/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Слепой

Лабиринт для Слепого

Андрей Воронин

В романе А Воронина «Лабиринт для Слепого» – борьба правоохранительных органов с производством в России наркотического вещества, аналогичного по действию героину После безуспешных попыток РУОП раскрыть и обезвредить преступную группировку ФСК вынуждена подключить к делу своего агента Глеба Сиверова по кличке Слепой, знакомого читателю по романам «Слепой стреляет без промаха», «Слепой против маньяка».

ru ru Black Jack FB Tools 2004-09-05 3E4F1538-075C-4670-875F-E70653052FD0 1.0 Андрей Воронин. Лабиринт для Слепого Современный литератор Мн. 2001 985-456-319-7

Андрей ВОРОНИН

ЛАБИРИНТ ДЛЯ СЛЕПОГО

Глава 1

Двухэтажный дом из красного кирпича, расположенный в лесу на берегу озера, удачно вписывался в подмосковный ландшафт. Еще десятка полтора таких же шикарных загородных домов были разбросаны поблизости в некотором отдалении друг от друга. К ним вела асфальтированная дорога, ответвлявшаяся от Волоколамского шоссе. Всего каких-то пять-шесть километров отделяли фешенебельный дом из красного кирпича за железными воротами от ведущего к Москве шоссе.

Построенные уже давно, эти загородные дома выглядели так, будто были сооружены совсем недавно.

Стояла тишина. Ни единая волна не тревожила спокойную гладь озера. Двое рыбаков в резиновых лодках удили рыбу у дальнего берега.

Лес был молчалив. Только время от времени в ветвях вскрикивали какие-то птицы или со свистом проносились дикие утки, терявшиеся в густых зарослях камыша по берегам озера. Тишина и спокойствие, полные умиротворения.

В это же время в подвале одного из домов, стоящих чуть на горке в окружении старых сосен и кленов, мучился человек. Он корчился от боли, скрежетал зубами, тщетно пытаясь развязать ремни, которые стягивали его руки и ноги.

В подвале было холодно и сумрачно, лишь тусклая лампочка в проволочном колпаке скудно освещала это мрачное помещение, так что пленник – мужчина лет тридцати пяти – даже не знал, день сейчас на улице, ночь, вечер, или, может быть, утро.

Мужчина делал отчаянные попытки подняться с пола. Его руки были намертво привязаны к металлической трубе, торчавшей из бетонной стены. Он пробовал кричать, но слабый голос измученного человека не мог пробиться сквозь толстые стены подвала, и пленник уже утратил всяческую надежду, что когда-нибудь сумеет оттуда выбраться.

Пленником, заточенным в подвале роскошного загородного особняка, был капитан Андрей Петрович Барышев, служивший в региональном управлении по борьбе с организованной преступностью. Задание, которое он получил, выглядело на первый взгляд довольно простым. Но только на первый взгляд. Капитан должен был выяснить, кто стоит за торговцами и производителями наркотиков. И поначалу все шло довольно гладко. Он проследил, как передавали товар, как производители получили деньги. Капитан сумел даже кое-что сфотографировать. Но затем он решил выкрасть документы, хранящиеся в сейфе на первом этаже этого загородного особняка. Вот тут-то он и совершил непростительную ошибку.

Он не мог знать, что дом находится под наблюдением и буквально нашпигован всевозможной записывающей аппаратурой, а в одной из дальних комнат, самой маленькой, сидят у экранов мониторов два охранника.

Они-то и засекли, как Андрей Барышев возится у сейфа, пытаясь его открыть…

Капитану удалось открыть сейф, и он даже увидел заветную кожаную папку, в которой хранились списки покупателей наркотиков, а также списки тех, кому предполагалось передать значительные суммы. Ясное дело, все фамилии были зашифрованы, но расшифровать их не составило бы никакого труда.

Андрей Барышев уже потянулся к папке, когда за его спиной раздался властный окрик:

– Стоять! Ни с места! Руки вверх!

Капитан медленно повернулся.

– Лечь на пол! – грозно крикнул охранник, поводя стволом короткого автомата. – Я сказал – лечь!

Ничего не оставалось делать. Андрей медленно опустился на колени, затем лег.

– Раздвинь ноги! – охранник приставил ствол автомата «узи» к затылку Андрея.

Капитан раздвинул ноги и положил руки на затылок.

– Вот так и лежи, не шевелись. Одно движение, козел, и я выпущу в твою башку всю обойму. Понял?

– Да понял, понял… – миролюбиво сказал капитан Барышев.

Один из охранников тщательно обыскал Андрея, но ничего подозрительного не нашел – пистолет, нож и документы – конечно же, на чужую фамилию. Ну, и кроме того, деньги.

Охранники тут же подняли тревогу, сообщили куда следует, и уже через час Барышев оказался в подвале. Он не видел, как к дому подъехали два черных «мерседеса» и «рафик», в котором находилось шесть человек охранников.

Лысый маленький человек в сером плаще и очках в золотой оправе спустился в подвал и презрительно посмотрел на Барышева. Стоило ему властно щелкнуть пальцами, как тут же появился табурет. Он, кряхтя, сел на табурет, раздвинул полы плаща, чтобы не помять, и вновь взглянул на Барышева.

– Так что ты собирался взять? Наши документы?

Наверное, ты надеялся ими как-то воспользоваться?

Может быть, думал заняться шантажом или еще чем-нибудь? Кто ты? Как твоя фамилия? Только настоящая.

Лысый плюнул на пол, затем вытащил из кармана безупречный белый накрахмаленный носовой платок и промокнул полные губы. От носового платка исходил тонкий запах дорогого одеколона.

Капитан Барышев узнал этот запах.

– Так как тебя зовут?

– Я вам ничего не скажу.

– Ну, это понятно.

Человек в сером плаще потер пухлые ладони, затем похлопал себя по колену.

– Знаешь, дорогой, в этом подвале все поначалу Так говорят. Но не было еще случая, чтобы хоть кто-то не признался. Мои ребята, может, с виду и неказистые, но свое дело знают. Они пытают куда лучше, нежели в гестапо. Поберег бы, парень, свои суставчики.

Преодолевая нестерпимую боль, капитан Барышев поднял голову и красноречиво посмотрел в маленькие заплывшие жиром глазки лысого.

– Ты решил не признаваться?

Барышев покачал головой.

– Ничего я вам не скажу, – прохрипел он, проведя языком по обломкам выбитых передних зубов.

Перед тем, как Барышева затащили в подвал, он отчаянно сопротивлялся, вырывался, пытался сделать все возможное. Ему даже удалось сбить с ног дюжего, весившего, наверное, килограммов сто, охранника. Но второй оказался проворнее. Хотя, если бы не руки, скованные наручниками, Барышев, возможно, разобрался бы и с ним. Но руки были плотно прижаты к спине. Наручники впивались в запястья и не позволяли быстро двигаться и отвечать на удары. Второй охранник, увернувшись от ноги Барышева, прикладом автомата наотмашь ударил его по голове. Удар пришелся Андрею в лицо. Два передних зуба вылетели, рот наполнился вязкой горячей кровью.

– Ах ты, сука! Ах ты, скотина!

Охранник бил и бил Барышева прикладом автомата.

Капитан потерял сознание, правда, на непродолжительное время, а когда пришел в себя, его пинал ногами уже тот, дюжий, стокилограммовый. Казалось, грудная клетка разлетится на куски, как бочка из тоненьких досок.

Но отменный пресс и тренированное тело капитана Барышева стойко переносили удар за ударом. Так что ребра остались целы, правда, бока нестерпимо болели и казалось, внутренние органы – почки, печень, селезенка – болтаются в каком-то невесомом пространстве. Но это было вчера, а может быть, позавчера, или даже месяц назад… Капитан Барышев уже потерял счет времени, он абсолютно не ориентировался, сколько часов, минут, а может быть, суток прошло с того момента, как ему удалось вскрыть хитроумный израильский сейф, стоявший в углу большой комнаты…

– Ну, что будем с ним делать? – подобострастно улыбнувшись, осведомился один из охранников у хозяина.

Лысый вновь вытащил из кармана свой благоухающий платок, вновь промокнул губы, затем вытер уголки глаз и провел сложенным вчетверо платком по лысине.

– Будем разговаривать.

Он щелкнул пальцами, и в лицо Андрею Барышеву ударил яркий луч света. Капитан болезненно зажмурился, тяжелые, набрякшие веки задергались.

– Что, не нравится свет? Понимаю, понимаю… – едва ли не дружелюбно сказал лысый, легко, словно резиновый мячик, вскочил с табуретки и прошелся по подвалу. – Значит, говорить ты не хочешь. Просто-таки не желаешь… Более того, ты нас презираешь и, наверное, считаешь бандитами… Тебя послали наши конкуренты? Они хотят узнать, где, кто и сколько производит товара, кому и почем мы его продаем? Ты это собирался узнать, не правда ли?

Лысый семенящей походкой подошел к Андрею и заглянул ему в глаза. А затем поднес указательный палец прямо к лицу Барышева и помахал перед его глазами.

Андрей видел ухоженный, отполированный ноготь, слышал даже запах, дорогой и тонкий, исходивший от лысого толстячка. Но сейчас этот запах раздражал Барышева. Андрей чувствовал, как тошнота подкатывает к самому горлу, и едва сдержался, чтобы его не вывернуло прямо на лакированные туфли толстяка.

– Тебе плохо? – лысый приподнял указательным пальцем веко Андрея и посмотрел на зрачок. – А может, ты хочешь наркотиков? Так мои ребята сейчас вколют тебе такую дозу, какая не снилась ни одному наркоману. Многие были бы счастливы словить такой кайф.

Так хочешь или не хочешь? – заглядывая в лицо Барышева, улыбался лысый.

– Вы подонки! – выдохнул Андрей.

– Ну вот и заговорил… Я чувствую, что ты парень не глупый, и мы с тобой сможем договориться. Ты ведь хочешь жить?! Такой молодой, сильный, небось, майор, а может, даже подполковник.

– Я не буду говорить. Не буду…

– Нет, будешь, – настойчиво и твердо сказал лысый и опустился на корточки рядом с Андреем. При этом он как-то по-бабски подхватил полы своего серого плаща и приподнял их.

– Не буду, – отрицательно покачал головой капитан Барышев.

– Значит, не будешь… Тогда мы сделаем вот что, – и толстяк, повернувшись, поманил к себе, словно вышколенного пса, одного из охранников. – Послушай, у нас, кажется, есть американский препарат, от которого все становятся говорливыми?

– Есть, шеф.

– Вот и прекрасно. Тогда сделай этому молчуну укол, а после я с ним потолкую.

Охранник кивнул и вразвалку, покачиваясь, двинулся к выходу.

Андрей зажмурился.

– Ну вот, сейчас мы с тобой и поговорим.

Лысый поднялся, уселся на табуретку, вытащил из кармана золотой портсигар, щелкнул дорогой зажигалкой и закурил. Он сидел, раскачиваясь из стороны в сторону.

Барышев смотрел на его силуэт, и этот маленький лысый человек с перстнем на мизинце левой руки казался ему похожим на китайского болванчика.

Через пару минут в подвал спустился охранник. Он держал в руках сверкающий медицинский бикс.

– Быстрее. У меня нет времени.

Человек в сером плаще вытащил из нагрудного кармана пиджака часы, щелкнул крышечкой. Часы исполнили затейливую мелодию. Крышечка вновь щелкнула.

– Минут через десять-пятнадцать можно будет начать разговор, да? – не поворачивая головы, обратился он к охраннику.

– Да, босс.

– Не называй меня боссом, – презрительно, не глядя на охранника, процедил лысый толстячок. – Мне это не нравится.

– Хорошо, – ответил охранник.

– Делай укол, а я пока поговорю по телефону.

Игла сразу нашла вену, и препарат медленно пошел в кровь. Глаза Барышева широко открылись, веки словно застыли, они даже не вздрагивали. Все тело, казалось, оцепенело, какая-то горячая волна прокатилась от пяток до затылка. От этой волны даже каштановые, коротко постриженные волосы Андрея, казалось, зашевелились.

Два охранника подошли к Барышеву и стали пристально наблюдать за ним.

Тем временем маленький лысый человек, так же по-бабьи приподняв полы своего серого роскошного плаща, выбрался по крутым ступенькам наружу, открыл дверь своего черного «мерседеса» и взял в руки телефонную трубку.

Толстым коротким пальцем он на удивление очень ловко набрал какой-то номер, затем дал отбой и повторил набор.

– Да-да, это я, Матвей Фролович, – совсем другим голосом заговорил маленький лысый человек.

– ..

– Как же, конечно, взяли. Он порывался добраться до сейфа.

– ..

– Я же вам говорил, что не стоит жалеть денег на аппаратуру. Вот она нас уже второй раз спасает.

– ..

– Нет, нет, Матвей Фролович, он пока еще ничего не сказал.

– ..

– Но эта проблема разрешима. Мы пробуем.

Время от времени маленький лысый человек морщился и подолгу молчал, слушая то, что говорит ему собеседник. Но даже по выражению его круглого лица можно было догадаться, сколь значителен человек, с которым он сейчас разговаривает, и как сильно этот лысый толстячок в сером дорогом плаще зависит от того человека на другом конце провода.

– Матвей Фролович, буду докладывать без промедления.

– ..

– Деньги получили.

– ..

– Конечно, конечно…

– ..

– Вам их доставят, можете не сомневаться. Сегодня же вечером они будут у вас.

– ..

– Нет? Тогда завтра утром.

– ..

– Конечно. Если я сказал, то так и будет.

– ..

– Что вы, что вы, Матвей Фролович! Не волнуйтесь, все будет сделано с предельной осторожностью и очень осмотрительно.

– ..

– Хорошо. До встречи.

Закончив разговор, лысый бросил телефон на сиденье «мерседеса».

– Какая скотина! – в сердцах пробормотал он и сплюнул себе под ноги.

Его серые глазки заслезились.

"Да что это такое?! Вечно, как поговорю с этим придурком, начинаю волноваться, словно я простой сержант, а он генерал. А ведь и я не маленький человек… Мог бы, паразит, научиться разговаривать со мной поуважительнее, я же для него все делаю. Он живет за мой счет и еще позволяет бурчать на меня и высказывать недовольство.

Если бы не я, если бы не моя аппаратура слежения, то уже давным-давно сидел бы ты, Матвей Фролович, за решеткой, а не в своем роскошном кабинете. И кормили бы тебя баландой. А впрочем, нет, в тюрьме Санчуковский, пожалуй, никогда не сидел бы. Его бы просто пристрелили или он сам выбросился бы из окна. Вот было бы здорово!" – мечтательно улыбнулся лысый толстячок.

Ему доставляло удовольствие воображать мертвыми всех тех, кто был над ним.

А звали этого толстячка Владимир Владиславович Савельев. Он был отставным полковником ФСБ, вернее, в ФСБ ему уже не довелось послужить. Он ушел в отставку еще из КГБ и после этого через пару лет занялся своим нынешним бизнесом. Сейчас доля Владимира Владиславовича составляла семь процентов от прибыли.

Хоть семь процентов и звучали как-то не очень внушительно, но на деле выглядели весьма убедительно. Ведь один грамм наркотика стоил двести долларов, а производилось в месяц по сто и более килограммов.

Так что, доход отставного полковника КГБ был довольно значительным, и терять он его не хотел. Владимир Владиславович отвечал за охрану объекта, а также за получение и транспортировку денег и товара. Наркотики производились двух видов – в порошке и в ампулах. Порошок уходил за границу.

Отставной полковник Савельев был хорошо осведомлен. Он прекрасно знал, что наркотики, которые производятся под Москвой, уже полгода назад прочно обосновались на рынке Соединенных Штатов. И американские производители, то есть конкуренты, заволновались, ведь наркотики из России оказались более дешевыми чем те, которые завозились из Колумбии, Боливии, Чили. Американцы засуетились. Они не хотели терять рынок, вернее, не хотели терять доходы.

Но у него – у Владимира Владиславовича Савельева – не должна была болеть голова из-за международных скандалов. Это его не касалось. Он отвечал за доставку товара не за границу, и деньги переправлял тоже не за рубеж.

Этим занимались другие люди, дело же Владимира Владиславовича было маленьким. И процент его, как считал сам Савельев, тоже не поражал воображение.

Он опять закурил дорогую сигарету, вновь промокнул губы платочком и направился в подвал. Двенадцать ступеней вели вниз. Высоких бетонных ступеней, чисто подметенных, аккуратных и крепких.

Савельев спустился в подвал и приказал направить свет в лицо Андрея Барышева.

– Кто тебя послал? Как твое имя?

– Андрей Петрович Барышев.

– Вот это хорошо.

Щелкнул диктофон, пленка завертелась.

Параллельно с диктофоном один из охранников записывал все то, что говорит пленник.

– Место службы или работы?

– Региональное управление по борьбе с организованной преступностью…

– Должность? – резко и зло выкрикнул отставной полковник.

– Капитан.

– Ах, всего лишь капитан.., как я ошибся. Ну, если бы ты, парень, украл эти документы или смог их перефотографировать, наверняка стал бы майором. Но, капитан, капитан, никогда ты не будешь майором, – подскочив с табуретки и почти пустившись вприсядку, пропел Владимир Владиславович Савельев. – Никогда ты не будешь майором…

Вопрос следовал за вопросом, глаза капитана Барышева были полуприкрыты, разбитые губы кривились и вздрагивали, когда Андрей шептал ответы.

– Ну вот, теперь мы все знаем.

– Что будем с ним делать, Владимир Владиславович? – обратился к полковнику Савельеву дюжий охранник, который делал укол.

– Ну, пусть отойдет от сыворотки, затем подумаем.

– Может, не будем думать?

– Что значит, не будем думать? – лысая голова Савельева повернулась на коротенькой шее почти на 180 градусов. – Как это – не будем думать, ты что?

– Извините, Владимир Владиславович.

– Думать надо всегда, всегда и обо всем. Иначе грош нам цена. Вы за что получаете деньги? За то, что думаете и бдительно несете охрану, – сам же и принялся отвечать на поставленный вопрос отставной полковник. – А еще за то, что не думая, выполняете мои приказания.

Деньги-то вы получаете немалые?

– Да-да, так точно, – чуть ли не хором ответили охранники, двое из которых стояли у стены, заложив руки за спину, а один – рядом с потерявшим сознание Барышевым.

– Так вот, подождем, пока он придет в себя. Хорошо его накормите, а затем поступим как всегда. Главное, чтобы в его крови не было этого вещества и никто не догадался, если, конечно, этого капитана когда-нибудь найдут, как его убили и что с ним делали до того, как лишить жизни. Понятно, друзья мои?

– Так точно. Понятно, Владимир Владиславович, – снова почти в один ответили голос охранники.

– Хорошо, – отставной полковник еще раз взглянул в лицо капитана Барышева.

"Такой молодой, такой красивый, такой сильный! Жить и жить бы тебе, парень. И зачем ты сунулся в это дело?

Подобные дела не для твоих мозгов. Вот и лоб у тебя низкий, а значит, интеллектуальное развитие явно хромает".

Отставной полковник, конечно же, не произнес свой монолог вслух. Он только подумал это, испытывая к Барышеву даже некоторое сострадание.

– Я пошел. Потом позвоню. Охраняйте его. Охраняйте как зеницу ока. А если попытается бежать – убейте. Только желательно, чтобы все было тихо.

Савельев поднялся наверх, в ту комнату, где стоял в углу серый, стального цвета сейф. Владимир Владиславович быстро набрал код, затем открыл массивную дверь, извлек из сейфа дипломат коричневой кожи, поставил его на стол и поднял крышку. Увидев содержимое дипломата, отставной полковник облизнул языком свои полные губы.

– Да… Есть из-за чего стараться, ой есть, – прошептал он сам себе.

В двери стоял охранник. Но охранник не мог видеть, что находится в дипломате.

А там лежали аккуратные пачки стодолларовых банкнот. Даже не считая, Владимир Владиславович Савельев знал, сколько здесь денег. Знал он также и то, что все эти деньги должны будут завтра утром оказаться в сейфе Матвея Фроловича Санчуковского.

А вот кто стоит над Санчуковским – об этом отставной полковник не знал. Более того, он даже боялся думать об этом, хотя и догадывался. Но от подобных догадок у него начинали дрожать руки, пересыхало во рту и язык приклеивался к небу.

– Фу ты, черт подери! – Владимир Владиславович опустил крышку дипломата и быстро повернул кодовые замочки. – Возьми этот чемоданчик, – обратился он к охраннику.

Тот приблизился к столу и взял в руки роскошный дипломат.

А сам Владимир Владиславович быстро закрыл сейф, но перед этим вытащил из папки разграфленный лист и в одной из граф поставил своим «вечным пером» маленькую аккуратную птичку. Затем спрятал документы в сейф.

– Пойдем, – обратился Савельев к охраннику. – Этот чемодан повезете во второй машине. Остальным скажешь, чтобы оставались здесь.

Загородный дом охраняли девять человек.

Были отданы последние распоряжения, и два черных «мерседеса» умчались по Волоколамскому шоссе.

* * *

Железная дверь подвала со скрипом закрылась, щелкнул ключ и проскрежетал засов. Охранники, поднявшись наверх, расположились в гостиной. В подвале, глубоко под землей, горела одна-единственная лампочка, слабая, желтая, схваченная проволочным колпаком, словно спрятанная за решетку.

* * *

Через полтора часа капитан Барышев пришел в себя.

Почти сразу он осознал, что с ним произошло. Единственное, чего Андрей не мог знать, так это какие распоряжения оставил маленький лысый человек, имя которого – Владимир Владиславович – пробилось сквозь густую пелену тумана в сознание Андрея и засело там очень крепко – так, как застревает под кожей острая сухая заноза. Вытащить ее можно, но для этого надо приложить усилия и изрядно повозиться.

– Владимир Владиславович… Владимир Владиславович, – шептал потрескавшимися окровавленными губами капитан Барышев. "Где-то я слышал это имя, но где и когда? Хотя какая к черту разница? Если они мне сделали укол… Значит, я обо всем рассказал, значит, им известно, откуда я и кто меня послал. Значит, судьба моя решена.

Скорее всего, меня убьют и постараются при этом, чтобы я исчез бесследно. Зачем им свидетели? Разве можно оставить в живых человека, знающего их в лицо, слышавшего их имена? Но вот маленький фотоаппарат с пленкой, на которой отсняты кадры передачи денег и наркотиков, – у меня. Фотоаппарат лежит под черным комодом в коридоре. Вот если бы этот фотоаппарат и пленку как-то переправить своим, тогда можно было бы считать, что погиб я не бессмысленно, принес хоть какую-то пользу… Но почему я поступил так неосмотрительно? Почему не подумал, что может существовать аппаратура, видеокамеры, что за каждым самым дальним углом этого здания установлена слежка и любое движение в доме снимается на пленку? Как я об этом не подумал?!"

Нестерпимо болели заломленные руки, раскалывалась голова. Кровь стучала в висках, и казалось, голова от боли может разлететься на куски, рассыпаться на тысячу осколков, взорваться так, как взрывается лампочка от слишком большого напряжения. Андрей с трудом приподнял голову и взглянул на тусклую лампочку у противоположной стены.

«Неужели нет выхода? Неужели я не смогу отсюда выбраться?» – и капитан Барышев с неистовым отчаянием попытался высвободиться из оков.

Его суставы захрустели, и в какой-то момент он почувствовал, что кожаные ремни, которыми стянуты руки, немного ослабели. Андрей судорожно вздохнул. Пот заливал глаза. Каждая мышца дрожала от невыносимого напряжения.

– Надо.., надо., надо… – шептал Барышев, делая одно усилие за другим.

Заскрежетали засовы, звякнул ключ. Железная дверь отворилась. На пороге подвала появились два дюжих охранника. Они были явно выпивши, а может быть, одурманены наркотиками.

– Ну что, мент, хотел, чтобы нас всех перестрелял ОМОН? – сказал тот охранник, который делал укол. – Так вот, не вышло по-твоему, – и он, широко размахнувшись, ударил Барышева по лицу. – Давай повесим его на крюк, – предложил охранник своему напарнику.

И уже через пару минут Андрей Барышев, капитан регионального управления по борьбе с организованной преступностью, висел на крюке. Он был до пояса голым, рубаху с него сорвали.

– А сейчас мы тебе, сволочь, выпустим кишки, и ты будешь на это смотреть, – куражились охранники. – Нам не привыкать, ты не первый, кто подохнет такой смертью.

И Барышев вспомнил. Действительно, двое его друзей из их же управления, старший лейтенант и майор, с прозаическими фамилиями Синицын и Петров, бесследно исчезли. А ведь они занимались этим же делом.

– Ну, Малыш, давай, – пробурчал высокий, вытаскивая из кармана нож с выкидным лезвием. – На, возьми.

– Да у меня есть свой, – отозвался невысокий коренастый охранник и повертел маленькой коротко стриженной головой.

– Ну, что ты стоишь? Выпусти ему кишки, выпусти.

– А может, не надо? – коренастый поморщился. – Не хочется мне этой грязи..: С уборкой потом придется возиться.

– Ну, ну, привыкай к крови, полюбуйся видом развороченных внутренностей. Давай.

– Да не хочется мне.

– Я кому сказал?! – рявкнул высокий.

– Ладно…

Коренастый нагнулся, поднял штанину, и в его руке появился нож. Лезвие ярко сверкнуло. Он провел ногтем по острию.

– Какой замечательный нож!

И, подойдя к подвешенному за руки капитану Барышеву, коренастый охранник быстро полоснул его по животу. Андрей судорожно сжался и закричал. Охранник полоснул ножом еще раз, и кишки вывалились к ногам Барышева.

– А теперь покрути его. Ну, покрути!

Коренастый охранник взял Андрея за плечи и резко крутанул слева направо. Тело Барышева завертелось, и кишки потянулись по полу, наматываясь ему на ноги.

Охранники принялись гоготать и смотреть в искаженное предсмертной судорогой лицо капитана Андрея Барышева.

– Ну, мент, как ты себя чувствуешь теперь? Ты хотел, чтобы нас всех перестреляли твои дружки? Так не будет этого. Не будет! – кричал тот, что вспорол живот Андрею Барышеву. – Никогда не будет, мент, никогда!

Он подбежал и ножом полоснул по кишкам. Но Барышев уже не видел и не чувствовал, как над ним глумились и издевались накачавшиеся наркотиками охранники.

* * *

Потом, когда стемнело, изуродованное, исполосованное тело Андрея Барышева всунули в брезентовый мешок, предварительно положив туда кусок чугунного рельса и еще какую-то тяжелую железяку. Брезентовый мешок завязали, погрузили в лодку, и когда луна спряталась за тучу, вывезли на середину озера и сбросили с лодки. Мешок тяжело перевалился через борт и бесшумно ушел на дно.

Охранники закурили.

– Ну, греби к берегу, – сказал тот, что был повыше.

Коренастый навалился на весла. Заскрипели уключины, и лодка поплыла к берегу, к длинным мосткам.

Возле них лодку привязали.

– А какая там глубина? – поинтересовался коренастый, передавая ключ от лодки высокому.

– Метров восемь или девять. Я один раз ловил там рыбу.

– Ну, нормально.

– Да, дно там заболоченное, и я думаю, мент этот ушел в ил.

– И превратится он в сапропель, – сказал коренастый, тяжело ступая по мосткам.

Доски поскрипывали, прогибались, охранник докурив сигарету, швырнул окурок в воду. Он пролетел красной точкой и с шипением погас.

– Это третий, – заметил коренастый.

– Нет, уже пятый, – разминая затекшие ноги, откликнулся высокий.

– Ну и хрен с ними. Не жалко этих гадов.

– Чего же их жалеть? – удивился высокий и двинулся к дому.

Глава 2

Федор Иванович Зубов очень гордился своим кабинетом. К тому же, окна кабинета выходили на кремлевские соборы, а Федор Иванович любил иногда смотреть, как гаснет закат в золоченых куполах. В эти минуты он чувствовал себя маленьким царьком. Открывавшаяся из окон картина, казалось, написана рукой художника, настолько она была величественна и прекрасна. Золоченые кресты, золоченые купола – все это приносило радость и удовлетворение Зубову.

Федор Иванович восседал в кресле за огромным письменным столом. Над ним висел на стене портрет Президента. Зубов и сам был немного похож на первого человека России – та же прическа, только седых волос поменьше. А вот костюм и галстук – почти такие же.

А если учесть, что Зубов был крупный мужчина, то и комплекцией он напоминал Президента.

Последние пару дней Федора Ивановича мучил радикулит. Спина болела не так уж сильно, но эта монотонная боль делала Зубова раздражительным и злым. На все происходящее вокруг он реагировал взвинченно и буквально исходил желчью Когда на его столе появлялась папка с документами, Федор Иванович презрительно открывал ее и принимался читать, вооружась остро отточенным карандашом. Его очки в золотой оправе поблескивали, а губы, словно у ученика младших классов, шептали текст, который прочитывали глаза, спрятанные за стеклами очков.

– Ну и ну! Кто же так пишет?!

Зубов отчеркивал строку или абзац, затем вызывал своих помощников. Те появлялись словно из-под земли. И если хозяин кабинета не приглашал сесть, все уже знали – сейчас Зубов начнет распекать и мучить придирками.

* * *

Так случилось и на этот раз. Зубов отвернулся от окна. Спина заныла, боль предательски поползла вверх и захватила шею.

– Вот несчастье! И с работы не уйдешь, дел невпроворот.

Зубов взял карандаш и постучал по столешнице.

Этот жест говорил о том, что Федор Иванович раздражен дальше некуда. Проклиная изматывающую боль, Зубов открыл папку, только что принесенную помощником и оставленную на столе, поправил очки в тонкой золотой оправе и принялся читать. Он уже много тысяч раз видел подобные документы. Внизу, для того, чтобы бумага обрела силу, должна была появиться его размашистая подпись.

Федор Иванович просмотрел первый документ, затем перевернул его и взялся за следующий, так и не украсив своей подписью предыдущую бумагу.

– Болваны! Сколько учил, что так писать нельзя!

Он прочел несколько страниц, изрядно почеркал остро отточенным карандашом и только после этого, нажав кнопку, вызвал своих помощников. Те появились мгновенно, словно в этот момент стояли за дверью и только и ждали разрешения хозяина войти в кабинет.

Зубов не предложил им сесть и сам не выбрался из-за стола. И его помощники поняли, что предстоит тяжелый разговор, вдвойне неприятный, так как был уже конец рабочего дня, и служебные машины ждали своих пассажиров, чтобы развезти их по домам.

– Так, – сказал Федор Иванович, не поднимая глаз на своих помощников. Он нервно забарабанил концом карандаша по столу. – Сколько я вам говорил, так писать нельзя! Ведь эти бумаги пойдут не в сортир и не в бухгалтерию, а прямиком на стол к Президенту! Вы что, не понимаете этого?! Подставить меня хотите?!

– Федор Иванович, – один из помощников сделал шаг вперед, – но вы же сами говорили, надиктовывали…

– Что я надиктовывал?! – Зубов в негодовании поднял свою массивную голову.

И в этот момент спина опять дала о себе знать.

Зубов поморщился.

– Что, Федор Иванович, радикулит? – участливо, с подобострастным выражением на лице второй помощник подошел к столу.

– Будь он неладен! – пробурчал Зубов и посмотрел на молодое холеное лицо своего помощника. – Это ты составлял? По стилю вижу, что ты. Кто так пишет?! Я тебя сколько учил? Ты за что получаешь деньги? Документы надо составлять так, чтобы ни одна умная голова не смогла придраться. А если какая-нибудь из этих бумаг попадет к депутатам? Ты знаешь, что будет?! Рыбкин даст такому депутату слово, тот вылезет на трибуну и зачитает… А потом начнется! Да надо мной все смеяться станут.

В принципе, бумаги были составлены очень толково, и Зубов придирался только потому, что этого требовала его душа. Ему хотелось немного покуражиться, – сорвать на ком-нибудь злость.

– Короче, все это переделать! К завтрашнему утру.

Я здесь отметил. Чтобы все было выполнено безукоризненно.

Помощники переминались, стоя у длинного стола.

– Понятно? Завтра утром бумаги должны быть у меня на столе. И если опять схалтурите, уже не спущу. Учтите, по головке не, поглажу. Не для того я взял вас сюда, не для того государство платит вам такие деньги.

– Все понятно, Федор Иванович. Не беспокойтесь, к утру все документы будут готовы.

– Мне не надо, чтобы вы проделывали все документы. Подготовьте только те, на которых стоят галочки, их я должен подписать завтра. Президент ждет эти бумаги.

Завтра же они должны лежать у него, я завтра иду к нему. Вам понятно?

– Да-да, – в один голос ответили помощники. – Мы можем идти? – и они направились к выходу.

– А документы? – буркнул вслед Федор Иванович и попытался, опершись руками о стол, приподняться.

Но спина опять заныла, и ему пришлось буквально упасть в кресло.

– Передайте, чтобы принесли чай. А документы заберите.

Когда оба помощника были уже в дверях, зазвонил телефон. Федор Иванович, превозмогая боль, повернул голову и посмотрел на телефонные аппараты. На одном из них красным глазком подмигивала маленькая лампочка.

– Ого! – тихо прошептал Зубов, потянулся рукой и нащупал трубку телефона, среди множества других стоящего на узкой тумбе.

Затем не спеша поднес се к уху.

– Зубов слушает! – сказал он суровым и строгим голосом, так, как и подобает говорить человеку, занимающему роскошный кабинет и знающему себе цену.

Не только окна этого кабинета напрямую связывали Зубова с Кремлем: на узкой дубовой тумбочке стоял телефон, не имеющий номеронабирателя, диск его украшал золотой двуглавый орел, а под ним надпись – «Президент».

Зубов любил смотреть на этот телефон так же, как на купола и кресты кремлевских соборов. Правда, звонил этот телефон редко. Но звонил.

Сейчас же тишину нарушил другой телефон, крайний, номер которого знали немногие.

Зубов прижал трубку к правому уху. Он где-то давно читал или слышал, что если прижимаешь трубку к правому уху, то информация поступает именно в то полушарие мозга, которое отвечает за логику. А вот к левому уху лучше всего подносить трубку, когда разговариваешь с женщиной.

На этот раз Федор Иванович держал трубку у правого уха.

– Это ты? – послышался чуть осипший голос.

– Конечно, я, – все еще строго сказал Федор Иванович.

– Надо встретиться.

– А кто это?

– Ты что, не узнал? – из трубки послышался своеобразный хохоток, напоминающий одновременно скрежет металла и бульканье воды в кастрюле.

Так смеялся только один человек, известный Зубову – Иван Николаевич Хромов.

– Богатым будешь, – пошутил Зубов.

– Да я и так не бедный, не жалуюсь.

– Не зарекайся.

– Я и не зарекаюсь.

– Ты откуда звонишь?

– А что, не слышишь?

– Не слышу, – признался Зубов.

– Из машины звоню.

– Тогда понятно. А в чем дело?

– Не по телефону, дорогой. Ты где будешь сегодня вечером?

Зубов на несколько секунд задумался.

– Знаешь, я себя неважно чувствую.

– Что, опять с Президентом в теннис играл? – спросил Хромов, и вновь раздался булькающе-скрежещущий хохот.

– Да нет, уже две недели не играл.

– Тогда что, переусердствовал с молодыми интересными?

– Да хватит тебе, Иван Николаевич! В чем все-таки дело?

– Я же тебе сказал, надо встретиться и переговорить.

Это очень важно.

– Понимаешь, плохо себя чувствую.

– Плюнь на это, забудь. А то можешь почувствовать себя еще хуже.

– Хватит подкалывать.

– Вечером я к тебе заеду, – сказал Хромов и замолчал, ожидая ответа Зубова.

– Хорошо, приезжай. Я буду на даче.

– Вот это разговор, – жестко и властно произнес Иван Николаевич Хромов.

Зубов положил трубку и посмотрел на золотые кресты соборов. Последние лучи солнца еще играли на позолоте, но небо было уже темное, по нему ползли тучи.

– Как я себя плохо чувствую! – сказал Зубов и сделал глоток уже остывшего чая.

Он держал тяжелый серебряный подстаканник, смотрел на ломтик лимона и понимал, что если уж Хромов вот так позвонил, значит, действительно произошло что-нибудь серьезное.

Федор Иванович выбрался из-за стола, прошелся по кабинету, едва волоча ноги. Ему показалось, что спина болит с удвоенной силой, хотя на самом деле боль была прежней. Настроение резко ухудшилось, и поэтому радикулит казался неизлечимым и смертельно опасным.

– О, чертовщина! – Зубов немного потер поясницу, затем попытался нагнуться вперед, но тут же оставил это занятие. – Спокойнее, спокойнее, Федор, – приказал он себе. – Вспомни, что говорил доктор: резкие дви-1жения тебе противопоказаны. Пока не пройдет приступ, и пить не надо. А ты в последние дни грешил этим делом.

Он вызвал своего секретаря и распорядился:

– Приготовьте машину, я уезжаю.

* * *

Через десять минут, в теплом плаще, с портфелем в руках, Зубов спустился к «мерседесу». Водитель открыл дверцу и чересчур участливо, даже, может, заискивающе заглянул в лицо Федора Ивановича.

– Что, не проходит?

– Да ну его, Василий, к черту! Совсем я что-то расхворался.

Федор Иванович долго устраивался на сиденье, пока его тело не приняло такое положение, в котором радикулит беспокоил меньше всего.

– Поехали, поехали.

– А куда едем? – обернувшись, спросил водитель, который по возрасту был, может, не намного моложе Зубова.

– За город.

– А домой?

– Я сейчас позвоню.

Зубов тут же взял трубку и набрал номер. Разговор с женой был коротким:

– Я еду на дачу. А вот завтра к обеду, может быть, появлюсь дома.

Жена хотела что-то сказать, но Зубов ее оборвал:

– Чувствую себя нормально. И спина не беспокоит. И, вообще, мне надо побыть одному. Работы выше головы. Целую. До встречи, – он положил трубку и прикрыл глаза.

Мягко шурша шинами, черный «мерседес» въехал в ворота, которые тут же закрылись, и подкатил к крыльцу. Водитель вышел, открыл дверцу, помог своему хозяину выбраться.

Федор Иванович Зубов, кряхтя и проклиная все на свете, поднялся в дом.

Он разделся, поужинал, затем один из его людей натер ему поясницу разрекламированной заграничной мазью. Потом Зубов потеплее оделся и, усевшись в кресло в гостиной, принялся смотреть телевизор. Все, что показывали, он знал. Его заинтересовали лишь репортаж из Чечни и сообщение о визите американских сенаторов.

– Ездят, ездят… Не сидится им на месте! – бурчал Зубов, уже не глядя на экран.

На низком журнальном столике лежала пачка газет.

Он взялся их просматривать, кряхтя и морщась от боли.

Затем посмотрел на часы в дальнем углу гостиной. Была половина девятого.

– Ну, где же он? Что не едет? – подумал Федор Иванович, И в это время к крыльцу подкатил автомобиль.

– Наконец-то, – Зубов поднял голову.

Через полминуты охранник доложил:

– Федор Иванович, к вам Хромов приехал.

– Я знаю.

Охранник ничуть не удивился подобному ответу, и уже через минуту Хромов был в гостиной.

– Что, телевизор смотришь? Можно подумать, тебе это интересно.

– Да вот, понимаешь, Иван Николаевич, не знаю, чем себя занять, и пялюсь в ящик.

– Тебе что, в Кремле не надоело на все это смотреть?

– Надоело, но не очень, – улыбнулся Зубов и пригладил свои седые волосы.

– Выглядишь ты неважно, Федя.

– Спина болит.

– Да будет тебе. Разговор серьезный, а времени мало.

– У тебя для друзей никогда нет времени.

– Ладно тебе сочинять, – заулыбался Хромов, и его привлекательное моложавое лицо стало еще более приветливым и открытым.

Зубов подумал:

«И почему это у самых отъявленных негодяев могут быть такие приветливые и доброжелательные лица?»

– А ты хорошо выглядишь, – заметил он, глядя на дорогой модный костюм и роскошный галстук своего гостя.

– Стараемся, стараемся. Должность обязывает.

– Ну, с чем приехал?

– А ты о чем подумал? – задал встречный вопрос Иван Николаевич Хромов, усаживаясь в кресло напротив хозяина.

– Я вот подумал, глядя на тебя, и почему это у всех преступников такие располагающие к себе лица?

Хромов захохотал.

– А как же быть-то по-другому? – сверкая отличными зубами, продолжал смеяться Хромов. – Не будь у них такой внешности, ничего бы не получилось.

– Да, у авантюристов приятные лица.

– Знаешь, Федор Иванович, о тебе этого не скажешь, – не переставая улыбаться, заметил Хромов.

– Я не о себе – я тебя имел в виду.

– Ладно, ладно, пойдем, переговорим, чтобы нас никто не слышал.

Зубов покосился на дверь, потом повернул голову в противоположную сторону.

– А чем тебе не нравится здесь?

– Важное дело.

– Ох, и мучитель же ты, Иван Николаевич! Из-за тебя одни хлопоты. Сидел бы я сейчас дома, а так пришлось плестись на дачу.

– Да ладно. Привезли – и увезут, если, конечно, захочешь. Машина стоит возле дома.

– Это да…

Зубов тяжело поднялся и шаркающей походкой, не скрывая того, что чувствует себя плохо, направился к кабинету, который скорее походил на библиотеку. От пола до потолка все стены были уставлены книжными шкафами. За стеклами поблескивали корешки книг.

– Усаживайся, где тебе удобнее, – кивнул гостю Федор Иванович.

В кабинете у самого окна стояли стол, диван и два кресла. Хромов расположился на диване, закинул ногу на ногу, затем, спохватившись, расстегнул пиджак.

– Ну, я жду, – Зубов не скрывал нетерпения.

– Вот какое дело, Федор Иванович .

Зубов подался вперед, но затем откинулся на мягкую спинку кожаного кресла.

– Суть вот в чем…

Хромов говорил спокойно, каким-то металлическим голосом, без всякого волнения – так, как если бы он разговаривал сам с собой наедине, когда его никто не слышит и даже не видит.

– Приехали сенаторы. Это ты знаешь У американцев большие претензии к нам По их словам, из России в Штаты поступают наркотики, очень сильные. Что за наркотики – нам с тобой известно.

– Да, знаю, – морщась от боли, выдавил Зубов.

– Знаешь – прекрасно. Придется с этим делом завязать.

– Как завязать? А доход, а деньги?!

– Плюнь, забудь. Жизнь дороже.

– Но до нас не доберутся. Я все так устроил…

– Погоди, – поднял руку Хромов – Все прекрасно было до этого дня. Ты же знаешь, Федор, какие отношения у нашего Президента с их Биллом? Так вот, отношения неважные. Это только на людях они обнимаются, целуются, как Брежнев с Хоннскером, пожимают друг другу руки. А отношения тяжелые. Да что я тебе рассказываю? Ты и сам Это знаешь не хуже меня.

– Знаю. Чего же ты хочешь?

– Я же тебе сказал – с наркотиками завязываем.

– Ну, это не тебе решать.

– Что ж, как хочешь. Мое дело – предупредить, а дальше поступай как знаешь. , – Что значит «предупредить»? – Зубов хотел встать, но потом стиснул зубы и остался на месте. – Деньги ты получаешь, и немалые. На этом деле мы неплохо зарабатываем. А ведь можно зарабатывать еще больше – намного больше, Иван Николаевич. Думаю, ты это знаешь.

– Я не хочу ни больше, ни меньше. И вообще не желаю об этом знать. Надо уничтожить производство, пока до нас не докопались.

– Ну, сам подумай! – немного разозлившись, крикнул Зубов. – Все сделано так, что до нас не доберется ни одна сволочь, самая пронырливая и хитрая.

– И не до таких добирались.

Зубов пожал плечами.

– У нас нет выбора, – настаивал Хромов. – Нам придется показать, что мы отреагировали на просьбу американцев и по их сигналу покончили с производством наркотиков в России, с производством тех наркотиков, которые поступают к ним.

– Это же такие деньги!

– Тебе что дороже – деньги или карьера? Выборы на носу, да и вообще, куча всяких проблем. Все настолько шатко, что в любой момент может начать рушиться. И тогда даже ноги не успеешь унести, не то что спасти голову, – Хромов говорил теперь быстро и решительно. – А у нас с тобой врагов – выше крыши. И они только и ждут, им бы только зацепочку маленькую…

А уж тогда они раскрутят на всю катушку. Подключат комиссии из Думы, да и Президент в такой ситуации сдаст нас не моргнув глазом. Ему не впервой.

– Ну, ладно, ладно, – Федор Иванович наконец-то сообразил, что в словах Хромова действительно есть здравый смысл.

Терять должность, терять роскошный кабинет Зубову не хотелось, а до пенсии ему еще было немало.

– Так ты предлагаешь – со всем этим покончить?

– Я тебе ничего не предлагаю. Ты затеял это дело, ты и разбирайся.

Наконец-то Зубов сумел выбраться из мягкого кресла и стал ходить по кабинету.

– Послушай, – подойдя вплотную к сидящему на диване Ивану Николаевичу Хромову, сказал Зубов, – есть у меня одно соображение. Конечно же, все кинутся на поиски, правда, они ищут нашу лабораторию уже давно, но найти не могут. Ни о тебе, ни обо мне никто ничего не знает.

– А Санчуковский? – спросил Хромов и испытующе посмотрел на Зубова.

– Матвей Фролович – могила. Он нахапал столько, что тут все спокойно. За него не волнуйся.

– Понятно. Продолжай.

– Я думаю, надо сделать вот какой финт. Пусть ФСБэшники находят нашу лабораторию, пусть они ее захватят. Помогать мы им в этом не станем, но и закрывать ее не надо. Лаборатория будет до последнего момента приносить нам деньги. Только деньги эти надо будет использовать по-другому: не забирать себе, а разместить в банках. Можно в наших, а можно в зарубежных. Надо соорудить эдакий лабиринт, – Зубов посмотрел на хрустальную люстру под потолком и улыбнулся. – Пусть попадут в этот лабиринт, пусть доберутся до документов. А вот документы мы сделаем какие надо. У тебя есть враги?

– Что ты спрашиваешь ерунду? – поморщился Хромов и его лицо выразило недоумение. – Конечно, есть!

– Так вот, надо будет словчить, включив в списки наших врагов, чтобы на их счета в зарубежных банках поступали деньги. И проставить суммы, предварительно положив деньги в банк. И тогда наших врагов не станет. Их уберут.

– Ну, ты и хитер! – восхищенно воскликнул Хромов, когда до него дошел смыл сказанного Зубовым. – Хитер, Федор Иванович…

– Не был бы я таким хитрым, не сидел бы в своем кабинете, а продолжал бы работать где-нибудь в Свердловской области.

– Да-да… – задумчиво произнес Хромов, – так бы оно и было.

– Но самое главное – никому ни слова. Об этом должны знать только ты, я и, может быть, Санчуковский… – Зубов вопросительно посмотрел на своего гостя.

– Поступай как знаешь. Главное, чтобы мы остались целы. И еще, – Хромов прервал движение Федора Ивановича по комнате, – по поводу тебя сейчас ходят слухи…

– Какие? Кто их распускает?

– Не знаю, не знаю, – пожал плечами Хромов. – Говорят, тебя собираются повысить.

– Меня?! – вскинул брови Зубов.

– Конечно, тебя.

– Лучше не надо.

– Ну, у нас об этом не спрашивают.

– Не хочу никаких повышений, – сладко улыбнувшись, сказал Зубов. – Кстати, мы еще за твое повышение не выпили, Иван Николаевич.

– Это успеется, – посмотрев на часы, ответил Хромов. – Мне пора… А как твоя жена?

– Нормально, – пожал плечами Зубов и пошел провожать гостя.

Было уже далеко за полночь, а хозяин правительственной дачи все еще не ложился спать. Он продолжал обдумывать детали предстоящей операции, и время от времени на его крупном лице появлялась злая улыбка, а глаза вспыхивали недобрым огнем.

Глава 3

Маленькой Ане Быстрицкой сегодня исполнялось семь лет. И Аня уже целый месяц каждый день по несколько раз спрашивала то у мамы, то у Глеба:

– Ну, скажите, скажите, скоро будет мой день рождения?

Взрослые смеялись над наивным вопросом девочки.

– Конечно, скоро. Вот пройдет две недели и два дни, и будет твой день рождения.

– Мама, скажи, а семь лет – много или мало?

– Ну, для тебя это много. Ты, Аня, станешь еще на один год старше, – по-взрослому пыталась объяснить Ирина своей дочери столь простую, на ее взгляд, вещь, как день рождения.

– Ладно, буду ждать. А что вы мне подарите?

Этот вопрос всегда оставался без ответа. Взрослые переглядывались, подмигивали друг другу и улыбались.

– Чего вы смеетесь? Не решили еще, что ли?

– А чего бы ты хотела, Аня? – Глеб брал девочку на руки, сажал себе на колени.

Она морщила свой маленький носик, моргала покукольному большими голубыми глазами.

– Я хочу… – Аня запрокидывала головку и почему-то неизменно смотрела в потолок.

– Ну, так чего же ты хочешь? – настойчиво спрашивал Глеб. – Наверное, самолет или гоночную машину?

– Нет, нет, нет! – протестовала девочка и стучала кулачками в грудь Глеба. – Не хочу я самолет, не хочу машину.

– Тогда, наверное, ты хочешь куклу?

– И куклу я не хочу. У меня и так их целых три.

– Тогда мы подарим тебе новый ранец или новое платье.

– Вот платье, пожалуй, можно. А ранец мне не нужен, мне и тот хорош. Ни у кого в нашей школе нет такого ранца.

– А хочешь, я подарю тебе краски и карандаши?

– Не хочу ни красок, ни карандашей. У меня все это есть.

– Так что же ты хочешь?

– Я хочу… – Аня наклоняла голову и уже не смотрела в потолок, а обнимала Глеба за шею и прижималась губами к его уху. – Я хочу собачку. Слышишь?

Только маме не говори. Она не хочет дарить мне собачку.

– Ну, знаешь… Это очень серьезный подарок, – рассудительно замечал Глеб.

– Я знаю, – соглашалась девочка. – Я буду любить собачку.

– А какую ты хочешь? – так же шепотом спрашивал Глеб.

– О чем это вы там, заговорщики? – улыбалась Ирина, глядя на перешептывающихся Глеба и Аню.

– У нас серьезные дела, мама. Не вмешивайся, – говорила девочка.

– Ох уж, ваши серьезные дела! Небось решаете, что тебе подарить.

– Да вот, мамочка, решаем. И уже решили.

– И что вы решили? – немного настороженно спрашивала Ирина.

– Мы тебе не скажем. Ведь не у тебя день рождения, а у меня. И я знаю, а тебе не обязательно.

– Как это не обязательно? – строго смотрела вначале на дочь, затем на Глеба Ирина. – Ну, что вы такое придумали?

– Не скажем, – пожимал плечами и добродушно улыбался Глеб…

Он был счастлив. Вообще за последние годы, может быть, впервые он чувствовал себя спокойно и уверенно и впервые был счастлив. Он подолгу возился с Анечкой, гулял с ней, ходил в парк, бродил по магазинам, покупал девочке все то, что ей хотелось. И между маленькой девочкой и Глебом сложились прекрасные отношения.

Она еще не называла его отцом, но Глеб чувствовал, это должно вскоре произойти Его сердце радостно сжималось, и он готов был сделать для ребенка все, что в его силах…

– Ладно, мы пойдем с тобой завтра…

– Нет, пойдем накануне, – зашептал Глеб на ухо Ане, – и купим тебе щенка. Но гулять с ним будешь сама.

– Да, да, буду – принялась подскакивать на его коленях Аня. – Только маме пока не говори, а то она будет сильно сердиться. Она знаешь, какая?

– Какая?

– Она, в общем, хорошая, добрая, но любит все решать сама, – по-взрослому сказала семилетняя девчушка. – Но ничего страшного, я думаю, мы ее уговорим.

– А выгуливать собачку я буду тебе помогать.

– Будешь?

– Конечно. Будем вместе гулять. И мама поможет.

Мы ее уговорим.

Ирина Быстрицкая тоже была счастлива как никогда.

Прекрасные отношения с Глебом, прекрасные отношения с дочерью. На работе все шло как нельзя лучше – много интересных заказов Ирина уже многое знала о Глебе Сиверове, она уже привыкла называть его Глебом.

И часто, вечерами, даже ночами, несмотря на усталость, они лежали рядом, прижавшись друг к другу, и тихо разговаривали.

Играла музыка, Глеб накупил кучу дисков и каждый день слушал все новые и новые. Ирина тоже пристрастилась к классике. Она полюбила оперы, ей нравилось слушать увертюры Вагнера, концерты Моцарта и абсолютно не нравился Бетховен. Правда, Бетховен не очень нравился и Глебу Сиверову. Зато они с удовольствием слушали Шопена.

* * *

И вот, наконец, пришел этот день. Аня проснулась первой Она прибежала в спальню и начала тормошить маму и Глеба.

– Ну, вставайте, вставайте, сони! Ведь у меня сегодня день рождения, а вы спите.

Взрослые рассмеялись. А девочка даже немного обиделась.

– Давайте, дарите подарки.

– Как, подарки?! Ведь мы еще не сели за стол, – сказал Глеб.

– А что, разве обязательно садиться за стол?

– Конечно, обязательно. И подарки дарятся тогда, когда начинается праздник.

– Но праздник уже начался! Ведь у меня уже сегодня день рождения!

Ирина занялась приготовлениями.

А Глеб Сиверов взял Аню, и они направились осуществлять свой тайный план. «Заговорщики» сели в машину и поехали на рынок. Сколько там было всяких животных! У девочки глаза разбегались. Она хватала Глеба за руку и тянула то в одно место, то в другое.

– Вот эти, эти! Смотри, какие хорошенькие! – девочка указывала Глебу на щенков московской сторожевой.

– Аня, а ты знаешь, каким он будет большущим, когда вырастет?

– Ну и пусть! Я же тоже вырасту.

– Он вырастет гораздо быстрее и будет намного больше тебя.

– Ну и пусть будет больше меня, – Аня смотрела на щенков, лежащих в плетеной корзине. – Этих, этих!..

– Нет, пойдем. Я видел других.

– Ну, пообещай, что потом мы вернемся сюда.

Девочка, правда, тут же забывала про свою просьбу, и ее внимание привлекали уже другие щенки Они все были прекрасные и трогательные, неуклюжие и забавные. Глаза Ани горели.

В конце концов, Глеб убедил ее, что им нужна маленькая собачка, и они купили шпица. Щенок действительно был превосходный – пушистый, похожий на рыжую лисичку с белым кончиком хвоста, белым животиком и очень веселый.

– Как мы его назовем?

– Как хочешь. Это твой щенок, твой друг.

Глеб рассчитался с продавцом – бодрым пожилым мужчиной, у которого этот щенок был последним.

– Он похож на лисичку.

– Да, похож, – согласился Глеб, глядя на острую щенячью мордочку.

– Давай назовем его Алиска.

– Как? – изумился Глеб.

– Ну, Лиска, Алиска. Лисой же его нельзя называть? Ведь он щенок собачки.

– В общем-то, ты права, и имя не такое уж плохое.

Продавец отдал им и корзинку. Вместе с покупкой, с букетом цветов для Ирины, Глеб и Аня поспешили домой.

Они въехали во двор. Аня схватила корзинку и побежала к подъезду.

– Погоди! – окликнул ее Глеб. – Мы пойдем вместе, а то вдруг мама начнет ругаться.

– Не начнет! Не начнет! Она как увидит нас, сразу не захочет ругаться. Ведь Алиска хорошая!

Глеб захлопнул дверцу машины и последовал за Аней. Они вместе подошли к квартире.

– Давай позвоним, – предложила девочка.

– Зачем беспокоить маму? Ведь у нас есть ключи.

– Нет, давай позвоним Корзинку поставим перед дверью, а сами спрячемся.

– Нет, не надо, – уговаривал девочку Глеб.

Но позвонить пришлось. Аня на этом настояла.

Ирина, взглянув в глазок, открыла дверь.

– Ну, где вы так долго были? Стол уже накрыт, торт испечен, все готово к празднику.

– Мама, смотри, это самый лучший в мире подарок! Лучше не бывает! Мы его купили.

– Ну и где ваш подарок?

Глеб вытащил из-за спины сначала букет цветов, а потом – корзинку, на дне которой возился маленький щенок.

– О Боже! – всплеснула руками Ирина и отступила от двери на три шага.

– Мама, мамочка, не ругайся! Ты только посмотри, какой он славный! – принялась уговаривать Ирину Аня.

– Да я и смотреть на него не буду.

– Но ведь у меня день рождения… И я хотела подарок. И мы его купили.

Ирина тяжело вздохнула. Она прекрасно понимала, что теперь, кроме всех прочих хлопот, ей еще придется возиться с собакой.

– Ну ладно, показывайте ваш подарок.

Аня вытащила щенка из корзинки и поставила на ковер. Тот тут же присел и сделал на ковре лужу.

– О Боже! – закричала Ирина. – Я так и знала! Все, теперь в этой квартире жизни не будет!

А щенок, сделав свое нехитрое дело, не на шутку развеселился. Он принялся носиться по квартире, соваться во все углы. Аня, даже не обращая внимания на празднично убранный стол, который украсил букет цветов, гонялась за щенком. Квартира наполнилась веселым детским смехом.

Ирина и Глеб сидели на диване и только успевали поднимать ноги. Щенок оказался настолько резвым и игривым, что квартира сразу сделалась удивительно тесной и маленькой. Аня, гоняясь за щенком, споткнулась и растянулась во весь рост на полу. Глеб и Ирина захохотали.

– Что вы смеетесь? Мы с ним играем. Мы будем играть с ним столько, сколько захотим.

– Конечно, играйте, – улыбнулась Ирина.

Но маленький шпиц скоро устал. Он высунул розовый язычок и прерывисто задышал.

– Ну все, не мучь его. Иди, мой руки и будем садиться за стол, – строго сказала дочери Ирина.

– Нет, еще не будем, вначале надо устроить Алиску.

– Хорошо, сейчас устроим, – согласилась Ирина, с какой-то странной покорностью вытащила с антресоли старенькое одеяло и положила его в углу у двери.

– Нет, нет, мама, Алиска будет спать со мной.

– Нет, вот этого не будет. Так нельзя.

– Но почему нельзя? Ведь вы же с Глебом спите вместе. А я буду спать с Алиской.

Глеб с Ириной переглянулись и засмеялись. А что им еще оставалось делать? Девочка была непосредственна и говорила правду.

После долгих споров Глеб в конце концов смог убедить Аню в том, что щенок должен спать отдельно. Так, мол, заведено у всех.

Девочка согласилась. Она вымыла руки, и все трое уселись за стол. Аня задула семь свечей, правда, Глеб и Ирина ей помогли Весело смеясь, они сидели за столом, шутили, подкладывали на тарелки угощения и подливали в бокалы вино.

Щенок лежал на одеяле, свернувшись калачиком.

Словно теплым одеялом, он укрылся пушистым рыжим хвостом, только белый кончик время от времени подрагивал.

– А он спит? – спрашивала девочка.

– Конечно, спит.

– А он видит сны?

– Конечно, видит, – отвечал Глеб.

– А что он видит во сне?

– Наверное, тебя.

– Ура! Ура! А я во сне буду видеть его. Вот здорово!

А когда он вырастет, будет большим?

– Нет, не очень. Вот таким, – Глеб развел руки и показал.

– Ото, таким огромным?! А какого он будет роста?

Глеб опустил руку к полу.

– Ну, вот такой.

– Так я намного больше его.

– Конечно, больше.

– Ну ладно, пусть спит. Вы не шумите.

Ирина и Глеб переглянулись, удивленные такой заботой девочки о своем подопечном.

– Ему нужно купить поводок, и я буду ходить с ним гулять.

– Хорошо, обязательно куплю, – пообещал Глеб.

– Только прямо завтра.

– Хорошо, я куплю поводок завтра.

Праздник продолжался. Глеб включил музыку, и они все втроем принялись танцевать. А щенок, устав, даже не обращал на танцующих внимания. Он продолжал крепко спать.

* * *

В самый разгар веселья ожил телефон. Звонки были настойчивы.

– Это, наверное, меня друзья поздравлять будут, – Ирина подошла к телефону и сняла трубку.

– Добрый вечер, – послышался вежливый мужской голос.

– Добрый вечер, – ответила Ирина.

– Будьте добры, пригласите к телефону Глеба Петровича.

– Да, сейчас, – Ирина пожала плечами и удивленно взглянула на Глеба, ведь раньше ему никто никогда сюда не звонил.

Глеб тоже пожал плечами, и его лицо сразу же стало суровым, в уголках рта появились твердые складки. Он решительно взял трубку, прижал к уху.

– Я слушаю.

– Добрый вечер, Глеб Петрович. Вас беспокоит генерал Потапчук.

– Слушаю вас, – спокойно ответил Глеб.

– Нам с вами необходимо встретиться завтра во второй половине дня.

Глеб слушал, что говорит ему невидимый абонент, и представлял себе сосредоточенное лицо генерала Потапчука. Разговор был недолгим.

Глеб положил трубку и попытался улыбнуться. Но его улыбка получилась вымученной и немного растерянной.

– Кто это? – спросила Ирина, подходя к Глебу.

– Один хороший знакомый.

– А чего он хотел?

– Завтра мне надо будет с ним встретиться.

– Он оттуда? – Ирина качнула головой.

– Да, оттуда.

– Очень высокий чин?

– Не Президент, но птица важная, – пошутил Глеб.

– Ох, Глеб, Глеб… – вздохнула Ирина, скрестив на груди руки.

– Да ладно, чего ты расстраиваешься? Все будет хорошо.

– А что его интересует?

– Вопросы сейчас задавать не время, у нас праздник, – и Глеб, подхватив на руки Аню, закружился с ней по комнате.

Девочка радостно смеялась.

– Ой, ой, как быстро! Как высоко! – вскрикивала она.

И Глеб вторил ей счастливым смехом.

– Сумасшедшие, – покачала головой Ирина, – абсолютно сумасшедшие. Что взрослый, что ребенок, никакого с вами сладу, – и она подключилась к веселью.

Но ее глаза оставались грустными. В них затаилась тревога – та тревога, которая была ей хорошо знакома и которая, как надеялась Ирина, уже никогда не вернется.

После одного из танцев Глеб обнял Ирину за плечи.

– Ничего не поделаешь, дорогая, – прошептал он ей на ухо, – такова моя работа. Я это умею делать и обязан делать.

– Глеб, не надо. Бросай эту свою работу.

– Не могу. Слишком многое меня с ней связывает, слишком много я потерял близких мне людей. Благодаря этой работе я и тебя нашел, и Аню, – Глеб кивнул в сторону девочки, которая опустилась на колени рядом со щенком и ласково гладила его по голове.

– Какие у него смешные ушки!

– Тебе придется уехать? – напрямую задала вопрос Ирина.

– Я еще ничего не знаю.

– А когда ты будешь знать?

– Возможно, завтра. Может, никуда не придется уезжать.

* * *

Всю эту ночь Глеб провел в тревожных размышлениях и уснул только под утро. Ирина спала, уткнувшись в его плечо. Глеб осторожно отстранился от нее, поднялся с кровати. Он прошелся по гостиной, опустился на корточки рядом с мирно спящей Аней, поправил одеяльце, затем погладил щенка, который, увидев Глеба, поднял свою острую мордочку.

– Ну что, приятель, похоже, предстоит тяжелая работа. Иначе они не стали бы меня беспокоить. Ведь они обещали мне три месяца отпуска. А прошел только месяц с небольшим, и вот я опять понадобился.

Он потрепал щенка по ушам. Тот преданно лизнул его руку и улегся поудобнее.

Глеб выпил холодной воды и вернулся в спальню.

Ирина, облокотившись на подушку, смотрела на него.

– Ты волнуешься? – спросила она.

– Да, как-то тревожно.

– Боишься?

– Нет, не боюсь, – покачал головой Глеб, погладил Ирину по волосам, – абсолютно не боюсь. Просто, знаешь, я так к вам привязался – к тебе и Ане – и не хочу с вами расставаться, даже ненадолго.

– А отказаться можно? – задала запрещенный вопрос Ирина.

– Отказаться можно всегда. Но это не в моих правилах.

– Боже, что же будет?

– Не волнуйся, все будет хорошо.

– Ты всегда так говоришь, а затем начинаются какие-то сплошные мучения. Ты куда-то исчезаешь, не звонишь, и я не знаю, жив ты или нет, что с тобой случилось.

Ирина привстала, коснулась кончиками пальцев шрама от раны на его левом плече, затем нежно поцеловала Глеба.

– Я обещаю, что буду тебе звонить, если что-нибудь серьезное.

– Не будешь ты звонить, я знаю.

– Ну ладно, успокойся.

– Глеб, я не хочу тебя потерять. Думаю, Аня тоже не хочет. И я знаю, что ты не можешь отказаться. Мы будем тебя ждать, будем ждать тебя все время. Ты знай это. Нам будет плохо без тебя, очень плохо.

– Перестань, дорогая, – Глеб обнял Ирину прижал ее к себе. – Перестань, сейчас еще не время об этом говорить.

– А у меня такое ощущение, что ты завтра уйдешь и исчезнешь. Исчезнешь надолго, может быть, навсегда.

– Не надо, – Глеб обнял Ирину и почувствовал, что по ее щекам бегут слезы. – Ну вот, ты и расплакалась.

А это ни к чему. Еще ничего не случилось и, может быть, ничего не случится.

– Не надо меня обманывать, Глеб. Если они тебя зовут, значит, уже что-то произошло, причем что-то серьезное. Я знаю о тебе немного, но думаю, если бы узнала все…

Глеб горько усмехнулся: «Если бы она узнала обо мне все – это было бы ужасно».

Он и сам боялся вспоминать да и не любил воспоминаний о своей жизни, о своей безрассудности при выполнении всяческих рискованных заданий – Ладно, давай спать. Завтра посмотрим, как говорится, утро вечера мудренее.

Глеб обнял Ирину, прижал ее к себе. Она еще долго вздрагивала. Он чувствовал ее беспокойство, ее тревогу. Пытаясь уснуть, Глеб сначала считал, потом перепробовал все остальные проверенные и известные ему способы. Но ни один не действовал.

«Да, такого со мной еще никогда не бывало, – подумал он. – Никогда еще я так не переживал. И что-то мне подсказывает, что это задание будет совсем не простым. Я бы даже сказал – архисложным. А может быть, вообще невыполнимым».

* * *

Во второй половине следующего дня Глеб Петрович Сиверов уже сидел в кабинете генерала Потапчука. Генерал был грузен, широкоплеч и выглядел очень уставшим. Он то и дело прикуривал очередную сигарету, а затем нервно давил ее в мраморной пепельнице, не выкурив даже половины. В кабинете находился еще один человек, по возрасту примерно ровесник Глеба.

Генерал Потапчук представил его:

– Это заведующий отделом регионального управления по борьбе с организованной преступностью полковник Поливанов Станислав Петрович.

Полковник открыл папку и положил перед Глебом четыре фотографии.

– Посмотрите на этих людей.

Глеб взял фотографии и стал просматривать. Ни одно лицо на фотоснимках не было знакомо ему. Глеб пожал плечами и положил фотографии на зеленое сукно стола.

– Я не знаю их.

– Эти люди исчезли, – сказал полковник Поливанов, и какая-то странная растерянность промелькнула на его суровом спокойном лице. – Это мои люди. Вот этот исчез последним, – и полковник подвинул к Глебу фотографию капитана Барышева.

Глеб взглянул на снимок уже немного другими глазами.

– Значит, эти люди погибли, – почему-то появилось у него довольно отчетливое предчувствие.

– Мы не знаем, что с ними. Бесследно исчезли. Все они занимались наркотиками. Это были мои лучшие люди, проверенные и надежные. Сейчас их нет. Мы даже не успели получить от них никакой информации.

Они просто исчезли. Трос за последние два месяца – старший лейтенант, – полковник указал на одну из фотографий, – майор и капитан Барышев.

– Они действовали под своими именами?

– Нет, имена у них были другие.

– Понятно, – кивнул Глеб.

– Это дело с наркотиками вообще приняло серьезный оборот, – генерал Потапчук раскурил очередную сигарету, – в нем уже завязана не только наша служба безопасности, но и служба безопасности Соединенных Штатов. Вкратце, суть вот в чем: три месяца назад к нам обратились из ЦРУ. По их сведениям, кстати, не вызывающим никаких сомнений, на территорию США в последнее время стали поступать наркотики, произведенные где-то в России. Сильнодействующие наркотики. На территории США такие не производятся, их синтезировали и получили у нас. Затем наладили промышленный выпуск. Мы, конечно же, проверяем все фармацевтические фабрики, заводы, связанные с фармацевтическим производством, лаборатории. Но пока на след выйти не можем. Эта организация прекрасно законспирирована. Скорее всего, за ней стоят очень большие люди. Вот во всем этом, Глеб Петрович, вам и предстоит разобраться.

– Но, в общем-то, это дело как бы не моего профиля, – задумчиво сказал Глеб.

– Мы это знаем. Но больше поручить некому. Вернее, нет другого человека такого уровня, как вы. Тем более, вас никто не знает. Вы же не существуете. Вы не проходите в наших архивах. Я на свой страх и риск спрятал всю информацию о вас. Известны лишь ваша кличка и ваши позывные.

– Какая кличка? – Глеб приподнял голову от фотоснимков.

– Конечно же, Слепой.

– Мне она надоела.

– Но работать вы будете под этой кличкой. Операцией занимаются двое – я и полковник Поливанов. Все, больше об этом никто не знает.

– Но ведь я пришел сюда, к вам, меня видели.

– Не беспокойтесь. Сюда приходят сотни людей.

Разговор наш конфиденциальный, официального прикрытия у вас не будет. Вернее, у вас не будет никакого прикрытия. Вам придется действовать на свой страх и риск. Мы примерно догадываемся, кто из важных персон стоит за этим делом. Но догадки – не доказательства. Доказательств же у нас нет. А голословные обвинения, как известно, не проходят, – Я понимаю, – кивнул Глеб.

– Вот здесь все, что нам известно. Информация, конечно, скудная, но благодаря ей все наши агенты смогли попасть…

– И смогли погибнуть? – горько заметил Глеб.

– Ну это еще неизвестно. Мы надеемся, что они живы.

– Вряд ли, – Глеб с сомнением покачал головой.

– Не хотелось бы в это верить, – сказал полковник Поливанов, захлопывая папку.

Генерал Потапчук как-то весь напрягся, подобрался, втянул свою массивную голову в плечи.

– Глеб Петрович, вся эта затея чрезвычайно опасна.

И думаю, дело безумно сложное. В общих чертах мы представляем объем торговли в США, информация получена оттуда. Но сколько производится наркотиков, сколько продается здесь и сколько вывозится в третьи страны, нам не известно. Правда, есть сообщения, что наркотик, произведенный на территории России, появился в Западной Европе. А это уже скандал, – по выразительной мимике генерала было понятно: все, о чем он говорит, крайне ему неприятно и он искренне встревожен создавшимся положением вещей. – У вас может возникнуть логичный вопрос: кто в США заинтересован в том, чтобы мы здесь разобрались со своими производителями?

– Естественно, – Глеб взглянул в глаза генерала Потапчука.

– Я догадываюсь, что вы можете предположить…

Нет, люди, заинтересованные в решении этой проблемы, не связаны с наркобизнссом, и их волнует не потеря рынка и не то, что наш наркотик дешевле. Их беспокоит здоровье людей. Они хотят, чтобы на территории США все было чисто. Эти люди оказывают нам неоценимые услуги. Мы должны ответить взаимностью. При этом мы окажем услугу не только им, – генерал уперся широкими ладонями в стол, – но и самим себе. Ведь эти миллионы – а разговор идет именно о таких деньгах – могут быть использованы у нас для любых террористических актов, для любой избирательной кампании, для чего угодно, и конечно же, противозаконно.

Необходимо все выяснить, получить достоверную информацию с убедительными фактами, которые мы сможем использовать.

– Разрешите ознакомиться с документами? – спросил Глеб, когда генерал стал давить в пепельнице, полной окурков, очередную сигарету.

– Конечно. Но не вынося отсюда. Связываться будете с полковником и со мной.

– Сколько у меня времени?

Генерал Потапчук почему-то посмотрел на огромные напольные куранты, стоящие в дальнем углу кабинета.

– Чем быстрее вы со всем этим разберетесь, тем лучше. Нам бы, Глеб Петрович, хоть какую-нибудь зацепку – важную, определенную, ухватясь за которую мы сможем раскрутить все это дело. А так у нас нет никаких шансов подобраться к этой фирме. Мы знаем, что наркотик продается уже в Москве, знаем, что он появился в Европе. Но как его производят, где, кто этим занимается и кто за всем стоит, нам пока не известно. Нет ни единого факта, ни единой улики. Да что я вам все это рассказываю?! Вы и так понимаете.

Глеб кивнул и сжал под столом кулаки.

– Понимаю, – прошептал он, – слишком хорошо понимаю.

– Все детали уточните со Станиславом Петровичем и приступайте.

– Я все понял.

Глеб поднялся из-за стола. Генерал Потапчук подал ему свою крепкую, на удивление твердую руку и сжал ладонь Глеба так сильно, что у того даже хрустнули суставы.

Полковник Поливанов провел Глеба Сиверова в маленькую комнату, в которой стояли два компьютера, письменный стол и кофеварка.

– Вот, пожалуйста, садитесь, знакомьтесь со всей информацией. Выходить из этой комнаты не надо. Я через час зайду. Можете пользоваться этим компьютером.

В нем тоже есть кое-какая информация Глеб поблагодарил и кивнул в сторону кофеварки.

– Да, конечно, конечно, можете пить кофе, можете курить, можете разговаривать по телефону. Он не прослушивается.

Глеб еще раз поблагодарил полковника, сел в кресло, положил перед собой папку и взялся просматривать бумаги. И чем больше он вникал в содержание документов, тем страшнее ему становилось, тем безнадежнее казалась вся эта затея. Глеб понял, что его предчувствия оказались верными и порученное ему задание почти невыполнимое. Он даже не мог решить, с какого конца браться за это дело. Просмотрев двенадцать страничек, отпечатанных на компьютере и испещренных карандашными пометками (судя по всему, генерала и полковника Поливанова) Глеб задумался, налил чашку крепкого кофе и, прикрыв глаза, сделал первый глоток.

Фамилии, которые фигурировали в одной из бумаг, произвели на Глеба Сиверова сильное впечатление. Это были люди из правительства. Еще двое относились к силовым министерствам. И Глеб понял, почему проваливались все попытки раскрутить это дело, выйти на след, собрать факты, улики.

* * *

Ровно через час в комнату вошел Станислав Петрович Поливанов. Он сел в кресло возле компьютера и развернулся к Глебу.

– Ну, что скажете?

Глеб тяжело вздохнул.

– Пока мне сказать нечего.

– Я так и думал. Да, в общем-то, и не рассчитывал на другой ответ.

– Неужели это правда? – Глеб кивнул на страничку, лежащую прямо перед ним.

– Может быть, и правда. Но фактов нет – и считать это правдой нельзя. С чего вы собираетесь начать?

– Мне надо подумать.

– Когда мы с вами свяжемся?

– У меня к вам просьба, Станислав Петрович.

– Да, я слушаю, – немного подался вперед худощавый и подтянутый полковник ФСК.

– Пожалуйста, не звоните на квартиру Ирины Быстрицкой и попросите генерала этого не делать.

– Понял, хорошо.

И Глеб принялся объяснять, как он будет связываться с полковником Поливановым и, если понадобится, с генералом ФСК Потапчуком. Полковник лишь покачивал головой, явно не ожидая столь детально и грамотно проработанного плана.

– Да, вы действительно уникальный человек, – полковник поднялся с кресла.

– Я обыкновенный человек. Просто так сложились обстоятельства, что мне очень долго пришлось заниматься всевозможной мразью, и поэтому я готов ко всему Вы знаете, где находится моя мастерская?

– Нет, это мне не известно.

Глеб назвал адрес и номер телефона.

– Там мы с вами будем встречаться, если у меня возникнут какие-то проблемы. А если проблемы или информация появятся у вас, то вы знаете, где мне ее оставлять.

– Я понял, – как-то получилось так, что полковник Поливанов почувствовал себя младшим по званию и менее опытным человеком, чем этот спокойный, высокий, широкоплечий мужчина, попивающий кофе и бесстрастно глядящий ему в глаза.

– Мне нужно несколько дней, чтобы все обмозговать, – сказал Глеб, вставая со стула. – Я должен решить, с чего начать.

– Поступайте, как считаете нужным, – полковник тоже встал.

Они пожали друг другу руки.

* * *

Уже сидя в своей машине, Глеб подумал, что неплохо было бы иметь абсолютно точную информацию и на полковника Поливанова.

Повернув ключ и медленно выжав сцепление, Глеб съехал с бордюра, развернул машину и влился в поток.

Он решил заехать к Ирине на работу, вернее, позвонить ей и договориться, чтобы она вышла из своей конторы. Затем он почему-то вспомнил счастливые глаза Анечки, вспомнил, как она радовалась подарку И сурово сжатый рот Глеба дрогнул, на лице появилась улыбка.

«Это нельзя терять, нельзя. Слишком они мне дороги, слишком я к ним привязался Я уже не смогу без них».

Увидев будку таксофона, Глеб выехал с третьей полосы в первую и затормозил.

– Алло, это ты?

– Да, это я, – послышался голос Ирины.

– Давай встретимся.

– С удовольствием.

Глава 4

Двадцативосьмилетняя красавица Елена Медведкова уже второй год жила на Сретенке. Она не любила, когда ее называют по имени-отчеству, и представлялась кратко с многозначительной, многообещающей улыбкой:

Элен Медведкова. После чего кокетливо опускала веки с длинными черными ресницами. Эта женщина действительно была красавицей – высокая, стройная, с пышными темными волосами, огромными глазами и чувственным ртом. И многих удивляло то, как легко она идет по жизни.

Елена поменяла уже вторую квартиру, имела роскошный автомобиль, множество украшений, одевалась в самых дорогих магазинах, часто выезжала за границу, но – неизменно возвращалась.

Уже два года у нее было свое небольшое дело – маленькое уютное кафе, в котором любили собираться известные люди и так называемые «новые русские», но не из тех, что любят шумные увеселения, пляски на столах и битье посуды. Ее кафе посещали люди в большинстве своем немолодые и солидные.

Удивляло и то, с какой легкостью Елене Иосифовне Медведковой удалось открыть свое дело, арендовать помещение в центре города, получить квартиру, великолепную, из трех больших комнат. Вызывал зависть и тот факт, что Елену Медведкову не беспокоили бандиты, налоговая инспекция и органы внутренних дел, никогда не упускающие возможность поживиться и ухватить кусок от чужого пирога.

Поражали и неизменно прекрасный вид Елены, спокойная манера говорить и редкая уверенность в себе.

Но на чем держалась эта уверенность и откуда бралось это спокойствие – никто не знал, даже се хорошие знакомые.

В Москве Елена Медведкова появилась около семи лет назад. Поначалу ей пришлось нелегко: была фотомоделью, пробовала организовать свое маленькое дело, вышла замуж, развелась, снимала квартиру. Затем получила комнату в большой коммунальной квартире, пыталась найти работу, которая бы ей нравилась. Но все ее начинания завершались провалом, полным крахом. И возможно, она никогда не смогла бы подняться, если бы в один прекрасный день ей не повезло и удача, спешившая мимо, не задела ее своим мягким крылом.

Елена Медведкова сумела ухватить эту синюю птицу. А самое главное – удержать ее в своих руках.

* * *

Завершив очередной рабочий день, подписав бумаги и отдав их бухгалтеру, Елена, как обычно, приехала в свою квартиру на Сретенку. Она разделась, приняла душ, затем долго приводила в порядок свои роскошные волосы. Причем занималась всем этим обстоятельно, неторопливо, словно время для нее не имело значения.

Зазвонил телефон. Елена томно потянулась к трубке, прижала ее к левому уху.

– Алло, я слушаю, – мягко произнесла она и улыбнулась своими полными чувственными губами, уже зная, кто это звонит.

– Ты не будешь против, если я приеду? – после короткого приветствия задал вопрос ее собеседник.

– Что ты! Конечно же, нет!

– Ну, тогда я скоро буду.

Мужчина говорил спокойно и уважительно.

Елена положила трубку. Но ее движения не стали быстрее. Большой костяной гребень с массивной, инкрустированной золотом ручкой, входил в волнистые волосы и двигался медленно, оставляя после себя тугие темные волны, мягко и нежно поблескивающие.

Наконец, закончив с прической, Елена привела в порядок лицо и поднялась с низкого кресла у большого квадратного зеркала в белой раме.

Вся ее квартира была оформлена в бело-серых тонах с яркими цветными вспышками подушечек и картин на стенах.

Елена надела серебристое платье с большим вырезом, вставила серьги, подкрасила губы и несколько минут с удовольствием смотрела на свое отражение. Да, она очень красива, вряд ли кто-нибудь смог бы это отрицать.

А вся ее уверенность и устроенность в жизни, такой суматошной и неспокойной, держались на двух знакомствах. Как раз сейчас одного из этих знакомых она и ждала.

Ждала и была готова к встрече.

* * *

Щелкнули дверные замки, и на пороге появился не кто иной, как сам Федор Иванович Зубов с большим букетом в руках – шикарным и одновременно изысканным. Он вручил цветы Елене. Она приняла шелестящий букет и улыбнулась. И от этой улыбки лицо Зубова, властное и суровое, сразу же смягчилось. На нем появилось выражение усталости и в то же время спокойствия. Федор Иванович обнял женщину, хотел было поцеловать ее в губы, но Елена отстранилась.

– Нет, нет, Феденька, я только что накрасила губы.

Тогда он поцеловал ее в шею.

– Проходи, что стоять на пороге?

Елена немного подтолкнула своего гостя, будто бы тот не решался войти.

Федор Иванович сбросил плащ и, войдя в гостиную, обставленную белой мебелью, расслабленно опустился на диван.

– Выпьешь чего-нибудь? – поинтересовалась Елена.

Федор Иванович кивнул.

Она тут же подала ему стакан, тяжелый и массивный, в котором плескалась на дне золотистая жидкость и позвякивали кусочки льда.

– Да не люблю я виски, – сказал Зубов, расстегивая пуговицы пиджака и расслабляя узел галстука.

– Ну, что с тобой поделаешь? Я бьюсь, бьюсь, пытаюсь приучить тебя к хорошим манерам, а ты не поддаешься, – пошутила Елена, присаживаясь на край дивана.

– Как же ты хороша! – глядя в зеркало на ее отражение пробормотал Федор Иванович.

– Благодаря тебе, дорогой, благодаря твоим заботам.

– Да перестань. Мне неловко. Что я для тебя сделал?

Пару пустяков…

– Многие о таких пустяках даже и мечтать не могут.

А многие и не решились бы этим заниматься.

Елена знала, что подобные слова очень льстят самолюбию Зубова, и никогда не скупилась на похвалы. Она инстинктивно чувствовала, что и когда надо сказать. И в общем-то не ошибалась.

На властном лице Зубова появилась блаженная улыбка.

Он глотнул виски и улыбнулся еще шире.

– Черт бы их всех побрал! Эта проклятая работа, эти встречи, разговоры, приемы… Да что я тебе рассказываю!

– Говори, говори, мне интересно, – Елена подвинулась чуть ближе и положила теплую ладонь на колено Зубова.

– Да что говорить! То американцы, то французы…

И бесконечные бумаги! Одна за другой. Эту подготовь, ту откорректируй, подредактируй, подпиши, прочти, напомни… Короче, черт знает что! – Зубов накрыл своей ладонью хрупкие пальцы женщины. – Все это чертовски надоело! Хочется в отпуск, хочется плюнуть на все и уехать куда-нибудь.

– Надеюсь, со мной? – заглянув ему в глаза, спросила Медведкова.

– А с кем же еще? Ты же прекрасно знаешь, кроме тебя у меня никого – ты и работа.

– Знаю, знаю. Представляю, как тебе тяжело.

– Ну, а твои-то как дела? Мы не виделись уже две недели.

– Я пыталась тебе дозвониться, но мне это не удалось.

– Я был ужасно загружен. Эти поездки Президента, куча документов… Короче, лучше не спрашивай.

– Как это не спрашивать? Мне все твои дела интересны.

– Лучше расскажи о себе: чем занималась, где была, как твое кафе?

Елена повела полуобнаженными плечами, округлыми и матовыми, словно выточенными из мрамора.

И, глядя на ее плечи, длинную точеную шею, гордо посаженную голову, Федор Иванович инстинктивно облизал губы.

– Да как обычно, – небрежно махнула рукой Елена, – ничего интересного. Не то что у тебя. Правда, тоже кое с кем приходится встречаться, договариваться…

– Тебя никто не беспокоит? – спросил Федор Иванович.

– Что ты, – усмехнулась Елена. – Да кто осмелится? Все только изумляются, почему у меня все идет хорошо и никто меня не трогает. Бандиты и рэкетиры иногда заходят в кафе, но ведут себя настолько тихо, что даже меня это удивляет.

– Конечно, куда им против меня?! – гордо ухмыльнулся Зубов. – Да я их всех уничтожу!

– Ладно, ладно, успокойся, Федор. Давай твой стакан, плесну тебе еще немного.

– Погоди, дорогая, я привез тебе маленький подарок.

Федор Иванович взял ее за руку, и притянул Елену еще ближе к себе. Он извлек из кармана пиджака плоскую коричневую коробочку величиной с портсигар и положил ее на колени женщины.

– Это тебе, – повторил он, уже предчувствуя то, что сейчас произойдет.

– Что это? – словно не понимая, взмахнула ресницами и улыбнулась Елена.

– А ты посмотри, полюбопытствуй.

Медведкова взяла изящную коробочку и открыла крышечку.

Внутри, на темно-синем бархате, сверкая бриллиантами, лежало роскошное колье.

– Ох! – восхищенно выдохнула Елена. – Неужели это мне?!

– А кому же еще! Я же тебе говорю, у меня кроме тебя никого нет.

– Ну, это слишком щедро.

– Перестань, не думай. Тебе нравится?

– Ты сам выбирал? – глядя Зубову в глаза, спросила Елена Медведкова.

Федор Иванович замялся. Он был на семнадцать лет старше Елены и порой чувствовал себя с этой женщиной как отец с дочерью, со взрослой дочерью. Ему было неловко оттого, что сейчас придется соврать. Но он сделал это, даже не моргнув глазом, не выдав своих истинных чувств.

– Конечно же, сам.

– Очень красивая вещь. Наверное, стоит бешеных денег?

Елена держала на ладони колье, следя за игрой и сверканием камешков.

Вместо ответа, Федор Иванович кивнул головой.

– Помоги, – сказала женщина, вставая.

Зубов поднялся и помог застегнуть колье. А затем поцеловал Медведкову в шею.

– Ты меня всегда возбуждаешь. Стоит мне прикоснуться к тебе, как я обо всем забываю.

– Значит, надо встречаться чаще.

Елена повернулась лицом к Федору Зубову и на этот раз позволила поцеловать себя в губы.

Стоя перед зеркалом и любуясь подарком, она думала не, о Федоре, а о тех своих знакомых, которые, увидев на ней новую, безумно дорогую вещь, будут исходить завистью, зеленея прямо на глазах.

И ее чувственный рот тронула странная улыбка.

– Ты чему так улыбаешься, не нравится? – поинтересовался Зубов, наливая себе в стакан виски.

– Да нет, что ты, Федор, я пытаюсь представить лица своих знакомых, своих подруг.

– Что, у тебя уже появились подруги?

– Да нет, какие они мне подруги? Завистливые, наглые… Я вспоминаю прошлое: я всегда мечтала о подобных вещах.

– Послушай, а не съездить ли нам за границу? – вновь устраиваясь на мягком диване, спросил Федор Иванович.

Елена пожала плечами.

– Я всегда готова.

Она стояла перед зеркалом – молодая, красивая и доступная.

А Федор Иванович Зубов прикрыл глаза. Он изрядно старше этой женщины, с которой его многое связывало.

Уже более двух лет Елена Медведкова была его любовницей. Он помог ей подняться на ноги, помог купить квартиру, открыть свое дело и стать такой, какая она сейчас. Он влюбился в нее с первой встречи. Безумная страсть охватила Зубова, и он понял, что эта женщина имеет над ним страшную власть.

И Елена это чувствовала, но действовала всегда ненавязчиво, осторожно, вкрадчиво – так, чтобы Зубов не замечал ее силу. Она использовала свою слабость себе во благо, и Зубов восхищался ею. Он готов был пойти на все ради этой женщины.

Нет, не на все. Им владела еще одна страсть, не менее могущественная, чем любовь к Елене, – жажда власти. И Зубов поднимался с одной ступени на другую, становясь все более и более влиятельным.

Конечно, ему хотелось узаконить свои отношения с Еленой Медведковой, но он понимал, что начнутся пересуды, кривотолки и это может сильно повлиять на его карьеру. Федор Иванович знал, что Президент не одобрит его поступок. А если Президент не одобрит, значит, на карьере можно поставить крест. А Зубов мечтал достичь еще больших высот.

– Ты надолго ко мне? – наконец-то отвернувшись от зеркала, спросила Елена и этим вопросом вывела Федора Ивановича из сладкого оцепенения.

– О чем ты? – переспросил он.

– Я спрашиваю, ты надолго ко мне на этот раз? Или опять на пару часов?

– Нет, я отпустил машину и останусь у тебя до завтра.

Он сказал это так, что возражать было бессмысленно.

Хотя Елена понимала, пожелай она, чтобы Зубов уехал – и он уедет. Но ей хотелось хоть как-то отблагодарить этого человека. А отблагодарить его она могла только одним – своей любовью.

– Ты, может, хочешь перекусить?

– Нет, я поужинал, – отказался Федор Иванович. – А вот еще выпить могу.

– У тебя безумно усталый вид.

– Да, замучился, – признался Зубов.

– Тогда давай, вставай.

Елена взяла Федора за руки, подняла, сняла галстук, расстегнула пуговицы белоснежной крахмальной рубахи, швырнула галстук и пиджак на диван.

– Вот так ты мне больше нравишься Сейчас ты никакой не начальник, а просто нормальный человек.

Зубов улыбнулся и жадно поцеловал Елену.

– Не спеши, не спеши, дорогой.

Они вместе пошли в душ и долго нежились под струями воды. А затем, шлепая мокрыми ногами по паркету, направились в роскошную белую спальню.

Переступив порог. Зубов буквально набросился на женщину. Страсть охватила его, и Елена потакала ему во всех желаниях, исполняя все просьбы, даже предугадывая их.

Наконец, Зубов откинулся на шелковые подушки и закрыл глаза, широко раскинув руки.

– Ну, тебе хорошо? – прошептала Елена, проводя ладонью по его вздымающейся груди. – Ты спокоен?

Стало легче?

– Да, – ответил он, прижимая Елену к себе.

– Я тоже соскучилась. Поговори со мной немного, Федор. Расскажи о своих делах, я люблю слушать.

– Дела надоели мне на работе.

– Как себя чувствует наш Президент? – спросила Елена.

– Как всегда. По три раза в день меняется настроение. То это ему не так, то другое В общем, его понять тяжело.

– Надеюсь, ты понимаешь? – Елена уперлась подбородком в плечо Федора.

– Стараюсь. И иногда мне это удается.

– Молодец.

Она растрепала его седые волосы и чмокнула в щеку.

– Куда ты?

– Никуда. Просто хочу поудобнее устроиться.

– Нет-нет, – сказал Зубов, – лежи так, как лежишь, – и он еще сильнее прижал к себе Елену, а затем перевернул се на спину и принялся целовать в грудь.

Елена постанывала, вздыхала, ловя себя на мысли, что в общем-то Зубов ей безразличен. Но она была слишком умна и слишком опытна, чтобы показать это неосторожным движением или нечаянно оброненным словом дна прекрасно понимала, что вся ее сила держится на этой связи, длящейся уже более двух лет. Тогда, давно, она смогла затащить Зубова в постель, и он, до этого немного презрительно относящийся к женщинам и к сексу, раскрылся. В нем пробудились чувства и затаенная мужская сила.

И его благодарность за ласки Елены не знала границ.

Он делал дорогие подарки, помогал ей во всем. А возможности для этого имел немалые.

И Елена знала: потеряй она сейчас Зубова, все ее благополучие может рухнуть.

Поэтому она и пыталась услужить ему, пыталась угадать его малейшее желание. И чувствуя, что имеет над ним огромную власть, никогда не пыталась ею воспользоваться в открытую. Она вела себя так, что Зубов вроде как сам догадывался, чего ей хочется, а затем делал.

И Елена тоже была ему благодарна.

Кроме Федора Ивановича Зубова еще один человек помогал ей. Но того человека она ненавидела. Правда, сделать ему ничего не могла. Она даже боялась о нем думать. А когда вспоминала его, по телу бежали мурашки, и Елена начинала покусывать губы, а в пальцах появлялась дрожь. И она знала, что даже пожаловаться некому, никто не сможет вырвать ее из цепких лап того другого мужчины, от которого она зависит гораздо больше, чем от Зубова.

Когда Федор Иванович вновь откинулся на подушки, Елена встала, присела на край кровати, взяла с тумбочки костяной мундштук, вправила в него сигарету и закурила. Ее плечи зябко поежились.

– Что с тобой? Ты о чем-то думаешь? – проведя широкой ладонью по спине Елены, спросил Зубов.

– Ни о чем я не думаю. Просто немного устала.

– Может, тебе нужны деньги? – Федор Иванович повернулся на бок.

– Нет, Федор, деньги мне не нужны.

– Тогда чего же ты грустишь?

– После любви всегда немного грустно, – философски заметила Елена. – Тем более, я знаю, что ты завтра уедешь, тебя не будет и мы опять долго не увидимся.

– Может быть, не так уж и долго. Возможно, я смогу к тебе вырваться. А если не удастся – пришлю машину, и ты приедешь ко мне за город.

– Не люблю я ваши правительственные дачи, – сказала Елена, стряхивая цилиндрик пепла в изящную серебряную пепельницу.

– А какая разница? – спросил Зубов, хотя понимал, что в этом случае Елена абсолютно права, и самый безопасный способ свиданий – это когда он приезжает к ней или когда они встречаются где-нибудь за границей.

Зубов взбил подушки и поудобнее устроился.

Ему сейчас не хотелось думать о работе, не хотелось думать о жене и дочери. К жене он относился с уважением, дочь любил. Но встречался с ними довольно редко, ссылаясь на свою вечную занятость. Конечно, на какой-нибудь официальный прием он брал с собой жену.

Но это случалось не часто. , О его любовной связи с Еленой многие догадывались, но говорить об этом открыто не решались. И подобное положение вещей вполне устраивало Федора Ивановича Зубова.

Однажды, это было около года назад, когда Зубов подарил Елене автомобиль, она спросила его:

– Федор, ты конечно не последний человек в нашем государстве, занимаешь высокий пост… Но скажи, откуда у тебя такие большие деньги?

Федор пожал плечами.

– Лучше не спрашивай.

И тогда у него на душе стало нехорошо. Он вспомнил пакет с деньгами, который приносит ему Санчуковский, вспомнил о тех грязных делах, которыми вынужден заниматься, чтобы иметь эти самые «большие деньги».

– Видишь ли, мой высокий пост кое-что дает. Многие мне обязаны: продвижением по службе, должностями. И со мной, конечно же, расплачиваются. Да что я тебе рассказываю, думаю, ты это понимаешь.

– Больше к разговору о деньгах они не возвращались.

Это была запрещенная тема. Они могли говорить о чем угодно, откровенно и честно, но только не о деньгах.

Елена докурила сигарету.

– Пойду приму душ. Что-то я себя неважно чувствую, голова разболелась.

– Конечно, – блаженно потягиваясь, сказал Федор Иванович, – иди, иди, дорогая.

Елена покинула спальню. А Зубов, повернувшись на бок, закрыл глаза, сладко потянулся и мгновенно уснул.

Дала знать о себе усталость, скопившаяся за последнее время.

А Елена Медведкова еще долго не ложилась спать.

Она пыталась читать, но буквы не складывались в слова, а слова не выстраивались в предложения. И одну и ту же фразу ей приходилось прочитывать по несколько раз.

В конце концов Елена отшвырнула книгу – какой-то гнусный детектив – и плеснула себе виски в массивный хрустальный стакан. Она сидела с этим стаканом в руках, глядя в темное ночное окно, и на душе у нее была пустота – бесконечная, как ночное небо над городом.

* * *

Елена приготовила завтрак. Машина уже ждала у подъезда. Федор Иванович обнял Елену, нежно поцеловал ее в щеку.

– Спасибо тебе, дорогая.

– За что?

– За все. За то, что ты есть, за то, что ты рада мне.

– Когда мы увидимся вновь?

– Все зависит не от меня, – , честно признался Зубов. – Я еще не знаю, как пойдут дела. Может, придется сопровождать его, – и он многозначительно кивнул своей седеющей головой куда-то вверх. – Может, мне придется уехать или, наоборот, кто-нибудь приедет. В общем, я тебе позвоню.

Он покинул квартиру на Сретенке, и автомобиль увез его в Кремль, на работу.

* * *

А Елена осталась одна в пустой квартире, которая сейчас показалась ей огромной, почти безграничной.

Сразу же отправившись в спальню и даже не сбросив халат, она без сил рухнула на постель.

Но поспать ей не дал телефон. Звонок был настойчивым и нетерпеливым. Елена в полудреме протянула руку, сняла трубку.

– Алло, слушаю… – сонно произнесла она.

– Это я, – раздался мужской голос и затем послышался специфический смех.

Елена тут же села, поджав под себя колени.

– Ну, и как? – поинтересовался ее собеседник.

– О чем ты?

– Я говорю, как прошла встреча?

– Какая встреча?

– Перестань валять дурака. Ты прекрасно знаешь, о чем я спрашиваю. Через двадцать минут я буду у тебя.

– Не надо, я устала. И смертельно хочу спать.

– Меня это не волнует, – и вновь в трубке послышался хохот, а затем раздались короткие гудки.

* * *

Ровно через двадцать минут в дверь позвонили, и на пороге появился Владимир Владиславович Савельев. На лестничной площадке остался один из его людей в короткой кожаной куртке.

– Ну, здравствуй, красавица, – оглядев женщину, небрежно бросил Владимир Владиславович Савельев.

– Зачем ты приехал? Что тебе надо?

– Сейчас все объясню.

Савельев по-хозяйски вошел в квартиру, огляделся.

Откинув полы плаща, он уселся на диван, закинул ногу на ногу, извлек из кармана золотой портсигар, и закурил.

– Я слушаю, – улыбаясь полными губами и глядя прямо в лицо Елене, сказал он.

– Что ты хочешь услышать?

– О чем он тебе говорил?

– Ни о чем серьезном.

– Мне это не нравится, – побарабанив короткими пальцами, на одном из которых сверкал перстень с бриллиантами, по золотой крышке портсигара, произнес Савельев. – Совсем не нравится, красавица. Ты плохо работаешь. Я тебе помог, можно сказать, спас, а ты даже не хочешь со мной разговаривать, будто не ты, а я тебе чем-то обязан.

– Но он ничего не сказал.

– Как, абсолютно ничего? Вы что, молча трахались и все? – та же веселая улыбка вновь появилась на круглом лице Савельева.

– Ну, он говорил, что, может быть, куда-то поедет…

– Куда он поедет? – Савельев буквально буравил"

Елену взглядом.

– Он не сказал куда. Может, вместе с Президентом, а может, еще с кем…

– Слушай, я тебя спасал не для того, чтобы ты морочила мне голову, а для того, чтобы ты работала, для того, чтобы приносила мне информацию. Я должен знать, откуда у Зубова деньги.

– Но он не говорит об этом! Никогда не говорил.

И сколько раз я ни пыталась узнать, он всегда отмалчивается, говорит, это не мое дело, – соврала Елена, сохраняя хладнокровный вид.

– Так вот, если ты не узнаешь, я приму меры. А чем это может кончиться – тебе известно. Думаю, ты еще не забыла свою подругу и помнишь, какой страшной смертью она умерла? А ведь твоя подруга была поумнее тебя, хотя, может быть, не такая красивая.

Савельев поднялся и, подойдя к Елене, указательным пальцем приподнял за подбородок ее голову.

– Ты помнишь свою подругу?

– Помню, – качнула головой Елена.

– Так вот, смотри у меня!

– Я сделаю все, что в моих силах.

– Не надо делать все, что в твоих силах, делай то, что тебе говорят. И тогда ты будешь жива, тогда у тебя все будет хорошо. А то ведь твое кафе может вдруг сгореть, или бандиты все поломают, исковеркают, испортят. А тебя могут встретить на улице, в подъезде, и твое прекрасное личико станет не столь привлекательным.

Его украсят впечатляющие синяки и шрамы. Ты это понимаешь? – заглянув в глаза женщины, хихикнул Владимир Владиславович. – Так понимаешь или нет?

– Понимаю, – выдавила из себя Елена.

– Вот это другое дело. Это совсем другой разговор.

А почему ты не предложишь гостю выпить?

– Сейчас, сейчас, – засуетилась Медведкова, направляясь к бару.

– Мне виски. И без льда. Немного, – сказал Савельев, видя, как дрожат у Елены руки и как она не может вытащить пробку из граненой бутылки. – Ну, не волнуйся. Ты же не на допросе, ты же не в тюрьме, и никто тебя пока не трогает. Наливай, наливай спокойнее.

Елена плеснула виски и подала Савельеву.

– А ты неплохо устроилась. Красиво живешь, богато. Он хоть денег не жалеет?

Елена кивнула.

– Вижу, вижу, что не жалеет. Со своего кафе ты бы так не жила.

Елена молчала, покусывая губы.

– Так вот, следующий раз, когда мы с тобой встретимся… – Савельев сделал маленький глоток виски и облизал пухлые губы, – хороший напиток, хоть и говорят, что с утра пить вредно, но мне нравится. А тебе?

Елена молчала.

– Так вот, ты должна узнать, откуда у Зубова такие деньги и где он их хранит.

Елена опять кивнула.

– Да-да, я попытаюсь, Владимир Владиславович, попытаюсь…

– Не надо пытаться. Узнай. И вообще, попытка – не пытка, – грубо пошутил Савельев.

На его лице появилось самодовольное выражение.

Затем он вытащил из кармана телефон, набрал номер и уже властно и зло принялся кричать в трубку.

Елена чувствовала, как под шелком халата все ее тело покрывается ознобом, как сердце испуганно бьется в груди, а тошнота подступает к горлу.

– Он приезжает все время один? – спросил Елену Савельев.

– Да, в последнее время один.

– А Матвея Санчуковского ты давно видела?

– Неделю назад. Он заходил ко мне в кафе.

– Значит, заходил…

– Да, вечером, поздно.

– С кем?

– С какими-то двумя мужчинами.

– Как их фамилии?

– Я не знаю, мужчины незнакомые.

– Ну, кто они по виду?

– Могу сказать только одно – наверное, очень богатые.

– Если еще придут, позвонишь. Мой телефон ты знаешь. И если придет Санчуковский, тоже позвони.

– Хорошо, – согласно кивнула Елена.

– А теперь я пойду. Спасибо за угощение.

Стакан, виски в котором осталось почти нетронутым, упал на пол.

Савельев еще раз огляделся вокруг, скользнул взглядом по лицу Елены и неторопливо пошел к двери.

– Провожать меня не надо, – ехидно улыбнулся Владимир Владиславович и открыл дверь.

Елена тяжело вздохнула, бросилась к двери и начала торопливо запирать замки.

– Боже, что мне делать? – вздохнула она еще раз и расплакалась.

Слезы текли по ее красивому лицу. Она чувствовала себя разбитой, голова болела, ноги подкашивались.

У нее было такое ощущение, что ее очень сильно поколотили.

Елена вбежала в спальню, бросилась на постель, на то место, которое еще совсем недавно занимал Федор Зубов, и разрыдалась, кусая край подушки. Она колотила по" матрасу кулаками, выкрикивала грязные ругательства в адрес Савельева, шептала проклятия.

И постепенно ей стало легче.

Елена поджала ноги, свернулась калачиком, и сейчас она была похожа не на властную женщину, знающую себе цену, а на маленькую девочку-подростка, которую незаслуженно обидели.

Она еще долго вздрагивала, еще долго из ее глаз катились слезы. Но в конце концов усталость взяла свое, и Елена, вздрогнув всем телом, уснула. Правда, сон ее был беспокойным. Она видела во сне свою подругу, просила у нее прощения, целовала руки, гладила волосы. Но подруга ничего не говорила в ответ, а только смотрела печальным взглядом, в котором было столько тоски, что Елена продолжала плакать во сне, шепча:

– Таня… Танюша… Прости меня, прости… Я не виновата…

* * *

В полдень, когда часы пробили двенадцать раз, Елена Медведкова проснулась. Голова нестерпимо болела, пришлось принять сразу две таблетки.

И только потом Елена стала приводить себя в порядок, зная, что надо отправляться на работу, что у нее сегодня очень много дел, важных и неотложных. Она пыталась забыть визит Владимира Владиславовича Савельева, пыталась вычеркнуть этого человека из памяти, но его нагловатый специфический смех продолжал звучать в ее душе, заставляя сердце испуганно сжиматься и бешено колотиться в груди.

– Как? Как мне выбраться? – задавала уже в сотый раз один и тот же вопрос Елена. – Может, рассказать обо всем Зубову? Но тогда он меня бросит. Тогда я стану ему не нужна. Тогда вся моя жизнь разобьется вдребезги, и я окажусь нищей, абсолютно ни с чем. А ведь я так долго шла к этой жизни!

И Елена Медведкова, абсолютно того не желая, вспоминала и вспоминала свою жизнь и не находила в ней ничего радостного, ничего того, о чем когда-то в юности ей мечталось.

– Боже, как мне поступить? Кто мне поможет? Кто подскажет?

Елена прекрасно понимала, что ей некому помочь, что единственный, кому она нужна, – это Федор Зубов. Да и он может в любой момент ее оставить, бросить.

И тогда она, скорее всего, пропадет.

Ведь это Савельев заставил се познакомиться с Зубовым и затащить его в постель. Елена просто выполнила приказ, не подозревая, во что все это выльется.

Глава 5

Игорь Малышев сидел в ветхом кресле в углу своей полуподвальной мастерской. Ему было не по себе. Нестерпимо болела голова, он то и дело тер виски руками, затем, не выдержав, вскочил на ноги. Его повело в сторону.

– Дьявол! – громко, на всю мастерскую выругался художник, направляясь к грязному, заплеванному умывальнику. – Так плохо мне уже давно не было. Что-то надо предпринять.

Игорь уперся сильными волосатыми руками в раковину и стоял так несколько минут, опустив голову, бессмысленно моргая глазами, глядя в осколок зеркала, забрызганный краской. Из зеркала на него смотрело мрачное, землистого цвета небритое лицо. Зрачки глаз были расширены, на лбу сверкали капельки пота.

– А что было потом? – задал себе уже в который раз один и тот же в общем-то бессмысленный вопрос Игорь Малышев. – Ничего не могу вспомнить, ничего…

Он повернул ручку крана. В трубах зажурчало, но вода не полилась.

– Чертовщина какая-то! – сказал Игорь и повернул другую ручку.

Из крана упало в грязную раковину несколько капель, а затем вода полилась тугой струей. Брызги полетели в разные стороны, но Игорь даже не поморщился.

Он медленно наклонился, опустился на колени, сунул голову под холодную воду и держал ее под краном довольно долго. Затем тряхнул своими мокрыми, длинными черными волосами. Это движение было похоже на движение мокрой тряпки, а сам Игорь напоминал вымокшего в луже пса.

– Вот так немного легче…

Малышев взял полотенце и начал вытирать лицо и голову. Он занимался этим долго, постепенно приводя себя в порядок.

Расчесавшись, художник стал похож на Иисуса Христа, вернее, на изображение Иисуса Христа, нарисованное самодеятельным художником. Длинные пряди волнистых волос влажно поблескивали, свисая вдоль худых запавших щек. Огромные глаза смотрели измученно и безжизненно.

Игорь запрокинул голову и взглянул на низкий, нависающий потолок.

– О черт! Как болит шея!

Он повертел головой из стороны в сторону, затем добрел до полуразвалившегося кресла и буквально рухнул в него. Зазвенели, заскрипели и застонали пружины.

Казалось, кресло вот-вот развалится, но оно выдержало.

Игорь постучал кулаком по подлокотнику.

– Надо подремать, хотя бы минут тридцать…

Он скосил глаза в сторону – туда, где располагался большой топчан, застланный вместо простыни большим куском холста, на котором сверху лежал спальный мешок.

«Интересно, куда они делись? – подумал Игорь. – Ведь вчера со мной была женщина. Как же ее звали? То ли Катя, то ли Тома… А, в общем, черт с ней, черт с ними со всеми!»

Малышев сунул руку в нагрудный карман своей вельветовой рубашки, извлек оттуда блокнот и трясущимися пальцами раскрыл его. Между страничками лежало несколько зеленых двадцатидолларовых бумажек.

– Все нормально. Значит, я не все просадил. А ведь бывали случаи, когда у меня ничего не оставалось. Хорошо, что я остался у себя, а не поехал ни к Катушке, ни к Бычкову-Бочкареву. Все-таки в своей мастерской спокойнее.

Игорь Малышев приподнял голову и стал смотреть в узкую щель окна. По мутному, грязному стеклу, забранному решеткой, пробегали тени. Это говорило о том, что на улице утро и по мостовой спешат по своим делам люди.

Если подойти поближе и стать на испачканный краской табурет, то можно рассматривать ноги. Иногда Игорь так и делал. Он закуривал сигарету, забирался на табурет, облокачивался на широченный подоконник и смотрел в окно. Ему нравились женские ноги, нравились их очертания, нравилось, как звонко цокают по асфальту высокие каблучки. Эта картина мирной будничной жизни всегда приносила в его душу успокоение.

Но сейчас ему было так скверно, что вряд ли он смог бы забраться на табурет. В его организме, измученном и иссушенном наркотиками, почти не осталось сил.

Малышеву повезло: две недели назад какие-то три безумных англичанина, которых привел ему Альберт Прищепов, купили у него четыре картины и пять рисунков. Англичане сразу же согласились на его цену, вообще не торгуясь. И Игорь, когда гости покинули мастерскую, даже расстроился, пожалев о том, что назвал за свою работу слишком маленькую цену. Сейчас от денег, полученных за картины, осталось всего четыре двадцатидолларовые бумажки. Остальные ушли на наркотики и на девочек.

Помог Игорю в этом старый приятель, однокурсник по Суриковскому институту, Андрей Бычков-Бочкарев по кличке Петля. Дела у Андрея в последнее время шли все хуже и хуже. Вернее, топтались на месте. Просто не было никаких дел. А ведь Андрей – очень неплохой скульптор, и несколько его работ из бронзы и меди находились за океанов в престижной галерее. В последний год Бычков-Бочкарев вообще ничего не делал и жил за счет друзей. Жена его бросила, то есть, Андрей сам ушел из дому. Слава Богу, имелась мастерская, было где перекантоваться.

Андрей и приучил Малышева к наркотикам. Раньше Игорь только пил, а теперь кайф, полученный от алкоголя, его уже не устраивал.

Игорь медленно закатал рукава вельветовой рубахи и взглянул на свои сплошь исколотые руки. Затем начал сжимать пальцы, пытаясь увидеть вены. Но как он ни старался, вены не появлялись на его руках, покрытых темными волосами. Да и колоть, собственно говоря, было нечего.

Игорь Малышев и думать не думал, что так быстро пристрастится к наркотикам и они станут для него единственным смыслом жизни. Правда, время от времени, он брал еще в руки палитру и кисть, рисовал странные картины, навеянные наркотическими галлюцинациями. Может быть, именно поэтому их так охотно и покупали, если не заграничные туристы, то сам Альберт Прищепов, который, как правило, скопом забирал все рисунки и холсты, а рассчитывался с Игорем наркотиками и частично деньгами. Поначалу Малышев пробовал считать, на сколько обманул его Прищепов, а потом ему это стало абсолютно безразлично…

Уже вторую неделю Игорь не прикасался к кистям.

Он смотрел на палитру, на два мольберта с неоконченными картинами, на засохшие краски, на полувыдавленные тюбики. Палитра уже покрылась толстым слоем серой пыли, и краски утратили свою яркость.

– Черт, как плохо! – вновь прошептал Игорь и попытался подняться.

Все тело болело. Особенно нестерпимо боль донимала шею. Игорь повертел головой сначала в одну сторону, затем в другую.

«Который сейчас час?» – подумал он и принялся шарить глазами по стеллажам у дальней стены мастерской.

Где-то там должен был стоять будильник. Но как ни пытался Игорь найти его взглядом и увидеть черные стрелки, это ему не удалось. Затем он посмотрел на пол и увидел красный будильник рядом со старыми башмаками. Будильник был разбит.

Игорь превозмог себя, выбрался из кресла, подошел к будильнику и поднял. Странное дело – механизм продолжал работать, и из будильника слышалось однообразное тиканье.

– Любопытно.., любопытно…

Часы показывали половину двенадцатого.

– Скоро полдень, – сказал сам себе Игорь и поставил будильник на стеллаж.

Все тело ломало. Боль жила в каждой клетке, даже в кончиках пальцев, даже в ресницах и в завитках черных волос.

– Ой, как мне плохо! – снова простонал Игорь и тоскливым взглядом посмотрел на низкий столик, на котором в беспорядке валялись бутылки, пепельница, полная окурков, грязные стаканы, какие-то банки, кусочек засохшей ветчины, корки от бананов и прочая дрянь – даже смотреть противно.

Малышев почувствовал, как тошнота подкатывает к горлу. Он с отвращением отвернулся от мерзкого натюрморта и как подкошенный рухнул на стоящий в углу топчан. Взвизгнули пружины.

Игорь поджал ноги, его трясло.

– Где же Петля? Где же этот проклятый Бычков-Бочкарев? Пришел бы он скорее!

Обычно скульптор появлялся в мастерской Игоря Малышева во второй половине дня.

Игорь ненадолго забылся и очнулся от громкого стука в железную дверь. Колотили явно ногой. Звонок уже давным-давно не работал.

– Кого это несет? – стряхивая сон и оцепенение, пробормотал Малышев и двинулся к двери.

Он потянул засов. Железо заскрежетало, и тяжелая дверь открылась. На пороге стоял Андрей Бычков-Бочкарев. За его спиной хохотали две девицы в черных потертых кожанках.

– А вот и я! Ну как ты, Гоша? Небось, ломает?

– Ох, ломает! – скрипнув зубами, процедил Игорь и отошел в сторону, впуская гостей.

– А ты, наверное, думал, я приду один?

– Да я вообще ничего не думал. Хотел поспать, да ты не дал.

– Но вид у тебя очень заспанный.

Бычков-Бочкарев поскреб толстыми сильными пальцами скульптора давно не бритую щеку.

– Девчонки, проходите, располагайтесь, – сказал он, хлопнув крашеную блондинку по заднице.

Та хохотнула, но ничуть не оскорбилась на подобную вольность. Девицы зашли в мастерскую и удобно расположились на топчане, с которого только что вскочил Игорь, – Э, вы что расселись, как телки на пастбище? Быстро наведите порядок!

– У тебя ничего нет? – шепотом спросил Игорь своего гостя.

– Чего ничего? Конечно же, нет. Мы вчера все всадили.

– А что было потом?

– Потом – это когда? – попытался уточнить Бычков-Бочкарев, продолжая скрести небритое лицо.

– Ну, укололись, а дальше?

– Дальше ты лег на свой топчан, а я ушел.

– А девицы?

– Какие девицы? Ведь была только одна – Катушка.

Игорь Малышев повернул голову и посмотрел на одну из девиц. Это была Катя Сизова по кличке Катушка, натурщица, которую знала почти вся Москва. Полотна с ее изображением часто появлялись на всевозможных вернисажах. Катя была в общем-то красавицей: длинные русые волосы, пышный бюст, тонкая талия, красивые ноги и лицо с загадочным взглядом темно-синих глаз.

– Катенька, ты почему со мной не осталась? – обратился к ней Игорь.

– С тобой? Так ты же был в отрубе.

– Но я же потом очухался…

– Очухался, очухался… Мы поехали к Прищепову.

– Нашли куда ехать, – грустно пробормотал Игорь Малышев, – Он вам хоть дверь открыл?

– Конечно, открыл. Ведь у Андрея еще оставалась двадцатка, и мы взяли две ампулы.

– Так вы, наверное, оттянулись по всей программе?

– А, я уже и не помню, – Катенька махнула рукой, а затем задрала рукав куртки и посмотрела на темный синяк – Андрей такой неумелый! Наверное, минут десять вену искал Я чуть с ума не сошла, меня чуть не вырвало.

– Да, он это не умеет делать, – согласился Малышев. – Его руками только глину месить да гранит рубить пудовым молотком. А больше он ни на что не способен.

Игорь попросту злословил: он прекрасно знал, что Андрей Бычков-Бочкарев своими толстыми, с виду неуклюжими пальцами мог делать настолько филигранные и красивые вещи, что оставалось только изумляться. Когда-то, еще в институте, он в свободное от учебы время занимался изготовлением ювелирных украшений, и это получалось у него великолепно. Игорь хорошо помнил серьги, кулоны и перстни, которые выходили из-под рук его однокурсника. В то время Малышев с Андреем снимали одну мастерскую недалеко от детского сада, возле станции метро «Беговая». Из той мастерской их выперли, там обосновалась какая-то фирма по торговле компьютерами и прочей дрянью. Правда, теперь и у Бычкова-Бочкарева была своя мастерская в трех кварталах от мастерской Игоря – этого подвала, где сейчас они вес находились.

– У тебя еще есть деньги? – спросил Бычков-Бочкарев, усаживаясь на топчан и постукивая огромными кулаками по коленям.

– Да, есть.

– Так, может, я съезжу?

– А куда ты хочешь поехать?

– Конечно же, к Альберту.

–А может, он даст в долг? – поинтересовался Игорь.

– В долг он не даст.

– Так ведь Прищепов мне сам, наверное, должен кучу денег, он же забирает у меня почти все. Все, что я делаю, переходит к нему. Так что он на мне, возможно, неплохо наваривает.

– Ну и что из того, – рявкнул Бычков-Бочкарев, – кто на ком наваривает? Это все полная хрень. Он не даст ни мне, ни тебе. Только за деньги. Ты же знаешь правило Прищепова: сначала деньги, затем ампулы или порошок.

– А что за дрянь мы колем последнее время?

– Тебе, что, не нравится?

– Да нет, нормально. Так поедешь или нет?

– Поеду, – кивнул Бычков-Бочкарев.

Девушки в это время занимались уборкой. Они расставили по местам вещи, убрали с низкого, забрызганного краской столика все, что осталось со вчерашнего дня, вытряхнули пепельницы. Катя Сизова взялась мыть посуду, а се подружка, Тамара Колотова, тоже известная в Москве натурщица, стала подметать пол.

– Пока я вернусь, чтобы все было убрано! – грозно, как командир, сказал Бычков-Бочкарев и, подойдя к Тамаре, хлопнул се пониже спины своей сильной рукой.

Тамара развернулась и, глядя в глаза Андрею, прошептала:

– Зачем ты со мной так? Я же не проститутка. Ты же, Андрей, знаешь, я натурщица…

– А мне плевать, кто ты. Ты наркоманка, и этого достаточно. Ты такая же, как я или он.

На глазах двадцатисемилетней Тамары появились слезы. Но она сдержалась, и слезы не пролились.

– Давай, давай, шурши. Пока я вернусь, чтобы все было вылизано, чтобы вес сияло. А ты проследи, – как к младшему, обратился Бычков-Бочкарев к своему приятелю.

– Ладно, иди, не скандаль, – вяло махнул рукой, уже предвкушая скорое удовольствие, Игорь Малышев и уселся в кресло.

– Игорь, ты такой красивый! – к нему подошла Катушка и провела ладонью по длинным черным волосам Малышева.

– Не хочу я все это слушать, – Ну почему? Знаешь, на кого ты похож?

– На кого? – запрокинув голову, спросил Игорь.

– Ты похож на Илью-Пророка.

– А где ты его видела? – скривив рот, скептично улыбнулся Малышев.

– У одного художника. Я ему совсем недавно позировала.

– Так что, я заходил к нему в гости?

– Да пошел ты…

– Ладно, расскажи, а то пока Андрей вернется…

Ждать просто невыносимо.

– А что рассказывать? Просто тот художник нарисовал Илью-Пророка, нарисовал во весь рост на большом двухметровом холсте. Илья был абсолютно голым и стоял, опустив руки и держа крест.

– Совсем голый? – глядя на стройные ноги Катеньки Сизовой, спросил Малышев.

– – Ну, конечно же, совсем голый. Он и меня нарисовал точно так – совсем голую, во весь рост.

– Наверное, он тебя потом трахнул? – вяло заметил Малышев.

– Ты не прав. Он меня не мог трахнуть.

– Ты что, не захотела?

– Да нет, я в общем-то была и не против. А вот он не мог.

– Что, импотент? – захохотал Малышев.

– Можно сказать, импотент.

– Тогда тебе не повезло.

– Почему? Как раз наоборот. Он заплатил мне двести баксов.

– За что?

– Ну, за то, что я ему позировала.

– А долго ты ему позировала?

– Два или три сеанса, уже не помню.

– Так как же его фамилия? Может, я знаю?

– Ой, ну конечно, знаешь! Очень известный художник. Зовут его Илья…

– Слышать про него не могу! Бездарный козел! – Малышев скривился, а затем усадил Катеньку себе на колени. – Тебе удобно?

– Очень удобно, только кресло может развалиться.

– Не развалится, – сказал Малышев, – а если и развалится, так черт с ним! Ну где же этот Бычок-Бочкарев?

– Вот уж точно бычок, – рассмеялась Катя.

– Что, он тебя уже трахнул?

– Ты знаешь, не один раз. И откуда у него только силы берутся?

– Молодец Бычков-Бочкарев, – абсолютно не обидевшись, сказал Малышев, запуская руку под куртку Катушки и нащупывая се упругую грудь.

– Ну-ну, не надо. Не балуйся, – сказала девушка.

– Да я и не балуюсь, я всерьез.

– Это тебя не спасет. Это не заменит укол.

– Да, действительно, никакая женщина не может сравниться с одной хорошей порцией.

– Сейчас принесет, – вставила Колотова, поправляя волосы и одергивая короткую кожаную юбку.

– Да скорее бы уже! – покосился на мерно тикающий будильник Игорь Малышев.

* * *

Бычков-Бочкарев, выйдя из мастерской своего приятеля, минут пять безуспешно ловил такси. Наконец на взмах его руки остановились красные «жигули».

– Тебе куда?

– Покажу, – сказал Бычков-Бочкарев.

Но владелец красных «жигулей», щуплый горбатенький мужчина с небритым лицом, дверцу не отворил.

– Так куда тебе ехать?

– В общем-то недалеко, на Крымскую набережную.

– Ничего себе недалеко! А сколько заплатишь?

Бычков-Бочкарев посмотрел в бесцветные глаза хозяина машины, затем пожал широкими плечами.

– А сколько ты, дед, хочешь?

– Я тебе не дед.

Водитель уже собирался поднять стекло, но Бычков-Бочкарев помешал, надавив на верхний край стекла своей сильной рукой.

– – Может, договоримся? Десять баксов устроит? Но ты меня довезешь туда и привезешь обратно.

Владельцу красных «жигулей» предложение показалось заманчивым.

– Садись.

Бычков-Бочкарев забрался на заднее сиденье, вольготно развалился. Горбатый мужчина запустил двигатель, и красные «жигули» помчались, обгоняя один автомобиль за другим.

– Э, не гони так быстро, а то на кладбище приедем.

Водитель засмеялся. Его смех был довольно неприятным.

– Я люблю ездить быстро. Меньше девяноста никогда не езжу.

– Ты что, рокер? – хохотнул Бычков-Бочкарев.

– Да нет, не рокер, просто мне на роду написано, что помру я на своей кровати, в своей квартире. Это мне старая цыганка нагадала Я ей не поверил А года через три то же самое сказала другая цыганка.

– И на этот раз ты поверил?

– Конечно, поверил. Не могут же два разных чело" века говорить одно и то же.

Водитель вытряхнул из пачки «Беломор», постучал мундштуком о приборную панель, закурил. Бычкова-Бочкарева передернуло от удушливо-резкого запаха папирос.

– Открой окно, если хочешь, – предложил владелец машины. – Мне «Беломор» нравится. Дешево и сердито, пробирает аж до самого пупа.

Андрей представил себе маленького горбатого водителя голым и улыбнулся.

– Чего лыбишься?

– Я подумал, приятель, ты на самом деле можешь разбиться, если будешь так гнать. А умрешь, как и предсказывали цыганки, в своей квартире на своей постели с переломанными ногами и разбитой головой.

Владелец «жигулей» негромко выругался и, резко забрав влево, обогнал «мерседес».

– Ездят тут… Сядут за руль, а водить машину не умеют. У меня же мотор работает как часы: тик-так, – сказал водитель и выдохнул густое облако дыма. – Я каждую детальку вот этими пальцами перебрал, – и он отпустил руль, демонстрируя свои руки. – Смотри, видишь, смазка въелась? Каждую детальку… Я машину люблю, как женщину. На ней ни единой царапинки.

Никогда меня не подводила.

– Эй, ты, руль-то держи, а то точно угодим на кладбище!

– Не бойся, мужик, со мной на кладбище не угодишь.

Бычков-Бочкарев решил даже не смотреть вперед, настолько быстро гнал машину этот странный тип.

– Ты случайно гонщиком не работал раньше?

– Никаким гонщиком я не работал. Был врачом-ветеринаром, котов да собак лечил.

– А сейчас что, бросил? – поинтересовался Бычков-Бочкарев.

– Да нет, не бросил. Иногда занимаюсь этим делом. По знакомым, конечно. Сейчас дорогих собак пруд пруди. Вот и приходится их лечить. То глисты, то чумка, то сожрет что-нибудь, подавится… То кастрировать надо какого-нибудь сиамского или персидского кота, то кошку стерилизовать. Вот я и зарабатываю.

– Наверное, неплохо платят?

– По-всякому, когда как. Раз на раз не приходится, – вновь оторвав руки от баранки и почти обернувшись к Бычкову-Бочкареву, сказал водитель.

– Да смотри ты на дорогу, твою мать!

Тот опять мерзко захихикал:

– Да не бойся ты! В аварию не попадем, столб не снесем. А ты видел, как на Ярославском шоссе столб машина снесла?

– Какой столб? – не понял Андрей.

– Да бетонный, вот такой, – и мужчина кивнул за окно на фонарный столб.

– И что, машина снесла его?

– Снесла напрочь. Как спичку сломала!

– А что с машиной?

– Машине кранты, даже ремонту не подлежит.

– Да, бывает… – как-то вяло пробормотал Андрей, глядя на дорогу.

А водитель уверенно крутил руль, оставляя позади одну машину за другой.

– А гаишников не боишься?

– Что мне их бояться? Я чувствую, где они стоят, даже когда, бывает, спрячутся за какой-нибудь фургон.

Но нюх у меня работает лучше, чем любой радар, тут же чую.

– Наверное, как алкоголик бутылку, – заметил Бычков-Бочкарев.

– Да ну, где там алкоголику… У меня вот сосед пьяница горький… Так жена от него спрячет бутылку, а найти ее он сам не может.

– И что тогда делает? – заинтересовался разговором Бычков-Бочкарев.

– Как что делает? Меня зовет.

– И ты находишь?

– За две минуты.

– Ну ты, мужик, талант!

– Конечно талант, мне все это говорят. Я и в машине сразу чувствую, где что не так, где что сломалось.

– Опасный ты человек.

– Чего же опасного? – мужичок быстро сбросил скорость. – Смотри, сейчас за поворотом будут гаишники.

Серебристый «мерседес» резко обогнал красные «жигули». За «мерседесом» потянулись еще две-три машины. Владелец «жигулей» хихикал:

– Смотри, смотри.

И действительно, сразу же за поворотом стояла машина ГАИ и рядом с гаишником два омоновца в бронежилетах. Гаишник засвистел, замахал полосатым жезлом, и все машины, обогнавшие красные «жигули», прижались к обочине, затем остановились. А красные «жигули», проехав опасное место, вновь набрали скорость, и стрелка заскакала около отметки «100».

– Видал?

– Да, видал, – скептично усмехнулся Бычков-Бочкарев. – Ты, наверное, час назад здесь проезжал.

– Да я вообще сегодня в этом районе не ездил.

Автомобиль вырулил на мост.

– А хочешь, я скажу, сколько у тебя денег в кармане?

– Э, нет, не надо, – засмеялся Бычков-Бочкарев.

– Я почему согласился тебя везти? Потому что знаю, в кармане твоей куртки лежит пятьдесят баксов – две по двадцать и одна десятка.

Андрей вздрогнул: действительно, в его кармане было пятьдесят долларов.

– А знаешь, что я думаю? – продолжал болтать водитель. – Бетон стал плохим. Цемент весь разворовали и столб сделали почти из песка. Да и арматура, наверное, была дрянная.

– Не понял, о чем ты?

– Да я все про тот столб по Ярославскому шоссе.

– А-а-а, – вспомнил Андрей и улыбнулся.

– Вот если бы раньше, лет пятнадцать-двадцать назад, какая-нибудь тачка в столб вписалась… Машина всмятку, рассыпалась бы на части. А на бетонном столбе только царапина бы и осталась. А сейчас видишь, до чего ложились? Даже столбы ненадежные, даже столб машину остановить не может.

– Иные времена, – философски заметил Бычков-Бочкарев и, сунув руку в нагрудный карман, проверил, на месте ли деньги. Пальцы ощутили переломленные надвое три купюры. – Хозяин…" – он тронул за плечо водителя.

– Что? – глядя на габаритные огни иномарки, пробормотал тот.

– А тебе не кажется, что машины стали делать крепче?

– Разве сейчас машины могут быть крепче, чем те, старые? – и водитель пустился в долгие и подробные рассуждения о том, какие раньше делали машины. – …вот у меня была «победа», так это, я скажу тебе – машина. Не ровня нынешним. Там же железо на кузове с палец толщиной. Да и все остальное сделано из металла. А это разве машины? Сплошной пластик, – и водитель зло постучал кулаком по приборной панели. – Сплошная пластмасса. Разве она может выдержать настоящий удар? Она согнется и развалится. А вот я на своей «победе» однажды ехал, правда, с перепоя, возвращался из Тулы в Москву. Ехал с племянником. Была осень, год шестьдесят второй или шестьдесят третий…

Да, ноябрь месяц, как раз после парада. Я племяннику говорю: ты сиди и не спи, разговаривай со мной о чем-нибудь. А ему лет одиннадцать. Поначалу он и вправду со мной разговаривал, задавал всякие глупые вопросы, а потом перестал, задремал. Задремал он, задремал и я.

И очнулись мы только после того, как оказались в кювете. А кювет – это нечто! Метра три с половиной, – и, который раз оторвав руки от руля, водитель изобразил, какой огромный был кювет. – И представляешь, ни синяка, ни царапины! Племянник даже испугаться не успел. А на моей «победе» тоже ни единой царапины. Правда, крыша чуть-чуть продавилась. А кувыркнулись мы три или четыре раза. Вот какие были раньше машины – не ровня этим нынешним «жигулям»!

Бычков-Бочкарев вздохнул.

– Вот к тому дому, – показал он на серое здание с гранитным цоколем.

Водитель сбросил скорость и хотел заехать во двор.

– Не надо, жди меня здесь. Я мигом, туда и назад.

– Что ж, подожду, – сговорчивый хозяин «жигулей» вытащил из пачки папиросу.

Бычков-Бочкарев выбрался из машины и направился во двор.

Минут через пятнадцать он вернулся. На его лице была растерянность.

– Что, дома не оказалось хозяина? – когда Андрей уселся на заднее сиденье, осведомился водитель.

– Да нет, дома, сука эдакая!

– А что такое?

– Да ну его… – с досадой махнул рукой Бычков-Бочкарев. – Сквалыга чертов, никогда не уступит! Ни доллара, ни цента.

– Покупал что-нибудь?

– Да, покупал.

– И что, не сторговались?

– Да сторговались… Поехали быстрее, меня уже заждались.

– Туда же, где я тебя подхватил? – уточнил водитель, лихо разворачиваясь прямо на проезжей части.

– Эй, осторожнее, а то угодим в реку.

– Не бойся, мужик, со мной ты никуда не угодишь.

Я же тебе говорил, что я умру в своей постели.

– А где умру я, не знаешь?

– А ты умрешь в чужой постели.

Бычков-Бочкарев расхохотался, показывая желтые от табака, но крепкие зубы.

– Как это, в чужой?

– Ну, не знаю, – пожал худыми плечами низкорослый водитель, вжимаясь в сиденье – так, словно ожидал увесистой оплеухи.

– Можешь толком объяснить? – подался вперед, навалясь на сиденье, Андрей.

– Да что тут объяснять? Может, у бабы какой заночуешь – там и помрешь, а может, и еще где. Но точно знаю – не в своей постели ты умрешь.

– А откуда ты это знаешь?

Мужчина вновь пожал плечами.

– Знаю и все. Мне словно бы нашептывает кто-то внутри.

– ,Ну, ты даешь! Тебе бы в милиции работать или на таможне.

– Да, наркотики я мог бы искать не хуже какого-нибудь спаниеля.

Услышав о наркотиках, Бычков-Бочкарев вздрогнул и откинулся на спинку сиденья.

– Ладно, ладно, хватит этих глупых разговоров.

– Да ничего они не глупые. Разговоры как разговоры…

* * *

В мастерской уже все было убрано, расставлено по местам. Стол сиял чистотой, его явно даже протерли тряпкой. Девицы сидели на топчане, курили, закинув ногу на ногу.

А Игорь Малышев корчился в полуразвалившемся кресле. Ему было не по себе, болела каждая клеточка организма. Хотелось как можно скорее уколоться и забыться.

– Ну, где же эта сука? Где же этот Бычков-Бочкарев? – побелевшими губами прошептал Игорь Малышев и взглянул на Катеньку Сизову, как будто она знала, где скульптор Та развела руками, стряхнула пепел прямо на пол.

– Может, заехал куда, а может, еще чего…

– Что?! Что может быть? Уже целый час как уехал.

Взял у меня почти все деньги – и с концами.

– Вернется, – сказала Тамара, – куда ему деваться? Без нас он как без рук.

– Да на хрен мы ему нужны! – взорвался Игорь и зло выругался. Все его тело дрожало, пальцы не находили места.

Вдруг резко зазвонил телефон.

– Возьмите трубку, – не вставая с кресла, крикнул Игорь.

Тамара Колотова сидела к телефону ближе всех. Она и сняла трубку.

– Алло! – не своим, каким-то дурашливым голосом произнесла девушка.

– Эй, это ты? – пробасил в ответ Бычков-Бочкарев.

– Я, а то кто же? Мы тебя уже заждались.

– Позови Игоря, быстрее!

– Игорь, это тебя, – сказала Тамара, вскочила и с телефоном в руках, за которым волочился черный шнур, подошла к Игорю.

– Кто? – зло и недовольно спросил Малышев.

– Андрей Андреевич Бычков-Бочкарев.

– Давай.

Малышев взял трясущейся рукой трубку и прижал к уху.

– Ну, чего? Говори!

– Слушай, Игорек, гони этих девиц. Быстрее!

– Почему? – удивился Игорь.

– Да он продал всего лишь две ампулы. Это только нам с тобой оттянуться. Или хотя бы отправь куда-нибудь одну из них – Одну можно, только скажи, которую.

– А мне все равно Гони скорее. Я недалеко от мастерской, звоню из автомата.

И действительно, до Игоря доносился шум улицы.

– Ладно, сейчас отправлю.

Он положил трубку и посмотрел на девушек. Несколько секунд Малышев никак не мог собраться с мыслями, не мог решить, какую же из них отправить. Затем взглянул на ноги Катеньки Сизовой и грубо бросил:

– Тамара, собирайся и вали отсюда, а то будут неприятности.

– Что такое? – вскочила Колотова.

– Вали отсюда Я тебя прошу.

– В чем дело, Игорь? Я же с вами, я пришла…

– Как пришла, так и уходи.

Катенька переводила испуганный взгляд с Игоря Малышева на свою подругу.

– А я?

– Можешь и ты валить, а можешь и остаться.

Девушка пожала плечами.

– Пожалуй, останусь. Идти мне в общем-то некуда.

Тамара Колотова вскочила и зло посмотрела на Игоря Малышева.

– Ну и козел же ты! Да еще и жмот!

– Ладно, ладно, не рассуждай. Вали скорее.

Игоря колотило, и он готов был наброситься на Тамару с кулаками, но сдержался. Тамара схватила свою сумочку, застегнула молнию кожанки и, цокая высокими шпильками, направилась к двери. Отодвинув засов, она обернулась.

– – Больше моей ноги в твоей мастерской не будет!

Понял, козел?

Игорь схватил стеклянную банку с остатками засохшей олифы и швырнул в железную дверь. Банка раскололась на сотни сверкающих осколков. Натурщица выскочила за дверь. Послышался стук ее каблучков по ступенькам.

– Ух, сука, – вздохнул Игорь Малышев. – Убери стекла, а то еще порежемся.

Катенька Сизова, перепуганная, вскочила со своего места и принялась торопливо подметать пол. Через пару минут все было закончено, осколки стекла выброшены в мусорницу, полную скомканных листов бумаги и выдавленных сухих тюбиков.

А еще через пять минут послышались тяжелые шаги и удары в дверь.

– Открывай! Открывай быстрее! – это кричал Бычков-Бочкарев, колотя ногой по металлической обшивке двери.

– Ну, принес? – первое, что спросил Игорь.

– Да, да.

Бычков-Бочкарев запустил руку во внутренний карман и положил на стол две небольшие ампулы, на, которых были надписи «Но-шпа».

– А что это? – дрожащими пальцами Игорь взял одну из ампул и поднес к глазам.

Когда с истошным скрежетом был задвинут засов, на столе появилось три одноразовых шприца и жгут.

– Ну, кто первый двинется? – спросил Бычков-Бочкарев, глядя то на Катеньку Сизову, то на Игоря Малышева. – Гоша, может, ты уколешь? У тебя лучше получается.

– Давай уколю, только быстрее, мне уже невтерпеж.

Так ломает, места себе найти не могу!

– Ладно, давай.

Жгут лег на руку, и Игорь медленно ввел наркотик в вену Бычкову-Бочкареву. Затем проделал то, же самое, сразу попав в тонкую голубоватую вену Катеньки Сизовой. Он взглянул на своих приятелей, вобрал в шприц из ампул все, что осталось, и сделал укол себе…

* * *

Уже через три часа все трое были мертвы. Скульптор Бычков-Бочкарев лежал на топчане, раскинув руки в стороны, уткнувшись лицом в плечо Катеньки Сизовой. Игорь Малышев сидел в кресле, запрокинув голову. Его глаза были широко открыты, и в них отражался растрескавшийся потолок с тремя лампами дневного света…

Глава 6

Через четыре дня после первой встречи мастерскую Глеба Сиверова посетил с утра пораньше полковник ФСК Станислав Петрович Поливанов. Встреча была организована с полным соблюдением конспирации.

Глеб сварил кофе, они с гостем уселись друг напротив друга за журнальный столик. В мастерской звучала музыка.

Полковник покосился на огромные черные колонки. Глеб улыбнулся:

– Моя слабость. Очень люблю классическую музыку.

– Никогда бы не подумал, – удивился полковник.

– Вот видите, какие бывают сюрпризы! Человек – это загадка, а загадочнее всего – его тайные мысли, те, которыми он ни с кем не делится, которые вынашивает в себе, хранит в глубине, в самых дальних уголках своей души, – А я, Глеб Петрович, абсолютно равнодушен к классике, – честно признался полковник Поливанов.

– Напрасно, – пожал плечами Глеб. – Когда слушаешь хорошую музыку или читаешь хорошую умную книгу, это помогает жить. Хорошая музыка – как чистая вода. Вымывает из души и из головы всякую грязь, уносит ее куда-то очень далеко.

– Не верю я в это, – сказал Поливанов. – Ведь Гитлер, я где-то читал, тоже любил классику.

– Это не повод не любить классическую музыку.

Глеб чуть-чуть убавил звук. Полковник благодарно кивнул.

– Есть новая информация, – Поливанов вытащил из кармана блокнот. – На днях обнаружено три трупа.

Все трое погибли от наркотиков. Наркотики были в ампулах. И это как раз тот наркотик, который мы ищем. Двое из погибших – художники, и одна натурщица.

– Двое мужчин и одна женщина? – уточнил Глеб Сиверов.

– Именно. Один из них – Малышев Игорь Антонович, а второй – Бычков-Бочкарев Андрей Андреевич, скульптор.

– А женщина?

– Женщина – небезызвестная Катушка.

– Что значит «катушка»? – пристально взглянул на полковника Глеб Сиверов.

– Это такая кличка: известная московская натурщица Катенька Сизова. Совсем молоденькая, всего лишь двадцать три года. Да и художники не старые: одному тридцать три, второму тридцать пять. В самом расцвете сил.

– Что говорят патологоанатомы?

– Передозировка, – спокойно сообщил Поливанов.

– Передозировка? – переспросил Глеб.

– Да. Но я полагаю, они просто не рассчитали.

– Что значит «не рассчитали»? – Глеб еще более пристально, уже почти не слушая музыку, взглянул на полковника.

– Это новый наркотик. Они с ним не сталкивались раньше. Хотя, может, и сталкивались. Но я все-таки думаю, они кололи его впервые – и такой вот плачевный результат.

– Да, – вздохнул Глеб, наполняя чашку черным густым кофе, – история невеселая.

– Нашли их в полуподвальном помещении – мастерской.

– Кто нашел?

– Участковый, – ответил Поливанов. – Дело в том, что Игорь Антонович Малышев, которому принадлежала эта мастерская, давным-давно за нее не платил.

И участковый решил разобраться. Дверь была заперта изнутри. Проникнуть внутрь участковому не удалось.

Почувствовав неладное, он позвал понятых, дверь вскрыли. Там оказались три трупа. Следов занятий сексом нет.

– Странно.., странно… – Глеб отпил кофе, потом встал и прошелся по мастерской.

– Что вам показалось странным, Глеб Петрович?

– Странно то, что мужчин двое, а женщина одна.

– Мне тоже это показалось странным. И я попросил сотрудников уголовного розыска проработать этот вариант.

– Удалось что-нибудь выяснить?

– Кое-что удалось: жильцы дома видели, как в мастерскую спускались две женщины в кожаных куртках.

Одна из них лежит там, а второй нет. И я думаю, если ее найти, то можно будет попытаться выяснить кой-какие подробности.

– Но этим уже, наверное, занимаются в МУРе?

– Нет, они этим не занимаются. То, что им нужно, известно – передозировка. А все остальное – как бы уже не их дело. Этим должны заниматься мы.

– Ваши люди занимаются?

– Да, в общем-то занимаются.

– Уже лучше, – заметил Глеб, вновь садясь напротив полковника. – Скажите, полковник, а мы с вами никогда не встречались раньше?

Поливанов вздрогнул, напрягся.

– Не знаю, вряд ли.

– Скажите, вы были в Афганистане?

Полковник опустил голову.

– Да, был.

– Ну, тогда мне все понятно. Дело в том, что именно там я вас и видел. Видел, конечно, мельком. К тому же очень давно. И вот эти дни я как-то все время размышлял, откуда я вас помню.

– А почему я не помню вас? – полковник привстал.

– Не знаю, – пожал плечами Глеб, решив не распространяться о тех перипетиях, которые сопутствовали его нелегкой судьбе.

Он не стал говорить о пластической операции, не стал объяснять, зачем она была произведена. Просто отмолчался.

– У меня не очень броская внешность, – скептически усмехнувшись, сказал Глеб, – да и не слишком я старался попадаться на глаза.

– Ясно, – кивнул Поливанов. – Значит, мы с вами старые знакомые.

– В общем-то, да, прошло уже немало лет.

Полковник взглянул в глаза Глебу и прочел строчку из стихотворения:

– Одних уж нет, а те далече…

– Именно так, – подтвердил Глеб Сиверов, делая музыку чуть громче.

– Вот еще кое-какие бумаги, посмотрите их, – полковник вытащил из блокнота сложенные вчетверо три странички. – Эту информацию мы получили от чиновников из ЦРУ. Здесь примерное количество и сумма за последнюю партию. Сведения, конечно, очень предположительные, но абсолютно ясно, что переправлять наркотики за океан маленькими партиями бессмысленно. И скорее всего, их вывозят партиями по сто килограммов.

– А вы пробовали отследить каналы, по которым наркотики поступают туда? – спросил Глеб Сиверов и сделал глоток кофе.

– Пробовали. Проверили все варианты, вернее, все нам известные.

– И что?

– Ни один из них не подходит.

– И что вы собираетесь предпринимать дальше?

– Будем искать, будем проверять производства, известные нам. Занимаясь этим делом, мы вышли на одну фармацевтическую фабрику в Прибалтике, где производили наркотики, упакованные как таблетки, а затем реализовывали их. Но это не те наркотики, которые ищем мы. Мы передали литовской полиции всю информацию. Они нас за это, конечно, поблагодарили, дали кое-какую информацию нам. То есть, мы обменялись любезностями. Они взяли директора завода, главного технолога, еще десятка полтора людей. А мы взяли здесь две группы, торговавшие украденными в западной Европе автомобилями. Причем, очень дорогими машинами.

– Приятный и полезный обмен.

– Да, все попутная рыба. А вот добраться до той, что мы ловим, не удается. В Москве этого наркотика – мы его называем «снег», вернее, так его назвали специалисты – не очень много. За все время мы нашли пятерых погибших от него и трех мелких торговцев, которые сказали, что сами купили этот наркотик у одного и того же поставщика. А когда мы хотели взять этого человека, он оказался мертвым – тоже от передозировки.

– А может, сообщили, – предположил Глеб, – и его убрали, чтобы замести следы?

– Нет. Мы провели очень тщательную экспертизу.

– Понятно, – Глеб кивнул.

– Ну что ж, вот, собственно, и вся информация, которой я хотел с вами поделиться.

– Не густо, – сказал Глеб, – но кое-что есть.

– Чем вы собираетесь заняться? – осведомился Поливанов.

– Попытаюсь найти тех, кто торгует наркотиками, и уже через них двинуться дальше.

– Только, пожалуйста, осторожнее, – предупредил Глеба Сиверова Поливанов.

– Да уж понимаю, – улыбнулся Глеб, но его глаза остались строгими и холодными.

– Будьте осторожны, Глеб Петрович, – еще раз попросил Поливанов, покидая мастерскую.

Когда дверь закрылась, Глеб опустился в глубокое кресло, включил погромче музыку и стал размышлять.

Он думал про женщину – ту, которая приходила в мастерскую Малышева и которая могла погибнуть, но чудом осталась жива. А может, если бы наркотики были использованы для четверых, то все четверо остались бы живы… Глеб размышлял о том, как можно найти эту женщину.

А Поливанова он помнил, помнил очень хорошо.

Там, в Афганистане, полковник был всего лишь старшим лейтенантом. Они встречались дважды, и, слава Богу, Поливанов не знал, кто такой Глеб Сиверов и что ему известно.

* * *

Два дня поисков не прошли для Сиверова даром.

К концу второго дня он уже абсолютно точно выяснил, какая женщина приходила вместе с Екатериной Сизовой в мастерскую Малышева Игоря Антоновича. Глеб узнал об этой женщине достаточно много.

А в это время сотрудники регионального управления по борьбе с организованной преступностью тоже пытались найти Тамару Колотову, двадцатисемилетнюю натурщицу.

Но их попытки не были такими успешными, как поиски Глеба. Он знал биографию этой женщины, знал, что она мать-одиночка и живет на окраине Москвы, в Бирюлево. А родом она из Саратовской деревни со поэтичным названием Васильковая Роща, Фотографии Тамары Колотовой у Глеба не было, но через одного своего знакомого художника он раздобыл два рисунка. Правда, пришлось распить бутылку коньяка, и в подарок от хозяина пыльной и захламленной мастерской он получил эти два наброска. Глеб сам их выбрал. Он долго рассказывал хозяину мастерской, бородатому и грубоватому мужику, о том, как давно ищет Тамару Колотову, что когда-то, два или три года назад, у него с ней был роман, очень страстный, хотя и не очень продолжительный. И будто с тех пор он словно помешался: ни о ком не может думать, никого не хочет видеть. Якобы он смертельно влюблен в Тамару Колотову – в Томочку, как выражался Глеб.

Бородатый художник-монументалист посочувствовал, как мог:

– Ну и влип ты, мужик! Как муха в дерьмо, – и грязно выругался. – Вот я с бабами вообще не вожусь, я ими только пользуюсь.

Он налил себе полстакана коньяка и посмотрел на Глеба, словно просил у него разрешения. Глеб поднял свой стакан, мужчины чокнулись.

– Ну что ж, думаю, ты ее найдешь. Правда, в Москве много натурщиц, и Тамара не лучшая из них. Но если она тебе так нравится, если ты по ней так сохнешь, то в добрый путь, приятель, А когда бородатый художник узнал, что от наркотиков погиб Игорь Малышев и вместе с ним Андрей Бычков-Бочкарев, его руки задрожали.

– Да, знаю я их, конечно же, знаю. Сколько выпито вместе, сколько разговоров переговорено… Игорю давным-давно свалить надо было из этой сраной страны, свалить за кордон. Тем более, картины у него хорошо покупались.

– Говоришь, хорошо покупались? Я что-то этого не замечал.

– Как же ты это мог заметить, – махнул жилистой рукой художник-монументалист, – ведь он ими торговал через одного мецената, мать его… Так тот меценат дурил Игоря, как хотел. Сам брал его картины буквально за бесценок, а продавал совсем за другие деньги.

– Что за меценат? Никогда о нем не слышал… Хотя у Игоря от меня никаких секретов не было. Да и у меня от него.

– Наверное, он стыдился, что за копейки, за гроши отдавал свои картины.

– Так что за меценат?

– Есть один, живет на Крымской набережной. Фамилия у него гнусная такая – Прищепов, а зовут Альберт. Так вот этот Прищепов не только у Игорька скупал картины. Он и ко мне подкатывал не один раз. Коньяк привозил, шампанским поил… Но я сказал ему: вали отсюда, мудак. Я работы такому дерьму, как ты, не продаю.

– И что, не продал? – поинтересовался Глеб.

– Конечно нет! Я лучше вот так, тебе подарю. Ты мне хоть в душу не лезешь и морали не читаешь. А Прищепов вечно распустит перья и начинает кричать: «Я тебя в свет выведу! Я тебя за рубеж увезу! Вернисаж устрою, в галерее повешу!» – Да что б он сам повесился! – сглотнув коньяк, художник закашлялся. – А ты бери, бери эти рисунки. Они хорошие, хоть на вид и неказистые.

– Да я разбираюсь, – улыбнулся Глеб.

– Разбираешься? – изумился художник.

– Ну да, в общем-то разбираюсь.

– Это в стиле Модильяни, верно?

– Ты смотри, какой умный! Тогда тем более мне радостно: в хорошие руки отдаю. Надеюсь, не повесишь на дверь в туалете.

– Да нет, повешу в рамке на стену.

– Вот это правильно. В дубовой рамке и под стекло.

– Да, я так и поступлю. Послушай, а куда она ходит? – поинтересовался Глеб.

– Кто куда ходит? – не понял бородатый художник.

– Тамара. Где ее найти можно?

– Да где хочешь. По мастерским пройдись, может, у кого сидит, водку пьет.

– Что, она начала пить?

– Господи, ну и странный же ты мужик! Чтобы натурщица да не пила – такого не бывает.

– Я знаю. Но она мне обещала, что завяжет и пить больше не будет.

– Мало ли что она могла пообещать на тебе или под тобой! – художник громко рассмеялся, показывая крепкие желтые зубы.

– Спасибо тебе, Александр, за рисунки, спасибо за разговор душевный.

– Заходи, если что.

В тот же вечер Глеб на всякий случай нашел через справочное бюро адрес Альберта Николаевича Прищепова. Это не составило для него большого труда.

А вот Тамару найти через справочное он не смог.

«Наверное, снимает квартиру, а может, живет у кого-нибудь в мастерской?.. Но у нее есть ребенок…»

Глеб это знал точно. Знал, что у Тамары Колотовой семилетняя дочь и зовут ее – вот такое странное совпадение – Анюта. Такое совпадение показалось Глебу Сиверову доброй приметой, и он надеялся, что не сегодня так завтра обязательно найдет Тамару, ведь больше зацепиться не за что. Это единственный реальный шанс, единственная ниточка, которая может привести к поставщику наркотиков. Но кто был этим поставщиком и где его можно встретить, Глеб абсолютно не представлял. Пока не представлял. Но он был твердо уверен, что если уж ему повезло раздобыть портрет Тамары Колотовой, то в самое ближайшее время найдет и ее и потом сможет раскручивать клубок дальше.

Ночевал эти дни Глеб в своей мастерской. Время от времени он звонил Ирине Быстрицкой, разговаривал с семилетней Аней, и эти разговоры придавали силы, которые были необходимы для бесконечных шатаний из одной мастерской в другую.

Кто-то видел Тамару неделю назад, кто-то два дня, кто-то столкнулся с ней на улице, но никто не знал, где се можно отыскать сейчас, завтра или послезавтра. Глеб видел уже много портретов Тамары, видел даже абстрактные скульптуры, которые были слеплены с нее. Он уже представлял эту женщину почти до мельчайших подробностей, а может быть, ему только казалось, что он представляет ее абсолютно точно. Ведь ни один художник не рисует модель объективно, каждый привносит что-то свое, каждый видит один и тот же предмет, одного и того же человека по-своему. И если взять двадцать художников и заставить их нарисовать одно и то же яблоко или одно и то же дерево в поле, то, естественно, все они нарисуют разные яблоки и разные деревья. И ни одна картина не будет похожа на другую. Глеб это прекрасно понимал.

Наконец, ему повезло. Молоденький график, занимающий мастерскую на чердаке, сказал, что знает, где найти Тамару Колотову. Правда, перед этим он поинтересовался у Глеба, зачем она ему и кем он ей приходится.

– Да никем. Просто попросили. Хотят вернуть ей деньги за работу.

– О! – воскликнул молодой график, всплеснув руками. – Чему-чему, а деньгам Тамара обрадуется. Думаю, у нес с ними проблема. Я ей два дня назад одолжил двадцатку баксов. Правда, она эти деньги давным-давно отработала, но тем не менее, с деньгами у нес сейчас туго.

Глеб поблагодарил графика и, обрадованный, с адресом на клочке плотной бумаги, сбежал с седьмого этажа вниз: лифт в этом доме не работал.

Уже сев в машину, Глеб почувствовал какой-то странный зуд в ладонях. И он вспомнил примету: когда чешется левая ладонь – это к деньгам, а когда правая, значит, встретишь хорошего человека.

– Ну что ж, Тамара, скоро я до тебя доберусь.

Он пока не представлял, как и о чем будет с ней разговаривать, ему нужно было увидеть ее, услышать голос, а потом – Глеб это знал – все получится само собой.

За брючным ремнем у него не было сейчас пистолета – его любимого армейского кольта, – не было даже ножа в кармане. На сиденье машины лежала спортивная сумка. Правда, в сумке тоже оружия не было, там находились бутылка хорошего шампанского, бутылка водки и два наброска, сделанных художником-монументалистом – тем, бородатым, в пыльной, захламленной мастерской.

Глеб Сиверов быстро нашел нужный адрес. Один из послевоенных домов в районе станции метро «Шаболовская».

Он поднялся на последний этаж и остановился перед дверью, обитой досками. Дверь была поцарапана и изуродована множеством всяких надписей.

Глеб пару минут постоял, внимательно рассматривая дверь.

«Заходили. Тебя не было». «Васька, ты сволочь!!!»

«Водка куплена, ждем тебя в мастерской. Звони, приезжай. Мы тебя любим. Юля и Клава».

Сиверов улыбнулся и постучал. Очень долго никто не отзывался. Наконец, из-за двери послышался женский голос:

– Кто там?

– Свои, – непринужденно произнес Глеб.

– Кто свои?

– Мне нужен Василий, мне сказали, я смогу найти его здесь, – и Глеб назвал имя и фамилию молодого графика, который дал ему этот адрес.

Послышалась возня, звякнул ключ, и дверь приоткрылась. В кожаной куртке, накинутой поверх халата, в дверном проеме стояла Тамара Колотова. Ее глаза были красными, на щеках так же алели пятна, руки дрожали, губы кривились. Казалось, что она вот-вот разрыдается и бросится Глебу на грудь. Но женщина вместо этого отпрянула от двери, прижалась к стене, словно пес, ожидающий предательского удара.

– Не бойтесь, не бойтесь, – сказал Глеб, переступая порог. – Вы что, здесь одна?

Тамара кивнула растрепанной головой:

– Да, одна.

– А где Василий? – беспечно, но с любопытством осведомился Сиверов.

– Он уехал на этюды.

– Какие еще этюды?

– Ну, уехал на пленэр, писать пейзажи, – с трудом проговорила Тамара, и ее красивый рот неприятно скривился.

– А почему он мне ничего не сказал?

Колотова пожала плечами.

– А вы кто будете?

Глеб изобразил удивление:

– Как это кто? Друг Василия.

– Что-то я вас никогда раньше не видела…, – Тамара вдруг замолчала, прикрыв лицо руками.

– Что это с вами? Чего вы плачете? Что-то случилось? Может, я могу чем-нибудь помочь? – Глеб участливо наклонился к ней.

– Нет-нет, помочь вы мне не можете. Ничего, сейчас пройдет.

– Но войти-то мне хоть можно?

– Да, да, входите, – как-то абсолютно равнодушно и беспомощно махнула рукой Тамара. – Входите, располагайтесь. Вася уехал и оставил мне ключи, сказал, чтобы поливала цветы. Развел тут этих цветов целое море – и здесь, и на подоконнике, и даже на крыше, в ящиках.

Глеб осмотрел мастерскую: низкое, длинное помещение с несколькими мольбертами, с кульманом и стеллажами, плотно заставленными самоварами, горшками и гипсовыми слепками. Посреди узкой комнаты, ближе к окну, стоял приземистый стол. У окна примостился длинный радиатор. Диван располагался в углу, за холщовой ширмой. С потолка на проводах свисали лампы под абажурами. И где только можно было, повсюду стояли цветы: в вазах, горшках, обыкновенных консервных банках, в пакетах из-под молока, в каких-то странных, невообразимых стеклянных и керамических емкостях.

– Ого, сколько у него цветов! – присвистнул Глеб.

– Да, Василий сошел с ума. Они ему нравятся. А я от их запаха дышать не могу.

– Что, аллергия?

– Да никакой у меня аллергии нет, – вновь беспомощно махнула рукой Тамара Колотова.

Ее кожаная куртка сползла и упала на чисто выметенный пол.

Глеб Сиверов тут же заметил на локтевом сгибе левой руки Тамары следы от уколов.

«Да ты еще и наркоманка», – с грустью подумал он.

– Давайте познакомимся, – предложил Глеб.

– Давайте, – Тамара протянула узкую ладонь.

Глеб пожал ее и представился:

– Федор Молчанов.

– Я – Тамара Колотова.

– А чем вы занимаетесь? – как бы между прочим спросил Глеб.

Тамара чуть смущенно пожала плечами, затем указала на одну из стен. Там были приколоты кнопками к большим планшетам несколько рисунков, изображающих Тамару.

– Вы модель?

– Теперь модно пользоваться такими словечками – фотомодель, манекенщица… Я просто натурщица.

– С фотографами не работали?

– Позирую художникам. А вот студентов не люблю, им не позирую.

– А почему так?

– А вот так, – пожала плечами Тамара и пригласила Глеба присесть.

Не прошло и получаса, как Глеб Сиверов и Тамара Колотова перешли на «ты». Глеб развеселил Тамару, но он все еще не решался перейти к тому, ради чего искал ее. Но инстинктивно он уже понимал, что находится на правильном пути и кое-что этой женщине известно.

На низком столе появились водка и шампанское.

Разговор оживился. Казалось, страх, сковывавший Тамару Колотову, наконец покинул ее. Она чувствовала себя абсолютно спокойно рядом с этим уверенным в себе, не очень многословным веселым человеком. Правда, она как ни пыталась, не могла взять в толк, чем же конкретно занимается Федор Молчанов. То он принимался рассказывать ей о музыке, то о красивых заграничных городах и путешествиях.

– Так чем ты занимаешься? – вертя в пальцах рюмку с водкой, поинтересовалась Тамара.

– Много чем. Всяким разным. Иногда торгую картинами, иногда пишу статьи о музыке В общем, живу в свое удовольствие, путешествую.

– Ты, наверное, многих художников знаешь?

– Думаю, значительно меньше, чем ты. Но с твоей помощью я мог бы познакомиться кое с кем.

– Да, я знаю почти всех. Или, вернее, очень многих, – сказала Тамара. – Кому только я не позировала.

– Я это знаю.

– Откуда?

– Я многое про тебя знаю, – он с улыбкой посмотрел прямо в глаза Тамаре и придвинулся к ней.

Женщина приняла этот жест за предложение заняться любовью и не отстранилась. Она поставила рюмку и улыбнулась в ответ.

– Я искал именно тебя и искал, чтобы кое о чем спросить.

– Так спрашивай, я с удовольствием отвечу, – подмигнула Тамара.

– Что ты делала в мастерской Игоря Малышева? .

– Я? В мастерской?

– Да, Тамара, не отпирайся.

Глеб предполагал, что эта женщина врать не станет, что, разгоряченная водкой, она сейчас выложит все, все, что знает.

Но Тамара неожиданно напряглась и замолчала.

– Что ты там делала? Можешь рассказать мне обо всем?

– Никому я ничего не скажу.

– Могу дать тебе дельный совет.

– Мне не нужны ничьи советы! – резко возразила Тамара.

– А мне кажется, нужны. Думаю, тебе известно, что Игорь Малышев и Андрей Бычков-Бочкарев, а также твоя подруга Катенька Сизова мертвы.

– Да! Да! Я знаю об этом! – выкрикнула Тамара и разрыдалась.

Ее плечи вздрагивали, слезы текли по лицу, губы некрасиво кривились.

– Знаю, знаю… Но я же не виновата.., не виновата, что они меня выгнали…

– Как выгнали? Кто тебя выгнал?

– Да этот придурок Бычков-Бочкарев. Это он сказал, чтобы я уходила, а потом и Игорь сказал.

– Зачем они тебя выгнали?

– А я что, знаю? Я могу только догадываться.

– Ты расскажи лучше по порядку, как все было.

– А ты что, из МУРа, да? Мент, да?

– Нет, – спокойно покачал головой Глеб, – я занимаюсь другими делами. Но то, что ты знаешь, меня очень интересует. Только, пожалуйста, подробнее. Постарайся ничего не забыть, ничего не пропустить.

Его спокойствие передалось взволнованной издерганной женщине. Колотова перестала плакать и взяла рюмку. Глеб плеснул туда водки. Она жадно выпила и вытерла рот тыльной стороной ладони.

– Все в общем-то было как всегда.

– Что значит «как всегда»?

– Мы с Катькой Сизовой встретились на улице.

Она и говорит мне: «Пойдем к Бычкову-Бочкареву».

Мы и пошли. А он был с бодуна. Вернее, не с бодуна.

Его ломало. Он в последнее время кололся, нюхал кокаин, в общем…

– А где он брал деньги?

– Да нигде не брал, – махнула рукой Тамара. – Деньги были у Игоря. Он продал много картин каким-то иностранцам. А еще один меценат задолжал ему.

– Как фамилия мецената?

– Да его все знают, мерзкий такой, гнусный мужичок. У него на указательном пальце перстень с двумя бриллиантами.

– Послушай, Тома, фамилию ты не помнишь?

Попробуй вспомнить, это очень важно! – попросил Глеб.

Она задумалась.

– По-моему, то ли Прыщев, то ли как-то, еще…

Нет, не так – Прищепов. Да-да, Альберт Прищепов.

– Ну, и как все было дальше?

– Как было… Мы пришли к Бычкову-Бочкареву, а он говорит: «Скорее, подруги, поехали к Игорю, ему сейчас, наверное, плохо». Мы собрались и поехали.

– На чем поехали?

– Да Бычков-Бочкарев тормознул какую-то машину – то ли «тойоту», то ли «ниссан».., не помню. Но какая-то иномарка. Вот водитель нас и привез. Мы вышли и, наверное, с полчаса колотили в дверь мастерской Игоря. Мы уже хотели уходить, тем более, меня ждал один художник.

– Ну, и что дальше?

– Дальше как всегда. Игорь открыл дверь, мы вошли. Вид у него был потрепанный. Они что-то с Бычковым-Бочкаревым начали решать, спорить. Нас заставили прибрать в мастерской.

– И вы прибрали?

– Да, конечно прибрали.

– А потом?

– А потом Бычков-Бочкарев взял деньги и поехал за наркотиками.

– Он привез их? – спокойно спросил Глеб.

– Не знаю. Наверное, привез.

– А почему ты ушла?

– Да я не ушла, они меня выгнали, сказали, чтобы я убиралась, что у них важные дела. А я знаю, они просто пожадничали.

– Да, наверное, – ухмыльнулся Глеб. – Это тебя и спасло.

– Так что, они именно от этого?..

– Да, от этого. А куда ездил Бычков-Бочкарев? Где он обычно покупал наркотики?

– Обычно покупал Игорь, все время в одном месте.

– Где? В каком месте, не знаешь?

Тамара Колотова пожала плечами и вновь сделала несколько жадных глотков водки.

– Не знаю, где-то в районе Крымского вала. Там, возле выставочного зала, у кого-то из своих.

– Что значит «у своих»? Тамара, постарайся вспомнить, пожалуйста.

Глеб придвинулся к женщине, взял ее за плечи и встряхнул.

– Да не тряси ты меня, я и так вспомню. Слава Богу, мозги еще окончательно не пропила.

– Ну, думай, думай же.

– Дай сигарету…

Тут же на столе появилась пачка хороших сигарет.

Глеб щелкнул зажигалкой. Тамара затянулась, прикрыла глаза и выпустила дым через нос.

– Нет, не могу вспомнить. Они как-то его называли. то ли Клопом, то ли Блохой… А может, Жуком или Тараканом… Не могу вспомнить.

– А может, это тот меценат, о котором ты говорила? Прищепов?

– Не знаю, может быть, и он.

– Так может быть или точно? – настаивал Глеб.

– Не знаю, не знаю… Если я что-нибудь вспомню, обязательно тебе скажу.

– Тамара, послушай, было бы очень хорошо, если бы ты завтра с самого раннего утра собралась и уехала куда-нибудь из Москвы.

– Зачем? – воскликнула женщина, вскакивая с кресла.

– Потому что тебя ищут. И если найдут, у тебя могут быть очень большие неприятности.

– Кто? Кто меня ищет?

– Не имеет значения, – спокойно сказал Глеб. – У тебя есть деньги, чтобы уехать?

– Да нет у меня ничего! И никуда я не поеду!

– Послушай, у тебя есть ребенок, дочь. Ты должна подумать о ней. Так что собирайся и уезжай.

– А цветы? – почему-то вдруг вспомнила Тамара.

Колотова и обвела взглядом мастерскую.

– Да черт с ними, с цветами! – махнул рукой Сиверов. – Не засохнут. Попроси кого-нибудь. А хочешь, я буду заходить сюда время от времени и поливать их?

– Нет, нет, я попрошу соседа. Он нормальный мужик. Правда, старый и едва доползает до своей мастерской. Его дверь напротив.

– Вот и хорошо, попроси его.

Глеб сунул руку в карман куртки, вытащил сто долларов и положил на стол.

– Вот тебе деньги. Думаю, этого хватит, чтобы ты смогла уехать из Москвы.

Тамара Колотова взглянула на мужчину с благодарностью.

– А кто ты такой? Зачем тебе все это надо?

Глеб не ответил, он на некоторое время задумался, затем спросил:

– Как долго отсутствовал Бычков-Бочкарев?

– Ну, может, минут сорок… Не больше часа.

– Понятно, – кивнул головой Сиверов.

– Что тебе понятно?

– Понятно, что тебе лучше уехать.

– Давай выпьем, а то я все пью одна, а ты сидишь и смотришь.

– Я не могу, за рулем.

– Да брось ты, плюнь на все это!

– Не могу, – сказал Глеб, но рюмку свою поднял и сделал маленький глоток.

– Ну вот, уже лучше, – улыбнулась Тамара. – А ты хороший мужик, мне давно такие не попадались.

– Какие «такие»? – усмехнулся Глеб.

– Спокойные, уверенные и не жадные. А самое главное – честные.

– Откуда ты знаешь, что я честный?

– – Я это чувствую.

Глава 7

Глеб Сиверов сидел в своей мастерской в одном из арбатских переулков. Перед ним на столе стоял кофейник, дымилась чашечка, полная густого ароматного кофе. Глаза Глеба были полуприкрыты, сильные руки с длинными пальцами лежали на подлокотниках кресла.

Пальцы время от времени вздрагивали, отбивая такты музыки. Звук был тихий, но мелодия и ритм выдерживались точно. Глеб покачивал головой, словно в это время находился не в мастерской, а сидел в концертном зале.

Он представлял все настолько отчетливо, словно видел воочию. Играли блики на медных инструментах, сверкали трубы. Свет отражался на скрипках, поблескивали пюпитры, шелестели страницы партитур. Медленно, очень медленно огромные крылья занавеса раздвигались, и перед Глебом появлялась сцена. Звучала увертюра Вагнера из «Тангейзера». Глеб Сиверов наизусть знал, что произойдет дальше, но каждый раз он слушал и переживал эту музыку с неизменным волнением.

Его правая рука дрогнула и потянулась к чашечке с кофе. Глебу не хотелось вспоминать то, что случилось с ним много лет назад, но воспоминания неудержимо наплывали. Они были настолько яркими и ошеломляюще сильными, что Глеб мгновенно попадал под их влияние и уже не мог остановить поток мыслей и ощущений. Явственно, очень явственно он слышал звуки, голоса, видел лица своих товарищей, даже ощущал запахи дышащей жаром, потрескавшейся каменистой земли, разгоряченных мужских тел, пороха и раскаленного на солнце металла. Ему даже казалось, что и сейчас, в прохладной уютной мастерской, на его плечах не накрахмаленная рубаха, а камуфляжная форма, прилипающая к плечам, к позвоночнику, насквозь пропитанная потом, потрескивающая на солнце. Он чувствовал запах бензиновой гари и тысячи других запахов, долетавших до него с предгорий.

* * *

Военный лагерь. Кругом – палатки, обнесенные колючей проволокой, вышки, на которых стояли солдаты, а у одной из палаток – его друзья. Лица у всех мрачные, никто не улыбается. Да и кому пришло бы в голову улыбаться в такой момент? Трое их друзей погибли, но двоих еще можно было спасти, их надо было во что бы то ни стало забрать оттуда, вытащить. Но друзей разделяло восемьдесят километров.

Глеб сам не свой расхаживал рядом с палаткой. Он испытывал жажду, но не хотел сейчас ее утолять, хотя бы этим как бы солидаризуясь со своими товарищами, которым сейчас там, в горах, во сто крат хуже, чем ему, они страдают от жажды, мучаются от голода. А самая страшная мука для них – неизвестность, «Они, наверное, думают, – размышлял Глеб о своих друзьях, – что все их забыли, бросили, как это часто случалось на раскаленных афганских землях, бросили и не вернутся за ними, не придут на помощь, не попытаются спасти. Нет, их надо выручить, любой ценой! Ведь они же друзья!»

А к дружбе Глеб всегда относился свято. И его много раз спасали друзья, спасали те, кто сейчас сам находился в тяжелейшем положении. Пять человек – маленькая группа – была сброшена в одном из горных селений. И там его друзья напоролись на засаду. Отряд душманов, оказавшийся в этом селении, по численности во много раз превосходил маленькую группу из пяти бойцов.

Но чтобы спасти товарищей, до них надо было добраться. Глеб уже разговаривал с командиром, но тот отрицательно покачал головой.

– Нет, нет. Я не могу рисковать.

– Но почему? Ведь там наши ребята!

– Хватит, Сиверов! – одернул его командир. – Хватит! Не я это решаю.

– А кто, товарищ подполковник?

Подполковник, потный, с седыми висками, качнул головой в сторону побеленного домика. Там располагалась служба контрразведки, там находились люди, которых в войсках не любили. Все они вечно отсиживались за спинами солдат, а ордена и медали получали в первую очередь.

– Товарищ подполковник, разрешите, я с ними поговорю?

– Сиверов, я же сказал, никаких разговоров быть не может.

– А кто все это решает?

– Есть люди, которые решают. Они получили распоряжение из штаба.

– Так что, мы должны забыть о наших ребятах?!

Мы же с ними столько прошли, они много раз спасали меня, выручали, вытаскивали из таких ситуаций!

Глеб осекся. Подполковник поднял голову, затем вытащил из кармана пачку сигарет.

– На, закури и успокойся.

Глеб хоть и не курил, но потянулся к сигаретам.

Они с подполковником закурили, нервно затягиваясь.

Дым сигарет казался Глебу горьким, у него был какой-то странный пороховой запах.

– Не знаю, не знаю, что и делать… Ребят жалко, – пробурчал подполковник и вновь, как рыба, выброшенная на берег, жадно затянулся. – Чертовы душманы!

Откуда они там взялись? Ведь разведка сообщила, что в селении никого нет.

– Бывает, – сказал Глеб.. – Сколько раз случалось так, что мы неожиданно нарывались на засады. Но как-то все время выручали друг друга, спасались.

– Ты знаешь, чего это может стоить? Ведь их осталось только двое, трое уже мертвы…

В палатку подполковника вбежал радист.

– Разрешите доложить?

Подполковник кивнул и нервно раздавил окурок.

Радист посмотрел на Глеба.

– Давай, докладывай.

– Только что получил радиограмму оттуда, – радист кивнул в сторону предгорий. – Они просят помощи. Закрепились на какой-то маленькой площадке, но окружены. Боеприпасы у них на исходе. Сказали, что могут продержаться еще часа три-четыре…

– О, дьявол! – Глеб вскочил со своего места.

– Сиверов, сядь! – сурово бросил подполковник и тут же смягчился. – Побудь здесь, а я пойду переговорю.

Подполковник тяжело поднялся, поправил одежду, застегнул одну пуговицу и решительно, с мрачным, побледневшим лицом направился из палатки в сторону щитового побеленного домика.

«Хоть бы он смог договориться! – думал Глеб. – Хоть бы он смог договориться…»

Подполковник вернулся через полчаса.

– Ну? – вопросительно посмотрел на своего непосредственного командира Глеб Сиверов.

– Что «ну»? Там какой-то старший лейтенант, засранец, говорит, что хрен с ними, с нашими ребятами, что, спасая их, мы положим в пять раз больше людей.

– Но ведь это же наши!

– Я им тоже это говорил.

– А они?

– А они стоят на своем.

– Что за старший лейтенант? Откуда он взялся?

– Да новенький, из Москвы… Поливанов, что ли.

– Поливанов? – пробормотал Глеб, он не мог вспомнить эту фамилию.

Представители Москвы менялись очень часто. Побыв в районе боевых действии месяц или два, они уезжали, получив орден и очередное звание. Они даже не видели вблизи этой жестокой войны, не видели и не хотели видеть – боялись ее. В боях, как правило, они не участвовали, сидели в палатках или щитовых домиках, писали бумаги, посылали радиограммы, вели какую-то непонятную игру. Время от времени кого-нибудь арестовывали, и человек исчезал.

– Сволочь – выругался Глеб, хотя и был довольно сдержанным человеком. – Сука!

– Понимаешь, Сиверов, получается странная ситуация: они как бы делают вид, что ничего не знают, будто ничего не произошло, вернее, согласны сделать такой вид. Значит, мы можем действовать. Мне придется взять ответственность на себя. Но если что-то случится – мне не сносить головы, – сказал подполковник и потер седые виски ладонями.

– Но мы же всегда так делаем, товарищ подполковник.

– Да я знаю. Плохо то, что эти люди, которые прилетели недели две назад, мне не знакомы. И я не знаю, чего от них ожидать. Может, это просто проверка на вшивость, может, они хотят меня спровоцировать.

– А вас-то за что?

– Наверное есть за что. Ведь мы все не без греха…

Звучала музыка. Глеб Сиверов сидел, понурив голову, в своей мастерской, в глубоком кресле, и кулаки были сжаты так сильно, что суставы побелели Воспоминания накатывались одно за другим, как кадры какого-то ужасного фильма – бесконечно повторяющиеся, страшные, со взрывами, с ночными вспышками, с линиями, прочерченными в темноте трассирующими пулями.

* * *

– Этот Поливанов что-то задумал. Представляешь: старлей, а диктует всем нам.

– Ну, так что будем делать? – Глеб задал вопрос и ждал, опершись кулаками на стол.

– Что делать.., что делать… Извечный "вопрос, – хмыкнул подполковник, достал носовой платок, вытер вспотевшее лицо, крепкую, обожженную солнцем шею. – Сколько тебе надо людей? – словно через силу проговорил он.

– Я возьму только своих.

– Сколько?

– Человек двенадцать мне хватит – Это много, – сказал подполковник, – я могу дать тебе только восемь.

– Восемь так восемь, – кивнул головой Глеб и поправил ремень.

– Бери вертолет, бери восемь человек, оружие и действуй Держи со мной связь.

Глеб быстро собрал людей. Это были проверенные парни – те, на кого он мог положиться. Они все доверяли друг другу, понимая один другого с полуслова, даже не с полуслова – достаточно было знака, вздоха, взгляда, чтобы каждый успел решить, что он должен делать в это мгновение или чего не нужно делать.

В камуфляже, вооруженные до зубов, они загрузились в вертолет. Завертелись лопасти, затрещал мотор, и вертолет тяжело оторвался от раскаленной солнцем, растрескавшейся площадки. Земля медленно качнулась и начала уплывать вниз.

– Командир, закурить можно? – спросил Леня Говорков, двадцатичетырехлетний крепыш из Саратова.

– Да, закури, если хочешь.

Сигарета пошла по кругу. Глеб смотрел на этих парней, но за их лицами он видел лица тех двоих, что сейчас в горах отстреливаются от наседающих душманов.

«Наверное, они, как всегда, засели на какой-нибудь маленькой площадке и, прячась за камни, отбиваются из последних сил. Мы должны до них добраться раньше, чем их убьют!»

Быстро смеркалось. Глеб понимал, что найти своих в темноте будет чрезвычайно сложно. Но он был уверен, что точно так же поступили бы и его друзья, случись с ним такое. А ведь подобное случалось с ним не раз.

Война была полна неожиданностей, ужасных и кровавых. Бывало, что самая безобидная ситуация превращалась в трагическую. Обыкновенный перелет – каких-то двадцать-двадцать пять километров над территорией, которую контролируют наши. Вертолет взлетает, все сидят расслабившиеся и спокойные. И вдруг – выстрел…

Вертолет вспыхивает и падает.

Сколько погибло вот так, в простой ситуации, когда не думаешь о смерти!

Или на какой-нибудь узкой горной дороге… Идут, идут БТРы, радисты переговариваются, сообщая, что впереди. И вдруг обвал, взрывы с одной и с другой стороны, и машины с бойцами оказываются отрезанными, отрезанными от всех. Справа пропасть, слева отвесная стена, а с двух сторон завалы. И тогда в эфир летят отчаянные позывные, радисты сходят с ума. По броне стучат пули, металл раскаляется, до него невозможно дотронуться. А солнце нещадно палит. И ясно, что прийти на помощь никто не сумеет.

И спасительный вертолет не сможет прилететь и сесть.

Тогда приходится бросать технику и, прижимаясь к камням, перебегать, переползать, пробиваясь к своим, выходя из окружения. А «духи» сидят за камнями и методично, по одному, отстреливают солдат. И тогда не знаешь, откуда ждать смерти, и тогда хочется прижаться к камням, зарыться в них. Но камни тверды, и невозможно спрятаться в них. А пули свистят, высекают из камней искры, отламывают острые, ранящие осколки.

И остается только молиться и просить Бога, чтобы как можно скорее начало темнеть.

С наступлением темноты появляется маленький шанс вырваться из окружения, пробиться и выйти из смертельной петли. БТРы уже горят, черный дым стелется над горячими, как наковальня, камнями. И, задыхаясь от пыли и гари и нечеловеческого напряжения, солдаты тащат раненых. А пули свистят, взрываются гранаты, и кажется, что наступил последний. Судный день. С отвесного обрыва летят вниз огромные валуны.

Земля будто раскалывается на куски, рушится, и негде на этой земле укрыться маленькому человеку в камуфляжной форме с автоматом в руке.

Тогда, той афганской весной, они смогли высадиться километрах в двух от своих. Они выпрыгнули с вертолета, залегли. Пилот даже не выключал двигатели. Вертолет задрожал и поднялся. И Глеб видел машину, которая темным силуэтом на фоне неба начала отдаляться от них.

И вдруг вертолет загорелся.

Ни Глеб, ни его бойцы даже не слышали звука выстрела, они видели только пламя. Вертолет развалился на их глазах и рухнул в пропасть. Снаряд попал прямо в баки с горючим, и боевая машина, вспыхнув как спичка, развалилась на куски прямо в небе, и пылающие осколки полетели вниз.

– Вот так… – прошептал тогда Глеб, прижимаясь к плоскому большому камню.

Справа, за утесами, слышались редкие одиночные выстрелы. Глеб понимал, что это его друзья. Он посмотрел на часы.

«Они продержатся еще минут пятьдесят».

Рация у окруженных бойцов уже не действовала.

И сколько ни пытался радист связаться с ними – ничего не получалось.

Глеб поднял руку и махнул. Он кожей чувствовал, что все увидели это его движение В темноте послышались шорохи, зашуршали, посыпались камешки Бойцы поднялись на ноги и, припадая к острым камням, прячась за ними, двинулись вслед за Глебом, то и дело оглядываясь по сторонам, прижимаясь к отвесным скалам.

* * *

Глеб отчетливо вспомнил то чувство, которое охватило его, когда он увидел перед собой небольшую, усыпанную мелкими камнями площадку…

* * *

За площадкой были колючие кусты.

Глеб пригнулся и поднял руку. И в это время тишину распорол треск автоматной очереди Пули засвистели над головой Глеба. Он упал, прижался к земле, ощущая щекой мелкие острые камешки. Его бойцы тоже залегли. Стреляли из-за кустов, и скорее всего, тот, кто стрелял, не видел противника, просто услышал шорох и на всякий случай дал длинную очередь.

Сиверов сделал знак подчиненным, чтобы они все оставались на своих местах и не двигались до его приказа, а сам, стараясь не производить ни малейшего шума, двинулся в направлении зарослей. В отдалении слышалась стрельба – это отстреливались от наседающих душманов его друзья – те, что были в окружении.

Глеб крался, буквально сливаясь с землей. Он совершал каждое движение ловко и аккуратно.

Еще метр, еще… И вот он уже за длинным плоским камнем. Сейчас можно перевести дух. Глеб набрал воздуха и ощутил терпкий запах какой-то горной травы. Он медленно перевернулся на спину и вытащил из-за пояса нож Лезвие тускло сверкнуло. Глеб кончиком пальца прикоснулся к острию, затем приподнялся и выглянул.

Заросли кустарников были неподвижны, но где-то там притаился враг и, скорее всего, его автомат наготове, палец лежит на спусковом крючке, и в любой момент спусковой крючок может дрогнуть, и из ствола полетят пули В этот момент Глеб Сиверов не боялся смерти. Он даже не думал о ней. Давняя привычка не думать о плохом срабатывала. Глеб медленно нырнул в тень камня, а затем по-змеиному бесшумно, словно у него на ногах были не тяжелые башмаки на рифленой подошве, а балетные тапочки, прозрачной тенью скользнул по склону и оказался в кустах. И только сейчас из-под ноги сорвался камешек и этот звук показался Глебу грохотом более страшным и оглушительным, нежели если бы со склонов сходила лавина, низвергающая вниз тысячи многотонных камней. Глеб даже зажмурился и стиснул зубы. Но в то же время его правая рука крепче сжала рукоять кинжала, нож, казалось, сросся с рукой, стал ее продолжением.

Глеб хорошо видел в темноте, он уже различал скорчившегося за камнем человека, видел его короткую бороду. Ему даже показалось, будто он различает в этом неверном свете, что борода рыжая. Рукава куртки душмана были закатаны, и из-под них двумя белыми полосками призрачно светилось в темноте белье. Маслянистые тусклые блики поблескивали на автомате. До противника было шагов двенадцать. Глеб понимал, что стрелять нельзя, надо действовать бесшумно.

Он вновь припал к земле и змеей заскользил среди камней и колючих кустарников. Они царапали руки, впивались в плечи, но Глеб не обращал на это никакого внимания. Единственное, чем он был занят, так это тем, чтобы не произвести шума. Он видел, как человек привстал, видел, как блеснули его глаза. Душман повернул голову, и в это время Глеб, чуть приподнявшись, метнул нож. Душман вскрикнул, нож вошел в яремную ямку. Бросок был настолько сильным, что клинок скрылся в шее по самую рукоятку. Бородатый рухнул навзничь, и еще несколько мгновений его ноги, обутые в американские десантные ботинки, подергивались.

Глеб негромко свистнул – так, как свистят ночные птицы. Послышался шорох осыпающихся камешков, и уже через несколько мгновений бойцы Сиверова были рядом.

Глеб отлично помнил, как нагнулся и вытащил нож из шеи убитого душмана.

– Один, – сказал кто-то из его бойцов.

Глеб в ответ на это замечание тяжело вздохнул.

– Дай Бог не последний, – прошептал сержант.

– Тише, – Глеб приподнял руку и указал в сторону узкой тропинки на краю пропасти.

Скорее всего, по этой тропе ходили не люди, а животные. Она была такой узкой, что идти по ней в снаряжении представлялось крайне сложным. Глеба выручало то, что он видел в темноте.

«Да, недаром мне дали кличку Слепой», – подумал он, переступая через трещины и прижимаясь к отвесной скале.

А впереди слышались звуки боя. Глеб подал знак, чтобы идущие за ним двигались чуть быстрее. Надо зайти в тыл нападающим. Но сколько их было, Глеб еще не знал, хотя по тому, с какой частотой звучали автоматные очереди, он уже представлял примерное количество душманов, окруживших его друзей.

«Наверное, душман, которого я убил, был послан на разведку после того, как удалось сбить вертолет. Может, стреляли даже не из ПТУРСа, а воспользовались „Стингсром“. У этих „духов“ оружие какое хочешь – и наше, и американское, и западно-германское».

Спустившись с гор вниз, Глеб и его люди рассредоточились. Нападение группы Сиверова застало противника врасплох. Они явно не ожидали, что кто-то может напасть на них с тыла, с их территории. Но в этой войне не было правил, здесь каждый действовал так, как выгодно было ему, здесь каждый убивал, чтобы самому не быть убитым, каждый спешил убить врага, потому что только это давало ему шанс остаться в живых.

И Глеб знал эту истину назубок – как собственное имя, и этому же он учил своих бойцов. Правда, душманы успели вызвать подкрепление, но двое попавших в окружение товарищей и еще один раненый, молоденький сержант с перебитой ногой и простреленным плечом, были спасены. Радость их не знала предела. Они обнимали Глеба, благодарили за спасение, – А я уже думал, что мне… – и после этого один из спасенных долго и со смаком матерился, проклиная «духов», проклиная этот Афганистан и тех, кто послал их сюда.

– Уходим, уходим, – поторапливал своих людей Глеб. – Двое вперед. Возьмите раненого – ты и ты.

Кузнецов и Смольчик, останетесь и прикроете. Радист, вызывай вертолет, вызывай на ту площадку, где нас высадили.

– Понял, командир.

Радист принялся настраивать рацию. В конце концов связь удалось установить.

Но и душманы не дремали.

Ночью вертолет не мог сесть, и Глебу было приказано продержаться до утра. Но обещали: на рассвете вертолет будет послан.

Когда Сиверов и его люди – слава Богу, никто не погиб и никто не был ранен – оказались на площадке, позади, там, где он оставил прикрытие, завязался бой.

Послышались разрывы гранат и грохот обвала.

– Не дай Бог их завалило… – прошептал Глеб.

Но ребята вскоре догнали группу.

– Ну, что там? – спросил Глеб.

– Мы завалили тропу. Вернее, не мы. Там оборвался такой кусок скалы, что теперь если «духи» и захотят нас достать, им придется идти какими-нибудь обходными тропами, если такие вообще есть, – заулыбался сержант.

– Ладно, будем ждать наших, – и Глеб подозвал к себе радиста и приказал вновь связаться со своими.

На этот раз сообщение радиста было безрадостным:

– В это место вертолет прилететь не сможет. Нам приказано двигаться к другой точке.

А до другой точки было километров двенадцать.

И все двенадцать километров – по горам. А что такое прогулка по горам ночью, Глеб знал. И он опять приказал радисту связаться и сообщить, что с этого места они уйти не могут, так как с ними тяжелораненый и переносить его опасно.

Глебу не хотелось терять своих людей.

Но, все-таки судьба к Сиверову была милостива. На рассвете появился вертолет. Глеб услышал рокот мотора, который эхом разносился в горах. Вскоре вертолет сел и, быстро приняв на борт группу Сиверова, взмыл вверх.

Но едва машина долетела до того места, где вчера был сбит вертолет, как по ней застучали пули.

Пилот грязно выругался.

– Чертовы «духи»! Вон сколько их внизу! А мы им ничего не можем сделать.

– Уходи, – попросил Глеб.

Вертолет, заложив крутой вираж, резко ушел в сторону, едва не задев лопастями за отвесный склон.

– Да осторожнее ты, – пробормотал Сиверов.

Пилот ухмыльнулся.

– Наверное, ты очень ценный кадр, – обратился он к Глебу, – если за тобой послали меня.

– А кто послал? – пожал плечами Глеб.

– Подполковник.

– А-а-а, – протянул Глеб и улыбнулся.

Подполковник обрадовался, увидев Сиверова. Он пожал ему руку, обнял.

– Ты молодец. А вот мне будет… – и подполковник выматерился.

– А в чем дело? – спросил Глеб.

– Да заложили насчет вертолета.

– Кто?

– Старлей из контрразведки. Не видать мне теперь Звезды.

Глеб заскрежетал зубами. Ему хотелось побежать туда, к белому щитовому домику, и набить этому старлею морду, попытаться вдолбить в его глупую башку, что ни подполковник, ни Глеб Сиверов не виноваты в том, что вертолет был сбит. Может быть, Глеб и осуществил бы свое желание, но подполковник положил ему руку на плечо.

– А, хрен с ней, с этой Звездой! Главное – наши люди целы. Ведь каждый из твоих ребят стоит целых взводов, а может быть, роты. Так что не переживай. Одной Звездой меньше, одной больше… Главное, чтобы звезды не красовались на наших могилах.

– Все под Богом ходим, – пробурчал Глеб, немного смягчившись.

Ему было жаль подполковника – настоящего вояку, умного, толкового командира, который берег каждого человека.

А вот с Поливановым он встретился в тот же день.

Старший лейтенант подошел к нему и спросил:

– Это вы летали ночью в горы?

Глеб в ответ лишь пожал плечами.

– Ну что ж, я с этим делом разберусь, и не поздоровится тому, кто все это затеял.

– Конечно, разберитесь, – ответил Глеб, направляясь к своей палатке.

* * *

И сейчас, сидя у себя в мастерской, слушая музыку, Глеб отчетливо вспоминал те дни. Он даже слышал запах разогретой на солнце палатки, чувствовал, как дрожит и трепещет натянутый брезент. И казалось, сейчас он глотает не кофе, а теплую противную воду. Но такую желанную, что за каждый глоток можно отдать месяц жизни.

– Поливанов… Поливанов… – пробормотал Глеб, вставая с кресла и выключая музыку. – Скорее всего, не тот ты человек, за кого сейчас себя выдаешь. Ой, не тот.

И не дай Бог, мне с тобой придется разбираться.

Глеб взглянул на часы, допивая уже остывший кофе.

Было десять вечера. Он открыл шкаф, вытащил свой самый шикарный костюм, осмотрел, но затем передумал и повесил его назад.

– Нет, пойду, в чем одет. Только денег возьму побольше.

И уже через десять минут Глеб сидел в машине. Этой ночью он решил познакомиться поближе с Альбертом Прищеповым. Он знал, где сможет найти торговца наркотиками. Знал, но особой радости не ощущал, это было только начало пути, крохотный хвостик ниточки, за которую следовало потянуть, по которой надо было двинуться, распутывая моток за мотком, узел за узлом – так, чтобы добраться до середины клубка и взорвать его изнутри, уничтожить.

Господин Прищепов проводил время в ресторане гостиницы «Москва», носившем звучное название «Парадиз».

Вскоре Глеб уже был в Охотном ряду. У ресторана его ждала Тамара Колотова. По случаю похода в ресторан она немного принарядилась. Обрадовалась Глебу.

– Тамара, ты меня представишь ему, скажешь, что я очень богатый и очень крутой мужик из Питера. Скажешь, что я кручусь возле искусства. Ясно?

– Да-да, я поняла, – ответила Тамара, с удивлением глядя на Глеба.

На ее взгляд, он выглядел абсолютно непрезентабельно и не смахивал на «новых русских», тем более, на крутых ребят, сорящих направо и налево долларами.

– Что ты так на меня смотришь?

– Да не похож ты как-то на богатого и делового.

– Не волнуйся, – подмигнул Тамаре Глеб, – все будет о'кей. Ты меня только познакомь с ним.

Альберт Прищепов действительно был в ресторане, и явно не обрадовался, увидев знакомую натурщицу.

Внешностью Прищепов очень напоминал Иннокентия Смоктуновского. Глеб даже удивился и подумал, не родственник ли этот мерзавец великому человеку. Но голос Прищепова сразу перечеркнул первое впечатление. На удивление, Альберт Прищепов разговаривал неестественно громко – так, что Глеб вначале даже поежился.

Тамара, едва усевшись за столик, наклонилась к Альберту Прищепову и прошептала на ухо:

– А Игорь Малышев, Бычков-Бочкарев и Катенька Сизова умерли.

Альберт Прищепов ни малейшим образом не прореагировал на эти се слова, лишь сказал:

– Все там будем. Одни раньше, другие позже.

– У вас странное отношение к жизни, Альберт Николаевич, – заметил Глеб.

– Почему странное? Я просто скептик. А вы, наверное, оптимист?

– Да. И дела мои поэтому идут неплохо.

– Извините, а чем вы занимаетесь?

– Да всем понемногу. Правда, кое-чем активнее, а кое-чем спустя рукава.

– А все же? – допытывался Прищепов.

– Вкладываю деньги в определенные операции в питерских банках Прокручиваю деньги, на этом поднимаюсь, превращаю их в валюту, а потом валюту опять в деньги.

– И что, удается вам ваш фокус?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, превращения получаются? – чересчур громко спросил Прищепов.

– Да, получаются, – тихо ответил Сиверов. – Но я уже подумываю с этим делом завязывать. Не может слишком долго одна и та же деятельность быть успешной и приносить удовлетворение.

– Что правда, то правда. А вот коллекционирование никогда не надоедает, это занятие на всю жизнь.

– Кому что, – пожал плечами Глеб, приподнимая свой бокал. – За вас, Альберт Николаевич.

– Да нет, за вас, Федор.

– А может, лучше за прекрасных дам? – предложил Глеб.

Прищепов кивнул и улыбнулся, но очень кисло и презрительно. Тамара Колотова была женщиной явно не в его вкусе.

Но Глеб подумал, что, скорее всего, женщины вообще не интересуют Прищепова, что, наверное, он голубой. А этот громкий голос – всего лишь напускное.

– Томочка, позвольте вас пригласить на танец, – сказал Прищепов, и тон был таким, что Колотова не посмела отказать. Она вскочила раньше, чем поднялся Прищепов.

Глеб усмехнулся.

– Кого ты привела, сучка? – зашипел в ухо Тамаре Прищепов, косясь на спину Глеба.

– Он очень богатый Очень У него чемодан денег, – сказала Колотова то, чему научил ее Глеб.

– Каких денег?

– Ясное дело, долларов, – прошептала Тамара.

– Ты видела?

– Конечно, видела.

– А не врешь?

– А зачем мне врать?

«Действительно, зачем ей врать?» – брезгливо прижимая к себе Тамару, подумал Альберт Прищепов.

Танец кончился, и Прищепов галантно подвел Тамару к столику.

И тут же Глеб предложил:

– А со мной потанцуете. Тома?

Та сразу и с удовольствием согласилась.

Глава 8

Этим же вечером коричневый микроавтобус БМВ, в кабине которого уместились пять человек, не считая водителя, мчался по Волоколамскому шоссе в сторону Москвы. Пассажиры курили, лениво перебрасываясь между собой ничего не значащими фразами.

– Ну вот, мы всегда как нефтяники-вахтовики, – вздохнул тридцатишестилетний Олег Владимирович Пескаренко.

– Да, Олежка, как вахтовики. Только сейчас, слава Богу, мы едем домой, а не из дому.

– Неделю отпахали, можно и отдохнуть, – ответил Олег Пескаренко своему шефу Станиславу Семеновичу Бархаткову, абсолютно лысому широколицему мужчине. – Надоело, не могу, – Олег жадно затянулся.

– Что тебе надоело, дорогой? Надоело получать деньги? Надоело жить, как человек? Да ты вспомни, кем был до этого и как жил.

Олег пренебрежительно махнул рукой.

– Что толку от этих денег?

– Как это что? – недоуменно заметил Станислав Семенович.

Известный химик, доктор наук, Бархатков два с половиной года тому назад остался без работы. Его лишили лаборатории в одном из московских научно-исследовательских институтов. Полгода он пошатался без дела, а затем ему предложили одно интересное занятие. Правда, оно было сопряжено с большой опасностью, но бедность так замучила Станислава Семеновича, что он махнул рукой на опасности и бросился в новое для него дело – так, как пловец бросается в воду. Станислав Семенович быстро организовал работу. Что-что, а организовывать он умел. Обладая недюжинным умом, плюс талантом ученого, он быстро поставил дело. И сейчас его люди, бывшие ученики и коллеги, проверенные и отобранные, занимались производством наркотиков.

Впереди мелькали рубиновые габаритные огни автомобилей, слепили фары. Микроавтобус мчался к городу. Мужчины продолжали лениво переговариваться, абсолютно не обращая внимания на двух охранников в кожаных куртках, расположившихся на передних сиденьях.

– Олег, ты в последнее время мне совсем не нравишься, – как-то по-отечески заметил Станислав Семенович.

Два месяца назад Бархаткову исполнилось пятьдесят шесть лет. День его рождения отметили обильными возлияниями, шикарно убранным столом. Правда, все это торжество проходило довольно странно – что называется, при закрытых дверях. Никого из посторонних не было, только свои – те, кто непосредственно связан с производством наркотиков.

Владимир Владиславович Савельев, человек, возглавляющий лабораторию по производству наркотиков, подарил, якобы от фирмы, завлабу и главному специалисту золотой портсигар, богатый и красивый, привезенный откуда-то из Арабских Эмиратов.

И сейчас Станислав Семенович вытащил этот портсигар и, открыв его, предложил Олегу:

– Закури. Хорошие сигареты.

– Не хочу я больше курить. И вообще, я ничего не хочу. Бросить бы все, уехать куда-нибудь и жить тихо.

– Может, тебе хочется стать фермером, купить свой кусочек земли и выращивать картошку, огурцы? Ходить босиком по росистой травке?.. – вяло пошутил Бархатков.

– Я сам не знаю, чего мне хочется.

– Так чего тогда ноешь?

– Я не ною, а выражаю свое мнение, – скривив тонкие губы и блеснув большими темными глазами сказал Пескаренко.

– Да вспомни, кем ты был! Вспомни хорошенько! – чуть ближе придвинулся к нему Станислав Семенович и выдохнул в лицо дым.

– Ну, кем я был? Кем?

– Да никем ты был – нулем! Самым обыкновенным нулем. У тебя даже денег не было, чтобы купить проездной.

– Ну и что? Зато я ощущал себя человеком.

– Человеком ты стал только сейчас. Может быть, в два эти последние года. Вспомни, на какие деньги ты купил все, что имеешь. Вспомни, где ты жил до этого, вспомни, как ютился. А сейчас у тебя хорошая квартира, новая – с иголочки, обставленная, жена одета, ездит отдыхать куда захочет, дети пристроены… А ты еще ноешь.

– Но, Станислав Семенович, вы же понимаете, я не об этом. Думал, наукой будем заниматься… Я же хотел докторскую защитить.

– Да на хрен она тебе нужна?! Вот я – доктор наук – и что толку?

Пескаренко пожал плечами, вновь скривил свои тонкие губы.

– Не хочу я этим заниматься, не хочу. Ведь мы смерть делаем. Смерть… – тихо прошептал Пескаренко прямо в ухо своему шефу.

– А когда я работал в институте, в Лаборатории, и делал всякую чертовщину для ВПК, я что, не смерть делал? А ты чем занимался? Вспомни, вспомни, что мы синтезировали в лаборатории.

Пескаренко нахмурился.

Его шеф говорил правду. Ведь до того, как они стали заниматься наркотиками, Бархатков и Пескаренко в лаборатории закрытого НИИ разрабатывали химическое оружие, вернее, они занимались компонентами этого оружия.

Станислав Семенович вытащил из кармана носовой платок, вытер вспотевшую лысину. Он был готов к подобным разговорам со своими подчиненными и не удивлялся им. Бархатков считал, что каждый ученый время от времени начинает ныть, капризничать, вес ему не нравится. И в это время самое главное – укрепить надежду и веру в человеке, убедить его, что он делает то, что нужно.

Правда, Станислав Семенович был человеком далеко не глупым и сам прекрасно понимал, какой дрянью им приходится заниматься, но ничего лучшего придумать не мог. За границу его никто бы не выпустил, ведь он всю свою жизнь проработал в закрытом институте и знал слишком много. Хотя Бархатков не сомневался, что все эти сведения – секрет полишинеля. И на Западе, и на Востоке обо всех их разработках прекрасно осведомлены…

* * *

За окнами микроавтобуса было темно, и только время от времени наступающая ночь прорезалась вспышками фар. Однажды навстречу промчалась «скорая» с включенной мигалкой и сиреной, и всполохи синего света сделали лица сидевших в микроавтобусе похожими на лица мертвецов.

Олег Владимирович Пескаренко даже поморщился, увидев лысую голову своего шефа. Бархаткой был похож на покойника такие же заострившиеся черты, тонкие и полупрозрачные, лицо, отливающее мертвенной синевой. Даже глаза блестели мертво под толстыми стеклами очков.

"Интересно, когда Бархаткова будут хоронить, он наденет свои очки? – подумал Олег Пескаренко и тут же улыбнулся. – А почему это он сам их будет надевать?

Ему наденет кто-нибудь из близких…"

– Ты чего разулыбался? Настроение улучшилось?

Радуешься встрече с женой, с детьми?

– Да нет, Станислав Семенович, я просто подумал, что когда нас убьют или расстреляют, мы будем выглядеть так, как сейчас.

– А как мы сейчас выглядим? – ничего не поняв, спросил Бархатков.

– Выглядим как покойники.

Павел Иннокентьевич Кормухин, кандидат наук, один из лучших специалистов по анализу, сидел запрокинув голову и закрыв глаза, его острый кадык вздрагивал.

– Видишь, Олег, Павел спит себе и ни о чем не думает.

– Ему хорошо, у него детей нет, один живет. Вернее, дети-то есть, а жены нет, семьи нет. Они же развелись.

– Ну и зря, – заметил Бархатков. – Ты хоть не вздумай бросить свою Инну. И передай ей привет.

– Спасибо, передам, – сказал Пескаренко и усмехнулся.

– И не ухмыляйся, как придурок. Все идет хорошо.

Еще годик поработаем, а потом можно всю жизнь ничего не делать. Будем читать журналы, удить рыбу и писать статьи.

– Куда мы будем писать статьи?

Два охранника время от времени поглядывали на ученых. Водитель уверенно вел машину. Охранникам надо было развезти ученых по домам и через два дня забрать, доставить в лабораторию, которая размещалась километрах в семидесяти от города. Они имели на этот счет твердое указание от Савельева и никогда еще его не нарушали В положенное время автобус подъезжал к дому, забирал вначале Станислава Семеновича Бархаткова, который выходил из подъезда с неизменным дипломатом в руках, затем заезжали за Кормухиным и только потом за Олегом Пескаренко.

Без Олега, конечно, ни Кормухин, ни Станислав Семенович Бархатков ничего не смогли бы сделать. Ведь Олег Пескаренко был одареннейшим человеком, почти гением. И то, что умел делать он, было уникальным.

Кормухин и Бархатков понимали, что если бы этот еще молодой человек попал в хорошие руки и занимался чем-нибудь важным, то скорее всего, через десяток лет он стал бы лауреатом всех премий. Возможно, стал бы всемирно известным ученым.

А в этой стране, после всех пертурбаций, происшедших с ней, такие ученые были не нужны.

И почти год Олег маялся без работы, время от времени перебивался репетиторством, готовя всевозможных бездарей для поступления в вузы. Он был химик и биолог, читал на пяти языках. В течение полугода освоил компьютер и научился работать на нем так, что один мог заменить двадцать высококвалифицированных программистов. Потеряв такого человека – Бархатков это понимал, – все их тайное производство лишится очень важного звена, лишится своего мозга и двигателя. Все последние разработки были сделаны именно Олегом Пескаренко, тридцатишестилетним ученым в расцвете сил.

– Олег, может, тебе надо отдохнуть? Не два дня, а неделю или даже месяц?

– Я не знаю, Станислав Семенович, – пожал худыми плечами Олег Пескаренко, – я просто хочу все бросить.

– Разве тебе не интересно работать?

– Уже не интересно. Поначалу было занятно, а сейчас, когда все поставлено, мне нечего делать.

– Займись какой-нибудь проблемой. Мы тебе мешать не будем.

– Где? В этом засраном доме? Да тут нет и половины тех приборов, которые мне нужны.

– Приборы можно купить. Только скажи, какие – и их тут же привезут.

– Что, можно перевезти весь наш институт? Все лаборатории, компьютеры?

– Нет, конечно, – усмехнулся Бархатков, – но кое-что из необходимого тебе будет доставлено и смонтировано.

– Нет, я не хочу. Ведь все, что я ни сделаю', тут же используется на какие-то гадкие цели.

Охранники переглянулись и стали прислушиваться к разговору ученых. Савельев строго-настрого их предупредил, чтобы они слушали все, о чем те говорят. Слушали и запоминали, а затем докладывали ему.

Но до сих пор разговоры были обычными. И то, что Пескаренко спорил с Бархатковым – это тоже было обычным. Охранники знали, что Олег Пескаренко по складу своего характера очень скандальный человек и даже там, на объекте, как они его все называли, Пескаренко часто кричал и спорил, требуя то одно, то другое, возмущаясь качеством реактивов или несовершенством приборов.

Бархатков слушал и смотрел на своего ученика с пониманием. Он сам не обладал таким талантом, как Олег, не обладал даже десятой долей его одаренности.

А Кормухин, дремавший на заднем сиденье, вообще никогда не вникал в споры. Он был одиноким человеком: с семьей он расстался. Он жил один в большой трехкомнатной квартире, купленной для него Савельевым. Конечно, Кормухин уже тысячу раз отработал свою квартиру, но Савельев время от времени напоминал ученому, который занимался технологией производства наркотиков, о том, что тот обязан ему если не всем, то значительной частью своей удачливо сложившейся после развода жизнью.

Кормухин неожиданно вздрогнул и покачал лысеющей головой.

– Вы чего базарите, коллеги? – обратился он к Станиславу Семеновичу и Олегу.

– Павел, спишь – и спи. Продолжай, – кивнул Кормухину Бархатков.

– Нет, я хочу понять, что здесь происходит, из-за чего вы завелись и не даете мне поспать.

– Да ничего мы не завелись, просто разговариваем.

– А чего у вас такие лица, словно вы хотите броситься один на другого, как цепные псы?

– Да помолчи ты! – одернул своего подчиненного Станислав Семенович и вновь полез в карман за портсигаром.

– Дай закурить, – попросил Кормухин.

Щелкнула зажигалка, осветив землистое с глубоко впавшими глазами лицо Павла Иннокентьевича.

– Выглядишь ты, Павел, хреново, – сказал Станислав Семенович.

– Да я и сам знаю. Что-то желудок в последнее время барахлит.

– А ты поменьше употребляв коньяк, тогда и желудок будет в порядке.

– А что мне еще остается делать? – с философской задумчивостью заметил Кормухин. – Ведь у меня ни жены, ни детей, ни любовницы.

– Так заведи себе любовницу. Денег-то у тебя хватит на самую шикарную бабу, – рассмеялся Олег Пескаренко.

– Молчал бы ты, мальчишка.

Кормухин был лет на восемь старше Олега и поэтому иногда позволял себе немного пренебрежительный тон в разговоре с Пескаренко. Но этот пренебрежительный тон был только в приватных разговорах, в тех разговорах, которые не касались проблем науки. Когда же речь шла о химии, Кормухин слушал с расширенными от восхищения глазами и заискивающе улыбался Олегу Пескаренко, а затем подходил к Станиславу Семеновичу Бархаткову, крепко сжимал его локоть и шептал на ухо:

– Что здесь делает Олег? Я не пойму. Ведь он гений, светлая голова!

– Работает, работает, – как правило, отвечал Бархатков и улыбался, чуть презрительно и в то же время радостно.

Он, как всякий ученый, ценил чужой талант, да ведь и жили они, и деньги получали только благодаря Олегу.

Это Пескаренко придумал оригинальную методику, по которой можно синтезировать сильнодействующий наркотик. А самое главное, что производство их наркотика было в несколько десятков раз дешевле, чем на Западе.

И именно это позволяло получать огромные деньги тем, кто стоял над лабораторией.

Правда, об этих людях ни Пескаренко, ни Бархатков, ни Павел Кормухин ничего не знали. Их непосредственным начальником, координатором и попечителем был Владимир Владиславович Савельев, отставной полковник Комитета государственной безопасности. Он отвечал за охрану, отвечал за производство и еще за тысячу разных проблем.

Сейчас у каждого из ученых в кармане лежала пухлая пачка денег.

Олег решил не продолжать этот разговор и подвинулся к окну, прислонившись к нему головой. Но автобус трясло, голова вздрагивала. Тогда он положил руки на переднее сиденье и уткнулся в них лбом. Ему было не по себе.

Уже прошло полгода, а может, чуть больше с того момента, как Олег стал задумываться над тем, что он делает и зачем делает Да, он был вынужден заняться этим делом. Но, во-первых, оно представляло для него чисто научный интерес Проблема с научной точки зрения была очень сложной, и Олег, пробившись над ней месяцев шесть, блестяще разрешил ее, найдя выход. Гениальное по своей простоте решение, о котором знали только три человека. И сейчас все эти трое ехали в одном микроавтобусе.

Олег почему-то подумал, что вот если бы сейчас их микроавтобус налетел на какой-нибудь бензовоз или врезался в грузовик, вспыхнул, загорелся, взорвался, то тогда, может быть, тысячи наркоманов остались бы без наркотиков. И, возможно, еще тысячи или десятки тысяч людей были бы счастливы, не стали бы наркоманами.

Но он прекрасно помнил слова своего шефа, Станислава Семеновича Бархаткова, который, когда Олег впервые заговорил с ним о том, что они занимаются грязным делом, сказал:

– Слушай, Олег, ты годишься мне в сыновья. И я хочу тебе сказать так, как я сказал бы своему сыну. Если не ты, если не я или Кормухин, то все равно кто-нибудь сделает это И скорее всего, уже делает. А тут самое главное, что мы первые Представляешь, если бы не мы сделали нейтронную бомбу, я уверен, ее сделал бы кто-нибудь другой. Важно было изготовить ее первыми.

– Это все разговоры.

– Нет, это не разговоры, – возразил Бархатков, – это жизнь. И от нее никуда не денешься. Сейчас, по крайней мере, ни ты, ни твоя жена, ни дети не думают о будущем. Оно ясно, обеспечено, и ты можешь заниматься своими проблемами, можешь работать на самых мощных компьютерах, которые тебе предоставили, можешь заниматься опытами, можешь продолжать синтезировать. В принципе, это наука.

– Да, это, конечно же, наука. Но мои находки и ваши находки, Станислав Семенович, идут не во благо.

– А ты думаешь, Эйнштейн все делал во благо? Он просто об этом не думал.

– Вот в том-то и разница, – заметил Олег, – что он не думал. Он просто делал одно открытие за другим, а мы с вами заранее знаем, куда и для чего пойдут наши открытия. Я уже вижу горящие глаза наркоманов, вижу, как они тянутся к ампулам, к порошку, как дрожат их руки, а из уголков рта у них течет слюна. Вижу, понимаете?

– Ой, понимаю, Олег. Лучше об этом не думай. Занимайся делом. Отправишь детей учиться за границу, и все у тебя будет хорошо.

Имелось еще одно обстоятельство, которое заставило Олега Пескаренко заниматься тайным производством наркотиков. Но вспоминать об этом обстоятельстве ему не хотелось, оно вызывало саднящую боль, как незажившая рана.

Дочь Пескаренко, Саша, которой сейчас было уже семь лет, в два года заболела. Никто ничем не мог помочь ребенку. Только в хорошей зарубежной клинике могли сделать сложнейшую операцию по пересадке костного мозга. Операция стоила больших денег, огромных. Олег тогда даже боялся назвать эту цифру. И вот если бы не Савельев и не Станислав Семенович Бархатков, скорее всего, его девочка была бы уже мертва. А так они дали деньги, все устроили, и его жена Инна вместе с дочкой на три месяца отправилась в Южную Африку.

Именно там, в столице ЮАР, сделали эту сложнейшую операцию. И сейчас его дочь была здорова. Операция стоила сто тысяч долларов. О таких деньгах Олег Пескаренко даже и думать не мог.

Он вспоминал глаза своего ребенка – погасшие, обреченные, и робкую улыбку. Девочка тянула к нему ручки и шептала:

– Папа, папочка, я умру, да? Мне очень больно.

У Олега сжималось сердце, заходилось в какой-то судорожной боли, словно рука в жесткой перчатке с острыми шипами стискивала его.

– Нет, ты будешь жить. Обязательно будешь жить, – говорил Олег на ухо Саше.

Жена стояла у стены и плакала. По ее красивому лицу бежали слезы. Эта картина повторялась каждый день по несколько раз.

И тогда Олег Пескаренко дал согласие.

– Я буду с вами работать. Но только в том случае, если вы поможете мне вылечить мою дочь.

Когда Владимир Владиславович Савельев узнал, сколько будет стоить операция, он в душе возликовал и мгновенно сообразил: теперь этот гений, как называл Пескаренко Бархатков, будет работать на них и никуда не денется. Буквально на следующий день Владимир Владиславович нашел Олега и сказал:

– Готовьте ребенка. Через неделю она должна быть в Африке, в клинике доктора Манцеля. Ее уже ждут.

– Как ждут?! – не поверил услышанному Олег.

И тогда Савельев вытащил из кармана паспорта, билеты и положил все это на стол перед Олегом и его дрожащей от страха и радости женой.

– Вот, я все устроил. Деньги переведены на счет клиники. Так что, в добрый путь.

И через неделю Пескаренко уже отправлял жену, дочь и сына в Южную Африку на сложнейшую операцию.

А через две недели жена позвонила и сообщила:

– Операция прошла успешно. Наша девочка будет жить. Так что, не волнуйся. Спасибо тебе, Олег.

А он в это время со всей энергией, присущей талантливому человеку, сполна одаренному Богом, уже корпел за рабочим столом, решая сложнейшие проблемы.

И еще не успела вернуться его жена с детьми из Южной Африки, как тайная лаборатория получила первые граммы на редкость дешевого и удивительно мощного наркотика.

* * *

Станислав Семенович Бархатков тронул за плечо Олега. Тот вздрогнул.

– А?! Что?!

– Ты спишь?

– Нет, просто задумался.

– Послушай, что вы с Инной собираетесь делать завтра?

Олег пожал плечами.

– Может, я пойду погуляю с детьми. А что?

– Вы не будете против, если я к вам зайду?

– Зачем? – насторожился Олег.

– Я давно не видел Инну, давно не видел твоих детей, Все-таки Сергей мой крестник.

– Ну да, я все понял. Конечно же, заходите.

– Ну вот и хорошо. Договорились. И главное, не хандри, Олег, все будет хорошо. Поработаем еще год, а потом бросим это дело.

– Вы думаете, так возможно? Думаете, они отпустят нас?

– А куда они денутся? Через год этим сможет заниматься любой, и наша помощь будет уже не нужна.

– А если они захотят придумать еще какую-нибудь дрянь?

– Это не дрянь.

– С научной точки зрения – это любопытно. А вот по сути своей я – сволочь, – сказал Олег.

– Да хватит тебе! Разнылся, как беременная женщина. И это не так, и то не так… Все будет хорошо.

Кормухин опять подвинулся к Бархаткову с Пескаренко.

– Что вы все ведете какие-то тайные разговоры?

– Да собираемся женить тебя, Павел Иннокентьевич. – беззаботно сказал Пескаренко.

– Меня?! – возмутился Кормухин, и его глубоко посаженные глаза блеснули.

– Да-да, тебя, Павел, – засмеялся Олег. – Мы нашли тебе женщину.

– Замечательная женщина! – подхватил шутку своего молодого коллеги Станислав Семенович Бархатков.

– И кто же она? – вполне серьезно осведомился Кормухин.

– Она прекрасна, Павел.

– Что, манекенщица?

– Еще лучше, – сказал Бархатков.

– Откуда она?

– А почему ты так озабочен? – не переставая смеяться, спросил Олег Пескаренко. – Что, у тебя не хватает денег на женщин? Или может, ты всю свою зарплату отдаешь на благотворительность?

– Отдаю туда, куда надо.

– Небось, твоя бывшая жена проклинает себя, локти кусает, что ушла.

– Да черт с ней! – махнул рукой Кормухин. – Я ее удерживал, говорил, все будет хорошо… А она не слушала. Забрала детей и ушла. Правда, это было так давно, что мне об этом и вспоминать не хочется. Так кого вы мне нашли?

– Знаешь, у нас там работает в охране – высокая такая блондинка, крашеная, груди, как репы? – спросил Станислав Семенович Бархатков, давясь хохотом.

Олег тоже прыснул. Он прекрасно знал, что больше всех на объекте Павел Кормухин ненавидит именно эту даму, которую звали Лариса Два Мужика, – огромную и сильную. Когда однажды в лаборатории надо было переставить стол, загроможденный тяжелой аппаратурой, и Кормухин с Олегом пытались это сделать, Лариса Два Мужика посмотрела на них свысока, как на детей, возящихся в песочнице, и сказала:

– Эх, ученые, спортом надо было заниматься в детстве!

И, навалившись на стол, сдвинула его с места одна, без чьей-либо помощи. А затем презрительно взглянула на Кормухина:

– Вам, мужчина, надо побольше кушать мяса и заниматься сексом, чтобы мышцы не атрофировались.

Кормухин побледнел. А Олег хохотал тогда до слез.

Пришел Станислав Семенович Бархатков и, увидев перекошенное от возмущения лицо Кормухина, спросил у Олега:

– Что у вас здесь происходит?

Олег рассказал. Станислав Семенович Бархатков от хохота повалился в вертящееся кресло и, как ребенок, затопал ногами и захлопал в ладоши.

– Как она тебя, а? Павел Иннокентьевич, как она тебя красиво?

С того момента Кормухин возненавидел Ларису и перестал с ней здороваться.

А та однажды спросила у Бархаткова:

– Скажите, пожалуйста, Станислав Семенович, у Павла Иннокентьевича есть жена?

– Нет, Лариса.

И тогда девушка подошла к Кормухину и попросила прощения. Но Кормухин хоть и простил Ларису, все равно рядом с ней чувствовал себя неловко.

А вот для Бархаткова и Пескаренко взаимоотношения их друга и коллеги с женщиной из охраны стали темой постоянных шуток. Они придумывали всякие курьезные ситуации, в какие якобы попадает Павел Иннокентьевич, и хохотали до упаду, чем и злили Кормухина, и одновременно веселили.

– Ну что, тебе выходить, Паша? – сказал Станислав Семенович Бархатков, когда коричневый микроавтобус подъехал к дому Кормухина.

Один из охранников открыл дверцу и пошел проводить ученого. Вскоре вернулся.

Олег тронул охранника за плечо.

– Все нормально? У него в квартире не было женщины?

Бархатков улыбнулся:

– Мне нравится, Олег, когда ты шутишь, а не изводишь себя всякими грустными мыслями.

– А что мне еще остается, Станислав Семенович?

Сколько бы я себя ни изводил умными мыслями, это ничего не изменит. Я прекрасно понимаю… – и Олег взглянул на крепкий, стриженый затылок охранника, вглядывающегося в ветровое стекло.

– Да, ты прав. Не все так просто и легко, как Хотелось бы.

– Вы знаете, взяли одного из охраны…

– Кого? – придвинувшись вплотную к Олегу, спросил Бархатков.

– Я просто видел, как его вели через двор.

– Да, наверное, конкуренты.

– Какие к черту конкуренты?! Наверное, ФСК, – тихо, почти беззвучно прошептал Олег.

– Нет, нет, что ты! Насколько мне известно, мы спрятаны и законспирированы так, что до нас невозможно добраться. Может, это просто были какие-то внутренние разборки, – сказал Бархатков.

– Может, – пожал плечами Пескаренко, и его лицо вновь стало мрачным и сосредоточенным.

– Да не думай ты ни о чем! Не изводи себя!

– Я не об этом сейчас думаю.

– Ну и хорошо.

– Я думаю об одной формуле, об одной простой схеме, – Олег вытащил из внутреннего кармана блокнот, ручку с золотым пером и принялся объяснять Станиславу Семеновичу одно свое наблюдение за поведением вещества при высокой температуре.

– Любопытно, любопытно… – Бархатков протер носовым платком линзы очков и попросил водителя остановиться.

Тот прижался к бордюру и затормозил. Охранник с изумлением повернул голову. Два человека, склонившись над листками бумаги, о чем-то ожесточенно спорили. Их разговор был абсолютно непонятен, ученые оперировали сложными формулами, какими-то числами, чертили графики.

– Станислав Семенович, – сказал охранник, – нам надо ехать. Я должен доставить вас домой.

– Да погоди ты! – пренебрежительно бросил Бархатков. – Не видишь, тут важное дело, Охранник пожал широченными плечами, кожаная куртка скрипнула и чуть не расползлась по швам.

А Пескаренко и Бархатков смотрели друг другу в глаза, и Бархатков вертел пальцем перед носом Олега.

– Ты сумасшедший! Ты псих! Может произойти взрыв. Взрыв, ты это понимаешь?

– Конечно я понимаю, но именно во время взрыва" возможно, произойдет то, о чем я вам рассказываю.

Смотрите!

И вновь на страницах блокнота начали появляться формулы и графики.

– Видите, видите, вроде бы все сходится!..

– По-моему, все это чушь, и очень опасная. Хотя, может, в этом и есть зерно. Погоди, Олег, дай мне сосредоточиться и подумать.

Станислав Семенович взял блокнот, положил себе на колени и, скорчившись почти вдвое, углубился в формулы. Его большие губы вздрагивали, кривились, по щекам ходили желваки. Он яростно потер ладонью большой выпуклый лоб, затем стал вытирать его носовым платком, долго сморкался и только после этого закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья.

– Да, Олег, ты гений. Это несомненно.

Олег пожал плечами.

– Да никакой я не гений, и на хрен все это мне нужно!

– Погоди, погоди, – сказал Станислав Семенович, засовывая блокнот себе в карман. – Я подумаю, и завтра мы с тобой поговорим об этом. Ты согласен?

– Конечно! Согласен!, Вот об этом говорить интересно.

– И Кормухина надо будет позвать.

– Это вам решать, Станислав Семенович, – заметил Олег.

– Поехали! – радостно, как извозчику, крикнул Станислав Семенович Бархатков. – Скорее поехали, хочу попасть домой. Мне надо подумать, посмотреть свои записи. Знаешь, Олег, когда-то давно, лет восемь тому назад, подобная мысль у меня появлялась. Но мне она показалась абсолютно абсурдной, и я ее отбросил.

– Я помню. В вашей диссертации была эта формула.

– Да, да. Но я не пошел дальше, – и Станислав Семенович, вспоминая схемы и формулы, написанные Олегом, покачал головой.

«Какой ученый! Какой ученый!» – вертелась в голове одна и та же мысль. И зависть, и восхищение, и странное почтение испытывал Станислав Семенович к своему ученику.

Микроавтобус мчался по ночным улицам Москвы в искрящемся потоке ночных огней, в мерцании рекламных вывесок.

Бархатков закурил и предложил Олегу сигарету. Тот курил очень редко, но на этот раз взял сигарету, долго мял ее тонкими длинными пальцами, затем прикурил.

С улыбкой взглянул на своего учителя.

– Ну, так как?

– Олег, вес это надо обдумать, взвесить. Но мысль поразительно любопытная. И самое главное – неожиданная.

– Вот видите, Станислав Семенович, а вы писали в своей диссертации, что это тупиковый путь.

– Но для осознания того, что этот путь не тупиковый, потребовалось десять лет, Олег.

– Да, – Олег выдохнул дым.

Глава 9

Глеб Сиверов увел Тамару Колотову в толпу танцующих и только потом взял за плечи. Женщина обняла Глеба, прижалась к нему и прошептала:

– Я все сказала ему так, как ты учил.

– А он? – тихо спросил Глеб, заглянув в темные глаза Тамары.

– А он сказал, что я сука.

– Вот как?

– Да, да. Он обозвал меня. Ну ничего, я к этому уже привыкла. Когда они злятся, всегда обзывают меня.

Глеб взглянул на Альберта Прищепова. Тот, понурившись, сидел за столиком, потягивая французское вино из высокого прозрачного бокала.

– Что я еще должна делать? – теснее прижимаясь к Глебу, спросила Тамара.

– Пока еще не знаю. Танцуй.

– Я и танцую.

Музыканты играли превосходно. Под такую настоящую, живую музыку и танцевать было приятно. Глеб в этот момент вспомнил об Ирине Быстрицкой и пожалел, что сейчас ее нет рядом.

«Хорошо было бы танцевать с Ириной, а затем пить приятное легкое вино, прозрачное и веселое».

– Ты о чем-то задумался? – положив голову на плечо Глебу, спросила Тамара.

– Да нет, собственно, ни о чем.

– Ты замечательный человек. У меня никогда не было таких друзей и никогда не было таких любовников.

«И не будет!» – почему-то подумал в этот момент Глеб.

– Может, потом поедем ко мне? – прошептала Та-" мара, обдав ухо и шею Глеба жарким дыханием.

– Посмотрим, – пожал плечами Сиверов и вновь взглянул на Альберта Прищепова.

Прищепов сидел в кресле, откинувшись на спинку, и обшаривал глазами зал.

«Интересно, кого он так высматривает? Кого-то ждет?» – Глеб, развернув Тамару, тоже осмотрелся.

Вокруг веселились праздные люди – молодые, красивые, пожилые, в дорогих костюмах и дорогих вечерних платьях. Всем было хорошо.

Глеб не знал никого из присутствующих, ведь раньше он никогда не бывал здесь. И ему, честно признаться, вообще не нравились рестораны, ему не хотелось, чтобы кто-то из посторонних видел его. Больше по душе Глебу были тихие застолья в узком кругу. А лучше всего – один на один.

Музыка кончилась. Глеб поблагодарил Тамару, взял ее за руку и подвел к столику.

Глубоко посаженные глаза Альберта Прищепова под отяжелевшими от вина веками рыскали по залу. Они вспыхивали и гасли. Кое-кто раскланивался с Прищеповым. Женщины в роскошных вечерних платьях махали ему рукой, иногда даже посылали воздушные поцелуи.

Прищепов ухмылялся, показывая ровные вставные зубы и золотые коронки.

– Публика сегодня не очень, – как бы сам себе, но в то же время обращаясь к Глебу и Тамаре, сказал Прищепов. Затем потянулся к бутылке и наполнил бокалы. – Ну, господа, выпьем же за знакомство. Так вы говорите, занимаетесь бизнесом?

– Ну, в общем да, – вяло ответил Глеб, набивая подобными ответами себе цену.

– И дела ваши идут хорошо?

– В общем-то да, – вновь флегматично пожал плечами Глеб.

– Тогда давайте выпьем за то, чтобы ваши дела всегда шли так же хорошо.

Первая подхватила свой бокал Тамара и подвинула его к середине стола. Бокалы со звоном стукнулись друг о друга, словно поцеловались. Глеб сделал маленький глоток, смакуя вино.

– Да, вино здесь хорошее, – заметил Прищепов с видом гурмана и знатока.

Глеб Сиверов, даже не взглянув на бутылку, сказал:

– Наверное, урожая восемьдесят седьмого года.

– Да нет, восемьдесят девятого. Восемьдесят седьмого было бы чуть помягче.

И тут же Прищепов подумал:

«А этот незнакомец ничего, разбирается в винах. Если бы он был из ФСБ, то в таких делах не смыслил бы ни бельмсса, все они там профаны».

И, чтобы убедиться в своей правоте, он заговорил с Глебом о французских и немецких винах. Глеб с дежурной вежливостью поддержал беседу, напустив на себя важность и безразличие. Колотова с интересом прислушивалась к разговору мужчин, хотя он ей казался абсолютно пустым и ненужным.

А те принялись спорить. Альберт Прищепов настаивал, что самые лучшие вина – во Франции. А Глеб Сиверов утверждал, что нет вин лучше германских – из того винограда, который растет на берегах Рейна.

– Нет, нет, немецкие вина какие-то кисловатые, – сказал Прищепов. – В них нет того букета, той концентрации.

– Этим они и хороши, – заметил Глеб.

– Ну, кому что, – махнул рукой, украшенной перстнями, Альберт. – Бог с ними, давайте закажем еще бутылочку.

Глеб утвердительно кивнул, перед этим взглянув на Тамару.

– Ты какое будешь, красное или белое?

– Мне абсолютно все равно, – уже пьяно и весело ответила она.

– Тогда давайте возьмем бутылочку красного.

– А я люблю белое, – вставил Альберт Прищепов.

– Тогда позвольте вас угостить. Возьмем бутылку красного и бутылку белого.

Буквально через пару минут на столе появилось две длинных бутылки – одна красного вина, другая белого, урожая восемьдесят седьмого года. Вновь завязался какой-то незначительный разговор, на этот раз о музыке и о живописи.

И вот в тот момент, когда Альберт Прищепов говорил о ценах на Западе на русскую живопись, а конкретнее, на русский пост-модерн, он вдруг осекся, его лицо изменилось. Прищепов побледнел, глаза забегали, пальцы задрожали.

– Что с вами, Альберт Николаевич? – осведомился Сиверов, уже понимая, что Прищепов увидел кого-то, с кем встреча была нежелательна.

– Да так… – выдохнул Прищепов и сделал большой глоток вина, было похоже, что у него во рту все пересохло, а язык присох к небу.

Он даже немного распустил узел галстука, словно тот сжимал ему горло, не давая дышать и глотать.

Глеб вальяжно развернулся и взглянул туда, куда боялся посмотреть Альберт Николаевич Прищепов. Через два столика от них он увидел двух мужчин: одного в сером костюме, а другого в кожаном пиджаке необычного покроя, как из журнала мод.

Эти мужчины смотрели на Колотову, на Сиверова, но пристальнее всего – на Альберта Прищепова.

Тот как-то засуетился:

– Господа, может уйдем отсюда, продолжим наше веселье в каком-нибудь другом месте?

Глеб сделал вид, что не услышал слов Прищепова, тем более что музыка звучала очень громко, а Прищепов почти шептал.

Еще минут через пять Тамара предложила Сиверову потанцевать. Глеб взглянул на Альберта Прищепова. Тот ничего не сказал. По суетливости Альберта Прищепова было видно, что он чем-то серьезно озабочен, если не сказать, смертельно напуган.

– Ладно, пойдем потанцуем.

Глеб поднялся, галантно взял Тамару под руку, и они направились к площадке для танцев.

– Что это с ним такое? – поинтересовался Глеб.

– А что? Я ничего не заметила, – удивилась Тамара.

– Посмотри вот на тот столик, только незаметно.

Мы сейчас повернемся, и ты увидишь двух мужчин с девицей, с яркой блондинкой. Они сидят за столиком.

Видишь, один в сером костюме, второй в кожаном пиджаке?

– Да-да, вижу, – ответила Тамара, плотнее прильнув к Глебу.

– Ты их знаешь?

Женщина задумалась и прикрыла глаза, медленно покачивая бедрами и все теснее прижимаясь к Глебу.

Тот не стал отстранять ее.

– Нет, я их не знаю и знать не хочу. Я хотела бы поближе узнать тебя. Куда поедем – ко мне или к тебе? – спросила она.

«Какая же прилипчивая!» – подумал Глеб.

Но то ли от вина, то ли от веселья, царившего в ресторане, в его голове вдруг промелькнула шальная мысль:

«А почему бы, собственно, не поехать к ней? Почему не сделать ее счастливой хотя бы на одну ночь?»

– Подумаю об этом, – сказал он уже вслух.

Глаза Колотовой загорелись. Ей действительно очень хотелось переспать с Глебом, вернее, даже не просто переспать, ей хотелось быть рядом с этим сильным и уверенным в себе мужчиной. Он дарил ей какое-то странное спокойствие и умиротворение и в то же время разжигал ее чувства.

Глеб танцуя, постоянно наблюдал за Прищеповым.

А тот, было видно по всему, ужасно нервничал. Он уже дважды наполнял свой бокал и жадно, как воду в жаркий день, пил вино.

"Чем же он так озабочен? Неужели эти ребята – из регионального управления по борьбе с организованной преступностью, и он их знает? – подумал Глеб, но затем еще раз взглянул на мужчин. – Нет, они не из органов.

Это видно по их лицам. Эти люди привыкли жить в свое удовольствие. Они больше смахивают на богатых бандитов, нежели на работников РУОП, ФСК или ФСБ. Они явно не оттуда".

Глеб за плечи привлек Тамару к себе.

– Медленно, медленно поворачивайся, – попросил он ее.

Женщина приняла его слова за желание позаигрывать и теснее прижалась к Глебу. Он ощутил, как упругая грудь Тамары качнулась и прильнула к его сердцу.

– Мне хорошо, – прошептала женщина, – а ночью нам будет еще лучше.

– Погоди, не спеши. Все надо делать постепенно.

– Да-да, постепенно, – немного охрипшим голосом ответила Тамара. – Мы и будем все делать постепенно, медленно, не спеша.

– Вот и хорошо.

Глеб мгновенно отрезвел. Он почувствовал, что судьба посылает ему какой-то щедрый подарок. И возможно, этот подарок – то, что сейчас должно произойти – очень сильно повлияет на будущий ход дела, Он смотрел на нервничающего Альберта Николаевича Прищепова и двух мужчин, презрительно разглядывающих мецената, и чувствовал, что интуиция его не подводит.

Тамара медленно поворачивала Глеба, и когда он вновь взглянул на столик, за которым они оставили Прищепова, того уже и след простыл.

Глеб, вздрогнув, отстранил от себя Тамару.

Мужчин тоже не было на месте.

Он быстро взял Колотову за локоть, крепко сжал.

– Пойдем, пойдем. Ты посидишь за столиком. Вот деньги, в случае чего рассчитаешься, – Сиверов дал Тамаре триста долларов. – Может, я приду.

– Погоди, куда ты? Не уходи.

– Сиди здесь. Я обязательно за тобой вернусь, – сам не очень веря в то, что сказал, бросил Глеб и стремительно, рассекая толпу, направился к выходу.

Но ни мужчин, ни Прищепова он не нашел.

– Простите, вы не видели моего друга, – обратился Глеб к одному из служащих, – с таким большим перстнем, в сером костюме?

– А, да. Он направился туда, – служащий указал в сторону туалета.

Глеб быстро побежал к туалету. Дверь была заперта изнутри. Глеб, надавив плечом, открыл ее и ворвался внутрь. Альберт Прищепов корчился в углу, а двое мужчин нависали над ним.

– Тебе чего надо? – окрысился один из них на Глеба. – Пошел отсюда! У нас здесь свои разборки.

– Погодите, погодите, – попросил Глеб, – что, в туалет уже нельзя зайти?

– Зайди в другой.

– Извини, друг, мне невтерпеж.

Глеб успел увидеть в глазах Альберта Прищепова немую мольбу, зов о помощи. Мужчина в кожаном пиджаке встал прямо перед Глебом.

– Ты что, не понял, о чем тебя попросили?

Он опустил руку в карман, и перед глазами Сиверова появилось служебное удостоверение.

– Ребята, оставьте его в покое, – сказал Глеб.

– Ты что, не понял, кто мы?!

Глеб почувствовал, что сейчас оба незнакомца бросятся на него.

Реакция у Глеба была феноменальной. Еще инструктор по рукопашному бою удивлялся подвижности и ловкости Сиверова, изумлялся его мгновенной реакции. Ведь он, инструктор, – профессионал, всю жизнь занимавшийся мордобоем и до тонкостей изучивший это искусство, – никогда не мог застигнуть Глеба врасплох самым замысловатым выпадом.

А эти двое явно не отличались таким талантом, как обучавший Глеба инструктор, и их даже не спасало то, что они были вдвоем, а Сиверов один.

Глеб боковым зрением увидел, как дрогнуло плечо мужчины, и, сразу же нырнув, ушел от удара. Здоровяк в сером костюме буквально пролетел над Глебом, и если бы он попал Сиверову в голову, то сейчас наверняка Глеб лежал бы у стенки и пытался подняться на ноги.

Но получилась осечка. Уйдя от удара, Глеб нанес противнику встречный сокрушительный удар ребром ладони по печени. Нападавший замер на месте, прогнулся, в это время нога Глеба взметнулась, и мужчина отлетел к стенке. Ударившись о кафель затылком, он осел на пол и, качнув головой, завалился на бок.

Но второй, в кожаном пиджаке, не дремал. Он сунул руку под пиджак, и Глеб понял, что сейчас появится пистолет. Но мужчина не успел воспользоваться оружием. Пистолет появился и тут же полетел в, сторону, выбитый ногой Сиверова, а противники оказались друг перед другом.

Глеб заметил, что мужчина в кожаном пиджаке явно обескуражен такой прытью соперника: лицо его раскраснелось, а глаза беспокойно забегали. Но он тут же собрался и ринулся на Глеба, уклоняясь от ударов, которые тот еще не наносил. Глеб сделал два шага в сторону.

Вернее, это были даже не шаги, он просто проскользил ногами по полу, не отрывая их от поверхности – так, словно был на коньках. Затем развернулся на одной ноге, перехватил руку нападавшего, быстро вывернул запястье, но не настолько сильно, чтобы порвались связки, а вполсилы, и, развернув противника, дважды ударил его кулаком в солнечное сплетение.

Мужчина вскинул руки, словно выходя из окопа и сдаваясь на милость победителя, затем качнулся. И тогда Глеб нанес очень короткий и сильный удар в нижнюю челюсть. Но соперник устоял, видимо, помогли тренировки, да и масса у него была изрядная. Глеб, чтобы завершить бой, как-то хрестоматийно провел четкую атаку, словно работал с тренажером, а не с живым человеком. И после трех коротких резких ударов соперник будто бы переломился в пояснице, из его носа хлынула кровь, и он осел на пол, скорчился и стал хватать воздух широко открытым ртом.

Альберт Прищепов смотрел на эту сцену, абсолютно не понимая, что происходит. У него из носа тоже текла кровь.

Глеб хотел нагнуться и взять пистолет, но в это время здоровяк в сером костюме, уже успевший очухаться, бросился на Сиверова и, схватив сзади, стал душить.

Глеб попытался вывернуться, но буквально в долю секунды сообразил, что это ему не удастся. И тогда он применил прием, которому его научил лысый большеголовый инструктор по рукопашному бою в засекреченном учебном лагере. Он прижал руку нападавшего к своей шее и бросился в противоположную сторону, ударив своего соперника головой по носу. А затем повторил это движение. Хватка ослабла, и Глеб, вырвавшись, отскочил в сторону, быстро развернулся и, уже ни о чем не думая и не рассчитывая силу удара, рубанул противника ребром ладони по шее сбоку. Глебу даже показалось, что у него под рукой что-то хрустнуло.

Мужчина в сером костюме, потеряв сознание, рухнул на кафельный пол. Глеб схватил пистолет, привычным движением сунул его за брючный ремень, затем поставил на ноги Прищепова и потащил его из туалета.

– Пойдем, пойдем! Скорее, скорее! Иди к выходу, я заберу Тамару.

Он спокойно вошел в зал. Тамары за столиком не было. Она танцевала с каким-то парнем, на шее которого болтался пестрый галстук с яркими, вышитыми золотом рыбками.

– Тамара, уходим! – махнул рукой Глеб.

Тамара виновато улыбнулась своему кавалеру. Тот попытался задержать ее, но, увидев взгляд Глеба, тут же оставил свои попытки.

– Я уже расплатилась, – пробормотала Колотова, когда Глеб выходил с ней из ресторана.

Она успела надеть плащ, Глеб нес свой На руке.

У входа их ждал Альберт Прищепов.

– Скорее! Пойдемте!

Он схватил Альберта Николаевича под руку и потащил к своему припаркованному автомобилю.

– Альберт Николаевич, что случилось? – спросил Глеб, когда они уже ехали.

– Не знаю… Потом расскажу, – испуганный, еще не придя в себя от пережитого, лепетал Прищепов.

– Кто они вообще такие?

– Я их не знаю, впервые вижу, – сказал Альберт Прищепов, но Глеб по его взгляду понял, что меценат врет.

– Мне кажется, вы чего-то недоговариваете, а так дела не делаются. Я подставлял свою голову, рисковал, они могли меня убить. А вы вот так…

– Ладно, ладно, потом расскажу, – взглянув на Колотову – дескать, здесь присутствуют ненужные свидетели, – пообещал Прищепов.

Глеб согласно кивнул.

– Ну что же, будем надеяться.

Прищепов, сидящий на переднем сиденье, вытащил из кармана носовой платок и приложил его к разбитому носу. На платке остались темные пятна крови.

– Мерзавцы! Сволочи! – зашептал он.

– Куда едем, Альберт Николаевич?

– Куда, куда… Мне надо домой.

– Куда везти? Где ваш дом?

Прищепов несколько мгновений медлил, затем махнул рукой вперед.

– На Крымскую набережную, а там я покажу.

– Через мост поедем или как?

– Да, через мост, так скорее.

Автомобиль Глеба помчался быстрее. Вокруг сверкала огнями Москва. Лился неоновый свет рекламы, тепло светились окна домов, поблескивали рубиновые огни автомобилей, блестел мокрый асфальт. Глеб спокойно вел машину, глядя прямо перед собой.

А Прищепов недовольно шмыгал носом, пытаясь унять сочившуюся кровь. Тамара молчала, не совсем понимая, что произошло.

– Альберт, что с тобой? – наконец спросила она.

– Да ничего, споткнулся.

– Вот это да! – удивилась Тамара. – И что, прямо носом?

– Не твое дело. Замолчи, сволочь!

Тамара осеклась, явно не ожидая столь резкого выпада.

Вскоре машина подъехала к дому Альберта Прищепова. Глеб затормозил на том же месте, где несколько дней назад горбатый водитель высадил Бычкова-Бочкарева, когда тот побежал к Прищепову за наркотиками.

Конечно, Сиверов не мог знать разговора, который произошел у скульптора-наркомана с водителем-провидцем.

– Куда дальше? – спросил Глеб.

– Лучше заехать во двор.

– А машину там оставить можно?

– Конечно, можно, – сказал Прищепов сдавленным голосом, продолжая прижимать платок к носу.

– Хорошо.

Автомобиль плавно вкатил во двор, и Прищепов кивнул:

– Стоп. Вот у этого подъезда.

Они выбрались из машины. Видимо, не очень желая приглашать к себе гостей, но не найдя благовидного предлога отказать, Прищепов пробормотал:

– Ну что же, господа, прошу подняться ко мне. Немного выпьем и закусим.

Лифт остановился на нужном этаже. Хозяин долго возился с многочисленными замками. Глеб смотрел на Тамару, но в то же время четко следил за движениями рук Альберта Прищепова, считая и изучая замки, которыми была оснащена тяжелая дубовая дверь. Когда дверь открылась, за ней оказалась вторая. И Глеб увидел, что обе двери усилены стальными листами.

«Да, неплохо», – отметил он про себя, осматривая массивные металлические уголки, укрепляющие дверь квартиры Альберта Николаевича Прищепова.

Огромная прихожая. Высоко под потолком вспыхнула люстра, заиграли хрустальные камешки подвесок.

– Роскошно! – выдохнула Тамара.

Она никогда не была в квартире Прищепова, – Глеб это понял по ее изумленному вздоху.

Альберт Николаевич быстро двинулся в ванную. Послышался шум воды, затем Прищепов высморкался и вернулся уже умытый, но со свежим носовым платком в руках – Проходите в гостиную, располагайтесь на диване.

Гости прошли в поражавшую своими огромными размерами гостиную. Большой персидский ковер, старый, но прекрасного качества, с дивными птицами по краям, устилал комнату. Начищенный инкрустированный паркет сверкал. Мебель была под стать ковру. Массивный круглый стол, на нем – мраморная пепельница, оправленная в бронзу. Подсвечники по углам, рояль и черный буфет, весь точеный, с маленькими стеклянными оконцами, за которыми поблескивала дорогая посуда. А на стенах – многочисленные картины в дорогих золотых рамах, поражавших изысканным рисунком – переплетенные виноградные гроздья, листья, яблоневые цветы. Эти рамы явно когда-то украшали иконы и были взяты с иконостаса. Где-то подобную резьбу Глеб Сиверов уже видел, но где – не мог вспомнить. Но сочетание великолепных старинных рам и не менее прекрасных, но абсолютно новых современных картин выглядело странно.

– Как у вас хорошо!" – не смогла скрыть восторга Тамара.

– Да, да. Располагайтесь, – в буфете стоят бутылки.

Возьмите все, что нравится, выставляйте на стол. Будем пить.

Зазвучала легкая музыка, и Глеб только сейчас заметил колонки – высокие и отделанные золотистым деревом. Они походили на небольшие шкафчики. А сама аппаратура стояла в ореховом стеллаже. Книг в гостиной не было. Поражала чистота.

– Вы сами убираете? – поинтересовался Глеб.

– Да нет, приходит женщина через день. Она готовит мне еду и убирает. А так же кое-что стирает, – улыбнулся Прищепов, явно удовлетворенный впечатлением, какое произвела на гостей его квартира.

Глеб сел на мягкий диван. Упруго скрипнула кожа.

А вот Тамара Колотова никак не могла найти себе место. Она не решалась опуститься в глубокое кресло, слишком уж короткой была ее юбка. Но, наконец, она все же решилась.

Глеб заметил ее растерянность и улыбнулся:

– Не стесняйся, Тома, будь как дома. Альберт Николаевич не обидится.

А хозяин уже возился на кухне у холодильника, извлекая из морозильной камеры лед. Тихо звучала музыка, Прищепов сам, видя, что гости не проявляют инициативы, достал из черного немецкого, явно трофейного, буфета бокалы и бутылки, тесной группкой составил их на столе и предложил:

– Давайте выпьем виски.

– Нет, я не буду, – отрицательно мотнул головой Глеб. – Ведь мне еще вести машину.

– Да бросьте, Федор, – хитро улыбнулся Прищепов. – При чем тут машина? Вы, я думаю, даже если на ногах стоять не будете, сможете ее вести.

Через полчаса Прищепов тронул Глеба за плечо.

– Я хотел бы с вами, Федор, переговорить, – каким-то на удивление официальным голосом сказал Альберт Николаевич и посмотрел на Тамару. – А ты посиди здесь. Налей себе выпить. Вот орешки, печенье, конфеты. Угощайся, развлекайся. А мужчинам надо решить кое-какие дела. Пройдемте в кабинет.

Кабинетик оказался на удивление маленьким, тесно заставленным книжными полками и старинной мебелью. Выдержанный в стиле ампир кабинет заполняла мебель, изготовленная русскими крепостными. Такая мебель Глебу очень нравилась, простая и в то же время отлично прорисованная, лаконичная и выразительная.

На деревянных тумбах стояли бронзовые подсвечники.

Письменный стол был чист. Столешницу украшала затейливая инкрустация.

Хозяин опустился в кресло у стола, предложив гостю сесть напротив. Мужчины держали в руках бокалы с виски.

– Скажите мне, – в упор посмотрев на Глеба, спросил Альберт Николаевич, – где это вы научились так ловко для бизнесмена орудовать кулаками?

– О, это давняя история. В детстве я был очень стеснительным и хилым парнем. Меня в классе и во дворе все били, поэтому мне пришлось позаботиться о самосохранении. Долго занимался всякими видами единоборств и, как вы смогли убедиться, кое-чему научился.

– По-моему, все, что я видел, было превосходно.

Хотя я, честно признаться, смутно помню, голова просто раскалывалась.

– А что это за люди? – как бы между прочим вставил вопрос Глеб, маленькими глотками смакуя напиток.

– Это страшные люди. Они почему-то на меня «наехали», требовали больших денег и больших услуг.

– А вы, конечно же…

– Да, – перехватил инициативу Прищепов, – я, конечно же, им отказал.

– Могли бы сразу предупредить, Альберт Николаевич, – мы просто ушли бы из ресторана, не доводя дело до инцидента.

– Думаю, все равно Они от меня не отстанут.

Глеб помолчал, не зная, что посоветовать.

– Послушайте, вы действительно хотите заняться прибыльным делом? – сменил тему Прищепов.

– В принципе не против, – тоном знающего себе цену человека произнес Глеб Сиверов, поудобнее устраиваясь в кресле.

Он задумчиво поглаживал ладонью нежную, будто девичья кожа, полировку орехового подлокотника и рассматривал корешки старинных фолиантов за стеклами книжных шкафов.

– Да-да, книги у меня хорошие. Люблю старинные вещи, – перехватил его взгляд Прищепов.

– По-моему, вы любите не только старинные вещи.

А чем вы вообще занимаетесь?

– Ну, как вам сказать… – самодовольно ухмыльнулся Прищепов. – Работаю консультантом, кое-что покупаю, кое-что продаю. У меня обширные знакомства в дипломатическом корпусе и с нашей богемой. Правда, той богемы, на которой можно было бы хорошо зарабатывать, уже нет. Все свалили на Запад. Кто живет во Франции, кто в Германии, кто в Израиле, а многие уехали в Штаты. Ведь центр искусства сейчас там, и лучшие свалили. А здесь остались те, кому некуда податься.

Но знаете, и среди оставшихся есть большие таланты, и их картины неплохо продаются на Западе.

– Так вы торгуете картинами?

– В общем-то, да.

– Судя по вашей квартире; вы на этом неплохо зарабатываете.

– Раньше хорошо зарабатывал, до Перестройки и вначале. А сейчас.., так. Я же вам говорю, лучших нет.

А то, что было, уже все продано. Остался еще кое-какой антиквариат, да только настоящее искусство уже ушло.

К тому же и бум на все русское закончился. Раньше нарасхват шли картины наших художников, и деньги по тем временам были огромными. А сейчас.., так. Иногда меня приглашают в посольство или в галереи для консультации, просят оценить ту или иную вещь.

– Понятно, – улыбнулся Глеб, приподнял свой бокал и улыбнулся Альберту Прищепову, затем сделал глоток. – Но я думаю, для того, чтобы покупать картины, нужен хороший капитал.

– О, да, нужен. Художники уже не так наивны, как прежде. И если раньше можно было за сто-двести долларов купить первоклассную вещь, а затем продать ее уже не за сотни, а за тысячи, сейчас этого нет. Все стали умными, все разобрались. Да и каталогов сейчас всевозможных море. Открыл, посмотрел, где и на каком аукционе за какие деньги уходит та или иная вещь, сориентировался… Приходится много мотаться, искать, выкупать картины у знакомых, родственников уехавших за рубеж. Вот с этого и живу.

Глебу хотелось сказать – не с этого ты живешь, совсем не с этого, но он сдержался, давая возможность Альберту Николаевичу Прищепову распустить перья и врать дальше.

– Есть несколько художников, о которых знают на Западе только благодаря мне. И готовы приобретать их картины. Но для того, чтобы картины купить, требуются большие деньги. Ведь нужно купить не одну-две, а два или три десятка. Зато на большом количестве можно изрядно подняться.

– Назовите? мне сумму, Альберт Николаевич, и не ходите вокруг да около. Сколько денег нужно вам и сколько получу я?

Прищепов напрягся, как напрягался всегда, когда разговор заходил о больших деньгах. Он быстро в уме прикинул, какую же сумму назвать, затем несколько мгновений размышлял, шевеля губами, словно бы деньги уже лежали перед ним, а он их пересчитывает.

– Думаю, тысяч двести-двести пятьдесят.

– А какой будет подъем?

– Тысяч сто.

– Каждому? – поинтересовался с глуповатым видом Глеб Сиверов.

– Нет, что вы! На двоих.

– Это не очень интересная операция.

– Но зато никакого риска. Абсолютно никакого!

– Вы гарантируете?

– Конечно, гарантирую! Своей квартирой и всем, что здесь есть.

– Да, здесь изрядно всего.

– Вот и я говорю, – Прищепов расплылся от самодовольства.

– Я подумаю.

– Конечно, конечно, подумайте. Только я вас прошу, – уже наклонившись через стол, прошептал Прищепов, – не водитесь с этой барышней.

– А что такое? – будто не понимая и тоже перейдя на шепот, удивился Сиверов.

– Ненадежная. Сдать может в любой момент.

– Как сдать?

– Очень просто. Ведь это она сказала мне о том, что у вас есть большие деньги.

– Ах, вот как! Сука! – пробормотал Глеб и придал своему лицу злое и серьезное выражение.

– Да-да, будьте с ней настороже. Во-первых, она наркоманка, а во-вторых, с кем она только не спала в первопрестольной!

– Понятно, – кивнул Глеб, наморщив лоб. – Спасибо за предупреждение. Отвезу се и – поминай, как звали.

– А где она сейчас живет?

Сиверов догадался, в чем дело. Он сообразил мгновенно: это было как озарение. И Глеб назвал адрес той мастерской, где познакомился с Тамарой Колотовой.

Губы Прищепова шевельнулись, было видно, что он запоминал адрес.

– Ну что ж, спасибо за угощение, Альберт Николаевич. И думаю, до встречи.

Прищепов вытащил из кармана свою визитку с витиеватыми надписями на двух сторонах глянцевого картона и подал ее Глебу. Тот взял карточку, поблагодарил хозяина квартиры, и сунул визитку в карман.

– Обязательно завтра позвоню и дам вам свой ответ.

– Да, я буду ждать. Только не слишком рано. Хочу выспаться.

– Конечно, конечно, – согласился Глеб. – И мне тоже не повредит хорошенько отдохнуть.

– А где вы живете?

– Сегодня в одном месте, завтра в другом, – уклончиво ответил Глеб и поднялся, чтобы не продолжать этот разговор.

Тамара Колотова полудремала. Глеб тронул ее за плечо.

– Томочка, нам пора. Скажи спасибо радушному хозяину и откланиваемся, уходим.

– Да-да.

– Всего вам доброго и наилучшие пожелания, – уже без носового платка в руке сказал Альберт Прищепов, провожая гостей, и после их ухода тщательно запер многочисленные замки.

Глава 10

Глеб Сиверов распахнул дверцу машины и галантно предложил Тамаре устроиться на переднем сиденье.

А сам в это время, запрокинув голову, взглянул на окна квартиры Альберта Николаевича Прищепова. Тяжелая штора качнулась, и Глеб увидел, как мелькнула тень Альберта Прищепова, который тут же отпрянул от окна.

«Значит, следишь, – подумал Глеб. – Ну что ж, следи».

Он сел на водительское место и взглянул на Тамару.

– Ну, куда тебя отвезти? Домой?

– Нет, нет, что ты. Домой далеко, а у меня завтра назначен сеанс. Я обещала художнику Маленкевичу попозировать для новой картины.

Глеб пожал плечами.

– Так куда тебя?

Тамара замялась. Но по ее лицу несложно было догадаться, что женщина мечтает поехать к Глебу или, хотя бы, чтобы они вместе поехали к ней.

– Ну, что ты молчишь? – уже все понимая, спросил Глеб.

– Поехали ко мне, – сказала женщина. – У меня есть бутылка хорошего вина.

– Может, у тебя еще есть и наркотики? – усмехнулся Глеб.

– Нет, вот этого у меня нет. Я не люблю всякую дрянь. Может быть, я уж слишком стара, но все эти новые штучки мне не нравятся.

– Понятно, – скептично протянул Глеб.

– Нет, правда, не люблю наркотики, я привыкла балдеть от алкоголя и от мужчин, – Это хорошо, значит, ты здоровый человек. Так, куда едем?

– В мастерскую," – сказала Тамара, – в ту, где мы познакомились.

– Что ж, поехали.

Загудел двигатель и, дернувшись назад, автомобиль Глеба Сиверова развернулся и выехал со двора. В зеркальце Глеб заметил, как качнулась штора на окнах квартиры Альберта Прищепова.

«Да, он не выпускает нас из виду. Интересно, за кем он следит – за мной или за Колотовой?»

– Ты завтра с ним встречаешься? – поинтересовалась Тамара, видя, что Глеб никак не реагирует на ее зазывные взгляды.

– Да, завтра, – кивнул Сиверов, уверенно ведя машину.

– А ты не боишься, что нас могут задержать гаишники или омоновцы?

– Нет, не боюсь, – равнодушно бросил Глеб.

Тамара успокоилась, лениво потянулась, пытаясь вытянуть ноги. Конечно, это ей не удалось. Тогда она сбросила туфли, обхватила колени. Глеб смотрел на ее ноги, и в нем жили два желания. Первое – ему хотелось поехать с этой женщиной, он понимал, что ночь с Тамарой обещает быть очень приятной, а вторым желанием было позвонить Ирине Быстрицкой и хотя бы минут десять поболтать с ней. И эти два противоречивых желания принялись отчаянно бороться между собой.

Наконец, Глеб решил так: отвезу ее в мастерскую, а там видно будет.

Тамара Колотова время от времени поглядывала на Глеба, на его решительный профиль, его загадочную блуждающую улыбку, серые глаза… А в глазах Сиверова отражалась ночная Москва: голубоватые зрачки фонарей, свет фар, разноцветное сияние вывесок и рекламы.

«Да, какой мужчина! – думала Тамара. – Вот бы мне заполучить такого! С ним, наверное, всегда спокойно, и чувствуешь себя как за каменной стеной. Не то что эти художники, готовые в любой момент бросить, предать, забыть и даже не уплатить деньги за работу».

А ее работа не была легкой. И Тамара Колотова уже сейчас, сидя в машине, предчувствовала, как завтра ей будет тяжело. Придется лежать или стоять в какой-нибудь вычурной позе, все тело будет гудеть от напряжения, вязкая боль войдет в позвоночник, проникнет в суставы.

– Что это у тебя такой кислый вид? – заметив тоскливое выражение на миловидном лице Тамары, спросил Глеб.

– Да так, думаю о всякой ерунде.

– О чем, например?

– О том, что завтра придется позировать Маленкевичу, а он – придурок и любит всякие невероятные позы и выкрутасы.

– И тебе это не нравится?

– Честно говоря, мне абсолютно все равно. У тебя нет сигареты?

Глеб подал пачку. Тамара закурила и как-то рассеянно взглянула в окно.

– Знаешь, Федор, я боюсь оставаться одна в мастерской среди этих цветов, среди колючих и пыльных кактусов. Мне страшно.

– Не надо бояться. По-моему, дверь в мастерской хорошая. Закройся и никому не открывай.

– Да, так и сделаю. А если бы у меня еще было снотворное, я приняла бы пару таблеток и заснула. В последние дни я вообще почти не спала. Было такое напряжение и так болела голова… Знаешь, мне очень жалко Катьку…

– Какую Катьку?

– Ну, какую-какую… Конечно же, Сизову. Она была хорошей подругой, веселой, никогда не унывала. Казалось, ничто не может испортить ее настроение. Жила себе как птичка, порхала с ветки на ветку.

«И допорхалась», – подумал Глеб, но не сказал, смолчал.

– И так погибла. Ужасно жалко… – у Колотовой на глаза навернулись слезы.

– Не расстраивайся, все будет хорошо, – Глеб положил одну руку на плечо Тамары.

Та с благодарностью повернула голову и влажными губами поцеловала его пальцы.

– Ну, вот это лишнее, – сказал Сиверов и аккуратно убрал руку.

Автомобиль заехал во двор и остановился у подъезда.

Глеб медлил. Тамара тоже не выходила из машины.

– Я завтра за тобой заеду утром, – нарушил молчание Сиверов.

– Да, я понимаю. Мы с тобой слишком разные.

– Не в этом дело, – спокойно сказал Глеб, – просто у меня еще куча дел.

– Я понимаю… Всем на меня наплевать. Мной пользуются, а потом бросают.

– Ну перестань, перестань, Тамара, все не так уж плохо, как ты рисуешь.

– Нет, все еще хуже, – она потянулась к Глебу и поцеловала его в губы. – Прощай, – прошептала женщина.

– До встречи, – сказал Глеб.

– Нет, прощай.

Тамара выбралась из машины и торопливо побежала к подъезду. У самой двери, уже переступив порог, она замерла, обернулась, и в се глазах, устремленных на Глеба, было столько тоски и печали, что ему захотелось выйти из машины и броситься за ней следом.

Женщина вскинула бледную руку в прощальном жесте, и дверь подъезда закрылась.

«Ну, слава Богу», – подумал Глеб, быстро запустил двигатель и умчался на своей «восьмерке» цвета мокрого асфальта. Он боялся, что не выдержит и пойдет к Тамаре.

Минут через сорок Глеб Сиверов уже был в своей мастерской. Войдя и закрыв за собой дверь, он сварил очень густой, почти вязкий кофе и выпил маленькую чашечку. Затем, вытащив из-за брючного ремня пистолет, посмотрел на его номер. После чего позвонил Поливанову.

Казалось, тот ждал звонка Сиверова, ответил сразу же, только один гудок успел раздаться в трубке.

После необязательных вежливых фраз Глеб задал вопрос, ради которого звонил:

– Я хотел бы узнать, числится ли что-нибудь за пистолетом системы «Макаров», – и Сиверов продиктовал восьмизначный номер.

– Минут через сорок-пятьдесят я позвоню и дам ответ.

Все это время, в ожидании ответного звонка Глеб слушал музыку. Он знал, что только она поможет ему сейчас привести в порядок мысли, прояснить сознание, собрать все данные, сложить их в одну стройную цепочку. Когда закончился диск и музыка смолкла, зазвонил телефон.

Глеб снял трубку. Звонил Поливанов.

– Пистолет системы «Макаров» под этим номером нигде не зарегистрирован.

Глеб поблагодарил за сообщение. Он так и предполагал.

А Поливанов уже знал, что на двух его людей было совершено нападение. Вернее, это даже нельзя назвать нападением. Но докладывать о случившемся генералу Потапчуку полковник не собирался.

У Глеба Сиверова, конечно же, тоже появилось подозрение, что скорее всего, нападавшие связаны с Поливановым, но никаких фактов, подтверждающих его догадку, не было, и Глеб перестал думать об этом.

* * *

Уже далеко за полночь окончательно пришедший в себя, успевший принять душ, Альберт Николаевич Прищепов набрал телефонный номер, по которому он звонил очень редко, только в экстренных случаях.

– Да, слушаю, – раздался немного сонный голос Владимира Владиславовича Савельева.

– Это Прищепов.

– Я узнал, – пробурчал Савельев. – Чего звонишь?

Что стряслось?

– Владимир Владиславович, тут у меня есть одна проблема.

– Какая проблема?

– Я должен с вами встретиться и обо всем поговорить.

– Действительно серьезно?

– Да, очень.

– Сейчас пришлю машину.

Савельев хоть и отвечал сонным голосом, но в это время не спал. Перед ним на столе стоял шестнадцатиразрядный калькулятор и лежал небольшой коричневый блокнот, страницы которого были испещрены колонками шестизначных чисел.

* * *

Через полтора часа у подъезда Владимира Владиславовича Савельева остановилась машина. Из нее выбрался Альберт Николаевич Прищепов в кашемировом пальто и роскошном кашне. Лицо его выглядело помятым.

Водитель и охранник проводили Прищепова до двери квартиры.

Охранник открыл ее своим ключом И пропустил Прищепова. Владимир Владиславович Савельев в дорогом шелковом халате вышел в просторную прихожую навстречу гостю.

– Ну, что стряслось, любитель изящных искусств? – вместо приветствия пробурчал Савельев.

Альберт Николаевич, даже не сняв пальто и кашне, устроился в кресле и принялся рассказывать Савельеву обо всем, что случилось Савельев внимательно выслушал, затем попросил Прищепова пройти в гостиную, а сам стал звонить по телефону.

Минут через пять он появился перед Прищеповым.

– Мне обещали выяснить. И завтра я уже буду располагать полной информацией об этом человеке. Ты говоришь, Федор Молчанов?

– Да, – кивнул головой Прищепов.

Вид у него был взъерошенный.

– Ну ты и выглядишь… Меценат, мать твою, словно тебя из задницы только что вытащили.

Прищепов дернулся, но, сдержавшись, лишь поплотнее запахнул полы своего пальто.

– Да…

– Ну ладно, с этой красавицей я разберусь. Слава Богу, у тебя хоть хватило ума узнать ее адрес.

– Да, если мы с ней не разберемся, может беда случиться.

– Не бойся, – хлопнул его по плечу Савельев. – Проводите его, пусть шофер отвезет, – дал он распоряжение охраннику, и Прищепов, раскланявшись, удалился из жилища Савельева.

Правда, квартира Владимира Владиславовича мало напоминала жилье. Она больше походила на офис: компьютеры, закрытые белые шкафы, аппаратура, упакованная в фирменные картонные коробки, множество газет, сложенных пачками на белых письменных столах.

* * *

Еще через четверть часа, уже в три часа после полуночи, Владимир Владиславович Савельев сидел в вертящемся кресле. Роскошный восточный халат, перстень с брильянтом, белая рубашка, выглядывающая из-под халата, галстук – все это совершенно не вязалось с деловой обстановкой квартиры. Перед Савельевым стояли два человека.

– Значит, так, ребятки. Дело, в общем-то, серьезное. И выполнить его надо безукоризненно. Вот адрес, посмотрите и запомните, – Савельев показал квадратный лист бумаги, на котором чернела крупная надпись, сделанная фломастером. – Запомнили?

Оба мужчины одновременно закивали, как китайские болванчики.

– Это должно быть самоубийство. Никаких следов и никаких улик. Постарайтесь сделать все предельно аккуратно. Нигде и ни на чем не должно остаться отпечатков пальцев. Вы меня поняли? Вам все ясно?

– Да, понятно, босс.

– Если я еще раз услышу это слово, ты сильно пожалеешь! – рявкнул Савельев на широкоплечего мужчину с двухдневной щетиной на широком лице.

Тот немного виновато улыбнулся.

– Владимир Владиславович, прошу прощения.

– Вот так-то будет лучше. Поедете и сделаете все как положено.

– Она выбросится из окна или как?

– А это решайте по обстоятельствам.

– Ясно, – сказал сухощавый мужчина с темными кругами под глазами.

– Если случится прокол, я вам этого не прощу. Вы меня хорошо поняли?

– Да, да, – вновь, как китайские болванчики, закивали мужчины.

– Ступайте и, как закончите, доложите. Позвоните и скажите: все сделано. Здесь не появляйтесь.

* * *

Поднявшись в мастерскую, Тамара Колотова, тяжело вздохнула и плюхнулась на топчан.

– Почему я такая невезучая? – произнесла она вслух и удрученно взглянула на пыльные шары кактусов, стоявших прямо у топчана на низком самодельном столике. – Ну почему те, кто мне нравится, ко мне абсолютно равнодушны? Может, они считают меня проституткой? Но ведь это не так. Я просто натурщица.

А каждый в наше время зарабатывает деньги тем, чем может. Я могу пользоваться своим телом, своей красотой. Правда, какая у меня красота?

Колотова вскочила, нашла пачку сигарет, – распотрошила ее и нервно закурила. Затем откупорила бутылку вина, наполнила вином большой стакан и на одном дыхании выпила почти половину. Затем подошла к зеркалу.

«Неужели я такая? – она рассматривала свое лицо, усталое, чуть пьяное, но в принципе красивое. – Господи, как тяжело!»

Тамара бросила сигарету в пепельницу и принялась стаскивать через голову короткое платье. Затем сняла колготки и уже в одном белье направилась в душ. Она долго стояла с закрытыми глазами под упругими струями теплой воды и почти дремала. Вода смывала макияж, и лицо Тамары становилось все более простым и выразительным.

Затем Колотова выключила воду, закуталась в большую махровую простыню и вернулась в мастерскую.

Спать не хотелось. Вытряхнув на стол содержимое своей сумки, она принялась искать таблетки. Но маленькая коробочка оказалась пустой.

– О Господи, – вновь тяжело и устало вздохнула женщина, – даже таблеток нет. Как же я усну?

Но, просидев в кресле с полчаса, она все-таки задремала, с погасшей сигаретой в руке, закутавшись в простыню, поджав под себя ноги. Тамара не слышала, как к дому подъехал джип, как тихо щелкнула дверца и почти бесшумно из автомобиля выбрались двое мужчин в кожаных куртках.

Пешком они поднялись на последний этаж и остановились у двери мастерской. Посветив маленьким фонариком, они убедились, что это именно та дверь, которая им нужна. Натянули перчатки. Отмычка тихо вошла в замочную скважину, и через несколько секунд, даже не скрипнув, дверь отворилась.

Мужчины проскользнули в темный узкий коридор, загроможденный планшетами, подрамниками, рулонами бумаги и старыми позеленевшими самоварами.

Тот, что был повыше, небритый, прижал указательный палец к губам. Из-под двери пробивался свет. Мужчины тихо открыли дверь и переглянулись.

Тамара Колотова спала в кресле.

– Вперед! – тихо прошептал сухощавый.

Женщина почувствовала, что в мастерской кто-то есть. Она открыла глаза и увидела незнакомого человека, стоявшего прямо перед ней. Колотовой показалось, что все происходит во сне. Она приподняла руку, как бы отгоняя наваждение.

– Доброе утро, – немного сиплым голосом сказал незнакомец в кожанке и криво усмехнулся, показав прокуренные зубы.

– Кто ты? – спросила Тамара, все еще не понимая, сон это или явь.

– Кто-кто… Хрен в кожаном пальто, – продолжая криво и зловеще усмехаться, ответил сухощавый мужчина.

Скрипнули половицы. Тамара вздрогнула. Она увидела второго – высокого, широкоплечего, небритого, с глубоко посаженными маленькими глазками, которые поблескивали под косматыми, сросшимися бровями.

– Что вам надо?! – уже понимая, что это не сон, но не находя в себе силы громко закричать, прошептала Тамара, вжимаясь в кресло.

– Мы твои друзья…

– Дружки, – добавил небритый, заходя Тамаре за Спину.

– Нет, нет, уходите, что вам надо?! Кто вас пустил?!

– Ты же сама нас пригласила, – с куражом в голосе сказал худощавый, разглядывая грудь Тамары под сползшей махровой простыней.

– А ты ничего… С тобой можно было бы, позабавиться.

– Вы воры, да? Но здесь ничего нет, здесь мастерская.

– Нет, мы не воры, – сказал сухощавый.

– А кто вы? Кто?!

– Скоро узнаешь, – визгливо хихикнул широкоплечий за ее спиной.

Тамара обернулась, испуганно запахнула простыню.

– Ладно, ладно, не закрывайся.

– Что вы хотите? Что вам надо? – уже чуть осмелев и несколько громче, чем прежде, воскликнула Тамара.

– Сейчас узнаешь.

Колотова хотела вскочить с кресла, но мужчина поднял руку со сжатым кулаком, обтянутым тонкой кожаной перчаткой с прорезями, как у автогонщика:

– Не дергайся!

Тамара замерла в кресле.

– Ну как жизнь? Самочувствие хорошее? Ты отдохнула?

– Уходите, немедленно уходите! Я позову соседей!

Я буду кричать!

– Только пискни, красотка, – произнес за ее спиной широкоплечий и наклонился к Тамаре, – только издай хоть один звук, и я оторву тебе голову. Ясно?

– Уходите, уходите, – совсем тихо, с мольбой в голосе прошептала Тамара.

– Конечно, уйдем. Не останемся же мы здесь до утра. Немножко развлечемся и уйдем.

– Я закричу! Не прикасайтесь ко мне!

Ужас охватил женщину. Она часто заморгала, лицо стало бледным, словно присыпанным мукой.

– Не бойся, не бойся. Это совсем не больно.

– Что вы от меня хотите?!

Сухощавый кивнул, и короткая кожаная удавка обвилась вокруг шеи Тамары. Колотова судорожно дернулась, но сухощавый схватил ее руки за запястья и прижал к подлокотникам кресла. Еще несколько минут Тамара корчилась, а затем стихла.

Сухощавый поднял голову.

– Вот это стропило. Подойдет.

Они нашли веревку, валявшуюся в дальнем углу, перекинули ее через стропила, ловко завязали узел, сделали петлю. Высокий поднял теплое, податливое тело и сунул голову женщины в петлю.

Сухощавый оттолкнул кресло, оно завалилось набок.

Все выглядело так, как и должно было выглядеть самоубийство…

Тамара висела сантиметрах в сорока от пола, махровая простыня лежала у ее ног.

– А она ничего, красивая, – глядя на грудь и бедра женщины причмокнул небритый. – Я б ее с удовольствием трахнул.

– Ты что, некрофил? – хохотнул сухощавый и внимательно огляделся.

– Уходим.

Оставив включенным свет, они тихо вышли из мастерской.

Высокий у двери приостановился и оглянулся.

– Вес нормально? – спросил сухощавый.

– Вроде бы да.

Они отмычкой же закрыли дверь мастерской и неторопливо спустились вниз. Сели в джип, запустили двигатель, и автомобиль выехал со двора.

* * *

Олег Пескаренко сидел на кухне, была включена настольная лампа, из окна открывался вид на ночной город. Только кое-где, в редких окнах горел свет. Олег писал формулы, одну за другой, исписывал страницу за страницей.

В кухню вошла жена.

– Ты почему не спишь? – нежно обняв мужа за плечи, спросила Инна Пескаренко и поцеловала его в щеку.

– Да тут вот одна проблема, – Олег проделал правой рукой замысловатую манипуляцию в воздухе. – И кажется, я ее разрешил.

Он усадил жену к себе на колени.

– Ну что, дети спят?

– А что же им еще делать? – улыбнулась Инна. – Ночью дети должны спать.

– Да-да, конечно. Может, попьем чаю?

– Давай, – согласилась Инна.

– И еще, я хочу есть. Я всегда по ночам хочу есть.

– Знаешь, Олег, холодильник забит едой. Бери что хочешь.

– А разве ты мне не приготовишь?

– Конечно, приготовлю.

Инна достала из холодильника масло, ветчину, расставила на столе чашки. Вскоре засвистел, заверещал вскипевший чайник, и сидящие друг против друга супруги рассмеялись.

– Ты так редко бываешь дома.

– А, дела, – отмахнулся Олег, – я бы, конечно, хотел работать в городе, но ты же знаешь, здесь для меня работы не нашлось.

– Слава Богу, что все так хорошо решилось.

– Да, хорошо, – подтвердил Олег, но лицо его стало грустным.

– Что? Что-то нет так? – участливо спросила Инна и пригладила чуть растрепанные со сна волосы.

– Я даже не знаю, как тебе все объяснить…

– А ты расскажи, как есть, вдруг я смогу понять.

– Не знаю, не знаю, боюсь рассказывать.

– Что? У тебя появилась женщина? – напряглась Инна, и ее губы дрогнули.

Олег в ответ даже не усмехнулся.

– Да?! Да?! – настойчиво переспросила Инна, – Да брось ты, дорогая, какая женщина! У меня на них нет времени.

Инна с облегчением вздохнула, она боялась только одного – что Олег может ее бросить, может разлюбить.

И поэтому каждую неделю она тщательно готовилась к приезду мужа, приводила себя в порядок, ходила к дорогой массажистке, делала прическу, хорошо одевалась, готовила всякие вкусные блюда, желая порадовать Олега.

Последние два года они жили очень хорошо. У них была роскошная квартира в хорошем районе, были деньги. Инна могла позволить себе поехать отдохнуть.

Когда у нее кто-нибудь спрашивал, где работает Олег, чем занимается, она отвечала чуть небрежно:

– Работает и работает.

– А где?

Она пожимала плечами:

– Какое-то секретное производство, секретная лаборатория. Я, честно говоря, не знаю.

– А… – понимающе кивали головой собеседники.

– Да-да, я ничего не знаю Он не говорит, а я и не спрашиваю, не лезу к нему в душу с разговорами.

– Правильно делаешь. Вот поэтому так хорошо и живете.

Перед Олегом уже давно стояла тарелка с едой, но он к ней не притрагивался.

– Знаешь, Инна, – опустив голову и сжав кулаки, сказал Олег, – я хочу все бросить. Я хочу уйти с этой работы.

Инна вздрогнула.

– Как уйти? Куда?

– Я еще не знаю. Но хочу уйти.

– Что-то случилось, дорогой? Объясни. Я тебя не понимаю. Тебе же нравилась твоя работа. Да и зарабатываешь ты очень много. Мы ни в чем не нуждаемся, дети ходят в хорошую школу.

– Не в этом дело, – Олег махнул рукой. – Об этом нельзя говорить, но мне нужна твоя поддержка. Я сам не могу решиться.

– Да, говори, я тебя поддержу, пойму. Поверь мне.

Олег напрягся, вновь сжал кулаки. Он бы в смятении. Он не мог решиться и откровенно рассказать Инне о том, где работает и чем занимается. А говорить какими-то намеками он не привык. Или молчать – или уж рассказывать все.

Инна почувствовала смятение мужа, ощутила его нервное напряжение. Она взяла бутылку коньяка, поставила на стол две рюмки, наполнила их и, глядя в глаза мужу, прямо в его погасшие глаза, сказала:

– Выпей и все расскажи. Ведь мы всегда делились с тобой и плохим и хорошим.

Олег взял рюмку, поморщился и одним глотком, как горькое, но необходимое лекарство, проглотил коньяк.

А затем тут же налил себе еще и выпил, даже не закусывая.

– Где сигареты? – спросил он у жены.

Инна подала пачку и поставила на стол пепельницу.

Олег закурил и стал барабанить по столу пальцами.

– Ну, говори.

– Я занимаюсь очень плохими вещами, ужасными вещами…

Сердце Инны сжалось, ей показалось, что она теряет сознание. Она даже прикрыла глаза, веки задрожали.

Олег медлил. Он был похож на человека, решившего нырнуть на большую глубину. И для этого ему надо было сконцентрировать силы, набрать полную грудь воздуха.

– Все, что я тебе сейчас расскажу, должно остаться между нами. Мне тяжело, мне очень тяжело, поверь.

Но я хочу, чтобы ты это знала. Я, конечно, дал подписку, что буду молчать о том, чем я занимаюсь…

– Конечно, Олег, как же иначе, ведь ты работаешь на оборонку.

– Да ни на какую оборонку я не работаю – махнул рукой Олег и, схватив бутылку, быстро налил себе еще рюмку.

Инна смотрела на мужа и не узнавала его. Такой растерянности, такого испуга она уже давным-давно не видела. Раньше, когда заболел ребенок, вот так же дрожали руки мужа, таким же затравленным и испуганным был его взгляд.

Но сейчас-то все уже позади. Жизнь наладилась, жизнь в общем-то прекрасная, и у них хватает денег не только на себя. Они даже помогают родителям и могут позволить себе то, о чем раньше и не мечтали. И эта операция, за которую пришлось заплатить такие большие деньги…

Инна смотрела на мужа, боясь, что сейчас он начнет рассказывать, начнет свою горькую исповедь, и тогда все рухнет. Весь их устроенный быт, все их благополучие.

И ей вдруг захотелось крикнуть на мужа, приказать ему, чтобы он замолчал и ничего ей не говорил. Но она сидела, нервно теребя край халата, чувствовала, как земля качается под ногами и вот-вот оборвется и полетит в какую-то бесконечно глубокую черную пропасть.

Олег поднял рюмку.

– Знаешь, Инна, лучше тебе ни о чем не знать.

– Наверное, ты прав. Лучше ни о чем не рассказывай. Ведь это тайна?

– Это страшная тайна, Инна. Это страшно настолько, что ни ты, ни я до конца не сможем все это осознать.

– Не говори, – попросила Инна и положила свою теплую ладонь на холодную руку мужа.

Она сжала его безжизненные пальцы и с мольбой заглянула в глаза, думая про себя: «Только бы он не начал говорить, только бы он сдержался!»

Затем она поднялась, зашла мужу за спину, обняла его за плечи и прошептала на ухо:

– Олег, все обойдется. Пойдем спать. Ты устал. Ты очень устал, и тебе надо отдохнуть. А завтра сходим в парк, можно куда-нибудь съездить. Ты же обещал детям, что погуляешь с ними.

– Да, я помню, – как-то безразлично и уныло сказал Олег, тяжело поднялся из-за стола, зажег в ванной свет, затворил за собой дверь.

А Инна осталась на кухне. Ей было не по себе, сердце бешено колотилось и казалось, что сейчас жизнь по капле вытекает из нее, как вода из дырявого сосуда…

Олег смотрел на свое отражение в зеркале, держа в правой руке бритву. Его лицо было намылено, и он показался сам себе призраком, человеком, пришедшим с того света.

«Что, Пескаренко, ты хотел делать научные открытия, а разрабатываешь наркотики, губишь людей, зарабатываешь на этой грязи деньги. Разве об этом ты мечтал? У тебя же светлая голова и ясный ум. А занимаешься такой дрянью».

Но тут же появилась другая мысль – спасительная.

«Если бы не эта работа, если бы не Кормухин, если бы не Станислав Семенович Бархатков, Сашенька давно бы умерла, а мы с Инной прозябали бы в нищете, не имея денег даже на кусок хлеба. Жили бы в однокомнатной „хрущевке“, считали бы каждый рубль, каждую копейку. Нет, нет, хорошо, что я ничего ей не сказал, очень хорошо. И что это на меня нашло?»

Олег улыбнулся белыми от пены губами и приступил к бритью. Затем он почистил зубы, принял душ, накинул на плечи дорогой халат, купленный Инной за границей ему в подарок, и, шлепая босыми ногами по начищенному паркету, двинулся в спальню.

Жена лежала на боку. Ее глаза были закрыты. Олег, стараясь не шуметь, забрался под одеяло, затем придвинулся к Инне, обнял се за плечи и прошептал:

– Спи, дорогая, спи. Я тебе ничего не говорил. Это так… Нервы расшалились. Хочется чего-то, а чего – я и сам не знаю. Все будет хорошо, родная, ни о чем не беспокойся.

Жена взяла его руку, пахнущую дорогим лосьоном, прижала к своим губам и нежно поцеловала.

Олег ощутил этот нежный, мягкий и влажный поцелуй, ему сделалось грустно, и он почувствовал одиночество – то одиночество, которое знакомо человеку, не имеющему возможности поделиться самыми сокровенными мыслями и вынужденному хранить их в тайниках своей души, на самом дне, никому о них не рассказывать и даже самому бояться к ним возвращаться.

Он отодвинулся от жены, положил руки под голову и долго лежал с открытыми глазами, глядя на белый потолок, по которому мелькали призрачные тени. А перед его глазами плыли формулы, переворачивались страницы блокнота, и мозг Олега уже начал работать над другим, размышлять об одной, на первый взгляд, незначительной проблеме.

"Так, так, – думал Олег, – завтра, когда я расскажу о своих соображениях Станиславу Семеновичу, толстые стекла его очков тут же запотеют, губы задрожат.

То-то он удивится! Даже не поверит, что все так просто.

А ведь мы бились над этой проблемой почти три месяца и не могли решить. А я вот так, ночью, чуть не поссорившись с женой, решил ее, нашел простой выход, лежащий на поверхности, до которого никто не мог додуматься. А ведь все так просто!"

Глаза Олега Пескаренко закрылись, и он уснул сном праведника, с блаженной улыбкой на лице.

Тикали часы, время двигалось вперед. А Олег видел во сне радужные перспективы своей деятельности, видел удивленные, восхищенные, сияющие глаза коллег, видел страничку из блокнота с одной-единственной формулой, которая позволяла увеличить производство наркотиков в несколько раз.

Глава 11

Глеб Сиверов, погруженный в размышления, долго не мог уснуть в своей мастерской. Он думал о том, по верному ли пути пошел в раскручивании этого сложного дела с наркотиками. Одно-единственное опасение никак не давало ему покоя:

«А что если этот меценат, то есть Альберт Николаевич Прищепов, не является торговцем именно той группы, которую я разыскиваю. Может, я потянул не за ту ниточку, увлекся, и все мои усилия напрасны…»

Но никаких других зацепок не было, так что ничего не оставалось, как продолжать в том же направлении.

«Завтра, завтра», – повторял Глеб, прекрасно понимая, что завтра уже наступило, что скоро за окнами забрезжит серый московский рассвет и придет время начинать активные действия. Но принесут ли они успех и удастся ли выйти на тех, кто стоит за производством наркотиков и за их сбытом?

Вообще, Глебу не нравилось все это дело с самого начала. Не нравился ему и Поливанов, не нравился генерал Потапчук А больше всего ему не нравилось само дело со множеством неизвестных Глеб не привык разгадывать сложные головоломки.

Сейчас у него было такое ощущение, будто он попал в лабиринт, глаза его завязаны, он ничего не видит и беспомощно, как слепой котенок, движется от одной стены до другой, натыкаясь на них, ощущая под пальцами холод каменных плит. Он бредет и бредет, делая один поворот, за ним следующий. Но все эти повороты не ведут к выходу, а он, Глеб, все больше и больше запутывается, уже не понимая, кто есть кто, кто за кем стоит, кто кого покрывает, кто является главным и без кого вся эта карусель не может вертеться.

Разумеется, думал Глеб, если наркотики производятся здесь, то есть на территории России, значит, где-то существует тайная лаборатория, а в ней работают люди.

Он не сомневался, что это подготовленные специалисты, ведь производство наркотических веществ – процесс очень сложный, невозможный без специальной аппаратуры и требующий огромных знаний. Вот если бы выйти на этих специалистов, узнать, где их лаборатория или предприятие размещаются, то тогда все стало бы намного проще.

Можно было бы выследить, узнать, разведать, кто является главным, кто получает готовый товар и расплачивается за него.

Но на лабораторию выйти не удавалось. Глеб знал, что люди из ФСБ и ФСК уже проверили вес предприятия, даже закрытые военные институты и заводы, но нигде никаких следов.

И поэтому он понимал: надо раскручивать то, что имеется. Может быть, эта ниточка приведет его совсем не туда, куда он стремится, а может, позволит за что-нибудь зацепиться и выведать: кто, где производит наркотики и как они сбываются.

Но самое главное, – и Глеб это хорошо помнил, – то, что сказал ему Потапчук. Вернее, подтекст, прозвучавший в словах генерала. Важны даже не сами наркотики, а деньги, которые стоят за их производством и сбытом. Эти деньги могут быть использованы против государства, и Глеб должен узнать, кто же является главным звеном в этой цепи и где его найти. Каким образом производители наркотиков умудряются сплавлять свой смертоносный товар за границу?

И еще Глеба беспокоила судьба Колотовой. У него было недоброе предчувствие насчет этой женщины, в котором он не боялся себе признаться.

"Она обречена. Казалось бы, на первый взгляд, ничего не знающая, она все же владеет определенной информацией, и как свидетеля ее следовало бы убрать. Я на месте преступников поступил бы именно так – убрал бы Колотову сразу же, как только узнал о ее причастности.

Но это я…"

И тут же он вспомнил, что Прищепов интересовался, где Тамара сейчас живет.

Глеба словно ударило током.

– Дьявол! Какой же я болван! Как я мог бросить женщину одну?! – Глеб заметался по мастерской.

Он схватил куртку, сунул пистолет за брючный ремень и стремительно сбежал вниз. Но самое удивительное, хоть Глеб спускался очень быстро по гулкой лестнице, его шаги были почти беззвучными. Он не произвел никакого шума.

Немного прогрев мотор своего автомобиля, Глеб помчался в мастерскую – туда, где оставил Тамару. Он помнил ее взгляд, прощальную улыбку, взмах руки.

"А почему она сказала мне «прощай»? Ведь я же сказал ей «до встречи»

С этими тревожными мыслями Глеб гнал автомобиль по пустынным ночным улицам Москвы. Наконец, он добрался до дома, в котором размещалась мастерская.

Все окна были темными, только на мансарде тускло желтел свет. Глеб с облегчением вздохнул: значит, она наверху.

Он уже не торопясь поднялся по лестнице. Остановился у двери и негромко постучал. Ни единого шороха, ни единого звука в ответ.

«Неужели она так крепко спит?» – удивился Глеб и постучал чуть громче.

За дверью по-прежнему царила мертвая тишина.

«Что делать?» – на мгновение задумался Глеб.

Затем он достал из кармана универсальную отмычку и, не снимая перчаток, принялся ковыряться в замке.

Дверь отворилась.

Глеб на всякий случай вытащил из-за пояса пистолет и вошел в мастерскую.

То, что он увидел, заставило его застыть на месте.

– О Боже, я не успел!

Тело Тамары Колотовой неподвижно висело над опрокинутым креслом.

Глеб осмотрелся, затем вернулся и осторожно прикрыл дверь. Он долго ходил по мастерской, пытаясь найти хоть какую-нибудь улику, какую-нибудь зацепку.

Через полчаса он покинул мастерскую, тщательно запер за собой дверь, спустился вниз, сел в машину и поехал к себе.

Глеб спал ровно два часа и проснулся ужасно разбитым.

– Надо принять душ, – буквально приказал он себе.

Вода сняла усталость, но сил не прибавилось, и мысли Глеба не прояснились. Он вновь почувствовал себя в замысловатом лабиринте, где блуждаешь, блуждаешь, и чем быстрее двигаешься, тем больше запутываешься.

«Почему вокруг меня все гибнут? Почему все так складывается? Как только я начинаю заниматься каким-то делом, обязательно гибнут невиновные».

* * *

На восемь утра у Глеба была назначена встреча со Станиславом Петровичем. Поливанов ждал его на улице, и когда Глеб подошел, они поздоровались как старые знакомые. По бледному лицу и воспаленным глазам полковника ФСК не составляло труда догадаться, что и он провел бессонную ночь. Разговор получился длинным и сложным, но ничего нового полковник ФСК Поливанов Глебу Сиверову не сообщил.

На Альберта Николаевича Прищепова в ФСК было заведено дело. Но ни в каких махинациях меценат не замечен. Да, он встречается с представителями зарубежных посольств, несколько раз выезжал за границу по приглашениям всевозможных галерей и центров искусства, участвовал в аукционах, консультировал как наши музеи, так и зарубежных коллекционеров. Но никакого криминала. А в деле лишь хранились сообщения агентов о встречах Прищепова с так называемыми диссидентами и теми, кто когда-то покинул Советский Союз и сейчас проживает на Западе.

– Он не так прост, – сказал Глеб полковнику ФСК.

– Я догадываюсь. Но тем не менее, у нас на него ничего нет.

– А у меня, похоже, скоро будет, – заметил Глеб. – И вот еще, Станислав Петрович, собственно, ради чего я и приехал на эту встречу с вами.

– Ну, я слушаю, – Поливанов немного помрачнел.

– Дело в том, что Колотова мертва.

– Как?!

– Очень просто. Труп Колотовой находится в мастерской, – Глеб назвал адрес. – Вряд ли она сама ушла из жизни, скорее всего, ее «ушли». Действовали профессионально: самоубийство, повешение, инсценировано достаточно грамотно. Но есть кое-какие детали, говорящие о том, что на самом деле это именно убийство.

– Насколько я понимаю, вы уже там побывали?

– Да, ночью, – подтвердил Глеб.

– Вас кто-нибудь видел?

– Нет, вроде бы никто.

– Слава Богу, – сказал полковник ФСК, – иначе могли бы возникнуть проблему. Я пошлю туда своих людей.

– А может, не надо? – возразил Глеб. – Может, проще сообщить участковому по телефону, и пусть разбираются сотрудники МУРа?

– Может быть. Да, наверное, вы правы. Но проконтролировать ситуацию придется.

– Тогда желательно, чтобы ваш человек был в милицейской форме, а то могут возникнуть подозрения, если, скажем, за мастерской следят и таким способом попытаются проверить, рассказала ли Колотова кому-нибудь то, что она знала.

– А что она знала?

– Да почти ничего: лишь то, что художники, купившие наркотики, приобрели их у Альберта Николаевича Прищепова. Между прочим, я у него был. Еще мне хотелось бы встретиться с Потапчуком.

– А что такое? – насторожился Поливанов.

– Мне нужно много денег.

– Много – это сколько?

– Двести-триста тысяч долларов.

– Ого! – воскликнул полковник Поливанов. – У вас и аппетиты!

– А что сделаешь? – усмехнулся Глеб. – Я хочу предложить Альберту Прищепову сделку. Скажу ему, что у меня очень много денег и я собираюсь купить большую партию наркотиков. Так как у него не будет такого количества, то он, естественно, попытается связаться с теми, у кого есть. А я попробую проследить за ним и узнать людей, которые поставляют наркотики. И, может быть, таким способом мы сможем выйти на предприятие., занимающееся производством наркотиков и на тех, кто стоит за ним.

Поливанов неуверенно пожал плечами.

– Я поговорю с генералом. Но думаю, он будет против.

– Ну что ж, тогда я не знаю, как действовать дальше, – честно признался Глеб.

– Я вам сообщу решение генерала, – пообещал Поливанов.

На этом они и расстались.

* * *

Вечером того же дня в дачном поселке неподалеку от Москвы, на одной из дач, занимаемой членами правительства, произошла любопытная встреча.

Федор Иванович Зубов, сотрудник службы безопасности Президента, был одет по-домашнему: твидовые брюки, роскошный свитер, хорошие мягкие туфли. По пятам за Зубовым по дому ходил неаполитанский мастиф – безгранично преданный хозяину пес. Федор Иванович курил дорогую сигарету, и за ним легким голубоватым облачком вился ароматный дымок.

Личный телохранитель, войдя в гостиную, доложил:

– Приехал Матвей Фролович.

– Ну что ж, пригласи. Я как раз его и жду.

Покинув «мерседес», в дом Федора Ивановича Зубова вошел Санчуковский Матвей Фролович.

– Ну, здравствуй, старина, – подал руку Санчуковскому Зубов.

Рукопожатие было вялым. Мужчины давно знали друг друга.

– Присаживайся, присаживайся. Выпьешь?

– Не откажусь. На улице прохладно.

– Можно подумать, ты ходишь по улице, – пошутил Зубов.

– Ну, знаешь, иногда хожу, Я тоже человек.

– Да, я понимаю, что ты человек.

Они уселись за стол, на котором появились бутылки с дорогими винами и коньяком, замысловатые салаты, золотистые ломтики рыбы, всевозможные колбасы и ветчины, фрукты, красная и черная икра и тонко нарезанный лимон.

– Угощайся, рассказывай.

– Вначале вот, я хочу передать тебе, – Санчуковский положил на край стола небольшой дипломат.

– Сколько здесь?

– Миллион триста, – оглядевшись по сторонам, пробормотал Матвей Фролович и пригладил свои коротко стриженные седые усы.

– Ну что ж, хорошо.

Зубов взял дипломат и ушел с ним в другую комнату.

Через пару минут он вернулся, удовлетворенно потирая сухие ладони.

– Славно, славно. А теперь выкладывай. Только сперва давай выпьем.

Они налили себе коньяк, выпили, закусили, закурили. Посмотрели друг на друга как равные. Под седыми усами Санчуковского появилась улыбка.

– Ну, ты долго будешь тянуть кота за хвост, а? – спросил Федор Зубов.

– Да ладно, сейчас все расскажу.

– Я же жду, не тяни. Мне очень интересно.

– Знаешь, Федор, ты очень умный мужик!..

– Я это знаю и без тебя. Был бы дураком – сидел бы в своем Свердловске, был бы каким-нибудь полковником, в лучшем-случае генералом МВД. А так, как видишь…

– Да, придумал ты здорово.

– Да рассказывай же! Действует схема?

– Схема действует прекрасно.

– Я тебе сейчас скажу еще кое-что, чего ты не знаешь, – сообщил Зубов Санчуковскому.

Матвей Фролович, похожий на большую сытую крысу, подался вперед и даже отложил сигарету. Он весь обратился в слух. Его ухоженные усики поблескивали, так же поблескивали стекла очков и тонкая золотая оправа.

– Знаешь, кому поручено заниматься нашим делом?

Санчуковский вскинул голову и вопросительно взглянул на собеседника.

– Этому придурку Потапчуку.

– Да? Вот как?

– Да, именно так. А он работает с полковником Поливановым..

– Ну, я думаю, эти два служаки ничего не, найдут, ни до чего не докопаются.

– Я тебе могу сказать и другое. Завтра Потапчука вызовет к себе министр и ввалит ему по самые гланды.

– За что? – улыбнулся Санчуковский.

– Ну как это за что? За безделье, за то, что ничего не может найти. Наши друзья из Америки, – иронично произнес Зубов, – опять беспокоятся, опять всех дергают. Вновь пришла партия наркотиков, вновь американские наркоманы радуются, ведь наши наркотики дешевые.

– Вот как? – расплылся в улыбке Санчуковский и наколол на серебряную вилку кусочек семги.

– Да-да, ешь, а я тебе тем временем расскажу еще кое-что.

– Ну так что же? – Санчуковский медленно жевал, выжидательно глядя на своего друга.

– А то, что ФСК, скорее всего, прибегнет к помощи человека неизвестного.

– Как это неизвестного?

– Понимаешь, существуют такие люди. Засекреченные. Они не числяться в картотеке и вообще нигде не числятся. Считается, что они давно погибли, давно похоронены где-то, а на самом деле они живы. Эту хохмочку придумали не сегодня, она стара как мир.

– Ну и что из этого?

– Так вот, я думаю, что Потапчук – а он любитель всяких таких штучек – прибегнет к помощи именно такого человека или таких людей. И они займутся нашими делами. И займутся, конечно же, нелегально. Ведь они никто, формально они не являются сотрудниками ни ФСК, ни ФСБ, ни внешней разведки. В общем, они не относятся ни к какому ведомству. Их фамилий и данных нет ни в каких компьютерах и картотеках, их знают лично кое-кто из ФСК и ФСБ. И ими пользуются, когда надо кого-нибудь ликвидировать.

– А тебе откуда это известно?

– Мне много чего известно, – самодовольно выпятив грудь, сказал Федор Иванович. – Но я думаю, схема сработает.

– Да-да, она уже срабатывает, – щелкнув пальцами, заметил Матвей Фролович. – Я встречался с нашим Савельевым Он говорит, пока все тихо. Думаю, эта мышеловка рано или поздно захлопнется. Но самое главное – другое. Савельев ни о чем не должен догадываться, он должен вести себя как всегда. Он как цепной пес должен охранять наше добро, контролировать процесс и отстреливать всех, кто будет совать нос в наши дела. А мы подготовим списки, внесем туда тех, кто нам не нравится, откроем на их имена счета в каком-нибудь швейцарском банке, скинем туда тысяч по сто или двести долларов, и пусть Потапчук с Поливановым, когда доберутся до этих списков, докладывают кому угодно.

– Так они же будут докладывать тебе, – Санчуковский заглянул в серые глаза Зубова.

– Да, будут докладывать мне. А уж я найду этим спискам применение: отправлю их туда, куда нужно, и наши друзья-враги лишатся всего. Правда, мы на этом можем потерять миллион, может, чуть побольше, может поменьше. Но зато мы обезопасим себя. И еще, – Зубов подался вперед, взял рюмку с коньяком, – надо подумать, чтобы открыть еще одну лабораторию по производству наркотиков. А эту мы «сдадим», избавимся от нее. Только до того нужно будет убрать Савельева.

– Может никто еще и не доберется до лаборатории, а мы только потеряем деньги?

– Послушай, Матвей, мы с тобой работаем не первый год, начинали давно. Теперь мы процветаем. Твои дети живут за границей?

– Да, – кивнул Матвей Фролович.

– И мои живут там же. Дочка родила в Штатах, так что внук у меня может стать гражданином Америки. И я спокоен. Денег мы с тобой заработали достаточно; хоть и говорят, что денег всегда не хватает, я думаю, на наш век хватит.

Друзья чокнулись, выпили коньяка, обильно закусили, раскраснелись.

Зубов поднялся с кресла, прошелся по гостиной, остановился у камина. В камине ярко горели дрова, оттуда тянуло сухим приятным теплом. Федор Иванович стал смотреть на языки пламени.

– Понимаешь, надо делать так, чтобы до нас с тобой ни при каких обстоятельствах не добрались. Мы должны повести их в другую сторону. И пусть разбираются с уважаемыми депутатами, пусть беспокоится Президент, пусть голова болит у других.

– Да, ты умен! – вновь восхищенно сказал Санчуковский.

Зубов продолжал смотреть на огонь.

– Савельев о тебе ничего не знает, – заметил Матвей Фролович.

– Да? – резко обернулся Зубов и пристально взглянул на Санчуковского.

Тот развел руками.

– А откуда ему знать, Федор?

– Это хорошо. Мои люди его уберут. А вообще, может, придется убрать их всех.

– Ты не боишься? – спросил Санчуковский, намазывая бутерброд икрой.

– Чего мне бояться? Слушай, ты, чего как в гостях?

Бери ложку и ешь икру так!

– Да не хочу я ложкой, – брезгливо поморщился Санчуковский.

– Ну, как хочешь.

– Федор Иванович, а ты по своим каналам не можешь узнать, кого конкретно напустили на нас Потапчук с Поливановым?

– Если бы мог, узнал бы.

– А купить эту информацию нельзя?

– А зачем она тебе?

– Ну, чтобы легче маневрировать.

– Наоборот, пусть все идет, как идет, своим ходом.

Пусть все выглядит естественно. Пусть они доберутся до лаборатории, пусть они возьмут Савельева, захватят наши бумаги. Ведь нам это и надо. В их руках окажется лаборатория, окажутся сотрудники, Савельев – и на этом они успокоятся.

– А если Савельев укажет на меня? Ведь он напрямую связан со мной.

– Главное, он не знает ничего больше, – сказал Зубов, взял бронзовые щипцы и принялся ворошить уголья в камине.

– Ты знаешь, я немного побаиваюсь.

– Чего? – хитро улыбнулся Зубов.

– Я боюсь за свою шкуру.

– Не бойся, в самый последний момент, перед тем, как Савельев начнет говорить, мы его уберем.

– А ты думаешь, он так глуп, что не заготовил никаких бумаг?

– А зачем ему это? – задал резонный вопрос Зубов.

– Зачем, зачем… – пробормотал Санчуковский, его седые усы взъерошились. – Да чтобы чувствовать себя защищенным, чтобы задницу себе прикрыть.

– В принципе, логичное предположение, – Зубов подошел к столу, взял плоскую бутылку и плеснул на дно своей рюмки коньяк. – Ты будешь пить?

– Еще чуть-чуть, на один палец, – показал указательный пален Матвей Фролович.

– А как поживает твое ведомство?

– Да все нормально. Прокуроры работают, газеты пишут про нас всякие гадости. Но мне на это как-то наплевать.

– Вит это правильно. Не бери в голову, тем более, Президент скоро снимет генерального, и у вас будет новый начальник.

– А как же я? – спросил Санчуковский.

– Ты останешься. Ты же хитрый. Ты будешь при любой власти. Должность у тебя, Матвей, такая.

– Благодаря тебе.

– Да ладно, забудь об этом.

Еще около часа они разговаривали о разных пустяках. Правда, за этими пустяками стояли судьбы людей, судьбы целых ведомств, но говорили они обо всем этом буднично и спокойно.

Зубов пожаловался на радикулит, который вконец замучил, пожаловался на Президента, который заставляет его играть в теннис…

Обычный разговор, обыденные темы. Больше ничего серьезного этим вечером в загородном доме Зубова, вернее, на одной из правительственных дач, не обсуждалось.

* * *

Черный «мерседес» увез Матвея Санчуковского, и Зубов остался один. Он зашел в кабинет, плотно закрыл за собой дверь, вытащил из-под письменного стола дипломат, принесенный Санчуковским, и принялся пересчитывать пачки стодолларовых банкнот.

Сверху, на пачках купюр, лежала бумажка, в которой была проставлена сумма. Количество денег в кейсе соответствовало указанной сумме. Зубов удовлетворенно хмыкнул.

– Нормально, – сказал он сам себе.

А затем сел к письменному столу, закурил и стал размышлять Его мысли крутились вокруг одного – с производством наркотиков пора завязывать. Это дело хоть и очень прибыльное, но опасное. Слишком много кому перешел он дорогу.

– Да, надо с этим делом закончить как можно скорее… – вслух произнес Зубов. – Надо, чтобы ФСК и ФСБ раскрыли лабораторию, взяли ученых-химиков, технологов, взяли охрану, захватили Савельева со списками, номерами счетов и суммами денег, переведенных на эти счета. И чтобы все остались довольны.

А Федор Иванович уже придумал для себя новое дело. Он займется Чечней. Ведь там открывалось необъятное поле деятельности. Там можно заработать огромные деньги, вернее, переложить деньги из государственного кармана в свой собственный. И если все правильно, тщательно рассчитать, то доход от наркотиков, произведенных полукустарным способом, не сможет сравниться с деньгами, которые Россия бросает в Чечню и которые можно будет прибрать к рукам.

С министром обороны Зубов уже имел контакт, и в принципе они почти договорились. Да, министр, в общем-то настоящий солдафон, он настолько глуп, что не сможет помешать Зубову, не станет совать нос в его дела.

Зубов уже примерно представлял схему финансовых операций, знал, где надо будет расставить своих людей, организовать систему страховки, чтобы до него самого никак не смогли добраться. И тогда в этой «горячей точке» можно будет ухватить по-крупному, откусить такую часть пирога, что в Чечне останутся только крошки.

Если даже выборы Президента и произойдут, то это уже ничего не изменит: к лету девяносто шестого года дело должно быть закончено.

Зубов рассчитывал, что он с этим делом справится.

Затем он подумал о Санчуковском. С Матвеем Фроловичем придется расстаться. Надо будет подумать, посоветоваться с друзьями, как все это получше устроить.

И тогда Зубов будет абсолютно недосягаем.

* * *

Глеб минут сорок следил за подъездом Прищепова. Он видел, как из подъезда с озабоченным видом вышел Альберт Николаевич и быстро направился к стоянке такси.

«Часа мне хватит», – прикинул Глеб и двинулся к подъезду.

Свет в подъезде был отключен, сигнализация тоже.

Глеб действовал осторожно и продуманно. Один за другим открывались мудреные замки на двери квартиры Прищепова. Глеб проник в квартиру.

Он включил фонарь и стал обыскивать квартиру. Он делал это не методично, как делают обычно сотрудники милиции или ФСБ, – искал по наитию. И минут через пятнадцать нашел то, что искал. Наркотиков было немного – граммов сто. Они были расфасованы в миниатюрные целлофановые пакеты по два грамма в каждом.

И еще он нашел коробку с ампулами. Глеб посчитал: тридцать штук.

А вот сейф вскрывать он не стал. Теперь ему известно, где лежат наркотики, так что всегда можно будет прижать Прищепова, если тот не пойдет на сделку.

Глеб вышел из квартиры и вскоре уже мчался к ресторану, где его ждал Прищепов.

* * *

Тот сидел за столиком в углу, перед ним стояла бутылка дорогого вина.

– Здравствуйте, Альберт.

– Здравствуйте, Федор, – ответил Прищепов, привставая из-за столика.

– Я хочу извиниться за опоздание. Дела мои сложились так, что я не смог вас предупредить.

– Меня предупредил бармен. Он сказал, что вы звонили.

– Тогда прекрасно.

Глеб уселся в кресло и взглянул в глаза Прищепову.

Тот не отвел взгляд.

– Ну, и о чем же мы поговорим?

– Я подумал, – сказал Глеб, – и решил вложить деньги в ваше дело.

– Даже так? Вы хотите, чтобы я на ваши деньги приобрел произведения искусства и продал их?

– На ваше усмотрение.

– Давайте оговорим сумму и проценты.

– Это не лучшее место для разговора. Встретимся завтра, – уже по-деловому предложил Глеб.

– Что ж, завтра так завтра. Позвоните мне с утра, решим где и когда встретиться. Вы же знаете мой телефон?

– Знаю, – Глеб вспомнил визитку с витиеватой надписью.

– А теперь давайте выпьем. Я, честно признаться, устал. А как вы провели вчерашнюю ночь? – хитро подмигнув Глебу, спросил Прищепов.

– Как обычно, дома Послушал музыку и лег спать.

– А как Томочка? Она вам понравилась?

Глеб пожал плечами и подумал «Ну и скотина! Ну и сволочь!»

– Я проводил ее до дома, вернее, подвез, и мы расстались.

– И что, она вас не зазывала к себе?

– Да нет, не зазывала, – соврал Глеб даже не моргнув глазом.

– На нее это не похоже. Я обратил внимание, как она на вас смотрела и как прижималась к вам бюстом.

– Ну, знаете, прижиматься и смотреть – одно, а приглашать в гости – это другое.

– Я-то думал, у вас с ней что-нибудь получится.

– Может, еще что-нибудь и получится. Она обещала позвонить.

– А, если обещала, тогда позвонит, – наполняя бокалы вином, сказал Прищепов и прислушался к музыке. – Хорошо играют!

– Да, ничего Только вот труба немного фальшивит.

– Я этого не замечаю, я не меломан.

– Но зато, Альберт Николаевич, вы разбираетесь в изобразительном искусстве.

– О, да, здесь я специалист. Особенно в русском авангарде. Может быть даже, я самый компетентный в Москве – А в Москве много коллекционеров?

– Раньше было больше. Сейчас многие богатые люди позволяют себе такое удовольствие, как приобретение картин, но они в этом ничего не понимают. Правда, за консультации платят хорошо.

– И вы что, продаете им первоклассные вещи?

– Нет, – улыбнулся Прищепов, – второсортные Вес равно эти «новые русские» в искусстве ничего не смыслят Вот раньше были специалисты! Они когда-то скупили столько хороших картин, что можно только позавидовать.

– И что, эти картины остались здесь?

– Какое там здесь! Все лучшее и самое дорогое ушло за границу.

– Наверное, не без вашей помощи?

– О, да, – не стал скрывать Прищепов, – здесь я постарался.

– Неужели сейчас нет ничего толкового?

– Попадаются, конечно вещи. Но они стоят уже очень дорого. Да я уже вам об этом рассказывал. И спрос на них небольшой. И чего это мы вдруг опять перешли к делам? Поглядите, как те девушки смотрят на нас, – Прищепов скосил глаза вправо.

Глеб последовал его примеру. Правда, он давно заметил двух длинноногих красоток, которые бросали на него и Прищепова изучающие взгляды.

– Вам они нравятся? – полюбопытствовал Прищепов.

– Вон та брюнетка – ничего.

– А я не люблю брюнеток, – Прищепов пошловато хихикнул, – и блондинок тоже не люблю.

– А что это были за люди, если не секрет, что вчера так сильно к вам пристали? – поинтересовался Глеб и заметил, как дрогнули пальцы собеседника, как его лицо побледнело.

– Скорее всего, они меня с кем-то спутали.

– Думаете, спутали?

– Во всяком случае, я их не знаю – Если вам этот разговор неприятен, давайте не будем его продолжать.

– Да, лучше о них забыть. Сволочи! Испортили вечер. Все было так хорошо, пришлось убегать…

– Так все же, кто они?

– Ну я же вам сказал, понятия не имею! Абсолютно незнакомые. Представились сотрудниками ФСБ, а кто они на самом деле, мне не известно.

– А чего они от вас хотели?

– Мне не известно, – повторил Прищепов с абсолютно непроницаемым лицом.

«Да, врать ты умеешь», – отметил Глеб, поднимая бокал с легким золотистым вином.

– Я как бы ваш должник, Федор.

– Да бросьте вы! Какие долги? – сказал Глеб, и в этот момент спиной почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.

Он медленно обернулся. Мужчина, сидевший через два столика от них, опустил глаза, извлекая сигарету из портсигара.

«Ну вот, началось! – подумал Глеб. – Что ж, я готов к любой встрече».

Прищепов тоже поднял бокал.

– За вас, Федор. За вашу силу и ловкость!

– Лучше выпить за удачу.

– А она вам сопутствует? – лукаво улыбнулся Прищепов.

– Иногда сопутствует, если я внимателен и осторожен.

– Да-да, осторожность нужна в любом деле.

– Я тоже так считаю, – кивнул Глеб и, чокнувшись, сделал маленький глоток ароматного вина.

И вновь почувствовал на себе пристальный взгляд.

Но сейчас на него смотрел кто-то сбоку. Глеб, повернув голову, успел перехватить этот взгляд: широкоплечий мужчина с двухдневной щетиной на лице не успел отвести глаза.

Глава 12

Как всегда, почувствовав опасность, Глеб Сиверов внутренне собрался. Все его мышцы напряглись. Казалось, он, как сильное хищное животное, готов к прыжку в любой момент.

Но внешне это никак не проявилось. На его лице была рассеянная улыбка, он вполуха слушал Альберта Прищепова, в чем-то с ним соглашался, задавал малозначащие вопросы.

Меценат охотно и с удовольствием разглагольствовал о своих делах. Глеба даже немного поразила откровенность, с которой тот посвящал его в свои довольно рискованные операции, называя фамилии дипломатов, через которых переправляет на Запад произведения русского искусства. Попутно Прищепов предлагал Глебу то один, то другой вариант предстоящей сделки.

– Да-да, – машинально отвечал Глеб, – ваше предложение, Альберт Николаевич, довольно толковое. Но я хотел бы пару дней еще подумать.

– Да о чем здесь думать?! Если вы хотите вложить деньги, то это следует делать как можно скорее. Иначе вы можете упустить выгоду.

– Я понимаю вас. Упущенная выгода – вещь досадная и непоправимая. Но два дня, на мой взгляд, ничего не решат.

– Что ж, как знаете. Смотрите… – развязно махнув рукой, проговорил меценат. – Каждому свое, как хотите.

– Извините меня, – Глеб отложил в сторону салфетку, которой промокнул губы, и поднялся из-за стола. – Я совсем запамятовал, у меня назначена встреча.

А с вами, Альберт Николаевич, мы увидимся завтра. Конечно, если вы не против.

– Да что вы! Я с удовольствием, – сказал Прищепов и, подняв свой бокал и подмигнув Глебу, осушил его до дна. – Завтра все будет по-другому, – многозначительно добавил он.

– Да-да, я тоже так считаю. До завтра многое прояснится.

Глеб и Прищепов пожали друг другу руки.

И Глеб ощутил в своей сильной ладони вялую и влажную руку мецената.

Отвернувшись, Глеб Сиверов брезгливо поморщился.

"Какая же ты сволочь! Какой же ты подонок, Прищепов! А еще изображаешь из себя высокодуховного человека, мнишь себя покровителем изящных искусств…

Ладно, с тобой я разберусь", – подумал Глеб, быстро направляясь к выходу.

В гардеробе он взял свой плащ и по привычке незаметно и внимательно огляделся.

В зеркале он заметил, как двое мужчин покинули зал и, застыв в дверях, словно прикуривая, наблюдают за ним.

"Ну что ж, голубчики, – подумал Глеб, – сейчас я попытаюсь разобраться с вами. Это очень важно. А после наших недолгих разборок – надеюсь, они будут таковыми – у вас пропадет желание следить за мной.

И еще я должен узнать, кто же вас направил? На кого вы работаете".

* * *

Мужчины, следившие за Глебом Сиверовым, были рослые, широкоплечие, с толстыми бычьими шеями.

У одного из них Глеб заметил помятые уши, и по ним определил, что тот занимался профессиональным спортом, скорее всего, борьбой.

«Сейчас посмотрим, какие вы в деле!»

Глеб сел в машину, запустил двигатель Уже через километр стало понятно, те двое следуют за ним на серой «тойоте».

Один поворот, второй…

Глеб гнал по ярко освещенным улицам, ехал быстро, но правила движения соблюдал.

А вот «тойота» серого цвета то и дело их нарушала, то проскакивая на красный свет, то обгоняя машины недозволенным способом.

– Ну-ну, – шептал Глеб, бросая косые и немного презрительные взгляды в зеркало заднего вида.

На одной из улиц, где, как знал Глеб, есть сквозной проезд, он свернул в подворотню, затем за угол.

Выйдя из машины, спрятался в небольшой нише в стене дома.

Серая «тойота», визжа тормозами, с погашенными фарами влетела в подворотню, сделала резкий поворот и чуть не врезалась в «жигули» Глеба.

Преследователи, секунд пятнадцать посидев в машине, выбрались из нее. Тот, что был повыше, обратился к напарнику:

– Говорил же я тебе, козел, крути баранку быстрее!

Видишь, он куда-то смылся!

– Да никуда не денется, вернется. Машину же оставил.

– А что ему машина – Как это что? Давай лучше пока покурим, – он вытащил пачку сигарет и стал прикуривать, сложив ладони раковиной и загораживаясь от ветра.

Глеб рассчитал каждое движение. Он шагнул из ниши.

– Послушайте, не меня ли вы ждете?

Мужчины напряженно обернулись к нему.

Правую руку Глеб держал в кармане плаща. И это привело противников в замешательство, они явно подумали, что в кармане у Глеба лежит пистолет.

– Да никто тебя не ждет, – немного развязно, но в то же время испуганно сказал тот, что закуривал сигарету и попытался сделать какое-то движение.

– Если шевельнешься – выстрелю – очень спокойно и бесстрастно предупредил Глеб, и это спокойствие было таким зловещим, что мужчина покорно замер.

Второй смотрел на Глеба чуть набычившись, словно готовясь к броску.

Глеб не сомневался: бросок сейчас произойдет, главное, не пропустить момент, главное – следить за ногами соперника. Ведь удар надо нанести именно в тот момент, когда ноги соперника оторвутся от земли и он будет находиться в неустойчивом положении.

Этот прием Глеб знал давно, очень давно, позаимствовал у опытных инструкторов. И потом многие годы Глеб использовал его, доведя до полного автоматизма, даже сотой доли секунды не думая, как производить удар, действуя абсолютно механически, словно мощная жесткая пружина.

– Кто вас послал? – шевельнув правой рукой в кармане, негромко спросил Глеб.

Тот, который курил, выпустил дым через ноздри и исподлобья покосился на своего напарника.

– Я спрашиваю! – голос Глеба, на этот раз прозвучал более грозно и властно.

– Да пошел ты?.. И не надо нас пугать!

– А я не пугаю, – сказал Глеб, – я делаю то, что считаю нужным.

И в это мгновение ноги одного из противников оторвались от асфальта, и он как кошка или, вернее, как тигр, тяжелый и сильный, бросился на Глеба, целясь кулаком ему в голову.

Короткий разворот, резкий и пружинистый, и нога Глеба остановила нападение. Нападавший закряхтел, что-то хрустнуло в его груди, он покачнулся, но все-таки устоял на ногах.

И тогда Сиверов вновь сделал резкий, пружинистый разворот и ребром ладони ударил противника по горлу.

Тот, словно наткнувшись на невидимое, но непреодолимое препятствие, осел на месте, хрипя и хватая раскрытым ртом холодный воздух.

Но второй – с ушами борца, – не стал больше ждать.

Он бросился вперед, и если бы не феноменальная реакция Глеба, то нож с выкидным лезвием вошел бы ему в бок.

А так сверкающее лезвие только скользнуло по плащу, вспоров его под мышкой.

Глеб успел перехватить руку противника, сделал замок, резко завел ее за спину нападавшего и с хрустом ломанул. Нож звякнул об асфальт, полетел в сторону, к колесам «тойоты».

– Ах ты, гад! – прошептал Глеб и попытался ударить противника по голове.

Но тот даже с вывернутой рукой умудрился уйти от удара. Кулак Глеба со свистом рассек воздух и врезался в пустоту.

– Так ты, оказывается, спортсмен?

Глеб бросился на него, пытаясь достать ногой. Но он вновь ловко ушел от удара.

Глеб в душе даже удивился: такого опытного соперника у него уже давно не было. Еще два выпада, коротких и резких – и опять безуспешно. Да, соперник был что надо. Он обладал изумительной реакцией и отлично владел своим телом и приемами рукопашного боя. Даже одной левой рукой он умудрялся блокировать удары Глеба.

– Ну, держись! – прорычал Сиверов и, сделав резкий поворот, развернулся через левое плечо.

На этот раз он достал противника, и удар его ноги был сокрушителен.

Противник отлетел на «тойоту», грохнувшись спиной на капот, но смог перевернуться, перевалиться через машину и мгновенно встать на ноги. Если бы у него был пистолет, то схватка могла плохо закончиться для Глеба. Но пистолета у небритого бандита не оказалось, и это спасло Сиверова.

Глеб медленно приближался к бандиту, а тот стоял, приготовившись к очередной атаке. Его левая, неповрежденная рука со сжатым кулаком застыла на уровне груди.

Глеб, сообразил, что соперник, ожидая от него какого-то нового приема, сейчас не сумеет среагировать, если применить тот же прием, что и несколько секунд назад. Сделав ложный выпад правой рукой, Глеб вновь развернулся через левое плечо и в прыжке достал противника ногой.

Удар пришелся в солнечное сплетение. Глебу даже показалось, что грудина бандита хрустнула под его ногой. Бывший спортсмен, с расширенными от боли и неожиданности глазами, вновь отлетел к машине и, прижав руки к груди, бессильно опустился на колени.

Глеб не стал медлить. Серия ударов – и мужчина уткнулся небритым лицом в мокрый асфальт.

– Вот так будет лучше.

Для надежности Глеб еще раз ударил своего соперника, затем выдернул из его брюк ремень, связал руки.

– А сейчас ты поедешь со мной, и мы с тобой спокойно поговорим.

Уложив тяжелое тело на заднее сиденье «жигулей», Глеб взял с земли нож, и проколол все шины у «тойоты». Затем поднял второго и запихнул его в «тойоту».

– Сиди там и не вылезай!

Впрочем, Глеб прекрасно понимал, что такое предупреждение излишне: этот здоровяк не то что выйти из машины – пошевелиться не сможет, у него сломаны ребра и, по всей видимости, поврежден один из позвонков. Ведь Глеб наносил удар так, как когда-то учил его инструктор. А тот свое дело знал…

– То-то же, ребятки. Не зная брода, не суйся в воду. Наверное, вы думали, что вдвоем разделаетесь со мной легко и просто. Но не тут-то было.

Глеб потер правую ладонь, ребром которой он вырубил первого нападавшего. Рука немного болела.

– Да, с непривычки тяжеловато, – усмехнулся Глеб, быстро сел в свои «жигули» цвета мокрого асфальта и, не зажигая фар, вырулил со двора.

Когда он выезжал, воздух все еще с шипением вырывался из проколотых колес «тойоты».

* * *

С хрипящим и корчащимся на заднем сиденье бывшим борцом Глеб направился в сторону арбатских переулков. Там он знал один квартал, в котором сейчас идет строительство и который в это время совершенно безлюден –