, всо издэлаим!

Фундаментом сторожки служил одноместный гараж, переоборудованный в мастерскую. Усадив Иллариона на черный от въевшегося масла табурет, «Леннон», вооружившись гнутой проволочкой и насвистывая сквозь зубы, принялся колдовать над наручниками. Несмотря на несерьезную внешность, руки у него росли откуда следовало, и уже через несколько минут Илларион с облегчением растирал запястья.

— Вот и все, — сказал «Леннон», швыряя отмычку на верстак. — Дело мастера боится. Теперь посмотрим бок.

— Не стоит, — сказал Илларион. — Там всего лишь царапина. Вы мне и так помогли.

— И теперь вы, конечно же, отправитесь дальше сражаться за правое дело, иронически продекламировал «Леннон». Он определенно начинал нравиться Иллариону.

— С чего это вы взяли, что я сражаюсь, да еще и за правое дело?

— Вид у вас такой… невинно убиенного, но благополучно воскресшего борца за правое дело.

— Правда? Тогда мне, похоже, и вправду следует сначала привести себя в порядок.

— Не кокетничайте. Вы и без меня прекрасно знаете, как выглядите. В таком виде вы не пройдете и двух кварталов, как вас сцапают и снова бросят туда, откуда вы вылезли.

— Слушайте, — не сдержавшись, сказал Илларион, — вы мне нравитесь.

— Я многим нравлюсь, — скромно признался «Леннон». — Правда, многим я не нравлюсь. И, что характерно, вторым я не нравлюсь по тем же причинам, по которым нравлюсь первым. Из чего следует, что мир далек от совершенства… Кстати, вы не голубой? Нет? Все правильно, голубым я почему-то как раз не нравлюсь, как, впрочем, и они мне. Мы с ними друг другу взаимно не нравимся, и это, черт возьми, хорошо.

— Почему? — спросил Илларион.

— Потому что браки голубых бесплодны, а я намерен со временем подарить миру гения. Вы уже подарили миру гения? Нет? А почему? Что значит — недосуг? Мир без гениев сер, и на свободе в нем плодятся недоноски, которые надевают людям наручники, стреляют в них из пистолетов и бросают их — людей, а не пистолеты, в антисанитарную грязную воду. Или сначала бросают, а потом стреляют?

— Это произошло одновременно, — признался Илларион. — Вот видите… Но вода-то была грязная, правда?

— Очень.

— Вот. Давно пора вывести всех на чистую воду. Ну вот, готово. Хотя я на вашем месте показал бы это врачу.