/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Комбат

Комбат

Андрей Воронин

Он немногословен, но если пообещает, то непременно выполнит обещанное, таков Комбат, ведь это не просто кличка главного героя Бориса Рублева, это прозвище, которое он заслужил. Он бывший майор, командир десантно-штурмового батальона, держался в армии до конца, и многоточие в его военной карьере поставила последняя война. Комбат понял, что не сможет убивать тех, с кем ему приходилось служить во времена Союза. Он подает в отставку и возвращается в Москву.

Жизнь за то время, которое он провел на войне, в «горячих точках», изменилась до неузнаваемости. Его бывшие друзья, подчиненные – теперь кто бизнесмен, кто чиновник, кто банкир.

А он сам? Нужен ли сегодня честный офицер, солдат? Пока идет дележ денег, мирских благ, о нем не вспоминают, но когда случается беда, от которой не откупишься. Комбат сам приходит на помощь, ведь он – один из немногих, кто еще не забыл смысл слов: дружба, честь, Родина.


ru ru Black Jack FB Tools 2004-09-01 997E0B5E-9236-4FF6-8CB9-3490E5E7C74B 1.0 А. Воронин, М. Гарин. Комбат Мн: Харвест /М: АСТ 1999 985-433-466-Х/5-17-001677-8

Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН

КОМБАТ

Глава 1

Широкоплечий мужчина в просторной потертой куртке неуклюже выбрался из такси.

– Спасибо тебе, что подкинул, – обратился он к молодому таксисту, протягивая небрежно сложенные деньги – несколько помятых купюр, точно по счетчику.

– Пожалуйста, – сказал таксист, тут же поворачивая ключ и запуская двигатель.

Желтая машина помчалось по улице, а мужчина еще некоторое время стоял, оглядываясь по сторонам, словно бы не узнавая улицу и дом, куда его привез такой разговорчивый сначала и такой немногословный, когда получил деньги, водитель.

Борис Рублев все еще не мог привыкнуть к тому, что он наконец-то вернулся в Москву, что он наконец дома и теперь ему никуда не надо спешить, не надо выполнять ничьи приказы, ни с кем не придется делить командирскую власть, а можно жить так, как захочется. Он расстегнул кнопку на рукаве своей кожанки и долго смотрел на циферблат крупных командирских часов, они смотрелись миниатюрными на мощном запястье левой руки. Фосфоресцирующие стрелки показывали, что уже наступила четверть первого ночи.

В домах еще кое-где светились окна. Там, в тепле, шла жизнь. Наверное, кто-то пил чай, кто-то смотрел телевизор. В общем, люди жили так, как им хотелось, во всяком случае, если что у них и не складывалось, то исключительно по их же вине. А вот его жизнь, жизнь Бориса Ивановича Рублева, после того, как его рапорт был удовлетворен и он получил отставку, казалось ему, потеряла смысл. Даже не сам смысл, а так случилось, что человек шел, шел, временами бежал, спешил, спотыкаясь по накатанной другими колее, а сейчас вдруг, словно поезд или сумасшедший трамвай, соскочил с рельсов и не знает, куда дальше двигаться. Мало того, что не знает, но еще и не может. Ведь провода, питавшие его энергией, оборвались.

– Да, время позднее, – пробурчал Борис Рублев, приподнял ворот куртки, запрокинул голову, взглянул в темное ночное небо, из которого на него сыпал холодный, однообразный, надоедливый дождь. – Ну и погода! – сказал сам себе мужчина и потер небритую щеку. – В такую погоду хороший хозяин собаку во двор не выгонит!

Улыбка появилась на его лице. Улыбка эта казалась немного растерянной, такой, какая бывает на лицах, выброшенных из жизни людей. А затем мужчина посмотрел на окна своей двухкомнатной квартиры. Два окна выходили на улицу. Они оба были темны.

«Ну естественно, откуда в квартире быть свету? Там же никого, я один».

– Ладно, ладно, – проговорил он.

В последнее время Рублев любил разговаривать сам с собой. Он даже иногда ловил себя на этом и тут же запрещал себе такие разговоры.

«Наверное, я стал старым, ведь такого я за собой никогда раньше не замечал. А поговорить было о чем… И только сейчас, после двадцати лет службы в армии, я начал задавать себе вопросы, начал общаться сам с собой. Да, это наверное, старость… Она же измеряется не годами, а состоянием души, мозга…»

Но старым этого сильного, широкоплечего мужчину мог назвать только сумасшедший. Майор Рублев, командир десантно-штурмового батальона в отставке, человек, награжденный тремя орденами, солдат с неукротимым нравом, был еще настолько силен и крепок, что мог дать вперед двадцать очков форы любому молодому – и выиграть.

Ночь в одиночестве и завтра бесцельный день.., и послезавтра..', если только ничего не случится. Но что может случиться в жизни, которая позаботилась расписать наперед не только года, но и столетия!

К такому образу жизни майор Рублев не привык и привыкать не собирался.

«Ну, ничего, ничего, – успокаивал он сам себя, – пройдет немного времени, все образуется, все станет на свои места. Жизнь войдет в свою колею, так же, как патрон входит в патронник».

Это сравнение ему понравилось. Он вытащил из кармана пачку сигарет и только сейчас заметил, что в пачке осталось всего лишь две штуки.

"Это плохо, – поморщился Борис Рублев,. – очень плохо. Ночью же непременно захочется курить. Но ничего страшного, повсюду у меня полные пепельницы окурков. И если уж станет невмоготу, до утра как-нибудь перебьюсь. Не впервой. Выпотрошу несколько окурков, скручу самокрутку. А комплексы для интеллигентных.

Главное не форма, а суть".

Он вытряхнул из пачки сигарету, зажал в неплотно сведенный кулак, оставив на дожде только фильтр и прикурил на ветру, истратив лишь одну спичку. Зажигалки майор Рублев не любил и всегда пользовался только спичками.

«Вот и хорошо, – он жадно затянулся, любуясь огоньком сигареты, ровно тлевшем в кулаке. Но что „хорошо“ – он сам не знал. – Ладно, пойду домой».

В кармане куртки лежала связка ключей, половина из которых уже стала ненужным металлоломом, ими можно было открыть только двери прошлого, а никак не будущего. Из них всего два на сегодняшний момент имели в жизни Рублева хоть какое-то значение. Один ключ открывал дверь в общий с соседями коридор, а второй – замок его квартиры, в которой почти ничего не было. Точнее, вещи были, но большей частью старое, ненужное барахло, давным-давно приобретшее такой вид, что даже никакая комиссионка или благотворительный фонд эти вещи не приняли бы. Но это ничуть не смущало майора Рублева. Он знал, пройдет время и появится в его двухкомнатной квартире нормальная мебель и будет он жить так, как живут сейчас все. Нет, так как живут все, он никогда не будет. Ведь он не первый попавшийся человек из толпы, и никогда он, Борис Рублев, комбат десантно-штурмового батальона, не сможет жить так, как живут все, как живут жители его огромного дома. Так не было и так не будет.

Рублев, никуда не спеша, побрел к подъезду, жадно затягиваясь табачным дымом и бормоча себе под нос ругательства – на надоедливый нескончаемый дождь, на пронзительный, свистящий ветер:

– Только снега мне еще не хватало из всех радостей жизни!

Он добрел до подъезда, дверь со скрипом отворилась, и на него сразу же дохнуло теплом, подгоревшей картошкой и еще черт знает чем – словом, человеческим жильем. А запах человеческого жилья соткан из тысяч, а может, и миллионов всевозможных ароматов, порой невыносимо омерзительных, от которых хочется хотя бы отвернуться и задержать дыхание, пока не доберешься до своей квартиры или сильно зажать ноздри пальцами.

Квартира Бориса Рублева располагалась на шестом этаже. Лифт из-за позднего времени уже не работал, но это ничуть не расстроило отставного майора. В гулком подъезде слышались бряканье гитары, приправленные матом пьяные разговоры, визг, хохот, запах сладковатого дыма.

«Опять молодежь ночами не спит, гуляет», – безо всякой злости подумал отставной майор, не спеша поднимаясь по ступенькам. Стоило докурить предпоследнюю сигарету с удовольствием, без спешки.

Где-то на третьем этаже горела одна единственная лампочка, но ее тусклый свет почти не проникал на площадку второго, где расположилась молодежь – человек шесть, сидевших на подоконнике и на ступеньках. Он подошел к ним, но никто из сидящих на ступеньках даже не соизволил подняться, не соизволил подвинуться, чтобы пропустить законного жильца к его квартире.

– Что это, молодежь, вы так неуважительны ко мне, а? – негромко, сипловатым баском спросил Борис.

Лицо его оставалось непроницаемо спокойным.

– А тебе чего надо?

– Да я домой иду.

– Ну и иди, – послышалось снизу.

Отставной майор посмотрел на парня, сидевшего у его ног с сигаретой в руке.

– Задницу от ступеньки оторви.

– Пошел ты!

– Слушай, свали отсюда, – сказал Рублев негромко, но абсолютно четко.

– Чего? Чего? – почти просвистел парень, тискавший девицу на широком подоконнике.

Дальше Борис говорить не стал. Он опустился, приподнял за плечи семнадцатилетнего парня, сидевшего у его ног, приподнял легко – так, как крестьянин поднимает полмешка картошки.

Парень явно не ожидал подобного, и у него от неожиданности перехватило дыхание. Он что-то хотел выкрикнуть, выругаться матом, но вместо этого из горла вырвалось лишь сипение, похожее на звук, издаваемый пробитым колесом.

– Тебе мама в детстве говорила, уступай дорогу старшему, значит, уступай, – бормотал Борис Рублев, делая шаг вперед сразу через две ступеньки, ему так не хотелось связываться с наглыми недоростками.

– Эй, стой, козел! – раздалось у него за спиной.

Борис остановился. На фоне подъездного окна вырос силуэт широкоплечего парня. С такими плечами невозможно не верить в свою непобедимость.

– Ты на меня, что ли, так сказал?

– На тебя, козел.

– За козла ответить придется или извиниться. Думаю, ты ошибся в темноте.

– Посмотрим, кто еще отвечать сможет.

– Пожалеешь.

– Себя пожалей.

Парень судорожно извлек из кармана куртки кастет. Борис уловил это движение, но остался стоять спокойно, ожидая, что же произойдет дальше.

– Козел, ты что здесь ходишь? – повторил парень, выбрасывая вперед правую руку с тяжелым свинцовым кастетом. Он был уверен в том, что собьет своего противника с ног с первого удара.

Но рука, вытянувшись во всю длину, замерла в воздухе буквально в каких-то двух – трех сантиметрах от подбородка Бориса Рублева.

Он перехватил парню запястье.

– Слушай, может ты извинишься? – сжимая своими пальцами запястье руки, словно тиски сжали заготовку, спокойно и уверенно произнес отставной майор. – А не то, жалко ж тебя!

– Отпусти руку, козел! Отпусти! – просипел парень и попытался дернуться.

Но комбат сжимал запястье парня все сильнее и сильнее. От сильнейшей боли тот взвизгнул и принялся медленно оседать, все еще судорожно пытаясь вырвать свою руку с кастетом.

– Так может, все-таки извинишься? Я не люблю, когда со мной так разговаривают.

– Аааа! Козел!

– Подумай.

– На хрен!

– Сам ты козел.

Может быть, комбату и не стоило все это затевать, не стоило поучать молодежь и тогда все обошлось бы относительно тихо и мирно, оставив в душе лишь противный, неприятный осадок, которому и продержаться-то – не дольше утра, не дольше первой утренней чашки чая. Но не таким человеком был Борис Рублев. Он даже старшим по званию и старшим по должности никогда не спускал вольного обращения с собой, он просто не терпел, когда им помыкали и считали его дерьмом, а не настоящим мужчиной.

Тот, которого комбат убрал со ступенек, закричал и бросился на Рублева, ударив его головой в живот. Комбату пришлось отпустить запястье длинноволосого. И тут сверху загрохотали башмаки, и на Бориса Рублева свалились еще четверо здоровенных парней, сидевших на площадке третьего этажа. Они слышали весь разговор и выжидали, чем все кончится, собираясь вмешаться лишь в критический момент. И, по их мнению, критический момент наступил.

Их вмешательство было необходимо.

Бориса Рублева сбили с ног. Драться на тесной лестничной площадке, в полумраке, на заплеванных каменных ступенях было крайне неудобно. Но ничего не оставалось, у комбата выбора не было. Рявкнув так, словно перед ним был настоящий противник, с которым он обязан потягаться силой по-настоящему, и принял бой с количественно превосходящим соперником.

Он заламывал руки, перебрасывал парней через себя, выкручивал им запястья, наносил удары руками и ногами, сам уворачивался от ударов. А когда увернуться не удавалось, он просто не чувствовал боли, войдя в раж. Так уже случалось не раз – в настоящем бою, когда некогда думать о ранах, если еще можешь стоять на ногах.

А парни словно озверели. Ведь как так, какой-то один мужик в потертой куртке, а их шестеро здоровых лбов, и он им грубит, не покоряется их воле! Ничего не остается, как проучить нахала и показать ему его место, заставить умыться кровью, заставить лизать ботинки. Но парни явно не рассчитали своих сил. Соперник попался серьезный, это они поняли буквально секунд через двадцать, когда захрустели кости и когда две челюсти были сломаны сокрушительными ударами, когда уже были сломаны ребра и ступеньки лестницы залила скользкая кровь.

Один из парней, носивший кличку Кризис, выхватил из кармана нож, нажав кнопку, выдвинул сверкающее лезвие и бросился на комбата, стоявшего на несколько ступенек ниже его. Кризис целил точно в горло. И, возможно, если бы не феноменальная реакция Бориса Рублева, то лезвие ножа и вошло бы точно в горло, чуть выше яремной впадины. Но Рублев успел отклониться, а затем ребром ладони ударил парня по предплечью и только после этого, когда нападавший потерял равновесие, нога Бориса Рублева вошла ему в пах.

Парень ойкнул, словно с разгону наткнулся на невидимую преграду. Его зад подлетел в воздух, и он упал лицом вниз, а затем кубарем покатился по ступенькам. Но это был лишь один из нападавших. Остальные же наседали, норовя сбить комбата с ног, а уж потом, когда он окажется на полу, дотоптать его, домесить ногами.

Они цеплялись за Бориса Рублева, тянулись к его шее, норовили ударить. Один из парней даже попробовал укусить Бориса Рублева за ногу, но колено комбата пресекло эту попытку, выбив передние зубы слишком шустрому хулигану.

Драка вышла жестокой: с криками, матами, стонами, хрипами, с визгом девиц и рычанием Бориса Рублева. Он дрался так, как привык это делать, так, как дрался с душманами в Афгане, так, как делал это в Абхазии. В общем, по-настоящему, но, может быть, чуть-чуть не во всю силу – убивать он никого не хотел. Он крушил направо и налево, уходил от ударов, сам успевая наносить их, перепрыгивал через ступеньки, через перила, переступал через стонущих и воющих, сбитых с ног парней. Но еще не ругался матом, еще не наступил тот момент, когда комбат начинал стервенеть и уже ничего не видел перед собой.

В руке одного из парней появилась бутылка:

– Я тебя, скотина, сейчас урою! – закричал парень и занес руку для удара.

– Попробуй, попробуй, – рявкнул Рублев, делая шаг вправо, затем влево.

Парень с бутылкой бросился на комбата и только чудо спасло Рублева от сокрушительного удара по голове – какой-то сантиметр, а может и несколько миллиметров. Но в драке ведь успех всегда на стороне того, кто обладает более тонкой реакцией, более расчетлив. Естественно, искушенный в боях и всевозможных драках, командир десантного батальона был в намного лучшей форме, чем его соперники. Бутылка ударилась о стену как раз в то самое место, к которому еще секунду назад прижимался затылок комбата. Посыпалось стекло. В руке парня осталось горлышко с длинным, угловатым, как клинок кинжала, зеленым куском стекла.

– Коли его, Гриша!

– Коли! Режь эту суку!

– Убей падлу, убей! – послышался вой сверху.

– Попробуй, Гриша! – рявкнул комбат, перехватывая руку, привычно, так, как он показывал на занятиях своим подчиненным простейшие приемы рукопашного боя.

– Бля…

– Я предупреждал.

Послышался противный хруст выворачиваемого сустава, и правая рука с вывихнутыми суставами и порванными связками плетью повисла в воздухе. Горлышко бутылки со звоном упало на ступеньки и, подпрыгивая, но не разбиваясь, покатилось вниз – в кромешную темноту.

– Ну, кто еще хочет попробовать?

– Достал…

– Есть желающие?

Четверо нападавших уже корчились в крови, ползали по ступенькам. Двое стояли на лестнице уже избитые. Но отступать им было уже некуда. Можно, конечно, побежать наверх, но ведь там, на площадке, стояли девицы и пронзительно кричали, подзадоривая:

– Убейте, убейте, суку!

«Вот, гавнючки, орут, как будто их насилуют», – подумал командир десантного батальона, вернее, теперь уже отставной майор, а никакой не командир.

Парни мешкали, понимая, что если они вновь бросятся на этого странного широкоплечего мужика, то, скорее всего, он им так же, как и их друзьям, поломает челюсти, повыворачивает руки, и им придется захлебываться кровью, стонать и корчиться на бетонных ступеньках, с трудом находя в себе силы подняться на ноги.

– Так что, бойцы, может, попробуете? – глядя на двух стоящих парней, негромко сказал комбат.

Но среди стонов, воя и визга девиц парни услышали его слова.

– Может, мужик, не надо, а? Мы не хотели, извини… Разойдемся?

– Не хотели? – словно не веря услышанному, комбат медленно, переступая через ступеньки, стал подниматься наверх.

– Мужик? А, мужик?

– А если бы здесь оказался не я, а возвращался бы какой-нибудь мой сосед с ночной смены или шел на смену, вы бы и у него прощения просили?

– Мужик, ты чего?

– А ну, лежать! На землю! – Борис Рублев рявкнул так громко, словно он был на плацу или на полигоне, а перед ним стояли не уличные хулиганы, а рядовые и сержанты его батальона.

– Сейчас, сейчас….

– Я сказал – лежать! – повторил комбат и увидел, как медленно начали подгибаться колени парней, они опустились вначале на корточки.

– Вот…

– Лежать, я сказал! – как хозяин непослушному псу приказал своим обидчикам комбат.

– Уже, уже…

И те выполнили его приказ, растянулись на площадке.

Борис Рублев подошел к ним, поднял сильными руками за вороты курток, сведя их головы одну к другой, буквально уткнул парней нос к носу.

– Если еще раз вы, мерзавцы, попадетесь мне на дороге, тогда пеняйте на себя! Церемониться с вами не стану и сложить вас будет тяжело.

– Мы… Мы.., не будем… Отпусти!! Отпустите! – сразу в два голоса запричитали парни.

И комбат понял – они сломлены. Эти больше не дернутся – ни сейчас, ни потом. Борис Рублев только теперь сообразил, что по его щеке течет густая липкая кровь. Он брезгливо отпустил одного из парней. Тот сразу же растянулся, боясь пошевелиться, на полу. Руками парень закрыл голову, как обычно закрывают от удара ногой.

Комбат выругался:

– ..Да не буду я тебя бить, щенок. Не буду, не бойся.

Левой рукой, тыльной стороной ладони Борис Рублев провел по небритой щеке. На костяшках осталось темное пятно крови.

«Сволочи, щеку рассадили! А я только побриться собирался».

– Вы запомнили, что я вам сказал? Заберите тех, что лежат внизу, и валите подальше. И не дай бог я вас когда-нибудь увижу в своем подъезде! Сейчас обошлось, в следующий раз хуже будет.

Девицы, прижимаясь к стене, боясь приблизиться к мужчине в потертой кожаной куртке, принялись спускаться ступенька за ступенькой И чем дальше они пробирались, тем быстрее двигались.

– ..уходим, уходим.., все нормально. – слышал комбат голоса перепуганных девушек.

И хотя еще несколько минут тому назад они яростно кричали, что его надо непременно убить, теперь к ним он не испытывал ненависти.

– И чтобы я вас больше никогда не видел!

И вы чтобы забыли дорогу в этот дом.

– Я живу здесь! Живу! – вдруг заверещала одна из девиц и громко-громко заплакала.

– Живешь? Так живи. И зачем ты только водишься с таким дерьмом?

– Что я виновата?

– Дай-ка посмотрю на тебя.

– Зачем?

– Чтобы запомнить.

– Родителям не говорите, ладно?

– Но если повторится… Если снова тебя с подонками увижу…

– Не повторится.

– Иди.

– Так я домой?

– Куда хочешь.

Через пять минут комбат был уже в своей квартире. А еще через пятнадцать минут зазвенел звонок. Комбат подошел к двери. На нем была тельняшка без рукавов, старые потертые джинсы, ноги – босые.

– Кто там? – из-за двери спросил комбат, глазок прикрывала черная крышечка, но Рублев даже не прикоснулся к ней.

– Милиция, откройте.

– Какая к черту милиция?

– Открывайте, открывайте, милиция. Нам пару вопросов задать надо.

– Что ж. Задавайте.

– Откроет? – послышался шепот за дверью.

– Черт его знает, после того, что натворил… – ответил другой настороженный голос.

Борис Рублев повернул ключ, даже не глядя в глазок, по голосам понимая, это действительно милиция. На пороге его квартиры стояло два омоновца в камуфляже, с короткими автоматами и милиционер в бронежилете.

– Ваши документы! – прозвучало так, что стало ясно – пришедшие настроены на конфликт.

– Заходите, – сказал отставной майор.

– Документы!

– Вы что, не знаете, к кому в дом пришли?

– Это вы тут устроили драку?

– – Нет, не я. Это они устроили драку.

– А вы?

– ..я проходил мимо. Вот, малек и зацепило, – Рублев провел пальцами по щеке.

– Вы – майор?

– Майор, лейтенант, – сказал Рублев, глядя на молоденького милиционера.

– Десантник? – с уважением спросил один из пришедших омоновцев.

– Десантник, браток, десантник.

– Комбат?

– Был комбатом, сейчас вышел на пенсию, – ответил Борис Рублев на реплику второго.

– Ну, ты их и отделал, майор! – с восхищением сказал лейтенант.

– Да нет, они сами виноваты. Я попросил уступить дорогу.

– А они? – поинтересовался лейтенант.

– А они не захотели, – улыбнулся отставной майор и тут же резко обернулся, глянул на дверь кухни, откуда слышался свист чайника. – Чайку свежего, мужики, не хотите? Как раз закипел.

– Это ваша квартира?

– Да, моя.

– Ясно, ясно… – лейтенант отдал Борису Рублеву его документы и с уважением посмотрел на бывшего комбата. – Двоих, комбат, пришлось завезти в больницу, а двое сами добрались.

– Домой добрались?

– Нет, в больницу.

– Да, немного перестарался.

– Впервые такое вижу, Борис Рублев криво улыбнулся. Омоновцы посмотрели на широкоплечего мужчину с уважением.

– Чем ты сейчас занимаешься? – спросил старший лейтенант.

Комбат пожал широкими плечами, и татуировка на левом плече вздрогнула. Казалось, парашютик, мастерски выколотый, раскрылся еще шире.

– Пока безработный, ищу чем заняться.

– Так идите к нам, товарищ майор! – сказал тот омоновец, который был помоложе.

– К вам в ОМОН? Это что, ходить и ловить всяких пьяниц, участвовать в разборках? Нет, такое не по мне. Я привык иметь дело с конкретным врагом, и к тому же я привык не разбираться в средствах. Не умею я выбирать их, а действую тем, что есть под рукой.

– Понятно. Но от этой привычки вы, товарищ, майор, можете отвыкнуть. Нас жмут со всех сторон: стрелять нельзя, бить нельзя.

– Но вы же и стреляете, и бьете? – вновь криво усмехнулся комбат, трогая ладонью кровоточащую ссадину на щеке.

– Это они вас так? – осведомился лейтенант.

– Они, а кто же!

– Вот мерзавцы! Соберутся в стаи, а потом от них спасу нет.

– Это точно, похожи на брошенных хозяевами собак, – сказал отставной майор, но в его голосе не было и йоты самого минимального страха перед парнями, шатающимися по ночам и не дающими спокойно жить мирным обывателям, к которым внезапно оказался причислен и он сам.

Рация, висевшая на поясе у старшего лейтенанта, вдруг ожила. Лейтенант взял ее в руку и поднес ко рту.

– Седьмой слушает! Седьмой слушает!

– …

– Да-да, звездочка, я понял.

– …

– Да, мы разобрались. В общем-то, они сами во всем виноваты.

– …

– Сейчас выезжаем.

– …

– Да-да, немедленно! Какая улица? Короленко?

– …

– Да, будем!

После крепких мужских рукопожатий старший лейтенант милиции и два омоновца покинули квартиру Бориса Рублева на шестом этаже многоквартирного девятиэтажного дома. Дверь захлопнулась.

Отставной комбат повернул ключ и неудовлетворенно вздохнул. Он вышел на кухню, долго возился, крепко заваривая чай, затем подался в ванную. Он почти минуту смотрел на свое отражение в овальном мутноватом зеркале, на небритое усталое лицо, на немного запавшие, пронзительно-голубые глаза.

– Да, зацепили, однако, мерзавцы! Такую фотографию испортили!

Но вместо того, чтобы расстроиться, Борис Рублев самодовольно улыбнулся и посмотрел на свои крепкие белые зубы. Затем снял с полки большую бутылку, в которой еще плескалось изрядное количество дешевого одеколона, налил жидкость в ладонь и растер щеки. Сильные ссадины оказались не только на правой щеке, на лбу также краснели два шрама, кровь на них уже запеклась.

«Скорее всего, ногтями», – подумал Борис, ощущая, как спирт начал разъедать раны и остро пощипывать, словно бы лицо покалывали маленькими тоненькими иголками.

– Больно, черт побери, – сам себе сказал комбат и принялся похлопывать ладонями по щекам, ощущая приятный холодок.

Наконец-то боль успокоилась, комбат осмотрел свои кулаки. Кое-где на пальцах тоже оказались ссадины. Он и их обработал одеколоном.

"Вот теперь полный порядок. Можно попить чайку и лечь спать. А утром? – задал он себе вопрос и тут же на него ответил:

– Будет день, будет пища. Может, чего и принесет хорошего новый октябрьский день. Вот только погода мерзкая… Ветер, дождь… Еще пару дней и снег повалит, мокрый, липкий, противный".

Плохую погоду комбат не любил. Это была профессиональная привычка, такая, которая присуща всякому, кто связан с погодой напрямую. Ведь ему часто, – он и сам даже не мог вспомнить, если бы и захотел, как часто – приходилось прыгать с парашютом. А как известно, в плохую погоду, когда не видно ни зги, когда низкая облачность, самолеты и вертолеты не летают. А когда дует пронзительный сильный ветер, прыгать с парашютом вообще опасно. Смертельно опасно, но он прыгал.

Комбат хорошо помнил тот страшный случай, произошедший с ним и его ребятами там, в далеком теперь Афганистане, в то дурацкое время, когда он еще не был комбатом, а был простым ротным. Но уже тогда солдаты называли его Иванычем, ласково и по-свойски. Так вот, там однажды пришлось прыгать на горное плато. Синоптики пообещали неплохую погоду, но когда вертолеты поднялись в воздух и уже были над местом высадки, когда открылась рампа и были защелкнуты карабины парашютов на стальном тросе, Борис Рублев шкурой почувствовал, а может быть, каким-то иным чувством, что прыгать сейчас крайне опасно. И он сказал своим бойцам, пытаясь перекричать рев двигателей:

– Ребята, будьте осторожны! Что-то не так, что-то мне не нравится эта погода.

Хотя небо было бирюзово-синим и на нем не виднелось ни единого облачка, комбат почувствовал, что там, за бортом, происходит что-то неладное. И действительно, когда над ними раскрылись купола парашютов, когда они опустились метров на сто – сто пятьдесят, стремительный ветер понес десантников прямо на острые каменные утесы, желтовато-белые от яркого солнца. Из его роты тогда двенадцать человек погибло, разбившись о камни. И Борис Рублев хорошо помнил изувеченные тела, которые приходилось снимать со скал, доставать из узких расщелин, искать, надеяться и находить мертвых ребят, на несколько километров разнесенных ветром от того места, где рота планировала высадиться.

«Больше никогда, – сказал тогда себе командир десантной роты, старший лейтенант Борис Рублев, – не буду таким опрометчивым и буду доверять внутреннему чувству больше, чем приказам и обещаниям командиров, буду полагаться на подсказки, появляющиеся в душе».

Сотни раз приходилось прыгать и в плохую погоду, и ночью, и на горные утесы, и в каменистую пустыню, где о воде и тени можно лишь мечтать, а командиру батальона Борису Ивановичу Рублеву тот случай навсегда врезался в память, навсегда остался в сознании. И вину за смерть парней Борис Рублев возложил на себя, на свою совесть. Больше он никого не винил.

Ведь и он сам не смог предвидеть, что спокойный на высоте полутора километров воздух способен поближе к земле мчаться с бешеной скоростью.

На кухне было тепло и уютно. Комбат устало сел к столу, подвинул к себе чашку с круто заваренным чаем и обнял ее ладонями, ощущая приятное тепло.

– Да, уже ночь, – сказал комбат, – хотя какая мне разница, ночь, день или утро? Все равно не знаю, чем заняться.

Может, завести собаку? Может, это меня успокоит, привяжет к дому?

Борис Рублев никогда не чувствовал себя привязанным к дому. Вообще понятие «дом», как таковое, для него не существовало. Он привык за долгие годы армейской службы переезжать с одного места на другое, нигде надолго не останавливаясь, не задерживаясь. Да и вопрос о доме никогда для него не существовал.

Москва, Россия – вот и весь дом. А родственниками и самыми близкими людьми для комбата всегда были его подчиненные. Вот за их жизнь, за их здоровье комбат переживал всегда больше, чем за свою собственную безопасность или собственное благополучие. Денег он не накопил, да никогда к этому и не стремился. Зато отношение ребят к комбату было таким, что за него можно было отдать все: благоустроенную квартиру, напичканную аппаратурой и дорогой мебелью, и даже жизнь, которой сам комбат в общем-то не сильно дорожил. Может, поэтому и остался жив, хотя не раз и не два подставлял он свою голову под всевозможные неприятности, а тело – под пули и осколки.

«Ребята… Ребята… Как без вас тяжело, как я к вам привык!» – комбат прикрыл глаза.

И тут же в его воображении длинной, бесконечной чередой пронеслись лица его подчиненных, его парней, тех, с которыми вместе приходилось преодолевать невероятные препятствия, приходилось выпутываться из таких сложных ситуаций, что дальше некуда. Это были веселые, грустные, печальные, улыбающиеся, хохочущие, плачущие, стонущие, страдающие от тяжелых ран, но.., человеческие лица. Комбат видел их так ясно, словно сейчас шел перед строем, перед своим батальоном.

Неважно, что многие из ребят погибли, многих он никогда больше не сможет увидеть, похлопать по плечу, не сможет на них прикрикнуть, пригрозить своим огромным кулаком или просто помахать указательным пальцем пред носом задумавшегося о доме безусого паренька из-под Ростова или Тулы, из Киева или из Караганды.

"Да, ребята, как мне без вас тяжело! – комбат поднял чашку с чаем и сделал глоток. – Эх, ребята, ребята, были бы вы сейчас рядом со мной, я бы знал что мне делать. Вернее, оно само получилось.., нашлось бы дело даже без моей воли. Я должен был бы думать о вас, как спасти, как не погубить ваши жизни. Ведь каждая жизнь – это частичка моей судьбы, маленькая, болезненная, вечно саднящая. И, наверное, мое сердце все состоит из ран. Ведь сколько людей не вернулись домой, не встретились со своими родителями! Гробы, гробы…

Уносили их вертолеты, увозили машины, и мне хотелось плакать, реветь, выть, как бешеному волку, потерявшему на этой земле все. Но приходилось сжимать зубы, сжимать кулаки и не подавать виду, а затем снова идти в бой. Задания же надо было выполнять. Я сам выбрал такую судьбу, и теперь мне ничего не остается, как быть вашим отцом и трястись за ваши жизни, оберегать вас и от шальных пуль, и от опрометчивых поступков".

Комбат устало поднялся, почувствовал, как хрустнули суставы. Вытащил из кармана куртки блокнот и принялся неторопливо перелистывать страницу за страницей. И каждая страница была исписана фамилиями, адресами, телефонами. А рядом с очень многими фамилиями стояла жирная черная точка. И эта черная точка говорила Борису Ивановичу Рублеву больше, чем самое длинное сообщение: этих парней уже не вернуть, их уже нет и никто и никогда их не сможет воскресить. И никогда больше комбат не улыбнется, глядя в их открытые лица, никогда не пожмет их руки. И единственное, что ему остается, так это до конца дней нести в своей измученной душе страшную тяжесть потерь.

Все они, каждый из них становился ему, Борису Рублеву, родным и близким, почти сыном.

И за каждого он трясся, за каждого боялся, переживал, но, тем не менее, посылал в бой под пули, на минные поля, вместе с ними прыгал и ночью, и днем, выполняя самые сложные операции. Он был военным, он сам избрал для себя такую судьбу. И нечего сейчас было пенять на то, что случилось. Случилось и случилось, изменить уже ничего невозможно.

А ведь многие из тех, кто служил под его началом, сейчас, наверное, живы и здоровы, наверное, занимаются делами, наверное, у многих есть семьи, жены, дети, квартиры. И они, может быть, уже забыли обо всем, что когда-то являлось их жизнью.

– Нет, нет! – тут же громко сказал комбат, и его голос прозвучал в пустой квартире гулко и тревожно.

«То, что было, забыть невозможно! Это никогда не уходит, оно остается навсегда. Оно сидит в памяти, сидит в сердце, как осколок снаряда или мины, и постоянно болит, постоянно напоминает о себе. Вот и сегодня стоило мне увидеть автомат на груди омоновца, как мои пальцы тут же сжались. Я же привык к автомату, наверное, так, как писатель привыкает к авторучке».

Комбат еще пару раз прошелся по кухне, посмотрел в черное незашторенное окно на угольно-темное небо, с краев подсвеченное каким-то странным флуоресцирующим сиянием, и подумал о том, что его жизнь кончена. Он сам ушел из армии, сам решил свою судьбу – решил окончательно и бесповоротно, как решал он все, что ни делал в жизни.

«Туда мне дороги нет. Но если повезет, может быть, я смогу найти свою узкую тропинку и идти по ней. Но куда идти? Надо просто жить, и тогда судьба меня вывезет, а мое существование вновь обретет смысл».

Комбат разделся и рухнул на постель лицом вниз, мгновенно уснув. Сработала многолетняя привычка, что-что, а привычки его никогда не подводили.

Глава 2

Два джипа с тонированными стеклами мчались по дороге на Москву. Из Питера машины выехали на рассвете, и во второй половине дня водители планировали оказаться в столице России, там, где их ждут. В каждом джипе было по четыре человека. Все это были крепкие, широкоплечие парни. В джипах имелись рации, и вооруженные люди время от времени переговаривались, хотя и без того водители видели друг друга. Они никому не позволяли вклиниться между черными джипами фирмы «тойота». Да, впрочем, это сделать было довольно сложно, потому что машины неслись на предельной скорости. Стрелки спидометров скакали от «120» до «160».

Да, из Питера они выехали на рассвете. Все складывалось для них наилучшим образом. Как казалось людям, сидевшим в них, никто не увязался следом, отъезд удалось сохранить в тайне. У вооруженных людей были при себе надежные документы. Двое из них имели удостоверения, которые свидетельствовали о том, что они являются помощниками депутатов Государственной Думы, а у остальных имелись удостоверения сотрудников ФСБ. В общем, навряд ли ретивый гаишник, попытавшийся навести порядок и остановить джипы, смог бы чего-нибудь добиться от людей в машинах. Ему ткнули бы в лицо удостоверение, и он был бы вынужден, в очередной раз чертыхнувшись в адрес вездесущих верховных властей, отпустить их.

Оба джипа были с питерскими номерами. А мчались они так быстро затем, чтобы как можно скорее доставить в столицу два миллиона долларов. Это был долг одной преступной группировки другой. И сегодняшний день являлся днем возвращения долга. В столице, конечно же, ждали своих денег и волновались. Все уже было приготовлено к встрече: заказан зал в небольшом частном ресторане, где авторитеты преступного мира должны были собраться для того, чтобы разделить деньги, разделить справедливо и решить, какую часть из них вновь стоит бросить в дело, т.е. пустить в оборот. Эти деньги пришли за партию наркотиков, привезенную из Афганистана через весь бывший СССР в северную столицу.

Именно в это время, когда два черных джипа мчались в направлении Москвы, наркотики тщательно развешивались, расфасовывались и уже сегодня должны были попасть в руки тех, кто займется их непосредственной реализацией.

Деньги хоть и были вложены в это дело немалые, но они обещали принести еще больший доход, и, что немаловажно, быстрый. Как планировали те, кто покупал наркотики, подъем должен был составить около трехсот процентов.

Так что те миллионы, которые были заплачены торговцам отравой – ничто по сравнению с теми барышами, которые планировалось получить. А почему два миллиона долларов они везли в Москву, ответ был прост: у питерской группировки на тот момент, когда прибыла партия товара, наличных денег не хватило, а с безналом, естественно, никакие торговцы возиться не желали. Пришлось спешно занимать, а потом и отдавать деньги.

Со своими связываться не хотелось, поэтому обратились в Москву. Москвичи согласились ссудить питерских коллег, но потребовали довольно высокий процент. Вначале, конечно, они захотели войти в долю, но тут питерские авторитеты уперлись и твердо стояли на своем. В конце концов, после долгих дебатов, после криков и ругани порешили:

«Мы вам дадим полтора миллиона зеленых, а вы нам вернете два».

Как порешили, так и сделали. Тем более, что товар был доставлен вовремя и без всяких проволочек.

Сейчас товар уже взвешивался, фасовался и с первого же дня наркотики должны были приносить чистый доход. В общем, все проходило, как всегда, правда, с одной оговоркой: эта партия товара из Афганистана являлась абсолютно незапланированной. Наркотики отдавали дешевле, чем обычно, но, тем не менее, наличных денег в таких суммах в Питере не оказалось. А точнее – в Питере денег было море, но не у той группировки, которая являлась получателем наркотиков. А отказаться от столь выгодного заказа было бы довольно опрометчиво.

Итак, джипы мчались по дороге Москва – Санкт-Петербург, мчались быстро. Время от времени бригадир, сидевший в головном джипе, брал рацию и разговаривал со своим приятелем из второго джипа.

– Ну как, Лева, все в порядке? – баском говорил в микрофон широкоплечий мужик с небольшим шрамом на правом виске.

– Да, Петрович, все в порядке.

– Остановиться не хочешь? – спрашивал бригадир из первого джипа.

– А какого хрена останавливаться? Бензин в норме. Масло тоже.

– А помочиться не хочешь?

– Помочиться.., помочиться… – принялся рассуждать бригадир. Затем он обратился к своим приятелям:

– Ну что, помочимся?

Парень с желтоватыми усами и с массивной цепью на толстой шее, похлопал себя ладонью по животу.

– Да, можно было бы, а то пива напились и терпеть нет мочи.

– Да, тут мои ребята хотят отлить немного, – сказал бригадир своему приятелю.

– Ладно, тогда выберем место получше и станем.

– У тебя все в порядке?

– Пока да, – криво улыбнулся широкоплечий Лева и посмотрел на своих приятелей.

Минуты через три – четыре передний джип подал сигнал, что он будет останавливаться.

Место было абсолютно безлюдное. Два джипа съехали на обочину посреди чистого поля. Все, кроме водителей, выбрались из машин и принялись расхаживать, разминая затекшие ноги, затем стали, выстроившись в ряд, и помочились с откоса в кювет. Затем выбрались и водители.

Восемь мужчин закурили, постояли, посмотрели в безоблачное небо.

Петрович отозвал Леву и негромко сказал:

– Знаешь, меня предупредили, если что не так – башку снесут.

– Мне тоже говорили. Правда, знаешь, Петрович, все сложится хорошо. Погода лучше не придумаешь, трасса в общем-то пустая, водилы у нас хорошие. Так что до стольного града доберемся, а там будет видно.

– Оттянемся после того, как сдадим бабки.

– Я бы сейчас не смог бы расслабиться. Как подумаю, какие деньги с нами… – – Даже говорить страшно. Первый раз в жизни я такое испытал, когда сотенную купюру в карман положил и на улицу вышел.

– Баксов – сотку?

– Да нет, еще при Советах было – рублей.

Справив нужду, мужчины не спеша, словно находились на прогулке, а не мчались в Москву по важному делу, неторопливо стали рассаживаться по джипам. Они переругивались, подшучивали друг над другом. Куртки оттопыривались, ведь у каждого под мышкой болталось по пистолету, а еще в машинах лежали лишь забросанные тряпьем и короткие автоматы Калашникова.

– Да, дорога… Не люблю я ездить на машине, – сказал один бандит другому, устраиваясь поудобнее на заднем сиденье.

Петрович через плечо взглянул на того, которому не нравилось ездить на машине, и, ругнувшись в его адрес, пробурчал:

– Ты не выступай, а то пешком пойдешь. Да еще заставим что-нибудь нести – тяжеленькое.

Вот тогда тебе понравится.

– Ладно, Петрович, это я просто так базарю, от усталости. Надоела дорога, меня укачивает.

– Тогда спи, а то начал рассказывать тут…

Укачивает его. Ты что, баба беременная?

– Нет, Петрович.

– Что нет? Не баба или не беременная?

– Петрович, ты меня, наверно, за идиота держишь.

– Ну ладно, не базарь, молчи. Хочешь курить – кури. И не крутись.

Первый джип взревел мощным двигателем и, сорвавшись с места, помчался, набирая скорость. Второй джип понесся за ним. Между машинами расстояние составляло метров сто – сто пятьдесят. Оно иногда сокращалось метров до двадцати, затем вновь увеличивалось, но друг друга водители из виду не теряли, машины всегда находились в поле зрения. Так было договорено с самого начала, и водители сдерживали первоначальный уговор.

Петрович вновь взял в руку рацию, щелкнул клавишей. Но та как-то странно запищала. Лампочка индикации вспыхнула и тут же погасла.

– Да что ж такое! – Петрович принялся разглядывать рацию.

– Батарейки сдохли, шеф, – сказал один из догадливых парней.

– Тебе вечно все не так. То тебя укачивает, то теперь городишь чушь какую-то про батарейки. Здесь не батарейки, баран, а аккумуляторы.

– Тогда, значит, аккумуляторы сдохли.

– Ты сейчас сам сдохнешь! – Петрович принялся трясти рацию, пытаясь ее вернуть к жизни.

А парень, который пререкался с ним, вытащил из-за пазухи пистолет и принялся с ним играть, вытаскивая обойму и вправляя ее в рукоятку, затем вновь вытаскивая и впустую щелкая затвором.

– Хватит, надоел уже, – рявкнул Петрович, – спрячь пушку, а то еще пальнешь мне в задницу, так я тогда тебя дерьмо есть заставлю.

Понял?

– Понял. Только он не выстрелит.

– Заткнись.

– Скучно же ехать.

Петрович злился. Даже шрам над его левым виском налился кровью. И парень понял, что сейчас не до шуток, и их бригадир, который и так отличался крутым нравом, может разойтись, а тогда ему не поздоровится.

– Все, понял, понял.

– Надеюсь, еще раз объяснять не придется.

– Нет.

– Дурак, ты.

Пистолет был всунут в кобуру, а бандит опустил руки в карманы. Но все равно продолжал нервничать и чтобы хоть как-то выйти из этого состояния, взял сигарету, прикурил и жадно затянулся.

– Хорош курить, дышать нечем! Уже глаза дым ест, – вновь рявкнул Петрович, зло и неприятно сверкнув своими узкими глазами под косматыми, сросшимися над переносицей бровями.

– Так мы же договорились.

– Я не знал, что ты такую дрянь куришь.

– Вроде бы американские…

– Американские в Америке продают, а у нас «Беломор» и фирмовые одним и тем же табаком набивают.

– Точно, украинские, – почему-то обрадовался парень, разглядывая пачку, – может, у вас лучшие найдутся, хотя мне все равно какие курить, лишь бы дым шел.

Тут лицо потерявшего терпение бригадира превратилось в зверский оскал, и парню стало не по себе. Он знал, что у их бригадира подобное проявление гнева бывает перед тем, как он бросится с кулаками и начнет избивать.

– Я могу и не курить.

– Сделай одолжение.

– Только последнюю затяжку, – парень затянулся так, словно собрался за один раз выкурить всю сигарету вмести с фильтром.

Бригадир толкнул в бок:

– Знаешь, почему мы ссоримся?

– Не-а.

– Волнуемся мы, вот и тянет поругаться, – бригадир забрал из рук парня пачку и выбросил ее в окно.

А в это время во втором джипе все трое, кроме водителя, начали играть в карты. И самое интересное, играли не на деньги, как это водится у людей подобного рода занятий, а на интерес. Игра становилась все азартнее и азартнее.

Все так увлеклись, что уже не смотрели по сторонам, а следили лишь за руками партнеров, за тем, как тусуются и переворачиваются карты, мысленно пытаясь отсчитать очки и определить, кто же выиграет.

– Ну вот и все, – сказал Лева, – у меня лучше, чем двадцать одно – золотое очко.

– Не может быть.

– Может.

Словно по велению волшебной палочки уже третий раз выпадало по два туза кряду.

– Так не пойдет, – сказал один из парней.

– А ты что видел? Хочешь сказать?

– Нет-нет, я ничего не хочу сказать.

– Вот это другое дело, – Лева ехидно улыбнулся. – Так что, братва, вы мои должники. Как вернемся в Питер, я уж с вами разберусь.

– Никогда больше с тобой играть не сяду.

– Ясное дело, ты так всегда говоришь, – Лева отвернулся от проигравших и посмотрел на передний джип. Тот замигал и съехал на обочину.

– Тормози, чего у них там стряслось?

– Да они просто мудаки, пивом опились, будем теперь у каждого куста останавливаться.

Второй джип остановился шагах в четырех от первого, и Лева, опустив стекло, высунулся чуть ли не по пояс. Петрович вышел из своей машины и вразвалочку подошел ко второму джипу, – Слушай, тут рация не работает.

– Да зачем она тебе нужна, Петрович? Мы же вас прекрасно видим.

– Нужна, не нужна, а как-то…

– Вечно ты всего боишься!

– Береженого бог бережет, – коротко сказал Петрович. – Держитесь поближе.

– Понял.

И джипы вновь сорвались со своих мест.

Километров через двадцать пять, прямо у столба, который поддерживал указатель, на дороге стояла огромная фура, возле которой суетился водитель, стуча нотой по колесу. Петрович злорадно усмехнулся. А еще километров через пять он увидел, как впереди едет такая же фура.

– Бросили своих, едут… – сказал он, обращаясь к водителю, намекая на то, что другие водители – сволочи и не проявили солидарность.

– Скоро будет переезд.

– Ну и едет же этот козел! Всю дорогу загородил – ни объехать, ни обогнать! – чертыхнулся водитель, пытаясь обойти фуру.

Но та вела себя довольно, чтобы не сказать очень, странно, не уступая дорогу.

– Козел какой! Рыло бы ему надрать, ездить не умеет! – бурчал водитель.

– Можно и задницу.

– Это не по моей части.

– Не спеши, обгоним, – Петрович втянул голову в плечи и сдвинул косматые брови.

Его лоб покрылся морщинами и на залысинах выступили мелкие капли пота. Он не любил, когда кто-то впереди закрывал дорогу, но поделать ничего не мог.

– Посигналь ублюдку, чтобы уступил дорогу!

– Таких сволочей сигналом не проймешь, ему разве что по колесам выстрелить.

– Да, жаль, его фуру нашим джипом, и даже двумя, в кювет не столкнешь.

– Пользуется этим, скотина.

Водитель трижды посигналил, но фура как ехала со скоростью девяносто километров, так и продолжала себе преспокойно ехать.

– Долбаные дальнобойщики! Никого не боятся – ни милиции, ни бандитов! – сказал водитель, усмехаясь. – Только СПИД а боятся.

– Бандитов они боятся, да и ментов боятся тоже. А просто оборзели, ездят, как хотят. Надо было бы проучить козла. Но сейчас не до него, – Петрович посмотрел на сумку, стоящую у него под ногами.

В сумке лежал миллион долларов и естественно, ввязываться в любую разборку, даже самую простую, Петрович не хотел, вернее, не имел права. Ему надо было довезти деньги и отдать из рук в руки, ведь ни расписок, ни каких-либо документов на эти деньги не существовало и в помине. Деньги были взяты под честное слово и под честное слово с процентами должны были вернуться точно в срок. А срок истекал сегодняшним вечером.

– Да что он, козел, вытворяет! – продолжал чертыхаться водитель.

– Козел!

– В морду ему плюнуть.

– Сперва обогнать его надо.

Впереди, метрах в трехстах, находился железнодорожный переезд, шлагбаум которого был опущен, хоть поезда пока не было видно.

– Ну, вот сейчас мы его сделаем, – сказал водитель, – на переезде остановимся, и мы его обойдем на старте, пока он еще свою фуру разгонит.

Второй джип ехал метрах в тридцати, а за ним тянулись две фуры. Откуда появилась третья, никто из сидевших в джипе даже не заметил. Первый джип остановился буквально рядом от фуры с московскими номерами, второй почти рядом с первым. Одна из фур уперлась кабиной почти в заднее ветровое стекло второго джипа.

А то, что произошло через какие-то тридцать секунд или даже чуть меньше (ведь никто не считал), напоминало лихие американские боевики. Все три фуры оказались полны до зубов вооруженными омоновцами в черных масках, закрывавших лица. Десятки автоматных стволов были нацелены на джипы и прозвучал громкий приказ:

– Никому не двигаться, иначе открываем огонь!

Голос был усилен мегафоном и звучал настолько убедительно, что люди, сидевшие в джипах, вжались в кресла. Петрович сунул руку под мышку и взвел курок своего пистолета.

Но воспользоваться им не успел. Стекла в джипах изрешетили сотни пуль. И лишь водитель первого джипа остался в живых. Он, открыв дверь, успел вывалиться, упал на асфальт и откатился под машину. Правда, его тут же извлекли и обезоружили.

Вся эта процедура по захвату вооруженных бандитов заняла не более двух минут. А вот два шикарных джипа представляли из себя теперь неприятное зрелище. Они были изрешечены так, словно бы попали под град, где вместо градин с неба падали свинцовые пули.

Как выяснилось минут через десять, кроме водителя первого джипа в живых остался и бригадир второго джипа. Правда, у него оказались ранения, но сердце продолжало работать, и он судорожно дергался на носилках, когда его грузили в машину «Скорой помощи».

А через двадцать минут на железнодорожном переезде все уже было спокойно. И лишь пятна крови на сером асфальте и сверкающие белые крошки стекла могли сказать сведущему человеку, что здесь что-то произошло. Джипы, изрешеченные автоматными пулями, увез гаишный трейлер. Еще раньше были увезены трупы бандитов.

Глава 3

Борис Рублев спал чутко, как и всегда. Он слышал, как шумит ветер, как барабанит по жестяному карнизу дождь, слышал, как сигналят машины, как надоедливо и однообразно, изматывая нервы, воет сигнализация какого-то автомобиля во дворе. Даже не открывая глаз, комбат понял, что наступило утро, вернее, наступил следующий день. И еще неизвестно каким он будет.

Он резко открыл глаза и посмотрел в окно.

Серое небо с тяжелыми низкими тучами, быстро летящими с северо-запада, косые полосы дождя на давным-давно не мытом стекле. Все это создало комбату мрачноватое настроение. А таких дней в последнее время у него хватало и без этого.

«Надо вставать!» – эти слова, сказанные самому себе, прозвучали, как приказ.

И комбат сбросил с себя одеяло, резко поднялся с дивана, на котором спал. В квартире чувствовался холод, батареи еще не включили.

Но Борису Рублеву было глубоко наплевать, включены ли они или нет. Конечно, как всякий человек, проведший большую часть жизни в экстремальных условиях, в холоде, на слепящем солнце, под дождем и снегом, он любил комфорт и иногда позволял себе понежиться в горячей ванне или под обжигающими струями воды. Желание комфорта появлялось у Бориса Рублева не часто, может, несколько раз в год, никак не чаще.

Вот и сейчас ему почему-то захотелось, чтобы в квартире было тепло, чтобы из кухни раздавался нежный голос, чтобы пахло крепко заваренным чаем или свежесмолотым кофе, а на плите что-нибудь аппетитно потрескивало, распространяя по всей квартире приятные, терпкие волны ароматного запаха завтрака.

Но в квартире царила тишина, в которой однообразно, как забиваемые в крышку гроба гвозди, слышались звуки падающих в раковину крупных капель.

"Какого черта я не закрыл вчера воду!

Сколько же ее вытекло, наверное, больше, чем в моем теле крови", – комбат потянулся, расправил широкие плечи, прислушиваясь к своим мышцам, которые натянулись, напряглись.

Хрустнули суставы.

«Нет, так не пойдет, – приказал сам себе комбат, – зарядка должны быть обязательной процедурой. Обязательной! Иначе ты не человек, а размазня».

Он стянул тельняшку и как был в трусах, подошел к окну, повернул ручку оконной рамы и распахнул одну створку. Холодный влажный ветер ворвался в комнату. Комбат поежился, но уже от удовольствия, поняв, что сумел пересилить лень и нежелание заниматься собой.

«Ну что? Отвык от физ-зарядки? А ведь раньше, невзирая на погоду, и сам, и твои подчиненные, все как один выбегали на плац и начинали заниматься физической подготовкой. Ну что же ты, комбат, совсем уж стал штатским и хочешь позабыть полезную привычку? А ну-ка, давай, займись спортом, займись по-настоящему!»

В последнее время Борис Рублев то ли от частого отсутствия собеседников, то ли от гнетущего одиночества начинал разговаривать сам с собой. Сам задавал себе несложные вопросы, сам на них отвечал. И если бы кто-то со стороны взглянул на него и послушал, то, наверное, подумал бы, что этот человек сошел с ума. Но комбат хоть и был в отставке, но находился в полном здравии и при трезвом рассудке. Он несколько раз присел, затем рухнул на пол и принялся отжиматься на кулаках, твердых и обветренных как полевой камень.

– г-Раз, два, раз, два… – звучал спокойный голос комбата без малейшей нотки усталости.

И сильное тело Бориса Рублева однообразно, как пружина или как поршень в хорошо отлаженном моторе, отскакивало от пола, причем Борис Рублев успевал не только разжимать кулаки, но и хлопать в ладоши.

Сколько раз он отжался, Борис не считал.

Он знал, надо отжиматься до тех пор, пока не почувствует усталости и пока тело не разогреется. Наверное, минут десять – двенадцать длилось отжимание от пола, затем Рублев выполнил еще несколько комплексов нехитрых, но тяжелых для исполнения упражнений и только после этого принялся делать всевозможные растяжки. Тело постепенно обретало былую упругость, а Борис чувствовал, как кровь из сердца горячими толчками разливается по всему телу, попадая даже в кончики пальцев. Не только на руках, но и на ногах.

– Ну, вот и хорошо, – пробормотал комбат, сидя на полу и делая наклоны то к правой ноге, то к левой. – Вот и отлично.

Он резко вскочил на ноги, совершил несколько поворотов, произвел несколько ударов правой ногой, затем левой и целую серию ударов руками по невидимому противнику.

– Вот и хорошо. Вот я и в прежней форме.

«Интересно, а сейчас, смог бы я подтянуться на перекладине раз сорок, как в былые времена? Как то на спор я отжался семьдесят два раза, пытаясь доказать своим подчиненным, что комбат все еще полон сил. Правда, тогда у меня пошла кровь из-под ногтей. Нет, теперь, конечно, семьдесят два раза мне не отжаться, но полсотни раз наверняка смогу».

Комбат забежал на кухню, торопливо включил плиту, наполнил чайник горячей водой, поставил его на огонь, а сам, вертя головой и часто моргая своими пронзительно-голубыми глазами, направился в ванную и стал под холодные, упругие струи дождика.

Он фыркал и матерился, но незлобно, по-доброму. Его настроение улучшалось, и он уже почувствовал, как кожа покрывается шершавыми пупырышками, и переключил воду, завернув вентиль с синей головкой. Он проделал эту процедуру несколько раз, меняя абсолютно ледяную воду на почти кипяток. И только после этого намылился, вымылся, тщательно выбрился и, растеревшись большим махровым полотенцем, шлепая босыми ногами, вышел на кухню – выключить чайник. Затем вернулся в спальню, надел свежую тельняшку, которая лежала в платяном шкафу.

– Вот так-то теперь будет лучше, – и он, напоследок вздохнув полной грудью, закрыл окно.

Большая комната, где на диване спал этой ночью комбат, проветрилась. Воздух был чист, влажен и прохладен. Рублев с аппетитом позавтракал, слушая приемник, который бесстрастным голосом диктора сообщал последние новости. Именно из приемника комбат узнал, какой сегодня день и какое число. Он даже вздрогнул, когда диктор сообщил, словно специально для него, сегодняшнее число.

– Ничего себе! – жуя сосиску с красным перцем, пробормотал комбат и чуть не поперхнулся. – Это уже целый месяц, как я бездельничаю? Ничего себе устроил отпуск!

Целый месяц, тридцать дней! А я за это время не сделал ничего хорошего.

Он призадумался.

– Нет, все-таки зарядка хорошее дело, мозги-то мне она проветрила.

Комбат, попив крепко заваренного чая, закурил сигарету, вышел в прихожую и принялся осматривать карманы своей кожанки. Он вытащил старое портмоне, вытряхнул его содержимое на уже чистый кухонный стол и принялся считать деньги. Их было немного.

"А я-то думал, что мне полученных денег хватит как минимум месяца на три. Да, жизнь сегодня в Москве дорогая, ничего не скажешь.

Это раньше, лет двенадцать тому назад, этих денег, может быть, и хватило бы мне надолго.

Но это раньше. А сейчас, странное дело, они тают, как снег в горячих ладонях".

Сложив бумажки в портмоне, комбат налил себе еще одну большую чашку круто заваренного чая и стал пить мелкими глотками, время от времени глубоко затягиваясь сигаретой. Маленький будильник, чуть больше наручных часов, стоявший на холодильнике, показывал, что уже десять утра. А за окном над городом плыли серые тяжелые тучи, похожие на мешки с цементом.

«Какая все-таки гнусная сегодня погода! Но плевать. Мне же не ехать сегодня на полигон, и кросс мне сегодня не предстоит. Так что хорошая погода или плохая, мне теперь должно быть все едино. Да какая разница для отставного майора, какая погода нынче на улице!» – попытался успокоить себя комбат.

Но, тем не менее, то, что происходило за окном, его немного разочаровало. Ему хотелось, чтобы светило солнце, чтобы не шел дождь, чтобы, медленно кружась, падали к ногам желтые листья и лица людей не выглядели такими печальными под черными куполами зонтиков.

– Да, погода дрянь, люди дрянь, – прислушиваясь к радиоприемнику, бормотал комбат. – И ходят же по улицам все, как сговорились, или в черном, или в сером, словно, объявили день общенационального траура.

А из динамика шли сообщения о том, что сегодняшней ночью на Кутузовском проспекте был взорван автомобиль, в котором находились известный московский бизнесмен, его водитель и охранник. Заряд взрывчатки, по мнению специалистов, подложенный в машину, был равен тремстам граммам тротила.

Кто-кто, а Борис Рублев прекрасно знал, что такое триста граммов тротила, и ясно представлял всю мощь подобною взрыва. Конечно, «мерседес» – это не танк и не БТР, а трехсот граммов для такого автомобиля хватит, и даже за глаза.

«Представляю, что там произошло… Наверное, всех троих разнесло в клочья».

Так же Борис Рублев узнал, что на место происшествия прибыла группа и ведется расследование.

«…Скорее всего, – бесстрастным голосом сообщил диктор, – смерть известного бизнесмена является следствием разборок преступных группировок, заполонивших всю Москву и держащих под контролем значительный сектор банковского бизнеса».

– Какие бандиты? Какие группировки? – зло пробормотал комбат. – Чудится им все, одно время масонами пугали, потом коммунистами..

«Люди как люди, ходят по городу, ездят на дорогих автомобилях, все неплохо одеты. В магазинах всего полно. Какие группировки? Какие преступные кланы? Полная чушь! Хотя, все может быть За месяц свободной жизни я уже многое узнал, многое повидал, но все еще никак не могу привыкнуть, что стреляют, взрывают, убивают не только на войне, а и в самой Москве, прямо на улицах. Мир сильно изменился. Да и люди изменились Хотя, в общем, наверное, хуже не стали. Думаю-то я так, словно сам в этом мире отсутствовал. А что? Можно сказать, просидел в консервной банке, пока срок моего хранения не истек».

Комбат докурил сигарету, раздавил окурок в пепельнице и пригладил ладонью коротко стриженые темные волосы.

– Ну что, – спросил он сам у себя, – чем ты, отставной майор Борис Рублев займешься сегодня? Опять станешь пить водку? Нет, пить сегодня я не буду, надо просто встретиться с ребятами. Ведь я обещал, что как только окажусь в Москве, обязательно наведаюсь. А свое слово комбат Рублев держит. Так что собирайся, надо проведать боевых товарищей, посмотреть чем они дышат, чем живут, чем занимаются.

Портмоне оказалось во внутреннем кармане куртки. Комбат быстро оделся и перед выходом из квартиры взглянул на свое отражение.

«А что, мужчина хоть куда! Одет бедновато, как слесарь-сантехник, а так ничего».

Комбат взглянул на свои наручные часы.

Они были единственной дорогой вещью в его гардеробе, дорогой и в прямом, и в переносном смысле. Механические швейцарские часы в золотом корпусе и с массивным золотым браслетом. Эти часы являлись трофейными, покупать такие ему бы и в голову не пришло, и, как считал Борис Рублев, они приносят ему удачу. Когда они у него на руке, он всегда остается в живых. Поэтому с часами комбат старался не расставаться.

Откуда у него появились такое предчувствие и такие мысли по поводу часов, он и сам не помнил. Просто давным-давно, еще там, в Афганистане, он добыл эти часы, они лежали на столике в блиндаже, рядом с убитым афганским командиром, поэтому он и взял их, хотя многие говорили будто он снял их с убитого. Отвечать на сплетни и домыслы Борис Рублев считал ниже своего достоинства.

Он и не подозревал, сколько может стоить этот хронометр. Только через несколько месяцев, когда майор-особист увидел на руке комбата эти часы и предложил ему тысячу долларов, Борис Рублев понял, что часы очень дорогие. Он не продал свой трофей ни тогда, ни потом. Часы всегда были при нем, даже в госпитале, когда он раненый лежал под капельницей.

Когда комбат уже стоял у двери, вдруг позвонили.

– Странно… Кто это? – пробормотал себе под нос Борис Рублев и, даже не глянув в глазок, резко открыл на себя дверь.

Перед ним стояла девушка в спортивном костюме и белых кроссовках. Шнурки лежали на полу. На плечах у пришедшей накинута кожаная куртка.

– Доброе утро.

– Извините, – голос девушки нервно подрагивал.

Комбат отошел на шаг в глубину прихожей.

– Ну, проходи, проходи.

– Спасибо.

Он мгновенно узнал свою вчерашнюю знакомую – ту, которая кричала, что живет в этом доме. Девушка переминалась с ноги на ногу. Комбат смотрел на нее безмолвно, хитро улыбаясь.

– Вы помните меня?

Наконец он нарушил молчание.

– Ну, что скажешь, Наташа?

– Я не Наташа, а Лиля.

– Хорошо, пусть Лиля. Так что скажешь?

– Борис Иванович, – начала девушка, – вы извините меня.., нас… То есть, не меня, а моих приятелей. Они глупые, молодые. У Кризиса уже есть условный срок. А парень он неплохой, вы вчера могли этого и не заметить… Ой! Что я говорю!

– Ну и что из того? Да проходи в квартиру, что стоишь на пороге? , – Я, знаете, Борис Иванович…

– А откуда ты знаешь мое имя?

– Мне сказала мама и участковый.

– Участковый уже и к тебе приходил?

– Да, еще вчера.

– Ну, и что же ты хочешь мне сказать?

– Я хочу извиниться, Борис Иванович, за своих приятелей. Они не хотели начинать драку.

– Как это не хотели? Выходит, я ее начал, да? Захотел и начал?

– Нет-нет, вы не поняли. Они не хотели, но начали, так бывает, не верите? – и девушка тут же расплакалась навзрыд так, как плачут уже не дети, а взрослые женщины.

Она прижала ладонь к лицу, и ее плечи мелко-мелко задрожали.

– Бывает, да…

– Да успокойся ты в конце концов! Не люблю слез.

Особенно не люблю, когда плачут молодые красивые девчонки. Пройди на кухню, садись.

Не надо разуваться, я уже собирался уходить.

– Я не вовремя?

– Вчера было не вовремя.

– Ой! Все в голове путается.

– Сядь вот здесь и расскажи.

Борис Иванович Рублев обнял за плечи девушку, провел на кухню и усадил на тот стул, на котором еще несколько минут назад сидел сам.

– Я.., знаете… Кризис мне нравится, мы с ним хотим пожениться.

– Так это он тебя прислал?

– Нет, нет, Борис Иванович, он лежит в больнице. Ему больше всех досталось.

– Ага, понятно.., лежит в больнице. Так ты, значит, сама, по своей инициативе?

– Да, сама. Не пишите заявление на моих друзей, а то их посадят в тюрьму. Понимаете, посадят в тюрьму! И Кризиса тоже.

– Понимаю, посадят. И поделом будет. Может, тогда поймут, что взрослым всегда надо уступать дорогу. Ну и кличка же у твоего дружка!

– Борис Иванович, Борис Иванович, – голос девушки дрожал, а когда она отняла руки от лица, он увидел, как по бледным щекам ручьями бегут крупные слезы, такие если и захочешь не увидеть – придется.

– Не плачь, хватит. Значит ты просишь, Лиля, чтобы я не писал заявление? Да я, к твоему сведению, не собираюсь никому жаловаться.

– Не собираетесь? – словно бы не поверив услышанному, Лилия вскинула голову, тряхнула светлыми волосами и уже совсем по-другому посмотрела на этого сильного, уверенного в себе мужчину.

– Конечно, не собираюсь, я не привык жаловаться. Натура не та.

– Ой, как хорошо! Так значит, их не посадят? А участковый говорил…

– Неважно, что говорил участковый.

– Ой, извините, извините, я расплакалась, как ребенок. Извините.

– Ничего страшного. Хочешь чаю?

– Да, хочу. Нет, не хочу, – тут же спохватилась девушка, поняв, что мешает.

Комбат посмотрел на нее чуть свысока, но с каким-то отеческим участием.

– Успокоилась? – комбат налил ей чашку чая, бросил ломтик лимона и поинтересовался. – С сахаром или без? Конфет и шоколада у меня нет, ты уж извини.

– Не надо мне ничего, ни конфет, ни шоколада. Только не пишите заявление.

– Но мы же договорились, я никому никогда не жалуюсь, я не привык.

– Как хорошо, что вы такой!

– Ладно, не надо, я сам прекрасно знаю, какой я. И твои похвалы мне не нужны.

– Ой, вы не знаете, Борис Иванович! Не знаете. Я так вам благодарна!

– Скажи, кто тебя научил пойти ко мне.

– Никто не учил. Я уже взрослая и все понимаю. Я сама, Борис Иванович.

– Ну ладно, сама так сама. В общем, считай, мы обо всем договорились. И я выпью с тобой чаю.

Борис Рублев и Лиля Свиридова сидели в маленькой кухне и пили чай.

– Ты учишься в школе? – спросил Рублев. – Только не ври.

– Да, в десятом классе.

– А почему сейчас не на занятиях?

Девушка замялась.

– Как-то…

– Ну же, почему? – уже строго – так, будто перед ним была не школьница, а молодой боец его бывшего подразделения, спросил Борис Рублев.

– Я пойду в школу завтра. Сегодня я хотела поговорить с вами.

– Могла бы и вечером поговорить, после школы. Ты меня соучастником своих безобразий не делай.

– Я боялась, что не успею. Я всю ночь не спала, плакала…

– Вот еще! – словно не веря услышанному, заулыбался комбат. – А ты, я смотрю, хорошая девчонка. Небось, учишься неплохо?

– Да неплохо, без троек, Борис Иванович.

Но это теперь, раньше хуже училась.

– Без троек – это совсем хорошо. А куда собираешься поступать? – не зная, что еще спросить задал вопрос Борис Рублев.

– Я еще не решила. Хочу стать фотомоделью. Только не подумайте, я знаю, что это работа, а не развлечение и не разврат.

– Кем-кем? – заулыбался комбат, и его улыбка словно обезоружила девушку. Она даже поперхнулась чаем.

– Фотомоделью.

– Ты – фотомоделью?

Девушка кивнула.

– Интересно… В мое время таких профессий не было, – комбат взглянул на часы. – Знаешь, Лиля, передай своим ребятам, что я никуда не буду писать – никаких заявлений. Объясни им, чтобы они запомнили на всю жизнь: старшим всегда надо уступать дорогу, всегда надо снимать шапку, когда входишь в дом, и всегда надо говорить спасибо, когда тебе сделали что-то хорошее.

– Спасибо, – пробормотала Лиля, явно смущаясь. Ее щеки тут же порозовели, а глаза вновь заблестели. Девушка была готова расплакаться.

– Ладно, тебе, успокойся. У меня еще есть дела.

Пойдем.

– Давайте я помою посуду?

– Да ты что! Думаешь, Борис Рублев не может сам помыть посуду?

– Нет, я просто хотела вам помочь.

– Не надо.

Лиля посмотрела на умывальник, полный грязных тарелок, и комбат почувствовал смущение, почувствовал, что и он краснеет.

– Черт побери, – пробормотал Борис Рублев, – действительно, девушка права. Надо убрать, надо вымыть квартиру. А то я уже совсем дошел, наверное, недели две не убирал.

Они вышли на площадку. Лилия вновь принялась благодарить Рублева.

А он махнул рукой:

– Да хватит тебе! Иди лучше учи уроки, а то не станешь ты никакой фотомоделью и придется идти работать водителем троллейбуса или трамвая.

Лиля рассмеялась. Ее смех был веселым и добродушным, как и улыбка.

– Да-да, я пойду. Извините, – и Рублев услышал, как девушка быстро побежала по ступенькам.

«Хорошая, в принципе, девчонка, только водится со всякими шалопаями. Хотя, может быть, я просто чего-то в этой новой жизни не понимаю или, как говорит молодежь, не „догоняю“?»

Комбат вышел на улицу, вдохнул непривычно холодный влажный воздух.

«Теперь куда?» – задал он себе вопрос и, увидев на стоянке несколько такси, заспешил к ним.

– Доброе утро, – открывая дверь, пробурчал Борис Рублев, усаживаясь на переднее сиденье.

– Какое, на хрен, доброе! – пожилой таксист посмотрел на забрызганное дождем стекло.

– Да, не очень доброе, – согласился Рублев, – но от моих слов оно хуже не стало.

– Куда поедем, командир?

– Поедем вначале на Малую Грузинскую.

– Это не близкий путь.

– Да, не близкий.

– Значит, и дорогой.

– Не бойся, я не скажу потом, как приедем, что забыл деньги дома.

Мотор взревел, и машина понеслась, разбрызгивая лужи и изредка сигналя. Комбат откинулся на спинку сиденья, вытянул вперед руки и посмотрел на ссадины на своих суставах.

Тут же смутился, сунул руки в карман, нащупал пачку сигарет и две зажигалки, одна из которых уже не работала. В пачке осталась одна сигарета.

«Странно, – подумал комбат, – и вчера вечером, когда я выходил из такси, у меня оставалась одна сигарета – вот она. А я продолжал курить ночью, курил утром, откуда же взялись для этого сигареты?»

И только сейчас до него дошло, что у него дома, на кухне, лежала пачка, в которой лежало несколько сигарет. Комбат улыбнулся.

– Что, настроение хорошее? – наконец-то чуть дружелюбнее, чем раньше, осведомился у своего пассажира водитель.

– Да ничего, вроде бы, распогодилось, – признался Борис Рублев.

– Я вот и смотрю на вас, сидите, улыбаетесь.

Наверное, в гости едете?

– А как вы догадались?

– Не знаю, – пожал плечами пожилой таксист, – лицо у вас хорошее.

– Хорошее? – словно бы не поверив услышанному, спросил комбат.

– Когда человек улыбается, у него всегда выражение лица лучше, чем на самом деле.

– Это точно, – сказал Рублев. – А вы на Кутузовском сегодня не были?

– Был, видел, – сразу же поняв, о чем хочет спросить пассажир, сказал таксист. – Да, взорвали, такую тачку испортили… Такой «мерседес»!

– Все погибли?

– Вот этого я не знаю.

– А передали, что погибли все.

Водитель повернул ручку настройки, и в салоне раздался треск, разложенный пополам двумя колонками, стоящими сзади. Водитель поймал радио-роке, и в салоне зазвучала музыка.

А возле Белорусского вокзала машина такси свернула и водитель, даже не поворачивая головы, торопливо поинтересовался:

– Куда на Малую Грузинскую?

– Поезжай вперед, я скажу, где остановиться.

– Как прикажете, – водитель прибавил газа, обогнал серый «вольво», затем два «форда».

А Борис Рублев постучал по панели;

– Кажется, где-то здесь.

– Давно не были? Адрес забыли?

– Никогда не был, но теперь точно вспомнил.

Глава 4

О том, что произошло на трассе Санкт-Петербург – Москва ранним утром, в Москве знали уже в два часа дня. Пономарь был вне себя, он орал на своих людей, пытаясь сорвать злость.

Но больше всего проклинал своих питерских друзей.

– Козлы вонючие! Ублюдки! Как же они так? Это же надо, поехали по дороге! Наверняка, стукач у них работает. Откуда же тогда менты поганые могли узнать, что деньги едут из Питера? А может, это они сами подстроили? Хотя нет, этого быть не могло, ведь во время захвата погибли люди Червонца. Гады, мерзавцы, козлы! – хрипел Пономарь.

На этот раз он был неистов. Всякая рассудительность покинула этого страшного бандита, отъявленного головореза, трижды сидевшего за колючей проволокой.

– Телефон! Дайте мне телефон! – кричал Пономарь на одного из своих людей.

Тот услужливо подал трубку, и Пономарь, даже не открывая свою записную книжку, связался с Питером. На другом конце провода трубку подняли сразу.

– Это кто там меня слушает? – закричал Пономарь грозно и зло.

– …

– Ах, не знаешь где он? Быстро найди!

– …

– Кто говорит? Да тебе знать не положено, кто говорит. Найди Червонца, быстро! Хоть из-под земли достань, а то яйца оторву, ублюдок долбаный!

Ровно через две минуты трубку взял Червонец.

– Ах, это ты, Пономарь? Ну, привет, Константин Петрович.

– Да пошел ты!.. – рявкнул в трубку разгневанный Пономарь.

– Ты чего свирепеешь? Чего орешь? – спокойно и хладнокровно спросил Червонец, но его губы предательски дрогнули. По голосу своего дружка, московского главаря, он понял, что произошло нечто непредвиденное и не вписывающееся ни в какие рамки.

– А ты разве не знаешь?

– Нет, не знаю, говори. Деньги, разве, ты не получил? Чего горячишься.

– Какие на хрен деньги! Ты разве не знаешь, что твоих людей постреляли?

– Как?

– Всех постреляли! Специальная бригада московская всех постреляла на дороге!!!

– Как всех? А деньги? – на голове Червонца зашевелились седые волосы, благообразно зачесанные назад. Вернее, волосы оставались на своем месте, но просто Червонцу показалось, что волосы шевелятся, как клубок змей. И противный холодок пробежал по его спине, а ладони мгновенно стали липкими. – Погоди, погоди, Пономарь… Говори конкретнее, что да как, и не ори, спокойнее.

– Да чего мне быть поспокойнее! Мне деньги нужны были уже вчера. Я договорился, тебе поверил.

– Да погоди ты! – закричал в трубку уже вышедший из себя от неприятной новости Червонец. – Ты откуда знаешь обо всем этом? Может, подстава?

– Я-то знаю, у меня везде свои люди. Вот они мне и доложили.

– Так что там произошло? Конкретно расскажи.

– А вот что…

И Пономарь, на этот раз уже спокойно, полностью придя в себя, обстоятельно рассказал обо всем том, что случилось на трассе.

– Суки! Менты поганые! – просипел в трубку Червонец. – Деньги я тебе отдам, ты же меня знаешь.

– Я тебя знаю, слава богу, не один год. А вот что делать с деньгами?

– Отдам, отдам. Ты уж не волнуйся, потерпи немного. Что-нибудь придумаю.

– Сколько немного? – строго, как бухгалтер спрашивает у кассира, бросил в трубку Пономарь.

– Ну, неделю, от силы две.

– Десять дней и не больше.

– Мало.

– И эти дни в счет нашей дружбы.

– Не могу, не успею.

– Еще одно слово, и я не дам даже недели.

– Ладно, договорились. А теперь послушай… – Червонец уже тоже начал приходить в себя, и к нему вернулось самообладание. – Живые остались?

– Да, двое живых. Жив твой бригадир и водила.

– Вот это плохо, – пробормотал в трубку Червонец.

– Я тебя понимаю…

– Что предлагаешь?

– А что я тебе могу предложить…

– С ними надо быстро разобраться. Ведь они то знают, куда эти деньги ехали и откуда ехали тоже знают. Нехорошо это.

– Думаешь, могут сдать? – приторным голосом осведомился Пономарь.

– Я не люблю думать о людях плохо. Но если есть хоть один шанс из тысячи – рисковать не стоит.

– Шанс есть, – согласился Пономарь.

– Помоги, тебе ближе, да и дел у меня появилось с твоим звонком невпроворот.

– Ладно, я ими займусь. Но платить будешь ты.

– Хорошо, – – голос Червонца уже стал твердым, как стальная спица. – В общем, держи меня в курсе. Я в Москву выехать пока не смогу.

– Это понятно.

* * *

Врачи больницы Склифосовского свое дело знали хорошо и к огнестрельным ранам им было не привыкать. Сразу же, как только в операционную был привезен раненый бригадир питерской группировки, они взялись за дело. Операция заняла более трех часов. И если с первой пулей, вошедшей раненому в грудь, возни было немного, то над извлечением второй пришлось поработать. И хирург, оперировавший бандита из Питера, вышел из операционной с прилипшим к спине халатом и дрожащими от напряжения руками.

– Ну, что скажете? – сразу же подошел к нему высокий, широкоплечий мужчина в ладно скроенном, идеально сидящем сером костюме.

– Да что я могу сказать… Жить, скорее всего, будет, правда, может быть.., было бы лучше…

– Нет, он нужен живым.

– Ну, тогда, думаю, дня через два он сможет поговорить с вами.

– А раньше? – глядя в глаза хирургу каким-то немигающим ртутным взглядом, осведомился широкоплечий мужчина.

– Раньше, думаю, нет. Сейчас он в реанимации, сердце работает нормально. А как оно поведет себя дальше – только богу известно. Я сделал все, что мог.

– Спасибо вам, – мужчина подал широкую ладонь и крепко пожал сильную руку хирурга, так крепко, что у того хрустнули суставы пальцев.

Хирург даже покачал головой, глядя на то, как мужчина подошел к двум вооруженным короткими автоматами охранникам, стоящим у палаты реанимации, и, быстро делая рукой короткие взмахи, что-то приказывал.

«Да, охраняют, как депутата Государственной думы. А наверное, бандит бандитом, вся грудь в татуировках. Сильно кого-то достал мой пациент».

Хирург поморщился и устало побрел в комнату отдыха, где он хотел принять душ, выпить чашку крепкого кофе, выкурить сигарету и немного посидеть, расслабиться, отдохнуть. Сегодня новых операций пока не предвиделось, но его дежурство еще не кончилось и надо было пробыть в больнице до двадцати двух.

А мужчина в сером костюме стоял, широко расставив ноги, и продолжал отдавать приказания.

– Значит, вы меня поняли. Никого, кроме врачей, в палату не пускать – никого! И не дай бог приедут какие-нибудь журналисты со своей аппаратурой, камерами и начнут производить съемки. Или припрется какой-нибудь досужий фотограф…

– Мы поняли, товарищ майор.

– Вот и хорошо, если поняли. В общем, пока дежурьте, потом вас сменят, – мужчина по-военному развернулся и зашагал к выходу, где на улице его ждала служебная машина с тремя антеннами.

А сорокатрехлетний хирург Василий Кириллович Савельев в это время стоял уже под душем, поеживаясь от прохладных, упругих струй. Он фыркал, потягивался, притопывал, а затем принялся громко распевать разухабистую песню:

«Эх, выплывали, да расписные Стеньки Разина челны…»

Затем эта песня сменилась песней о бродяге, который тащился с сумой, проклиная свою горькую судьбу.

Наконец Василий Кириллович пришел в себя. Он даже почувствовал, что немного отдохнул.

– Так, теперь кофе, – растершись полотенцем, пробормотал он, глядя на кофеварку, в колбу которой по капле падала черная ароматная жидкость. – Кофе без сахара и рюмочку коньяка. Коньяк у меня еще есть.

Кофе приготовила его ассистентка, двадцатисемилетняя Верочка.

– Ну что, Василий Кириллович, как вы себя чувствуете? – поинтересовалась девушка, улыбнувшись, показывая ровные белые" зубы.

– Классно, классно, Верунчик, – Василий Кириллович подошел к девушке и положил свои сильные руки на ее талию. – Может, потанцуем? – прошептал он, щекоча ей мочку уха.

– Ой, что вы! Не надо, не сейчас. Если бы ночь.., и никого.

– А почему бы и не сейчас? Дверь мы закроем на ключ, и никто даже знать не будет, что мы с тобой здесь.

– Ой, что вы…

– Перестань, Вера! – уже строго сказал Савельев, прижимая девушку к себе.

– Не надо.

– У меня не хватит сейчас сил и уговорить тебя. Значит, уговоры мы отменяем и переходим к…

– Василий…

– Только не говори – Кириллович.

– Василий Кириллович.

– Я тебя предупреждал.

Женщина попыталась отстраниться, выскользнула из объятий хирурга, но это еще больше раззадорило мужчину.

– Ты куда вырываешься? Сейчас затащу под душ, намочу как следует и тогда тебе самой придется раздеваться. А пока одежда просохнет, мы…

– Не надо, не надо, – запротестовала Вера, понимая, что хирург может тут же исполнить свою прихоть и она окажется бессильна, она не сможет противостоять.

– Вы тут пока принимали душ…

– Что произошло? Опять кого-нибудь привезли?

– Да нет, никого, слава богу, не привезли, просто вам звонили.

– Кто звонил?

– Не знаю, – сказала девушка, – но мужчина обещал перезвонить.

– Ах, мужчина… – небрежно махнул рукой Савельев, – с мужчиной я сейчас встречаться не намерен. Если женщина, тогда может быть…

Правда, с женой не хотелось бы сейчас встречаться.

– Она вам и не звонила.

– Хорошо, – сказал хирург, быстро расстегивая крупные пуговицы на накрахмаленном белом халате своей ассистентки.

– Да не надо, не надо, что вы… – заупрямилась девушка, но уже не вырывалась.

– Иди-ка сюда, – потащил ее за руки Савельев к кушетке. – Ну-ну, иди сюда, иди, маленькая… Сейчас мы с тобой поиграем в доктора.

– Не по себе мне. Не надо.

– Да ладно, не надо…

– Может, попозже?

– Нет-нет, сейчас, – сказал мужчина, – сейчас или никогда. И не сопротивляйся, мне не нравится, когда ты дергаешься. Стой спокойно, веди себя смирно.

– У вас голос такой, что ослушаться невозможно.

– Ну и устал же я.

Руки хирурга быстро расстегнули лифчик, и Савельев даже зажмурил глаза, увидев крупную грудь своей ассистентки с темно-коричневыми сосками, уже набрякшими и отвердевшими от предвкушения грядущих удовольствий.

– Так ты хочешь мне сказать, что не желаешь именно сейчас?

– Да, да, да, – пробормотала Вера.

– Что «да»? Желаешь или не желаешь?

– Желаю… Скорее… Скорее, Василий… – и она принялась кусать руки своего шефа.

– Не спеши, не спеши… Не торопись, я еще не готов, – бормотал в ответ хирург.

В дверь кабинета доктора Савельева негромко постучали три раза.

– Тихо, тихо, – прошептал на ухо своей ассистентке доктор Савельев, – нас здесь нет.

Мы куда-то вышли, улетучились.

– Это, наверное, заведующий отделением.

Это он так стучит.

– А мне плевать. Хочу тебя больше всего на свете, а с заведующим я могу поговорить и после.

– Резонно.

– Вечно все испортят…

Доктор Савельев, едва услышав тихие, удаляющиеся шаги, развернул девушку. Вера уперлась руками в скользкий дермантин кушетки и негромко застонала, почувствовав, как Василий Кириллович Савельев быстро и умело, как это может делать медик-профессионал, овладевает ею.

– Ну вот и все, – буквально через несколько минут выдохнул из себя хирург, отстраняясь от вспотевшей и раскрасневшейся Веры. – Одевайся, у нас еще море дел. Океан проблем.

– Еще! Еще хочу!

– Ладно, ладно, перехочешь, дорогуша. Не сейчас. Теперь уже не хочу я.

– Сейчас, сейчас, Василий! – заперечила девушка начисто забыв его отчество.

– Я сказал – не сейчас! Я же не жеребец какой, а мужчина, уставший мужчина. Мне надо отдохнуть, надо собраться с мыслями, надо зайти в палату, глянуть как там наш клиент.

– Да что с ним сделается! Василий, Василий, не одевайся… – и Вера, опустившись на колени, уткнулась лицом в живот доктора Савельева.

– Сил моих нет.

– Мне тоже казалось, что не хочу, но когда попробовала, – и ассистентка коснулась губами первой попавшейся ей части тела своего любовника, – ну вот увидишь, что тебе захочется снова.

Он недовольно поморщился, но понял, что у него еще осталось немного силы, и желание вновь овладевает его плотью. Он запустил пальцы в густые волосы своей ассистентки и привстал на цыпочки.

– Вот так, вот так… – шептал он, покачиваясь в такт движения головы девушки.

– Тебе хорошо?

– Ты не разговаривай, мне не слова твои нужны.

Телефон, стоящий на столе, зазвонил громко, противно и настойчиво.

– Да будь ты неладен!

Всякое желание у доктора Савельева тут же пропало. Оно исчезло так же быстро, как и появилось. Шлепая босыми ногами, он подошел к столику, поднял трубку…

* * *

После дежурства доктор Савельев сразу же поехал домой. И уже дома его ждал приятный сюрприз. Он догадался, что у него гости, так как в зале ярко горел свет. Быстро поставив во дворе машину, Савельев поднялся к себе домой и, едва отворив дверь, услышал знакомый голос.

Это был его старинный приятель-однокурсник Николай Черепанов, в свое время подающий большие надежды хирург.

– Ба, Василий! А мы тебе звонили, звонили…

– Ты звонил?

– Да, я звонил, – сказал Николай Черепанов. – Только я не помню, с кем это я разговаривал.

– С моей ассистенткой, – небрежно бросил доктор Савельев, быстро снимая плащ и пожимая руку своему еще институтскому товарищу.

– Приятный голос у твоей ассистентки. Небось молодая?

– Старых не держу, – прошептал Савельев на ухо своему приятелю.

– А они тебя?

– Они за.., меня держат.

– Ясно, ясно.

Стол был уже накрыт, ведь Николай Черепанов появлялся у своего приятеля не часто, может, раз в два-три года. Жена доктора Савельева уже немного разомлела от выпитого и поглядывала на мужа чуть масляным взглядом.

– Откуда ты взялся? – обратился к другу Василий. – Не предупредил даже.

– Да ты знаешь, я проездом. Был в Германии, а сейчас уезжаю в Италию.

– И чем ты там занимаешься?

– Да как тебе объяснить… В общем, долгий разговор.

Ну, а ты как?

– Как, как… Как обычно. Режу, зашиваю.

Отрезаю, пришиваю. Ну, ты же знаешь, чем занимаются хирурги. Не тебе объяснять.

– Да, знаю, – Николай Черепанов поуютнее уселся в кресле и посмотрел на своего друга. – А вид у тебя не очень.

– Да устал, Коля, как собака! Надоела эта работа, эти бесконечные дежурства, бесконечные операции. Вот сегодня, например, привезли урода с двумя дырками. Два пулевых ранения – одна пуля застряла возле легких, а вторая в черепе.

– И как?

– Да никак пока. Как обычно. Прооперировал, будет жить. Если бы, конечно, меня не было, он бы уже умер.

– Кого ты все-таки оперировал?

– Да черт его знает! – с каким-то непонятным возмущением в голосе сказал Савельев, взял бутылку коньяка и наполнил рюмку. – Хватит про эту работу, надоело! Давай выпьем.

Лучше расскажи, как там, в Европе?

– Ты давно там был?

– Никогда не был и, наверное, уже не буду.

– А в Европе, Василий, все просто прекрасно. Там хорошо, если, конечно, имеешь деньги.

– Но ты-то их имеешь?

– Я имею.

– Николай, Николай, дай ты ему поесть!

Видишь, он весь зеленый, замученный и руки дрожат. Непонятно, как он еще доехал до дома.

Иногда даже не приезжает, спит там. Приезжает к утру, измотанный.

– Не так уж и страшно, как ты расписываешь.

– А вот это плохо, – сказал Черепанов, – ночевать надо дома, в комфортных, приятных условиях. Валентина, а нельзя ли кофе? – обратился Черепанов к жене своего институтского друга.

– Кофе? Пожалуйста, сейчас сварю.

– И покрепче, если можно.

– Да-да, покрепче, сейчас сделаю, – женщина догадалась, что мужчинам надо о чем-то переговорить и быстро удалилась на кухню, откуда послышалось звяканье посуды.

А мужчины выпили еще по рюмке коньяка, и хирург Василий Савельев придирчиво посмотрел на Николая Черепанова.

– У тебя ко мне какое-то дело.

– Да. Ты знаешь, очень важное.

– Говори, – взглянув на дверь, доктор Савельев чуть подался вперед, чтобы услышать то, что сообщит ему Николай Черепанов.

– Знаешь что, Вася, вот ты говоришь, сегодня привезли какого-то мужчину с двумя пулевыми ранениями и ты его из последних сил спас?

– Ну, в общем-то спас, – не без ложной скромности, взглянув в потолок, подтвердил доктор Савельев.

– Знаешь, зря ты это сделал.

– Как это зря?

– Ведь тот, кого положили на стол – самый настоящий бандит. Дважды или трижды сидел в тюрьме, руки у него по локти в крови. В общем, мерзавец еще тот.

– Ну и что? Я же хирург, а не судья, что бы приговоры выносить, и тем более не палач, что бы их приводить в исполнение, как ты понимаешь, и я должен спасать.

– Ну и зря.

– Да нет, не зря, Николай. Не мог же я сам, собственными руками его убить!

– А вот если бы этот бандит помер, отдал богу душу, ты мог бы неплохо подзаработать.

– Как это? Я не понял. Он что, мне за это с того света деньги перешлет?

– Не понял? Я сейчас тебе все объясню, – и Николай Черепанов наполнил рюмки коньяком. – Ко мне обратились сегодня мои знакомые, очень хорошие люди, очень состоятельные.

Им очень хотелось бы, вернее, они бы очень обрадовались, если бы твой пациент отдал свою жалкую душу богу.

Слово «очень», ну очень нравилось Черепанову, и ему казалось, что оно должно запасть в душу Василию.

– Ну ты и скажешь! – недовольно поморщился доктор Савельев.

– Да-да, обрадовались бы и очень хорошо тебя отблагодарили.

– Хорошо – это как?

– А вот как, дорогой, – Николай Черепанов опустил руку во внутренний карман своего коричневого пиджака и извлек оттуда пухлый конверт. – Вот здесь половина – пять тысяч долларов. Если твой пациент завтра или послезавтра отдаст богу душу, ты получишь еще столько же.

– Ты серьезно?

– Его не надо закалывать вилкой, он должен сам умереть, тихо и спокойно.

Василий Савельев смотрел на конверт, лежащий на краю журнального столика, и размышлял.

– Ну, что скажешь? – через минуту спросил Николай Черепанов.

– Так ты говоришь, он бандит?

– Самый настоящий бандит. Мразь полная.

Ты что, наколок не видел?

– А кто тебя попросил, если не секрет?

– Хорошие люди, Вася, очень хорошие люди.

– Такие хорошие и такие скромные, что даже не хотят, что бы я узнал имена своих благодетелей?

– Да, именно такие.

Доктор Савельев как-то странно крякнул, и его цепкие пальцы потянули конверт за кончик.

– Бери, бери, – сказал Черепанов, – не бойся, никто об этом никогда не узнает. Кстати, он еще не успел прийти в себя?

– Да нет, не пришел. Думаю, очухается дня через два или даже позже. Понимаешь, пуля, вошедшая в голову.., если бы еще пару миллиметров и он был бы мертв.

– Да, если бы он был мертв, ты никак не смог бы заработать эти денежки. Платят-то в конечном случае все равно за мастерство.

– Да-да, я понял.

Василий Савельев с детства завидовал удачливым людям, именно завидовал, а не презирал их, и всегда мечтал быть богатым. Но пока это ему не удавалось, хотя хирургом он слыл замечательным, настоящим мастером своего дела, настоящим виртуозом. И сам он уже давным-давно не считал скольких людей спас от неминуемой смерти. Но чтобы вот так, специально убивать своих пациентов – этого он не делал еще никогда. Но, как выяснилось, за убийство платят куда больше, чем за спасение.

Доктор Савельев взял большой хрустальный бокал и вылил себе из бутылки весь коньяк.

– А ты не переживай, Вася, об этом никто не узнает.

Сделай так… Хотя, не мне тебя учить.

– Да, я сделаю. А когда я получу вторую часть?

– Как только, так и сразу. Я сам тебе ее привезу.

– Да, только сам, я никого больше видеть и знать не хочу.

– Обещаю.

– Хорошо, – рука доктора Савельева дрожала, и даже стакан постукивал о зубы.

Жадно – так, как пьют холодную воду во время страшной жажды, – доктор Савельев большими глотками пил коньяк, даже не ощущая его вкуса.

Валентина пришла в зал с подносом, на котором дымились чашечки с густым ароматным кофе. Едва пригубив, Николай Черепанов поднялся и взглянул на часы.

– Уже очень поздно. Извините меня, друзья, но я спешу. Надеюсь, в ближайшие дни к вам заеду. Валентина, за все спасибо, береги мужа, люби его.

– Да я его и так люблю, – сказала женщина, глядя на мгновенно осунувшееся лицо своего супруга. – У тебя все в порядке, Василий?

Вид у тебя какой-то…

– Какой у меня вид? – зло прошептал Савельев.

– Не знаю.., не такой, как всегда.

– Ну, всего доброго, – мужчины пожали друг другу руки.

– До скорой встречи, – Черепанов галантно наклонился и поцеловал пухлую руку Валентины.

– Провожать меня не надо, я сам доберусь.

– А ты что, на машине? – уже почти у самой двери поинтересовался Савельев.

– Конечно, на машине.

– А ты не боишься?

– Чего?

– Выпил все-таки.

– Нет, не боюсь, – небрежно махнул рукой поздний гость, покидая квартиру Василия Савельева.

– Хороший у тебя друг, – сказала Валентина, обращаясь к мужу.

– Сволочь он самая настоящая! Мерзавец!

– Что ты такое говоришь, Василий!

– Я знаю что говорю.

Конверт с долларами лежал в кармане Савельева неподъемным грузом, взять-то взял, а что с ним теперь делать, и представить себе не мог.

– Сволочь, самая настоящая сволочь! Подонок! А ведь раньше был нормальным мужиком.

– Да перестань ты, Василий, наговаривать на своих старых друзей!

– Может, когда-то он и был другом, а теперь – нет.

– Что он тебе такого сказал?

– Ничего хорошего.

– Ты завидуешь ему, что он богат?

Василий неожиданно для жены расхохотался:

– А вот тебе об этом лучше не знать.

* * *

На следующий день доктор Савельев посетил своего пациента, прооперированного накануне. А через три часа перепуганная Вера влетела в его кабинет.

– Василий Кириллович! Василий Кириллович, там такое случилось!

– Где там? Что такое? Погоди…

– Зря мы вчера старались, такая работа насмарку пошла!

– Ты о чем?

– Ваш пациент помер!

– Как помер?

– Только что, у него остановилось сердце!

– Вот-те на… – протяжно произнес доктор Савельев и посмотрел в окно на низкие темные тучи, плывущие над городом. – А я-то думал, он еще поживет. Я так старался. Да и ты тоже.

– Не расстраивайся, – Вера подошла к хирургу и положила руку на плечо.

– Знаешь, Вера, а я и не расстраиваюсь. Мы сделали все, что могли, даже больше, – сказал доктор Савельев, опуская голову и глядя на маленький клочок бумаги, валяющийся у радиатора.

В тот же самый день, только уже поздно вечером, в камере предварительного заключения покончил самоубийством шофер джипа. На допросе он ничего не сказал, но оперативники не теряли надежды, что этот молодой парень, еще ни разу не сидевший в тюрьме, обязательно расколется, заговорит. Откуда у него появилась тонкая стальная проволока, оперативники так и не смогли выяснить.

А еще через день доктор Савельев получил пухлый конверт с пятью тысячами долларов.

Деньги привез не его Друг, а родной брат Николая Черепанова, адвокат, занимающийся частной практикой, прославившийся тем, что выиграл несколько крупных процессов, в которых смог доказать невиновность и непричастность к преступлениям известных воровских авторитетов.

Глава 5

Заведующий отделом ценных бумаг банка «Золотой дукат» Андрей Рублев посмотрел на свои шикарные часы. Стрелки вот-вот должны были вытянуться в вертикальную линию, а это означало, что рабочий день для всех служащих банка, кроме охраны, закончится. Андрей Рублев был, как всегда, в безукоризненно белой рубахе, в роскошном итальянском галстуке, гладко выбрит и аккуратно причесан. Вообще за своей внешностью он следил так, как следит за ней женщина легкого поведения, промышляющая в злачных, но дорогих местах и получающая за свои услуги немалые деньги. Правда, немалые деньги получал за свою относительно честную работу и Андрей Рублев.

Он работал в банке со дня его основания и был хорошо знаком со всем начальством, в число которого входили и многие его однокурсники… Его вполне удовлетворяла и теперешняя должность, но в душе он мечтал перебраться когда-нибудь в кресло повыше, стать хотя бы заместителем управляющего банком. До этого, честно говоря, ему оставалось уже недалеко. За последний год благодаря изворотливости Андрея Рублева и его умению налаживать контакты с богатыми клиентами дела банка пошли очень и очень неплохо. Конечно, он не входил в число самых престижных банков северной Пальмиры, но, тем не менее, деньги проворачивались через «Золотой дукат» немалые.

За последний год банк открыл около двадцати обменных пунктов и десяти филиалов. И филиалы, и обменные пункты находились в самых людных местах Санкт-Петербурга, и дела там шли в гору. И все это было сделано не без участия Андрея Рублева.

В общем заведующий отделом ценных бумаг находился в курсе всех дел банка «Золотой дукат», как явных, так и тайных – скрытых от глаз налоговой инспекции. В число последних входили и операции с наличностью.

– Так, работа кончается, – обращаясь сам к себе пробормотал под нос Андрей Рублев и провел ладонью по щеке, словно бы проверяя, тщательно ли он выбрит, и не отрастали за рабочий день на его лице безобразно-жесткая щетина.

Эта привычка осталась у него еще с тех юношеских времен, когда бритва впервые сняла темный пух с его бледных щек. Сейчас щеки Андрея Рублева бледными не назвал бы и самый отъявленный пессимист. Всего месяц назад он вернулся с дорогого испанского курорта, где отдыхал с чужой женой и ее девятилетней дочерью. Время от времени воспоминания накатывали на него сладкими волнами, и Андрей Рублев, оторвавшись от бумаг, лежавших на его столе, даже поеживался, словно бы в этот момент ветер, дувший с океана, забирался под его белую рубаху и ласкал загорелое тело.

«Хорошо, черт побери, было на пляже, а еще лучше было в постели…» Андрей прикрыл глаза и потянулся. Кожаноe кресло скрипнуло.

«Да, хорошо бы сейчас снова оказаться в Испании, пройтись по берегу океана, посмотреть на людей, беспечных и веселых. Да, мне в ближайшее время отпуск не светит, ведь только месяц как я вернулся. А вот Чесноков, наверняка, куда-нибудь за границу намылился. Кстати, как он там, не заработался?»

Рублев выбрался из-за письменного стола.

Кожаное кресло послушно откатилось в сторону, не произведя ни малейшего шума на толстом ворсистом покрытии. Андрей снял с кресла свой испанский пиджак с блестящими пуговицами в два ряда. Пиджак и галстук смотрелись в тон друг другу и к тому же приобретены были в одном и том же магазине, дорогом и даже, как воображал себе Рублев, роскошном. Но ведь и завотделом банка «Золотой дукат» был человеком не бедным и мог себе позволить кое-какие прихоти и удовольствия. Он надел пиджак, который сел на его плечи так, словно был пошит по индивидуальному заказу лучшим портным, и покинул свой кабинет.

В большом операционном зале уже суетились мелкие служащие, которые никогда не задерживаются после звонка. Гасли экраны компьютеров, включалась сигнализация. Александр Чесноков, один из самых предприимчивых и удачливых сотрудников банка, ранее отвечавший за рекламу и связь со средствами массовой информации, а теперь уже год, как курировавший инкассаторскую службу, уже прохаживался вдоль письменного стола. Он был собран, и его плащ свисал с согнутой в локте руки. Дипломат, защелкнутый на кодовые замки, лежал на столе. На столе же лежал и зонтик. Сам стол выглядел девственно чисто. Ни соринки, ни бумажки, ни справочника, даже перекидной календарь куда-то убран, а трубка сотового телефона спрятана в ящик письменного стола.

Только экран компьютера продолжал светиться и по нему бежали бесконечные колонки цифр.

– Ну что, ты уже готов, Саша? – спросил Андрей Рублев у своего приятеля.

– В общем-то готов. Вот только кое-что хочу глянуть, да эта чертова машина пока доберется до нужного файла, так с ума можно сойти.

– А что ты хочешь посмотреть?

– Хочу уточнить цену на билеты.

– Похвальное занятие.

– Да-а, – многозначительно улыбнулся Чесноков, показывая крепкие белые зубы, изготовленные за границей у классного стоматолога.

– Ты их еще не брал, хоть и летишь завтра?

– Конечно, билеты я уже взял, они в кармане.

– Так билеты или билет?

– Не придирайся к словам, билеты туда и назад.

– А я-то уже подумал, что ты не один.

– Конечно не один.

Рублев оглянулся. Рядом никого не было.

– Так с кем же ты, Сашка, отдыхать собираешься? Если надо, могу подсказать.

– А тебе дело? Не с твоей подержанной любовницей, не беспокойся.

– Откуда знаешь?

– Узок их круг, тех, кто отдыхает на дорогих курортах, и очень далеки они от народа – рассказали.

– А мог бы и с ней поехать, я бы тебе еще и ее дочку доверил. Пусть бы за твой счет отдохнули.

– А ты в это время развлекался бы с другой, старый бабник, да?

– Ладно, ладно, – Рублев напустил на себя важный вид, словно бы бабником он не был. – Бабник-то я, может, и бабник, но никак уж не старый.

– Для сорокалетней потаскушки ты, конечно же, молодой, но для девочки восемнадцати лет…

– Да старый, старый, – рассмеялся Андрей.

– Кстати, сколько тебе?

– Мне на пять лет больше, чем моему старшему брату, – сложно пошутил Рублев.

Чесноков шутки не понял:

– Вот уж не думал. Кстати, как твой брат?

– Не знаю. Не видел его, наверное, целый год и не звонил он мне в последнее время.

– Ясно. Значит, скоро жди его в гости.

Опять будет страшная пьянка.

– А что, можно подумать, тебе тогда не понравилось пить вместе с нами?

– Понравилось. Но я назавтра столько алкозельцера сожрал, что у меня, наверное, вся печень развалилась.

– Но на работу-то мы с тобой все равно вовремя приходили?

– А куда денешься? А толку-то? В те дни с таким же успехом моя восковая фигура могла сидеть в кресле и тупо смотреть на векселя и акции.

– А Борис как огурчик назавтра поднялся, гантели мои старые вытащил и – вперед.

– Надеюсь, я успею улететь до его появления. Уж очень странно он пьет.

– Да, пьет он что надо, мужик крепкий. Не нам с тобой ровня. Кстати, а что ты думаешь насчет отходной? – подмигнул Чеснокову Андрей Рублев. – Лететь-то тебе завтра и самое главное, не с утра?

– Это точно. Самолет в шестнадцать тридцать.

– А чья компания?

– Ты же знаешь, на наших я не летаю.

– Так на каком ты теперь летишь – на финском или на немецком?

– На этот раз на швейцарском.

– В Цюрихе, что ли, посадка будет?

– Да, целую ночь в Цюрихе.

– Классно!

– Чего же хорошего?

– По Цюриху погуляешь…

– Да в гробу я его видел! Бабы повсюду одинаковые, особенно, если их раздеть.

– А вот не скажи… Ладно, пошли. Вон твои цифры горят, – Чесноков ткнул пальцем в мерцающий экран компьютера.

– Точно, они, – подойдя чуть ближе, принялся всматриваться в экран Александр Чесноков. – Я так и знал! – он потер ладонь о ладонь.

– Что ты так и знал?

– Пятьдесят баксов выиграл, вот что я узнал!

– Так пойдем пропьем их. Ты же, небось, получил денежки на отпуск?

– Получил конверт, как положено, и даже не один конверт получил.

– А ты смотрел сколько там внутри?

– Да не было времени, дома посмотрю. Но конверт толстый.

– Опять, наверное, двадцатками выдали?

– Не знаю, не знаю, не проверял. Бросил в дипломат, пусть себе там и лежат.

– Так идем или нет?

– Идем, – решился Чесноков.

– Не нравится мне твой блеск в глазах.

Чесноков еще раз оглядел свой стол, затем смахнул с уголка невидимую пыль, погасил компьютер.

– Ну, наконец-то три недели всех вас не увижу.

И мужчины покинули банк, у двери которого уже суетились несколько человек охраны в пятнистой камуфляжной форме с маленькими рациями в нагрудных карманах.

– Привет, ребята!

– Добрый вечер, – чувствуя дистанцию между собой и двумя банкирами, ответил бригадир охраны.

– Проще надо быть, Паша, проще.

Сотрудники покидали банк. Повсюду гас свет и становилось тихо.

На улице, как и водится в середине октября, тем более, в Санкт-Петербурге, шел надоедливый мелкий холодный дождь, который, как казалось, никогда не начинался и никогда не кончится – шел и будет идти вечно – от Сотворения мира до Страшного Суда.

– Такая погода здесь будет стоять до самого снега, – мрачно сказал Рублев, щелкая зонтиком.

– Именно что здесь, но не на Средиземном море.

– Сволочь ты, в доме повешенного не говорят о веревке или я не прав.

– Ты свое отгулял.

Над Андреем тут же раскрылся черный купол, по которому зашуршали водяные капли.

Щелкнул своим зонтиком и Александр Чесноков.

– Ну, куда пойдем?

– Пока не знаю, – признался Чесноков. – Куда ты хочешь?

– Куда ты пригласишь, тебе же платить.

– Тогда пойдем, где будет подешевле.

– Опять в итальянский ресторан? Спагетти жрать я уже не могу!

– А чего хочешь?

– Я бы выпил немного, скромно и со вкусом посидел, да и все. Завтра у меня тяжелый день.

Приедет управляющий одного из филиалов, а там у них куча проблем, особенно с векселями.

Придется разбираться, поэтому надо, чтобы голова на утро была свежей.

– Да хватит тебе о работе! Я на все дела уже болт забил. По мне так можете разориться, прогореть, пусть вас всех арестуют, а управляющий вместе с бабками дернет куда-нибудь подальше да поглубже. А я обо всем узнаю из заграничных газет.

– Ну ты даешь, Саша! Типун тебе на язык!

Если не будет банка, то что нам с тобой делать?

– Сядем на панели возле Исакия и станем, жалостно подвывая, просить милостыню.

– Тоже дело – бизнес.

– Тебе, может, и дадут, а вот мне…

– Да, выглядишь ты, Саша, шикарно. Придется тебе пару дней в мусорном контейнере переночевать, тогда и тебе давать начнут. Пооботрешься, костюмчик засалится, золотые пуговицы потускнеют, часы кто-нибудь отберет. И будешь ты грязным, небритым и вонючим. Только пару зубов тебе еще выбить…

– Мои зубы не трогай, я за них целое состояние отдал, машину можно было купить.

– Подержанную, – подколол приятеля Андрей Рублев.

– Подержанную или нет, а ездить можно.

– Вот и зубы у тебя такие же, как и машина, которую за них можно было купить.

– Что, тебе не нравятся мои зубы? – улыбка исчезла с лица Чеснокова, словно бы по нему провели грязной половой тряпкой.

– Да ладно, я пошутил, – заулыбался Андрей, – зубы у тебя что надо. Но мне бы больше понравилось и вообще было бы стильно, если бы они у тебя были золотые, как пуговицы на пиджаке и оправа на твоих очках. То есть, ты стал бы сразу стильным парнем, цельной личностью…

– Да пошел ты, Андрей, с тобой вообще невозможно ни о чем разговаривать! Ты вечно все опошлишь, как тот поручик Ржевский.

– Кстати, я догадываюсь, почему ты не вставил золотые зубы.

– Ну и почему? – немного набычился Чесноков, переступая лужу и боясь запачкать свои добротные английские ботинки.

– А потому, что ежели ты летел бы куда-нибудь, тебя сразу же задержали бы и заставили вписывать в декларацию, килограмм золота.

– Какого золота?

– Ты тупой! Стоматологического золота.

На этот раз шутка приятеля Чеснокову понравилась, и он широко, по-американски, улыбнулся, сверкая белыми керамическими зубами.

– Я же не дурак.

Так приятели и двигались, обходя лужи, задерживаясь перед светофорами. Они не спешили, и расставаться им не хотелось. Они знали, что впереди долгая разлука. Аж на целых три недели Чесноков не услышит подколок Рублева, а Рублеву будет не над кем поиздеваться и не с кем делиться впечатлениями.

– Андрюша!

– Да?

– Просьба у меня есть к тебе.

– Хоть две, – безмятежно отвечал Рублев.

– Для своей жены я вчера улетел, вернее, сегодня.

– Не понял…

– А и не надо, будет спрашивать, скажешь, что меня сегодня уже не было.

– Если надо, скажу, что я тебя вообще не знаю. А вместо тебя у нас работает сварливая бабища.

– Смотри, не перебери, она у меня женщина очень подозрительная.

– С чего бы это?

Впереди них шла девушка с полосатым, как шлагбаум, зонтиком, огромным и ярким среди петербургской сумеречной серости.

– Послушай, как бы ты ее трахал? – толкнув приятеля в плечо, спросил Чесноков.

– Эту?

– Ее.

Рублев задумался, даже приостановился и принялся смотреть на туго обтянутый зад стройной девушки в короткой кожанке.

– Знаешь как?..

– Долго?

– Я никогда женщин не балую.

– В каком смысле?

– Пусть сама беспокоится о том, успеет она кончить или нет, я о своем приятеле куда больше забочусь.

– Обо мне что ли? – Рублев смотрел на Чеснокова невинными глазами.

– Ты мне друг, но в табеле о рангах занимаешь только вторую строчку, первую – тот дружок, который у меня в штанах.

– А давай у нее спросим, как бы ей хотелось? – не унимался Андрей.

– Как бы ей ни захотелось, я так и трахнул бы ее, – честно отвечал Александр.

– Не сомневаюсь, я бы сделал то же самое.

– Эй, девушка, девушка… – тут же закричал Чесноков своим приятным басом, который, как он полагал, действует на девушек и женщин магнетически.

Но когда девушка обернулась, Александр скучающе смотрел на носки своих ботинок, и она встретилась с немного удивленным взглядом Андрея, а его приоткрытый рот навел девушку на мысль, что обратился к ней именно он.

Девушка стояла, стояли и Рублев с Чесноковым, Между мужчинами и ней пролегало каких-то восемь шагов.

– Вы не скажете как пройти в аптеку? – спросил Андрей и немного хитро улыбнулся. – Моему приятелю плохо, очень плохо.

– А что с ним? – настороженно осведомилась девушка, еще не поняв, какую игру с ней затеяли солидные мужчины.

– Да у него понос. Видите, боится с места двинуться. В напряжении весь…

– Вот уж да!

– Не вру!

Девушка громко захохотала, отчего ее лицо стало более розовым и чуть более миловидным.

– Подскажите, спасите его.

– Аптека? Не знаю. А вот платный туалет за углом, могу проводить, но только до двери с буквой "М".

– Да, да, спасибо.

– Не слушайте его, он просто идиот, которого по недоразумению оставили гулять на свободе.

– Оба вы немного того…

– Нет, только он, – Чесноков собрался праздновать победу.

– Знаете, мой приятель хотел просто с вами познакомиться.

– В честь чего?

– Ему понравился ваш зад.

– Придурки! – сказала девушка, резко развернулась и почти побежала.

– Как она тебя! – заулыбался Александр Чесноков, толкая в плечо Андрея.

– Это она тебя, а не меня. Это ты для нее законченный придурок.

– Кое в чем ты прав, зад у нее определенно ничего, а вот перед ни к черту.

– Да, перед подкачал.

– Тогда грубый оральный секс отпадает и остается утонченный анальный, – лицо Андрея Рублева приняло предельно мечтательное выражение.

– Я все больше по старинке.

– Я думаю, ты натрахаешься по старинке в своей Африке, смотри только, СПИД не привези, а то весь банк перезаразишь, всех наших девочек.

– Так ты же к их услугам не прибегаешь, чего тебе бояться?

– Я не прибегаю, но могут же они потом от злости в чашку мне плюнуть.

– Это точно, тебя наши девицы не очень жалуют.

– Они женатых не очень-то жалуют. Но за тобой, как мухи за дерьмом, бегают.

– Мухи не бегают, а летают.

– А они уже все такие подержанные, словно им крылышки оборвали, вот они и бегают.

– Ладно, не наговаривай.

Мужчины, перешучиваясь и подкалывая друг друга, двигались по людной улице.

Наконец они свернули в переулок. Но им и в голову не пришло оглянуться. Хотя навряд ли, даже оглянувшись, занятые своими мыслями, смогли бы они рассмотреть в постоянно движущейся, снующей массе людей одного единственного мужчину, который никуда не спешил, а шел с такой же скоростью, под таким же черным зонтиком, как у Андрея Рублева, точно вслед за ними, не перегоняя и не отставая. Когда Рублев с Чесноковым приостанавливались, приостанавливался и мужчина, принимался рассматривать рукоять своего зонтика или циферблат часов, абсолютно не интересуясь, какое время показывают стрелки.

– Ну вот и наш любимый бар, – облегченно вздохнул Андрей Рублев, – думаю, что на большую сумму я тебя не разорю, не смотри на меня так испуганно.

– Вначале всегда думаешь так, а вот потом…

– Что потом?

– А потом уже не думаешь.

– Так не бывает, всегда какие-то мысли в голове крутятся.

– Потом не думаешь, а вспоминаешь.

– С утра?

– С утра…

– Это точно.

Мужчины, несмотря на мрачную перспективу, все-таки вошли в бар. Услужливый швейцар тут же принял их зонтики и плащи, за что и получил мелкие чаевые.

– Ну что, пойдем к стойке или сядем за столик?

– Давай сядем за столик.

Рублев и Чесноков в этом баре были довольно частыми посетителями, и их здесь знали в лицо. Ведь банк «Золотой дукат» находился всего лишь в десяти минутах ходьбы. И бармен, и официантки не без пользы для себя запоминали всех постоянных посетителей. Они не знали, кто они и откуда приходят, но приветствовали их радушно, так, как может приветствовать вернувшегося из командировки мужа изменившая ему с соседом жена.

Андрей уселся за столик и откинулся на мягкую спинку дивана. Чесноков устраивался подольше, старательно и незаметно для окружающих вытирая о ковер грязные подошвы своих дорогих башмаков.

– Ой, смотри, Андрюша, – Александр Чесноков кивнул в сторону стойки, где спиной к ним сидела уже знакомая им девушка.

– Мокрая, как дворовая кошка.

– А ты сухой?

– Ты предлагаешь посушиться?

– Лучший способ для этого – снять одежду и развесить ее.

– А как же понос?

Сложенный зонтик свисал с руки девушки, и с разноцветной материи стекали по блестящему наконечнику и падали на ковер прозрачные капли дождевой воды. Прямо у стойки темнело на ковре пятно.

– Я ее раньше здесь никогда не видел.

– И я не видел, – сказал Чесноков.

– Если бы она была постоянной посетительницей, зонтик оставила бы в гардеробе.

– Наверное, так заскочила, ненадолго, если устроилась за стойкой.

– Может, тормознем?

– Ты же говорил, что оральным сексом с ней заниматься не стоит, а вдвоем сзади не пристроиться. Это только возле унитаза двое мужиков могут делать одно дело.

– Да пошел ты! – Андрей Рублев громко захохотал, да так громко, как мог себе позволить лишь постоянный посетитель бара.

Девушка оказалась единственной, кто не повернул голову на его смех.

– Нервы у нее крепкие.

– У меня тоже.

Бармен посмотрел на мужчин и помахал рукой, как добрым старым знакомым.

– Что будем пить? – Чесноков облокотился на стол и заглянул в голубые глаза Рублева.

– В такую шальную погоду лучше начинать с крепкого и кончать им же…

– Вот с крепкого и начнем. Кто будет заказывать? – спросил Чесноков.

– Как обычно.

– Я угощаю, ты заказываешь.

– Хорошо, уж я-то постараюсь тебя разорить. И не на полтинник.

– Ты уж сильно не разгоняйся, а то мне деньги еще пригодятся.

– Помнишь анекдот? – когда уже прошло минут пять и на столе стояла колба с коньяком, лежали в стеклянной тарелке горячие бутерброды, – поинтересовался Андрей Рублев у своего приятеля.

Тот разлил коньяк по рюмкам.

– А почему ты не захотел, чтобы его подогрели?

– К черту! Я во все это не верю. Лучше подогрею его внутри. А он меня – как в любви.

– Так что ты хотел рассказать, Андрюша?

– Помнишь, мой брат, Борис, рассказывал анекдот?

– Про прапорщика, что ли?

– Да нет, не про прапорщика и не армейский, а про мужика алкоголика.

– Нет, вроде бы не помню. Может быть, я сам уже был пьяный?

– Да, по-моему, ты уже был тогда готов.

Так вот, слушай. Заходит мужик в ресторан и говорит: «Мне десять рюмок водки и все по пятьдесят». Ему приносят водку, прямо на глазах расставляют в рядок десять рюмок, наливают. Мужик берет вторую и начинает пить. И так пьет до девятой. Все в ресторане оставляют свою жратву, баб и с удивлением смотрят на этого странного мужика. Затем один не выдерживает и спрашивает: «Слышь, мужик, а что это ты так странно пьешь, оставляешь первую и последнюю?» Мужик крякает, заедает огурцом и объясняет: "Первая, ребята, мне всегда плохо идет, а последняя всегда оказывается лишней.

Вот поэтому я всегда оставляю первую и десятую". Сказав это, мужик падает под стол, совсем как ты в тот раз.

– Ты предлагаешь первую не пить?

– Давай будем их считать вторыми.

– Давай.

Мужчины выпили коньяк. А после четвертой они уже совсем развеселились, согрелись и принялись осматриваться по сторонам в поисках девиц соответственного поведения, с которыми можно, истратив всего лишь по полтиннику баксов, неплохо отдохнуть. Но, кроме девушки в кожанке с мокрым зонтиком, свободных девиц в баре не оказалось. Правда, она не выглядела проституткой, но тем интересней становилась задача совратить ее.

– Иди, пригласи, – шепотом сказал Рублев своему приятелю.

– А вот пойду и приглашу.

– Смотри, не перепутай последовательность – сперва поздоровайся, а уж потом за задницу ущипни.

– Я щиплю их только за грудь.

– А они тебя за что?

– Тссс… – Чесноков приложил палец к немного пухлым губам, – они щиплют меня за то, что я умею их любить как никто другой.

– Я ожидал другого ответа.

– Какого?

– Двусмысленного – за то, чем я их умею любить, как никто другой.

– И за это тоже, – Александр приподнял маленькую рюмку и осторожно, словно боялся ее ненароком проглотить, опрокинул в широко раскрытый рот. – Ты не смотри на меня так, я коньяк пить умею, но иногда так хочется нарушить приличия…

Глава 6

Мужчина в сером плаще, который провожал Рублева и Чеснокова от самого банка до бара, уже десять минут куда-то пытался безуспешно дозвониться из телефона-автомата. Он чертыхался, нервно поглядывал на зашторенное окно бара, за которым все-таки можно было разглядеть силуэты надолго устроившихся за столиком двух мужчин.

Наконец-то он дозвонился, коротко переговорил, прикрывая микрофон ладонью – то ли от дождя, то ли от чужих ушей и, облегченно вздохнув, закурил уже третью по счету сигарету. Затем он перешел на другую сторону улицы, потоптался минут пять под козырьком и, взглянув на циферблат своих часов, вошел в бар, где не раздеваясь, бросил швейцару короткую фразу:

– Я ненадолго.

– Как желаете.

Мужчина подошел к стойке, указательным пальцем, украшенным золотой печаткой, поманил к себе бармена и заказал:

– Сто пятьдесят «Абсолюта» и безо льда.

– Бутерброд?

– Хммм… – нечленораздельно промычал пришелец с улицы, словно хотел этим выказать свое изумление – неужели он похож на человека, который закусывает после одной рюмки водки.

Бармен ловко снял пробку с матовой бутылки, показал ее мужчине в сером плаще, дескать, этот или не этот. Мужчина кивнул в знак согласия:

– «Абсолют» он и есть «Абсолют».

Бармен высоко поднял бутылку и водка тонкой струйкой полилась в тонкостенный стакан, который тут же запотел. Девица в кожанке с любопытством посмотрела на мужчину. Но тот взглянул на нее так неприветливо, что улыбка тут же исчезла с ее лица.

– Придурок, – прошептала девушка.

А из-за столика уже выбирался с маслянистой улыбкой на пухлых губах Александр Чесноков. Его пиджак был расстегнут, а дорогой галстук чуть расслаблен. Глаза блестели сильнее, чем золотые пуговицы, улыбка на лице Александра получилась широкой и добродушной.

Она обещала райские удовольствия своему владельцу всего лишь за пятьдесят баксов. Это была та сумма, которую Чесноков мог потратить на такое дело без особого сожаления.

– Девушка, мы вам, наверное, нагрубили… – устраиваясь на высокий табурет, по-птичьи поджимая ноги, проворковал Чесноков, плечом касаясь девушки.

– Как ваш понос? – довольно громко поинтересовалась та.

– А вы знаете, прошел! Как увидел вас в этом баре, сразу и прошел.

– Это хорошо, – девушка улыбнулась. Ей явно льстило внимание такого солидного, респектабельного мужчины, тем более, не безнадежно старого, как казалось ей в ее двадцать лет.

Она уже полчаса растягивала как могла сто граммов вишневого ликера, самого дешевого в этом баре, пытаясь им согреться.

– Хотите, я познакомлю вас со своим другом? – начал разыгрывать беспроигрышный вариант Александр, мол, не о себе пекусь, а о друге.

– У него тоже понос и он хочет от него избавиться? Пусть смотрит на меня, если мой вид способен скрепить желудок.

– А у вас все в порядке с юмором, – похвалил девушку Чесноков. – Пойдемте за наш столик.

– У меня все в порядке.

– Но с юмором особенно. Обычно молодые избегают не только шутить на такие темы, но и вида не показывают, будто когда-либо в жизни им приходилось ходить в туалет. Один мой приятель заработал себе воспаление мочевого пузыря, поскольку боялся сказать девушке, с которой проходил всю ночь под звездами, что хочет «пи-пи». Так, пойдем за наш столик, вам одиноко сегодня, нам одиноко…

Та пожала плечами так, словно бы у нее по спине ползали муравьи.

– А о чем мы будем разговаривать? О дождливой погоде иди о вашем поносе?

– С этого можно начать.

– Лишь бы этим не кончилось, – захохотала девушка на удивление звонко и бесшабашно.

Бармен подмигнул Чеснокову, дескать, я ее, приятель, вижу насквозь, и у тебя все получится, а полтинника как раз хватит на угощение и мотор.

Чесноков в ответ улыбнулся бармену:

– Что она предпочитает?

– Могу ошибиться, но она здесь третий раз и все время пьет вишневый ликер.

– Тогда за наш столик целую бутылку ее любимого вишневого ликера.

Бармен подал граненую бутылку, предварительно протерев ее салфеткой.

– И кофе для всех.

– Только мне без сахара, – вставила девушка, потому что у нее и так начиналась изжога от неимоверно сладкого тягучего ликера.

– Пойдемте, пойдемте. Кстати, как вас зовут? Я Александр, а мой друг – Рублев.

– Надеюсь, не Андрей?

– Андрей. А как вы догадались?

– Ну, если Рублев, то, наверняка, Андрей.

Если Ульянов, обязательно Владимир, а если Гагарин, то уж, непременно, Юрий.

– А-а, – на всякий случай заулыбался Чесноков. – А вас как зовут?

– Меня? – девушка вновь передернула плечами. – Меня зовут Наташа.

– Значит, Ростова.

– А вот и нет.

– Тогда Безухова и вы замужем за Пьером.

– У вас какие-то вторичные шутки. Хотя вы, наверное, достаточно выпили.

К столику Чесноков уже вернулся с Наташей, которую держал под руку, как бы боясь, что Рублев перехватит ее. Когда он усадил девушку за стол, нога Андрея Рублева тут же коснулась ее лодыжки, а левое веко у него нервно дернулось, подмигивая. Наташа ногу не убрала, но подмигивать в ответ не стала, она еще не решила, кому из этих двоих отдаст предпочтение – тому, кто больше потратит на нее или тому, кто больше понравится.

Мужчина в сером плаще поставил пустой стакан на стойку. Больше заказывать он ничего не стал, лишь нервно принялся вертеть в толстых грубых пальцах с коротко подстриженными ногтями пачку сигарет, время от времени бросая через плечо равнодушные взгляды на посетителей бара, устроившихся за столиками.

Сам же он предпочитал оставаться в тени у самого края стойки.

– Все в порядке? – поинтересовался у него бармен. – Хотите еще? Или бутерброд?

– Не сейчас.

– Я всегда рядом.

Бармен на время потерял к этому посетителю всякий интерес, поняв, что тот больше ничего заказывать не станет, но и не уйдет в ближайшее время.

Громко играла музыка, которую пытались перекричать Чесноков с Рублевым, отвешивая Наташе комплимент за комплиментом. Та пьянела на глазах. Она уже не пила свой ликер, мужчины уговорили ее перейти на коньяк. Тем более, что на столике появилась вторая колба, а первая, опустевшая, как перегоревшая лампочка, была унесена. Бар за последний час, благодаря дождливой погоде, наполнился людьми, и бармен еле успевал наполнять рюмки, стаканы, чашки, засовывать в микроволновую печь тарелки с бутербродами и все это пахнущее, пузырящееся, булькающее богатство раздавать жаждущим выпить и закусить посетителям.

Мужчина в сером плаще, так и сидел, привалясь плечом к стене и облокотясь на стойку.

Он нервно курил, держа сигарету спрятанной в кулак – так, словно в баре лил дождь, а он берег огонь от капель. Работали кондиционеры, вдувая чистый, чуть прохладный воздух в накуренное помещение. Музыка гремела все громче и громче, а на двух больших экранах телевизоров, на одном – откровенно беззвучно, как рыба, раскрывал рот диктор, а на другом – выгибалась Мадонна, совершенно не попадая в такт звучащей мелодии. И не мудрено – пел Майкл Джексон. В общем все было здесь, как всегда.

– А вы как трахаться предпочитаете? – прямо в ухо кричал Наталье Чесноков.

– Шарахаться?

– Трахаться! – А! Я и не думала, что вы так откровенны.

– И Андрей тоже.

Та в ответ хохотала:

– Что он имеет в виду, Андрей?

– Что имеет, то и введет.

– А что вы имеете?

Рублев извлек из кармана дорогую записную книжку-портмоне:

– Я обязательно должен записать твой телефон.

– А я его не даю каждому встречному, нам надо хотя бы пуд соли прежде съесть.

– Так ты не даешь каждому встречному? – Андрей изобразил на лице грусть, – а я так надеялся! – после чего он положил книжку на диван между собой и Наташей, круглый диван позволил теперь им рассесться немного в другом порядке – Рублев неуклонно подбирался к девушке поближе.

Наталья даже не смущалась. Она хохотала еще громче. А под столом ее округлые колени уже хватал влажной ладонью и гладил по скользкому чулку Андрей Рублев. Время от временем руки Александра Чеснокова тоже исчезали под столом, но дальше середины бедра он редко добирался, правда, иногда морщился, когда его пальцы переплетались с пальцами Рублева. Тогда все трое начинали хохотать и пить коньяк, вытаскивая руки из-под стола, правда, на время.

Народа на улице стало меньше, ибо дождь продолжал лить. Прямо у входа, чуть заехав колесами на тротуар, остановились два джипа с затемненными стеклами. Из джипов выскочили мужчины в камуфляже. Их лица закрывали маски, у двоих в руках оказались короткие автоматы, остальные были вооружены дубинками.

Дверь бара резко распахнулась, впуская непрошенных гостей.

Швейцар посчитал за лучшее спрятаться в глубине коридора, а лицо бармена вытянулось, когда он увидел вооруженных омоновцев, и его рука инстинктивно захлопнула ящик кассового аппарата, вдвинув его до отказа.

– Всем оставаться на местах! – раздался громкий приказ. – Плановая проверка документов. Всем сидеть, руки за голову!

Послышались возмущенные крики. Но люди в камуфляже уже рассыпались по небольшому залу, а двое с автоматами остались стоять у стойки.

Рублев оторвал руки от колен Наташи и нехотя положил их на стол. Тоже самое сделал и Чесноков. Проверка документов шла быстро.

Один из омоновцев приостановился на время рядом с мужчиной в сером плаще. Тот подал ему документы и вроде бы что-то извиняющимся голосом пробормотал. Сразу же от него, швырнув документы на стойку, человек в камуфляже с коротким автоматом направился к столику, за которым сидели, положив руки на столешницу, Рублев, Чесноков и Наташа.

– Пошла вон отсюда! – сказал омоновец, сильно схватив девушку за плечо и буквально выдернув ее из-за столика.

– Какого черта вы распускаете руки!

– Заткнись, шкура, иначе заберем!

– За что?

– – За проституцию. Ваши документы.

Чесноков хотел было сунуть руку в нагрудный карман пиджака, туда, где лежали его документы, но омоновец сильно толкнул его в грудь.

– Не двигайся! – и кивнул второму. – По-моему, это они. Пошли с нами, руки за голову!

Чесноков и Рублев, несмотря на то, что были изрядно выпивши, стали возмущаться.

– Что это такое?

– Да ты знаешь, кто мы?

Омоновец выслушал, затем положил руку на плечо Андрею Рублеву. Тот поморщился, но все-таки решил сбросить ее. Затем посмотрел на Александра Чеснокова, как тот поведет себя в этой ситуации? Все-таки Андрею не хотелось брать всю ответственность на себя.

Александр некоторое время раздумывал. Его пока еще никто не подгонял, хотя омоновец и смотрел на него через узкую прорезь черной маски настойчиво и достаточно недружелюбно.

Этот взгляд не понравился Александру Чеснокову, даже немного испугал, он почувствовал, как по его спине бегут мурашки.

Единственная, кто оставалась в этой ситуации спокойной, так это Наташа. Она уже успела получить в свой адрес малоприятные выражения от омоновцев и понимала, к ней теперь никто никаких претензий не имеет. Если вести себя тихо, то никто и не тронет. Стоило ей отойти в сторону, и про нее, словно, забыли.

Рука омоновца все еще продолжала лежать на плече Андрея Рублева. Гримаса неудовольствия искажала его лицо. Наконец, он брезгливо, двумя пальцами взял омоновца за запястье и попытался сбросить его кисть со своего шикарного пиджака. Но не тут-то было. Даже невооруженным взглядом можно было заметить, что омоновец намного сильнее банкира.

– Ну что ж, пройдем, так пройдем, – нехотя пробормотал Андрей, медленно поднимаясь с насиженного теплого места.

Александр Чесноков, немного поколебавшись и смерив взглядом человека в маске, тоже выбрался из-за стола. В самый последний момент Рублев сообразил, что забыл на диване свое портмоне. Честно говоря, назвать это замысловатое приспособление просто портмоне было бы несправедливо. Его как-то подарила Рублеву одна подруга, с которой он потом вскоре расстался. Александр Чесноков, издеваясь над своим другом, иногда называл эту записную книжку, соединенную с кошельком и с вместилищем для блокнота «баксовым педерастником».

Не глядя, Андрей Рублев перегнулся через спинку подхватил с сиденья и бросил тяжелую кожаную обложку в карман и двинулся вперед к распахнутой двери, возле которой сидел человек в сером плаще. Его происходящее после проверки документов, казалось, и не касается.

Наташа в растерянности смотрела вслед двум удаляющимся мужчинам. Она-то рассчитывала поживиться за их счет, но, как видно, не судьба, решила девушка. На столе еще оставалась выпивка, недоеденные бутерброды и плитка шоколада.

Судя по всему, больше никто из посетителей омоновцев не интересовал. Все, кроме двух банкиров, остались на своих местах. Вот это-то и уязвило Андрея Рублева. Он остановился возле самой двери и немного пьяным взглядом обвел бар.

– Мы что, начальник, так на чеченцев похожи? – вполне дружелюбно бросил он и кивнул на кавказцев, оккупировавших угловой столик. – У них ты даже документы не проверил.

– Хватит болтать, – глухо из-под маски ответил ему человек в камуфляже. – Поедем и разберемся, я сегодня не чеченцев ловлю.

– А зря…

– Пошел!

Рублев пожал плечами. Ему не очень-то улыбалось попасть в какую-нибудь передрягу, но он оставался уверен в себе. Никаких крупных грехов за ним не числилось, тем более, таких, которыми занимался ОМОН. Вот если бы его потрясла ненавистная налоговая инспекция, тогда – дело другое.

А вот в Александре Чеснокове внезапно проснулось чувство собственного достоинства как раз в тот момент, когда человек в камуфляже толкнул его в спину, чтобы он быстрее выходил из бара.

– Руки-то не очень распускай! – цыкнул он на него. – Небось, приехал из деревни в мой город и теперь думаешь, что тебе все можно?

– Уж не ты ли меня, мудак, учить решил? – зло проговорил человек в военной форме и чуть ли не в нос ткнул Александру нашивку на рукаве.

– Я тебя уставу МВД научу! Ты сперва ко мне подойти должен, честь отдать, представиться, удостоверение показать, а тогда я буду думать, разговаривать с тобой или нет.

– Пошел, мудак! – рявкнул омоновец, толкая его в спину.

И если бы Александр Чесноков не засеменил по мокрому крыльцу, то, наверняка, упал бы в лужу. Он даже забыл, что у него был зонтик, плащ, а гардеробщик так и остался в темном углу, не решаясь проводить постоянных клиентов.

В зале бара все еще стояла гнетущая тишина. И хотя гости уже почувствовали облегчение, что забрали не их, все еще веселиться не решались – судьба бывает изменчива. Первой опомнилась Наташа. В ее душу закрались сомнения, расплатились ли эти двое за заказанное, ведь если нет, то платить придется ей. Она жалобно посмотрела на бармена. Тот тут же просчитал ситуацию и отрицательно покачал головой, мол, ничего они мне не заплатили, так что, девочка, рассчитываться придется тебе.

Румянец залил щеки девушки, она почти мгновенно протрезвела.

«Вот тебе и оттянулась на чужие деньги!» – подумала она, прикидывая, как бы незаметно улизнуть из прокуренного зала.

Продолжая смотреть в глаза бармену, она попыталась нащупать на бархатном сиденье дивана свою сумочку, в которой оставалось совсем немного денег, все-таки можно попытаться откупиться ими. Не ее же вина, что двух ее спутников забрал этот чертов ОМОН!

Сумочка нашлась, во всяком случае, так посчитала Наташа. Ее пальцы коснулись тонкой, прекрасно выделанной кожи. Но затем она почувствовала – что-то не то и рискнула глянуть вниз. Рядом с ней лежал большой блокнот в кожаной обложке, застегивающийся на кнопку. Из его обреза торчала пара дорогих ручек, а к корешку была приделана кожаная петелька – так, чтобы можно было продеть в нее руку – «баксовый педерастник».

– А сумочка где? – вырвалось у Наташи.

И тут она вспомнила, как Андрей Рублев, нагнувшись, бросил в карман пиджака то, что посчитал своим блокнотом – ее небольшую сумочку на длинном ремешке, к несчастью для нее, запрятанном вовнутрь.

«И дернул же меня черт спрятать ремешок внутрь!»

Наташа, продолжая сжимать кожаную записную книжку в руках, бросилась к выходу.

Она оказалась на залитом дождем крыльце как раз в тот момент, когда джипы, на которых так некстати приехали люди в камуфляже, готовы были отправиться восвояси.

– Подождите! – закричала она, махая руками. – Стойте же, черт вас побери!

Джип, стоявший поближе к ней, вильнул и понесся по мокрому до зеркального блеска асфальту, в котором отражались желтые пятна редких фонарей. Наташа еще успела подбежать ко второму джипу и заколотила кулаками по стеклу – темному, тонированному, за которым лишь угадывались на заднем сиденье силуэты трех мужчин. Сквозь узкую щель между стеклом и дверцей сочился ароматный табачный дым.

– Стойте!

Джип громко загудел мотором.

– Отвали, сука! – послышалось из кабины, и машина поехала.

Наташа еще несколько десятков шагов бежала по тротуару, пытаясь остановить автомобиль, затем, ругнувшись, остановилась сама – точно под фонарем. На всякий случай чисто машинально посмотрела на номер машины, а затем этот джип исчез за углом вслед за первым.

– Невезуха! – только и сказала Наташа, чувствуя, как страх постепенно отступает.

«Все не так плохо», – подумала девушка.

Из бара она выбралась под вполне благовидным предлогом и может сейчас уйти на все четыре стороны. Конечно же, ей не хотелось расставаться со своими зачеткой, проездным и студенческим билетом, уехавшими на джипе вместе с сумочкой. Чтобы немного утешиться, она расстегнула записную книжку и обнаружила в ней множество отделений. Из одного из них торчала пластиковая кредитная карточка, вещь для нее абсолютно бесполезная. Она не знала, как ею пользоваться, и не знала вообще, сможет ли ею воспользоваться, если даже догадается, как это делается. Наташа заглянула в одно из отделений. Какая-то фотокарточка тускло блеснула в глубине. Но сейчас ей было не до рассматривания фотографий, Наташа просто нутром чувствовала присутствие денег. Ведь не может же быть так, чтобы лежала кредитная карточка и не нашлось хоть сколько-нибудь наличных.

И вот, наконец, ее тонкие пальцы с ярко накрашенными ногтями скользнули в самое большое кожаное отделение. Там она обнаружила пару – несколько стодолларовых купюр, десятку и русские рубли, тоже крупными банкнотами. Теперь она вздохнула с облегчением. Все-таки ее сумочка за тридцать долларов, изрядно поношенная, принесла ей прибыль, к тому же немалую. Только теперь Наташа заметила, что, кроме обычного блокнота, ей в руки попалась и электронная записная книжка, а значит, еще около сотни можно было записать в свой актив.

И тут Наташа призадумалась. Просто так завладеть чужой вещью и даже не попытаться вернуть ее владельцу показалось ей неприличным. Совесть потом замучит, да и встретить владельца на улице можно. Она обернулась.

Двери бара призывно манили светом.

«В конце концов, – подумала она, – мне ничего не стоит вернуться, расплатиться с барменом и попытаться узнать у него кое-что о владельце моей „находки“. Если же в руки мне попала эта электронная книжка, то наверняка, в ней найдется информация, которую владелец ценит достаточно высоко. И думаю, он не станет спорить – торговаться насчет вознаграждения».

В ногах появилась легкая дрожь. Все-таки риск проиграть был достаточно велик. Не очень-то обязательными людьми показались ей Андрей Рублев и Александр Чесноков. К тому же она еще сама не была окончательно уверена в том, стоит ли возвращаться в бар. Но все-таки, наконец, решилась – это произошло.

Нехотя, медленно, Наташа взошла на крыльцо, потянула на себя упрямую дверь и шагнула в накуренное помещение.

Страсти здесь уже почти улеглись, о происшествии воспоминали как о чем-то веселом.

– Бомба не попадает дважды в одну и ту же воронку, – объяснял приятелям какой-то кавказец, – а значит, второй облавы ждать нечего.

По этому поводу на столе возникла еще одна бутылка коньяка, и тягучая янтарная жидкость полилась в стаканы в таких количествах, словно это был сок, а никак не спиртное крепостью в сорок градусов. На появление Наташи никто не обратил никакого внимания, даже бармен, смирившийся в душе с потерей денег. К тому же знал, Андрей Рублев и его друг рано или поздно появятся в его баре – расплатятся. Так что единственное неудобство, которое он испытывал, это мысль о том, что пока недостачу придется перекрыть из собственных средств – ровно столько, сколько он смог сегодня выудить сверх цен у незадачливых кавказцев.

Наташа села на высокий табурет – на тот самый, где до нее сидел человек в сером плаще, бесследно исчезнувший в дождливых сумерках.

Записную книжку Рублева Наташа держала на коленях, прикрывая ее чуть влажным зонтиком.

Все российские рубли она переложила в карман, уже смирившись с мыслью, что заплатит не только по своим счетам, но и покроет долг двух мужчин, пообещавших напоить ее.

«Вот и сдержат свое слово», – улыбнулась Наташа, нащупывая в кармане похрустывающие купюры.

Когда молодой бармен заметил ее, он удивленно вскинул брови, но тут же справился с растерянностью. И как бы боясь спугнуть девушку, словно работник коммунальной службы, отлавливающий диких кошек, на полусогнутых ногах, улыбаясь, направился к ней.

– Добрый вечер, – мягко говорил он своим завораживающим голосом, – а я-то подумал, что вы не вернетесь.

– Еще сто граммов вишневого ликера, – продолжая улыбаться, произнесла Наташа, ей было интересно проверить реакцию бармена.

Тот тут же насторожился. Ему не хотелось попасть впросак, но в то же время не хотелось и ссориться с девушкой.

– Тут неувязочка одна получилась, – наконец-то пробормотал он, беря в руки бутылку и стакан, но де спеша наливать.

– Я знаю, – пожала плечами Наташа, да так неопределенно, что даже пройдоха-бармен не понял, заплатит она или нет.

И тогда он принял на вооружение чистейшей воды женскую тактику:

– Всякое у нас в баре случается… Вот вчера, например, одни заказали две бутылки коньяка, а потом не расплатились и убежали.

– Сколько я должна?

Бармен глубоко вздохнул, затем без всяких комментариев достал маленький блокнотик и выписал чек, в котором скрупулезно включил все заказы, сделанные Андреем Рублевым и Александром Чесноковым. Наташа, не споря, отсчитала деньги, затем положила еще одну купюру сверху.

– Спасибо, – бармен отправил ее в карман, отдельно от остальной выручки.

– Вы не поняли меня, я просила – и сто граммов вишневого ликера, но раз так, – она положила еще одну купюру, но помельче.

Теперь бармен готов был сделать для нее все, что угодно. Попроси она его пройтись на руках по стойке, он непременно прошелся бы.

– А теперь задержись, – Наташа уже с полным правом называла его на «ты».

– Слушаю.

– У меня тоже не все в порядке.

– В каком смысле?

– Да вот, по рассеянности один из этих мужчин прихватил мою сумочку, а там документы.

– Вот он, ОМОН, до чего доводит! – покачал головой бармен, принимаясь протирать и без того идеально чистый стакан полотняной салфеткой.

– Я поняла, что ты их знаешь?

– Немного.

– Где мне потом отыскать хотя бы одного из них? – поинтересовалась Наташа, оставляя на краю стакана ярко-красный отпечаток своих напомаженных губ.

– Знать-то я их знаю, – проговорил бармен, – но кто они и где работают, где живут… – он развел руками. – Так, заходят раза два – три в неделю выпить по чашке кофе, а вечером и чего покрепче. Наверное, офис у них где-нибудь неподалеку…

– Не густо, но все равно, спасибо, – Наташа задумалась.

Ходить каждый день в этот бар в надежде выловить Андрея или Александра ей не улыбалось. Ей не терпелось получить назад свою зачетку с тройками и четверками, да и проездной на метро денег стоил. А где же его купишь в середине месяца?

Она вытащила одну из дорогих ручек с иридиевым пером из записной книжки Андрея Рублева и на обратной стороне счета написала свой телефон.

– Вот, если кто-нибудь из них появится, пусть позвонит мне.

– В какое время?

– Лучше всего вечером. Скажешь, что и у меня кое-что для них есть.

Бармен сделал несколько движений челюстью, затем выплюнул на три пальца – сложенные, словно бы для крестного знамения, маленькую жвачку и приклеил листик с Наташиным телефоном к зеркальной поверхности витрины спиртного. Листик с телефоном тут же потерялся среди многочисленных отражений бутылок и сигаретных пачек.

– Непременно сделаю, можешь не волноваться, – бармен тоже перешел на «ты» и на время оставил девушку наедине с бокалом ликера.

К нему подошел один из кавказцев и затеял совершенно ненужный спор о том, какой коньяк лучше – армянский или грузинский. Бармен особенно не спорил о качестве напитков.

Он знал абсолютно точно – и тот, и другой коньяк в этом баре поддельные. А чтобы за столиком среди знатоков не возникало разногласий, он предложил кавказцу молдавский коньяк «Белый аист», сказав при этом, что нальет ему хорошего грузинского коньяка.

Тем временем, пока бармен разбирался с посетителем, Наташа аккуратно отставила свой уже основательно подсохший зонтик в сторону и более детально стала знакомиться с содержимым записной книжки Андрея Рублева. Она первым делом вытащила фотографию и положила ее к себе на колени. На фотографии были изображены двое мужчин. Одного она сразу узнала – это был Андрей Рублев, хоть на нем был надет не костюм, а спортивная куртка и джинсы. Рядом с ним стоял тот, кого она никогда в глаза не видела. Да и откуда ей было знать Бориса Рублева, которого знали только самые близкие друзья Андрея? Вид этого человека сразу же поразил Наташу – таких мужчин ей приходилось встречать не часто. Волевые – взгляд, подбородок, даже несмотря на то, что фотообъектив запечатлел улыбку на лице комбата, ей стало не по себе от пронизывающего взгляда его глаз.

Девушка перевернула карточку и прочла на ее обратной стороне несколько слов, аккуратно выведенных капиллярной ручкой: «Клязьма, 1993 год. Андрей и Борис.» Чем дольше Наташа вглядывалась в эти лица, тем больше находила сходства, пока у нее не закралось подозрение, что Андрей и Борис – родные братья.

«Ага!» – сказала она себе.

Сидя в баре, Наташа не рисковала доставать деньги.

Теперь на ее коленях лежало несколько квитанций из пунктов по сдаче валюты, несколько оплаченных счетов на телефонные разговоры, но не нашлось ни одного документа, из которого можно было бы узнать фамилию владельца записной книжки. Да, так часто случается. В свои записные книжки мы вносим фамилии друзей, знакомых, деловых партнеров, но никогда не записываем в них свой адрес и телефон, а тем более имя и фамилию. Зачем записывать то, что надежно хранит наша память? В самом деле – зачем?

И все-таки Наташа не теряла надежды. Она принялась перелистывать записную книжку одну страницу за другой, читая имена, названия учреждений. Внятный, разборчивый почерк Андрея Рублева читать было приятно.

Конечно, можно поступить очень просто: обзвонить владельцев первых попавшихся десяти телефонов и описать книжку, назвать имя. И кто-нибудь из них обязательно вспомнил бы, о ком идет речь.

Но Наташа не знала, стоит ли упоминать о происшествии с ОМОНом, не знала, какую услугу она окажет этим Андрею – дружескую или медвежью.

«Ага, ага…» – только и говорила она себе, просматривая то, что не предназначалось для ее глаз.

Глянцевые похрустывающие страницы перелистывались легко. Наконец Наташа добралась до буквы "Р". Она тут же заметила телефонный номер, написанный раньше других, самым первым. Обычно в такие строчки попадают номера самых близких людей, их просто переносят из старой записной книжки, когда приобретают новую. Ее внимание остановило и другое: «Борис Рублев», только имя и фамилия – хотя остальные знакомые Андрея именовались по имени-отчеству. Женские имена вообще попадались редко, наверняка большинство из них Андрей Рублев доверил электронной записной книжке, влезть в память которой девушка не отваживалась.

– Борис, – повторила Наташа и вспомнила надпись на фотокарточке: "Андрей и Борис.

Клязьма…"

Глянула на номер – в скобках стоял код Москвы. И тут она припомнила другое – обрывок разговора между Андреем и Александром – что-то о брате, который живет в Москве. Только о чьем брате шла речь тогда, ее не интересовало. Все теперь стало на свои места.

"Наверняка у Андрея есть брат, и ему можно позвонить. Вся проблема уляжется за несколько минут. Звонок Борису Рублеву в Москву, брату можно рассказать все, что угодно, это не жена. Наташа вкратце обрисует ситуацию и тот назовет номер домашнего телефона Андрея.

Короткий разговор, встреча, она получает назад свою сумочку, вознаграждение за то, что сохранила записную книжку, и все закончится ко всеобщему удовольствию".

Вот только выходить из бара не хотелось, но тем более не хотелось оттягивать решение вопроса. Правда, сложность заключалась и в том, что, наверняка, бармен не позволит звонить по межгороду.

Взгляд Наташи остановился на зеленом телефонном аппарате, стоявшем по ту сторону стойки.

– Послушай, – сказала девушка.

Бармен вздрогнул и обернулся. Он безошибочно определял, к кому и кто из посетителей обращается, хотя думал до этого о том, где проведет остаток вечера.

– Слушаю.

– Можно позвонить?

Бармен еще не успел сказать «нет», как Наташа вдобавок заказала и двойной кофе.

– Если не в Израиль и не в Штаты, то можно, – он поставил телефонный аппарат перед Наташей и занялся приготовлением кофе.

В наглую набирать междугородный код Наташа не решилась. Но у нее существовала собственная технология осуществления таких звонков, причем делала она это достаточно виртуозно, так, что владельцы и не догадывались о том, что звонит она не по городскому номеру.

Девушка набрала восьмерку и тут же недовольно скривила губы.

– Черт, срывается… Гудки… – неопределенно объяснила она и сделала вид, что нажимает рычаг аппарата до отказа, сама же не довела его на несколько миллиметров, при этом изображала, что давит на него изо всех сил.

Ей нужно было выиграть несколько секунд, пока в трубке зазвучит ровный зуммер междугородной станции. Затем она набрала три цифры кода и вновь раздраженно воскликнула чуть ли не поверив сама:

– Срывается!

Вновь последовал короткий щелчок по рычагам, после чего она спокойно добрала семизначный московский номер. Даже искушенный в подобных делах бармен ничего не заподозрил. Наташа все проделала виртуозно, как говорится, на голубом глазу. Но, к сожалению, телефон так и не ответил, лишь только длинные гудки раздавались в трубке. Бориса Рублева дома не оказалось.

– Ну что? – сочувственно осведомился бармен, ставя перед Наташей блюдечко с чашечкой.

– Нет никого дома, – пожаловалась она, – на этот раз раздражение было натуральным, как минеральная вода, на которой бармен приготовил ей кофе.

Появился гардеробщик. Он нес переброшенные через руку плащи Андрея и Александра.

– Рома, – неровным голосом произнес он, – те двое, которых ОМОН забрал, плащи свои забыли. Что с ними теперь делать?

Рома пожал плечами:

– Если бы ты спросил у меня, что делать с забытой соткой баксов, я бы тебе ответил.

– Не оставлять же их на вешалке!

– Тоже резонно.

– У себя пристрой.

Бармен принял одежду, аккуратно сложил ее и засунул куда-то под стойку.

«Да, он сам не знает ни адресов, ни телефонов» – наконец-то решила Наташа, поняв, что большего добиться от бармена невозможно – тот говорит правду.

Она поднялась и, уже стоя, допила кофе.

– Рома… Не забудь позвонить, если кто-нибудь из них объявится.

– Непременно.

Рома очень естественным жестом принял деньги и несколько заискивающе предложил:

– Заходите к нам. У нас бывает только солидная публика.

– Да?

Наташа усмехнулась, глянув на кавказцев.

На что бармен одним взглядом ответил, мол, это случайные люди и завтра их не будет. А вот такие, как Андрей с Александром наверняка найдутся и чем поживиться у них – найдется.

– Придете?

– Спасибо, приду обязательно. Во всяком случае, встречу по обмену сумочки на записную книжку назначу в вашем баре.

– Будем ждать, заходите в любом случае.

Наташа выходила из бара с легким сердцем.

Она не сомневалась, что скоро получит свою зачетку, паспорт и набор косметики обратно. Купол зонтика надежно прикрывал ее от дождя.

«Ну и что из того, что вечер не удался. Не очень-то хотелось провести его в компании натужно веселящихся мужчин. Куда приятнее побыть одной!»

Девушка медленно шла по тротуару, глядя на проносившиеся мимо нее автомобили. Один из них вильнул в сторону, притормозил, боковое стекло опустилось и за ним показался улыбающийся мужчина лет под сорок, если считать от пятидесяти.

– Девушка, могу подвезти.

– Не надо, – отвечала Наташа, продолжая шагать.

Автомобиль медленно ехал рядом с ней.

– Дождь же идет.

– Ну и что?

– Мокро.

– Не сахарная, не растаю.

– Сахарная, не сахарная, а у меня сухо, музыка. Садись, – дверца приоткрылась.

Наташа чуть ускорила шаг.

– Да ты чего? Я же без обид.

– Знаю я вас… Приставать начнешь.

– А тебе этого не хочется? – искренне изумился мужчина.

– Расхотелось.

– Почему?

– Посмотрела на твои золотые зубы и все желание пропало.

– А мы свет выключим, – ничуть не обидевшись, ухмыльнулся владелец автомобиля.

– Дурак ты, – вполне миролюбиво отвечала Наташа, – если бы я хотела с тобой трахаться, то села бы сразу. А так – проваливай!

– Шкура, – также миролюбиво ответил ей водитель, захлопывая дверцу, и нажал на педаль газа.

Машина, задними колесами разбрызгивая грязную воду, пронеслась по луже, обдав девушку целым каскадом брызг. Наташа еле успела прикрыться зонтиком, спасая от грязи лицо и куртку.

– Козел! – прокричала она вслед водителю, с омерзением чувствуя, как грязная вода пропитывает ее колготки и стекает в туфли.

Небо уже не казалось ей таким празднично-веселым, как прежде, на лице появилась обида.

«Не дадут ни повеселиться, ни отдохнуть. То ОМОН, то козел с золотыми зубами… Хоть плачь».

Единственное, что утешало Наташу, так это записная книжка в руках, обещавшая еще одну встречу с человеком, который в общем-то ей понравился и чьи приставания не были ей противны.

– Андрей, – произнесла она про себя и тут же добавила, – Борис.

Она ощутила, что сама не желая того, вторглась в чужую жизнь, зацепила ее своей, пусть самым краешком, но сильно. Так же, как краешком цепляет бритва – шрам и до смерти может не сойти.

«И Андрей сейчас думает о ней, когда объясняет в милиции, каким образом к нему попала женская сумочка с документами. А какой-нибудь идиот, дежуривший в участке, пытается представить это происшествие как кражу. Но в конце-концов все утрясется, Андрей дозвонится до кого-нибудь из высокопоставленных знакомых или просто даст взятку. Но лучше всего, если она первой дозвонится до него», – мысли в ее голове соседствовали с картинками, яркими и немного карикатурными.

Ей никогда не приходилось бывать в милицейском участке, но сразу же вспомнились кадры из фильмов, сценки передач. Их населили уже знакомые девушке Андрей и Александр, люди в мундирах…

Наташа любила помечтать. После участка она уже представляла себе более приятные вещи, которые касались, вернее, могли коснуться ее – следующую встречу в этом же баре. Она уже представила себе, каким именно образом выведает у брата Андрея, живущего в Москве, женат Андрей или нет. На все у нее существовала своя особая технология. Она любили составлять проекты.

– Я, конечно, позвоню ему, вашему брату, но знаете, – произнесет она, – нехорошо получится, если трубку поднимет жена.

Вот тут-то неизвестный ей Борис и выложит то, что ее интересует.

Она и предполагать не могла, в какие дебри попадет благодаря сегодняшнему вечеру. Она и думать не могла, какая история заварилась у нее на глазах, и она должна бога молить лишь за то, что ее не забрали люди в камуфляже вместе с Андреем и Александром. Да и откуда ей было знать об этом?

Она хоть и запомнила номер джипа, но даже не задумалась, почему это вдруг питерский ОМОН стал разъезжать на джипах с частными номерами.

А объяснение этому существовало и довольно простое.

Глава 7

И Александр Чесноков, и Андрей Рублев, как и Наташа, не сразу сообразили, что произошло. Ни тому, ни другому никогда раньше не приходилось попадать в милицию, а тем более быть задержанными ОМОНом. Поэтому кое-какие нестыковки в поведении людей в военной форме не сразу дошли до их сознания. К тому же срабатывал комплекс вины, усвоенный еще с советских времен: если ты выпил, значит, уже виноват и качать свои права бесполезно.

Их бесцеремонно затолкали на заднее сиденье джипа – такое широкое, что на нем свободно поместилось четыре человека. Двое в камуфляже и масках устроились по бокам, охраняя банкиров. В салоне негромко звучала музыка, как и в большинстве машин в наше время – с криминально-романтическим оттенком. Но самым удивительным было то, что на переднем сиденье, рядом с шофером, устроился человек в сером плаще, тот самый, у которого в баре тоже проверяли документы, как и у всех других посетителей. , – . ,и Мелькнуло за окном испуганное лицо Наташи. Человек в плаще ей что-то ответил, но мысли в голове Андрея Рублева путались, как от выпитого, так и от досады, поэтому что именно тот ответил, он не разобрал.

Джип отъехал. Люди в масках хранили молчание, человек в плаще пока не оборачивался.

Шофер упрямо смотрел вперед на дорогу. Казалось, что об Андрее и Александре напрочь забыли, потеряли к ним всякий интерес. Но стоило Рублеву открыть рот и сказать:

– Так что произошло? За кого вы нас принимаете?

Как тут же в ответ ему прозвучало короткое:

– Заткнись!

– Да?

– Да, хрен тебе в глаз.

К тому же самым обидным было то, что сказал это не человек в полувоенной форме, а в сугубо штатском, неприятного покроя плаще.

– Куда едем? – отозвался тогда Александр Чесноков. И тут же вспомнил, что свои плащи они забыли в гардеробе. – Эй, а шмотки-то наши в баре!

– Не пропадут, – коротко ответил человек в плаще и, обернувшись, весело сверкнул глазами.

– Да?

– Да, хер тебе в глаз, так сказать, сексуально-оптический трах.

Внутренне убранство джипа мало напоминало машину, на которой могут разъезжать омоновцы: дорогие чехлы, фирменные коврики под ногами. На приборной панели стояла безвкусная, сверкающая поддельными драгоценными камнями корона. Как минимум, императорская.

– Вы что победитель конкурса «Королева красоты» в Петербурге? – рассмеялся Александр Чесноков, глядя на побитое оспой лицо человека в плаще.

– Дурак ты, дурак, – покачал тот головой и тут же добавил. – На счет шмоток не беспокойся, пошлю кого-нибудь, заберут.

– Нет, уж лучше я сам.

– Сиди.

– Когда выпустят, – добавил Александр и тут же спросил. – Мы же не надолго?

– Посмотрим.

– А поточнее.

– Не твое дело, сколько по делу надо, столько и продержим.

– Но вы же не имеете права.

– А вы имеете?

– Думаю, да…

– А я думаю, нет.

В подобном русле и протекал абсолютно лишенный перспектив разговор. Каждый раз, когда и Александру Чеснокову, и Андрею Рублеву казалось, что цель их путешествия близка, они обманывались. Джип хоть и ехал не спеша, но останавливаться не торопился.

«Черт с вами. Приедем, – думал Андрей, – найдется же у вас начальник, который хоть что-то соображает. Придется назвать пару фамилий милицейских чинов. Получу телефон, еще извиниться их заставлю. Развезут по домам в своем дурацком джипе. Небось конфисковали его у каких-нибудь бандитов и выкалываются».

За окном проплывала одна улица за другой, а джип все не останавливался. Вскоре потянулись вереницы современных домов, буйство старинной лепнины сменилось серым однообразием бетонных панелей.

– Куда мы все-таки едем? – вновь решился задать свой вопрос Андрей Рублев.

– На базу, там во всем разберемся.

– Что вы имеете против нас?

– Ничего.

– Так не бывает.

– Я на службе. Нам сказали вас взять, мы и взяли. Даже не били.

– Кто сказал? За что?

– Не мое дело, – отозвался сидевший впереди мужчина в сером плаще.

Он не переставая поигрывал в руках связкой ключей, и этот перезвон страшно раздражал Андрея Рублева. Массивное кольцо и около десятка ключей на нем напомнили ему о существовании тюрьмы и камер. На всякий случай он стал припоминать грехи, за которые его могли упечь за решетку. Таких набралось немало. Но здравый рассудок подсказывал преуспевающему банкиру, что слишком уж много влиятельных людей втянуто в финансовые аферы, о которых знает он, Рублев. И поэтому никому и в голову не придет отдавать приказ арестовывать его на глазах у людей, в баре, где он с Чесноковым появился практически случайно.

«И дернул же меня черт уговорить Чеснокова сделать проставку за свой отпуск! – ругал себя Рублев. – Сидел бы сейчас дома, смотрел бы телевизор, слушал музыку. И никаких тебе проблем», – рассуждал Андрей, хотя и тут устроился довольно комфортно, если бы только знал, куда и в качестве кого их везут.

Но, несмотря на всю неосведомленность в подобных вопросах, Андрея Рублева донимало беспокойство. Уж очень странным казалось ему поведение омоновцев: никаких переговоров по рации, хотя наверняка они должны предупредить свое начальство, что задержали тех, кого им приказали. Да и город должен был вот-вот закончиться, они уже находились на подъезде к Обводному каналу.

– Меня, между прочим, искать будут, – предупредил Александр Чесноков.

– Кто? – искренне заинтересованно осведомился человек в плаще.

– Жена.

– Ничего страшного. Позвонит в милицию, ей скажут, что вас задержали. А еще лучше мы сами позвоним ей, предупредим.

– А город-то закончился, – предупредил Андрей, теряясь в неопределенности своих догадок.

– Ничего страшного, все идет по плану, мы едем на загородную базу ОМОНа.

Мелькнул пост ГАИ. Проехав после этого еще километра три, шофер джипа принял вправо и остановил автомобиль. Только тут человек в светлом плаще позволил себе недобро улыбнуться. Один из сидевших рядом с пленниками мужчин в камуфляже достал из кармана повязки и предложил:

– Наденьте их на глаза.

Андрей начал кое-что подозревать, но уже не рисковал высказать свою догадку вслух.

– Это секретная база, у кого на совести ничего нет, бояться не должен, – рассмеялся мужчина в плаще.

И прежде, чем Рублев и Чесноков что-либо возразили, им на глаза завязали повязки, а руки их оказались закованными в наручники за спинами – так, чтобы они не могли сорвать повязки с лиц. Гнетущая тишина повисла в джипе. Слышалось лишь урчание мотора да легкое покашливание простуженного водителя.

Вскоре Андрей Рублев почувствовал, что автомобиль сворачивает с магистральной дороги на боковую, где асфальт не такой ровный. Джип подбрасывало, он то и дело совершал нехитрые маневры, объезжая лужи, выбоины под ругательства шофера.

«Не нравится мне все это, ох не нравится, – думал Рублев, чувствуя рядом с собой плечо приятеля. – Может, Чесноков что-нибудь натворил? Нет, все-таки происходит что-то.., не похожи они на омоновцев. Но тогда кто они и какого черта?»

Ответа на этот двойной вопрос не находилось. Рублев прекрасно понимал, что, случается, в целях выкупа похищают руководителей банка. За его же голову в лучшем случае можно назначить выкуп тысяч в десять или двадцать. А людей, разъезжающих на джипе «чероки» вряд ли удовлетворит такая сумма. Теперь Рублев уже почти не сомневался, что попал в руки бандитов, разыгравших в баре спектакль.

При сегодняшнем психозе и том беспределе, который чинит ОМОН, это оказалось несложным.

Им даже не пришлось прибегать к помощи фальшивых удостоверений, оказалось достаточным появиться в камуфляже и в масках – в общем, в самом бандитском виде и при этом сойти за охранников порядка. Какие времена, такие и нравы. Теперь уже без всякого сомнения насчет того, кто их конвоиры, Андрей Рублев ждал разрешения своей и Александра Чеснокова участи. Теперь он уже не сомневался.

Немного сладковатый запах, исходивший от папиросы, которую курил человек в светлом плаще, напоминал запах анаши, а не просто аромат хренового питерского табака.

Джип еще несколько раз подбросило на совсем разбитой лесной дороге, послышался скрежет, и автомобиль остановился. Не снимая повязок с глаз своих пленников, люди в камуфляже вытолкнули их из джипа и куда-то повели.

Сзади за Рублевым раздался возглас:

– Осторожно, высокий порог!

– Спасибо, – машинально ответил Андрей и тут же подумал: какого черта я с ними любезничаю, они же бандиты.

– Теперь ступеньки, – послышалось сзади, и кто-то придержал его за плечо.

«Ну, если с нами обращаются так бережно, значит, опасаться пока нечего», – подумал Рублев, на всякий случай считая ступеньки, уходившие вверх.

– Еще три ступеньки и налево.

Прохлада и промозглая сырость сменились сухим теплым кондиционированным воздухом, в котором не то что не чувствовалось запахов, в нем напрочь отсутствовала и пыль, что сразу же получило свое объяснение, лишь только с глаз Андрея Рублева сняли повязку.

Он стоял в большом зале. Все здесь было, как обычно пишут в газетных объявлениях, сделано по евростандарту.

Не хватало только мебели. Сверкающий паркет, утопленные в потолок светильники, деревянные стенные панели, отличная столярка.

Рублев приблизительно знал цену такому ремонту. Здесь одних материалов пошло на десять – пятнадцать штук баксов.

Он обернулся. Чесноков стоял за ним. Лицо приятеля выглядело хмуро, наверняка, и Александр уже догадался, что ОМОНом в этом доме отродясь не пахло. Источника пыли в зале просто не существовало. Ни мягкой мебели, ни ковров, ни книг, лишь только два стула да письменный стол с пышным, как сдобная булка, кожаным креслом.

По тому, как вели себя люди, приведшие их в это помещение, нетрудно было догадаться: они здесь подчиненные, но никак не хозяева. А появления владельца ждут с минуты на минуту.

"Сейчас все прояснится, – пытался взять себя в руки Андрей Рублев. – Ну и черт с ним, пусть назначают выкуп! Лишь бы не очень большой. Подержат пару дней да поймут, больших денег им не получить. Тогда и выпустят. Не станут же они отрезать нам по одному пальцу каждый день и посылать их управляющему банком! Вот если бы у меня была жена, тогда другое дело, женщину этим можно пронять. Сегодня палец, а завтра… Ну, а банкира вид отрубленного пальца, если, конечно, это не его палец, навряд ли растрогает.

Если это понимаю я, значит, понимают и они".

Утешение получалось слабое и почему-то Андрею захотелось спрятать свои руки в карманы пиджака. Но не давали этого сделать наручники. Повязки-то сняли, а браслеты никто расстегивать не стал.

В коридоре послышались шаги, достаточно уверенные. Так может ходить только хозяин, но никак не гость и не человек, принадлежащий к прислуге. Двое охранников, находившихся при Александре и Андрее, тут же подтянулись. Нахальные шаги стихли.

У самой двери послышался немного хрипловатый низкий голос:

– Уберите свет!

Один из охранников сперва погасил свет в зале, затем подошел к письменному столу и, повернув колпак настольной лампы, направил яркий свет на лица Андрея и Чеснокова.

Андрей инстинктивно зажмурился. Свет резко ударил по глазам.

В это время вошел и хозяин дома, проследовал мимо пленников и устроился за массивным письменным столом. Лица его ни Рублев, ни Чесноков видеть не могли, слепила мощная лампа.

«Если они прячут свои лица, – с облегчением подумал Рублев, – значит, убивать нас не собираются, значит, они нас выпустят. Иначе какого черта им тогда прятаться? А если, они прячут их до времени?»

– Добрый вечер, господа, – прозвучал все тот же хриплый голос и заскрипело кожаное кресло.

Грузный мужчина устраивался в нем поудобнее. В голосе его не слышалось ни угрозы, ни насмешки, он говорил так, словно собирался вести обстоятельный деловой разговор. Уж в этих оттенках интонаций Рублев разбирался. Он и сам для себя выработал и отобрал несколько манер разговора с клиентами. Именно в таком безразлично-любезном тоне он разговаривал с людьми, о которых, наверняка, знал, что им никуда не деться, время работает против них. Если не согласятся сегодня, то, наверняка, придут в его кабинет завтра и все, что нужно, подпишут, пусть себе и зажмурив от страха перед будущим глаза.

– Наручники бы снять, – Чесноков не спешил присаживаться.

– А что, вы их заковали? – рассмеялся мужчина, сидевший за столом. – К чему такие предосторожности? Никто из них убегать не собирается, я всего лишь хотел поговорить с вами.

– Сейчас исправлю.

Зазвенел ключик на длинной цепочке. Браслеты сняли сначала с Рублева, затем с Чеснокова, и наконец-то Андрей смог размять затекшие запястья. Он сидел на жестком и неустойчивом венском стуле, который словно советовал ему: соглашайся со всем, что тебе предложат, и тогда ни я не буду мучить тебя, ни ты меня.

– Вы, конечно же, люди догадливые и сообразили, что к ОМОНу мы не имеем никакого отношения.

– Естественно, но к сожалению, не сразу.

– Тут не ваша вина, мои люди не вас первых похищают таким образом.

– Кто вы? – спросил Чесноков.

– Да, конечно, мы не знакомы, – вновь рассмеялся мужчина, – но, думаю, знать мое имя вам не обязательно, достаточно того, что мне известны ваши.

Александр Чесноков, настроивший себя на самое худшее, немного растерялся. Никто, во всяком случае пока, не собирался его убивать, не угрожал. Того и смотри, чашечку горячего кофе предложат, да еще поинтересуются, сколько класть сахару.

– Скверная сегодня погода, – послышалось из-за письменного стола, – а у меня тепло и уютно. И если вы примете мое предложение, еще и отужинаем вместе. Неплохая перспектива?

– – Что за предложение? – не выдержал Чесноков.

– Не стоит спешить. Впереди у нас два выходных, вас никто не хватится ни в банке, ни дома.

– Меня непременно хватятся. Я завтра должен улетать в отпуск.

И вновь послышался малоприятный смех:

– Если все пойдет хорошо, завтра вы и полетите. Но если так беспокоитесь, позвоните жене, скажете – дела нашлись, придется ночевать не дома. Или, может, мне позвонить? Ну как, разумное предложение?

– Не надо, – мрачно ответил Александр Чесноков.

– Почему же?

По тону говорившего легко было понять: он знает причину, по которой Чесноков не хочет звонить своей супруге.

– Ах, да, вы же сказали ей, что улетаете сегодня, а сами собирались провести ночь в другом месте? Так что, видите, вас не хватятся аж до конца месяца. Но я бы все-таки вам посоветовал лететь завтра.

«Если я не полечу, – подумал Александр, – то о моем исчезновении узнают хотя бы в аэропорту. Гарантия, что из-за этого поднимется шум, конечно, не стопроцентная, но шанс на это существует».

Но и эту его невысказанную мысль тут же развил человек, сидевший за столом:

– Билет при вас и документы. Я это знаю.

И если мы не договоримся, то полетит мой человек, но по вашим документам. Разобраться, что там случилось за границей с Александром Чесноковым и куда он запропастился, будет очень сложно, даже вашей жене.

– Хватит тянуть! Чего вы от нас добиваетесь? – теряя терпение, крикнул Андрей Рублев.

– Все очень просто, мне нужно узнать совсем немного. Где-то на следующей неделе ваш банк получает крупную партию наличных долларов, что-то около четырех миллионов. И единственное, что мне нужно узнать от вас, так это каким путем они попадут в Питер и точное время. Об остальном позаботятся мои люди.

Рублев с Чесноковым переглянулись. Да, тому, у кого они сейчас находились в плену, было известно многое. Далеко не каждый сотрудник их банка знал такие подробности, сведения о поступлении наличных денег, естественно, не афишировалось. Даже водители и охрана узнавали о маршруте следования в последний момент, чтобы никто не мог перехватить наличку по дороге.

– Я об этом впервые слышу от вас, – не моргнув глазом, ответил Андрей Рублев. – И даже если такая сделка предвидится, ни я, ни мой друг не имеем доступа к информации. Так что потратили время вы зря.

– Я еще никогда в своей жизни ничего зря не делал, – донесся до них хриплый голос, – и теперь, чтобы вы поняли, насколько серьезно ваше положение, обрисую вам ситуацию, в которой вы оказались. Если вы не станете тянуть время и не станете упорствовать, скажете мне сейчас же о транспорте и о времени, мои люди доставят вас назад, в город. И никто не узнает, что это именно вы сообщили мне секретную банковскую информацию. Вот поэтому-то мои люди сейчас в масках, и я сам не показываю вам своего лица. Но лучше вам его никогда и не видеть…

– Можете не договаривать, я уже об этом думал, – несколько побелевшими от страха губами проговорил Андрей Рублев.

– Ну вот и отлично! Люблю иметь дело с догадливыми людьми. А если вы решите упрямо молчать и дальше… Ну что ж, банковских работников у нас в стране отстреливают пачками.

Никто не удивится, найдя в Обводном канале два трупа. О времени и трассе я узнаю и без вашей помощи, так что потом ни у кого не возникнет сомнений, что это именно вы навели грабителей на деньги. Так что вряд ли вам светит даже быть похороненными за счет банка «Золотой дукат». Геройствовать смысла я не вижу.

Хмель довольно быстро выветривался из голов Рублева и Чеснокова. Но еще не выветрился окончательно, и потому у Андрея в голове мелькнула шальная мысль:

«Можно же соврать! Можно выдать и истинную информацию, но потом, когда их освободят, предупредить управляющего банком».

Пока еще ситуация не казалась Андрею Рублеву совсем безнадежной.

– Значит, так, – сказал человек, сидевший за столом, – ты, – он обратился к Андрею Рублеву, – выйдешь отсюда живым и невредимым, если скажешь, когда прибывает транспорт, а твой приятель останется заложником до тех пор, пока мы не возьмем деньги. Идет? – спросил он с грустным смешком.

Чесноков покачал головой.

– Теперь уже я так не согласен.

Он-то понял раньше своего приятеля, что их жизни интересуют бандитов только до того момента, пока они не знают о графике прибытия наличности. Потом же никто гарантировать им сохранение жизни не возьмется.

– Я не скажу, и своему другу не советую, – произнес Чесноков, пытаясь рассмотреть сквозь бьющий ему в глаза свет лицо собеседника.

– Я не спешу и не собираюсь вас пугать. Но могу по-дружески предупредить: ваши трупы потом долго придется идентифицировать. У вас на раздумье осталась одна ночь, и на рассвете я жду, что вы сами мне все расскажете, даже если я сейчас не стану вам красочно расписывать сцены пыток, которым вас подвергнут. Вы сами представите себе их куда ярче, чем это сумеет сделать мой язык, если посидите ночь под замком с надежной охраной наедине со своими мыслями. Уведите их! – приказал человек.

На этот раз никто не стал им надевать маски на лица, никто не заковывал руки в наручники. Подталкивая стволами автоматов в спину, Александра и Андрея вывели во двор. Понять, где находится дом, было невозможно, он стоял в лесу, за высоким забором. Таких домов в последние годы расплодилось на всех подъездах к Санкт-Петербургу превеликое множество. Да и архитектура у него была невыразительная, которую можно охарактеризовать полутора словами: по-богатому. Добротный кирпич, рустовка швов, просторные балконы, крыша, сиявшая в лунном свете глазурованной черепицей, легкий дымок над трубой, свидетельствовавший о том, что в доме топится камин.

Эти детали отложились в голове Андрея Рублева за те несколько десятков секунд, за которые их провели от дома к неприглядному сараю, который, скорее всего, использовался как бытовка или как склад очень дорогих материалов во время строительства. Самый обычный, без всяких архитектурных изысков сарай, сложенный из небольших бетонных блоков с толстыми, сваренными из арматурных прутьев, решетками на окнах. Такие обычно делают в колхозных конторах, в тюрьмах, в военных частях – полукруг и расходящиеся вокруг него лучи, долженствовавшие обозначать восходящее или, кто знает, заходящее солнце.

Мужчин втолкнули в загодя открытую дверь сарая. Дверь тут же захлопнули. Заскрежетал засов, щелкнул ключ в навесном замке. Андрей Рублев остановился, пытаясь привыкнуть к темноте. Сперва он видел только два зарешеченных окна, затем темнота понемногу отступила, и он разглядел несколько бочек, залепленных строительным раствором, бидоны с краской, кое-какой строительный инструмент.

Половину небольшого помещения занимали неприглядные тюки стекловаты и рулоны рубероида.

– Даже прилечь негде, – вздохнул Андрей, наконец-то вновь увидев Чеснокова.

Тот то ли улыбался, то ли просто скалил зубы, во всяком случае, Андрей видел только белки его глаз и дорогую, как любил выражаться сам Александр, улыбку.

– Что ж, можно раскатать рубероид да и улечься на стекловате.

– А потом вся задница чесаться начнет и не только задница.

Андрей двинулся вдоль стены и тут же споткнулся о пустое ведро. Страшный грохот на мгновение парализовал его волю. Нервы и так – на пределе.

Чесноков выругался.

– Твою мать!

– И что ты об этом думаешь? – вместо того, чтобы возмутиться, поинтересовался Рублев.

– Хреновые наши дела. Просто так не отпустят. Погуляли мы с тобой…

– Скажи спасибо, если вообще отпустят. Не очень-то в это верится.

– А хочется верить?

– Ох, как хочется.

Чесноков тоже двинулся вдоль стены, стоять на месте он не мог. Взведенные нервы сжигали калории, как пожирает уголь топка паровоза, и он с удивлением почувствовал, что страшно хочет есть.

– Хоть бы попить чего-нибудь оставили или пожрать принесли!

– А то ты в баре не нажрался!

– Я и не натрахался, – удивительно спокойно ответил Александр.

Андрей перевернул пустое ведро, присел на него. Выбил пальцами дробь по донцу.

– Что делать, Чесноков, а?

– Думать надо, – Александр устроился на бочке, уложенной на бок. – Как думаешь, стоит им сказать? – улыбка Александра сделалась еще шире.

– Да, скажешь ты им! Они нас заложниками оставят до тех пор, пока деньги не украдут.

А тогда… – он сделал красноречивый жест рукой, проведя ребром ладони по шее, – и похороны за счет фирмы, это в лучшем случае, а в худшем все обернется так, будто это мы их навели на деньги, а они нас потом из доли выкинули.

– Дались и тебе, и ему эти похороны за счет фирмы.

Повеселее ничего в голову не приходит?

– Как и тебе, кстати…

– Не повезло, – пробормотал Рублев, лихорадочно перебирая в памяти все, что ему было известно об хоть отдаленно знакомых ему банкирах, когда-либо похищенных бандитами.

Но все известные случаи сводились к тому, что требовали выкупа. Обычно оперативную информацию бандиты получали с помощью своих людей, устроившихся в банки на работу охранниками или же перекупали их у каких-нибудь мелких клерков.

«Вот же черт! – подумал Рублев. – Ну и системку наш управляющий соорудил! Никто о секретах не знает, только те, без кого не обойтись. Вот и забрали нас. Хранил бы он лучше секреты в одной только своей лысой голове. А самое обидное, что никто нас не хватится. Впереди два выходных, Чесноков вообще в отпуске, а я? Но я же не появлюсь в понедельник с утра на службе…» – надежда засветилась во взгляде Андрея, но тут же погасла.

И он представил себе, как в банке обсуждают возможные варианты.

«Да знаю я, – скажет кто-нибудь из девушек, – загулял с бабами, вот и не появляется».

Кто-нибудь из мужчин предположит, что он напился так, что даже не может подойти к телефону. Да, теперь он понял, дня три или четыре его точно всерьез не станут искать. Позволял же он себе раньше, никого не предупреждая, исчезать на пару дней. Вот только в конце недели хватятся, но впереди вновь замаячат выходные. Решат подождать до понедельника и тогда уж станут искать по-настоящему – поедут домой.

Мысли, что ни говори, навестили Андрея невеселые. А потому Рублев с какой-то странной обидой в голосе поинтересовался у Чеснокова:

– Послушай, чего это они нас двоих украли?

Им и одного хватило бы.

Чесноков нервно засмеялся.

– Пойми, один под пытками умереть может, второй про запас.

– Типун тебе на язык! Пока вроде бы с нами прилично обращаются.

– Это пока.

– Так зачем им двое?

Чесноков поскреб пятерней в затылке, затем отыскал в кармане пачку сигарет и предложил закурить Рублеву.

– Вот и я об этом думаю.

– Ну, и…

– Кажется, понял.

– Почему? – вырвалось у Андрея.

– Точно! Понял я, почему нас двое! Они знаешь как, падлы, действовать станут?

– Нет.

– С утра разведут нас по разным местам и тогда хочешь не хочешь, а станешь задумываться: вдруг как ты, Андрей, все им раньше меня расскажешь? Тогда тебе свобода, а мне – смерть. Подумаешь так часик-другой, а потом тебе кто-нибудь из охраны намекнет, вроде бы как по-дружески, вроде бы ему надоело у хозяина служить, уж очень зверский он человек.., мол, жалко мне тебя, дружок-то твой давно раскололся, ты мне шепни, я тебе бежать помогу.

Глава 8

Машина замерла на месте. Борис Рублев рассчитался с водителем и выбрался на тротуар. Он извлек из кармана потрепанную записную книжку и, послюнив палец, принялся перелистывать помятые странички.

Наконец он добрался до буквы "П". Тут было множество фамилий – зачеркнутых, подчеркнутых, обведенных жирной линией. Наконец он нашел ту, что искал – Андрей Подберезский.

«Так-так, Андрюша, значит, вот ты где живешь! А я сколько раз был в Москве, но так и не удосужился у тебя побывать».

Комбат подошел к таксофону и быстро набрал указательным пальцем, который еле помещался в отверстие диска, семизначный номер.

Трубку тут же сняли.

– Алло, слушаю!

– Слушаешь? Привет, Андрюша! – громко сказал в трубку Борис Рублев.

На другом конце провода воцарилось молчание. Комбат не спешил назвать свое имя.

– Алло! Алло! – вдруг вновь послышался взволнованный мужской голос.

– Андрюша, это я!

– Комбат, ты? Вы? – в трубке слышалось взволнованное дыхание.

– Конечно я, а то кто же!

– Черт подери, где ты, комбат? Откуда звонишь? Далеко от меня?

– Да здесь я, возле твоего дома. Если хочешь, выгляни в окно и увидишь меня в будке.

– Лучше я увижу тебя в своей квартире.

Давай, поднимайся, скорее! Кодовый замок я уже открываю. Бегу вниз. Надо же!

– Ладно, иду, – комбат с довольной улыбкой на лице неторопливо двинулся от таксофона к подъезду – он был нужен, его хотели видеть, а это не так уж и мало значит в этой жизни.

Действительно, замок был открыт, а сверху уже слышались шаги. Комбат поднял голову, заглянув в пролет. Прямо на площадке, этажом выше, стоял широкоплечий мужчина в тренировочном костюме и в разбитых белых кроссовках, шнурки которых болтались. Мужчина улыбался. И тут он сделал совершенно невероятное движение: присел, вскочил и сверху бросился на комбата. Тот хотел увернуться, но ему это не удалось.

Андрей Подберезский, весивший не меньше ста десяти килограммов, схватил комбата, сжал его так сильно, что у того захрустели кости.

– Да раздавишь, медведь! – зарычал в ухо Подберезскому Рублев.

– Комбат, комбат, батяня! – нежно поглаживая коротко стриженные волосы Рублева, бормотал Подберезский. – Дай я тебя поцелую, – и Подберезский, прижав к себе комбата, тут же исполнил свою угрозу, приложил пухлые губы к гладко выбритой щеке комбата. – Неужели это ты? – словно бы не веря собственным глазам, Андрей Подберезский ощупывал своего бывшего командира. – Точно, точно, ты, – он мял его предплечья, прижимал к себе его голову. – Вот это радость! Не ожидал… Я-то думал… Хотя тебя, комбат, никакая пуля не возьмет.

– А что ты думал, Андрюха?

– Думал, тебя уже в живых нет на этом свете. Знаешь, комбат, всегда, когда выпиваю, первую рюмку поднимаю за тебя.

– А последнюю?

– Последнюю уже не помню, а вот первую обязательно за тебя.

Руки Подберезского тряслись так, словно бы с ним случилось что-то невероятное, словно у него на глазах произошло какое-то чудо и он увидел никак не меньше, чем воскрешение мертвого.

– Точно, это ты, Борис Иванович! Ну ты дал! Хоть бы предупредил. Я бы приготовился, ребят позвал бы… А ты как снег на голову.

– Только так и умею.

– Видел кого-нибудь из наших?

– Да нет, Андрюша, еще не успел.

Только сейчас до Подберезского дошло, что он все еще разговаривает с комбатом, стоя до сих пор на лестничной площадке.

– Ну пойдем же ко мне, что мы стоим, как придурки, на лестничной площадке! Пошли, пошли, – и Подберезский хотел уже схватить комбата, взвалить к себе на плечи и потащить наверх.

Но тот заупрямился:

– А ты здоров, черт!

– Да, комбат, приходится быть здоровым, хотя я уже не тот, что был раньше.

Комбат похлопал по плечу своего бывшего сержанта, и они, обнявшись за плечи, тяжело двинулись наверх, сопя и ухмыляясь, как два больших медведя.

– А кто у тебя дома?

– У меня никого.

– Я помню, у тебя была жена.

– Комбат, была да сплыла, – как-то небрежно махнул рукой Подберезский, но его лицо вмиг сделалось серьезным. – Какая радость!

Вот не ожидал! Совсем не ожидал, думал, кто это может звонить? Правда, когда голос услышал, мне, комбат, почему-то захотелось вытянуться по стойке «смирно». Признаюсь, я сразу и не понял, это ты или нет, но что-то в голосе почудилось железное и строгое.

Комбат самодовольно крякнул.

– А знаешь, Андрюха, я уже не военный, я уже штатским стал.

– Как!? Не может быть! – не поверил услышанному Андрей Подберезский. – Борис Иванович, да вы что? Что вы несете? – тут же Подберезский перешел на «вы».

А комбат покачал головой:

– Да-да, я уволился. Написал рапорт и уволился из армии.

– Не может быть! Опять разыгрываете?

– Нет, Андрюха, не до шуток. Не разыгрываю.

– А почему? Опять с начальством напряги?

– И с начальством тоже.

– Так все-таки, почему, Борис Иванович?

Товарищ майор, что случилось?

– Отказался в Чечню ехать, не захотел в своих стрелять. Ты же помнишь сколько чеченцев, осетин и грузин служило у нас в батальоне? А какие парни были! Так что я, комбат, должен идти и в них стрелять? А ведь они в свое время меня от пуль своими телами закрывали, с поля боя выносили. Помнишь?

– Помню, помню…

– Будь она неладна, война эта долбаная!

Придумали ее придурки, и приходится в своих стрелять. Посылают туда неизвестно кого и неизвестно кто, и неизвестно зачем. В голове не укладывается.

– Да ладно, комбат, что мы все про грустное. Пошли выпьем.

Комбат стащил с плеч кожаную куртку и огляделся по сторонам.

– А ты неплохо живешь, Андрюха.

– Раньше, комбат, жил неплохо, пока жена и дочь были со мной.

– А что случилось?

– Долго рассказывать, пойдем выпьем, потом и об этом поговорим.

Мужчины двинулись на кухню, но Андрей Подберезский, оглядевшись, передумал.

– Комбат, нет, с тобой на кухне я пить не стану. Пойдем в большую комнату, садись на мой кожаный диван за пять штук, кури. Сейчас я все приготовлю.

– А у тебя чисто, – заметил Рублев, оглядываясь по сторонам.

– Это благодаря тебе, комбат. Ты же приучил нас к чистоте. Я как из армии пришел, долго всех приучал к чистоте. И приучил!

– Главное, что сам не отвык.

– Привычка – вторая натура.

– Хорошая привычка. Надеюсь, развелся с женой не из-за этого?

– А я с ней и совсем не разводился. Она просто от меня ушла.

– Почему?

Мужчины разговаривали. Андрей Подберезский сновал то на кухню, то возвращался в большую комнату, которая считалась у него гостиной. И на длинном журнальном столе, как бы присевшем на гнутых ножках, появлялись всевозможные закуски, бутылки, стол наполнялся.

Комбат смотрел на эти манипуляции с нескрываемым удивлением.

«Для двух мужиков и бутылки водки – это слишком много и суетливо».

– Ну вот, вроде бы и все, – как заключительный аккорд, на столе появился огромный арбуз, только что из холодильника, на сверкающем блюде. – Теперь можем сесть, выпить, обо всем поговорить спокойно.

– Ну что ж, давай, Андрюша.

– Комбат, ты молодец! – как-то с ребячливым удивлением воскликнул Андрей Подберезский, глядя на комбата, сидящего напротив него на мягком кожаном диване.

– Ладно тебе, – попробовал немного урезонить своего бывшего сержанта командир десантно-штурмового батальона.

– Я рад. Ты, комбат, даже не представляешь, как я рад! Всем, кого знаю, я всегда говорил, наш комбат – это мужик, настоящий мужик. И не надо, говорил, мне вешать на уши лапшу о том, что в армии все подлецы и идиоты. Я всегда говорил, что наш комбат…

– Андрей!

– Что, я уже не могу порадоваться встрече, а Борис Иванович?

– Андрюха, называй меня просто Борис.

– Не могу, извини, комбат, лучше я тебя буду называть Батяня, как тебя называли все наши.

Комбат смутился.

– Но, за глаза же называли.

– Хорошо, я буду называть тебя Иваныч.

Это хоть как-то и не правильно, может быть, зато с уважением.

– Андрюха, как хочешь.

Мужчины выпили по рюмке водки. А Андрей Подберезский тут же наполнил их.

– Ну что, Иваныч, давай, выпьем за встречу? Давай, выпьем за тебя!

– Да нет, Андрюха, давай лучше за тебя.

– Чего за меня пить? Лучше – за те самые годы, за всех тех, кто остался там.

Комбат тяжело поднялся. Андрей Подберезский тоже поднялся. Они взглянули друг другу в глаза, и им показалось, они видят в глазах друг друга сполохи огня, слышат глухие взрывы, свист пуль и все то, без чего не бывает войны.

– За них!

Комбат кивнул, и мужчины, не чокаясь, выпили. Улыбки на время исчезли с их лиц.

– Так что у тебя случилось? – после довольно продолжительной паузы поинтересовался Борис Рублев, глядя прямо в серые, стального цвета глаза своего бывшего сержанта.

– С женой?

– С женой и вообще по жизни.

– По жизни все в общем-то ничего, не считая мелких неприятностей, а вот с женой… – Андрей Подберезский втянул голову в широченные плечи, наклонил ее вперед, словно бы собирался броситься и прошибить головой стену, а затем заговорил, не глядя на комбата, а куда-то в тарелки, полные еды. – Знаешь, Иваныч, она, скорее всего, не вынесла испытания богатством.

– Как это? – не понял комбат.

– Пока был бедным, не нищим, нет, а таким, как большинство, все у нас было хорошо. Мы стремились к чему-то, было за что бороться в перспективе, я хотел стать богатым, а она мне помогала. Потом у меня появились деньги. Я затеял одно дело, оно начало приносить доход. Я разбогател, многое мог себе позволить. И началось то, что теперь я называю борьбой за сохранение богатства. Точно так же нищий борется за то, чтобы завтра ему не стало еще хуже. Так вот моя Тамара уволилась из школы и сидела дома с дочкой. Я сам виноват. Это я сказал ей: какого черта ты станешь за гроши ходить в эту школу и пропадать там целыми днями, а свой ребенок будет расти без присмотра? Она подумала, согласилась и уволилась.

– Начиналось неплохо, – спокойно и рассудительно сказал комбат.

– Я тоже думал, что неплохо. Думал, хорошо будет ей, а еще лучше станет мне и дочке.

Но получилось все наоборот. У нее появились деньги… Я деньги от нее не прятал, она брала, сколько надо было.

– Ну, и что дальше? – уже понимая, куда клонит Андрей Подберезский, задал свой нехитрый вопрос комбат, предчувствуя ответ.

– А дальше она загуляла. Нашла таких же подружек, которые днями бездельничали, и пошло-поехало… Начала пить, начала гулять.

– А ты куда смотрел?

– Мне, Иваныч, некогда было. Я делом занимался.

Товар привез, товар принял, сделку заключил, договора подписал, встретиться с нужными людьми надо, выпить. А потом сауны, потом поездки, командировки всякие… Вот так продолжалось, пока мне не позвонил доброжелатель и не сказал, что моя жена гуляет.

– И ты поверил?

– Я послал его на хрен, но у самого на душе начали кошки скрести. И тогда я сел в машину, приехал домой, открыл дверь своим ключом…

– Ладно, если больно, не рассказывай, – сказал комбат.

– Уже не больно. Отболело, Иваныч, ох как отболело! Я когда ее выгнал, а ее хахаля спустил с лестницы, месяц пил, не просыхая. А потом решил: все, хватит, Андрюша, хватит! Если бы комбат это увидел, он сказал бы: «Тряпка ты, Андрюха, а не мужик! Самая настоящая половая тряпка!» И я завязал на другой же день.

Мучился, мучился, а потом, как после ранения, боль ушла, осталась только мерзкая пустота.

– Знаю, не рассказывай, – комбат взял бутылку и налил вначале Андрею Подберезскому, затем себе.

– Теперь, слава богу, все позади. Правда, иногда, бывает, накатит…

– А дочку-то видишь?

– Дочку вижу. Каждую неделю встречаемся, гуляем по выходным. То в зоопарк пойдем, то в цирк, то еще куда-нибудь ее свожу. Хорошая девочка и меня любит.

– Это самое главное, – с уверенностью в голосе сказал комбат, хотя сам имел об этом очень отдаленное представление.

– Ну, а вы, товарищ майор, чего ушли из армии?

Это же ваш хлеб, вы настоящий военный.

– Я же тебе говорил, Андрюха, надоело. Не могу в своих стрелять! Там, в Афгане, было понятно, там враги, там другие люди, у них даже вид другой. А здесь – свои парни. Я отказался.

– Тяжело, наверное, было?

– Нелегко.

И только сейчас комбат увидел на стене, у окна, над креслом, большую фотографию в дорогой дубовой рамке. Комбат поднялся, подошел к снимку и стал пристально в него всматриваться.

Поднялся и Андрей. Он приблизился к комбату, положил ему руку на плечо.

– Вот мы в Кабуле. Помните это место? Помните, как мы за этот дом дрались?

– Помню, помню, Андрюха, будь он неладен. Сколько ребят положили! А вся война ни к черту, как потом выяснилось, зря только головы под пули подставляли.

– Комбат, не вспоминай плохого.

– Что-то вид у тебя, Андрюха, странный.

– Неприятности, – махнул рукой Подберезский.

– Неприятности, говоришь?

– Противно даже рассказывать обо всем этом.

– А что, в сущности, случилось?

– Наехали на меня одни мерзавцы и деньги требуют.

– Как это, объясни. Я из этой жизни напрочь выпал и, вообще, иногда даже не понимаю, о чем между собой люди на улице говорят.

– Дело у меня было, комбат, одно. Я и сейчас продолжаю им заниматься. Так вот появились бандиты и требуют с меня дань.

– Как это?

– Ты же слышал, Иваныч, слово такое рэкет?

– Конечно слышал.

– Так вот, требуют, чтобы я им платил.

– За что?

– Ни за что, собственно говоря.

– Так и не плати.

– А они, суки, уже два киоска моих спалили.

– Сожгли?

– Спалили да и все, – Андрей Подберезский помрачнел, и под щеками у него заходили желваки.

– Тебя же сломать не так просто!

– Я не ломаюсь, комбат, держусь из последних сил.

А они угрожают. Слава богу, жены нет и дочь не со мной. А то бы они…

– Что? – спросил комбат каким-то странным голосом, таким, каким обычно он спрашивал у своих подчиненных о выполнении задания.

– Точно, комбат, ничего ты не понимаешь в этой жизни. Взяли бы в заложники дочку и жену и тогда мне – некуда деться. Может, они до них и доберутся.

– Да ты что, Андрюха! А наши ребята?

– Неохота, комбат, ни к кому обращаться, неохота никого подставлять. У всех теперь свои дела, свои проблемы, им не до моих.

– Что значит подставлять? Мы же все свои, мы же друг за друга, мы же друг другу столько должны, что по жизни не рассчитаться!

– Неохота, Иваныч, рисковать ничьей жизнью. Хватит, там на войне нарисковались.

– Понятно, понятно, – мрачным и угрюмым голосом сказал комбат, а затем посмотрел на Андрея. – Но я же сейчас здесь, давай, помогу, разберемся.

– Ой, комбат, не все ты понимаешь! Ой, не все.

Влезешь в это дело, будешь по уши в крови, да и убить могут. Сложно теперь жить.

– Меня, Андрюха, столько раз могли убить, да и тебя не меньше… Смотри, какие все орлы! – комбат взглянул на снимок.

– Да, орлы. Были орлами, а сейчас многих уже нет.

– Нет? Это после войны?

– Комбат, давай лучше выпьем.

– Нет, погоди, Андрюха, так не пойдет. Ты меня вынес с поля боя, я тебя…

– Вот мы и в расчете, комбат.

– Не в расчете, погоди. Кто они?

– Бандиты, самые обыкновенные бандюги.

– Ты их боишься?

– Да не боюсь я их, просто связываться с мерзавцами не хочется.

– А мне кажется, боишься, Андрюха, боишься, – комбат смотрел на своего сержанта, на широкоплечего здоровенного мужчину так, словно бы тот в чем-то был сильно перед ним виноват.

– Ладно, комбат, не смотри на меня так, а то мне не по себе, снова хочется вытянуться по стойке смирно. А ведь мы не в армии, мы сидим, выпиваем.

– К черту выпивку, Андрюха! Давай разберемся что к чему. Объясняй, рассказывай: где они, кто они? Если надо, я позвоню, ребята подъедут.

– Я и сам, комбат, могу позвонить.

Еще полчаса Андрей Подберезский сидел и рассказывал Андрею Рублеву в подробностях то, как на него наехали и как вымогают у него деньги, рассказывал о своем нехитром бизнесе, о том, как он поднимался и начинал дело.

В конце концов комбат во все въехал и даже немного повеселел:

– Неужели мы с тобой, Андрюха, испугаемся каких-то засранцев, которые даже пороха не нюхали?

– Нюхали они порох, комбат! В том-то и дело. И оружие у них есть, и думать долго не станут, воспользуются им тут же.

– Поехали, разберемся с ними!

– Куда поехали, комбат?

– Я думаю, ты знаешь где они сидят.

– Знаю, – признался Подберезский.

– И где же?

– В спортзале они сидят, там у них сауна, девочки, пиво, водка…

– Знаешь, конечно же, где эта сауна, где спортзал?

Небось, не раз сам думал разобраться?

– Конечно думал.

– Тогда поехали, поговорим.

– Не надо, тебе комбат, совать голову в мою петлю, не надо.

– Молчать! – рявкнул на Андрея Подберезского отставной майор, комбат десантно-штурмового батальона Борис Иванович Рублев. – Молчать! Делай, что говорю. Одевайся, едем.

– Мы же выпили, за руль я не сяду.

– Такси возьмем. Вызывай такси!

Андрею Подберезскому ничего не оставалось делать, как только выполнить приказание комбата. Он и сам не заметил, как поневоле, по капле, начал действовать совсем по-другому, чем еще за день до их встречи. Он подтянулся, расправил плечи, бросал по сторонам решительные взгляды. Рядом с комбатом он чувствовал себя так же, как давно, на той далекой, на афганской, когда все решали секунды, даже десятые доли секунды. Тем более, рядом с ним был такой человек, с которым бояться не следовало ничего.

И Андрей это чувствовал, комбат не подведет, если уж он берется за дело, то доведет его до конца. А в том, что комбат стоит десятка бойцов, Андрей Подберезский не сомневался.

– Не передумал? – с ухмылкой сказал комбат и посмотрел на уже одетого Андрея Подберезского.

Тот вместо ответа хмыкнул.

– Вижу, не изменился ты, стержень внутри остался, он и держит.

– Взять ствол, комбат?

– Какой?

– Есть у меня пистолет…

Комбат на мгновение задумался, затем отрицательно покачал головой.

– Не надо. Думаю, обойдемся. Я просто хочу на них посмотреть и хочу им сказать, чтобы они не лезли к тебе. Думаю, меня они послушают.

– Рисково…

– Надо, Андрюха, надо. А не то еще один год пройдет, и ты уже себя уважать перестанешь. Понял?

– Как не понять.

Глава 9

Никогда еще до этого Андрей Рублев не выкуривал сигарету так быстро. Он скурил ее, наверное, за три затяжки, так что когда первый пепел с ее кончика упал на земляной пол, от фильтра отходил длинный, сантиметра на четыре, острый пик тлеющего табака. Затем Андрей быстро поднялся, подошел к окну и прижавшись щекой к стеклу, принялся вглядываться в ночной пейзаж.

– Ты чего? – забеспокоился Чесноков, опасаясь, уж не спятил ли Рублев.

– Ты знаешь, мне кажется, никто нас сейчас не охраняет.

– Да не может такого быть!

– Может.

– Не может! Ведь мы с тобой как-никак четыре миллиона баксов стоим. Ты представляешь себе какие это деньги и что за них могут сделать!

– Кому?

– Друг другу головы поотрывают.

– Но сперва открутят нам.

– Это уж точно.

– Сам-то я в руках такую сумму не держал, но представить могу, как-никак в банке работаем.

– Не может быть, чтобы не охраняли.

– Посмотри сам.

Заинтересовавшись открытием Рублева, Чесноков подошел ко второму окну и тоже распластал свой нос на пыльном стекле. Из темного помещения было видно многое: заросли шиповника, барбариса, выложенные камнем дорожки, ворота гаража и угол дома. Единственное, чего нельзя было увидеть отсюда, так это двери, ведущей в сарай, в котором они сидели.

– А может, у них там лавочка у самой стены? Сидит там себе охранник с автоматом и сигарету покуривает, – предположил Чесноков.

– Хрен тебе, не было там никакой лавочки.

Когда шли – заприметил.

– А что, охранник не может сидеть на каком-нибудь ведре?

– Погоди, – Рублев приложил палец к губам, и приятели затихли.

Они до боли в ушах вслушивались в ночную тишину, пытаясь разобрать дыхание охранника возле самой двери. Но тишину не нарушало ничего, кроме далеких звуков. Где-то проехал поезд, раздался глухой свисток локомотива, напомнив о том, что не только пленники и их похитители существуют на этом свете.

«Жизнь не остановилась, она идет. Да, – подумал Рублев, – и будет идти после того, как они нас закопают в этом пропахшем плесенью сарае».

– Эй, Чесноков, – позвал он, – давай договоримся, никто из нас не скажет, когда придут деньги.

– Или… – сказал Александр.

– Или скажем им об этом вместе.

– Глупо, – пробормотал Чесноков.

– Что глупо? Первое или второе?

– И первое, и второе, – злая улыбка обнажила великолепные искусственные зубы.

– Это потому, что мы в глупом положении.

– А по-моему, все-таки, – продолжал задумчиво говорить Александр, – лучше всего молчать. Чем дольше мы молчим, тем дольше живем.

– Можно и живому человеку вырывать ногти, защемлять член в дверь, засовывать в задницу горячий паяльник, утюг на живот ставить… Да мало ли еще чего они новенького придумают!

Чесноков часто-часто заморгал, а затем уже совсем мрачно произнес:

– Не по себе мне делается, Андрей, когда такое от тебя слышу.

– Сам, небось думаешь.

– Это уж непременно.

– А мне думаешь лучше?

– Помнишь, как мы смеялись, когда управляющий рассказывал, какую пытку ему жена придумала?

– Нет.

– Да ты что! Сейчас вспомнишь и тебе не по себе станет. Она тогда его с любовницей застукала и сказала, что подкараулит, когда тот уснет, свяжет его, а потом его член в патрон от лампочки вставит и вилку в розетку воткнет.

Сказала, что посмотрит, быстро ли он кончит под напряжением 220. Подействует ли подзарядка.

– Тише! – тут же цыкнул на Чеснокова Рублев.

– Ты чего, испугался?

– Еще услышат и впрямь так сделают. Такую пытку могла только женщина придумать, мужик на такое не способен, из солидарности.

– Если он нормальный мужик, – добавил Чесноков, – а если какой-нибудь импотент или извращенец, ему такое в голову спокойно прийти может и никакая мужская солидарность не поможет.

Рублев вплотную подобрался к двери, прижался к ней ухом. Наконец у него не осталось никаких сомнений, что по ту сторону никого нет.

– Эй! – негромко крикнул он.

Никакого ответа.

Чесноков стоял и дрожал от напряжения, ему не верилось в удачу.

– Давай еще раз попробуем, – предложил он.

– Эй, кто там есть? – уже чуть громче позвал он. – Мы согласны, мы скажем, когда прибудут деньги, – и несколько раз постучал костяшками пальцев по доскам.

– Эй! Хозяина позови.

Но даже это не смогло оживить тишину за дверью.

– Что я тебе говорил! Точно, никого нет.

Чесноков никак не мог поверить в такое везение. Он что было силы навалился на дверь, пытаясь выдавить ее, но сработана та оказалась на совесть, не поддалась ни на сантиметр, лишь жалобно поскрипывала.

– Не так, не так! – шипел Рублев и побежал в дальний угол сарая.

– Ломом нельзя, шуму много.

– Попробуем приподнять.

Александр вернулся с лопатой. Подставил ее под дверь и навалился на черенок, пытаясь приподнять полотно, чтобы то сошло с петель. Но дверь плотно прилегала к коробке и естественно не поддалась.

– Вот же черт! – выругался Рублев, осматривая погнутое лезвие лопаты. – А если ломиком?

– И не думай, весь дом разбудишь. Нужно тихо, осторожно.

Рублев опустился на корточки, затем встал на четвереньки и сжал в кулаке рассыпчатый ком земли.

– Смотри, Чесноков, тут же земля! Пол-то не бетонный! Его копать можно.

Александр глубоко вздохнул и тоже коснулся рукой земляного пола. Затем взгляд его упал на лопату.

– Мы сейчас за полчаса лаз выроем, а там через забор – ив лес. Хрен они нас ночью найдут!

Его глаза загорелись безумным блеском. Он ухватился за блестящую, отполированную ладонями рукоять лопаты и, коротко размахнувшись, всадил лезвие сантиметров на десять в землю, затем придавил ногой. Утрамбованная почва поддалась. Первый ком отвалился в сторону.

– Да не шуми ты, здесь камешков полно!

Аккуратно копай.

– Ты бы сам попробовал.

– Я тоже без дела не останусь.

Рублев посмотрел на часы. Если можно было верить обещаниям бандита, то до у них оставалось часов шесть – до утра. Не потащат же они их к хозяину раньше шести.

Теперь работа пошла более слаженно. Чесноков аккуратно, уже не размахиваясь, ставил лопату, вдавливал лезвие в землю и аккуратно отваливал ком. Рублев руками выгребал землю из ямки. Сперва им казалось, что на подкоп потребуется совсем немного времени, но верхний насыпной слой земли быстро кончился. Дальше пошел плотно укатанный песок, в котором встречались небольшие камни, каждый из которых приходилось выковыривать руками. Андрей Рублев уже чувствовал, как пот плывет по его спине, хоть и выдалась сегодняшняя ночь холодной. Он уже обломал ногти, сбил в кровь руки, но не замечал ни боли, ни усталости.

– Скорее, скорее! – шептал он.

– Я и так, как могу.

– Не успеем…

Один раз Чесноков чуть не отхватил ему пальцы, поставив лезвие лопаты в темноте Рублеву на руку. Тот жалобно взвыл и после этого стал действовать уже более осторожно.

– Пока я не скажу, что можно ставить, не ставь.

Оттяпаешь мне пальцы – точно, не выберемся.

– Сам не суй.

Наконец, когда яма углубилась до двух штыков лопаты, приятели решили сделать перекур.

Да и землю теперь приходилось не просто отбрасывать в сторону, а складывать в ведро и высыпать в углу сарая, иначе песок оползал на дно ямы.

Андрей снял пиджак, повесил его на гвоздь, вбитый в стену. Чесноков тяжело дышал, хоть и работать ему приходилось теперь куда меньше, чем Андрею. Сказывались волнение и страх. На этот раз Рублев курил медленно, наслаждаясь каждой затяжкой. Он уже поверил в свое и Чеснокова скорое освобождение, почувствовал себя героем, способным уйти от бандитов. Он даже предвкушал в мыслях, что успеет до утра сообщить в милицию, и все это бандитское гнездо возьмут до рассвета. Он уже освоился в роли землекопа, поэтому без всякого угрызения совести вытер руки о полы своего парадного пиджака и вновь взялся за работу.

А Чесноков теперь уже подкапывался под дверь. Комья земли легко отваливались и падали на дно ямы. Тяжело сопя, Рублев выгребал их. Вскоре он уже мог, согнувшись, приложив ухо к холодной ночной земле, увидеть по ту сторону двери звездное небо. Но голова все еще не могла пролезть под порог, слишком маленьким было отверстие. Он стал работать с удвоенным упорством, словно истекающая слюной голодная собака, отрывающая закопанную месяц тому назад недогрызенную кость.

– Теперь дело пойдет быстрей.

– Точно.

Чесноков несколько раз подряд ковырнул лопатой, а Рублев, широко расставив ноги, устроился над ямой и руками принялся выкидывать землю. На то, чтобы расширить лаз, ушло пятнадцать минут.

И наконец-то Чесноков отбросил лопату. Та почти беззвучно исчезла в темноте, упав на штабель стекловаты. В горле и у Александра, и у Андрея першило, страшно хотелось пить. Но теперь было грех жаловаться на усталость. От свободы, на которой можно исполнить любое свое желание, их отделяла только дверь, которую следовало преодолеть, нырнув в подкоп, грязный и узкий. Но о грязи, естественно, ни Чесноков, ни Рублев не думали.

Они выждали пару минут, дабы убедиться, что за ними никто не наблюдает. Все так же горел свет в верхнем этаже за плотно задернутыми шторами.

– Хорошо хоть собак здесь нет, – проговорил Рублев и сделал шаг к двери.

– Погоди, может, я первый?

– Разве это что-нибудь изменит?

– Ну… – замялся Чесноков, – все-таки я немного покрупнее и если, в случае чего, застряну, то вернусь и мы расширим лаз.

– Во-первых, я тебя не брошу, а во-вторых, захочешь выбраться – в мышиную норку проскользнешь.

– Насчет норки ты загнул.

Рублев, не вдаваясь в дальнейшие споры, набросил на плечи пиджак и принялся забираться в яму. Теперь она уже не казалась ему такой большой, как во время рытья. Проскользнуть в нее можно было только вытянув вперед руки или же прижав их к бокам. Андрей избрал первый способ – ухватился за низ двери и, упершись ногами в края ямы, принялся проталкивать свое тело вперед – на волю.

Уже оказавшись наполовину на свободе, он чуть не вскрикнул, когда увидел ствол автомата, направленный прямо ему в лицо. Охранник, который на этот раз был уже без маски, приложил палец к губам и бесшумно отступил на шаг, продолжая держать Рублева на прицеле.

– Что ты застрял? – послышался встревоженный шепот Чеснокова.

– Я?

– Чего застрял, спрашиваю.

Андрей пробормотал что-то невнятное, не желая обманывать приятеля и в то же время боясь рассердить охранника. Тот махнул рукой, показывая, чтобы Рублев поскорее выбирался из ямы. А когда грязный Андрей, перепачканный глиной и землей, выполз на траву, то увидел, что охранник не один. У глухой стены сарая, которую они не могли видеть из окон, стояла-таки лавочка, пластиковая, принесенная с террасы. На ней сидел, закинув нога за ногу, тот самый мужчина, который разговаривал с ними в зале на втором этаже дома. Теперь-то он мог рассмотреть его лицо, хоть немного, в лунном свете. Волевой подбородок, плотно сжатые губы, колючие, как вылезшие из гладкой доски острие гвоздей, мелко посаженные глаза. Голова надо лбом уже начинала лысеть, но мужчина и не пытался скрыть свою лысину.

Недобрая улыбка застыла на его губах. В ней не было ни ненависти, ни веселости, лишь только угроза, такая же неотвратимая, как наступление сумерек.

– Как ты? – вновь послышалось из-за двери сопение Чеснокова.

В подкопе показались две его руки, следом возникла взъерошенная голова, блеснули широко открытые глаза. Он даже не успел дернуться, не успел оглядеться, как охранник поставил ему на шею свой тяжелый ботинок.

– Ну что, сука, – процедил он сквозь зубы. – допрыгался?

– Ногу, ногу, убери.

– А если надавить?

Чесноков уже начинал задыхаться, судорожно дергался, пытаясь высвободиться из-под рифленой подошвы. Охранник посмотрел на своего хозяина, подобострастно и преданно. Тот покачал головой:

– Да ладно, отпусти его.

Охранник убрал ногу. Воздух с хрипом ворвался в истосковавшиеся без кислорода легкие Александра. Теперь он и сам не знал, что делать дальше, то ли снова уползать под дверь, то ли выбираться из ямы. Но охранник и на этот раз не дал ему возможности действовать самостоятельно. Пригнувшись, он схватил Чеснокова за шиворот и легко, словно тот был ребенком, выдернул его, резко толкнул в грудь, отбросил на стену сарая. Чесноков медленно осел на ватных от страха ногах.

– Что ж это вы так? – хрипло проговорил хозяин дома. – Уйти, не попрощавшись, решили? Нехорошо, – он покачал головой и поднялся с лавки. – А я-то думал, вы гораздо быстрее выберетесь. Знал бы, так поспал бы еще с полчасика. Зря столько мерзнуть пришлось.

Взгляд охранника на какую-то долю секунды ушел в сторону. И тут Андрей Рублев понял: или сейчас или никогда. Он резко отпрыгнул в сторону и побежал к теряющемуся в темноте забору.

– Не стреляй! – единственное, что он услышал у себя за спиной.

Может, и зря он вслушался в эти слова, если ты знаешь, что за тобой вдогонку полетит пуля – побежишь быстрее, даже если не можешь.

Отбежав метров пятнадцать, он сразу перемахнул через кусты. Но забор, казавшийся от сарая невысоким, рос прямо на глазах, чем ближе оказывался возле него Рублев, и вырос до своих настоящих размеров – метра три, а то и три с половиной. Он уже слышал за собой топот ног охранника. С разбегу Рублев оттолкнулся от земли и попытался достать руками верхний край забора. Он лишь успел ощутить под руками бетон с вросшими в него стеклянными осколками, пальцы соскользнули, и Андрей со всего размаху рухнул на мягкую клумбу, подмяв под себя целый куст роз.

Охранник остановился в трех шагах от него и бесстрастно сказал:

– Поднимайся, пошел назад!

– Черт, не получилось! – пробормотав Рублев, чувствуя себя в конец разбитым. Все силы ушли на рытье ямы, на попытку побега.

Он еле шел, кривясь при каждом шаге, припадая на подвернутую ногу.

А Чесноков уже стоял лицом к стене, заложив руки за голову. Возле него суетились двое охранников. Хозяин дома открыл своим ключом замок, распахнул дверь сарая, остановился у самого края ямы.

– Знаете, мужики, неплохую могилку вы вырыли. А самое главное – длинную. Не придется никому из вас ноги топором укорачивать.

Только вот жаль – на одного могилка получилась, значит, второго мне отпустить придется.

Пошли, – скомандовал он.

И вновь Чеснокова с Рублевым погнали через двор, но только на этот раз люди, похитившие их, направились в гараж. Машина стояла на старательно выстриженной лужайке, в гараже горел свет.

Зайдя внутрь, все остановились. Медленно опустилась стальная створка ворот. Чесноков побледнел, заметив на верстаке переносную электрическую лампу с длинным шнуром. Он полными от ужаса глазами посмотрел на Рублева, словно ничего страшнее этой вещи не могло быть на свете. Мерзкий холодок закрался и в душу Андрея.

«Подзарядка, на двести двадцать вольт, – подумал он, – и никакой мужской солидарности».

Им поставили стулья, насильно посадили и крепко привязали к спинкам и ножкам. Человек, бывший здесь главным, некоторое время расхаживал прямо перед ними, пока, наконец, не остановился и не подарил каждому из них по омерзительной улыбке.

– Я решил сделать вот как, по справедливости: одного убить, другого оставить жить. Того, кто мне первый скажет, когда приходят деньги, я оставляю жить, а самого упрямого закопают под дверью сарая. Все равно собирался пол там бетонировать, так что собаки не разроют… Не хотелось бы приучать их к человечине.

Возможно, силы для сопротивления у Чеснокова и Рублева еще нашлись бы, но неудавшийся побег настолько унизил их, настолько заставил разувериться в собственной изобретательности и собственных силах, что теперь они оба чувствовали себя беспомощными. Но предложение было сделано слишком в лоб, слишком цинично и не давало никакой возможности сохранить уважение к самому себе.

Поэтому после короткого, чтобы не передумать, молчания Александр Чесноков проговорил:

– Нет.

После него тут же сказал «нет» и Рублев.

– Глупо, – развел руки в стороны мужчина и, развернувшись, резко ударил кулаком Андрея в солнечное сплетение.

– Хрррр…

Еще удар, сильнее прежнего.

У Рублева моментально потемнело в глазах.

Он понял, что не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. Сердце, казалось, остановилось, он чувствовал только глухую боль, сгустком затаившуюся у него под ребрами. И тут этот сгусток лопнул, боль липкой волной растеклась по телу. Он застонал и уронил голову на грудь. И если бы не мысль, внезапно пришедшая ему в голову, он, возможно, и сдался бы.

«Если пока не бьют по лицу, значит, собираются оставить в живых».

Но тут же сознание зацепилось за предательское слово «пока». – Значит, еще все впереди – и страх, и боль, и, наверное, предательство.

"Только, кто первым сдастся – я или Чесноков? "

Рублев попробовал шевельнуться. Боль не утихала, но зато вернулась возможность дышать.

– Ну, а теперь – как? – сквозь звон в ушах послышалось ему.

– Не скажу, – уже не так уверенно ответил Андрей. – Ничего не скажу.

– Видишь, – обратился говоривший к Чеснокову, – этот парень скоро сломается, так что советую тебе первому сказать. Когда и как прибудут деньги?

– Ничего у тебя не получится, – побелевшими от страха губами прошептал Александр. – Даже если я и скажу, то все еще может измениться. Одного из нас обязательно хватятся. И отменят рейс.

– Это уже наши проблемы, – рассмеялся хозяин, – скажешь – останешься жить.

И он без всякого предупреждения, хоть Чесноков и был готов к удару, обрушил свой кулак на остро торчащий кадык Александра. В горле у того что-то хрустнуло, он закатил глаза и стал терять сознание. Мужчина подхватил его голову за волосы и грозно прошептал в самое ухо, успев окончить фразу прежде, чем Александр на несколько секунд провалился в черноту:

– Скажешь, жить останешься. – Затем, так и не дождавшись ответа, пробормотал:

– Ну, как хочешь. Мне все равно, кто из вас двоих первым расколется.

На какое-то время удовлетворив свои инстинкты, удовлетворив желание унижать других и причинять боль, хозяин дома расправил плечи и еще несколько раз прошелся перед Рублевым и Чесноковым.

– Глупо рисковать жизнью из-за чужих денег. Ну и что из того, если вас закопают в моем саду, а деньги придут в банк? Пройдет пару месяцев и о вас никто не вспомнит – ни добрым, ни плохим словом не вспомнит.

Он сел на верстак и придал своему лицу выражение, долженствующее, по его убеждению, изображать полную искренность.

– Вы, конечно, смотрите на меня и думаете: какая сволочь, зарится на чужие деньги! Мы зарабатываем, а он грабит. А между тем, это не моя прихоть и отступать мне никак не получается. Я буду с вами предельно откровенен, и вы поймете: ни вам, ни мне деваться некуда. Мои ребята везли возвращать долг, но на них по дороге напали и деньги ушли на сторону. А долг-то возвращать мне нужно! Вот и пришлось наехать на вас. И я вытрясу из вас признание, ведь, не отдай я долг, меня и моих ребят ждут крутые разборки. Деньги-то нешуточные!

Никто из двоих работников банка не проронил ни слова. Но самое странное, что услышанное от бандита произвело на Чеснокова куда большее впечатление, чем все угрозы. Он поверил, бандитам и впрямь нечего терять – для них выбор невелик – или смерть от рук «коллег», или возвращение долга. Третьего не дано.

В задумчивости хозяин протянул руку к проводу лампочки-переноски. Свисавший с верстака патрон качнулся. Но Александр сдержался, чтобы скрыть свой испуг. Мужчина еще раз осмотрел своих пленников, как бы прикидывая, кто из них менее стойкий, кто скорее сдастся.

– Его, – наконец негромко произнес он, указав рукой на приросшего к стулу Чеснокова.

Один из охранников снял с полки плоскую коробочку, в которой обычно хранят шприцы, отщелкнул крышку.

– Ну что ж, – вздохнул хозяин дома, – этого хотел не я, этого хотели вы.

Охранник ножом разрезал рукав пиджака Чеснокова и отошел в сторону.

– Вот коробочка, – говорил хозяин дома, – а вот шприцы. Вот одна ампула, а вот вторая.

Как вы думаете, что в них?

Андрей встретился с ним глазами и не смог промолчать. Взгляд этого человека словно обладал какой-то гипнотической силой.

– Не знаю, – растерянно проговорил он.

– В одной ампуле, – широко усмехнулся мужчина, – яд, который действует в течение двадцати минут. А вот в другой ампуле – противоядие, которое, если ввести его вовремя, спасет жизнь. Я понимаю, оба вы надеетесь на чудесное спасение, хотя уже сумели убедиться, от меня вам не ускользнуть. Ну что ж, человеку свойственно верить в чудеса. Но вот если ты, – он указал рукой на Чеснокова, – будешь знать, что жить тебе осталось всего двадцать минут, и каждая секунда твоего молчания уносит шансы на спасение, ты заговоришь.

Александр плотно зажмурился, словно бы то, что он сейчас видел, могло его спасти.

– Или ты, – обратился мужчина к Рублеву, – скажешь нам то, что тебе известно, и твой приятель перестанет дергаться, а ты вернешься домой.

– Заткнись, скотина! – не выдержал Александр.

– Зря ты так, – покачал головой хозяин. – Вколи-ка ему лекарство из первой ампулы.

Даже на лице охранника появился легкий испуг, словно он понимал, все, что сейчас происходит с другими, может произойти с ним самим, ослушайся он сейчас хозяина или провали какое-нибудь другое дело. Но, тем не менее, он срезал верхушку ампулы и набрал препарат в шприц.

Чесноков задергался, пытаясь вырвать руку из-под веревок, которые притягивали ее к гнутому подлокотнику венского стула.

– Чего ты дергаешься? Скажи, что знаешь, и вместо гаража окажешься в тропиках.

– Скотина.

– А может, ты?

Рублев понимал, еще совсем немного и он сам сдастся. Он попробовал примерить положение, в котором только что оказался Чесноков, на себе и понял, он сам не сдержался бы, сказал бы все, что знает, а если потребовалось бы, еще и приврал бы с три короба, лишь бы закрылась крышка на плоской коробке со шприцами и ампулами.

– Не дергайся, – вновь проговорил хозяин, – ничего страшного еще не произошло. Ну, вколют тебе яд, так это же не цианистый калий, смерть наступит через двадцать минут. Помни об этом и наслаждайся жизнью, если уж решил ничего не рассказывать. Передумаешь – вот она, твоя спасительная ампула, – он достал ее из коробочки и поставил на губки слесарных тисков. – Только учти, ампула у меня одна, за другой далеко посылать – в город. Упадет, разобьется – пеняй на себя.

Уже почти ничего не соображая от ужаса, Чесноков ерзал на стуле, а перед ним стоял охранник со шприцем в руке, с иголки которого свисала крупная капля абсолютно прозрачной, отливающей серебром жидкости.

Наконец Александр сумел упереться носками ботинок в пол. Стул качнулся на ножках и завалился на бок. Никто не спешил его поднимать.

– Ну что ж, умирать можно и лежа, – послышался хриплый голос. – Коли!

Охранник склонился и молниеносно воткнул иглу в руку Чеснокова. Тот закричал так, словно бы его прижгли каленым железом. Поршень шприца медленно подошел к отметке ноль.

Александр замер, боясь сломать иголку.

– Отсчет времени пошел, – предупредил хозяин, – считай, живешь сейчас минута за год. Все-таки интересно себя чувствуешь, когда знаешь с точностью до минуты, когда умрешь.

Он снял с запястья дорогие часы в металлическом корпусе и поднес их к самому лицу Чеснокова.

– Видишь, тебе девятнадцать оборотов осталось. А мне еще надо успеть ампулу открыть, второй шприц набрать. Пока не расскажешь, противоядие не введут. И помни – второй-то ампулы у меня нет.

Он аккуратно положил часы на пол. Чесноков тут же скосил на них глаза, боясь упустить взглядом стремительное движение секундной стрелки. А хозяин дома подошел к тискам, повернул ручку, раздвигая губки, а затем поставил между ними ампулу и осторожно принялся крутить ручку, сводя стальные губки.

– Осторожно, она же треснет! – надорванным голосом умолял Чесноков.

– А чего ты так распереживался, если не хочешь мне говорить о деньгах? Вот если ты мне расскажешь, то можешь считать эту ампулу своей. Тогда и переживай за ее сохранность.

Чеснокову казалось, что от прерывистого движения секундной стрелки вздрагивает даже бетонный пол. Он смотрел на тонкую, как волосок, стрелку, неумолимо отсчитывающую деления на циферблате. Ему казалось, стоит лишь сильно захотеть, и он сможет остановить ее движение одним взглядом, сумеет остановить время для самого себя, пока не подоспеет помощь.

Но откуда может прийти эта помощь, если пять оборотов из двадцати стрелка уже совершила?

Александр Чесноков мысленно проговорил свое признание. На это ушло ровно двадцать секунд. Значит, и их нужно отбросить.

– Да говори же! – взмолился Рублев. – Говори! Черт тебя подери.

Он понял, что если признается сам, то Чеснокову конец. Никто не станет тогда вводить ему противоядие.

– Говори же! – истошно закричал он и рванулся вперед, напрочь забыв, что привязан к стулу.

Чесноков часто заморгал, посмотрел на него и тут же повернул голову, вновь вперив безумный взгляд в циферблат часов.

– Я все скажу, – внезапно потерянным голосом заговорил он, – все-все.

– Только скорее! Это напрямую касается тебя, – неторопливо ответил хозяин, замерев возле тисков, в губках которых поблескивала стеклянная ампула, такая хрупкая и нежная, что к ней в теперешней ситуации страшно было даже прикоснуться пальцем.

– Деньги привезет.., они прибудут самолетом из Шеннона. Четыре миллиона долларов наличными в купюрах по сто, пятьдесят и двадцать.

– Когда? – последовал вопрос.

– В четверг, где-то около двенадцати ночи он совершит посадку.

– Это пассажирский рейс или грузовой?

– Грузовой транспорт. В Шенноне он примет деньги с Вашингтонского рейса и возьмет курс на Пулково. Быстрее же! Я сказал все!

– Не торопись.

– Что еще вам надо?!

– Кто встречает груз?

– Его будет встречать броневик нашего банка и две машины охраны, нанятые у фирмы «Одиссей».

– Сколько человек?

– Точно не знаю, окончательной договоренности еще не было. Ну скорее же, время идет!

– А может, ты что-то перепутал?

– Я сказал правду!

Хозяин посмотрел на Рублева. Тот тут же закивал головой.

– Да, это абсолютно точно, каждое слово правдиво.

Введите же скорее противоядие!

Хозяин принялся лениво откручивать ручку тисков, при этом даже не подставив ладонь под ампулу.

«Еще пол-оборота и она упадет на металлический верстак! – с ужасом подумал Андрей. – Упадет и разобьется. Вдребезги!»

Еще раз скрипнул винт тисков и уже летящую вниз ампулу подхватила широкая, крепкая ладонь.

– Ну вот, а ты беспокоился. У нас все честно, все точно, как в аптеке. Лови! – и он подбросил ампулу почти к самому потолку гаража.

Вот тут-то время и впрямь остановилось для Чеснокова, он провожал взглядом искрящуюся ампулу. Она, как казалось ему, летела медленно-медленно, и если бы он не был связан, то легко бы поймал ее.., не дал бы разбиться. Прыгнул бы к самому потолку и поймал бы.

Охранник одной рукой ловко подхватил ампулу и показал Чеснокову, зажав ее между пальцев.

– Вот она, целенькая и невредимая.

Затем надрезал стекло, отломил горлышко, взял в руку шприц. На лбу Чеснокова уже выступили крупные капли пота, его пересохший язык чуть ворочался во рту.

– Скорее же, я умру! Осталось всего три минуты! Три! Нет, две с половиной, она не успеет подействовать! Вы опоздаете!

– Подействует, не дергайся.

– Скорее!

Иголка скользнула в стеклянную горловину, отколов от нее маленький треугольничек стекла.

Рублев видел это отчетливо – так, словно бы рассматривал руку охранника, ампулу и иголку шприца под большим, но невидимым увеличительным стеклом. Медленно двигался поршень, отсасывавший жидкость.

– Ну, а теперь чего ты дергаешься? – спросил охранник, становясь на одно колено подле лежащего на боку вместе со стулом Чеснокова.

– Скорее!

– Какой ты нетерпеливый. А дружка твоего жаль.

Придется его закопать.

Чесноков замер, облизывая потрескавшиеся от жажды губы. Глаза его горели безумным огнем радости: буду жить, а остальное – неважно!

Андрей чувствовал, как испаряется радость из-за того, что друг остался живым, ведь теперь смерть ждала его, если, конечно, верить обещаниям бандитов. Ему вспомнилась яма, которую он ночью копал собственноручно. Она сегодня станет его могилой.

Тонкая иголка скользнула по коже. Охранник сжал плоть Чеснокова двумя пальцами, и острие провалилось в мышцу с легким похрустыванием. Глаза Чеснокова жадно ловили деления, которые проходил поршень, ему казалось, его сейчас обманут, поршень сейчас дойдет до середины меток и остановится, противоядия не хватит для того, чтобы погасить действие яда.

«Но пока хозяин и его охранник сдерживают данное обещание», – подумал Александр.

Поршень остановился возле отметки "О", игла вновь показала свое острие. На лице Александра появилась блаженная улыбка радости и облегчения. Наверное, он никогда раньше не выглядел таким счастливым.

– Пить… – протяжно и даже ласково проговорил он, глубоко дыша. – Пить!

Рублев осознал, ничья жизнь, кроме собственной, Чеснокова сейчас больше не занимает.

Охранник и хозяин дома переглянулись.

– Можешь развязать его, – скомандовал главарь бандитов.

Нож легко разрезал веревки, тонкие, но прочные.

Чесноков не спешил подниматься, он лежал, глядя на слепящую лампочку накаливания прямо над своей головой. Затем он, повернув глаза, посмотрел на часы. Шла двадцать вторая минута с того самого момента, как ему сделали первый укол.

«Я уже мог быть мертвым», – подумал он и внезапно ощутил, что ни руки, ни ноги не слушаются его.

Он еще сумел с трудом повернуть голову, чтобы вновь посмотреть на слепящий свет.

«Это пройдет, – подумал он, – обязательно пройдет, я так много всего успел пережить, я так боялся, что они не успеют…»

И тут сердце в его груди забилось неровно, на какое-то мгновение замерло, а потом принялось бешено отсчитывать удары, словно старалось вырваться из груди. Чесноков сделал огромное усилие, повернулся на бок и ничего не понимая, посмотрел на хозяина:

– Мне плохо, – прошептал он, – сердце…

– Конечно, сердце, – услышал он насмешливый голос.

– Но ведь это пройдет, это… – Чесноков смолк.

Взгляды: его и бандита – встретились. Уже поняв, в чем дело, но все еще продолжая надеяться на лучшее, Александр пробормотал:

– Это не так…

– Так, так. В первой ампуле был физиологический раствор, а вот во второй – яд. Да, она одна была у меня. Если бы разбилась, ты остался бы жив. Но ведь ты сам просил меня быть с ней поосторожнее, – и мужчина захохотал глубоким грудным смехом.

Чесноков глухо застонал и попытался подняться. Но уже не смог. Единственное, что он сумел, так это несколько раз подтянуться обламывая ногти на шершавом бетонном полу, приблизившись к своему убийце всего лишь на полметра. Но тот сам сделал шаг навстречу Чеснокову, носком ботинка приподнял его голову под подбородок и чуть наклонившись, заглянул ему в глаза.

– Обидно умирать вот так глупо.

– Тебя тоже, когда-нибудь…

Александр хотел еще что-то сказать, но уже не сумел.

Глаза его закрылись, и он завалился на бок.

– Вот какая грустная история случилась сегодня, – хозяин обернулся к Рублеву и развел руками. – Но ничего, он побыл пару минут счастливым, поверив, что смерть миновала его.

Счастье всегда длится мгновение, а потом к хорошему привыкаешь, а от плохого умираешь.

Такова жизнь, тут ничего не поделаешь.

И тут Рублев ощутил: у него нет уже сил сопротивляться, нет сил даже выплеснуть свою злобу. Он боится, боится панически.

– Пару дней ты будешь отдыхать, – сказал бандит, – придешь в себя, в понедельник позвонишь в банк и расскажешь что-нибудь о внезапно заболевшей бабушке, которая собралась умереть в Ярославле. Так что даже если в твоем голосе и послышится слеза, ее отнесут на счет твоей чувствительности.

– У меня нет бабушки, – только и сумел ответить Рублев.

– А кто у тебя есть?

– Брат есть, в Москве, – чисто механически отвечал Андрей.

– Ну так вот, скажешь – брат при смерти, инфаркт его прихватил. Вот ты и поехал. Посидишь у меня заложником, пока не прибудут деньги, а там видно будет.

На этот раз бандит даже не стал ничего конкретного обещать. Дверь гаража плавно пошла вверх.

– Пока он не окоченел, закопайте. Не то потом в яму не затолкаем.

Рублев остался сидеть даже после того, как с него сняли веревки. Сидел и тупо смотрел перед собой на большого паука на стене.

Кто-то подтолкнул его в спину:

– Поднимайся. Бери своего приятеля за ноги и тащи его к яме.

– Да? – Рублев обернулся.

За ним стоял ухмыляющийся охранник. Андрей даже не успел заметить, когда обыскали карманы Чеснокова. Документы и портмоне лежали на верстаке. Там же лежала и связка ключей от офиса, от квартиры. Отдельно рядом лежали заграничный паспорт и билет на самолет.

– Тащи его. Не стану же я мараться!

Рублев, никогда раньше в жизни не прикасавшийся к покойникам, с опаской взял мертвого Чеснокова за руки. На удивление ничего особенного он не почувствовал. Мягкие, теплые ладони… Как и раньше, при рукопожатии, когда они встречались на службе. И он пошел вперед, слыша, как шелестят по бетону, потом по траве каблуки ботинок Александра. Больше его никто не подгонял, не отдавал ему никаких приказов. А он пытался убедить себя, что действует так, как действовал бы оставшись наедине с его трупом Чесноков. Он должен похоронить своего приятеля, похоронить и только.

Ни злости, ни ненависти к нему испытывать нельзя, все было предрешено, он просто не мог не предать его.

Рублеву с трудом удалось уложить грузного Чеснокова на дне ямы так, чтобы тот лежал ровно. Руки он скрестил ему на груди, глаза и так были закрыты, лишь только отвисла нижняя челюсть. Затем Андрей Рублев попытался вспомнить слова хоть какой-нибудь молитвы, но ничего больше, кроме «иже еси на небеси» ему в голову не приходило, хотя он и считал себя человеком верующим. Крестик, во всяком случае, носил – маленький золотой крестик на золотой цепочке. Но он даже не знал – освящен ли тот.

Осторожно, чтобы не увидел охранник, Рублев запустил руку под рубашку и сильно потянул за цепочку. Тонкая золотая проволока легко порвалась, и он сунул свой нательный крестик под рубашку Чеснокову, потому как точно знал, что тот нательного крестика не носит.

«Ему так будет лучше лежать здесь, – подумал он, – ведь я даже не знаю, сумею ли выбраться и похоронить его по-человечески. Крестик – даже лучше, чем заупокойная молитва, которую я не знаю».

Самым трудным оказалось заставить себя бросить первую лопату земли, бросить на еще казавшееся живым тело. Андрей пересилил себя и стал ссыпать лопату за лопатой. Сперва засыпал ноги, затем живот, грудь. Открытым оставалось только лицо. Он набрал полную лопату комьев глины, песка и, крепко зажмурившись, высыпал ее в яму. Когда посмотрел вновь, лица Чеснокова уже не было видно – просто неглубокая яма, засыпанная землей.

Глава 10

Борис Рублев и его бывший сержант подъезжали к двухэтажному зданию, обнесенному высоким, ровно выкрашенным дощатым забором.

– Это здесь.

– Шеф, подождешь? – обратился Андрей к водителю такси, протягивая ему деньги.

– Сколько ждать?

– Может, полчаса, может, чуть меньше.

– Конечно подожду, в этом районе пассажира можно и полдня ждать, – согласился водитель такси и, откинувшись на спинку сиденья, стал слушать музыку.

Он смотрел на двух широкоплечих мужчин, которые вразвалку, широко шагая, направились к воротам в дощатом заборе.

«Бандиты, наверное», – абсолютно спокойно и даже с некоторой завистью подумал таксист, глядя, как Борис Рублев и Андрей Подберезский скрылись в воротах.

– Это здесь, – подходя к двери, сказал Андрей и дернул ручку.

Комбат стоял рядом с бывшим сержантом плечо к плечу. Дверь оказалась заперта. Андрей посмотрел на комбата. Тот кивнул.

– Стучи сильнее, братец.

– Сейчас я им стук сделаю.

Огромный кулак Андрея Подберезского трижды ударил в дверь с такой силой, что по зданию прокатилось раскатистое гулкое эхо. И лишь после этого послышались шаги и злой недовольный голос:

– Кого там несет?

– Открывай! – крикнул из-за двери Андрей.

– Кто там?

– Мне нужен Игорь Шумило.

– Игорь? – послышался вечно недовольный дребезжащий голос из-за двери.

– Да-да, Шумило мне надо.

– Сейчас открою.

Заскрежетал ключ, дверь приоткрылась.

Комбат рванул ее на себя с такой силой, что высокий сухощавый парень с полотенцем на шее выскочил на улицу, не успев выпустить из пальцев ручку.

– Где Игорь?

Парень прижался к стене.

– Игорь где, я у тебя спрашиваю? – прорычал Андрей Подберезский.

Парень кивнул головой с темный коридор.

– Там, там… Но он никого не принимает.

– Меня примет.

Комбат взял за плечо парня, отодвинул его в сторону и зашагал вслед за Андреем Подберезским. Вскоре, пройдя по узкому коридору, они вошли в зал, полный всевозможных тренажеров. В дальнем углу, у приоткрытой двери, из-за которой слышался девичий хохот и крепкая мужская ругань, стоял большой деревянный стол, на котором поблескивали бутылки и громоздилась всевозможная еда. За столом сидело пятеро парней. В мягком кресле на углу стола расположился Игорь Шумило.

Он подался вперед, едва увидев Андрея и незнакомого мужчину в потертой кожанке.

– О, кто пришел! – не поднимаясь с кресла, каким-то странным голосом, будто он прекрасно знал комбата и не видел его всего несколько дней, сказал Шумило и поднял стакан. – Сам господин Подберезский пожаловал! Но что-то я не вижу на его плече кожаной сумки, в которой должны быть деньги, – Игорь сделал глоток водки, затем взял креветку и опустил ее себе в рот, чавкая и глядя на приближающегося Подберезского и мужчину в кожаной куртке.

– Присаживайся, – кивнул Шумило, показывая на свободные места за длинным, заставленным бутылками и едой столом.

– Я не буду садиться, – сказал Подберезский. – Не буду и все тут, – повторил он, словно поставил точку в разговоре, хотя до нее было еще ох как далеко.

– А что так, Андрюша?

– Не буду, – обрезал Андрей.

– Как знаешь.

– Знаю.

Шумило посмотрел на своих парней. Один из них поднялся и скрылся за дверью. Тут же девичий хохот стих и из соседнего помещения, в котором располагался небольшой бассейн, появились еще двое – широкоплечие, коротко стриженые «лбы». Они посмотрели на своего шефа, который непринужденно развалился в своем кожаном кресле, и тоже сели за стол по обе стороны от своего хозяина.

– Так чего ж ты пришел, Андрей? Денег, как я вижу, не принес…

– И не принесу, – сказал Подберезский.

– Ну что ж, не принесешь, так не принесешь. Это твое дело, тебе решать. Два киоска у тебя сгорели, осталось еще три. Вначале сгорит один, а потом сгорят и остальные. Так что ты уж лучше подумай, что для тебя выгоднее – платить нам или вообще не иметь денег.

– Я не стану вам платить.

– Посмотрим, посмотрим. Как говорится, поживем – увидим. А это кто такой? – Игорь Шумило распахнул махровый халат, показывая крепкие мышцы, и взглянул на комбата, испытывая его взглядом на прочность.

– Это мой друг.

– А ты что, один уже боишься к нам ходить, мы же даже толком не ссорились?

– Не боюсь я тебя, и ты это знаешь, Игорек.

Страх – это не моя профессия, а твоя.

– Боишься, боишься. Если бы не боялся, пришел бы один. Поначалу все так – упираются, говорят, что никого не боятся, а потом приходят вдвоем-втроем, хорохорятся, мол, всех вас приструним, но так не может долго тянуться, кому нужны чужие проблемы, потом на коленях вот здесь ползают, ноги мне лижут, клянутся в верности, обещают платить, лишь бы проценты с них не требовал. И знаешь, платят. Платят исправно. Видишь, как мы живем? Не бедствуем.

– Хреново вы живете.

Комбат смотрел на все это так, как смотрят на возню мух на тарелке с едой.

– Что-то мне морда твоего друга не нравится, – вдруг сказал один из парней, глядя на комбата. – Где-то я уже эту рожу видел. Может, он мент или омоновец? Смотри, за такие дела мы не только киоски попортить можем.

– Он мой друг, – сказал Подберезский.

– Так зачем же ты тогда пришел сюда? Настроение нам попортить? Неужели твой друг не мог тебя уму-разуму поучить, он ведь все-таки постарше тебя будет, по всему видать – человек рассудительный.

– Я пришел сказать, что платить не буду.

– А я сказал – делай как хочешь. Но поскольку я предоставляю тебе свободу выбора, то и сам волен делать, что заблагорассудится.

– Сволочь ты…

Еще одна креветка оказалась в крепких пальцах Игоря Шумило, а затем перекочевала ему в рот.

– Выведите их отсюда, парни. Они мне настроение портят, два этих мудака.

Комбат вытащил руки из карманов кожаной куртки, понимая, что сейчас, собственно говоря, все и начнется. Прочее было не более чем прелюдией. И он не сильно ошибся в своих предчувствиях.

Парни тяжело поднялись из-за стола, вытерли руки, перепачканные едой, и не торопясь, зная, что бежать тем не позволит гордость, направились к Андрею и комбату, стоящим в нескольких шагах от стола.

– А ну, валите отсюда! – сказал высокий черноволосый парень с борцовской шеей и с татуировками на обоих предплечьях. – Быстро, валите! Пока я и мой дружок добрые. По-хорошему.

– А ты меня не торопи! – чуть хриплым голосом сказал комбат.

И это прозвучало как вызов.

Игорь Шумило подался вперед, оперся локтями на стол и понял, что сейчас ему предстоит интересное зрелище. В своих парнях он оставался уверен, все они были бывшими спортсменами, кто борец, кто боксер. А сейчас все они работали на него, потому что он хорошо платил, а он работал еще на кого-то, на того, кто работал еще на кого-то… Семеро парней полукольцом обступили комбата и Андрея Подберезского. Их лица были решительными.

Комбат ждал, ждал первого удара, первого движения. Он понял, что предстоит нешуточная драка, ведь все семеро были здоровыми парнями и скорее всего, довольно искушенными в драках. Комбат хоть и был от природы довольно крепким и высоким мужчиной, но тем не менее, он был на полголовы ниже Андрея Подберезского. И один из бандитов решил, что он станет его легкой добычей.

Он сделал шаг к Борису Рублеву и хотел ударить его в голову, но комбат качнулся, кулак со свистом разрезал воздух, даже не задев его лица. Бандит удивился, и в его глазах мелькнула тень растерянности. Подобной реакции от уже немолодого человека он не ожидал. Ведь мужчина, стоящий перед ним, был вдвое старше его, и подобная резвость казалась невероятной.

– У, бля! – изумленно выдохнул из себя парень и тут же бросился на комбата, пытаясь вцепиться пальцами в его крепкую шею.

– Получи, – беззвучно проговорил Рублев.

– ..бля!

Комбат нагнулся и снизу изо всей силы ударил правой рукой в пах. Ноги парня оторвались от пола, он подлетел в воздух и плашмя растянулся у ног комбата. И тут же нога Бориса Рублева ударила в его грудь, прямо в солнечное сплетение. Тот скорчился и пополз на четвереньках, скуля, как побитый пес.

Вот после этого все и началось по-настоящему. Развлечение отменялось. Стоило подумать о том, как, не потеряв лица, выйти из патовой ситуации, ведь сам хозяин смотрел на своих бойцов. Сразу же двое парней бросились на комбата. Он едва успел увернуться от правого и ребром ладони – так, словно показывал приемы новичкам десантникам, нанес сокрушительный удар своему противнику по почкам.

Затем Рублев сделал резкий разворот на одной ноге, бросил свое тело в сторону, прямо навстречу второму нападающему, чего он никак не ожидал.

Борис Рублев ударил его ногой в грудь, тут же сгруппировался, отскочил в сторону и вновь бросился вперед, перехватив, занесенную для удара, руку бандита в воздухе. С леденящим душу хрустом сломал сустав и ребром правой руки ударил парня прямо по гортани. Раздался истошный вопль. Но вопил не тот, которого ударил комбат, а один из тех, которого Андрей Подберезский перебросил через себя и кинул на тренажеры.

Это была страшная драка, где никто не считал ударов, не следил за временем, не фиксировал даже свои травмы, если, конечно, они позволяли оставаться на ногах. Хрустели сломанные челюсти, трещали порванные связки. Комбат носился по спортзалу как демон, нанося удары, уходя от них, выкрикивая ругательства, рыча, как бешеный зверь, при этом успевая помочь своему бывшему сержанту, который расправлялся то с одним, то с другим противником. Минут через семь-восемь все бандиты уже корчились на полу с поломанными руками, выбитыми зубами. Вокруг чернели маслянисто блестевшие в искусственном свете пятна крови, многие тренажеры оказались перевернуты, сломаны.

Игорь Шумило наконец-то понял что и к чему клонится. Он выскочил из-за стола и попытался убежать, спрятаться в соседнем помещении, где располагался шестиметровый бассейн.

Девицы, которые до прихода Рублева и Подберезского радостно смеялись, теперь визжали и жались к стене. Комбат бросился вдогонку, за убегавшим главарем бандитов и в несколько прыжков настиг Игоря Шумило. Тот попытался ударить комбата ногой, но тот ловко перехватил ступню и тут же провел подсечку. Шумило упал, комбат бросился на него, заломил руки – так, как он обычно делал, когда в разведке ему надо было взять целым и невредимым какого-нибудь душмана.

Шумило скрежетал зубами:

– Вам не жить! Не жить, козлы, не жить – А это мы еще посмотрим.

– Не жить тебе!

– А, по-моему – тебе.

Комбат подтащил бандита к бассейну и, схватив за волосы, сунул его голову в воду. Он держал бандита с полминуты головой в воде, пока не исчезли пузыри, и тот не начал судорожно дергаться. Затем поднял его за волосы из воды и прорычал, глядя в глаза:

– Запомни, это мое первое и последнее предупреждение! Первое, но последнее! Если вы еще раз потребуете деньги с моего друга, ты станешь трупом и даже не успеешь этого заметить. Ты будешь плавать в этом бассейне, как дохлая рыба.

– Козел! – прорычал Шумило.

– Дурак ты, дурак.

– Козел, не жить тебе.

И тогда комбат резко ударил его головой о кафельный борт. Из разбитого носа хлынула густая, ярко-красная липкая кровь.

– Ты меня понял? – и комбат еще дважды ударил бандита головой о кафель, но на этот раз не так сильно, как раньше.

– Понял, понял.., отпусти…

– Не понял ты ни хрена.

– Пусти, понял.

Но комбат и не думал отпускать. Он вновь сунул Шумило головой в воду и смотрел, как расплывается в прозрачной воде красная кровь.

Затем вытащил его, схватив за плечи, и швырнул к стене.

Девицы больше не визжали. Они смотрела на происходящее с перекошенными, полными ужаса и смертельного страха глазами, начисто позабыв о том, что они в общем-то стоят абсолютно голые.

– А вы не бойтесь, вас мы трогать не собираемся. И хотя бы простыни накиньте.

– Не подходи, – уже не угрожал, а умолял Шумило.

– Так ты все понял?

– Понял.., все…

– Это говорю тебе я, комбат. Зовут меня Борис Рублев. Запомни это имя, запомни раз и навсегда! – комбат погрозил Шумило указательным пальцем. – И если еще раз вы приблизитесь к моему другу, я появлюсь здесь снова, и тогда вам не жить. Понял?

Шумило кивнул. Кровь капала ему на волосатую грудь, а глаза полнились страхом.

– Мразь! – пробормотал комбат и, подхватив тяжеленного бандита, легко перебросил его через себя, отправив в бассейн. – Поплавай, помойся, урод! И подумай, что я тебе сказал! А вы, шкуры, смотрите, что бы он не захлебнулся.

Затем комбат вышел в спортзал, разгромленный дракой. Андрей Подберезский переходил от одного бандита к другому и пинал их ногами.

– Запомните, сволочи! Это говорю вам я, сержант Подберезский. Если еще раз наедете, вам не жить. Ясно? И не один приду…

– Пойдем, пойдем, Андрюха, им уже хватило, – комбат положил руку на плечо своего сержанта.

Тот зло посмотрел на комбата.

– Какие суки, какие гады! Я бы их всех поубивал, да в тюрьму не хочется!

– Пойдем, пойдем. Я думаю, мы их проучили, надолго запомнят.

– Да нет, комбат, не все так просто, как тебе кажется. Это бесконечная цепочка. За ними есть другие.

– Если придут другие, и числом побольше, скажешь мне, позовем всех наших и всю эту шваль придушим. Запомнили эти – запомнят те.

Андрей шагал следом за комбатом и разглядывал свои сбитые кулаки.

– Да, комбат, дерешься ты что надо! Не хотел бы я попасть под твои кулаки.

– Разве это драка, Андрюша? Умею драться, но не люблю. Мне что-то в последнее время не везет. Вчера подрался, сегодня подрался.

– Дай бог, чтобы это была последняя.

– Нет, думаю, так не получится. Последняя – не последняя, какая разница? Я к этому делу привык и никого не боюсь. Страшно было там – на войне.

– А что, Борис Иванович, ты думаешь, эти стрелять не станут? И у них оружия, что грязи.

Не задумываясь пустят в ход.

– Пусть только попробуют!

Холодный воздух охладил их разгоряченные лица. Таксист, как и было договорено, стоял на месте. Мужчины сели в машину. Водитель с удивлением осмотрел их порванную одежду, ссадины на лицах, разбитые суставы.

– Где это вы так?

– А ты, думаешь, мы париться приезжали?

– Странные вы какие-то.

– Надо было нам одних мерзавцев проучить. Пришлось драться, – сказал Подберезский, усаживаясь на переднее сиденье.

– Куда едем?

– На Малую Грузинскую и побыстрее.

– Понял.

Водитель включил музыку, затем повернул ключ зажигания. Машина, сорвавшись с места, помчалась прочь от злополучного здания, обнесенного забором.

– А неплохо они устроились а? Баня, бассейн, девочки… – сказал комбат, глядя на стрелку спидометра, которая ползла к цифре «80».

– Это еще ничего, вы не видели, как они живут. И даже не представляете.

– Да уж, точно не видел и не представляю.

– И девиц хватает. Позвоню, прибежит целая куча.

– Вам что, девочки нужны? – хитро улыбнулся водитель такси.

– Нет, командир, девочки нам не нужны. Во всяком случае, сегодня.

– А то если что, могу привезти.

– Не нужны, не нужны, – комбат развеселился и громко захохотал. Захохотал и Андрей Подберезский.

Водитель чуть смутился, затем тоже раскованно рассмеялся.

– Вижу, вам не до них сейчас.

– Почему же не до них? Хорошая баба никогда не мешает, особенно после боя.

– Это точно, по себе знаю, – сказал водитель на замечание комбата, но предлагать свои услуги посредника больше не рискнул.

Минут через двадцать такси остановилось у подъезда дома, где находилась квартира Андрея Подберезского. И мужчины в порванных куртках, в ссадинах и синяках, но с довольными, веселыми улыбками на лицах поднялись на третий этаж и вошли в квартиру, где все еще стоял, словно специально к их приходу, накрытый стол.

– Ну что, Андрюха, позвоним ребятам?

– А может женщинам, а, комбат?

– Нет, женщин сейчас не надо.

– Как знаешь. Тогда звоню нашим, может, кого и застанем. Если, конечно, они узнают, что приехал комбат, тут же прилетят, приползут, прибегут. Все бросят!

– Даже женщин?

– Бросят, батяня комбат.

– Даже драки?

– Я бы бросил.

– Не преувеличивай, Андрюха.

– Нет, Иваныч, ты не знаешь, как тебя ребята любят, как отца родного.

– Ладно тебе меня нахваливать, не женить ведь собрался, давай лучше выпьем.

– Погоди, комбат, я вначале позвоню.

Комбат подошел к фотографии, принялся внимательно рассматривать снимок. Улыбался, встречаясь взглядом с теми, кто был изображен на снимке.

– Вот Вася, вот Николай, вот Игорь, вот Жора, вот Сашка, вот и я сам, а вот Подберезский. А это Борис, он погиб через неделю после того, как была сделана эта фотография. Да, через неделю…

Андрей сидел в слишком мягком для него кресле и громко кричал в трубку:

– Коля! Коля, мать твою, приезжай ко мне, быстрее! Батяня у меня!

– …

– Да! Да! Ты что! Могу дать трубку.

– …

– Вот, давай, все бросай!

– …

– Алло, Игоря, пожалуйста!

– …

– Что значит занят? Скажите, что звонит сержант Подберезский, пусть возьмет трубку.

– Что значит совещание? Плевать! Пусть возьмет трубку! Алло, ты меня слышишь, гад ты зеленый? Тут у меня дома комбат! Давай, все бросай!

– …

– Какое на хрен совещание! Гони всех к черту! Тут мы с ним… Сейчас еще ребята подъедут. В общем, давай!

– …

– Да, конечно, привези водки. Можешь ящик.

Рублев подошел к своему бывшему сержанту, который так лихо спекулировал его именем, и теперь мог слышать голоса тех, кто говорил с Андрюхой. Из трубки послышался радостный смех человека стосковавшеюся по нормальной жизни – без оглядки на конкурентов:

– Могу хоть десять.

– Давай, вези, ждем. Не веришь? Да вот комбат стоит, на тебя смотрит.

– Как на меня? – раздалось в трубке.

– На твою фотографию смотрит. Давай, быстрее! Да позвони Петру, пусть тоже едет. Жорику я сам позвоню. И быстрее.

Комбат понял, что ни остановить Подберезского, ни образумить его он уже не сможет, машина запущена. Можно вырвать телефон из розетки, но уже и без Андрюхи по Москве трезвонят телефоны. Можно еще убежать. Но, ведь, найдут же, сволочи. Не зря же он их учил…

– …

– Матвей? Я не знаю его телефона. Знаешь, так звони. А я позвоню Коле.

– …

– Да, Свиридову! Алло! Алло!

Андрей вновь стал набирать номер.

– Свиридова Николая, срочно!

– Как кто звонит – Подберезский!

– …

– А, да? Сейчас. Свирид, здорово Береза говорит.

– …

– Какая на хрен Береза? Ты что, забыл своего геройского сержанта? Давай ко мне!

– …

– Ты что, забыл где я живу? На Малой Грузинской 7-22. Давай быстрее.

– …

– Что случилось? Случился большой праздник: комбат приехал.

– …

– Конечно живой. Здоров, как черт, приедешь – увидишь. Можешь побороться с ним на руках, но думаю, он тебя, жирный бизнесмен, завалит двумя пальцами.

– …

– Не веришь? Приезжай, сам испробуешь его силу. Сейчас, комбат, будут. Все будут, – положив трубку, сказал Подберезский.

Его лицо просветлело, толстые губы расплылись в улыбке, и он вернулся в мыслях к недавнему триумфу.

– Ну, комбат, мы им ввалили. Больше, надеюсь, не сунутся.

– А ребята?

– Сейчас приедут.

Это было удивительно. Здоровенный мужчина говорил, как ребенок, называл своих друзей пацанами, словно те были подростками и играли в одной дворовой команде.

– Это хорошо. Только знаешь, Андрюха, я хочу умыться, а то, твои гады, всю фотографию мне поцарапали.

– Какую фотографию? А-а, – Андрей хлопнул в ладони, – да-да, комбат, помню это твое выражение. Конечно, иди, можешь даже принять ванну.

– Нет, ванну принимать не буду, я сегодня уже принял душ.

– Хорошо, умывайся, а я тут еще кое-чего на стол еще соберу. Да и ребята подвезут.

Минут через двадцать раздался первый настойчивый звонок.

– Сиди, комбат, я сам открою, – Андрей заспешил к двери.

На пороге появилось двое здоровенных парней с кучей свертков в руках. Они сразу же бросили свертки прямо в коридоре на руки Андрею и двинулись, даже не снимая пальто, в гостиную, где раскинувшись в кресле сидел с сигаретой в зубах Борис Иванович Рублев.

– Комбат, Батяня! – закричали мужчины и кинулись обнимать комбата.

На их лицах сияли такие искренние и наивные улыбки, что комбат, видавший виды, тысячи раз рисковавший жизнью, готов был за это мгновение отдать полжизни. Это были лица настоящих друзей, проверенных в деле, это было то, что всю жизнь согревало душу комбата, что делало его неуязвимым для пуль и для неискренних слов. Мужчины жали друг другу руки, ощупывали один другого.

– Батяня, Батяня… – шептали ввалившиеся в квартиру, пахнущие свежим воздухом и дорогим одеколоном молодые респектабельные бизнесмены. – Ты живой! Живой!

Они дотрагивались до комбата так, словно все еще не могли поверить в то, что перед ними, действительно, целый и невредимый их комбат, их идеал мужчины. Он словно пришел из волшебного мира, который уже исчез, растворился в сумасшедшем сегодняшнем времени. Вернее, время попыталось растворить всех их в себе. И каждый из них сомневался – удалось ли? Но вот он сидит здесь – комбат, а значит, их время еще не прошло. И попробуй пойми, что есть игра: сегодняшние сумасшедшие по прежним меркам деньги или вчерашняя бесшабашная смелость, за которую никто даже не обещал им золотых гор?

– Я не могу в это поверить, – шептал Коля Крылов, – не могу. Думал, честно говоря, что никогда больше, товарищ майор, вас не увижу.

– Да какой, Коля, я тебе сейчас товарищ майор!

– Нет, комбат, вы для меня всегда командир и начальник. Вы из меня человека сделали, благодаря вам я в этой жизни чего-то стою.

– Да ничего я, Коля, не делал, ничего.

– Этого вы не знаете. Смотри, смотри, Андрюха, а Иваныч даже не постарел! Как был бравым мужиком, так и остался. А ведь сколько лет прошло! Ну, комбат, рассказали бы нам секрет молодости?

– И вы, парни, выглядите что надо.

– Это что, это всего лишь одежда делает нас такими.

– Солидными?

– К черту солидность, я просто переодеться не успел.

Вновь раздался звонок. На этот раз с ящиком водки «Абсолют» и двумя упаковками пива в квартиру вошел еще один мужчина в длинном кожаном пальто. Правда, ящики с водкой и пиво держал в руках не он, а его водитель.

Костя тут же бросился к комбату и крепко обнял, прижал его к себе.

– Что тут у вас такое творится? – сказал Борис Рублев. – Что вы все на меня бросаетесь, как грудные дети на мать родную?

– Нет, нет…

Парни переглядывались друг с другом, их глаза были влажные, и казалось, все эти высокие плотные мужчины вот-вот расплачутся.

– А что это с вами, товарищ майор? Кто это вас так? – глядя на синяки и ссадины отставного майора, спросил Костя.

– Было дело… Мы тут с сержантом пытались навести порядок.

– И что, навели?

– Вроде навели.

– А чего нас не позвали? Думаю, мы не помешали бы.

Может, и помогли бы.

– Некогда было, – махнул рукой майор, – мы и сами с усами, разобрались, как положено.

– Уж не сомневаемся, – хором заговорили мужчины. Андрей суетился, расставляя и расставляя на столе бутылки и разворачивая на кухне свертки со всевозможной едой, принесенной ребятами.

– Кого еще ждем?

– Кого, кого, товарищ майор, всех наших ждем. Кого могли – всех позвали. Сейчас будут.

И действительно, еще целый час дверь квартиры раскрывалась, и входили новые гости. И все бросались на комбата и сжимали его в объятиях.

– Ну, ребята, не ожидал я, конечно… Рад, рад, слов нет. Рад вас всех видеть живыми и здоровыми и такими красивыми.

– Товарищ майор, давайте к нам! Нам такие люди нужны. Я возьму вас своим замом, – говорил Костя, хватая комбата за руку.

– Подожди, Костя, и я возьму. И у нас в фирме комбат лишним не будет.

– Да перестаньте вы! Я сам найду себе дело.

– Товарищ майор, вы, наверное, стеснены в средствах?

Только честно.

– Не понял… – комбат напрягся и посмотрел на Николая, – что значит стеснен?

– Ну, жизнь сейчас, товарищ майор, такая дорогая, что я думаю, на свое жалованье…

– А у меня, мужики, нет никакого жалованья, я написал рапорт и уволился.

– Как! Вы… – парни заговорили, перебивая друг друга. – Вы больше не служите?

– Нет, не служу. Не могу я выполнять идиотские приказы, не могу в своих стрелять.

– Как это – в своих?

– Не захотел я в Чечню ехать. Там же наши парни. Не могу я. Они служили вместе со мной, мы же дрались плечом к плечу, а сейчас, получается, сказали, что они мне враги? А я и поверил? Нет, я так не могу. Идиоты! Идиоты те, кто придумал такую войну! Нельзя против своих, нельзя ни в коем случае! И я не смог. Думал, долго думал, а потом решил – нет.

– И правильно, комбат! Я бы тоже не смог в своих стрелять.

– Вот видите, мужики, вы меня поняли.

– А как ваш брат, Борис Иванович? У вас же есть младший брат.

– Да, Андрей. Был и есть, – комбат самодовольно улыбнулся. – Он что-то вроде вас, бизнесмен, нет, бери выше – банкир, в Питере живет. Работает в каком-то банке, вроде даже начальник. Не бедствует, по заграницам ездит.

– Вы к нему пойдете?

– Пока не приглашал.

– Ладно, хватит о делах, давайте выпьем, мужики, – принялся руководить праздником Андрей Подберезский. – Я все-таки сержант, ты ефрейтор. Тут старше меня только комбат, а он мой гость. Значит, самый старший я. Тем более, вы в моем доме.

– Ладно тебе, Андрей! Ты как в армии: старший, старший… Еще дневальным кого-нибудь поставь на зеркальную тумбочку в спальне, еще полы заставь мыть и оружие чистить по пятому разу.

– Оружие чистить не будем, а вот выпьем все.

– Погодите, – комбат поднял рюмку с водкой, – давайте выпьем за тех, кого нет.

И комбат, повернув голову, взглянул на снимок. Все парни непроизвольно повторили движение своего бывшего командира.

– За них, за всех тех, кого мы оставили там.

И мужчины, не чокаясь, выпили. Затем сели. Несколько минут молчали. А потом разговор постепенно оживился, и все начали расспрашивать комбата о его службе, о том, где он был и чем занимался все эти долгие годы.

А Борис Рублев отвечал на вопросы своих парней, но, как всегда, немногословно, кратко и в то же время емко. Бутылки быстро пустели, тут же на столе появлялись новые, разговор то затихал, то вновь оживлялся.

– А помнишь, как тогда в Кандагаре?

– Конечно помню! Ух и стреляли же тогда духи!

– Да, много наших положили. Если бы не комбат…

– Наш комбат молодец. Эх, Борис Иванович, мы все тебе жизнью обязаны, это ты из нас людей сделал.

– Хватит вам меня нахваливать! Николай, спой лучше песню, когда-то у тебя это неплохо получалось.

– Да-да, Коля, давай, спой, все вместе споем.

Мужчины выпили и принялись петь. Вначале их хор был нестройный, но постепенно голоса крепли, набирали силу, и зазвучала раскатистая песня. Парни пели, сжав кулаки, и казалось, вот-вот, еще секунда и слезы потекут по их щекам. Ведь самое дорогое, что было в их жизни, – это воспоминания о далекой войне, которая сделала их настоящими людьми. Песня была старая, понятная только им, написанная там, в Афгане, и давно она уже не звучала, давно не будоражила воспоминания и кровь.

И вот, наконец, теперь они опять все вместе со своим любимым комбатом, которого ласково называют Иваныч или Батяня. Никто не смотрел на часы, никто никуда не спешил, и никто из тех девяти, что сидели за столом, не думал о том, что время, проведенное в этой компании, потрачено впустую, что можно было заработать много денег, уладить какие-то дела, написать бумаги. Все сейчас принадлежали друг другу и находились там – в том времени, блуждали в лабиринтах памяти, штурмовали кишлаки, выходили из окружения, прыгали с парашютами в кромешную тьму. Кричали друг другу: «Подстрахуй!», «Прикрой!», «Отходим!». В общем они жили в глубинах своей памяти.

А воспоминания воскресали, становясь все ярче и ярче. Они были настолько ясными, что всем этим взрослым мужчинам казалось, то, что было с ними когда-то, произошло совсем недавно: протяни руку, и ты ощутишь плечо комбата.

Глава 11

Наташа жила в Питере не так уж давно. Она приехала сюда три года тому назад поступать в институт, благо ее тетка жила в городе одна в двухкомнатной квартире. За это короткое время Наташа сумела перенять повадки и манеры столичных девушек и уже ничем не отличалась от них ни по одежде, ни по речи.

Тетка уже спала, когда девушка вернулась домой. Наташа открыла дверь своим ключом и, наскоро поужинав, зашла к себе в комнату. В доме, построенном в конце семидесятых годов, Наташа занимала узкую, длинную, как пенал, комнату в двенадцать квадратных метров. Но и на эти апартаменты грех было жаловаться, многие из тех, с кем она училась, не имели и такого.

Девушка посмотрела на большие часы, висевшие над самой кроватью. На них стрелки показывали уже за полночь. Теперь, оставшись одна, она могла детально изучить содержимое записной книжки, попавшей ей в руки. Спать не хотелось, во всяком случае, Наташа решила, что не ляжет, пока у нее не просохнут мокрые после дождя волосы. Три квартала от станции метро она прошла, не открывая зонтика, потому как выяснилась одна малоприятная особенность: спицы зонтика, купленного на толкучке, ржавели и лишний раз она не хотела подставлять их под капли дождя.

Наташа прислушалась. Тетка спала основательно, даже умудрялась тихонько похрапывать.

Она уселась за небольшой письменный стол с одной тумбочкой и положила на него записную книжку. Ярко вспыхнула настольная лампа, выхватив в полутемной комнате несколько фотографий, закрепленных на стене, разноцветные страницы записной книжки, тускло поблескивающий экран электронного блокнота-переводчика, ключи от неизвестно где расположенных машины, гаража, квартиры. Ключи смотрелись добротно.

И вот тут-то Наташа обнаружила, что в спешке не обнаружила еще одно отделение, скрытое под блоком записной книжки. Там она отыскала паспорт. И лишь только развернула его, сразу узнала фотографию Андрея Рублева.

Обычно на фотографиях, которые клеятся в документы, люди стараются принять серьезный, озабоченный вид. Но Андрей улыбался и тут – немного извиняющейся улыбкой, словно просил у Наташи прощения за то, что вместо удовольствия доставил ей много хлопот.

Как и всякая другая девушка на ее месте, Наташа следом за первой открыла страницу, где ставится штамп о браке. Страница оказалась пуста. На всякий случай Наташа перевернула книжечку и заглянула на первую страницу, когда паспорт выдан, и тут же отсчитала годы со дня рождения Андрея. Получалось, что паспорт ему выдали в двадцать два года, и скорее всего он не был женат даже в прошлом. Затем она открыла раздел с пропиской.

«Ну вот, теперь мне не понадобится даже его брат в Москве. Адрес есть, фамилию знаю, год рождения тоже. А городская справка мне моментально даст телефон, если, конечно, этот парень не очень крутой и не засекретил свой номер или же у него не четыре квартиры в городе», – рассуждала она.

Все содержимое записной книжки девушка аккуратно разложила на столе. Деньги отдельно, документы отдельно.

Лишь только ключи остались пристегнутыми карабинчиком к массивному медному кольцу.

«А вот деньги можно было бы и оприходовать, – подумала она. – Скажу, мол, вышла из бара, потом вернулась и нашла его записную книжку на диване. А кто в ней лазал – откуда мне знать?»

Сперва нерешительно, а затем уже почувствовав эти деньги своими, поверив в это, Наташа спрятала купюры в карман джинсовой куртки.

«Конечно, если я имею на него виды, то лучше всего было бы отдать вместе с деньгами, но не стоит рисковать и тем, и другим. Так хоть что-то одно выгорит. Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Он не похож на тех, кто рано утром отправляется на службу, а справка, думаю, часов с восьми уже работает. Узнаю телефон, а если не дадут, подъеду к нему домой».

Наташа погасила настольную лампу, достала из выдвижного ящика стола свою старую сумочку и аккуратно уложила в одно из ее отделений все богатство Андрея Рублева, затем преспокойно легла спать, даже не подозревая, в какую историю вляпался Андрей, не подозревая, что его проблемы скоро станут и ее проблемами.

* * *

Она проспала свою последнюю спокойную ночь в этом месяце и проснулась очень рано – за десять минут до того, как должен был зазвонить будильник. Солнце только-только успело разогнать ночной смог, но тут же снова провалилось в свинцовые облака, доходящие почти до самого горизонта. Вновь мелкий дождь покрыл стекло.

В такую погоду совсем не хотелось выходить из дому, и пока еще в этом не было необходимости.

Даже не позавтракав, Наташа набрала номер городской справки:

– Квартирный, Андрей Иванович Рублев… – девушка назвала еще улицу и год рождения. Ей ответили спустя секунд семь скороговоркой. Но она, уже наученная местному темпу жизни, успела записать номер.

«Ну все, – решила, наконец, она, – проблема почти решена. Позвоню ему днем, а если не окажется дома, то вечером».

С этими мыслями она собрала конспекты и отправилась в институт. Лекции впрок не пошли. Девушка сидела, представляя себе будущий разговор с Андреем, мечтая о приглашении в ресторан. Она даже и заметить не успела, как занятия закончились.

Тут же, прямо из институтского корпуса, она позвонила Андрею Рублеву. Мимо нее проходили девушки, парни, а она стояла и вслушивалась в длинные гудки, звучавшие из трубки, представляя себе, как надрывается сейчас птичьими трелями телефон в пустой квартире. Она уже представляла себе квартиру, хорошо обставленную, не очень большую, но и не маленькую, непременно состоящую из двух комнат – гостиной и спальни. Дверь в спальню представлялась ей приоткрытой, за ней виднелась деревянная двухспальная кровать, такая большая, что занимала почти всю комнату. Оставалось место лишь на небольшой телевизор и трюмо.

Хотя откуда взяться трюмо в квартире холостяка?

«Ну ничего, – тут же утешила себя Наташа, – он просто купил спальный гарнитур, в который входило трюмо», – и она даже увидела собственное отражение в огромном овальном зеркале на поворотных шарнирах.

Но продолжали звучать длинные гудки.

«Неужели до сих пор не отпустили?»

Еще пара гудков.

«Наверное, заночевал у Александра, может быть, тот живет поближе к каталажке».

Наконец девушка повесила трубку, поняв, что никто не подойдет.

«Ничего, позвоню позднее».

Ехать домой она не стала, уж слишком далеко было бы снова добираться в центр, если Андрей, наконец, отзовется. И хоть у нее в кармане лежали деньги, она не рискнула идти в какой-нибудь дорогой бар, довольствовавшись дешевым заведением под названием «Студенческий мир». Этот бар открыли в одном из общежитии, и обслуживали его только студенты. А чтобы попасть в него и дешево посидеть хоть до полночи, нужно было предъявить студенческий билет, для других посетителей цены здесь существовали такие же, как и в обычных заведениях города.

"Сколько можно держать человека взаперти? Не отправились же они праздновать свое освобождение? "

Время тянулось ужасно медленно, но Наташа не спешила вновь вставить свой пальчик в телефонный диск. Она определила себе время: позвонит ровно в два. Пара дешевых коктейлей, достаточно крепких, чтобы от них закружилась голова, сделали девушку мечтательной. Это настроение усиливала и сгущавшаяся темнота.

«Вот теперь – в самый раз!»

Расплатившись, она вышла на улицу и стала звонить. Но никаких изменений – длинные гудки. Никаких признаков жизни на другом конце провода.

«Хоть бы автоответчик включил! – Наташа почему-то не сомневалась, что у Андрея Рублева непременно есть автоответчик. – Сволочь, – подумала девушка, – наверняка празднует свое освобождение из ОМОНа с другом и шкурами, снятыми где-нибудь в баре!»

О том, что ее знакомство с Рублевым произошло именно в баре, она не задумывалась. Ее почему-то не покидало чувство, что Андрей непременно сидит дома, только не берет трубку и именно поэтому автоответчик безмолвствует.

Какой же деловой человек выйдет из дому, не включив записывающее устройство!

– Что, не отвечает, никого? – послышалось у нее за спиной.

– Чего?

– Подставлю плечо!

Наташа обернулась. Она даже не могла вспомнить как точно зовут этого парня, хотя и учились они на одном потоке, но в разных группах.

– Да, – пожала она плечами и почему-то разоткровенничалась, – мне кажется, человек дома, но не берет трубку.

– У него квартира на сигнализации? – спросил парень, сразу же поняв, что она звонит мужчине.

– Не знаю.

– Не была у него ни разу?

– А тебе – дело?

– Так была или нет?

– Да нет, как-то заходила, – начала врать Наташа, – но не обратила внимания. Думаю, такие квартиры все стоят на сигнале.

– А это легко проверить.

– Как?

– Дай-ка трубку.

– Держи…

Парень прижал трубку к уху, ударил пальцами по рычагу телефона-автомата и попросил набрать номер.

– Ну вот, квартира на сигнализации не стоит, это я тебе точно говорю.

– Почему?

– Иначе бы перед звонком послышалось такое противное «ту-ту-ту».

– А ты откуда знаешь?

– Как-то подрабатывал в одной фирме монтажником, вот и научился.

Парень не без гордости крутил на пальце ключ от машины, на котором сверкала трехлучевая звезда фирмы «мерседес». Брелок был новенький, абсолютно не поцарапанный, и у его владельца еще не иссякло желание хвастаться своей машиной, хотя та была потерта как сапоги у «духа», но машину показываешь потом – сперва брелок.

– Ты на колесах? – Наташа так и не рискнула назвать парня по имени, хотя небезосновательно подозревала, что его зовут Олег.

– Если тебе не очень далеко, то и подвезти" могу, – предложил он.

– Не в лом?

– Чего не сделаешь ради друзей.

Наташа критически посмотрела на него, прикидывая, есть ли смысл с ним ехать и не станет ли он слишком навязчиво приставать по дороге.

Наконец она назвала адрес Андрея.

– Что ж, это по дороге.

– Показывай свою точилу.

Небрежно распахнув дверцу старого «мерседеса», принадлежавшего ранее, скорее всего, какому-нибудь немецкому бауэру, парень усадил Наташу и выехал во второй ряд.

– Смотрю, гонять ты любишь. Милиции не боишься?

– У меня все равно прав нет.

– Врешь.

– Хотел получить, но медкомиссию не прошел, теперь каждому гаишнику приходится предъявлять вместо прав справку из дурки.

– Шутишь?

– Вот справку показать и тебе могу.

– Давай, давай…

Парень принялся рыться в кармане, старательно обходя лежавшие там права на вождение машины.

– Нет ее у тебя, настоящим дуракам таких справок не выдают.

– Другу одолжил, он собрался поступать в военное училище.

– А у тебя вид человека, который его кончил.

– Кончил, – ухмыльнулся парень, – я еще даже не начинал.., с тобой.

– Ты можешь говорить о чем-нибудь другом, кроме как об этом?

– Не могу.

– Тогда лучше помолчи, – и она отвернулась к покрытому мелкими водяными брызгали стеклу.

Не так уж часто девушке приходилось смотреть на город из легковой машины. Она и в троллейбусе-то ездила редко, чаще всего ей приходилось пересекать Питер под землей. И поэтому теперь город показался ей волшебным, воздушным, переполненным огнями. К тому же из динамиков магнитолы, установленной в «мерседесе», раздавалась приятная музыка, джаз в исполнении Армстронга.

– Хорошая музыка, – смягчилась она.

– Я-то думал, ты скажешь – душевная.

– Я не так проста, как тебе хотелось бы.

– ..хотелось бы, хотелось бы…

– Ты дурак, у которого даже справки нет.

– У меня есть все, и даже машина.

– Только она у тебя и есть, – после этих слов Наташе сделалось грустно, сегодня решительно никто не собирался ее жалеть.

Наконец автомобиль остановился. Парень посмотрел на Наташу.

– Ты уверена, что тебя здесь ждут?

– А то что? – спросила девушка.

– Поедем, покатаемся?

– Уже покатались, спасибо.

– Можно еще.

– В другой раз, – ответила она.

И чтобы немного позлить его, принялась доставать деньги.

– Сколько я должна?

– Да брось ты, все равно ехал в эту сторону.

– Всю дорогу, мне так показалось, ты домогался платы натурой.

– Любезничал и только.

– Я не хочу платить собой, а вот деньгами могу и рассчитаться.

– Обидеть хочешь?

– Наоборот, порадовать.

– – Денег не надо, я хотел любви, – кривляясь проговорил парень.

– Нет, конечно, дорогую проститутку на эту сумму ты не купишь, но парочку дешевеньких я тебе гарантирую.

– Забери деньги, – парень готов был спорить хоть целый час – а вдруг, что-нибудь да обломится.

– Нет уж, я привыкла за себя платить, – гордо ответила Наташа.

– Хватит и поцелуя, если тебе невмоготу и хочется заплатить.

– В щеку, – ответила девушка и, не дожидаясь ответного торга, быстро чмокнула своего сокурсника и вышла из старой добитой машины.

– Не забуду до гроба, – рассмеялся ей вдогонку сокурсник.

Наташа быстро вошла во двор. Но тут ее поджидала очередная неожиданность. Она и не подумала, что на подъезде может стоять кодовый замок. Но так оно и оказалось. Дверь, сколько Наташа ее ни дергала, так и не открылась. Вычислить на каком этаже находится квартира Рублева, что бы понять – горит у него свет или нет, она не могла, оставалось только ругать саму себя да мерзнуть под дождем.

Наташа, на всякий случай, набрала на пульте номер квартиры Рублева. Послышалось противное гудение зуммера, но никто ей так и не ответил. Хотя это еще ни о чем не говорило. Если человек не берет трубку телефона, вполне логично, что он не станет отвечать и через переговорное устройство.

Рядом с подъездом стояла скамейка, над которой распростерло свои ветви старое дерево. И чтобы, не мокнув, поразмыслить, девушка отошла в сторону. Дверь подъезда открылась неожиданно для нее: мальчик лет двенадцати вышел во двор с мусорным ведром. Но не успела девушка сделать и двух шагов вперед, как он захлопнул за собой металлическую дверь и заспешил к контейнерам – в старом доме мусоропроводов не имелось.

«Не спеши, – уговаривала себя Наташа, – сейчас ты сумеешь сделать все, как надо. Сейчас ты наконец-то попадешь вовнутрь».

Она напустила на себя беззаботный вид, и когда мальчик вновь появился возле двери, внимательно посмотрела на то, какие кнопки он набирает. Ей не было видно отсюда цифр, но зато она прекрасно запомнила: вторая кнопка слева, третья в среднем ряду и затем первая в верхнем. Дверь закрылась, мальчик исчез за ней.

«Простачок, учили тебя родители никого чужого в подъезд не пускать, отлично, ты и не пустил, я сама зашла».

Наташа постояла пару минут, проговаривая про себя нехитрую комбинацию кнопок, затем прислушалась, как хлопает где-то вверху входная дверь и тут же подошла к наборной панели.

– Ну-ка, Сим-Сим, открой дверь! – усмехнулась она, нажимая кнопки.

На этот раз все у нее получилось с первого раза. Ее встретил теплый сухой подъезд с чистыми, недавно вымытыми ступеньками. Широкая лестница спиралью уходила вверх. Девушка поднялась на третий этаж и оказалась перед дверью, преграждавшей ей дорогу в квартиру Андрея Рублева. Она трижды коротко позвонила, как это обычно делают хорошие знакомые, предупреждая, что пришли свои. Прислушалась. Безжизненная пустота за дверью не отозвалась никаким звуком.

«Глухо, как в могиле», – не к месту пошутила девушка. Ключи от чужой квартиры жгли Наташе руку. Но теперь уверенность в том, что сигнализация не подключена, пошла на убыль.

«А вдруг я зайду туда, а через пару минут приедет милиция? Вот и объясняйся с ней. Тем более, если ОМОН забрал его не просто так, а за какие-то финансовые махинации…»

Наташа постояла, прислушиваясь к биению собственного сердца. Страшно, но в то же время азартно. Какое-никакое, а приключение, о котором приятно будет вспомнить, когда оно окончится. Она, затаив дыхание, вынула из кармана ключи, вставила в замок. Послышался легкий щелчок, освобождавший ригели.

Все-таки не зря девушка училась в техническом вузе. Теперь в ход пошел длинный, массивный ключ. Дверь легко открылась. Наташа лишь успела увидеть темную прихожую, в глубине которой поблескивала темная никелированная вешалка, и тут же закрыла перед собой дверь и, прыгая через ступеньки, сбежала вниз, оказавшись на улице. Она спряталась за трансформаторную будку, всматриваясь в арку, ведущую во двор. Обычно милиция приезжает в таких случаях быстро – минут через пять-десять.

«Ну-ка, ну-ка!» – Наташа ждала.

За это время во двор не въехало ни одной машины, не вошел ни один человек. От сердца отлегло.

"Значит, прав был тот парень с потока, когда говорил, что сигнализация не включена. Иначе непременно примчались бы.

Ну и что ты там станешь делать? – спросила себя Наташа, глядя на темные окна квартиры Рублева, теперь-то она вычислила, где именно они расположены. – Что ты скажешь, если внезапно придет хозяин? А ничего особенного, – тут же ответила себе девушка, – скажу, пришла за своими вещами, скажу, мне срочно нужны документы, которые лежали в моей сумочке, и я искала их в квартире. Оттуда же ничего не пропадет!"

Теперь уже быстро, по памяти, она набрала код, поднялась на третий этаж, открыла дверь и шагнула в полутемную квартиру. Она не пряталась, тут же зажгла свет в коридоре, на кухне, во всех комнатах.

Квартира оказалась почти такой, как она ее себе представляла. С высокими потолками, лепными карнизами, двухкомнатная. Гостиная и спальня, только кровать оказалась не деревянной, а металлической, а вместо трюмо стоял письменный стол. Если верить перекидному календарю, то хозяин не появлялся здесь со вчерашнего дня – на листке все еще чернело – «пятница».

Наташа полистала записи. Короткие, мало понятные постороннему человеку каракули, сделанные одной рукой, в то время как хозяин квартиры – другой прижимал трубку к уху, скорее всего, какие-то деловые встречи: мелькали названия ресторанов, улиц, телефоны, инициалы – в общем ничего для нее интересного. Затем девушка принялась искать то, ради чего она сюда пришла – свои документы. Но ее ждало разочарование. Календарь не врал, Андрей Рублев не появлялся в своей квартире с того самого момента, когда в пятницу отправился на службу. Она уже чувствовала себя достаточно спокойно. Да и чего было бояться? Даже если придет хозяин, у нее есть объяснение. Хотя, Наташа и предприняла пару мер безопасности – прикрыла планки жалюзи – так, чтобы с улицы не было видно света, горящего в квартире.

Она методично проверяла все места, где только могли найтись ее документы, – тумбочку возле кровати, полки с книгами. Заглянула в бар. Здесь стоял не очень большой, но достаточно изысканный набор выпивки на все вкусы – от легкого сухого вина до джина крепостью сорок семь градусов. Часть бутылок оказалась начата, часть еще ждала своей очереди.

Присутствия женщины в квартире не чувствовалось.

Ни женского белья, ни косметики. Если они тут и появлялись, то ненадолго. Во всяком случае, в ванной, на полке, Наташе удалось обнаружить лишь одну зубную щетку.

«Постоянных подружек нет. Никто здесь еще не обжился, значит, шанс есть».

Теперь она знала о хозяине достаточно много. Стоило поглубже проникнуть и в его вкусы: видеокассеты, музыка. Никакой попсы, старые записи конца семидесятых, классика, немного тяжелого рока и джаз.

«Теперь можно будет с ним и о музыке поговорить». – решила Наташа.

Узнав все, что ей нужно было, девушка решила оставить квартиру в таком виде, будто она здесь и не бывала. Зато теперь она будет знать, о чем можно повести разговор с Андреем, чтобы показаться близкой ему во вкусах. А это уже половина успеха.

Глава 12

Андрею Рублеву все случившееся с ним казалось кошмарным сном. Он не мог поверить, что Александра Чеснокова уже нет среди живых, хотя чтобы удостовериться в этом, достаточно было раскопать землю на глубину всего лишь двух штыков лопаты. Но даже это не смогло бы убедить его в смерти приятеля. Он постепенно начинал догадываться, почему бандиты оставили его в живых. Мало узнать то, каким путем и когда придут деньги, мало их похитить, еще нужно направить будущее следствие по ложному следу. Идеальной фигурой для этого станет он, Андрей Рублев. А самое мерзкое, что никаких просветов впереди не предвиделось. Убежать невозможно, его охраняют, дать кому-нибудь знать, что он очутился в руках у бандитов, невозможно.

«И ведь поверят же! – думал Андрей. – Поверят, что я организовал ограбление».

От собственного бессилия хотелось плакать.

Так просто попасться на удочку! Знать, что их жизнь ценна до тех пор, пока они не выложили бандитам все, что им известно, и не воспользоваться этим знанием!

Андрей в полутьме мерил шагами сарай, в котором оказался против своей воли.

«Хоть возьми и удавись на галстуке, перебросив его через потолочную балку! – думалось ему. – Но ведь и это не поможет».

Он сел на перевернутое ведро и попытался ни о чем не думать – ни о плохом, ни о еще худшем, которое поджидало его в будущем.

«Дурак ты, Андрюша! И если у тебя не заладилось с самого начала, то ты плохо кончишь».

Так и просидел он до самого утра, тупо глядя на посветлевший прямоугольник окна, за которым застыл сваренный из арматурных прутьев суррогат солнца.

Где-то около полудня дверь сарая открылась, и его вновь повели в дом. Хозяин встретил его, сидя за обеденным столом. Андрей Рублев, как ни старался, не мог разглядеть в его лице и намека на жестокость. И если бы он сам не видел и не знал, что именно этот человек приказал вчера убить Чеснокова, никогда бы не поверил.

– Ну что ж, присаживайтесь, Андрей Иванович, – сказал хозяин дома, указывая на венский стул с подлокотниками. – Я думаю, в этом стуле вам будет удобнее, ведь к нему вы уже успели привыкнуть.

Рублев, не зная как себя вести, осторожно присел на край стула, готовый сейчас ко всему.

Он ждал, что ему неожиданно нанесут удар, набросят на шею удавку, вколют шприцом яд. Но ничего такого пока не случилось. Тот, от кого зависела его жизнь, преспокойно ел, то и дело поглядывая на Рублева с хитрой ухмылкой. И каким скверным не было настроение у Андрея, он почувствовал голод. Как-никак, а прошло часов семнадцать с того времени, когда он последний раз ел. Семнадцать часов, а показалось – целая вечность.

– Да вы не стесняйтесь, берите что хотите, – хозяин дома указал на стол.

– Не хочется.

– Я по глазам вижу – проголодались. Мои люди не все с хорошими манерами, а сам кое за чем не уследишь. То пришьют не того, кого надо… Вы ешьте, ешьте… Или едите? Как правильно, не подскажите?

– Ешьте.

– Теперь вам волноваться незачем.

Рублев молча принялся есть бутерброды с мясом и запивать минеральной водой.

– Ну вот, вы уже немного поостыли и теперь можно поговорить спокойно.

– Не сказал бы.

– Вчера вы мне готовы были горло перегрызть, а теперь грызете не мою шею, а копченое мясо.

На столе появилась небольшая женская сумочка, и Андрею показалось, что он где-то ее уже видел.

– Странные вещи вы с собой носите. Кто она? – спросил сидевший напротив Рублева, раскрывая зачетную книжку с фотографией Наташи.

Андрей даже не сразу сообразил, что это за сумка и как появилась она в этом доме, он-то был уверен, что бросил в карман пиджака свою записную книжку и именно ее у него забрали при обыске.

– Мне сказали, что с этой… – на некоторое время говоривший замолк, явно пытаясь подобрать слово, чтобы определить им, кто такая Наташа, – девицей, – наконец, сказал он, – вас видели в баре.

Отпираться или врать было бессмысленно.

– Я ее даже не знаю, подсела вчера… – Андрей Рублев поперхнулся словами «к нам».

– Ну что ж, звучит правдоподобно. Правда, я не привык верить на слово.

– Она здесь ни при чем.

– Ой-ли?

– Случайное знакомство, – больше всего Андрею не хотелось сейчас, чтобы он стал причиной чьих-то неприятностей.

– Как знать. Если ее документы при вас, значит не все здесь просто. А теперь еще одно требование: нужны ключи от вашей квартиры, машины, нужны документы, удостоверяющие, что вы работаете в банке.

– Зачем?

– Что у вас за дурацкая манера задавать вопросы в делах, где от вас ничего не зависит?

– Зачем?

– Надеюсь, они помогут сохранить вашу жизнь.

– Нет у меня ничего! – выкрикнул Андрей, теряя терпение.

– Не лазите же вы в свою квартиру через окно?

– Найдите их, если сможете.

Один из бандитов встал сзади Рублева и готов был исполнить любое приказание своего хозяина. Тот кивнул. И бандит пока еще не сильно, а больше для острастки, ударил Рублева ребром ладони по шее.

– Ключи! – хозяин протянул руку так, словно бы Рублев мог тут же положить в подставленную ладонь увесистую связку ключей.

– Нет их у меня! Нету! – превозмогая боль, шептал Андрей, чувствуя, что еще совсем немного, и он потеряет сознание.

– Ну, а дома-то у тебя запасной комплект есть?

– Не знаю.., ничего не знаю!

– Как это так?

– Не помню, я с ума схожу.

– Врешь!

– Я говорю правду. Не знаю, куда подевались мои ключи. Мои деньги.

– Припомни.

– Ваши люди забрали, там у меня в портмоне с ключами много денег было.

– Врешь, сука, – охранник уже по собственной инициативе ударил Рублева.

– Зачем же на людей напраслину возводить, – ухмыльнулся хозяин дома и внезапно охладел к допросу, повернулся к Рублеву спиной и постоял, растирая левой рукой висок.

– Не знаю я…

– Можешь молчать. Но от этого тебе лучше не станет.

Только хуже, усложняешь жизнь и себе, у. мне.

– С радостью бы отправил тебя в гроб.

– Не сомневаюсь, а тебя мне жаль. Уведи его, нервы у парня сдали, не видишь, что ли.

Андрея схватили под руки и вновь поволокли по лестнице. Когда хозяин дома остался один, он со злостью ударил кулаком по столу.

– Сволочь! Ну ничего, я на тебе еще отыграюсь! Жаль только, морду тебе портить рановато.

Он вышел в коридор и громко крикнул:

– Эй, Пружина, иди сюда.

Буквально через десять секунд появился высокий гибкий парень, глядя на которого любой согласился бы, что кличка Пружина как нельзя лучше подходит к его внешности. Он шел какой-то пружинящей походкой, словно под штанинами прятались не ноги из мышц и костей, а две стальные гибкие пластины.

– Дело есть? – спросил он подобострастно заглядывая в глаза хозяину.

– Есть, вроде бы, ты классный специалист по чужим замкам.

Пружина повел плечами и растянул рот в улыбке.

– Спрашиваете еще…

– Ну так вот. Поедешь на квартиру к этому лоху-банкиру и отыщешь там ключи от гаража, машины и офиса. Разведаешь обстановку, посмотришь, наведывался туда кто без него или нет. Только смотри, нужно сделать все так, чтобы не повредить замок.

– Это будет сложнее.

– Но ты же, Пружина, специалист?

– Не сомневайтесь.

– Тебе потом придется проникнуть туда еще раз, подложить кое-какие бумаги.

– Пара пустяков.

– Нравишься ты мне за честность.

– Да, другой бы стал говорить, что сложно это сделать, цену набивать.

– Я не такой, сразу скажу, что мои пустяки дорого стоят.

Пружина соображал быстро и понял, что хочет сделать его хозяин. Позже, когда произойдет ограбление, он подбросит Рублеву на квартиру часть из украденных денег и документов, которые захватят в броневике. А затем Рублева через месяц-полтора найдут то ли покончившим жизнь самоубийством, то ли убитым в какой-нибудь провинциальной гостинице. Все будет указывать на то, что это он организовал ограбление, убив своего приятеля-подельщика Чеснокова. И следствие благополучно закончится.

К чему лишнее напряжение? К чему искать остатки денег? Правдоподобная версия в руках следствия – вот что нужно для завершения дела.

Хозяин по блеску в глазах Пружины без труда прочел его мысли.

– Ты смотри, не очень-то… Лишнего пока не болтай!

Язык укорочу.

– Да вы что? Стану я… Вы мне платите, я делаю. К чему ссоры между своими людьми?

Пружина находился в банде на особом положении. Он принадлежал к той немногочисленной элите, кому позволялось иметь собственное мнение и даже иногда его высказывать. Специалисты ценятся везде – и на гражданке, и в армии, и в преступном мире.

– Сколько тебе нужно на подготовку?

– Двери, конечно, бронированные?

– Естественно.

– Если я выеду через два часа, не поздно будет?

– Нет.

– Мне хотелось бы приехать туда попозже.

Минуты две придется, наверное, поковыряться с замками и лучше, чтобы меня никто не видел.

В дорогих домах поздно не ложатся спать.

– Естественно.

Пружина пристально посмотрел на хозяина.

– Оплата как всегда?

– Да. И еще: на всякий случай разузнай, где живет эта шкура, – и хозяин подвинул документы Наташи к Пружине. – Заедь к ней, припугни, если надо, не напрямую, но чтобы догадалась.

Пружина взял их своими длинными пальцами, в которых, казалось, суставов было больше, чем у нормального человека раза в два.

– Узнай где она живет, с кем, чем занимается.

Документы исчезли во внутреннем кармане куртки, и Пружина вышел из гостиной.

Вскоре за ворота дома выехал скромный «фольксваген-гольф» самой что ни на есть тривиальной белой расцветки. Такая машина никому не западет в память, даже если придется глазеть на нее целый день. На заднем сиденье стоял саквояж, вмещавший многое – от дрели с аккумуляторами до набора отмычек. Пружина насвистывал себе под нос несложную мелодию.

Задание было простым и, как он понимал, не представляло большого риска.

Оружие с собой Пружина не брал на дело принципиально.

Даже если бы его и прихватила милиция с набором инструментов, всегда существовало объяснение: он подрабатывает, открывая рассеянным владельцам бронированных дверей замки. А для убедительности у Пружины всегда имелась наготове пара-тройка оплаченных людей, всегда готовых подтвердить, что именно он открывал захлопнувшиеся двери. Главное, было не попасться с поличным.

Деньги, драгоценности Пружина в последнее время брал редко, в основном действовал по заданиям, выкрадывая документы, устанавливая подслушивающую аппаратуру, подбрасывая оружие или наркотики. Наверное, не существовало в Питере престижного дома, где не поработал бы этот человек. Знал он и дом, в котором жил Андрей Рублев.

Как-то пару месяцев тому назад ему пришлось подбросить пару сфабрикованных любовных писем одному бизнесмену, из которых следовало, что его жена трахается с его конкурентом. Подкинул он их удачно. Жена бизнесмена оказалась на целых три месяца в больнице, а ее муж загремел в тюрьму.

Открыть такое несложное приспособление, как кодовый замок, для Пружины не представляло труда. Он даже не стал связываться с кнопками, а только пропустил тонкую гибкую стальную спицу с крючком на конце в щель между дверью и коробкой, потянув ее на себя, отодвинул язычок. Он сделал это так виртуозно, что даже если бы смотрел на него кто-нибудь со стороны, и то не заподозрил бы подвоха. Но во дворе было безлюдно. Пружина не страдал комплексом великого артиста, предпочитая работать баз зрителей.

Пружина огляделся. Никого. Он закрыл за собой входную дверь, предварительно бросив взгляд на машину, оставленную у соседнего подъезда. Он любил предусматривать всякие неожиданно возникающие сложности, поэтому его «фольксваген» стоял развернутый капотом по направлению к арке. На всякий случай поглубже надвинув на глаза кепку, Пружина стал подниматься по винтовой лестнице.

Наташа уже успела погасить свет в квартире и теперь раздумывала лишь об одном: стоит ли оставлять на письменном столе записную книжку с ключами или все-таки лучше будет передать их лично. Покидать квартиру ей не очень хотелось. Она прекрасно помнила назойливый моросящий дождь, холодный ветер. Но, с другой стороны, ей уже ужасно хотелось курить, а сигареты как назло кончились. Оставив на время записную книжку на письменном столе, она вышла на кухню, и только положила руку на выключатель, как вдруг услышала скрежет ключа в замке входных дверей. Где-то в глубине груди появился неприятный холодок.

«Еще и этого не хватало!»

Наташа отняла руку от выключателя и на цыпочках вышла в прихожую. Скрежет в замке повторился затем она увидела, как медленно отходит в сторону массивный ригель мощного замка. Время на раздумья кончилось.

«Ну и дура же я!» – успела подумать Наташа, не зная, что ей предпринять.

То ли дождаться, пока хозяин войдет в квартиру, – а в том, что это Андрей Рублев она почти не сомневалась, – то ли спрятаться. Но тут ее насторожило то, что ригель заклинило. Судя по шороху, ключ вынули из замочной скважины и вставили в нее другой.

«Кого тут несет?»

Наташа медленно стала пятиться, пока не уперлась спиной в зеркальную раздвижную дверь встроенного шкафа. Она еще даже не сообразила толком, что делает, как уже отодвинула створку, юркнула в просторный шкаф между висевшими на плечиках пальто, и дверь сама, повинуясь хитроумной конструкции, встала на свое место. Теперь Наташа могла видеть лишь небольшую часть прихожей сквозь достаточно широкую щель. Рукав одного из пальто попал между створками и не давал им плотно сойтись.

Ригель замка, наконец, отошел в сторону.

Дверь открылась. В прихожую боком просочился высокий худой мужчина в надвинутой на глаза кепке. В правой руке он сжимал небольшой кожаный чемоданчик. То, что это не Андрей Рублев, Наташа поняла сразу же. Вошедший был головы на полторы выше Андрея и куда уже в плечах.

«Вот тебе и вляпалась! Объяснений не оберешься. Хорошо, если милицию вызывать не станет…» – подумала девушка, сперва решив, что это пришел кто-то из знакомых Андрея, кому он доверяет ключи.

Но затем холодок в груди стал разрастаться.

Она увидела на руках мужчины тонкие кожаные перчатки, надетые явно не по погоде. К тому же снимать он их не спешил, старательно натягивая до предела.

«Грабитель! Это грабитель!» – беззвучно прошептала Наташа.

Мужчина тем временем поставил на пол свой чемоданчик, запустил в него руку и извлек фонарик. Последние сомнения исчезли. Тонкий луч скользнул по стенам. Пружина заглянул сначала в гостиную, затем, крадучись, двинулся на кухню. Послышалось журчание воды.

Наташа все еще колебалась. Ей хотелось броситься ко входной двери и, прыгая через ступеньки, понестись к выходу, убежать. Но она не знала, хватит ли у нее прыти, чтобы успеть отодвинуть массивный ригель, распахнуть тяжелую дверь. А времени на эту операцию, как у солдата в учебке на разборку автомата, с той только разницей, что повторить трюк ей вряд ли позволят. Уж слишком малое расстояние отделяло ее от грабителя в перчатках и кепке.

Стоять пригнувшись под полкой для шляп было крайне неудобно, затекала шея. Но Наташа словно бы забыла о неудобствах. Она вся превратилась в слух, впитывая в себя каждый звук, доносившийся из квартиры.

«Лазит, лазит, по шкафам, ищет…» – ей естественно казалось, что ищут именно ее.

Пружина методично открывал шкафчики в гостиной.

Затем перебрался в спальню. Наташа даже услышала его радостное восклицание, когда в руки взломщику попалась записная книжка.

Ключи Наташа инстинктивно продолжала держать в кулаке. Затем вновь послышалось тихое поскрипывание мебельных петель, и тут она сообразила, грабитель методично обыскивает всю квартиру и рано или поздно заглянет в стенной шкаф, потому что карманы висевших там плащей, наверняка, скрывают что-нибудь любопытное. Во всяком случае, деньги искать там далеко не безнадежное занятие.

От этих мыслей Наташе стало совсем худо.

И если бы не стенка, на которую можно было опереться, она бы, наверняка не устояла на ногах.

«Добраться до двери – невозможно, – решила Наташа. – Пять шагов, конечно, не расстояние, но вот замок… С ним-то повозиться придется. Да еще долгие лестничные пролеты».

К пущему ее ужасу грабитель орудовал так спокойно, что девушка догадалась, ему, наверняка, известно, что хозяина нет дома и не скоро будет, иначе он не чувствовал бы себя так безнаказанно. Но вот уже ближе к ней послышались осторожные шаги.

«Он идет сюда, в прихожую!» – сердце девушки бешено колотилось в груди.

Наташа забилась в угол, прикрылась одним из пальто. Но стенной шкаф оказался настолько просторным, что оставалась уйма свободного места и прятаться в нем представлялось таким же безнадежным занятием, как играть в прятки в комнате, лишенной мебели.

И тут в полумраке Наташа увидела небольшой баллончик – рядом со щетками для обуви – какое-то водоотталкивающее средство.

Она осторожно нагнулась, пальцы ее коснулись холодного металла. Она сжимала баллончик так крепко, так в него верила, словно это был пистолет, заряженный разрывными пулями.

«Только сунься, только сунься…»

Второй рукой она аккуратно сняла колпачок.

Вес баллончика внушал надежду. Значит, содержимое цело, лишь бы не подвела головка, ведь вместо веера брызг он мог издать лишь шипение.

Наташа выставила руку вперед, точно направив форсунку в головке баллончика в узкую щель, сквозь которую сочился слабый свет.

Пружина остановился перед зеркальным шкафом, полюбовался своим отражением. Еще не стар, хоть и начинает лысеть. Есть женщины, которые любят мужчин именно такого плана.

Полюбовавшись, он взялся двумя руками за створки, резко раздвинул их. Фонарик в это время преспокойно лежал на холодильнике, отбрасывая сноп света на покрытую мягкими обоями стенку.

«Получай!» – прошептала Наташа и сама на мгновение зажмурила глаза.

Пружина даже не успел понять, что произошло. Наташа нажала на головку баллончика, и едкая струя водоотталкивающего, смешанного с краской средства ударила Пружине в лицо – прямо в широко открытые глаза. Но ему не повезло вдвойне: это произошло как раз на вдохе. В горле запершило так, что Пружина зашелся кашлем. Слезы брызнули из глаз.

Но от неожиданности он остался стоять на месте, его лицо покрылось блестящей коричневой коркой.

«Жаль, что это не серная кислота» – мелькнуло в голове у Наташи.

Наконец ослепший Пружина вышел из столбняка, бросился вперед. Наташа ткнула ему в руки одно из пальто, сама же побежала к двери. Временно ослепший Пружина попытался поймать ее, но запутался в пальто. Проклятый ригель никак не поддавался дрожащим рукам девушки. Она рвала его изо всех сил, оглядываясь.

Ее спасло то, что Пружина испугался куда больше, он панически боялся, что его сейчас убьют.

Наконец-то раздался щелчок. Она толкнула тяжелую дверь плечом и выбежала на площадку. А Пружина, уже поняв по ее вскрику, что рядом с ним женщина, тянул к ней руки. Дверь больно ударила его па пальцам. Он взвыл, а Наташа, перепрыгивая через две ступеньки, помчалась вниз, только стучали по бетону ее подкованные металлом каблучки до эхо раздавалось в пустом подъезде.

Выскочив на крыльцо, Наташа выронила ключи, но быстро нагнулась, подняла их и бросилась в подворотню. Но тут как назло туда завернула с улицы машина, ослепив ее фарами.

Девушка могла поверить сейчас во все, что угодно, даже в то, что за ней охотится весь город. Пригнувшись, она побежала по внутридворовому проезду, продралась сквозь кусты и затаилась, присев за скамейкой. Другого выхода из двора не было.

"Ну все, – подумала она, – теперь мне конец!

Отбегалась, отпрыгалась, отпелась, отплясалась…" – и вжала голову в плечи.

Во двор спокойно заехало такси и остановилось у одного из подъездов. Шофер вышел проверить, тут ли расположена квартира, в которую его вызвали. Но вновь преодолеть освещенное пространство у Наташи уже не хватило смелости.

Она дождалась, пока дверь подъезда Андрея Рублева открылась, и на крыльце показался Пружина с чемоданчиком в руках. Он щурил подслеповатые слезящиеся глаза, размазывал по лицу носовым платком коричневое средство для обуви. Чуть ли не ощупью добрался до своей машины и тут же выехал со двора дома, где ему, наверное, впервые в жизни так обидно не повезло.

Наташа просидела за лавкой еще с полчаса.

Убедившись, что таксист поджидал не ее, а увез пассажиров, убедившись, что грабитель не возвращается, она рискнула выйти в арку. На улице никого подозрительного не обнаружилось, и девушка беспрепятственно пробежала два квартала.

Запыхавшись, она остановилась возле ночного ларька, торгующего жевательной резинкой, сигаретами, презервативами и разведенным спиртным в жестяных банках. Купила пачку сигарет и выкурила две без перерыва.

«Нет уж, к черту! Мне такие приключения не по нутру. Еще немного и я бы умерла от разрыва сердца».

Немного успокоившись и убедившись, что ее жизни больше ничего не угрожает, Наташа двинулась к метро. Вновь возле нее протекала обыкновенная, спокойная жизнь. Никто никому не угрожал, никто никого не преследовал. Она еще точно не решила, что станет делать теперь.

Ей хотелось одного: добраться домой, выпить немного спиртного, лечь и успокоиться. А там видно будет.

«Лучше бы уж я купила бы не сигарет, а банку джина с тоником».

Дорогу от метро до дома своей тетушки она прошла пешком, полагая, что прохладный воздух и дождь остудят ее разгоряченное воображение. Но на самом подходе к дому она замедлила шаг.

«Принесла нелегкая!»

Въехав двумя колесами на бордюр, стоял забрызганный грязью «фольксваген-гольф» с тем самым номером, что и во дворе дома Андрея Рублева. Наташа остановилась. Она все еще сомневалась. Но когда увидела сквозь стекло на заднем сиденье знакомый кожаный чемоданчик, а на дверной ручке следы средства для обуви, у нее потемнело в глазах. Она опомнилась только когда оказалась на другой стороне улицы под прикрытием подворотни.

«Нет уж, домой я не пойду, хватит с меня!»

Девушка увидела подъезжавший к остановке автобус и успела-таки догнать его в самый последний момент, когда тот закрывал дверь.

Она уселась на скрипучее сиденье у окна и смотрела на застывший возле ее дома белый «фольксваген». Когда же тот исчез за поворотом, она принялась перебирать в уме адреса своих подруг и знакомых, способных приютить ее на какое-то время.

Глава 13

В последние два дня бандиты оставили Андрея Рублева в покое. Это произошло после того, как он под угрозой приставленного к виску пистолета позвонил в банк и наплел черт знает что об инфаркте, случившемся с его братом. Как злился на себя Андрей, когда говорил в трубку о том, как плохо сейчас комбату!

«Боже мой, – думал Рублев, – да если бы они видели моего брата собственными глазами, то сразу бы поняли, что это полная чушь. У такого человека не то что инфаркт, с ним и насморк случиться не может!»

Но из всех сотрудников банка лично Бориса Рублева знал только Чесноков, который, к сожалению, ничем теперь Андрею помочь не мог, как, впрочем, никто не мог помочь и ему самому. Неумолимо приближался день, когда четыре миллиона долларов прибудут из Шеннона в Пулково, а он, Андрей, ничего не может поделать. Его кормили, можно даже сказать, вполне неплохо для пленника. Больше никто не пытался что-либо узнать от него. А зачем? Тот, кого называли Хозяином, все знал. Рублев-младший прекрасно понимал, что кличка Хозяин вымышленная, подобная кличка у бандитов не в ходу.

Но настоящего бандитского имени этого страшного человека он не знал, никто ни разу не назвал при нем Червонца Червонцем.

Уже после обеда, накануне ограбления, в доме, где расположились бандиты, наблюдалось оживление. Андрей прекрасно видел сквозь зарешеченное окно сарая, как люди снуют от гаража к дому, бегут обратно. Они выносили оружие, абсолютно не прячась от него. Да и кто мог заглянуть во двор через высокий забор? Дом располагался на отшибе, в стороне от шоссе, подъезды к нему прикрывали знаки, запрещавшие въезд. Андрею впервые приходилось видеть кое-что из специального снаряжения. Вот если бы сейчас бандитов увидел Борис Рублев, он без труда распознал бы автоматы с подствольными гранатометами.

Всю свою амуницию бандиты погрузили в два джипа.

Главарь банды, настоящая кличка которого была Червонец, а совсем не Хозяин, усилил охрану сарая, в котором находился Андрей Рублев.

– Если с ним что-нибудь случится раньше времени… – зловещим шепотом обратился он к молодому, наголо постриженному парню.

– Он тихо себя ведет, Червонец.

– Это-то мне и не нравится.

– По-моему, он уже смирился.

– Ничего и никогда нельзя знать заранее, – скривился с ухмылке главарь, пытаясь заглянуть в темный сарай сквозь зарешеченное окно.

Андрей лежал на составленных вместе ящиках и жадно курил. Сигареты ему выдавали исправно.

– Смотри, чтобы сарай не поджег!

– А какой ему смысл, Червонец? Сгорит же вместе с барахлом.

– Вот этого мне и не нужно.

Бандиты сели в машины, всего восемь человек. Тяжелые ворота беззвучно открылись на хорошо смазанных петлях, и вскоре звуки работающих двигателей затихли в лесу. Уже подъезжая к шоссе, Червонец вытащил рацию и связался с людьми, несущими охрану возле сарая.

– Будете выходить на связь каждые двадцать минут. И докладывайте, даже если все будет спокойно.

– Сделаем, – прозвучал короткий ответ.

Червонец отложил рацию на сиденье рядом с собой и напряженно стал всматриваться в дорогу, то и дело поглядывая и в зеркальце заднего вида. Решился он на нешуточное дело, поэтому мог ожидать всяких неприятностей. И хотя он чуял нутром, что все пройдет гладко, не переставал волноваться. Иногда у него возникало желание дать команду развернуть машины. Он бы с удовольствием так и поступил, но как тогда отдать долг москвичам? Как уберечь собственную голову? Иного выхода, кроме ограбления банка «Золотой Дукат», он не видел.

Пять дней, имеющихся в его распоряжении, Червонец не потерял. Он в деталях разработал весь план нападения на броневик. Кое о каких деталях знали самые близкие его подручные, но весь план целиком знал только он один. И вот теперь эти четверо посвященных – сам Червонец, мастер по открыванию замков Пружина и еще два боевика – Дулеб и Тхор – сидели в головном джипе. Во втором джипе за ними следовали еще четыре боевика, которым отводилась в ограблении довольно ответственная роль. Но она не могла сравниться по своей сложности с тем, что предстояло совершить первым четырем.

Дорога забиралась на путепровод. На лице Червонца появилась довольная ухмылка. Крутые откосы, по ним ни съехать, ни взобраться.

Встречные полосы на мосту разгораживал толстый фигурный брус, а между двумя бетонными полотнами автострады зияло черное отверстие, затянутое сеткой. Полуметровой высоты бордюры отгораживали тротуар и разделительную полосу.

– Здесь, здесь, – вполголоса проговорил Червонец и на несколько секунд мечтательно прикрыл глаза.

В душе ощущался легкий холодок. Как был ни он уверен в успехе, все равно его грызли сомнения. Всего предусмотреть невозможно и по ходу дела придется импровизировать.

Теперь уже джипы катили с моста, шли накатом, разгонялись. Солнце клонилось к горизонту, заливая дорогу неестественно ярким для октября теплым светом. Полнеба оставалось чистым, прозрачно голубым, а вот вторую половину затянули тяжелые стальные облака. Они шли сплошным фронтом и, чем ярче светило солнце, тем более мрачными казались они – отливавшие металлическим блеском.

– Червонец, через два километра поворот, – проговорил Тхору бросив взгляд на километровый столб.

– Помню.

Червонец ощутил, что у него немного дрожат руки. И чтобы никто из спутников этого не заметил, он сцепил их в замок на колене.

– Машины оставим в лесу, на поляне, там, где я тебе раньше показывал. Только смотри, чтобы эти мудаки, – он кивнул назад, имея в виду второй джип, – не проскочили, потом собирай их.

– Что ты, Червонец, они идут за нами, как привязанные, накладок не будет.

– И никаких лишних переговоров в эфире.

Сбросив скорость, Тхор съехал с дороги и резко повернув машину, проехал длинным темным скотопрогоном, на дне которого поблескивали лужи, лоснилась грязь. Мощный двигатель выволок джип из этой непролазной для других автомобилей грязи, и впереди показалась стена голубоватого елового леса. Сквозь приспущенные стекла в салон ворвался свежий ветер, напоенный запахом хвои и сладковатым, гнилым запахом болота.

– Грибов, говорят, в этом году много, – вздохнул Дулеб, сидевший на переднем сиденье.

Он инстинктивно пригнулся, когда разлапистая ветка ели мазнула по ветровому стеклу.

– Ты что, грибник? – усмехнулся Червонец.

– Люблю иногда по лесу побродить, пособирать…

– С ножичком? – вновь ухмыльнулся Червонец.

– С ножичком, – ответил ему с ухмылкой Дулеб. – Срезаешь, а они мягенькие, холодненькие. Потом на сковородку – и под водочку!

– Ничего, сделаем дело, разберемся, отпуск у меня получишь.

– А отпускные? – недоверчиво усмехнулся Дулеб.

– И отпускные, и премию, – нервно хохотнул Червонец, прижимаясь разгоряченным виском к холодному стеклу.

С его стороны мелькнула небольшая полянка, на которой он острым зрением разглядел несколько грибов, по самые шапки прятавшихся в траве.

– Стой! – приказал он Тхору.

Тот, не переспрашивая, тут же нажал на тормоза. Джип замер. Остановился и второй автомобиль – так, словно был соединен с первым жесткой металлической штангой и не мог ни приблизиться к нему, ни отстать.

– Тоже мне, грибник… – Червонец похлопал по плечу Дулеба. – Вон белые растут, а ты не видишь.

– Сходить, что ли? – недоверчиво поинтересовался Дулеб.

– Ножичек не забудь.

Бандит вышел и на негнущихся после долгой езды ногах направился к полянке. Он присел на корточки, вытащил из кармана джинсовой куртки нож, щелкнул кнопкой. Темное лезвие возникло так быстро, словно бы материализовалось из воздуха. Дулеб аккуратно срезал три гриба, стараясь взять их как можно ближе к земле, и, расположив на своей широкой ладони, понес к машине.

– Твоя добыча, Червонец, – протянул он руку между спинками сиденья, давая Червонцу полюбоваться крепкими грибами с бархатными шляпками.

– Брось в ящик, вечером мы их под водочку.

Вскоре ельник сменился сосновым лесом.

Машины выбрались на горку. По дороге Червонцу и его людям не встретилось никого. Но когда заглохли двигатели, то сквозь шум деревьев можно было уже расслышать звуки других моторов. Шоферы остались на своих местах, шестеро же бандитов, оставив тяжелое оружие в машинах, пошли по дороге дальше. Лес обрывался внезапно – ни кустов, ни редколесья.

Прямо от вершины горки тянулись ровные ряды пеньков.

Червонец дал знак, чтобы все оставались в лесу, не высовывались. Внизу расположилась чаша песчаного карьера. Оттуда и раздавался гул двух самосвалов и экскаватора. Работы велись на одном конце, другой же конец карьера вовсю рекультивировали. Бульдозер с широким, отполированным землей отвалом, то полз по откосу вниз, толкая перед собой кучу земли, то натужно вздрагивая, ревя – задним ходом, поднимался к лесу, чтобы набрать следующую порцию песка, превратить обрыв в пологий спуск.

Сдвинутый бульдозером песок исчезал в небольшом, но глубоком озерце. Дно карьера располагалось низко, ниже водоносных горизонтов, поэтому в дальнем его конце и выступили грунтовые воды.

Все это Червонец быстро окинул взглядом, затем стал пристально рассматривать четыре вагончика-бытовки, возле которых примостился старенький автобус «КАВЗ». Взглянул на часы.

– Через полчаса они закончат работу, через час уедут отсюда.

Дулеб кивнул.

– Точно так, сам три раза проверял.

– Смотри, если ошибешься… – покачал головой Червонец.

Тхор присел на корточки, сорвал травинку и принялся ковыряться ею в зубах.

– Пломба, черт, выскочила! Теперь всякая дрянь застревать стала.

– Чего новую не ставишь? Денег жалеешь? – поинтересовался Червонец.

– Времени нет.

– Ничего, будет у тебя время. А главное – будут деньги.

Пружина, специалист по замкам, держался чуть в стороне. Он не очень-то понимал, зачем, собственно, его притащили сюда, к карьеру. Даже если и есть здесь какой-нибудь сейф, то его квалификация на порядок выше, чем секретность простенького замка. Правда, после прокола с девушкой, оказавшейся в квартире Андрея Рублева, он помалкивал. Ему всегда могли придомнить допущенную им грубую ошибку.

– Пожрать принеси, – бросил ему Червонец, не отрывая своего взгляда от карьера.

Пришлось Пружине подчиниться. Он отошел ко второму джипу, немного поговорил с ребятами, которые пока еще тоже не понимали, какая именно задача возложена сегодня на них, затем поднял заднюю дверцу джипа и извлек большую плетеную корзину, накрытую белой полотняной салфеткой. С такой обычно выезжают на пикник.

Червонец терпеливо ждал, пока его люди расстелют на земле скатерть, предварительно собрав из-под нее шишки, расставят еду, пластиковые одноразовые тарелки, стаканчики. Он любил повсюду устраиваться с комфортом и жалел только об одном: нельзя сейчас включить музыку и выпить спиртного. Это сняло бы стресс. Но он никогда не ходил на дело под градусом. Единственное, что сегодня Червонец позволил себе выпить – это минералку и апельсиновый сок.

Мужчины уселись на траве, подстелив куртки, благо солнце еще светило, согревая их, и принялись есть. Червонец с отвращением смотрел, как его люди жадно поглощают пищу, забывая о существовании вилок, ножей, причмокивая, отрыгивая. Сам-то он ел так, словно сидел в первоклассном ресторане, хотя и орудовал всего лишь пластиковым ножом и пластиковой вилкой. Все было подано в холодном виде: копченое мясо, лаваш, помидоры, перец. Все в упаковке, прямо из магазина.

– Эх, пивка бы! – мечтательно проговорил Дулеб, с отвращением отпивая полстакана минералки.

– А чем тебе минеральная вода не нравится? – спросил Червонец.

– Газированная, от нее живот пучит.

– Пучит – так отойди подальше от стола.

– Все равно ветер от вас ко мне дует, – осклабился Дулеб, поджимая под себя ноги и устраиваясь по-турецки. – Запах несет.

В правой руке он держал надкушенный кусок мяса, в другой пластиковый стакан, неумело, тремя пальцами, рискуя его смять и разлить воду на скатерть.

– А то от пива у тебя не пучит – тоже ведь, газы!

– Не знаю, – пожал плечами Дулеб. – Вот шампанское, лимонад всякий только выпью – сразу живот как барабан натянутый делается. А от пива – никогда.

Червонец, продолжая беседовать, то и дело поглядывал на карьер. Экскаваторы уже закончили работу. Еще приходившие с отсыпки машины продолжали наполнять песком мощный, польского производства, погрузчик с широким ковшом. «Сталева Воля» – чернела на его капоте надпись. Самосвалы, наполненные желтым песком, медленно взбирались по крутому подъему и исчезали за лесом. Два длинных тяжелых грейдера утюжили дорогу, заравнивая глубокую колею. А экскаваторщики тем временем, собравшись у автобуса, попивали пиво прямо из горлышек и с нетерпением поглядывали на часы, – Что-то задерживаются они сегодня, – наморщил лоб Дулеб, – раньше в это время уже в автобус садились.

– Ничего, и сейчас сядут, – спокойно сказал Червонец, глядя на то, как бульдозерист закрывает кабину и спешит к своим приятелям.

На бочке поблескивало еще четыре бутылки пива. Вскоре в карьере заглох и последний двигатель. Желтый погрузчик величиной с двухэтажный дом замер у вагончиков. Механизатор старательно закрыл дверь на большой навесной замок и спустился по лестнице. Стало так тихо, что можно было расслышать, о чем говорят рабочие. Они собрались возле автобуса и на чем свет стоит клеймили сторожа, который опаздывал.

«Этого мне еще не хватало! – подумал Червонец. – Как всегда, все решает самый маленький человек».

Но сегодня Червонцу везло, стоило ему о чем-то подумать, начать беспокоиться, как тут же предмет беспокойства устранялся сам собой.

Послышалось стрекотание мотоциклетного двигателя, и в карьер вкатилась ярко-красная двухместная инвалидная коляска. Остановив свою почти игрушечную машинку возле вагончика прорабской, из нее выбрался, опираясь на костыли, сухощавый парень-инвалид, работавший здесь сторожем. Он выглядел настолько жалко, что никто из рабочих не посмел повторить хотя бы пару слов из тех, которые звучали совсем недавно в его адрес. Ему даже сунули в руки бутылку с пивом.

Автобус тут же наполнился людьми, посигналил и выехал из карьера. Парень понадежнее воткнул костыли в песок, оперся о них локтями и вытащил из внутреннего кармана бутылку водки. Белая бутылка стала рядом с зеленой, пивной, и сторож какое-то время глядел на них, словно выбирая, с какой начать. А затем забрал их обе и, цепляясь за перила, шаркая каблуками по ступенькам, забрался в вагончик прорабской.

– Ждем еще пятнадцать минут, – проговорил посерьезневший Червонец, – и идем вниз.

– А почему пятнадцать? – поинтересовался Тхор.

– Если вдруг окажется, что один из самосвалов задержался на отсыпке, то он успеет сюда приехать. Червонец отодвинул манжет и засек время. Ровно через пятнадцать минут он подал команду:

– Дулеб и Тхор со мной. И ты, Пружина, тоже. А вы готовьтесь к отъезду. Если что – связь по рации.

Выбрав более-менее удобный спуск, Червонец, скользя на глине, увязая в рыхлом песке, принялся спускаться. На эту стену карьера выходила лишенная окон стена вагончика прорабской, и поэтому сторож не мог их видеть. Вскоре все четверо оказались внизу и, обойдя оказавшееся вблизи довольно большим озерцо с холодной водой, очутились возле выстроенных в ряд вагончиков-бытовок.

– Посмотри, – бросил Червонец Дулебу.

Тот, пригнувшись, подобрался в вагончику и осторожно посмотрел в окошко. Он увидел парня-инвалида, сидевшего на грязном давно не крашенном стуле. Перед ним на столе, на разостланной газете, лежали два помидора, кусок сала, разрезанная пополам ножом луковица и четверть буханки хлеба. Водка уже оказалась открытой, и сторож успел выпить четверть содержимого бутылки. На тумбочке в углу стоял большой старый черно-белый телевизор, по которому шел такой же старый, как и сам телеприемник, фильм про войну.

Парень макнул в горку соли узкую, как ущербная луна, дольку репчатого лука и захрустел ею. Дулеб, убедившись, что в вагончике никого, кроме сторожа, нет, снова присел и, повернувшись к Червонцу, показал один указательный палец. А затем щелкнул себя по горлу, мол, один и пьет.

Червонец кивнул и сделал знак рукой Тхору, приказывая следовать за собой. Они втроем – Червонец, Тхор и Дулеб – взошли на крыльцо и исчезли в вагончике. Сторож, заслышав, как хлопает входная дверь, повернулся на стуле, предварительно спрятав бутылку с водкой возле тумбочки ободранного письменного стола, заваленного бумагами карьерного мастера.

Он с недоумением уставился на трех вошедших мужчин, видел он их впервые в жизни. Сторож прекрасно знал, что ничего ценного в прорабской не найдешь – разве кого заинтересует нивелир, который при желании можно толкнуть баксов за семьдесят, не больше. Ну, еще допотопный калькулятор, способный заинтересовать разве что деревенских школьников. А добитый телевизор страшно было даже тронуть с места, того и гляди развалится.

– Сторожишь? – ухмыльнулся Червонец и щелкнул пальцами.

Дулеб с ехидной ухмылкой на губах стал подбираться к сторожу.

– Что вам надо? – забеспокоился молодой человек, подпихивая костыли себе под мышки и пытаясь подняться со стула.

– Воды попить, – смеясь, произнес Дулеб.

– Да, водички бы нам попить, – смеясь, как эхо, повторил Тхор.

И хоть была понятна полная нелепость этой фразы, лица бандитов не оставляли сомнения, что пришли они совсем не за водой, в душе сторожа родилась надежда.

– Вода – вон она, в предбаннике, в ведре…

И он уже приподнялся на костылях, когда Дулеб толкнул его в грудь. Парень рухнул на стул. Один из костылей упал на пол, и Тхор тут же прижал его ногой к пузырчатому линолеуму.

– Да не дергайся ты! – шепотом проговорил Червонец, поближе нагибаясь к инвалиду.

– Я вас не знаю! – почему-то прикрывая руками именно грудь, отвечал сторож.

– А нам и не надо, чтобы ты нас знал. Правда ведь, ребята? – Червонец посмотрел налево, направо, весело перемигнулся со своими приятелями.

Времени у них было еще много и они могли позволить себе покуражиться. Только сейчас сторож вспомнил о рации, прикрепленной ко внутренней стороне тумбочки письменного стола. Она служила для связи с базой строительной организации. Время стояло еще не позднее и можно было надеяться, что кто-нибудь из механиков или инженеров планового отдела задержался на работе, чтобы выпить стаканчик-другой. Но тут же сторож вспомнил, сколько раз ему приходилось даже средь бела дня, в выходные, когда по инструкции кто-нибудь обязан дежурить на базе, взывать в микрофон рации, а эфир отвечал ему молчанием.

«Нет, не успею, – подумал парень. – Можно, конечно, попробовать ухватиться за стол, подняться, обойти его и крикнуть в рацию. Максимум секунды три у меня будут, но никак не больше. Может, попытаться выполнить их требования и меня оставят в покое? Что же им нужно? Это не деревенская шпана… Судя по всему люди состоятельные и далеко не бедные».

Но тут мысленные рассуждения сторожа вновь прервал Червонец:

– Водочку, значит, пьешь на рабочем месте, а? – и он, нагнувшись, ловко подхватил бутылку за горлышко, поднес ее к свету. – Платят, наверное, тебе много, раз не только на бензин для твоей колымаги хватает, но и на белую?

Или праздник сегодня?

– Платят… – растерянно проговорил сторож.

Червонец чуть заметно подмигнул левым глазом Тхору. Тот, уже не раз действовавший вместе со своим хозяином, прекрасно знал, что от него требуется. Он одним прыжком оказался возле сторожа и заломил ему руки за спину. Затем схватил за волосы и запрокинул голову.

– Да я что.., я ничего… – испуганно затараторил парень, – берите что надо, я и милицию вызывать не буду. Скажу, мол, пьяный был, ничего не помню…

– Не нравишься ты мне, – прошипел Червонец и двумя пальцами сдавил основание челюсти сторожу. Его рука была крепкая, как металлические щипцы.

Тхор развернул инвалида и повалил его спиной на стол. От боли парень раскрыл рот, но закричать не успел. Червонец, высоко подняв бутылку с водкой, стал вливать спиртное ему в рот. Парень задыхался, закашливался, пытался вырваться, но все тщетно. Тхор не выпускал его рук, держа за волосы прижимал голову к покрытой толстым стеклом столешнице. А Червонец крепко сжимал основание челюстей.

Наконец последние капли водки упали в раскрытый рот сторожа. Тхор отскочил в сторону и с гнусной улыбкой посмотрел на парня.

– Мы за тебя твою работу делаем – только глотать тебе остается. Выпить хотел? Мы тебе помогли.

Инвалид пытался перевести дыхание, но то и дело заходился кашлем. Он со страхом чувствовал, как спирт проникает ему в кровь, туманит голову. Когда боишься, всегда пьянеешь сильнее, особенно, если опасность смертельная.

– Зачем? – наконец, отдышавшись, проговорил он. – Зачем?

– Тебе так интересно это знать? – ухмыльнулся Червонец. – Да?

– Тхор, подержи его, – предложил Дулеб, и его приятель схватил сторожа сзади, прижал к спинке и вместе со стулом оттащил от стола.

Дулеб по деловому, не спеша, вынул вилку из розетки, развернул телевизор экраном к стене и не спеша, орудуя ножом, отвернул винты, которыми крепилась задняя панель к корпусу.

Парень еще не понимал, что его ждет.

Из всех бандитов только Пружина чувствовал себя не в своей тарелке. Но он не возражал, старался ничего не касаться в вагончике, чтобы не оставить отпечатков или пару ниточек из своей вязаной куртки, по которым его потом можно найти. Но опасения его были напрасными.

Червонец, Тхор и Дулеб умели работать с выдумкой – так, чтобы потом и подозрения не возникло, будто их жертву убили.

– Сколько проводочков-то цветных! – засмеялся Дулеб, рассматривая пыльное нутро старого телевизора.

– Полотенце давай, полотенце! – зашипел Дулеб, чувствуя, как инвалид начинает вырываться с отчаянностью осужденного на смерть.

– Ты чего, Пружина, стоишь, не помогаешь? – осклабился Червонец и прикрикнул. – Что, не слышал? Где ведро с водой, там и полотенце должно быть!

Пружина почувствовал, как пол уходит у него из-под ног и нетвердой походкой двинулся в предбанник. И впрямь, над оцинкованным ведром висело полотенце. Он аккуратно взял его двумя пальцами и, войдя в прорабскую, бросил Дулебу.

Тот тут же скрутил им руки парню за спиной и отступил в сторону. Если бы им противостоял здоровый человек, то, наверняка, скрутили бы и ноги. Но ими инвалид и так еле-еле мог двигать.

– Я кое-что в телевизорах понимаю, – усмехнулся Тхор и воткнул вилку в розетку.

Тут же засветились огоньки ламп, заработал динамик. Дулеб и Червонец отступили на шаг назад. И тут Тхор резко выбросил вперед руку, схватил связанного сторожа за волосы и ткнул его лицом в основание кинескопа – прямо туда, где торчали оголенные металлические клеммы.

Тут же полутемную прорабскую осветил электрический сполох. Запахло жженым мясом, тело сторожа забилось в конвульсиях.

Тхор разжал пальцы и отдернул руку, боясь ненароком прикоснуться к телу покойника и самому попасть под напряжение. Убедившись, что сторож мертв, Тхор вытащил вилку из розетки.

Погасли спирали радиоламп.

– Погоди, – предупредил Тхор Дулеба, когда тот хотел уже развязать полотенце на руках мертвого.

– А что?

– Ты на крышке почитай: тридцать секунд не прикасаться к деталям после выключения из сети. Хочешь, чтобы и тебя долбануло?

Тридцать секунд прождали молча. Дулеб, присев на корточки, развязал полотенце и протянул его Пружине.

– Повесь так, как раньше висело.

Повисшие, как плети, руки сторожа Дулеб положил на силовой трансформатор телевизора, отступил на шаг и кивнул Тхору:

– Включай!

Вновь на короткое время ожил телевизор.

Сильнее запахло жженым мясом.

Наконец, снабженные самодельными жучками предохра