/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Комбат

Комбат в западне

Андрей Воронин

В новом романе Андрея Воронина и Максима Гарина «Комбат в западне» очень состоятельные клиенты, закрыв счета и получив деньги в виде наличности, бесследно исчезают. Пропадает и крупный западный коллекционер, который до этого попал в сферу интересов ГРУ. Все попытки отыскать пропавших оказываются тщетными и тогда к этому делу подключают Бориса Рублева по кличке Комбат...

Он словно случайно повторяет все ошибки бесследно исчезнувших нуворишей и оказывается в руках преступников, заточенный в клетку. Но не таков Борис Рублев, чтобы, сидеть сложа руки в ожидании смерти, он-то знал на что и зачем шел. Ему удается вырваться на свободу, и в подземных казематах полу затопленного, заминированного завода возле Калининграда разворачивается беспрецедентная, кровавая схватка Комбата с бандой озверевших от безнаказанности преступников.


ru ru Black Jack FB Tools 2004-09-01 4EA86680-5B01-44C0-8AA7-8BF56665B7FD 1.0 Воронин А.Н., Гарин М.Н. Комбат в западне Современный литератор Мн. 1999 985-437-283-9

Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН

КОМБАТ В ЗАПАДНЕ

Глава 1

Двое появились в ресторане в центре Москвы уже за полночь. Их глаза поблескивали, они были явно возбуждены, похлопывали друг друга по плечам, подмигивали.

В общем, вели себя так, как обычно ведут себя люди давным-давно знакомые, но продолжительное время не встречавшиеся.

— Ну ладно тебе прибедняться, — говорил Павел Свиридов в прошлом капитан ОМОН своему спутнику, подталкивая его в плечо, — проходи, проходи. Ресторан ночной, так что до утра посидим, отдохнем. Ты расскажешь, как там было.

— Да что рассказывать, — махнул рукой спутник Павла Свиридова Сергей Бородин, в недавнем прошлом капитан ФСБ.

Мужчины осмотрелись. В зале оглушительно гремела музыка, на сцене дергалась полуголая певица, воздух был синеватый от сигаретного дыма. Почти все столики были заняты.

Павел Свиридов тут же направился к официанту, развязно подмигнул ему и вытащил из кармана светлой куртки двадцатидолларовую бумажку.

— Мужчины хотят отдохнуть? — заискивающе улыбнувшись, осведомился официант, принимая купюру.

— Да, хотелось бы, именно отдохнуть, — ответил Свиридов, разжимая пальцы.

— Ну что ж, сейчас устроим в лучшем виде.

Когда-то этот ресторан был совсем не таким, как сейчас. Дешевая мебель, грязные скатерти, невзыскательные посетители и не очень разворотливые официантки. Сейчас же все изменилось к лучшему, кроме публики. Веселье было в самом разгаре, ресторан — полон девиц, готовых ко всякого рода услугам, лишь помани, лишь извлеки из кармана бумажник и раскрой его, как тут же любая из них, не церемонясь, сядет к тебе на колени и станет улыбаться, предлагая поехать к ней на квартиру. Но этим двум мужчинам никого не хотелось видеть, им просто хотелось посидеть вдвоем., А в этот ресторан их привели воспоминания.

Ведь когда-то много лет назад они любили сюда захаживать после службы, выпить пивка, водки, покурить, побалагурить, иногда даже пошуметь. Раньше они всегда встречали здесь знакомых. Их хорошо знали. А теперь многое изменилось и в их жизни и в интерьере ресторана, лишь окна остались на прежних местах и вид за окнами был тот же — улица, старинное здание напротив, фонари и проносящиеся автомобили.

— Нам бы, дорогой, — сказал Свиридов официанту, — где-нибудь у окошка так, чтобы по ногам не ходили и чтобы никто в душу не лез.

— Сейчас все устроим, хоть это и сложно, — тут же добавил официант с большой залысиной, доходящей почти до темечка, и мгновенно растворился в публике.

Появился он минуты через две-три.

— Господа, прошу за мной.

Мужчины двинулись за официантом, брезгливо поглядывая на его вихляющийся узкий зад.

— Мерзкий он какой-то, — сказал Сергей приятелю.

— Они здесь все такие. Раньше нормальные были, хоть и грязные, а теперь какой-то сброд.

— А ты глянь, Серега, по сторонам, — сказал Павел, — одни морды, сплошь уголовники.

— Какие это на хрен уголовники! Просто отморозки, это поросль, которая пробилась сквозь асфальт.

— Да, отморозки, — кивнул Павел.

Мужчины разговаривали между собой так, словно бы шли по залам музея и рассматривали экспонаты, размещенные в витринах, которые никак не могут отреагировать на их реплики.

— И девицы какие-то здесь…

— Я тебя понимаю, Серега, — сказал Павел Свиридов, — после Европы тебе, наверное, все здесь навозом пахнет.

— Нет, не пахнет, просто смотреть противно.

— А как там жилось? — задал вопрос Свиридов.

— Нормально. Только нам там не место. Отдохнуть можно, а вот жить я бы не согласился.

— Так тебе, как мне известно, никто вид на жительство и не предлагал.

— Ты же знаешь, я не спрашиваю. Если бы захотелось — остался бы.

— Значит, не захотелось?

— Не захотелось, — ответил Сергей Бородин.

Официант подвел их к столику.

— Вот, господа, садитесь. Чего желаете? — и вновь слово «господа» у него прозвучало фальшиво. — Что будете заказывать?

— А что у вас есть?

— Раньше здесь были дежурные блюда. — заметил Бородин и подмигнул своему приятелю. Тот кивнул.

— Раньше? — не понимающе пробормотал официант.

— Да, раньше, любезный, когда это заведение еще называлось «Золотая осень».

— А, так это было черт знает когда — в старорежимные времена. Я еще в школу ходил.

— Но было же все-таки!

Мужчины уселись. Официант стоял, ожидая заказа.

— Значит так, — сказал Павел Свиридов, даже не раскрывая меню, — нам две бутылки водки и самой хорошей. Водка должна быть холодной.

— Импортной или отечественной?

— Две бутылки «Абсолюта», — уточнил Павел.

— Что ж, хорошо, — даже не записывая пробормотал официант.

— Ну а на закуску сам смотри. В общем, принеси, чтобы можно было поесть и нормально сидеть.

— А девочек мужчины не хотят?

— Пока не хотим, — ответил Сергей Бородин. — Потом, может быть…

— Какие девочки, Серега! Ты что? — заметил Свиридов.

— Да мало ли… Может, захочется после первой.

Официант понял, такие мужчины привыкли женщин брать сами.

Свиридов с Бородиным положили на стол пачки сигарет, зажигалки, закурили и посмотрели друг на друга.

— Ну, рассказывай, Борода, как работалось тебе в Европе?

— Все нормально.

— Где ты его достал?

— Долгая песня.

— А мы с тобой не спешим, расскажи.

— Что рассказывать, — отмахнулся Сергей Бородин, но ему хотелось рассказать, хотелось поделиться своими подвигами. Тем более, он знал, Павел Свиридов — человек, которому можно рассказать почти все. А то, что все рассказывать никому нельзя, в этом Борода был убежден.

— Где ты его достал?

— Вначале я его зацепил в Париже. Но он же, сволочь, богат, на одном месте не сидит. Я его даже не спугнул. Правда, может, он что-нибудь и почувствовал, смылся. Я его две недели искал. Нашел в Каннах, думал, там все и сделаю. Но он уехал и оттуда. Слушай, Павел, какие у него бабы! Тебе такие и не снились.

— Поллюциями не страдаю. Ясное дело. Если бы у меня было столько денег, как у этого банкира, так и у меня баб наскреблось бы…

— Да, бабы у него что надо. И жил он не отказывая себе ни в чем. Яхту арендовал, плавал на ней с теми же бабами. В общем, к нему по привычному не подобраться, одни неудобства.

На столе появилась водка. На то время, пока официант расставлял бутылки и тарелки со снедью мужчины смолкли, лишь выпускали дым тонкими струйками. Бородин выпускал колечки, а Павел Свиридов выпускал дым тонкой прерывистой струйкой, время от времени попадая в центр белого расплывающегося кольца. Официант смотрел на этих двух широкоплечих мужчин как-то странно. В общем, эти двое были не похожи на всех остальных посетителей.

— Сделал дело и иди, любезный, — недовольно буркнул Бородин, когда официант попытался разлить водку в рюмки, — мы с таким делом сами справимся.

— Как желаете, — официант удалился.

Бородин сунул руку за пазуху, словно бы что-то поправляя, затем вытащил из внутреннего кармана носовой платок, вытер им ладони.

— Давай за встречу.

Мужчины подняли рюмки, быстро выпили, даже не чокаясь, будто на поминках. Немного поели и тут же на" лили по второй.

А вокруг кипела жизнь. Где-то в центре ресторана началась ссора, которая тут же переросла в драку, правда, быстротечную. Завизжали девицы, загремела разбитая посуда. А когда охранники ресторана оказались у столика, перед ними уже стоял, разведя руки в сторону, парень с массивной золотой цепью на шее и двумя перстнями на указательном пальце правой руки. Его рубашка была залита красным вином.

— Все нормально, ребята, идите на место. Мы сами разберемся.

— Как скажешь, Качан.

Охранники удалились и ресторан опять погрузился в бурное подобие жизни. Пили, курили, кричали, тискали девиц, целовались, хохотали. Кто-то начинал петь, кто-то громко кричал. В общем, жизнь клокотала, как вода в стоящем на огне чайнике.

И как кусочек, как осколок льда выглядел тот столик, за которым сидели Павел Свиридов и Сергей Бородин. Они молча пили водку маленькими рюмками. Они ее даже не смаковали, а просто наливали рюмки и опрокидывали их в рот. А затем вилками подхватывали то маслину, то кусочек семги. К еде они относились с большим почтением, чем к выпивке — они не просто ели, а смаковали.

— И что было дальше?

— А дальше в Монако я попал в неприятную историю.

— В какую?

— Меня прихватила их полиция. Слава богу, успел от оружия избавиться. Продержали они меня несколько часов. У меня с собой были деньги, а деньги, как ты понимаешь, решают все. Они меня отпустили, предложив убраться из страны в течение двадцати четырех часов.

Самое интересное то, что пистолет я нашел. Он лежал там же, где я его оставил — в кустах.

— Повезло, — сказал Свиридов.

— А этот козел, пока со мной разбирались полицейские, сел в машину и укатил. А я-то думал он на яхте плавает. Словом, опять пришлось менять страну и транспорт.

— А где же ты его все-таки достал?

— Никогда не догадаешься. Достал я его в Италии.

Какого черта он туда поехал? Вообще он носился по Европе, как ошпаренный, словно у него иголка в заднице торчала или ему жопу перцем намазали. Нигде больше чем на трое суток не задерживался. Я столько денег извел пока за ним ездил! Правда, зато потом месяц отдохнул и уже ни о чем не думал.

— Домой хотелось? — спросил Свиридов.

— И да и нет. Вначале не хотелось, а недели через три тошно стало. Скука там дикая, Паша. Там либо работать надо, либо быть больным. Я и приехал туда на работу. Работу сделал, отдохнул, сил набрался и не знаю чем заняться. Бабы надоели. Ты же знаешь, я не большой любитель трахаться. Так, когда очень захочется, под настроение… А итальянки, к твоему сведению, гнусные — маленькие, черненькие, коротконогие. В общем, как наши цыганки или молдаванки. Ты же знаешь какие молдаванки гнусные? Мы же с тобой ездили пару раз в Кишинев.

— По-моему, там были цыганки, — засмеялся Свиридов.

— Вот видишь, ты тоже их отличить не можешь.

Да еще язык у них на молдавский похож.

— А как ты, кстати, с языковым барьером?

— Как, как… По-английски, ты же знаешь, я говорю неплохо, но в Европе, по-моему, его только англичане и знают. А все остальное можно показать на пальцах.

А можно показать деньги, это тоже сразу же решает кучу проблем.

И действительно, Сергей Бородин выглядел загоревшим, отдохнувшим. Но его загар был вызывающе не местным, и его это выделяло среди людей, находившихся в ресторане.

Первая бутылка была выпита, а Бородин со Свиридовым лишь немного раскраснелись, лишь чуть-чуть стали развязнее и движения их сделались несколько раскованнее. Они уже сидели расслабившись, откинувшись на спинки кресел, и наслаждались тем, что видят друг друга, и никто не мешает им вести неторопливую беседу.

— Я его уложил со второго выстрела в лифте отеля.

Я все рассчитал, — сказал Бородин. — Он вошел в лифт, я поднялся по лестнице бегом. Нажал кнопку и изготовился. Дверь лифта открылась… Ты бы видел его глаза!

Он меня узнал. Хотел крикнуть, но, наверное, не смог.

А вот в штаны наделал наверняка. Я выстрелил, он упал.

На всякий случай я еще раз нажал на спуск. Лифт закрылся и помчался вверх, а там, по-моему, двадцать семь этажей. Я спокойно спустился, сел в машину и уехал. А утром об этом было напечатано в газетах, показали по телевизору. Я понял, работу свою сделал и могу отдохнуть. Заслужил.

— Да, нелегкая работа… А какого хрена, Серега, он ехал в лифте один, без охраны?

— Вот этого я не знаю. Времени на раздумье у меня не было. Если бы я не хлопнул его в отеле, то не знаю где бы я его достал снова. Может, он сел бы в самолет и улетел куда-нибудь в Чикаго или в Сан-Франциско. Он вел себя так, словно бы за ним гонится стая бешеных псов.

— Еще бы! Если бы ты прихватил столько чужих денег, думаю, носился бы еще почище.

— Мне чужого не надо.

— Мне тоже, я зарабатывать умею — головой и руками.

— Но в таком случае, я не носился бы, а залег где-нибудь, переждал годик-другой, а потом бы зажил.

— Это тебе только кажется, — сказал Свиридов.

Мужчины были уверены, что им никто не помешает и они вот так, за неторопливыми разговорами будут сидеть до утра, а затем возьмут такси и поедут туда, где их ждут. Но судьбе было угодно распорядиться иначе.

Пару раз к их столику подходили девицы, предлагая себя, предлагая сначала потанцевать, затем выпить.

Или наоборот, вначале выпить, затем потанцевать, а уж поздней пусть мужчины делают что хотят, они на все согласны. Но каждый раз девицы нарывались даже не на грубость, а на презрительные взгляды, на недовольные гримасы и им приходилось ретироваться, при этом соблазнительно виляя задами и при этом корча недовольные рожи. Ведь новых клиентов в ресторане не прибавлялось, а все сидевшие уже сделали свой выбор. К тому же на вид эти двое были похожи на тех, кто может легко потратить сотню-другую баксов, потратить не жалея и не задумываясь.

Может быть, они и досидели бы до утра, но в ресторане произошли еще две короткие стычки, два скандала.

Правда, они пока мужчин не касались, и Бородин со Свиридовым лишь удостоили происходящие рядом с ними события брезгливыми презрительными взглядами.

— Ну, расскажи, Паша, что у вас здесь в Москве или где ты был?

— Я был там.

— Тогда понятно. Кениг — город хороший.

— Я в Москве всего лишь пару дней.

— Кого возил?

— Есть один очень богатый лох, коньяком торгует. А потом я три дня под городом сидел, его ломал Жутко там.

— И мне придется туда скоро съездить.

— Не завидую, — сказал Павел Свиридов. — Хотя какая-то прелесть в этом все-таки есть. Знаешь, иногда интересно посмотреть на этих козлов, когда они корчатся и разговаривают совсем по-другому, чем здесь — тихо, шепотом. Тут-то они крутые, на мерсах ездят с охраной, баб меняют, как туалетную бумагу в пятизвездочном отеле. А там они совсем другие, там в дерьмо превращаются, за корку хлеба плясать готовы.

— Да, придется еще под Кенигом попотеть, — сказал Бородин и тут же, повернув голову, увидел, как к их столику, покачивая бедрами, направляется роскошная блондинка в шитой блестками блузке.

Девица подошла, оперлась о край столика двумя руками и молча посмотрела в глаза Бородину:

— А ты мне нравишься, — прошептала она, облизывая ярко накрашенные губы, — может, развлечемся, а?

— А ты мне не нравишься, — сказал Сергей Бородин, опрокидывая в рот рюмку водки.

— Ты уверен?

— Абсолютно…

— А поконкретнее.

— Не нравишься и все тут.

— Чего это я тебе не нравлюсь? Всем нравлюсь, а ты что, какой-то особенный? Может, импотент? Может, у тебя не стоит или тебе вообще бабы не нравятся?

— Нет, бабы нравятся. Но ты не баба.

— Ты по жизни ничего не понимаешь.

— Ты фарфоровая собачка, жизни в тебе нет.

— Попробуй — увидишь.

— Мордочка у тебя ничего, но я наглых не люблю.

Иди отсюда, — спокойно ответил Бородин.

Девица презрительно скривилась и обратила свое внимание на Павла Свиридова. Тот встретил ее взгляд с таким же презрением, как и его друг.

— Слушай, иди отсюда, не мешай. Видишь, два серьезных человека ведут неторопливую беседу, а ты тут со своими предложениями. Не созрели мы еще, не созрели.

Иди. Да и пахнет от тебя.

— Духами?

— Потом пахнет. А я грязных не люблю, небось только полгода прошло, как ты задницу мыть научилась.

— Козлы вонючие! — сказала девица и грязно громко выругалась.

Ни Бородин, ни Свиридов на это не отреагировали.

Бородин вытряхнул из пачки сигарету. Девица потянулась к его пачке, но он несильно хлопнул ее по руке.

— Не трогай, не твое.

— Что, тебе жалко?

— Да, жалко, — сказал Сергей Бородин. — Попросила бы — дал.

— Я тебе себя предлагала, так ты же не хочешь.

— Ладно, иди. Возьми сигарету и топай. Ровненько топай к своему столику, а то там тебя, небось, заждались, — Бородин посмотрел в глубину зала — туда, откуда пришла девица в блестящей блузке.

За ней наблюдали двое парней и еще две девицы сидели за тем же столиком с сигаретами в пальцах.

— Ну как знаешь, — зло пробурчала девица, — сейчас вас здесь не будет.

— А это мы еще посмотрим, — буркнул Бородин, взял бутылку и наполнил рюмку. А затем посмотрел по сторонам, ища взглядом официанта.

Тот появился тут же, словно бы вырос из-под земли.

— Послушай, это блюдо мы не заказывали, — он указал на девушку.

— Тут многие заказывают это блюдо.

— Это — несвежее, — уточнил Бородин.

— Я тут, понимаете… Я не могу вмешаться, они тут хозяева.

— А ты кто?

— Я официант.

— Так вот скажи им, чтобы не лезли к нам без мыла, — вставил свои пять копеек Павел Свиридов. — И принеси еще бутылочку водки. Только холодной.

— Сейчас будет сделано.

Девица, стояла рядом со своими подругами, активно жестикулировала и громко говорила. Время от времени Бородин и Свиридов слышали грязные ругательства в свой адрес. Расторопный официант принес бутылку водки, забрал грязные тарелки, добавил салфеток и шепнул:

— Поосторожнее. Лучше с ними не заводитесь.

— Вот как?

— Даже хозяин их побаивается.

— Хорошо, — сказал Свиридов, наполняя рюмки.

— Мы к ним цепляться не станем.

Мужчины выпили уже по бутылке водки и начали третью, а пьяны не были, лишь слегка захмелели — ровно настолько, чтобы веселее смотреть на мир и разговаривать более раскованно. Сергей Бородин увидел, как двое здоровенных парней в кожанках направляются к их столику. Идут не торопясь, явно чувствуя, что никто в этом зале противостоять им не может. Парни подошли.

Один кивнул другому.

Тот подошел к соседнему столику, взял два кресла и толкнул к столу, за которым сидели Бородин и Свиридов. Парни уселись, продолжая молчать.

Бородин покосился на них, а затем сказал отчетливо и довольно дружелюбно, всем своим видом показывая, что не хочет скандала:

— А вас, ребята, никто не приглашал.

— Нас не приглашают даже на похороны, мы сами приходим.

— Ах, вы сами приходите! — хмыкнул Свиридов — Да, сами, и на твои придем.

Один из парней запустил руку в карман куртки и вытащил нож — бельгийский, длинный. Нажал кнопку, выскочило тонкое сверкающее лезвие.

— Мы сами приходим, — сказал он, цепляя острием клинка прозрачный как янтарь кусочек семги и медленно отправляя его в рот. — А когда приходим мы, то дураков уносят, а умные договариваются с нами.

— Слушай, родной, — устало произнес Бородин, — видишь, здесь два человека, в общем-то почтенных по сравнению с вами. Никого не трогают, ни к кому не лезут. Сидят, разговаривают. А вот ты пришел со своим другом и начинаешь хамить. Это может не понравиться.

— Кому?

— Мне и моему другу.

— Слушай, козел, — сказал парень, сдвигая тарелки на край стола, — если ты еще что-нибудь вякнешь, то тебя отсюда унесут, правда, Алик?

Тот уже не выглядел таким уверенным. Он понял, что перед ним не какие-нибудь залетные провинциалы-командированные, случайно попавшие в этот ресторан.

Эти знают себе цену и скорее всего, могут за себя постоять. Но кто они — на бизнесменов не похожи, так же не похожи и на бандитов. Странные мужики, трудно было понять что они из себя представляют. Ни наколок, ни дорогих перстней. Выбритые, недавно постриженные, пахнут хорошим одеколоном, одеты прилично — дорого, но не вызывающе. Кем они могли быть трудно было понять, не заглянув в их карманы. То, что они не сотрудники каких-нибудь органов было понятно. Сотрудники ФСБ или МВД не станут проводить время в ночнике, не обращая никакого внимания на публику. То, что они не военные, тоже понятно. В общем, странные мужики.

И именно это не понравилось Алику и его приятелю. Бородин со Свиридовым казались здесь чужеродным телом, куском льда в кипящей воде, притом льда, который не хочет таять.

— Вы обидели нашу подружку, обидели крошку Зину. Она хотела трахнуться, заработать немного денег для своей маленькой дочурки, которую ей сделал такой же урод, как ты. А если женщина просит, ей отказывать нельзя.

— Ты что, ее сутенер? — из-подо лба взглянул на Алика Бородин.

— Я сутенер? — Алик оскалился, показывая крепкие белые зубы, затем тронул массивную в палец толщиной золотую цепь на мускулистой шее. — Я здесь козырной, меня тут каждый таксист знает. Я тут каждый вечер бываю, а вот вас вижу…

— Ладно, я тебя не знаю и я тебя не видел. Иди, Алик, своей дорогой, — сказал Свиридов, — и приятеля забери, и нож свой закрой, а то ненароком пальцы порежешь.

— Что ты сказал? — принялся свирепеть Алик.

Такого в своем ресторане он стерпеть не мог. Ведь сейчас весь зал на него смотрел, даже певица на маленькой сцене перестала дергаться и, сжимая в пальцах перед лицом похожий на член микрофон, застыла в ожидании жестокой развязки. Охрана бара делала вид, что ничего не происходит.

Сергей Бородин чуть-чуть отодвинул свое кресло от стола, положил локти на скатерть.

— Слушай, Алик, иди отсюда подобру-поздорову, а не то тебя унесут. Видишь, мы заняты разговором?

— А это мы сейчас посмотрим кого понесут.

Лезвие ножа блеснуло прямо перед лицом Бородина.

Но тот даже не вздрогнул, сразу поняв, что пока его лишь пытаются напугать. Павел Свиридов сделал такое же движение, что и Алик, но пустой рукой. Парень сразу отшатнулся.

— Что же ты боишься, если такой козырной? Рука-то у меня пустая.

— Сука!

Разъяренный Алик еще раз взмахнул рукой, пытаясь пригвоздить кисть Свиридова к столешнице. Нож воткнулся в доски. Рука Павла Свиридова сдвинулась чуть-чуть в сторону.

— Не попал ты, Алик, — сказал Бородин.

А второй отморозок уже вскочил с места и в его руке тоже сверкнул нож. Бородин понял, сейчас этот урод воспользуется ножом, попытается ударить прямо в горло или в живот. Сергей Бородин положил правую руку себе на грудь и посмотрел в глаза парню.

— Угомонись, я тебя прошу.

— У меня тоже терпение не резиновое, — Свиридов сидел со скучающим видом.

Алик стоял и ждал что сделает его друг. Ведь тот должен был броситься на одного из двоих противников.

И тут Алик понял, что его друг струсил.

— Козел ты моченый, — сказал Алик, выдергивая нож из стола и взмахивая рукой, готовясь нанести удар сверху, в то место, где шея сходится с плечом. Он метил в Павла Свиридова, хотя и глядел на Бородина.

И тут под столом раздался какой-то странный звук, негромкий но отчетливый. Алика словно ударили в лоб.

Его глаза закатились, он качнулся и с ножом, занесенным для удара, начал медленно падать на Павла Свиридова. Тот легко качнулся в кресле, и Алик девяностокилограммовой тушей загремел прямо на стол, опрокидывая посуду, бутылки и все, что скопилось на скатерти.

Нож скрежетнул по столешнице, зигзагом разрезая скатерть, оставляя за собой царапину.

— И ты хочешь? — негромко спросил Бородин, глядя прямо в глаза второму отморозку.

— Я…я…

— Головка ты от… — дальше Бородин произнес мат, первый за этот вечер.

А затем быстро нагнулся и вложил свой пистолет с глушителем, предварительно вытерев рукоятку краем скатерти, в левую руку Алика. Он проделал это так ловко и быстро, что никто даже и глазом моргнуть не успел.

— Вот видишь, — обратился он к Павлу, — стрелять не умеет, а оружие с собой носит. Вот ведь незадача! — а затем приложил пальцы к артерии на шее Алика и сокрушенно покачал головой:

— Представляешь, саданул себе прямо в голову. Девять граммов такую тушу свалили. Наповал, как быка.

Свиридов участливо покачал головой и добавил:

— Аппетит у меня что-то пропал, гнусное место.

Пойдем отсюда, что ли?

— Погоди, нельзя же вот так все оставлять. Мы же свидетели и не рассчитались.

— Свидетелей хватит и без нас, — махнул рукой Свиридов.

К их столику уже подбежали трое охранников ресторана, но никто не прикасался к распростертой туше Алика. В одной руке у мертвого парня был пистолет с коротким глушителем, а в другой он сжимал нож с длинным узким лезвием.

— Вот ведь не повезло парню, — Бородин был явно расстроен. Он говорил так, словно бы сам верил своим словам. — Ни с того ни с сего, представляете, ребята, подбежал к нам, ножичком размахивать начал… Да что я говорю, вы же сами все видели.

Минуты через три появился ОМОН — ребята в пятнистом камуфляже с короткими автоматами.

Ни Свиридов, ни Бородин даже не пытались убегать.

Они сидели возле стены, спокойно курили, стряхивали пепел на чистые тарелки и переглядывались, сокрушенно покачивая головами. Руководил нарядом ОМОН дюжий майор. Он глянул на распростертое тело бандита и понял, вмешательство врача уже не требуется. Затем посмотрел на Бородина и Свиридова.

Павел поднялся, завидев майора, и широко улыбнулся:

— Петя, привет!

Майор дернулся, отпрянув в сторону, затем пристально посмотрел на Свиридова.

— Паша, ты?

— Я, а то кто же!

— Что у вас здесь случилось?

— Да вот парень ножичком и пистолетиком играть надумал и, видишь, не повезло ему. Пьяный в задницу…

Знаешь, движения у пьяных неточные. Нажал на курок, пистолет, дурак, сработал и прямо в голову.

— Понятно, понятно… — майор покачал головой и крепко сжал руку своему бывшему коллеге, капитану ОМОН Павлу Свиридову.

— А это, Петя, тоже наш коллега.

Майор ОМОН пожал ладонь Сергея Бородина.

— Очень приятно, очень приятно, — сказал он чуть хрипловатым баском. — И как вас угораздило прийти в этот ресторан? Сюда же нормальный человек не сунется.

— Да мы, Петя, хотели просто с Сергеем посидеть.

Давно не виделись.

— Где ты, кстати, сейчас работаешь?

— Да так, кручусь, — ответил Павел Свиридов.

В это время омоновцы обыскивали публику, особенно с ней не церемонились. На столы рядком выкладывались ножи, газовые пистолеты, кастеты. Собрался неплохой арсенал. Защелкивались наручники, кое-кого из дюжих парней били и били по-настоящему. Все омоновцы были в масках, кроме майора, источавшего жизнерадостные улыбки.

— Давно я тебя не видел, Павел, — сказал майор. — Встретились мы с тобой как-то не по-людски.

— Да уж — правда. А вот давай, Петя, сейчас ты тут разберешься, если надо, мы с Сергеем чего подпишем да поедем ко мне, покатим бутылочку-другую водки, вспомним прошлое, за жизнь поговорим.

— Хорошо было бы, Паша, только я на службе. Сейчас следственная группа приедет… В общем, сейчас начнется. И не мне тебе объяснять.

— Тогда приезжай завтра, — сказал Павел майору ОМОН.

— Завтра можно, я как раз выходной.

— Вот и давай, подруливай. Посидим, поговорим, молодость вспомним. Правда, честно говоря, — соврал Павел Свиридов, — я думал, ты уже подполковник или полковник, а все еще в майорах ходишь.

— Да ну их к черту — звания! — махнул рукой крепко сбитый майор ОМОН. — Сейчас звездочки недорого стоят. А ты, смотрю, преуспеваешь?

— Временами… Ты же знаешь, в наши дни крутиться приходится много.

Никому даже в голову не пришло как следует обыскать знакомых майора, они сами выкладывали на стол содержимое своих карманов. Официант, обслуживающий столик Бородина и Свиридова, смотрел на все происходящее широко открытыми глазами так, как смотрят на экран телевизора, когда по нему показывают что-нибудь сенсационное и скандальное. Он никак не ожидал, что эти двое, только что на глазах у многочисленных свидетелей пристрелившие одного из местных отморозков, короля ресторана, будут спокойно разговаривать с омоновцами, пожимать друг другу руки, курить, улыбаться и договариваться о завтрашней встрече. Он даже не решился подойти к Бородину и положить перед ним счет.

Бородин сам подозвал его и сказал:

— Мы, конечно, кое-чего не доели и не допили, но давай уж расплатимся за все. Как ты думаешь, стольника хватит? — глядя прямо в глаза до смерти перепуганному, очумевшему официанту спросил Бородин. И не дожидаясь ответа, резко сунул руку за пазуху.

В этот момент официант вздрогнул. Ему показалось, что сейчас в руке у ночного гостя окажется пистолет или нож и ему не поздоровится.

«Я все видел и естественно, никому не скажу даже под страшными пытками», — подумал официант.

— Да бери, бери, — и Бородин сунул в нагрудный карман рубашки официанта новую стодолларовую банкноту. — А теперь иди, дорогой. Претензий, надеюсь, к нам нет?

— Нет-нет, что вы, господа!

На этот раз «господа» из уст официанта прозвучало вполне естественно, и он попятился.

— Извините за неудобства.

Может, он и продолжал бы идти спиной, если бы не натолкнулся на дубинку омоновца. Руки официанта тут же взлетели вверх.

Бородин, Свиридов и майор ОМОН громко расхохотались, громко и вполне жизнерадостно. Их явно рассмешил жест официанта, подумавшего, что в спину уперся ствол автомата.

— На труп не наступи, а то уничтожишь улики, — хрипло пробасил майор и подмигнул Бородину.

А затем отозвал Павла Свиридова:

— Слушай, Паша, что за мужик с тобой?

— Он в ФСБ служил.

— Из ФСБ, говоришь? — с уважением, но с неприязнью пробасил майор.

— Это мой старый кореш. Мы с ним в одном классе учились, жили в одном дворе. Давно не виделись, решили водки выпить, прошлое вспомнить, а тут — незадача.

— Это он пульнул? — глядя в глаза Свиридова, прошептал майор ОМОН.

— Да ты что, Петя! Я пульнул.

— Ты? — широко раскрыв глаза, сказал майор и тут же пожал руку. — Молодец, не разучился значит.

— Такое не забывается, Петя.

Послышался вой сирены, и за окном замелькали синие сполохи.

— Летят, как на пожар. А куда уже лететь, ему ведь хрен уже поможешь, правда, Паша? — сказал Бородин. , — Правда, Серега, он уже и остыть, наверное, успел.

В ресторане появились новые люди и тут же занялись своим делом. А майор ОМОН обнял за плечи своего бывшего сослуживца, махнул рукой, указывая на угловой столик.

— Пошли — посидим, кое-что запишем в протокол.

— Пойдем, запишем, — безучастно ухмыльнулся Павел Свиридов. — Идем, Серега, подписи надо будет поставить. Любят в нашей стране автографы брать.

— Ну что ж поделаешь, любят так любят.

Никому даже и в голову не пришло повторно обыскать Свиридова и Бородина, а ведь у Бородина под светлой курткой имелась кожаная кобура, из которой он и извлек пистолет. Но их обыскивать не стали, доверившись майору. В общем, то, что они рассказали вполне походило на правду и всех устроило. Второй отморозок, который махал ножичком у столика, сейчас стоял на коленях лицом к стене, с руками, скованными наручниками, заведенными за спину. Его широкие плечи вздрагивали, а стриженый затылок был красен, и на нем наливалась синевой большая шишка, след удара дубинкой.

— А нож у него забрали? — спросил Сергей Бородин у веселого майора.

— Да, забрали. И наркотики у него еще оказались, и баксов полный карман. Все забрали. Это друг покойного, Колька Ломоть, — сказал майор, представляя Бородину и Свиридову их недавнего соперника. — Под залог из-под следствия выпустили, а теперь уж точно упекут.

И мало, думаю, не дадут.

— Да брось ты, Петя, хоть меня не смеши, — сказал Свиридов, — через пару месяцев опять гулять будет.

Ты же это знаешь не хуже нашего.

— Да, распоясались, суки! И ОМОН им не указ.

— А что, боятся вас еще? — спросил Свиридов, глядя на лицо майора.

— Боятся, когда они поодиночке, а нас много. А когда их много, а нас мало…

— Знаю, вы тогда не лезете.

— Это точно. Кому же охота за такую зарплату дырку в животе получить или пулю в лоб схлопотать?

— Точно, Петя, никому не охота. А может, бросай ты это дело, а? Мужик ты толковый, здоровый, как бык.

— Мне до пенсии осталось три года. Вот дотяну лямку и брошу. Уж поверь, брошу, вот здесь мне эта служба! — и майор провел ребром ладони по шее, но почему-то добавил, — в печенках сидит! Всяких наркоманов, отморозков, синих надоело ловить. Они сейчас наглые, не то что раньше. Их ловишь, ловишь, душишь, душишь, а они как грибы после дождичка. Одного посадишь, на следующий день их уже двое. В общем, оборзели в конец. А приличные люди в этот ресторан теперь не ходят, разве что по вызову.

— Так что, Петя, мы с Серегой, по-твоему, не приличные люди?

— Так вы же не пришли сюда, а забрели случайно, по старой памяти.

Когда протокол был подписан и все формальности утрясены, Бородин подозвал официанта и попросил принести бутылку водки. В опустевшем ресторане задержались майор ОМОН и Свиридов с Бородиным. У двери майора ждали его ребята, так ни разу за все время операции не снявшие маски.

Тело унесли. На полу оставался лишь очерченный мелом контур, толстый и неряшливый, будто выведенный пьяной рукой. Бутылка водки на троих была выпита быстро.

— Ну, мужики, знайте, я бы с вами посидел, но дела ждут.

И действительно, майора уже звал один из его парней, сжимая в руке рацию.

— Вот видите, и посидеть не дадут. Чиркни-ка мне свой адрес, Паша.

Свиридов тут же на салфетке написал телефон и адрес. Майор спрятал салфетку в карман на рукаве камуфляжной куртки, пригладил липучку, взглянул на шеврон с двуглавым орлом, подмигнул Бородину:

— До встречи, мужики. А может, вас куда подбросить?

— Мы сами доберемся, спасибо, Петя.

Мужчины пожали друг другу руки и распрощались.

— Ловко ты! — сказал Павел, глядя в глаза Сергею Бородину.

— А что мне оставалось? Ведь он мог и полоснуть.

— Да ну, брось ты! Я бы его сделал.

— Сделал — не сделал… Думай еще. В общем, ты, Паша, мой должник, я тебе жизнь спас.

— Ладно, один ноль в твою пользу, — мужчины ударили по рукам и не сговариваясь обернулись на ярко освещенное окно ресторана, где маячил силуэт знакомого официанта. — Больше в этот ресторан никогда не пойду, — сказал Свиридов.

— Да уж, прошлого не вернешь, все засрано. Даже этот святой ресторан.

— Куда сейчас? — спросил Бородин. — А куда ты хочешь?

— Я одно знаю — спать не хочу.

— Поехали за город, на дачу, а? Вот сейчас, знаешь, Серега, я бы и от бабы не отказался.

— Я бы тоже.

— Вернемся, бабы, может, еще не разошлись?

— На хрен тебе здешние бабы! У меня блокнотик с собой. Сейчас позвоним и через час будут в любом количестве, любого качества. И знаешь что теперь бабы спрашивают?

— Откуда мне знать, — Бородин пожал плечами.

— Они сейчас задают один и тот же вопрос: сколько заплатишь и сколько с собой презервативов брать.

Бородин расхохотался:

— Ну что ж, хорошо. На эти два вопроса у меня есть весомые ответы. А у тебя?

— И у меня тоже. Но учти, я угощаю, вернулся из командировки, плавно перетекшей в отпуск.

— Ты, так ты. А завтра, даст бог, я тебя угощу.

— Вот и договорились. Давай, звони своим подругам.

— Нашел подруг, я ни лиц, ни задов их не знаю.

— Значит, секс по телефону?

— Какой скажешь, такой и будет.

Глава 2

Редко можно найти человека, который не любил бы рассматривать собственные фотографии. Исключением не являлся и Борис Рублев. Правда, времени у него на это почти никогда не оставалось. Даже альбома за всю свою сорокалетнюю жизнь он так и не завел, хотя порывался сделать это много раз. Но, как правило, все было недосуг. То одним был занят, то другим, руки так и не доходили до фотографий, сложенных в две картонные папки, на которых его же рукой было написано на одной фиолетовыми чернилами, а на другой красным карандашом: «Борис Рублев. Фотографии».

Может быть, желание покопаться в прошлом, посмотреть и перебрать фотографии было связано с тем, что утром Борис Рублев, стоя перед зеркалом и глядя на свое намыленное лицо, держа в правой руке бритву, вдруг подумал: «Мыльная пена напоминает седую бороду. А вот бороды я так никогда и не носил. Может, попробовать?»

Но его правая рука, повинуясь совершенно иному приказу, повернулась к щеке, и бритва принялась снимать пену вместе со щетиной.

Борис Рублев брился тщательно. Он вообще все любил делать старательно и аккуратно. Комбат брился на этот раз довольно долго, может быть, потому что никуда не спешил. Дважды порезался — один раз у виска, а второй на подбородке.

— Вот незадача! — пробурчал Борис Рублев, сплевывая мыльную пену в умывальник. — Никогда не получается, чтобы без порезов.

Наконец с бритьем было покончено. Рублев холодной водой ополоснул лицо, избавляясь от остатков пены, а затем налил в ладонь терпкого одеколона, запах которого напоминал цветущий табак, и принялся похлопывать себя по щекам. Когда щеки перестало жечь, он посмотрел на свое отражение в зеркале и только сейчас, словно бы впервые, увидел свое лицо и подумал: "Черт побери, а я уже совсем не мальчик! Совсем не тот юноша, каким был.

А каким я был?" — тут же спросил сам себя Рублев.

И ему страстно захотелось разобрать свои фотографии.

«Что это со мной? — подумал Рублев, — сентиментальным я стал, что ли?»

Ему даже в голову не пришло, что тяга к фотографиям всегда приходит у мужчины в определенные моменты — именно в те, когда его жизнь начинает меняться. Человек может и сам не знать о том, что его ждут перемены.

Но внутреннее чутье подсказывает, что впереди вскоре может начаться другая жизнь и надо подвести итоги, надо оглянуться назад, все взвесить и только после этого можно делать единственно верный шаг, который не приведет к ошибке и о котором не станешь потом жалеть.

Борис Рублев тщательно вымыл бритву, закрыл флакон с одеколоном, навел порядок в ванной комнате.

После этого он перешел на кухню, где заварил большую чашку крепкого-крепкого чая и вместе с чашкой, с зажженной сигаретой и пепельницей вернулся в комнату.

Он забрался на антресоли, достал чемоданчик — тот самый, который служил ему еще в те времена, когда он был курсантом военного училища. Где только не побывал этот маленький коричневый чемодан, потертый и старомодный!

Хотя, как видел Рублев, такие чемоданчики, вернее, похожие, опять входят в моду. Опять становятся актуальными металлические уголки, блестящие замочки и вся та дребедень, которой он восхищался, будучи еще безусым юнцом.

«Хотя нет, — тут же одернул себя Борис, — в училище у меня уже были усы. Вернее, настоящие усы не разрешали носить, выкручивались каждый как мог, а вот бриться уже приходилось каждый день. Правда, сейчас бриться приходится и утром, и вечером, если хочется, чтобы выглядел как положено и лицо не казалось грязным».

Пальцы отщелкнули замочки, и на стол легли две пухлые картонные папки с тесемками, которые были завязаны на тугие узлы.

"А почему они завязаны на узлы? — подумал Рублев. — Неужели я и не собирался эти папки развязывать?

Он принялся распутывать узлы, затем сердито выругался, дважды чертыхнулся, сходил на кухню, взял нож и разрезал тесемки. Зачем тратить время? Лучше вот так — раз и все. Узел — не замок.

Он раскрыл первую папку. Какие-то старые газеты, несколько грамот, дипломы и множество фотографий.

Почти все черно-белые, почти все пожелтевшие, а некоторые подмоченные и высушенные.

— Сколько же их здесь? — подумал Рублев.

Первая папка, которая лежала сейчас перед ним раскрытой, хранила фотографии, связанные с его детством, с родителями, с братом Андреем и годами, проведенными в военном училище. Вот самая первая фотография, маленькая, 9 на 14, обрезанная фигурным резаком — отец, мать и он, Борис Рублев. Мальчик в шароварах, в белой рубашке, в вязаной жилетке и матросской шапке. «Неужели это я? — сам себя спросил Рублев. — Ну конечно же я, а кто же еще? Хотя, может быть, брат Андрей. Нет, нет, это я, у Андрея совсем другие глаза».

Хотя в детстве, как вспомнил Борис, они были очень похожи на фотографиях, но не в жизни.

«Конечно же это я! Мама почему-то смотрит в объектив грустно, а отец улыбается. А у меня на лице абсолютно безучастное выражение».

И тут Рублев вспомнил рассказ матери о том, что когда ему было года два, он очень сильно заболел.

И врачи не могли толком ответить что у мальчика. Давали всякие таблетки, капли, водили на рентген, но все старания оставались безрезультатными — мальчик болел, худел. И тогда мать сказала отцу, чтобы тот позвал фотографа и они сфотографировались все вместе.

Отец почему-то был уверен, что с сыном ничего не случится, что он будет жить. А вот мать волновалась, ведь Борис был первенцем. Отец привел своего фотографа, какого-то старого знакомого, может быть, даже сослуживца, и тот долго усаживал отца, мать и ребенка, то открывал, то закрывал шторы на окне, а затем сделал несколько фотоснимков. Все это Борис Рублев знал из рассказов матери и отца. Правда, рассказ расходился в некоторых деталях, но, как понимал Борис, соответствовал истине.

Удивительное дело, но после того, как фотограф принес конверт с фотографиями и они с отцом распили бутылку водки в маленькой тесной кухоньке, маленький Борис пошел на поправку. Боли в животе, которые не давали ребенку уснуть, постепенно исчезли.

«Какая она грустная на этой фотографии! Какие у нее печальные глаза и усталое лицо, хотя на снимке мать еще очень молодая, ей не больше двадцати четырех лет! Да и отец намного моложе меня. Интересно, почему я так мало похож на мать? — Борис повернул фотографию к свету и долго всматривался в лицо матери. — Да, мы не похожи. Не те брови, не те глаза. А вот выражение лица похожее. Особенно когда я улыбаюсь. Сразу видно, что я ее сын, мы одна семья, в моих жилах течет ее кровь. А вот общаться мне с отцом почему-то всегда было сложно. Почему-то он от меня хотел слишком многого, проверял уроки. Вот на Андрея он не ругался почти никогда. Зато меня любила мать, оберегала меня».

— Я помню, — вдруг сказал Рублев.

Во втором или третьем классе ему захотелось купить понравившиеся солнцезащитные очки за три рубля, и он взял у отца без спросу деньги. Отец заметил это лишь на следующий день. Разозлился, схватил за плечо и стал трясти.

«Ты взял деньги?» — спрашивал он, заглядывая в глаза, сдвинув брови. Борису хотелось сказать, что это он взял деньги, ему очень хотелось купить очки, какие они замечательные! Не сказал, не признался, а начал врать. «Да нет, нет, папа, я не брал твои деньги, не брал!»

Когда на следующий день отец спросил откуда у него очки, мать сказала: «Это я дала Боре деньги на очки».

Борис и сейчас помнил как он побежал на чердак, забился в самый дальний угол. Было нестерпимо стыдно за свой дурацкий поступок, за упрямство, за вранье.

И чтобы хоть как-то избавиться от чувства стыда, он тогда положил на пол солнцезащитные очки и принялся их ломать и бить. Он и сейчас помнил, как трещала, разламываясь, роговая оправа, как хрустели стекла. Облегчение не наступило, а стало еще хуже.

И он побежал с чердака домой. Мать сидела на маленьком стульчике на кухне и чистила картошку к ужину. Борис подбежал к ней, обнял за шею и сквозь рыдания запричитал:

"Мама! Мамочка, это я взял у папы деньги! Это я!

Накажи меня, мамочка! Накажи, только не смотри на меня так!"

Мать как могла утешила и вечером, за ужином, они обо всем рассказали отцу. Вернее, рассказал сам Борис, мать лишь поправляла его. Отец тогда погладил его по голове и по плечу и сказал: «Настоящий мужчина всегда должен говорить правду. Всегда. Даже самую горькую и неприятную. Ты меня понял, Борис?» — по-взрослому обратился он к сыну.

После того поступка Борис Рублев старался никогда не врать и много раз страдал в жизни лишь из-за своей честности и откровенности.

Все эти воспоминания пронеслись в голове Бориса Рублева за какие-то пару минут. Так бывает иногда, вся твоя жизнь, бесконечные годы укладываются в один-два эпизода. Они дают возможность перенестись в прошлое легко и быстро.

А вот следующая пачка фотографий разного формата, но преимущественно небольших, была связана с Афганистаном. Естественно, фотографироваться там было запрещено, но запреты запретами, а желание послать снимок родственникам было неистребимо. И солдаты, и офицеры тайком фотографировались и переправляли снимки из жаркого Афганистана в Союз. Кто-то шел в отпуск и его снабжали конвертами с карточками, а затем отпускник бросал письма в почтовый ящик в родном городе, и они приходили. Правда, как прекрасно понимал Борис Рублев, пока снимки и письма шли из Афганистана в какую-нибудь небольшую деревушку под Смоленском или в Сибирский поселок на берегу реки, человек, увидевший на карточке сына, племянника, брата, не мог быть уверенным, что в этот момент родственник еще не числился в списке пропавших без вести или погибших. И очень часто вслед за фотографиями в Союз шел цинковый гроб.

Вот они, фотографии! Вот он, Борис Рублев, со своими ребятами на броне БТР, вот возле машины, вот Борис Рублев перед картой инструктирует группу. Фотоснимки иногда изымались, люди из особого отдела следили за тем, чтобы у солдат не было карточек. Но разве может какой-нибудь капитан или майор-особист уследить за десантником! Тот всегда найдет куда спрятать небольшую фотографию.

Фотографии часто делались аппаратами, отнятыми у «духов». Правда, бывало другое. Приезжал в часть какой-нибудь корреспондент из «Комсомольской правды», «Известий» или еще из какой-нибудь центральной газеты и тогда снимки делались в открытую. Утюжилась форма, подшивались воротнички. Эти снимки хоть и были качественными, но не нравились Борису Рублеву.

Слишком уж неестественными казались улыбки на этих фотографиях, а глаза солдат и офицеров оставались грустными, хоть и выправка, хоть и форма, хоть и награды сияют. Все на них не то. Комбат любил обыкновенные любительские снимки. На них человек получался таким, каким был в жизни.

Вот фотография Андрюши Подберезского, еще совсем молоденького. Он стоит рядом с Комбатом, положив руку ему на плечо, и Комбат обнимает Андрея. Они только что вернулись с очень рискованного задания, летали на вертолетах в горы. Там, в ущелье, «духи» завалили выезд и хотели расстрелять колонну. Если бы не Комбат с ребятами, то наверняка из того ущелья со страшным названием «Змеиная тропа» не вернулся бы никто. У мертвых отрезали бы головы, оставшихся в живых парней убили бы. А так Комбат и его десантники успели. Они ударили в тыл, опрокинули «духов» в то же ущелье, куда они собирались сбросить колонну, и исход тяжелого боя был предрешен. Правда, потеряли тогда много — убитыми двенадцать человек и раненых оказалось около тридцати.

«Меня тоже тогда зацепило», — вспомнил Комбат, — правда, на фотоснимке этого не видно. Повязка, пропитанная кровью, была прикрыта курткой. А вот Андрею Подберезскому все время везло, как будто родился в рубашке. Пули обходили его. Даже в самых рискованных, невероятных ситуациях Андрей Подберезский оставался целым.

Но и ему однажды не повезло, причем, по глупости.

Парень поскользнулся, сорвался с утеса и подвернул ногу. Его пришлось волочь на плечах. Ребята тогда отстреливались, прикрывали отходивших и, что случалось редко, никто не погиб. Так что, в общем, все кончилось хорошо.

«А вот еще снимок: Комбат и его парни, — почему-то в третьем лице подумал о себе Борис Рублев, — расположились возле палатки с банками импортного пива в руках. Тогда еще такое пиво в России не продавалось, а там, в Афганистане, оно уже имелось. У кого мы отбили это пиво, как оно попало к нам?»

Борис Рублев пытался вспомнить, но вместо этого перед глазами проплывали лица парней, взрывы, и ему даже казалось, что сейчас, когда он сидит в своей квартире, ощущает сладковатый запах тротила и пороха.

Этот запах щекочет, щиплет ноздри, на глаза наворачиваются слезы.

— Что за чертовщина какая-то! — буркнул Рублев, сбивая пепел с уже давно погасшей сигареты.

«На этих фотографиях, — вдруг подумал Борис, — мертвых больше, чем живых. Странное дело, люди на фотографиях остаются живыми, хотя они давным-давно мертвы, их нет на этом свете. Но я вас помню, ребята, я не забыл никого. Вы все мои друзья, все мои боевые товарищи. То, что я остался жив, не моя вина. Я не хотел терять никого из вас — никого! Лучше бы погиб я, лучше бы меня снял афганский снайпер, прострелил мне сердце, а вы остались бы в живых. Тяжело смотреть снимки, очень тяжело… Хотя я на них молод и бесшабашен. Теперь я понимаю, почему тесемки были завязаны на тугие узлы».

Комбат рассматривал одну карточку за другой, время от времени он останавливался, прикрывал глаза, проводил ладонью по глянцевой, скользкой поверхности карточки.

— Эх, ребята, ребята… Где же вы теперь?

«Разбросала нас всех судьба. Кто в Сибири, кто на Севере, кто в Питере, кто в Москве, в Смоленске. Вы везде — в Беларуси, на Украине, в Чечне, в Таджикистане».

И тут Борису Рублеву попалась фотография, на которой был изображен его брат. Фотографию Андрей Рублев прислал Борису в Афганистан.

"Нет, нет, не в Афганистан, — тут же уточнил Борис, — эту фотографию я получил в госпитале. Да, да, в Ташкенте. Из Кабула меня перевезли на самолете в Ташкент и три часа со мной возились военные хирурги, пытались спасти ногу. Слава богу, это им удалось.

Что-что, а хирурги там хорошие и свое дело знают туго.

Да, я помню, как сестра принесла конверт. Я разорвал его и увидел фотографию улыбающегося Андрея, снятого на фоне Адмиралтейства. Я даже знаю что там написано, — Рублев перевернул снимок и прочел аккуратные строки, написанные младшим братом:

«Старшему брату Борису, который сейчас защищает родину, от младшего брата, студента-бездельника. Держись, Борис, я тебя жду и буду рад встрече».

«Да, после этого мне предоставили отпуск, и я поехал прямо в Ленинград. Тогда еще город назывался Ленинградом. Но мы называли его Питером. Я еще прихрамывал, опирался на палочку, на груди у меня блестел орден Красной Звезды — второй, полученный мной в Афгане. И я с Андреем замочил орден, опустив его в стакан с водкой. Да, было такое в моей жизни».

Странно, но на очень редких фотографиях попадались женщины. Борис Рублев сокрушенно покачал головой:

«Никогда мне не везло с женским полом. Встречались какие-то не те, даже фотографироваться с ними не хотелось. И хранить их фотографии тоже. Ну ничего, может, сейчас моя жизнь наконец наладится. Кстати, надо бы позвонить Светлане, она просила, чтобы я показал ей фотографии. Но естественно, все показывать не стоит. Вот этот снимок ее точно напугает».

На фотографии был снят момент зачистки небольшого полуразрушенного горного селения. На заднем плане десантники вели пленных «духов». Комбат отдавал распоряжения, в пятнистой форме, в шляпе, с автоматом в руках.

«Да, такие снимки ей показывать не стоит, она может подумать… Хотя черт с ним, ведь это же было в моей жизни, этого не вычеркнуть. Пусть смотрит. Покажу ей все фотографии».

Затем Борису попался еще один снимок, на котором он был снят вместе с Андреем. На многих снимках, как и на этом, Борис Рублев снимался не с автоматом или пистолетом в руках, а со стаканом и бутылкой. Ведь как водится, мысль сфотографироваться приходит в тот момент, когда человек весел, когда ему хорошо. Откуда-то появляется фотоаппарат и начинают снимать застолье.

А те, кого снимают, даже, не успевают приготовиться.

Они все расслаблены, улыбаются друг другу, держат поднятыми стаканы, бутылки, сигареты, дымок которых застыл на снимках навсегда.

«А вот Андрей, вот я. Мне лет тринадцать, Андрею и того меньше. Мы стоим у крыльца. Я держу в руках велосипед. Кстати, я давно не видел Андрея», — подумал Комбат и ему почему-то стало грустно.

После смерти родителей они виделись редко. Служба, служба, — находил себе оправдание Борис. «Дела, дела», — оправдывался Рублев-младший.

«Надо бы с ним встретиться, — решил Борис и отложив фотографии, взял телефон. — Какой же у него номер? — попытался вспомнить Борис, но это ему не удалось. — Хотя какого черта? Дома его все равно сейчас не будет. Ладно, позвоню в банк. Андрей говорил, что в банке у него номер бесплатный, даже если ему из-за границы звонить».

Комбат взял блокнот — тот, где были телефоны его ребят, — где рядом со многими фамилиями стояли черные крестики. Этих уже не было в живых, Комбат потерял их навсегда. Он нашел два телефона своего младшего брата и принялся названивать в Питер. Но все время линия оказывалась занятой.

Наконец послышался звонкий женский голос:

— Алло, говорите!

— Это «Золотой дукат»?

— Банк слушает!

— Добрый вечер, девушка. Мне бы Андрея Ивановича Рублева.

— Андрея Ивановича? — воскликнула девушка.

— Да-да, Андрея Рублева.

— А кто его спрашивает и по какому делу?

— Спрашивает старший брат, — пробурчал в трубку Борис.

— Ах, сейчас соединяю, минутку.., извините.

Послышались далекие голоса, а затем раздался далекий голос Андрея:

— Алло, Рублев слушает!

— Рублев говорит, — сказал Борис в трубку. — Здорово, братец.

— Привет. Чего это ты звонишь?

— Давно тебя не слышал. Хотел спросить как ты, что ты собираешься делать.

— Все нормально. Работы только очень много. А ты чем занят, Борис? — вопросом на вопрос ответил Андрей.

— Считай, ничем. Вот фотографии старые рассматривал, тебя нашел.

— А, старый стал, брат, сентиментальный. Увидел, наверное, меня на фотографии и — решил позвонить.

Вспомнил о том, что у тебя есть младший брат и о нем надо заботиться.

— Ты уже большой, Андрей, что о тебе заботиться?

Сам-то чего не звонишь?

— Набирал как-то пару раз, но мне не удалось застать тебя дома.

— Может, выезжал куда… — сказал Борис. — Как ты смотришь на то, что я к тебе подскачу?

— Положительно смотрю. Только предупреди.

— Что, боишься, застану у тебя какую-нибудь даму?

— И этого тоже, — проворчал в трубку Андрей. — А больше всего я боюсь, Борис, твоих друзей.

— Чего это вдруг тебе мои друзья не нравятся?

— Нет, они мне нравятся, — ответил Андрей. — Просто если ты с ними встречаешься, то это кончается длинной пьянкой до утра. И потом невозможно работать.

Жизнь — не вечный праздник.

— Ладно, ладно, обещаю, — сказал Борис Рублев, — подобного не будет, не переживай.

— Ну что еще?

— А ты занят?

— Да, занят, — сказал Андрей, — важные клиенты сейчас прибудут.

— Ну, тогда до встречи. Буду выезжать — позвоню.

— Пока, брат.

И тут же Борис Рублев набрал номер Андрея Подберезского. Трубку сняли сразу же.

— Алло!

— Подберезского можно?

— Слушаю, Комбат, — послышался отчетливый голос Андрея Подберезского.

— Андрюха, здорово! Как ты жив?

— Все в порядке. Комбат.

— — Ничего не беспокоит?

— Да ну, что ты, ничего не беспокоит. Все работает чики-чики.

— Я за тебя рад.

— Слушай, Комбат, подъезжай ко мне в тир, а?

— А что такое?

— Здесь у меня минут через сорок появится один мужичок. Стреляет, я тебе дам!

— Лучше тебя, Андрюха?

— По-моему, даже лучше тебя, Комбат.

— Не может быть! — хохотнул в трубку Борис Рублев.

— Вот тебе и не может быть!

— Что, действительно хорошо стреляет? Кто такой?

Я его знаю?

— Да нет, не знаешь. Не из наших, Комбат. Он даже в армии не служил.

— Спортсмен, что ли?

— И не спортсмен. Он всего лишь два раза ко мне заходил, на спор здесь триста баксов выиграл.

— Так что ты хочешь, Подберезский, чтобы я проиграл ему деньги?

— Нет. Я ему сказал, что у меня есть мужик, который стреляет лучше чем он.

— Это ты напрасно, Андрюха. Хотя, вообще пострелять не мешало бы.

— Тогда подъезжай, не тяни.

— Вот так, брошу все и поеду?

— Бросай и приезжай. Тут может, наши подойдут, так что развлечемся.

— Вот развлекаться не хочу, а пострелять не против. Хотя из твоего пневматического оружия стрелять любят только дети.

— Тебе оружие не нравится? И то тебе не так, и то не эдак. Приезжай и стреляй хоть весь день.

— Ладно, не огорчайся, приеду. Ты же знаешь, я люблю по-настоящему.

— Да знаю. Я тоже люблю по-настоящему. Но даже если я приволоку тебе «калашник» с боевыми патронами, скажешь, что плохо.

— Это почему?

— Скажешь, что мишени не живые™ — Ты так не шути, Андрюха.

— Приезжай ко мне в тир.

— Приеду, — Комбат положил трубку и выругался.

«Интересно, кто же это там такой завелся, что так хорошо стреляет, если даже Андрюху на лопатки уложил? А Подберезский ведь в батальоне был один из лучших, если не самый лучший. Наверное, действительно мастер. Хотя.., не спортсмен, в армии не служил.» Интересно, интересно…"

Услышанное от Подберезского Комбата заинтриговало. Он вообще любил тех, кто умел делать что-нибудь не просто так, а хорошо, лучше всех.

«Ладно, надо будет съездить. Надо будет глянуть».

* * *

Минут через сорок Комбат уже спускался в подвальное помещение. Открыл огромную железную дверь и сразу же услышал звуки выстрелов, громкую музыку.

В тире людей было немного, человека четыре. Андрей Подберезский сидел в маленькой комнатке за рабочим столом и разглядывал мишени, лежащие перед ним.

Время от времени он поднимал одну из мишеней и смотрел на свет. При этом его простоватое лицо делалось загадочным, на губах появлялась улыбка, а глаза сужались и сверкали.

— Здорово, Комбат! — увидев своего бывшего командира, Подберезский вскочил, выбрался из-за стола, и Борису Рублеву даже показалось, что сейчас правая рука Подберезского коснется виска — он отдаст честь.

— Не надо церемоний, Андрюха, — Комбат крепко пожал руку своего боевого товарища, затем мужчины обнялись. — Так что, все у тебя с бабами в порядке? — на ухо спросил Комбат, похлопывая Подберезского по широкой спине.

— Порядок, Борис Иванович. Еще какой порядок!

Наверстываю упущенное.

— Да я знал, что все будет хорошо. А ты панику развел. Ребра, кстати, как?

— Да никак. Я их просто не чувствую. Срослись, наверное.

— И слава богу. Где твой стрелок?

Подберезский взглянул на часы:

— С минуты на минуту будет. А ты, может, хочешь разогреться?

— Не хочу.

Комбат уселся напротив Андрюхи, вытащил пачку сигарет, закурил. Подберезский включил вытяжку. Та загудела и все потонуло в гуле, мишени на столе зашевелились от движения воздуха.

— Что ты смотришь?

— Смотрю, как он стрелял в прошлый раз.

Комбат взял одну из мишеней, поднял на свет и удовлетворенно цокнул языком.

— Да, неплохо. С какого расстояния садил?

— С какого? — хихикнул Подберезский. — А ты как думаешь?

— Думаю, метров с пятнадцати или десяти.

— Э, нет, Комбат, с двадцати пяти.

— Ничего себе! — не удержал свое восхищение Борис Рублев.

Появился помощник Подберезского:

— Там Мансур пришел, — сказал он очень громко — так, чтобы перекричать гудящую вытяжку.

— А, Мансур! Пойдем, пойдем, Борис Иванович, познакомлю. Ты увидишь что за парень. Если бы у нас такие были…

— Ладно, пойдем.

Обнявшись за плечи, Борис Рублев и Подберезский чуть протиснулись в дверь. Оба здоровенные, широкоплечие, уверенные в себе мужчины. То, что увидел Комбат, его удивило. Перед ним стоял мальчишка лет девятнадцати. Черные прямые волосы, длинные, почти до плеч, раскосые глаза, широкие скулы, немного робкая улыбка, белые зубы. Цвет кожи немного желтоватый, как воск.

Комбат все понял. Этот Мансур, скорее всего, узбек и не мудрено, что он так хорошо стреляет.

— Познакомься, Мансур, это Борис Рублев.

— Мансур, — парень подал руку, узкую и длинную ладонь Она буквально спряталась в лапе Комбата — так, как прячется расческа.

— А я Борис Рублев.

— Вы, наверное, десантник? — сказал парень абсолютно без восточного акцента.

— Десантником когда-то был.

— Он мой комбат, — с гордостью произнес Подберезский.

— Говорят, ты хорошо стреляешь?

— Не знаю, вроде бы ничего, — пожал плечами Мансур и тряхнул головой. Черно-синие волосы разлетелись, парень вновь робко улыбнулся.

Комбату нравились такие ребята — не наглые, не самоуверенные.

— Ну, покажи как ты стреляешь. Хотелось бы посмотреть.

— Мансур так просто не стреляет.

— А для меня покажи.

— Для вас? — сказал Мансур. — Это можно.

Андрей Подберезский тут же принес пистолет.

— Ну вот, давай.

Мансур взял пистолет, подключенный к гибкому шлангу в две руки, прищурил и без того узкие глаза, пошире расставил ноги, а затем бросил короткий взгляд на зрителей — на Бориса Рублева и Подберезского.

— По какой мишени? Сколько надо?

— А сколько ты можешь? — спросил комбат.

Мансур пожал плечами.

— Давай по левой, по большой.

— По большой? — разочарованно переспросил узбек.

— Да, да, по большой.

— По большой, так по большой, — пробормотал Мансур и почти без остановок, секунды за три с половиной расстрелял всю обойму.

Зрение у Бориса Рублева было прекрасное. Но на таком расстоянии было тяжело определить насколько хорошо стрелял Мансур.

— Андрей, посмотри мишень и повесь другую.

Андрей направился в глубину тира. Все, кто были в помещении тира стояли у стен, следя за спором двух замечательных стрелков. Ведь все присутствующие были завсегдатаями заведения Подберезского и о том, что Борис Рублев стреляет отлично, знали не понаслышке.

Подберезский неторопливо, вразвалочку направился к мишени. А Мансур положил на стойку пистолет, вытер о джинсы вспотевшие ладони и пригладил черные, как крыло ворона, волосы.

— Сколько ты думаешь, выбил? — спросил Комбат.

— Не знаю, — пожал плечами Мансур.

Когда Подберезский добрался до мишени, то громко свистнул, даже не засовывая в рот пальцы. И Комбат понял, что результат стрельбы узбека даже превзошел ожидания Подберезского. Он аккуратно снял мишень и держа ее перед собой, двинулся к Комбату. Вся сердцевина мишени была дырявой — сплошная рваная дыра — и ни одна из пуль не вышла за пятерку.

Комбат хмыкнул:

— Да, брат, стреляешь знатно.

— Нет, не очень. Вот мой отец стрелял, так стрелял!

Правда, не из пистолета, а из карабина. Ему не было равных. А я стреляю так себе.

— Где ты учишься или работаешь? — спросил Комбат.

Мансур замялся, не ответил. И Рублев понял, что парень безработный, а признаться в этом не желает.

— Ну что ж, Андрюха, придется мне отвечать.

— Попробуй, Борис Иванович, — Подберезский подал пистолет.

Комбат в отличие от своего соперника стрелял, держа пистолет в одной правой руке и стрелял не так быстро. Когда патроны кончились, Рублев вздохнул, подавая оружие Подберезскому. И тот с пистолетом буквально сорвался с места и побежал к мишени. Радостного свиста Комбат не услышал. Подберезский шел, держа мишень за спиной, и его лицо было явно расстроенным..

Комбат поморщился:

«Видимо, не очень хорошо отстрелялся».

А когда до Комбата и Мансура оставалось шага три, Подберезский вытащил из-за спины мишень и показал сначала Мансуру, затем Рублеву. У Комбата результат был лучше, чем у парня — ни одна из пуль не вышла за пределы цифры "б". В мишени зияла такая же дыра, как и в предыдущей.

— Ну как, — буркнул Комбат, — не очень у меня получилось?

— Нет, получилось хорошо.

— Давайте на спор?

— В смысле на деньги? — переспросил Рублев.

— Да.

— А что ты ставишь?

— Пятьдесят долларов, — сказал Мансур.

Комбат задумался.

— Ну ладно, давай и я ставлю пятьдесят.

Андрей перезарядил пистолеты.

— Ты стреляешь в первую мишень, я во вторую, — сказал Рублев.

— Хорошо, — Мансур кивнул, затем откинул со лба прядь черных волос.

На этот раз результат стрельбы Мансура был лучше, чем у Комбата, и Борису Рублеву пришлось отдать пятьдесят долларов победителю.

Парень лукаво улыбнулся, подмигнул Подберезскому:

— Ты что, собрался уходить, Мансур?

— А что делать? — узбек пожал плечами.

— Ну, может еще кто подойдет… Давай еще раз, — завелся Борис Рублев.

Мансур посмотрел на него, словно бы прикидывая, сколько еще денег можно выиграть у этого сильного мужчины.

— Я ставлю сто.

— Сколько? — переспросил Рублев.

— Мансур ставит сто, — узбек вытащил из кармана деньги и положил на стойку.

— И я ставлю сто. Давай из трех выстрелов — кто больше? — предложил Рублев.

— Из трех? — задумался Мансур. — Хорошо.

Он кивнул, вновь откинул со лба черные волосы, вытер руки о потертые джинсы.

Подберезский подал оружие, затем сбегал поменял мишени. Комбат сосредоточился. Он прикрыл глаза, досчитал до десяти.

«Ну, теперь я готов. Я ему сейчас покажу как это делается».

А Мансур, в отличие от Комбата, оставался совершенно спокоен. Он стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел как его соперник готовится к стрельбе. Зрение у парня было настолько сильным, что он прекрасно видел мишень, видел настолько хорошо, что ему даже казалось, он различает цифры на белом поле мишени — маленькие цифры величиной с муху, хотя расстояние до мишени составляло двадцать пять метров.

— Ты будешь стрелять первым? — спросил Рублев.

— Могу я, можете вы, — сказал Мансур.

— Тогда давай начну я.

Комбат стал, медленно, очень медленно поднял правую руку с пистолетом, сосредоточился. Он знал, для того, чтобы попасть в цель, в маленький черный кружочек, нужно представить, что пуля, вылетающая из ствола пистолета, уже оказалась в центре кружочка.

Нужно мысленно нарисовать траекторию полета, начертить и только после этого нажимать на спусковой крючок.

Комбат медлил. Подберезский, его помощник и еще трое присутствующих мужчин с интересом смотрели чем же закончится спор двух классных стрелков.

Прогремел первый выстрел. Через две секунды второй и еще через две секунды третий.

— Стой, Андрей, не ходи смотреть мишень, — Комбат перевел дыхание и локтем вытер вспотевший лоб. — Теперь ты.

Но Мансура не надо было приглашать. Он уже стоял на огневом рубеже. Быстро, двумя руками поднял пистолет и буквально за четыре секунды произвел три выстрела. А затем все вместе, все присутствующие, сдерживая напряжение, направились в глубину тира. Глаза Мансура удивленно расширились. Он взглянул на Бориса Рублева так, словно перед ним был не живой человек, а пришелец из чужих миров.

— Да, я проиграл, — радостным голосом сказал узбек.

— Ну вот видишь, — грустным голосом ответил Комбат, — больше я не играю.

— Мансур понял: нельзя быть хвастливым.

— Ты правильно понял. И я понял, нельзя быть хвастливым.

Подойдя к стойке, Комбат взял пятьдесят долларов из выигранных и отдал Мансуру.

— Нет, Мансур не возьмет деньги, он их проиграл. Я же живу с этого.

— Бери, бери, ты стреляешь великолепно. Но у тебя просто маловато опыта. Со временем опыт придет, ты еще молод. А я уже настрелялся за свою жизнь, Мансур, настрелялся выше крыши, до чертиков в глазах.

Так что бери свои баксы и по рукам.

Мансур мялся. Восточная гордость не позволяла ему взять деньги. Но Комбат понимал, эти пятьдесят долларов у парня последние и может, забери он их, Мансуру даже не за что будет начинать спор о меткости с менее удачливым спорщиком.

— Ты как, Мансур, насчет пойти перекусить?

— Не знаю, — растерянно ответил парень.

— Тогда пойдем, — предложил Комбат.

— А зачем ходить, — встрял в разговор Андрей Подберезский, — сейчас все принесут — пиццу, пиво, колу.

Кто что захочет, то и принесут.

— За счет заведения? — заулыбался Борис.

— Да, за счет заведения. Андрей Подберезский ценит хороших стрелков и сочтет за честь угостить их обедом. Тьфу, ты, Мансур, и мне уже передалась твоя манера говорить о себе, как о ком-то третьем.

— Ну что, Мансур, не откажемся?

— Мансур не откажется, — сказал парень.

— Тогда прекрасно.

На этом стрельба по мишеням закончилась и уже минут через тридцать все присутствующие сидели в маленькой комнатке Андрея Подберезского и с удовольствием ели горячую пиццу, принесенную с улицы, запивая ее кто пивом, а кто колой.

Глава 3

Тринадцатилетний Виктор Самсонов сидел за письменным столом, покусывал кончик карандаша и время от времени ерошил левой рукой свои волосы. Перед ним на столе лежала книжка комиксов. Он перелистывал страницу за страницей, рассматривая яркие картинки. Синий гладкий монстр с петушиным гребнем хладнокровно расправлялся со всеми встречными-поперечными.

— Ух ты! Ничего себе! Во класс! — иногда восклицал парнишка и оглядывался по сторонам, словно бы у него за спиной стоял кто-то невидимый, но ужасный.

Наконец он услышал как скрипнули половицы в соседней комнате.

— Витя, ну что, ты пойдешь со мной? — послышался немного скрипучий голос деда.

— Нет, не пойду, — бросил парнишка, переворачивая еще одну страницу.

— Но ты же обещал! — в дверях появился Илья Андреевич. На нем был теплый свитер, в руках — нераскуренная трубка.

— Ай, деда, не пойду.

— Почему же? Книжкой увлекся?

— Холодно на улице.

— Но ты же обещал, — повторил Илья Андреевич, подходя к внуку и заглядывая ему через плечо. — Опять эти дурацкие комиксы разглядываешь? А я-то думал — книжку читаешь.

— Ну почему дурацкие, — принялся спорить Витя, — они очень даже не дурацкие.

— Про что здесь?

— Про полицейского, дед. Такой классный полицейский, всех бомбит направо и налево! И даже инопланетян.

Не то что каких-то там гангстеров или грабителей.

— Инопланетян, говоришь? — проскрежетал старик. — Что-то я твоего полицейского здесь не вижу.

— Он переоделся, притворился инопланетянином.

— Не понимаю я этих комиксов. Кино или мультики — это пожалуйста, но картинки не для меня…

Хотя в общем-то Илья Андреевич стариком себя еще не считал. Ведь ему было всего лишь шестьдесят лет, и он упорно всех убеждал, что шестьдесят лет — самый расцвет для серьезного мужчины. Правда, ему никто не верил — ни дочь, ни сын, ни даже внук Витя.

— Так ты идешь или нет? — повторил старик и заглянул в глаза мальчишке.

— Ну ладно уж, дедушка, только недолго.

— Тогда давай собирайся. И оденься потеплей, сапоги обязательно, а то промочишь ноги.

— Так дождя же нет! — мальчишка взглянул на окно, за стеклом которого голубели сумерки.

— Пока нет, так через полчаса может пойти. Все равно трава сырая…

— Я сейчас. И ты собирайся.

— Я уже собрался, — ответил старик.

В комнату сунул длинную черную морду огромный пес. Он тряхнул головой, словно бы приглашая мальчика отправиться на прогулку, а не сидеть дома.

— Иду, Томас, так и быть.

Мальчик соскочил со стула, подбежал к огромному догу, схватил его за шею и попытался повалить на бок. Пес поддался, нежно зарычал и принялся махать хвостом.

— Ну, тише, бандит, — закричал Витя. — Дедушка, дедушка, он на меня опять напал!

— Томас ни на кого не нападает, — послышался голос Ильи Андреевича, — наверное, Витя, ты сам к нему пристаешь.

— Да не трогал я его! — ответил мальчик, продолжая трепать огромного дога. Тот урчал, но подобные заигрывания со стороны мальчика были ему явно по душе. — Сейчас я на тебя сяду, а ты стой спокойно, — прошептал Витя на ухо псу, забираясь на его спину.

Тот стоял, широко расставив лапы, наклонив голову.

— Ну вот, класс! А теперь пошел, поехал! Пошел, пошел, Томас!

Мальчик сидел верхом на спине дога, вцепившись руками в широкий ошейник, украшенный железными пластинками.

— Ты скоро? — послышался из прихожей голос Ильи Андреевича.

— Сейчас иду. Уже собираюсь, — Мальчик суетливо принялся одеваться.

Пес ходил рядом с ним, время от времени тыча носом ему в грудь.

— Отвяжись, Томас! Вымахал огромный как корова, а ума ни на грош. Правильно мама говорит, зря мы тебя кормим.

Услышав шутливо-сердитый голос ребенка, огромный дог зарычал, но зарычал тоже не всерьез, а понарошку.

И приподняв верхнюю губу, показал огромные желтоватые клыки величиной с палец ребенка.

— У, какой ты страшный! — Витя толкнул пса, но тот остался стоять, словно был отлит из бронзы — Хороший, хороший, — прошептал Витя, надевая куртку с капюшоном. Его сапоги были в прихожей. — Пошли, псина. Сейчас набегаешься, наскачешься, придешь мокрый и грязный. А вот мыть я тебя не буду, пусть дед моет. Хорошо?

Пес тряхнул головой, будто и в самом деле все понимал — соглашался.

— Дед, а ты поводок взял? — спросил Витя.

— Да, взял.

— Ну вот и хорошо.

Витя с резиновыми сапогами в руках забежал в свою комнату и быстро пролистал комикс до самой последней страницы.

— Ничего себе! — глядя на последнюю полосу картинок сказал он. — Разве так бывает? А вообще-то бывает, — тут же сам себе бросил он и усевшись на стул, натянул резиновые сапоги, ярко-красные, на толстой рифленой подошве.

Дед уже стоял на крыльце. На нем был надет длинный плащ, в одной руке он держал палку, вечную свою спутницу на прогулках, а в другой — нераскуренную трубку, с которой тоже никогда не расставался, разве что на ночь.

— Ну что ж, пошли.

Огромный дог радостно выскочил на крыльцо и едва не поскользнулся. Но удержался. Затем поднял голову и стал принюхиваться.

— Что нюхаешь, Томас, — сказал Илья Андреевич, — пойдем, пойдем. Только дай я поводок пристегну.

Пес приблизился к хозяину, покорно подставил шею.

Карабин звонко щелкнул, и тогда Илья Андреевич потрепал пса по шелковистой холке.

— Ну, вперед — пойдем. Рядом, рядом!

Огромный дог был прекрасно выдрессирован и ни на шаг не отходил от хозяина без разрешения. Хотя в общем-то он был своенравным и довольно непокорным, подчинялся по любви. Во всяком случае, дом, если хозяева куда-то отлучались, можно было ему доверить — никто в дверь не войдет.

Постукивая когтями по бетонной дорожке, пес помчался в голубые сумерки, его хозяин и Витя направились к калитке.

— Куда пойдем, дедушка?

— Пойдем сходим подальше, пойдем к берегу. Потому что здесь, на пустыре, бегают коты. А Томас, когда видит кота; начинает сходить с ума. Побежит — не догонишь.

Коты — напасть, из-за них он вообще теряет голову.

— А чего так, дед?

— Как это чего, — удивился дед, — дог — охотничий пес, в нем живы инстинкты.

Огромному Томасу было четыре с половиной года.

У него уже имелись две медали — серебряная и бронзовая, привезенные с выставки в Калининграде. Илья Андреевич был уверен, что еще через год его Томас завоюет золотую медаль, обязательно завоюет. И когда домашние начинали спорить с Ильей Андреевичем о том, что содержание такого огромного кобеля обходится дорого, дед раздраженно махал рукой.

— Я его кормлю за свои деньги. Так что это не ваше дело. К тому же Томас очень хороший и умный пес.

И еще, я уверен, он завоюет парочку золотых медалей и о нем обязательно напишут в газетах.

Калитка скрипнула — мальчик, мужчина и дог оказались на улице, на старой, еще немецкой веерной брусчатке. Этот поселок с несколько странным названием Янтарный-2 стоял на этом месте уже несколько сот лет.

Все дома в нем были добротные, из хорошего кирпича.

А многие еще сохраняли на крышах красную черепицу.

Война этого поселка, носившего до сорок пятого года немецкое название, даже не коснулась. Взрывы отгремели рядом с ним, хотя по брусчатке туда и назад, не один раз, лязгая гусеницами, скрежеща и ревя двигателями проносились танки. Но брусчатка, как и поселок, приобретший новое название — Янтарный, выстояли. Он находился в двенадцати километрах от Калининграда. Местные жители, правда, Калининград по старинке называли Кенигсбергом или по-простому Кенигом. Поселок был небольшой — сто сорок пять домов, новых не строили. В поселке имелась остановка. Сел в автобус и минут через двадцать пять окажешься в Калининграде. И ровно за такое время можно было добраться из Калининграда до Янтарного.

С моря дул влажный, пропахший водорослями ветер.

Илья Андреевич повернулся к нему спиной и принялся раскуривать трубку. Он все делал обстоятельно, старательно и вскоре ароматный дым засвидетельствовал — трубка разгорелась как следует.

— Ну вот, теперь можно идти дальше.

Был уже седьмой час. Смеркалось. На деревьях — а все дома поселка утопали в садах — поблескивали созревшие яблоки, и время от времени Налетавший ветер гнал по брусчатке свежесорванные листья с кленов и яблонь.

— Осень, — прочувствованно сказал Илья Андреевич, обращаясь сам к себе.

— Что ты там говоришь? — поинтересовался Витя.

— Я говорю — осень наступила.

— Так она уже, дедушка, целый месяц как наступила. Я считаю, как пойдешь в школу, так и осень.

— Это ты точно говоришь. Только вот комиксы свои бросил бы. Я говорю-говорю твоим матери и отцу, чтобы не возили тебе эти дурацкие книжки. Ты от них оторваться не можешь, лучше бы читал что-нибудь хорошее.

— Что например?

— Ну, «Робинзон Крузо» Дефо.

— Так я его читал уже два раза.

— Ну, тогда Стивенсона.

— И Стивенсона я читал.

Илья Андреевич задумался.

— Что, у вас все в школе комиксы смотрят?

— Да, дед, угадал, все на комиксах завернуты. Особенно мальчишки.

— А девчонки?

— А, девчонки… — мальчишка махнул рукой, — у них свои проблемы.

— Понятно, понятно. Ну ладно, давай я тебя отпущу, — сказал Илья Андреевич, обращаясь к псу.

Тот замер, как вкопанный.

Хозяин отщелкнул карабин, сложил поводок и хлопнул дога по спине.

— Ну, иди вперед. Пойдем к берегу.

— К берегу? — переспросил Витя, понимая, что это довольно-таки далекая прогулка. Но тем не менее, если дед решил, лучше с ним не спорить, все равно сделает по-своему. Придется идти.

Пес не побежал вперед, а неторопливо шел рядом с хозяином. Остановился у столба, сделал свое собачье дело.

Витя скривился:

— Фу, какой невоспитанный!

Когда Томас услышал «Фу», сказанное Витей, он побежал вперед, словно бы давая понять, что к столбу не имеет никакого отношения.

Уже когда Илья Андреевич, Витя и огромный Томас выходили за поселок, им встретилась старуха, в прошлом учительница немецкого языка. Она ходила в очках с толстыми стеклами, в теплом платке и несколько странном пальто. Странном, потому что оно одновременно было похоже на шинель и на плащ, и цвета оно было неопределенного — какое-то серо-буро-малиновое как считал мальчик.

— Добрый вечер, Илья Андреевич! — сказала старая женщина первой.

— Здравствуйте, здравствуйте, уважаемая Розалина Григорьевна.

— Добрый вечер, — бросил Витя.

— И куда это вы собрались?

— Да вот, решили прогуляться, Розалина Григорьевна.

Старуха вела двух коз, белую и черную. Она, как помнил Илья Андреевич, уже лет двадцать или больше разводила коз. Вязала из их шерсти свитера, шарфы, шапки, а из молока делала сыри. Старухе было где-то за восемьдесят. По мужу ее фамилия была Шифер. Ее муж был русским немцем. После войны, году в пятидесятом, его схватили, посадили в тюрьму, отправили в лагеря, откуда он и не вернулся. Детей у Розалины Григорьевны не было.

Козы, увидев огромного дога, тут же прижались друг к дружке и наставили на пса-гиганта рога. А пес даже не обратил на них внимания.

— И куда вы — далеко собрались, Илья Андреевич? — спросила Розалина Григорьевна.

— Пойдем сходим к карьеру.

— Не ходили бы вы лучше туда.

— А что такое?

— Да уж не знаю, не знаю… Что-то там неладно.

— Неужели?

— Я слышала какое-то рычание и даже мои козочки не хотят там пастись, убегают. Вот вчера — вырвали кол, к которому были привязаны, и только я ушла, как они за мной следом побежали.

Илья Андреевич абсолютно не придал значения словам старой школьной учительницы, как он считал давным-давно выжившей из ума.

А старуха пожала плечами, сухенькими и острыми, дернула за веревочку, и козы, стуча копытами по брусчатке, неспешно двинулись за ней, дергая хозяйку из стороны в сторону, причем так сильно, что старая учительница чуть удерживалась на уставших ногах.

— Ах что б вы… Волка на вас нет! Он бы вас задрал, непослушных таких. А ну, не прыгайте, идите смирно!

А то я сейчас вам покажу! — слышался в сумерках певучий, немного гортанный голос Розалины Григорьевны Шифер.

— Дед, а сколько ей лет? — спросил Витя, заходя вперед и бросая взгляд на Илью Андреевича.

— Кому, Шифер?

— Ну да, ей.

— Наверное, лет девяносто будет.

— А ты у нее учился, дед?

— Да. Я тебе рассказывал. Все в нашем поселке учились у нее.

— А кем был ее муж немец?

— Ее муж был аптекарем, причем очень хорошим.

Всех лечил в поселке. К нему даже приезжали из Кенига.

— А, аптекарь… Не интересно.

— Почему не интересно? Тоже хорошая профессия.

— А где аптека стояла, дед?

— Аптека была у них дома.

— Дома? — словно бы не поверил Витя.

— Ну да, дома. У них был самый большой дом в Янтарном.

— А-а, — махнул рукой Витя, — конечно, в таком доме не только аптеку, а целую больницу или школу можно устроить.

Действительно, дом Розалины Григорьевны был двухэтажный, крытый красной черепицей, с металлическим забором. Правда, сейчас большую часть этого дома выкупили у нее новые люди, не из поселка, а приехавшие из Черняховска.

— Слушай, дед, — спросил Витя, — а как ты думаешь, наш Томас волка мог бы задрать?

— Волка? Конечно смог бы. Ведь он огромный, весит, наверное, килограммов восемьдесят.

— А тигра?

— На счет тигра не знаю. Но я читал, что с догами охотились на медведей, тигров и даже, наверное, на львов.

— Да, классный пес.

— Ничего, — подытожил Илья Андреевич рассуждения своего внука.

А Томас уже убежал далеко вперед и исчез из виду.

Он прыгал в высокой траве.

— Позови-ка его, — сказал Илья Андреевич, выдыхая голубовато-белесое облачко дыма.

— Томас, Томас, сюда! — звонко прокричал Витя, а затем трижды свистнул, сунув пальцы в рот.

Пес появился абсолютно неожиданно. Он сделал три гигантских прыжка и застыл прямо перед Витей.

— Ух ты, какой огромный! — воскликнул мальчик. — И уже успел вымазаться. Дед, гляди, лапы в грязи.

— Так что же ты хотел, у него же сапог нет. Иди, иди, гуляй, хороший.

Пес, услышав разрешение хозяина, бросился вначале вправо, а затем влево.

— Рано темнеет, — заметил Илья Андреевич, оглядываясь на поселок, в окнах уже зажглись огни.

— Мама, наверное, скоро с отцом приедут, — заметил Виктор.

— Конечно приедут.

Илья Андреевич Самсонов был зубным врачом. Два раза в неделю он выезжал в Калининград, где занимался частной практикой. А в остальные дни недели желающие вылечить зубы приезжали к нему в Янтарный-2.

У Ильи Андреевича имелся небольшой кабинет с креслом, которое он купил в поликлинике. В общем семья Ильи Андреевича жила по нынешним временам неплохо, хотя могла бы жить и лучше, если бы Илья Андреевич, как считали зять с дочкой, продолжал работать по-настоящему, то есть, каждый день с утра до вечера.

Илья Андреевич вытащил из кармана часы на длинной блестящей цепочке и близоруко щурясь, принялся смотреть на неподвижные с виду стрелки.

— Еще полчаса погуляем и пойдем к поселку.

— Почему полчаса? — переспросил Витя.

— Пусть набегается, напрыгается.

Постепенно старик с внуком уходили все дальше и дальше от дороги к берегу моря — туда, где еще со времен войны остались полуразрушенные фортификационные сооружения и карьеры, из которых после войны для отстраивающегося полуразрушенного Калининграда брали песок и камень. Поговаривали, что там, под фортификационными сооружениями, полно шахт, складов с оружием. И местные жители даже говорили, что где-то там в глубине под холмами находится затопленный заминированный военный завод, на котором при Гитлере работали узники концлагерей. Затопленный он или заминированный никто толком не знал. Но даже теперь, через столько лет после войны, туда боялись ходить. Ведь вся территория была огорожена проволокой и время от времени на покосившихся бетонных столбиках подновлялись таблички «Проход запрещен!». Что именно подразумевают эти таблички все знали. Ведь у военных людей так и не дошли руки до того, чтобы разминировать всю территорию. Правда, последние лет восемь-десять никто на минах не взрывался. Но тем не менее, ходить туда, особенно в сумерках или ночью было небезопасно. Мало ли на что можно наступить? Тронешь какой-нибудь камень, а мина давным-давно проржавевшая, может взорваться.

Уже не одна корова подорвалась там на минах.

Илья Андреевич прекрасно помнил, как кое-кто из его сверстников погиб, взорвавшись на минах, а кое-кто остался инвалидом. Это были одноклассники, хорошо знакомые ребята и девчонки, ужасно любопытные, как все подростки, уверенные в том, что уж с ними-то ничего не случится. А оно случалось. Смерть подстерегала в бетонных бункерах дотов, в шахтах с ржавыми прутьями ступенек. В общем, везде и повсюду на берегу залива. Пушки немцы взорвали сами и их оттуда забрали на металлолом сразу же после войны, что-то тогда и разминировали. А большинство мин, снарядов, бомб так и осталось лежать в земле. Словом, по пустырю можно было гулять. Но за покосившиеся бетонные столбики лучше было не соваться. Хотя всех подростков тянуло за проволоку словно магнитом. Ведь там было множество лазов, ходов в запутанные подземные лабиринты, в полузатопленные и полуразрушенные выработки.

Витя Самсонов туда лазал, но не далеко, а здесь, сразу за столбами. И еще мальчишки любили заплыть на лодках со стороны залива, высадиться на берег, как десантники, и шнырять по бункерам. Снарядов и патронов они, в отличие от своих отцов и дедов, уже не находили. Металл давным-давно съела ржавчина, соленая вода. Но иногда счастливцам попадались довольно интересные вещички — больше всего ценились черепа и человеческие кости.

— Томас! Томас! — вновь звонко крикнул Витя. — Где ты? Иди сюда! — и свистнул.

Пес не появился.

— Дед, что это с ним? На голос не отзывается. Ну-ка, позови ты.

Илья Андреевич вытряс пепел из своей старой трубки, посмотрел на темнеющее небо, на горизонт. Илья Андреевич прекрасно знал, что стоит взобраться на холмы, как сразу же откроется бесконечная панорама, будет видно темно-свинцовое осеннее море, уходящие под утлом к берегу свайные волноломы. Он приложил руки ко рту и своим надтреснутым, уже несильным голосом прокричал:

— Томас, ко мне! Томас, ко мне!

Послышалось какое-то рычание, затем далекий глухой лай.

— Бежит, — сказал Илья Андреевич и принялся набивать трубку душистым табаком.

Вите дым не нравился, а вот как пахнет свежий табак он любил.

— Дед, дай понюхать, — обратился внук.

— Подойди, понюхай, — старик развернул кисет.

Мальчик сунул в него нос, а затем принялся чихать.

— Да постучи же по спине, дед. От этого твоего табака…

— Ты же сам просил, — рассмеялся Илья Андреевич. — Ладно, пойдем искать пса.

Он взял Витю за плечо и они двинулись по сухой траве, то спускаясь в низины, то выбираясь — туда, к холмам, где начиналась территория когда-то аккуратно огороженная проволокой, а сейчас лишь обозначенная покосившимися бетонными столбиками с табличками.

Вновь послышался лай.

— Томас! — крикнул Илья Андреевич, а Витя, сунув пальцы в рот, звонко свистнул.

— Сюда, сюда, скорее!

Когда мужчина и мальчик добрались до густых зарослей колючего кустарника, Илья Андреевич остановился и тяжело перевел дух.

— Ну и забрели мы с тобой, Витя, сегодня черт знает куда. Уже и поселка не видно.

— Как это не видно, дед! Вон огоньки, видишь?

— Где?

— Вон, вон, — мальчик показал рукой на едва заметную цепочку мерцающих огоньков.

— А, вижу.

Шагах в пятидесяти от них послышалось рычание, тявканье, какая-то возня, затем Томас протяжно заскулил, завыл и вновь зло зарычал.

— Что это там? — спросил мальчик, прикладывая ладонь к уху.

— Да черт его знает! Может кота какого ловит, они здесь бегают, на мышей охотятся.

— Нет, дед, ты что! Разве на котов он так рычит? Он же их не боится.

— Томас никого не боится.

— Но рычит по-странному.

— Может залез куда под камень, кот чертов, а Томас достать его не может.

— Жалко кота, — сказал мальчик.

И вдруг послышался жуткий громкий вой, затем тявканье, рычание, треск ломаемых кустов.

— Пошли за мной! — закричал Илья Андреевич, хватая Витю за плечо и таща вперед. — Скорее, скорее, что-то там неладное! Бегом!

Они стали продираться сквозь колючие кусты, которые царапались, цеплялись за одежду. Витя прикрывал лицо как мог и едва поспевал за дедом.

— Томас, сюда, ко мне! Назад! Фу! Фу! — кричал Илья Андреевич надсадным треснутым голосом, он боялся, что Томас напал на какого-нибудь бомжа. — Иди сюда!

А в кустах продолжалась возня, страшное рычание, тявканье и раздавались непонятные клокочущие жуткие звуки. Для того, чтобы подобраться к тому месту, где рычал и тявкал Томас, надо было перелезть через глубокий овраг. И Илья Андреевич с внуком растерялись.

Они испуганно озирались по сторонам, не зная куда направиться, чтобы скорее попасть на ту сторону.

А пес продолжал рычать. Затем вдруг жалобно трижды тявкнул и завизжал тонко, надсадно и жутко. И тут же послышался хрип, густой, басовитый, ни на что человеческое не похожий.

— Пойдем вниз, — бросил Илья Андреевич и спрыгнул на дно оврага.

Мальчик помедлил, метнулся в сторону, словно бы собираясь с силами, затем прыгнул вниз, заскользил, зацепился за кусты, несколько раз перевернулся, покатился по сухой колючей траве и тут же вскочил на ноги.

Дед стоял рядом, прислушиваясь к тому, что творится в зарослях кустарника. А оттуда раздавалось глухое придавленное рычание и очень странные звуки, словно бы кто-то ломал толстые сырые палки. Противно-скрежещущий хруст раздавался из зарослей.

— Давай, давай, Витя, скорее, скорее! — старик с мальчиком принялись выбираться из оврага.

Наконец, перепачкавшись с ног до головы, они сумели это сделать. Илья Андреевич за руку втащил Витю на край оврага.

— Пошли быстрее!

Витя на всякий случай прихватил большой камень, как ему казалось очень большой. На самом же деле камень оказался чуть больше яблока. Илья Андреевич держал перед собой крепкую суковатую палку, с которой он всегда ходил на прогулки. Палка кое-где была погрызена Томасом, ведь Илья Андреевич бросал ее в высокую траву, а пес приносил ее назад.

— Томас! Томас! — уже не на шутку испугавшись выкрикивал Илья Андреевич.

— Томас! — вторил ему Витя и несколько раз попытался свистнуть. Но то ли пальцы были перепачканы землей, то ли рот полон слюны, свистнуть ему не удавалось.

Наконец они добрались до того места, откуда совсем недавно слышались страшные звуки. Огромный дог лежал на небольшой песчаной поляне. Илья Андреевич опустился на колени и приподнял голову пса. Та повернулась легко — так, словно не было позвоночника, — пасть оскалена, глаза пса вырваны. Так же был разорван и его живот. Ошметки внутренностей лежали на песке. Томас был мертв.

Что-то грузное и большое зашуршало, зашелестело в кустах.

Воцарилась жуткая тишина.

— Что с ним, деда? Что? — воскликнул мальчик, затем увидел сизоватые внутренности, кровь, огромную зияющую рану на шее пса и как-то странно, словно бы мышь, запищал. А затем поднялся с колен и испуганно огляделся по сторонам, завертелся на одной ноге.

— Сволочи! Сволочи! — закричал мальчик и бросил камень в кусты, в ту сторону, где слышались треск и шелест ветвей кустарника. — Что это, дед? Что это?

Глаза Ильи Андреевича Самсонова были широко открыты и полны ужаса. Его рот кривился, руки дрожали.

Он морщился. А затем отвернулся, прополз несколько шагов на коленях и его начало тошнить. Витя смотрел на своего деда, на его спину и плечи, судорожно вздрагивающие.

А Илью Андреевича рвало. Время от времени Витя слышал голос:

— Господи, господи, да что это? Да что это такое?

Будь ты неладен, фашист чертов!

К кому относились эти слова Витя прекрасно понимал. Но кто здесь, на пустыре мог растерзать их огромного восьмидесятикилограммового Томаса мальчику было абсолютно непонятно. Медведи и тигры здесь не во" дались, это Витя знал наверняка. Значит, человек.

Но какой же это должен быть человек, чтобы справиться с огромным злым псом? Тем более, посторонних Томас к себе не подпускал никогда. Чужим он даже не позволял погладить себя и дать кусочек сахара. Томас в таких случаях всегда рычал, и слюна начинала капать с его огромных клыков. А теперь тот самый грозный Томас, искромсанный и разодранный, с вырванными внутренностями, с развороченным животом и разодранным горлом лежал на песке.

— Пойдем, Витя, пойдем… — Илья Андреевич рукавом вытирал рот. — Идем, скорее…

— Подожди!

Но страх уже передался и мальчику. И они вдвоем быстро-быстро бросились прочь от страшного места, от своего мертвого растерзанного пса. Они бежали по пустырю, спотыкались, падали, словно бы какая-то жуткая сила, нечеловеческий страх гнал их с пустыря к поселку.

«Скорее туда», скорее к дому, где крепкая дверь с замками, которую сразу же надо закрыть, повернуть ключи, задвинуть засовы. И только тогда, только там, за толстыми каменными стенами можно перевести дух.

Тем более, в доме есть ружье. Оно хранится в цинковом узком ящике, привинченном к стене. Ружье надо будет вытащить, зарядить сразу же два ствола и сесть, держа оружие готовым к бою. А потом, когда в дверь начнут ломиться, надо стрелять", — все эти мысли проносились в голове Ильи Андреевича Самсонова.

А Витя вообще ни о чем не думал. Он хотел как можно скорее добежать до дома, где отец и мать и только там он почувствует себя в безопасности. Только там, с отцом, ему станет относительно спокойно. Мальчику казалось, что он слышит сопение, шелест, треск кустов за спиной всего лишь в нескольких шагах, на расстоянии одного прыжка. Его сердце билось в груди, как маленькое животное бьется в клетке, стучит о прутья в надежде вырваться, обрести свободу.

Илья Андреевич только сейчас во время бешеного бега, вернее побега, понял, что он действительно уже не тот, что он действительно стар, что ему не хватает воздуха, что ноги сделались ватными, цепляются и он не может быстро бежать, даже обуреваемый страхом.

Но они все-таки добрались до поселка, взбежали по откосу на брусчатку и уже стоя у ограды первого дома тяжело засопели, переводя дыхание.

— Пойдем, пойдем, — зашептал Илья Андреевич, хватая за руку Витю. — Скорее!

Свою суковатую палку с отметинами зубов Томаса Илья Андреевич где-то потерял. Он и сам не помнил где выронил ее из рук. А без палки чувствовал себя совершенно безоружным.

— Пошли, пошли, — ответил ему мальчик. — Дед, не стой. Скорее к дому!

Загремела калитка. В доме уже горел свет, за окном мелькнул силуэт отца. Мальчик первым вбежал в дом, а за ним ввалился Илья Андреевич.

— Папа! Мама! — закричал Витя и только здесь дал волю слезам.

Они ручьями хлынули из глаз. Мальчишка забился в судорогах, не в силах произнести хотя бы одно слово.

Лишь звуки срывались с его мокрых губ.

— Ма… Па… Ма… Па…

— Что с ним? — воскликнула дочь Ильи Андреевича. — Папа, что с ним?

— Там такое… Такое… — старик, даже не сбросив грязных сапог, весь перепачканный землей, рухнул в кресло, принялся расстегивать, рвать пуговицы на плаще и растягивать горловину толстого свитера, словно она его душила и он вот-вот задохнется.

— Черт подери, что случилось? — топнул ногой зять.

А женщина не знала к кому броситься — то ли к отцу, то ли к сыну.

Наконец она обхватила за плечи Витю, прижала к себе.

— Дверь… Дверь закрой, скорее! — выдавил из себя Илья Андреевич.

Зять, ничего не понимая, бросился к двери и задвинул засов.

— А где Томас? — спросил зять у тестя.

— Томас? — словно бы не понимая о чем говорит зять, выдохнул Илья Андреевич. — Он там, на пустыре.

— На пустыре, где?

Услышав о собаке, Витя закричал пронзительно и тонко:

— Убили! Убили! Убили!

— Кого убили? Что убили, сынок? — прижимая к груди голову Вити, выкрикнула мать.

— Томаса убили!

— Кто убил? — спросил зять, подходя к Илье Андреевичу.

— Не знаю, — тот потряс головой. Седые волосы прилипли ко лбу, по щекам Ильи Андреевича, смывая грязь, катились слезы.

Наконец через полчаса, когда мать сделала Вите успокаивающий укол, Илья Андреевич пришел в себя и смог рассказать то, что он видел и слышал.

— Так что это могло быть? — пытливо заглянув в глаза тестю, спросил зять.

— Черт его знает! — Илья Андреевич уже открыл ящик, вытащил ружье и сунул в стволы два патрона с картечью. — Не знаю, не знаю… Что-то невероятное.

— Так пойдем посмотрим, а? — молодецким тоном сказал зять.

— Никуда ты не пойдешь! Завтра утром пойдем все вместе, соседей позовем. Никуда я вас не пущу! — птицей сорвавшись с места и встав в двери, закричала мать Вити. — И мальчик к тому же." У него истерика. Вы что, с ума сошли?

— Нет, мы пойдем, — сказал Илья Андреевич, сжимая двумя руками ружье.

— Нет, только через мой труп! Ты никуда не пойдешь, папа, никуда!

— Ладно, успокойся. Дождемся рассвета, потом сходим, — зять понял, что все-таки лучше прислушаться к здравому рассудку и никуда сейчас не идти. Черт его знает, что там произошло. То, что кто-то здесь в поселке или в окрестностях может растерзать огромного дога, в это мужчина поверить не мог. Но он так же прекрасно понимал, что услышанное от Ильи Андреевича — правда. Может быть, с долей какого-то вымысла, обусловленного испугом, но скорее всего, правда. Об этом же свидетельствовала и истерика, случившаяся с сыном.

Всю ночь в доме Самсоновых горел свет. Мать сидела у постели Вити, который спал, время от времени вскидывался, натягивал на голову одеяло или сбрасывал его на пол. Женщина терпеливо укрывала сына, а Илья Андреевич с зятем сидели со стаканами коньяка в руках — ничего другого в доме не нашлось, глядя друг на друга, и рассуждали о том, что же там могло случиться и кто мог расправиться с огромным псом, расправиться жестоко, не по-людски.

А ночью начался сильный дождь с порывистым ветром, который хлопал ставнями и трещал ветвями деревьев, сбивал еще висевшие в садах яблоки.

Глава 4

Андрею Рублеву снился довольно-таки странный сон. К нему и раньше, после выпивки, ночью приходили видения будто бы он летает, но в прежние времена это происходило совсем не так, как теперь. Он, продолжая пребывать во сне, мягко отрывался от земли и взлетал.

При этом он мог управлять полетом. А сегодня даже холодный пот выступил у него на спине, когда ему приснилось следующее.

Он вместе со своим старшим братом Борисом Рублевым сидит в квартире, в которой жили с родителями детьми. Старая, знакомая с детства мебель во сне казалась Андрею Ивановичу почти игрушечной. Огромный стол, под который он забирался, чтобы спрятаться от родителей, доходил ему сейчас только до середины бедра. Сон был реальный, яркий, со звуками и запахами. Он даже ощущал, как становятся мокрыми лакированные подлокотники кресла, в котором он сидел, рассуждая о житии-бытии со своим старшим братом. И тут дверь в комнату открылась, и он увидел в проеме неясный силуэт высокого, немного полного мужчины. Лица Андрей не разглядел, яркий свет бил из коридора, ярко очерчивая вошедшего в комнату. И вот тогда Андрей понял, что за ним пришли чтобы увести навсегда.

«Это смерть!», — пронеслась в его голове мысль и тело сковал смертельный ужас.

А Борис вроде бы и не замечал вошедшего, продолжал улыбаться, сидя к тому спиной. И тут Андрей ощутил, что его тело теряет вес. Мокрые подлокотники выскользнули из пальцев, и он стал медленно подниматься к самому потолку комнаты, словно бы повинуясь беззвучному жесту вошедшего мужчины. Тот неторопливо возносил руку и манил Андрея к себе пальцем. Андрей Рублев уже поднялся до потолка и как отчаянно не греб воздух руками, его несло к двери.

— Борис, помоги! — закричал он. — Помоги! — протягивая к брату левую руку.

Он чувствовал, как до боли растягиваются сухожилия. Борис привстал и попытался поймать его кисть.

— Помоги! — еще раз крикнул Андрей, чувствуя, как его медленно возносит к потолку.

Борис Рублев подпрыгнул, схватил его за руку и резко потащил вниз. Мужчина, стоявший в дверях, недовольно покачал головой и вышел, громко щелкнув замком.

— Да проснись же, ты, Андрей! — услышал Рублев-младший то ли во сне, то ли эти звуки приходили к нему уже из настоящего мира.

Он сперва проснулся, а лишь затем открыл глаза и увидел стоящего рядом с его постелью Бориса. Увидеть того целиком было бы очень сложно, уж очень огромным и сильным был старший брат Андрея. Сперва Рублеву-младшему показалось, что полумрак в комнате — из-за сдвинутых штор, но переведя взгляд на окно, он сообразил, еще очень рано, что-то между семью и восемью, да вдобавок на улице моросит дождь.

— А ну-ка, поднимайся! Всю жизнь проспишь, — приказал ему Борис.

Болела голова, сердце натужно сокращалось, разгоняя отравленную алкоголем кровь по жилам.

— Какого черта! — Андрей тряхнул головой и сделав над собой усилие, сел на кровати. Потянулся к тумбочке, взял с нее часы и какое-то время смотрел на циферблат ничего не понимая. Он никак не мог отличить большую стрелку от маленькой.

— Половина восьмого, — наконец со злостью произнес он и посмотрел на брата. — Ты хоть помнишь когда мы вчера легли спать?

— Ты лег в три часа ночи, — ответил ему Борис, даже не задумываясь. — А я…

— Я помню, вы с ребятами еще оставались сидеть, — Андрей привстал, чтобы заглянуть в соседнюю комнату.

Он опасался, что двое бывших сослуживцев Бориса, которых он отыскал в Питере, до сих пор сидят у него в квартире. Андрею сделалось стыдно за вчерашний вечер. Он вспомнил, как учил гостей застольной песне:

Налей полней стаканы!

Кто врет, что мы, брат, пьяны?

И это при том, что сам не помнил слов до конца, а о музыке имел отдаленное представление.

«Сколько же я вчера выкурил? — подумал Андрей почему-то именно о сигаретах, а не о водке, наверное, потому, что ему с трудом дышалось. — Лечь и забыться», — решил он, откидываясь на подушку.

Но Борис Рублев стащил-таки с него одеяло и то ли предложил, то ли приказал:

— Каждое утро должно начинаться с зарядки.

— Мне голову трудно повернуть.

— Ничего, пробежишь пару километров по улице и вмиг отрезвеешь.

— Я трезв. Мне бы аспирину или алкозельца…

— С потом все из тебя выйдет. Химия — дрянь, физкультура — здорово. Упал-отжался и порядок!

Борис Рублев, приехавший три дня назад погостить к брату в Питер, вынул из чемодана спортивный костюм и насвистывая незамысловатую мелодию без конца и без начала, принялся облачаться в него. Андрей понял, в покое его не оставят, придется бежать, хоть он и слабо представлял себе как это у него получится — он с трудом отрывал ноги от пола.

Зашел в туалет, в ванную и только после этого заглянул на кухню. Он ожидал увидеть полную раковину грязной посуды, ведь как-никак он с братом и с гостями начал пить сразу, как только приехал из банка, то есть, после шести вечера. На удивление раковина оказалась девственно чиста, сияла полированной нержавеющей сталью не хуже, чем сияет пряжка на солдатском ремне начинающего службу бойца.

«Ничего себе, — подумал Андрей, — это когда же он поднялся если посуду успел помыть и пол подмести?»

Собака — длинношерстный колли, — которую Андрей завел себе полгода тому назад, не была приучена к таким ранним подъемам. Но поскольку звери на часы не глядят, с радостным лаем бросился на кухню вслед за хозяином, предчувствуя скорую прогулку. Кличку своего пса Андрей не любил. Пришло же в голову людям назвать его Диком, словно какую-то дворняжку! Но собаку Рублеву-младшему подарили в полугодовалом возрасте с уже готовой кличкой. А давать новую, если пес откликается на старую, ему и в голову не пришло.

— Дик, хорошо тебе.

Пес смотрел на Андрея Ивановича так, словно спрашивал: Почему же хорошо?

— Ты не пил вместе с нами.

Андрей помнил точно, что старался пить только каждую вторую рюмку, если считать по тем, которые выпили старший брат и его гости. Но все равно ему пришлось не по себе когда он увидел на широком кухонном подоконнике семь пустых бутылок из-под водки. В восьмой спиртное плескалось лишь на дне.

«Это значит я выпил…» — и тут же Андрей понял, лучше не подсчитывать, и так чуть живой.

— Надевай спортивный костюм, бездельник и пьяница, — послышалось из гостиной.

— Нет его у меня, — злорадно ответил Андрей.

Борис Рублев такого ответа не предвидел. Два дня он еще мог наплевательски относиться к собственному здоровью и к здоровью младшего брата, но на третий, когда нужно уже отъезжать из Питера в Москву, он решил преподать Андрею урок.

— Что-нибудь у тебя да есть.

Он распахнул встроенный шкаф и тут же увидел сумку с торчащей из нее ручкой теннисной ракетки. Заскрипела молния, и Борис вручил Андрею его теннисный костюм — шорты, тенниска и стеганая безрукавка.

— Ты что, очумел, Борис? Дождь на дворе, а я в шортах побегу?

— Беги голышом, если тебе так больше нравится.

— Мне никак не нравится.

— Забыл, небось, как в армии служил. Там тебя никто не спрашивал.

— Я не в армии.

— А мне какая разница: банкир ты или салага?

Борис присел и почесал Дика за ухом. Пес тут же разомлел, приоткрыл пасть, вывесил длинный розовый язык и радостно завилял хвостом.

— Вот и ему радость.

«Почему я не пошлю его к черту? — думал Андрей. — Хочет бежать, пусть бежит. От таких утренних пробежек не столько здоровья наберешься, сколько насморк подхватишь или инфаркт приключится».

А Борис уже шутя наносил Андрею удары в плечо, в грудь, не больно, а лишь фиксируя прикосновения.

— А ну, защищайся!

— Ты видишь, я же полумертвый.

— Оживешь.

Борис Рублев распахнул дверь, сгреб в пригоршню ключи и вышел на площадку. Андрей единственное что успел сделать, так это снять с вешалки намордник с поводком и подчиниться старшему брату. Пока они ждали лифта, Андрей надел на нежелающего слушать его Дика намордник, защелкнул карабинчик на шее и оказавшись в кабинке, тут же привалился к белой пластиковой стене. Гудение лебедки подъемника отдавалось во всем теле, тошнота подкатывалась к горлу.

«Мне сегодня после обеда, — подумал Андрей, — еще столько дел предстоит в банке! Нет, я точно умру».

Створки лифта разошлись, и Борис трусцой выбежал на площадку. Дик повизгивая, — лаять ему не давал тесный намордник, — бросился вслед за Рублевым-старшим. Поводок натянулся и Андрея буквально выволокли из лифта.

— Пошел, пошел! — торопил его Борис.

На улице, как показалось Андрею, свирепствовал ветер, мелкий дождь тут же заставил втянуть голову в плечи. Внешне неторопливо и размеренно, но на самом деле очень быстро Борис Рублев побежал. Дик держался рядом с ним и Андрею ничего не оставалось как двигаться следом, хоть ему и казалось, что еще пара шагов и он упадет лицом на асфальт. Ноги тут же покрылись гусиной кожей, а лицо испариной.

Борис завернул в арку и вот они уже бежали по пустой в раннее время улице. Дик путался под ногами, норовил обкрутить поводком бегущего Андрея. Затем он присмотрел себе дерево — старую в наплывах липу — и остановился возле нее, задрав заднюю лапу.

— Погоди! — крикнул Андрей Борису.

— Чего? — тот остановился, но продолжал бежать на месте.

— Собака нужду справить хочет.

— Догонит.

И не успел Андрей возразить, как Борис Рублев нагнулся, отстегнул поводок от ошейника и снял с Дика намордник. Тот благодарно залаял. Лай гулким эхом разнесся по еще спящей улице.

— Нельзя, — пытался образумить Бориса Андрей, — милиция встретит, оштрафует.

— Собаку мучить нельзя, ей на воле побегать хочется, а с милицией я говорить буду…

Собаке конечно хотелось побегать на воле, а вот Андрею — нет.

Но что сделаешь, старший брат и есть старший брат.

Привык слушаться его в детстве, приходится слушать и теперь, хотя есть все возможности послать его к черту.

Ощутив свободу, пес понесся по тротуару, разбрызгивая воду из луж, успевая засунуть свой длинный любопытный нос в каждую щель, обнюхать каждое окно подвального этажа. У Андрея закололо под ложечкой, но он не рискнул сбавить темп, боясь отстать от старшего брата. Пот уже заливал глаза, тенниска стала насквозь мокрой. Сверху ее промочил дождь, изнутри — пот.

— Чувствуешь, как выходит отрава? — Борис Рублев побежал рядом с братом.

— По-моему, это из меня уходит жизнь, — мрачно отвечал тот мучителю, надеясь, что издевательство закончится, когда они обегут квартал.

Но его ожиданиям не суждено было сбыться. Борис пробежал перекресток и дорога пошла в гору. Темп увеличился. Сперва Андрей не понял почему, но затем увидел впереди бегущую девушку в облегающем трико, причем, так туго, что ясно виднелись все складки на ее теле. А лишних складок не было — ровно столько, сколько положено природой.

Девушка обернулась, заслышав за собой мерное сопение Комбата. Острые соски ее небольшой груди рельефно выпирали из искрящегося ликрой трикотажа.

На лице Комбата засияла немного глуповатая, но вполне милая улыбка.

Дик сразу же понял замысел брата своего хозяина, к которому за эти два дня успел проникнуться безграничным доверием, и тут же, опередив девушку, побежал прямо перед ней, словно бы хотел немного придержать ее, не дать ей свернуть или двигаться немного быстрее.

Так, наверное, поступали его далекие предки, завидев отбившуюся от стада овечку. Трогать не трогали, но подгоняли к пастуху.

— Доброе утро, — пробасил Комбат, абсолютно забыв о своем несчастном брате, с которого сходил уже седьмой пот.

Бежавшая чуть посторонилась, но Дик тут же оказался возле ее ног и громко тявкнул, предупреждая, что таких мужчин, как Борис Иванович, обижать не стоит.

— Доброе утро, — холодно отвечала любительница утренних пробежек и тряхнула волосами.

Тысячи мелких капелек полетели в стороны, вспыхнув в неярком утреннем свете. Дик тоже встрепенулся, и точно так же засверкали капельки. Не удержавшись, девушка засмеялась.

— Хороший пес, добрый.

— У хорошего хозяина и собаки хорошие.

— Да, наверное, — глубоко вздыхая после каждого слова, отвечала она. — Правда, бегать я предпочитаю все же в одиночестве.

Борис Рублев пожал широкими плечами и, немного повернув голову, скосил глаза. Андрей, к которому уже пришло второе дыхание, держался вполне сносно, отстал всего лишь шагов на двадцать, не больше.

— Часто бегаете?

— Каждое утро.

— Наверное, не всегда спокойно проходят пробежим?

— Что вы имеете в виду?

— Вы такая красивая, соблазнительная в этом наряде. Может найтись кто-то.

— Я умею бегать очень быстро. И вы, кстати говоря, не первый, кто пытается ко мне пристать.

— Дик, слышишь, она думает, что мы хотим к ней пристать, — пожаловался псу Комбат, хотя, по большому счету девушка была права.

— Честно говоря, я не вижу в этом ничего плохого, пока дело не доходит до действия, а говорить можно обо всем. Хотя, по-моему, вы не особый любитель разговоров.

— Почему вы так решили?

Наконец-то бегунья заметила и Андрея, криво усмехнулась.

— Наверное, ваш Друг не очень большой любитель здорового образа жизни.

— Это мой младший брат.

Андрею сделалось обидно вдвойне. Борис вытащил его на пробежку, хотя он этого абсолютно не желал, а теперь еще заводит знакомство с хорошенькой бабенкой.

«А мне-то что с этого обломится?» — подумал Андрей, прикидывая в уме сколько они пробежали.

Получалось никак не меньше километра.

"А все-таки спиртовая отрава и впрямь из организма выходит, — Рублев-младший чувствовал, как пульсирует кровь в теле, как с потом выходит вся гадость, от которой болела голова. Мышцы живота, которых он обычно не ощущал, сделались сейчас упругими и даже временами приходилось подтягивать короткие шорты, ставшие несколько тяжеловатыми от впитавшегося в них дождя.

— По-моему, вы меня совсем не боитесь, — сказал Комбат.

— Естественно. Опасаться нужно тех, кто пытается сразу же обращаться на «ты». Да и собака у вас милая.

Кобель?

— Пес не мой, брата. И вообще я не питерский.

— Про вас я не спрашивала.

Комбат хоть и был грузен с виду, но не внушал девушке никаких опасений. Ей почему-то казалось, что мужчина, совершающий утренние пробежки, не способен к мерзостям, во всяком случае, во время бега. Ведь это для него наверняка святое.

Она решила подзадорить Комбата и побежала чуть быстрее, зная по опыту, что немногие мужчины подолгу выдерживают такой темп, особенно курящие. А то, что Комбат курит, она уже поняла по характерному хрипу спутника-бегуна.

— Нам, наверное, по дороге? — поинтересовалась девушка, сбавляя темп.

— Честно говоря, я не знаю куда мы бежим, — Комбат еще раз обернулся, чтобы убедиться, в пределах ли видимости находится Андрей.

Наконец и Дику стало стыдно за то, что он бросил хозяина на произвол судьбы. Еще раз крутнувшись под ногами у девушки, он ринулся к Рублеву-младшему и побежал рядом с ним. Андрей только опасливо вглядывался, не видно ли где милиционера, еще не хватало, чтобы его оштрафовали в это утро за выгул собаки без поводка и намордника.

— Есть тут один парк, со снарядами. Туда и бегу.

— Что ж, бежим вместе.

Девушка резко свернула, пересекла улицу в неположенном месте и быстро вскарабкалась на скользкий откос, поросший рыжей травой. Впереди расстилалось море деревьев, расчерченных дорожками. На площадке, выложенной бетонными плитами, высились сваренные из металлических труб снаряды для занятий гимнастикой.

Турники, труба, подвешенная на цепях, горки с перекладинами, даже укрепленные на шарнирах грузы с ручками, что-то наподобие штанг, сделанных таким образом, чтобы их никто не унес домой, хотя сделать такое было бы под силу только человеку комплекции Комбата.

Борис, оказавшись в обществе женщины, или терялся, когда дело касалось разговоров, или же демонстрировал свои достоинства, если дело касалось физических упражнений. Он лишь немного походил быстрым шагом, потирая руки, а затем взялся за гриф штанги и принялся часто-часто поднимать ее. Большая ржавая труба, связывающая груз с шарниром, натужно скрипела. А бегунья тем временем, уперев одну ногу в верхнюю перекладину лестницы, испытывала гибкость тела. При этом казалось, что кости у нее отсутствуют напрочь.

Комбат не мог удержаться, чтобы не бросать на нее короткие взгляды. Рельефность тела тонкий спортивный костюм только подчеркивал, а не скрывал. ;

Наконец над откосом показалась абсолютно мокрая голова Андрея Рублева, волосы прилипли ко лбу. Вряд ли кто из его близких знакомых узнал бы в нем заместителя управляющего банком «Золотой дукат».

— Ну что, отпустило? — поинтересовался Комбат, в тридцатый раз поднимая на уровень груди пятидесятикилограммовый снаряд.

— Ты знаешь, самое странное — да. Сперва думал, умру, сердце билось так, что чуть ребра не треснули.

А потом стало совсем легко, летел будто по воздуху.

И тут Андрею вспомнился сегодняшний сон.

— Меня Андреем зовут, — обратился он к девушке, уверенный, что она и Комбат уже познакомились.

— Очень приятно, — проговорила она, ложась грудью на ногу, задранную выше головы, — А ее как зовут? — шепотом поинтересовался Андрей у брата.

— Черт ее знает, не познакомились.

— Вот те на! А я-то думал вы уже о многом без меня договорились.

— Для того, чтобы договориться, не обязательно знать имя, — резонно заметил Комбат, наконец-то опуская пятидесятикилограммовый снаряд на землю и без малейшей передышки переходя к перекладине.

Конструкция из тонких труб зашаталась, когда Комбат совершал подъемы с переворотом один за другим.

— Вы в самом деле не познакомились? — спросил Андрей, повиснув на лестнице и поднимая от земли ноги.

— А меня зовут Марина, если это только может что-то изменить, — засмеялась девушка и поняв, что силы у Рублева-младшего на исходе, предательски предложила:

— Если хотите подтягиваться, то занимайте перекладину, потому что я скоро перейду на нее.

И самое странное, у Андрея получилось подтянуться Тринадцать раз — столько, сколько он умудрялся подтягиваться, учась на третьем курсе института, хотя был уверен, что дотянуться подбородком до перекладины больше пяти раз ему без тренировок уже не удастся.

Возвращались из парка уже вчетвером — Андрей, Борис, Марина и Дик. Прежней натянутости в отношениях как не бывало. Девушка смеялась несколько грубоватым добродушным шуткам Комбата. Тот уже успел разглядеть, что у нее нет обручального кольца, и тут же сказал об этом вслух.

Андрей радовался тому, что издевательствам над ним приходит конец, что Борис сегодня улетает и значит никто больше не посмеет вытягивать его утром из постели, чтобы бросить под холодный дождь.

— Ну вот я и дома, — Марина остановилась возле арки, ведущей во двор, и присела, чтобы погладить пса.

Дик, который обычно не позволял чужим прикасаться к себе, и ухом не повел, а даже попытался лизнуть девушку в лицо.

— Так и знала, целоваться полезет. Все мужики такие.

— Ну вот и отлично, — сказал Комбат, протягивая ей руку на прощание — так, словно бы она была мужчиной. — Больше вам не придется бегать одной.

Сердце у Андрея сжалось. Он понял что готовит его брат.

— Вы побежите в то же время завтра? — еще не понимая подвоха, спросила Марина.

— Нет, мой брат теперь будет бегать. Так что, когда выйдете из дому, не спешите, бегите трусцой, а он вас нагонит, — две пары глаз смотрели на Андрея.

— Вообще то… — начал он, — иногда есть дела с утра, я человек занятой, может не получиться, — он пытался найти что-нибудь более весомое в свое оправдание, но никак не мог этого сделать.

— Да ладно, не очень-то и хотелось, — обидевшись, сказала Марина и легко побежала во двор.

— Зачем ты девушку обидел?

— Я? — изумился Комбат. — Я тебе ее нашел на улице, можно сказать, сдал на хранение, а ты бегать по утрам отказываешься.

— Честно говоря, не очень-то хочется.

— Из тебя хмель вышел?

— Конечно.

— Так чего же тут плохого?

— Не станешь же пить каждый день, — попытался отшутиться Андрей, но тут Комбат толкнул его в плечо и заставил бежать.

Андрей рассчитал свои силы так, чтобы их хватило до подъезда, но тут его ждал еще один сюрприз. Борис запретил пользоваться лифтом и погнал его впереди себя по лестнице. Оказавшись в квартире, Андрей разделся прямо в прихожей и залез под душ. Ему было уже все равно какая вода льется — горячая или холодная — он не ощущал температуру, как и не мог представить себе который сейчас час. Выйдя из ванны, он с удивлением обнаружил, что на все про все, начиная с насильственного подъема с кровати, у него ушло ровно сорок пять минут, то самое время, которое он тратит обычно чтобы попить кофе, да почитать утренние газеты.

— Дохлый ты какой-то, — Комбат критично осмотрел Андрея, который одевал деловой костюм.

— Не знаю, ты первый, кто это говорит.

— В костюме ты еще ничего смотришься, а когда голяком, то и смотреть гадко.

— Я не женщина, что бы на меня мужикам было приятно смотреть.

Если во время пробежки они выглядели все-таки братьями, то теперь, когда на Андрее был темный деловой костюм, а на Комбате джинсы, свитер и потертая кожаная куртка, они выглядели совсем разными людьми. Да, такое бывает даже между братьями. Андрей был больше похож на мать, а Комбат во многом походил на отца.

— Утомил я тебя, наверное, — признался Борис, усаживаясь в кресло и позволяя себе первую за этот день сигарету. — Ух, как курится! — с удовольствием он выдохнул ароматный дым. Это потом, в течение дня они кажутся уже безвкусными, а первая — она как первая женщина.

Такое сравнение Андрею не понравилось, но он возражать не стал, тоже закурил и понял всю справедливость утверждения своего старшего брата.

— Вот и посидели на дорожку, — Комбат раздавил в пепельнице окурок.

И Андрею показалось, захоти Борис, он раздавил бы большим пальцем и хрустальную пепельницу на журнальном столике.

— Ты уж извини, дел у меня много, — извинился Рублев-младший, — иначе я бы тебя и в аэропорт проводил.

— Не маленький, не заблужусь.

Комбат поднялся, как-то уж слишком буднично сунул руку брату, но тем не менее крепко пожал ему ладонь.

— Не бойся, улечу, больше мучить не стану. Небось, надоел тебе со своими друзьями?

— Что ты, приятные парни. Среди банкиров таких не встретишь.

— То-то! — и тут совсем по-мальчишечьи Комбат щелкнул Андрея в нос и тут же вышел, унося на плече объемную брезентовую сумку.

«Вот же черт, — подумал Андрей, — умеет Борис не меняться! Каким был, таким и остался. Хотя… Хорошо это или плохо, сразу не скажешь. В его возрасте уже стоило бы как следует задуматься. Ни денег, ни жены».

И тут Андрей понял, что обманывает себя. Собственная жизнь ему не очень-то нравилась. Вряд ли найдется в мире человек, который с малых лет мечтает стать банкиром.

Всякому в детстве хочется стать героем, но мало кто достигает цели. А вот Борис достиг. И не в орденах дело.

Рублев-младший взял телефон и позвонил в банк, чтобы ему прислали машину. Конечно, он мог бы поехать и на собственной, но в его положении сидеть за рулем, когда едешь на службу, считалось почти неприличным. Не сумел побороть систему, в которую пришел.

Система навязала ему свои правила игры — впрочем, приятные.

Он ехал по городу, глядя сквозь затемненное стекло на дома и на узкую полоску неба над ними и думал о том, что при всех своих деньгах он куда менее свободен, чем Борис. Тот, если ему взбредет в голову, может позволить себе за четверть часа собрать сумку и отправиться куда глаза глядят, куда душе угодно. А у него все расписано наперед в черном еженедельнике: встречи, совещания, проверки. Даже отпуск и тот он вынужден планировать за год вперед.

Оказавшись за рабочим столом, Андрей не почувствовал облегчения. Он с неприязнью смотрел на безжизненный пока еще компьютер, на бумаги, которые ему предстояло подписать, и в каждой из них видел подвох.

То, что Борис приезжал к нему в гости, выбило Андрея на какое-то время из рабочей колеи. И теперь вновь приходилось думать о делах и не просто думать, а принимать решения. Растерянность длилась недолго — если человек умеет что-то делать хорошо, то он делает это не задумываясь.

Прошло всего четверть часа, а Андрей уже целиком погрузился в работу. Он молниеносно решал стоит ли предоставлять кредиты, следует ли увеличивать количество акционеров. И теперь, после его подписи, бумагам предстояло утверждение на собрании управляющих и директоров банка. Самое странное, что сложные проблемы решались легко, а вот одна, казалось бы, не стоившая выведенного яйца, не выходила из головы у Андрея Ивановича Рублева.

Уже несколько лет, как он довольно хорошо знал Аркадия Петровича Гетмана, бизнесмена, поднявшегося на торговле стиральными средствами. В свое время он су мел организовать солидное дело по оптовой закупке стиральных порошков, отбеливателей, полоскателей и прочей дребедени. А затем и создал сеть реализаторов с лотков. Рублев считал, что ему с этим знакомством повезло, поскольку Гетман начинал в его банке, и процветание дела Аркадия Петровича являлось одновременно вкладом в процветание банка «Золотой дукат». Дела требовали много времени и в последние годы они виделись редко и то мельком. И вот перед самым приездом Бориса Аркадий Гетман пришел к Андрею с абсолютно диким на его взгляд предложением. Он собирался снять со счетов, обналичив больше половины своих свободных средств, и сумма была кругленькой — полмиллиона долларов.

Сперва Андрей Рублев подумал, что у Аркадия случилась какая-нибудь беда. То ли племянницу украли бандиты и требуют выкуп, то ли залетел в каких-нибудь разборках и теперь приходится платить откупную.

Но Аркадий уверял, что у него все отлично и деньги нужны для одного очень прибыльного дела. По словам своего знакомого Андрей понял, тот и впрямь рассчитывает на большую прибыль. Если бы что-то плохое случилось, не было бы такого блеска в глазах, не был бы Аркадий Гетман так возбужден. Естественно, отказать Рублев ему не мог, деньги в конце концов принадлежали Аркадию и он был волен делать с ними все что угодно. Но как понимал Рублев-младший, изъятие такой суммы угрожало всему делу, всей торговле Гетмана.

И он пытался убедить его, что не стоит спешить с принятием решения.

Но Аркадий Петрович был непреклонен — ему нужны деньги и как можно скорее.

— Не подумай, что мною движут личные интересы.

Но если бы я мог, то денег тебе не дал бы.

— Почему?

— Когда к тебе заходит сосед и просит дать ему веревку покрепче и кусок мыла посуше, спешить не станешь.

— А может ему белье постирать надо?

— У тебя, Аркаша, вид больного шизофренией.

Гетман засмеялся:

— Если бы ты знал, если бы я мог тебе сказать куда пойдут эти деньги, ты бы долго смеялся и просил взять тебя в долю.

— Я буду рад, если ошибусь, — ответил Рублев и тут же добавил:

— Как ты понимаешь, Аркадий, я не могу сразу обналичить такую большую сумму. Одно дело, если бы речь шла о безналичном перечислении…

— Да, я понимаю… Как скоро ты сможешь это сделать?

— Дня два-три, — сказал Андрей в душе надеясь, что за это время Гетман передумает и откажется от какой-то бредовой затеи, якобы сулящей огромные прибыли. А по своему опыту Рублев знал, что обычно очень прибыльные дела оборачиваются потерей денег.

— Но ты же практически занулишь счета, оставив одни оборотные средства!

Гетман хихикнул:

— Если бы ты, Андрей, только знал. Да ничего, потом, когда все удастся, ты посмеешься вместе со мной и обещаю, мой оборот через твой банк сделается еще круче.

— Рад буду, — сухо ответил тогда Андрей.

И вот сегодня ему предстояло отдать последние распоряжения по переводу безналичных денег на счета фирмы, которые могли обналичить деньги для Гетмана.

Совершал эту операцию Андрей с тяжелым сердцем. Он оформил необходимые бумаги и вышел в приемную.

За компьютером сидела его молоденькая секретарша Нина Иванова. На экране монитора в разграфленных квадратиках перескакивали шарики. Завидев шефа, Нина тут же переключила программу и напустила на себя деловой вид, будто вовсе не играла, а все то время, пока Андрей Иванович находился в кабинете, занималась работой. Рублев не стал делать ей замечание. К чему? Работу она успевает выполнять, а поиграть на компьютере он и сам иногда любил.

Как водится, все компьютеры банка «Золотой дукат» были подключены в локальную сеть и при желании и при знании паролей с любого из них можно было отслеживать операции, проводящиеся на других компьютерах. Но против злоупотреблений имелись и свои уловки. Например, фиксировались все сбросы информации на дискеты, фиксировались все запросы. Далеко не каждый мог получить доступ к главному хранилищу информации. Основной ее объем находился в компьютере Андрея Рублева, если не считать, конечно, головного сервера.

— Сделай переброску, — сказал Андрей Рублев так, будто речь шла о каких-то копейках.

Сам он устроился рядом с Ниной Ивановой и внимательно следил за тем, что происходило на экране монитора. А девушку почти не волновали астрономические цифры в российских рублях. В их банке проходили сделки и покруче. Она старательно выполнила все операции, потом получила подтверждение тому, что средства зачислены на счета, тем более, счета фирм, производящих обналичку, так же принадлежали банку «Золотой дукат». В общем, операция была внутренней. Но человеку, сведущему, знающему чем занимаются эти фирмы, было понятно, клиент решил занулить счета и обналичить деньги.

Убедившись, что все произведено в соответствии с инструкцией и пожеланиями Аркадия Петрович, Андрей тяжело вздохнул и перешел в свой кабинет. Снял трубку телефона, позвонил Гетману. Тот отозвался тут же.

— Да, Андрей.

— Привет, Аркадий, — в голосе Рублева не чувствовалось особой радости.

— Ты чем-то огорчен?

— Да нет, устал просто. Все сделал как ты просил.

Теперь твои деньги — это уже не мои проблемы.

Аркадий засмеялся:

— Ничего, Андрей, не расстраивайся. Скоро вновь все пойдет своим чередом.

— Ты будешь в городе?

— Нет, придется на недельку-другую отскочить.

А потом, — Аркадий цокнул языком, — приглашу тебя отметить мой успех.

— Спасибо, — Андрей повесил трубку и подпер голову руками.

Не нравилось ему то, что затеял Аркадий. Обычно знакомые советовались с ним, стоит ли вкладывать деньги в рискованные предприятия. Андрей Рублев обладал чутьем, и оно сейчас ему подсказывало, что Аркадий Гетман совершает ошибку.

«Но что я могу сделать? — размышлял он. — Это его деньги, его дело, а главное, он не хочет говорить, куда идут деньги».

Он посмотрел в окно на серое, затянутое облаками небо. Где-то там — над ними уже летел на самолете Борис.

«Вверху наверняка солнце и когда смотришь на облака сверху невозможно поверить, что на земле может идти дождь, — подумал он и позавидовал своему брату. — Он свободен в отличие от меня».

Решив еще несколько неотложных дел, Андрей Рублев стал собираться домой. Утренняя пробежка хоть и придала ему бодрости, но вымотала очень сильно. Болели мышцы, клонило ко сну.

Он вышел из банка незаметно, попрощавшись лишь со своей секретаршей, сказав ей, что если шофер будет спрашивать: ждать ли его возвращения, то ответь что не стоит. И ничего не объясняя, шагнул в сгущающиеся сумерки залитого дождем города. Он уважал себя за то, что сумел сломить обстоятельства и поехать домой на такси, а не в служебном автомобиле. И плевать ему было на то, что скажут о нем потом.

«Завтра утром, — подумал Андрей, — надену спортивный костюм и утром отправлюсь на пробежку. Сегодня подтянулся тринадцать раз, завтра подтянусь четырнадцать, Вот удивится Борис когда приедет ко мне снова!»

Но тут же Андрею снова пришлось огорчиться. Во-первых, спортивного костюма у него не было, лишь теннисный, в котором бегать не так-то удобно. А во-вторых, он знал, Борис приедет не так-то скоро, а к тому времени его пыл поостынет и вновь, задыхаясь, он будет бежать за старшим братом, кляня его всеми мыслимыми ругательствами. А если и придется встретить ему ненароком Марину днем на улице, то он отведет взгляд и первым ее вопросом будет:

— А почему вы не бегаете?

— Знаете-ли…

Если бы Андрей Рублев знал, что сейчас происходило в банке, он бы тут же развернул такси и помчался назад. А дело было в том, что Нина Иванова в последнее время стала побаиваться своего шефа, хотя он и не давал к этому ни малейшего повода. Проблема заключалась в ней самой. Нине, хоть она и была довольно миловидной и имела хорошую фигуру, хронически не везло с мужчинами. Не задерживались они у нее подолгу.

И вот два месяца тому назад, как считала она сама, ей повезло. Нина познакомилась, как казалось ей, с надежным солидным человеком. Даже имя и фамилия были у него солидные — Болеслав Новицкий. И самое странное, он не принадлежал к клиентам банка «Золотой дукат», на которых обычно имела виды Иванова.

Они познакомились в гастрономе, когда Нина раздумывала перед витриной, какой из соков ей лучше взять.

— Правильно делаете, — услышала она за спиной немного хрипловатый голос и обернулась.

— Вы что-то сказали? — она смотрела на мужчину крепкого телосложения с чуть длинноватыми седыми волосами, хотя на вид ему было чуть больше сорока.

— Говорю, правильно делаете, потому что хороших соков среди этих подделок очень мало. А плохой сок может испортить цвет лица.

Не успела она ни согласиться, ни возразить, как мужчина назвавшийся потом Болеславом Новицким, уже помог выбрать нужный пакет с соком, довез ее корзину-каталку до кассы и молниеносно расплатился за нее, не успела она и кошелек достать. Болеслав, как понимала Нина, занимался каким-то бизнесом. Каким — ее это не интересовало. Не разбиралась она в этих штуках хоть и работала в банке.

Машина, на которой Болеслав Новицкий отвез ее к дому, тоже внушала уважение — не очень новый, но досмотренный «Мерседес». Никаких глупостей в кабине — ни тебе золотых пластиковых корон, ни ароматизаторов воздуха.

— Машина должна пахнуть машиной и немного женщиной, — сказал тогда Болеслав.

Строгость и аскетизм царили в салоне. На вопрос, почему он решил оказать внимание именно ей, Болеслав ответил прямо-таки обезоруживающе:

— Я решил сделать сегодня одно хорошее дело для красивой женщины. Получилось?

— Получилось, — согласилась Нина.

Через пару дней они вновь столкнулись в том же гастрономе. На этот раз они уже провели вечер вместе и вместо сока взяли пару бутылок хорошего сухого вина.

Болеслав навещал секретаршу Рублева через день.

В сексе был не требователен, но умел доставить удовольствие.

Сперва Нина держалась с ним настороже и о том, что работает в банке рассказала лишь к исходу третьей недели знакомства. Тогда Болеслав Новицкий, как показалось Нине, не проявил к этому сообщению никакого интереса. Она не считала, что выдала этим какую-то тайну. В конце концов, мужчина мог знать где она работает, да и банк «Золотой дукат» — это не режимное учреждение, не ФСБ и не ФСК, и он не агент вражеской разведки. День проходил за днем, она все больше узнавала о Болеславе. Он рассказывал ей, что занимается бизнесом, в основном перепродажей крупных партий товаров.

Он жаловался ей, что партнеры теперь пошли ненадежные и он сильно рискует, вкладывая большие деньги для того, чтобы извлечь довольно скромную прибыль.

И вот однажды, встретив Нину после рабочего дня, Новицкий изменил своим привычкам. Если раньше он говорил без умолку, то теперь хранил молчание. Нина сперва пыталась не замечать этого. Мало ли что? Ну, устал человек, попьет с ней кофе, окажется в постели, оттает и снова станет прежним. Но даже оказавшись в однокомнатной квартире Нины, Болеслав не оттаял душой.

Он смотрел на свою подругу исподлобья так, словно бы она отказала ему в помощи.

— Может выпьем немного спиртного? — робко предложила она, зная, что Новицкий пьет редко и понемногу.

— Черт с ним! — махнул Болеслав рукой. — Наливай.

Выпив небольшую рюмочку коньяку, он сделался еще более мрачным.

— Я чем-то тебе не угодила? — Нина очень боялась его потерять.

Тот тяжело вздохнул:

— Нет, лучше меня не расспрашивай.

Это заявление заинтриговало женщину. В нем слышалась скрытая просьба и одновременно мужественный отказ от еще не предложенной помощи.

— Нет, с тобой точно что-то сегодня случилось.

— Это мои проблемы и мне не хотелось бы тебя в них впутывать.

При этом Болеслав говорил так, будто намекал, мол, ты, Нина, можешь мне помочь, но я ни за что эту помощь принимать не стану, хоть убей. Женщины любят такие штучки, они дают почувствовать им себя сильными. Им мало того, что мужчина чувствует духовную и телесную привязанность, им подавай еще и полную зависимость.

" — Если я могу чем-то помочь…

— Нет-нет, не предлагай.

Женщина выбралась из мягкого кресла, обошла стол и села на колени Новицкому. Обняла его за шею, заглянула в глаза. Она долго-долго смотрела, не отрываясь, пытаясь прочесть мысли любовника. Ей показалось — сумела-таки сделать это.

— Ты не хочешь воспользоваться моей помощью?

Так вот знай, я готова сделать для тебя многое.

Новицкий в глубине души усмехнулся, но виду не подал.

«Кажется, клюнула», — решил он, обнимая женщину за плечи и прижимая к себе.

Уже не впервой ему приходилось действовать таким образом. Он знал свои сильные и слабые стороны, знал, что его мужественный вид приводит женщин в трепет.

Почему-то многие из них уверены, что именно так выглядит идеальный мужчина. И Новицкий напускал на себя независимый вид гордого, но немного несчастного человека. И никогда не ошибался. Женщины боготворили его, через пару недель знакомства были готовы доверить ему чужие, а затем и свои секреты.

— Это связано с бизнесом? — спросила Нина, уткнувшись лицом в его плечо. Ей хотелось так сильно быть полезной ему, что просто удержу не стало.

— Да, бизнес, будь он неладен!

— А что именно?

— Не спрашивай, — Новицкий взял бутылку и налил коньяка в рюмки — сперва женщине, потом себе, Понюхал напиток и принялся пить его маленькими глоточками так, что пятидесятиграммовую рюмочку сумел растянуть на пять минут так и не выпустив ее из пальцев.

Нина Иванова чувствовала, что его тело теплеет, становится мягче и решила, настало самое подходящее время. Ее рука скользнула между пуговицами рубашки, и она принялась гладить поросшую негустыми волосами грудь любовника. Она делала это как всегда. Мужчина не поощрял ее, но и не останавливал. И вот когда она разомлевшая, готовая к близости, просунула ему руку под ремень, с удивлением обнаружила, что Новицкий не готов к акту.

— Ты не хочешь? — спросила она, хотя ответ был не очевиден, но осязаем.

— Вот видишь до чего я дошел, — вздохнул Боле" слав. — Думал, смогу забыть, отвлечься, а дела не отпускают.

Ему с трудом удавалось не возбуждаться, все-таки Нина была хороша собой. И Новицкому приходилось думать о всякой всячине, не имеющей отношения к сексу, лишь бы изобразить апатию и подавленность.

— Бизнес, будь он неладен!

Женщина не спешила вынимать руку из-под брючного ремня, по опыту зная, что лучше не прерываться и довести акт до логического конца, не акцентировать внимание на физиологических неудачах партнера, иначе потом останутся тягостные воспоминания — и у него и у нее.

— Наверное, тебя пробросили компаньоны? — предположила она.

— Если бы пробросили, — послышался ответ, — я бы был в норме. Но самое гнусное то, что я не знаю ждет ли меня впереди успех или поражение.

— Ты о чем, — усмехнулась Нина, — о нас с тобой или о них?

— Плохо, когда в постели между мужчиной и женщиной встает кто-то третий, — заметил Новицкий, отставляя пустую рюмку.

— Как раз хорошо, когда третий встает, — заметила Нина, сжимая в ладони вялую плоть.

— Я не о нем, а о людях и делах, — Я не возбуждаю тебя?

Он понимал, что долго сдерживать возбуждение ему не удастся. Значит, следует успеть договориться еще до того, как растерянность Нины пройдет.

— Самое неприятное — это неопределенность, — тихо проговорил он, поглаживая женщину по волосам. — Именно она способна убить во мне самое лучшее. Ты только представь: мне предлагают великолепную сделку, и у меня от этого не стоит.

— Ты сомневаешься в ее безопасности?

— Именно.

— Тогда не делай ничего.

— Потом я себе не прощу, что упустил выгодный шанс, — усмехнулся Новицкий.

— Что тебя смущает?

— По-моему, мои компаньоны затеяли нечестную игру. Я перевел деньги на их счет, — Новицкий ощутил, как его плоть начинает наливаться кровью и тут же приказал себе думать о самых неприятных моментах собственной жизни, чтобы сбить возбуждение.

За окном уже стемнело, но они не включали свет, сидели в полумраке. Приятно бодрящий ветер залетал в приоткрытую форточку. Сетка, оставшаяся с лета, защищавшая от комаров, то втягивалась в комнату, то выпячивалась на улицу. На ней-то и сосредоточил свое внимание Болеслав.

— Я узнал, что они перевели деньги кому-то другому. Кому именно — до сих пор не могу понять. По-моему, они решили пустить их по кругу, перевести еще на несколько счетов — так, чтобы след потерялся. Затем закроют подставную фирму.

Нина вздохнула. О подобных операциях ей приходилось слышать чуть ли не каждый день. Она все-таки работала в банке и знала механику многих операций.

— Такое случается, — прошептала она.

Ей не сильно хотелось думать о делах, которые ее не касались, но желание помочь Болеславу становилось сильнее с каждой секундой. Она понимала, если выведет Новицкого из оцепенения, близость удастся. А именно этого ей хотелось сейчас больше всего на свете. И мужчина, и женщина знали наперед, о чем должны договориться, но приличия есть приличия. Каждый из них, прежде чем согласиться, должен немного поломаться.

— Наверное, эта фирма имеет счет в нашем банке?

— Да, — отвечал Болеслав. — Лучше бы я тебе этого не говорил. Зачем путать любовь и дело?

— Ты не путаешь, а он путает, — продолжала мастурбировать Нина.

— Но это только мои проблемы.

— Зря ты так. Ты мне скажи только название фирмы и я сумею разузнать куда пошли твои деньги.

— Этого мало.

В душе Болеслав ликовал. Он-то думал, что придется еще минут пять уговаривать, а Нина сама шла в руки.

— Проблемы настолько серьезны?

— Да. Я же говорю тебе, они бросают мои деньги со счета на счет и я даже не знаю где они могут оказаться.

Нина оторвала голову от пригретого места на груди Новицкого и задумчиво посмотрела в окно — туда, где между высотных домов еще виднелось легкое зарево заката.

— Я постараюсь отследить путь твоих денег.

— Зачем тебе лишние хлопоты и неприятности? Если бы я мог иметь картину по движению денег на счета хотя бы за неделю, за две недели, то сам бы без труда справился с этой задачей.

Нина покачала головой:

— Такое мне не под силу. Я могу просмотреть динамику движения денег, но снять эту информацию невозможно. Каждая запись на дискету фиксируется центральным компьютером.

— Можно поступить проще.

— Как?

Нина чувствовала, что плоть Новицкого наливается силой под ее пальцами.

«Ну скорее же, договариваемся, — подумала она, — я тогда…» — желание прямо-таки распирало ее тело.

— Давай, — сказала она, — поговорим о деле потом, а сейчас… — и она принялась расстегивать пояс на джинсах Болеслава.

Но тот решил довести разговор до конца.

— Все можно сделать куда проще. Ведь компьютеры на ночь отключаются?

— Конечно.

— В конце дня ты снимешь жесткий диск со своего компьютера и отдашь его мне. А утром я его верну тебе. Ты придешь на работу чуть раньше и поставишь его на место.

— Я не очень-то понимаю во внутренностях компьютера.

Болеслав посмотрел на компьютер, стоящий на угловой стойке возле окна.

— Я тебе покажу на твоем где и что нужно отсоединить.

— Я согласна, согласна… — шептала женщина и как она ни была возбуждена, все равно просчитывала варианты последствий.

И в конце концов Нине Ивановой пришлось признать, что ничего страшного она не совершит. Внеся какие-нибудь изменения на жесткий диск ее компьютера, Болеслав ничего не сумеет выиграть, вся информация дублируется в памяти центрального компьютера и регулярно производится сверка. Единственное, что он сможет сделать, так это снять уже записанную информацию, а значит, ни один рубль, ни один доллар не перекочует со счета на счет.

— Только пожалуйста, ничего в нем не испорть, — прошептала она, — потому что иначе мне влетит.

— Конечно! Я бы не хотел подставлять тебя. Мне бы только узнать о движении денег. Мы уже договорились?

— Договорились, — шептала женщина, и ее мягкие, немного шершавые от волнения губы были готовы к поцелую.

Лишь только договоренность была достигнута, Новицкий принялся раздевать Нину. Теперь он спешил. Ему как можно скорее хотелось совершить акт, чтобы показать Нине каким образом следует отсоединить хард диск.

Женщина же так увлеклась, что почти забыла о предмете их разговора. Они даже не выбирались из кресла, хотя обычно занимались сексом в кровати. Болеславу лишь пришлось немного приподняться, чтобы Нина сумела стянуть с него джинсы, а затем женщина устроилась сверху. Они спешили оба, уж слишком были разгорячены, чтобы останавливаться для такой мелочи, как снять с себя всю одежду. Но в этом был и свой шарм.

Нина хотела было подойти к окну, задернуть шторы, но Новицкий не дал ей этого сделать.

— Скорее, скорее! — говорил он, помогая Ивановой двигаться.

Он сжимал ее сильными руками на уровне груди и каждый раз, когда женщина приподнималась, задерживал ее совсем ненамного с тем, чтобы следующее движение оказывалось более резким и глубоким. Он не давал ей растягивать удовольствие, да женщина и сама была возбуждена до крайней степени.

Не прошло и нескольких минут, как она прогнулась, запрокинула голову и глядя в потолок тихо застонала.

— Почему ты сдерживаешься со стоном? — спросил Болеслав, осторожно помогая Нине ступить на пол.

— Не знаю. Странная привычка. Может, от того, чтобы соседи не услышали.

— А разве в этом есть что-то зазорное?

Он чувствовал себя великолепно, близость совсем не измотала его. Пока женщина ходила в ванную, одевалась, Болеслав уже подошел к компьютеру и выдвинул системный блок на середину стола.

Нина, вернувшись в комнату, сразу же вспомнила О своем обещании. Она понимала, произойди разговор сейчас, она ни за что бы не согласилась. Но слово уже было дано и отступать поздно. Новицкий принес из прихожей портфель, вынул из него коробочку хард диска, отвертки и стал объяснять женщине как следует развинчивать кожух компьютера. На удивление эту науку Нина освоила быстро, хотя до этого ей никогда в жизни не приходилось держать в руках отвертку. Всего четыре винта и доступ ко внутренностям был открыт.

Когда кожух был поставлен на место и винты завинчены, Новицкий снова сел в кресло.

— А теперь делай сама.

— Зачем повторять? Я и так все умею.

— Я засеку время, это тебе пригодится.

На замену жесткого диска ушло ровно пять минут.

— Тебе этого времени хватит?

— Конечно.

И только когда Болеслав распрощался, ушел из квартиры, Нина сообразила, если в его портфеле была отвертка, запасной хард диск, значит, он заранее знал, что она согласится.

«А как же иначе, — подумала Нина, вспомнив переживания Болеслава перед их разговором, — я же все-таки ему не чужой человек!»

* * *

И вот, когда Андрей Рублев покинул здание банка, в котором оставалось человек пять, исключая охрану, приехавшую за полчаса до закрытия, Нина Иванова занялась тем самым делом, которому обучил ее Болеслав Новицкий. Центральный компьютер уже полчаса как стоял выключенным, но на всякий случай женщина отключила свой компьютер от локальной сети. Дверь в приемную она закрыла на защелку — мало ли кто может сунуться! Руки ее дрожали, отвертка никак не хотела попадать в паз. Четыре маленькие, похожие на фишки для игры в кубики винтики покатились по столу. Кожух стал в стороне. Еще два винтика, крепившие хард диск к панели, оказались на столе. Тонкие пальцы с ярко накрашенными ногтями обхватили твердую коробочку хард диска, и разъем шлейфа отсоединился с легким щелчком.

Тут же диск исчез в бумажном пакетике. Кожух стал на место, винты завернулись еще быстрее.

Через несколько минут Нина Иванова шла по коридору банка с маленькой сумочкой на плече. Она раскланялась с охранниками, улыбнулась им. Никому и в голову не могло прийти, что секретарша уносит с собой информацию, которая стоит, если попадет в руки человека, который знает как ею распорядиться, огромных денег.

Новицкий встретил ее возле газетного киоска и слегка кивнув, пошел по тротуару метрах в десяти впереди нее. Они свернули за угол, где на платной стоянке пристроилась машина Болеслава. В салоне Нина почувствовала себя уютно. Тихо играла музыка, из-под пластмассовых решеточек струился теплый воздух, который напомнил ей о жарком лете, о сухом песке пляжа, об отпуске, который ей довелось провести в одиночестве. Никого из стоящих мужчин ей тогда так и не попалось не только в руки, но и на глаза.

Она поцеловала Болеслава в щеку, раскрыла сумочку и извлекла из нее бумажный шелестящий пакетик.

Чуть дрогнувшей рукой передала ему хард диск.

— Молодец, — усмехнулся Новицкий, разглядывая блестящую коробочку с заводской маркировкой. — Мне так неудобно, что пришлось напрягать тебя…

— Не стоит, мелочи, — несколько неуверенно проговорила женщина. — Только смотри, мне нужно вернуть ее на место довольно рано, так как центральный компьютер включается у нас ровно в девять.

— Я смогу вернуть тебе его прямо сейчас.

Болеслав перебрался между спинками на заднее сиденье и раскрыв кейс, извлек из него ноутбук. Быстро извлек из него боковину, вытащил разъем и подсоединил к нему хард диск. Нина, положив руки на верх спинки, следила за своим любовником. Компьютер молниеносно совершал операции, копируя с хард диска на хард диск один файл за другим.

— Все, он мне больше не нужен, — усмехнулся Болеслав, отсоединив коробочку, и возвращая ее женщине.

Той не верилось, что все прошло так быстро и легко, если не считать, конечно, завтрашнего возвращения хард диска. Но она не волновалась. Если удалось незаметно его снять, так же незаметно удастся поставить на место. Она бы никогда не согласилась что-нибудь украсть, но странным образом устроен человеческий разум. Информация стоит огромных денег, иногда куда больших, чем вещи вполне материальные, а женщина утешала себя тем, что она вроде бы ничего не крала, поставит завтра на место то, что взяла сегодня. И там не убудет ни грамма.

— Поедем ко мне? — спросила Нина, пряча бумажный пакетик размером с пудреницу в дамскую сумочку.

— Извини, я сегодня должен поработать, — стараясь говорить как можно теплее, отвечал Болеслав.

— Но послезавтра я уже не смогу, — краснея, сказала Нина.

Она врала, но ей хотелось близости именно сейчас.

Ведь она выполнила просьбу и вполне могла рассчитывать на вознаграждение.

— Давай здесь, — предложил Новицкий, — потому что у меня совсем мало времени.

— Здесь? — изумилась женщина, глядя на пешеходов, идущих по улице.

— А что такого? — усмехнулся Болеслав. — Машина стоит чуть в стороне, стекла затемненные. И если мы не станем включать свет, нас никто не заметит.

Тротуар от стоянки был отгорожен небольшим недавно вскопанным газоном и двумя рядами молодых лип.

— Ну что же ты? Иди!

Нина Иванова колебалась. С одной стороны, ей хотелось заняться любовью немедленно, с другой — стыд сковывал желание. Кровь прилила к ее лицу и она, сбивчиво объясняя, что ей неудобно, что она еще никогда прежде так не поступала, перебралась на заднее сиденье. И снова повторилось почти так же, как было накануне в ее квартире. Мужчина сидел, она же устроилась сверху, но на этот раз спиной к Болеславу.

— Не бойся, не бойся, — шептал Новицкий, — никто не видит что происходит внизу. Нас прикрывают спинки сидений, дверцы.

Нина ощущала, что недозволенность происходящего лишь возбуждает ее. Ей даже хотелось, чтобы кто-нибудь из пешеходов обратил на них внимание, пусть задержался бы, подошел поближе к машине.

Руки Болеслава скользнули ей под свитер и сжали небольшую грудь. Машина чуть заметно раскачивалась на рессорах, но прохожие шли по своим делам, не обращая на любовников внимания. Шел дождь, люди закрывались зонтами, втягивали головы в плечи, отгораживались от мира поднятыми воротниками плащей.

Рука женщины потянулась к ручке стеклоподъемника. Стекло медленно опустилось до половины и в салон ворвался холодный ветер, смешанный с дождем и с выхлопными газами магистрали. Теперь они уже слышали звуки большого города, шум проносящихся машин, обрывки разговоров людей, спешивших по улице.

«Однако, — подумал Новицкий, — я завел ее не на шутку. И баба она ничего, не каждая согласится трахаться в машине на людной улице, а Нине даже нравится. Как-нибудь можно будет к ней вернуться. Такие не против начать сначала. Но следующий раз ей, наверное, захочется трахаться прямо на улице, забившись в простенок между архитектурными излишествами старого дома» — и он представил себе как стоит с Ниной на людной улице, прикрыв ее якобы от дождя плащом, и они возбуждают друг друга руками.

В этот момент Нина застонала уже не сдерживаясь.

Люди, проходившие мимо стоянки, в недоумении оглянулись, не понимая, откуда исходит звук. Засмеявшись, Иванова прикрыла рот рукой и уже не особо беспокоясь о том, чтобы никто не увидел ее задранной юбки, перебралась на переднее сиденье.

— А тебе не кажется, — хитро улыбаясь, спросила она, — что мы потихоньку сходим с ума?

— Но согласись, так получилось лучше, чем если бы мы устроились дома на кровати.

— Веселее.

— Можно сказать и так.

Женщина хоть и испытала облегчение, все равно чувствовала себя неудовлетворенной.

Новицкий выехал со стоянки и пока они не добрались до дома Ивановой, не проронил ни слова. Лишь на прощание, выпуская женщину на улицу, он положил руку ей на бедро.

— Вот разберусь с делами и заеду. Мы с тобой придумаем что-нибудь еще — веселенькое.

— А когда это произойдет? — опасаясь, что услышит «через неделю», спросила Нина, выбираясь на асфальт и одергивая измятую юбку.

— Скоро, очень скоро.

— — Даже за один день я сумею придумать что-нибудь свеженькое.

Нина побежала к подъезду, а Болеслав выехал со двора. Когда он остался один, его лицо тут же изменило выражение. Улыбка исчезла с губ, уступив место сосредоточенности. Он нетерпеливо поглядывал на стрелку часов, укрепленных на приборной панели.

«Дура! Вот дура, — шептал Новицкий, думая о Нине. — Что бы я делал, если бы таких дур не было на свете?»

Остановившись у светофора, Болеслав быстро снял трубку радиотелефона, набрал номер и уже трогаясь с места, услышал, как длинные гудки сменились хриплым покашливанием. А затем невидимый собеседник по"" интересовался:

— Ты, Болеслав, что ли?

— Да, все в порядке.

— Ты уверен, что тебя не обманули?

— На все сто.

— Хорошо, жду.

— Я в трех кварталах от вас.

Новицкий оставил машину во дворе и с кейсом-атташе в руках вошел в подъезд старого дома. Дверь квартиры на третьем этажа оказалась приоткрытой, хозяин уже ждал.

— Заходи.

Убранство квартиры резко контрастировало со старой потертой обивкой входной двери. Все внутри сияло новизной, чистотой и дороговизной. Хозяином квартиры был уже немолодой мужчина с седой шевелюрой, все еще густой и с такими же седыми кустистыми бровями.

По его лицу нетрудно было догадаться, в жизни он изведал все, что только доступно человеку, все удовольствия и все невзгоды.

— Сильно попотеть пришлось? — поинтересовался он у Болеслава, когда тот ставил на низкий журнальный столик портативный компьютер.

— Грех жаловаться, — усмехнулся Болеслав, — потел только когда трахался.

— Что ж, трахаться иногда удовольствие, а иногда и работа. — И тут же во взгляде хозяина промелькнула настороженность. — А баба не сдаст?

— Ей нет смысла. Думает только о постели. Скорее всего, забудет через неделю о том, что сегодня сделала.

— Это хорошо. Ты уж не подводи ее, приедь, чтобы потом не догадалась из-за чего ты с ней связывался, — руки хозяина квартиры легли на клавиатуру.

Сразу было видно, с компьютером он работать привык и знает толк в банковских документах. Некоторые цифры и сообщения его совсем не интересовали, на некоторых он задерживал внимание и делал пометки на листе бумаги.

— Да, тут поживиться будет чем, — наконец задумчиво проговорил он и тут же посмотрел на Новицкого.

Тот пожал плечами:

— Наверное, раз вы так говорите.

Пальцем с загрубевшим, чуть желтоватым ногтем хозяин квартиры указал на строчку, где значилась фирма Аркадия Петровича Гетмана.

— Видишь, человек обнулил три счета. А это говорит тебе о чем-нибудь?

— Возможно, ему подвернулось выгодное дело.

— А теперь посмотри куда ушли деньги.

На экране высветились названия фирм и суммы денег, переброшенные на их счета.

Новицкий присвистнул:

— Вот теперь я понимаю, что поработал не зря. Завтра, как я понимаю, он их обналичит.

— Неплохо бы проследить.

Дальнейшая работа у Новицкого и хозяина квартиры — авторитетного уголовника по кличке Седой — не заняла и пяти минут. По названию фирмы они легко отыскали в базе данных, перекупленных у налоговой инспекции, и владельца. По его имени в программе, купленной в управлении внутренних дел, отыскали домашний адрес, телефон Аркадия Петровича Гетмана, а также имена, телефоны, адреса всех владельцев подставных фирм для обналичивания.

— Спасибо тебе за работу, — хрипло сказал хозяин квартиры, доставая из выдвижного ящика письменного стола конверт со вложенными в него деньгами. — Смотри, отдыхай, но сильно не расхолаживайся. Скоро снова понадобится твоя помощь.

Болеслав даже не стал пересчитывать деньги, сунул их во внутренний карман куртки. Он знал, в расчетах главарь банды с благообразной внешностью никогда не ошибается.

— Не хотел бы я оказаться на месте этого Гетмана, — усмехнулся Новицкий.

— А что плохого с ним случится? Поделится с нами деньгами и вся недолга. Не думаешь же ты, что он родился богатым? Лет пять тому назад он был гол, как сокол.

Мужчины распрощались.

* * *

Удачливому бизнесмену Аркадию Петровичу Гетману предстоял нелегкий день. Скажите, что здесь сложного объехать несколько контор и забрать деньги, которые вам обналичили за не очень-то большой процент?

Но если физически это сделать легко, то нервы… От них после такой операции останутся одни лишь клочки, будь они даже железными.

Сам Гетман не отличался большой физической силой. На меткость стрельбы ему тоже не приходилось рассчитывать. Носил он очки с толстыми линзами, хотя каждый раз выходя из дому засовывал в кобуру под мышкой небольшой пистолет. За всю жизнь ему не пришлось пользоваться им ни разу, если не считать идиотского случая, когда находясь в гостях, выпив, он решил похвастаться оружием. Вытащил его, передернул затвор и тут из пистолета посыпались всякие пружинки, выпала обойма и ему, ползая на коленях под дружный смех гостей, надо было собирать пистолет по частям. Сделать это самостоятельно он не смог, пришлось помогать хозяину вечеринки.

С тех пор Гетман не рисковал больше передергивать затвор, но и покупать более совершенное оружие не стал. Он больше доверял охране, которую нанимал от случая к случаю, когда приходилось перевозить крупные суммы наличных или большие партии товара.

Именно так он поступил и на этот раз. Из охранного агентства своего знакомого он нанял двух мордоворотов, один только вид которых мог устрашить кого угодно.

Не любил Аркадий Петрович доверять ключи от своей машины чужим людям, но что поделаешь, охрана должна отвечать за безопасность клиента. И коротко стриженый парень в кожаной куртке, присланный из охранного агентства, сел за руль его «Вольво». Второй устроился на заднем сиденье рядом с хозяином и они отправились в круиз по городу.

Предстояло объехать пять контор, где для него уже были приготовлены деньги. О том, что именно получает Гетман, охранники не знали. Ни они, ни коммерсант не заметили, как следом за ними от дома, где жил Гетман, отъехала еще одна машина — скромные «Жигули» без особых примет белого цвета, каких в Питере насчитывались тысячи. Шофер и пассажир сидели рядом. И если бы их смог увидеть майор московского ОМОНа, то непременно признал бы в них Павла Свиридова, бывшего капитана ОМОН и Сергея Бородина, бывшего капитана ФСБ.

— Нервничает мужик, — произнес Павел, поворачивая следом за «Вольво».

— Ты смотри, держись чуть подальше, иначе засекут.

— Да брось ты! Наша машина такая неприметная, что глянув на нее однажды, сразу забываешь.

— Да, но номера-то у нее не меняются.

— Если ты такой осторожный, то буду держаться подальше. Только смотри, если потеряем из виду. Чурбаков нам этого не простит.

— По мне так ничего страшного в этом нет. Потеряем из виду, встретим у дома. Никуда наш Гетман не денется, сидит у нас на крючке и не за страх, а за совесть.

«Жигули» поотстали.

Серый «Вольво» еле виднелся в потоке машин, но потерять его было трудно, тем более, что на крыше торчала антенна радиотелефона, словно специально для того, чтобы помочь Павлу Свиридову и Сергею Бородину.

Когда автомобили миновали четыре квартала, Свиридов недовольно поцокал языком:

— А тебе не кажется, что вон тот «Опель» держится того же маршрута, что и мы?

Бородин в это время прикуривал сигарету и, глянув на машину, забыл погасить спичку. Она горела в его пальцах, пока огонь не дошел до ногтей. Сергей Бородин. выругался и выбросил обгоревшую почти до самого основания спичку в приоткрытое окно.

— По-моему, Паша, ты прав. Тебе не знакома машина?

Сергей Бородин покачал головой.

— Подберись к ней немного поближе, может, я узнаю в лицо.

— Опасно, — засомневался Свиридов, но тем не менее, просьбу своего напарника выполнил.

«Жигули» перестроились в левый ряд и, идя под прикрытием большой фуры для перевозки мебели, подкрались вплотную к «Опелю». Бородин прищурился и отвернулся от окна, чтобы его лицо никто из пассажиров «Опеля» разглядеть не мог. Но чтобы видеть их самому он развернул зеркальце, укрепленное над ветровым стеклом.

— Не отрывайся, не отрывайся от фуры, — не шевеля губами проговорил он.

И когда «Жигули» пошли вперед, выдохнул:

— По-моему, не только нам не дают покоя деньги Аркадия Петровича Гетмана.

Свиридов, который даже не бросил косого взгляда на обогнанный им «Опель» сплюнул в приоткрытое окно и только тогда спросил:

— Ты знаешь их, что ли?

— Да, люди Седого. Все-таки голова наш Чурбаков и его ментовская картотека в компьютерном варианте…

— Погоди, — Свиридов снова перестроился в правый ряд и пропустил «Опель» вперед, — нечего маячить у них перед глазами, поедем за ними.

— Давай лучше подумаем, что с ними делать, если ты, конечно, не ошибся. Гетман-то наш, а как я понимаю, они хотят его подставить.

— Сейчас проверим, если ты такой недоверчивый, — Бородин взял в руки трубку радиотелефона и набрал код Москвы, затем семизначный номер. — Вадим Леонидович, — голосом, полным уважения к собеседнику, произнес Бородин, — у нас тут проблема одна. Узнать бы — кому может принадлежать машина, — он продиктовал номер. — «Опель» темно-синего цвета.

— Создает проблемы?

— Пока нет; но они движутся одним с нами маршрутом и мне кажется, там сидят люди Седого.

Ответ последовал почти незамедлительно:

— Да, Сергей. Ты не ошибся, машина их.

— Что делать?

— Разберись.

Бородин самодовольно ухмыльнулся:

— Ну что ж, Паша, Чурбаков дает нам добро, — и он довольно потер руки.

Теперь уже Свиридов и Бородин ехали не столько следя за машиной Гетмана, сколько за «Опелем». Они наверняка знали, что те движутся тем же маршрутом, что и Аркадий Петрович.

Гетман не рисковал выходить из машины на улице.

Он распорядился загнать машину во двор и зашел в фирму с черного хода. «Опель» притормозил неподалеку.

Болеслав Новицкий, сидевший за рулем, барабанил пальцами по приборной панели. Он явно нервничал. Начиналась самая ответственная часть операции — проследить куда Аркадий Петрович повезет деньги. Связываться с Седым сейчас по телефону он не рисковал.

«Жигули» Свиридова миновали «Опель» и остановились в полуквартале впереди по улице. Мужчины вышли и неспешно двинулись вдоль богато украшенной витрины магазина. Их отражения не контрастировали с тем, что было выставлено за стеклом. Настолько же дорогая одежда, как и та, которую от них отделяло легкое ограждение и сверкающее, чисто вымытое стекло. Бородин сжимал в кармане рифленый корпус гранаты и осторожно, большим и указательным пальцами отгибал усики чеки.

Пока Гетман, запершись в комнате без окошек с управляющим посреднической фирмы пересчитывали деньги, Свиридов присел на трубы ограждения улицы перед самым капотом темно-синего «Опеля». Естественно, внимание Болеслава Новицкого и его напарника переключилось на бывшего капитана ОМОН. Павел Свиридов неторопливо достал твердую пачку, губами вытащил сигарету и закурил.

— Что это за лох? — недовольно пробормотал Новицкий, с опаской посматривая на Павла Свиридова.

— Для человека, который следит за нами, слишком нагло себя ведет.

— А если он из охраны Гетмана? — предположил Болеслав.

— Вряд ли. Видишь, один охранник сидит в машине, а другой ушел в здание.

Бородин же тем временем, когда внимание забрал на себя напарник, довольно быстрым шагом проследовал мимо «Опеля», подошел к телефонной будке, осмотрелся, а затем, развернувшись, вновь направился к машине.

Он следил за сидевшими в ней людьми. А поскольку те смотрели на Свиридова, его приближения никто не заметил. Оказавшись возле багажника, Сергей Бородин присел возле ограждения, скрывшись за багажником молниеносно запихнул гранату под задний бампер автомобиля с той стороны, где располагался бензобак. Быстро, но осторожно, чтобы не вытащить чеку, он растянул леску с проволочным крючком на конце и набросил его на трубу ограждения. На всю эту операцию ушло не больше пяти секунд.

Больше ни Свиридов, ни Бородин к своей машине не возвращались. Они зашли в кафе, расположенное метрах в семидесяти, возле перекрестка, и, устроившись за стойкой с чашечками кофе, с бесстрастным выражением на лицах стали следить за поведением людей, оставшихся в «Опеле».

— По-моему, ни хрена они не заметили, — Бородин отпил маленький глоток и покосился на Свиридова. Тот оставался сосредоточенным, его глаза сузились, но не моргали.

— День сегодня хороший, — вроде бы не к месту отозвался Павел и выпил половину содержимого чашки одним глотком.

Кофе был без сахара и его горечь бодрила.

— Хороший, — согласился Бородин, чувствуя" как гордость переполняет его.

Из подворотни вышел Гетман. В руках он держал обыкновенный полиэтиленовый мешок, немного потертый, в котором покоился небольшой сверток со ста тысячами долларов. Охранник следовал в двух шагах сзади.

— Ну вот, допиваем кофе и можно любоваться. Смотри, старый хрыч, больше такого в жизни не увидишь, — толкнул локтем в бок Свиридова Бородин.

«Вольво» Гетмана отъехал. Ни Павел, ни Сергей не слышали того, как заводится двигатель темно-синего «Опеля». Они увидели лишь легкий дымок, выпорхнувший из выхлопной трубы, и, не сговариваясь, сделали по полшага назад, чтобы оказаться чуть подальше от витрины, затянутой легким дедероном. Свиридов еще успел подумать:

«Дедерон сдержит осколки стекла. Ничего страшного».

«Опель» плавно двинулся вперед. Сперва раздался еле слышный хлопок — это сработал капсюль запала.

Бородин про себя отсчитал положенные три секунды.

Слышал этот хлопок и Болеслав Новицкий, но успел лишь притормозить и положить руку на защелку дверцы. Оглушительный взрыв прокатился по улице. Моментально вспыхнул бензин, хлынувший из развороченного бензобака. Стекло в витрине покрылось паутиной трещин, секунду продержалось, а затем со звоном рассыпалось на мельчайшие осколки. Ветер ворвался в кафе, качнул дедерон.

Свиридов с Бородиным поставили недопитые чашечки на стойку и переглянулись. В кафе поднялся переполох. Люди бросились к окну, чтобы увидеть происходящее на улице. Машина, объятая пламенем, стояла, развернувшись боком, в первом ряду. Новицкий так и не сумел открыть дверцу, ее заклинило от взрыва. Его напарник был уже мертв. Ему вспороло затылок осколком.

Подголовника на пассажирском сиденье не было.

«Вольво» же, в котором ехал Гетман, еще до взрыва свернул в боковую улицу и только отголосок достиг машины. Нервный Аркадий Петрович поспешил успокоить себя, что слышит звук взрываемой детьми петарды или же сдетонировавшего в глушителе грузовика бензина.

— Пошли, — Свиридов над самой стойкой ударил ладонью о ладонь Бородина.

— Погоди, я позвоню хозяину этих бедняг — Седому, а то он может не так понять наши действия.

Глава 5

Свиридов с Бородиным отъехали с места трагедии.

Несмотря на обещания Бородина, телефон в квартире Седого так и не зазвонил. Все-таки бывший капитан ФСБ решил прежде, чем брать на себя ответственность, посоветоваться с Чурбаковым.

— А, Сережа, привет! — бросил тот трубку уставшим, но радостным голосом.

— Все в порядке. Больше нашему подопечному никто мешать не станет.

— Чисто сработал?

— Чище некуда.

— А конкретнее?

— Думаю, в «Новостях» по пятому каналу все увидите.

«Жигули» уже медленно ехали по улице, а сидевший за рулем Павел Свиридов в такт музыке, звучавшей из динамиков, покачивал головой. Он любил когда работа сделана чисто и шеф доволен. В последнее время проколов не случалось — все-таки профессионализм киллера, как и умение плавать, никогда не забываются.

— Может, позвонить Седому?

— Нет, Сережа, лучше сделаем не так, — и Чурбаков на несколько Секунд задумался. — Он хотел помешать мне, позарился на наши деньги, — наконец проговорил он, — и думаю, будет лучше, если вы помешаете ему.

— Совсем помешаем? — рассмеялся Бородин на прощание, оборачиваясь и глядя сквозь заднее стекло автомобиля на дымящийся «Опель», который скрылся за углом.

— Сперва я думал поиграть с ним, — раздался в наушнике вкрадчивый голос Чурбакова, — но затем передумал. Не надо ему больше волноваться, пусть станет спокойным, как… — и Чурбаков пару раз кашлянул.

— Что ж, вас понял, — радостно отвечал Бородин, чувствуя, что сегодня его ждут великие дела.

— Ну как там Чурбаков? — поинтересовался Свиридов, наконец-то вновь отыскав на людной улице машину Аркадия Петровича Гетмана.

— Да вот, выносит благодарность, — словно бы находился на армейской службе сказал Бородин, — у, заодно просил и с Седым разобраться.

— Совсем, что ли?

— Попросил успокоить его до крайней степени.

— Этим займусь я, — тут же предупредил его Свиридов.

— Хочешь счет выровнять?

— Засиделся, Сережа, я без дела.

— Как же, мы вроде бы с тобой вместе, я с твоего паса голы забиваю.

— То-то и оно. Пас — одно дело, а гол — совершенно другое.

«Вольво» вновь остановился, и Гетман в сопровождении охранника исчез в зеркальных дверях, украшавших фасад старинного здания.

Бородину не хотелось уступать, но дело требовало разделения труда. Один следит за машиной с коммерсантом, второй отправляется к Седому, чтобы проучить бандитов, дать им понять, что не следует совать нос в чужие дела. Ведь без вмешательства Чурбакова, без его хитростей ни по чем бы торговец мыльными средствами не стал бы снимать деньги со счетов и перегонять их в наличные.

Павел Свиридов перегнулся через спинку кресла, взял с заднего сиденья сумку и принялся складывать в нее все то, что могло понадобиться для визита к Седому: пистолет, глушитель к нему, запасная обойма, баллончик со слезоточивым газом, лента широкого скотча, которым так удобно заклеивать на зиму рамы и рты пленникам. Из-под сиденья он достал небольшой сверток с электроинструментом. Иногда Бородин даже в шутку называл Свиридова Электриком за патологическую любовь к техническим штучкам.

— Удачи мне желать не будешь? — поинтересовался Свиридов, приоткрывая дверцу.

Он не спешил ее распахивать, пропуская проезжающие мимо машины. На соседнем перекрестке зеленый свет светофора сменился желтым и теперь уже можно было распахнуть дверцу не опасаясь, что какая-нибудь шальная машина вырвет ее с мясом.

— Зачем желать того, что и так имеешь? — рассмеялся Бородин.

— — Можешь написать на доске с нашим счетом «2:1».

— Хватит тебе хорохориться, встретимся вечером в моем номере. Сегодня ты собираешься ночевать один?

— Бабы уже, Паша, надоели.

— Почему?

— Все они одинаковые. Пока еще смотришь на них, кажется разница есть, а когда разденешь да уложишь в постель, все повторяется снова.

Бородин перебрался за руль автомашины и на прощание махнул Свиридову рукой. Тот сдержанно кивнул и тут же исчез в подземном переходе.

— Удачи, Паша.

Настроение у Свиридова сложилось лучше некуда.

Он бодро шагал по тротуару, не забывая поглядывать на хорошеньких девушек. И если бы голова его крепилась на стержне с резьбой, то наверняка отвалилась бы через пару сотен метров. Он отдавал себе отчет в том, что Седой не скоро узнает о происшедшем с его людьми, скорее всего, это случится ближе к вечеру. Поэтому запас времени у него имелся. И запас немалый.

Человеком Свиридов был неприметным, хоть и видным. Это раньше в советские времена он выделялся из толпы людей хорошей одеждой, независимым видом. Теперь же дорогими шмотками никого в Питере не удивишь.

Павел Свиридов с тяжелой сумкой в руках добрался до дома, в котором жил Седой, пославший своих людей следить за коммерсантом Аркадием Петровичем Гетманом.

На многие вопросы жизни у Свиридова были заранее приготовленные ответы. Именно это и приносило ему успех.

Он не стал пользоваться лифтом, зашел на этаж, сверил номер квартиры на двери с тем, что был написан в маленькой картонной карточке рукой Сергея Бородина. Свиридов подумал:

«Наверняка Серега не отказался бы сам поучаствовать, но разделение труда имеет свои прелести».

Опытным взглядом он сразу же определил: в дверь вмонтирован не просто глазок, а глазок-телекамера, и хозяин сможет наблюдать за его действиями. Пока Свиридов предусмотрительно держался в стороне, находясь вне досягаемости телеглазка. Еще идя к дому, он приготовил три возможных варианта поведения и теперь, когда очутился в подъезде, остановился на самом первом.

Благо условия располагали для этого: электрощиток, распределявший электроэнергию между квартирами, находился на площадке.

— Отлично!

Улыбка тронула губы Свиридова. Он уже знал наперед как все произойдет. Молния сумки легко разошлась, короткий пистолет с глушителем он сунул за пояс брюк.

Быстро, чтобы подолгу не оставаться перед глазком телекамеры, он распахнул железную дверцу распределительного электрощитка. Теперь его можно было видеть только до середины груди, верхнюю часть туловища закрывала дверца. Никто по лестнице не ходил, большинство жителей многоэтажных домов предпочитало пользоваться просторным лифтом.

Электропроводка в доме содержалась в надлежащем порядке, даже над счетчиками были проставлены номера квартир. Расчет Свиридова был прост, как грабли, но настолько же действенен. Седой наверняка был богатым человеком, а квартиры богатых людей напичканы всяческой аппаратурой — видеомагнитофоны, телевизоры, адаптеры для питания радиотелефонов. Оставалось только использовать это обстоятельство себе на пользу.

Хозяева никогда не отключают все приборы, если не уезжают надолго в отпуск.

— Сейчас ты у меня запляшешь.

Свиридов немного постоял, глядя на вращающийся диск счетчика. Сперва он крутился довольно быстро, затем резко сбавил обороты и через несколько минут стал вращаться с прежней скоростью.

«Значит холодильник не отключен. Хозяин никуда не уехал».

Из сумки Павел Свиридов извлек плоскогубцы с изолированными ручками, пару проводов, небольшой селеновый выпрямитель, снабженный конденсатором, который мог выровнять колебания тока, превращенного из переменного в постоянный. Суть своих действий Свиридов мог бы объяснить любому, имеющему понятие об электрическом токе хотя бы в рамках средней школы.

Вся аппаратура рассчитана на работу с переменным током с напряжением двести двадцать вольт. Конечно же, она вся снабжена предохранителями, но они срабатывают лишь тогда, когда напряжение или сила тока превышают допустимые нормы. Если на тот же адаптер для телефона, снабженный трансформатором, подается постоянный ток напряжением меньше двухсот двадцати вольт предохранитель не срабатывает. Напряжение меньше нормативного и ток беспрепятственно поступает дальше. Но та же обмотка трансформатора, подключенная к постоянному току, сгорает почти моментально, пусть на нее и подведено всего сто десять вольт. И то же самое происходит с любой радиоаппаратурой, которую оставили включенной в сеть — входные трансформаторы всегда находятся под напряжением.

Свиридов отключил пакетник, быстро вывернул винты и вместо перемычки вставил провод с селеновым выпрямителем. Теперь на все розетки в квартире Седого был подведен постоянный ток напряжением в сто десять вольт.

Еще было светло и хозяин квартиры сидел на кухне.

Поэтому он и не заметил подвоха за тот короткий промежуток времени, пока в его квартире отсутствовал ток.

Через пару минут он потянул воздух носом, принюхиваясь. Явственно пахло гарью, причем запах был отвратительный. Так может пахнуть только горелая изоляция.

Чертыхнувшись, Седой вышел в гостиную. И тут же бросился к видеомагнитофону. Из решеточки, предназначенной для охлаждения сетевого трансформатора, валил дым.

— Твою мать! — в сердцах бросил Седой, выдергивая видеомагнитофон из розетки.

И тут же увидел, то же самое происходит и с телевизором. Теперь уж он выдернул из розетки удлинитель, шнур которого был уже горячим, а изоляция стала размягчаться. Но и на этом неприятности не закончились.

Лишь только Седой подошел к телефону, чтобы попытаться дозвониться к дежурному диспетчеру домоуправления и узнать в чем дело, как увидел, что из адаптера, включенного в сеть, тоже валит дым. Корпус успел наполовину расплавиться и черные капли пластика стекли на ковер. За пару минут сгорело аппаратуры на добрых три штуки баксов. Вдобавок ко всему Седой остался отрезанным от внешнего мира: ни телевизор включить, ни по телефону позвонить.

Он щелкнул выключатель. Люстра загорелась, но в половину своей силы.

— Да что это такое!

И тут до хозяина квартиры дошло: значит и телевизионный глазок сейчас не работает!

Он бросился в прихожую и увидел дымящуюся розетку с адаптером. Вырвал шнур и принялся топтать ногами дымящуюся вилку. Затем замер и прислушался.

За дверью кто-то негромко напевал, время от времени звякал металл. Осторожно, боясь, Седой подкрался к двери и снял миниатюрную телекамеру с дверного глазка. Теперь он мог рассмотреть то, что происходит на площадке.

За распахнутой дверцей щитка стоял какой-то мужчина. Он видел его всего лишь до середины груди. Ноги, край плаща, в опущенной руке пассатижи с изолированными ручками. Вот этот мужчина напевал: «Не кочегары мы, не плотники…»

Седому даже и в голову не пришло, что это не электрик, а в общем-то такой же бандит, как и его люди, как и он сам. Злость наполняла его душу.

— Долбанный козел! — прошептал Седой, уверенный, что это появился самый настоящий электрик, чтобы исправить проводку в подъезде. Его соседи уже целую неделю доставали домоуправление, чтобы те подвели напряжение к лампочке на площадке.

Павел Свиридов слышал, хозяин квартиры уже топчется возле двери.

«Ну же! Ты злишься, тебе не терпится со мной расправиться. Выйди, брось что-нибудь обидное в лицо», — думал он, продолжая улыбаться.

Судя по тому, что диск счетчика остановился, Седой уже отключил в доме все электроприборы или же те сгорели раньше, чем он успел это сделать. Ни вынимать перемычку с выпрямителем, ни подходить к двери Свиридов не собирался. Он знал, Седой выйдет сам — нервы сдадут. Уж очень нетипично он, Павел Свиридов, себя вел. Нетипично для бандита, но для электриков вполне сносно.

— Эй, ты, мудак! — послышалось из-за двери.

Свиридов для начала даже ухом не повел, лишь стал напевать немного громче.

— Эй, ты, мудак, что ты там делаешь?! — вновь крикнул Седой из-за двери.

— Делаю свое дело. А ты иди на хрен! За мудака, отключу твою квартиру на хрен от тока, навсегда, — громко ответил Свиридов.

— Да ты мне, падла, всю фирменную аппаратуру сжег!

— Не может быть! Фирменная не горит, разве что накупил китайского хлама. Меня послали проводку починить, я и чиню. А то, что происходит в квартире, меня не касается.

Свиридов положил плоскогубцы на дно ниши распределительного щитка и правая его рука коснулась пистолета, заткнутого за ремень брюк.

Седой все еще колебался. Но у него прямо-таки руки чесались расправиться с этим электриком, который мало того, что сжег всю его аппаратуру, так еще и позволяет себе разговаривать с ним в таком тоне. Седой был мужчиной хоть и в годах, но еще сильным, вполне мог постоять за себя. Он представил, что схватит сейчас наглеца за шиворот и ткнет его носом в распределительный щиток, не доведя носом на пару сантиметров до оголенных проводов.

Замок двери щелкнул, и Седой вышел на площадку.

Свиридов, уже успевший распахнуть плащ, опустил обе руки — так, чтобы Седой их видел — будто бы ему ни что не угрожает.

— Так что ты там наделал? — довольно спокойно произнес Седой, хоть сам и закипал от злости. Он хотел притупить бдительность электрика и зайдя к нему со спины, схватить за шиворот.

Но стоило ему сделать пару шагов, как Павел Свиридов, не оборачиваясь, резко ударил его локтем в живот. Ойкнув, Седой сложился пополам. И Павел схватил его самого за ворот рубашки. Пуговицы покатились по площадке.

Пинком под зад Свиридов вбросил Седого в квартиру и подхватив сумку с инструментами, оказался в прихожей. Щелкнул замок.

Седой даже не успел подняться, — лишь отжался на руках, — как удар ногой в бок заставил его вновь рухнуть на пол.

— Ты, сука! — прошептал Свиридов, опускаясь возле распростертого на полу хозяина квартиры на одно колено.

Скосив глаза, Свиридов заглянул в комнату. Никого.

В квартире пахло горелой пластмассой, изоляцией. Бывший капитан ОМОН Павел Свиридов шагнул в комнату и поставил сумку на кленовый паркет.

Седой, мотая головой, сумел-таки подняться на четвереньки и исподлобья смотрел на напрошенного гостя.

— Ты кто? — проговорил он.

— А ты кого хотел бы? — усмехнулся Свиридов и поманил Седого пальцем. — Ползи.

Седой понял, что попался и попался по глупости, как мальчишка. Но выхода у него не оставалось, хоть гордость и не позволяла подчиниться приказу.

— Мне что, второй раз говорить? — Свиридов вытащил пистолет и передернул затвор. — Эта штука стреляет бесшумно, а жизнью твоей я особо не дорожу. Ползи!

Седой присел на корточки, затем медленно поднялся.

Он туго соображал, застигнутый врасплох.

— Руки за голову и подняться!

Пришлось повиноваться.

Хозяин квартиры медленно вошел в комнату. В его голове наконец-то созрел план. Нужно во что бы то ни стало добраться до стеллажа, где на книгах лежит пистолет. Тогда можно будет говорить на равных.

«Но кто же он? — лихорадочно думал Седой, глядя на Свиридова. — Какого черта ему нужно? Для обыкновенного грабителя действует слишком нагло. Вряд ли кто-нибудь из уголовников рискнул бы напасть на меня лишь затем, чтобы ограбить квартиру».

И рассуждая таким образом Седой пришел к неутешительному выводу: скорее всего, его хотят убить. А если не спешат этого сделать, значит, хотят вдобавок еще что-то узнать. И единственный выход для него — постараться тянуть время, заговаривать зубы.

— Садись, — приказал Свиридов, ни на мгновение не спуская хозяина с прицела.

Седой медленно опустился в кресло, продолжая держать руки за головой. Он намеренно сел поближе к стеллажу, находившемуся от него на расстоянии вытянутой руки.

Но стеклянные дверцы!.. Именно они отделяли его от спасительного пистолета. Оружие Седой всегда держал наготове, с досланным в патронник патроном, чтобы не тратить время на передергивание затвора, правда, поставленным на предохранитель. Предохранитель же на пистолете в руках Свиридова был снят, значит, еще небольшой проигрыш во времени и можно рассчитывать лишь на психологический эффект. Когда внезапно окажешься под прицелом, вряд ли станешь рассуждать в какой позиции находится предохранитель у противника.

Павлу же Свиридову было нужно узнать с какой целью люди Седого следили за Гетманом.

— Твоим ребятам на машине сегодня пришлось не сладко, — усмехнулся Свиридов спокойно и уверенно. — Но можешь за них не волноваться, сейчас они уже не чувствуют боли.

«Блефует», — подумал Седой.

«Не верит», — подумал Свиридов.

«Точно, блеф!»

Но глядя в серые бесстрастные глаза Свиридова понял, такое могло случиться. Этот человек безжалостен и самое страшное, убийство для него — обыденное дело.

Как другому съесть кусок хлеба — жизненная необходимость, лишенная эмоций.

— Ты что, оглох, что ли?

— Какие ребята?

— Темно-синий «Опель». Два мудака, которые не могут понять, что не только они следят, но и следят за ними, — улыбка не сходила с губ Свиридова. Он резко рванулся к Седому и ствол пистолета уперся тому в острый, поросший серебристой щетиной, кадык. Свободной рукой он так сильно надавил на лоб хозяина квартиры, что захрустели суставы пальцев, прижатые головой к твердому изголовью кресла. — Какого хрена тебе было нужно от Гетмана? Отвечай! — глушитель в кровь содрал кожу на лбу Седого.

— Погоди, я не понимаю о чем ты говоришь.

— Сейчас поймешь, — наотмашь Свиридов ударил хозяина квартиры кулаком в нос.

Резкая боль пронзила голову. Седой несколько раз дернулся. Но и это было не все. Каблуком Свиридов изо всей силы ударил по пальцам ноги своей жертвы и на несколько секунд оставил Седого в покое, чтобы тот мог отдышаться.

— Я достану платок, — хрипло прошептал Седой и медленно, чтобы лишний раз не волновать Свиридова, повел руку к карману брюк.

Вторую руку он напряг для того, чтобы в нужный момент, когда взгляд Павла будет сосредоточен на кармане, кулаком пробить стеклянную дверцу и завладеть пистолетом. Все шло так, как рассчитывал Седой.

Он резко оттолкнулся ногами от пола и пока кресло, качнувшись на задних ножках, прикрывало его от Свиридова, выпрямил руку, разбил стекло и схватив пистолет, скатился на пол. Такой прыти даже Павел Свиридов от него не ожидал, но выстрелить хозяин квартиры не успел. Из-за кресла он не видел где именно в этот момент находится гость и когда лишь на мгновение поднял голову, тут же получил сокрушительный удар в ухо.

Голова его мотнулась, ударилась о дверцу шкафа, и он, потеряв сознание, упал на пол.

Свиридов прижал его руку с пистолетом ногой к полу, завладел оружием. Вытащил обойму, передернув затвор, освободил ствол от патрона.

— Шустрый, мудила! — проворчал он, кладя пистолет и патроны на стол, поднимая Седого с пола.

Мертвый или потерявший сознание человек всегда кажется тяжелее живого. С трудом Свиридов усадил Седого в кресло, привязал ему руки к подлокотникам и, вынув из хрустальной вазы свежие розы, плеснул в лицо тепловатой водой. Седой открыл глаза и тут же встретился взглядом с Павлом Свиридовым.

— Я же говорил тебе, что не люблю повторять! Какого черта твои люди следили за Аркадием Гетманом?

— Деньги, — прошептал окровавленными губами Седой. — Деньги…

— Откуда ты о них узнал?

— Долго объяснять… Через банк.

— Где информация о Гетмане, которую тебе удалось раздобыть?

— Компьютер.

— Где он?

— В столе.

Свиридов вытащил ноутбук, включил его:

— В какой директории?

— Там где игры, найдешь три семерки.

— Если обманул, поплатишься!

Хозяин квартиры понимал, теперь ему не выкрутиться. Хотелось послать к черту Свиридова, его пушку.

Он понимал, что скорее всего, в конце разговора его пристрелят. Но все же, продолжая разговор, он имел шанс удлинить себе жизнь. Пусть на пару минут, но это тоже жизнь, пусть и полная страха. Но когда живешь, продолжаешь надеяться.

— Твоих ребят пришлось убрать, — "без тени сожаления в голосе сказал Свиридов, поигрывая пистолетом. — И хочу тебя предупредить: если еще раз сунешься в чужие дела, можешь считать себя мертвецом.

Седой, казалось, не верил собственным ушам. Его предупреждают, значит, собираются оставить жить. Зачем этому человеку его обманывать? Вряд ли он способен на сантименты и говорит это не для того, чтобы успокоить свою совесть.

— Вы нашли, что искали? — заикаясь поинтересовался он, видя, что Свиридов закрывает крышку ноутбука.

— Информация по банку мне пригодится.

— А что…

— Гетман собирал деньги не для тебя, — произнес Павел Свиридов и сунул в карман обойму, вынутую из пистолета Седого.

Тот ошалело смотрел на свой пистолет. Короткий желтый патрон лежал, подкатившись к стволу, и Свиридов его не видел, в этом Седой был уверен.

«Забыл! Забыл патрон!»

— Запомни, — сказал Свиридов, — ты о Гетмане не слышал, о деньгах ничего не знаешь и не лезь больше в чужие дела.

Он вытащил из кармана остро отточенный нож и перерезал электрический шнур, которым привязал Седого к креслу.

— И смотри, больше никогда не открывай дверь газовщикам, электрикам, и участковым милиционерам.

— Да…

Свиридов вышел в прихожую. Хозяин квартиры услышал, как щелкнул замок входной двери.

Несмотря на то, что он был избит и плохо держался на ногах, все равно рванулся к столу, на котором лежал пистолет и патрон. Жажда мести затуманила ему разум. Он желал лишь одного — убить этого наглеца, сумевшего так ловко провести его и опозорить — убить прямо сейчас.

— Догоню на лестнице!

Дрожащими руками Седой оттянул затвор и вогнал патрон в углубление. Затвор встал на место, доела" короткий патрон в патронник.

«Ну, я тебе сейчас… Держись!»

Седой шагнул в коридор и тут же замер: возле закрытой двери стоял Свиридов с направленным на него пистолетом. Тихий звук выстрела прозвучал для него громом. Седой с дыркой во лбу, прежде чем из нее успела выступить кровь, осел на пол. Даже мертвый он продолжал крепко сжимать в руке пистолет с одним единственным патроном.

— Я же тебя предупреждал, — покачал головой Свиридов, перешагнул через мертвое тело, подхватил с пола сумку и вышел на площадку.

Он забрал пассатижи, извлек перемычку с выпрямителем, аккуратно прикрыл дверцу распределительного щитка и быстро сбежал по лестнице вниз.

Глава 6

Бородин встретились в номере гостиницы «Планета», который снимали на двоих. Эти люди предпочитали относительно дешевое жилье и не любили светиться в дорогих гостиницах. Скромный номер, а душ с ванной, умывальник, унитаз — все вмещалось в комнатке 3х3 метра.

Свиридов устало опустился в потрепанное матерчатое кресло и запрокинул голову. Жадно закурил.

Бородин ждал, когда тот насладится первыми затяжками.

— Какой счет? — наконец-то поинтересовался Сергей Бородин, начиная терять терпение. В конце концов, дело, которое выполнял Свиридов, касается их обоих, а тот молчит.

Молча Свиридов поднял руку и отставил большой палец, показывая, что все отлично.

Бородин усмехнулся.

«Так я и думал. Паша еще никогда не подводил».

Старенький холодильник в гостиничном номере работал немного потише, чем колхозный трактор, но работу свою делал исправно. Бутылка водки, лежавшая в морозильнике, тут же покрылась испариной, когда Сергей Бородин поставил ее на письменный стол, накрытый большим листом толстого стекла.

— А если все отлично, то не грех и выпить.

— Как вспомню, — пробормотал Свиридов, — на душе хорошо делается.

— Как ты его? — поинтересовался Бородин.

— Как мальчишку, — сказал свою любимую фразу Паша и щелчком подвинул к бутылке пустой стакан. — Плесни на дно пальца на два, больше не надо.

— Знаю, если много пить, то не отпустит.

— Это для разминки, — уточнил Свиридов.

Пара глотков, напряжение уходит и остается лишь приятная легкость. Винтовая пробка с хрустом была свернута, холодная, а от этого — густая водка полилась в стаканы. Свиридов держал рядом со своим два пальца.

Бородин отмерил ему водки ровно столько, сколько он просил.

— За успех, — бросил он, поднимая стакан и глядя сквозь граненую стеклянную стенку на своего напарника.

Тот прямо-таки лучился от счастья.

— День прожит не зря, — и он хитро подмигнул Бородину.

Пил Паша мелкими глотками, смакуя почти безвкусную холодную водку, обычно горькую и обжигающую.

— Ты бы видел его глаза, — мечтательно полуприкрыв веки, проговорил Свиридов. — Он смотрел на меня, как маленький мальчик, потерявший родителей.

А до этого выглядел таким крутым, что ты! Хотел меня наказать.

— Чурбаков будет доволен, — Бородин вновь взял в руки бутылку со спиртным, но Свиридов накрыл стакан рукой.

— Э, нет, Сережа, больше я пить не буду, во всяком случае, пока.

— Нравится тебе такая жизнь? — поинтересовался Бородин. — Я не о будущем, о настоящем.

— Лучше и не бывает. Пока на свете много дураков с деньгами, хуже она не станет.

— Это ты точно заметил, не просто дураков, а дураков с деньгами.

— Счастлив тот, кого понимают.

Мужчины никуда не спешили, поэтому Бородин наливал медленно, любуясь тем, как тонкая струйка создает завихрение в стакане.

— Помнишь, Паша, ты когда-то сказал, что жизнь — вещь жестокая?

— Погорячился, — улыбка появилась на лице Свиридова.

— Она никакая, Паша. Жизнь ни на чьей стороне, она посередине. Счастливы те, кто остается, несчастливы те, кому приходится переходить на другую ее сторону.

— Нет, — рассмеялся Свиридов, — у жизни существует только одна сторона. Это как зеркало. Смотришься — вроде бы ты там есть, вроде бы кто-то суетится, ходит, занимается делами. А заглянешь на другую сторону, один обман — старая паутина, да темнота.

— Когда-нибудь и мы окажемся по ту сторону зеркала, — напомнил ему Бородин, делая маленький глоток.

— От этого сегодняшняя жизнь не становится хуже.

Свиридов резко открыл глаза и поднялся с кресла. Он снова выглядел спокойным и лишенным эмоций, лишь левый уголок губ чуть подрагивал, то намекая на улыбку, то опускаясь в намеке на горестную гримасу.

— Чурбакову ты не докладывал?

— Пока еще нет. Ведь я не знал чем у вас там кончится с Седым.

— А что наш торговец мыльными средствами?

— У него все в порядке. Деньги собрал, сложил в чемоданчик, сидит в своей квартире, носа не кажет.

— Охрану отпустил?

— Нет, теперь охранники будут при нем до самого конца, я проверял.

— Чьего?

— Его конечно же?

— Мне это происшествие с Седым не нравится, — твердо сказал Свиридов, беря бутылку с водкой за горлышко и медленно вращая ее.

Звук стекла, скребущего по стеклу, был отвратительным. Бородин поморщился и передернул плечами:

— Прямо мурашки по спине бегут, — проговорил он, — прекрати.

Свиридов резко налил себе водки и залпом выпил.

— Про нас еще ничего не передавали?

— Ты о темно-синем Опеле?

— Конечно.

— Не знаю. Меня это не интересует. В конце концов мы с тобой не звезды экрана, чтобы светиться в телевизоре.

— Не знаю как тебе, а мне было бы приятно.

— Едем в Москву завтра?

— Нет.

— Почему?

— Чурбаков сам позвонил, сказал, чтобы дожидались его здесь.

— Вот так незадача! — присвистнул Свиридов. — У меня в Москве кое-какие дела, договаривался.

— Бабы твои подождут, — без тени издевки проговорил Бородин, — а вот дела ждать не станут. Чурбаков сам приедет. Потом под землю.

— Значит, еще полтора дня, — задумчиво произнес Свиридов. Питер, затем Кениг… — в голосе его почувствовалось разочарование. — Тогда какого черта я сдерживаюсь? Наливай.

Мужчины быстро допили бутылку водки. Но несмотря на то, что в холодильнике еще стояло спиртное, они к нему не притронулись, меру знали.

— Баб, что ли, привести? — Свиридов стоял возле окна и смотрел на потемневшее осеннее небо, на котором не было ни одной звезды. Тучи шли низко над городом и без того мрачный Петербург смотрелся еще мрачнее, чем обычно.

— Странное дело, — сказал Бородин, присаживаясь на скрипучую тахту, — когда нет рядом баб, то кажется что на любую набросился бы. А когда рядом лежит телка, единственное желание как можно быстрее кончить, помыться выставить ее за дверь и заснуть.

— Проститутки… — протянул Свиридов. — Не люблю грязных баб, не люблю пить из чужих стаканов и мыться в гостиницах. Все пользованное. Иногда мне начинает казаться, что даже теплая вода из крана в отелях — это чьи-то испражнения, чуть очищенные.

— Вся вода — это в прошлом чьи-то испражнения.

— Круговорот воды в природе. В школе проходили.

Бородин настороженно посмотрел на напарника.

— Странные у тебя фантазии, Паша. Но не расстраивайся, спирт все дезинфицирует. А если баба попадется грязная, ее всегда можно помыть.

— В той же теплой воде! — с раздражением добавил Свиридов.

И хоть было еще около десяти часов вечера, а значит рано для того, чтобы ложиться спать, Паша снял покрывало с тахты, разделся, улегся поверх одеяла, заправленного в белоснежный пододеяльник, и взял в руки вчерашнюю газету. Включил настольную лампу, стоявшую на тумбочке.

— Свет выключи. В глазах уже от него рябит.

Лампа дневного света под потолком и впрямь моргала, готовая вот-вот перегореть. Когда верхний свет погас, в номере стало непривычно тихо.

Бородин вышел в прихожую, закрыл входную дверь на ключ и вернувшись к столу, принялся разбирать пистолет. Он делал это не спеша, со знанием дела, хотя при желании мог проделать эту операцию за считанные секунды. Маленьким ершиком он вычищал пыль из пазов, затем капал на металлические детали оружейное масло из микроскопической жестяной масленки, потом протирал оружие фланелевой салфеткой.

Через полчаса и Свиридов, и Бородин уже спали.

И несмотря на то, что на их совести сегодня было уже три трупа, кошмары их не мучили. Они воспринимали мир так, как должны воспринимать его настоящие профессионалы. Дело само по себе, эмоции сами по себе.

Нельзя смешивать и то, и другое, иначе невозможно жить и наслаждаться жизнью. Эта нехитрая философия позволяла им сохранять душевное равновесие и иметь крепкий сон.

А в это время по телевизору в выпуске новостей показывали взорванный темно-синий «Опель». Женщина, свидетельница событий, взволнованно говорила о том, как именно взорвалась машина.

Работал телевизор в холле. Дежурная по этажу сидела на диване, умудрялась одновременно смотреть на экран и вязать свитер на спицах. Ей и в голову не могло прийти, что люди, убившие двух бандитов посреди белого дня на улице, живут в одном из номеров на ее этаже.

И хоть она знала, что показанное — правда, ей все равно казалось, взрывы, убийства происходят в каком-то совсем другом мире, в ином городе, который пусть и носит название Петербург, но это совсем не тот город, в котором она живет.

В чем-то женщина была права. Если у тебя нет больших денег, нет крупной недвижимости, то максимум что тебе грозит, так это стать случайной жертвой подвыпившего хулигана. Все же «крутые» разборки касаются тех, у кого есть деньги — тех, у кого есть что отнять. И жизнь-смерть — тоже товар, который имеет хождение на рынке, пусть не самый дорогой, но зато пользующийся постоянным спросом. Никогда не прогорают торговцы хлебом, потому что едят люди во все времена при всех режимах. Точно так же и наемные убийцы. Иногда они находятся на государственной службе, иногда служат частным интересам, но спрос на их услуги будет всегда.

Вот поэтому так спокойно и спали Свиридов с Бородиным.

Глава 7

Известный французский коллекционер Жак Бабек прилетел в Москву для многих своих знакомых абсолютно неожиданно. И прибыл он как всегда не один, а со своей неизменной секретаршей, молодой длинноногой двадцатисемилетней Жаклин и помощником, сорокалетним Полем. Как всегда Жак Бабек поселился в «Метрополе» на третьем этаже.

Даже для его помощников эта поездка в Москву оказалась сюрпризом. Хозяин ничего не объяснял ни Жаклин, ни Полю. И они оставались в неведении. Уже в Москве, в шикарном номере «Метрополя» Жак пригласил Жаклин и Поля и широко расставив ноги, опираясь на подоконник, глядя на Москву негромкой объяснил:

— Вы знаете зачем мы здесь?

— Нет, месье Бабек, — ответила девушка.

— Нет, хозяин, — сказал Поль.

— Если кто-то заинтересуется целью нашего приезда, скажите что я хочу встретиться с кое-какими московскими живописцами и приобрести у них несколько картин для своей галереи в Париже.

— Хорошо, хозяин, — сказал Поль, прикасаясь тонкими пальцами к седым вискам.

— А на самом деле, зачем мы здесь? — поинтересовалась секретарша.

— Вскоре все узнаете, дорогие мои помощники. А пока я буду занят, не беспокойте, — и месье Бабек, отправив своих людей, сел в мягкий диван, подвинул к себе телефон и стал звонить.

Но никто на его звонки не ответил.

«Чертовщина какая-то! — подумал тучный француз-коллекционер. — Ведь договаривались же, Шеришевский должен быть на месте. А его нет. Неужели кто-нибудь перехватил?»

Месье Бабек волновался. Он вскочил с кресла и принялся расхаживать по огромной гостиной. Его вещи все еще оставались нераспакованными.

Затем он позвонил помощнику:

— Поль, приготовь машину. Мы через тридцать минут уедем. Она понадобится нам на целый день.

— Куда едем? — поинтересовался помощник.

— Потом узнаешь.

Месье Бабек не хотел раскрывать свои карты прежде времени. Ведь дело, если выгорит, принесет ему огромные деньги. О подобной удаче мечтает любой уважающий себя коллекционер. И вот кажется, эта удача совсем уже близка, она уже почти в руках. У господина Шеришевского, который давным-давно поддерживал отношения с Бабеком, денег, естественно, на такую покупку не было. А вот у него, у Бабека, деньги имелись.

Господин Шеришевский встретился с Жаком Бабеком в Варшаве. И там, сидя в номере отеля, Шеришевский рассказал о той удаче, которая подвернулась ему.

— Не может быть! — сказал Бабек.

Но по тому, как покраснело одутловатое лицо француза, как заблестели глаза и задрожали толстые пальцы с массивными перстнями, Станислав Борисович Шеришевский понял: Бабек уже загорелся и не отступит, пойдет до конца. А предложил Шеришевский французскому коллекционеру не что иное, как «Янтарную комнату».

На первый взгляд все это выглядело абсолютно не правдоподобно или фантастично. Но то, что «Янтарная комната» существует, знали все коллекционеры. Только где она, кому принадлежит — оставалось загадкой. И вот она всплыла, вернее, всплыла не комната, а лишь небольшой фрагмент — одна панель размерами пятьдесят на тридцать сантиметров. И эту панель с янтарными цветами и узорами показал Шеришевскому абсолютно незнакомый ему человек и сказал, что он знает где находится комната и может ее продать за очень большие деньги.

Станислав Шеришевский был опытным коллекционером и хорошо разбирался в подобных вещах. Но на всякий случай вызвал одного из своих старых приятелей, опытнейшего эксперта, и тот, провозившись часа два с панелью с лупой и всевозможными бутылочками, наполненными разноцветными кислотами, дал утвердительный ответ. Абсолютно утвердительный — это действительно часть «Янтарной комнаты» и не подделка, а подлинник. Правда, цена звучала странно: за «Янтарную комнату», за все ящики со всеми панелями хотели «всего-навсего» полтора миллиона долларов.

У Шеришевского таких денег не было. Но он прекрасно понимал, что сможет заработать, если найдет нужного покупателя с деньгами. И даже не задумываясь, Станислав Шеришевский решил, что предложит эту вещь французу Бабеку. Он показал в Варшавской гостинице фотографии панели, показал заключение эксперта.

Бабек ходил по номеру и потирал руки:

— Вы уверены, господин Шеришевский, — то и дело подходил к антиквару и заглядывал в глаза Жак Бабек, — что это не заурядный обман?

— Нет, это не обман, — отвечал Шеришевский.

— И сколько хотят? — Бабек ожидал услышать какую-нибудь вообще астрономическую сумму.

А когда он услышал сумму в два миллиона долларов, чуть не подпрыгнул к потолку. Для подобного приобретения это была не цена. Бабек прекрасно понимал, что «Янтарная комната» стоит раз в десять больше. Но кроме того, что ее нашли, ее еще надо будет умудриться вывезти, а за это запросят тоже немалые деньги. Ведь это не дипломат с иконами, а десятки больших ящиков.

«Но ничего, главное, что она нашлась».

Через два дня после встречи с Шеришевским в Варшаве Бабек вылетал в Москву, но уже из Никозии. Он договорился со своими друзьями, что такую сумму он сможет взять в Москве в одном из банков. А банк получит эти деньги в Париже.

И вот теперь Бабек в Москве, а Станислава Шеришевского нет. Бабек вновь набрал его телефонный номер. Но и на этот раз телефон не ответил.

— Ладно, поехали, — решил Жак Бабек.

Он надел плащ, шляпу. В дверях его номера появился Поль:

— Хозяин, что берем? — спросил мужчина.

— Ничего не берем.

— Машина внизу.

— Это прекрасно.

Лифт спустил французского коллекционера и помощника вниз. Они прошли через шикарный холл. Прислуга вежливо улыбалась господину Бабеку, прекрасно его знала. Только за последний год он приезжал в Москву по меньшей мере раз десять и неизменно останавливался в «Метрополе», никогда не скупясь на чаевые.

Мерседес уже ждал Бабека. Секретарша сидела в машине рядом с водителем. Поль открыл дверь, и Жак Бабек с трудом всунул свое стодвадцатикилограммовое тучное тело на заднее сиденье.

Поль сел рядом.

— Куда, хозяин? — спросил помощник.

— На Малую Грузинскую.

На Малой Грузинской располагалась мастерская одного известного художника, который мог сообщить Бабеку где можно найти Станислава Шеришевского. Ведь тот довольно часто покупал у художника картины, а затем переправлял их на Запад.

Художник встретил Жака Бабека с распростертыми объятиями, надеясь, что тот приехал за картинами, и сразу же повел по мастерской, показывая свои новые произведения. Бабек внимательно рассматривал все то, что предлагал художник.

— Может быть, я вот эту картину возьму, — он ткнул пальцем в небольшой, шестьдесят на восемьдесят сантиметров холст.

— Вот эту? — изумился художник, а затем закивал.

Бабек понимал, говорил по-русски, но старался скрывать свой талант, свои знания. Разговаривал через переводчицу, через свою секретаршу, хотя прекрасно понимал что говорит художник Жаклин.

— Сколько вы хотите? — через секретаршу спросил Бабек.

— Немного — всего тысячу долларов.

— Нет, нет, это много! — замахал Бабек и покачал лысой головой.

— Как много? За такую картину много? А сколько вы можете заплатить? — спросил художник в грязном халате на голое тело, обращаясь к Жаку Бабеку, но глядя при этом на длинноногую девушку-секретаршу.

— Пятьсот долларов.

— Давайте семьсот, — вставил художник, — чтобы ни вам, ни мне.

— Нет, пятьсот, — твердо повторил Бабек.

— Пятьсот, — сказала секретарша, — господин Бабек не любит торговаться.

— Ну, пятьсот так пятьсот.

— Кстати, спроси у него где можно найти Станислава Шеришевского?

Художник уловил фамилию:

— О, Станислав Борисович! Вчера вечером я его видел на Беговой, у Семенова, знаете такого?

Секретарша перевела, Бабек кивнул.

— А телефон есть у Семенова?

Секретарша опять перевела вопрос, художник затряс головой, длинными грязными волосами.

— Дай ему деньги, — сказал Бабек, обращаясь к Полю.

Тот открыл портфель, отсчитал пятьсот долларов и подал художнику. Художник тут же спрятал деньги, даже не пересчитывая, в халат, из которого торчало несколько карандашей, и принялся завертывать в шелестящую бумагу небольшой холст.

— Я его не буду сейчас забирать. Скажите, я приеду за ним специально и может, еще что-нибудь приобрету для своей коллекции.

Художник был явно польщен и обрадовался.

— Можно позвонить? — обратился Поль к художнику.

— Да-да, пожалуйста, месье!

Секретарша позвонила. Шеришевского на Беговой не оказалось, но там сказали, что он отправился к себе в загородный дом и дали телефон. Жаклин позвонила в Подмосковье, но Шеришевский и оттуда уехал. А ровно через час «Мерседес» Бабека уже стоял у подъезда дома на Котельнической набережной, в котором была четырехкомнатная квартира Станислава Шеришевского.

Хозяин встретил дорогого гостя с распростертыми объятиями. Они были знакомы уже лет пятнадцать и много ценных вещей, даже бесценных, перешло от Станислава Борисовича Шеришевского к Жаку Бабеку, а потом было продано на аукционах. В общем, их союз был выгодным обоим.

— О, месье Бабек, месье Бабек! Прошу. И мадемуазель Жаклин, и месье… — Шеришевский галантно пригласил своих гостей к журнальному столику, а затем подмигнул Жаку Бабеку, приглашая его в кабинет, от пола до потолка заставленный книгами. — Присаживайтесь. Коньяк, водка? Вино? Все к вашим услугам.

— Немного коньяка, — сказал Бабек.

Тут же на письменном столе появились два бокала и бутылка с французским коньяком. Мужчины выпили.

Шеришевский медлил. Бабек нервничал.

«Ничего, ничего, — подумал русский коллекционер, — пусть понервничает. Тем больше будет его восторг и быстрее станет сговорчивым».

— Я нашел деньги, — сделав глоток терпкого коньяка, сказал Бабек.

— Это прекрасно, прекрасно… — Станислав Борисович подошел к шкафу, повернул ключик и вытащил завернутую в мягкую ткань панель «Янтарной комнаты».

Он положил ее на стол, аккуратно развернул, зажег настольную лампу. Янтарь вспыхнул, заискрился, заиграл золотистыми тонами.

Жак Бабек ладонью прикоснулся к теплому на взгляд янтарю.

— Вот она какая… — пробормотал Жак Бабек.

— Да, да, вот она какая! — повторил Шеришевский. — Великолепная работа! И самое главное, это подлинник.

— Когда можно будет увидеть всю?

Станислав Борисович развел руками:

— Должен появиться человек.

— Тот, кто нашел ее или перекупщик?

— По-моему, тот кто нашел.

— Где она находится? — задал вопрос Жак Бабек пристально вглядываясь в переливы янтаря на панели.

— Глупый вопрос, господин Бабек, очень глупый.

Кто же скажет такое? Но я думаю, где-то под Калининградом.

— Под Кенигсбергом? — уточнил Бабек.

— Да, да, там.

— А вы уверены, что нет обмана?

— Никакого обмана. Хотя, всякое может быть. Вещь ценная, я бы даже сказал бесценная.

— Да-да, бесценная, — пробурчал Жак Бабек. — Но она стоит два миллиона долларов. Это огромные деньги.

— Да, огромные, я понимаю. Но она того стоит.

— ; Я нашел деньги, — вновь повторил Бабек.

— Вот и прекрасно, вот и очень хорошо, — морщинистое лицо Станислава Борисовича Шеришевского расплылось в угодливой улыбке, в угодливой и хитрой.

Он прекрасно понимал, что стоит «Янтарная комната» никаких не два миллиона, а намного больше. И он также был уверен, что такой человек, как Жак Бабек, сможет ее выгодно для себя продать.

Мужчины пили коньяк, Жак Бабек поворачивал панель то так, то этак, словно бы пытался пробуравить ее взглядом насквозь.

Шеришевский стоял в стороне, у книжного шкафа, и время от времени бросал на француза довольный взгляд. Он понимал, Бабек от такого приобретения не откажется и будет ему благодарен.

— И еще один вопрос, месье Бабек, — почти шепотом сказал Шеришевский, — что я получу с этого?

— А сколько господин Шеришевский желает получить? Неужели вы не включили свою долю в цену?

Станислав Борисович задумался, затем подошел к столу, оперся на него руками и заглядывая в маленькие темные глазки Бабека, произнес:

— Про них я и говорю — пятьсот тысяч долларов — итого с вас будет два миллиона.

Бабек даже не стал спорить. Кивнул:

— И еще. Мне может понадобиться помощь, ведь все это надо будет как-то вывезти.

— Да-да, помогу конечно! Все, что будет нужно — сделаем. Но это пойдет за ваш счет, месье Бабек.

Жак Бабек опять кивнул и его лицо покраснело. Он почесал небритый подбородок. Затем прищурил глаза и провел ладонью по гладкой панели в мелких, едва заметных трещинках, провел нежно, как отец проводит рукой по голове любимого ребенка или страстный любовник по плечу своей возлюбленной.

— Дьявольская красота! Неземная! — сказал Бабек.

— Самое плохое, месье Бабек, это то, что комната принадлежит России, хоть и делали ее немцы.

— Много чего принадлежит вашей России, очень много чего. Но я хочу, чтобы она принадлежала мне.

Слышите, господин Шеришевский, мне и никому другому!

— Да-да, я понимаю. Но если кто-то об этом узнает, за это могут судить.

— Бабек не боится, — сказал француз.

Шеришевский аккуратнейшим образом завернул панель и спрятал в книжный шкаф.

— Значит, когда? — спросил Бабек.

— Я вам позвоню.

— Хорошо, — кивнул Бабек, — буду ждать с нетерпением.

— А деньги?

— Деньги будут. Но вначале я должен убедиться, что «Янтарная комната» на месте, что она не миф.

— Какой к черту миф! — воскликнул Станислав Борисович. — Никаких мифов! Вот деталь.

— Сколько там ящиков?

— Этого мне не сказали, — ответил Шеришевский.

— Но я должен знать. Ведь возникнут проблемы, надо будет договариваться о том, как все это вывезти за границу, как доставить во Францию.

— А почему во Францию? — задал вопрос Шеришевский.

— Можно и в Италию или Германию, Англию. Главное, вывезти отсюда.

— Этот вопрос, я думаю, мы решим, — сказал Шеришевский. — Еще коньяка, месье Бабек?

— Нет, нет, хватит, — он тяжело поднялся и посмотрел на книжный шкаф, на золоченые корешки старых книг.

Но смотрел он конечно же не на книги, смотрел на шкаф, куда была спрятана маленькая частичка «Янтарной комнаты». И он уже представлял какие дела закрутятся после того, как она окажется в его руках.

— Все, я еду.

Шеришевский проводил гостей до двери, а когда Бабек и его люди спустились по лестнице вниз, Станислав Борисович, возбужденно потирая руки, вернулся в свой кабинет.

— Это тебе не иконы, — негромко произнес он.

"Ну, тысяча, двести, триста долларов с каждой доски.

А вот теперь я смогу получить полмиллиона долларов!

Большие деньги. Хотя можно еще поторговаться и сорвать с француза как минимум тысяч сто сверху. Но этим мы займемся попозже, чуть-чуть попозже".

Шеришевский налил коньяка почти полбокала и мелкими глотками выпил.

«Вот она, удача. Повезло на старости лет. И пришла она оттуда, откуда ее не ждешь».

Жаку Бабеку был пятьдесят один год. В общем-то его жизнь сложилась очень удачно. Дела шли как нельзя лучше. А помогали ему в работе не только деловая хватка и интуиция, как многие считали, и не деньги, которые достались ему от отца, а то, что он был связан со спецслужбами России, с Главным разведывательном управлением. И время от времени выполнял кое-какие поручения Москвы — переправлял документы. Слава богу, мотаться ему приходилось по всему миру — Амстердам, Нью-Йорк, Лондон, Стамбул… В общем дома он находился во много раз меньше, чем в дороге.

И сразу, когда узнал о «Янтарной комнате», он не мог приехать в Россию. Ему еще надо было слетать на Кипр и передать кое-какие документы нужным людям — документы на ракетные комплексы, которые Россия собиралась поставить киприотам. Это дело он выполнил.

Сейчас по приезде в Москву он должен был встретиться с полковником Бахрушиным. Ведь это Бахрушин курировал его последние пять лет. Встреча была назначена на восемь вечера в одной из квартир, принадлежащей ГРУ. Но обо всем этом Жак Бабек сейчас думать не мог. Его мысли всецело были заняты важным приобретением, которое он решил сделать — то есть, «Янтарной комнатой». Он знал о ней все, что можно было знать и даже не подозревал, что когда-нибудь она может оказаться в его руках, может стать его собственностью.

Многие конкуренты удивлялись его удачливости, но никому и в голову не могло прийти, что Жак Бабек имеет оперативную кличку Толстяк и сотрудничает с Главным разведывательным управлением Генштаба вооруженных сил России и сотрудничает давно. Все удивлялись как легко Жак въезжает и выезжает из России вместе с ценностями, никогда у него не возникает никаких проблем. А если и возникают, то почему-то решаются они на удивление быстро и легко. Естественно, никому о своей второй жизни Жак Бабек не рассказывал.

Когда автомобиль остановился около гостиницы, Поль покинул машину первым, открыл дверь хозяину, затем помог ему выбраться. И Жак Бабек, тяжело дыша, поднялся по ступенькам.

— Все свободны, — сказал он своим помощникам.

Не беспокойте меня, я хочу немного отдохнуть. Перелет утомил меня.

— А когда поедем к художнику? — спросил Поль.

— К какому? — удивился Бабек.

— У которого вы приобрели картину, — напомнил Поль — забрать.

— Может быть, съездишь один завтра или послезавтра. А пока меня не беспокойте. Вечером, в половине восьмого, машина должна стоять у входа. Я съезжу по делам.

— Мы вам будем нужны, хозяин? — спросил Поль.

— Нет-нет, я же сказал, поеду один.

— Хорошо, стоило уточнить, — кивнул помощник.

Бабек поднялся в номер. Он довольно быстро распаковал свои вещи, принял душ, а затем направился в спальню, где решил немного вздремнуть. Но сон не брал. Из головы не выходила мысль о «Янтарной комнате».

А в одном из более дешевых номеров Жаклин общалась с Полем:

— Ты не заметил, что наш хозяин как-то чересчур возбужден?

— Да, заметил, — сказал мужчина. — И я смотрю какой-то он.., как не в себе.

— Может, что-то случилось? И картину оставил в мастерской художника. Такого раньше с ним не случалось, хоть живопись там, честно говоря, неважная.

— Я заметил, Жаклин. Как ты думаешь, что с ним?

— Наверное, какая-то крупная сделка. Недаром же он сорвал нас и пришлось срочно лететь в Россию?

— Да, я думаю недаром. А как ты думаешь, Поль, что он покупает?

Помощник пожал плечами и посмотрел на девушку.

— Может, какой-нибудь алтарь пятнадцатого века?

— Да ну, брось ты! Мы бы об этом знали.

— Тогда я не знаю. Ничего, скоро все выяснится.

А сейчас, может быть, спустимся в ресторан? — предложил помощник.

— Да, я не против. Ужасно проголодалась. А этот русский — Шеришевский даже не угостил нас кофе.

— Они были слишком заняты с хозяином, обсуждали что-то очень важное.

* * *

В восемь вечера полковник Бахрушин и Жак Бабек встретились. Жак передал Бахрушину тонкую папку с документами на американские ракетные комплексы.

Бахрушин был доволен:

— А что вас еще привело в Россию?

— Дела. Есть выгодное предложение.

— Опять эти картины, иконы, скульптуры? Хорошо что я в этом ничего не понимаю, — засмеялся полковник ГРУ.

— Да, наверное. А я вот, к сожалению, в этом разбираюсь и неплохо.

— Надолго в Москву?

— Еще сам не знаю, — пожал плечами Бабек.

— Вот что нужно будет сделать, господин Бабек.

В Париже к вам придет наш человек. Мы переведем деньги на ваш банк, а вы постарайтесь их снять. Это возможно?

— Конечно. Если сумма будет не очень значительная.

— Нет, сумма будет небольшая — тысяч сто пятьдесят, если считать в долларах.

— Да, нормально, — кивнул Бабек, — такими суммами оперировать легко. И что я должен буду сделать?

— Передать деньги.

— А кто за ними придет?

— Вы его знаете.

— Господин Максимов? — уточнил Бабек.

— Да, Серж Максимов.

— Что ж, хорошо, нет проблем. Я все приготовлю, обо всем договорюсь.

Полковник Бахрушин и Жак Бабек выпили кофе, поговорили о пустяках и условились о встрече через четыре дня. Встреча должна была состояться здесь, на этой же квартире, в это же время. Они распрощались как старые знакомые, пожали друг другу руки, и Жак Бабек уехал в «Метрополь», где собирался поужинать со своими сотрудниками — с длинноногой миловидной Жаклин и немного суровым Полем. И еще на этот ужин был приглашен директор частной московской галереи, с которым Жак Бабек имел деловые отношения и планировал совместную выставку в Лондоне.

Глава 8

Вадим Семенович Чурбаков приехал в Питер скромно, фирменным поездом ранним утром. Он сошел на платформу налегке, держа в руках лишь небольшой чемоданчик, который, будь он чуть меньше, можно было бы назвать портфелем. Вадим Семенович Чурбаков был когда-то довольно известным человеком лет пять тому назад его, бывшего генерал-лейтенанта, возможно, еще узнавали бы на улицах. Но время, проведенное в тюрьме, сделало свое дело. Волосы тронула седина, лицо покрыла сетка морщин. Никто не обратил на его появление никакого внимания. Мало ли людей приезжает из Москвы в Питер? К тому же Чурбаков и не жаждал известности.

Раньше, будучи приближенным к власти родственными связями, он мог многое себе позволить. Но это и сыграло с ним злую шутку. За злоупотреблению властью, — а занимал он пост замминистра — Вадима Семеновича упекли за решетку. Естественно, отбывал он срок не в обыкновенной колонии, а в специальном заведении — в Тверской спец-колонии, куда со всей России собирали проштрафившихся офицеров МВД, ФСБ, бывших функционеров. Положенный срок он отсидел сполна и вышел на свободу не для того, чтобы снова попадаться, а для того, чтобы, учтя прежние свои ошибки, снова выбиться в люди, на этот раз уже не за счет родственников, а за счет денег.

Оказывается, не только в высшем обществе приближенным к власти можно обзавестись полезными связями. Каждый, кто сидел в той самой тюрьме, что и Чурбаков, связей в верхах имели хоть отбавляй. Люди там попадались не глупые. Именно за решеткой познакомился Чурбаков с Павлом Свиридовым и Сергеем Бородиным. Схема, придуманная Чурбаковым еще на зоне, теперь приносила ему весомые плоды.

Умеющий, когда требуется, быть предельно вежливым, Чурбаков открыл дверцу такси и сев на переднее сиденье, негромко сказал водителю:

— К гостинице «Планета».

Это звучало не как приказ, не как просьба. Человеку нужно и он говорит об этом, а дело таксиста исполнять свою работу.

По дороге Чурбаков ни о чем не разговаривал с водителем. Лишь оказавшись у гостиничного крыльца уточнил сколько он должен. Расплатился, немного набавив на чай, и вошел в холл. Вид у него был достаточно солидный для того, чтобы дежурный администратор даже не поинтересовался его документами. От таких людей неприятностей в гостиницах не случается. Глядя на Чурбакова, невозможно было предположить, будто он может что-нибудь украсть или станет скандалить.

Остановившись у двери номера, Чурбаков уверенно постучал костяшками пальцев, а затем несколько раз провернул дверную ручку. Свиридов в это время как раз брился, стоя перед вмазанным в стену большим зеркалом, а Бородин застилал кровать.

— По-моему, это он, — через плечо бросил Свиридов, и Сергей пошел открывать.

Чурбаков вошел в номер, поздоровался за руку с Бородиным, кивнул Свиридову, показавшему ему мокрые руки, и присел в кресло рядом с журнальным столиком.

Терпеливо дождался пока двое его людей окончат утренний туалет и лишь после этого перешел к делу.

Разговор троих мужчин мало походил на совещание бандитов. Все трое в свое время служили в силовых структурах и поэтому не рассказывали, а докладывали, используя профессиональную терминологию.

— Будь мы в других условиях, — усмехнулся Чурбаков, — я бы за Седого и его парней объявил вам благодарность с занесением в личное дело. А так придется ограничиться денежной премией.

— С занесением в личное дело не надо, — усмехнулся Свиридов. — Лучше работать без всяких бумаг. Они мне в свое время на службе надоели.

— — Чисто сработано, я по своим каналам проверял.

Нигде ни о чем не догадываются.

— Как уж получается, — скромно заметил Бородин, получая от Чурбакова конверт с деньгами.

— Это на вас двоих. Я уж не знаю кто из вас больше постарался.

— Мы всегда делим пополам.

Бородин достал деньги в стодолларовых купюрах и, не считая их, принялся раскладывать на две стопки. Он всегда так Поступал, согласно уговору со Свиридовым.

Кто бы и что из них ни делал, деньги всегда делятся пополам. Рука Бородина с последней купюрой зависла в воздухе:

— Нечетная, — с удивлением проговорил он.

Раньше такого не случалось, Чурбаков всегда округлял до тысячи долларов.

— ..Вы не ошиблись? — спросил Бородин, помахивая новой хрустящей купюрой.

— Нет. Просто интересно было посмотреть на выражение твоего лица.

— Тогда не понимаю…

Свиридов, уже сообразивший в чем дело, тихо смеялся. Бородина злило то, что его выставили полным идиотом.

— Посмотри внимательно, — предложил Чурбаков.

Бородин медленно перевел взгляд на одну стопку денег, на другую и все равно ничего не понял.

— Нужно быть не только смелым, но и внимательным, — Чурбаков протянул руку и раскрыл веером сперва одну стопку, затем вторую.

— Ну конечно же, как я не догадался! — воскликнул Бородин. — Одну сотку вы дали двумя пятидесятидолларовыми купюрами.

— Сергей, никогда не забывай, что у каждой задачи существует несколько ответов, я уж не говорю о различных способах решения.

— Ловко вы меня, — признался Бородин.

— Чем проще подколка, тем легче на нее попадаются даже такие пройдохи, как ты.

— — Следующий раз буду внимательнее.

— Дай-ка телефон, — попросил Чурбаков.

Свиридов извлек из-под подушки трубку сотового телефона. Чурбаков приложил трубку к уху, несколько чувственно сложил губы и дождался пока ему ответят.

— Алло, — прозвучал в наушнике взволнованный голос. По всему было понятно, ответивший звонка ждал.

— Ты, что ли, Аркадий Петрович? — почти что запанибратски ответил ему Чурбаков.

— Вадим Семенович, — обрадованно затараторил Гетман, — вы откуда звоните?

— В Питере я уже, в Питере, не волнуйся. Лучше скажи как там у тебя?

— Все в порядке, собирать больше ничего не нужно.

— Хорошо, при встрече поговорим.

— Где, когда?

— Ты сейчас у себя на квартире?

— Да.

— Ну вот, скоро и я подъеду.

— Как скоро?

— Через полчасика. Со мной двое моих ребят будут.

— Да и я не один, — как-то замявшись, проговорил Аркадий Петрович Гетман.

— Ясное дело. Во всем нужна осторожность. Моих двое, а твоих-то сколько?

— Тоже двое.

— Видишь, уже четверо. Значит бояться нам нечего, — Чурбаков отложил трубку в сторону и посмотрел прямо в глаза Свиридову. — Как считаешь, Паша, он ни о чем не догадывается?

— Нет, Вадим Семенович, вы же сами видите, горит Гетман прямо-таки. Очень уж ему хочется! Вы бы только видели, как он вчера спешил, собирая деньги!

— Отлично, ребята. Забирайте документы из гостиницы и едем.

Через пять минут Чурбаков, за ним следом Свиридов с Бородиным, спускались по лестнице. Формальности не заняли много времени. Расплатившись по счетам и получив документы, мужчины покинули гостиницу.

Машина Бородина, на которой он вчера следил за Гетманом, стояла в глубине двора. Чурбаков уселся на переднее сиденье и хитро подмигнув спутникам, сказал:

— Вперед!

Улыбка не сходила с уст Чурбакова всю дорогу, пока они не остановились у дома, где жил Аркадий Петрович Гетман. И Свиридов, и Бородин уже сумели войти в свою новую роль, они изображали охранников Вадима Семеновича.

Гетман увидел их Приезд через окно и встретил возле двери лифта.

— Рад, рад, — говорил он, пожимая руку Чурбакову.

Потом кинулся и к Свиридову, но тут же понял свою оплошность — с охранниками за руку не здороваются, они что-то вроде мебели.

— Проходите, сейчас разместимся.

Квартира Гетмана не была обставлена с особой роскошью. Мебель добротная, но не очень дорогая, да и квартира довольно скромная — четырехкомнатная. Двое парней из охранного агентства разместились на кухне. Гетман их предупредил, чтобы раньше времени не совались.

Эти охранники провели всю ночь в его квартире, коротая время возле огромного телевизора. Спали по очереди.

В гостиной у Гетмана мебель стояла именно гостиная. Диван не раскладывался и уместиться на нем можно было только одному человеку. Охранники особо не переживали за своего клиента — нападения не предвиделось. Они, как и человек, нанявший их, не видели взрыва темно-синего Опеля и узнали о нем лишь из теленовостей, но никак не связали со своим появлением в том районе.

Вадим Семенович Чурбаков опытным взглядом прошелся по квартире.

"Да, Аркадий Петрович наверняка не спал всю ночь.

Шутка ли сказать — полмиллиона наличными! Некоторых такие деньги сводят с ума".

Полная пепельница окурков. Несмотря на то, что форточка оставалась открытой всю ночь, в квартире стоял удушливый запах табачного дыма, застоявшийся, а поэтому отвратный. Но несмотря на такие впечатления, Чурбаков приветливо улыбался. И не мудрено. Он уже чувствовал, что деньги находятся здесь, в квартире, ощущал это кожей.

Свиридов и Бородин скромно стояли у двери. На их лицах не проступало и тени эмоций.

— Нам, наверное, стоило бы переговорить наедине, — предложил Гетман, отводя руку в сторону, приглашая Чурбакова пройти в кабинет.

— Скорее всего.

— Ребята, если не трудно, приготовьте кофе для своих коллег, — обратился Гетман к своим охранникам.

И все четверо вооруженных людей прошли на кухню. Тут-то Свиридов и Бородин раскрепостились. Завязалась нехитрая беседа, какая всегда возникает, если сходятся вместе люди одной профессии. Нет, они не говорили о делах, но в каждой фразе чувствовалось, эти люди знают цену жизни и смерти и именно поэтому не хотят говорить о них. Не затрагивали они и тему денег.

Чурбаков не торопясь снял пальто. Оно слегка покрытое мелкими капельками дождя, оказалось на вешалке. Пригладил ладонью волосы, жесткие и непослушные.

— Да, конечно, переговорим.

Снимать обувь он не стал. Подошвы ботинок были чуть влажными, но почти идеально чистыми — прошел-то он всего от машины до подъезда. Кабинет Гетмана был обставлен со всей тщательностью, на какую был способен деловой человек: факс, компьютер, идеальная чистота. Лишь цветастые шторы на окнах напоминали, что находишься не в офисе, а в квартире.

— Садитесь, садитесь, Вадим Семенович, — суетился Гетман, подвигая кресло на колесиках к самому столу.

Торопясь, он выбросил из пепельницы окурки и протер ее чистым листом бумаги. Получилось вполне сносно.

— Не волнуйтесь вы так, — вкрадчиво проговорил Чурбаков, забрасывая ногу за ногу.

Он расположился в чужом кабинете уверенно, как в своем собственном, и Гетман был более похож на гостя, нежели на хозяина.

— Как понимаю вы убедились, что мое предложение очень выгодное, — усмехнулся Чурбаков.

— Да-да, — Гетман открыл ключом тумбочку-сейф письменного стола и вынул из нее небольшую коробочку. Открыл крышку. На вате лежал фрагмент резьбы по янтарю.

— Даже поверить трудно, — Гетман тер виски.

— Надеюсь вы доверяете эксперту, у которого консультировались?

— Естественно! Даже не один эксперт, я консультировался с тремя.

— И что они вам сказали?

— Конечно, каждого интересовало, где мне удалось раздобыть этот фрагмент. Но как понимаете, мне пришлось их разочаровать. Тайна — есть тайна.

— Вы зря потратили деньги на консультации, — усмехнулся Чурбаков.

— Уверенность тоже стоит денег, — ответил ему улыбкой Гетман, после чего Чурбаков спрятал коробку с фрагментом резьбы в тонкий портфель-папку.

Наступило неловкое молчание. Чурбаков делал вид, будто бы не решается спросить насчет денег. Гетман вздохнул, поставил на стол портфель и открыл крышку.

— Вот, как договаривались. Я все собрал наличными и теперь мы можем договориться о дальнейших действиях.

Чурбаков не стал прикасаться к деньгам. Пока еще они не являлись его собственность. Вот когда он передаст Гетману, как тот думал, один из шедевров мирового искусства — «Янтарную комнату» — деньги перейдут к нему.

— Надеюсь, вы не собираетесь засвечиваться с вашим новым приобретением?

— Естественно. Пусть уж лучше мое приобретение числится среди похищенного немцами в годы второй мировой войны.

— Да. С теперешними законами не разберешься.

То президент обещает отдать немцам все то, что когда-то им принадлежало, то Дума блокирует его решение.

Эх, — вздохнул Чурбаков, — если бы не деньги, которые мне нужны срочно, никогда не стал бы продавать.

Знали бы вы только, Аркадий Петрович, сколько мне сил стоило отыскать «Янтарную комнату»!

— Да, представляю. Многие пытались добраться до нее, разгадать загадку.

— Вы готовы сегодня выехать из города? — резко оборвал его Чурбаков.

— Она не в Москве?

— Естественно. Я привез только маленький фрагмент, чтобы убедить вас.

— А где остальное?

— Я передам вам сокровище вместе с тайником. Она в том месте, где его спрятали фашисты.

— За границей? — на лице Гетмана появился испуг.

Ему не хотелось упускать выгодное предложение, но он понимал, что за границей его связей не хватит для того, чтобы реализовать «Янтарную комнату», которая числится в розыске по Интерполу.

— В какой-то мере это заграница, — рассмеялся Чурбаков, — бывшая заграница. Калининградская область вас устраивает?

— Фу ты, значит, в России, — выдохнул с облегчением Гетман и тут же лицо его несколько побледнело. — Вы говорите ехать сегодня?

— А зачем тянуть? Мы же договаривались, что на передачу уйдет несколько дней. Значит, неотложных дел у вас нет?

Гетману хотелось сказать, что о таких вещах следует предупреждать.

— Я отдаю вам сокровища за относительно небольшие деньги и транспортировка, согласитесь, не входит в мои обязанности.

Гетману возразить было нечего.

— Вы не доверяете мне?

— Отчего же, доверяю.

— Но все-таки берите с собой охрану.

— Мне вас бояться нечего, — Гетман все еще колебался.

Он готов был прибавить в цене, лишь бы его избавили от необходимости осуществлять перевозку из Кенига в Москву. Как — никак несколько таможен, к тому же особых связей в Калининградской области у него не было. В Москве он уже подыскал подходящего покупателя, с которым успел переговорить обиняками, ничего конкретно не обещая.

Гетман прикрыл глаза, прищелкнул языком.

— Едем, Вадим Семенович, — наконец решительно произнес он и тут же потер руки.

— Деньги не забудьте прихватить, — с улыбкой напомнил ему Чурбаков, когда выходил из кабинета.

* * *

Для поездки в Калининград было выкуплено два купе, в одном из которых расположились охранники — два со стороны Гетмана, два со стороны Чурбакова. Сами же хозяева расположились в купе рядом. Чем ближе поезд подходил к Калининграду, тем тревожнее становилось на душе у Аркадия Петровича. Боясь огласки, он никому не сообщил куда именно едет.

Туманным утром поезд въехал в зияющий чернотой туннель и вскоре оказался на крытом вокзале бывшего Кенигсберга. Чурбакова с Гетманом никто не встречал.

Мужчины вышли на платформу. Носильщик с тележкой крутнулся возле них, но поняв, что большого багажа не будет, покатил к следующему вагону.

— Если хотите, можно сперва заехать в гостиницу, — предложил Чурбаков.

Но Гетман отказался:

— Это не сложно.

— Вы правы.

— Хотелось бы скорее приступить к делу.

— Тогда поехали.

— Это в самом городе?

— Конечно же нет. Но недалеко. Я сажусь в первую машину, вы едете за мной. Идет?

— Отлично.

И хотя все четверо могли вместиться в один автомобиль, решили ехать на двух, чтобы было попросторнее. Да и Гетман чувствовал себя спокойнее в отдельной машине с охранниками. С чемоданчиком, до половины наполненном деньгами, он не расставался ни на секунду.

— Далеко ехать? — поинтересовался таксист, когда Аркадий Петрович устроился на переднем сиденье, а два охранника — на заднем.

Лица этих ребят таксисту не очень нравились, во Гетман внушал доверие.

— Поедешь вон за той машиной, — Аркадий Петрович указал на такси, в которое садились Чурбаков и его люди.

— По городу или куда подальше? — спросил таксист, включая счетчик.

— За город. Кажется, не очень далеко.

— Странные вы люди, — пожал плечами таксист, — едете, а сами не знаете куда.

— Тебе платят, вот и вези, — зло ответил Гетман.

— А назад поедете?

— Не волнуйся, оплачу в оба конца.

Головная машина ушла с вокзальной площади и тут же свернула в боковую улицу. Чурбаков прищурившись, глянул в зеркальце заднего вида. События развивались так, как он и хотел. Когда они шли к стоянке, Чурбаков намеренно держался чуть в стороне от Гетмана, поэтому таксистам, оставшимся на стоянке в ожидании пассажиров, и в голову не пришло связать между собой эти две группы из трех мужчин каждая. Сели они в разные машины. Своего таксиста Чурбаков не спасался, ведь он был из его же банды.

Головная машина шла намеренно быстро, чтобы поскорее скрыться из вида таксистов, стоявших на стоянке. Город довольно быстро кончился и обе «Волги» желтого цвета оказались на шоссе. Теперь расстояние между ними сократилось, но это уже не волновало Чурбакова.

Маршрут он составил таким образом, чтобы не попасться на глаза постовым ГАИ.

Вдоль шоссе стояли старые тополя в несколько обхватов, выкрашенные снизу известью. К некоторым из них были прибиты выцветшие похоронные венки, свидетельствовавшие о том, что когда-то здесь произошла авария, в которой погибли люди. Веерная брусчатка, отполированная протекторами автомобилей, мокрая от утреннего тумана сияла в лучах восходящего солнца.

Но вскоре оно погасло, скрывшись за облаками. И снова местный пейзаж стал безрадостным, заморосил мелкий дождь.

— Давай влево, поближе к морю, — скомандовал Чурбаков и кивнул сидевшему за рулем.

Тот притормозил и свернул влево. Мелькнул синий указатель с надписью «Янтарный-2». Теперь Чурбаков стал повнимательнее. Он старался запомнить каждого человека, попавшегося навстречу, придирчиво разглядывал номера машин, встречавшихся на дороге. Не доезжая до городка, такси свернуло на проселочную дорогу и медленно поползло в сторону заброшенной каменоломни.

— Теперь понимаю почему вы не хотели говорить куда едете, — недовольно пробурчал таксист, везший Гетмана. — Дорога здесь такая, что рессоры поломать можно.

Головная машина въехала в небольшой сосновый лесок и приняв вправо, остановилась.

— Ну вот, кажется, и приехали, — Аркадий Петрович хотел было посмотреть на счетчик, но таксист опередил его и провернул ручку.

— Сто пятьдесят тысяч, — назвал он сумму, которая, по его мнению, должна была компенсировать все затраты.

Гетман спорить не стал, лишь напомнил:

— Сюда входит и обратная дорога. Погоди, сейчас узнаю скоро ли назад поедем.

Чурбаков медленно подошел к машине, облокотился на капот. Свиридов и Бородин стояли у него за спиной с руками, опущенными в карманы плащей. Охранники Гетмана тоже покинули машину и не спускали глаз с чемоданчика в руках Аркадия Петровича. Они были недовольны тем, что пришлось так срочно выехать в Калининград и собирались потребовать с Гетмана дополнительную плату.

— Вот, — широко улыбнулся Чурбаков, — мы почти на месте, добрались все-таки.

— Машину отправлять? — поинтересовался Гетман.

— Вообще-то можно и отправить. Вы с ним рассчитались?

— Конечно.

Тем временем Павел Свиридов сделал шаг к приоткрытой дверце такси, за которой виднелся шофер в кожаной куртке. Бородин же, широко улыбнувшись, двинулся к охранникам Гетмана.

— Извините, ребята, зажигалки не будет? Моя куда-то запропастилась.

И когда один из охранников Аркадия Петровича сунул руку в карман, Бородин выстрелил, не вынимая пистолета из кармана плаща. Глушитель погасил звук и Гетман даже не успел сообразить в чем дело, как охранник уже лежал мертвый на зеленоватом мху, укрывавшем землю под деревьями. Второй охранник уже до половины распахнул куртку, чтобы вытащить пистолет, но Бородин, стоявший возле машины, выстрелил в него, прицелившись мгновенно. Мужчина упал на спину, несколько раз дернулся и затих.

Таксист окаменел. Он сидел, боясь пошевелиться, он даже не решался повернуть голову в сторону Бородина, лишь испуганно косил глазами.

Гетмана пока никто не трогал. Он, продолжая сжимать чемоданчик с деньгами в пальцах, медленно-медленно, избегая резких движений повернулся всем корпусом и увидел своих охранников мертвыми.

— Эй, — негромко позвал его Свиридов, и Гетман, обернувшись, увидел широкую улыбку. — Не ждали, Аркадий Петрович?

Гетман от испуга не мог проговорить и слова. Он понимал умом ситуацию, в которой оказался, но чувства его пока еще безмолвствовали. Происшедшее казалось ему наваждением, которое с минуты на минуту рассеется. Ему даже почудилось, пройдет совсем немного времени и его охранники, засмеявшись, поднимутся с зеленого мха, начнут хлопать друг друга по плечам и восторгаться тем, как ловко провели его, Гетмана.

— Да-а… — протяжно проговорил он, зубы его предательски застучали от страха.

— А вот чемоданчик дай-ка мне, — нежно проговорил Чурбаков, протягивая руку.

— Да…

— Именно.

Гетман инстинктивно подался назад, но тут же остановился. Рука Свиридова уперлась ему в спину.

— Не делай лишних движений, козел! И если тебе говорят отдать, значит отдавай.

— Берите. Берите все, — залепетал Гетман, с ужасом понимая, что эта фраза и этот жест ничего не решают, и самый лучший выход для бандитов это пристрелить его прямо здесь, не оставлять же им свидетеля живым.

Первым пришел в себя таксист. Он сообразил, что останься он здесь — ему ничего не светит в будущем, да и само будущее не светит. Двигатель, к счастью, он заглушить не успел и осторожно, незаметно для Бородина, отжал сцепление, затем резко включил заднюю скорость. Почти одновременно со щелчком рычага прозвучал и выстрел, пришедшийся точно в висок. Противоположное стекло тут же покрылось мелкими каплями крови. Таксист рухнул головой на руль, машина дернулась и тут же заглохла.

— Дурак, — только и сказал Бородин, опуская пистолет в кобуру.

— Вечером отгонишь машину на другую сторону Кенига, — абсолютно спокойно, словно ничего и не произошло, сказал Чурбаков своему шоферу и подошел вплотную к Гетману. На этот раз он уже не просил его отдать деньги, а просто взял чемоданчик за торцы и несильно дернул. И хоть Аркадий Петрович хотел удержать портфель в руках, пальцы его разжались.

— Вот так-то лучше, — Чурбаков покачал головой, — а теперь пошли.

— Куда? — побелевшими от страха губами прошептал Гетман и вновь застучал зубами.

— Знаешь, приятель, — Чурбаков панибратски похлопал Гетмана по плечу, — теперь на твои вопросы никто отвечать не станет. Сказано идти — значит, иди!

— — Но…

— Пошел!

Гетман засеменил, подталкиваемый в спину Свиридовым. Несколько раз обернулся и увидел, как шофер, везший Чурбакова, грузит трупы охранников в багажник «Волги». Увидел, как тот вытаскивает из кабины мертвого таксиста. А затем тропинка нырнула вниз, уходя по склону заброшенной каменоломни, и оба автомобиля исчезли с глаз.

— Не трясись так, — услышал он негромкий голос Свиридова, — если тебя до сих пор не убили, значит какое-то время поживешь.

— Да-да, — сам не желая этого, ответил Гетман.

— Соображает, мозги не замерзли.

Он не понимал какого черта тянет Чурбаков, почему не пристрелил его возле машины. Он шел и смотрел на покачивающийся в руке Вадима Семеновича чемоданчик с деньгами.

— Сюда! — прозвучал приказ, и Гетмана резко толкнули в спину.

Он оказался между двумя каменными глыбами, с трудом протиснулся между ними и увидел зияющий чернотой провал штольни.

«Сейчас толкнут, — подумал бизнесмен, — и никто меня здесь не найдет. Никто не знает где я сейчас нахожусь…»

Он не успел додумать фразу до конца, как рука Свиридова толкнула его в спину. Гетман взмахнул руками и почувствовал, что падает. Истошно закричал. Пролетел он вниз немного, метра два, не больше. Аркадий ожидал, что падение будет продолжительным и не приготовился к удару.

«Жив, кажется», — подумал он, заваливаясь на бок и больно ударяясь головой о каменный пол.

Тут же в лицо ему ударил луч фонаря.

— Зря ты его, Сережа, так. Он нам еще пригодился бы.

— Ни хрена с ним не станет! А то, что ногу подвернул — это к лучшему, бегать не станет.

Используя выступы камней в качестве опоры, на дно каменной ямы спустились Чурбаков и его охранники.

Аркадия Петровича подхватили под мышки, встряхнули и поставили на ноги.

— Стой, козел, и не падай, — указательный палец Свиридова закачался перед самым лицом Гетмана, а затем он несильно ударил бизнесмена по носу. — Вперед, козел! И если хочешь, кричи, хрен тебя здесь кто услышит!

— Поосторожнее с ним.

— Пусть знает.

Гетмана погнали вперед. Он еле успевал переставлять ноги. Ушибленное бедро нестерпимо болело, и Аркадий ойкал при каждом шаге, что только забавляло Чурбакова и его подручных. Наклонный штрек уходил все глубже и глубже под землю. Скоро Аркадию Петровичу стало не хватать воздуха, а вот его спутники, бывавшие здесь не один раз, почти сразу привыкли к влажному спертому воздуху. Шаги гулко отражались от каменных сводов.

Что там впереди — разглядеть было невозможно, фонарь светил лишь под ноги.

Луч уперся в нагромождение камней, и Гетмана заставили карабкаться на них. На самом верху оказался узкий лаз, сквозь который можно было пробраться лишь наклонив голову на бок и распластавшись на камнях.

Из отверстия, в которое пробрался Гетман, торчали только его ноги.

Свиридов нетерпеливо толкнул бизнесмена вперед и тот кубарем скатился с нагромождения камней. Лежа на каменном полу, он щурил глаза и смотрел на бивший прямо ему в лицо мощный электрический фонарь.

— И не дергайся, придурок!

— Я лежу…

— Не дергайся, я сказал.

Свиридов ловко пробрался в щель и спрыгнул на пол.

Когда же все четверо перебрались через завал, Гетману разрешили подняться. Они находились в довольно большой каменной выработке. С одной стороны потолок косо уходил вниз. Пахло здесь как-то странно — влагой, но не обыкновенной, с морским привкусом. Чувствовался запах йода, соли. Под одной из стен черным зеркалом разлилась вода, от которой и исходил этот запах.

Чурбаков нагнулся, подобрал с земли камень и кинул его в лужу. Тот, глухо булькнув, ушел под воду. Потревоженная поверхность покрылась четко очерченными концентрическими окружностями.

— Руки! — скомандовал Свиридов.

Гетман оторопело смотрел в одну точку, не понимая, чего от него хотят.

— Что?

— Руки, урод, сведи за спину!

— А.., пожалуйста!

— Слова-то какие помнит.

— Урод.

Аркадий Петрович повиновался и почувствовал, как на его запястьях защелкиваются наручники. Паша дернул за цепочку, и браслеты больно впились в тело бизнесмена.

— Больно, ослабьте…

— Будешь выступать, хуже сделаем.

Затем Свиридов ногой ударил Гетмана под колено и тот упал головой в лужу. Та оказалась на удивление глубокой. Гетман даже не достал дна головой и на мгновение замер, чувствуя, что его живот лежит на краю камня и если он дернется, то неминуемо сползет в черную бездонную глубину.

«Утону!»

От испуга он хватил воды в рот и только теперь почувствовал ее солоноватый вкус.

«Морская», — пришла в голову мысль, пришла не кстати.

Нужно было думать о том, как спасать свою жизнь.

Руки сведены за спиной. Он попытался прогнуться, чтобы поднять голову над поверхностью, но тут же почувствовал, как медленно соскальзывает с острого края камня.

«Боже мой, это конец!» — подумал Гетман, ныряя вниз головой.

Он перевернулся и бешено заработал ногами. Если бы руки были скованы наручниками впереди, он мог бы подгребать ими, а так всплыл спиной вверх. Воздуха уже катастрофически не хватало, он начинал задыхаться. Лишь перевернувшись на спину, он смог сделать вдох и снова ушел под воду.

Свиридов, стоя на сухом месте, немного скучающим взглядом смотрел на бурлящую воду.

— Не всплывет, — покачал головой Бородин.

— А я тебе говорю, если его не трогать, еще три раза всплывет, — спокойно ответил ему Свиридов, достал сигарету, предложил Бородину.

— Спасибо, — тот щелкнул зажигалкой.

В этот момент на битумно-черной поверхности воды забурлила пена, в которой мелькнули добротные ботинки Гетмана и белые носки с красной каемкой.

— Спа… — в рот полилась вода.

— Раз, — сказал Свиридов, сгибая указательный палец левой руки.

— Не всплывет он три раза, — забеспокоился Чурбаков, — мне он нужен живым.

— Спаси…

— И сохрани, — добавил Бородин.

— Вадим Семенович, когда я вас подводил? — спросил Свиридов, глядя на то, как Гетман хватает ртом воздух и вновь погружается.

Пена разошлась по краям лужи, вода понемногу успокаивалась.

— Смотри, утонет — отвечать будешь!

— Дай-ка я его все-таки вытащу, — предложил Бородин, присаживаясь возле лужи на корточки и вытягивая перед собой руку, готовый в любой момент схватить появившегося на поверхности бизнесмена за шиворот.

— Я тебе говорю, еще как минимум два раза всплывет.

— Зачем тебе это надо? — поинтересовался Чурбаков.

— Проверяю на живучесть. Потом пригодится, когда пытать начнем.

— Если только он останется жив, — вздохнул Чурбаков, усаживаясь на камень.

— Останется, слово офицера.

— Ну, тогда, можно…

Чурбакову хотелось вмешаться в работу своих подручных. Но по опыту он знал, лучше не вмешиваться в работу профессионалов, тогда и результат получится подходящий. А если не дать им довести Гетмана до «состояния спелости», как любил выражаться Чурбаков, то можно не досчитаться денег. Он не собирался удовлетворяться той суммой, которая покоилась в чемоданчике возле его ног.

А Гетман тем временем уже прощался с жизнью. Он понимал всю тщетность своих попыток спастись. Шансов не было никаких. Ну да, можно еще всплыть пару раз, но всплытия давались ему все тяжелее и тяжелее.

Он наглотался воды, кашель душил его. А попробуй кашляни под водой! Его все время разворачивало ногами кверху и вместо того, чтобы всплывать, он рисковал уйти на дно.

И тут его осенило. Он вспомнил, как играя с мальчишками в детстве в «наших» и «фашистов» сумел однажды вырваться из плена. Ему тоже связали руки за спиной веревкой, но он лежа на полу беседки, сумел поджать колени к подбородку и вывести руки вперед. Не ожидавшие такого поворота противники растерялись, когда он бросился бежать. Пару раз Гетман падал, но каждый раз поднимался, помогая себе руками.

«Вот и сейчас!» — подумал он, — поджимая ног" к груди и чувствуя, что наручники еще сильнее впиваются в тело, сумел-таки вывести кисти вперед, сделал несколько сильных толчков ногами и относительно легко всплыл, выравнивая траекторию движения получившими некоторую свободу руками.

— Три! — четко произнес Свиридов, когда над водой показались скованные наручниками руки, а затем и голова Аркадия Петровича. Глаза его были почти безумными.

Бородин схватил Гетмана за шиворот и подтащил к кромке воды.

— Вишь, ты, — удивленно покачал он головой, — а я-то думал — не выплывет. А он даже руки сумел вперед вывести! — в голосе звучало неприкрытое восхищение Гетманом, которого Бородин уже было посчитал слизняком, не способным постоять за свою жизнь.

Свиридов сплюнул в воду и подошел к напарнику:

— А я тебе что говорил!?

Гетман лежал на спине, с хрипом втягивая в себя воздух. Всякое желание бороться у него пропало. Ему казалось, предел мечтаний — это лежать на спине и чтобы никто тебя не трогал. И плевать, что ты мокрый и грязный, что впереди тебя не ждет ничего хорошего.

«Счастье — это покой», — подумал Аркадий Петрович и зашелся в приступе кашля.

— Ладно, хватит развлекаться. Пора и делом заняться, — сказал Чурбаков, поднимаясь.

«Делом? — подумал Гетман и вновь к нему вернулся панический страх. — Значит, это только начало? Что же произойдет со мной дальше?»

— Поволокли, — услышал он голос Чурбакова.

Мокрого, почти ничего не чувствующего, кроме страха, Гетмана, подхватили под руки и поволокли в темноту штольни. Вскоре вновь захлюпала под ногами вода. Гетмана бросили на что-то холодное мягкое, и он не очень скоро сообразил, что находится на дне большой резиновой надувной лодки. Чурбаков сидел на деревянной лавочке и светил вперед фонарем. Всплески гулким эхом разносились в подземелье. Свиридов и Бородин гребли короткими веслами, сидя на корме.

Еще давно, в детстве, Аркадию Петровичу приходилось слышать о том, что под Калининградом существуют затопленные немцами при отступлении подземные заводы и доки, в которые вот уже полвека боятся заходить люди. Заводы, укрепления береговой артиллерии, укрытия для подводных лодок заминированы и затоплены.

Никто не знает сколько прорубленных в известняке каналов выходит к морю и сколько ни откачивай воду, она все равно будет поступать. Карты были вывезены фашистами при отступлении, а потом и уничтожены в Берлине, когда стало ясно, что в Восточную Пруссию им больше не вернуться.

И вот теперь эти старые истории, казавшиеся Гетману чем-то фантастическим, стали реализовываться. Он видел проплывавшие над ним ржавые металлические балки, остатки полиспастов для подъема грузов. Временами подземный канал расширялся и тогда его взору представали причудливые остовы станков, возвышавшиеся над водой. Резиновая лодка легко маневрировала между ними.

По всему было видно, Свиридов и Бородин далеко не первый раз здесь. Они, как умелые лоцманы, проводили свой маленький корабль между преград и ни разу не ошиблись. Чурбаков даже не волновался, всецело полагаясь на умение своих людей. Кое-где на ржавых остовах станков белели человеческие черепа, кости.

— Да погоди ты, давай подгребем! — сказал Свиридов, заметив, что на воде покачивается еще один, всплывший из воды череп.

— Всплывают и всплывают.

— Сколько же их там?

Паша подцепил его веслом. Бородин подгреб поближе к остову станка и череп оказался на защитном кожухе. Из него с журчанием вытекала вода, а Свиридов любовался на свою работу.

— На тебя, Серега, похож!

— Да, в таком виде все люди — братья, и белые и черные.

— Вот еще один выловили. Не бойся, — обратился Паша к Гетману, — это черепа заключенных концлагеря, которые работали на подземном заводе. Потом, когда в них отпала надобность, их затопили вместе с заводом.

Среди них тоже были шустрые, которые умели всплывать, но только хрен это им помогло. И этот через пятьдесят лет всплыл. Поздновато, приятель, — и он помахал рукой осклабившемуся в жуткой улыбке черепу.

— Молодой, наверное, был, раз все зубы на месте.

И послушный, если их надсмотрщики не выбили.

Чурбаков с отвращением посмотрел на Свиридова, но не потому, что тот говорил кощунственные вещи, а потому, что тот в какой-то мере предсказывал будущую судьбу Гетмана. А Чурбакову хотелось, чтобы тот хоть на немного оставался в неведении, лелея надежду сохранить свою жизнь.

Плавно покачиваясь, лодка вошла в очередной тоннель. Каменный свод, вырубленный в известняке, подходил так близко к воде, что Свиридову и Бородину приходилось нагибаться. Пару раз лодка даже задела бортом о камень и Гетману подумалось:

«Вдруг резина порвется и мы здесь утонем? Тебе и так конец, — тут же подумал он. — И наверное, будет лучше, если ты умрешь раньше. Меньше мучений».

— Ну вот, мы и приехали, — Чурбаков неловко соскочил на камень и потянул лодку за привязанный к носу тонкий канат со вплетенной в него красной нитью.

О Гетмане на какое-то время словно бы забыли. Он лежал на дне, чувствуя под собой острые грани колотого камня.

И вдруг вспыхнул свет — яркий, пронзительный, тут же заставивший закрыть веки. Но все равно он слепил.

Аркадий Петрович видел лишь красную кровяную поволоку. В центре каменной выработки под самым сводом висел строительный прожектор как минимум с тысячеваттной лампочкой. Возле него струился пар. Половину выработки занимала ровно забетонированная площадка.

Над ней возвышалась металлическая конструкция, напоминающая букву "П" русского алфавита, но с очень длинной перекладиной.

Когда Гетмана выволокли из лодки и поставили на ноги, он, прищурившись от яркого света, огляделся. Наверху металлической перекладины виднелись ржавые стальные кольца. На паре из них покачивались от сквозняка обрывки веревок. И только сейчас Аркадий Петрович понял что напомнила ему эта конструкция — висельнику. Да, она вполне подходила для этого дела — высота метра три.

Невдалеке от виселицы стоял стол, старый, с облезшей краской, штук пять стульев — тоже почтенного возраста.

— Садись, урод! — Свиридов ногой подвинул стул Гетману и тот опустился на него.

Мокрая одежда быстро стыла на сквозняке, и Гетман дрожал от холода.

— Не ждал, а, Аркаша? — усмехнулся Чурбаков, открывая металлический ящик, висевший на стенке.

Дверцу украшала готическая вязь, абсолютно не поддающаяся прочтению славянскому глазу. На столе появилась бутылка водки и четыре стакана. Свиридов свернул пробку и разлил водку на три порции. Четвертый пустой стакан протянул Гетману.

— Ну что, согреемся, ребята?

— Неплохо после дела.

— Дело только начинается, — Чурбаков взял стакан и подмигнул Гетману. — За твое здоровье, Аркаша!

Тому хотелось плюнуть в лицо Чурбакову, выплеснуть на него все ругательства, какие он только знал.

Но Аркадий Петрович сдержался. Он понемногу начинал приходить в себя и ему не хотелось лишний раз испытывать терпение своих мучителей.

Выпив водку, Чурбаков с деланным изумлением посмотрел на Гетмана:

— Ай, яй, яй! Тебе забыли налить! Какая досада! Хочешь? — и он взял бутылку, занес ее над стаканом.

— Да, не помешало бы, — пробормотал Гетман.

— Ты уж извини, но порядок у нас здесь такой, как в ресторане. За все услуги, которые тебе предлагаются, ты должен платить. Знаешь сколько стоят здесь сто граммов водки?

Гетман плотно сжал губы, боясь, что у него сейчас изо рта вырвется непристойное ругательство.

— Один глоток водки, даже не сто граммов, стоит здесь пятьсот баксов. Скажешь, дорого?

— Тогда походи по базару, поищи подешевле, — мужчины захохотали.

— Ну, так как, покупаешь?

— У тебя моих полмиллиона, — отозвался Гетман.

— Твоих? — Чурбаков приложил раковиной ладонь к уху, будто бы плохо слышал. — Чьих, чьих, ты сказал?

— Подонок, — очень тихо проговорил Гетман, но его услышали.

— Ах, вот как! Ты еще хамишь? Придется поднять для тебя расценки. С этого момента водка для тебя стоит штуку баксов.

Гетман не мог понять издевается ли Чурбаков, или говорит серьезно.

— Ты, приятель, по-моему, чего-то не догоняешь.

Если хочешь жить, то оплати.

— Вы же знаете, — Аркадий Петрович с трудом ворочал языком, холод сковывал его тело, — что больше денег у меня нет. Вот эти — все, что у меня было.

— Неужели в кармане ничего нет? Можно я посмотрю? — спросил Свиридов.

Чурбаков кивнул. На стол легло мокрое портмоне.

Паша брезгливо вытащил из него пачку денег — часть российскими, часть зелеными купюрами.

— Тут ему на пару глотков хватит, — радостно сообщил он и подвинул деньги к Чурбакову.

На дне стакана заплескалась водка. Гетману показалось, что она искрится не хуже бриллианта. Дрожащими руками, скованными наручниками, он поднес стакан ко рту и сделал судорожный глоток — один, второй.

На счет того, что деньги, которые лежали в портфеле, последние, Гетман лукавил. Он собрал почти все, что у него было, но оставалось еще триста тысяч, скрытых от налоговой инспекции, пока еще не легализованных, если не считать оборотных средств зарезервированных на счетах «Золотого дуката».

— Так говоришь, нету больше?

Гетман кивнул. Водка придала ему сил, водка немного согрела.

— Жаль тебя. Значит, сдохнешь с голоду. Придержи-ка его, — попросил Бородина Чурбаков.

Он навалился на Гетмана сзади так, что тот не мог шелохнуться.

— А я тебе не верю, — весело проговорил Вадим Семенович, пригнувшись так, что его нос почти касался носа Гетмана, — не верю и все тут!

— Чем поклясться?

— Кровью. Кровью поклянешься, Аркаша. Неужели мама тебя не учила, что обманывать нехорошо, особенно старших и сильных?

— Нету! — истерично закричал Гетман. — Нету у меня больше денег!

— Странный ты человек! Тебе жизнь предлагают, а ты упираешься. Все равно, даже если ты будешь упрямиться и сохранишь те деньги, какой тебе в этом смысл? Получит их какой-нибудь твой внебрачный сын, о котором ты и думать забыл. И это в лучшем случае.

А то завладеет ими и сама потаскуха, которая ублюдка от тебя нагуляла, станет жить и трахаться в свое удовольствие. А о тебе даже ни разу и не вспомнит. Или бандиты к ним доберутся. Или ты их в банку трехлитровую сложил да на даче закопал? Сгниют деньги, не порядок…

— Замолчите! — Гетман никак не мог заставить себя назвать Чурбакова на «ты».

— Интересно получается, — пожал Вадим Семенович плечами, — вроде бы ты у меня в плену, а кричишь так, словно меня поймал. Ты чего-то не догоняешь, честное слово! Так говоришь, денег у тебя больше нет?

— Нет! Нету у меня ничего!

— А квартира, машина. Их же продать можно. Небось, товар на складах остался.

— Ни хрена ты от меня не получишь! — наконец-то сумел преодолеть невидимый барьер Гетман. — И эти деньги тебе поперек горла встанут!

— Видишь, водка помогла, ожил немного. Только не думай, что я тебя просто так в другой мир отпущу.

Нельзя на земле после себя долги оставлять. Говорят, таких ни в рай, ни в ад не пускают. Ходят они потом призраками и людей пугают. Эй, Паша, помоги-ка ему немного вспомнить, память освежи.

Сергей Бородин отпустил Гетмана. Павел Свиридов достал из-под стола огромный джутовый мешок и приказал встать. Пошатываясь, Гетман поднялся. Паша набросил на него мешок, который тут же сполз до земли, резко повалил Аркадия Петровича. Так, в мешке, его и подволокли к виселице. Горловину мешка завязали.

Бородин, подпрыгнув, перебросил веревку через перекладину и, действуя вдвоем, мужчины подняли лежащего в мешке Аркадия Петровича на полтора метра над землей. Гетман крутился, то поджимал ноги, то выпрямлял их. Но что ты сделаешь, когда висишь в воздухе? И минут через пять он затих, лишь мерно покачивался мешок.

Чурбаков взял в руки отполированную на одном конце палку и слегка постучал ею по проступившей под шершавый джут голове пленника.

— Эй, Аркаша, ты не заснул там?

— Его, небось, укачало, — засмеялся Свиридов.

А Бородин, схватив мешок за угол, закрутил его.

— Так ты спишь или уже проснулся?

— Разбудить придется, — бросил Свиридов.

Чурбаков размахнувшись изо всей силы, опустил дубинку на бешено вращающийся мешок. Не ожидавший сильного удара Гетман закричал. Дубинка попала по ребрам.

— Сука! Гад! — верещал Гетман, крутясь в мешке.

— Ты, придурок, голову руками прикрой, а то чего доброго размозжу черепушку.

Три удара один за другим обрушились на Гетмана.

— Жив еще? — Чурбаков остановил мешок и прислушался.

Гетман хрипел, боль пронзала все его тело.

— Так есть у тебя еще деньги или нет, а? Не слышу.

— Нет! Нет у меня денег! — кричал Гетман.

— Может, поверим ему? — с наигранной веселостью спросил Чурбаков.

— Может, человек и в самом деве правду говорит? — в тон ему отвечал Свиридов.

— Нет, не дошел он еще до «состояния спелости».

Вот если бы сознался где спрятал деньги, я бы его выпустил, — Чурбаков отставил палку и напомнил Аркадию. — Я не из легковерных. Трудно тебе будет меня убедить. Начинайте, ребята.

Свиридов принялся наносить по мешку удары кулаками — так, как делают это боксеры, тренируясь с боксерской грушей. Он тщательно выбирал куда наносить удары, избегая пока бить в голову.

— Стойте! Стойте! — закричал Гетман.

Свиридов замер.

— Неужели так быстро? — рассмеялся Чурбаков и похлопал по плечу висевшего в мешке Гетмана. — Рассказывай свои секреты, с удовольствием послушаю.

— Ничего вы от меня не добьетесь, потому что денег у меня больше нет!

— Врет. Продолжай, — убежденно сказал Чурбаков.

Еще минут пять продолжалась экзекуция, пока Гетман снова не выдержал и запросил пощады.

— Нет, на этот раз останавливаться не будем. Однажды ты меня обманул, так что теперь веры тебе нет.

Еще пару минут поколоти-ка его, пока не устанешь.

Свиридов работал кулаками от души. Наконец остановился, перевел дыхание.

— Все, Сережа, твоя очередь. И все-таки знаешь, — Чурбаков говорил шепотом, обращаясь к Свиридову, но достаточно громко, чтобы его слышал Гетман, — по-моему, он не врет и денег у него действительно нет.

Аркадий Петрович затаился, надеясь на чудо, надеясь на то, что ему поверят, оставят в покое. Пусть убивают, но только потом. Пусть прекратят мучения.

— Сережа, теперь ты.

И новый град ударов обрушился на Гетмана. У Бородина был свой стиль истязаний. Если Свиридов наносил короткие частые удары, то Сергей бил наотмашь, с оттяжкой, каждый раз глубоко погружая свои кулаки в тело вконец очумевшего от боли Аркадия Петровича.

— Передохни, Сережа, устал, наверное, — вкрадчивым голосом произнес Чурбаков, и все в наступившей тишине услышали, как надсадно и с хрипом дышит Гетман. — Ну как, есть у тебя деньги или нету?

— Нету! Нету у меня ничего! Ты же сам знаешь, я все собрал, что только мог, поверь! — бизнесмен пытался воззвать к разуму Чурбакова. — Я забуду обо всем, что произошло, забуду об этих деньгах!

— Кажется, начинает действовать.

— Мало еще, — сказал Свиридов, — скоро очухается.

— Пока не скажет, что у него есть деньги, нельзя останавливаться, — подытожил Бородин.

— Опустите-ка его, ребята, чуть пониже. Неохота руки марать, — приказал Чурбаков.

И Гетман почувствовал, как мешок, в котором он висит, опускается пониже, но не до самой земли.

— Что вы собираетесь делать? — испуганно спрашивал он, мечась в колючем джутовом мешке. Он припал к просвечивающей материи и пытался рассмотреть что происходит снаружи. Но видел лишь неясные тени, мелькающие в отдалении.

— Морду-то прибери, если хочешь, чтобы твой нос сохранил форму, — услышал он и тут же, понимая, что церемониться с ним не станут, уткнулся лицом в колени, зажал голову локтями.

И Чурбаков принялся бить его ногами. Харкая, плюясь, он бил с наслаждением, лишь изредка останавливаясь, чтобы вытереть со лба пот.

— Ты, сука! Спекулянт чертов! — кричал он между ударами. — Думал, поднялся, крутым стал? Пока ты людей обманывал, да деньги крал, я на нарах валялся! Я, которому маршалы честь отдавали и по стойке «смирно» стояли. Да я раньше на такую мелочь, как ты, и плюнуть бы слюны пожалел, сука продажная! Думал, что из грязи вылез? Нет, я тебя снова в грязь брошу, будешь ползать, говно, сопли и кровь смешивая, на коленях у меня пощады молить! Не ты первый у меня такой. Все поначалу говорят, нет денег, нет денег! На, получай! — Чурбаков разошелся не на шутку.

Он вкладывал в удары всю силу, которая имелась у него. Свиридов и Бородин переглянулись, как бы говоря друг другу: следовало бы его остановить, а то убьет еще ненароком — деньги пропадут;

— Вадим Семенович, — Свиридов положил руку на плечо Чурбакову, — успокойтесь. Не стоит он ваших нервов.

— Пошел вон! — бывший генерал-лейтенант грубо оттолкнул Свиридова и с новой яростью набросился на почти потерявшего сознание Гетмана. — Крутись, крутись, все равно в голову тебе попаду!

Гетман закашлялся — у него горлом пошла кровь.

Он хотел было крикнуть, но лишь клокотанье и бульканье разнеслось по каменной выработке. Сперва несколько тяжелых капель сорвалось с набрякшей джутовой ткани, затем кровь полилась тонкой струйкой. И странное дело, именно вид крови жертвы привел в чувство Чурбакова. Он замер, разглядывая блестящий ботинок, скривился, покосившись на ширившуюся лужицу крови.

— Отвечай, сука, в последний раз спрашиваю — есть у тебя деньги или нет?

Очумевший от избиения Гетман, харкающий кровью, не почувствовал в этом вопросе подвоха. Если бы бывшего генерала в самом деле интересовало наличие денег, он бы не предложил варианта отрицательного ответа.

— Нету! Богом клянусь ничего больше нету!

— Что ж, по-моему, я тебе поверил. На нет и суда нет.

Чурбаков вынул нож из кармана и отщелкнул лезвие. Подошел вплотную к мешку и несколько раз ткнул острием в мягкие части тела жертвы, погружая острие совсем неглубоко, на пару сантиметров.

— Счастливый ты, Аркаша, падла! Тебе я успел поверить. Вот некоторые так и не дождались, — и он взмахом ножа обрезал веревку, на которой висел мешок. — Вытащите его, — приказал Чурбаков.

И Свиридов с Бородиным не спеша выполнили приказание. Они вытряхнули бизнесмена на каменный пол.

— Плох, совсем плох, — пробормотал Паша, глядя на то, как кровь течет изо рта Гетмана.

— Бывало и похуже, — напомнил Бородин, зачерпнул морской воды резиновым ведром, взятым из лодки, окатил голову Гетмана.

Теперь, когда кровь немного отмылась, Аркадий Петрович выглядел несколько лучше, во всяком случае, Чурбаков больше не испытывал позывов рвоты.

— Крепкий ты мужик, Аркаша, — с издевкой проговорил он, прохаживаясь возле распростертого на полу Гетмана.

Тот не мог пошевелить и пальцем.

— Убедительно ты говорил. Только вот беда, я готов был тебе поверить, но факты… У тебя на счету в банке «Золотой дукат» осталось еще пара-тройка сотен тысяч.

И двести — двумя месяцами раньше ты отмыл через подставные фирмы. Сходится?

Разбитые губы Гетмана задрожали. Он заплакал навзрыд. Чурбаков говорил истинную правду. Именно так обстояли дела. Это и впрямь были последние деньги, о которых, как он думал, не знал никто кроме Андрея Рублева, помогавшего ему обналичивать. И если до этого момента он еще держался, пытаясь сопротивляться судьбе, то сейчас в его душе произошел слом, на что, собственно говоря, и рассчитывал бывший генерал-лейтенант, бывший заключенный Тверской колонии, а теперь человек, который сделал целью своей жизни выколачивание денег из «новых русских».

«Неужели Андрей Рублев действует заодно с ним? — в отчаянии подумал Гетман. — Неужели? Как я ошибался в нем!»

— Ну так вот, Аркаша, больше тратить на тебя времени я не намерен. Толщина твоего кошелька мне известна, правила, по которым в моих владениях идет жизнь, тебе найдется кому рассказать. Так что, ребята, тащите его в мой концлагерь, который я организовал здесь, под землей, для «новых русских» и поскорее возвращайтесь, — Чурбаков сел на колченогий стул, поставил перед собой стакан и плеснул на дно водки. — Твое здоровье, Аркаша, — он выпил и тут же налил снова. — И не забудь, все в моих владениях стоит дорого.

Гетман уже не понимал куда его волокут — вверх, вниз. Каменный коридор извивался, а он лишь прислушивался к боли. Его тащили под руки Свиридов с Бородиным, тащили так, как тащат грязный мешок картошки по раскисшему от дождей полю, боясь испачкаться. Затем загрохотали железяки. Вновь в глаза ударил резкий свет. Аркадия Гетмана бросили на пол и на какое-то время оставили в покое. У него не было даже сил поднять голову и осмотреться где находится. Он видел лишь шершавую поверхность покрытого зеленой плесенью известняка, из которого, казалось, все было сделано в этих рукотворных пещерах, простоявших более полувека без хозяина. Он слышал какие-то звуки, но не вникал в их суть. Ему было достаточно того, что его сейчас не трогают. Гетман прислушивался к боли, которая волнами прокатывалась по телу.

«Наверное, пару ребер сломали», — думал он, время от времени харкая кровью.

Кровотечение остановилось, но во рту все еще присутствовал солоноватый привкус крови, так похожий на вкус морской воды, в которой Гетману пришлось уже сегодня побывать.

Свиридов подошел к нему, стал, широко расставив ноги, критично посмотрел.

— Будет жить, — изрек он.

Бородин пожал плечами.

— По-моему, Чурбаков все-таки перестарался. Иногда на него находит, когда дело идет о деньгах.

— Да нет, — Свиридов пнул Гетмана ногой, — я же выиграл спор, когда сказал, что он вынырнет еще три раза, а ты проиграл.

— Мы не спорили. Во всяком случае, я ничего на кон не ставил.

— Ладно, тогда счет остается прежним. Потащили.

— Может, сам пойдет?

— Черепаха и та быстрее доползла бы.

Свиридов, не скрывая отвращения к окровавленному Гетману, схватил его за шиворот и попытался поставить на ноги. Колени бизнесмена подгибались и от страха, и от усталости, и от боли.

Наконец-то он сумел рассмотреть куда именно его притащили. Странное это было помещение. Под сводом пещеры разместилось несколько строительных прожекторов, вместо стекол в которых стояли решетки. Вдоль стен тянулись старые, покрытые плесенью провода, среди которых лишь один был новый, в блестящей пластиковой оболочке, явно протянутый совсем недавно. Именно этот кабель и подходил к прожекторам. На какой глубине они сейчас находятся, сколько километров или метров тащили его по подземным коридорам, везли на лодке по подземным цехам Гетман себе не представлял.

Он видел ряды клеток, тянущихся вдоль серой известняковой стены. Решетки явно происходили еще с тех времен, когда тут хозяйничали немцы — толстые, покрытые слоем ржавчины, но на удивление крепкие.

«Наверное, из Крупповской стали», — пришло в голову Гетмана, когда его голова ткнулась в холодный металл прутьев, а Бородин тем временем открывал старый замок большим хитроумным ключом.

Затем Гетман получил сильный удар в спину и плашмя рухнул на цементный пол, холодный и скользкий. Решетка закрылась с грохотом и скрежетом.

— Ну вот, ты и дома, — послышался смешок Бородина, и он достал пачку сигарет. — Небось, закурить хочешь, приятель?

У Гетмана не было сил отвечать.

— А то смотри, губы немного заживут, тогда проси.

Только помни, все здесь дорогого стоят. Одна сигарета — сто баксов. И это еще по дешевке, если ты не будешь спорить, а поведешь себя, как паинька — вот как он… — и Бородин показал большим пальцем правой руки через плечо на такую же клетку у другой стены, где на бетонной лавке, поджав под себя ноги, сидел какой-то странный субъект в лохмотьях с потухшим взглядом.

Жидкая борода была грязна и нечесана.

— А ведь когда-то он был большим человеком, — сказал Свиридов, — ему два завода принадлежали, которые алюминий выпускают. Это тебе не торговля мылом, да стиральными порошками! А теперь у него ничего нет. Радуется кружечке водички, да корочке хлеба.

А сигарету дадут, так это совсем праздник, почти как на Пасху. Правда, курить приходится «Астру» без фильтра, на американские денег уже не хватает.

Свиридов с Бородиным ударили друг друга по рукам.

— Ну-ка, повесели этого хмыря Поповича! — сказал Бородин Свиридову.

Тот немного подумал, затем решил, что неплохо будет посмеяться. Рядом с клетками лежал багор — такой, какие вешают на пожарные щиты. Древко новое, а острие — ржавое, но все равно острое. Свиридов взял багор, просунул его сквозь прутья клетки и ткнул ржавым острием узника в бок. Тот пронзительно завизжал.

— Ну, как дела, Попка? — спросил Бородин.

Попович в ответ захихикал, замахал руками. По всему было видно, что он уже немного тронулся рассудком.

— Бабу хочешь? — спросил Бородин громко и развязно.

— Не-а! — крикнул Попович. — Хлеба хочу, яйко хочу.

— Яйко хочешь? Яйко дорого стоит, а вот хлебушка корочку я тебе сейчас подкину.

Рядом стоял ящик, грубо сколоченный. Деревянная крышка с грохотом открылась, Бородин запустил туда руку и вытащил кусок заплесневелого зеленоватого хлеба, пролежавшего в ящике не меньше недели.

— Ну, Попович, держи! Только ты знаешь, хлебушек надо заработать. Денег у тебя нет, так станцуй.

— Да-да, спляши, Попович, — на всякий случай ткнув багром под ребра узника, крикнул Свиридов.

Попович расправил плечи и стал судорожно дергаться посреди клетки, хлопая себя руками по коленям, по худой заднице, безумно хохоча, виляя бедрами.

— Стриптиз хочу, — закричал Бородин. — А ну, давай, Попович, стриптиз!

— Стриптиз! Стриптиз! — заверещал сам танцор и молниеносно спустил до колен штаны. Затем нагнулся, показывая задницу своим мучителям.

Бородин расхохотался и хотел было острие багра всадить в тощую ягодицу, но почему-то передумал. Он зацепил крюком за ногу стриптизера, потащил на себя и тот рухнул на скользкий бетонный пол, рассадив себе нос.

— А ну, танцуй! — приказал Свиридов.

И стриптизер продолжил танец.

— Видишь, Гетман, как они у нас вышколены? Через неделю и ты будешь «Камаринскую» отплясывать. Устроим конкурс художественной самодеятельности. Главный приз — буханка хлеба. Так что готовься. А если танец будет хорош, то получишь еще одну или две сигареты и подарим тебе порнографический снимок. Будешь, глядя на него, мастурбировать, если, конечно, силы у тебя останутся.

Гетман зарычал и бросился на клетку, принялся трясти прутья. Но те были наглухо замурованы в бетон и даже не дрогнули, лишь едва слышно зазвенели, трясся сам Гетман.

А Бородин со Свиридовым гоготали:

— Во дает! Думает, сможет выбраться, думает сломать эти прутья. А ты зубами попробуй, может, перегрызешь. Небось, металлокерамика во рту по шестьдесят баксов за зуб?

Но грызть ржавые прутья Гетман не стал. Он беспомощно опустил руки и забился в угол клетки.

— Вот там и сиди.

В других клетках тоже произошло оживление. Послышались вздохи, стоны, хохот и едва слышный, сдавленный плач.

— А кто это там слезу пустил? Небось, новенький? — спросил Свиридов.

— Где охрана, кстати? — обратился Бородин к Поповичу. — Что, пошли погреться на солнышке?

Попович принялся тыкать пальцами в бетонный потолок.

— Ага, понятно, — сказал Бородин. — Мы здесь работаем, деньгу выколачиваем, а они отдыхают. Надо будет ввалить, расслабились ребята. А все-таки, Попович, дрянь у тебя родственники. Да и жене оказался ты не нужен. Не хотят за тебя сто тысяч отдать.

Попович завизжал и заплакал. А затем принялся пронзительно кричать:

— Сука! Сука! Бл..ь!

— Конечно, сука, конечно, бл..ь, — сказал Бородин. — Была бы хорошей женщиной, выкупила бы тебя из неволи. — Мы и фотографию ей твою посылали, самую лучшую выбрали, с голой задницей. А она говорит, мол, не ее это муж и трахается напропалую с твоими дружками.

Попович задрожал, наклонил голову, а затем бросился к двери с мольбой глядя на Свиридова с Бородиным, начал просительным тоном:

— Я же дал вам адреса. И их сюда, ко мне в клетку!

Ко мне! У них тоже деньги есть, много денег".

— А вот не учи нас кого брать.

Попович заплакал и принялся ковыряться мизинцем в замке.

— Смотри, палец сломаешь, придурок! И соплю будет нечем вытереть. А ну, убери руки с замка! — и Бородин заехал ногой по прутьям клетки. Та вздрогнула, Попович отдернул руку и сунул грязный палец в рот. — Ам! Ам!

— Вот так-то лучше будет, — сказал Свиридов.

На сегодняшний день в клетках находилось восемь заключенных. Еще четыре клетки были пустыми.

— Так где же эта чертова охрана? — выругался Бородин. — Пусть примут груз. Мы доставили, свое дело сделали. Сидеть в этой сырости нам не хочется.

Правда?

— Да, правда, — ответил Свиридов.

Затем подошел к железному ящику, прикрепленному к стене, открыл крышку и нажал красную кнопку. Минуты через две послышался грохот бегущих людей и появились трое здоровенных парней в фуфайках, с дубинками на поясах.

— Где вы бегаете? — спросил Бородин.

— Мы вышли погреться.

— Погреться, погреться… А если кто-нибудь сдохнет, что тогда?

— Ну, мы…

— Да ладно. Хорошо что мы пришли, а не Чурбаков, иначе бы вам головы не сносить. Сами бы в клетки сели.

На ваше место заступить желающих — пруд пруди. Такие деньги вам платят, а вы сачкуете.

— Да ладно тебе, — бросил тот, что был постарше.

— Что ты мне «ладкаешь»? — огрызнулся Бородин. — Скажу Вадиму Семеновичу и кранты тебе, Боря, понял?

— Понял, понял. Но ты же не скажешь?

— Ладно, не скажу. На этот раз прощаю. Примите груз, вон сидит в третьей клетке.

Охранники подошли и как животное принялись осматривать Гетмана.

— А взять с него что-нибудь можно?

— Можешь драные штаны забрать, можешь пиджак. Кстати, часы у него остались. Эй, Гетман, дай котлы сюда!

Гетман подполз к решетке и просунул левую руку.

— Отщелкни, — приказал Бородин охраннику.

Тот снял дорогие швейцарские часы, полюбовался на них.

— Небось, противоударные. Наши бы уже рассыпались, а этим хоть бы что! И в воду его окунали, и колотили, а они как новенькие, — Бородин повертел часы в руке, затем защелкнул на своем запястье.

— На хрена тебе вторые? — сказал Свиридов, причем, часы были одинаковые, почти одной и той же фирмы.

— А тебе зачем? — ответил Бородин.

— Дай поносить. Я такие хорошие давно не носил.

— Не могу, — сказал Бородин. — Чурбаков сказал все хвосты прятать. Ни галстуки, ни ремни, ни ботинки — ничего. Все в сейф.

— Ну вот я и положу, — сказал Свиридов.

— Положишь, положишь. Только потом не найдешь.

Так что лучше я сам положу.

— Ну, как знаешь.

Среди общего шума никто не услышал шагов. Лишь только послышался скрежет металлической двери, как все — и пленники и охрана — замолкли. Было слышно даже как капает с потолка вода. В рукотворную пещеру вошел Чурбаков. Он приторно улыбался, словно медицинское светило на обходе в больнице. Он шел вдоль клеток, время от времени останавливался и подзывал заключенных к себе пальцем. Те панически боялись его, но слушались, подходили, как кролики подползают к удаву, заискивающе смотрели ему в глаза.

— Ну как, жалоб нет? — интересовался Вадим Семенович, склонив голову к плечу. — Не обижают вас?

— Никак нет, товарищ начальник! — заученно отвечали узники, хотя по их глазам было понятно совсем обратное.

— Тогда сладеньким вас побалую.

Он доставал резинку «Stimorol» и выщелкивал из обертки подушечки на подставленные ладони.

— Наедку с них, конечно, никакого, но кислотно-щелочной баланс восстановите. А главное — кариеса не будет, потому что нет у меня здесь стоматолога, одни банкиры, да бизнесмены. Человеку плохо станет, так помочь некому будет.

Наконец обход был закончен. Единственный, к кому не подошел Чурбаков, так это Гетман. Его еще предстояло обломать по второму разу и сделать из него послушное животное, которое готово подписать какие угодно бумаги, вывести прописью любые суммы, лишь бы только ему дали кусок хлеба и глоток воды.

— Приятно видеть, когда в камерах порядок, — сказал Чурбаков и тут же увидел блевотину в углу одной из клеток.

Сидевший там мужчина старательно пытался прикрыть ее своим телом.

— А это что такое? Непорядок, нарушение дисциплины. А ну, отойди в сторону! Ну и наблевал ты! Значит, лишнее ешь? Надо тебе пайку укоротить. А то расслабились, как в доме отдыха, как на Канарах. А на работу их сегодня выводили? — обратился он к охраннику.

Тот стал по стойке смирно и отчеканил:

— Так точно, выводили!

— А что делали?

— Таскали каменные блоки из правого угла пещеры в левый.

— А вчера что делали?

— Таскали из левого угла в правый. И воду ведрами вычерпывали.

— Это хорошо, работа всегда на пользу. Отказники были?

— Да. Номер четвертый отказался.

— Так четвертый же неделю тому повесился!

— Мы его номер по второму разу присвоили, не разводить же двузначные цифры?

— Это правильно. А куда труп дели? — Чурбаков говорил, совершенно не обращая внимания на то, что его слышат заключенные.

— В яму положили и известью засыпали. Как наберется полная — зальем бетоном.

— Это правильно.

Чурбаков вышел на середину помещения и обращаясь ко всем, громко сказал:

— Вот видите, что происходит с теми, кто не хочет расставаться с деньгами? А между прочим, уже десятерых ваших товарищей мы отсюда выпустили. Если голова на плечах есть, они себе еще заработают.

Бородин со Свиридовым переглянулись и еле удержались, чтобы не расхохотаться. Они-то точно знали куда отправились те десять бизнесменов, которые под пытками и издевательствами подписали бумаги, которые подсунул им Чурбаков. Да — им на глазах у всех остальных узников выдавали новую одежду, возвращали документы, снабжали деньгами и билетами до Москвы. А затем они оказывались в яме вместе с теми, кто не пожелал подписывать бумаги, доверенности, дарственные. Отсюда из узников еще никто не вышел на свет живым.

— Ладно, ребята, — Чурбаков сладостно потянулся, наслаждаясь своим могуществом, — что-то кости у меня ломят от этой сырости. Я, в отличие от вас, шесть лет просидел в камере пока вы баб трахали, да дорогие коньяки пили.

Вот теперь и уравняемся. Дела нас ждут. Поедем за каким-нибудь новеньким. Расскажет вам, что в столице делается, узнаете почем бакс на межбанковской валютной бирже.

Про котировки вам расскажет. Интересного собеседника получите вместо телевизора. В общем, не грустите.

Уже стоя в металлических дверях, он обернулся и как бы вспомнив, сказал:

— А может, бабу вам привезу. Есть на примете одна, бухгалтер совместного предприятия. Денег наворовала — не мерено. Не подержитесь за нее, так хоть посмотрите.

Дверь со скрежетом закрылась, и Чурбаков вместе со Свиридовым и Бородиным покинули концлагерь для «новых русских», который они в шутку между собой называли не иначе, как Бухенвальдом.

Минут через пять они уже выбрались на тропинку в заброшенной каменоломне и вышли к сосновому лесочку.

— Как хорошо дышится! — Чурбаков погладил ладонью грудь и посмотрел на то самое место, где еще совсем недавно лежали мертвые охранники Гетмана и стояли две машины такси. — Учитесь, как надо чисто работать, — он показал на траву, где не виднелось и капли крови.

Затем достал радиотелефон и вызвал машину. Та показалась минут через десять. Чурбаков сел на заднее сиденье, рядом с ним устроился Свиридов. Бородин оказался рядом с шофером.

Всю дорогу до Калининграда они молчали.

Глава 9

В восемь вечера в дом на Котельнической набережной подъехал роскошный джип с тремя мужчинами в салоне. Первым из машины выскочил Бородин, выскочил легко, пружинисто.

Тут же открыл дверь.

— Вадим Семенович, вот мы и прибыли, — обратился он к широкоплечему, с землистым одутловатым лицом мужчине.

Тот поправил серую фетровую шляпу и степенно ступил на асфальт. Во всем его облике чувствовались уверенность и надежность. Глядя на таких людей начинаешь верить, что ничего неожиданного в этом мире произойти не может. Но эти же люди потом своим поведением умеют переубедить вас в обратном.

На землистом лице Вадима Семеновича Чурбакова поблескивали очки в тонкой золотой оправе. Он держал руки в карманах серого мягкого плаща и недовольно морщился — так, словно бы у него прямо перед носом держали кусочек зловонного разлагающегося мяса. Он сплюнул под ноги довольно ловко, даже не попав на блестящие дорогие башмаки.

Свиридов открыл перед ним дверь подъезда, придерживая полу куртки, под которой находилась кобура с пистолетом. Ему уже не единожды приходилось выезжать со своим патроном на подобные дела и все действия были отработаны до мелочей. Никто никому ничего не подсказывал, каждый знал свои обязанности. Они не стали пользоваться лифтом, поднялись на второй этаж, и Свиридов зло вдавил кнопку дверного замка.

Вадим Семенович не любил лифты. Он страшно боялся случайно застрять в маленькой тесной кабинке.

Вообще, после долгих лет, проведенных в камере, он ненавидел тесные помещения. Ему постоянно казалось, что не хватает воздуха и света. Поэтому в недавно построенном загородном доме Чурбакова были огромные окна с зеркальными стеклами, сквозь которые он мог любоваться панорамой озера, холмами, старыми соснами и фруктовыми деревьями прямо под окнами. Деревья к загородному дому привезли из специального питомника уже взрослыми, плодоносящими.

За дверью послышалась возня и негромкий голос:

— Кто там?

— Это я, — бросил Вадим Семенович, стоя прямо перед дверным глазком.

— О, какие гости! — послышался взволнованный голос. Затрещали замки, зазвенели цепочки и дверь открылась.

Хозяин квартиры Станислав Борисович Шеришевский сделал шаг в сторону и даже немного поклонился — ровно настолько, чтобы не уронить собственное достоинство. Первым в квартиру вошел Свиридов — так было заведено. А вот следом за ним шагнул его хозяин Вадим Семенович.

Шеришевский подал руку, Чурбаков протянул свою бледную ладонь и позволил пожать ее.

— Раздевайтесь, Вадим Семенович.

Серый плащ оказался на руке Бородина.

— Когда ты говоришь таким тоном, мне хочется дать тебе на чай.

— Что ж, я привык, можете дать, — ухмыльнулся Станислав Борисович. — Проходите, проходите., Чурбаков прошел в кабинет и ему сразу же показалось, что он начинает задыхаться от обилия книг и спертого воздуха. Он подошел к окну и открыл форточку.

— Ой, не надо, Вадим Семенович, я ужасно боюсь сквозняков! И экспонаты мои не любят — доски покоробить может.

— А я люблю свежий воздух и вам советую. Иначе астма, бронхит, туберкулез и всякая прочая ерунда.

— По вам не скажешь, выглядите вы отлично, — польстил гостю Станислав Борисович.

— Именно поэтому, — уточнил Чурбаков. Он сел в кресло, забросил ногу за ногу и осмотрелся по сторонам. — И что, ты прочел все эти книги?

— Не все, — сказал Шеришевский, — но многие прочел. Эти я так, для продажи. Коллекция, понимаете ли, я этим занимаюсь, с этого живу.

— Ты нашел покупателя? — глядя прямо в глаза Шеришевскому, произнес Чурбаков.

— Конечно! Был он у меня сегодня.

— А деньги у него есть?

— Сказал, что да.

— Кто это?

— Вы его не знаете.

— Иностранец, что ли?

— Да, иностранец.

В обществе Чурбакова Станислав Борисович Шеришевский чувствовал себя ужасно неуютно. То ли от цепкого липкого взгляда, которым тот буквально прожигал насквозь, то ли от неторопливой уверенной речи, но в Шеришевского в присутствии Чурбакова вселялся страх. И он всегда с облегчением вздыхал, когда они расставались.

— А сам ты что, беден? Не можешь себе позволить такое приобретение?

— Что вы, что вы, Вадим Семенович, откуда у меня, у старого человека такие деньги?

— Не прибедняйся, Шеришевский, проценты ты имеешь неплохие. Думаю, ты и иностранцу зарядил проценты.

— А как же, — признался Шеришевский, — ведь я с этого живу.

— Ну ладно, это твой бизнес. Когда он прибудет?

— Он был сегодня, договорились встретиться завтра.

— Завтра я с ним встречаться не буду.

— Как это!? — воскликнул Станислав Борисович. — Он же специально ради этого прилетел из Франции, — Значит, француз?

— Да, француз, Жак Бабек. Очень известный коллекционер, почти на каждом большом аукционе что-то выставляет и денег у него не мерено. Он даже Пуссена купил.

— Что купил?

— Не что, а кого, — немного обиделся Станислав Борисович. — Картину Пуссена купил.

— Где купил?

— У нас, в России. Я нашел, а он купил. А икон он скупил здесь, так вообще из досок можно целый дом построить!

— Плевать мне на это! Ты ему показал?

— Конечно, Вадим Семенович, о чем речь! Показал, он тут на нее дышал, чуть ли не молился.

— Давай ее сюда.

Шеришевский засеменил, подошел к шкафу, повернул ключ и вытащил панель «Янтарной комнаты», завернутую в мягкую ткань.

— Разверни, — приказал Чурбаков.

Шеришевский дрожащими пальцами развернул ткань.

— Не подменил?

— Как можно!

— Я ее забираю. Полюбовались и хватит, — А если она завтра понадобится? И как вообще…

— Я сам с ним встречусь, — вдруг сказал Чурбаков. — Если ты говоришь, у него есть деньги. — Да-да, конечно, у него есть деньги, иначе бы он не приехал.

— А что ему еще надо?

— Он хочет убедиться, что она в целости и сохранности.

— Ну что ж, убедится, это не сложно. Правда, придется отправиться в небольшое путешествие.

— В какое путешествие? Как в путешествие? А разве она не в Москве?

— Ты что, Шеришевский, сумасшедший или меня за такого держишь? Я, по-твоему, с ума сошел, чтобы держать такую ценность в городе?

— Нет, я понимаю".

— Тогда о чем речь?

— А как же мои проценты?

— Ты получишь свои проценты, не волнуйся. Я ведь тебя никогда не обманывал.

Хотя убедиться в том, может ли обмануть Вадим Чурбаков или нет, у Шеришевского не имелось возможности.

Ведь это была первая крупная сделка, которую Чурбаков хотел провернуть через Шеришевского, и, возможно, последняя для Шеришевского, как понимал Чурбаков.

«Его придется убрать, это ясно, как божий день, — без всякого сожаления подумал Вадим Семенович. — Отработанный материал, пустая порода».

— Так во сколько завтра?

— Он обещал у меня быть ровно в восемь вечера.

— В восемь вечера? Хорошо, я подъеду. И чтобы больше никого!

— Что вы, что вы, Вадим Семенович, я-то понимаю какое дело разворачивается.

— Дело большое.

— А можно нескромный вопрос? — Шеришевский подался вперед и его лицо сделалось каким-то лисьим, нос буквально коснулся нижней влажной губы.

— Ну, задавай свой вопрос. Правда, ты не следователь, а я не подсудимый…

— Что вы, что вы, я о другом.

— Говори, не тяни резину.

— Скажите честно, Вадим Семенович, она в самом деле у вас есть?

— А ты как думаешь?

— Думаю, нет, — сказал и сам испугался произнесенных слов Семен Борисович.

— Ну и дурак, если так думаешь. А откуда же у меня фрагмент?

— Вот это для меня загадка.

— Фрагмент я взял из ящика. И она у меня есть, иначе бы не стал предлагать.

— Хорошо. А как вы ее нашли?

— А вот это не твое дело. Ты же знаешь, Станислав Борисович, кем я раньше был?

— Увы, знаю, — тяжело вздохнул Шеришевский.

— Вот тогда ее и нашли. Но я все это дело прикрыл, законсервировал, так сказать. А когда получил свободу, решил с ней расстаться. Зачем она мне? Я в искусстве не большой дока, музей имени Чурбакова делать не собираюсь. И подарки столице, как придурки всякие: Мамонтовы, Третьяковы, от своего имени преподносить не стану. Так что хочу продать и выгодно продать — за полтора миллиона.

— Хорошо, хорошо, я сказал господину Бабеку, он вроде бы согласен.

— Еще бы он не согласился! Как я понимаю, стоит она раза в два-три больше.

— Ну, не в два, но больше… — замялся Шеришевский. — Это если бы ее с аукциона продавать, то тогда…

А так, кто же? Рискованное дело, все же святыня, Интерпол ищет, все о ней знают.

— А мне плевать. Я хочу продать, избавиться. Руки жжет. Знаешь, деньги, бывает, карман жгут, а тут эта штука… Да и места она занимает много. Согласись, Шеришевский, деньги занимают куда меньше места, чем ящики с янтарем?

— Да, да, конечно, — закивал головой Семен Борисович. — Так значит, завтра в восемь вы будете?

— Конечно буду, — Чурбаков поднялся, давая понять, что разговор закончен.

Когда гости покинули квартиру и уже сидели в машине, Чурбаков негромко сказал, закуривая сигарету:

— Свиридов, от этого придурка придется избавиться немного погодя. Но сделать все надо очень аккуратно, чтобы ни сучка, ни задоринки, чтобы ни одна сволочь не догадалась куда исчез этот еврей. Лучше всего несчастный случай.

— Низковато он живет, Вадим Семенович. Можно было бы в окно выбросить.

— У него на кухне есть газовая плита, — подсказал Бородин.

— Это подходит, — кивнул Свиридов, — газовая плита — это хорошо.

— Да, газовая камера — это прекрасно, — расхохотался Чурбаков.

— Memento mori, — вставил Бородин.

— Вот-вот, memento mori, — повторил Чурбаков. — Поехали, ребята, за город, завтра предстоит большая работа. Надо будет убедить француза, что она у нас действительно есть. И самое главное, не дать ему опомниться. Пусть быстренько собирает денежки, поверив, что иначе она уплывет из его рук.

— А может, его просто кидануть, Вадим Семенович? — предложил Бородин. — Ну его к черту с иностранцами связываться, лучше сделаем, как всегда. Раньше срабатывало и теперь сработает.

— Наверняка у него еще есть деньги. Мы все из него выжмем, как из половой тряпки воду — до последней капли. А потом…

То, что произойдет потом, понимали все присутствующие, ведь с этого они жили. Это Вадим Семенович Чурбаков, когда-то давным-давно генерал-лейтенант МВД, придумал страшный конвейер, сидя в Тверском лагере. Оттуда же он и набрал себе помощников. Все люди были верные, много раз проверенные, и Чурбаков мог на них положиться. Тем более, все они были заляпаны кровью по горло и отмыться никто из них уже не сможет. Эти люди знали все ухищрения следователей, знали как уничтожать улики, как убирать свидетелей, как подбрасывать ложный след и как заметать следы.

И самое главное, в отличие от уголовников, никто из них не хотел оказаться вновь на жестких нарах. А деньги их незатейливый, на первый взгляд, промысел приносил немалые.

Долго бессонными ночами бывший генерал-лейтенант придумывал то, чем он займется, когда в конце концов загремят за его спиной железные ворота тюрьмы и он окажется на свободе. Он все продумал, все предусмотрел, набрал людей, договорился. Информация по богатым и их прошлому у него имелась, и теперь уже второй год он реализовывал свои планы. Он мстил «новым русским», успевшим сколотить капиталы, пока он лежал на жестких нарах, голодный и злой, лишенный всего, что имел раньше. Они-то думали, что обставили остальных, вырвались вперед и никто их не остановит, никто не догонит. Но Чурбаков решил по-другому. Он вышел им наперерез и постановил, что станет играть на их же алчности. И почти всегда капканы, расставленные им, срабатывали.

Правда, попадалась в них не самая крупная дичь, но тем не менее. «Мелкий скот тоже дает навоз», — любил приговаривать Вадим Семенович, считая деньги.

А вот сейчас в капкан обещал угодить зверь покрупнее. И Чурбаков знал, что шкуру с этого иностранца он сдерет всю до последней шерстинки, будет безжалостен, как настоящий палач.

Джип мчался по московским улицам. Вадим Семенович смотрел на преобразившийся город.

«Не Москва, а какой-то Париж, — размышлял он. — Казино пооткрывали, ночные клубы, рестораны. Все что хочешь. Не Россия, а заграница. Одно плохо — нет у меня былой власти. А ведь когда-то… Но лучше об этом не думать. К черту! К черту! Лучше не вспоминать о том, что было. Не вспоминать о жене, о всемогущем тесте, о ведомстве, которое подчинялось ему. К черту эти мысли! Жаль, нет былого здоровья, оставил его в тюрьме, А здоровье не купишь. Это, пожалуй, единственное, за что плати — не плати огромные деньги, все равно они не помогут».

Вадим Семенович закашлялся.

— Чертовы сигареты! — пробурчал он. — Вечно от них кашель!

— Бросили бы вы курить, — сказал Бородин.

— Это единственное из удовольствий, которое мне осталось, — резко ответил хозяин подчиненному. — И больше чтобы мне таких замечаний не делал!

Глава 10

Как всегда по ночам, если не случалось ничего чрезвычайного, охранники играли в карты и играли, как правило, на деньги. То же самое происходило и этой ночью.

Бригада охраны сидела в маленькой комнатке, отгороженной от выработки, где располагались клетки, деревянной дверью. Это помещение, единственное во всем подземелье, было теплым. Во всю работал большой импортный калорифер, который, что было силы, гнал сухой воздух.

Охранники сняли фуфайки и сгрудились вокруг стола, на котором расположились банки с пивом и соленая рыба. Правда, весь этот натюрморт был отодвинут на край, а посередине лежали карты и лист с тупо заточенным огрызком карандаша. Этим карандашом мужчины вели запись — кто и сколько кому должен. Счет уже шел на сотни долларов. Сегодня везло Сэму, краснолицему, с маленькими глазками, рыжему великану. Все его звали Сэм, хотя настоящее имя, полученное от родителей, было Семен. Этой ночью ему чертовски везло. Он выиграл пятьсот долларов у бородатого Валеры и еще триста у Бориса.

— Может, хватит? — сказал Валера, ему не хотелось больше проигрывать.

— Нет, не хватит, — сказал Сэм, тасуя колоду карт в своих огромных, накачанных парафином ладонях. — В прошлый раз, когда я проигрывал, ты не захотел остановить игру, Валера! Так что давай, снимай, — он подсунул колоду прямо к носу соперника.

Тот поморщился, сплюнул под ноги, растер плевок и указательным пальцем сдвинул карты.

— Теперь бери. На кону двести баксов.

Валера посмотрел свои карты.

— Еще.

— Ясно дело, что еще. С одной картой никогда ничего не получится.

— Еще.

— А вот теперь перебор будет.

— Не боись, не будет.

К Валере пришел валет и на руках у него набралось пятнадцать. Он посмотрел на потолок, словно там была подсказка — брать ему карту или нет.

— Что, пятнадцать? — буркнул Сэм.

— Ты уверен, что пятнадцать?

— Уверен, — сказал Сэм. — Если бы было семнадцать, ты бы остановился.

— Ну, тогда я останавливаюсь. Себе.

Сэм раскрыл свою карту. Ей оказался бубновый туз.

Валера недовольно поморщился, понимая, что сейчас придет либо девятка, либо десятка.

— Ну, что ты тянешь? — зло прошипел он, глядя на толстые пальцы Сэма.

— Думаю какую выкинуть — девятку или десятку.

— Да выкидывай какую хочешь, мать твою…

— Ладно, не ругайся, — Сэм взял карту и перевернул.

Ей оказался валет пик.

— Вот так-то, — ухмыльнулся Валера.

— Чего ты радуешься, дурак? Сейчас семерка будет или восьмерка.

— Ну, ну, семерка или восьмерка! Размечтался! Туз у тебя сейчас будет.

— Туза быть не может.

Сэм бросил карту. Оказалось — дама. Всего у него набиралось шестнадцать, но он был уверен, что у соперника никак не меньше семнадцати.

— Ладно, черт тебя побери! — и он перевернул следующую карту.

Восьмерка, которую он ждал раньше, легла перед ним.

— Черт подери, перебор!

— Перебор — это хорошо.

— А у тебя перебора случайно нет?

— Случайно нет, — заржал Валера, выбрасывая свои пятнадцать.

— Вот блин, мать твою! А мог бы тебя сделать.

— Думать надо. Итак, запиши минус двести. Итого я тебе должен триста.

— Ну, а ты, Боря?

— Давай сниму.

Сэм стасовал карты и подсунул колоду Борису. Тот щелчком, словно бы играл в «битки», сбросил четыре верхних карты.

— Поаккуратнее, — буркнул Сэм.

— Давай вначале мне, потом себе.

Две карты легли на гладкую отполированную локтями и ладонями крышку стола. Боря приподнял уголок своей карты и хихикнул.

— Что, туз? — сказал Сэм.

— Туз, туз, давай десятку. В банке двести. А может пятьсот поставишь?

— Я уже поставил двести, — громко сказал Сэм.

— Тогда на все.

— На все, так на все, — Сэм бросил вторую карту.

— Вот и еще я отыграл двести. У Бориса оказалось на руках два туза.

— Черт подери! — Сэм перевернул свою карту и посмотрел. — Блин горелый! — у него тоже был туз. — И надо же как легли — все три рядышком.

— А посмотри на всякий случай, может, и четвертый лежит сверху?

— Сам смотри, я суеверный.

Борис снял верхнюю карту. Ею оказался пиковый туз.

— Бывает же такое!

— Вычеркни минус двести, что-то игра пошла.

Борис и Валера оживились. А Сэм был явно удручен.

Такой был хороший выигрыш, а тут все бездарно уходит.

— Надо, мужики, перерывчик сделать. Пойду-ка отолью, — сказал Сэм, выбираясь из-за стола и набрасывая на плечи подсохшую до соленых разводов под мышками фуфайку.

— Заодно глянь, как они там, мазурики наши. Может, сдох кто?

— Да не дохнут они. Живучие, эти бизнесмены, как коты помойные.

— Живучие-то живучие, но всякое случается. Вадим Семенович не простит, если кто своей смертью отойдет.

Особенно новенького глянь, ткни его багром, если спит и попроси, чтобы голос подал. А то мало ли чего."

— Ладно, проверю.

Сэм вышел, а Борис и Валера перемигнулись.

— Игра, вроде, пошла. Если так и дальше, то мы из него все вытрясем.

— Не зарекайся, Боря. Этому придурку карта сегодня валит. Уже было так: вроде бы все отыграли, а затем пять минут — и глянь на бумагу.

— А что туда глядеть? Полштуки ему еще торчим.

— Ночь длинная, успеем.

Сэм светил фонариком, идя вдоль клеток, и время от времени спрашивал:

— Эй, ты, Попович-Попка-Дурак, жив?

— Жив, жив, — кричал узник.

— Ну ладно, тогда спи. Утром на работу, не забудь.

— Знаю, знаю, товарищ начальник.

— Вот так-то лучше.

Гетман сидел в углу и дрожал.

— Что, дрожишь, толстобрюхий?

Гетман молчал.

— Голос! — как к собаке обратился к бизнесмену Сэм.

Гетман оторопел.

— Когда тебе говорят «голос», ты должен лаять.

Гетман молчал и качал головой.

— Ах, так! — сказал Сэм.

И тут он услышал какой-то странный звук из правого узкого тоннеля.

— А это что такое? — он вытащил из кобуры пистолет, снял его с предохранителя.

«Что бы это могло быть? — и тут же подумал. — Штукатурка отвалилась, что ли? А может, трубу какую прорвало?»

Звук был таким, будто кто-то шлепал босыми ногами по неглубокой луже.

— Эй, мужики, — крикнул он, обращаясь к своим партнерам по картам. Но те ему не ответили. — Ладно, гляну сам и помочусь заодно в тоннеле.

Он, обойдя угол, пригнулся, уходя в узкий, где-то метр шестьдесят до потолка тоннель, по полу которого были проложены давным-давно заржавевшие рельсы для вагонеток. Сэм светил перед собой фонариком.

Звук, который он слышал, больше не повторялся.

Пройдя шагов десять-двенадцать, он стал, широко расставил ноги, расстегнул штаны и зажав фонарь под мышкой, принялся мочиться. Пистолет спрятал в карман фуфайки.

«Наверное, показалось. Где-то далеко вода плещется, а эхо летит по чертовым тоннелям и кажется, что это происходит совсем рядом. А может кот в шахту свалился, такое бывало».

Сэм мочился довольно прогибаясь, затем повернул голову вправо и оторопел: шагах в трех-четырех от него, в кромешной тьме, черной, как панбархат, горели отраженным светом два желтых пятна — каждое величиной с начищенный пятак. Сэм вздрогнул, продолжая, тем не менее, мочиться.

— Ну, где он там пропал? Небось, не хочет играть, — сказал Борис, рассматривая лист бумаги с многочисленными цифрами.

— Наверное, у него понос. Тушенки объелся, да еще от расстройства, что в последнее время не везет, — ответил второй охранник.

— Что-то слишком долго. Сказал помочиться…

И вдруг все подземелье заполнил истошный душераздирающий вопль. Охранники переглянулись. Загрохотал, рассыпался эхом пистолетный выстрел.

— Ни хера себе! — вскочил со своего места бородатый Валера, выхватывая из кобуры пистолет и бросаясь к двери.

На ходу, пробегая рядом со щитком, включил рубильник, и яркий свет залил все помещение. Узники испуганно бросились к прутьям клетки. Впервые они с радостью увидели своих охранников. А крик все еще звучал, раскатываясь эхом по гулким коридорам и помещениям.

— Туда, туда! — держа перед собой пистолет, закричал Борис.

Когда они вбежали в узкий тоннель, то, что увидели, их потрясло. С пистолетом в руке на ржавых рельсах лежал бездыханный стокилограммовый Сэм. Его глаза были выпучены, рот криво разорван до самого уха, на шее зияла огромная рана. Из разорванной артерии медленно текла густая кровь. Левая рука была неестественно выворочена.

— Стреляй! Стреляй! — закричал Андрей напарнику.

Мелькнуло что-то темное и послышалось шлепанье босых ног по луже.

Борис, зажав пистолет двумя руками, выпустил в тоннель всю обойму и тут же принялся трясущимися от страха руками перезаряжать пистолет. В это время стрелял Валера.

— Где он?

— Стреляй до конца, сейчас перезаряжусь.

Со звоном последняя гильза запрыгала по камням, наступила тишина — зловещая и настороженная. Борис склонился над мертвым Сэмом.

— Хрень дела…

— Ну что, ему уже не поможешь, — морщась и едва сдерживая желание блевануть, проговорил Валера. — Пошли вперед, глянем.

С заряженным оружием, готовые в любой момент выстрелить, они направились в глубину узкого тоннеля, стараясь ступать неслышно. Они светили фонариком, держа его на отлете, чтобы в случае чего стрелявший на свет не попал в них.

Наконец луч света уперся в стену. Здесь тоннель делал поворот, уходя вверх и влево.

— Вот, смотри, — на стене были видны пятна крови, будто кто-то вытирал о нее руки. — Все-таки попали в суку!

— Кто же он такой?

— Если бы его ранили, след шел бы дальше. Это он, сука, окровавленные руки вытер.

— Ну что, пойдем дальше?

— Куда дальше? Куда? — указал на левый тоннель Борис. — Ты что, охренел? Там же заминировано. Мы туда еще никогда не залезали. Там, по-моему, все замуровано, и он никуда не выводит. Уходит в воду — и с концами.

— А этот? — Борис посветил фонариком вверх, но луч света так ни во что и не уперся, рассеявшись во тьме.

Шахта была круглая, как ствол колодца. Воздух тянуло вверх.

— Да что ты туда светишь? Думаешь, альпинисты какие-нибудь?

— Да и альпинистам так быстро не выбраться. Он ушел туда — в тоннель.

— Так там же вода!

— Так ты думаешь, все-таки, раз не в верх — значит, он ушел туда?

— Кто он?

— Ну, тот, который укокошил Сэма.

— А куда же ему еще идти? Здесь два выхода: один вверх, а второй, вот этот, влево.

— Не хочется туда соваться, полезешь — и не вернешься.

— Все равно пошли. Он же пошел туда!

— Ладно, раньше или позже, пришлось бы.

Светя перед собой фонариками, два охранника двинулись в глубину узкого тоннеля. Каждый из них норовил пропустить вперед другого. В густой тишине слышалось их тяжелое дыхание, и бородатому Валере показалось, что он слышит, как клацают зубы у Бориса.

Они шли минуты три. Все более явственно ощущалась сырость и присутствие близкой воды. Вскоре она захлюпала под ногами. Тоннель под углом уходил вниз.

— Видишь, вода?

Вода заблестела в скрещенных лучах фонариков.

— Да, вижу.

— И что ты думаешь, он водолаз? Нырнул и ушел под воду?

— А может, здесь еще есть какие-нибудь ходы?

— Ни хрена здесь больше нету!

— Если бы у нас имелась карта или план.., но я думаю, их вообще не существует, фрицы уничтожили.

Иначе здесь бы давным-давно все разминировали и перекрыли каналы, соединяющие подземелье с морем.

— Это точно. Ни следов, ничего. Не в воздухе же он растворился?

— Если бы не Сэм, то подумал бы, что мне померещилось. Кстати, пошли, надо позвонить и доложить.

Хрен знает что теперь делать!

— А может, не надо докладывать?

— Что значит не надо? — сказал Борис, светя фонариком в лицо бородатому товарищу. — Ты помнишь что говорил Чурбаков — по одному не ходить и по ходам не рыскать, а то нарвемся.

— Вот Сэм и нарвался.

— Так мы же этот тоннель как туалет используем.

— Вот и доходились в туалет — обос.. ись.

Но мужчины и подумать не могли, что их ожидает.

Когда они выбрались из бокового тоннеля в свой, уже хорошо знакомый и обжитый, то увидели, что растерзанное тело Сэма лежит совсем в другом месте и в другой позе, а не в той, в какой они его оставляли.

— Бля .во какое-то! — прижимаясь к стене, пробормотал Борис. — Фонарик! Фонарик выключи! — прошипел он, обращаясь к Валере.

В конце концов мужчины выбрались к решеткам.

— Подними лохов, — сказал Борис, — пусть завалят этот тоннель плитами, там есть блоки. Надень наручники и пусть носят часа два.

Узники, сменяя друг друга, носили куски бетона, обломки известняка, сооружая стену, за которой остался лежать мертвый Сэм. Подгонять их не приходилось. Когда они увидели растерзанного охранника, то стали работать на совесть. Ведь то же могло случиться с любым из них. Кто это сделал, было не понятно, но, судя по всему, этот мужик обладал ужасной силой и сноровкой, если сумел пробраться в заминированное подземелье, которое все местные обходили стороной.

Когда была построена стена и ход в тоннель основательно завален, заключенных затолкали в клетки и каждому выдали по полбуханки хлеба. Это была приятная неожиданность для узников. А Валера, оставив Бориса, выбрался из подземелья с мобильным телефоном и стал звонить, рассказывая дрожащим голосом о тех ужасах, которые происходят в подземелье, о том, что случилось с Сэмом.

Когда он вернулся, его приятель потер руку об руку и сказал:

— А вообще-то, как во всяком дерьмовом деле, есть кое-что и хорошего.

— Чего же хорошего?

— Проигранные деньги отдавать Сэму не придется.

Кстати, я у него из кармана вытащил пятьсот баксов и пистолет подобрал. Так что тебе две и мне три.

— А почему мне две?

— Потому что я вытащил, а не ты.

Они опять услышали странный звук. Там, за только что построенной стенкой раздавался жуткий вой, скрежет, хрюканье и рычание.

— Что это? — переглядывались друг с другом охранники. — Крысы, что ли? Тут их море.

— Какие на хрен крысы! Ты слышал, чтобы крыса рычала, как трактор?

— Нет, не слышал. А если их много? "

— Ну сколько много?

— Сотня.

— Они бы не рычали в один голос.

— А может, там огромные крысы?

— Да брось ты! По восемьдесят сантиметров в холке? Где ты таких видел?

— И не дай бог увидеть!

— Да нет, это какие-то непонятки! — Валера припал ухом к стене, держа в руке автомат. — Да нет, вроде, теперь тихо.

— Нет, не тихо!

И вдруг они опять услышали рычание — глухое, утробное, с хрюкающими звуками, словно кто-то огромный пожирал мясо, рвал его на куски.

— Бля, да это же Сэма жрут! — Валера посмотрел на Бориса. Тот был бледный, как полотно, И зубы его стучали.

— Надо выбираться отсюда, — прошептал он, отходя от стены, — а то не дай бог и нас сожрут!

— Кто сожрет? Ты что, уже совсем охренел?

— Сожрут! Сожрут! Это нечистая сила, нечисть какая-то. Место здесь гиблое, гнилое, кости повсюду, черепа.

— Брось ты херню городить! Скорее всего, это собака, забралась в шахту, бегает, рычит…

— А почему не лает, если — собака? — задал в общем-то логичный вопрос Борис.

— Собака.., лаять.., говоришь?

— Да, да, собака должна лаять.

Это было единственное разумное объяснение, и в него хотелось верить. Но как собака могла нырнуть под воду или подняться по вертикальной шахте было не понятно.

— Эх, из огнемета бы туда шахнуть! — сказал Борис. — Всю эту нечисть сжечь!

— Неплохо было бы… Да нету у нас огнемета.

— У меня есть граната.

— Стену придется разобрать!

— Ладно, завтра что-нибудь придумаем. Приедут Свиридов с Бородиным, поговорим с ними. Да и сменщики наши придут. Главное, продержаться часов десять, а там все решится. Пусть у них голова болит.

— Надо было забрать Сэма оттуда, слышишь, Валера?

— Да ну его на хрен! Сейчас надо думать как свою шкуру спасать, а не за Сэма переживать. Ему уже все равно, один хрен его уже сожрали.

— Кто же его сожрал?

— Слышишь, хрюкает и рычит?

— А может, это у нас глюки?

— Какие на хрен глюки? Не курили, не ширялись, не пьяные. Какие глюки, прикинь?

— Такое бывает от долгого пребывания под землей.

— Пошел ты!

— Сам иди.

Заключенные в клетках бизнесмены тоже не спали. Их тоже сковал ужас. Но в отличие от охранников, они были защищены прутьями решеток и добраться до них было бы нелегко. А в остальном им приходилось еще хуже — из клетки никуда не убежишь, не открыв ее.

Через полчаса охранники ушли в свою комнатку и плотно закрыли дверь. Свет в камерах погасили.

Гетман сидел на холодном бетонном полу и ощущал плохо объяснимое злорадство. Страх почти исчез, он радовался тому, что один из его мучителей мертв. Он не спешил есть выданную ему половину буханки хлеба.

Да и отбитые внутренности не приняли бы пищи. Он еще не терял надежды выбраться отсюда, произошедшая сцена только прибавила ему силы.

«Раз существует вход, значит, есть и выход», — рассуждал Аркадий Гетман.

На четвереньках он полз вдоль ограды из металлических прутьев. В каменной выработке было очень темно, слабый свет пробивался только сквозь щели в досках, из которых была сколочена дверь в помещение охраны. Глаза Аркадия Петровича уже привыкли различать в почти кромешной тьме. Он вытащил ремень из брюк и принялся ковырять пряжкой бетон, в который были утоплены концы прутьев. За полчаса работы ему удалось углубиться только на несколько миллиметров. Пряжка за это время сточилась почти на столько же.

— Эй, — услышал он из соседней клетки.

Обернулся. Его сосед тоже не спал, он сидел на корточках, держась за прутья.

— Давно вы здесь? — шепотом поинтересовался Гетман.

— Не знаю, счет времени потерял. Тут вам ни дня, ни ночи. Иногда кажется, что я здесь всего неделю, а иногда — что сижу всю жизнь.

— А глубоко прутья вмурованы в бетон?

— Не знаю. Но этим лучше не заниматься. Все равно за ночь не расковыряете, а утром, если увидят, бить станут.

— Я выберусь отсюда? — убежденно зашептал Аркадий Петрович. — Выберусь во что бы то ни стало!

— Не получится. Есть только один способ.

— Какой же?

— Подписать бумаги, которые они вам предложат.

И если Чурбаков сумеет получить по ним деньги, то вас выпустят.

— Почему же вы до сих пор сидите?

— Говорят, компаньоны не отдают деньги.

— А вы подписали?

— Все. Все, что они просили — две доверенности и одну дарственную.

— Мне кажется, они обманывают, — не очень-то уверенно сказал Гетман, — когда говорят, что кого-то уже выпустили отсюда.

Сосед по клетке захихикал. И тут Гетман сообразил, что у него не все хорошо с головой — сумасшедший взгляд, безумная улыбка.

— Печать! Печать, главное, при мне! — продолжая хихикать, говорил сосед. — Они ее не забрали, — и он, вытащив из кармана футлярчик, вывинтил из него печать, подышал и поставил себе на ладонь. — Эта печать дорогого стоит, дорогого!

«Неужели и я скоро превращусь в трясущееся сумасшедшее существо, лишенное души? — подумал Гетман и глянул на сточенную пряжку от ремня. — Если ничего не делать, то так и произойдет, — тут же вынес он себе приговор. — Но что я могу сделать? Если мне предложат подписать бумаги, то наверняка они потом попадут в руки моих друзей и знакомых. Неужели они поверят, что я снимаю со счета последние деньги?»

И тут же Аркадий Петрович вспомнил, как убеждая Андрея Рублева, что поступает правильно, занулив несколько счетов.

«Я сам свил веревку, на которой меня повесят. Да, жадность фраера сгубила. Ведь если открутить сейчас с самого начала то, что со мной произошло, слепому будет понятно — Чурбаков блефовал от первого до последнего слова, а я поверил! Неужели мне жилось до этого плохо? Неужели стоило по-глупому рисковать? Никто и никогда уже не ответит на этот вопрос. Что произошло, то произошло».

Гетман ощущал, что в этих подземельях витает дух смерти. Здесь и до него люди надеялись спастись, но всех их нашла смерть. Небось, и сейчас она бродит по гулким переходам со звонкой косой на плече.

Глава 11

Когда французский коллекционер Жак Бабек вернулся в отель от Шеришевского, он был крайне возбужден. То, что ему показали, произвело на него неизгладимое впечатление. Бабек прекрасно разбирался в произведениях искусства и понимал, что подобная вещь сделает ему состояние на всю жизнь. К тому же «Янтарную комнату» можно будет продать не просто коллекционерам, а России, правительству. И тогда подобный поступок сделает его имя легендарным, ему на территории России будет позволено все. А это выставки, организация аукционов. В общем, продав «Янтарную комнату», он заработает себе авторитет, станет одним из самых известных коллекционеров в мире.

«Янтарная комната», как рассчитывал Бабек, равна золоту Трои или золоту скифов. В общем, это вещь легендарная, обросшая огромным количеством мифов, легенд. И если только она станет его собственностью, он заполучит в руки огромное состояние.

"Только бы не сорвалось! Только бы все случилось!

Как предвидится".

Бабек расхаживал по своему номеру. Он снял пиджак, бросил его на диван, расстегнул рубаху. Затем откупорил бутылку коньяка, жадно выпил полбокала, сел.

Закурил. Опять вскочил на ноги и как большой надувной мяч, подпрыгивая, похлопывая себя по жирным ляжкам, ходил и ходил по номеру, поглядывая на часы, словно бы своим взглядом хотел заставить стрелки двигаться как можно быстрее, чтобы скорее наступило завтра, чтобы он мог встретиться с истинным продавцом, настоящим хозяином «Янтарной комнаты».

Если, конечно, это не обман. Но верить в то, что это обман, что это подставка, Жаку Бабеку не хотелось. Уж слишком огромные выгоды сулило приобретение «Янтарной комнаты».

Он снял трубку, позвонил банкиру, у которого можно было взять деньги, и прямо с места в карьер, без объяснения быстро заговорил, что ему, возможно, понадобится крупная сумма — два или три миллиона и чтобы деньги были готовы. Банкир ничего не понимая, но чувствуя, что Бабек взволнован, на все говорил:

— Да, да… Конечно, господин Бабек, как вам будет угодно, в любое время. Только, естественно, не ночью.

Договорившись с банкиром, Бабек бросил трубку и вытер вспотевшие ладони носовым платком. Затем платок смял и отшвырнул.

— Так, еще коньяка, — сказал он сам себе, наливая полбокала.

Выпив, он немного расслабился, хотя вкуса напитка абсолютно не ощутил, слишком уж был взволнован.

Зазвонил телефон. Бабек снял трубку, полагая, что может звонить Станислав Борисович Шеришевский.

Но звонила его секретарша.

— Господин Бабек, вы будете ужинать? На вас заказывать столик?

— Нет, Жаклин, погоди, — сказал Бабек. — Давай мы поужинаем с тобой вдвоем в номере?

— Да-да, я согласна, — ответила девушка. — Я сейчас закажу и поднимусь к вам.

— Давай, поднимайся поскорее.

«Секс — вот единственное, что может снять напряжение, что поможет мне заснуть», — решил коллекционер.

Минут через десять дверь в номер коллекционера отворилась и вошла Жаклин. А следом за ней, буквально через несколько секунд, появился официант. Он, извинившись, вкатил в номер столик на колесиках, заставленный всевозможной снедью.

— И шампанское, пожалуйста, — сказал Бабек, — самое лучшее, какое у вас есть.

— А что случилось? — спросила Жаклин, усаживаясь в кресле и закидывая ногу за ногу.

— Погоди, Жаклин, все узнаешь. Не спеши.

Секретарша уже давно не видела своего босса в таком настроении, в таком волнении. Дождавшись, когда в номере появится бутылка шампанского в серебряном ведерке, Бабек махнул рукой, отправил официанта, быстро откупорил бутылку, выстрелив пробкой в потолок, расплескивая дорогое вино, наполнил бокалы.

— Ну вот, прекрасно, — подавая бокал Жаклин, сказал Бабек. — Все просто прекрасно.

— Что прекрасно? — Жаклин понимала зачем ее вызвал шеф и так же наверняка знала что будет после того, как они выпьют и поужинают. ,.

Она знала, что с боссом лучше не разговаривать о делах. Если Бабек пожелает, сам обо всем расскажет, а если не захочет, то из него и щипцами не вытащишь никакой информации. Слишком уж он скрытен и осторожен по своей природе.

— Так за что пьем? — осведомилась Жаклин.

— За удачу, дорогая, за удачу. Думаю, она нас ждет.

— О чем ты говоришь? — она перешла на «ты».

— О большой удаче, Жаклин. О такой, какая нам еще и не снилась.

Во Франции у Бабека имелась семья — жена, две дочери и сын. Своей семьей коллекционер дорожил, но как любой мужчина при деньгах и часто отлучающийся из дому, имел любовниц. У его жены с Жаклин были прекрасные отношения. Может, жена Бабека что-то и подозревала, о чем-то и догадывалась, но нарушать равновесие, сложившееся в их отношениях, ей не хотелось. Она всецело была занята домом и детьми. А мужу уделяла внимание постольку-поскольку. Естественно, она его окутывала заботой, когда он появлялся дома. Но это случалось не часто.

У Жаклин, как у любой молодой, сильной и симпатичной женщины, а тем более самостоятельной и имеющей деньги, в Париже был любовник, молодой парень двадцати четырех лет. Но она понимала — пока работает у Бабека, пока он ей хорошо платит, думать о замужестве не приходится. Да и слишком часто случались отлучки из дому. Постоянно приходилось следовать за хозяином. Лондон, Амстердам, Токио, Вашингтон, Лос-Анджелес, Нью-Йорк… За то время, пока она работала у Бабека, объехала почти весь мир, побывала во всех крупнейших музеях мира и неплохо разбиралась в искусстве, вернее, в произведениях искусства. Могла, как эксперт, быстро оценить стоимость произведения и даже могла прикинуть на каком аукционе это произведение наиболее выгодно продать, кому его предложить.

— Так что все-таки случилось, Жак? — обратилась она к своему хозяину.

— Тише, тише, Жаклин, можешь спугнуть удачу.

Случилось, между прочим, невероятное, я даже не хочу рассказывать.

— Ты что, не доверяешь мне?

— Я не доверяю даже себе. Вернее, не верю в то, что подобная удача могла свалиться на мою седую лысую голову.

— Да ладно, не такая уж она седая и не такая уж лысая, главное умная и удачливая.

Она встала с кресла, поставила бокал, подошла к Бабеку. И зная, что это ему понравится, взлохматила седые волосы.

— Вот так ты мне нравишься.

— Я себе сегодня тоже нравлюсь. Удача идет мне в руки, большая удача.

— Что? Я уже, честно говоря, устала слушать об удаче. Может, объяснишь? Потому что глядя на тебя, Жак, мне кажется, ты заболел. У тебя даже голова горячая.

— Это все от волнения, дорогая. Что делает Поль?

— Перебирает бумаги, звонит в Париж своей супруге.

— Понятно, понятно… В общем, завтра он мне не нужен. И ты мне будешь не нужна, я поеду один.