/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Пророк

Кровавые жернова

Андрей Воронин

Благодаря феноменальным способностям советнику патриарха Алексею Холмогорову удается разгадать тайну подмосковной деревни Погост и спасти людей от наваждения и колдовства.

ru ru Black Jack FB Tools 2004-09-03 77ACFD3A-6933-4715-A67D-2A924D3C9EF0 1.0 Андрей Воронин. Пророк. Кровавые жернова Современный литератор Мн. 2003 985-14-0523-X

Андрей ВОРОНИН

КРОВАВЫЕ ЖЕРНОВА

Глава 1

На рассвете 13 мая 1973 года сухогруз «Академик Павлов» тихо вышел из Одесского морского порта.

Провожающих на причале было несколько человек – жена капитана сухогруза, его дочь и внуки, а также семья штурмана. Путь лежал не близкий. Пшеницу, выращенную в Казахстане, предстояло доставить на «остров Свободы» – Кубу. Там нужно было выгрузить зерно, взять новый груз – тростниковый сахар – и отправиться назад, на родину, в Советский Союз.

Для основной команды сухогруза рейс на «остров Свободы» был уже не первый. На борт взошли и новички – моторист Иван Селезнев и механик Илья Ястребов. Выпускники Одесской мореходки попали на борт сухогруза по счастливой случайности и так далеко плыли впервые. Радость их была не поддельной. Если с Селезневым было все ясно – сын капитана, ему и карты в руки, то с Ястребовым дело обстояло совсем иначе. Сирота из детского дома, рос без отца и матери, всю жизнь мечтал стать моряком. Учился он-, хорошо, но, чтобы после училища – в загранку, такой удаче можно было лишь позавидовать.

Хоть и говорят, что в жизни не бывает случайностей, Илья Ястребов верил в свою звезду.

Отец одного из его однокурсников, капитан первого ранга Герой Советского Союза, устроил молодому человеку протекцию. Вместе с ним сходил к своему подчиненному, начальнику порта. Зайдя в просторный кабинет вместе с пареньком, он сказал, глядя в глаза большому начальнику:

– Слушай, Петров, мы вот с тобой достаточно отплавали, отвоевали, заработали свои ордена и медали, мир повидали, себя показали. А вот он – круглая сирота, можно сказать, беспризорник. Помоги ему. За него ведь похлопотать-то некому. Я взял тебя на корабль юнгой. Помнишь сорок первый, не забыл, поди?

– Что ты, – произнес начальник морского порта, – да разве такое забудешь! У меня по сей день осколок в теле.

Илья смотрел на мужчин широко открытыми глазами. То, чего они добились в жизни, казалось ему невозможным. Тогда, стоя в кабинете посреди красного ковра, поглядывая в окна на корабли, стоявшие на рейде, и на те, которые находились под загрузкой, на огромные краны, на суету людей и автомобилей, на развевающиеся флаги на мачтах кораблей, парень сложил в кармане пальцы крестиком на удачу.

– Помогу, – пробасил Петров и пронзительно глянул Илье в глаза. – Как же такому орлу не помочь?

– Не орел он, – поправил капитан первого ранга своего бывшего юнгу.

– А кто, воробей, что ли? – пошутил Петров.

– Ястреб он, – подсказал Герой Советского Союза, – Ястребов фамилия у него.

– Давай-ка запишу, – начальник морпорта чиркнул авторучкой имя и фамилию на листке перекидного календаря. Тут же позвонил в отдел кадров и попросил какого-то Николая Николаевича подыскать место для выпускника мореходки, как для своего родственника.

Тут же начальник отдела кадров сообщил, что место такое есть на сухогрузе «Академик Павлов».

– Это что, у Свиридова?

– Так точно, у него самого, – ответили в трубке.

– Со Свиридовым я поговорю.

Тут же, не откладывая дело в долгий ящик, Петров набрал номер капитана Свиридова. Разговор оказался коротким. Свиридов был фронтовиком, а фронтовик фронтовика понимает сразу.

Да и кому захочется противоречить хозяину порта, тем более что до пенсии совсем ничего, а походить по морю еще хочется.

В тот же день судьба Ильи Ястребова была решена. Парень летел из кабинета как на крыльях.

Герой Советского Союза и начальник порта дождались пяти часов вечера и поехали в ресторан, где за бутылочкой коньяка и при хорошей закуске долго говорили за жизнь. Вспомнили войну, женщин, которых любили и которые любили их, горящую Одессу, Севастополь, боевые походы. На душе потеплело, и они остались довольны друг другом.

Ровно через две недели выпускник мореходки Илья Ястребов вовсю вкалывал на сухогрузе.

Он сразу же влился в жизнь небольшой команды. Красил, чистил, мыл, старался изо всех сил, работал не покладая рук.

Капитан с помощником переглядывались:

– Ладного паренька подсеял нам начальник.

– Посмотрим, каким он себя в море покажет.

– Если на берегу хорош, то и в море не оплошает, – говорил седой штурман. – Жаль пацана, ни отца, ни матери у него нет.

– Ребята, – обратился капитан к подчиненным, – вы на новенького не наседайте сильно, а то у него уже холка в мыле, тельняшка от пота соленая. Полегче с ним, побережливее, молод он еще.

Моряки улыбались. На сухогрузе у капитана Свиридова был настоящий порядок. Все у него по часам, строго, но справедливо. К выходу в рейс судно сияло. Все, что должно блестеть, было надраено и сверкало. Палубы вымыты. Все, что должно быть выкрашено, выкрасили самым тщательным образом.

Корабельный кок получил продукты, капитан – необходимую документацию. Сухогруз выходил из порта как на парад – чистенький, словно только сошел со стапелей.

Загружен он был основательно: под казахстанской пшеницей были спрятаны ящики с оружием – автоматы, пулеметы и, самое главное, новые, еще не рассекреченные ракетно-зенитные установки. Главным образом – оружие ждали на Кубе. Но лишь капитану Свиридову было известно, что после того, как сухогруз выйдет в Атлантический океан, его пойдут сопровождать две подводные лодки. Они будут находиться поблизости от сухогруза, контролируя его движение, и в случае чего всплывут, заступятся.

Оружие капитан Свиридов на своем сухогрузе перевозил не впервые. И в Африку плавал не раз, и в Индии бывал, и во Вьетнам приходилось под видом продовольствия доставлять бомбы к самолетам, пушки и автоматы. На Кубу «Академик Павлов» ходил с секретным грузом трижды.

Этот раз был четвертым. Свиридов был уверен: все обойдется. Как-никак, он не один, рядом на глубине океана две огромные темные подлодки, оснащенные самыми наисовременнейшими ракетами, в случае чего… Думать о неприятностях капитану не хотелось.

У него было четкое предписание, график был расписан по дням и часам. Но море есть море, оно как женщина – капризно и непостоянно.

Сегодня тихое, спокойное, а завтра как взбунтуется, вспенится, заштормит, и будет «Академик Павлов» нырять носом в огромную волну, будет его бросать из стороны в сторону, раскачивать как маленькую щепку. Команда станет нервничать, и даже старые морские волки начнут украдкой осенять себя крестным знамением и шептать слова молитвы.

Свиридов вступил в партию в сорок четвертом, был коммунистом, как он считал, настоящим. Но и он, прошедший огонь и воду, штормы, цунами и тайфуны, видя приближающиеся темные тучи, наползающие, как стена, забывал о красной книжке партбилета и, стоя на мостике, всегда шептал слова молитвы. А на дне чемодана он хранил потрепанную, с измятыми уголками маленькую Библию. Когда становилось совсем невмоготу, он читал не Карла Маркса, не Ленина с Энгельсом, не Леонида Ильича, не манифест партии, а потрепанную Библию и тихо произносил в каюте с запертой дверью:

– Господи, спаси меня и мой корабль, защити всех, кто на борту.

При всем при том капитан Свиридов был мужиком рациональным, во всем любил четкий порядок, почти военный.

* * *

Теплыми южными ночами, стоя на палубе или на корме сухогруза, Илья Ястребов наблюдал за южными звездами. Казалось, протяни руку, сожми пальцы, и звезда как тот светлячок окажется в ладони. Илья несколько раз так делал, а затем, когда пальцы разжимались и ладонь оказывалась пустой, молодой мореход лишь улыбался. Он смотрел на море ночью и размышлял: «Правильно, что его назвали Черным. Оно действительно темное-претемное, похожее на густую смолу».

На корме корабля парень ощущал, что он в безопасности, и радовался, что ему ничего не угрожает. Душу заполняло неведомое чувство.

Могучий винт вращался, толкая тяжелый корабль вперед – туда, где за кормой над невидимым горизонтом ярко сияла огромная, как капля, Полярная звезда. Иногда к нему подходил кто-нибудь из команды.

– Ну что, паря, нравится плыть? Красиво идем?

– Красиво, – отвечал Илья, даже не пытаясь скрыть восторг.

Немолодой моторист, штурман и помощник капитана улыбались. Когда-то много лет назад и они шли в свой первый большой рейс.

– Где мы сейчас? – спрашивал Илья, пытаясь увидеть что-нибудь во мраке ночи.

– Скоро по правому борту Варна покажется.

Потом Бургас, потом Пловдив.

– А Стамбул скоро будет?

– Дня через три.

– Мы увидим его?

– Увидим, только издалека.

– Вот здорово! – восклицал Илья.

– У тебя что, на самом деле, ни отца, ни матери? Это правда?

– Правда, – отвечал юноша.

– Что с ними случилось?

Илья кусал губу.

– Ну ладно, парень, извини. На тебе сигарету с фильтром. Захочешь – расскажешь, договорились?

Ястребов кивнул, продолжая смотреть на пенящийся след корабля. Уже не первый раз у него пытались узнать, что случилось с родителями, но Илья не хотел рассказывать, уходил от ответа, замыкался в себе, становился мрачным.

На подходе к Стамбулу сухогруз «Академик Павлов» попал в шторм. Это было первое потрясение для новоиспеченного моряка Ильи Ястребова. Шторм был не сильный, всего каких-то семь баллов. Для такой большой посудины, как «Академик Павлов», это не страшно. Команда не переживала, а вот новички Иван с Ильей не на шутку испугались. Корабль болтало. У Селезнева началась морская болезнь, его выворачивало через каждые полчаса.

Илья же крепился, говорил себе: «Нет, не поддамся качке, я сильнее ее!»

Он видел высокие волны, перехлестывавшие через борт, обдававшие холодной соленой водой, скрипевший, потрескивавший такелаж и порывистый ветер, сдиравший с плеч робу. Пальцы цеплялись за канат и сжимались так крепко, что белели суставы.

Илья посмотрел на волны, пенившиеся под ногами и захлестывавшие палубу. Понемногу тошнота проходила. Его захватывало движение воды, он наблюдал за волнами, за низкими, быстро летевшими тучами, за чайками, истошно вопившими над судном. Ему не было страшно, наоборот, опустошенная душа начинала наполняться светом.

– Ну что, не дрейфишь, моряк? – поинтересовался помощник машиниста. – Ты бы оделся, что ли, а то простынешь еще.

– Нет, мне очень хорошо, – заверил Илья.

– Да ты, смотрю, крепкий парень, – сказал помощник капитана, натягивая на голову капюшон куртки. – Настоящий морской волк. Это не шторм, – кричал он в ухо Илье, – это так, баловство. Шторм – когда баллов двенадцать-тринадцать. Я такой видел однажды, больше не хочу. Не дай бог такое во сне увидеть! Не то что наяву. Я тогда на другом сухогрузе плавал, он проваливался, нырял, думал, в дно носом воткнемся и все к чертям собачьим потонем.

– Не потонули? – спросил Илья, крича в лицо помощнику капитана.

Тот оскалился:

– Как видишь, жив-здоров, чего и тебе, парнишка, желаю. Так что держись крепче и не бойся.

– Чего не бояться?

– Ничего не бойся, и все будет хорошо.

«Я и не боюсь», – подумал парень, пытаясь разжать оцепеневшие пальцы.

Помощник капитана стоял за спиной у Ильи, широко расставив ноги, ни за что не держась.

Ястребов позавидовал ему.

«Вот какой смелый, ничего не боится. Скоро и я таким стану».

Пальцы в конце концов разжались. Тут же Илью качнуло и бросило в одну сторону, затем в другую. Если бы не помощник капитана, покатился бы он по мокрой палубе к самому борту, но бывалый моряк схватил юношу за руку.

– Крепче стой. Ногами держись за палубу.

Палуба – это земля твоя, парень, запомни. На ней стоять надо крепко, как на суше, чтобы ни волна, ни ветер, ни кулак сбить не смогли. Понял? – прокричал он, перекрикивая шквалистый ветер.

Илья кивнул, цепляясь за канат. Помощник капитана, раскачиваясь из стороны в сторону, не держась, двинулся на нос сухогруза.

Илья вернулся в каюту, где корчился его приятель.

– Ну что, совсем плохо?

– Ой, не могу, – прошептал Селезнев, – все нутро болит, кажется, что кишки узлами завязались.

– Сходи наверх, на ветру в холодке постой, полегчает.

– Мне, наверное, уже ничего не поможет.

Быстрей бы это все закончилось, – ответил Селезнев, вытирая рукавом пот с бледного лица.

– Давай выведу тебя на свежий воздух, чего сидеть в душной каюте…

– Пошел ты! – ответил Иван, отворачиваясь к стене.

Илья пожал плечами и пошел в рубку к радисту, с которым успел подружиться. Радист сидел с сигаретой в левой руке, правая лежала на ключе. Он сосредоточенно отбивал радиограмму.

Увидев молодого человека, он показал, чтобы тот сел рядом. Закончив работу, радист отключил аппаратуру.

– Курить будешь? Бери, не стесняйся.

Когда сухогруз качнуло, пачка сама поползла по столу.

– Нет, не буду, накурился.

– Что, хреново тебе?

– Уже ничего.

– Это обязательно пройдет. Главное, первый раз перебороть немочь, а потом она тебя никогда не возьмет. Я в первом рейсе в шторм не попал и во втором тоже. А в третьем из Николаева вышли, осень была, нас так качало. Я всем хвалился, что морская болезнь меня не берет. А тут так затрясло, что я чуть не сдох. Думал, кранты, а потом понемногу все прошло, забылось, и теперь мне качка не страшна, я ее не воспринимаю. Правда, когда штормит, жрать не могу.

Да и тебе не советую.

– А мне и не хочется.

Шторм закончился так же неожиданно, как и начался. Южные шторма не бывают долгими.

Наутро уже светило солнце, вода сверкала, волнение улеглось. Сухогруз «Академик Павлов» шел курсом, который проложил штурман, не отклоняясь от него ни на полградуса.

* * *

Гаитянский колдун Жорж Алатур, в крови которого смешались креолы и индейцы, французы и негры, издавна исповедовал религию вуду.

Алатур и три его помощника готовились к таинству. Из дома были вынесены три древних барабана и трещотка. Барабанам, полученным Алатуром в наследство, была не одна сотня лет, и они обладали чудодейственной силой. Под их звуки человек впадал в транс – в него вселялись духи и произносили свои пророчества.

Помощники разожгли костер. Алатур облачился в ритуальные одежды. Взяв в руки длинный нож, он принес в жертву лежавшего в корзине петуха. Затем слил кровь птицы в маленькую глиняную тарелочку.

Словно по команде загремели барабаны, вначале большой и длинный, затем средний. Быстро-быстро, необыкновенно часто застучал маленький барабан. Сердца собравшихся задергались. Ноги, руки, головы принялись совершать хаотичные движения, руки взлетали, потом опускались на мгновение, затем снова взлетали. Пальцы то сжимались, то разжимались. В сумерках темной, беззвездной гаитянской ночи вокруг костра танцевали магический танец.

Жорж Алатур взмахивал древней трещоткой, издававшей странный звук, как будто сухие кости гремели друг о дружку в кожаном мешке. Глаза у всех были широко раскрыты, но люди ничего не видели. Участники ритуала смотрели на огонь, вокруг которого совершал странные движения человек. Эти движения становились все более импульсивными.

Неожиданно танцующего охватил экстаз. Он вообще не понимал, на каком свете находится, что с ним происходит. Он высоко подпрыгивал, иногда пробегал по углям костра. Маленькие, робкие языки пламени постоянно вспыхивали, во все стороны разнося искры. Ветер подхватывал дым и швырял его в темноту.

Грохот барабанов усиливался. Танцующий рухнул на землю и забился в конвульсиях. На кольях вокруг места, где проводился ритуал, были надеты черепа животных, пустыми глазницами взирающие на происходящее. Черепа быков, коров, свиней, овец, собак.

– Ну, говори, Арунла! Арунла, ты меня слышишь? – обратился Жорж Алатур к помощнику, скребущему в конвульсиях землю.

В танцующего вселился один из самых мощных духов – Арунла, с помощью которого колдуны узнавали предсказания.

Губы молодого мужчины гаитянской внешности раскрылись, и из горла вырвался гортанный мужской голос. Именно этим голосом, сильным и могучим, изрекал свои предсказания Арунла.

– Жорж Алатур, ты меня слышишь?

– Слышу тебя, Арунла, – отшатнувшись от лежавшего на спине дергавшегося мужчины, воскликнул Жорж, опуская трещотку и ударяя время от времени ею по колену.

– Тебе нужен преемник, и ты его скоро найдешь. В океане будет большая буря. Ты найдешь его в воде, и будет он белый, как песок, и волосы у него будут как песок. И не будет у него на ноге пальца. И будет говорить он на непонятном тебе языке. И будет он молод и красив.

Ты его заберешь. Ты вырвешь его у белых акул, слышишь меня, Жорж Алатур?

– Слышу! – воскликнул колдун. – Слышу, Арунла. Я тебя понял.

– А когда ты его обучишь, когда он станет могущественным, ты погибнешь.

– Почему погибну? – задал вопрос колдун, продолжая стучать трещоткой по колену.

– Потому что так надо. Но ты не умрешь, ты будешь жить.

Изо рта мужчины, лежавшего на земле, повалила белая пена, голова начала дрожать.

– Арунла, вот тебе кровь, – один из помощников принес глиняную чашку с толстыми краями.

Колдун опустился на колени, приподнял трясущегося мужчину с выпученными глазами. Поднес посудину к губам и прошептал:

– Пей, Арунла, пей. Это кровь.

Рот раскрылся. И мужчина, пару минут назад отплясывавший под барабаны и шум трещотки, принялся глотать теплую кровь. Глаза его при этом закрылись. Когда чаша была пуста, Жорж Алатур попытался вырвать ее. Но зубы мужчины так крепко держали глиняный край, что с первой попытки вырвать посуду не удалось. Когда последняя капля крови стекла в рот, челюсти разжались и голова упала на грудь.

Продолжая постукивать трещоткой по колену, Жорж Алатур взмахом руки остановил барабанщиков. Воцарилась вязкая, густая тишина.

Колдун отдал распоряжения помощникам и тихо покинул место. Он шел задумавшись, низко опустив голову, не глядя под ноги. Следом на носилках помощники внесли в дом уснувшего, обессилевшего танцора. Что говорил вселившийся в него дух, барабанщики не слышали.

– Положите его туда, – указал колдун на штору, за которой стояла железная кровать.

* * *

Сухогруз «Академик Павлов» благополучно миновал пролив Босфор. Где-то за горизонтом по правому борту располагался остров Крит. Затем прошли Мальту и Сицилию. Потом проплыли невидимый Тунис, потому как у его берегов проходили ночью. А наутро – Алжир, позже Марокко и Испания. Моряки рассказывали Илье, как пару лет назад заходили в Малагу и какое там вкусное вино.

Наконец сухогруз прошел Гибралтар и вышел в Атлантику. Погода стояла лучше не придумаешь, тепло, но не жарко, ветер попутный.

Качки не чувствовалось, все четко шло по графику. Отсылались в порт радиограммы, радист получал ответные сообщения. Отпраздновали день рождения помощника капитана и старшего моториста.

Жизнь на корабле вошла в привычное русло.

Солнце целый день стояло над головой, жарило макушку и обжигало плечи.

По ночам в черном бархатном небе зажигались мириады южных звезд. Илья подолгу стоял или сидел на палубе и, запрокинув голову, смотрел в мерцающее небо. Выражение его лица при этом становилось загадочным, таким, словно он изо всех сил старался вспомнить что-то очень важное, но это воспоминание ускользало, как волна. Только, кажется, ощутил прикосновение воспоминаний, увидел лица, услыхал голоса, и они вдруг разом пропали, растворились в звездном небе, улетели куда-то высоко-высоко, в ночную бездну.

Такая же бездна простиралась и за бортом.

Юноша задавал себе вопрос: что страшнее, бесконечность ночного неба или бесконечность океана? Он ему казался таким же огромным, необъятным, как и небо. Гудели двигатели, и сухогруз «Академик Павлов» проходил милю за милей, пересекая Атлантику, двигаясь за запад. Неизменной на небе оставалась лишь Полярная звезда.

Она никогда не меняла своего места.

– Ты чего такой задумчивый? – рядом с Ильей с зажженной сигаретой устроился на палубе Иван.

Тот даже вздрогнул, услышав голос приятеля.

– Да так, ничего.

– Я тоже, когда в небо смотрю, – произнес Селезнев, – о доме почему-то думаю. Хочется мамку видеть.

От этих слов Ястребова передернуло, но в темноте этого не было видно.

Иван продолжал:

– Дома хорошо. Я уже начинаю понимать, что такое земля и что такое родной дом. Откуда ты родом?

– Я родом? – Илья задумался.

– Что, даже не знаешь? – чуть презрительно хмыкнул Селезнев и потер кулаком щеку.

– Почему не знаю, – знаю.

– Тогда что же не говоришь?

– А зачем тебе? – спросил Илья.

– Так просто. Ты вообще какой-то странный, Илья. Молчишь все время. Даже команда шушукается, говорят, может, ты в секте состоишь.

– Я в секте? – Илья улыбнулся. – Ни в какой я секте не состою и никогда не состоял.

В комсомоле – да, а в секте – нет. Кто это тебе такое брякнул?

– Все говорят, – передернул плечами Селезнев.

– Да пусть не трындят! Делать им нечего, вот и выдумывают разное! Какие в мореходке секты? Ты же сам, Ваня, знаешь. Мы сто раз проверенные.

– Я им и говорю, что ты нормальный парень, свой в доску.

– Правильно, – сказал Илья. Он вытащил из кармана дешевые сигареты, сложил ладони ракушкой, закурил, выпустил струйку дыма. – Красота какая!

– Ага, – ответил Селезнев, зевая.

– Звезды так близко. Кажется, протяни руку и любую снимешь с неба.

– Снимешь, размечтался! – Иван зевнул еще раз и, хрустнув суставами, поднялся с палубы. – Пойду к радисту, музыку послушаю.

Ястребов знал, ни к какому радисту Селезнев не пойдет, а завалится спать и будет храпеть.

А он, Илья, долго будет ворочаться, силясь вспомнить лицо матери, или отца, или бабушки.

И опять ему это не удастся, и будет его злить храп напарника. И он, как обычно, встанет и пойдет на палубу. Наступит рассвет, а корабль, гудя двигателями, снова поплывет по Атлантическому океану, отмеряя милю за милей.

День шел за днем. Солнце вставало и садилось. Капитан сухогруза радовался, но вслух свою радость не высказывал. Пока не было никаких ЧП, штормы не налетали, и сухогруз не выбивался из графика ни на один день.

«Скоро Гаити, а там и до Кубы рукой подать».

Понемногу погода стала меняться. С каждым днем становилось все жарче и жарче, термометр показывал тридцать четыре градуса в тени.

На палубе с неприкрытой головой стоять было невозможно, да и босиком по раскаленной палубе не пройти.

В каютах стояла нестерпимая жара, даже вентиляторы от духоты и жары не спасали. Они лишь гнали горячий воздух из одного угла в другой, перемешивая его резиновыми лопастями.

Надвинулась невероятно душная ночь.

Илья ворочался с боку на бок. Простыня стала влажной от пота, прилипала к телу. Воздуха не хватало. Ястребов, сбросив простыню, сел на кровать.

Селезнев повернулся, открыл глаза.

– Ты чего подхватился?

– Жарко. Выйду на палубу, покурю.

– Там тоже жарко, – зевая, произнес Селезнев и, отвернувшись к стене, попытался уснуть.

Илья натянул штаны, сунул в карман пачку сигарет, спички и пошел на палубу. Действительно, на палубе было ненамного лучше. Молодой человек закурил и посмотрел на небо.

Вдруг звезды с северной стороны стали гаснуть и исчезать. Еще несколько минут, и небо стало черным, ни единой звезды. Илью даже в холодный пот бросило от того, что он увидел.

«Что еще за черт?» – подумал он, направляясь к носу сухогруза.

На палубе появился вахтенный.

– Ястребов, ты что шатаешься, не спишь?

– Что это? – спросил парень.

– Где? – переспросил вахтенный.

– Там, на небе.

– А что там на небе особенного? – матрос посмотрел в небо.

– Звезды погасли.

– Тучи, наверное.

Штиль был полный, абсолютно никаких волн.

Черное, как застывшая смола, море. Илья почему-то сравнил море с гладкой крышкой рояля, виденного им в концертном зале.

Матрос, грохоча башмаками, сказал:

– Странно, зайду к радисту, спрошу.

Через пять минут он появился.

– Все нормально, никаких штормовых предупреждений. Пойду в рубку. А ты ступай спать.

– Хорошо, докурю и пойду.

В южных широтах штормы возникают быстро. Но то, что произошло, не было штормом.

Внезапно раздался свист и вой, который все нарастал. Черная вода у правого борта сухогруза будто закипела. Увидев это, Илья на мгновение окаменел, пальцы, как при первом шторме, судорожно вцепились в канат. А когда он запрокинул голову в небо, то увидел, как из тучи огромным витым столбом спускается что-то темное и живое, спускается в воду, и вода, закрученная в спираль, поднимается к небу. Поднялся страшный гул. Надвинувшийся смерч зацепил край сухогруза, подхватил матроса Илью Ястребова.

Его ноги оторвались от палубы, пальцы не выдержали, разжались, и, истошно вопя, парень полетел непонятно куда в мощном, извивающемся потоке воды.

Сколько времени продолжался его полет, он не помнил. Это могла быть одна секунда, а мог быть час или несколько часов. Сознание померкло, лишь сердце бешено колотилось в груди. Последнее, что он увидел, это огни корабля, но они уже были далеко-далеко. Море вокруг него бурлило, кипело, его подбрасывало на волнах, как невесомую щепку.

Штормовое предупреждение радист получил слишком поздно. То, что моториста Илью Ястребова смыло за борт, на сухогрузе сообразили только на рассвете, когда корабль уже находился в семидесяти милях от случившегося.

* * *

Страшный тайфун обрушился на берег Гаити. Он зацепил край селения, сорвал с домов крыши, повалил, а кое-где и вырвал с корнями деревья. Но оставил нетронутой бухту с лодками. Колдун с двумя помощниками на рассвете сел в лодку и вышел в море. Его лицо было сосредоточенным, губы сжатыми. Он лишь показывал рукой направление, сам же смотрел на темную после шторма воду. Небольшое суденышко плыло, треща мотором, на восток, туда, где всходило солнце.

– Акулы! Акулы! – через час закричал один из мужчин.

– Вижу, – ответил колдун. Он увидел черные, острые плавники, которые на огромной скорости рассекали воду.

Акулы плыли быстрее моторного катера, словно состязались с ним.

– Быстрее! – приказал колдун.

Застучал двигатель. Из выхлопной трубы вырвались клубы дыма, и катер, подскакивая на волнах, понесся быстрее. Алатур всматривался в море, словно чего-то искал.

Наконец он увидел взлетевшую над водой руку.

– Человек! – закричал один из его помощников.

– Акулы! – закричал другой, указывая на черные плавники, которые должны были вскоре поравняться с катером.

В руке колдуна появился нож. Блестящее лезвие угрожающе сверкнуло в лучах восходящего солнца. Он подошел к своему помощнику и, дважды взмахнув ножом, начертил на его спине крест. А затем приказал:

– Прыгай!

Молодой чернокожий мужчина покорно прыгнул в воду. То же самое колдун сделал и со вторым. Ему надо было остановить акул. И все случилось именно так, как хотел Жорж Алатур: акулы почуяли запах крови и набросились на двух гаитян.

Жорж Алатур подплыл к белому человеку (тот покоился на волнах с закрытыми глазами), втащил его в лодку. Тело казалось безжизненным. Колдун присел на колени, припал ухом к груди парня. Прислушался. На толстых губах появилась улыбка. Затем в руках гаитянского колдуна появилась маленькая граненая бутылочка из черного стекла, закупоренная пробкой.

Он вырвал зубами пробку, приподнял голову извлеченного из воды человека и влил ему в рот темную густую жидкость. Дрожь прошла по телу Ильи Ястребова, пальцы на руках стали слегка подрагивать. Молодой человек затряс головой. Легкие раскрылись. Он несколько раз жадно схватил воздух.

Колдун в это время аккуратно закупорил бутылочку, спрятал в мешок. Дернул трос мотора, тот завелся с первого раза. Лодка развернулась.

Акулы бесновались, их черные острые плавники метались над водой. Все было кончено: они растерзали двоих гаитян и съели.

Лодка набирала скорость. Спасенный погрузился в сон, он даже глаз не открыл. Моторка встала по ветру и помчалась, подскакивая на волнах. Время от времени гаитянский колдун посматривал на правую ногу молодого человека, на которой отсутствовал палец-мизинец. Толстые губы Жоржа Алатура зашевелились, он бормотал слова молитвы, благодарил духов за благополучное спасение своего преемника.

Через четверть часа на горизонте возникли черные очертания острова. Алатур сориентировался, повернул руль влево, и лодка, изменив курс, все так же однообразно подпрыгивая на волнах, помчалась к земле.

Глава 2

Теперь Илья Ястребов уже мало походил на того молодого человека, в мае 1973-го ступившего на борт сухогруза. В прошлом осталось и Гаити. Ястребов перебрался в Соединенные Штаты Америки.

Илья сидел во дворе собственного дома в Бостоне за пластиковым столом, в кресле под пестрым зонтом. Посередине лужайки высился деревянный столб с прибитым к нему бычьим черепом. У подножия столба простиралась ровная площадка, засыпанная мелким просеянным песком.

Соседи по улице уже привыкли к странностям Ястребова, когда по вечерам он выходил во двор с длинным, узким, как бревно, барабаном в лиловой шелковой накидке. И тогда над пригородом плыл негромкий стук, будто где-то далеко слышались раскаты грома. Чем именно занимается Ястребов, на какие средства существует, соседи не знали. В приличных странах не принято этим интересоваться. Не приезжает к нему полиция, не приходят подозрительные люди – уже хорошо. Может, есть у человека счет в банке, может, отдал в управление свое имущество.

Ястребов прикрыл глаза. Всегда, когда становилось тяжело, он советовался со своим учителем Жоржем Алатуром. И хоть гаитянский колдун умер пять лет назад, он тут же возник перед мысленным взором Ильи.

– Я обещал тебе. Ты займешь мое место, когда меня не станет, – Илье казалось, будто он идет с Жоржем Алатуром по берегу океана – и волны накатываются на песок. – Теперь ты знаешь, на что способен. Как хороший ученик, ты превзошел меня в колдовском искусстве.

– Зачем я все это делаю? – спросил Ястребов.

Жорж Алатур остановился, и волна накатилась на его босые ноги, смыв с прибрежного песка следы.

– Этого никто из нас не знает. Я, ты – лишь часть целого. Есть еще десятки посвященных, но никто из них не знает всего. Мы – часть разъятого целого. Другие нас ненавидят, преследуют, но боятся.

– Но должен же быть в этом какой-то смысл? Смерть людей, катастрофы, стихийные бедствия?

– Ты спрашиваешь о том, чего не можешь и не должен знать. У тебя есть власть над людьми, есть сила. И ты должен служить. Ты – избранный.

– Кому? – сотни раз задавал этот вопрос Ястребов учителю и никогда не получал на него внятного ответа.

– Ты не в силах отказаться. Так зачем тебе знать? – Жорж Алатур прищурился. – Ты же чувствуешь и без моих слов: он существует, он ведет тебя.

– Куда? Зачем?

Колдун покачал головой и отвернулся от Ястребова.

Илья знал, теперь можно ждать сколько угодно: мертвый учитель не отзовется.

Он открыл глаза, вернувшись к реальности.

Нереально зеленая трава, газон, аккуратно постриженные кусты, небольшой дом. На столе – газета с объявлениями.

«Сегодня», – подумал Ястребов и почувствовал, что это слово пришло к нему извне, будто кто-то шепнул его на ухо.

Он листал газету, просматривая столбцы объявлений о найме на работу. «Испаноязычный кабельный телеканал объявляет конкурс ведущих новостей. Требуются мужчины и женщины до тридцати лет с ярко выраженной латиноамериканской внешностью».

Ястребов сложил газету пополам и обвел объявление маркером. На его губах появилась хищная улыбка.

* * *

Студия испаноязычного телеканала располагалась на окраине Бостона в здании бывших гаражей. Старые, возведенные в начале века стены из темного облицовочного кирпича с вкраплениями зеленых майоликовых плит… Хозяева Оставили прежние огромные ворота для выезда автомобилей, врезав в них современные стеклянные двери. От них и растянулась длинная, метров на двести, очередь, состоящая из смуглых мужчин и женщин.

– Ни одной блондинки, – усмехнулся Ястребов.

Даже те, кто привык ходить с выбеленными волосами, покрасили их в черный цвет. Он прошелся вдоль очереди, заглядывая в лица. Что-то одинаковое светилось в глазах молодых мужчин и женщин, пришедших на пробу. Всем им хотелось стать знаменитыми, узнаваемыми, чтобы друзья и знакомые восклицали: «О, вчера я тебя видел по телевизору». Очередь двигалась медленно, запускали по трое. И стоило троим счастливцам исчезнуть за зеркальной дверью, как тут же остальные в очереди принимались обсуждать их шансы.

Ястребов в разговорах не участвовал. Ожидающие проб принимали его за служащего телеканала, присматривающегося к новичкам. Стоило Ястребову приблизиться к женщинам, они сразу широко улыбались, демонстрируя белоснежные зубы, а мужчины старательно делали вид, что не замечают его.

Дверь отворилась, и из нее вышли двое мужчин и молоденькая девушка, лет двадцати. Все грустные, с потухшими глазами. Даже не спрашивая, можно было понять, что пробу они не прошли. Им даже не оставили шанса, не попросили оставить координаты на всякий случай.

Коротко стриженный тридцатилетний мужчина, пахнувший одеколоном, грустно улыбался.

Сигарета дрожала в его пальцах, когда он прикуривал. Глаза его сияли добротой. Смотришь на такого человека, и хочется ему верить. Даже полицейские и служащие аэропорта теряют бдительность, встретившись взглядом с подобными типами.

"Наверняка закончил университет где-нибудь в Эквадоре, учил английский язык. Приехал в Штаты в надежде стать знаменитым.

А тут оказалось, что его английский никому не нужен, решил попробовать счастья на испаноязычном телеканале, и тут тоже облом".

Невысокая хрупкая девушка взяла парня под руку:

– Не повезло, – по-испански сказала она, – но в другой раз, может, повезет.

Ястребов дождался, пока парочка неудачников, желающих стать телезвездами, отойдет к старому потрепанному «Форду», и окликнул их:

– Извините, вы, кажется, проходили конкурс? – заговорил он по-испански без малейшего акцента.

Девушка оглянулась.

– Да, но нам не повезло.

Парень сжал ее ладонь.

– Вы работаете на телеканале?

– Почти. Но не на этом. Разрешите представиться: Жорж Алатур, – назвался именем своего покойного учителя Ястребов.

– Инесс и Хосе Гонсалесы, – сказала девушка. – Мы брат и сестра, – она настороженно посмотрела на Ястребова, не зная, как лучше с ним себя вести. То ли человек просто полюбопытствовал, то ли может предложить работу.

– Вы хотели стать ведущими, это понятно.

В вашем возрасте хочется стать знаменитыми.

– Не совсем так, – замялась Инесс, – мы просто хотели найти работу.

– Хорошую работу, – добавил Хосе. – Я работаю в пиццерии на кухне, а Инесс – официанткой в закусочной.

– Желание стать знаменитыми – это нормальное желание, – Ястребов скрестил руки на груди, – и я могу помочь вам реализовать вашу мечту. Вы же хотите появиться на экране, хотите, чтобы о вас знали все Соединенные Штаты?

– Это невозможно, – нервно засмеялась Инесс. – Сегодня я поняла, что никуда не гожусь, есть девушки куда красивее меня, куда обаятельнее. Конечно, я была сегодня не самой худшей, но я трезво смотрю на вещи, мне даже в первую десятку попасть невозможно.

– Возможно все, – убежденно произнес Ястребов, – главное понять, чего ты хочешь в этой жизни, а способ реализовать мечту найдется. Возможно, несколько другой, чем представлялось.

– Вы тратите на нас ваше время, – напомнил Хосе.

– Надеюсь, не зря. Пробы, в первую очередь пробы, – широко улыбнулся Ястребов. – Прежде чем показать вас своему продюсеру, я должен провести с вами пару занятий. Я знаю, что ему нужно. Продюсеры не просто смотрят кандидатов, еще до начала конкурса у них создается образ идеального ведущего. И если вы будете знать заранее, чего от вас ждут, шансы ваши сразу возрастают, – Ястребов сделал паузу. – Вы согласны?

Брат и сестра переглянулись. Предложение выглядело странным. В жизни редко случается, чтобы на улице подошел человек и предложил то, о чем ты давно мечтаешь.

– Вы сомневаетесь? Я могу обратиться к другим, – в тоне Ястребова не слышалось ни угроз, ни разочарования, а просто констатация факта.

– Когда можно начать? – вырвалось у Инесс, и она прикоснулась к иссиня-черным густым волосам, демонстрируя свою красивую руку.

– Прямо сейчас. Вы же готовились к пробам? Я поеду впереди, а вы следуйте за мной.

Не удивляйтесь, заниматься придется у меня дома, просто я не хочу показывать вас раньше времени на студии. Вы станете моим сюрпризом .продюсеру.

И, не дожидаясь, пока его спросят о чем-либо еще, Ястребов сел в свою машину. По дороге то и дело смотрел в зеркальце заднего вида. Потрепанный «Форд» следовал за ним, как приклеенный.

– Странный тип, – покусывая от волнения ноготь, произнесла Инесс. – Фамилия у него французская, а на француза не похож.

– Латиноамериканца он тоже мало напоминает, хотя и говорит без акцента. Я же говорил тебе, все у нас получится, – Хосе подмигнул сестре.

– Я боюсь, – честно призналась девушка.

– Чего?

– От него холодом каким-то веет.

– Это от волнения, у нас еще страх после проб не прошел. Ты, сестренка, у меня самая лучшая, самая красивая.

– Они так не думают, они этого не заметили, – вспомнила о неудачных пробах на телеканале Инесс.

Ястребов притормозил, свернул во двор, подъехал к самым воротам гаража, чтобы освободить место для автомобиля Хосе.

– Странно у вас здесь, сеньор Алатур, – осмотрелась Инесс.

Она на цыпочках пробралась по песку к черепу быка и прикоснулась кончиком пальца к отполированным блестящим рогам.

– Не обращайте внимания, это дизайнер придумал. Должно же мне что-то напоминать о моей родине. Я вырос на Гаити. Проходите в дом.

Ястребов осмотрелся. Соседей во дворе не было. В доме брат с сестрой почувствовали себя скованно. Жилище их благодетеля выглядело стильно и роскошно. Широкий кожаный диван, стеклянный журнальный столик, на нем стаканы литого стекла и ни одной книги.

– Присаживайтесь, – предложил хозяин.

– У меня все хорошо получается, – щебетала Инесс, – и произношение поставлено, и в кадре смотрюсь чудесно. Когда свою кассету показывала, они были в восторге, а села перед чужой камерой, и меня тут же сковало. У Хосе та же проблема.

– Вы не умеете абстрагироваться, – Ястребов устроился напротив гостей. – Вы не умеете расслабляться. Когда садишься напротив камеры, нужно забыть о том, что на тебя кто-то смотрит. Закройте глаза, – мягко повелел он брату и сестре, – устройтесь поудобнее. Диван мягкий, он успокаивает.

Инесс прикрыла глаза и откинулась на спинку дивана.

– Ни о чем не думайте, ни о хорошем, ни о плохом. Прислушивайтесь к своему телу, к своим желаниям.

И вскоре Инесс показалось, что она не сидит в чужом доме, а лежит на воде, распластав руки. Тело ее ничего не весит, соленая морская вода удерживает на плаву.

– Мне хорошо, – прошептала девушка. – Боже, как мне хорошо!

– А вам? – поинтересовался Ястребов.

Хосе уже ничего не отвечал. Он провалился в забытье.

– Что вы чувствуете? – шепотом спросил Илья Ястребов, наклонившись к уху Инесс.

– Мне кажется, я плыву в океане.

– – Это сейчас пройдет. Вы должны раствориться в своих желаниях, забыть о том, что окружает вас, уйти из этого мира. Не пугайтесь, уйти лишь на время.

Веки Инесс дрогнули, на губах застыла улыбка, Ее волосы подрагивали на легком сквозняке.

– Вы слышите меня?

Инесс ничего не ответила.

Тогда Ястребов перешел к Хосе. Движения его сделались резкими, черты лица обострились.

Большим пальцем он приподнял веко парню. Закатившийся глаз чуть заметно дергался. Ладонь Ильи легла на лоб Хосе. Колдун ощущал, как его сила переходит к гостю, словно электрическая дуга пробежала между ладонью и лбом. Она жгла кожу, но он не убирал руку. Хосе прогнулся, он упирался ногами в пол и затылком в спинку дивана. Тело его сделалось твердым, как дерево.

Колдун резко отдернул ладонь и дунул на нее, прогоняя боль. Хосе тут же обмяк и упал на диван. Губы его посинели и задрожали. Но вскоре кровь прилила к лицу, он заулыбался, поджал ноги и мирно заснул.

Ястребов перешел к Инесс. Девушка не чувствовала прикосновений, ни на что не реагировала. Колдун поднял ее, подхватил под руки и понес, словно куклу, к камину. Инесс стояла неподвижно, с высоко поднятой головой, ее открытые глаза ничего не видели.

Зажигалка лизнула поленья. Занялись стружки, заполыхал огонь, отразившийся в остекленевших глазах девушки. Ястребов уже водил ладонями над ее головой. Он чувствовал тепло, но не жар. Не хватало силы, хоть он и старался изо всех сил. Илья пристально посмотрел на огонь, пытаясь вобрать силу, исходившую от пламени, – так учил его Жорж Алатур.

– Ну же, ну же! – шептал он, и его напряженные пальцы мелко дрожали.

Тепло от ладоней хлынуло на Инесс. Закрыв глаза, Ястребов представил себе своего учителя Жоржа Алатура. Колдун возник мгновенно, он стоял на берегу океана – там, где оставил его в прошлый раз Илья.

– Силы… – проговорил Ястребов. – Мне не хватает силы. Дай мне ее.

Жорж Алатур покачал головой:

– Силу нельзя дать, ее можно только взять.

– Где? В огне? – шептал Илья. – Раньше ты давал мне силу.

– Сила в предках, в твоем роду. Она ушла в землю, и ты должен ее оттуда взять.

Колдун и океан растаяли в воздухе. Вместо них Ястребов увидел ярко-зеленый луг, плавно изгибающуюся излучину реки и мостик, переброшенный через неширокое русло. Неподалеку на возвышении стоял остов полуразрушенного кирпичного дома. Илья увидел это так ясно, словно и в самом деле находился там. Он даже успел рассмотреть треснувший жернов возле развалин и прогуливающегося перед ним черного петуха.

«Здесь, – услышал он голос. – Здесь твоя сила». Ястребов увидел перед собой охваченные пламенем дрова в камине и застывшую девушку. Он провел ладонью возле ее лица, и девушка открыла глаза. Хосе зашевелился, поднялся и встал рядом с сестрой.

Ястребов отступил на пару шагов и полюбовался своей работой. Ни улыбок, ни живого блеска в глазах. Парень и девушка ожидали, что скажет им колдун. Они могли бы простоять так долго, несколько часов, без еды, без питья, не чувствуя ни жары, ни холода.

Ястребов спустился в подвал дома и извлек из кладовки две спортивные сумки, небольшие, но тяжелые. Вернувшись, повесил одну на плечо Хосе, другую – Инесс.

– Автобус, – сказал он парню. Тот бесстрастно кивнул. – Гипермаркет, – шепнул он девушке. Та секунду помедлила, но затем все же кивнула в ответ. – Все, идите.

Ястребов открыл дверь. Брат и сестра шли, как лунатики, не глядя по сторонам, не интересуясь, куда ступают. Хосе сел за руль, Инесс рядом с ним. Они пристегнули ремни, и парень обернулся, пропуская ехавшую по улице машину. Старый «Форд» подал назад, а затем исчез за углом.

Ястребов устало опустился в пластиковое кресло. Он смертельно устал. В глазах темнело, и, сколько он ни звал Жоржа Алатура, тот больше не приходил к нему. Закрыв веки, Илья больше не видел ни океана, ни заливного луга с рекой. Темнота, одна темнота.

– Силы, – прошептал колдун, – дай мне силы. Но кого просить, он не знал.

* * *

Хосе остановил машину неподалеку от железнодорожного вокзала и выбрался на асфальт. Не прощаясь с сестрой, не говоря ей ни слова, он взял из багажника спортивную сумку и, забросив ее на плечо, двинулся к терминалу.

Девушка перебралась за руль и вывела автомобиль на дорогу.

Хосе шел, твердо печатая шаг. Взгляд его остановился на указателе, изображавшем мужскую фигуру и две латинские буквы «WC». Он проследовал мимо дежурившего в зале полицейского и скрылся за деревянной дверью с прорезанным в ней круглым, как иллюминатор корабля, окошком. Легкая пластиковая дверь туалетной кабинки гулко ударилась в косяк. Хрустнула защелка.

Хосе поставил сумку на унитазный бачок и рванул молнию. Яркий свет люминесцентной лампы, зажженной над кабинкой, осветил сшитый из брезентовых полос пояс, в который были заправлены красные, обклеенные бумагой динамитные шашки, соединенные между собой детонирующим шнуром. Электрический пульт с лоснящимся черным кабелем, похожим на микрофонный шнур, соединялся с взрывателем.

Хосе расстегнул джинсовую рубашку, повесил ее на крючок, прикрученный шурупами к двери, и туго обтянул себя брезентовым поясом.

Действовал он не спеша, но сноровисто, без лишних движений, как настоящий подрывник, знающий, что к чему. Электрический провод примотал клейкой лентой чуть повыше локтя к руке и зажал пульт управления в кулаке. Надел рубаху, застегнул ее на все пуговицы, затем облачился в пиджак.

Выйдя из кабинки, Хосе остановился перед зеркалом. Придирчиво осмотрел себя, не выказывая никаких эмоций. Под расстегнутым пиджаком нельзя было заметить пояс с взрывчаткой, плотно прилегающий к телу.

Полицейский зашел в туалет и покосился на Хосе. Мужчина показался ему немного странным.

Первой мыслью было – «обкурился парень», но на латиноамериканце был новенький, выглаженный костюм, подбородок идеально выбрит, волосы на голове лежали один к одному.

«Все же нет, – решил полицейский, – не обкуренный. Лицо здоровое, сразу видно. Только взгляд какой-то отрешенный».

Он хотел проверить документы, но подумал, что сперва надо совершить то, ради чего он заглянул в туалет. Когда полицейский вышел из туалетной кабинки, Хосе уже исчез. Не оказалось его и в зале ожидания.

Парень шагал по тротуару с видом человека, твердо знающего, куда направляется. Хотя, останови его сейчас, спроси, он бы ничего не ответил.

На автобусной остановке латиноамериканец замер. Стоял неподвижно, глядя перед собой в одну точку. Подъехал автобус. Водитель открыл дверь. В салоне сидело всего пять человек.

Негр за рулем автобуса терпеливо ждал, когда же, наконец, войдет латиноамериканец.

– Эй, мистер, – крикнул он. – Вы будете заходить?

Хосе ничего не ответил, даже рукой не махнул.

«Странный».

Дверь автобуса с шипением закрылась, и водитель покатил дальше.

Вскоре на остановке собралось человек пятнадцать – пассажиры недавно прибывшего поезда. Хосе зашел в автобус первым, сел на заднее сиденье рядом с негром в выцветшей футболке.

Африканец отодвинулся поближе к окну.

«Какого черта здесь сел? – подумал он. – Свободные же места есть».

Пассажиры расселись, и автобус отъехал от остановки. Водитель надеялся проскочить на уже мигавший зеленым светофор, но понял, не успеет, пришлось тормозить. Автобус замер рядом с огромным трейлером, длиннющая цистерна которого растянулась на пол-улицы.

Хосе поднялся и двинулся по салону. Водитель хотел было сказать, что ходить во время движения по проходу запрещено, но не успел.

Стоя посреди автобуса, Хосе поднял руку. Водитель еще успел заметить какую-то черную коробочку с отростком провода, как в это мгновение палец молодого человека вдавил кнопку. Громыхнул взрыв страшной силы. Люди, ожидавшие перехода, пригнули головы. Водитель трейлера испуганно глянул в зеркальце заднего вида и увидел в нем полыхающий автобус.

– Боже! – вырвалось у него.

Не дожидаясь зеленого сигнала, он врубил передачу.

Тяжелый трейлер нехотя, с трудом тронулся.

Языки пламени, вырывающиеся из взорванного автобуса, лизали серебристое тело цистерны.

Водитель трейлера не отрывал взгляда от зеркала. Он видел, как хвост цистерны миновал пламя и подумал с облегчением: «Вырвался!»

И в этот момент в его машину врезался грузовик, мчавшийся по поперечной улице. Из распоротого брюха цистерны хлынул жидкий хлор, и мгновенно перекресток заволокло едким туманом.

На соседних улицах останавливались машины, люди выглядывали из окошек, пытаясь понять, что за дым поднимается над домами. И только Инесс даже бровью не повела, когда прогремел взрыв. Через поперечную улицу было невозможно проехать, из-за катастрофы машины остановились, растянулись на три квартала. Инесс сидела в автомобиле неподвижная, с высоко поднятой головой, руки ее сжимали руль.

На тротуаре раздавались взволнованные голоса:

– Что произошло?

– Говорят, автобус взорвался.

Полицейский, пытавшийся освободить перекресток, подошел к машине Инесс. Постучал костяшками пальцев по стеклу. Девушка, не поворачивая головы, повернула ручку стеклоподъемника.

– У вас все в порядке? – спросил полицейский. Ему показалось, что молодую девушку парализовал страх.

– Да, офицер, все в порядке.

– Вы уверены?

– Помощь мне не нужна, – и, выждав пару секунд, Инесс подняла стекло.

Инесс дождалась, когда пробка на перекрестке рассосется, хотя на это у нее ушло полтора часа.

Потрепанный «Форд» заехал на стоянку возле гипермаркета. Забросив на плечо сумку и даже не захлопнув багажник, Инесс направилась к входу. У двери девушка приостановилась, наморщила лоб, словно силилась что-то вспомнить. Ее толкнули в плечо.

– Извините, но здесь не стоит стоять.

– Да… – рассеянно повторила Инесс, – не стоит. Ее глаза подернулись поволокой.

Девушка прошла в торговый зал, она катила перед собой корзинку для товара с лежащей в ней спортивной сумкой. Ничего не выбирая и не останавливаясь у стеллажей, она шла к украшенной надувными шарами сцене, где отплясывало трио танцовщиц, рекламировавших стиральный порошок. Костюмы девушек представляли собой огромные картонные коробки с прорезями для рук, ног и голов. Возле сцены собралось много народу.

Инесс оставила пустую корзину у стойки и стала пробираться через толпу поближе К сцене. Действовала она бесцеремонно. Оказавшись у ступенек, взобралась на сцену и громко закричала:

– Эй, идите сюда, представление продолжается!

Танцовщицы, продолжая отплясывать, покосились на непонятно откуда взявшуюся девушку со спортивной сумкой на плече.

– Все сюда! – кричала Инесс, расстегивая молнию на сумке.

Охранники гипермаркета уже спешили к сцене, чтобы убрать оттуда сумасшедшую. То, что Инесс не в себе, было видно с первого взгляда – нормальный человек так вести себя не станет. Девушка запустила руку в сумку и нащупала в ней рифленый корпус гранаты. Ловко отогнула усики чеки. Толпа ахнула, когда Инесс вырвала зубами кольцо и вознесла гранату над головой.

Воцарилось гробовое молчание. Было слышно, как журчит вода в небольшом фонтане.

Взобравшийся на сцену охранник не решался приблизиться к девушке. И тут в тишине послышался детский всхлип.

– Мама, я боюсь! – говорил по-испански ребенок.

Инесс вздрогнула, и взгляд ее сделался осмысленным. Ничего не понимая, смотрела вокруг себя. Затем медленно опустила руку и глянула на зажатую в пальцах гранату. Ладонь ее медленно разжималась, рычаг взрывателя неумолимо отходил от корпуса. В два прыжка охранник подскочил к Инесс и сжал ее ладонь.

– Все хорошо, – шептал он, забирая гранату, – все хорошо.

В этот момент люди бросились врассыпную, прячась за стеллажи, падая между прилавками.

Охранник подобрал с пола кольцо с усиками и зафиксировал рычаг. Крикнул;

– Успокойтесь! Опасности больше нет!

Инесс не пыталась убежать. Словно во сне она стояла опустив руки и повторяла:

– Это не я.., я не хотела…

* * *

Специальный агент ФБР Питер Нехамес терпеливо выслушал сбивчивый рассказ Инесс Гонсалес. Он сидел с ней в комнате, лишенной окон, их отделял друг от друга металлический стол, прикрепленный к полу.

– Повторите еще раз, только на этот раз говорите правду, ложь оставьте при себе, – Питер Нехамес провел ладонью по жесткому ежику коротко стриженных волос, контрастирующих с его моложавым подвижным лицом.

– Я не понимаю, что со мной произошло, – опустила глаза девушка. Она до сих пор не знала, что ее брат Хосе взорвал автобус.

– Еще раз, но не врите. Неужели вы думаете, что я поверю в эту чушь про колдуна.

Агент Нехамес слушал признание Инесс невнимательно. Он знал, что потом прослушает записанные на диктофон показания.

В комнату для допросов заглянул его помощник. Оставив девушку под присмотром охранника, Питер вышел в коридор.

– За ними ничего нет, никаких подозрительных контактов.

Питер пробежал глазами компьютерную распечатку. Помощник пояснил:

– Брат и сестра прибыли из Перу два года назад. Ни одного задержания, ни одного штрафа – даже за парковку в неположенном месте.

А конкурс на испаноязычном телеканале, о котором вспоминала Инесс, в самом деле проходил сегодня утром. Я проверял. Хосе и Инесс присутствовали на пробах. Охранник канала помнит, что к ним подошел смуглый белый мужчина, а потом они уехали на двух машинах.

После этого сообщения рассказ Инесс уже не показался Питеру выдумкой, и он понял, что теряет время, требуя повторить.

– Вы можете назвать адрес? – спросил он, вернувшись к девушке.

– Нет, но я помню.

На запястьях Инесс снова щелкнули наручники. Ее усадили в машину на заднее сиденье между двумя охранниками.

К дому Ильи Ястребова приехали быстро.

Любопытная соседка внимательно наблюдала, как люди из ФБР обыскивают участок. Агент Нехамес долго стоял возле деревянного столба, уставившись на бычий череп. Дом был открыт, чувствовалось, что хозяин покинул его совсем недавно. Кофеварка еще оставалась теплой. По документам дом принадлежал Жоржу Алатуру, прибывшему в Соединенные Штаты из Гаити пять лет назад. Ни одной фотографии в доме не нашлось, ни одной кассеты с любительской записью. Приходилось полагаться на то описание хозяина дома, которое дали Инесс и соседка.

Ориентировку с описанием Алатура тут же разослали во все полицейские участки, на авто– и железнодорожные вокзалы, в аэропорты. Машину, зарегистрированную на имя Жоржа Алатура, обнаружили в городе брошенной неподалеку от гипермаркета, где Инесс чуть не взорвала гранату.

«Скорее всего, он успел покинуть город», – подумал специальный агент Питер Нехамес.

* * *

В международном аэропорту имени Кеннеди к регистрационной стойке приблизился высокий смуглый мужчина и подал служащему аэропорта паспорт с вложенным в него билетом.

– Для Москвы вы холодно оделись, – заметил служащий, приняв документы.

– У меня теплая одежда в багаже, – Ястребов облокотился локтями о стойку.

Служащий аэропорта развернул паспорт.

«Илья Ястребов», – прочел он.

Ничего странного, человек с русской фамилией летит в Москву, хоть паспорт и американский. Соединенные Штаты – страна эмигрантов. Кого в ней только нет. Но русское имя не вязалось со смуглым лицом мужчины, это и насторожило служащего.

– Подождите минутку, – он вытащил из-под клавиатуры компьютера ориентировку, распространенную ФБР на некоего Жоржа Алатура.

Фотографии разыскиваемого не было, имелось лишь словесное описание, странным образом совпадавшее с внешностью русского. Согласно ориентировке, Жорж Алатур являлся уроженцем Гаити. Сам служащий по-русски говорил неплохо, но с ужасным акцентом, потому как язык изучал не в России, а в американском университете.

– Подождите минутку, есть одна проблема, мистер Ястребов, – извинился служащий и чуть заметно кивнул полицейскому, мол, не спускай с него глаз. И скрылся за стеклянной дверью начальника смены.

– На московский рейс регистрируется пассажир, описание которого совпадает, – положил на стол начальника ориентировку. – Разыскивается по подозрению в пособничестве террористам уроженец Гаити Жорж Алатур.

– Паспорт у пассажира на имя Ильи Ястребова. Под словесное описание портрета Жоржа Алатура попадет миллион людей.

И все же начальник во избежание неприятностей решил связаться с ФБР.

«Если он гаитянин, – резонно рассудил Питер Нехамес, – то вряд ли умеет хорошо говорить по-русски».

– У вас найдется под рукой человек, идеально владеющий русским языком? – бросил он в телефонную трубку.

– Естественно.

– Пусть поговорит с ним. Если Илья Ястребов на самом деле русский, он нас не интересует, пусть себе летит.

Это был двадцатый звонок, на который приходилось отвечать специальному агенту ФБР Питеру Нехамесу за последний час. Жоржа Алатура якобы видели одновременно в Нью-Йорке, Бостоне и Вашингтоне.

К скучающему у стойки Ястребову вышел пожилой еврей в форме служащего аэропорта:

– Господин Ястребов? – по-русски, широко улыбаясь, поинтересовался он.

– Он самый, – так же по-русски ответил Илья и вскинул руку.

– Вы давно бывали на родине?

Ястребов закатил глаза:

– Четверть века меня там не было, но, как слышите, язык я не забыл, потому что думаю на нем.

– Откуда вы родом?

– Трудно сказать, повсюду в детстве жить довелось. Но предки мои из-под Твери.

Глаза переводчика радостно округлились:

– Это же надо, я сам раньше в Калинине жил, под Тверью дача у меня, может, и теперь стоит. Какие огурцы я выращивал, какие помидоры! Здесь таких ни за какие деньги не купишь! Не помидоры, а мясо.

– Земля там хорошая, сила в ней есть, – прищурился Ястребов.

– Вы счастливчик! На родину полетите, по траве босиком походите, – переводчик-эмигрант почувствовал расположение к смуглому мужчине. Он уже убедился, что тот стопроцентно русский. Смуглая кожа – дело наживное, походишь под южным солнцем, и через год тебя мать родная не узнает.

– Вы меня проверяете? – спросил Ястребов.

Переводчик махнул рукой, подзывая регистратора:

– Все в порядке. Счастливой дороги.

И Илья Ястребов, бросив документы в карман пиджака, с небольшим чемоданом в руке зашагал к накопителю.

Глава 3

От дома приходского священника отца Павла к церкви можно было добраться двумя путями: либо через всю деревню Погост, либо через поле, засеянное рожью, а затем вдоль реки по узкой тропинке. Церковь стояла не в самой деревне, а чуть поодаль, окруженная старыми липами. Деревья были такие старые и большие, что своими пышными зелеными шапками закрывали даже купола церкви. Увидеть золоченые маковки с крестами можно было лишь издали. А храм Божий только просвечивал сквозь деревья.

За церковью сразу же простиралось кладбище, такое же старинное, как и храм.

Жена священника матушка Зинаида по будням ходила молиться через поле. Так случилось и сегодня.

Она неторопливо шла, любуясь погожим днем, ярким солнцем, росой на траве и молодой колосящейся рожью серебристо-зеленого цвета.

Иногда налетал теплый ветерок, и поле оживало. По нему пробегали волны. Звенели жаворонки, зависнув высоко в голубом небе. И матушка Зинаида изредка запрокидывала голову, приостанавливалась, слушала пение птиц, довольно улыбалась, радуясь Божьей благодати, и шла дальше.

Матушка была молодой симпатичной женщиной тридцати пяти лет от роду. В ежевечерних молитвах она благодарила Бога за то, что у нее с мужем, отцом Павлом, все в жизни сложилось хорошо. Трое ребятишек растут здоровые и послушные. Муж не обижает ни словом, ни делом.

Да и вообще, о лучшем и мечтать не приходится. Иногда ладонью правой руки она касалась шелестящих на ветру колосьев, проводила по ним бережно и нежно.

Матушка собрала по дороге большой букет васильков и подумала, что, когда придет в церковь, поставит цветы в алтаре. На небе ни облачка, ветерок теплый, легкий, тропинка петляет. Вот кончилось поле, до церкви оставалось совсем недалеко.

Две пожилые женщины в белых платочках тоже шли к церковным воротам. Каждое утро они приходили в храм, наводили порядок. Эта неизменность событий, на первый взгляд однообразная, согревала душу, зачаровывала, делала мир устойчивым, вселяя уверенность в завтрашнем дне. Если сегодня все хорошо, то и завтрашний день должен сложиться по воле Божьей счастливо.

Матушка Зинаида поприветствовала женщин, стоящих на крыльце церкви, перекрестилась, поклонилась. Лишь после этого вытащила из кармана связку ключей и принялась открывать замки. В притворе женщины переоделись в ситцевые халаты, взяли тряпки, веники и. принялись за уборку. Матушка протирала иконы. В ее руках была белая ткань, мягкая и влажная. Перед тем как протереть очередную икону, попадья крестилась. На лице появлялась улыбка, словно сам Господь дозволил ей прикоснуться к иконе.

По утрам в солнечные дни церковь села Погост всегда сияла. Сверкала позолота, в воздухе разливался сладковатый запах воска, дверь была распахнута. Матушка Зинаида любила убирать храм. От работы она никогда не уставала, это занятие всегда приносило радость и глубокое удовлетворение. Сколько лет она уже здесь, в деревне Погост, и почти каждый день она приходит в храм, чтобы исполнить нехитрый ритуал: протереть иконы, смахнуть пыль, убрать огарки свечей, подмести и вымыть деревянный крашеный пол, снять паутину, вымыть окна.

Женщины работали не разговаривая. Через полчаса к ним присоединились две девочки. Они помогали взрослым – ходили к реке, приносили в ведрах воду.

Рядом с алтарем на деревянной колонне висела почерневшая икона в простенькой раме – Казанской Божьей матери. Икона была темная, лишь лица Богородицы и младенца сияли на доске. Когда матушка Зинаида протирала эту икону, ей почему-то казалось, что доска побывала в пожаре и от огня, а не от времени стала такой темной, почти черной.

И сейчас, подходя к иконе, женщина неожиданно замерла, перекрестилась. Сердце сжалось, когда она взглянула на Святой лик, прося соизволения на то, чтобы протереть его. Затем опять застучало в груди ровно и свободно. Чистая белая ткань, сложенная вчетверо, прикоснулась к доске. Матушка медленно провела по поблескивающей поверхности. Салфетка прикоснулась к лику, оставив после себя более темную, насыщенную цветом полосу. Еще одно прикосновение, еще… Движения будничные, уверенные. Вот уже икона Казанской Божьей матери сияет.

Матушка Зинаида решила перевернуть ткань, сложить ее испачканной стороной вовнутрь. Она взглянула на ткань в своих руках, ее глаза расширились, лицо побледнело, губы дрогнули.

Женщина ойкнула, попыталась вздохнуть, набрать побольше воздуха в грудь, но не успела.

Она оперлась о колонну и вначале медленно, а затем все быстрее начала оседать и.., рухнула прямо перед иконой.

Женщины, услышав стук, увидели тело попадьи, распростертое у деревянной колонны.

Они побросали ведра, веники, тряпки и заспешили к матушке.

– Зинаида Павловна, что с вами?

– Зина, что с тобой?

Ее лицо стало белым как бумага, платочек сбился.

– Воды! Нашатыря! На воздух ее надо!

Матушка Зинаида, после того как вдохнула резкую волну нашатырного спирта, вздрогнула. Глаза открылись, зрачки были огромные, темные.

– Что с тобой, Зинаида? – спросила женщина, держа голову матушки Зинаиды.

– Ничего… – прошептала попадья. – Ничего… – пальцы правой руки разжались, и на крашенный суриком пол выпала салфетка во влажных темно-красных пятнах. – Кровь, – произнесла матушка Зинаида, вновь теряя сознание.

– Какая кровь? Где кровь? Плохо ей, на улицу ее.

Женщины вынесли матушку Зинаиду на крыльцо в тень. Плеснули в лицо холодной воды, дали еще понюхать нашатырного спирта, накапали в кружку валерьянки и дали выпить.

Зубы матушки Зинаиды стучали о железный край кружки, руки дрожали, она смотрела на свои пальцы так, словно бы на них было что-то написано и она боится их сжать, чтобы не уничтожить письмена.

– Что с вами, матушка? – расстегивая пуговицы халата на груди у Зинаиды, спросила одна из женщин.

– Не знаю… – произнесла тихим, упавшим голосом попадья, а затем, немного помедлив, сказала:

– Кровь.

– Где кровь? Откуда? – женщины переглянулись, а затем старшая бросила взгляд на двух девчонок, приказала им отойти. – Матушка, какая кровь? – она приблизила свое лицо к лицу попадьи.

– Там кровь, в храме… На иконе…

– На иконе? – переспросила женщина и взглянула на вторую женщину:

– Ты что-нибудь понимаешь, Клавдия?

Та покачала головой.

– Уж не беременны ли вы, матушка?

– Нет, – задумчиво прошептала Зинаида, – я не беременна. На иконе кровь.

Минут через десять матушка Зинаида уже сидела на стуле, вынесенном из церкви. Ее глаза часто моргали, лицо все еще было бледным, руки дрожали.

В конце концов она пересилила себя, поднялась и, поддерживаемая двумя женщинами, направилась к алтарю. Салфетка лежала у колонны. Матушка Зинаида остановилась и указала на салфетку.

– На ней кровь.

Пожилая женщина нагнулась, взяла салфетку, перевернула. Ткань была в темной крови.

– Ой! – раздался вздох, и матушке Зинаиде опять стало дурно.

Ее опять вывели на улицу, дали воды.

– Откуда кровь? – спрашивали женщины.

– Я икону протирала, Казанскую, – сказала она. – Надо батюшке сказать, – поднялась попадья и, глядя на алтарь, на образ Спасителя, принялась креститься и шептать молитву.

Затем одна из женщин подошла к образу Казанской Божьей матери и протерла его. На чистой белоснежной салфетке остались две темно-красные полосы. Женщины, бледные и испуганные, стояли на крыльце церкви. Послали девочек в деревню за отцом Павлом.

Тот, запыхавшись, появился через полчаса.

Попадья и две пожилые женщины принялись объяснять священнику, показывая испачканные кровью салфетки. Он кивал и крестился, потом подошел к темной иконе, прильнул к ней, долго рассматривал, изучал. В двух местах священник обнаружил маленькие, как две спичечные головки, темные капли. Он снял их уголком салфетки, понюхал, потряс головой. Принялся тереть лоб. Перекрестился, встал перед иконой и сжал ладонями виски, словно это движение могло помочь разгадать тайну.

– Кровоточит, – пробормотал отец Павел. – Истинно кровоточит Богородица.

Ему не хотелось говорить о том, что он думает, но он произнес тихо-тихо, так, что женщины не услышали: «Предупреждает о чем-то плохом Богородица нас».

Эти слова вырвались со вздохом, слетели с подрагивающих губ священника.

– Господи, спаси нас, сохрани и помилуй! – батюшка опустился на колени перед иконой.

Женщины последовали его примеру.

К полудню уже все жители деревни Погост только и говорили о том, что икона Казанской Божьей матери в церкви плачет кровавыми слезами.

* * *

К дому священника на окраине деревни подошел старик с сыном. Поддерживая сгорбившегося отца, сын открыл для него калитку. Священник вышел на крыльцо. В это время два старших сына отца Павла, Сергей и Дмитрий, заносили наколотые дрова в сарай.

Увидев гостей, они приостановили работу.

Старик Иван Петрович кивнул мальчишкам на их почтительное «здравствуйте». Священник спустился с крыльца. Гость – широкоплечий мужчина – сразу же снял с головы кепку.

– Вот тут, батюшка, отец попросил, чтобы я его к вам привел.

– Спасибо, очень хорошо, Петр, – произнес священник, здороваясь с гостем за руку.

Девяностолетний старик был уже глух, плохо видел, глаза, как и у всех пожилых людей, стали почти бесцветные. Такие глаза окрашиваются в тон окружающему миру. Если старик находился в саду, то глаза становились зеленоватыми, если вскидывал голову и смотрел в небо, они преображались, превращаясь в прозрачно-голубые.

– Батюшка, – заговорил деревенский старожил протяжным голосом. – Мне сын с дочкой сказали, что Казанская в церкви заплакала. – Священник пока еще ничего не отвечал, лишь задумчиво кивнул в ответ. – Так я пришел сказать, что это плохой знак. Вас еще здесь не было, а я был молодым, вот таким, как он, – старик повернулся, посмотрел на сына. – Случилось это по весне, батюшка, в сорок первом. Храм тогда закрыть еще хотели. Приехали из района начальники разные, председатель колхоза с ними вместе на лошади прискакал и принялись уже дверь досками заколачивать, так бабы наши плакать стали. И милиционеры тут были… Все же не дали мы тогда храм забить, не позволили. Меня тогда в район в милицию завезли, думал, посадят в тюрьму, но потом отпустили.

Отец Павел слушал однообразный, медленно текущий голос старика, согласно кивал. Историю о том, как перед самой войной хотели заколотить церковь, он знал.

– Так вот, за неделю до этого, батюшка, мать моя, она тогда еще жива была, царствие ей небесное, – морщинистое лицо старика исказила гримаса боли, – она тогда мне рассказала.., и еще нескольким в деревне, что икона плачет. Мы тогда не поверили и вечером пошли в церковь. Открыли ее, протерли – тряпка красная стала от крови, красная и тяжелая, такая мокрая, словно ею не икону вытирали, а к ране кровоточащей прикладывали. В мае это случилось. Хорошо помню, как сейчас, погоды стояли хорошие, теплые.

И мы тогда посоветовались и решили никому не рассказывать. Никого уже из тех, кто это видел, в деревне не осталось. Кто на фронте погиб, кого немец убил, а кого и свои порешили, остальные своей смертью ушли. Видно Бог меня оставил, чтобы я, когда такое снова случится, предупредил вас, что быть беде.

Старик говорил спокойно, уверенно и убедительно. Он в этой жизни уже ничего не боялся, так как стоял на пороге смерти. Врать или сочинять что-либо для него не имело смысла.

– И что потом, было какое-нибудь несчастье? – спросил отец Павел и добавил:

– Может, присядете? Дмитрий, сынок, принеси Ивану Петровичу стул.

– Ничего, я постою. Вот, собственно, и все.

А потом, через неделю, храм приехали закрывать. А еще через месяц с небольшим немец на нас пошел, война началась.

– Господи, помилуй! – пробормотал батюшка, и его дети сразу перекрестились. Даже младший, девятилетний Илья, перекрестился и погладил медный крестик на шелковом шнурке, висевший на груди.

– Беда, батюшка, такая, что хуже не бывает, Война началась, немец пошел – вот что потом было. Плохой знак, – произнес старик. Так что молиться всем миром надо, чтобы Господь нас оберег и Богородица защитила. Мне-то уже все едино, – говорил старик, – а вот им еще жить да жить, – он посмотрел на детей священника, прикоснулся к локтю своего сына, уже немолодого лысоватого мужчины с зажатой в кулаке кепкой. – Им жить надо, батюшка. Я уже до церкви не дойду – на пригорке ведь стоит, стар больно, а вам всем молиться надо, прощения у Всевышнего просить. Пусть смилостивится над нами. Я дома помолюсь.

Священник поблагодарил старика за предупреждение, проводил до калитки.

Старший сын Сергей подошел к отцу.

– Папа, правда, что Богородица кровавыми слезами плачет?

– Правда, сынок, – спокойно ответил отец Павел, крепко обнял сына за плечи, прижал к черному подряснику. – Правда.

– Папа, а кровь настоящая? – самый младший, Илья, заглянул в глаза отцу.

– Настоящая, Илюша, – священник наклонился, взял сына, легко оторвал от земли и прижал к груди.

Илья уткнулся в бороду отца и заулыбался.

Ему стало щекотно.

– Папа, а это ведь не страшно, да?

– Не бойся, Илья, все будет хорошо.

– Ты это знаешь? – спросил младший сын.

– Верю, – ответил священник, опуская сына на землю. – Иди, помогай братьям, а то все работают, а ты гуляешь.

– Я тоже работаю. В сарае дрова складывал, а они здесь, – пояснил ребенок.

Священник вошел в дом.

Матушка лежала на кровати с мокрым полотенцем на голове. Глаза были открыты.

– Кто приходил?

– Иван Петрович с сыном заходили.

– И что сказали?

Отец Павел не хотел расстраивать супругу, поэтому не стал посвящать в то, что ему рассказал старик.

На следующий день, в воскресенье, к сельской церкви, стоящей на пригорке у кладбища, потянулись люди. Их было много, почти как на больших праздниках. Шли старики с внучатами, женщины, старухи в платках, в чистых праздничных одеждах. Звонарь бил в колокол, и звон плыл над зелеными полями, над лесом, над рекой, долетал до стройки, на которой надрывался экскаватор даже в выходной день.

А стройка была непростая. Неподалеку от Святого источника, который местное население называло ключом, строили современный туристический комплекс. Место, выбранное застройщиками, было замечательным: рядом река с лесом, лес – полный грибов и ягод, во все стороны раздолье. За лесом – болото с клюквой, и поохотиться есть где, и порыбачить, и просто отдохнуть на природе.

А то, что вода в источнике целебная и лечит от всех болезней, знали в округе все. Когда кто-нибудь заболевал, сразу бежали за водой к ключу. У источника стоял высокий, серебристый от времени дубовый крест. На Крещение здесь, у ключа, не замерзавшего даже в самые лютые морозы, отец Павел проводил службу, благословляя целебную воду.

Обычно звон колокола приносил радость и в душах поселялась благодать. Сегодня прихожанам, идущим к церкви по тропинкам, по проселочной дороге, было нерадостно. Сумрак царил в душах верующих. Старики бурчали, одергивали молодых, даже громко разговаривать не разрешали. Останавливались, прислушивались к мелодичному перезвону, летящему над окрестностями, крестились и шли дальше.

Народу собралось, как никогда, много, даже на крыльце стояли. Небо над деревянной церковью было таким же голубым и ярким, как и купола, выкрашенные прошлым летом.

– А вы слышали?

– А вы знаете?

– А ты видел? – в разных местах слышался шепот прихожан. – Плохой знак. Это Господь предупреждает.

– Нет, не Господь, это сама Богородица знак подает, что надо в Бога верить. Забыли Бога! – шептала старуха, грозя пальцем внучке, которая хотела оставить бабушку и поближе подойти к колонне, на которой висел образ Казанской Божьей матери. Но старуха внучку удержала и злобно зашипела:

– Стой здесь! Куда лезешь?

Слушай батюшку да крестись.

После службы настроение у многих улучшилось, словно какое-то просветление наступило. Люди уже не были такими мрачными.

Сельский староста стоял у иконы Казанской Божьей матери, не разрешая никому к ней прикасаться. А любопытных подойти поближе, рассмотреть образ Богородицы было хоть отбавляй.

Большинство за этим и пришло в церковь. Ведь в деревне происшествия, заслуживающие внимания, случаются не так часто. А тут такое!

И свидетели есть. Попадья, женщины, девчонка, да и сам батюшка не отрицали, что на темной от времени доске выступила кровь. Правда, отец Павел не утверждал, что увиденная темно-красная жидкость, похожая на вишневое варенье, и есть самая настоящая кровь. Но ведь и не отрицал!

После службы началась проповедь. Отец Павел стоял в одеянии, соответствующем ситуации, справа от иконостаса с иконой святого Георгия, убивающего копьем змия, и зачитывал Священное писание. Он говорил о том, что надо быть смиренным, и тогда Господь не обойдет своей милостью и обязательно поможет, заступится. Все слушали священника, но в то же время косились на темную икону Казанской Божьей матери, словно боялись ее. За все время, пока длилась проповедь, батюшка ничего не сказал о чуде, которому был свидетелем, не пояснил, что к чему.

– Надо больше молиться. Надо быть чистыми душой.

И в это время грянул гром. Раскат был несильный, глухой, далекий.

Прихожане стали переглядываться. Батюшка посмотрел на окна, за которыми сразу померк свет. Священник увидел темные тучи, они как-то очень быстро затянули небо, совсем недавно такое чистое и ясное. Отец Павел хотел улыбнуться и перекрестить прихожан, но вновь раздался раскат грома. На этот раз он прозвучал так близко, что даже стекла в окнах зазвенели.

Те, кто постарше и понабожнее, тут же стали креститься и шептать молитвы. Священник замер, взглянул мельком на икону Казанской Божьей матери, на которую упал лучик света.

В этом ярком луче она на какое-то мгновение вспыхнула и стала пронзительно яркой, словно рубин на свету.

Вдруг громыхнул такой сильный "удар, что вся церковь вздрогнула. Сверкнула молния, озарив фосфорическим светом испуганные лица прихожан и священника. Рука отца Павла не успела сделать крестное знамение, как раздался страшный треск, такой сильный, словно чугунная баба со всего размаха ударила в деревянную стену храма.

– Крест! Крест! – закричал кто-то с улицы. – Крест!

Народ повалил из церкви под крупные теплые капли весеннего дождя. Но по домам никто не расходился. Все стояли и смотрели на темно-синий купол без креста. Над ним вился голубой дым.

Священник перекрестился:

– Господи, помилуй! – воскликнул он.

И тут уже из церкви истерично закричала женщина:

– Икона! Икона упала!

Батюшка бросился в храм. Икона Казанской Божьей матери лежала на полу. Церковь гудела от порывов ветра, капель дождя и громовых раскатов. Отец Павел схватил икону, прижал к груди и бросился к царским вратам. Когда он положил икону в алтаре и перекрестился, то увидел на своих пальцах темные пятна свежей крови.

Он быстро вытер кровь о рясу и с перекошенным лицом вышел из-за алтаря.

– Спокойствие, люди добрые, спокойствие.

Бог всемогущ и милостив. Он нас защитит, не даст в обиду, не позволит силам тьмы одержать над собой верх, – голос священника тонул в раскатах грома. По лицу пробегали голубоватые сполохи молний.

Все это действо выглядело фантастическим, непохожим на привычную реальность.

Гроза кончилась так же неожиданно, как и началась. Порыв ветра согнал за лес темные тучи, и воцарилась тишина. Снова засветило яркое солнце, переливались тысячами искорок капли на траве, сверкали лужи.

Народ был ошеломлен произошедшим. Если бы не крест, обожженный молнией, слетевший на землю с церковного купола, да не гвоздь от иконы, старый, ржавый, с большой шляпкой, торчащий из деревянной колонны, то поверить в случившееся было бы невозможно.

Из храма народ уходил тихо, переговариваясь и обсуждая пережитое. Все выглядели угнетенными. Лишь малые дети беззаботно бегали по лужам на проселочной дороге, рвали цветы и радовались жизни. А вот старые люди, уже пожившие на свете, были удручены. Словно они возвращались с похорон, на которых предали земле тело кого-то из близких.

– Веревка там, наверное, гнилая была. Вот когда гром ударил, церковь вздрогнула, веревочка и порвалась. Икона и упала на пол.

– Но раньше же не падала! А крест?

– Бывает и такое. Говорят, после революции церковь горела и тоже ее вроде молния зажгла.

Правда, никто не видел, ночью церковь загорелась. Но вся не сгорела, дождь погасил пожар.

Потом ее отремонтировали, а большевики закрыть хотели.

– Но не закрыли ведь!

– Но хотели же!

– А откуда в церкви эта икона?

– Говорят, она по реке приплыла и к берегу ее прибило.

– Так то другая икона, нет ее больше, в войну пропала! А Казанской Божьей матери откуда взялась?

– Может, и она. Никто уже не помнит, книги-то церковные сгорели.

* * *

Вечером матушка Зинаида вместе с детьми молилась дома. А затем, уложив детей спать, долго сидела с мужем, разговаривая о том, что произошло днем. Посреди ночи женщина вскочила с кровати. В соседней комнате плакал ребенок. Она в ночной рубашке поспешила к детям.

Младшенький Илья сидел свесив с кровати ноги и горько плакал, закрыв лицо ладонями.

– Ты чего, сынок? Что-нибудь плохое привиделось?

– Не знаю, мама, страшно мне.

– Чего тебе страшно? Ложись, я с тобой посижу.

– Темно, страшно… – сквозь слезы бормотал девятилетний Илья.

Он был в семье любимцем, самым веселым и разговорчивым. Как водится во многих семьях, младший ребенок всегда самый любимый, самый желанный. Илью и старшие браться баловали, и родители в нем души не чаяли.

Матушка Зинаида забеспокоилась.

– Ну расскажи, – обняв сына, попросила она, – что ты видел?

– Огонь, – наконец осмелев, сказал ребенок. – Большой костер горел.

– Ну и что из того? Мало ли костров жгут?

– Он был жаркий-жаркий, даже смотреть на него больно. Я хотел убежать, а ноги к земле приклеились, словно привязали меня, мама.

– Бывает, – поглаживая сына по голове, прошептала попадья. – Не бойся, Илюшка, ложись. Я тебе сейчас воды принесу.

Она потрогала лоб, немного успокоилась.

Температуры у ребенка не было. Долго сидела мать с сыном, поглаживая его руку.

Наконец младший уснул. И женщина отправилась в спальню.

– Ну что там? – спросил муж.

– Да Илья что-то во сне увидел. Огонь какой-то, костер.., вот и вскочил среди ночи.

Священник перекрестился.

Матушка зажгла тонкую свечу перед иконами, опустилась на колени и принялась молиться, прося у Богородицы заступничества. Но сердце сжалось в комок, и боль то и дело пронизывала его, словно кто-то невидимый прокалывал его острой иглой.

В конце концов попадья взяла таблетку валидола. Сердце успокоилось, может, от таблетки, а может, от молитв. Она легла на постель и постепенно уснула.

На следующий день ближе к полудню на телеге, запряженной черной кобылой, приехали к церкви трое местных мужчин. На возе лежали доски, бруски, веревки, молотки, гвозди, проволока – в общем, все то, что могло понадобиться для ремонта сбитого молнией креста. Батюшка, волнуясь, стоял у ворот.

– Ничего, отец Павел, не беспокойтесь. Мы это дело мигом наладим, – после приветствия уверил один из мужчин, сбрасывая пиджак и закатывая рукава рубашки.

Длинная лестница висела на стене церкви.

Мужчины довольно долго обсуждали, как лучше укрепить крест и кто полезет наверх. Вызвался Василий Марков, самый легкий и самый молодой из работников. Черную кобылу выпрягли из телеги, и лошадь пошла щипать сочную траву у церковной ограды. Мужчины принялись спорить, чертить прутиками на земле способы, какими можно справиться с задачей.

В конце концов пришли к единому решению.

Василий Марков, повесив на шею веревку, стал карабкаться по лестнице на крышу. Затем, сбросив конец веревки, поднял маленькую лестницу, принесенную из деревни, приложил ее к куполу, перевязал проволокой, укрепил. Стали поднимать крест. Снизу кричали, давая советы. Даже ругательства постоянно слетали с губ, несмотря на то что крест ставили. Время от времени бранные слова срывались то у Василия, стоявшего на коньке крыши с молотком в руке, то у его помощников, размахивающих внизу руками.

Василий поставил кованый металлический крест и уже приготовился прихватить его веревкой, как тот вдруг качнулся и начал заваливаться.

– Да держи ты его, мать твою! – послышалось с земли.

Проволока, которой крест был прихвачен, медленно раскручивалась. Василий едва успел отскочить. Если бы не его проворство, то крест упал бы прямо на парня. Наверняка Василий, свалясь с крыши на землю, разбился бы насмерть. Но Бог миловал.

Работник удачно уцепился за конек крыши, взобрался, сел на него. Вытащил из кармана рубашки мятую ярко-красную пачку «Примы».

Закурил и лишь после того, как выкурил сигарету и немного успокоился, вновь взялся ставить крест.

На этот раз Марков действовал расторопнее, крест прихватил в двух местах. И единственное, что упало на землю, так это его серая кепка, которая мешала закручивать болты на металлических полосах-стяжках. Кепка, как колесо, покатилась по крыше и упала к ногам отца Павла. Священник бережно поднял головной убор и положил на табурет у крыльца.

Работа была закончена, крест укреплен.

– Посмотри, что там, Вася, – закричал мужчина постарше. – Все ли ладно? Не упадет ли следующим разом?

– Закрутил на совесть, аж четыре болта.

Намертво сделал, еще сто лет стоять будет.

Только красить надо, чтобы ржавчина металл не съела.

Василий спустился с крыши. Мужчины сложили веревки, инструмент, отошли к церковной ограде полюбоваться на крест.

Тут подошла матушка Зинаида с женщинами.

Одна из подошедших, мать Василия Маркова, подозвала к себе сына, посмотрела на крест.

– Что такое? Что-то не так? – молодцевато спросил парень, поправляя кепку.

– Почему сразу не покрасили крест?

Только тут все поняли ошибку. И даже отец Павел обреченно, словно птица с перебитым крылом, махнул рукой и отошел в сторону.

– Да бес попутал, – сказал вместо отца Павла Василий. – И надо же было до такого простого дела не додуматься!

– Краска же в притворе стоит, целая банка, – произнесла мать Зинаида. – И кисточка есть.

– Давай, мужики, по новой!

Василий, не возражая, приставил к церковной стене лестницу и уже с банкой краски, с кистью в зубах полез наверх. На кресте сидела ворона. Когда молодой человек, осторожно ступая по гулкой жести, подошел к куполу, птица, громко каркнув, взмахнула крыльями, но с креста не улетела.

– Кыш! – закричал ей Василий. – Пошла вон!

Птица встрепенулась, взлетела, и вместе с ней со всех старых лип поднялась в небо целая туча ворон. Птицы громко кричали и носились над церковью. От огромного количества галдящих птиц даже небо почернело.

Василий же, не обращая на них внимания, принялся красить крест. Банка была привязана к поясу, работник макал кисть и аккуратно водил ею. Затем перебрался на вторую сторону, покрасил и там.

– Ну как? – закричал он, обращаясь к стоящим на земле людям.

Вороны яростно завопили, а затем облепили свежевыкрашенный крест.

Глава 4

Секретарь Патриарха назначил встречу Андрею Холмогорову в Загорске. Андрей прибыл к десяти утра, и секретарь Святейшего обрадованно улыбнулся, когда увидел Холмогорова, входящего в кабинет. Они поприветствовали друг друга рукопожатием. Знакомы они были уже не первый год, и отношения между ними были теплыми, почти приятельскими.

– Андрей Алексеевич, – спросил секретарь Патриарха, – а может, мы пойдем прогуляемся и заодно все обсудим? Кабинет не располагает к беседе.

Холмогоров кивнул. Уже через пять минут они прогуливались у монастырской стены, где еще вовсю цвела сирень, распространяя свежий аромат. После ночного дождя все вокруг дышало спокойствием. По небу плыли легкие белые облака, гонимые теплым южным ветром.

– Благодать-то какая! – взглянув на купола соборов, сверкающие кресты, вымытые ночным дождем, произнес секретарь.

Он снял очки, и его лицо с маленькой аккуратной бородкой сразу же стало детским, наивным, а глаза почему-то увеличились в размере. Холмогоров усмехнулся и спрятал в усах улыбку.

– Святейший ознакомился с вашим заключением, Андрей Алексеевич, – секретарь Патриарха тихо ступал по песку, которым была высыпана дорожка. – Очень доволен. Он сожалеет, что не сможет с вами встретиться лично. Занемог Святейший.

– Что-нибудь серьезное? – озабоченно осведомился Холмогоров.

– Все в руце Божьей, – ответил секретарь. – Я даже не ожидал, что он так быстро прочтет заключение, – секретарь наклонился, сорвал травинку, поднес ее к глазам, любуясь. – Экая красивая!

Холмогоров не ответил, он наблюдал за голубями, воркующими у маленькой лужи, отражающей голубое небо с белыми облаками.

– Чем вы сейчас заняты, Андрей Алексеевич?

– Работаю в архиве, – коротко ответил Холмогоров.

– Продолжаете свой труд?

– Продолжаю, – сказал Холмогоров, – но так медленно все движется. Столько всего уничтожено, безвозвратно исчезло.

– Вы имеете в виду…

Холмогоров не дал договорить секретарю, кивнул. Они понимали друг друга с полуслова. Холмогоров был на пару лет старше секретаря, в свое время они вместе учились в академии.

– Католики зашевелились, – вдруг сказал секретарь, – активизировались, словно весна на них подействовала.

– Знаю, – ответил Андрей Алексеевич.

– Папа предлагает Святейшему встретиться, но Святейший не желает встречаться.

– Оно и понятно, – мягким певучим голосом произнес Холмогоров. – Я бы на его месте тоже повременил со встречей. Хотя это тянется уже не одно столетие. Когда-нибудь нужно посмотреть друг другу в глаза.

– Слишком много вопросов, – сказал секретарь.

– Я в курсе.

– Святейший просил передать благодарность за проделанную работу. Он остался очень доволен, я давно не слыхал от него столь высоких похвал.

– Я всего лишь делаю свое дело.

– Не скромничайте, Андрей Алексеевич.

То, чем вы занимаетесь, не под силу… – секретарь хотел сказать «никому», но замешкался, остановился у лужи. Голуби вспорхнули из-под ног и полетели к куполам. – То, что удается вам, Андрей Алексеевич, не знаю, кто бы еще смог сделать.

– Спасибо за похвалу. Я работаю потому, что мне нравится моя работа.

– Служба, – напомнил секретарь.

– Я не рукоположен в сан, поэтому предпочитаю считать себя наемным работником.

– Это смирение или гордыня? – усмехнулся секретарь и, не дождавшись ответа, продолжил:

– Вам, наверное, придется поехать в Ватикан в середине лета. Святейший вас наверняка благословит на эту поездку.

– Зачем? – сразу же задал вопрос Холмогоров.

– Я не знаю, – пожал плечами секретарь. – Он не стал уточнять, а я…

– Понимаю, не спросили.

– Вот именно. Так что можете готовиться.

– А что мне готовиться? – произнес Холмогоров. – Я свободен, дел у меня особых нет, только вот осталось закончить…

– Наверное, вам придется отложить работу в архиве, Андрей Алексеевич.

В руках секретаря появился аккуратный белый конверт. На нем виднелась скромная надпись от руки без подписи «Холмогорову Андрею Алексеевичу». Секретарь повертел в руках узкий конверт и отдал Холмогорову.

– Это от него. Что внутри – я не знаю.

Холмогоров опустил узкий конверт в карман серого плаща.

– Так что вот такие дела, дорогой вы мой Андрей Алексеевич.

– Хорошо.

Секретарь развернулся:

– Пойдемте. Я отдам ваше заключение с пометкой…

– Двумя пометками, если мне не изменяет память. Там требуется уточнение, – Холмогоров улыбнулся, словно наперед знал, в каких местах стоят вопросительные знаки, поставленные рукой Патриарха.

Через четверть часа Холмогоров с тонкой пластиковой папкой в руках подошел к машине, Секретарь Патриарха стоял у окна, провожая взглядом выезжающий со двора автомобиль.

* * *

Младший сын священника Павла Посохова проснулся за полчаса до рассвета. Его разбудил не будильник, не свист приятеля, не удар камешка в окошко, а истошный крик петуха. Девятилетний Илья оторвал голову от подушки, Братья сладко спали. Илья протер глаза, сбросил с кровати ноги и решительно поднялся. Он быстро, даже не зажигая свет, оделся и, подойдя к окошку, выглянул во двор. Небо на востоке едва заметно розовело.

"Хорошая погодка будет, – подумал мальчик. Открыл холодильник, вытащил трехлитровую банку с молоком. Налил себе полную чашку, быстро выпил молоко, заел хлебом. Отрезал почти полбуханки, положил в пластиковое ведерко.

Мать услышала возню в кухне. Она появилась в двери и, придерживая рукой цветастую штору, посмотрела на младшего сына.

– Доброе утро, мамочка, – сказал Илья.

– Какое же утро, сынок, еще ночь.

– Нет, уже не ночь, – тихо прошептал Илья. – Вот и петухи прокукарекали, что утро наступило. Я на рыбалку.

– Один? – поинтересовалась Зинаида.

– Нет, с Васькой Грушиным пойдем, он меня за огородом ждет.

– А куда пойдете? – уточнила попадья.

– На реку, – ответил Илья.

– Ясно, что на реку. В какое место? Где тебя искать?

– Мы еще не решили. Может, к мельнице пойдем, а может, к мосту.

– Лучше к мосту, – посоветовала попадья.

Мельничный омут пользовался дурной славой. Да и место было мрачноватое – низина, старые деревья, подмытые корни, черные сгнившие сваи, торчащие прямо из воды, похожие на источенные зубы во рту старика.

– К мосту идите.

– Хорошо, мамочка.

Женщина подошла к столу, убрала в холодильник банку с молоком, чашку поставила в умывальник и, перекрестив сына, пошла в спальню досыпать.

Илья вышел из дому, достал из-под крыльца консервную банку с червями, вынес из сарая ореховую удочку. Коробочка с крючками и грузилами лежала в нагрудном кармане куртки.

Илья зашагал босиком по огороду среди цветущего картофеля. Земля после ночи была прохладной, и мальчик иногда вздрагивал. Минут десять он смотрел в сторону дома Васьки Грушина, но тот так и не появился.

«Ладно, – подумал Илья, – пойду. Он меня на реке найдет».

Васька никогда не подводил. Илья был довольно самостоятельным мальчишкой, как и большинство его сверстников. Окрестности знал прекрасно, без взрослых ходил в лес за грибами или ягодами и уже года два один ходил на рыбалку. До моста было километра два, а до мельничного омута – километр с небольшим.

Илья постоял немного на развилке двух тропинок, переминаясь с ноги на ногу, затем положил удилище на плечо и зашагал через рожь к мельничному омуту. Во-первых, и Ваське Грушину в случае чего найти его будет проще, да и шансов поймать большую рыбу в омуте больше, чем у моста. Вихрастая голова мальчика с ореховым удилищем на плече плыла над полем.

В низине стоял туман. И чем ближе к реке, тем туман становился гуще, плотнее. Но Илью это не пугало. Вскоре он уже подошел к реке, ощутив ее влажное дыхание, услышал шум воды, и его сердце радостно забилось в предвкушении рыбалки. Мальчишка остановился перед выбором: пойти направо или налево. Он подумал и решил: пойду направо.

Вскоре из тумана возникли очертания высокого дощатого забора и силуэт крытой шифером крыши большого дома, который недавно купил приезжий незнакомец;, в считанные месяцы отремонтировал, огородил неприступным забором.

Илья прошел рядом с забором по высокой, мокрой от росы траве, услыхал, как там, за забором, закричал петух. Но крик птицы показался ему не радостным, а, наоборот, тревожным и даже злым, словно петух сердился на солнце, которое никак не хочет появляться на небе, никак не выползет из-за горизонта. Однако тревожные мысли мгновенно исчезли, едва мальчик увидел воду и услышал плеск крупной рыбы.

«Окунь, наверное, – решил он. – Подберусь тихонько и сразу же попробую на червя».

Он на ходу заглянул в ведро, где в большой консервной банке, прикрытые мхом, ждали своего часа черви. На старом глубоком мельничном омуте часто попадалась крупная рыба, а вот у моста бралась только плотва, уклея, красноперка и подлещики. А на омуте можно было вытащить килограммового окуня, крупного голавля и, если повезет, огромного судака.

Илья осторожно подобрался к берегу. Не доходя до воды несколько шагов, присел, размотал удочку. Насадил на крючок двух жирных червей, поднял поплавок повыше. Почти крадучись по высокой мокрой траве, он приблизился к срезу воды. Он осторожно забросил наживку, положил удилище на траву – так, что только кончик торчал над водой, – и замер, глядя на застывший в темно-коричневой воде белый поплавок из гусиного пера. Поплавок не долго оставался неподвижным. Он едва заметно вздрогнул. Илья положил руку на удилище. Поплавок вздрогнул еще раз, а затем вынырнул из воды и завалился на бок.

– Ну же, ну, тяни! – шептал мальчик.

И гусиное перо, а вернее, рыба, невидимая в темной воде, словно услышала слова Ильи и потащила наживку. Поплавок нырнул, скрылся под водой, кончик удилища изогнулся. Илья подсек, почувствовал рыбу и медленно начал выводить. Рыба билась, леска звенела, с нее сыпались капельки воды.

И наконец мальчик смог поднять крупную серебристую рыбину к поверхности.

«Язь!» – подумал он, медленно подводя рыбу к берегу, а затем резко выбрасывая ее в высокую мокрую траву.

Рыба сорвалась с крючка уже на берегу.

Мальчик бросился на нее, прижал руками к траве. Это был неплохой язь граммов на восемьсот. Илья сжимал его упругое тело, красноватый хвост затрепетал, рыба все время открывала рот.

«Вот так, – подумал Илья. – Только пришел, первый заброс и на тебе, язь взялся! На рассвете всегда так».

Он аккуратно зачерпнул воды, опустил рыбу в ведро и дрожащими пальцами принялся наживлять скользкого червя на крючок.

Минут пятнадцать поплавок стоял неподвижно, даже стрекоза с капельками росы на крыльях уселась на него, как на веточку, торчащую из воды. Мальчишку поведение насекомого начало раздражать, и он, тронув удилище, пошевелил поплавком. Стрекоза сорвалась и унеслась к вершинам старых ив, под кронами которых и сидел юный рыболов.

Поплавок дрогнул, качнулся и медленно стал тонуть. Мальчик подсек, почувствовал биение рыбы в глубине темной воды и принялся медленно выводить ее на поверхность. На крючке оказался окунь средних размеров. Он успел глубоко заглотить крючок, и Илья пару минут возился с бьющейся в руках рыбиной, выдирая крючок из пасти. Когда ему это удалось, он по старой рыбацкой привычке насадил нового червя, плюнул на него и аккуратно забросил в то же место, где случилась предыдущая поклевка.

Но на этот раз то ли рыба ушла, то ли погода начала меняться, но четверть часа поплавок оставался неподвижным.

«Может, стоит место поменять?» – подумал мальчишка.

Илья осмотрелся. Что-то странное произошло в окружающем его мире. Вода словно застыла, сделалась стеклянной, даже водомерки перестали сновать по поверхности. Ветви деревьев, листва застыли, а синева неба сделалась глубокой, как бывает поздним вечером. Мальчишка прислушался: ни кузнечика в траве не услышишь, ни пчела не жужжит. И птицы смолкли. Ему показалось, что он остался один на всем белом свете.

Холодная дрожь прошла по телу. Илья дернул удилище и смотал леску. Хотелось бежать, но ноги словно налились свинцом. Попов сын пошевелил пальцами и зябко поежился. Чтобы придать себе уверенности, крикнул:

– Эй!

Его крик словно потонул в загустевшем воздухе. И тут эту плотную тишину разорвал, разрезал, разломал надрывный крик петуха. Крик прозвучал как вопль утопающего в открытом море и остался без ответа.

Илья схватил ведро, удилище, банку с червями и стал выбираться подальше от омута.

«Где же солнце?» – подумал мальчик, запрокинул голову и посмотрел в небо.

Высоко черным крестом висел в воздухе ястреб. Птица казалась приклеенной к синеве неба.

"Кого он высматривает? – подумал мальчишка и вдруг понял:

– Меня! – Холодный пот побежал по позвоночнику, зубы застучали. – И зачем я пошел один на омут? Лучше бы ловил у моста, там хоть люди ходят".

Вновь закричал петух. На этот раз крик птицы прозвучал еще короче, еще резче, словно петуху перерубили горло топором. Пальцы разжались, удилище упало в траву. Илья пригнулся, прячась за кустом малины. Он вел себя так, словно за ним кто-то следил, словно он был зверек, за которым охотятся.

– К дому.., к дому, мама… – прошептал он.

Он стал взбираться на откос, поскользнулся.

Ведро перевернулось, и еще живая рыба запрыгала по траве. Илья дрожащими пальцами хватал выскальзывающую рыбу, бросал в ведро.

За водой возвращаться к омуту побоялся.

И тут в третий раз вскрикнул петух. Крик был совсем короткий, как вспышка, потом стремительно оборвался, и после этого до слуха ребенка донеслись странные звуки, будто заколачивали в большую пустую бочку гвозди.

Звук доносился из-за забора, огораживавшего мельницу.

Мальчишке стало и страшно, и любопытно.

Он почувствовал, что не сможет уйти отсюда, пока не узнает, что происходит за забором.

Илья оставил ведро с рыбой, банку с червями и удочку на траве под малиновым кустом и, крадучись, двинулся к дому мельника. Из-за забора виднелась крыша, серебристая тарелка антенны и вился голубоватый дымок. Пахло чем-то странным, незнакомым, пугающим, но приятным.

Илья втянул воздух, закашлялся, запершило в горле. Тут же закрыл ладонью рот. Подобрался к дощатому забору близко-близко, уперся в него ладонями.

«Ни одной щели, ни одного вывалившегося сучка!»

Удары молотка, забивавшего гвозди, как думал мальчик, становились все чаще и чаще. Ребенку казалось, что даже забор вибрирует от этих ударов, как живой.

"Должна же быть хоть одна дырка! Должен же я видеть, что там происходит!

Ладони прилипали к доскам, к сладковатому запаху дыма примешался запах свежевыступившей смолы. Этот запах был знаком с детства и не пугал ребенка. Илья шел вдоль забора по мокрой траве и успокаивал сам себя: «Посмотрю и уйду. Взгляну один разик, кто это там так барабанит».

Он нашел щель, припал к ней и не сразу сообразил, что происходит, словно по ту сторону забора существовал совсем иной мир, доселе ему неведомый и незнакомый. Горел костер в кольце серых валунов. Огонь жгли часто, валуны потрескались и осыпались кое-где. Пламя ровно гудело. У костра в блестящей фиолетовой накидке стоял высокий мужчина и стучал ладонями в барабан, узкий и длинный, как бревно.

Между домом и костром распростерлась площадка, ровно засыпанная желтым речным песком, идеально выровненная. И на этом песке был высыпан замысловатый узор.

Илья даже не сразу распознал рисунок. Завитки, цветные пятна были нереально яркими, таких цветов в природе не бывает. Мальчишка забыл об омуте, забыл, где находится. Он смотрел как зачарованный на действие, разворачивающееся перед его глазами. Пульсировал барабан, гудело пламя. Мужчина тихо напевал в такт ударам. Мальчишка не понимал слов, но ощущал в них злую силу, как в ругательствах, слышанных им от деревенских мальчишек.

Мужчина, пританцовывая мелкими шагами, двинулся вокруг костра. Илья чуть не вскрикнул, когда его взору открылся треснувший каменный жернов, на котором лежал черный петух с перерезанным горлом. Крылья птицы еще вздрагивали, словно она пыталась взлететь.

Мужчина тем временем повернулся к Илье лицом. На его щеках, лбу горели яркие полосы, нанесенные краской, на губах алела свежая кровь.

И тут взгляды мальчика и хозяина дома встретились. Илья оцепенел, боясь пошевелиться. Он уже не сомневался, что мужчина видит его сквозь доски забора, чувствует его присутствие.

Удары барабана стали чуть реже, петух с отрубленной головой резко дернулся и затих.

– Колдун… – прошептал Илья, не находя в себе силы отойти от забора.

На окровавленных губах колдуна мелькнуло подобие улыбки, ярко блеснули розовые окровавленные зубы.

– Не бойся, – прозвучал вкрадчивый, заползающий в душу голос.

И от этого стало еще страшнее.

Мужчина простер над костром руки, и пламя рванулось ввысь, взметая снопы искр. Мальчишка зажмурился. А когда вновь открыл глаза, то колдуна уже не было.

– Я же говорил, не бойся, – услышал он вкрадчивый голос у себя за спиной. На его плечо легла горячая рука. Мужчина с разрисованным смуглым лицом нагнулся и прошептал на ухо мальчишке:

– Ты не должен был этого видеть.

– Да, – прошептал Илья.

– Но ты видел. Пойдем.

Влажная от страха ладонь мальчишки исчезла в пальцах колдуна. Илья боялся поднять голову, брел, глядя на траву, на свои босые ноги. Он перешагнул через брошенную удочку, его босые ступни заскользили по откосу. Вот и мельничный омут с торчащими от воды почерневшими от времени сваями. Дерево искрошилось, как зубы во рту древнего старика.

Мужчина подвел мальчика к самой воде. Он стоял у него за спиной, положив горячие ладони на худые вздрагивающие плечи. Илья боялся оглянуться.

– Иди. Ты ничего не видел.

Ладонь колдуна легла мальчишке на глаза.

Колдун резко отдернул руку. И Илья увидел перед собой не омут, а песчаную проселочную дорогу.

– Иди, не медли, – прозвучал ласковый голос.

Илье стало легко, спокойно, будто тяжелая ноша упала с плеч. И он пошел по согретому солнцем песку. Легкое облако набежало на солнечный диск, и мгновенно исчезли тени.

* * *

Солнечные блики исчезли с лобового стекла старого грузовика, и Григорий Грушин, водитель молочного завода, поднял солнцезащитный козырек. Песчаная проселочная дорога вилась среди полей. Грузовик переваливался на выбоинах, в кузове грохотали пустые бидоны. Григорий ехал в деревню Погост за молоком. Оставалось еще пять километров.

«Пусто как», – подумал Григорий и потянулся к квадратной пачке «Беломора». Но отдернул руку, вспомнив, как утром его замучил кашель.

Грузовик перевалил через пригорок, на несколько мгновений водитель засмотрелся на купола церкви, возносившиеся над старыми липами.

Только отсюда их и можно было разглядеть. Грушин вздрогнул и резко вдавил педаль тормоза.

Навстречу машине, глядя перед собой невидящими глазами, шел босой мальчик с удочкой и ведром.

Григорий зло посигналил, но мальчишка даже не поднял голову. Грушин тормознул так резко, что машина заглохла. Он зло выругался и спрыгнул на дорогу. И тут подготовленные ругательства застряли у него в горле: дорога была пуста до самой деревни.

«Черт знает что такое! – подумал Григорий, ощутив, как мелко трясутся его руки и становятся влажными ладони. – Был же мальчишка!» – он даже заглянул под машину, но и там мальчика не оказалось, лишь клубилась пуль.

Грушин вытряс из картонной пачки папиросу. Табачная крошка прилипла к влажной ладони. Язычок пламени лизнул кончик папиросы, и водитель втянул горький дым.

– Был мальчишка! – убежденно произнес Грушин. – Не может этого быть!

Он почувствовал, что должен найти какое-то объяснение, иначе видение будет долго его преследовать. Глядя под ноги, он прошелся по дороге. Трава, песчаная колея. Грушин присел на корточки и соломинкой прикоснулся к четкому отпечатку детской босой ноги. Отпечаток был совсем свежий и почему-то влажный, словно мальчик только что был здесь, а затем растаял в воздухе.

– Эй! – позвал водитель и осмотрелся – Ты где? Кончай шутить!

Слева и справа простиралось поле, невысокий овес, в нем не спрячешься. Григорий, не отрывая взгляда от дороги, прошелся вперед Следов было немного – десять отпечатков босых детских ступней. Походив вокруг, Григорий понял, что не в состоянии найти вразумительное объяснение произошедшему, кроме как «наваждение».

Наконец-то появилось нужное слово. Оно ничего не объясняло, но давало успокоение. Облако сползло с солнечного диска, странное марево исчезло. Мир вновь стал ярким, цветным, отчетливым.

Григорий щелчком отбросил окурок, опустил солнцезащитный козырек, и автомобиль, затарахтев двигателем и загремев пустыми бидонами, покатил по дороге к деревне, стирая протекторами детские следы на песке.

* * *

Матушка Зинаида хватилась младшего сына, когда пришло время всей семье садиться обедать. Тарелка с супом и отрезанный кусок хлеба, предназначенный Илье, стояли напротив его любимого стула. Илья никогда не опаздывал, знал, что мать с отцом будут недовольны и без него никто не начнет есть. Попадья посмотрела на старших. Сергей и Дмитрий пожали плечами, переглянулись.

– Где Илья? – прозвучал строгий голос отца Павла.

– Утром на рыбалку ушел.

– Один? – спросил священник.

– Сказал, что с приятелем, у моста будет ловить.

Напряженное ожидание длилось четверть часа. Наконец Зинаида не выдержала:

– Сергей, сбегай за ним к реке.

– Я на велике, – сказал Сергей, – так быстрее будет.

– Наверное, время не у кого спросить, – предположил Дмитрий.

– Солнце же он видит, где стоит, – сказал священник. – Да и люди по мосту ходят, спросить есть у кого, – добавил, сердясь, отец Павел.

Сердце у матушки Зинаиды учащенно билось, готовое выскочить из груди. Когда во двор въехал Сергей, она выбежала на крыльцо.

– Ну, что?

– Нет его там. Дачник, который дом мельника купил, сказал, что сидит с рассвета, но никого не видел.

– Может, он пошел к омуту? – сердце в груди попадьи вдруг остановилось. Она побледнела, черпак выпал у нее из рук.

– Сергей, Дмитрий, сходите к омуту, – попросил отец старших сыновей. Волнение матери передалось всем.

Младшего сына искали всей деревней до темноты. А поздним вечером к дому священника пришел Грушин. Водитель был немного выпившим, в дом заходить отказался, топтался на крыльце, мял в руках кепку.

– Тут такое дело, отец Павел, не знаю, как и сказать…

– Говори как есть.

Грушин отвел взгляд:

– Я вашего младшего сегодня вроде бы как видел…

– Где? – вырвалось у священника.

– Утром это было, я за молоком ехал. Проехал лощину, а потом солнце померкло, – водитель замолчал, боясь сказать что-то не то. Он вертел в руках незажженную папиросу, боясь закурить при священнике.

Отец Павел тронул Грушина за плечо, заглянул ему в глаза:

– Что ты видел?

– Ваш младший шел по дороге прямо мне навстречу. Я затормозил, посигналил, а потом из машины вышел, смотрю, нет никого. Померещилось, наваждение, – добавил Григорий.

Матушка Зинаида боязливо смотрела на Грушина. Ей казалось, водитель чего-то не договаривает.

– Не знаю, – уже злясь на самого себя, произнес Григорий, – может, померещилось, может, нет, но так было. Шел он с удочкой и ведром.

– А какое ведро? – мягко спросила мать Зинаида.

– Белое, пластмассовое, – уверенно ответил водитель грузовика. – И удочка ореховая, и одет он был в куртку. Босиком шел…

Священник и матушка переглянулись. Все сходилось: и ведро, и удочка, которую не нашли братья, и куртка.

– У лощины, – с надеждой произнес священник.

– Он от деревни шел мне навстречу.

– Чего ему там ходить? – задал вопрос Дмитрий. – Там воды нет.

– А я почем знаю? – пожал плечами водитель. – Вы не волнуйтесь, отец Павел, заблудился, наверное. Найдется мальчишка, – в голосе Григория не чувствовалось уверенности.

– Гриша, скажи, а ты не пьяный был? – матушка держала руку Грушина в ладонях. И если бы прозвучало, что «да, был», матушке Зинаиде стало бы легче. Но Григорий отрицательно качнул головой:

– Что вы, я же за рулем! Молоко забрать и в район.

Почувствовав, что больше ничем не поможет, Григорий приложил руку к груди и склонил голову:

– Вы уж извините меня, если что не так сказал. Подумал, вы волнуетесь, прийти надо, поделиться. – Уже возле калитки Грушин обернулся и крикнул:

– А может, он из дому убежал? Может, обидели вы его чем, он осерчал и ушел?

Никто ему не ответил. Священник и матушка стояли на крыльце, опустив отяжелевшие руки.

Братья сидели на скамейке, прислонившись к перилам, боясь что-нибудь сказать.

Григорий, тяжело ступая, побрел по темной деревенской улице. Зажженная спичка осветила его лицо, на мгновение вырвав из темноты. Вспыхнула папироска. Григорий, запрокинув голову, посмотрел в ночное небо и услышал странный звук, словно где-то далеко в пустую бочку загоняли гвозди, часто-часто стуча молотком.

* * *

Два дня поисков пропавшего Ильи результатов не дали. Милиция старалась, все-таки пропал сын священника. Объехали окрестные деревни, никто Ильи не видел. Участковый дважды приходил к Грушину, уточнял. Чувствовалось, что милиционер особо водителю не верит. Но это была единственная зацепка.

– Вот вам крест, – говорил Грушин. – Может, и померещилось. Но я же трезвый был! Ты же знаешь, – говорил он участковому, – у меня закон такой: если выпил, ключи проглочу и к машине не подойду.

– А два года назад? – напомнил милиционер, вытирая вспотевший лоб рукавом.

Григорий замолчал, потупил глаза.

– Так то два года, что было, то прошло.

Другим я стал.

– Ладно, не об этом сейчас речь. И попа жаль, и малого жалко. А еще больше – попадью. Лучше бы ты им не говорил.

– Чего не говорить, если так оно и было?

Участковый с тяжелым сердцем сел на мотоцикл и на всякий случай еще раз проверил место, о котором говорил Григорий.

"Померещилось, точно. Бывает такое, – подумал участковый, когда топтался по овсяному полю. – У меня тоже такое три года назад было. Сижу дома, вижу: жена в дверь входит. «Ты чего?» – говорю. А она молчит, в спальню прошла. Жду, не выходит, заглядываю – никого нет. Тут же звоню в магазин, она трубку снимает. Поговорили, сказала: «Пить меньше надо».

Вот и с Гришкой, наверное, такая же история приключилась. Мужик он ничего, но вечером каждый день выпивает без меры, а наутро за баранку садится".

Матушка Зинаида не спала уже третьи сутки. Глаза стали красными от слез, она постарела лет на десять.

Медсестра сидела рядом с ней на скамейке и уговаривала:

– Давай, Зина, я тебе укол сделаю, может, поспишь.

Попадья вытирала платком слезы:

– Нет, спасибо, не надо. Бог успокоит.

Медсестра тяжело вздохнула и поднялась:

– Извини, мне идти надо.

– Иди, конечно, – прошептала матушка Зинаида, не поднимая головы.

Она даже не заметила, как ушла медсестра.

Женщина сидела, глядя на узкую щель между досками крыльца. Скрипнула калитка. Первой мыслью было: «Вот и Илья вернулся, родной!»

Во двор входил Грушин. Как и в прошлый приход, он мял кепку в сильной руке.

– Здравствуйте, – нарочито громко произнес водитель.

– Здравствуй, Гриша.

– Где отец Павел? – уже шепотом поинтересовался Грушин и заглянул в открытую дверь дома.

– В церковь пошел, молится.

– Ему бы я говорить не стал, а вам скажу, – Григорий чувствовал себя неловко.

В глазах матушки Зинаиды зажглась надежда. И Грушин, глядя на свои пыльные ботинки, заговорил издалека:

– Когда плохо, человек за соломинку хватается. Вот у меня сестра паспорт потеряла.

Где и когда, вспомнить не могла, а тут доверенность оформлять надо, в район ехать. Как без паспорта?

Матушка Зинаида кивала, не понимая, к чему клонит Грушин.

– Она говорит, мол, вчера паспорт был, а сегодня найти не может. День тому назад в руках держала! И вот что: приехал ко мне этот, что мельницу купил и дом отстроил, он у меня иногда солярку покупает… Котел в доме у него новый. Ястребов – фамилия, смуглый такой. Знаете? Посмотрел он на мою сестру и говорит:

«У вас что-то пропало». Он руку поднял и, не говоря ничего, подошел к сестре Нюрке, посмотрел ей в глаза и говорит так тихо: «Женщина, ты документ найти не можешь». Сестра растерялась, не знает, что отвечать. «Иди, посмотри в пальто, в кармане». Она говорит: «Какое пальто? Я его с весны не надевала!» Но пошла, посмотрела.

И точно, паспорт в кармане. Выскакивает на крыльцо, паспорт показывает. Я с него тогда даже денег за солярку не взял, как в воду мужик глядел.

– А кто он? Откуда приехал? – матушка подалась к Грушину.

– А кто ж его знает? Зовут Ильей Ястребовым, мне еще раньше участковый сказал, а откуда он в наши места прибыл, не сказал, а я и не спрашивал.

– Ильей? – прошептала матушка Зинаида, и ее лицо на мгновение просветлело, губы родное имя произнесли.

– А еще Илья жену директора автобазы вылечил. Никто из врачей сделать ничего не мог.

Директор ее и в Москву возил, и в больницу клал. Кровь ей там вроде переливали, но ничего не помогало. А к нему свозил начальник три раза жену, и как рукой сняло! Только я вам, матушка Зинаида, этого не говорил – ни про солярку, ни про жену начальника автобазы. Мне там еще работать.

Женщина решительно поднялась. И Грушин вскочил следом.

– Я пойду к нему прямо сейчас, – сказала попадья.

– Отец Павел не будет против?

Матушка промолчала, словно не услышала вопрос водителя. Сама того не подозревая, матушка Зинаида шла через огород по той самой тропинке, по которой шел к мельничному омуту несколько дней назад ее младший сын. Она не смотрела по сторонам, лишь прислушивалась к частому дыханию Грушина за спиной – не отстал ли. С ним ей было не так боязно, хотя, если бы сейчас ей сказали броситься в огонь, и Илья найдется, она сделала бы это не задумываясь.

Мужчина и женщина спустились в низину.

Повеяло рекой. Они уже видели высокий забор, круглую, похожую на луну серебристую тарелку на крыше. Тишина царила невероятная, слышались лишь шорох шагов и учащенное дыхание Грушина. Ворота оказались заперты.

– Может, дома никого нет? – предположила матушка Зинаида, оглянувшись на Григория.

Тот пожал плечами, постучал кулаком в ворота.

– Сейчас открою, – раздался мягкий, приятный голос.

Калитка отворилась. На матушку Зинаиду и водителя грузовика спокойно смотрел хозяин дома. Матушка несколько раз и раньше видела Илью Ястребова, но не так близко. Только теперь она заметила, что лицо у него очень смуглое, цвета зрелого ореха, а глаза пронзительно-голубые, яркие, словно стеклянные.

– Проходите, – отступив в сторону, пригласил хозяин дома.

Он даже не подал руку водителю, хотя Григорий и переложил кепку из правой руки в левую.

– Я жена священника, Зинаидой меня зовут, – представилась попадья.

– А я Илья Ястребов, – ответил смуглолицый мужчина неопределенного возраста.

Внезапный порыв ветра закрутил над кострищем пепел, а затем разметал его, перебросив через высокий дощатый забор.

– У меня сын пропал, – глядя в голубые глаза Ястребова, с надеждой произнесла матушка Зинаида. Ей показалось, что Ястребов с вежливой улыбкой пожмет плечами и скажет: «Сочувствую.., но я чем могу помочь?»

Однако он сказал:

– Знаю.

Затем немного помолчал и продолжил:

– Гриша, иди погуляй.

Водитель попятился, развернулся и покинул двор, ощущая на себе тяжелый взгляд Ястребова.

– Он на рассвете ушел, еще солнце не поднялось. Петух прокричал, он и проснулся.

– Погодите. Присаживайтесь вот здесь.

Прямо у дома под навесом стояла скамеечка на чугунных лапах – как в городских парках, Женщина села на краешек, Ястребов устроился рядом. Положил ладонь себе на глаза и принялся что-то шептать, непонятное, чужое для попадьи.

Ощущение было такое, словно Зинаида включила приемник, настроенный на далекую случайную волну, и из динамика сквозь треск и шипение прорываются непонятные гортанные слова.

Ястребов убрал ладонь с глаз:

– Я видел, как он шел, с ведром и удочкой.

Он босой, у него над бровью родинка.

– Вы.., его тогда видели? – вырвалось у матушки.

– Нет. Я сейчас видел, – мягко ответил Ястребов. – Он прошел совсем близко, я даже родинку рассмотрел. Илья? Ведь так его зовут? – матушка кивнула. – Он заглянул во двор через щель, вот эту, – рука Ястребова взметнулась, и палец указал на чуть заметную щель между досками. – А потом он ушел.

– Куда?

– По дороге пошел, по песчаной дороге.

– Куда? – еще раз воскликнула жена священника.

– Не вижу, не знаю. Ложбина, поле, навстречу едет машина, а потом пусто.

– Скажите, он жив? – с трудом проговорила попадья.

– Не знаю, не вижу.

– Так он жив или нет? Скажите!

– Не вижу, – после долгой паузы смуглые пальцы сжались. – Он найдется. А больше я вам ничего сказать не могу.

Женщина кивала, понимая, что не узнала ничего нового, что все это только слова.

– У вас сильно болит голова, – произнес Ястребов и положил ладонь Зинаиды на затылок.

Женщина ощутила, как исходит тепло от чужой руки. Его волна нарастала. Тепло прокатилось по всему ее телу до самых пят. Ястребов резко отдернул руку, и боль мгновенно ушла вслед за рукой. Голова кружилась, веки сами собой слипались. Ястребов взмахнул рукой, словно сбрасывал прилипший к пальцам песок.

– Боль вас больше не будет беспокоить, – добавил он уже буднично. – Идите и поспите.

Женщина, покачиваясь, добралась до калитки. Ястребов шел рядом с ней, готовый в любой момент подхватить под локоть.

– Вас проводить?

– Я сама доберусь, недалеко. Гриша проводит.

– Если что увижу, я вас найду, – напомнил Ястребов, закрывая калитку.

Григорий заглянул в глаза Зинаиде:

– Ну, что он сказал?

– Он его видел. Никому не рассказывай, что мы к нему ходили.

– Конечно! – с готовностью подтвердил Грушин. – Я – могила! – и тут же осекся, словно с его губ слетело ругательство.

Но матушка находилась мыслями далеко отсюда. Она шла не видя дороги, иногда спотыкалась, но не падала. Ей представлялась полевая песчаная дорога, петляющая среди полей, и одинокий Илья, бредущий с удочкой и белым пластиковым ведром. Он шел не оборачиваясь.

– Илья! – вдруг вырвалось у Зинаиды.

Гриша замер на месте, боязливо оглядываясь. Никого вокруг не было. За высоким забором резко прокричал петух. Водитель перекрестился. И матушка перекрестилась.

Глава 5

– Антон Петрович, вас спрашивают из пожарной инспекции, – шепотом произнесла секретарша Нина, заглянув в кабинет босса.

В памяти Антона Полуянова тут же возник худощавый розовощекий инспектор с редким именем Руслан, любитель портить нервы и вымогать взятки.

– Что ты ему ответила? – тоже шепотом поинтересовался Антон.

Громко говорить они не рисковали, снятая телефонная трубка лежала на столе секретарши, и пожарный инспектор мог подслушать разговор.

– Сказала, что сейчас посмотрю, не заняты ли вы.

Секретарша глянула на Полуянова виновато, мол, что я могу сделать, пожарная инспекция – стихийное бедствие.

– Правильно.

– Так что ему ответить?

– Придется поговорить самому, не отвяжется, – вздохнул бизнесмен, включив громкую связь. – Я слушаю, – жизнерадостно произнес он.

– Антон Петрович, здравствуйте, – голос инспектора звучал зловеще, – я заехал на вашу стройку. Есть вопросы.

Мысленно Антон прикинул, во сколько эти вопросы могут ему обойтись. Прошлый раз откупился соткой, но тогда нарушений практически не нашлось.

– Я слушаю, – напомнил бизнесмен.

«Если предложит встретиться, значит, деньги ему нужны».

– Я жду вас у «Паркинга» через полчаса. – Он повесил трубку, даже не поинтересовавшись, сможет ли приехать Полуянов в назначенное время.

– Извините, – с сочувствием произнесла Нина.

– При чем здесь ты?

Антон посмотрел ей в глаза. Нина, по большому счету, была лишней мебелью в его строительной фирме. На все звонки мог ответить и сам владелец, не так уж много их поступало, а нужные люди звонили сразу на мобильный. Но положение обязывало, чтобы доступ к его телу прикрывала миловидная секретарша. Кто станет воспринимать всерьез фирму, где в приемной некому сварить кофе? Однако кофе Нина варила отвратительно. Тридцатилетняя женщина попробовала состроить глазки, чтобы сгладить ситуацию, и от этого стала некрасива.

– Я не хотела вас расстраивать.

Антон сделал усилие, чтобы не рассмеяться.

Нину «подсунула» ему жена. Замолвила слово за двоюродную сестру приятельницы. Полуянова забавляло, когда секретарша испытывала его на прочность. Она была абсолютно не в его вкусе, хотя другие мужчины находили ее красивой. Не было в ней изюминки. Не зажигала, как ни старалась. Нина чувствовала свою бесполезность и потому комплексовала. При этом постоянно ощущала себя виноватой перед работодателем. Жена Полуянова пристроила ее в фирму мужа с обязательным условием – докладывать о его контактах с женским полом. Когда доносишь на хозяина, который ничего плохого тебе не сделал, поневоле почувствуешь себя виноватой.

– Нина, – Антон поднялся и прошелся по небольшому кабинету, – я уеду, работы тебе до конца дня не предвидится, можешь идти домой.

– Правда? – в глазах женщины мелькнуло разочарование.

– Нет, обманываю, – Антон широко улыбнулся, знал о чудодейственном свойстве своей простецкой, искренней и бесшабашной улыбки.

Женщина непроизвольно улыбнулась в ответ.

– Спасибо. Но…

Большего наказания для Нины придумать было трудно. Сидя за столом, поднимая трубку, она чувствовала себя хоть кому-то нужной, дома ее ждала сварливая мать и бедно обставленная комната с односпальной кроватью.

– ..если я останусь, вы не будете сердиться?

– Ты кого-то ждешь? – Полуянов погрозил пальцем.

– Зачем вы так?

– А я-то смотрю, что мы слишком часто кофе покупаем. Значит, еще кто-то его пьет, кроме меня и деловых партнеров.

Испуг и непонимание сквозили во взгляде женщины, она не догоняла шутки.

– Делай, Нина, что хочешь. Только офис не сожги. – Полуянов почувствовал, что секретарша его раздражает, он не любил женщин, лишенных чувства юмора.

Антон вытащил пачку сигарет и протянул Нине:

– Закури.

Когда тонкая струйка дыма потекла к потолку, Антон положил ладонь на дверь, показывая, что ему нужно остаться одному.

– Поняла, – секретарша юркнула в приемную.

«Достала! Дура! Жене моей все рассказывает, а потом сама страдает от этого! Патологически не умеет врать ни мне, ни супруге. Ну и черт с ней, ее проблемы», – подумал он.

Ехать до строящегося «Паркинга» было недалеко – минут десять. Антон вытащил бумажник, переложил в пустое отделение четыре бумажки по пятьдесят долларов.

«Дам вначале сто, а там видно будет. Больше двухсот инспектор не стоит».

Каждый человек старается держать рядом с собой то, на чем может отдохнуть взгляд, когда становится муторно. Кто-то носит в бумажнике фотографии детей, кто-то ставит на стол диковинную раковину, привезенную из далекой поездки.

Полуянов держал на письменном столе старую черно-белую фотографию студенческих времен.

Каждый раз, покидая кабинет, он клал ее лицом вниз, словно боялся, что кто-нибудь в его отсутствие наведет недобрым взглядом порчу. Фотография простецкая, с плохо выставленной резкостью – на ней четверо парней в джинсах, резиновых сапогах стоят, положив друг другу руки на плечи. У их ног ведра, полные картошки.

«Золотые времена, – усмехнулся Полуянов, – все, что осталось от меня прежнего, – это улыбка, – и он запустил пальцы в поредевшие волосы. – Все ерунда. Образование, распределение. Главное – связи. Друзья. Их за деньги не купишь. Хотя потерять за деньги можно и друзей».

Ехать на встречу с инспектором не хотелось.

После такого общения, как знал по опыту Антон, часа два будет нестерпимо хотеться помыть руки. И сколько их ни мой, желание очиститься не исчезнет.

«Волга» завелась с пол-оборота. Антон, злясь на то, что в салоне пахнет бензином, опустил стекло. Маленькая иконка на приборной панели покорежилась от солнца, покрылась, пылью. Полуянов в Бога не верил; во всяком случае, на его помощь никогда не рассчитывал. Иконку приклеил по случаю – жена купила в церкви на Пасху, даже не знал, какой святой на ней изображен.

Железобетонный каркас недостроенного «Паркинга» смотрелся монументально. Застывшая в небе стрела башенного крана указывала на центр Москвы. Под ней на ветру раскачивались доски, подвешенные на тросах между небом и землей, чтобы не украли.

Серебристая машина пожарного инспектора стояла у ворот замороженной стройки. Руслан Котов коротал время, рассматривая надписи, недавно появившиеся на заборе.

Полуянову пришлось основательно побороться за право вести стройку: взятки, уговоры, ящики выпитой водки. А теперь и сам был не рад – у заказчика в одночасье исчезли деньги.

Словно испарились. Можно было отказаться, уйти с «Паркинга», но всегда хочется верить в лучшее. Своих денег в строительство Антон вложить не успел. Нанятых рабочих распустил до лучших времен. И все бы ничего, но повадился пожарный инспектор.

Пожарник демонстративно посмотрел на часы, не опоздал ли Полуянов.

– Придется акт составлять и штраф оформлять, – меланхолично пробормотал Руслан Котов и вяло пожал руку Антона.

– А что такое? – бизнесмен изобразил удивление, хотя знал наперед, что пожарник найдет к чему придраться.

– Пошли, – Котов не стал утруждать себя, чтобы открыть ворота, а пролез в дырку сетчатой ограды. – Во-первых, ограждение стройки не обеспечено, посторонние здесь ходят, – заученно говорил Руслан, – во-вторых, мусор на площадке. Охранника нет.

Возразить было нечего. В куче строительного мусора рылся вполне опрятного вида бомж, выискивал обрезки арматуры и складывал их в картонную коробку. Бомж даже не посчитал нужным заметить появившихся на стройке людей.

– Цистерна с водой отсутствует, – продолжал вещать пожарник, ступая на пандус «Паркинга». – Чем прикажете тушить возгорание?

– Согласен.

Можно было спорить, доказывать, но Антон знал, что лучше слов действуют деньги, они самый весомый аргумент. Котов тащит его на верхние ярусы автомобильной стоянки лишь для того, чтобы получить взятку подальше от посторонних глаз. А вдруг бомж – переодетый оперативник, и такое случалось с его коллегами.

– Битум вы как загрузили на второй ярус, так и бросили, а, между прочим, он имеет свойство гореть, дети заберутся на стройку…

Чем выше поднимались мужчины, тем сильней становился ветер, пиджак на Полуянове надулся пузырем, он расстегнул его, и полы затрепетали, как флаги. Наконец Котову показалось, что настало время объясниться, он зашел за кирпичную стенку и расстегнул папку.

– Акт составлять будем? Или как?

– Или как… – Полуянов запустил руку в карман и извлек бумажник.

Пожарник сделал вид, что не видит этого.

Ломкие новенькие пятидесятки зазеленели в руке бизнесмена. Две бумажки.

– Я все исправлю, – стараясь тоже не смотреть на деньги, произнес Антон, – надо только немного времени.

– Я понимаю ваше положение.

Антон ткнул долларами в руку пожарника, тот пальцы пока не разжимал, хотя тон разговора сменил.

– Трудности всегда присутствуют, особенно в таком деле, как строительство. Однако и вы меня должны понять. С меня начальство, если что, спросит.

«Намекает, что ему с начальством делиться придется, – подумал Полуянов, – наверное, так оно и есть, но мог бы поделиться и с сотки».

– Меня заказчик подвел. Строительство заморожено, деньги на счет не поступают… – Антон вновь расстегнул бумажник.

– У каждого свои трудности.

Еще одна пятидесятка покинула отделение.

Сложенные пополам купюры призывно хрустнули и щекотно прикоснулись к руке проверяющего.

Пожарник сломался, пальцы дрогнули, и Полуянов буквально всунул деньги ему в ладонь.

– Мне передышка нужна. Все ваши замечания учту, – произнес Антон.

Руслан задумчиво смотрел на город с высоты стройки. Сквозь марево проступали шпили высоток в центре столицы.

– У вашей секретарши голос красивый, – внезапно признался Руслан, – надо как-нибудь к вам в офис наведаться. Посмотреть на нее.

Антон даже не знал, что сказать, как реагировать на его слова. Обычно Руслан высказывал вслух пожелания, которые Антон должен был исполнять, иначе на горизонте неизбежно возникали акты и сопутствующие им штрафы. Желание увидеть секретаршу не укладывалось в прежние рамки их отношений. Полуянов по-новому взглянул на пожарника. Впервые он увидел перед собой не безжалостного госслужащего, а одинокого молодого мужчину, которого, наверное, никто в этой жизни и не любил, кроме матери.

Огонек в глазу пожарника потух так же быстро, как и разгорелся. Щелкнул замок на кожаной папке, акт так и остался незаполненным.

Руслан тряхнул головой.

– Вы остаетесь? – спросил он официально.

– Делать мне тут пока нечего. Придется рабочих прислать. Порядок навести.

Руслан сделал несколько шагов и замер с занесенной ногой, взгляд его был устремлен за край кирпичной перегородки. Пожарник остановился так внезапно, что Полуянову даже захотелось бежать. На мгновение подумалось, что Руслан увидел нацеленный на него пистолет.

– Гляньте, – почти беззвучно прошептал Котов.

Полуянов заглянул за перегородку и тут же отшатнулся. На бетонной балке висел, покачиваясь, мужчина в ватнике, в грязных кирзовых сапогах и ярко-оранжевой строительной каске.

Под ногами лежал опрокинутый пластиковый ящик из-под пивных бутылок.

– Ваш? – спросил пожарник, преодолев спазм в горле.

Руслан уже был не рад, что забрался так высоко, деньги он мог бы получить и ярусом пониже.

– Не знаю, – язык у Полуянова мгновенно пересох и царапал небо.

Строители у него менялись часто, набирал он в основном молдаван и украинцев, часто без регистрации, без прописки. Вполне могло оказаться, что один из них решил свести счеты с жизнью.

Когда стройка закрылась, остались без работы и средств к существованию сорок человек.

– В милицию звонить придется, – напомнил пожарник и нервно закурил.

Подходить к повешенному желания не появилось.

– Я вчера вечером тут был, – промолвил Антон.

– Ранним утром, наверно, повесился. Большинство самоубийств на рассвете происходит.

Думает человек ночь, а наутро…

Полуянов отстегнул с брючного ремня «мобильник».

– Первый раз в жизни приходится милицию вызывать, до этого Бог миловал, – признался он.

Под очередным порывом ветра повешенный «ожил», неторопливо повернулся. Антон даже глаза закрыл, не желая встречаться взглядом с мертвецом. И тут же услышал нервный смех.

Первой мыслью было, что пожарник спятил.

– Вот же, черт.

Антон открыл глаза: на балке раскачивалась бесхитростно изготовленная из грязного строительного комбинезона кукла. То, что казалось ему до этого всклокоченными, спутанными волосами, оказалось паклей, засунутой в каску. Лица у «повешенного» не было.

– Вы специально меня сюда привели? – продолжал смеяться пожарник.

– И как мы сразу не рассмотрели? Дети балуются. Я сам в детстве любил такие штуки вытворять. У нас в деревне дом мельника заброшенный стоял. Полное запустение. Кирпичные стены, балки, стропила. Мы с друзьями залезли через крышу и соломенное чучело сделали, тряпки какие-то нашли. А потом, вечером уже, когда темнело, девчонок туда привели. На мельницу они и днем ходить боялись. Визгу было. Одна как побежала, так догнать не смогли. Прилетела в деревню и кричит:

«Повешенный, повешенный!» Мне отец потом так ввалил, что я сидеть не мог.

Пожарник помог Полуянову раскрутить кабель, на котором висела кукла.

– Да, наверное, точно, дети. Вы откуда родом? Мне казалось, вы москвич.

– Из-под Твери.

– Я тоже в Москву только после училища попал, – Руслан Котов расстегнул ватовку и, пачкаясь, принялся вытаскивать туго набитую паклю, – но в детстве мы таких шуток не делали. Хорошо хоть мы не успели в милицию позвонить.

Полуянов ногой сбросил в лестничный пролет остатки повешенной куклы. И в этот момент в его руке разразился громкой трелью телефон.

– Я пошел, – пожарник торопливо подал бизнесмену руку, – дорогу сам найду, не заблужусь. Вы бы забор у стройки поправили.

Антон резко поднес трубку к уху.

– Привет, – услышал он. Казалось, что женщина дышит ему прямо в ухо, чувственно и горячо, вот-вот коснется мочки влажным языком.

– Привет, – выдохнул Полуянов.

– Ты один? Говорить можешь?

– Я хочу, чтобы мы с тобой сейчас были одни.

– Мы и так одни. Что это так шипит в трубке?

– Это ветер. Ветер свистит.

Полуянов смотрел на город, расстилавшийся перед ним, пытался отыскать взглядом дом, откуда ему звонили, и не мог, тот таял, растворялся в мареве. Ладонь прикрывала трубку, но ему казалось, что он прикрывает от ветра ту, которая ему звонила.

– Ты почему молчишь?

– Я слушаю. Слушаю твое дыхание.

– У тебя странный голое. Что-то случилось?

– Испугался. Ерунда. Дурацкий розыгрыш.

Мне показалось, что на стройке я наткнулся на покойника.

– Глупо. Если мы увидимся, то ты мне расскажешь. До вечера еще много времени. Вы же с Сергеем договорились встретиться сегодня вечером?

– Да. Как всегда.

– Ты не отменишь встречу, даже если я попрошу?

– Но ты не попросишь.

– Как знать? Подъезжай, я увижу тебя в окно.

Этого звонка Полуянов давно ждал и боялся.

Иногда человек не в силах перебороть себя. Антон понимал, что встречаться ему с Мариной нельзя ни сейчас, ни раньше, и тем не менее ни разу не отказался от встречи. Десятки раз он давал себе зарок, что больше никогда не обнимет, не поцелует эту женщину, не ляжет с ней в постель. Но вспоминал об этом лишь тогда, когда нарушал запрет. Он даже не мог с точностью сказать, любит Марину или нет. Его к ней влекло, это точно. А потом, когда они оказывались наедине, все происходило словно помимо их воли. Или ему хотелось так думать?

Их связь тянулась уже полгода…

* * *

«Волга» остановилась на середине внутридворового проезда. Свободного места для парковки не нашлось. Полуянов из машины не выходил, даже не глушил двигатель. Он смотрел в узкий разрыв между двумя домами на переливавшееся радугой окно, боясь пропустить тот короткий момент, когда в нем мелькнет женский силуэт. Качнулась занавеска, на мгновение он увидел пятно лица и прижатую к стеклу ладонь. Теперь самым сложным было не торопиться и не опоздать.

Антон выехал со двора на улицу и обогнул квартал. Мужчина сжал руль. Чуть заметно покачивая бедрами, по тротуару шла Марина, она шагала размашисто, совсем не так, как ходят модели по подиуму и женщины, подражающие им. Тесные джинсы плотно облегали бедра.

Кроссовки мягко касались асфальта. Она не оборачивалась, не суетилась. Шла, словно собралась шагать долго, до самого вечера, идти вслед за солнцем. Длинная шея угадывалась даже под распущенными пышными волосами.

Антон мягко притормозил и распахнул дверцу, Марина скользнула в машину.

– Вот и я, – ее глаза смеялись, а губы оставались напряженными, тонкими.

– У нас времени до пяти вечера, – Полуянов скользнул рукой на колено женщины.

Марина взяла его руку и переложила на рычаг передач:

– Единственное, чего я сейчас боюсь, что мы с тобой вместе попадем в аварию. Разобьемся насмерть. И мой муж и твоя жена откажутся нас хоронить.

– И что тогда с нами будет?

– В конце концов похоронят. Куда они денутся. Но я не хочу умирать так скоро. Мне и здесь хорошо.

– Со мной?

– С тобой в том числе.

Антон уже свыкся с тем, что Марина часто и не к месту поминает смерть. Словно ей доставляет удовольствие представлять в деталях собственные похороны. Видеть гостей с цветами, читать надписи на венках. Так иногда делают дети, чтобы разжалобить самих себя. Доводят себя до слез, до истерики. Марина же, рассказывая о смерти, всегда загадочно улыбалась. Будто ей уже довелось побывать по ту сторону жизни и вернуться оттуда живой и невредимой.

Полуянов остановил машину неподалеку все от того же недостроенного «Паркинга».

– Закроешь машину, – он не удержался и коснулся распущенных волос женщины, рыжих, как медная лакированная проволока в обмотках трансформатора.

– Иди. – Марина смотрела в лобовое стекло на пешеходов, словно отключилась от реальности.

У самого тротуара в разрыве бетонного забора стоял выкрашенный синей краской строительный вагончик. Руки у Антона слегка дрожали, когда он снимал навесной замок. Торопясь, закрыл за собой дверь. Воздух в вагончике был спертым, уже неделю в него никто не заходил.

Солнце, пробивавшееся сквозь желтую шторку узкого окна под самым потолком, засыпало стену над кроватью золотыми пятнами. Застрекотал вентилятор.

Присев на корточки, Антон достал из холодильника покрытые конденсатом банки с напитком. Здесь было уютно и просторно. Ничего лишнего. Кровать, два стула, круглый летний столик и душевая кабинка, отгороженная прозрачной занавеской. Хлопнула дверь, щелкнул врезной замок.

Марина, стоя в тамбуре, потянулась, коснувшись низкого потолка кончиками пальцев.

– День сегодня чудесный.

Полуянов поставил жестяные банки на стол и обнял женщину.

– У Тебя руки холодные, – выскользнула из объятий Марина. – Пока не согреешь, не прикасайся. – Она привычно щелкнула выключателем подогрева воды в душе и опустилась на кровать.

Антон нетерпеливо целовал ее, Марина уклонялась, задерживала его руки, но ее тело уже чувственно изгибалось, вздрагивало. Женщину заводила видимость борьбы. Она порывисто прижала мужчину к себе и замерла, ожидая продолжения. Путаясь в застежках, пряжках и рукавах, Полуянов раздевал ее и себя. Марина на время стала неподвижной. Антон обращался с ней как с куклой, неспособной пошевелиться самостоятельно. Голова женщины безвольно моталась. И только кончик острого языка скользил по ярко-вишневым губам.

– Ты слышишь? Слышишь меня? – шептал Полуянов в изящную раковину женского уха.

Марина приоткрыла глаза.

– А ты как думаешь? – губы разомкнулись и тут же сомкнулись.

– Мне кажется, ты не слышишь, не чувствуешь меня. Ты где-то далеко. Может быть, даже не со мной, – сбивчиво шептал мужчина.

– Сделай так, чтобы я вернулась, – улыбка появилась и застыла.

Полуянов скользил руками по обнаженному телу, нежной шелковистой коже. Бережно сжимая пальцы, прикасался губами то к шее, то к плечу, припадал лицом к пышным волосам и вдыхал их запах. Чуть различимый аромат духов волновал, заставлял дышать глубже и чаще. Антон с трудом сдерживал себя. Ему хотелось наброситься на женщину, не думая о том, что чувствует она, больно ей, приятно или отвратительно. И тут он ощутил, что тело Марины отозвалось. Именно тело, а не она сама! Пальцы дрогнули, впились ногтями в плечи мужчины. Губы, до этого твердые и неподвижные, размякли, согрелись. Женщина обвила его ногами и задрожала.

«Только бы не повернуться к ней спиной», – напряженно думал Антон.

Внезапно Марина выскользнула из-под него, повалила на спину. Теперь уже она всецело управляла тем, что происходило на кровати. И от Полуянова мало что зависело. Ему оставалось только лежать и прислушиваться к собственным ощущениям, каждая его попытка двинуться мгновенно пресекалась. Марина не сдерживала себя ни в чем. И в то же время в глазах ее читался стыд за то, что она вытворяет.

– Лежи, лежи… – приговаривала она, прикрывая глаза Антона рукой. – Я не хочу, чтобы ты смотрел сейчас на меня. Мне стыдно. Стыдно, что я с тобой, стыдно, что не могу сдержаться.

Антон даже пропустил момент, когда Марина остановилась, она протяжно вздохнула и соскользнула с него, легла рядом. Отвернулась к стене. Он гладил ее плечо. Ему показалось, что женщина плачет, плечи ее беззвучно вздрагивали, но когда Антон заглянул Марине в глаза, то понял, что она смеется.

– Что с тобой?

– Я удивляюсь. Удивляюсь себе, – Марина села, прикрылась простыней до пояса, – никогда не думала, что мне будет хорошо с тобой.

– Мы еще мало знаем друг друга. Помнишь, как мы увиделись впервые?

– Это было, – задумалась женщина, – очень, очень давно. Сергей привел меня на лекцию в ваш институт. Тебя я тогда не запомнила. Лица не разглядела. Ты сидел ко мне спиной. В синем пиджаке. Пиджак помню, тебя нет. Сергей мне до этого много говорил о своих друзьях.

– А когда ты рассмотрела меня?

– На своей свадьбе, когда ты пригласил меня танцевать. Помнишь? – Марина запрокинула голову.

«Какая у нее длинная шея, – в который раз восхитился Антон. – Кажется, я оставил след от поцелуя. В следующий раз нужно быть осторожнее».

– Сергей быстро опьянел, жених называется, и я на него обиделась. Он сидел и тупо смотрел в тарелку. А я пошла танцевать, хотела его разозлить.

– Помню, – улыбнулся Антон, – мне стало обидно, что невеста моего друга танцует с кем попало. Я пригласил тебя. Подошел и спросил…

– Почему мы тогда не поняли, что должны быть вместе?

– На свадьбе друга о таком не подумаешь.

Не знаю. Я и теперь сомневаюсь, что это лучший выход.

– Ты прав, – Марина грациозно, как кошка, потянулась и улеглась рядом с любовником, уткнувшись носом ему в плечо.

В стену вагончика постучали. Женщина напряглась, но голову не поднимала.

– Кто это?

– Не знаю.

– Лежи, не поднимайся, нас здесь нет. Никого нет.

Снаружи послышались детские голоса: высокий, прерывающийся мальчишечий, спокойный принадлежал девочке. Слов разобрать было невозможно. Дети что-то рисовали на стене вагончика, уверенные, что их никто не видит, не слышит.

Марина приложила палец к губам. Антон лежал и смотрел на потолок, залитый солнцем. Ему не хотелось думать о том, что Марина – жена его лучшего друга Сергея. Думать о том, что он обманывает его уже целых полгода.

«Почему так произошло? Ни я, ни она этого не хотели. Во всяком случае, не желали. Не стремились друг к другу. Столько лет виделись, встречались вместе и.., ничего. Столько раз мы оставались вдвоем. И ни разу не попробовали быть вместе. А теперь? Почему так?»

По стене вагончика скреб обломком кирпича мальчишка. Девочка, кокетливо склонив голову к плечу, пыталась предугадать, что же он напишет.

Пока у нее не получалось. Попробуй догадайся, когда перед тобой только три первые буквы – «ВЕЧ…».

– Ты хочешь написать «Вечность»?

– Нет.

Следом за тремя буквами возникли еще две – «…ЕР» – «ВЕЧЕР».

– Какой? – спросила девочка.

– Еще не знаю. Допиши теперь ты, – мальчишка положил кирпич на асфальт, боясь передать его из рук в руки.

Девчонка наморщила лоб, приложила обломок кирпича к обшивке вагона и, выждав секунд десять, быстро написала: «ВЕЧЕР ВДВОЕМ».

– С кем?

– Не с тобой! – девочка прислушалась. – Мне кажется, кто-то за стенкой есть.

– Нет никого, – мальчишка постучал кулаком в стенку вагона, постучал неровно, отбив ритм.

В ответ изнутри послышался такой же короткий стук.

– Ой! – воскликнула девчонка и, не дожидаясь продолжения, побежала, мальчик за ней.

– Зачем ты их испугал? – спросила Марина.

Антон уже стоял, прислонившись к стене, и рассматривал женщину, выбивая пальцами дробь.

– У нас осталось мало времени.

– Не смотри на меня, – Марина поднялась, шагнула в душевую кабинку.

Мылась она недолго, когда вышла, то первым делом надела рубашку. Антон приблизился к ней.

– Погоди, не одевайся, я больше всего люблю тебя именно такую.

– Я понимаю. Рубашка на голое тело – это возбуждает.

Марина быстро оделась, причесалась, глядя в узкое зеркальце, висевшее над кроватью. Даже не стала подновлять косметику. Антон уже вытирался широким махровым полотенцем. Он жадно припал к холодной банке губами, после секса страшно хотелось пить. На полу блестели капельки воды.

– Не трогай меня сейчас, я хочу просто посидеть и подумать, – произнесла женщина.

Взгляд ее остановился, стал холодным, сцепленные руки лежали на коленях. На ее лицо легла полоска света. В широко открытых глазах отразился двойной солнечный блик. Антон смотрел на нее. Он хотел запомнить ее именно такой, спокойной, углубленной в себя, забывшей обо всем, что происходит рядом. Сейчас она никому не принадлежала, стала недоступной и даже отталкивающей, проникнуть в ее мысли было невозможно.

И Полуянов вспомнил тот день, когда почувствовал, что не может обойтись без нее. Он шел тогда по Ленинградскому проспекту, куда и зачем – уже не помнил. Теперь казалось, шел для того, чтобы встретить ее. На город обрушился внезапный снег. Машины пролетали, разбрызгивая грязную слякоть. Прохожие смотрели под ноги, чтобы не ступить в лужу. Светофор вспыхнул зеленым, и Антон поспешил перейти улицу. С другой стороны навстречу ему шла Марина. Она еще не видела его, улыбалась чему-то своему, придуманному. Полуянов вначале хотел пройти мимо, сделать вид, что не заметил жены своего друга Сергея. Они поравнялись точно на середине улицы, встретились взглядами.

– Привет, – Марина остановилась.

– Здравствуй.

Мимо них сновали пешеходы, и пришлось стоять чуть ближе, чем обычно, когда встреча происходит на улице. Говорили о какой-то ерунде, абсолютно ненужной им обоим, просто сыпали словами. Когда опомнились, светофор уже сиял красным огнем. Взревели моторы, и понеслись машины. Антон в деталях помнил, как в ужасающей близи от них проплыли забрызганные окна двухвагонного автобуса. Как прокатилось черное, дышащее жаром колесо. Он схватил Марину за руку и тут же ощутил, как женщина впилась в его ладонь острыми, твердыми от лака ногтями.

Но боль казалась приятной.

Они стояли взявшись за руки. Марина испуганно всматривалась в приближавшиеся машины, вжимала голову в плечи, когда на них накатывалась упругая воздушная волна. И вдруг распрямила плечи, строго посмотрела на Антона и прошептала:

– Что бы ты сделал, если бы я бросилась под машину?

– Не знаю, – беспечно произнес в тот день Антон.

И тогда Марина вырвала руку, бросилась навстречу приближавшемуся маршрутному такси.;

Она бежала не оглядываясь.

Из горла Антона вырвался хриплый крик, он видел перекошенное ужасом лицо водителя, его беззвучно шевелившиеся губы. Полуянов успел, настиг Марину в два прыжка, схватил за плечи и спихнул на осевую линию дороги. Из открытого окна маршрутного такси долетело крепкое матерное ругательство.

– Ты чего? – руки Антона дрожали, он хотел ударить Марину, но вместо этого нежно коснулся ее волос, поцеловал в лоб.

Женщина смотрела на него безумным, но уверенным взглядом. Антон почувствовал, что больше она не станет бросаться под машину.

– Ты испугался? Почему?

– Что тебе взбрело в голову?

– Просто захотелось, и все. Почему, сама не знаю.

– А если бы?

– Но ты же вытащил меня.

Взгляд Марины опять стал осмысленным.

Полуянов завел ее в первую попавшуюся «кафешку», напоил крепким кофе. В тот день он понял, что не может не думать о ней. Однажды испугавшись за ее жизнь, теперь он навсегда обречен вспоминать холодную дрожь, накатившую на него.

– Я рада, что мы сегодня встретились, – шепнула ему на прощание Марина.

Назавтра он позвонил ей. Впервые набирал номер Сергея, зная, что его нет дома…

– Я пойду, – Марина поднялась из кресла, – провожать не надо, – хочу побыть одна.

– Ты чем-то расстроена? Что-то не так?

– Нет. Я рада, что мы сегодня встретились.

Когда Антон хотел поцеловать женщину, она успела прикрыть рот рукой, и его губы коснулись холодных пальцев. Марина стояла и терпеливо ждала, когда Полуянов снимет руку с ее талии.

– Ты сегодня увидишь Сергея?

– Да. Через час мы встречаемся.

– О чем вы говорите?

– О делах… – растерянно ответил Антон.

– А о женщинах? Обо мне говорите?

– Иногда… Вспоминаем…

Марина прикрыла глаза, положила руку на головку замка.

– Я не знаю, что происходит с тобой, – сказала она, – но я не хочу ничего менять. Совсем ничего. Да, ты говорил что-то о повешенном?

Расскажешь в следующий раз.

И она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Антон вслушивался. Прозвучала короткая дробь, выбитая костяшками пальцев по обшивке вагончика. Мужчина устало улыбнулся, он боялся, что женщина, выйдя за дверь, тут же забудет о нем.

Глава 6

Муж Марины Сергей Краснов стоял на террасе с бильярдным кием в руке. Незажженная сигарета лежала на перилах. Павел Богуш подбрасывал и ловил костяной бильярдный шар.

Уже стемнело, лишь тонкая полоска розового света окаймляла зубчатую стену далекого леса.

Тридцатипятилетние мужчины сильно изменились с тех пор, как их запечатлел объектив любительской фотокамеры во время институтских сельхоз-работ. Сергей подмигнул Павлу:

– Люблю пятницу. Самое лучшее сейчас время, еще ни глотка не выпили, но уже знаешь, что скоро почувствуешь вкус холодного пива. А там можно и по нарастающей, пойти на повышение градуса. Антон с Валерой задерживаются.

Павел, потолстевший за последние пятнадцать лет как минимум вдвое, вскинул руку, металлический браслет часов плотно охватывал пухлое запястье.

– Наверное, вместе решили приехать. Если опоздают больше чем на полчаса, заставим штрафную выпить перед баней. Помнишь, как мы на твоем дне рождения, на четвертом курсе, Антона напоили за то, что он опоздал?

Сергей Краснов хмыкнул:

– У каждого в жизни найдется момент, который не хотелось бы вспоминать. Ты тоже, случалось, напивался как свинья.

– Зато никогда не опаздывал, как свинья, – гордо заявил Павел.

Сергей смерил взглядом солидную фигуру Богуша, и приятели рассмеялись.

– Ну да, я – толстый. Что мне теперь, вешаться? Раньше думал, женщины толстых не любят. Казалось, им только такие, как вы с Антоном, высокие и стройные нравятся. А потом понял, женщины не мужиков, а их деньги любят. Будут деньги – будут и женщины. Будет и любовь. А без бабок, будь ты первым раскрасавцем, тебе ничего толкового не светит.

Сергей спорить не стал. На дороге блеснули фары, и Краснов указал на них бильярдным кием:

– Едут.

«Волга» Антона Полуянова подкатила к самому крыльцу дачного коттеджа. Валерий Иванов сидел рядом с ним, держа на коленях картонку с тортом.

– Машина у тебя несолидная, – Пашка картинно ударил ногой по колесу.

– Машина должна быть незаметной, незачем привлекать к себе лишнее внимание. Когда ездишь на простой машине, носишь простые часы, тогда и спрос с тебя меньше. Там, где вам придется заплатить тысячу, я отделаюсь двумя сотнями. – Антон выбрался из-за руля. – Не получится у вас со штрафным стаканчиком.

Мужчины обменялись крепкими рукопожатиями. Не виделись они целую неделю. На капоте «Волги» стоял торт.

– Студенческая привычка – закусывать сладеньким? – Богуш подцепил торт за веревочку, завязанную бантиком. – Ох, сколько мы тортов в молодости уничтожили!

– Меньше, чем бутылок. От тортов меня всегда наизнанку выворачивало, но девочки их любили. Привычка. Для меня праздник без торта не праздник. Вы ешьте, сам не прикоснусь, – Антон придержал дверцу, – Отогнать или пусть здесь стоит?

– Если не споткнешься при выходе, можешь оставить, – великодушно разрешил хозяин дома Сергей.

Антон Полуянов и сам не мог объяснить толком, как его в студенчестве занесло в эту компанию, как он умудрился стать своим в доску парнем для Сергея, Валерия и Павла. С ними все понятно. Их жизнь была предопределена от самого рождения. Коренные москвичи, дети влиятельных родителей. Престижная школа с углубленным изучением английского языка, институт, распределение в столице…

У Сергея отец работал главным инженером военного завода, у Валерия и Павла отцы служили партийными функционерами. Антон же приехал поступать в Москву из деревни Погост.

До этого и Тверь казалась ему огромным городом.

Экзамены сдал на отлично. Первое время он даже не решался подойти к городским студентам.

Но потом все решила поездка на сельхозработы.

В деревне не станешь носить дорогие шмотки.

Потертые джинсы, резиновые сапоги. Спиртное тоже приобреталось в местном магазине – одно на всех, без изысков. Наверное, сработала улыбка Антона, искренняя и бесхитростная, она располагала к общению. Парни сдружились. Уже вернувшись на занятия в город, они больше не расставались. Вместе готовились к сессии, вместе выходили снять девчонок.

На третьем курсе они поклялись, что всегда будут поддерживать друг друга. Если один выбьется в этой жизни, подтянет остальных. Клялись пьяные, выехав на дачу родителей Сергея.

Но о клятве не забыли. Друзья помогли Антону устроиться после института в Москве. А потом началась перестройка. Павел Богуш работал в Моссовете, Сергей Краснов в ОБХСС. Зарегистрировать первый строительный кооператив не составило труда. Заказы сбрасывались напрямую городскими властями. Деревенская прижимистость помогла Полуянову, он не транжирил заработанные деньги, а вкладывал их в дело.

Теперь он являлся владельцем строительной фирмы. Сергей Краснов держал несколько заправочных станций в бойких местах. Пашка Богуш и Валера Иванов ушли в оптовую торговлю продуктами питания и в туристический бизнес. О старой дружбе и данной друг другу клятве мужчины не забывали, каждую пятницу съезжались вместе. Парились в бане, играли в бильярд, выпивали. Их жены смирились с этой традицией. Однако главным в пятничных посиделках было подведение итогов совместных затей.

– Тебе Марина привет предавала, – бросил Сергей Антону.

Полуянов отвел взгляд:

– Спасибо. Давно я к вам не заезжал. Дела.

Чертов «Паркинг». Зависло строительство.

– Не переживай. Найдем мы тебе нового заказчика. Я с ребятами в городском управлении говорил. Какая тебе разница, кто деньги платить станет?

Павел откупорил бутылку пива и подал Антону. Холодный напиток обжег горло.

– Обижаются на тебя на родине. Говорят, давно не показывался, – Сергей протер запотевшую бутылку и жадно припал к горлышку.

– Когда ты туда ездил? – поинтересовался Полуянов.

– Вчера вернулись. Поп деньги на новый иконостас взял. Благодарил.

– Значит, клюнул, – усмехнулся Антон, – теперь ему будет трудно против нас попереть.

Святой источник в комплекс включим.

– О делах можно и в парилке поговорить, – напомнил Сергей.

Мужчины разделись и, прихватив простыни, зашли в раскаленную парилку. Щеки у Антона мгновенно вспыхнули. Сергей глянул на градусник:

– Почти сотня.

Антон, торопясь, снял с шеи крестик на массивной золотой цепочке, положил его на полку.

– А меня, странное дело, крестик никогда в бане не обжигает, – сказал Сергей, усаживаясь. Обручальное кольцо снимать приходится, раскаляется, словно его огнем жгут.

Дело затевалось серьезное. Четверо друзей заканчивали реализовать новый проект. Идея пришла к ним случайно. Каждый месяц Сергею приходилось легализировать левые деньги, полученные на заправках. Это только на первый взгляд кажется, что наличные лучше безнала, – их в дело не вложишь.

За легализацию приходилось платить солидный процент. Тогда Антон и предложил организовать совместную «прачечную» для грязных денег – построить небольшой туристический центр у себя на родине, в деревне Погост, под Тверью.

Схема была простой. Никто не спрашивает, откуда взяли деньги постояльцы, они платят наличными. Но стоит деньгам пройти через кассу, как они тут же приобретают статус легальных, честно заработанных.

Гостиница у Святого источника, поездки на охоту, художественный салон для иностранцев, экскурсии по Москве и области. Вот что собирались предлагать друзья. Контролировать, предоставили они эти услуги или нет, никто не станет. Местные власти у Антона Полуянова были схвачены. Подобный центр мог безболезненно переварить до пятисот тысяч долларов в месяц.

Перевести их из черного «нала» в благопристойный доход от турбизнеса.

По бумагам оформляешь покупку картины у художника за триста долларов, а продаешь в салоне при гостинице за пять тысяч. И ни один проверяющий потом не докажет тебе, что картины в природе не существовало, как и богатого придурка, выложившего за нее круглую сумму. Простоят номера в гостинице пустыми целый месяц, а ты за них оформишь плату из грязного нала… В самой Москве организовывать подобное предприятие рискованно: недвижимость дорогая, наедут бандиты, проверяющие.

А в провинции – раздолье. Единственный, кто мог стать поперек дороги Полуянову в его начинаниях, был местный священник. Вот и решили друзья, прежде чем начинать стройку, пожертвовать денег на церковь, якобы просто так, без задней мысли. Священник подношение примет, и уж потом не будет у него обратной дороги. Не скажешь же своим благодетелям, что негоже у Святого источника строить «разбойничий вертеп». Коробку гостиницы уже благополучно возвели. Предстояло закончить бассейн, подвести к нему воду не из реки, а из Святого источника.

– Значит, следующий ход за тобой, – Сергей сидел на полке мокрый, – ты, Антон, возьмешь на себя оформление участка под строительство водопровода и экологическую службу. Ты там родился, тебя знают, тебе и карты в руки.

– Нет проблем, – Полуянов поправил на плечах простыню.

– Ты чего в простыню кутаешься, словно здесь холодно, – рассмеялся Краснов, – или не хочешь себя голым демонстрировать? Ты же не женщина, мне твои прелести по барабану.

Не успел Антон ответить, как Сергей схватил край простыни и сорвал ее с Полуянова. Пашка присвистнул.

– Однако. Ты не прячь, покажи.

– Зрелище не из приятных, – Полуянову пришлось повернуться спиной.

Между лопаток краснело неровное пятно, кожа на нем была бугристая, шершавая, словно вспененная застывшая пластмасса.

– Это еще что?

– Не хотел вам показывать. Незаразное.

Чем только не мазал. Не проходит. Дерматолог сказал – на нервной почве.

Сергей инстинктивно отодвинулся от Полуянова, вернул ему простыню.

– Ты уверен?

– Все анализы сделал. Я бы с вами в баню не пошел, если бы сомневался.

– Такое бывает, – подтвердил Павел, – ни один доктор тебе не поможет. Здесь заговор нужен. Знахаря найти надо или бабку. Порчу на тебя навели или перенервничал.

Полуянов вновь закутался в простыню. Пятна на спине, появившегося два месяца назад, он стеснялся. Даже жена заметила его лишь через неделю, так усердно Антон его прятал. Он в самом деле ходил к докторам, покупал ужасно дорогие лекарства. Анализы показали, что инфекции нет. Пятно тем временем увеличивалось, шелушилось, нестерпимо хотелось его почесать, особенно когда был надет пиджак.

Сегодня он умудрился ни разу не повернуться к Марине спиной, она до сих пор не знала о его болезни.

– Черт его знает, от чего такое случается, – произнес Сергей Краснов, – может, ты согрешил, а?

– У каждого из нас грехов хватает.

– Грех греху рознь, я с попом говорил, так что подкован, – Краснов смахнул со лба крупные капли пота, – ничто в этом мире бесследно не проходит. За все расплачиваться приходится.

Раньше думал, сил у меня никогда не убудет.

А вчера, Валерка подтвердит, я спекся.

Валера Иванов заулыбался.

– Обедали мы с ним в ресторане под Тверью, когда из твоей деревни возвращались. Мотель на выезде из города небольшой есть. Вечер уже наступил. Сидим и вижу за соседним столиком девочек. Не проститутки, я их мгновенно по глазам узнаю, но развлечься – не против. У меня инстинкт охотника срабатывает, поднимаюсь, к ним подхожу. То да се, слово за слово, они уже через пять минут за наш столик перебрались.

Валера хвост распустил, я тоже, как дурак, перед ними распинаюсь. Они открыв рты слушают, какие мы крутые. Потом о себе рассказывать стали. Чувствую, что врут. Будто решили в Питер съездить, но машина у них сломалась, вот и приторчали, ждут утра, пока механик отремонтирует. Но какое мне дело до этого? Подпоили мы их слегка. Девочки размякли. Голыми ручками брать можно. Пока они в туалет ходили, мы их с Валеркой поделить успели: мне брюнетка, ему блондинка. Вернулись, улыбаются загадочно, глазами стреляют.

«Интересно, – говорю, – какие здесь номера? И какие в них кровати?» «Можете посмотреть, – предлагает моя брюнетка, – только у нас не убрано», – и подмигивает. Короче, договорились мы, что через пять минут к ним в номер поднимемся. Ушли девочки. А я на Валерку смотрю и понимаю, что мне в лом за ними идти. Не хочу. И Валере не хочется. Заплатили мы за ужин, попросили официанта девочкам в номер шампанского доставить, а сами поскорее в машину, сели и уехали, пока они нас не догнали. Выматывает работа до последней капли, желание исчезает. Вроде и руками ничего не делаешь, мешки с цементом не тягаешь.

– Врешь, – сказал Антон.

– Честно, так и было. Стареем мы потихоньку. В молодости, сколько выпивки покупали, столько и выпивали. Никогда на утро не оставалось. Если уж девочку снимали, то непременно… – Сергей махнул рукой. – Что я тебе рассказываю, ты сам такой.

Антон почувствовал, что не может больше находиться в парилке. Лицо горело, во рту пересохло.

– Пойду, охлажусь.

Полуянов постоял под душем. Вода холодила воспаленную спину. Было больно и приятно одновременно. В парилку он не вернулся. В майке и трусах уселся в гостиной перед накрытым столом и стал пить пиво прямо из горлышка. Чувствовал, как обезвоженный организм буквально высасывает влагу из желудка. Пил и смотрел на большую мохнатую звезду, поднявшуюся над лесом. Когда опомнился, увидел перед собой пять пустых бутылок. Голова кружилась. Не от алкоголя, а от хмеля.

«Однако, я и разогнался. Надо остановиться», – решил Полуянов.

Сергей, закутанный в простыню, подбежал к столу, шлепая босыми ногами по полу. Бутылка выскальзывала из мокрой руки. Он выпил пиво до дна, не отрываясь, и пристально посмотрел на Антона:

– По-моему, ты успел напиться.

– Сейчас пройдет. День трудный выдался.

Пивной кайф быстро выветривается.

Сергей Краснов покосился на дверь душевой, из-за нее доносился смех Пашки и Валерия.

"Он догадывается про нас с Мариной или нет? Наверное, нет, иначе бы я это почувствовал.

Сколько еще так сможет продолжаться?"

Краснов придвинул плетеное кресло к столу, скрипнули, затрещали пересохшие прутья.

– У тебя сегодня дурацкий день случился, а у меня во вторник… – вздохнул Сергей, – из-за жены. Я потому и полез к девчонкам в мотеле.

Антон напрягся, боясь, что сейчас Сергей признается ему в чем-то ненужном. Есть вещи, которые лучше носить в себе, а не высказывать друзьям.

– Приехал я домой, рано еще было, – глядя поверх головы друга, словно обращался не к Антону, а к кому то невидимому, вещал Сергей, – часов шесть-семь. А Марины дома нет. Обычно она мне звонит или записку оставляет, если куда уходит. Час проходит, два, три… Я жду. Знаешь, так бывает. Вслушиваешься в шаги на лестнице, в окно смотришь. Когда полночь наступила, я уже всерьез забеспокоился. Звонить ее подругам – поздно. Да и неохота дураком себя выставлять. Для меня самая плохая рекомендация, если про мужика говорят, что он ревнивый, значит, в себе неуверен. Женщины – другое дело. Волнуюсь, места себе не нахожу. Всякая дрянь в голову лезет. Марина красивая, броская.

– О чем ты думал?

– Мало ли что может случиться с красивой женщиной в ночном городе? Отморозков хватает.

Есть женщины, которые промелькнут и их не заметишь, а ее за километр видно. Хочешь не хочешь, о самом ужасном подумаешь. В два часа ночи я уже и ждать перестал. Мысли сами в голову лезут. Вспомнил, что она никогда мне не говорила, где хочет быть похоронена. Представляешь?

– Ты что, похоронить ее успел? – выдавил из себя Антон.

– Именно что похоронить… Смирился с тем, что ее уже нет на этом свете. И самое странное, спокойнее мне стало. Стал думать, как похороны организую, кого приглашу. Голова вроде бы делом занята. Руки дрожать перестали. Курю и представляю себя на похоронах, на кладбище. За столом на сороковой день. Задумался, а что же дальше будет? Одному как-то жить тоскливо. Знакомых женщин стал в памяти перебирать. На ком жениться? На молодой или на ровеснице? Решил, на молодой. В воображении свадьбу сыграл, скромную. Во-первых – во второй раз женюсь, во-вторых, неудобно с размахом, жена-то недавно похоронена. Сижу в пустой квартире и уже вижу молодую жену рядом с собой. Ужином меня кормит. Так реально все себе представил. И тут звонок в дверь… Марина вернулась. У подруги засиделась, заболтались бабы. Три часа ночи! А у меня вместо радости – досада. Новую жизнь только что наладил, а пришлось к старой возвращаться. – Сергей нервно вертел в руках столовый нож, резко отложил его на тарелку.

Антон не знал, что и сказать. Если бы женой Сергея была не Марина, а другая женщина, посмеялся бы, пошутил бы сам. Но теперь язык не поворачивался сказать что-нибудь нейтральное.

– У тебя так никогда не бывало? – поинтересовался Сергей.

– Надеюсь, и не будет.

– Ты Марине об этом рассказывал?

– Что я, дурак? Я сделал вид, будто не сильно волновался. Женщинам нельзя показывать, что они тебе дороги, – на голову сядут.

– Не знаю, может, ты и прав…

Антон ощутил, что ему стало невыносимо сидеть наедине с Сергеем.

– Ты на меня так не смотри, – улыбнулся Краснов, – думать можно все что угодно. Я же жену на самом деле не хоронил. Никого не убивал. Второй раз не женился. Сама виновата, нечего поздно по гостям ходить. Давай выпьем.

Полуянов с готовностью подставил рюмку.

Хмель от пива после признания Сергея уже прошел. Это было хорошим знаком.

– За старую дружбу, – предложил Краснов.

Антон кивнул, чокнулся и выпил, а сам подумал, что ему было бы куда спокойнее, если бы Сергей сейчас поднялся и ушел в темноту. Ушел и никогда бы не вернулся. Он тут же испугался собственной мысли, но тут, к счастью, в гостиной появились Пашка и Валерий.

– Они без нас начали, – Иванов подхватил бутылку.

– О чем говорили?

– О ерунде, – Антон поставил пустую рюмку.

– Краснов поплотнее придвимы обсуждали, кто где хочет.

– Не скажи, нулся к столу, – быть похоронен.

Валера поперхнулся водкой:

– Мне все равно, где после смерти лежать.

А тебе, Пашка?

– Так сразу и не ответишь. Вопрос! – задумался толстяк, почесывая раскрасневшуюся грудь, – с одной стороны, оно, конечно, без разницы. Но с другой, не хотелось бы и в плохом месте успокоиться… Кстати, похоронный бизнес – один из самых прибыльных. Люди никогда умирать не перестанут, какие бы времена ни настали.

– Чем хуже живут, тем чаще мрут, – поддержал приятеля Валера, – но нас к похоронному бизнесу близко не подпустят. Не того полета мы птицы.

– Хватит того, что я пока жив, думаю, головоломки решаю, пусть жена после моей смерти о месте на кладбище побеспокоится, – сказал Павел и без тоста осушил рюмку.

Зависло неловкое молчание. Друзья переглянулись.

– Разговоры у нас дурацкие, – вздохнул Антон, – пока живешь, нужно о жизни думать, а не о смерти.

Ему мгновенно вспомнился строительный вагончик и стыдливо прикрытые глаза Марины, ее частое возбужденное дыхание. Вспомнился собственный страх, что женщина увидит пятно на его спине, что придется объясняться.

– Мы о жизни и думаем, – произнес Сергей, – когда туристический комплекс построим, уже не ко мне будем ездить по пятницам, а на твою родину. В своем бассейне плавать станем.

Напустим в него воды из Святого источника.

В ней твое воспаление мигом пройдет. Раз источник святой, то и вода в нем святая.

Антон, не ответил, поднялся из-за стола и с полной рюмкой в руке вышел на террасу. Друзья посмотрели ему вслед.

– Чего с ним? – удивился Сергей. – Я что-то не так сказал?

– Может, настроение у него плохое? – предположил Павел. – Если бы у тебя такая дрянь на спине выскочила, ты бы жизни не радовался. Пойду поговорю с ним.

– Не стоит, пусть побудет один.

Антон нервно повел плечами, боль в спине после выпитого исчезла. Осталось лишь неприятное ощущение, будто между лопаток наклеен лист плотной бумаги. Хотелось содрать его ногтями.

Тихо шумел ветер, в конце улицы дачного поселка горел одинокий фонарь. Его свет, пройдя сквозь листву, рассыпался на тысячи острых иголок-лучиков. У самого леса по шоссе двигались огоньки. В рассеянном свете фонаря беззвучно возникла тень. На перила опустилась огромная бесцветная бабочка, словно сошедшая с пленки черно-белого фильма. Узор на сложенных крыльях напоминал оскал черепа.

– Ты к кому прилетела? – тихо спросил Антон и коснулся ногтем матовых крыльев.

Бабочка вздрогнула, но не улетела.

– Эй, – прошептал Полуянов, – вали отсюда.

И тут мотылек вспорхнул, влетел в комнату, сделал круг над столом и, коснувшись головы Сергея, улетел в ночь.

Глава 7

Советник Патриарха Андрей Холмогоров, прищурившись, всматривался в дорожный указатель. «Лихославль». Дорожная карта лежала рядом с Андреем Алексеевичем на сиденье.

Холмогоров съехал на обочину. В здешних местах, в деревне Погост, ему довелось бывать всего один только раз пять лет назад с инспекцией. Многое изменилось с тех пор. Тогда коттеджи вдоль дороги только начинали строиться, теперь же в них жили люди.

«Где-то здесь».

Наконец на карте отыскался нужный поворот. Черная ниточка проселочной дороги вела к деревне Погост. Стоило съехать с шоссе на проселок, и сразу все вспомнилось. Новая жизнь кончалась вместе с асфальтом автомагистрали «Москва – Петербург». В открытое окно автомобиля врывались запахи цветов, скошенных и нескошенных трав и близкого дождя. Горизонт потемнел, и Андрей Алексеевич подумал: «Хорошо бы успеть до дождя. На проселке можно застрять, и тогда без трактора не выбраться».

Но ехать быстрее не получалось. Дорога петляла, колея была выбита, того и гляди, застрянешь. Пришлось посторониться: навстречу Холмогорову ехал старый грузовик. Водитель с интересом всматривался в незнакомую машину с московскими номерами. На проселке чужаки попадались редко. Гриша с завистью посмотрел на новую машину и покрепче прикусил мундштук папиросы, перекинув ее из одного угла рта в другой.

Грише понравилось, что незнакомец на дорогой машине уступил ему дорогу. В, знак благодарности он вскинул руку и кивнул. Кепка съехала на глаза, и, ответил ли ему Холмогоров, Гриша не заметил.

Воздух сделался прохладным от приближающегося дождя, небо на горизонте уже зачеркнули косые линии. Машина въехала на пригорок. Впереди мелькнули купола церкви и тут же скрылись, когда машина нырнула вниз.

В лицо ударило слепящее солнце, и советник Патриарха зажмурился. Когда открыл глаза, то увидел идущего посередине дороги мальчика.

Мальчишка не смотрел по сторонам, не оборачивался, упрямо шлепал босыми ногами по мелкому пылящему песку. В одной руке он держал самодельную удочку, в другой – пластиковое ведерко.

Холмогоров дважды просигналил. Мальчишка так и не обернулся, не уступил дорогу. Пришлось остановиться.

– Эй, приятель! – окликнул Холмогоров юного рыбака. – Ты что это размечтался и старшим дорогу не уступаешь!

Мальчишка вздрогнул и медленно обернулся.

Он смотрел на Андрея Холмогорова широко раскрытыми глазами, на губах застыло подобие виноватой улыбки.

– Я тебе сигналю, а ты не слышишь?

– Слышу, – пожал плечами мальчик, сходя в сторону. – Проезжайте.

– Ты, наверное, из Погоста?

– Да, – односложно ответил мальчишка.

– Садись, подвезу, мне тоже туда.

Мальчик задумался, посмотрел на длинную удочку и спросил:

– А ее как? Она же в машину не влезет.

– Пристроим, – Холмогоров опустил стекло в задней дверце и сам примостил удочку. – Здесь поле, никого не зацепим.

В глазах деревенского мальчишки не читалось обычных радости и удивления. Юный рыбак старательно обтер ноги от налипшего песка и пристроил на полу машины ведерко, до половины налитое водой. В нем плавали две рыбы – небольшой язь и окунь.

– У тебя удачный улов? – Холмогоров тронул машину с места. Вода плеснулась, мальчишка прикрыл ведро ладонями. – А зовут тебя как?

– Илья, – бесстрастно ответил мальчишка, словно учителю в школе.

– Меня Андрей Алексеевич. Будем знакомы. Где дом священника, не подскажешь? Отца Павла? – уже когда подъезжали к деревне, поинтересовался Холмогоров.

– Я покажу, – как-то отрешенно проговорил Илья.

– Илья, о чем ты так сильно думал? Словно стихотворение вспоминал, которое тебе в школе задали?

– Не знаю. Шел себе и шел. Здесь остановитесь, вот дом священника.

Холмогоров съехал с деревенской улицы на траву и остановил машину у ворот.

Илья, бережно придерживая ведерко, боясь расплескать воду, выбрался из машины, закинул удочку на плечо и, бросив «спасибо», шагнул в открытую калитку.

«Странный какой-то», – подумал Холмогоров, глядя в спину мальчику.

Он ступил на траву, захлопнул дверцу и вздрогнул от отчаянного, пронзительного женского крика:

– Сынок!!! Сынок!!! – неслось со двора по деревенской улице.

Крик был настолько отчаянным, что у Холмогорова сердце сжалось.

«Что такое?» – подумал Андрей Алексеевич, подходя к калитке.

Илья стоял у крыльца, держа в одной руке пластиковое ведро, в другой ореховую удочку.

Женщина в черном стояла перед ребенком на коленях, крепко прижимая его к себе. Ее плечи вздрагивали от рыданий. Она, не останавливаясь, произносила одно и то же слово:

– Сынок.., сыночек…

Мальчишка же при этом оставался безучастным, словно слова относились не к нему, а к кому-то постороннему, здесь не присутствующему.

– Сыночек, где же ты был?

– На рыбалку ходил, – вдруг сказал мальчик все тем же бесстрастно-холодным голосом. – На рыбалку ходил.

– Ах ты мой маленький! – женщина вскочила с колен и принялась целовать сына в лицо, в лоб, в макушку, при этом ощупывая его руками и прижимая к себе. – Илюша, это же я, твоя мама!

– Знаю, – спокойно ответил ребенок. – Я тут рыбу поймал, вот, смотри, в ведерке, – мальчик поставил ведерко и указал на него рукой.

Холмогоров вошел во двор. Женщина посмотрела на него так, словно это было дерево, вдруг зашумевшее листвой, и тут же вновь принялась обнимать ребенка, заглядывая ему в глаза.

,:. – Мне больно, – голова кружится. сказал мальчик, – у меня – – Идем в дом. Идем же, родной, в дом.

– Рыбу надо взять, слышишь, мама? Рыбу нельзя оставлять.

– Возьмем твою рыбу, не волнуйся, – попадья подхватила ведерко и вместе с сыном, не отпуская его руку, не разжимая пальцы, пошла в дом.

Андрей Алексеевич Холмогоров в растерянности стоял посреди двора. Он наклонился, поднял удочку, приставил к стене дома у крыльца.

Весть о возвращении младшего сына приходского священника Павла Посохова облетела Погост как ветер. Люди потянулись к дому батюшки. Сам отец Павел прибежал из церкви, запыхавшийся, с покрасневшим лицом, по лбу и по щекам катились крупные капли пота, из глаз капали слезы. Он увидел у крыльца машину с московскими номерами, вбежал во двор.

Средний и старший сыновья уже были дома.

Батюшка не верил своему счастью. Он так же, как и его супруга, осматривал и ощупывал ребенка, при этом шептал:

– Слава Богу! Господь услышал мои молитвы. Сынок, где ты был? Илья, говори.

– Как где, на рыбалку ходил, – спокойно ответил младший Посохов.

– Да тебя же не было десять дней!

Илья улыбнулся, принимая слова взрослых и старших братьев за шутку:

– Как это меня не было… Утром пошел, к обеду вернулся. Меня Андрей Алексеевич подвез.

Андрей Алексеевич Холмогоров сидел во дворе на лавочке. Деревенские, входившие и выходившие со двора, здоровались с ним почтительно, словно он был начальством из района или области и от него зависело их благополучие.

– Какой Андрей Алексеевич?

И тут до отца Павла дошло то, о чем говорил ребенок. Через пару минут он уже обнимал Андрея Алексеевича Холмогорова:

– Благодаря Богу, благодаря вам свершилось чудо. Мальчик пропал и вот сегодня нашелся. Это вы нашли его, да?

Холмогоров пожал плечами:

– Я подвез ребенка, он шел по дороге, наверное, домой направлялся.

– Где вы его нашли?

– На дороге, – вновь повторил Холмогоров.

– На какой?

– Там, где лощина, он поднимался на гору.

Отец Павел вспомнил слова Григория Грушина, вспомнил слово «наваждение» и потому перекрестился.

– Я что-то не до конца понимаю, – произнес Холмогоров, глядя священнику в глаза. – У вас пропал ребенок?

– Его искали везде – в лесу, на болоте, в окрестных деревнях, в райцентре, – бормотал священник, словно читал книгу. – Нигде его не было, и никто не видел.

Холмогоров ничего не сказал, лишь задумался, сдвинув к переносице брови. Поведение мальчика ему сразу показалось странным. История о том, что он пропал, а затем вернулся – удивительной. Объяснения у советника Патриарха не было. Холмогоров умел все анализировать, выстраивать факты в безупречной логической последовательности – А я, собственно говоря, к вам, – рука советника Патриарха скользнула во внутренний карман пиджака, и он извлек бумагу, подписанную секретарем Святейшего.

Приходской священник Павел Ильич Посохов долго изучал документ. Холмогоров видел, как дрожит бумага в пальцах отца Павла. Затем он с изумлением взглянул на Андрея Алексеевича.

– Вы советник Патриарха?

– Да, – спокойно ответил Холмогоров.

– Проходите в дом. Извините, что все так произошло. Я не встретил вас как подобает.

– Все нормально, – произнес Холмогоров, – я понимаю ситуацию, в которой вы оказались. Я рад, что ваш Илья наконец дома.

– Где же он был? – глядя в небо, произнес священник, словно пытался в низких, быстро бегущих дождевых облаках отыскать ответ на неразрешимый вопрос. – Где он был все это время?

– Слава Богу, он вернулся, – успокоил священника Холмогоров.

По земле, по траве, по крыше дома застучали первые крупные капли летнего дождя. Вскоре зашумел ветер, деревья зашелестели и дождь хлынул как из ведра. Холмогоров стоял на крыльце, время от времени он вытягивал ладони и подставлял их под крупные капли.

«Похожи на слезы, – подумал он. – Это слезы радости».

Сколько ни пыталась матушка Зинаида узнать у младшего сына, где он пропадал десять дней и девять ночей, как ни формулировала вопрос, мальчик отвечал одно и то же:

– Я на рыбалку ходил. Ты же сама видела, я ушел и вернулся. Видишь, мама, рыбу поймал.

Где ведро? Где моя рыба? – лицо мальчика исказилось, губы сжались, веки быстро заморгали.

– Здесь, сынок, не волнуйся, оно в кухне стоит.

Илья зашел на кухню, посмотрел на еще живую рыбу и загадочно улыбнулся – так обычно улыбаются совсем маленькие дети, еще ничего не смыслящие в жизни, и глубокие старики, уже ничего не смыслящие. А еще блаженные – те" кого Господь лишил разума.

От еды младший сын священника отказался.

– У тебя что-то болит, сынок? – с дрожью в голосе спросила мать.

– Да, голова кружится, очень сильно кружится. Круги перед глазами плывут.

Попадья принялась ощупывать лоб, уложила сына, строго-настрого запретив старшим братьям его беспокоить. Мальчишки были вне себя от радости. Даже если бы мать и не просила, они ни за что бы не решились побеспокоить сон брата.

– Значит, вы, Андрей Алексеевич, приехали из Москвы? – спросил отец Павел, глядя в лицо Холмогорову. – Вас благословил сам Святейший?

– Нет, я его не видел перед командировкой, но отчет он должен получить.

– Значит, вас интересует икона Казанской Божьей матери?

Холмогоров кивнул.

– Это она, моя супруга, утром пришла с женщинами храм убирать и обнаружила это явление.

– Погодите, отец Павел, я хотел бы осмотреть икону, а по дороге вы мне все расскажете.

– Так вы что, не погостите у нас, не задержитесь?

– Я еще не знаю, я ведь по делу.

– Тогда пойдемте. Ключи от храма у меня есть, только вот дождь еще не кончился. Может, подождем?

– Я на машине.

– Можно и на машине, – согласился священник.

Он сразу, с первых слов проникся к Холмогорову доверием. Отцу Павлу казалось, что он знаком с ним с детства и может рассказать не таясь все, что у него на сердце.

Дождь неожиданно прекратился. Порывы ветра разметали и унесли за горизонт остатки дождевых туч. Выглянуло яркое летнее солнце и залило весь мир ослепительным светом. Засверкали лужи, заблестели капельки на листьях, на траве. И без того хорошее настроение отца Павла и его супруги стало еще более радостным. Священник то и дело шептал:

– Слава Богу, что все так счастливо разрешилось.

Священник и советник Патриарха шли по деревенской улице. На Холмогорова жители деревни смотрели с почтением, чувствовалось сразу, что человек он не простой, а облаченный властью. Да и отец Павел вел себя с ним не как с равным. По дороге до церкви Холмогоров узнал о Павле Посохове и его семье больше, чем если бы прочел целую стопку официальных бумаг.

– А вот и церковь, – нараспев произнес отец Павел. – Хорошее место. Когда липы цветут, так медом пахнет! Пчелы жужжат… И вот что удивительно, когда проходит служба, они в храм не залетают и прихожан не кусают, словно понимают.

В руках Андрея Алексеевича Холмогорова был небольшой кожаный портфель с двумя блестящими застежками. Священник иногда бросал на портфель любопытный взгляд, словно пытаясь отгадать, что там хранится. Перед церковной оградой Холмогоров остановился, спокойно осенил себя крестным знамением и двинулся вслед за отцом Павлом. Тот уже стоял на крыльце и открывал дверь.

– Проходите, – пригласил он и перекрестился, переступая порог. Он еще раз перекрестился уже в храме, глядя на иконостас. – Когда молния ударила в крест, – почти шепотом рассказывал священник, – икона упала. А висела она здесь, – он подошел к колонне, прикоснулся к ней рукой. – Видите гвоздь?

Холмогоров посмотрел на ржавый гвоздь с широкой шляпкой и подумал, что кованый гвоздь вбили в колонну, наверное, лет сорок назад или больше. Он прикоснулся к гвоздю рукой, сжал его пальцами, попытался пошевелить. Гвоздь в деревянной колонне сидел мертво, и советнику Патриарха оставалось лишь хмыкнуть.

– Пойдемте, Андрей Алексеевич, пойдемте, – позвал за собой советника отец Павел.

Осенив себя крестным знамением, они оказались за алтарем. На столе лежала икона Казанской Божьей матери.

– Вот она, – сказал священник. – Когда упала, по ней прошла трещина. Но образ Божьей матери не разломился, остался целым.

– Она что, и сейчас кровоточит? – спросил Андрей Алексеевич, вытягивая из кармана в несколько раз сложенный накрахмаленный белый платок.

Священник наклонился, сощурил близорукие глаза:

– Сами смотрите. Вроде есть…

Холмогоров склонился над иконой, поставив на стол портфель. Извлек из него лупу с костяной рукояткой, поднес увеличительное стекло к левому верхнему углу, затем медленно стал вести руку слева направо, изучая каждый сантиметр небольшой иконы. Увеличительное стекло задержалось на глазах Божьей матери. Отец Павел отошел в сторону, чтобы не мешать важному гостю.

Холмогоров четверть часа рассматривал образ, но руками к нему не прикасался. Когда же визуальный осмотр был завершен, Холмогоров перекрестился и медленно провел платком по доске сверху вниз. Когда рука дошла до края, Холмогоров осторожно перевернул ладонь. Четыре ярко-красные полосы остались на белоснежной ткани.

– Я же говорил вам! Вот, можете убедиться, – Холмогоров услышал у себя за спиной голос священника. – Видите? Андрей Алексеевич, она плачет! И утром сегодня было то же самое. Я не знаю, как это объяснить.

Советник Патриарха вновь принялся изучать лик Божьей матери. Сосредоточился на лике младенца и только после этого бережно взял образ Казанской Божьей матери на руки и аккуратно перевернул его, положил лицевой стороной на стол. Еще более внимательно была осмотрена обратная сторона, но ничего, что могло бы дать разгадку, Холмогоров не обнаружил. Икона как икона, как тысячи, как десятки тысяч ей подобных. Доска, поточенная жучками, много черных дырочек. Холмогоров рассматривал их сквозь увеличительное стекло, подошел "к солнечному лучу, поднял икону над головой. Он пытался обнаружить хоть малейший просвет, но свет не просачивался, поверхность иконы, покрытая живописью, была целой.

Андрей Алексеевич вздохнул. Отец Павел сопровождал его, двигаясь за советником Патриарха почти след в след.

– Нашли что-нибудь, Андрей Алексеевич? – спросил батюшка, заглядывая в глаза Холмогорову, словно в них был ответ на неразрешимый вопрос.

– Пока не знаю. Откуда она у вас в церкви?

– Когда я принял приход, она уже была здесь. А вот старики, есть здесь один почтенный человек, ему под девяносто, так вот, даже он не знает, каким образом она оказалась в храме.

Но интересно другое, в мае, перед войной, икона тоже кровоточила.

– В мае?

– Да, так говорит старик.

– А в книгах, в бумагах она упоминается?

Когда в последний раз, отец Павел, вы делали инвентаризацию?

– В последний раз с моим приходом, это было десять лет назад. Все мои дети, все трое выросли здесь, для меня это место благословенно Господом.

– То, что она упала, неудивительно, – сказал Холмогоров и, перевернув икону, принялся осматривать перетертый, истлевший льняной шпагат.

– Когда храм красили, ее снимали, – сказал священник.

– Церковь часто убирается?

– Три раза в неделю, после службы и перед.

Женщины приходят, да и матушка всегда здесь.

– Висела, раскачивалась, – задумчиво говорил Холмогоров, – вот и перетерлась. Гвоздь-то в колонне граненый, кованый. О грань шпагат и перетерся. В том, что она упала от удара грома, тоже ничего удивительного.

– А крест? В крест молния ударила.

– И такое бывает. Я знаю подобные случаи, сталкивался с ними, читал. Слишком низко над храмом нависла туча, слишком близко был разряд электричества, вот он и пошел в крест.

В этом чуда нет, – убежденно произнес Холмогоров.

– Чуда нет, а знамение? Знамение Божье! – почти шепотом воскликнул отец Павел.

– Знамение, говорите? Все в этом мире можно считать знамением. Подул ветер – знамение, упало дерево – тоже, птица вскрикнула – знак. Меня не это, честно признаться, беспокоит…

– А что?

Холмогоров перевернул салфетку, совсем недавно ярко-красные, алые полосы стали теперь вишневыми, почти черными.

Солнце клонилось к западу, и его золотые лучи заставили сверкать дешевую позолоту на иконостасе.

Холмогоров сложил в целлофановый пакет салфетку с четырьмя почти черными полосами.

Он успел осмотреть все иконы в храме. Ничего заслуживающего пристального внимания в церкви не было.

Взгляд советника Патриарха остановился на резных деревянных киотах. Виноградные листья, переплетение лозы. Все это складывалось в замысловатый и праздничный узор.

– – Отец Павел, откуда это?

Чувствовалось, что киоты попали в церковь из другого храма, Священник задумался, погладил бороду. Было видно, что отец Павел в замешательстве.

– Когда я принимал приход, они здесь уже были. Меня тоже они заинтересовали, и вот что я узнал. В начале прошлого века в наши края, не в деревню Погост, а в соседнюю, ту, что за лесом, прибыли беженцы. По-моему, они были из-под Чернигова, если мне не изменяет память.

Три семьи, старики, взрослые и дети.

– Староверы? – уточнил Холмогоров.

– Да, – ответил отец Павел.

– Тогда понятно.

Больше к вопросу о резных киотах ни Холмогоров, ни священник не возвращались.

Вошел церковный староста, перекрестился, поклонился батюшке и гостю. Священник обратился к Холмогорову:

– За эти дни много дел накопилось, вы уж извините великодушно, Андрей Алексеевич, дела все-таки надо делать. – Священник прикоснулся ко лбу. – Совсем запамятовал, я же вас, Андрей Алексеевич, даже не пригласил погостить!

Вы у меня поживите, комната у меня есть, специально для гостей держу. И матушка Зинаида будет несказанно рада…

Священник боялся, что Холмогоров сегодня же уедет в Москву и даже не погостит. А самое главное, он не сможет отблагодарить Холмогорова за то добро, за ту радость, которую он принес в дом.

– Я могу и в гостинице, в Лихославле. Это же не очень далеко? Я на машине.

– Зачем! – воскликнул отец Павел. – У нас здесь хорошо, Андрей Алексеевич, просто благодать!

Холмогоров согласился. Он сам чувствовал, что ему надо побыть в Погосте несколько дней, чтобы разобраться. Ведь многое пока было неясно: откуда, кто, когда и каким образом принес. или пожертвовал храму загадочную кровоточащую икону Казанской Божьей матери. На сегодня у него еще не было уверенности, что произошло чудо.

Сколько раз ему приходилось выезжать в провинциальные церкви после того, как в Патриархию приходили письма и по телевидению и радио проходили сюжеты о самопроизвольно зажигающихся свечах, о кровоточащих иконах, а потом все это оказывалось делом человеческих рук. Совершенным иногда из лучших побуждений, а иногда из корыстных. Нет, Холмогоров не подозревал ни в чем отца Павла, тот был искренен. Хорошего, честного человека советник Патриарха чувствовал за версту. Но «к чуду» мог приложить руку кто-нибудь из прихожан, церковь толком даже на ночь не закрывалась – всего на два простых навесных замка.

Староста уединился с отцом Павлом, развернул перед ним школьную тетрадку и принялся заскорузлым пальцем водить по строчкам со старательно выведенными столбиками цифр. Холмогоров улыбнулся, слушая бас старосты. Голос словно пришел из позапрошлого века.

– Свечи восковые в количестве ста восьмидесяти пяти штук, свечи восковые, толстые, праздничные…

Незаметно для священника Холмогоров покинул церковь.

«Да, прав был отец Павел – благодать!» – вдыхая грудью свежий воздух, подумал советник Патриарха.

Солнце уже коснулось зубчатой стены темного леса и залило весь мир золотым светом.

Оказываясь в новых местах, Холмогоров обычно заходил на кладбище. Не сделал он исключение и для Погоста. На кладбище можно прочесть всю историю деревни, города. Кладбище, как телефонная книга, на нем нет вымысла. Как правило, всегда точная дата рождения и абсолютно точная дата смерти.

Дорожка, вымощенная булыжником, вела к небольшой часовенке. Пока позволял свет, Андрей Алексеевич читал надписи на памятниках и на крестах, всматривался в овальные медальоны с полустертыми лицами стариков, старух, детей. Кладбище поражало своей ухоженностью – ни одной заброшенной могилы, ни одного покосившегося креста. Даже на холмиках, лишенных памятников, была выполота трава, высыпан кругом желтый речной песок.

«Молодец священник!»

Холмогорову часто приходилось видеть заброшенные сельские кладбища, но это случалось в деревнях, где не было церквей.

Возвращаться в дом священника было еще рано. Холмогоров хотел вернуться туда вместе с отцом Павлом. Он понимал, сейчас не стоит мешать матушке Зинаиде в приготовлении праздничного ужина. Женщина начнет суетиться, думать, чем занять гостя. К чему лишние хлопоты? Холмогоров не любил обременять людей.

Если бы в деревне была гостиница, он наверняка остановился бы там. В Лихославль не поехал только потому, что не хотел обидеть сельского священника.

С улыбкой Андрей Алексеевич посмотрел на свои туфли на тонкой кожаной подошве, совсем не приспособленные для передвижения по сельской местности, лишенной асфальта, бетона, тротуарной плитки. Пройдя луг, он спустился к реке. Через неширокое русло были переброшены три бревна со стесанным верхом, скрепленные железными скобами.

"Где-то я это уже видел, – задумался советник Патриарха, хотя помнил точно, что в прошлый свой приезд к реке не подходил, не было времени. И тут же улыбка появилась на его губах:

– Ну да, конечно же, Третьяковская галерея, картина Левитана «Омут». Все то же – темная вода, прозрачный, густеющий воздух и толстые серебристые бревна. Такое состояние длится всего лишь несколько минут на границе между вечером и ночью. Действительно, красота!"

Холмогоров поднял с дорожки камень и очень ловко бросил его в подернутую тиной заводь.

Звук всплеска долго вибрировал в воздухе.

Андрей Алексеевич пошел к дому священника окружной дорогой. Деревня исчезла за пригорком, река делала петлю, единственным ориентиром оставались купола церкви, проглядывающие сквозь листву старых лип. И Холмогоров пошел прямо на них, не по тропинке, а по густой сочной траве заливного луга. Он сбросил туфли, закатал брюки и пошел босиком, не думая о том, как выглядит. Пиджак, черная рубашка, застегнутая на последнюю пуговицу воротника-стойки, в одной руке портфель, в другой – блестящие дорогие туфли.

Холмогоров вышел на сельскую улицу. Мимо него пробежали две девочки, они гнались за щенком. Дети поздоровались с незнакомцем, но, забежав ему за спину, тут же прыснули смехом.

«Видел бы меня сейчас секретарь Патриарха!» – мысленно улыбнулся Холмогоров и тут же вспомнил глаза секретаря за толстыми стеклами круглых очков.

Пастух, гнавший стадо коров, поздоровался с Холмогоровым, словно знал того всю жизнь.

Неторопливое стадо подняло пыль. Пришлось идти вдоль забора, цепляясь за ветки сирени с увядшими гроздьями цветов.

«В деревенской жизни есть своя прелесть, – подумал Холмогоров. – И сельские жители по складу мысли ближе к Богу. Они не так суетливы, у них есть время подумать, остановиться, посмотреть на небо, – Андрей Алексеевич запрокинул голову и посмотрел на темнеющее небо. На нем уже зажигались редкие звезды. – В Москве такого не увидишь, разве что на Воробьевых горах. В городе даже не замечаешь, когда заходит солнце, оно просто исчезает за домами и так же незаметно появляется».

Холмогоров услышал за собой треньканье велосипедного звонка.

– Добрый вечер, – раздался хрипловатый прокуренный голос. Язык у говорившего немного заплетался, чувствовалось, мужчина выпил, да и запах алкоголя перебивал вечерние запахи деревни.

Андрей Алексеевич посторонился, чтобы пропустить велосипедиста. Но Грушин и не собирался ехать дальше, он уже давно подкарауливал Холмогорова.

– А я вас видел, – произнес Гриша, снимая шапку и глядя на портфель в правой руке Холмогорова.

Водитель имел привычку первым совать руку для приветствия, но Холмогоров выглядел настолько недосягаемым, что правая рука Гриши скользнула в карман, а велосипед упал.

– Я вот тут… – начал он, но сбился.

Холмогоров глядел в немного мутные глаза мужчины.

– Я вас слушаю.

– Меня Григорием зовут.

– А я Андрей Алексеевич.

– Очень приятно, – выдавил из себя Гриша. – У меня сегодня праздник, и я позволил себе, извините, конечно, немного выпить.

Холмогоров подумал:

«Если это для него немного, то какова же его норма?»

– У меня, Андрей Алексеевич, праздник – Илюша нашелся. Хороший пацаненок, не то что мои – ни учиться, ни работать не хотят, – и Григорий махнул рукой. – Это ничего, что я вас задерживаю?

– Я никуда не спешу, – Холмогоров неспешно двигался к поселку.

Григорий прислонил велосипед к забору и брел, пошатываясь, рядом с Холмогоровым.

– Мы с вами, можно сказать, одно и то же дело сделали, святое дело, – Григорий поднял указательный палец. – Ребенка родителям вернули. Вы его на дороге подобрали, а я его на дороге видел в тот самый день. Но никто мне, кроме матушки, не поверил, даже участковый.

Представляете, сказал, что я был пьян. Чтобы я за рулем… Я уже два года за рулем не пью. Когда меня в Лихославле ГАИшники пьяного поймали, я полгода слесарем на автобазе работал, – поняв, что говорит не то, Григорий глубоко вздохнул и забежал вперед, загородил дорогу советнику Патриарха. – Вот вы, Андрей Алексеевич, человек образованный, рассудите, наваждение это было или нет?

– О чем вы?

– Мальчишка на дороге… – и водитель грузовика рассказал, как он видел Илюшу с удочкой и ведром, бредущего от деревни.

Холмогоров уже слышал от отца Павла про водителя, видевшего Илью в день исчезновения.

Но теперь пересказанная самим очевидцем история произвела странное впечатление. Сердце защемило, а в ушах возник странный свист. Такое бывает при сильном ветре, но сейчас ни один листик даже не дрожал.

– Скажите, что это было? – приставал Гриша. – Я человек, можно сказать, в Бога верующий, хотя в церковь хожу редко. Грех, знаете, за мною: выпить люблю, курю, выражаюсь иногда бранными словами. Но вы же понимаете, у нас в деревне без этого нельзя. Крепко не скажешь – не поймут.

– Не знаю, – честно признался Холмогоров, – меня всегда и повсюду понимают.

Они уже подошли к калитке дома священника, а Грушин продолжал задавать один и тот же вопрос:

– Как такое могло случиться, десять дней мальчишки не было, а потом появился на том самом месте?

– Григорий, – сказал Холмогоров, – если я разберусь – вам все и объясню. Но пока мне много чего неясно.

И тут Григорий заулыбался:

– Вот и вам непонятно. А каково же мне, простому водителю? Я эти десять дней сам не свой ходил. Пока не пойму, не успокоюсь. Видел собственными глазами, видел, а потом исчез Илья, хотя следы на песке остались.

Священник вышел на крыльцо:

– Андрей Алексеевич, заходите, прохладно становится, И ты, Григорий, заходи.

Грушин тут же замотал головой, вскинул руки:

– За приглашение спасибо, но, извиняйте, я уже поужинал.

Григорий никогда не позволил бы себе сесть за один стол со священником и его гостем, разве что на свадьбе или на похоронах. Но это не простой ужин, а традиция, которую нельзя нарушать.

Когда советник Патриарха вошел в дом отца Павла, в большой комнате уже был накрыт стол.

Старшие сыновья в белых рубахах и одинаковых черных брюках, причесанные, вымытые, сидели на диване. Матушка Зинаида тоже была в праздничной одежде. Отец Павел показал Холмогорову его комнату с отдельным входом и двумя окнами в сад, даже отдельный умывальник висел на невысоком крыльце. Полотенца лежали на кровати, а в изголовье горела настольная лампа, маленькая, старомодная, с металлическим абажуром.

За столом сидели долго, больше часа. Затем матушка Зинаида отправила детей спать. Холмогоров понял, как сильно устали священник и его супруга, и поэтому засиживаться за столом не стал. Поблагодарил за угощение и отправился в свою комнату.

Как человек городской, Андрей Алексеевич не привык рано ложиться спать. В деревне же десять часов – уже поздний вечер. Холмогоров достал книгу, привезенную с собой, и устроился у настольной лампы. Вскоре он уже забыл, где находится, целиком погрузился в чтение.

Лишь ночной мотылек иногда отвлекал Холмогорова, ночная бабочка билась в жестяной абажур, и тот тихо звенел. В доме царила тишина, нарушаемая тиканьем больших напольных часов в гостиной, да иногда потрескивали старые бревна, из которых был сложен дом священника.

Матушка Зинаида сидела у кровати Ильи.

Сон уже сморил ее, но женщина не ложилась, ее голова покоилась на подушке, прислоненной к стене.

Она проснулась, когда зашевелился ребенок. Илья смотрел на нее широко открытыми глазами.

– Что такое? – спросила мать.

Илья даже не слышал ее, его взгляд был устремлен в приоткрытую дверь.

И тут ночную тишину разорвал крик петуха, далекий, но хорошо слышный ночью. На него отозвались еще два петуха. Илья сбросил одеяло, сел на кровати.

– Что с тобой? – повторила Зинаида и хотела уже прикоснуться к плечу сына, но тот поднялся и шагнул к двери. – Ты хочешь во двор?

Илья не отвечал, он вытянул перед собой руки, словно был слепым, и вошел в гостиную.

– Боже, что же это такое? – перекрестилась матушка.

Холмогоров услыхал шаги в гостиной и, оторвавшись от книги, заглянул в комнату. Мальчик стоял, словно раздумывая, куда идти дальше, он не видел ни мать, ни Холмогорова.

– Что делать? – шепотом спросила женщина.

– – Не трогайте его, – предупредил Андрей Алексеевич и вскинутой ладонью остановил матушку Зинаиду.

Она уже хотела схватить сына за плечи.

Вышел и священник. Холмогоров приложил палец к губам. Илья, как был босиком, в одних трусах, снял куртку с вешалки, набросил ее на плечи и вышел на крыльцо. Он шел, высоко поднимая колени, на землю не смотрел. Взрослые двинулись за ним следом.

У калитки Холмогоров остановил отца Павла и матушку:

– Оставайтесь здесь.

Странное дело, но ни священник, ни его супруга спорить не стали. Холмогоров говорил уверенно, так говорит врач, уже знакомый с болезнью.

Мальчик шел по тропинке, Холмогоров не отставал от него. Он старался не шуметь, понимая, что нельзя сейчас беспокоить Илью. Миновали деревню. Под ногами скрипела густая трава, ночь полнилась запахами, звуками.

Вскоре потянуло сыростью от реки. Илья остановился и на развилке тропинок после минутного колебания свернул направо, к омуту.

На самом берегу он стал делать что-то непонятное руками. И лишь когда Илья широко размахнулся, Холмогоров догадался: «Забрасывает удочку!»

Ему даже показалось, будто он услышал тихий всплеск поплавка, коснувшегося воды. Вода мельничного омута казалась черной, как густая смола, в ней отражались звезды. Андрей Алексеевич вздрогнул, когда плеснула большая рыба и поверхность пошла рябью. Мальчишка не отрывал взгляда от невидимого поплавка, нагнулся, хватая несуществующее удилище, и поднял.

Он что-то беззвучно шептал. Воображаемая рыба упала в траву.

Холмогоров терпеливо ждал.

Через четверть часа мальчик смотал удочку и, крадучись, поднялся на откос. В ночи белел высокий дощатый забор, огораживающий дом с тарелкой антенны на крыше.

«Он ходил здесь в тот день, когда пропал», – догадался Холмогоров.

Мальчик стоял прижавшись щекой к забору, припав глазом к щели. Плечи его вздрагивали.

Когда Илья повернулся к нему лицом, из невидящих глаз мальчишки катились слезы, крупные, как горох. Теперь Андрей Алексеевич чувствовал, что кто-то невидимый стоит за Ильей, словно направляет его. Движения мальчика стали более уверенными. Он спускался по тропинке прямо на Холмогорова, не замечая его. Илья прошел совсем близко, чуть не коснувшись его плечом.

Илья остановился на том же месте у омута, где ловил рыбу. Холмогоров стоял у него за спиной. Один шаг отделял ребенка от воды, черной, густой, глубокой. Илья рванулся вперед резко, будто кто-то толкнул его в спину. Андрей Алексеевич еле успел схватить его за плечи.

– Стой! Ты куда?

Когда Илья обернулся, Андрею Алексеевичу показалось, что ребенок с ненавистью смотрит на него. Но затем мальчик прижался к Холмогорову, расплакался, уткнулся в плечо мокрой щекой. Он не мог идти сам, и советник, легко подхватив его на руки, понес к дому.

Когда он подошел к калитке, Илья уже сладко спал. Отец Павел и матушка Зинаида стояли в тех же позах, в каких их оставил советник Патриарха.

– Что с ним? – шепотом спросил отец Павел.

– Теперь все хорошо, спит. Не тревожьте его.

Холмогоров даже не дал отцу взять на руки Илью, сам отнес его, уложил в кровать.

– Куда он ходил? – спросила матушка Зинаида.

– На рыбалку, – спокойно ответил Холмогоров.

– Я так боюсь! Мне кажется, с ним что-то случилось, – матушка так и не смогла вымолвить. – Мне кажется, его подменили, он стал другим, – выдавила она из себя. – Совсем перестал разговаривать, отвечает невпопад, смотрит сквозь меня.

Женщина с мольбой посмотрела на Холмогорова, а тот даже не знал, чем ей помочь, как утешить.

– Все будет хорошо, – с надеждой произнес он, хотя сам в это слабо верил.

Матушка села в кресло, а Андрей Алексеевич, взяв под локоть отца Павла, повел его в гостиную и прикрыл за собой дверь.

– Что за дом у реки за высоким дощатым забором?

– Раньше там была мельница, – задумчиво произнес священник, – рядом стоял дом мельника. Мельница сгорела давным-давно, еще до меня. А дом из красного кирпича стоял пустым.

Нового хозяина я толком не знаю, в церковь не ходит, приехал вроде из Москвы. Странный он какой-то. Прошлой осенью приехали строители, работали даже зимой. Никуда не ездит, хотя при машине.

– Кто-нибудь в деревне с ним знаком?

– По-моему, Грушин его немного знает. Ничего о нем не могу сказать ни хорошего, ни плохого.

«Удивительно, – подумал Холмогоров, – обычно в деревне все друг о друге знают почти все, присматриваются к приезжим. Мельница, омут…»

– Кто был хозяином мельницы? – поинтересовался Андрей Алексеевич.

Священник наморщил лоб, принялся теребить бороду:

– Насколько я знаю, после Гражданской войны мельника с семьей выслали. Сюда никто из них не возвращался. Мельница простояла недолго, то ли сгорела от молнии, то ли подожгли.

Давно это было.

Взглянув в уставшие глаза священника, Холмогоров произнес:

– Не так уж и давно.

– Староста может больше рассказать, он с рождения здесь живет.

К чтению Андрей Алексеевич не вернулся. Он погасил лампу и лег в постель. Давненько он не спал на пуховых перинах в деревенском доме.

Что-то далекое, забытое нахлынуло на него вместе с запахами и звуками, он уснул без сновидений, безмятежно, как спал только в детстве.

С наступлением летней жары странное воспаление, которому не могли дать объяснение дерматологи, обострилось. Ни таблетки, ни мазь не помогали. Помогала лишь водка. Когда Полуянов выпивал стакан, боль и зуд чудесным образом унимались. Но не станешь же пить на работе!

Поэтому приходилось терпеть. Рубашка из тончайшего хлопка казалась наждачной бумагой, пот разъедал язвочки, но Антон не подавал виду. Он прямо держал спину, когда разговаривал с секретаршей. Именно из-за болезни Нина стала страшно его раздражать. Если бы она ушла из офиса, можно было бы снять пиджак, намочить рубашку в холодной воде и хоть на четверть часа испытать облегчение. Родственница же подруги жены исправно несла службу.

«Пятница, – подумал Антон. – Еще один день в офисе, и на выходные можно будет расслабиться. Поеду на дачу. И черт с ним, что подумают обо мне соседи! Сброшу рубашку, майку и в одних шортах завалюсь на траву».

Но тут же вспомнил о солнце. Врачи не рекомендовали.

– Никого ко мне не пускай, – злясь на самого себя, бросил Антон секретарше и закрыл дверь кабинета.

Сорвал с себя пиджак, распустил узел галстука. С облегчением вздохнул. Он устроился на кресле так, чтобы ничто не касалось спины. Затылок упирался в спинку, ноги Антон забросил на стол.

«Даже если придет пожарный инспектор, пошлю его к черту, – решил Полуянов. – Сделал из меня дойную корову!»

На столе лежали ксерокопии чертежей туристического центра в деревне Погост.

– Вот же, черт, – шептал Антон, – т поскупились мы с ребятами на толковую геологоразведку, а теперь выясняется, что под фундамент том бассейна два метра торфа, а стройка почти закончена. Хорошо хоть, что строители спохватились, – он смотрел на штриховку чертежа.

Странная картина получалась. Как строитель по образованию, Полуянов понимал, что источник на возвышенном месте – явление уникальное.

Может, поэтому и вода такая чистая? Конечно, существовало и реальное объяснение тому, что Святой источник расположен выше, чем прилегающая местность: слой глины изгибался, сдерживая воду, под ним залегал слой гравия. Но все равно казалось, кто-то специально продумал конструкцию, располагал водоупорные слои, водоносные, чтобы в результате возникло чудо.

Нина открыла дверь, конечно же, без стука.

Антон нехотя сбросил ноги со стола.

– Ну, что тебе?

– Я кофе сварила, подумала, может, вы тоже хотите.

Антону захотелось сплюнуть. Более отвратного кофе, чем варила Нина, он в жизни не пробовал. Но сам он варить вообще не умел, поэтому пользовался растворимым. В руках секретарша держала блюдце с дымящейся чашкой.

– Да, жарко сегодня, – Нина виновато посмотрела на хозяина и поставила чашечку. – Пока вас не было, в офис какая-то женщина звонила, вас спрашивала, – Нина говорила таким тоном, будто давала понять, жене Антона она ничего не скажет.

– Просила что-нибудь передать?

– Обещала перезвонить. Но не назвалась, – Антону показалось, Нина ему заговорщически подмигнула.

– Это из проектного института, – пояснил Полуянов.

«Странная женщина, уверена, что все мужики в нее влюблены, пытается заигрывать».

Так оно и было. Только ушла Нина и Полуянов вновь закинул ноги на стол, как дверь распахнулась, и опять без стука. В кабинет вошел Сергей Краснов. Пиджак расстегнут, «мобильник» висел на поясе, словно кобура с кольтом.

– Здорово, брателло!

Краснов всегда отличался бесцеремонностью с друзьями. Хотя, когда надо, мог вести себя как потомственный дипломат.

Полуянов нехотя сбросил ноги со стола и вяло пожал другу руку.

– Что, жарко?

– Жарко, – выдохнул Краснов и взял со стола хозяйскую чашку с кофе. Выпил его в два глотка и присел на край стола, примяв угол чертежа. – Собирайся, я с машиной.

Полуянов судорожно старался припомнить, о чем он мог договариваться с Красновым. Бросил короткий взгляд на лицо друга, уж не догадался ли он о его связи с Мариной. Но нет, Краснов смотрел по-дружески, без всякой злости, так на любовника жены не смотрят.

– Черт, неудобно. Ты совсем забросил стройку. Когда в последний раз был?

– Месяц назад, – честно признался Антон. – Но постоянно держу связь.

– Связь – фигня, надо собственными глазами видеть. Сегодня пятница, ты же знаешь строителей. Давай нагрянем? У меня подозрение, что они ни черта не делают, а прораб только приезжает подписывать бумаги да деньги брать.

– Торфа два метра обнаружили под бассейном, говорят…

– Если ты у них на поводу пойдешь, они тебе завтра про четыре метра расскажут. Сам таким был, – усмехнулся Краснов и хлопнул ладонью по чертежу. – Нарисовать можно все что угодно.

– Сейчас позвоню, – полез за «мобильником» Полуянов.

– Вот этого делать не надо. Проверка должна приехать неожиданно. Если хоть одного пьяного работягу застану, уволю прораба. У меня есть надежный человек, которого можно поставить, он только что объект сдал и сейчас без работы ходит.

Болезненная гримаса на лице Полуянова сменилась блаженной улыбкой. Он вспомнил реку, зеленый луг, близкий лес. Вспомнил, как мальчишкой играл на берегу реки в футбол, а потом разгоряченный прыгал в ледяную прозрачную воду и от усталости не оставалось и следа.

– И со священником переговорить надо, – напомнил Краснов, – чтобы местное население против нас не настраивал. Ты из тех мест, тебе и карты в руки.

– Не пойму своих деревенских, – Полуянов надел пиджак. – Рабочие места появятся, жизнь наладится, цивилизация придет. По вечерам в баре пиво пить смогут, а не «чернила» на лавке.

Краснов рассмеялся:

– Ты представляешь себе сельских трактористов в нашем баре, где все оборудование немецкое, а мебель финская? Я боюсь, что мы в деревне даже красивой девушки не найдем, чтобы за стойку поставить, придется из Твери возить.

Полуянов вскрикнул: Краснов по-дружески хлопнул его по спине.

– Извини, забыл. Не проходит? – участливо поинтересовался Сергей, в душе радуясь, что зараза напала не на него, а на Антона. – И как же ты с женой?

– Мучаюсь, – сказал Полуянов.

– Я бы не смог.

– А куда б ты делся?

– Вас когда ждать? – проворковала Нина, восхищенно глядя на Антона Полуянова. Своим боссом она гордилась. Еще молодой, красивый, обходительный и ее не домогается, хотя она возражать бы не стала.

– Нина, если по телефону позвонит женщина, которая не хочет назвать свое имя, номер «мобильника» ей не давай. Не хватало еще, чтобы она по вечерам звонила, когда я дома.

– Жена ревнует? – рассмеялся Краснов. – Такого мужчину страшно из дому выпускать, хотя у тебя сейчас нетоварный вид сзади.

Нина удивленно посмотрела на Сергея, мол, что он такое говорит?

Антон приложил палец к губам – не болтай лишнего.

– Пошли.

– Может, из холодильника чего прихватить, пикник на берегу устроим?

– У меня полный багажник, всегда с собой вожу. Да и в гостевом вагончике на стройке полный холодильник.

Антон рассеянно потянул на себя дверцу, сел на первое сиденье. А когда поднял глаза, то увидел в зеркальце заднего вида жену Краснова Марину. Она пыталась улыбаться не смущенно.

– Привет, – тихо сказала она, пока Краснов протирал лобовое стекло.

– Ты зачем в поездку увязалась? Хочешь, чтобы мы себя выдали? – прошептал Антон, боясь, что друг по движению губ прочтет слова.

Договорить им не пришлось, Сергей сел за руль.

– С девушкой тебя познакомить? Говорил ей, оставайся дома, а она увязалась, мол, хочу на природу. Хочет так хочет. Как будто на даче ей природы мало. Может, назад, к ней пересядешь? Марине скучно, развлечешь мою жену, – рассмеялся Краснов, и Антон почувствовал, как краска приливает к ушам.

– Жарко у тебя, – сказал он, вытирая со лба выступивший пот.

– Тронемся – попрохладнее станет.

Разговор не клеился, все сказанное Сергеем Антон воспринимал как издевку.

«Знает, сволочь, но не признается. Нет, не знает, но подозревает. Будто бы Марина сама увязалась! Небось, сам уговорил поехать, чтобы проверить».

Он ощущал присутствие Марины всем телом, чувствовал ее взгляд затылком, улавливал запах духов. Он его будоражил, заставлял вспоминать строительный вагончик у «Паркинга».

– Не хотите разговаривать, – без всякой задней мысли произнес Краснов, – тогда музыку слушайте.

В салоне громыхнули динамики, и Антон почувствовал облегчение. Музыка, заполнившая машину, уничтожила другие звуки. Если бы она еще уничтожила запах духов, он мог бы почувствовать себя еще спокойнее.

– Тебя не будет беспокоить, если я опущу стекло? – спросил он у Марины не оборачиваясь.

– Если тебе станет от этого легче, – голос женщины звучал вкрадчиво, словно она шептала любовнику на ухо нежные слова.

Стекло сползло. Упругий порыв ветра ворвался в салон, и тут же запах духов сменился запахом горячего асфальта и травы.

По сути своей Полуянов был человеком деревенским, в Москве он всегда чувствовал себя чужим. Лучшие воспоминания у него были связаны с детством, поэтому он даже улыбнулся и выставил в окно потную ладонь, словно пытаясь нащупать ветер.

«Они не смогут различить в потоке воздуха отдельные запахи, – подумал Полуянов о друге и его жене, – я же улавливаю запах клевера, травы, далекого леса, десятки запахов, десятки оттенков. И все потому, что я вдыхал их с самого рождения».

На откосе показался белый гладкий валун.

И Антону вспомнилось, как еще ребенком он поймал ящерицу на таком же валуне и у ящерицы отвалился хвост. Вспомнил испуг. Хвост долго извивался в пальцах. Тот камень на краю поля был теплым и казался живым. Ему вспомнилось, как однажды издалека он не смог понять, камень это лежит или овечка.

– Ты чего улыбаешься, как придурок, словно пачку баксов нашел?

– Детство вспомнил, – признался Полуянов. – Тебе что этот камень напоминает? – он указал в окно на белеющий в поле камень.

Сергей пожал плечами:

– Грудь женскую. Такой же белый.

Марина хихикнула:

– У кого это ты такую грудь видел?

– Не у тебя, – бросил через плечо Краснов жене.

– А мне овечку.

– Похоже, – прошептала Марина.

– Овечку? – задумался Краснов. Он не смотрел на дорогу, устремив взгляд на камень. – Нет, все же грудь.

– Ты, Краснов, конченый маньяк.

– Когда Марина меня называет по фамилии, я возбуждаюсь, словно мы не муж и жена, а чужие люди. Словно она в налоговой инспекции работает и на меня глаз положила. У тебя, –Антон, налоговый инспектор женщина или мужчина?

– С меня пожарного инспектора хватает.

Другие на проституток меньше тратят, чем я на него.

От мужских разговоров Марину коробило.

– Я посплю, – сказала она, забираясь с ногами на большое, как офисный диван, кожаное сиденье джипа. Ее отражение исчезло из зеркальца заднего вида, и Антон попытался убедить себя, что Марины нет рядом. Странное это было состояние. Он приподнял стекло, оставив лишь маленькую щель, в которую со свистом врывался воздух.

«Какого черта я поехал? – подумал он, чувствуя, как сгорают нервы. – Я ехал, чтобы расслабиться, а вместо этого такой напряг».

Он закурил. Держал сигарету под приборной панелью, наблюдая за потоками дыма, как за изменчивыми облаками. В извивах дыма ему чудилась то кудрявая овечка, то танцующая обнаженная женщина, то дерево.

– Грустный ты какой-то.

– Водки выпью, повеселею.

– А вот водки у меня и нет. Ты же знаешь, я белую не люблю. Коньяк и вино.

– В деревне я самогонку найду, – мечтательно произнес Полуянов.

– Бр-р-р, – сказал Краснов, – как ты эту гадость пить можешь?

В зеркальце заднего вида вновь возникло лицо Марины с широко открытыми глазами. Она впервые узнала, что ее любовник – любитель народного напитка.

– Ничего вы в самогоне не понимаете, – с видом знатока произнес Полуянов, – потому как городские. Вы никогда настоящего самогона не пили.

– Ты хочешь сказать, от него голова не болит?

– Он же мутный, – вставила Марина.

– Как спирт с водой, – добавил Краснов.

– Вы только дрянь пили, которую на продажу делают. А самогон для себя – это целое искусство. Лучший самогон – из варенья.

– Я слыхала, что хлебный.

– Смотря для какого события. Если на поминки, то, конечно, лучше хлебный, – продолжал рассуждать Полуянов, – он и забирает медленнее, и хмель больше держится. Если же с друзьями пить, то лучше всего выгнанный из черносмородинового варенья. Куда там «Абсолют» – жалкое подобие!

Краснов облизнулся:

– Полуянов, угостишь?

– Если найду в деревне. Не сезон еще для варенья, если кто и выгнал, то сам выпил.

– Закусывать чем самогон надо, Антон? – Марина тронула его за плечо.

Прикосновение было нежным, хотя и быстрым.

– Это извращение – закусывать самогон луком, – убежденно произнес Полуянов. – Такое могут себе позволить механизаторы и пастухи. Настоящие же знатоки самогона закусывают квашеной капустой.

– По мне что лук, что квашеная капуста, что чеснок – один черт.

– Можно еще холодцом и уж на самый крайний случай солеными грибочками, но ни в коем случае не маринованными, потому как весь вкус собьется, букет уйдет.

– В самом деле? – переспросила Марина.

– У хорошего самогона, как и у хороших духов, стойкий аромат.

– И шлейф, наверное, длинный, – вставил Краснов. – Если ты угостишь ее самогоном, я за нее не отвечаю. С нее и бокала вина бывает достаточно. Выпьет и к чужим мужьям пристает.

– Не ври, Краснов, не было такого. К тому же Антон не чужой.

Полуянов сглотнул слюну и подумал, что неплохо бы привезти из деревни большую бутыль самогона и под настроение выпивать по маленькой в московской квартире.

«Обязательно закажу, чтобы сделали. Одну бутыль из черносмородинового варенья, вторую – хлебную. Прямо сегодня и закажу. Церковный староста отличный самогон гонит, аппарат у него древний, еще с пятидесятых годов функционирует, без всяких новомодных наворотов. Деревянное корыто, в корыте змеевик из обычной железной трубы. Если змеевик из нержавейки, самогон странный привкус имеет, словно в аптеке его купил. Для хорошего самогона хорошее зерно нужно, отборное. И брагу на родниковой воде староста ставит. Святой источник – святой продукт».

Джип съехал с дороги на проселок.

– Как я этого не люблю, – забурчал Краснов. – Закрой окно, иначе сейчас на обивке пыли нарастет, да и на морде тоже. Правильно кто-то из умных сказал: «Россия – страна раздолбанных дорог и дураков».

– А мне нравится, – мечтательно произнес Полуянов. – Я по этой дороге в детстве босиком ходил.

– Оно и видно.

– Что тебе видно? – спросила Марина.

– Обувь теперь нигде не может купить, растоптал себе сорок пятый размер.

– Ни хрена вы не понимаете, выросли на асфальте. Идешь утречком босиком по росистой траве, а потом по песчаной дороге. Роса холодная, песочек тепленький, на ноги налипает…

– Может, машину остановить, и ты до деревни пешком пошлепаешь, пилигрим чертов?

– Это мечты, – вздохнул Полуянов. – Разучился я босиком ходить. Иногда только во сне вижу себя бегущим по траве. Куда бегу, зачем – не знаю. Кажется, вот уже добежал, за лесом, за рощей, за домом что-то ждет меня.

И просыпаюсь. И обязательно что-нибудь хорошее случится.

– Сегодня ты во сне босиком бегал?

– Нет, давно уже этот сон не снился.

– Самогоночки выпьешь – приснится.

– По деревне потише, не гони, – попросил Полуянов, – кур передавишь.

Краснов посмотрел на машину у поповского дома.

– Недешевую тачку ваш поп купил. А приход у него бедный. Откуда только деньги?

– Не его это машина, номера московские.

В деревне не задерживались. Дорога огибала пригорок с церковью, кладбищем, старыми липами, шла вдоль реки и упиралась в стройку.

– Ты смотри, работают! – изумился Краснов. – А я-то думал, здесь все пьяные валяются, пятница все-таки.

Гудел экскаватор, из ковша высыпался черный мокрый торф.

– А ты говорил, врут.

– Я не говорил, что торфа нет, я говорил, там двух метров не наберется.

Были уже возведены стены гостиницы и ресторана. Экскаватор выгребал котлован под закрытый бассейн. Экскаваторщик широко улыбался, довольный тем, что хозяева стройки застали его за работой. Он сел за рычаги всего полчаса назад, да и то только потому, что его собутыльник Грушин поехал в деревню за самогоном. Завернутая в газету закуска лежала под сиденьем. Она представляла собой пол-литровую банку квашеной капусты, закрытую пластиковой крышкой, пучок зеленого лука и половину формового хлеба. Экскаваторщик, чтобы перебить запах, сунул в рот зеленое перо и принялся его жевать.

Джип подкатил прямо к котловану и замер как вкопанный. Экскаваторщик высыпал из ковша торф и, не глуша двигатель, спрыгнул на землю.

Марина, едва вышла, сразу же зажала уши ладонями.

– Заглуши! – крикнул Полуянов.

– Что? А, понял…

Мгновенно воцарилась тишина, и стало слышно, как журчит вода в источнике.

– Хозяин объявился! – сообщил экскаваторщик и, отряхнув руки, вытер их о штаны, словно с ним кто-то собирался здороваться за руку.

Полуянов и Краснов всегда держали дистанцию со строителями. Сегодня руку пожмешь, а завтра пить вместе предложат. За руку здоровались и выпивали только с прорабом.

– Петрович где?

Экскаваторщик посмотрел на небо, словно Петрович порхал где-то в облаках. Полуянов и Краснов чисто машинально тоже закинули головы. В небе кружил ястреб.

– Петрович постираться пошел на речку, помыться. Выходные все-таки.

– Остальные где?

– С утра все были. Раствор вышел, мужики решили новый не забалтывать. Мы сегодня рано начали, с рассветом.

Краснов деловито подошел к стене и провел пальцами по шву между кирпичами. Раствор был свежий.

– Ты смотри, точно работали. Найди прораба.

Прораба Краснов недолюбливал. Петрович был прорабом советской закваски, старым, прожженным. Поймать его на чем-либо было невозможно, все у него сходилось, каждой цифре он мог придумать объяснение.

Отыскал его Полуянов. Он любил пристраивать на работу в свою фирму родственников, друзей, знакомых. Петрович приходился каким-то дальним родственником секретарше Нине, она его и рекомендовала. Жил он в Лихославле, куда наведывался только на выходные. В будние дни ночевал в строительном вагончике, договорившись с Полуяновым.

Петрович, как настоящий начальник, не сразу бросился встречать хозяев. Он достирал в реке вылинявшую рубашку, прошедшую с хозяином не одну стройку. Рубашку развесил на кустах, надел пиджак на майку, сунул босые ноги в туфли и только после этого вышел на тропинку.

– Я же говорил, тут Петрович! – воскликнул экскаваторщик, дыша в сторону.

– Что у нас здесь, рассказывай, – строго сказал Краснов.

Петрович принялся обрисовывать масштаб стройки. Послушать его, так здесь не маленькую гостиницу строили, а ремейк плотины ДнепроГЭС. Минут десять Краснов слушал, понимая, что Петрович будет говорить до тех пор, пока его не остановишь. Раскатал чертежи на капоте джипа, придавил их по углам обломками кирпича и ткнул пальцем:

– Неужели и правда повсюду два метра торфа?

– Кое-где и два двадцать. А кое-где метр девяносто. Все выкапывать придется, сколько бы его ни было. Вы же не хотите, чтобы бассейн трещину дал, и чтобы вода рыжая была?

– Нет, не хотим, – сказал Краснов, – но и лишние деньги платить не намерены.

– Вот поэтому и задержка, – вздохнул Петрович. – Оно на стройке всегда так, все предвидеть невозможно.

Марина пошла к реке. Пару раз на тропинке она обернулась, словно Звала взглядом Антона последовать за собой. Но тот сделал вид, что не заметил этого. Женщина сняла босоножки, села на мостки и опустила ноги в прохладную воду.

Она прикрыла от удовольствия глаза, так ей стало хорошо – бревна теплые, извивающиеся по течению водоросли приятно щекотали пятки.

Иногда маленькие рыбки, проносясь стремительной стайкой, задевали ступни, и Марина вздрагивала от неожиданного удовольствия.

Послышалось блямканье велосипедного звонка, и на стройку влетел Григорий Грушин. К багажнику велосипеда веревкой была примотана старая хозяйственная сумка, из которой выглядывала синяя пластиковая крышка двухлитровой банки. Гриша лихо затормозил на велосипеде, прислонил его к штабелю кирпича и принялся махать рукой, подзывая к себе экскаваторщика.

Тот покосился на прораба, Краснова, Полуянова, склонившихся над чертежом, и боком решил про-" скользнуть к Григорию.

Когда между ними расстояние сократилось до шага, экскаваторщик зашипел:

– Ты чего приперся? Не видишь, что ли, начальство наскочило, а еще время рабочее!

Полуянов, увидев Григория, улыбнулся и первым поздоровался с ним, как-никак, одногодки, вместе в школу ходили.

– Ты чего приехал?

– Да вот.., это… – Гриша не умел врать.

– Самогон привез? – положил ладонь на синюю пластиковую крышку Полуянов.

– Угу.

– Свой?

– А то чей же? Я в деревне покупать не стану, если уж не выкрутка, то у сестры попрошу.

– Хороший?

– Градусов пятьдесят точно будет.

– А мягкий?

– Как молоко парное, – Григорий посмотрел на экскаваторщика, чтобы тот подтвердил.

– Хороший, – сглатывая слюну, сказал экскаваторщик.

– Угостишь?

Григорий задумался.

– Компания большая, надо еще смотаться.

– У нас выпивка есть, нам попробовать, хочу друзей угостить. Я им всю дорогу рассказывал, какой самогон в Погосте делают.

– У нас лучше всех, вода хорошая. Такой воды нигде в округе нет, – хвастался Григорий.

– Я так понимаю, – прищурившись, говорил экскаваторщик, – копать больше не будем, во всяком случае сегодня?

– Думаю, нет, – сказал Полуянов, глядя на синюю крышку.

Петрович чутко улавливал настроение работодателей. Через пять минут на берегу реки уже стоял импровизированный стол – двое козел, на них хорошо струганные половые доски.

Марина накрывала на стол. Все уже было порезано, оставалось только разложить в пластиковые тарелки. Григорий с экскаваторщиком устроились неподалеку, от приезжих их отделяли кусты. От старой ивы падала тень, вот в ней и устроились.

Краснов собственноручно разлил самогон по пластиковым стаканам. Себе плеснул чуть-чуть, на два пальца, попробовать.

– Ну, за приезд, – сказал Петрович и, чокнувшись, мигом осушил стакан.

Тут же бросил взгляд на бутылку коньяка.

К самогону он был привычен и не считал его чем-то экзотическим.

Марина осторожно понюхала напиток, словно в стаканчик была налита соляная кислота, и брезгливо наморщила нос.

– Керосином пахнет, – наконец поставила она жестокий диагноз.

– Быть того не может! – Полуянов помочил язык в продукте. – Пивал я, конечно, и лучше, но и этот неплох. Только теплый. Хотя холодный самогон – чистое извращение. Лучше всего его пить теплым, прямо из-под крана змеевика.

Краснов выпил и почувствовал, как мгновенно расширились сосуды, а назойливая головная боль сразу улетучилась.

– Ну? – глядя на Марину, спросил Полуянов. – Как тебе?

– Никак не могу решиться.

– Давай одним махом. Это тебе не вино и не коньяк.

Женщина зажмурилась и залпом выпила самогон. Тут же закашлялась.

– Грушин предупреждал, пятьдесят градусов.

– Может, он еще и горит? – поинтересовалась Марина, наконец откашлявшись, и тут же закусила кусочком сыра.

– Горит даже водка. Если сорок градусов есть, то поджечь можно.

Полуянов плеснул немного продукта на стол и щелкнул зажигалкой. По струганым доскам побежал едва различимый голубой огонек. Через несколько секунд доски уже оказались сухими.

– Вот так-то, – назидательно произнес Антон.

Петровича священнодействие не интересовало. Он смотрел на бутылку коньяка, переливавшуюся на солнечном свете.

– Теперь кому что? – спросил Краснов, прикоснувшись к бутылке с коньяком.

Петрович, как человек наемный, не стал выдавать истинных желаний, ждал, что скажет Полуянов.

– Мне самогона.

– Тогда и мне, – решительно сказала Марина. – Мешать спиртное нельзя.

Петрович было уже скис, но Полуянов просчитал ход его мыслей.

– Петровичу коньячины, думаю, потому как самогон для него не в диковину. Он его каждый день если не пьет, то видит.

– Это правда, – признался прораб.

В пластиковый стакан прораба полился коньяк. Краснов по привычке, как делал это в Москве, смотрел в глаза Петровичу, ожидая, когда тот кивнет или скажет «хватит». Петрович умудрился даже не моргнуть, боясь, что спугнет удачу. Пластиковый двухсотграммовый стакан наполнился доверху и даже больше – коньяк стоял в нем выпуклым мениском, и только после этого Петрович произнес:

– Хватит.

Все затаив дыхание следили за тем, как Петрович медленно подводит руку к стакану, бережно берет его, отрывает от досок. Петрович рисковать не любил, вдруг кто стол толкнет. Стакан завис в воздухе, и прораб прошептал:

– За здоровье всех присутствующих.

Он шумно выдохнул, а затем вместе с жидкостью вытянутыми губами втянул воздух.

– Класс! – восхитилась Марина.

Петрович крякнул, на всякий случай заглянул в стакан и убедился, что выпил до дна.

После того как выпили по третьей и закусили, Краснов предложил искупаться. Не дожидаясь согласия, сбросил рубашку. Марина вопросительно посмотрела на Антона. Тот качнул головой:

– Пока что-то не хочется.

– Полуянов, не ленись, хорошо станет, пыль дорожную смыть надо.

Петрович, понимая, что стал лишним, налил себе половину стакана и, чинно выпив, извинился.

– Пойду посмотрю, что мужики делают, – сообщил он с таким видом, словно мужиков было человек сто и они могли быть заняты чем-то другим, кроме выпивки.

– Вы чего? – спохватился Краснов, когда уже сбросил брюки.

– Я купальник не взяла, – тихо сказала Марина.

– Зайди за кусты и купайся. Там никто тебя не увидит.

Краснов уже стоял по колено в воде и растирался водой. Антон по-прежнему сидел за столом, вертя в пальцах пластиковый стакан.

– Я пошла, – бросила ему Марина и, не дожидаясь ответа, поднялась.

Полуянов смотрел на женщину, как она идет к реке. Ему хотелось, чтобы они оказались здесь только вдвоем, тогда не нужно думать, есть купальник или нет, и вообще ни о чем не надо думать.

И тут резкая боль пронзила его спину, воспаление напомнило о себе.

"Странно, – подумал Полуянов, – я же выпил, даже сумел на время забыть о болезни.

И тут снова…"

Глава 9

Марина специально стала так, чтобы Полуянов видел, как она раздевается. Антон наперед знал, что в первую очередь женщина снимет джинсы и лишь затем рубашку. Марина почему-то всегда соблюдала эту последовательность.

– Чего сидишь? – крикнул Краснов. – Некого здесь стесняться, никто твоей спины не увидит.

Антон быстро разделся и так же быстро вошел в воду. Боль как рукой сняло. Речка была здесь неглубокой, лишь в одном месте доходила до шеи. Антон стоял, чувствуя, как течение выносит из-под ступней песок и он медленно оседает. Из-за поворота выплыла Марина, она высоко держала голову, боясь замочить волосы. Из-под воды выскользнула рука, женщина помахала ею в воздухе и улыбнулась.

И Краснов подумал, что этот взмах предназначается только ему, и Антон подумал то же самое. Проплывая мимо Антона, Марина коснулась его рукой.

– Хорошо-то как! – сказала она.

Антон нырнул, проплыл метров десять под водой и вынырнул на противоположном берегу. Тут было довольно мелко, и ему пришлось встать.

Он услышал тихий женский вскрик:

– Боже, что это у тебя?

Полуянов резко развернулся. Марина плыла к нему.

– Не бойся, незаразное, – засмеялся Краснов, – во всяком случае, он так говорит.

– Нет, ты покажи.

– Нашла что смотреть, – зло сказал Полуянов, вновь нырнул и, проплыв под женщиной, выбрался на берег.

Не вытираясь, набросил рубашку на мокрое тело, взялся натягивать брюки. Краснов схватил жену за руку.

– Оставь его! Не видишь, злится. Не любит он, когда про болезнь говорят.

– А что это такое?

– Не знаю. От всех прятал. Я тоже, когда в первый раз в бане увидел, испугался. Хорошо, еще, что у меня этой заразы нет. А у тебя? – Краснов, взяв Марину за плечи, развернул ее спиной к себе. В воде женщина не могла сопротивляться. – И у тебя какая-то дрянь на лопатке выскочила, наверное, начальная стадия.

– Пошел ты, дурак! – Марина вырвалась и, уже не заботясь о прическе, поплыла. Когда она, одетая, с мокрым бельем в руках вернулась к столу, Полуянова не было. Сидели Петрович – спиной к реке – и Краснов. Петрович пил коньяк, а Сергей – самогон.

– Тебе же за руль! – возмутилась женщина.

– В случае чего ты поведешь.

– Я тоже пила.

– К завтрашнему утру выветрится.

– – – Мы же собирались сегодня возвращаться.

– – Мне здесь понравилось.

Краснов закинул руки за голову и прогнулся, – Райские места! И почему-то «мобильник» не беспокоит.

Полуянов подошел к Григорию и экскаваторщику. Мужчины устроились комфортно – животами на траве, глядя друг другу в глаза. Между ними на газете лежала нехитрая закуска: поллитровая банка с капустой, хлеб и поредевший пучок лука. В банке еще оставалось на три пальца прозрачной жидкости.

– Присаживайся, – сказал Гриша, глядя на босые ноги своего удачливого земляка. – Антон присел. – Не побрезгуешь из моего стакана?

– Нет, – сказал Антон.

– Самогонка, она дезинфицирует…

Лежа на животе, Григорий умело налил самогон в граненые стаканы.

– Ваше здоровье, – произнес заискивающим тоном экскаваторщик.

– Хреновое у меня здоровье.

Антон выпил и только сейчас сообразил, что нарушил один из основных законов: хозяин никогда не должен пить с наемными рабочими.

Прочувствовал это и экскаваторщик. Закашлялся, заерзал.

– Вы тут уж меня извините, пойду гляну машину. Кажется, я кабину не закрыл, – он быстро поднялся и ушел.

– Что ты там про здоровье, Антон, говорил?

Ты уж меня извини, я видел. Когда она закричала, думал, кто-то тонет. Выглянул, гляжу, а у тебя такая гадость на спине. Не дай бог!

И вдруг Антона прорвало:

– Я столько денег, Гриша, извел, чтобы вылечиться. Машину можно было купить. Кому я только не платил! И профессорам, и докторам…

Все бесполезно. Никто даже толком не знает, что это такое. Все врут, друг на друга кивают, один к другому отсылают.

Григорий Грушин задумался. Он смотрел на удачливого земляка, подперев голову рукой.

– Сильно болит?

– Когда как. Выпью – отпускает. А на спине спать не могу.

– Не завидую я тебе. Только зря ты на докторов деньги тратишь. Ни хрена они не умеют.

Тебе к бабке сходить надо. Может, порчу кто-нибудь навел, сглазил тебя… Деньгам твоим позавидовал…

– Не верю я во всю эту ерунду! – дрогнувшим голосом, сказал Полуянов. – Лучше еще выпьем.

Выпили.

Полуянов пожевал перышко лука.

Григорий изменил позу, сел по-турецки сложив ноги, закурил «Беломор» и, выпустив в сторону струю голубого дыма, с уверенностью сказал:

– А водой из источника пробовал спину протирать?

Полуянов задумался. Его пальцы рвали на мелкие кусочки зеленый лук.

– Нет, не пробовал.

– Попробуй прямо сейчас. До источника двести метров.. Пошел, помылся, никто не увидит. Там сейчас ни души. Хочешь, пособлю? – Грушин взял граненый стакан. – Себе на спину не польешь, вдвоем идти надо. – Антон услышал за спиной торопливые шаги.

Оглянулся. По тропинке бежала Марина.

– Вы куда?

– Дело у нас есть, – резко бросил Полуянов, желая остановить женщину.

– Я с вами. Сергей какой-то смурной сидит, о стройке с Петровичем разговаривает. А мне совсем неинтересно.

Грушин немного презрительно взглянул на Марину. Всех женщин он считал существами низшего сорта. Даже жена очень богатого мужа для Григория Грушина в первую очередь была женщиной.

– Я хочу пойти с тобой, Почему ты мне не сказал? – шептала Марина.

– Я думал, ты видела, только говорить мне не хочешь.

– Да врешь ты все. Ты специально от меня прятался.

– Молчи! Мы не одни, – прошептал Антон и пошел немного быстрее, догоняя Григория.

Тот, привыкший преодолевать пешком большие расстояния, размашисто шагал по дороге.

Вскоре они взошли на пригорок. Григорий остановился как вкопанный: у источника на скамейке сидели отец Павел и советник Патриарха. Григорий спрятал граненый стакан в брючный карман.

– Здравствуйте, – благостным голосом произнес он, и правая рука, не найдя на голове кепки, пригладила волосы.

Полуянов довольно сдержанно поздоровался, зная отношение отца Павла к стройке возле Святого источника. Марина смотрела растерянно, переводя взгляд с отца Павла на Холмогорова.

«Наверное, тоже священник», – подумала женщина, – и, судя по всему, важный, приезжий".

– Мы вот с Антоном Петровичем, решили подняться, воды святой попить, жажду утолить… – и, словно получил соизволение отца Павла, Григорий зачерпнул воды.

Подал женщине. Марине ничего не оставалось, как выпить до дна. Вода имела странный. привкус, немного кисловатый, но приятный.

Гриша еще раз зачерпнул и подал стакан Полуянову. Тот пил долго, мелкими глотками. Зубы ломило от холода. Сам Гриша выпил быстро, как водку.

– Хороша водичка!

– Ну вот, причастились.

Холмогоров остановил Антона, когда тот уже собирался уйти, так и не помывшись в ключе.

– Меня зовут Андрей Алексеевич, – представился советник Патриарха. – А вы, как я понимаю, Антон Петрович Полуянов? Мне о вас отец Павел говорил.

– Да, я родом из Погоста. Вот, стройку начали, туристический центр возводим… Места для деревенских рабочие создаем.

– Это хорошо. Но есть проблема.

Холмогоров посмотрел прямо в глаза Полуянову. И от этого взгляда Антону сделалось не по себе, словно незнакомый мужчина видел его насквозь, словно читал его потаенные мысли.

– В каждом деле есть две стороны, – тихо говорил Холмогоров мягким певучим голосом. – С одной стороны, гостиница, ресторан…

Это неплохо. Но место вы выбрали неудачное для стройки.

– Я тоже долго думал, где начинать стройку, в этом месте или в другом. Но потом подумал: родная деревня, знакомые люди.., и решил – лучше всего здесь.

И тут Полуянов понял, что оправдывается, хотя его еще ни в чем не обвиняют. От этого возникло замешательство, перешедшее во враждебность к Холмогорову.

– Вы священник? – сухо поинтересовался Антон.

– Не совсем. Я советник Патриарха.

– Я все разрешения получил. Даже отец Павел не возражает.

Полуянов вспомнил, как подослал в деревню друзей, чтобы те передали священнику деньги на иконостас. Вспомнил о том, как опять же через друзей дал строительные материалы на ремонт церкви. Естественно, отцу Павлу потом ничего не оставалось, как согласиться.

– Нельзя так близко от святого места ставить туристический комплекс. И тем более нельзя брать воду для бассейна из Святого источника.

«Откуда он знает, что мы собираемся наполнять бассейн водой из источника?» – подумал Полуянов.

– Вы подумайте хорошенько, – предложил Холмогоров. – Это не страшно, что вы уже потратили деньги. Проект можно поменять, найти способ наполнять бассейн водой из реки. Главное, чтобы место осталось нетронутым.

Полуянов пожал плечами, понимая, что менять ничего не станет.

– Если вода в источнике исчезнет, вы себе этого не сможете простить.

– Почему она исчезнет? Она течет, наверное, уже лет тысячу, если не больше.

– По воле Божьей, – тихо произнес Холмогоров. – Пока источник никто не трогал, он жив. Одно неосторожное движение, и он может умереть. Вода – живая.

– Вы преувеличиваете, – пробормотал Антон.

Священнику хотелось приостановить спор Холмогорова и Полуянова, но он боялся вмешиваться.

Настроение у Полуянова окончательно испортилось.

– Я подумаю, – бросил он дежурную фразу и, чувствуя спиной взгляд Холмогорова, зашагал по тропинке.

Грушин нагнал Антона, взял его за локоть.

– – Не обращай внимания. Он приехал и уедет. А нам здесь жить.

– Он из-за источника сюда приехал?

– Говорят, из-за иконы. Ты же слышал, что в церкви икона кровью плачет?

Григорий Грушин остановился, широко расставил руки, как бы пытаясь удержать Полуянова.

– Ты чего? – спросил Антон.

– – Слушай, тут ведь у нас человек интересный появился.

– Какой человек?

– Дом мельника купил на омуте. Ну там, где раньше мельница была… Забыл, что ли, куда мы в детстве бегали?

– Почему забыл, помню… – Полуянов прикрыл глаза. Вспомнил большой полуразрушенный дом из красного кирпича, черные сваи, торчащие из-под воды, и сам омут, пользующийся у местных дурной славой.

– Так вот, мужик приехал откуда-то издалека и поселился там. Дом отремонтировал, да так быстро! Осенью начали, зимой работали, к весне дом был уже готов.

– Ну и что из того? – спросил Полуянов, пытаясь отстранить Григория.

Но тот стоял на тропинке как вкопанный, не позволяя Антону ступить и шагу.

– Если чего задумал – надо сразу делать, иначе не получится. Ты что, с этой гадостью на спине всю жизнь ходить собрался? Знахарь он… – Григорий уже не обращал внимания на Марину, словно ее здесь и не было. – Ну, скажи, так и будешь всю жизнь мучиться?

Как и всякий подвыпивший человек, Григорий был преисполнен энтузиазма и готовности сию же минуту помочь ближнему.

– К чему ты клонишь?

– Надо идти к нему прямо сейчас. Здесь же совсем недалеко.

– И что он?

– Чудной мужик, – нашел нужное слово Грушин, – замысловатый какой-то. Мне кажется, он тебе поможет. Нутром чую!

Возвращаться к столу Антону не хотелось.

От разговора с Холмогоровым на душе остался неприятный осадок. Полуянов понимал, окажись он сейчас рядом с Красновым и Петровичем, обязательно начнет спорить, а потом спор перейдет в ссору.

– Пошли, – потащил за локоть Полуянова Григорий.

Марина постояла в нерешительности, а затем громко крикнула, прижав ладони ко рту:

– Сергей, мы скоро вернемся!

Краснов издалека лишь махнул в ответ рукой.

У дощатого высокого забора они приостановились. Решимости у Григория не убавилось.

То ли алкоголь действовал, то ли он действительно сильно хотел помочь ближнему.

Григорий постучал по доскам так сильно, что забор завибрировал.

– Заходите, – раздался со двора мужской голос.

Григорий толкнул калитку и первым вошел во двор. Хозяин стоял у дома в белой рубашке, заправленной в вельветовые брюки, и в рыжих сандалиях на босу ногу, на ноге не было одного пальца. Голову прикрывала соломенная шляпа с широкими полями. Григорий представил мужчину, а имя женщины напрочь забыл.

Антон ожидал увидеть седобородого благообразного старика, именно таким он представлял себе народных целителей. Перед ним же стоял идеально выбритый смуглый мужчина с прозрачными голубыми глазами. То, что он умен, Полуянов почувствовал сразу. Да и силой от этого человека веяло какой-то неземной, нездешней.

Илья Ястребов перебирал в пальцах четки с серыми камешками, делал это машинально, не глядя на руки. Прислушавшись, Антон уловил определенный ритм в перестуке камней.

И вновь, как и в прошлый раз, Илья Ястребов отправил Григория за ворота. Тот не возражал.

– А вы останьтесь, – мягко сказал Илья Марине и пригласил войти в дом.

Антон, помнивший дом мельника полуразрушенным, был изумлен. Богато и со вкусом обставленная комната. Правда, в обстановке чувствовалось что-то театральное, ненастоящее.

Уж слишком чисто, слишком светло. Окна прикрывали жалюзи. Над камином, сложенным из дикого камня, висел бычий череп с золочеными рогами. И что поразило Полуянова, он не увидел ни одной книги.

– Присаживайтесь, – хозяин указал на широкий кожаный диван перед стеклянным журнальным столиком.

Массивная хрустальная пепельница, деревянный ящик с тонкими сигарами, серебряный ножик для обрезания кончиков сигар, стильная бензиновая зажигалка с гравировками. Марине и Антону показалось, что они перенеслись на тысячи километров далеко-далеко в тропики, а за окнами ни лес и река, а пальмы и океан.

В воздухе даже стоял запах моря и свежего морского ветра.

– Я так и не узнал, как вас зовут, – с легкой улыбкой проговорил Илья Ястребов, глядя на женщину.

– Марина.

– Марина… – будто пробовал на вкус имя, повторил хозяин дома. – Хотите выпить?

– Честно признаться, мы только что из-за стола.

– Вам не повредит, – убежденно произнес Илья и поставил на стол три массивных стеклянных стакана и керамическую пузатую бутылку.

– Со льдом? Без?

– Мне неудобно, это Григорий настоял зайти к вам.

– Я все понимаю. Здесь редко можно увидеть таких людей, как вы, – и Илья Ястребов вскинул руку, предупреждая возражения.

Густая темная жидкость полилась в стаканы.

Волна южного экзотического аромата поднялась над столом, распространяясь по комнате.

– Местный самогон неплох, – усмехнулся Илья, – но это вещь не хуже. Попробуйте.

Ром буквально впитывался в язык, впитывался в ткань, как вода в губку.

– Действительно, вкусно.

– А если еще закурить сигару, станет совсем хорошо, – хозяин дома подвинул ящичек к Антону.

Бизнесмен взял тонкую сигару, повертел в пальцах.

– Я вижу, вы не часто курите сигары. Позвольте, – и Ястребов ловко срезал кончик, бросил его в пепельницу. – Рекомендую макнуть ее в ром.

Марина слегка ошалела. Она и предположить не могла, что в здешних местах за простым дощатым забором существует подобный оазис утонченной цивилизации.

Ястребов тоже закурил. Сигару он держал привычно, не рисуясь.

– Я знаю, что вас беспокоит, – испытующе глядя на гостя, произнес Ястребов. – Дайте руку.

Он глянул на ногти, на запястья, на голубые ниточки вен, будто пересчитал их взглядом.

– Покажите спину, не стесняйтесь.

Антон взглянул на Марину. Ястребов улыбнулся понимающе, мол, к чему церемонии, я имею представление о ваших отношениях. Антон повернулся боком. Поднял рубашку. Он был похож на ребенка, попавшего на прием к доктору. Зависло продолжительное молчание. Ястребов неподвижным взглядом смотрел на многочисленные язвы.

– Когда выпиваете, вам легче? – спросил хозяин.

Антон кивнул.

– Это не метод. Я подумаю, что можно сделать, – задумался Ястребов и тут же добавил:

– Нет, пока еще не опускайте.

Он плеснул в пустой стакан немного рома и властно сказал женщине:

– Разотрите. Ему станет легче.

Это предложение напугало Марину.

– Что, рукой? Ладонью?

– Только так, – улыбнулся хозяин. – Вы же не боитесь к нему прикасаться? Это незаразно.

– Нет, теперь не боюсь.

Марина налила ром на ладонь и провела ею по воспаленной коже Антона. Полуянов сморщился в предчувствии боли, но прикосновение оказалось нежным, легким, ласковым. Марина, поглядывая на Ястребова, еще дважды провела ладонью по потемневшей воспаленной коже.

– Что вы почувствовали?

– Холод, – ответил Полуянов.

– А вы?

– Я? Что я должна была почувствовать? – растерялась Марина.

– Вам было приятно, признайтесь.

– Да, вы правы, – смутилась женщина.

– Можете снова сесть, как прежде. Сегодня я вам ничем помочь не могу. Но спать вы будете спокойно даже на спине.

– Нас ждут, – напомнила Марина.

– Погоди, – одернул ее Полуянов. Он уже поверил в то, что странный смуглый мужчина может принести ему избавление от напасти.

– Я жду вас завтра утром на рассвете. Вы должны прийти до восхода солнца.

– Вы подниметесь так рано из-за меня? – изумился Полуянов.

– Другого выхода нет. Вы же не думаете, что случайно оказались в моем доме? Вы многое можете вспомнить об этих стенах.

И вновь, во второй раз Антону показалось, что его видят насквозь.

"Чем-то они похожи – советник Патриарха и смуглый мужчина неопределенного возраста.

Ему может быть и сорок, и семьдесят".

– Вы гадаете, как сможете отблагодарить меня? – сухо рассмеялся Илья Ястребов. – Никакой благодарности пока не надо. Мне было приятно, что вы зашли ко мне, немного развеяли мое одиночество.

– Вы живете один? – спросила Марина.

– Совсем один. Я живу со своими и чужими воспоминаниями.

– Вы пишете книги?

И вновь хозяин дома рассмеялся:

– Неужели я похож на писателя? У меня другие занятия, другие пристрастия, иные цели.

Внезапно взгляд его потух, глаза из голубых мгновенно превратились в темно-синие. Полуянов почувствовал, что надо подниматься и уходить. А уходить не хотелось. Впервые за последние месяцы он почувствовал себя легко. Исчезла изнуряющая боль. Ему было хорошо, как в детстве, когда ничего не болит, ничего не беспокоит, когда не надо думать о завтрашнем дне, когда живешь одним мгновением, не задумываясь о будущем.

В соседней комнате раздался странный звук, словно кто-то ладонью стучал по подушке, затем послышалось цоканье. В гостиную важно зашел на высоких когтистых лапах черный петух, огромный красавец с огненным хвостом. Петух посмотрел, склонив голову, на Марину, на Полуянова, развернулся и с достоинством, присущим только птицам, покинул гостиную.

– Значит, вы не один? – улыбнулась Марина.

– Не всегда один, – ответил Ястребов, поднимаясь из-за стола. – Я хотел бы задержать вашу спутницу на пару минут. Вы не против?

Марина и Полуянов переглянулись. У женщины засосало под ложечкой. Ястребов, при всех его хороших манерах, внушал ей почти животный ужас. Но отказаться было невозможно – в конце концов, сами пришли за помощью, напросились и побеспокоили человека.

Растерянный Полуянов вышел во двор, присел на треснутый каменный жернов, который помнил еще с детства. Голова кружилась, но не от алкоголя, а словно воздух возле дома был разрежен, как бывает высоко в горах.

– Вам страшно? Вы боитесь колдовства? – почти не шевеля губами, поинтересовался хозяин странного дома. – Марина честно кивнула. – Но вы же хотите ему помочь? Он вам дорог? – И вновь согласный кивок. – Вы на многое готовы ради него? – На этот раз женщина задумалась. – Любая помощь требует жертвы, – произнес Ястребов.

Он взял Марину за руку, и женщина покорно двинулась за ним. Ястребов толкнул дверь, и они оказались в маленькой комнате с одним высоко расположенным окном. Чем-то она напомнила Марине строительный вагончик возле «Паркинга». Одну стену занимали узкие деревянные полки, заставленные стеклянными и керамическими банками разных цветов.

– Присядьте, – предложил Ястребов, предлагая Марине обтянутый кожей круглый табурет, какие стоят у стоек баров.

Женщина чувствовала, что целиком попала под влияние хозяина.

– Левую руку.

В руках Ястребова оказалась костяная игла, то ли рыбья кость, то ли тонко заточенная птичья.

– Если вам страшно – зажмурьтесь.

– Нет, я буду смотреть.

Почти не размахиваясь, Ястребов быстро уколол безымянный палец. Вырвал иглу. Крови не было.

– Это хорошо, – произнес Ястребов, подставляя под ладонь черное керамическое блюдце.

Он пристально смотрел на палец, и под его взглядом выступила крупная горошина крови.

И капли посыпались одна за другой, покрывая блестящую керамику. Кровь остановилась так же быстро, как и пошла.

Ястребов заглянул женщине в глаза.

– Только не говорите ему ничего.

– Почему?

– Иначе не поможет.

Марина смотрела на свой палец, на маленькую точку, след укола. Ей казалось, что иголка осталась в теле.

– Это пройдет завтра на рассвете, – усмехнулся Ястребов. – Вас уже заждались.

Хозяин не стал выходить на крыльцо, сразу закрыл за Мариной дверь.

Антон порывисто поднялся, осмотрелся. Они были одни.

Взял женщину за руку.

– Что там было?

– Я тебе ничего не скажу. Нельзя.

– Как хочешь.

Черный петух уже расхаживал по двору, его красный гребень горел на солнце.

– Мне почему-то кажется, что все у тебя пройдет, – прошептала Марина.

– Посмотрим.

Антон почувствовал тревогу, тело мелко дрожало. Когда они оказались за калиткой, заждавшийся и немного протрезвевший Григорий тут же принялся расспрашивать. Но его расспросы натолкнулись на стену молчания.

Женщина загадочно улыбалась, Антон просто не отвечал.

Обратная дорога оказалась на удивление короткой. Петрович был пьян, но выглядел молодцевато, даже голову держал прямо, выдавали его глаза, смотревшие в разные стороны, да краснота, проступившая на щеках.

Краснов выглядел уставшим. Он посмотрел на часы и произнес, глядя в глаза жене:

– Может, сегодня поедем? Еще успеем, Петрович обещал найти водителя.

– Нет, я не поеду, – ответил вместо Марины Антон.

Краснов удивленно посмотрел на друга:

– Ты хоть жене позвони, что ночевать не придешь.

– Позже из вагончика позвоню.

Гриша пребывал в расстройстве. Пока он ходил, экскаваторщик ушел, прихватив с собой остатки самогона, даже двухлитровой банки не оставил. Тарой в деревне дорожили, особенно вместительной.

– Гриша, ты, наверное, выпить хочешь? – уже по-дружески, как в далекой молодости, обратился Полуянов к Грушину.

– Почему бы и нет? Завтра на работу не идти… – Гриша подхватил ополовиненную бутылку коньяка и посмотрел на присутствующих по очереди.

Согласился пить лишь Петрович, да и то из принципа, чтобы Грише меньше досталось.

– Я сам все уберу, – пообещал Петрович, когда Марина попыталась составить пластиковые тарелки. – В костер брошу, все и сгорит.

– Можно, я бутылки заберу? – показал Гриша на бутылки из-под коньяка.

Один Полуянов, выросший в деревне, понял, зачем понадобились Грушину фигурные бутылки от дорогого коньяка. Настоит самогон на травках и не грех будет закрашенный самодельный напиток на стол поставить.

Самогон Краснову понравился, и он стал договариваться с Гришей, чтобы тот завтра к утру подогнал пару литров.

– Найду, – пообещал Гриша. – Только банку найдите.

Петрович неопределенно мотнул головой:

– У меня в тумбе письменного стола возьми.

Две есть. Только вымыть не забудь.

Вскоре Гриша уже прикручивал к багажнику велосипеда сумку с тарой. А затем, держась за руль, побрел по тропинке, наперед зная, что ему есть чем оправдаться перед женой: как-никак, Антон Полуянов приехал, человек в деревне уважаемый, хотя и не всеми любимый.

Антон почувствовал, что ему нужно побыть одному. Он направился к реке. Как завороженный, он смотрел на бегущую воду, на отражавшееся в ней холодное вечернее небо. Странным было это переливчатое соединение воды и воздуха.

Скрипнула старая ива, склонившаяся над водой. Антон поднял голову и увидел вдалеке идущего по проселочной дороге мужчину с косой на плече. Его силуэт казался вырезанным из плотной черной бумаги. Всех местных Антон знал, но понять, кто именно идет, как ни старался, не мог, пока наконец одинокий косец не скрылся за пригорком.

Глава 10

Пьяные не всегда засыпают быстро, все зависит от количества выпитого. Если пьян слегка, то спишь легко и сны видятся приятные. Но если перепил, то заснуть бывает сложно; то потолок наползает, то кровать шатается, как корабль в шторм. Антон Полуянов хоть и выпил много, но успел протрезветь. Помог этому визит к обитателю дома мельника. Боль ушла, и даже закрадывалась мысль, стоит ли идти с утра к Ястребову, ведь и так хорошо. Антон лежал на спине и не мог уснуть, потому что не чувствовал привычной боли, жжения, зуда. Гостевой вагончик за день прогрелся на солнце и отдавал ночью свое тепло обитателям.

В строительном вагончике были две небольшие комнаты, соединенные между собой тамбуром. Полуянов лежал, прикрывшись простыней лишь до пояса, смотрел в расчерченный деревянными планками потолок. Он слышал, как стрекочет сверчок, спрятавшийся под полом, слышал, как ворочается Сергей.

"Марина тоже не спит, наверное. Не собирался я сегодня ехать в Погост, не собирался оставаться на ночь. Приехал Сергей, я сорвался, не стал ему возражать. Почему все так происходит? Хочу одного, а получается другое.

Столько лет мы были знакомы с Мариной, и только потом, после дурацкой встречи на улице, нас потянуло друг к другу, словно какая-то неведомая сила бросила ее мне в объятия. Наверное, она тоже не думала, что так может случиться".

Будильника не было, и Антон боялся пропустить рассвет. Тем не менее он забылся сном на короткое время, даже не заметив, как это произошло. Повернувшись на бок, он посмотрел на желтую занавеску, прикрывавшую небольшое окно строительного вагончика. От лунного света, бьющего прямо в окно, желтая штора стала немного зеленоватой, и еле различимая зелень напомнила прохладную воду, сквозь которую просвечивают водоросли. Сон пришел удивительный, реальный, с запахами, звуками, насыщенный цветом. Антону казалось, что он вновь вернулся в детство, когда весь большой мир замыкался для него горизонтом вокруг деревни Погост. И не было лучшего места на свете для жизни, для игр и всего остального. А самым умным человеком в мире являлся школьный учитель.

Самое странное, Антон понимал, что перед ним не жизнь, а сон. Он понимал, сколько ему сейчас лет на самом деле и что он не может быть двенадцатилетним мальчишкой. Перед ним, скривив губы, стоит Григорий Грушин, стриженный «под бокс», с рассеченной бровью, на которой запеклась кровь. Грушин всегда ходил в детстве поцарапанный, с синяками и ссадинами.

– Идем, нечего бояться, – сказал в том сне Грушин. Его голос прозвучал гулко, как в тоннеле, и Гришка поманил Полуянова рукой.

Они шли, держа в руках лопаты, Гриша новенькую, с выкрашенной желтой краской ручкой, а Антон нес неудобную, совковую, которой толком и не покопаешь. Но лучшей он не нашел. Отец запер сарай, а где прятали ключ, он не знал.

– Ты точно знаешь? – спрашивал Антон.

Гришка гордо сообщал:

– Точнее не бывает, – только в детстве можно быть настолько уверенным в своей правоте. – Все говорят, что мельника со всей семьей из-за золота из деревни выслали. Искали потом солдаты, искали, все перерыли, но так и не нашли. Со злости мельницу и подожгли.

Григорий говорил о событиях полувековой давности так, словно они происходили вчера, а он являлся свидетелем.

– Солдаты не нашли, – шептал Антон, – а почему ты думаешь, что нам повезет?

– Потому что я знаю, где искать.

Мальчишки миновали омут и вышли к развалинам дома мельника. Выветренный, осыпавшийся кирпич, выломанные окна, сорванные с петель двери, стропила, выбеленные дождями и солнцем, похожие на ребра доисторического животного. Вокруг дома густо разрослась крапива и репейник.

– Копали. Тут везде копали, – осматривался Антон, раздвигая совковой лопатой заросли. – Видишь, ямки? Все перекопали.

Гришка хитро подмигнул.

– Есть место, куда они не добрались, – сказал он и указал на большой треснутый каменный жернов. – Его еще сам мельник выбросил, под ним и не копали. Понял?

– Понял, – прошептал Антон во сне.

Он почувствовал страх. Рука не поднималась воткнуть лопату в землю. Зато Гришка, высоко подняв черенок, вонзил лезвие лопаты в скрежещущий песок. Работали быстро, по очереди, подкапывая жернов со всех сторон. Гришка подкладывал палки, чтобы жернов не оседал. Песок копался легко. Попадались глиняные черепки, железки.

Наконец лезвие лопаты заскрежетало по чему-то металлическому. Глаза у Гришки загорелись.

– Сундук?

Антон согласно кивнул. По мнению мальчишек, сокровища могли храниться только в окованном металлическими полосами огромном сундуке. Гришка был значительно крупнее Антона, все-таки год разницы. Песок осыпался, достать его лопатой из-под жернова было невозможно.

– Я тебя за ноги подержу, а ты руками выгребай, – предложил Гришка.

Антон, даже не задумываясь об опасности, тут же согласился. Он почувствовал запах сырой земли. Скреб пальцами песок, под которым ощущались доски и металл.

– Что там? – шептал Гриша, нетерпеливо дергая приятеля за ноги.

Антон, сколько мог, подгреб под себя песок, растопырил пальцы, чтобы прихватить побольше, и крикнул:

– Тащи!

Гришка потащил Антона за ноги, упершись ботинком в треснутый жернов. И тут одна из палок, подпиравшая жернов, с хрустом обломилась. Огромный жернов осел, надавил на плечи, не давал дышать. Гришка дергал приятеля за ноги, но не мог вытащить из-под камня. Песок осыпался, тонкий луч света еще пробивался сквозь круглое отверстие, золотил песок, но уже иссякал.

И этот луч погас. Жернов завалился на бок, вдавив Антона во сне в песок.

– Мамочка! – прошептал он и проснулся.

Но испуг остался, он трансформировался.

Вдруг уже рассвело?

За окном по-прежнему была ночь. Антон задумался.

«А ведь и в самом деле мы с Гришкой ходили искать золото к дому мельника. Вся деревня говорила о том, что мельник спрятал сокровища, за что и поплатился. Но тогда мы копали не под жерновами, а под крыльцом, сложенным из булыжника. Жернова… А может, в самом деле?» – мелькнула шальная мысль.

Единственное, что осталось без изменений возле дома мельника после того, как в нем поселился Илья Ястребов, был расколотый неподъемный, огромный жернов.

Антон взглянул на часы: «Во сколько же поднимается солнце?» – отодвинул занавеску.

Небо на востоке по-прежнему оставалось темным, проколотым звездами. Он, стараясь не шуметь, вышел из вагончика и закурил.

Из соседней половины доносился храп Сергея Краснова.

«И как она с ним спит? – подумал Антон. – Это же невозможно! А может, и не спит сейчас? – Ему захотелось осторожно приоткрыть дверь и взглянуть на Марину. – Нет, все же спит, – решил он. – Она бы вышла, обязательно. Привыкла к его храпу. Ко всему привыкаешь».

Окурок Антон отбросил щелчком, и тот рассыпался фонтаном искр, как маленькая петарда, но только без звука. В ночной тишине было слышно, как булькает вода в котловане, как хлюпает торф, опадая в воду.

Полуянов умылся и, сев на скамейку, стал ждать, когда посветлеет небо на востоке. Следить за небом на рассвете – это то же самое, что следить за движением часовой стрелки.

Движение незаметно, но все же оно происходит.

Чернота выцвела, как это бывает с ношеной одеждой, звезды поблекли, а вскоре и погасли.

Сделалось прохладно, и хотя Антон не почувствовал озноба, он хотел и в то же время не решался подняться с лавки.

Полуянов качнулся, поднялся на ноги.

– Все, пора.

Первый шаг он сделал через силу. Колола затекшая нога, он превозмог себя и быстро зашагал, уже боясь опоздать.

«Интересно, столько лет прошло, а здесь ничего не изменилось. Те же тропинки, та же река. – Ноги сами вели его, находя дорогу. – Здесь все изменится, – подумал Полуянов, – построим туристический центр, и в деревне загорятся фонари, исчезнут тропинки, появится асфальт, дорожки. Здесь будут стоять дорогие тачки, по вечерам загремит музыка, смех и голоса заполнят первозданную тишину».

Сам Антон принадлежал к тому, уходящему миру, с пылью, поднятой стадом, мычаньем коров, неспешными разговорами. Он сумел вырваться из него, но не сумел порвать с ним, да и не хотел. Он шагал вдоль реки навстречу течению.

«Иначе не может быть, – рассуждал он, – идет время, и мир меняется. Люди стареют, умирают, рождаются дети. Источник тоже не вечен, он станет другим. Вода всегда вода, пришла ли она по трубе или ее вытащили в жестяном ведре из колодца. Н2О, – успокоил себя Полуянов. – Разговоры о святости – для попов, это их хлеб».

Небо уже стало розовым, но солнце еще не показалось. Калитка в высоком заборе чуть поскрипывала под утренним ветром. Полуянов толкнул ее ладонью и вошел во двор. Калитка за его спиной захлопнулась. Антон даже обернулся, ему показалось, что кто-то закрыл ее за ним.

Взгляд его остановился на треснувшем жернове, белеющем среди двора. Два петушиных пера трепетали на нем, но ветер был слишком слабым, чтобы подхватить и унести их. Над крыльцом загорелся желтый манящий фонарь, словно Антона приглашали подняться в дом. В нерешительности он замер в двери, боясь положить теплую ладонь на холодную латунную ручку.

– Заходите же, – услышал он мягкий голос, прозвучавший у него прямо за спиной.

Антон обернулся так стремительно, что даже кольнуло в шее. Улыбающийся Ястребов стоял, облокотившись на перила, и хитро смотрел на Полуянова. Седой короткий ежик волос серебрился в утреннем свете, как трава, тронутая инеем.

– Ценю вашу пунктуальность. Проходите в дом.

Антон снова оказался в гостиной. Теперь она показалась ему уже не такой большой.

– Ром с утра я предлагать не стану, – спокойно произнес Ястребов, – и сигару не рекомендую.

– Я уже успел покурить.

– Как спалось?

– Можно сказать, никак, – Антон терял веру в то, что Ястребов ему поможет. Хозяин дома казался ему сейчас самым обыкновенным человеком.

– Снимайте рубашку, – свет Ястребов не зажигал.

– Я даже ничего не чувствую, – признался Полуянов, сбрасывая рубашку.

Повел плечами, но ничего не ощутил, словно ему в спину вкололи дозу обезболивающего.

– Вам придется лечь, – Ястребов указал на широкий кожаный диван.

Антон лежал на животе, подложив руки под голову.

– Вы что-нибудь ощущаете? – Антон почувствовал легкое приятное покалывание в спине. Ястребов водил над ним ладонями. Теплая волна передавалась от них телу. Не прикасаясь к гостю, хозяин словно ощупывал его. – А теперь сядь, – перешел на «ты» Ястребов, произошло это абсолютно спокойно, без напряжения. Хозяин смотрел прямо в глаза гостю, Антон даже боялся моргнуть, боялся разрушить ниточку, возникшую между ними.

Илья взмахнул ладонью, пронеся ее между собой и Антоном. Отпрянул.

– Жди, – голос звучал уже властно.

О Полуянове хозяин на время забыл. Он разжег огонь в камине и принялся что-то сливать в толстую белую керамическую чашку.

Беззвучно шептал. Огонь занялся, быстро вскарабкался по сухим дровам, и пламя загудело в дымоходе.

– Все время смотри в огонь, – проговорил Ястребов, не оборачиваясь.

Чашку Ястребов грел в руках, а затем несколько капель слил в огонь. Они вспыхнули, как бензин, ярко и весело.

Рука с чашкой оказалась перед лицом Полуянова:

– Выпей до последней капли.

Теплый край коснулся губ Антона. Он судорожно глотнул, ощутив на языке непривычные горечь и жжение.

– До последней капли, – голос впивался в уши, заставляя выполнять приказание.

Когда последняя горькая капля стекла в рот, глаза Полуянова широко открылись и замерли.

Он чувствовал, что не может пошевелить ни пальцем, ни головой, он весь одеревенел, но в то же время продолжал слышать, видеть. Глаза Ястребова сузились. Он, не глядя, отставил чашку на стол и уложил Антона на диван, пальцами, как покойнику, закрыл ему веки.

– А теперь я должен услышать все твои мысли. Не бойся, я их услышу, а ты все забудешь.

Антон даже не знал, говорил он или молчал, но чувствовал, что его понимают и слышат. Когда он не находил слов, то просто вызывал в мыслях образ, видение. Это тоже был рассказ. Его тело перестало иметь вес, затем Антону показалось, что какая-то сила вдавливает его в кожаный диван, хотя сам он стремится взлететь.

– Мне тяжело, – прошептал он. – Мне очень тяжело.

– Это жернов, – то ли услышал, то ли подумал он и ощутил, как тяжелый камень медленно поднимается, освобождая грудь.

И тут вспыхнул свет, нездешний, потусторонний, синеватый.

– В огонь смотри, в огонь.

Он увидел огонь, увидел сквозь закрытые веки и сам стал огнем. Ему показалось, что он – металлическая печь буржуйка, в которой бушует пламя. Огонь выедал его изнутри, опустошал, и только тонкая скорлупка оставалась от тела.

И тут Полуянов ощутил превращение. Он уже перестал быть собой, кто-то поселился в нем враждебный, парализующий волю. Огонь утих, и только густой дым плавал внутри оболочки. Затем и он рассеялся. Все существо сделалось прозрачным, как из стекла. Никогда ничего подобного Антону испытывать не приходилось.

И тут, как картинки на экране детского фильмоскопа, стали мелькать сцены из его жизни: офис, секретарша Нина, разговор со строителями, пожарная инспекция, ссора с женой, чучело в недостроенном «Паркинге», шелест денег в пальцах. Они проносились, почти не задерживаясь, без переживаний. Он смотрел на свою жизнь как на чужую.

Неожиданно картинка задержалась. Дачный коттедж, стол с выпивкой и закуской, и он, Антон Полуянов, сидит вместе с друзьями. Он говорил, брал рюмку, отвечал на вопросы. Но это был не он, за него действовал кто-то чужой. Само же естество Полуянова не участвовало в этом процессе, он оставался сторонним наблюдателем. Никто из друзей не ощущал подмены, ему улыбались, хлопали по плечу, шутили. Он увидел лицо Сергея Краснова, подвыпившего и беззвучно шевелившего губами. Читая по губам, Антон догадывался, о чем идет речь. Краснов рассказывал о своей жене.

Тут картинка сменилась. Марина садится в машину, улыбается ему. Она кладет руки на плечи. Антону хотелось крикнуть: «Это не я!»

Но язык не слушался. Им продолжал управлять проникший в его разум то ли человек, то ли дух.

Он даже не чувствовал прикосновений, за него наслаждался другой. Ему доставалось все – и вкус, и запах, и тепло ладоней и прикосновение губ.

– Ты хочешь этого? – впился в сознание почти лишенный смысла вопрос.

– Чего? – хотелось спросить Антону. – Чего я должен хотеть?

– Ты очень этого хочешь?

И помимо своей воли, не успев остановить мысль, Полуянов ответил:

– Да.

И тут же видения исчезли, он лежал на диване, глядя на уже рассыпающиеся угли осиновых поленьев. Комнату наполнял запах раскаленного камня, так пахнет в хорошо вытопленной бане. Ястребов провел ладонью перед глазами Антона, и тот вздрогнул, часто заморгал. Пошевелил пальцами.

– Нормально себя чувствуете? – поинтересовался хозяин дома, помогая Полуянову сесть.

Тот помотал головой:

– Вроде бы немного ощущаю головокружение.

– Это скоро пройдет.

И только сейчас Антон заметил, что торс его перебинтован, белоснежный бинт пахнет чистым, только что выпавшим снегом.

– Вот и все.

Илья сидел в глубоком кожаном кресле, закинув ногу на ногу, скрестив на груди сильные руки. Перед ним стояли два стакана, до половины наполненные ромом. В янтарной жидкости плавали прозрачные кубики льда.

– Теперь можно и выпить. Повязку снимете через семь дней и сожжете. Обязательно сожгите.

Ром окончательно вернул Антона к жизни.

Кожей спины он ощущал приятный холод, повязка хоть и была тугой, но дышать не мешала, она казалась частью его тела, как иногда перчатка кажется частью руки.

– Что я вам должен? – аккуратно поставив пустой стакан на стол, спросил Полуянов.

– Вы еще не уверены, помог я вам или нет.

– Я уверен.

– Мы еще встретимся. Вы сегодня намерены уехать? – буднично спросил хозяин дома.

– Я собирался уехать вчера. Не всегда наши желания исполняются так, как нам того хочется.

– Исполняются, непременно, – произнес Ястребов, легко вставая с кресла. – Жизнь часто поворачивается другой стороной, и мы видим ее изнанку. Изнанка всегда неприглядная – узелки, перепутанные нити, темные пятна. Как в вышивке, нельзя сделать одинаково красивой лицевую сторону и изнаночную.

– Я с вами согласен.

В горле Антона Полуянова пересохло, словно бы он проглотил горсть сухого песка.

– Человек красив снаружи, а если подумать, что у него внутри, то иногда оторопь берет..

– Вы имеете в виду внутренности?

– И внутренности тоже. Часть женского тела, к обладанию которой вы стремитесь, не жалея ни денег, ни сил, на поверку оказывается сморщенной неприглядной кишкой. Сходите как-нибудь в анатомический театр. Но самое страшное – это душа, мысли. Не у каждого хватает решимости сделать то, что он хочет.

А хочется многого, очень многого – и мне, и вам, и малым детям, и древним старикам. И заметьте, хочется зачастую именно того, что запрещено. Одни боятся тюрьмы, другие огласки, третьи – своей совести. И как легко, если наши желания выполняет кто-то другой!

Пространные речи Ястребова привели Полуянова в замешательство. Так не говорят на второй день знакомства, не лезут в душу.

«Кто он мне? – подумал Антон. – Я вижу этого человека второй раз в жизни».

Ястребов улыбнулся:

– Вы думаете, я вас не знаю? Это не так.

Бывает, достаточно одного взгляда на человека, чтобы понять, что творится у него внутри, увидеть его насквозь. Желания – как огонь, вспыхивают от случайной искорки. Пламя постепенно разгорается и кажется вечным, но проходит немного времени, и оно гаснет. Рассыпаются угли, – Ястребов бросил взгляд на камин, – они еще могут обжечь, но они уже ничто. Пройдет немного времени, и жалкие угли превратятся в серый безжизненный пепел, никому не нужный и бессмысленный.

– Странно.., мне кажется, что вы местный, – признался Антон, – вы словно выросли здесь. И в то же время чужой.

Лицо Ястребова вдруг сделалось мрачным, смуглые нос и скулы заострились, в глазах появилась темнота.

– Все люди – звенья одной цепи, у всех в жилах течет красная кровь, яркая, горячая. И неважно, где человек живет. Всегда можно найти точку соприкосновения. Две одинаковые точки сливаются. Это та искорка, о которой я говорил.

– Та, из которой возникают пламенные желания? – спросил Антон.

– Да, – коротко ответил Ястребов, легко вставая с кресла.

Он ударил кочергой по еще хранившему форму, пышущему жаром полену, и то рассыпалось на мелкие угли. Всего на мгновение показались языки пламени и тут же осели, прячась в золу.

– Идите и не оборачивайтесь, – уже у калитки предупредил Ястребов.

И Полуянов пошел, чуть пошатываясь, чувствуя себя опустошенным, вывернутым наизнанку.

"Чего только болезнь с человеком не сделает, – подумал он, – поверишь во что угодно.

Не помогут доктора – поверишь в чудо, бросишься к знахарям, колдунам. Хотя какой он колдун? В доме компьютер, спутниковая антенна… Странный мужик. Загорел так, будто половину жизни прожил на Экваторе. Да и говорит по-русски правильно, но с каким-то странным акцентом. И все же он местный, есть в нем что-то неуловимое от здешней природы. Я же вижу.

Взять, например, Краснова, чисто русский мужик, а в Погосте все равно чужой. И проживи он здесь тридцать лет, а своим никогда не станет.

Да, будут с ним выпивать, разговоры разговаривать, но душу ему никто не откроет. А Ястребов, может, и не жил здесь никогда, может и слова тебе не сказать, но заглянет в глаза и увидит до самого дна".

Марина и Краснов уже завтракали, устроившись возле вагончика, на железной бочке, поверх которой положили деревянный щит.

– Смотри-ка, живой! – крикнул Краснов. – Я уж подумал, тебя до смерти залечили. Бледный ты какой-то.

– Это после вчерашнего, – недовольно ответил Полуянов, ему не хотелось рассказывать Сергею о том, что происходило в доме мельника.

Марина смотрела на Антона настороженно и немного испуганно. Она до сих пор чувствовала покалывание в пальце. Казалось, костяная игла обломилась и острие до сих пор в теле. Она сжала пальцы. Боли не прибавилось, не уменьшилось, она существовала сама по себе.

«Я отдала ему каплю своей крови».

– Ну, признавайся, – Сергей налил крепко заваренный кофе в граненый стакан и подвинул Антону. – С сахаром, как ты любишь.

Лечил чем? Сушеными летучими мышами?

Жабами?

– Перевязал, – Полуянов расстегнул рубашку и продемонстрировал тугую повязку из бинтов.

– Ничего себе! – изумился Сергей. – Еще бы гипс на тебя наложил.

– Не болит? – поинтересовалась Марина и прикоснулась ладонью к плечу.

– Нет, – честно ответил Полуянов, хотя ему хотелось, чтобы Марина его пожалела, чтобы в глазах появилось сострадание.

Женщина, убрав руку с плеча Полуянова, посмотрела на розовую подушечку пальца. Ни следа от укола, ни боли больше не было.

– Ты чего улыбаешься? – спросил Краснов у жены.

– Просто хорошо. Опять все мы вместе.

Эти слова почему-то покоробили Полуянова.

«Надолго ли?» – пришла в голову мысль.

– Мы всегда будем вместе, – ответил Краснов в пространство, – пока не умрем. Жили счастливо и умерли в один день.

– Ты еще скажи, что нас в одной могиле похоронят!

– Почему бы и нет? Можно на кладбище место купить и даже памятники заказать одинаковые.

– Я хочу, чтобы меня похоронили здесь, – задумчиво произнес Антон Полуянов, наверное впервые за свою жизнь высказав сокровенное желание.

Марина вдруг сделалась грустной. Она подумала: «А как же я?»

Вариант, предложенный мужем, ее не устраивал. Она увидела четыре одинаковые могилы с черными лабродоритовыми памятниками и абсолютно глупыми фотографиями. На них четверо молодых улыбающихся друзей. Ей места не было. Вариант, предложенный Полуяновым, ее также не устраивал. Она не была против того, чтобы лежать рядом с Антоном, во всяком случае, сейчас ей казалось именно так. Только не на сельском кладбище, где о памятник чесались бы коровы…

– Все, отдых кончился. Пикник удался, хотя напиться так и не удалось, – хлопнув в ладоши, громко произнес Краснов. – Вернемся к делам.

Петровичу заряда хватит на неделю, если что, то будет рыть руками и ведрами выносить.

За бассейн я спокоен. К концу лета стройку закончим и перейдем к отделке. Не забывай, Антон, это ты строитель, еще две новые заправки возле Кольцевой на твоей совести.

– Заказ, конечно, хороший, денежный, – Антон крутил в руках сорванную травинку. – Я готов хоть завтра начать стройку, но проблема, как всегда, в деньгах. Московских строителей нанимать дорого, украинцев с молдаванами я хоть сегодня поставить могу, но рассчитываться надо наличными. Послезавтра этот вопрос и решу.

Краснов скептически усмехнулся. Он считал себя куда более расторопным, чем Полуянов.

– Не успеешь отбить.

– Я уже созвонился. Два дня убить придется. Помнишь нефтяников, мужиков из Ханты-Мансийска? У них свободная наличка сейчас есть, обещали в счет будущего контракта деньги сейчас дать. Выпить, правда, с ними придется немало, они же не так, как мы, пьют. Если сядут за стол, то два дня не поднимаются.

– Что ж, сочувствую.

Антон потер небритый подбородок.

– А кому сейчас легко?

– Я тоже этих мужиков помню, – задумчиво проговорил муж Марины, – когда они к тебе весной приезжали.

– Завтра придется вылетать.

Антон машинально хлопнул рукой по карману рубашки, где лежал паспорт. У него была привычка засовывать билет под обложку паспорта.

– Хорошо хоть, не за границу лететь, иначе бы таможенники тебе бинты раскрутили, – засмеялся Краснов. Я прошлый раз летал, так таможенники на досмотр из очереди мужика потащили. Сам худой, а живот у него как бочка. Думали, контрабанду везет. А он просто пиво любит, весь полет сидел и ругался.

Марина глядела на покрасневшее после вчерашней пьянки лицо мужа, на мешки под глазами. Вспомнился сегодняшний храп Сергея, не дававший заснуть до самого утра, и, вскинув голову, она произнесла:

– Краснов, заправки-то твои потом будут.

Что ты друга в Ханты-Мансийск гонишь? Куда ему, забинтованному? Еще как плохо в дороге станет, а он с деньгами.

Сергей задумался. То, что Антон больной полетит за тысячи километров, его особо не волновало. Деньги легко не даются. Но мысль о том, что с собой у Полуянова окажется наличкой две сотни тысяч баксов, заставила сердце дрогнуть.

– У тебя же спина болит, – сочувственно произнес Краснов.

Ему вспомнилась давняя история, случившаяся еще на заре их экономической деятельности. Советские деньги стремительно падали в цене, возили их чемоданами, огромными баулами. Пачки, перетянутые аптечными резинка-. ми, сбрасывали в дорожные сумки, трамбовали коленом и задергивали молнию замка. Вот с такой сумкой, весившей килограммов восемьдесят, Краснов и оказался в Пулково. Деньги в тот же день надо было доставить из Питера в Москву. Когда молод, о здоровье не задумываешься. Краснов выволок сумку с помощью пожилого водителя из багажника такси и резко закинул на плечо. В глазах потемнело, посыпались искры. В спине над крестцом что-то хрустнуло. Краснов почувствовал, что даже пальцем ноги пошевелить не может от нестерпимой боли. Такси уехало, мимо сновали люди. Краснов стоял, как бронзовый монумент, не в силах пошевелиться. Сумку с бабками не бросишь и шага не сделаешь. И время тикает, посадка объявлена. Доверить кому-либо такую сумку не позволяли совесть и страх. И тащить ее в аэропорт не было здоровья.

Этот кошмар преследовал Краснова несколько лет. Он боялся поднимать что-либо тяжелое, спину берег. Тогда он все-таки доволок деньги до самолета. В Москве, слава богу, встретили, деньги поехали по нужному адресу. Краснова на носилках из аэропорта отвезли прямо в больницу, где пришлось проваляться почти неделю, пока врачи вправили диск.

– Наверное, ты права. – Сергей уперся локтями в щит и взглянул сначала на супругу, затем на Полуянова.

Тот сидел с отрешенным лицом, и мысли его были где-то далеко.

– Видишь, какая у меня жена? – не без гордости пробормотал Краснов. – О деле думает, а мужа ей не жалко.

– А если случится, как тогда в Пулково? – Марина историю знала.

– Я об этом и подумал. Везти-то тебе не восемьдесят килограммов, да и спина тебя уже не беспокоит. Но учти, мне там пить придется.

– Если не у меня на глазах, пей хоть как свинья.

– Значит, и гулять мне можно, когда ты не видишь?

– Делай что хочешь, Краснов, лишь бы я не знала, – Марина поднялась и пошла в вагончик собирать вещи.

– Давай услуга за услугу: если ты не передумал лететь вместо меня, я тебя в аэропорт завезу и с самолета встречу. Так будет спокойнее, – задумчиво произнес Полуянов, переворачивая граненый стакан с кофейной гущей на блюдце.

Краснов наблюдал за приятелем со скептичным выражением лица, сузив глаза.

– Что, суеверным стал?

– От такого и слышу, – блюдце приклеилось к стакану, пришлось тряхнуть.

– Ну, и что ты там увидел? – спросил Краснов.

– Попробуй угадай, – отшутился Полуянов, вглядываясь в очертания.

– Вот так вроде фига получается, к тебе пальцем повернутая, а если вот так, на слона смахивает. А вот так.., я показывать не буду, очень пикантно выглядит.

Полуянов же видел совершенно другую картину. Пятно кофейной гущи казалось ему клубящейся грозовой тучей, в нескольких местах рассеченной ломаным зигзагом молнии.

– Ерунда какая-то, – сказал он, указательным пальцем отталкивая блюдце.

– Ты бы еще карту кинул.

– Карты не кидают, кидают в картах. И еще кидают на бабках.

– Вот ты, Полуянов, такой деревенский из себя, а такой смышленый. И где это ты всего нахватался?

– Жизнь научила.

– Мужика, который тебя к мельнику водил или как его там, та же жизнь учила, но что-то толку из него не вышло. Тебя послушать, вы с ним вместе одни университеты кончали, одни у вас преподаватели.

– Гришка тоже кое-что умеет, чему ты, Сергей, не обучен.

– К примеру?

– На любом ветру прикурит, в дождь огонь разожжет и в лесу с голоду не сдохнет. Жена его, кстати, как огня боится.

– Маринка меня тоже слушается.

– Именно что слушается, а страха никакого, – Антона словно кто-то толкал локтем под бок, чтобы говорил о своей любовнице.

– Зачем страх? – удивился Сергей. – Страх рождает ненависть, а не любовь. Я не хочу со страхом засыпать, думая, что жена мне во сне пьяному горло перережет.

– А есть за что?

– У каждого найдется, если хорошо покопаться.

Краснов нетерпеливо посмотрел на дверь вагончика, мол, скоро ли жена появится, но гордость не позволяла ему самому заняться сборами. Сергей скорее бы сдох, чем помыл посуду или постирал рубашку. Весь мир для него четко делился на женскую и мужскую половину, и в этом он очень напоминал Григория Грушина. Правда, Сергей подводил под это научную базу, как человек образованный, а Гриша действовал по наитию, как его отец и дед. Собирать сумки было женской обязанностью, а носить их – мужской.

– Сергей, – крикнула Марина.

Краснов легко взбежал на крыльцо вагончика. Сумку взял за ручку осторожно, сперва испробовал, не тяжелая ли. Поднимал плавно, на плечо не забрасывал.

– Счастливый ты, Антон, что из этой чудесной дыры выбрался. Сюда на день или на ночь приехать еще можно, а жить нужно в Москве.

– Жить можно везде, – напомнил Полуянов.

– Прозябать, – сквозь зубы буркнул Сергей, боясь обидеть друга. Он и так много неприятного наговорил про его родную деревню. Его удивляло, что Антон вовсе не комплексует по поводу своего сельского происхождения, даже умеет использовать себе во благо, иногда прикидываясь полным простаком и рубахой-парнем.

Настоящую цену Полуянову Сергей знал. Тот уж если на что нацеливался, обязательно цели добивался. Подбирался к ней год, два, три, но непременно получал желаемое.

По деревенской улице, распугивая кур и гусей, пронесся джип. Вновь мелькнула возле дома священника машина Холмогорова.

Москва после берега реки показалась ужасно душной, задымленной, провонявшей бензином.

– Это ж надо, какой мы гадостью дышим! – возмущался Краснов, подруливая к дому Антона Полуянова. – Ты домой хоть с утра позвонил?

– Зачем? – пожал плечами Антон.

– А я всегда так делаю. Скажи, Марина? Не то приеду, а у жены любовник. Зачем ей неприятности? – произнося это, Краснов весело смотрел на Антона. Тот вынужденно улыбнулся.

Жены дома не оказалось. На столе лежала записка, ничего толком не проясняющая: «Скоро вернусь».

То ли вчера положила, то ли сегодня, куда ушла, зачем? Ни даты, ни времени.

Антон не любил оставаться один в квартире, он не умел находить себе занятие.

Он подошел к иконе, висевшей над телевизором в углу. Икона была старая, Полуянов привез ее в Москву после смерти матери.

Мать рассказывала, что икону купил еще дед перед своей свадьбой на ярмарке в Твери. Лик Богоматери покрывал слой копоти. Жена как-то хотела занести икону знакомому реставратору освежить лик, но Полуянов не дал. Пусть все будет как есть. Не грязь же, в конце концов, а копоть от лампады и свечей. Еще дед смотрел на нее. И Антон представил себе деда, которого помнил только старым. Ни одной старой фотографии не сохранилось, все сгорели в войну.

"И почему он выбрал именно эту икону? Вот спросить бы. Наверное, дед ответил бы просто:

«Приглянулась!»". Дед помнился ему старым, седым, с окладистой бородой. Но самого лица сразу не мог вспомнить, помнил лишь седую бороду и косматые брови. Лицо ушло навсегда, ушло из жизни и из памяти.

«Удивительно! Кроме этой иконы, у меня из родительского дома ничего не осталось, если не считать воспоминаний, – и Полуянов ласково провел ладонью по гладкой поверхности иконы. – Сволочь я все-таки! Даже на могилу к матери, к деду не сходил. И не потому, что поленился, просто забыл. О кладбище вспомнил, себе место на нем купить хотел, а о них забыл».

Что-то хрустнуло, зазвенело в столовой.

«Может, жена? А если она спала? Тогда почему в столовой?»

Антону стало страшно, как случалось в детстве, когда происходило что-нибудь непонятное, необъяснимое. Он почему-то на цыпочках прокрался в столовую и ничего подозрительного не услышал. Звон повторился. Звенели хрустальные подвески на люстре.

«Сквозняк, что ли?»

И только сейчас Антон разглядел взъерошенного воробья, нагло усевшегося на бронзовый рожок. Птица дрожала, вертела маленькой головкой. Полуянов распахнул окно и взмахнул рукой, сгоняя воробья с люстры. Испуганная птица метнулась к потолку, пронеслась над буфетом и с разгону ударилась в стекло – средняя часть окна не открывалась. Воробей упал на подоконник с распростертыми крыльями.

«Глупая птица».

Антон с опаской положил на ладонь неподвижного воробья. Почувствовал биение сердца птицы и принялся гладить по перьям. Воробей встрепенулся и сел на ладонь. Воробей преспокойно почистил перышки, затем, взмахнув крыльями, легко полетел в раскрытое окно.

Полуянов, опершись на подоконник, проводил его взглядом, пока не потерял из виду.

«Хоть одно доброе дело сделал за сегодняшний день».

И только сейчас Полуянов изумился:

«Как он сюда попал? Окно же было закрыто!» – Полуянов точно помнил, что и дверь в столовую тоже оставалась закрыта.

Хрустнул в замке ключ, и Полуянов с улыбкой вышел в прихожую. Жена вернулась из магазина и не удивилась тому, что муж уже находится дома. Дежурное «привет», поцелуй в щеку. Антон взял корзину с покупками и понес на кухню. Супруга отправилась мыть руки, даже не спросив у мужа, где он был все это время.

Глава 11

Ранним утром Антон Полуянов подогнал свою «Волгу» к подъезду Сергея Краснова. Подниматься в квартиру не стал: знал, что Сергей человек обязательный, задерживаться без нужды не станет. К тому же не хотелось снова видеть вместе Сергея и Марину. Тогда мысли у Антона путались и вел он себя непредсказуемо.

Мог сморозить какую-нибудь глупость, из-за которой потом бы злился.

Даже утром воздух в столице не хочется вдыхать в полную грудь. Антон открыл дверцу и спустил ноги на асфальт. Он сидел, изучая трещину, сквозь которую пробивалась невероятно зеленая, нежная и беззащитная травинка.

«Что поделаешь, – подумал Антон, – обязательно кто-нибудь растопчет, проедет по ней колесом».

Краснов выходил из подъезда не спеша, под руку с ним Марина.

«Опять увязалась!»

Но тут же злость на любовницу сменилась у Полуянова предвкушением близости, причем скорой. Он не сомневался, что Марина поедет вместе с ними. Оделась она как в дорогу – джинсы, рубашка, наброшенный на плечи свитер, рукава завязаны на груди. Было в этом что-то детское и в то же время возбуждающее.

Сергей забросил сумку в багажник и устроился на переднем сиденье.

– Погоди, – поднял он указательный палец, – все нужно проверить.

Выложил на приборную панель портмоне, паспорт и билет. Подумал и добавил к ним ключи от квартиры.

– Все, полный набор. Трогай.

Марина тихо сидела на заднем сиденье, зажав ладони между коленями.

«У нее же красивые ноги, – думал Полуянов, выводя машину со двора. – И почему она так любит дурацкие джинсы? Если она считает, что выглядит от этого моложе, то ошибается. Моложе всего она смотрится обнаженной».

– Бензином у тебя пахнет, – поморщился Краснов. – «Волга» – не машина, а трактор, на ней только председателям колхозов ездить.

Ты бы еще бахрому по периметру стекла пристроил и пару переводных картинок на панель прилепил с красавицами.

– Таких теперь не делают, иначе они бы уже здесь красовались. Умерло государство ГДР, и нет немецких красавиц.

Краснов огляделся в салоне:

– Тебе вот чего не хватает: нужно коврами сиденья обтянуть. А то кожаные с «Волгой» не очень сочетаются.

– Брось, Сергей, нормальная машина, просторная, что тебе еще надо?

– Везут, скажи спасибо, – заступилась за Полуянова Марина.

– Я люблю, чтобы ничего не стучало, не гремело, не протекало и ехалось быстро. А здесь только сидишь и прислушиваешься: сзади стук, спереди скрежет, потом гудение. Ты же можешь себе пристойную тачку купить.

– Мне нравится.

Уже на выезде из города неподалеку от Кольцевой на автобусной остановке Краснов заприметил девушку в синей форме и распахнутом плаще.

– Тормози! – закричал он. И если бы Антон не нажал на педаль тормоза, то сделал бы это сам с пассажирского места.

– Ты чего?

– Вон, стюардессу прихватим. В стюардессы некрасивых не берут, – хозяйским жестом Краснов распахнул дверцу и крикнул:

– Доброе утро! В аэропорт не подбросить?

Девушка смерила взглядом не такого уж и молодого мужчину. Во взгляде сквозила настороженность. Но, заметив, что на заднем сиденье женщина, стюардесса подошла к машине.

– Вообще-то, меня автобус должен подобрать, но на машине приятнее.

– Вы, случаем, не рейс Москва-Ханты-Мансийск обслуживаете?

– Нет, я на Сыктывкар.

– А жаль, – Краснов причмокнул языком.

Стюардесса, как и все представительницы этой профессии, оказалась общительной. Она защебетала с Мариной как со старой знакомой.

Краснов опустил стекло, закурил и мечтательно посмотрел на бегущую дорогу. Он любил уезжать, улетать, уплывать. Ему нравилось подолгу не бывать дома, а затем наслаждаться возвращением, ощущать, что тебя ждали, тебе рады. В отъезде можно почудачить, а вернувшись, вновь стать если не примерным, то, во всяком случае, терпимым семьянином.

Поняв, что Антон не настроен на разговор, Краснов просунул голову между спинками сидений и посмотрел на колено стюардессы, затянутое в тонкий чулок.

– Вас, наверное, Жанной зовут?

– Не приставай к чужим женщинам.

– Ты сама в дорогу напросилась. Я уже настроился на вольный образ жизни.

– Да, – удивленно ответила стюардесса и, отвернув полу плаща, показала запаянный в пластик бэдж. – А как вы догадались?

– Всех стюардесс зовут или Жаннами, или Анжелами. Другие мне не встречались.

– А вот и нет! У нас в отряде я одна Жанна, а Анжел нет и в помине.

– Не страшно летать? Муж вас с легким сердцем отпускает?

– Я не замужем. А летать вовсе не страшно.

Уже третий год летаю. На машинах, кстати, куда больше, чем на самолетах, разбиваются.

– Разговорчики у вас, – вставила Марина. – Вы всегда на Сыктывкар летаете?

– Как получится. После Сыктывкара будет четыре чартерных рейса. Я чартеры не люблю: и туда все пьяные летят, и оттуда. А курят так, что в салоне от дыма не продохнуть.

– Вы, конечно, не курите?

– Не курила, не курю и, надеюсь, курить не буду.

– Ну да, от этого цвет лица портится, – засмеялся Краснов.

Стюардесса запахнула полу плаща, прикрыв полукруглое колено, и Краснов тут же потерял к ней всякий интерес.

Домчались быстро. Стюардесса даже не стала предлагать деньги, понимая, что их не возьмут. Во-первых, мужчины состоятельные, а во-вторых, сами вызвались ее подбросить.

– Вроде как и в самолете уже полетал, – Краснов не отрывал взгляда от стройной фигуры стюардессы, направлявшейся к терминалу.

– Ты еще со мной, – напомнила Марина, – потом будешь девушек разглядывать.

– Потом неинтересно. В твоем присутствии забавнее, – сказал это Краснов без всякой злобы.

Жене он сознательно не изменял. Если случалось, не упускал случай, а специально никогда не искал приключений.

Еще не достав сумку из багажника, Краснов расстегнул молнию и продемонстрировал Полуянову бутылку.

– Твоя, из Погоста. Из банки перелил. В самолете опробую. Назад буду лететь – пить нельзя, с деньгами. А туда – дорога быстрее покажется.

Он поцеловал жену и тряхнул на прощание руку Полуянова.

– Встретить не прошу, сам знаю, примчишься. Если не меня, то хотя бы деньги приедешь встречать.

Краснов уезжал часто, и поэтому прощание не было долгим. Никаких наставлений Марина не давала. Еще раз обернувшись, уже из-за стеклянной двери, Сергей махнул рукой и смешался с толпой.

– Грустно? – спросил Полуянов, глядя в глаза Марины. В маленьких точках зрачков поблескивали искорки.

– А ты как думаешь?

– Не отвечай вопросом на вопрос. Не люблю.

– А ты не задавай глупых вопросов, тогда и глупых ответов не услышишь.

Марина изящно развернулась на каблуках и пошла к машине. Они сидели в салоне, боясь заговорить.

– Успела позавтракать? – без лишних эмоций, как у жены спросил Антон.

– Заедем по дороге. Я знаю одно место.

– Ты даже не дождешься, пока самолет взлетит?

– Откуда я могу знать, какой самолет его?

Они здесь взлетают каждые десять минут.

Впервые Антон оказался с Мариной в аэропорту. Раньше он приезжал сюда или один, или с кем-нибудь из друзей.

– Чего стоять? Только место занимаем, людям припарковаться негде.

Машина выехала на шоссе.

Краснов не стал сдавать сумку в багаж, он запихнул ее под сиденье в самолете. Уже давно Краснов не волновался перед взлетом. Привык летать с самого детства. Менялись марки самолетов, отделка салонов, острота ощущений давным-давно ушла. Рядом с ним сидел мужчина интеллигентной внешности. Он, пока самолет разбегался, крепко сжимал подлокотники кресла, лицо покрыли бисеринки пота. Когда же самолет оторвался от полосы, мужчина мгновенно успокоился и принялся обмахиваться газетой.

– Не люблю взлет и посадку, – проговорил он хриплым голосом.

– Но без взлета и посадки полета не бывает, – усмехнулся Краснов. – Не оттолкнешься – не прыгнешь.

Мужчина выглядел как бывший партийный функционер. Бесцветные глаза, аккуратно причесанные седые волосы, безукоризненный, хоть и достаточно дешевый костюм. И часы на руке неброские, но чувствовалось, что человек с деньгами. Такое ощущается во взгляде, в том, как смотрят на других.

Стюардессы катили по проходу сервировочный столик, предлагая пассажирам завтрак.

Краснов уже успел познакомиться с попутчиком.

Того звали Савелий Иванович, работал он по поставкам нефти – финансовым инспектором.

– Я вас первый раз на этом рейсе вижу, – говорил Савелий Иванович. – Случайные люди здесь редко попадаются. Ханты-Мансийск – не курорт, чтобы туда без дела летать. А у кого одна сделка наметилась, за ней и другая последует.

Вы же по делу летите, не к родственникам?

– К друзьям.

Стюардесса склонилась к Савелию Ивановичу как к старому знакомому и сказала только ему:

– Доброе утро.

– Мне, как всегда, апельсиновый сок и два пустых стакана. Вы же не откажетесь?

– Не только не откажусь, но даже и предложу, – обрадовался Краснов. Он-то уже начинал опасаться, что попутчик попался непьющий, а в одиночестве Краснов пить не умел. – Мне чего-нибудь поесть. Что у вас там?

– Советую курицу.

– На меня не смотрите, я в полете не завтракаю. Да и курица для моего желудка достаточно острая. В моем возрасте нужно беречься.

Столик поехал дальше. Из портфеля Савелий Иванович извлек плоскую бутылку коньяка и ловко свернул пробку.

– Это хороший коньяк, – предупредил финансовый инспектор, – мне его специально из Армении привозят.

– Я только попробую, – Краснов остановил руку финансового инспектора. Золотая жидкость лишь закрыла донышко.

– Вы не любитель коньяка?

– Почему же!

Себе Савелий Иванович налил чуть больше.

– За знакомство и за удачный полет!

Коньяк оказался хорошим, мягким и ароматным.

– Давно такого не пробовал, – покачал головой Сергей Краснов, отпуская комплимент хозяину плоской бутылки.

Немного поговорили, и Савелий Иванович взялся за горлышко бутылки.

– На этот раз чуть больше?

– Теперь я угощаю, если не побрезгуете. Мой продукт еще более экзотический, чем ваш.

– Позвольте угадать? Виски.

– Холодно, – улыбнулся Краснов.

– Ром?

– Снова не угадали. Могу дать наводку: ваш коньяк доперестроечными временами отдает, в хорошем, конечно, смысле. Умели некоторые вещи делать. А мой продукт еще древнее. Не обращайте внимания на бутылку.

Краснов раздвинул ноги и вытащил большую литровую бутылку с этикеткой «Мартини». Свернул пробку и дал понюхать попутчику. Тот глубоко вздохнул и блаженно закатил глаза:

– Порадовали старика. Давненько я не пил настоящий хлебный самогон.

– Угадали, хлебный, если производитель не врет. Учтите, покрепче вашего коньяка будет.

Сколько вам?

– Сколько не жалко.

– Бутылка большая, могу полный стакан налить. Но вы же говорили, желудок беречь надо?

Не могу грех на душу взять.

– Вы наливайте, я скажу.

Оказалось, Савелий Иванович ведет для себя обратный отсчет:

– Девять, восемь, семь… Хватит, – выдохнул он, когда в стакане было чуть больше половины. – Для начала самое то. Последний раз самогон я пил, – финансовый инспектор задумался, наморщил лоб, – в восемьдесят восьмом году, когда на родину ездил.

– Тогда за родину.

Стаканы сошлись.

По салону самолета распространялся мягкий, щекочущий ноздри запах самогона. Пригубив, Савелий Иванович задержал жидкость во рту, пошлепал губами и с шипением выдохнул:

– Хорош!

– Могу вас заверить, – пообещал Краснов, – назавтра голова не болит, словно и не пил.

– Верю.

Все же выпивать все залпом Савелий Иванович не рискнул. Цивилизация сделала свое подлое дело, и мужчина приобрел культуру питья.

– Такой даже грех запивать, грех заедать. Так бы и сидел. Вновь молодым себя почувствовал.

– Я первый раз самогонку только в институте попробовал, когда познакомился с приезжим парнем. Мы и теперь дружим. Сейчас мы партнеры по бизнесу, а тогда он был простым деревенским заучкой, одеваться не умел, да и откуда у него деньги? Но хватка у него! У меня такой нет. Я могу отказаться от сделки, он никогда ни от чего не отказывается. И все доводит до конца.

– Вы чем занимаетесь? – спросил Савелий Иванович.

– Бензин, дизтопливо, заправки.

Пожилой мужчина улыбнулся:

– Вы и в молодости хотели стать бизнесменом?

– Такого слова тогда мы и не знали. Бизнесмены, они в Америке были, в Европе. А я хотел, – Краснов улыбнулся, – летчиком стать. Слава богу, отец отговорил в летное поступать. Сейчас бы не меня везли, а я бы за штурвалом сидел.

– И я летчиком хотел быть, только военным.

Никто в молодости не хотел становиться бухгалтером, финансовым инспектором. Почему-то казалось, эти профессии абсолютно неинтересные. Артист – да, писатель, композитор, журналист…

– Есть профессии, которые и тогда и теперь ценились, например стюардесса.

– Согласен. Но дело здесь не в профессии, а в том, что все стюардессы красивые. Вот и кажется девушкам, что поступишь в стюардессы – и сразу красивой станешь, на всю жизнь молодой останешься.

– За красивых женщин, – предложил тост Савелий Иванович, взглянув на бутылку, торчавшую из сумки. – Значит, и за вашу жену, – поднимая стакан, произнес финансовый инспектор.

– Откуда вы знаете, что у меня жена красивая?

– Несложно догадаться. Обручальное кольцо у вас потертое, значит, женились давно и по любви. А в некрасивую женщину влюбиться сложно. Я вам говорю как человек знающий.

У меня уже третья жена.

– Красивая?

– Да. На двадцать лет меня моложе.

– Не боитесь одну оставлять?

– Нисколько. У нее маленький ребенок, – и Савелий Иванович, достав портмоне, продемонстрировал Краснову фотографию своей супруги с малышом на руках. Если бы финансовый инспектор не предупредил Сергея, что это его жена, он подумал бы, дочь с внуком. Женщина действительно была красивая, но при этом холодная даже на фотографии.

Фотоснимка Марины Краснов никогда с собой не носил.

– Под спиртное и дорога короче кажется.

Сергей выглянул в иллюминатор. Но когда летишь на большой высоте, то пейзаж не меняется. Далеко внизу, похожие на белый рыхлый снег, распростерлись облака.

* * *

Марина держала в руках меню и медленно вела ярко-малиновым ногтем по строчкам, проговаривала названия блюд, ожидая, когда же Полуянов ее остановит. Они договорились, что возьмут одну порцию на двоих. Есть не хотелось, хотелось посидеть вдвоем за столиком на улице, под большим пестрым зонтиком. Рядом по шоссе проносились машины, и было приятно никуда не спешить, выпасть на время из повседневной жизни.

– Цыпленок табака, – произнесла женщина и взглянула поверх папки меню. – Кажется, то, что надо. Хочется острого. И еще я выпью, если ты не возражаешь.

– Мне нравится, когда ты немного пахнешь вином.

– Я хочу водки с апельсиновым соком.

– Странное сочетание.

– Мне нравится.

Когда официантка принесла заказ, Полуянов даже залюбовался. Получился чудесный натюрморт: шипящая, румяная, распластанная птица, ярко-оранжевый густой сок и прозрачная, как дождевая вода, водка.

– Птица смотрится эротично.

– Ничего эротичного, – заспорила Марина.

– Для женщины – да. Но для мужчины…

– И почему это мужчины во всем видят потаенный смысл? – Марина сняла и положила на стол солнцезащитные очки.

– Наверное, это твое присутствие так на меня действует, – виновато улыбнулся Антон.

– А если бы меня здесь не было, что бы ты подумал?

– Не знаю. Но ты же здесь.

Полуянов наполнил рюмку, подвинул ее к Марине. Сам взял высокий стакан с ярко-оранжевым соком и, прикоснувшись к рюмке, глянул в глаза женщины.

Та хмыкнула:

– За что выпьем?

– За нас, – мягко произнес Антон, делая глоток густого сока.

Марина медлила. В небе послышалось гудение самолета. Марина, запрокинув голову, посмотрела в синеву, зажмурилась, сощурила глаза и скривилась, будто от боли.

– За нас так за нас, – она выпила водку мелкими глотками и запила ее апельсиновым соком.

Полуянов разломал цыпленка на две части, разложил по тарелкам. Ели они с аппетитом. И мужчина, и женщина чувствовали, что их начинает охватывать желание. Они почти не разговаривали, обменивались короткими фразами:

– Вкусно?

– Да.

– Очень?

– Тебе еще?

– Спасибо.

– Мне воды, – остановив официантку, попросил Антон. – Минеральной, без газа. И, пожалуйста, холодной.

Официантка была в накрахмаленном фартуке, на высоких каблуках, словно работала не на улице, а в дорогом ресторане. Старомодная белая корона с кружевными краями была приколота к волосам.

– Смешная, – сказал мужчина, когда официантка, покачивая высокими бедрами; направилась к стойке.

– Прямо снежная королева какая-то. Почему-то в детстве у меня было желание стать не артисткой, не певицей, не врачом, не парикмахером, не учительницей, а именно официанткой.

Полуянов смотрел на задумавшуюся Марину. Та сидела упершись локтями в край стола, положив подбородок на сомкнутые пальцы.

– Странная мечта.

– Я даже не знаю, почему официанткой, а не кем-то другим. Когда я была маленькой, мамина подруга работала в ресторане на Тверской.

Мы с мамой заходили к ней, она угощала меня мороженым, конфетами, фруктами. Она была такая красивая, всегда такая нарядная, что мне даже хотелось, чтобы именно она была моей мамой. И я как-то, рассердившись на маму, сказала ей о своем желании.

– Мама, конечно, обиделась?

– Нет, ничуть. Она рассмеялась и сказала, что ее подруга несчастная, что все у нее плохо. И детей нет именно потому, что работает официанткой. Тогда я этого не поняла, а потом, уже в школе, желание стать официанткой забылось.

Официантка в накрахмаленной короне, цокая каблучками, принесла бутылку минеральной воды и высокий чистый стакан. Поставила перед Полуяновым.

– Не могу тебя представить официанткой.

Хотя любая форма делает женщину, по моему мнению, более желанной.

– А по мне так это чушь.

– Нет, это правда. Вспомни, как Краснов смотрел на стюардессу.

Напоминание о муже Марины слетело с уст Полуянова случайно, помимо воли. Он тут же осекся и, как ему показалось, даже немного покраснел от смущения.

Марина взглянула на пустую рюмку, давая понять, что Антон должен ее наполнить.

* * *

Самогон из деревни Погост, вознесенный самолетом на девятикилометровую высоту, почти беззвучно булькал в стаканы. Финансовый инспектор Савелий Иванович раскраснелся, расслабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу.

Ему было хорошо, и он этого не скрывал.

– Легко пьется, как парное молоко.

Краснов улыбался с видом победителя. В бутылке живительного напитка оставалось еще предостаточно. Время от времени он поглядывал в иллюминатор.

– Люблю ровное гудение двигателя. Всякое однообразие, монотонность успокаивают, усыпляют.

– Правда, – сказал Савелий Иванович. – Монотонность и однообразие вредны лишь в сексе. Это я вам могу сказать как человек, сменивший двух жен.

– А я менять супругу не собираюсь.

– Возможно, когда станете богатым, смените жену, – Савелий Иванович крутил в пальцах до половины налитый стакан, крутил довольно ловко.

– Нет, не сменю. Я уже стал достаточно состоятельным, но желание к переменам так и не появилось.

– Значит, недостаточно богатым, – глубокомысленно заметил финансовый инспектор и, выдохнув, быстро выпил самогон.

Краснов синхронно повторил движения спутника.

– Через два с половиной часа будем на месте. Интересно, какая там погода?

– Будет жарко. Я звонил накануне. Меня встретят, могу и вас подбросить.

– Не откажусь.

Минут пять говорили о пустяках, ни для финансового инспектора, ни для Краснова интереса не представляющих.

– Вы надолго в Ханты-Мансийск?

– Думаю, не меньше недели. Придется с бумагами повозиться. А вы?

– День-два и назад. Я бы, может, и дольше задержался, но много работы осталось в столице.

– А у меня служба, командировка выписана на десять дней. И суточные получены, и гостиница оплачена. Так что десять дней Москвы мне не видать. – Огромный самолет качнулся, затем вздрогнул, и пластиковый стаканчик финансового инспектора завалился на бок. Несколько капель самогона вылилось на откидной столик.

– Он горит, – засмеялся Краснов, – я проверял.

– Охотно верю.

– От него удивительное тепло, даже в кончиках пальцев покалывает.

* * *

Полуянов посмотрел на темно-зеленую бутылку, повернул ее к себе этикеткой и вслух прочел:

– Разлито и бутилировано с благословения святейшего Патриарха. Слышала?

– И что из того?

– Такую же штуку можно сделать и в Погосте. Договориться с церковниками и разливать по бутылкам воду из источника, продавать в Москве, в Питере. Источник-то святой.

– Почему вы с Красновым, – произнеся фамилию мужа, Марина вздрогнула, – все сводите к деньгам, все пытаетесь превратить в деньги? Что вы за странные люди такие?

– А почему бы и нет? – ладонь мужчины накрыла ладонь женщины. – Давай не будем о делах, – Антон сжал тонкие пальцы Марины. – Когда ты рядом, я не могу думать о работе. У меня вообще все мысли пропадают. Я в этом только что имел возможность убедиться, – Полуянов выпил стакан воды, положил на столик деньги.

Когда они шли к машине, Марина оглянулась на стройную официантку, убиравшую посуду, и ее взгляд на какое-то мгновение вспыхнул той детской, неподдельной и искренней завистью.

– Вот такая ты мне нравишься, – приобняв за плечи, Полуянов прижал к себе Марину и поцеловал в висок. – Очень нравишься.

– Ты мне тоже нравишься, когда о делах перестаешь думать.

«Волга» Полуянова выехала со стоянки. Рука Марины лежала на колене у любовника. Полуянов вел машину рассеянно.

– Ты сейчас о чем думаешь? – тихо поинтересовалась Марина.

– Наверное, о том же, о чем и ты.

– Как твоя спина?

Мужчины не любят, когда им напоминают об их болячках или недостатках. Антон недовольно поморщился.

– Никак, – сказал он и погладил руку Марины. – Не беспокоит.

– Слава богу. Я рада за тебя. Вот здесь свернем.

Минут через десять машина уже оказалась в лесу под высокими березами, на полянке.

– Ты знал это место?

Ветви берез висели так низко, что когда порыв ветра шевелил их, то листья нежно гладили ветровое стекло, свет становился изменчивым, пробегая по лицам мужчины и женщины, жадно и страстно целующихся прямо в салоне «Волги».

– Ты же никуда не спешишь?

– Нет, теперь никуда, – сказал Антон, разжимая объятия и выпуская из рук Марину.

– Хорошо здесь, как в раю! – запрокинув голову, глядя на уходящий в небо белый ствол старой березы, произнесла Марина.

Пальцы Полуянова уже расстегивали маленькие непослушные пуговицы. Ему приходилось бороться с каждым блестящим кружочком.

Марину это забавляло.

– Я сама, – она быстро пробежала тонкими пальцами сверху вниз.

Антон бросил на траву свою куртку, Марина опустилась на колени.

– Вот так будет лучше, – прошептала она, глядя в небо.

Шумела листва на березах. На северо-восток летели кучерявые облака. Она то открывала, то закрывала глаза, а облака все летели, похожие друг на дружку. Антон целовал ее грудь, шею, плечи.

– Погоди, я разденусь.., я уже не могу больше терпеть. Ну же, отпусти.

Антон немного отстранился и тоже взглянул на небо. Листья на березах перестали трепетать, ветви не раскачивались, кучерявые облака замерли, как на фотографии.

«Странно!» – подумал Антон, проводя рукой по глазам. Он даже тряхнул головой, не понимая, это наваждение или на самом деле мир остановился и замер.

Марина разделась быстро и стала похожа на девочку. Рубашку она так и не сбросила, сидела поджав ноги, обхватила колени руками и тоже смотрела на остановившиеся облака. Высокий гул от самолета, напоминавший серебряный крестик в голубом небе, прилетел на землю.

Марина вздохнула, упала навзничь, раскинула руки, закрыла глаза. Слишком слепящим был свет, исходивший из небес. Полуянов прильнул к ней, сжал виски ладонями и припал к ее губам…

* * *

…Илья Ястребов, облаченный в шелковую длинную фиолетовую накидку, неподвижно сидел на мельничном жернове. Его глаза были прикрыты, руки лежали на коленях. Сильные чуткие пальцы едва заметно подрагивали. Высокий смуглый лоб бороздили складки глубоких морщин. Они возникали, как рябь на воде, и так же быстро пропадали. Ветерок шевелил короткие седые волосы. Черный петух с огненным хвостом величаво ходил вокруг хозяина. На слепящий диск солнца набегали тучки, и тогда по земле бежала быстрая тень.

В кольце растрескавшихся валунов были сложены дрова. Старинная трещотка из коричневого дерева лежала на жернове рядом с Ястребовым.

– Арунла, Арунла… – шептали губы Ястребова. Этот зов вырывался изнутри и был он раскатистый, как удар далекого грома. – Арунла… приди, я тебя жду.

Голова Ильи Ястребова запрокинулась в небо, веки разомкнулись. Сверкнули ярко-синие глаза с двумя черными точками зрачков. В глазах отразился серебристый крестик высоко надо облаками летящего самолетика. Солнце сверкало на дюралевых крыльях.

– Арунла! – вскакивая с жернова, воскликнул Ястребов и, схватив трещотку, принялся колотить ею себя по колену.

Петух остановился, тоже запрокинул голову в небо. Его клюв раскрылся, острый язык несколько раз дернулся, и петух издал резкий, почти металлический крик. Он захлопал крыльями и осекся, словно острая кость застряла у него в горле.

Продолжая взмахивать трещоткой, Ястребов бросил зажженную спичку в сложенные дрова, и они мгновенно, словно по волшебству, вспыхнули, затрещали и захрустели. Взвилось высокое пламя. Сноп, состоявший из миллионов маленьких золотистых точек, взлетел к небу, закрутился наподобие смерча, превратился в синевато-белесый дым и умчался в высоту. Ястребов ходил вокруг гудящего костра, высоко вскидывая ноги.

Шелк фиолетовой накидки переливался, постоянно меняя форму. Трещотка не умолкала ни на секунду.

В уголках рта Ястребова собрались капельки белой как снег слюны. Дым развеялся, костер горел ровно. Трещотка смолкла. Ястребов устало опустился на жернов и замер, даже складки легкого шелка перестали трепетать и переливаться.

Петух стоял у освещенного солнцем забора, похожий на силуэт, вырезанный из черной бумаги..

* * *

– ..Тебе хорошо со мной? – спросил Полуянов, заваливаясь на бок и глядя на искусанные губы Марины.

– Даже не знаю, – ответила она. – Как-то странно… Ты не чувствуешь холода?

– Нет, – сказал Антон, обводя взглядом вокруг себя.

Белели стволы берез, зеленела трава. Мельтешили солнечные зайчики, порхали мотыльки.

Синело небо, белые кучерявые облака летели на северо-восток. Кожа на спине под повязкой вспотела и немного зудела.

– Нет, мне, наоборот, жарко.

– А мне холодно, – Марина быстро сомкнула ноги, резко села. Оперлась подбородком о колени, вся сжалась и задрожала. Стала кусать губы. – Что-то очень холодно!

– Земля теплая, – сказал Антон, – очень теплая, нагретая солнцем.

– Не знаю, Антон, не знаю… – дрожь сотрясала тело женщины, даже зубы мелко стучали. – Извини, я оденусь, – и она принялась натягивать на себя одежду.

"Что это с ней? – подумал Антон. – Чего это вдруг? Такого раньше никогда не случалось.

А может, простыла?" – и он протянул ладонь, чтобы прикоснуться ко лбу Марины.

Женщина нервно отбросила его руку, а затем произнесла шепотом:

– Извини, Антон, что-то мне нехорошо.

Антон накинул на плечи Марины куртку.

– Садись в машину, в ней наверняка жарко.

– Да, сейчас.

Пошатываясь, Марина направилась к машине и села не вперед, а забралась на заднее сиденье.

Антон устроился за рулем и закурил.

Машина тронулась, мужчина приоткрыл боковое окно. Струйка дыма взвилась от кончика сигареты и тут же пропала, подхваченная ветром, словно ее и не было…

* * *

…Голос стюардессы напомнил, что самолет идет на посадку, просьба пристегнуть ремни.

Температура в Ханты-Мансийске плюс двадцать два. Свет, весь полет бивший в иллюминатор, вдруг померк. В самолете стало почти темно.

– Тучи, облака, – пробормотал Сергей, отодвигая шелковую занавеску.

Самолет стало бросать и потряхивать.

– В грозу попали?

– Не похоже, – сказал Краснов.

– Может, коньяк допьем? – спросил Савелий Иванович, держа в руках плоскую бутылку.

Самолет трясло все сильнее и сильнее. Лицо финансового инспектора стало серым, как асфальт.

Командир ТУ-154, крепко сжимавший штурвал, смотрел на черные клубящиеся тучи:

– Почему нам ничего не сообщили? – злясь, крикнул он, обращаясь и к штурману, и к радисту, и ко второму пилоту.

– Не знаю, командир, – ответил радист, запрашивая диспетчеров ханты-мансийского аэропорта. – Помехи. Сплошные помехи! – злясь, говорил радист, облизывая пересохшие губы.

Самолет трясло все сильнее и сильнее.

– Проскочим, командир, и не такое бывало на нашем веку, – сказал второй пилот, поправляя наушники.

Командир сжал зубы, удерживая дрожащий штурвал. Желваки ходили у него на скулах, на лбу выступили крупные капли пота. И вдруг тучи разошлись, как расходится лед. Показалась земля. Почти минуту не дышавший командир с облегчением выдохнул, направляя машину в образовавшееся отверстие в черно-фиолетовых тучах, тяжелых, лоснящихся, полных дождя.

Вдруг в километре от самолета прочертила жуткий ломаный зигзаг сверкающая молния.

После слепящей вспышки раздался грохот.

– Сейчас крылья отвалятся! – вскрикнул радист.

– Не будешь каркать – не отвалятся, – оборвал радиста второй пилот.

– Что земля?

– Все трещит, командир, будто гвозди в бочку забивают. Ни слова не слышно!

– Понял.

Командир чуть взял штурвал на себя, даже костяшки пальцев побелели, так крепко держал он рукоятку. Еще полминуты, и лайнер должен вынырнуть из-под грозовых туч, непонятно откуда взявшихся над Ханты-Мансийском.

– Слава богу! – прошептал командир, он увидел вспышку немного сбоку.

Она шла наискось и не должна была зацепить самолет. Но в воздухе зигзаг сделал еще один скачок, как неверная рука проводит черту, и молния ударила прямо в самолет. Огонь, грохот, крики, тонущие в грохоте, клубы черного дыма. Горящий ТУ-154, от которого отваливались куски крыльев, потеряв управление, вошел в штопор и, дымясь, вращаясь, падал на землю.

На желто-зеленом экране радара диспетчера ханты-мансийского аэропорта борт 17 – 27, следующий рейсом Москва – Ханты-Мансийск, возник на несколько секунд яркой точкой и тут же пропал. Уже немолодой диспетчер заморгал покрасневшими глазами и принялся вращать ручку настройки, бранясь и чертыхаясь.

– Где он? – глядя в экран, бормотал мужчина, постукивая кулаком себя по колену. – Куда он провалился? – Экран был пуст. – Семнадцать двадцать семь! Борт семнадцать двадцать семь, срочно ответьте! Срочно ответьте! Запрашивает Ханты-Мансийск, срочно!

В ответ на запрос в наушники диспетчера врывался треск, жуткий скрежет, предвещающий самое недоброе…

Глава 12

Когда машина Андрея Алексеевича Холмогорова поравнялась с указателем «Лихославль. 2 км», он немного сбросил скорость. Мужчине показалось, что до этого ровно и плавно летящие на северо-восток облака на мгновение замерли и застыли на шелке неба, как льдины, освещенные солнцем, внезапно застывают на реке.

«Странно…» – подумал он, взглянул на спидометр, а затем снова бросил взгляд на небо.

Облака продолжали плыть неспешно, как прежде. Он остановился у двухэтажного здания с зарешеченными окнами, почти у самого крыльца.

Здание было старое, еще довоенной постройки. Со стен обсыпалась штукатурка. Свежеокрашенными были лишь белые решетки на окнах да две трубы, поддерживающие плоский шиферный козырек над филенчатой двухстворчатой дверью. Даже надпись на вывеске справа от двери и та облупилась.

«И почему это люди так беспечно относятся к прошлому? Ведь здесь хранится история, то, что было когда-то, то, что уже никогда не повторится. То ли помнить люди о прошлом не хотят, то ли им вообще, на все наплевать?»

С портфелем в руке Холмогоров вошел в здание архива. Дежурный пенсионер с красной повязкой и подслеповатыми глазами взглянул на Холмогорова и тут же встал с табурета. Правая рука дежурного дернулась к голове, застыла в воздухе и опустилась.

– Здравствуйте, – сказал Андрей Алексеевич, – мне нужен директор, – уверенно произнес он.

Дежурный на мгновение даже растерялся:

– А вы, извиняюсь, по какому делу?

– Я из Москвы. По церковным делам.

Пенсионер взглянул в окно. Через решетку увидел машину.

– По коридору прямо, затем направо белая дверь.

Холмогоров поблагодарил. Дежурный схватил телефон, и Холмогоров слышал, ступая по выкрашенному половой краской паркету, как дежурный кричал:

– Иван Иваныч, к вам из Москвы, церковник. Докладываю!

– …

– К вам!

Холмогоров открыл белую дверь, когда Иван Иванович, наверное сверстник дежурного, опускал трубку красного телефона на рычаг. Огромный, как бильярд, двухтумбовый стол занимал полкабинета. Диван, кресло и много цветов в глиняных горшках на широком подоконнике.

Иван Иваныч одернул полы пиджака и вышел из-за стола. Директор оказался на удивление низкорослым.

– Здравствуйте, Иван Иванович, – произнес Холмогоров.

Директор архива протянул для рукопожатия ладонь. На огромном столе директора архива стояли чашка, из которой торчала ложка, черная чугунная пепельница и лежала развернутая районная газета. Поверх газеты очки. Чем-то забытым, давным-давно виденным, пройденным повеяло от кабинета и хозяина.

Директор архива, ознакомившись с документами Холмогорова, даже несколько опешил. Видеть воочию подпись Патриарха всея Руси ему еще не доводилось. Он сразу же стал услужливым, разговорчивым и настороженно поглядывал на Холмогорова, сдвинув к переносице седые брови.

– Присаживайтесь, уважаемый. Извините, сана вашего не знаю.

– Я не рукоположен в сан, я человек светский, – устраиваясь на диван, коротко пояснил Холмогоров.

Хозяин кабинета забежал за стол, убрал пепельницу, спрятал газету и чашку. Лишь очки на шершавой дубовой столешнице оставил.

– Не знаю, смогу ли я вам чем-нибудь серьезно помочь. Но очень хочется, – быстро повернулся, постучал кулаком в стену. – У нас здесь оперативная связь такая.

Холмогоров смотрел на герань, на колючие пыльные кактусы и на решетку.

– В архиве даже запах иной. Все запущено, финансирование нулевое, а без финансов в наше время, сами понимаете, Андрей Алексеевич, ни туда и ни сюда. Я уже десять лет работаю вот на этом месте, – указательным пальцем Иван Иванович, как дятел клювом, подолбил по столешнице. – Ко всем ходил, ко всем обращался.

Я им говорю, история – это святое, наше прошлое. Без истории никак нельзя построить новую Россию. А начальство лишь руками разводит и говорит: "Ты уж там, Иван Иванович, сам как-нибудь выкручивайся. Вот, сантехнику поменял. Трубы здесь были довоенные, протекали, беда… Знаю я Погост, бывал там. А скажите, Андрей Алексеевич, Святейший что, вправду занемог? Я вот в газете давеча прочел…

– Занемог. Простыл. Уже поправляется.

– Вы его часто видите?

– Довольно часто.

– Тоже у него работа не простая, все запущено, – директор архива хотел пожаловаться на советскую власть, которая разрушала храмы, но тут же вспомнил о своем партбилете и распространяться на щекотливую тему не стал.

В дверь постучали. Вошла женщина лет пятидесяти, в вязаной кофточке, с сатиновыми нарукавниками. Директор представил Холмогорова. Женщина даже смутилась, встретившись взглядом с высоким широкоплечим мужчиной с короткой седоватой бородой. Холмогоров произвел на нее сильное впечатление.

– Всяческое содействие Андрею Алексеевичу. Все можно показывать. И ту, последнюю папочку, которую нам из Твери переслали… Да, да, да, Зинаида Васильевна, смело можете показывать. А пока Зинаида подготовит документы, может, чайку?

Холмогоров не отказался и уже через пять минут сидел с чашкой дымящегося чая.

Директор архива был осведомлен и о прошлом района, и о настоящем.

– Вот вас церковь погостовская интересует.

Так вы знаете, жив еще прежний ее священник, отец Никодим. Вы не поверите, Андрей Алексеевич, ему за девяносто, а он еще бодр, в трезвой памяти. Ему год назад медаль вручили. Начальство районное похлопотало, в области поддержали, и сам губернатор приезжал. Так что вы можете к нему сходить, он много интересного знает, всю жизнь там прожил. А девяносто четыре года – это не шуточки!

– Я слышал о нем. Отец Никодим, говорите? Фамилия, если мне не изменяет память, Гаврилов?

– Вот именно, Гаврилов, – директор архива изумленно взглянул на Холмогорова. Он сам не помнил фамилию престарелого священника.

Да и немудрено, редко кто к служителям культа обращается по фамилии. – Думаю, все готово, – сказал Иван Иванович, когда Холмогоров поставил чашку на блюдечко. – Пойдемте, я провожу. А заодно и свои владения покажу.

Вроде денег и нет, но по капельке привожу в порядок здание. Вот, стеллажи отремонтировали своими силами, новые поставили. Старые совсем уж развалились, на дрова пришлось отправить.

– Холодно здесь зимой? – двигаясь по узким коридорам, спросил Холмогоров.

– Да уж, честно говоря, не Ташкент. Зато летом, знаете ли, хорошо. Когда на улице жара, у нас прохладно, милое дело.

Экскурсия по архиву закончилась быстро.

Смотреть, в общем-то, было нечего. Холмогоров оказался в комнате с настольной лампой, старым письменным столом. Лампа горела, Зинаида Васильевна уже успела смахнуть пыль с двух перевязанных шпагатом коричневых картонных папок.

– Это все, – немного извиняющимся тоном произнесла она. – Если возникнут какие-то вопросы, не стесняйтесь, я в соседнем кабинете.

Можете в стену постучать, я тут же приду.

– Благодарю.

– А вот это, – пояснила немолодая сотрудница, указывая на тонкую папку, – это из Твери передали. Здесь по одному из уроженцев интересующего вас населенного пункта. Не знаю, может быть, это и не имеет отношения, но Иван Иванович если сказал… – на губах женщины появилась то ли загадочная, то ли растерянная улыбка.

Холмогоров догадался, что отношения между этой женщиной и директором архива выходят за рамки обычных служебных.

«Милая женщина, но.., разочарованная», – подумал Андрей Алексеевич, раскрывая тонкую папку.

За свою жизнь ему много приходилось работать в самых разных архивах, как в России, так за рубежом. Подобных папок с делами давно минувших дней передержал он в руках немало.

И с судьбами репрессированных священников знакомился в архивах, и с актами изъятия церковных ценностей, производимых сотрудниками ЧК и НКВД. Фотографии, фамилии, точные даты арестов, протоколы допросов.

«Коровин Яков Иванович 1870 года рождения. Кулак, арестован вместе с семьей 15 августа 1930 года»

"Обычная история, – подумал Андрей Алексеевич. – Богатый крестьянин, крепкая семья, мельница, вот и посчитали его кулаком-мироедом. Наверное, в колхоз вступать не хотел и работать на большевиков отказывался.

Вот его вместе с семьей и взяли в августе тридцатого…"

Холмогоров скользнул взглядом по небольшой фотографии, мутноватой и очень некачественной. Широкоскулый мужчина, бородатый, лысоватый, с седыми бровями. Цепкий взгляд, глубоко запавшие глаза. Взгляд Холмогорову не понравился.

«Каким бы я смотрел взглядом, если бы меня арестовали и, посчитав врагом народа, выгнали из дома и все забрали? Наверное, так же. Не станет нормальный человек улыбаться, когда беда пришла в дом».

Из всех бумаг Андрея Алексеевича заинтересовала лишь одна – странный рапорт лейтенанта Свинарева, производившего арест Якова Коровина и членов его семьи. Канцелярский язык, множество орфографических ошибок раздражали Андрея Алексеевича. Он немного морщился, читая косноязычные фразы. Рапорт был составлен лейтенантом для того, чтобы дать объяснения начальнику районного НКВД Парамонову, почему машина задержалась в дороге на целый час.

«…Яков Коровин попросил остановить машину, чтобы он с семьей мог спокойно поесть. Я на просьбу арестованного ответил отказом. Мой отказ могут подтвердить Петров, Лазарев и Корчагин. Услышав мой отказ, арестованный крикнул: „Я попросил по-хорошему, все равно по-моему будет“. В ответ я сказал, чтобы он замолчал и сидел тихо. Машина заглохла неожиданно прямо на