/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Комбат

Личный досмотр

Андрей Воронин

Он немногословен, но если пообещал, то выполнит обещанное, таков Комбат, ведь это не просто кличка главного героя Бориса Рублева, это прозвище, которое он заслужил. Он, бывший майор десантно-штурмового батальона, держался в армии до конца. Многоточие в его военной карьере поставила последняя война. Пока идет дележ денег, мирских благ, о нем не вспоминают, но когда случается беда, от которой не откупишься, Комбат сам приходит на помощь, ведь он один из немногих, кто еще не забыл смысл слов: дружба, честь, Родина...

Андрей Воронин. Комбат. Личный досмотр Харвест Минск 1999 985-433-677-8

Андрей Воронин

Личный досмотр

Глава 1

Особняк стоял на берегу тихого лесного озера, идеально вписываясь в окружающий пейзаж, который мог бы вызвать слезы умиления у любого неумытого славянофила, если бы тот попал в эти заповедные места.

Не то чтобы славянофилов здесь не бывало вовсе — напротив, в архитектуре особняка явственно читался нарочитый, почти утрированный древнерусский акцент, придававший трехэтажному строению, до отказа набитому современными удобствами, вид старинного княжеского терема, — но все они, как правило, были чисто вымыты, прекрасно одеты, благоухали туалетной водой от Кристиана Диора, стриглись у лучших парикмахеров и сроду не носили бород, а на волосатых плакальщиков о судьбах богоизбранного русского народа поглядывали сверху вниз с плохо скрываемым отвращением — разумеется, исключительно в тех редких случаях, когда вообще снисходили до того, чтобы их заметить.

Место для постройки особняка было выбрано идеальное: слева почти вплотную к краснокирпичным стенам здания подходила березовая роща, а справа начинался и тянулся вдоль берега заповедный сосновый бор с грибами, ягодами и прорвой дичи, тщательно и небескорыстно охраняемый сытыми, молодыми и свирепо-неподкупными егерями, денно и нощно колесившими вокруг да около на своих мотоциклах. Спереди же, как уже было упомянуто, плескалась обширная, кристально чистая гладь озера, такого прозрачного, что даже в десятке метров от берега можно было разглядеть дно с густыми зарослями водорослей, где пряталась рыба, которой в озере водилось сколько душе угодно. С берега в воду выдавался на совесть сработанный дощатый настил, служивший причалом для пары новеньких пластиковых моторок с мощными японскими движками, водного мотоцикла и даже педального катамарана наподобие тех, что выдают напрокат на пляжах. Днище одной из моторок было прозрачным, и подвыпившие гости, отправляясь куролесить по озеру, предпочитали именно ее — вид стремительно несущейся прямо под ногами воды неизменно вызывал у них буйный восторг, прямо пропорциональный количеству опрокинутых перед этим рюмок.

В хорошую погоду с настила ныряли. Впрочем, случалось и так, что ныряли с него и осенью, и даже в новогоднюю ночь, что было вызвано всемирно известной широтой русской души и наличием в непосредственной близости от водоема просторной, крытой тесом бревенчатой бани, словно сошедшей на этот живописный берег прямиком со страниц народной сказки. Под навесом крыши сохли веники — березовые, дубовые и даже можжевеловые, а на коньке, растопырив огромные ветвистые рога, белел лосиный череп, глядя на отраженное в воде небо черными провалами пустых глазниц. Эта баня выглядела почти культовым сооружением. Да так оно, в сущности, и было: хозяин краснокирпичного терема являлся убежденным и ярым славянофилом — если не по образу жизни, которая, увы, по большей части проходила все-таки не в этом райском уголке, а в суетливой загазованной Москве, то по убеждениям. Правда, некоторые недруги предпочитали называть его черносотенцем, но он не имел обыкновения обращать внимание на тявканье газетных мосек: караван, невзирая на лай, должен идти.

Так что баня была выстроена в истинно русском стиле и с соблюдением всех тонкостей. Вплоть до резных ковшей. В просторном цокольном этаже терема располагалась сауна с большим бассейном, содержавшаяся, как и все здесь, в идеальном порядке и полной боевой готовности. Сюда хозяин водил тех из гостей, кто был выше его по положению. Разумеется, в тех случаях, когда гости выражали такое желание. Равные же ему, не говоря уже о нижестоящих, которые порой в силу тех или иных причин бывали допущены на эти ритуальные омовения, вынуждены были париться так, как это делали испокон веков на Руси. Впрочем, никто особенно не жаловался, кроме одного очкарика из налоговой полиции, у которого оказалось слабое сердце, хотя и он не отрицал, что гостеприимный хозяин здесь ни при чем, а баня просто отменная. Это ли не пример того, что деньги — лучшее лекарство?

Стоял конец теплого, солнечного, в меру дождливого, урожайного на грибы сентября, и березовая роща блистала расточительным великолепием: вся она была ослепительно бело-золотая под холодноватым уже, пронзительно синим небом, и по синему зеркалу воды уже поплыли золотые монеты листьев. По утрам над озером стоял густой молочно-белый туман, и в тумане хрипло перекликались и били крыльями сбивавшиеся в стаи утки: здесь, в заповеднике, они чувствовали себя вольготно и спокойно жирели перед дальним перелетом.

Было начало седьмого утра — время, когда густая пелена над озером начинала рваться и таять, уползая в лес и там исчезая без следа. Тяжелая, сколоченная из дубовых досок дверь особняка отворилась, и на крыльцо вышел пожилой, но крепкий еще мужчина в полувоенной одежде. Привалившись плечом к пузатой, как на лубке, каменной колонне, поддерживавшей вычурный навес, он продул беломорину и закурил, аккуратно спрятав горелую спичку обратно в коробок.

Некоторое время постоял неподвижно, лишь изредка вынимая изо рта папиросу, чтобы сбить пепел. Выцветшие серо-голубые глаза, казавшиеся неестественно светлыми на загорелом, обветренном лице с тяжелым подбородком и выбритыми до глянцевого блеска щеками, неторопливо, по-хозяйски обшаривали расстилавшуюся перед ним водную гладь с едва различимой в тумане темной полоской противоположного берега.

Лицо было задумчивым и умиротворенным, под стать этому туманному, теплому утру, и мысли текли неторопливо и плавно. Ему было хорошо здесь, особенно когда хозяин находился в отъезде: озеро, лес, тишина и покой — чего еще желать человеку в возрасте? Не жизнь, а бесплатный курорт, и обязанностей, считай, никаких. Конечно, когда хозяин привозит гостей, приходится хлопотать, но люди они все серьезные, уважительные и к безобразиям не склонные. Нет, как ни крути, а ему крупно повезло: это тебе не в городе на нищенскую пенсию мыкаться...

Где-то в недрах широченных полушерстяных галифе раздалась приглушенная плотной тканью трель мобильного телефона. Звук этот, хотя и негромкий, был настолько неуместным на фоне берез, сосен и тумана, что человек на крыльце невольно вздрогнул и лишь после третьего звонка вытащил из кармана трубку мобильника. Неуклюже проделав с ней все необходимые манипуляции, он осторожно, словно бы с опаской, поднес трубку к уху и, уважительно держа потухшую папиросу немного на отлете, сказал:

— Але! Уваров у аппарата!

— Здорово, Михеич! — раздался в трубке знакомый жизнерадостный голос. — Спишь?

— Да какой тут сон, когда кругом такая благо-. дать, — расслабляясь, ответил Михеич. — Задумался малость... Здорово, коли не шутишь. Тебе-то чего не спится, старшой?

— Служба не дает, мать ее в душу, — с неискренним вздохом ответил «старшой».

Ни имени, ни фамилии этого человека Михеич не знал. Считался он начальником охраны хозяина и вроде бы ходил в чине майора, хотя на этот счет у Михеича полной уверенности не было. Охранники между собой называли его Багром, а хозяин, как и положено хозяину, ко всей без исключения обслуге обращался исключительно посредством барского «э-э-э» — в воспитательных, надо полагать, целях. Насчет воинского звания Багра Михеич сомневался, звать его Багром стеснялся и потому дипломатично именовал его «старшим» во избежание недоразумений, тем более что по роду своей теперешней службы мог считаться его подчиненным. Правда, Багор командовать им никогда не пытался, ограничиваясь тем, что передавал распоряжения хозяина.

— Ох, рано встает охрана, — в своей всегдашней дурашливой манере пропел Багор. — Ты вот чего, Михеич... У тебя там как — порядок?

— Как всегда, — сказал Михеич, вставляя недокуренную папиросу в угол рта и неловко прикуривая одной рукой. — А что, хозяин решил наведаться?

— С гостями, — уточнил Багор. — Так что кончай там благодатью любоваться. Хозяин велел, чтобы к его приезду баня была готова.

— Дело нехитрое, — сказал Михеич. — Когда ждать-то?

— Да сразу после обеда, — ответил Багор. — Часикам этак к трем.., ну, может, к четырем. Людей тебе прислать?

— Да на кой ляд они мне здесь, твои люди, — проворчал Михеич. — Вот разве что водки пускай привезут, маловато после прошлого раза осталось. Ну и зелени опять же: огурчики там, помидорчики, укроп разный...

— Заметано, — бодро сказал Багор. — Прямо сейчас и отправлю.

— Можешь не торопиться, — недовольно пробурчал Михеич. — Не люблю я, когда твои амбалы день-деньской под ногами шастают...

— Сочувствую, — сказал Багор. — Я вот, к примеру, не люблю, когда дождик идет.., зиму не люблю, потому что холодно и за отопление платить надо. А люблю я, Михеич, лето, и чтобы баб побольше... Идея понятна?

— Да уж куда понятнее, — вздохнул Михеич. — Служба — она служба и есть...

— ..пропади она пропадом, — закончил за него Багор и хохотнул в трубку. Разговаривая по телефону — да и при личных контактах тоже, — он легко мог произвести впечатление рубахи-парня, добродушного и простоватого, как щенок сенбернара, но глаза у него всегда оставались холодными и цепкими, как два рыболовных крючка, и потому Михеич не стал пререкаться дальше — испытывать терпение Багра ему не хотелось по многим причинам.

— Гостей много? — спросил он.

— Мало, — ответил Багор. — Двое всего, но принять их надо как следует.

— Ага, — сказал Михеич. — Ясно.

— Ну раз ясно, приступай, — дружелюбно отозвался начальник охраны.

Закончив разговор, Михеич сунул трубку в карман и посмотрел на старенькие «командирские» часы, которые носил на правом запястье — он был левшой. Времени в запасе оставалось навалом, но очарование сентябрьского утра уже потускнело: впереди ждала целая вереница скучных, утомительных дел, начиная с протапливания бани и кончая растаскиванием бесчувственных тел по гостевым комнатам поздно вечером.

Впрочем, до последнего нужно было еще дожить.

Досадливо морщась, Михеич выбросил окурок и сразу же закурил новую папиросу. Посланные Багром люди вряд ли доберутся сюда раньше чем через час, да и то лишь в том случае, если всю дорогу будут гнать как на пожар. Так что можно было позволить себе не торопясь выкурить папироску, раз уж удовольствие от предыдущей испорчено. Михеич, вся жизнь которого прошла по гарнизонам и военным городкам, очень ценил такие вот спокойные минуты, когда можно было просто сидеть и, ни о чем особенном не думая, наслаждаться тишиной. Между делом он решил, что не зря поленился сегодня рыбачить: пришлось бы прервать процесс на самом интересном месте и срочно грести к берегу.

Докурив, он вернулся в дом и некоторое время возился в подвале, инспектируя запасы и совершая еще кое-какие действия, узнав о которых Багор был бы очень удивлен. Да что там Багор! Хозяин не поверил бы своим ушам, расскажи ему кто-нибудь, чем занимается смотритель его загородного дома, готовясь к приему высоких гостей. Подумав о хозяине, Михеич кривовато усмехнулся: какая разница, поверил бы или нет? Ему хватило бы намека, невзначай оброненного слова, смутной тени подозрения... Места здесь заповедные, родных и близких у бывшего прапорщика Уварова нет, так что...

Додумывать эту мысль до конца не хотелось, да и надобности в том не было никакой: все передумано уже не раз и не два, и ничего с тех пор не изменилось.

Что толку сетовать на судьбу? Конечно, куда проще было бы жить спокойно: топить баньку, ловить рыбку, водить гостей на охоту и вообще заниматься своими прямыми и вовсе не обременительными обязанностями, тем более что платили за это хорошо и никаких поводов для недовольства у Михеича не было. Так бы оно и было, если бы не одно «но»: имелась в биографии прапорщика Уварова парочка моментов, о которых он предпочел бы не помнить.., да он и забыл о них благополучнейшим образом, пока однажды не появился тот хмырь в кожаном плаще и не напомнил о них. От сумы да от тюрьмы не зарекайся... Оказаться на старости лет за проволокой Михеичу совсем не улыбалось, и он сразу понял, что деваться некуда — надо соглашаться...

К тому времени, как на бетонной подъездной дорожке затормозил знакомый джип, набитый спиртным, продуктами и вооруженными людьми, Михеич уже закончил свои секретные дела и даже успел на скорую руку позавтракать. Он помог разгрузить машину, поставил водку на лед, затопил баню и принялся за приготовление простой, но обильной закуски: хозяин, как человек истинно русский (в его понимании), не признавал кулинарных тонкостей и любил, чтобы мясо было навалено горой, а хлеб — ясное дело, ржаной — был накромсан ломтями толщиной в ладонь.

Охранники тоже не теряли времени понапрасну.

Один из них сразу же выкатил из гаража велосипед и, забросив за спину автомат, отправился на пост у ворот в обозначенном колючей проволокой периметре, который охватывал два гектара заповедного леса. Михеичу почудилось, что сумка, которую этот воин приторочил к багажнику велосипеда, подозрительно позвякивает, но это не его дело — пусть Багор разбирается со своими подчиненными сам.

Остальные трое разбрелись по дому и надворным постройкам, добросовестно производя то, что Багор на американский лад именовал «чек-ап». Операция проверки была рутинной и завершилась, как всегда, довольно быстро. Михеич, который в это время резал на кухне мясо, волновался недолго: охранник по кличке Сапог провел в бане не больше двух минут и вышел оттуда, широко зевая и попутно ковыряя в носу согнутым мизинцем.

Михеич с осуждением покачал головой и отвернулся от окна. И это охрана, подумал он. Дармоеды.

Потом охранники вынесли из дома стол со стульями и установили прямо на берегу, на специально выровненной и утрамбованной площадке, над которой легонько хлопал от поднявшегося ветерка парусиновый тент. Михеич несколько раз забегал в баню, чтобы подбросить в печку дров, проверить температуру воды и вообще посмотреть, что там и как. Все было в полном порядке, и постепенно Михеич окончательно успокоился: в конце концов, такие дела ему было проворачивать не впервой, и до сих пор все проходило гладко. Иногда он даже удивлялся: все оставалось по-прежнему, словно типа в кожаном плаще и вовсе не было на свете. Хозяин по-прежнему приезжал в загородный дом — то один, то с гостями — и был, судя по всему, на пике своей карьеры, о которой бывший прапорщик Уваров ничего не знал и, честно говоря, знать не хотел. Впрочем, такое положение вещей Михеича вполне устраивало, и он молил Бога лишь о том, чтобы козел в кожаной хламиде свернул шею и больше никогда не появлялся — не потому, что прапорщик Уваров был таким уж верноподданным, а просто потому, что так было бы гораздо спокойнее.

Покончив с делами, охранники принялись слоняться по двору, курить, швырять в озеро камешки и вообще путаться под ногами. В конце концов им это надоело, и они, усевшись на настил и свесив ноги почти до самой воды, стали резаться в очко, придавливая поставленные на кон доллары пистолетом, чтобы зелень ненароком не сдуло ветерком.

Ближе к обеду к крыльцу подкатила широкая и приземистая, сверкающая хромом и черным лаком «чайка».

Охранники оживились, спрятали карты и заторопились к машине, из которой уже выгружались, заинтересованно косясь во все стороны, длинноногие девки. Михеич украдкой сплюнул: к шлюхам он относился с осуждением.., хотя следовало признать, что вон та светленькая была очень даже ничего. Уваров невольно ухмыльнулся: его нынешняя должность имела массу преимуществ, и такие вот визиты были одним из них. Когда девки упьются, им будет абсолютно все равно — когда, как, с кем и сколько, — за все заплачено.

Охранники, галантно улыбаясь и громко сетуя на службу, повели девок в дом: проверка есть проверка.

— Простыни не пачкайте, проверяльщики! — крикнул им вслед Михеич.

— Обижаешь, Михеич, — оглянувшись с порога, ответил Сапог, хозяйским жестом похлопывая вертлявую брюнетку по туго обтянутому кожаной юбкой заду. — Какие простыни? Личный досмотр!

— Знаю я ваш досмотр, — проворчал Михеич, но Сапог уже скрылся в доме, толкая перед собой брюнетку и на ходу шаря у нее под юбкой. Брюнетка лениво отбивалась, и, пока за ними не захлопнулась дверь, Михеич слышал ее похохатывание.

Пока охранники вместе с водителем «чайки» трудились, производя «личный досмотр», Михеич отогнал лимузин в подземный гараж, где уже стоял джип охраны. Он немного посидел на широком, как диван-кровать, переднем сиденье «чайки», облокотившись о руль и задумчиво куря неизменный «Беломор», — после чего опять отправился в баню.

В печке весело трещали березовые дрова. Михеич подбросил еще несколько поленьев, вышел в предбанник и критически осмотрел плоды своих трудов. Кажется, все было на месте. Чистое белье и крахмальные простыни аккуратными стопками лежали на лавках, тщательно замаскированный деревянной панелью холодильник ломился от напитков. Денек выдался солнечный, так что освещения тоже вполне хватало, но Уваров на всякий случай сменил лампочку в висевшем над дверью стеклянном плафоне — береженого Бог бережет. Завершив эту нехитрую операцию, Михеич подошел к двери и осторожно выглянул в смотровое окошечко, Двор, как и следовало ожидать, был пуст.

Отставной прапорщик вернулся в предбанник и, подойдя к дощатой перегородке, которая отделяла предбанник от дровяного сарая, отодвинул кружевную занавеску, которой была прикрыта резная полочка. На полочке стояло несколько глиняных кувшинов и кружек — хозяин почему-то был уверен, что предки хранили посуду в предбаннике, и Михеич не стал его разубеждать. Раздвинув два старых, потемневших от времени горлача, он аккуратно выковырял из доски сучок, открыв круглое отверстие размером с трехкопеечную монету доперестроечной чеканки. Сучок он спрятал в карман галифе, а занавеску задернул. Затем перешел в моечное отделение и проделал схожую операцию и там, только на этот раз сучок он вынул не из стены, а из потолка. Теперь оставалось только повернуть запрятанный в дровяном сарае выключатель, чтобы аппаратура ожила. Выходя из бани, прапорщик Уваров снова осуждающе качал головой.

Ведь умные же люди, думал он, присаживаясь на скамеечку под навесом и закуривая очередную беломорину.

Казалось бы, давно пора понять, что баня — не место для деловых переговоров. Да нет ни одного фильма про отечественную мафию, в котором не было бы сцены в сауне или в бане — с водкой, бабами и разговорами о делах, — ан нет! Ну сядь ты в лодку, отплыви подальше от берега и обсуждай что угодно — ни одна собака тебя не услышит! Черта с два — лезут в эту баню, как будто на ней свет клином сошелся. Бизнесмены, мать их...

В кармане у него снова ожил телефон. Звонил, как и следовало ожидать, Багор.

— Как дела, Михеич? — спросил он.

— Как обычно, — ответил Уваров. — В полном ажуре. Ждем гостей.

— Ребята где? — поинтересовался Багор.

Михеич чуть было не ответил на этот вопрос коротко, ясно, а главное, по существу и в рифму, но вовремя поймал себя за язык и проворчал:

— Ну а ты как думаешь? Личный досмотр производят.

— Гм, — сказал Багор. — Ага. Так... Вот кобели!

Нет, ты подумай, до чего распустились!

— Вот-вот, — не стал спорить Михеич.

— Впрочем, дело молодое, — легкомысленно сказал Багор. — В общем, скажи им, что мы через десять минут выезжаем. Гости уже прибыли, так что пусть приведут себя в порядок.

— Что я им, пастух? — буркнул Михеич, но Багор уже отключился.

Михеич почесал в затылке. Оттаскивать хозяйских охранников от дармовых баб он не любил: дело, как правило, не обходилось без матюков, а то и чего-нибудь похлеще. Впрочем, существовал способ решить эту проблему без особого напряга, и Михеич без излишних колебаний прибег именно к нему.

Войдя в свою комнату, он снял со стены старенькую двустволку, выставил ее в форточку и, недолго думая, выпалил в небо из обоих стволов. Не прошло и секунды, как по лестнице затопали босые ноги, и в комнату бомбой влетел Сапог, придерживая на животе сползающие джинсы.

— Чего тут? — вращая глазами, крикнул он. — Кто стрелял?

— Никто не стрелял, — сказал Михеич, выбрасывая из стволов стреляные гильзы. — Это гром гремел.

— Какой еще гром?

— Да тот самый, после которого креститься полагается, — благожелательно ответил Уваров и повесил ружье на гвоздь.

— Ну, Михеич, — покрутив головой, сказал Сапог, — ну ты даешь, козлина старый... Сам не гам, и другому, значит, не дам?

— Старшой ваш звонил, — спокойно ответил Михеич. — Выезжают они. — Он посмотрел на часы. — Уже, наверное, выехали. Хватит баб валять, у них товарный вид должен быть.

— Так бы сразу и сказал, — остывая, проговорил Сапог. — По-человечески...

— А ты помнишь, куда меня послал, когда я прошлый раз к тебе по-человечески пришел? — язвительно спросил Михеич — Да ладно тебе, — застегиваясь, протянул Сапог. — Завел свою волынку...

— В комнатах приберите, — строго распорядился Михеич, неприступно поджав губы. — Опять небось насвинячили.

— Не переживай, старый, — рассмеялся Сапог. — Мы только в одной...

— Всей кучей, что ли? — неодобрительно спросил Михеич.

— А чего? — пожал плечами Сапог. — Нормально.

— Тьфу на вас, — сказал Уваров.

— Темный ты, дед, — ржанул охранник. — Ладно, в следующий раз возьмем тебя с собой.., для расширения кругозора.

Он ушел, почесываясь и похохатывая, и стало слышно, как он покрикивает и распоряжается наверху, сопровождая слова сочными шлепками по голому телу.

— Сопляк, — негромко сказал вслед ему Михеич, хозяйственно убирая стреляные гильзы в ящик стола, специально предназначенный для этой цели.

Гости заявились через полтора часа целым кортежем. Впереди, поблескивая, катился личный «линкольн» хозяина, следом шли два черных «мерседеса», в которых, по всей видимости, прибыли собственно гости, а замыкал колонну микроавтобус с охранниками.

Михеич, глядя на это, почесал в затылке: судя по количеству охраны, разговор и впрямь предстоял серьезный. Среди людей, выгрузившихся из микроавтобуса, половина была Михеичу незнакома — похоже, это были охранники гостей. У Уварова екнуло сердце: если и эти вздумают осматривать дом и баню, то его песенка, можно считать, спета. Он с тоской оглянулся на причал — иначе как по воде уйти навряд ли получится. Охрана без лишних слов растянулась редкой цепью, окружив дом кольцом и перекрыв все подходы.

Вооруженные фигуры моментально растворились в лесу, и теперь был виден только один — иссиня-смуглый, со смоляной жесткой шевелюрой и совершенно нерусским, пугающе бесстрастным лицом, абсолютно незнакомый Уварову человек. Он обосновался на причале и замер там, словно превратившись в камень. Михеич, глядя на него, украдкой перевел дыхание: осматривать постройки вновь прибывшие не стали.

Гости тоже были интересные. Один из них не придумал ничего умнее, как приехать сюда в парадной генеральской форме. Михеич едва удержался, чтобы не пожать плечами, подумаешь, велика птица — генерал-майор! Лицо у генерал-майора было молодое, жирное и не слишком умное, из чего Михеич, живший на свете не первый день и насмотревшийся на генералов и в форме, и без, и вообще голышом, сделал вывод, что генеральские погоны этот клоун получил совсем недавно и еще не успел натешиться своим приобретением.

Второй гость был одет в штатское, причем по самому высшему разряду, но обмануть Михеича было не так-то просто: крахмальная грудь рубашки и черный галстук-бабочка слишком резко контрастировали с обветренным и загорелым почти до черноты лицом, обрамленным бородой цвета воронова крыла. Ручищи у этого типа были огромные, мосластые, тоже обветренные и загорелые, дорогой костюм сидел на нем мешком, и без всяких очков было видно, что это лицо некоренной национальности больше привыкло бегать по горам с автоматом, чем ездить в гости к культурным людям. Михеич, увидев его, даже зажмурился от удивления меньше всего он ожидал встретить такое диво в загородном доме хозяина.

«Кавказец, что ли? — с некоторым смятением подумал он, разглядывая незнакомца. — Что, интересно знать, он тут забыл? Чечен? Да черт их разберет, чернозадых, все они на одно лицо...»

Хозяин, как всегда, выглядел величавым и вальяжным. Выйдя из машины, он немедленно ослабил узел галстука, закурил и разразился традиционным:

— Эх, благодать-то какая! И что я забыл в этой Москве?

Генерал в ответ на это подобострастно хихикнул, а кавказец (или не кавказец все-таки9) лишь вежливо улыбнулся. «Дерьмо», — подумал прапорщик Уваров, с неприязнью косясь на генерала. Впрочем, это не его дело. Его дело — обеспечить гостям комфорт и хороший пар, и с этим делом он справился, о чем и доложил хозяину, когда тот наконец соизволил снизойти.

После традиционных ахов и охов по поводу красот природы (несколько подпорченных, по мнению Михеича, торчавшей на причале неподвижной фигурой с автоматом на плече) хозяин пригласил гостей к столу.

Девки уже были там — заново причесанные, подмалеванные и вообще как новенькие, — и вскоре дым у них стоял коромыслом. Поднося бутылки и блюда, Михеич заметил, что хозяин и странный бородач пьют весьма аккуратно, зато генерал косеет на глазах и уже начал нести околесицу. Михеич даже испугался, как бы этот боров, чего доброго, не откинул копыта прямо в бане, но махнул на это рукой: хозяин явно знал, что делал, подливая в генеральскую рюмку с размеренной регулярностью автомата.

Забежав на кухню, Михеич тоже пропустил граммов сто для поднятия боевого духа: глядя на весь этот разгул, просто невозможно было удержаться. Даже на кухне было слышно, как визжат и хихикают девки и бархатно взревывает кавказец, произнося бесконечно длинные и совершенно неприличные тосты. Закусив куском холодной лосятины и энергично жуя, бывший прапорщик задумчиво полез пятерней в затылок: дела разворачивались такие веселые, что до бани гости могли так и не добраться. В конце концов он пришел к выводу, что это его совершенно не касается; что же ему теперь, из шкуры выскочить? Пускай этот хрен в кожаном пальто добывает свой компромат, или что там ему требуется, где-нибудь в другом месте.

Впрочем, волновался Михеич напрасно. Когда он снова вышел во двор, вся компания уже направлялась в сауну. Кавказец шел в обнимку с двумя девками; под каждой рукой у генерала тоже было по девке, но этим повезло меньше: генерал не столько вел их, сколько висел у них на плечах, вяло перебирая ослабевшими ногами в светлых брюках с широкими двойными лампасами.

Михеич вздохнул, глядя ему вслед: похоже, у генерала появились неплохие шансы снова заделаться полковником, а то и лейтенантом.

Когда вся эта шайка-лейка с гоготом и воплями скрылась в бане, Михеич бросил последний взгляд на торчавшую у воды неподвижную фигуру с темным, словно грубо вырубленным из темного дерева, лицом и нырнул в душистую темноту дровяного сарая.

* * *

Сапог получил свою кличку из-за носа.

Нос его, отроду имевший не вполне обычную форму, приобрел совершенно уже невообразимую конфигурацию в результате сложного перелома, полученного по малолетству при падении в пьяном виде с мотоцикла.

При известной доле воображения он и впрямь напоминал сапог: приплюснутая переносица извивалась прихотливыми складками наподобие голенища дембельского кирзача, а широкий кончик сильно выдавался вперед. Впрочем, Сапогом его назвали не сразу: в разные периоды своей полной приключений жизни обладатель удивительного носа успел побывать Селезнем, Бульбой, Картофаном и даже, черт подери, Утконосом, пока к нему не пристало его нынешнее прозвище.

Никакими особенными талантами Сапог не обладал.

До поры до времени спасало то, что, не имея талантов, он не имел и честолюбия и всегда охотно соглашался на вторые роли, для которых и был создан. Когда отслужил срочную в спецназе, на него вышел Багор и предложил работу. Колебания Сапога были недолгими: накануне он получил письмо от землячки, с которой весело провел отпуск. Если верить письму, эта дуреха забеременела, решив, по всей видимости, поправить таким образом свои неважнецкие дела. Сапог плевать на нее хотел, но у сучки было аж трое братьев, двое из которых уже успели отсидеть по двести шестой — «хулиганке», а третий готовился вот-вот последовать их примеру. Спецназовец Сапог плевал и на этих трех богатырей, но у них была масса друзей и приятелей, а начинать в родном пыльном городишке гражданскую войну из-за бабы Сапогу не хотелось.

Тем более что Багор сулил золотые горы и московскую прописку в придачу. Сапог дал согласие и отправил родителям туманное письмо без обратного адреса.

Девицу, которая уже нацелилась шить подвенечное платье с безразмерной талией, он ответом не удостоил.

Жизнь у Сапога пошла веселая, сытая и не слишком хлопотная. Первое время он всерьез полагал, что нанялся на службу к уголовному авторитету, и морально готовился к участию в кровавых разборках с применением огнестрельного оружия. Несмотря на то что отслужил срочную в спецназе, в боевых действиях Сапог участия не принимал и потому, думая о предстоящей стрельбе, с трудом сдерживал нервную дрожь. Стрельба, однако же, никак не начиналась, на хозяина никто не покушался, и постепенно Сапог начал воспринимать свою новую службу как некую разновидность синекуры. Он окончательно укрепился в этом мнении, когда в один прекрасный день увидел хозяина при полном параде: в мундире генерал-полковника с кучей бренчащих медалей на груди. Тогда Сапог расслабился и начал мечтать.

Человеком он был простым, без тараканов в голове, и потому мечты его носили сугубо материальный, вполне конкретный и осязаемый характер. В данный момент Сапог мечтал о машине — не о том полуживом трехдверном «гольфе», на котором ему приходилось ездить сейчас, а о настоящем автомобиле, наподобие шикарного «линкольна» господина генерал-полковника.

По простоте душевной он поделился своей мечтой кое с кем из коллег и был немедленно поднят на смех. Это и в самом деле было смешно, но до Сапога юмор ситуации как-то не дошел, и он, рассвирепев и сделавшись от этого еще смешнее, побился об заклад, что купит себе точно такой же «линкольн», как у хозяина, не позднее чем через год после заключения пари.

Слегка поостыв, Сапог понял, что свалял ужасного дурака, но мечта от этого не только не потускнела, но, наоборот, сделалась еще ярче. Он бредил серебристым — именно серебристым! — «линкольном». Он видел свою мечту во сне и не мог думать ни о чем другом, отлично понимая при этом, что пари было проиграно еще раньше, чем он его заключил — скопить такую сумму за год при его доходах было решительно невозможно. Для этого нужно было, как минимум, заделаться профессиональным киллером, а в киллеры Сапог не рвался, отлично зная свой потолок.

Ситуация складывалась безвыходная, поскольку выплатить проигрыш было бы не намного легче, чем купить вожделенный автомобиль. Оставаясь наедине с собой, Сапог бесился: надо же так влипнуть! Идиотом он не был и хорошо сознавал, что его хрустальная мечта есть нечто иное, как блажь. Понимать-то он это понимал, но вот поделать ничего не мог.., разве что попытаться угнать тачку хозяина, но это было бы равносильно самоубийству.

Психика Сапога при всей своей простоте и незатейливости обладала таким неоценимым достоинством, как устойчивость, что позволяло ему на людях вести себя совершенно так же, как обычно. Тем не менее мысль о серебристом «линкольне» стала мало-помалу приобретать вид самой настоящей идеи фикс. Сапог принялся ограничивать себя во всем и пару раз даже сорвал приличный куш в казино, но этого было мало: деньги росли нестерпимо медленно, а цена «линкольна», к сожалению, тоже не стояла на месте. К началу сентября Сапог окончательно впал в меланхолию, и тут на горизонте появился человек в кожаном плаще.

Кем был этот человек и кто навел его на Сапога, так и осталось для бывшего спецназовца тайной. В том, что наводка имела место, сомневаться не приходилось: незнакомец был прекрасно осведомлен обо всех обстоятельствах и Сапогу предложил посильную помощь в размере ста тысяч долларов.

— Ха, — сказал на это простодушный Сапог, отличавшийся похвальной прямотой в выражении мыслей и чувств. — Ты откуда такой добренький?

— От верблюда, — вежливо ответил незнакомец в кожаном плаще и закурил тонкую кремовую сигарету с золотым ободком.

Он сидел небрежно развалившись в единственном приличном кресле, которым могла похвастать берлога Сапога, не сняв своего роскошного плаща, неторопливо курил и стряхивал пепел на пол с таким видом, словно хозяин здесь именно он, а вовсе не Сапог.

— От верблюда? — переспросил Сапог, понемногу начиная свирепеть. — Ну и вали, откуда пришел...

Он хотел добавить «козел», но в последний момент почему-то передумал: физиономия визитера вдруг показалась ему похожей на лезвие хорошо отточенного топора.

Гость пожал плечами и ответил. Из его ответа Сапог уяснил три вещи: во-первых, что гость его, несмотря на роскошный плащ и невиданную марку сигарет, тоже человек прямой и лишенный комплексов; во-вторых, Сапогу стало ясно, что сам он знает далеко не все слова и выражения, с помощью которых можно передать тончайшие смысловые оттенки делового разговора; и, наконец, в-третьих, Сапог порадовался, что успел сдержаться и не обронил уже готового сорваться с языка «козла», — из этого, похоже, могла выйти крупная неприятность.

— Как знаешь, — снова переходя на общеупотребительную лексику, сказал незнакомец. — Только зря ты впроголодь живешь. Все равно не успеешь.

— Не твое дело, — буркнул Сапог. — С чего это ты такой заботливый? Мягко стелешь, дядя. Я, знаешь ли, жить хочу.

— Так и живи себе на здоровье, — пожав плечами, ответил незнакомец и снова стряхнул пепел на пол. — Ты что себе придумал? Может, ты решил, что я хочу твоего хозяина убрать?

— Откуда я знаю, чего ты хочешь, — огрызнулся Сапог. — Мне против хозяина идти не резон.

— Дурак, — презрительно скривился незнакомец. — Дело-то пустяковое. Один раз поработаешь — и ты на коне. А хозяину твоему никакого вреда не будет, это я тебе обещаю.

— А кому будет? — спросил Сапог. Он понимал, что напрасно поддерживает этот разговор, но выгнать Кожаного, как он про себя окрестил незнакомца, как-то не решался: тот вовсе не выглядел человеком, которого можно запросто выставить за дверь.

— Да какая тебе-то разница? — досадливо поморщился Кожаный. — Ну кое-кто из партнеров твоего хозяина материально пострадает.., крупно пострадает, не спорю, но на твоем.., э.., хозяине это никак не отразится. Бизнес есть бизнес. Тут как в песне: кто-то теряет, кто-то находит... Ты тоже можешь пострадать — если попадешься.

— Ну, — тоном человека, только что доказавшего сложную теорему, сказал Сапог, — и на кой хрен мне все это надо?

— Тут есть одна тонкость, — спокойно сказал Кожаный и полез в карман плаща. Сапог напрягся, но в руке собеседника вместо пистолета возникла небольшая плоская коробка из черной пластмассы, которую Сапог поначалу принял за какой-то диковинный портсигар. — Это диктофон, — пояснил Кожаный, и у Сапога упало сердце. — Ты, конечно, не сказал ничего предосудительного, но теперь у меня есть твой голос.., так сказать, первичная матрица.

— Чего? — не понял Сапог.

— Ты знаешь, что может сделать с этой записью хороший современный компьютер? — благожелательно улыбаясь, спросил Кожаный. — Не знаешь? Все что угодно! Час работы, и твой хозяин получит пленку, на которой будет записано, как ты подряжался шлепнуть его за десять тысяч. Хорошая штука — современная техника, — почти мечтательно закончил он — Вот сука, — выдохнул Сапог.

— Да еще какая! — с энтузиазмом подтвердил Кожаный.

Этот его энтузиазм окончательно добил несчастного, вконец запутавшегося Сапога, и он почувствовал, что вот-вот расплачется. Что же это такое, в самом-то деле? Мало ему было собственных неприятностей, так теперь еще и это! Впервые со дня демобилизации ему подумалось, что, наверное, было бы не так уж плохо вернуться в родное захолустье и жениться на брюхатой Настьке. Впрочем, мысль эта пришла ему в голову с большим опозданием, что он отлично понимал.

...Эта его понятливость и привела к тому, что погожим днем в конце сентября он действовал по индивидуальному плану, несколько отличному от планов своих коллег и товарищей по оружию. Когда захмелевшие гости, прихватив с собой баб, вслед за хозяином скрылись в бане, он покинул свой пост возле сарая с инвентарем и вразвалочку подошел к хозяйскому «линкольну», за рулем которого маялся водитель по кличке Рыло. Лицо у Рыла было как лицо, а кличку свою он получил из-за фамилии — Рыльцев. Сапог подошел к машине, похлопал ее по запылившемуся переднему крылу, надавил на капот, проверяя амортизаторы, и деланно вздохнул.

— Что, — с подковыркой спросил Рыло, выставив в окошко голову, — хороша?

— Хороша! — Искренне ответил Сапог, которому в данный момент было глубоко плевать и на этот «линкольн», и вообще на все машины, сколько их каталось на белом свете. Сапог боялся. Он боялся даже сильнее, чем перед первым прыжком с парашютом, когда стоял в открытом дверном проеме, за которым громко ревела бездонная голубая пустота, и ждал тычка в спину.

— Хороша Маша, да не ваша! — сказал Рыло и обидно заржал.

Сапог обозвал его уродом и лениво, нога за ногу, побрел в дом. Закрыв за собой дверь, он глубоко вздохнул, криво перекрестил пупок левой рукой и двинулся на второй этаж, где в конце коридора располагалась спальня хозяина. У дверей спальни, как и следовало ожидать, торчал охранник. Вообще-то, хозяин не любил, когда у него под дверями кто-нибудь болтался, но сегодня был особенный случай, и Сапог не удивился, когда увидел клевавшего носом на стуле у окна Гумпома.

Услышав шаги, Гумпом вскинул патлатую башку и положил руку на шейку приклада, но, узнав Сапога, расслабился.

— Сидишь? — спросил Сапог.

— Нет, летаю, — язвительно проворчал Гумпом и, запустив пятерню в недра своей пегой бородищи, энергично поскреб ногтями подбородок. — Что, блин, за жизнь! Одним — свежий воздух и личный досмотр, а другие должны двери караулить. Тебе случайно дверь не нужна?

— Не, — отрицательно помотал головой Сапог. — На хрен она мне?

— Тю, дурной, — сказал Гумпом. — Ты посмотри, какая дверь! Сплошной мореный дуб!

— Да не хочу я с дверями трахаться, — лениво отмахнулся Сапог. — Что мне, баб мало? Сегодня личным досмотром я руководил, и вообще... А вот тебе в самый раз. Ты к замочной скважине пристройся и.., это.., полный вперед.

— Козел, — с обидой сказал Гумпом. — Сытый, бухой и наглый. Вот шлепну тебя сейчас, а потом скажу, что ты на часового напал.

Сапог хохотнул.

— В очко не желаешь? — вынимая из кармана засаленную колоду, провокационным тоном предложил он.

— Да пошел ты, — вяло отмахнулся Гумпом. — Хотя... На что играем?

— Как на что? — с умело разыгранным удивлением воскликнул Сапог. — Ясное дело, на бабки!

— Да какие у тебя бабки, лишенец? — вздохнул Гумпом. — Ты ж на «линкольн» копишь. Много осталось?

— Меньше, чем ты думаешь, — ухмыльнулся Сапог. — Так играем?

— Давай так, — оживляясь, предложил Гумпом. — Играем один кон. Твое очко — с меня пятерка. Мое очко — с тебя полчаса на этом стуле. Бабы там остались?

— Не, — тасуя карты, ответил Сапог. — В бане все.

Зато водяры — хоть залейся.

— А что водяра? — снова потухая, вздохнул Гумпом. — Багор увидит — с живого шкуру спустит.

— Это если ты к столу попрешься, — возразил Сапог. — Холодильник-то на кухне...

— И то правда, — согласился Гумпом. — А ты голова!

— Сними, — протягивая ему колоду, потребовал Сапог. — И расслабься. Плакала твоя пятерка.

— Это мы еще поглядим, — ответил Гумпом, снимая карты. — Ну сдавай, что ты тянешь, как этот...

— Пятерку покажи, — сказал Сапог, ловко сдавая по одной.

Гумпом прислонил автомат к стене, мучительно изогнулся, забираясь в задний карман джинсов, и помахал перед носом у Сапога пятидолларовой бумажкой.

— Видал? — спросил он. — Больше не увидишь.

Они прикупили еще по одной. На руках у Сапога было две десятки — дело нехитрое, если умеешь обращаться с колодой. Гумпом задумчиво смотрел в свои карты, теребя выпяченную нижнюю губу.

— Еще, — сказал он наконец.

— Мне тоже, — ответил Сапог, сдавая еще по одной.

— Хватит, — сказал Гумпом. — Восемнадцать.

— Перебор, — с отвращением произнес Сапог и бросил карты.

— Пятерку ему, — радостно пробормотал Гумпом, торопливо поднимаясь со стула. — Жадность фраера сгубила... Да ты не грусти, я быстренько.

— Да ладно, — с сокрушенным видом отмахнулся Сапог, — чего уж там... Полчаса твои.

— Надо было на час играть, — сказал Гумпом, сунул под мышку автомат и ссыпался вниз по ступенькам.

Когда внизу хлопнула, закрываясь, дверь кухни, Сапог торопливо нашарил в кармане дубликат ключа и подошел к двери. Руки не ко времени начали дрожать, так что он с трудом попал ключом в замочную скважину и чуть было не уронил автомат. Шепотом выругавшись, он открыл дверь и вошел в спальню, прислонив автомат к дверному косяку.

Кейс он увидел сразу. Черный пластмассовый чемоданчик лежал прямо на кровати, поблескивая хромированной сталью патентованных кодовых замков.

Двигаясь, как лунатик, не чуя под собой ног. Сапог приблизился к кровати и вынул из кармана бумажку, на которой чужим твердым почерком был записан код.

Он набрал этот код, все время сверяясь с бумажкой, и синхронно надавил большими пальцами на кнопки обоих замков.

Ничего не произошло. Замки остались запертыми.

Видимо, хозяин сменил код — почему бы и нет?

Сапог вцепился зубами в стиснутый кулак и зажмурился, чтобы не закричать от досады. Что же делать?

Уйти с пустыми руками было нельзя: Кожаный держал его за горло мертвой хваткой. Взломать замки? Только этого и не хватало... Тогда уж лучше попросту спереть кейс и дать тягу. Даже интересно, как далеко можно успеть убежать... Скорее всего не очень далеко. Совсем недалеко.

Можно было бы попытаться подобрать код — комбинаций не так уж и много, — но время!.. Время утекало между пальцев, как вода. Сапог почувствовал, что начинает паниковать, и взял себя в руки.

— Тихо, — сказал он себе вполголоса. — Тихо, сука.

На всякий случай он еще раз заглянул в свою шпаргалку и перевел взгляд на замки. Его затопила волна облегчения: так и есть! С головой уйдя в свои переживания, он перепутал последнюю цифру — вместо шестерки набрал восьмерку... Ну и почерк у этого Кожаного! Надо бы включить это в счет.

Он исправил свою ошибку, и замки послушно открылись со щелчком, показавшимся ему громким, как пистолетный выстрел.

Документы были на месте — тощая синяя папка, всего-навсего семь страниц машинописного текста.

«А дело-то и вправду плевое», — подумал Сапог, снимая чехол с миниатюрного фотоаппарата, которым снабдил Кожаный. Фотоаппарат был шпионский, прямо как в кино, и на минуту Сапог ощутил себя самым настоящим Джеймсом Бондом. Поймав себя на этой мысли, он тряхнул головой, отгоняя все лишнее, и принялся щелкать затвором камеры, аккуратно переворачивая страницы.

Закончив съемку, он привел содержимое кейса в первозданный вид, без стука опустил крышку и запер замки. Их и крышку он на всякий случай протер специально прихваченным для этой цели носовым платком и успел запереть за собой дверь ровно за минуту до того, как на лестнице раздались нетвердые шаги возвращавшегося на боевой пост Гумпома.

Глава 2

Аэропорт представляется воротами в небо только наиболее романтически настроенным пассажирам, да и то в основном тем, которые летают раз в десять лет и для которых каждый полет — событие, достойное войти в анналы. То есть аэропорт, конечно же, на самом деле является воротами в небо, ибо таково его прямое назначение, но в наше прагматичное время мало кто воспринимает его подобным образом. Для большинства пассажиров это прежде всего вокзал, под крышей которого им приходится провести некоторое время в ожидании рейса. Аэропорт — это всегда нервотрепка, увеличивающаяся прямо пропорционально расстоянию, на которое вы летите. Для оптимиста аэропорт — первый шаг к тому, чтобы взглянуть на землю с высоты птичьего полета, но оптимистов в наше время почти не осталось. Для пессимиста же это стеклянное здание исполнено угроз и неприятностей: здесь полным-полно красавиц в форме, которым глубоко наплевать на все, и в первую очередь на вас, строгих таможенников, ненужных, на взгляд пессимиста, правил и ограничений, старых самолетов, пережаренных цыплят, милиционеров и вообще посторонних людей; в перспективе же пессимисту видится малопривлекательная возможность сверзиться с неба прямиком на твердую негостеприимную землю, пережив перед этим, правда, самые острые ощущения в жизни, без которых нормальный человек вполне способен обойтись.

Впрочем, большинство пассажиров не придерживается ни одной из этих крайних точек зрения. Для них полет — необходимость. Это довольно скучно, весьма утомительно и очень дорого, но зато быстро.

Что же касается красавиц в форменной одежде, строгих таможенников и милиционеров, то для них аэропорт — просто место работы, и не более того. Все они — узкие специалисты, и на взлетающие и заходящие на посадку самолеты обращают внимание не больше, чем служащий какой-нибудь городской конторы на громыхающие за окном трамваи.

При взгляде под определенным углом аэропорт напоминает средних размеров завод, своеобразный конвейер, на котором пестрая разношерстная толпа мужчин, женщин и детей превращается в упорядоченный пассажиропоток. Сходство с конвейером впервые становится заметным у билетных касс и усиливается возле стоек регистрации и пунктов таможенного контроля.

Здесь счастливый обладатель билета внезапно обнаруживает, что стал неотъемлемой частью сложного технологического процесса: его разглядывают, просвечивают, прозванивают, подвергают сомнению, а порой и довольно унизительному ощупыванию, и только после этого, в достаточной мере униженный и обезличенный, он получает возможность вместе с другими прошедшими технический контроль деталями занять место на временном складе полуфабрикатов, который на варварском жаргоне аэропортовских служащих называется накопителем.., хорошо, что не отстойником.

— Очень остроумно, — сказал Игорь Ладогин, когда пауза в монологе Костырева затянулась и стало ясно, что от него ждут реплики. — Очень остроумно, — повторил он, не сумев при этом сдержать зевок, так что фраза прозвучала неотчетлив.

Костырев проработал в аэропорту месяц и полагал, что изучил здешнюю жизнь до тонкостей. Теперь, похоже, решил поделиться наблюдениями с напарником.

«Господи, ну что за наказание, — подумал Ладогин, рассеянно наблюдая за мониторами и мелкими глотками отпивая из чашки отвратительный растворимый кофе. — Только философа мне здесь не хватало!»

— Это все очень остроумно, — в третий раз повторил он, — но, как ты верно заметил, здесь работают узкие специалисты. В свете этого постулата было бы очень неплохо, если бы ты обратил свое внимание на мониторы.

Костырев надулся и уставился на мерцающие черно-белые экраны, наблюдая за бессмысленным, как ему казалось, копошением людского муравейника. Некоторое время Ладогин наслаждался тишиной, но его напарник, похоже, просто не мог хранить молчание дольше двух минут.

— Не понимаю, — сказал он, — я что, не прав?

Ладогин пожал плечами.

— Да прав, наверное, — равнодушно ответил он. — Честно говоря, об этом как-то не думал.

— Почему? — не отставал Костырев.

Ладогин вздохнул и потянулся, не сводя глаз с одного из мониторов. Его внимание привлек импозантного вида мужчина в длинном черном плаще и широкополой шляпе. Лицо мужчины скрывали поля шляпы, но Ладогин отлично видел, что тот нервничает. Годы практики сделали свое дело, и теперь он мог чуть ли не с первого взгляда выделить в пестрой толпе пассажиров человека, которому было что скрывать.

— Почему? — повторил свой вопрос Костырев.

— Что — почему? — переспросил Ладогин, уже успевший забыть и о разговоре, и о своем напарнике. — А, ты про это... Да как тебе сказать. В общем, наверное, потому, что это ничего не меняет. Это все слова, а я здесь для того, чтобы деньги зарабатывать.

Он вынул из лежавшей на столе пачки сигарету и потянулся было за зажигалкой, но на полпути начисто забыл о ней, увлекшись тем, что происходило на экране монитора.

Только что объявили регистрацию на очередной рейс, и мужчина в черном плаще засуетился, намереваясь, как видно, отправиться к стойке. Двигался он с солидной неторопливостью, всем своим видом выражая уверенность и благонадежность, но от наметанного взгляда Ладогина не ускользнул почти неуловимый жест, которым он пощупал полу своего широкого плаща.

— ..хорошо, — словно издалека, доносился до него голос Костырева, надоедливый, как жужжание осенней мухи. — Но разве можно хорошо делать свое дело, не представляя себе ситуацию в целом?

— Пятый монитор, — сказал ему Ладогин.

— Что?

— Смотри на пятый монитор, — терпеливо повторил он.

— А... — немного разочарованно протянул Костырев. — Ничего ножки. Правда, я видел получше.

— Какие ножки? — не понял Ладогин. — Ты что?

На мужика смотри. Вон тот, в шляпе.

— А что — мужик? — удивился Костырев. — Мужик как мужик. Он что, в розыске?

— Откуда я знаю? — огрызнулся Ладогин. — Ты посмотри на него, чудак. У него же недекларированные баксы из ушей торчат.

— Ну да?! — не поверил Костырев. — С чего ты взял?

— Ты что, слепой? — удивился Ладогин. — Смотри, смотри, как он плащ свой оглаживает... Эх ты, философ!

С уважением косясь на напарника, Костырев схватился за трубку внутреннего телефона. Ладогин, который в последний момент краем глаза уловил его движение, резко обернулся и накрыл его ладонь своей, не дав поднять трубку.

— Ты чего? — удивился тот.

— Тихо, придурок, — с нехорошей ласковостью в голосе сказал Ладогин. — Не дергайся. Я тебе уже сказал; я здесь для того, чтобы зарабатывать деньги.

— А? — опять не понял Костырев.

— Хрен на, — отрезал Ладогин. — Отпусти телефон, философ, и смотри, как работают профессионалы.

Он перегнулся через спинку кресла и вынул из кармана кителя мобильный телефон. Быстро настучав номер, он сказал в трубку:

— Миша, это Игорь. Как жизнь? Мужика в шляпе видишь? Не видишь? Увидел? Ну молодец... Обрати внимание, какой у него классный плащик. Ага, давай. Жду.

Он спрятал телефон и энергично потер ладонь о ладонь.

По губам его блуждала довольная улыбка. Перехватив удивленный взгляд напарника, он рассмеялся.

— Что, — сказал он, — это не совсем то, чему тебя учили? Знаешь, — продолжал он, дождавшись утвердительного кивка Костырева, — в чем-то ты, несомненно, прав. Нельзя с пользой делать свое дело, не зная как следует, что творится вокруг. Подумай об этом, дружок.

Костырев выпучил на него глаза. Ему-то казалось, что он только об этом и думает.

...Мужчина в длинном черном плаще и широкополой шляпе подошел к стойке регистрации и протянул в окошечко паспорт и билет. Неприступного вида молодая женщина, сидевшая за стойкой, открыла паспорт и взглянула на фотографию. Рассмотрев ее во всех подробностях, она перевела внимательный холодный взгляд на мужчину и тут же отвела глаза в сторону, чтобы запечатленный на сетчатке образ без помех наложился на предыдущее изображение.

— Похож? — с обворожительной улыбкой спросил мужчина. — Если не похож, я ретушеру голову оторву.

Он-то божился, что родная мать не отличит... — Пассажир слишком много болтал, чересчур настойчиво демонстрируя прекрасное настроение, которого у него наверняка не было.

— Проходите, — даже не улыбнувшись, сказала служащая. Когда мужчина двинулся дальше, она слегка повернула голову и обменялась коротким многозначительным взглядом с таможенником, сидевшим за стойкой справа от нее. Тот едва заметно кивнул.

— Что везете? — спросил таможенник.

— Полкило героина и пулемет, — с широкой улыбкой ответил пассажир. — Ну и валюта, конечно. Впрочем, я все написал в декларации.

Таможенник с кажущейся небрежностью скользнул глазами по листку декларации и перевел взгляд на монитор, на котором как раз в этот момент появилось цветное изображение содержимого принадлежавшей пассажиру дорожной сумки. Он притормозил ленту транспортера и дал увеличение на прямоугольное красное пятно, притаившееся у самого дна сумки. Пятно было перекрыто еще одним прямоугольным силуэтом весьма знакомых очертаний. Таможенник едва заметно усмехнулся: пассажир по старой памяти пытался провезти деньги, замаскировав их видеокассетой.

Бедняга не учел того обстоятельства, что научно-технический прогресс не стоит на месте.

— Откройте сумку, — потребовал таможенник.

— Да сколько угодно, — продолжая улыбаться, сказал пассажир, широким жестом раздергивая «молнию» на клапане сумки. — А зачем? Что вы там увидели?

Таможенник не удостоил его ответом: пусть понервничает.

— Достаньте деньги, — сказал он.

— Деньги? — удивился пассажир. — Зачем?

— Посчитаем, — не меняя каменного выражения лица, ответил таможенник.

— Да за... Собственно, как хотите.

— Запустив руку глубоко в недра сумки, пассажир с трудом вынул оттуда тощую пачку стодолларовых купюр, перетянутую резинкой.

— Пожалуйста, — сказал он, протягивая пачку таможеннику.

— Резиночку снимите, — железным голосом ответил тот. — И не нервничайте, это обычная процедура.

— Да я и не думал нервничать, — осторожно возмутился пассажир, начиная нервничать по-настоящему. — С чего это вы взяли?

— Показалось, — ответил таможенник, не глядя на него. Купюры мелькали в его пальцах, как в банковском счетном автомате. Когда подсчет был закончен, таможенник снова заглянул в декларацию. Сумма доллар в доллар совпадала с той, которая была указана в декларации. «А ты хитрец, приятель», — подумал таможенник. — Тут все в порядке, — сказал он, сделав заметное ударение на первом слове, и вернул деньги пассажиру, Пока пассажир укладывал свою драгоценную валюту обратно в сумку, таможенник колебался, решая, отправить его на личный досмотр или все-таки отпустить с миром. В это время к нему кто-то подошел и тронул его сзади за плечо. Он оглянулся. Позади стоял Михаил Векша, негласно считавшийся лучшим в аэропорту специалистом по проведению личного досмотра. Векша сделал едва заметное движение бровями в сторону пассажира, сосредоточенно боровшегося с заевшей «молнией» сумки. Таможенник слегка пожал плечами.

Векша утвердительно кивнул. На лице таможенника отразилось понимание.

— Одну секунду, — сказал он пассажиру, который справился наконец со своенравным замком и опять улыбался, правда, несколько натянуто. — Пройдите, пожалуйста, сюда, за барьер.

— Да в чем, собственно, дело? — снова вскинулся пассажир. Позади заволновалась очередь.

— Пройдите, пожалуйста, за барьер, — непререкаемым тоном повторил таможенник.

— Да пожалуйста, — с обидой сказал пассажир, протискиваясь за барьер. — Только я не понимаю, в чем...

— Не надо волноваться, — дружелюбно зачастил Векша, ослепительно улыбаясь, подхватывая его под локоток и аккуратно разворачивая в сторону неприметной двери с надписью «Личный досмотр». — Рутинная процедура, знаете ли... Вы ведь не везете никакой контрабанды?

— Да какая контрабанда? — возмутился пассажир, вырывая локоть. — Я лечу в Киев, а не в Канберру! Понавьщумывали ерунды...

— Совершенно с вами согласен, — подхватил Векша, предупредительно распахивая перед ним дверь. — И нам лишняя работа, и вам нервотрепка... Сюда, пожалуйста. Так как насчет контрабанды?

— Я уже показывал вашему коллеге свои вещи, — надменно ответил пассажир.

Векша в ответ на эту его надменность удивленно вздернул брови, и пассажир сразу сбавил тон.

— Послушайте, — сказал он, — я никак не могу опаздывать на свой рейс. Не знаю, чего вы от меня хотите. Возможно, я по незнанию нарушил какие-то ваши правила...

— Законы! — многозначительно подняв кверху указательный палец, торжественным тоном поправил Векша. — А незнание законов, как вам должно быть известно, не освобождает от ответственности за их нарушение. Плащ снимите, — будничным тоном распорядился он. От его приветливости не осталось и следа, и пассажир послушно поставил на пол сумку и начал стаскивать плащ.

Векша уселся за стол и вытащил из папки бланк протокола. Вид у него при этом был самый деловой и сосредоточенный. Пассажир, с растущей тревогой наблюдавший за его манипуляциями, замер, так и не сняв злополучный плащ до конца.

— Это что у вас? — спросил он, хотя сам прекрасно видел, что это.

— Бланк протокола, — сухо ответил Вехша.

— А зачем? — поинтересовался пассажир.

— Для коллекции, — все так же сухо съязвил Векша. — Вы раздевайтесь, раздевайтесь. Подкладку сами подпорете или вам помочь?

Пассажир вздрогнул, как от пощечины.

— Вот черт, — вздохнул он. — Надо же, как не повезло.

— Везение здесь ни при чем, — заметил Векша, расписывая шариковую ручку на листке перекидного календаря. — Здесь, знаете ли, дураков не держат.

Фамилия?

— А может быть, не стоит? — осторожно спросил пассажир. — Я имею в виду протокол. Не стоит, а?

— А что стоит? — заинтересованно спросил Векша, откладывая ручку в сторону.

— Да поделим эти деньги, и вся недолга, — ответил пассажир. Сказав это, он явно почувствовал под ногами привычную почву и прямо на глазах начал успокаиваться.

— Н-да? — глядя в сторону, кислым тоном переспросил Векша. — Это что же, вы мне взятку предлагаете или как? — Он снова взял ручку.

Пассажир опять вздохнул. Ему уже все было ясно.

— Извините, — сказал он. — Эго я, конечно, сморозил... Вы же не можете пособничать при незаконном вывозе валюты.

— Вот-вот, — поддакнул Векша. — Итак, ваша фамилия? Да вы порите, порите подкладку. Вот вам ножницы.

— Послушайте, — сказал пассажир. — Да черт с ними, с этими деньгами.., тоже мне, деньги! Давайте так: вы их конфискуете, а протокол составлять не будете.

— Да вы что? — возмутился Векша. — Какая же это конфискация? Без протокола? Нет, так нельзя...

— Ну напишите что-нибудь... — Пассажир потерянно развел руками. — Ну там, Сидоров какой-нибудь или Иванов... Не знаю, вам виднее. Вы же грамотный специалист. Есть же какой-то выход!

— Конечно, — проворчал Векша, умело изображая колебания. — А вы, как выйдете отсюда, сразу же жаловаться побежите.

— Я что, похож на сумасшедшего? — возмутился пассажир.

Векша, который испытывал сильнейшее искушение ответить утвердительно, только дипломатично пожал плечами. Пассажир посмотрел на часы, застонал и принялся горячо упрашивать Векшу изъять у него деньги. Векша отнекивался, но пассажир был настойчив, и через пять минут содержимое подкладки длинного черного плаща мирно и почти незаметно перекочевало из рук в руки.

Проводив незадачливого контрабандиста, Векша пересчитал деньги и удивленно присвистнул. Звонок Ладогина принес им десять тысяч долларов — по две на каждого из членов смены. У него, как всегда, мелькнула соблазнительная мыслишка: присвоить деньги и сказать остальным, что с этим пассажиром вышел прокол. Сделать это было проще простого, но тут была масса тонкостей. В конце концов, не один Векша был здесь психологом, и, соврав один раз, можно было быть уверенным, что тебя не только больше не возьмут в дело, но и подставят при первом удобном случае. «И потом, — подумал Векша, — это наверняка не последний денежный мешок, пытающийся дуриком протащить свои бабки через таможню. На наш век хватит!»

...Получив свои две тысячи, Костырев удивленно поморгал глазами и, держа пачку в руках, повернулся к Ладогину.

— За что? — недоуменно спросил он.

— И ось тоди вона йому и каже вашою хамською мовою: «За что?» — с удовольствием процитировал Ладогин бородатый анекдот про Муму. — Дурак ты, хоть и философ. Это не «за что», а «зачем».

— А зачем? — спросил Костырев, по-прежнему вертя деньги в руках.

— А затем, чтобы смотрел в оба и думал головой, — ответил Ладогин. — Иными словами, на Бога надейся, а сам не плошай. Усвоил?

— Отчасти, — не вполне уверенно произнес Костырев, но деньги спрятал. — Только я не совсем понял, зачем было звонить по мобильнику. Какая разница?

— Одна дает, другая дразнится, вот какая разница, — проворчал Ладогин, закуривая. — Звонки по внутреннему телефону регистрируются в обязательном порядке. Это, можно сказать, официальный рапорт. Ты звонишь, ребята внизу берут клиента под белы рученьки и выворачивают наизнанку. Все оформляется чин чином, пишут протокол, клиент ставит автограф, а денежки уплывают в казну... И никто тебе даже спасибо не скажет. Теперь понял?

— Теперь понял, — кивнув, ответил Костырев.

Теперь он действительно все понял.

* * *

По аллее парка медленно шел человек в линялых джинсах и грубой кожаной куртке. В последнее время его часто можно было встретить в разных местах парка: совсем недавно он открыл для себя прелесть таких вот неторопливых прогулок по тенистым аллеям и, хотя на людях часто подтрунивал над этой своей вновь приобретенной привычкой, выходил на прогулку ежедневно, невзирая на погоду.

По воскресеньям этого уже немолодого, но еще очень крепкого и вполне привлекательного мужчину можно было видеть в обществе подростка лет тринадцати-четырнадцати. Они то смеялись и что-то оживленно обсуждали, то просто молча шагали рука об руку — ни дать ни взять, отец с сыном.., если, конечно, в наше время еще остались отцы, которые находят время на то, чтобы прогуливаться со своими четырнадцатилетними сыновьями, и сыновья, согласные променять общество сверстников и телевизор на променад по парку в компании отца.

Пенсионеры, проводившие целые дни на скамейках парка, очень быстро запомнили усатого мужчину и его молодого спутника и вели по их поводу оживленные дискуссии, в которых преобладали два диаметрально противоположных и одинаково неверных мнения: одни — это были в основном воспитанные на классике и аргентинских телесериалах экзальтированные старушки с подкрашенными хной и фиолетовыми чернилами волосами — считали, что перед ними пример идеальной семьи.

Они были уверены, что мать мальчика погибла в автомобильной катастрофе или сбежала с бизнесменом, и готовы были плакать от умиления, глядя на то, как мужественный отец, преодолевая горе, посвящает все свое свободное время воспитанию. Оппозиция, состоявшая по преимуществу из ядовитых стариканов, сроду не читавших ничего, кроме газет, и смотревших исключительно информационно-аналитические программы и детективы, с пеной у рта доказывала, что плечистый усач является некем иным, как извращенцем-гомосексуалистом, а мальчишка — просто его постоянный партнер и состоит у усатого на содержании. Видимо, говорили они, мальчишка может приходить к своему спонсору только по воскресеньям, и потому в остальные дни недели извращенец в одиночестве бродит по парку, высматривая очередную жертву. В качестве доказательства этой гипотезы они приводили тот факт, что усатый мужчина ни разу не появился в парке в обществе женщины. Экзальтированные старушки строго поджимали бескровные губы и сердито отворачивались от ядовитых стариканов, оставаясь при своем мнении, таком же ошибочном, как и мнение их оппонентов.

Вывший командир десантно-штурмового батальона, майор в отставке Борис Иванович Рублев не имел никакого отношения к сексуальным меньшинствам, а Сергей Никитин не был его партнером и жертвой, точно так же, как и не приходился ему сыном. Комбат порой часами ломал голову, пытаясь окончательно решить, кем же приходится ему подобранный на вокзале беспризорник. Он был бы не прочь назвать его сыном, но государство имело на этот счет собственное мнение, и усыновление не состоялось. Дородная женщина в строгом деловом костюме, сидевшая в просторном, но заметно обветшалом кабинете, нищету которого не могли скрыть даже вертикальные жалюзи на окнах, холодно и безапелляционно объяснила ему, что его просьба невыполнима. Во-первых, сказала она, глядя на него с откровенной неприязнью, никто не позволит ей отдать ребенка на усыновление в неполную семью.

— В какую еще семью? — опешил Рублев. — Да я один как перст. Я один, и он один...

— Тем более, — сказала инспектриса. Это казалось невозможным, но тон ее сделался еще более холодным. — И потом, вы ведь нигде не работаете.

До Комбата стал понемногу доходить скрытый смысл ее слов, и он прицелился уже было грохнуть кулаком по столу, но передумал. Воевать с женщинами он никогда не умел и сильно подозревал, что учиться этому уже поздно.

— Скажите, — сдавленным от ярости голосом спросил он, — это что же, закон такой или я вам просто не понравился?

Женщина за столом пристально посмотрела на него, и взгляд ее едва заметно потеплел.

— Закон, — сказала она и для убедительности похлопала пухлой ладонью по не менее пухлой папке, лежавшей на краю стола. — Вы можете проконсультироваться у юриста, но я вам сразу могу сказать, что ничего не выйдет. Даже и не думайте.

— Это не закон, а дерь.., ерунда какая-то, — сказал Рублев.

— Отчего же, — возразила инспектриса. — Он направлен на то, чтобы защитить детей от различных... гм.., злоупотреблений.

— Интересно, — снова начиная закипать, спросил Комбат, — а где был этот ваш закон, когда парнишка промышлял на вокзале и каждый день общался с ворами, проститутками и педерастами?

Инспектриса развела руками.

— А еще жалюзи повесили, — не удержавшись, сказал Комбат и вышел из кабинета.

К юристу он обратился, и даже не к одному, но результат был именно таким, как предсказала инспектриса.

— Против лома нет приема, солдат, — сказал Комбат Сергею Никитину.

— А я сбегу, — упрямо наклонив голову, ответил мальчишка. — Пойду обратно на вокзал.

— А я тебе за это ноги повыдергаю, — пообещал Рублев.

— Не поймаете, — буркнул Сергей.

— Да ну? — весело удивился Комбат, хотя никакого веселья не испытывал, и первого сентября Сергей Никитин отправился в школу-интернат.

Рублеву удалось достигнуть с директором интерната приватной договоренности, по которой Сергей каждое воскресенье проводил у него дома. Для этого ему пришлось пожертвовать некоторую сумму, но дело того стоило. Правда, у Бориса Ивановича сложилось не очень приятное впечатление, что директор пошел бы на эту сделку, даже если бы точно знал, что проситель — сексуальный маньяк, садист и людоед. Впрочем, как ему удалось узнать из информированных источников, интернат был в городе на хорошем счету, и Комбат немного успокоился.

Так что теперь они виделись только по воскресеньям, постепенно привыкая к этой странной жизни. Казалось бы, мальчишка — это только лишняя обуза, тем более непривычная, что Борис Иванович никогда не был женат, не говоря уже о том, чтобы иметь собственных детей. Но он начинал скучать по Сергею с понедельника и к концу недели уже не находил себе места.

— Материнский инстинкт, — авторитетно заявлял Андрей Подберезский, слегка покачиваясь на табурете и опасно балансируя полным стаканом, когда они время от времени обсуждали этот вопрос на кухне у Комбата. — Тихо, тихо, Иваныч! Не надо выбрасывать меня в окно... Ты же всю жизнь кого-нибудь нянчил: сначала взвод, потом роту, потом целый батальон. Меня вот тоже, можно сказать, на руках выносил. Это ж сколько народу! Ни одна мать-героиня столько людей не родила, сколько ты от смерти сберег! А теперь, можно сказать, ты в простое.

— Да пошел ты, — отмахивался Комбат. — Нашел себе мамку... Титьку, может, тебе дать? И потом, перебил я тоже немало.

— На то и война, — отвечал Подберезский. — А за то, что многие из нас вместо «черного тюльпана» домой своим ходом добрались, от всех нас тебе вечная благодарность.

— Ну, значит, поехали по последней, — говорил тогда Рублев. — А то у тебя уже совсем крыша поехала, Андрюха. Что ж ты мне про вечность напоминаешь?

Подберезский принимался хохотать, и Комбат, глядя на него, тоже улыбался в усы, хотя было ему не до смеха.

...Солнце уже садилось, но Комбату было жарко. После обеда небо хмурилось, обещая дождь, и Рублев, купившись на эту азиатскую хитрость небесной канцелярии, вышел из дома в куртке. В результате он все равно промок — правда, не от дождя, а от пота. В конце концов куртку пришлось снять, и теперь Борис Иванович медленно шел по аллее, с удовольствием ощущая, как вечерний ветерок холодит спину сквозь слегка влажноватую ткань рубашки. Ежевечерняя прогулка подходила к концу. В аллеях уже начинало темнеть, и надышавшиеся воздухом пенсионеры уже стали сниматься с насиженных мест, потихонечку направляясь к выходу из парка. Комбат провожал стариков взглядом, с легкой грустью думая о том, что, наверное, и он когда-нибудь станет таким же — старым, немощным и абсолютно никому не нужным. Иногда ему казалось, что в свое время он дрался слишком умело — не будь бы этого, теперь не пришлось бы мучительно придумывать, куда себя девать и к какой работе приставить свое большое, сильное, не терпящее праздности тело.

— Эге, — усмехаясь в усы, тихонько пробормотал Комбат, — а вот это уже называется моральным разложением. Это мы будем пресекать.

Он подумал, не наведаться ли ему к Подберезскому, но отправляться туда без предварительного звонка не отважился: на горизонте у Андрея в последнее время замаячила девушка, определенно имевшая на него виды. Звали ее не то Аней, не то Таней. Комбат никак не мог запомнить имени по той простой причине, что не слишком ее жаловал. Чувство это было взаимным, но Борис Иванович не слишком переживал по этому поводу: в конце концов, жить с ней собирался не он.

Правда, сложившееся положение создавало некоторые неудобства, однако Комбат был далек от того, чтобы предъявлять Подберезскому претензии: это была его жизнь, и молодой парень вовсе не был обязан жить бобылем только потому, что его невеста не понравилась бывшему командиру.

Он прошел мимо пруда, в котором с деловым видом плавали утки, явно не собиравшиеся ни в какие теплые края: им было неплохо и здесь. В глубине аллей уже начали вполнакала светить редкие фонари, превращавшие нависавшую над ними желтую листву в золотые, подсвеченные изнутри ажурные шары. Притихший парк был красив особенной вечерней красотой, и Борис Иванович в который уже раз подумал о том, как много он упустил в своей жизни и как мало было в ней таких спокойных, тихих вечеров.

Домой он отправился пешком. Торопиться было некуда, да и брести по вечерним улицам все-таки веселее, чем сычом сидеть в пустой квартире. На глаза попался заставленный пестрыми сине-белыми зонтиками ярко освещенный пятачок перед распахнутой настежь дверью бара. Почему бы и нет, решил Комбат, и вошел в бар.

Протиснувшись к стойке, он взял коньяка, выпил рюмку единым духом и, расплатившись, поспешно выбрался на улицу: в тесном помещении было не продохнуть от табачного дыма и алкогольных испарений, с которыми не справлялся даже мощный кондиционер.

За столиками на улице свободных мест не оказалось — вечер был в разгаре. Комбат пожал плечами и неторопливо двинулся дальше. Проводить время в компании незнакомых людей ему почему-то расхотелось. Опять пойдут разговоры о деньгах, новых машинах, о том, кто кого кинул и кто с кем переспал, и спасения от них нет. «О, времена, о, нравы!» — мог бы воскликнуть Борис Иванович, но не стал. Времена всегда таковы, каковы они есть, и нравы тоже, и, если ты не вписался в плавное течение жизни, цепляясь за все подряд, как суковатая коряга, в этом винить некого, кроме себя.

Размышляя подобным образом, он свернул за угол и оказался в плохо освещенном переулке, только теперь сообразив, что, задумавшись, свернул раньше времени. Особенной беды в этом не было, просто эту дорогу Рублев не очень любил: через пару кварталов переулок превращался в совершенно неосвещенное ущелье между двумя бетонными заборами. На опасности, которые могли подстерегать неосторожного путника в этой темной щели, Комбату было наплевать, да и не должно быть там никаких опасностей, поскольку этой дорогой почти никто не ходил. Просто место это всегда навевало на Бориса Ивановича тоску, серую, как бетонные стены по обе стороны. «Ну не возвращаться же теперь», — подумал он и двинулся дальше.

Впереди обозначился стоявший у обочины микроавтобус.

Капот его был поднят, и под ним с приглушенными ругательствами возился водитель, подсвечивая себе спичками. До ближайшего фонаря было метров двадцать, а на улице уже основательно стемнело. «Вот бедолага», — подумал Рублев и ускорил шаг.

— Какие проблемы, друг? — спросил он, подходя и через плечо водителя заглядывая под капот.

Водитель вздрогнул от неожиданности и повернулся.

— Никаких проблем, — почему-то шепотом ответил он.

— Да ладно тебе, — добродушно сказал Рублев, преисполненный желания помочь ближнему в беде. — Давай помогу. Ковыряешься тут, как курица в навозе...

— Спасибо, я справлюсь, — все так же тихо сказал водитель. На лице его отразилась сильнейшая неприязнь, которая очень не понравилась Комбату.

— Как хочешь, — сказал он. — Я просто хотел помочь. Посветить, например...

— Слушай, мужик, — прошипел водитель, упираясь в грудь Бориса Ивановича рукой и отталкивая его от машины, — перестань орать и иди отсюда.., пока я тебе не засветил.

Говоря, он продолжал толкать Комбата в грудь, оттесняя от машины и почему-то все время косясь на окна соседнего дома.

— Да успокойся ты, блаженный, — тоже начиная раздражаться, громко сказал Рублев. — Руки убери, а то как бы чего не вышло.

— Да тише ты, козел, — яростно прошипел водитель. — Быстро вали отсюда. Ты знаешь, с кем разговариваешь?

— Да мне плевать, — нарочно еще больше повышая голос, ответил Рублев. Раздражение, подспудно копившееся на протяжении многих дней, вдруг подкатило к горлу тугим комком и ударило в голову. Он понимал, что не прав и явно лезет не в свое дело, но, черт возьми, он ведь просто хотел помочь! И потом, чем это занимается здесь водитель фургона, раз ему мешает шум? — Не знаю, кто ты, и знать не хочу! Квартирки чистим, а?

В последний момент он успел заметить, как водитель стрельнул глазами куда-то мимо его плеча, и резко отскочил в сторону, наугад нанося удар согнутой рукой. Его локоть врезался во что-то мягкое и податливое, за спиной зашипели от боли, и под ноги Комбату, тускло блеснув в свете далекого фонаря, свалился одноразовый шприц. Вид этой безобидной на первый взгляд штуковины привел Рублева в неистовство: он еще не забыл, как его подсадили на иглу, и до сих пор время от времени ощущал последствия того достопамятного происшествия. Коротко взревев, он одним ударом пудового кулака завалил подкравшегося сзади человека, который все еще качался у него за спиной, держась обеими руками за живот.

Тыл очистился, но вот водитель явно не собирался покидать поле боя: отскочив в сторону, он сунул правую руку за отворот своей джинсовой куртки. В Бориса Ивановича стреляли столько раз, что испытывать это пакостное ощущение снова он не хотел даже из любопытства. Швырнув в водителя куртку, которую все еще держал в левой руке, Комбат прыгнул вперед. Водитель отмахнулся от куртки свободной рукой, но Рублев уже был рядом с ним и нанес два сокрушительных удара: по корпусу и в голову. Он почувствовал, как под его кулаком коротко хрустнули ребра, а в следующий миг водитель с грохотом врезался своей дурной головой в жестяной борт фургона.

Комбат остановился, с шумом выдохнул через нос и наклонился, чтобы подобрать свою куртку. На глаза ему снова попался шприц, и Рублев с наслаждением растоптал его подошвой ботинка. Ему было совсем не интересно знать, чем именно был наполнен шприц.

Падая, водитель успел-таки вынуть руку из-за пазухи.

Он лежал на спине, широко раскинув руки в стороны и неловко подвернув голову, и Комбат с удивлением разглядел между пальцев его правой руки не пистолет, а какой-то блокнот.., или не блокнот? Он наклонился, чтобы поднять маленькую книжицу в твердом коленкоровом переплете, и еще раньше, чем его пальцы коснулись гладкой обложки, понял, что это.

Это было удостоверение, служебное удостоверение.

Его охватило уныние.

Опять!

Воистину, подумал он, добрые дела наказуемы.

Он повернулся к свету и раскрыл книжечку.

Так и есть!

Федеральная служба безопасности, старший лейтенант Пономарев.., а кличка у него, наверное, Пономарь — все эти рыцари революции просто жить не могут без кличек, прямо как урки.

Комбат тяжело вздохнул: черт его дернул предложить помощь! Он затолкал удостоверение в карман владельца и оглянулся по сторонам, пытаясь сообразить, что ему теперь делать с двумя бесчувственными телами. Дожидаться, пока они очухаются, значило по собственной инициативе накликать на свою голову неприятности, но и бросать эфэсбэшников прямо посреди дороги тоже не годилось: помимо удостоверений, у них наверняка имелось и оружие, пускать которое в странствия по Москве Борису Ивановичу совсем не хотелось. Мало ли кто может пройти переулком и завладеть двумя стволами!

А зашвырну-ка я их в фургон, решил он. Пусть полежат, оклемаются. Чем они тут занимались — не мое дело. Может быть, они здесь какую-нибудь важную птицу выслеживали, да я помешал...

Он уже испытывал неловкость от того, что вспылил и вообще влез не в свое дело. Так или иначе, решил он, надо было предъявить удостоверение, прежде чем соваться к нему с наполненным какой-то дрянью шприцем. Любопытно, подумал он, что же они здесь все-таки делали?

Держа водителя под мышкой, как свернутый в рулон ковер, он с грохотом откатил боковую дверцу фургона. Вопреки его ожиданиям, в кузове фургона горел тусклый свет, в котором он во всех деталях разглядел направленный ему прямо в лоб пистолет. Помимо пистолета и субтильного субъекта, который держался за его рукоятку, Комбат успел заметить в фургоне массу какой-то аппаратуры и мерцающие голубоватым светом мониторы компьютеров, по которым снизу вверх медленно ползли бесконечные столбцы каких-то цифр.

— Екалэмэнэ, — сказал Борис Иванович, поспешно прикрываясь своей ношей. — Извиняюсь.

Поднатужившись, он зашвырнул старшего лейтенанта Пономарева в фургон и, отскочив с линии огня, задал стрекача, совершенно не заботясь о том, чтобы отступление выглядело красиво. Если до сих пор можно было тешиться иллюзиями, то теперь все стало предельно ясно: он не просто повздорил с двумя эфэсбэшниками — в конце концов, с кем не бывает! — а со всего маху вломился в тщательно разработанную операцию могущественного департамента и, похоже, сорвал все к чертовой бабушке.

— Старый дурак, — бормотал он себе под нос, удаляясь с места схватки ровной размашистой рысью. — Добрый самаритянин.., идиот!

На бегу он припомнил, что когда-то краем уха слышал о подобной аппаратуре. В этом не было ничего удивительного: люди все время треплются, и люди в погонах в этом плане мало чем отличаются от простых смертных, тем более что в конце двадцатого века такое понятие, как военная тайна, судя по всему, окончательно изжило себя и готово было вот-вот стать достоянием истории. Он даже вспомнил обстоятельства, при которых бывший сотрудник отдела радиоэлектронной борьбы поделился с ним этой информацией. Дело было в Фергане, на пересыльном пункте, где бывший РЭБовец ждал нового назначения.

— Ха, — говорил он, — военная тайна! Шпионаж, микропленки, ампулы с цианидом и прочее дерьмо...

Вот смотри: берем фургон, заряжаем его кое-какой электроникой, ставим пару компьютеров и подгоняем под окна твоего офиса, или конторы, или штаба — какая разница? Включаем это дело и смотрим на монитор. Что мы там видим? А видим мы там то же самое, что в данный момент видно на мониторах тех компьютеров, что стоят в твоем офисе, конторе или штабе.

А ты говоришь, военная тайна...

— Я ничего не говорю, — ответил ему тогда Борис Иванович, — я в этом все равно ни черта не петрю.

С тех пор прошло много лет, в течение которых майор Рублев так и не удосужился разобраться в тонкостях компьютерной грамоты, но теперь ему хватило одного беглого взгляда, чтобы понять: он видел именно то, о чем рассказывал разговорчивый РЭБовец. «Лучше бы я этого не видел, — подумал он. — И как это меня угораздило свернуть не в тот переулок?»

Он не имел ни малейшего представления, как надлежит действовать в подобных случаях, но на всякий случай дал приличного крюка и даже проехал пару остановок на троллейбусе, чтобы максимально запутать следы. Он всю жизнь старался держаться подальше от особистов, контрразведчиков и прочих разновидностей чекистов и теперь не мог даже приблизительно предположить, какой будет реакция на его хулиганскую выходку. На всякий случай он решил считать, что его уже ищут по всей Москве, и, приближаясь к дому, соблюдал все мыслимые меры предосторожности. Разумеется, никто не поджидал его в темных кустах, и никто не выпрыгнул навстречу ему из лифта, и в конце концов Комбат позволил себе по достоинству оценить юмористическую сторону недавнего происшествия.

— Старый дурак, — вслух повторил он, отпирая дверь своей квартиры.

И тут, словно в ответ на его слова, из темноты прозвучала резкая, как выстрел, трель телефонного звонка.

Глава 3

Майор Постышев был доволен, и даже прокол, случившийся с группой Пономаря, не мог надолго испортить ему настроение. В конце концов, все ведь обошлось — никто ничего не заметил, и вся информация с компьютеров конспиративной квартиры была благополучнейшим образом перекачана на майорские дискеты. Собственно, если бы не сломанные ребра Пономаря, он мог бы сделать вид, что вообще ничего не заметил: подумаешь, пара битых морд! Тот тип, что едва не сорвал операцию своим неожиданным вмешательством, похоже, и вправду был случайным прохожим: в противном случае он довел бы дело до конца. Вряд ли, справившись с Пономарем и Сизым, он так уж испугался Мешка с его вечно нечищенным пистолетом. Нет, об этом человеке можно было спокойно забыть, тем более что у майора Постышева хватало забот и без пьяных драчунов, коими во все без исключения времена была богата русская земля.

Откинувшись на спинку удобного кресла, майор улыбался, полуприкрыв глаза.

— Нравится? — шепотом спросила сидевшая рядом жена.

Майор кивнул, не открывая глаз.

— Божественно, — ответил он.

— Ну вот, — прошептала супруга, — а ты не хотел идти.

Сзади зашикали, и она умолкла, снова обратив все свое внимание на сцену. Майор умиротворенно сложил руки на груди и придал лицу приличествующее случаю одухотворенное выражение. Впрочем, подумал он, следует признать, что «живая» опера отличается от видео— и аудиозаписей примерно так же, как живая женщина от «резиновой Зины». Воздух вокруг него буквально вибрировал от музыки. Эти вибрации пронизывали, казалось, каждую клеточку тела, вызывая приятное чувство подъема. «Надо бы, что ли, цветов купить, — подумал он, косясь в сторону жены, которая затаив дыхание слушала тенора. — Ты смотри, как ее разбирает.»

У жены майора Постышева была высокая, очень сложная прическа, точеный профиль и в высшей степени соблазнительная шея. Остальные части ее тела тоже выглядели очень аппетитно. Майор долго выбирал себе спутницу жизни, а потом еще дольше ее обхаживал, зато теперь, через восемь лет супружества, все еще не испытывал неловкости, выходя с ней на люди. Жена майора Постышева была красива, умна и в меру равнодушна к сексу, что избавляло майора от необходимости следить за ней и бояться супружеских измен. У нее был один недостаток: она безумно любила театр. Кто-то когда-то ей сказал, что культурный человек должен быть без ума от театра, и она по простоте душевной поверила в это, как и в то, что секс интересен исключительно мужчинам. В остальном она была умной женщиной, у нее был диплом о высшем образовании, и майор Постышев втайне гордился своим выбором.

Он покосился на часы, стараясь сделать это как можно незаметнее. До антракта оставалось каких-нибудь десять минут, а до назначенной на вечер встречи — почти час. «Успеваю, — подумал Постышев. — Успеваю в самый раз.»

Дождавшись антракта, он сводил жену в буфет, неторопливо прогулялся с ней по вестибюлю и наконец преподнес ей свой сюрприз.

— Зайка, — сказал он, галантно усаживая супругу на место, — тут такое дело...

Она выжидательно вскинула на него огромные серо-голубые глаза и придала лицу вопросительное выражение.

— Понимаешь, — извиняющимся тоном продолжал майор, — у меня назначена одна встреча, которую никак нельзя пропускать.

— С женщиной? — лукаво наклонив голову к левому плечу, спросила она.

— Увы, — улыбнувшись, развел руками майор, — с мужчиной. Причем далеко не с самым симпатичным.

— Твоя работа загонит меня в гроб, — со вздохом сказала она.

— Не расстраивайся, малыш, ? — снова косясь на часы, попросил майор. — Что поделаешь — служба. После спектакля я тебя обязательно встречу и отвезу домой.

— Эх ты, — сказала жена, — служака. Иди к своему несимпатичному мужчине, а я останусь смотреть на симпатичных.

Майор поцеловал ее в щеку и выбрался из зала за минуту до того, как в нем погас свет.

Он забрал из гардероба свой роскошный кожаный плащ с пелериной, набросил на плечи и торопливо вышел из театра. Его темно-серая «ауди» была припаркована за углом, и Постышев поспешил туда, на ходу нашаривая в кармане ключи и все время поглядывая на часы. Времени было в обрез — если он опоздает и жене придется добираться домой на такси, она обидится и будет дуться целую неделю. «Да, — вспомнил он, — не забыть бы купить цветы. Она так смешно радуется подаркам — как маленькая, ей-богу.»

Стремительная и обтекаемая, похожая на пулю «ауди» оторвалась от бровки тротуара, вклинилась в транспортный поток, круто подрезав старенький «москвич», и вскоре ее блестящая крыша окончательно затерялась среди сотен других, таких же гладких и блестящих крыш.

Покопавшись в бардачке, майор наугад выудил из беспорядочной груды магнитофонную кассету и щелчком вогнал ее в приемную щель магнитолы. Мощная квадрофоническая установка мгновенно наполнила салон частой дробью электронных барабанов. Вскоре на этот ритм наложился хриплый мужской голос, потом его перекрыл женский, и майор поймал себя на том, что в такт музыке прихлопывает ладонями по рулевому колесу. Музыкальные вкусы у него, в отличие от вкусов жены, были самые непритязательные, да к тому же он, как и многие другие, «заклинился» где-то в конце семидесятых и не признавал ничего, кроме Высоцкого, «Бони М» и «Аббы». Этот набор его вполне устраивал. Ведя машину, он предпочитал «Бони М»: обработанные на древнем синтезаторе африканские ритмы горячили кровь, заставляя слушателя чувствовать себя пилотом реактивного истребителя. В такие моменты он демонстрировал опасный, совершенно ухарский стиль езды — как раз такой, какой был ему нужен в данный момент, чтобы поспеть на место к условленному сроку. Теперь он понимал, что слишком долго любезничал с супругой.

Ему не хватало какой-то пары минут, но они условились совершенно определенно: если кто-то один опаздывал хотя бы на минуту, значит, что-то сорвалось и нужно срочно уезжать. Назначать новую встречу из-за такой чепухи, как невинный поцелуй в щечку, Постышеву не хотелось, и он гнал во весь дух, все время держась в крайнем левом ряду, чтобы притаившемуся у обочины гаишнику было труднее выдернуть его оттуда.

Проверенная тактика не подвела, и вскоре он без приключений вырвался за городскую черту, идя даже с некоторым опережением графика. Отъехав от города совсем немного, он свернул в дорожный «карман» и остановил машину. На развороте фары осветили стоявший с выключенными огнями потрепанный «фольксваген-гольф», имевший совершенно заброшенный вид.

Тем не менее, погасив фары, Постышев заметил мерно разгоравшийся и потухавший за лобовым стеклом «фольксвагена» красновато-оранжевый огонек сигареты: его деловой партнер прибыл на место заранее и, судя по всему, успокаивал никотином расходившиеся нервишки.

— "Линкольн" ему, — пробормотал майор Постышев, снова открывая бардачок. — Недоумок.

«Недоумок» выбрался из своей машины (выглядело это так, словно он стянул ее через голову, как свитер), отбросил далеко в сторону рассыпавшийся дождем красных искр окурок и, скрипя гравием, направился к машине майора. Постышев опустил стекло со своей стороны и, вынув из бардачка пистолет, положил его на колени, прикрыв полой плаща. У него возникло искушение закрыть все счета одним-единственным нажатием на спусковой крючок, но он сдержал этот порыв; в конце концов, пленка ведь могла оказаться испорченной, и тогда все пришлось бы начинать сначала.

"Глупости, — возразил сам себе майор. — Начинать сначала в любом случае поздно. И потом, в крайнем случае, можно будет обойтись и без фотографий.

Материала должно хватить и так.., если, конечно, старый хрыч сделал все как надо."

— Здравствуйте, — наклонившись к открытому окошку, сказал Сапог. Голос у него подрагивал, и Постышев решил, что это добрый знак: он привык иметь дело с сильными противниками, но работать со слабаком, конечно же, не в пример легче.

— Принес? — не ответив на приветствие и даже не повернув головы, спросил он.

— Вот, — сказал Сапог и просунул в окошко фотоаппарат. — Пленку я не трогал, как вы велели. Она там, внутри.

— Ясно, что не снаружи, — по-прежнему глядя прямо перед собой, проворчал Постышев.

Левой рукой он взял аппарат, а правой повернул ключ зажигания. Двигатель «ауди» мягко зарокотал.

Постышев небрежно, двумя пальцами, передвинул рычаг переключения передач.

— Постойте, — хватаясь обеими руками за дверцу, сказал Сапог. — А деньги?

Постышев медленно повернул к нему голову. Лицо его, призрачно освещенное снизу зеленоватым мерцанием приборного щитка, было удивленным.

— Ты что, парень, — неторопливо, с расстановкой спросил он, — белены объелся? Какие деньги?

— Как какие? — Сапог даже задохнулся. — Сто тысяч, как договорились.

— Нет, ты точно не в себе, — с холодной издевкой сказал майор. — Думай, что говоришь. Ночь, темно, как у негра в ухе, ты мне суешь неизвестно что и требуешь сто штук. Я что, по-твоему, вчера родился? Поищи лоха где-нибудь на вокзале. Вот проявлю пленку, посмотрю, что получилось, тогда и поговорим. Не волнуйся, я тебя сам найду. Отпусти-ка дверцу.

— Так не пойдет, — настаивал Сапог. Его пальцы, сжимавшие край дверцы, напряглись так, что побелели суставы, Постышев отчетливо видел это в свете приборного щитка. — Помнится, мы договаривались по-другому.

— Так думать же надо, когда договариваешься, — ответил майор тем особенным тоном, которым разговаривают с умственно отсталыми детьми. — Ду-у-умать, понимаешь? Руки убери!

— Ах ты, козел! — вскипел Сапог и изо всех сил рванул на себя запертую дверцу. — Бабки давай, падла, пока я тебя здесь не урыл!

Майор сокрушенно вздохнул, пожал плечами и отпустил сцепление. «Ауди» стремительно прыгнула вперед, едва не оторвав Сапогу руки. Не успев вовремя выпустить край дверцы. Сапог не удержался на ногах и плашмя рухнул на колючий гравий обочины. Левое заднее колесо сверкающей лаком иномарки с хрустом прокатилось в нескольких миллиметрах от его правой руки.

Сапог вскочил, утирая сочившуюся из ободранной щеки кровь и выплевывая набившиеся в рот мелкие камешки. Как ни странно, голова его в этот момент была ясной и вдруг начала работать со скоростью хорошего компьютера. После длившегося какую-то долю секунды отбора вариантов обманутый охранник понял, что надеяться ему сейчас остается только на форсированный двигатель старенького «гольфа» спортивной комплектации да на лежащий в тайнике под сиденьем «ТТ». Деньги, конечно, плакали, но дерьмо из этого козла в кожаном пальто он выбьет. Как говорится, не догоню, так хоть согреюсь.., или, иначе говоря, двум смертям не бывать.

Он еще додумывал эту мысль, стоя на полусогнутых и плюясь гравием, когда отъехавшая совсем недалеко «ауди» вдруг резко затормозила. Сапог, как завороженный, смотрел, как вспыхнули рубиновым светом тормозные огни, и тут же на смену им загорелись белые фонари заднего хода. За секунду до того, как багажник «ауди» ударил его в живот, он подумал, что надо бы посторониться. Собственно, ему показалось, что он так и сделал, но это была иллюзия, хотя и очень стойкая: в тот момент, когда задние колеса машины, подпрыгнув, с хрустом переехали его грудную клетку, он был уверен, что бежит к своему автомобилю, — бежит, чтобы поскорее добраться до пистолета и вышибить из этого волка мозги.

С этой уверенностью Сапог провалился в темноту.

Майор не стал останавливаться, чтобы пощупать у Сапога пульс: он не видел в этом необходимости. Переключив передачу, он послал машину вперед и снова почувствовал, как задние колеса подпрыгнули, переваливая через распластанное на гравии тело. Ощущение было такое, словно он переехал через бордюр — в точности такое, с одним лишь отличием: бордюры не хрустят, потому что у них нет ребер.

«А ведь есть-таки, — подумал майор, скармливая магнитоле кассету „Аббы“. — Там, внутри, полно арматуры, так что ребра у бордюров, пожалуй, все-таки есть. Господи, что за чушь лезет иногда в голову!»

Машина вырулила на шоссе и, плавно набирая скорость, помчалась в сторону Москвы под наполнявшие салон звуки «Танцующей королевы». Постышев был почти спокоен, а незабвенная шведская четверка успокоила его окончательно. Он был уверен, что поступил правильно.

За секунду до того, как дать задний ход, он еще не знал, как поступит с Сапогом. Решение было принято интуитивно, как это обычно и происходило в подобных случаях, и теперь, прокручивая различные варианты развития событий, майор отчетливо видел, что интуиция, как всегда, не подвела: избранный им вариант был самым разумным, потому что мертвые не кусаются.

«Черт, — подумал он, — откуда же это: „Мертвые не кусаются“? Ага, есть, вспомнил. Из „Тома Сойера“, вот откуда! Странная штука — память. Какого только мусора она не хранит! А полезешь туда за чем-нибудь важным и — привет! Стерлось, забылось, пропало, выброшено к чертям на свалку... Это ж надо такое вспомнить — Том Сойер!»

Он даже покрутил головой от удивления, забрасывая пистолет обратно в бардачок. Стрелять в Сапога он не собирался. Какой же дурак убирает свидетелей из табельного пистолета? А убрал он его правильно. Мертвые не кусаются. Не то чтобы Сапог мог его по-настоящему укусить — черта с два он бы его отыскал в многомиллионной Москве, но жизнь изобилует чудесами, причем по большей части погаными, и нет ничего приятного в том, чтобы жить, зная, что по городу рыщет с налитыми кровью глазами вооруженный идиот, мечтающий только о том, чтобы прострелить тебе башку, И потом, он ведь мог бы и проговориться — рано ли поздно товарищ генерал узнает об утечке информации, а вычислить того, кто сделал фотокопии документов, сделать не так уж трудно. И это просто чудесно, что к тому моменту виновный уже успеет наполовину разложиться. Мертвые — отличные ребята: лежат себе молча под одеялом из дерна и никому не доставляют хлопот.

Подъезжая к городской черте, Постышев снова посмотрел на часы и сбросил скорость до разрешенного предела: времени у него теперь было более чем достаточно, поскольку управился он в рекордно короткий срок. В самом деле, чего тянуть?

Впереди показался ярко освещенный аквариум цветочного киоска. Майор ловко перестроился в правый ряд и, притормозив напротив киоска, опустил стекло со стороны пассажира. Из киоска выпорхнула миловидная брюнетка и с профессиональной улыбкой, выглядевшей точь-в-точь как настоящая, протянула в открытое окошко несколько букетов. Майор выбрал два и расплатился с королевской щедростью. Улыбка продавщицы стала значительно шире.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — ответил Постышев. — Это вам, — добавил он, возвращая ей один из букетов.

— Ой, что вы, — растерялась она. — Спасибо... Какая прелесть!

— Это вы — прелесть, — с улыбкой сказал майор и включил передачу.

Проводив «ауди» взглядом, брюнетка хмыкнула, пожала плечами и вернулась в киоск. Там она поставила оставшиеся букеты в воду, засунув туда же и тот, что подарил ей Постышев. Пересчитав деньги, она положила в кассу ровно столько, сколько стоил один букет, прикарманив остальное. Ей и в голову не пришло забрать подаренный незнакомцем в кожаном плаще букет домой: она уже давным-давно не могла смотреть на цветы без отвращения.

Майор поспел в театр как раз к концу спектакля.

Встретив жену, он торжественно вручил ей роскошный букет чайных роз, сказав все приличествующие случаю слова. Она пришла в восторг: это было так мило с его стороны! Майор галантно усадил ее в машину, аккуратно просунул следом букет и, обойдя автомобиль сзади, сел за руль. Обходить машину сзади было неудобно, но зато он получил возможность еще раз незаметно осмотреть багажник и задний бампер. На лакированной поверхности не осталось ни пятнышка, ни царапинки, не говоря уже о вмятинах и иных механических повреждениях.

«Чистая работа, — подумал майор Постышев, садясь за руль и вставляя в магнитолу кассету с записью Верди. — Как всегда.»

* * *

Постышев не без оснований считал, что ему повезло. Он признавал существование таких чисто стихийных, природных явлений, как удача и слепое везение, но всегда делал при этом оговорку: без упорного труда и грамотного использования серого вещества любая, даже самая фантастическая, удача неизбежно оборачивается пшиком, а то и настоящей бедой.

Его удача сильно напоминала найденный в куче навоза самородок — она была такой же дорогостоящей, неожиданной и опасной. Собственно, сначала он даже не заметил ее, приняв за обыкновенный кусок дерьма, правда довольно крупный, но, потерев из любопытства этот неаппетитный комок, с изумлением увидел тусклый блеск благородного металла.

Не обошлось, конечно, и без счастливого стечения обстоятельств — это и была, собственно, госпожа Удача, в натуральную величину и со всеми онерами.

Год назад майор Постышев, корпевший над очередным рутинным делом, касавшимся незаконной торговли огнестрельным оружием (некий прапорщик — ну конечно, прапорщик, кто же еще! — продал неустановленным лицам десять гранат Ф-1 «лимонка» и полторы сотни пистолетных патронов, и вот теперь майор Постышев должен был установить, кем были эти чертовы неустановленные лица, как будто больше ему нечем было заняться), набрел на след, уводивший куда-то в заоблачные сферы, до которых майору Постышеву было недоплюнуть ни при каких обстоятельствах. Это был даже не след в обычном понимании этого слова, а скорее тоненький, едва различимый пунктир, и не пунктир даже, а так — стрелочка наподобие тех, что рисуют мелом на заборе, когда не знают, что бы такое изобразить.

В рапорте одного из осведомителей майора откуда ни возьмись всплыла вдруг фамилия генерал-полковника Шарова. Упомянута она была как бы между делом, да и из всего контекста следовало, что автор донесения считает участие Шарова в различных скользких сделках делом доказанным, само собой разумеющимся и не подлежащим обсуждению ввиду полной невозможности допрыгнуть до такой фигуры, как генерал-полковник.

Поначалу Постышев не придал этому ровным счетом никакого значения: автор донесения был человеком, что называется, широко, но мелко образованным, весьма экзальтированным и вообще не совсем от мира сего. В голове у него сновали тараканы, вызывая в мозгу информатора короткие, но частые замыкания. Постышев даже подозревал, что половину своих донесений этот тип просто высасывает из пальца, что вскорости подтвердилось.

С одной маленькой поправкой: донесения были высосаны не из пальца, а из бутылки дешевого вина. Справедливости ради стоит добавить, что вторая половина представляла собой неисчерпаемый кладезь бесценной, скрупулезно проверенной информации. Постышев только диву давался: откуда он ее берет?

О том, к какой именно категории отнести рапорт, в котором упоминалось имя генерал-полковника Шарова, Постышев даже не стал думать: если это и правда, Шаров все равно оставался недосягаемым. Пытаясь сковырнуть генерала, можно было запросто свернуть себе шею, а к такому исходу дела Постышев стремился в последнюю очередь. Настораживало только одно: вся остальная информация, содержавшаяся в том самом донесении, целиком и полностью подтвердилась. Это было подозрительно, поскольку его респондент не признавал полумер: если врал, то напропалую, от первого до последнего слова, но уж если брался за дело всерьез, то никогда не позволял себе даже сослаться на непроверенные данные.

Немного поколебавшись, Постышев решил рискнуть и принялся осторожно разрабатывать генерала. Вскоре он пожалел о том, что связался с этим делом: стоило ковырнуть, как оно немедленно принялось распространять невообразимую вонь, от которой мутило даже не отличавшегося излишней щепетильностью майора.

Генерал-полковник Шаров во все времена представлял собой камерную, чисто кабинетную фигуру, не оказывавшую ни малейшего влияния ни на политику, ни на что бы то ни было вообще, кроме своих подчиненных и семьи. Оставалось только гадать, каким образом эта бездарь дослужилась до генерал-полковника и ухитрилась не угодить под увольнение. Как следует обдумав этот вопрос, майор Постышев пришел к выводу, что генерал далеко не так прост, как кажется: только очень умный человек может позволить себе прикидываться дурачком и при этом делать головокружительную карьеру. Этот вывод подтверждал теорию майора насчет удачи и везения, но Постышев решительно не видел, каким образом это может принести ему пользу.

Говоря коротко, генерал-полковник Шаров казался типичным свадебным генералом. Все выглядело так, словно в верхах его высоко ценили и держали у кормушки исключительно в качестве высокоэффективного громоотвода. Чего только не писала о нем пресса! Генерал Шаров — черносотенец и националист, настолько помешавшийся на своих идеях, что, дай ему волю, обрядит всю армию в кольчуги и вооружит саблями и бердышами. Генерал Шаров — коррупционер и мафиози. Генерал Шаров практически единолично повинен в том, что мы с позором прогадили Чеченскую кампанию, Афганистан и вообще все на свете, до финской войны включительно. Генерал Шаров дискредитирует идею национального возрождения великого русского народа высказываемыми во всеуслышание благоглупостями. Генерал Шаров построил в заповеднике трехэтажный терем и платит егерям, чтобы они стреляли во всякого, кто рискнет приблизиться к его феодальной вотчине. Генерал Шаров то, генерал Шаров се...

«Ай Моська! Знать, она сильна, что лает на слона», — то и дело повторял майор Постышев, знакомясь с газетными публикациями, касавшимися генерала.

Почти все это было правдой, и все это выглядело сущей ерундой по сравнению с тем, чем на самом деле занимался Шаров.

Генерал-полковник, как выяснилось, активно приторговывал оружием, то есть занимался деятельностью, автоматически попадавшей в сферу интересов майора Постышева. Поначалу Постышев был несказанно удивлен: каким, спрашивается, оружием мог торговать кабинетный генерал? Вскоре, однако же, выяснилось, что генерал-полковник не столько торгует сам, сколько выступает в роли посредника при заключении крупных сделок, огребая при этом астрономический процент. Крикливый ура-патриот Шаров, оказывается, не гнушался сделками с чеченцами, наркобаронами из Ферганской долины и прочими инородцами, не имевшими ни малейшего отношения к богоизбранному русскому народу. Этот факт окончательно убедил Постышева в двух вещах: во-первых, в том, что генерал действительно гораздо умнее большинства тех умников, которые, хихикая, вертели пальцем у виска за его спиной, а во-вторых, в том, что такую фигуру ему не свалить: слишком много ниточек тянулось к генералу со всех сторон, и очень многие из них вели к людям, для которых жизнь майора ФСБ Постышева значила меньше, чем прошлогодний снег.

Майору оставалось только развести руками: ни Александром Матросовым, ни Виктором Талалихиным он не был и класть свою жизнь на алтарь правосудия не собирался. Собранный им материал был просто бумагой, занимательным чтивом, и найти ему разумное применение в ту пору не представлялось возможным.

Повздыхав о напрасно потраченном времени, майор спрятал всю эту макулатуру подальше и вернулся к своей рутине, издалека с невольным восхищением наблюдая за рискованными номерами, которые на глазах у пораженной публики выделывал господин генерал-полковник.

А потом на горизонте вдруг возник давнишний друг-приятель майора еще по золотым курсантским временам, незабвенный Стас Мурашов. Возник он в своей всегдашней неподражаемой манере: просто свалился в один прекрасный день как снег на голову, позвонив из автомата ровно за полчаса до того, как начал ломиться в дверь. За те годы, что майор Постышев не видел своего приятеля, он сильно возмужал и заматерел, приобретя некую холодную хищную красоту, заметно очаровавшую даже индифферентную госпожу майоршу. Он, был весел и разговорчив, но многоопытный Постышев без труда заметил появившийся в глазах приятеля нехороший волчий блеск и с легкой грустью подумал, что время не щадит никого.

Выяснилось, что Мурашова поперли из органов еще лет пять назад и что эти пять лет отставной капитан Мурашов провел с исключительной пользой для себя.

— И слава Богу, старик! — громогласно возглашал он, сидя за накрытым госпожой майоршей столом. — И слава Богу! Не хотят — не надо, я и без них очень неплохо устроился!

— Ну и чем ты занимаешься? — гоняя вилкой по тарелке зеленый горошек, вежливо поинтересовался Постышев, которого уже слегка утомили громогласные восклицания старинного приятеля.

— Да как тебе сказать, — туманно ответил Мурашов. — В общем-то, скорее политикой...

Жена майора Постышева вздохнула.

— Ну вот, — сказала она, скорчив милую гримаску, — опять политика. Ладно, политики. Вы тут обсуждайте свои глобальные проблемы, а я пойду.

— Да нет, зачем же? — вскинулся Мурашов. — Это я пойду. Мне все равно уже пора, а Петя меня проводит.

Постышев вскинул на него глаза и встретился с прямым и многозначительным взглядом Мурашова.

«Ага, — подумал он. — Все-таки этот визит через столько лет — не просто дань старой дружбе. Ну-ну, послушаем.»

Послушав Мурашова, он решил, что тот слегка не в себе.

— Это что же, — останавливаясь под фонарем и ожесточенно чиркая барахлящей зажигалкой, спросил он, — «дикие гуси»? Наемники?

— Грубо говоря, да, — ответил Мурашов. — Только перестань, пожалуйста, орать.

— И много? — поинтересовался Постышев, раскуривая сигарету.

— Не так много, как хотелось бы, но и не мало, — сказал Мурашов. — Что-то около полка.

— Че-го?! — Постышев чуть не выронил сигарету. — Мне послышалось или ты сказал «полк»?

— Я сказал «около полка», — улыбаясь, поправил Мурашов. — Что тебя удивляет? Спрос рождает предложение. Так было всегда, и не нам с тобой это менять.

— Н-да, — пытаясь собраться с мыслями, промямлил Постышев. — А зачем ты мне все это рассказываешь? В «зеленые береты» я уже не гожусь.

— Оружие, Петюнчик, — пояснил Мурашов. — Оружие необходимо просто до зарезу. Я ведь знаю, чем ты у себя в конторе занимаешься. Поможешь?

— Угу, — медленно наливаясь ядом, сказал Постышев. — Конечно. Ты, значит, навел справки и решил, что я могу между делом вооружить твою банду...

— Тише, — попросил Мурашов.

— Тише, — передразнил его Постышев, — тише...

Ты что, контуженый? Нет, я, конечно, не против помочь по старой дружбе. Вот вчера, к примеру, на Белорусском взяли двух отморозков — продавца и покупателя.

Изъяли трехлинейный обрез и десять патронов. Не интересуешься? Хотя нет, на что тебе обрез... Месяц назад один клоун на базаре винчестер продавал — старинный, с латунным казенником. Вот это вещь! Правда, его наш шеф к себе на дачу уволок, так что выцарапать будет трудновато, но попытаться можно. В крайнем случае, возьмем дачу штурмом — у тебя ж народу целый полк, вы охрану шапками закидаете...

Мурашов остановился и медленно похлопал в ладоши.

— Браво, — сказал он. — Ты стал настоящим мастером разговорного жанра. Так как насчет моего дела?

— Стас, — вздохнув, сказал Постышев, — послушай... Мне неприятно это говорить, но... Ты, вообще-то, хорошо представляешь себе, с кем разговариваешь?

Старая дружба — это, конечно, расчудесно, но мы же не первый год живем на свете и знаем, что почем.

А что, если я тебя просто сдам, а? И даже не сдам, а разработаю по всем правилам и повяжу вместе с продавцом и всеми твоими «дикими гусями»? Дело получится громкое, и отмазывать тебя, насколько я понимаю, будет некому.

— Так уж и некому, — сказал Мурашов, и Постышев понял, что попал впросак: старый друг, конечно же, рассказал ему далеко не все. — Это все болтовня, Петенька, — продолжал Мурашов, — ненаучная фантастика, сказочки для детей среднего школьного возраста. Ты так никогда не поступишь, потому что ты умный человек.

— То есть?.. — переспросил майор.

— Не прикидывайся валенком. Допустим, ты меня сдашь.., я уж не говорю о том, что долго ты после этого не проживешь, я не так воспитан, но допустим.

— Да, — сказал Постышев, — допустим. И что?

— Нет, — ответил Мурашов, — это я тебя спрашиваю: что? Что ты с этого поимеешь? Очередное воинское звание?

— Допустим, — повторил Постышев. — А что будет, если я тебе помогу?

— Деньги, — просто ответил Мурашов. — Много денег.

— Да черт бы тебя подрал! — взорвался Постышев. — Если у тебя есть деньги, почему ты не обратишься к оптовикам? Только не говори мне, что не знаешь, где их найти. Это для моей конторы проблема, а не для того, у кого есть бабки.

— Деньги есть, — терпеливо сказал Мурашов, — но их недостаточно. То есть тебе их хватит надолго, а вот к оптовикам с такой суммой даже соваться нечего. Это капля в море, понимаешь? Тут надо что-то такое сочинить, а у тебя голова светлая, да и информации побольше...

— Грубо льстишь, — проворчал Постышев. — Сколько?

— Миллион, — сказал Мурашов. — Миллиончик. Миллионишко. И — к чертям отсюда, в теплые края. А?

— Ого, — сказал Постышев, стараясь сохранять безразличное выражение лица. — Солидное предложение. Это сколько же тебе нужно оружия, если миллиона на закупку не хватает?

— Столько; сколько удастся достать, — ответил Мурашов. В его голосе не осталось даже намека на прежний шутливый тон, а волчий блеск в глазах усилился — казалось, они светятся в темноте собственным светом.

— Столько, сколько удастся? — переспросил Постышев, старательно игнорируя и этот блеск, и изменившийся тон. — Слушай, возьми винчестер. За такие деньги я его сам украду, без всякого штурма.

Мурашов промолчал — Ладно, — со вздохом сказал майор. — Я подумаю.

Оставь свои координаты. Так, говоришь, миллион?

— Как одна копейка, — подтвердил Мурашов.

— Копейка? — с сомнением переспросил майор.

— Виноват, — спохватился Мурашов. — Я хотел сказать, как один цент.

— Это другое дело, — сказал Постышев. — Я позвоню.

— Только думай быстрее, — сказал Мурашов.

— Быстро только кошки родятся, — возразил Постышев — А серьезные дела требуют солидной подготовки.

— Время поджимает, — сказал Мурашов.

— Я постараюсь, — заверил его Постышев, — Что-нибудь придумаю, не беспокойся.

— Вот за это я тебя и люблю, — признался Мурашов. — Смотри, вон кабак. Зайдем?

Майор Постышев темнил. План родился в его голове в тот самый момент, когда Мурашов назвал сумму.

Миллион — сущая мелочь для тех, кого ежедневно показывают по телевидению, но для майора Постышева, на сегодняшний день имевшего за душой жалких пятнадцать тысяч, это был солидный куш. За такие деньги стоило поработать и даже немного рискнуть. Конечно, кинуть генерал-полковника Шарова — это не совсем то, что называется «немного рискнуть», но майор Постышев был не из тех людей, которые спят в тот момент, когда в их дверь стучится госпожа Удача, План, несомненно, нуждался в доработке, но имел такое неоспоримое преимущество, как простота. Следовало лишь продумать все детали, как следует обезопасить себя от возможных осложнений и провести некоторую подготовительную работу. Самой подготовительной работы было довольно много, и вдобавок она была сопряжена со смертельным риском, но за нее платили миллион долларов. Располагая такой суммой, можно будет наконец спокойно удалиться от дел, отдохнуть и даже заняться своим здоровьем. В последнее время майор с удивлением начал ощущать сердце, которое до сих пор вело себя вполне пристойно. Это обстоятельство сильно беспокоило Постышева, пробивая брешь в его имидже железного как снаружи, так и внутри человека. Тем не менее он был уверен, что, располагает обговоренной суммой, можно залатать любую брешь — по крайней мере, до тех пор, пока дело не зашло чересчур далеко.

В ту ночь майор Постышев уснул, чувствуя себя Остапом Бендером, напавшим наконец на след подпольного миллионера Корейко.

Теперь, в конце теплого, голубого с золотом сентября, подготовительная работа была близка к завершению.

Глава 4

Пробираясь в потемках к продолжавшему звонить телефону, Борис Иванович опрокинул кресло и едва не свалился сам, успев в последний момент схватиться за стену. Он выругался и зажег свет.

Пока он искал выключатель, телефон коротко звякнул в последний раз и замолчал.

— Скотина, — с чувством сказал ему Комбат, поднимая кресло и потирая ушибленное колено.

Он вернулся в прихожую, снял куртку и разулся, сунув ноги в домашние шлепанцы. Нужно было мастерить какой-то ужин, но готовить для себя одного Борис Иванович не любил, предпочитая в таких случаях обходиться консервами. Беспокоиться о желудке ему как-то не приходило в голову: в случае необходимости он мог питаться жареными гвоздями без какого бы то ни было ущерба для здоровья. «Чаю попью, — решил Комбат. — Все равно уже спать пора. Нечего на ночь глядя наедаться, а то, чего доброго, разжирею.»

Представив себя разжиревшим и не влезающим ни в одни брюки, он ухмыльнулся в усы и направился было на кухню, но тут телефон, словно только того и дожидался, снова принялся трезвонить.

— Вот зараза, — беззлобно заметил Рублев и пошел снимать трубку.

Звонил Подберезский.

— Ты дома, командир? — спросил он, поздоровавшись.

— Да как тебе сказать, — ответил Рублев. — Пока вроде дома.

— Пока? — переспросил Подберезский. — Ты что, уходить собираешься?

— Да нет. — замялся Комбат, проклиная черта, который дернул его за язык. — Нет, — повторил он, — никуда я не собираюсь.

Подберезский что-то сказал, но его слова заглушил раздавшийся в трубке треск.

— Что? — спросил Борис Иванович. — Что-то тебя плохо слышно. Ты откуда звонишь?

— Да из автомата, — ответил Подберезский и как-то смущенно рассмеялся. — Я говорю, приехать к тебе можно?

— Ни в коем разе, — строго ответил Комбат. — У меня тут делегация натовских генералов под мою диктовку пишет акт о безоговорочной капитуляции.

— Ага, — сказал Подберезский, — ясно. Я вчера на заборе знаешь, чего прочитал? «НАТО — параша, победа будет наша.»

— Во-во, — подтвердил Комбат. — «Спартак» — чемпион.

— Точно, — сказал Подберезский. — Так я подъеду?

— Еще раз спросишь — с лестницы спущу, — пообещал Борис Иванович. — Что за китайские церемонии? Только учти, выпить у меня нечего.

— Это не проблема, — ответил Подберезский.

Он приехал через сорок минут, нагруженный двумя бутылками водки и палкой колбасы.

— А это что за сухой паек? — спросил Рублев, вертя в руках колбасу. — Ты кого этой собачьей радостью кормить собрался?

— Так надо же чем-то закусывать, — оправдывался Подберезский. — Вот схватил, что под руку подвернулось.

Он повел носом, принюхиваясь к доносившимся из кухни аппетитным запахам, и вздохнул.

— Виноват, — сказал он. — Облажался.

Вдвоем они прошли на кухню, где их уже дожидался накрытый стол.

— Мама дорогая, — сказал Подберезский. — Пища богов!

— Кстати, — сказал Комбат, усаживаясь за стол, — ты долго до меня дозванивался?

— Да нет, — ответил Андрей. — С первого раза дозвонился. А что?

— Да звонил кто-то прямо перед тобой, — сказал Комбат, — а я не успел трубку поднять. Думал, это ты.

— Нет, не я, — наполняя рюмки, сказал Подберезский. — Ничего, надо будет — дозвонятся.

Они выпили.

— Слушай, — сказал Комбат, насаживая на вилку маринованный белый гриб, — а чего это ты гуляешь?

Невеста твоя не обидится?

— Какая невеста? — сосредоточенно орудуя вилкой, спросил Подберезский, не поднимая глаз от тарелки.

— Как — какая? — опешил Комбат. — Эта, как ее...

Аня. Или Таня...

— Алла, — с кривоватой улыбкой поправил его Андрей. — Не обидится. Слушай, Иваныч, ты не будешь против, если я у тебя переночую?

— Вот те раз, — сказал Комбат. — Была у зайца избушка лубяная, а у лисы ледяная... Неужто выгнала?

— Нет, что ты, — снова бледно усмехнувшись, сказал Подберезский. — Просто.., как бы это сказать.., ну, в общем, кровати у меня теперь нет.., временно.., а на полу спать жестко.

— Ага, — сказал Комбат, откидываясь на спинку стула и внимательно разглядывая своего бывшего подчиненного. — Оч-чень интересно. Кровати, значит, у нас временно нет, а звоним мы из телефона-автомата.., тоже, конечно, временно.

— Точно, — сказал Подберезский, старательно глядя куда-то в сторону.

— И с деньгами у нас временные проблемы, — продолжая разглядывать его, как блоху под микроскопом, сказал Комбат. — Раньше мы, значит, черную икру трескали, а теперь, значит, колбасу из субпродуктов полюбили...

— Да ну, Иваныч, — взмолился Подберезский, — что ты, в самом деле... Завтра банк откроется, и все будет в полном ажуре.

— Чудесно, — сказал Комбат. — Ну и чего еще, кроме кровати, телефонного аппарата и денег, у тебя теперь временно нет?

Подберезский некоторое время молчал, поочередно почесывая то затылок, то переносицу и бросая на Комбата короткие осторожные взгляды.

— Ну, — поторопил его Рублев, — что ты чешешься, как блохастая мартышка? Что еще у тебя сперла эта твоя Аня.., или Таня?

— Алла, — снова поправил его Подберезский и вдруг расхохотался так громко, что Комбат посмотрел на него с некоторой опаской. — Да все! — утирая навернувшиеся на глаза слезы и все еще продолжая смеяться, с трудом выговорил он. — Все как есть, одни стены оставила!

Борис Иванович некоторое время озадаченно смотрел на него, переваривая известие, а потом крепко ахнул ладонью по столу и тоже захохотал.

— Ну, баба! — приговаривал он. — Ну, молодец! А я-то думал, что она у тебя так — ни рыба ни мясо. Ну, оторва! Ты в милицию-то обращался? — вновь становясь серьезным, спросил он.

— А как же, — криво улыбнувшись, ответил Подберезский. — Как нашел исправный таксофон, так сразу и обратился. Они мне прямо сказали: говно, мол, твое дело, гражданин терпило. Одна надежда, что «звездочка» где-нибудь засветится...

— Она что же, и орден попятила? — мрачнея, спросил Комбат.

— А то... Поймаю — утоплю в унитазе, как крысу.

— Хотелось бы поприсутствовать, — сказал Комбат. — Давай-ка мы с тобой чокнемся за это дело. Не грусти, Андрюха. Кровать — дело наживное.

— А кто спорит? — сказал Подберезский. — Кто грустит-то? Наливай, Иваныч. Спрыснем начало новой жизни.

Комбат наполнил рюмки. Ставя бутылку на место, он заметил, что Подберезский как-то очень внимательно наблюдает за его рукой. Он посмотрел на свою ладонь и только теперь заметил, что костяшки пальцев покрыты бурой коркой запекшейся крови.

— Вот черт, — сказал он, — забыл руки помыть.

— Где это тебя угораздило? — спросил Подберезский, глядя на него сквозь рюмку прищуренным глазом. — Опять морды бил?

— Да ну, — пряча руку под стол, пробормотал Комбат. — Было бы о чем говорить.

— Так уж и не о чем? — еще сильнее щурясь, спросил Подберезский. — Ну не томи, командир. Ты же видишь, человек в расстроенных чувствах, его развлечь надо, а тебе лень языком лишний раз шевельнуть.

Комбат тяжело вздохнул и поведал ему о недавнем происшествии.

— Елки-палки, — оживился Подберезский. — Слушай, айда посмотрим: может, они еще там? Так хочется кому-нибудь холку намять, что просто сил нет терпеть.

— А на Колыму тебе не хочется? — спросил Комбат. — Сиди уж рыцарь, лишенный наследства.

— Обижаешь, — сказал Подберезский. — Мое наследство всегда при мне А вообще-то, конечно... Может, тебе лучше на время того., исчезнуть?

— Угу, — кивнул Комбат. — Вырою землянку в парке, а ты мне по ночам будешь жратву таскать... колбасу вот твою захвачу с собой на первое время...

— Смейся, смейся, — качая головой, проворчал Подберезский. — А только как бы они тебя не вычислили.

— Да как они могут меня вычислить, голова твоя еловая? — спросил Рублев. — Они же меня, наверное, толком и не разглядели.

— Ох, не знаю, — со вздохом сказал Подберезский. — По-моему, они, когда захотят, все могут.

Комбат открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут в комнате опять задребезжал телефон.

— Ну вот, — вставая, обронил он, — уже вычислили.

— Тьфу на тебя, — сказал Подберезский, отставляя рюмку и приподнимаясь со стула.

Комбат толкнул его в плечо, усаживая на место, и вышел. Подберезский сел, мрачно думая о том, что тем, кто придет арестовывать Комбата, придется иметь дело не с одним, а с двумя десантниками, что делает шансы на успех наступательной стороны весьма сомнительными. «Что за черт, — подумал он, закуривая и ища глазами пепельницу, которую Комбат вечно прятал в самые неожиданные места, чтобы не мозолила глаза, — и почему некоторые люди могут жить спокойно, а некоторые — нет? Вечно со мной происходит всякая ерунда. А про Комбата и вовсе говорить нечего. Он неприятности притягивает, как громоотвод.»

Тем временем Борис Иванович вернулся, неся в руке телефонный аппарат на длинном проводе. Он кивнул Андрею, показывая, что все в порядке, сел и поставил телефон на край стола.

— Бурлак, — шепнул он, прикрыв трубку ладонью.

Подберезский успокоился и даже обрадовался. Он уже успел основательно соскучиться по Грише Бурлакову, безвылазно сидевшему в Сибири и лишь изредка дававшему о себе знать телефонными звонками и передаваемыми с оказией огромными баулами, набитыми всевозможной снедью.

— Что делаем? — говорил между тем Комбат. — Да вот сидим с Андрюхой, водку пьем... Ага, тут. Привет тебе, — сказал он, поворачиваясь к Андрею.

— Ему тоже, — сказал Подберезский.

— Тебе тоже, — повторил Комбат в трубку. — Что?

По какому случаю пьем? А с горя. Ага. У Андрюхи баба квартиру обчистила. Какая баба? Курносенькая такая.

Анечка или Танечка.., черт, никак не запомню.

— Аллочка, — поморщившись, сказал Подберезский.

— Андрюха говорит — Аллочка, — передал Комбат. — Он ко мне ночевать приехал, потому что у него кровать свистнули.

Трубка стала издавать квакающие звуки, хорошо слышные даже с того места, на котором сидел Андрей.

— Чего он там? — спросил Подберезский.

— Ржет, — коротко ответил Комбат.

— Скотина, — обиделся Подберезский.

Закончив смеяться, Бурлаков посвятил Комбата в свои планы. У него выдалась свободная неделя, и он намеревался провести ее в Москве, в компании друзей и бывших сослуживцев. Эта идея привела Комбата в бурный восторг.

— О, — сказал он. — Впервые за последнюю неделю слышу что-то приятное. Только ты сильно не нагружайся, а то поезд с места не стронется.

— А я не поездом, — сказал Бурлаков. — Я самолетом. По железной дороге пока доедешь, так уже и возвращаться пора, — Тем более, — сказал Борис Иванович. — Не хватало еще, чтобы из-за твоих баулов самолет упал. Когда тебя ждать?

— Билет у меня на пятницу, — ответил Бурлаков, — но Аэрофлот, как известно, дело тонкое. Погода у нас пошаливает, так что определенно ответить не могу.

— Погода, — проворчал Комбат. — Интересно получается: бомбардировщики, скажем, могут летать в любую погоду, а гражданская авиация, чуть что, сразу в кусты. Почему так, ты не знаешь?

— Знаю, — ответил Бурлаков. — Потому что бомбы не блюют, Комбат фыркнул, попрощался и повесил трубку.

Подберезский тем временем успел сменить рюмки на стаканы и покромсать принесенную с собой колбасу огромными кусками.

— Ты чего это? — удивился Комбат.

— Ностальгия замучила, — признался Подберезский. — Сто лет Бурлака не видел. Прямо родным повеяло.

— Ишь ты, — сказал Рублев. — Так, может, песочком посыпать? У меня есть, я как раз собрался в ванной плитку перекладывать.

— Не имеет смысла, — с серьезным видом ответил Подберезский, наполняя стаканы. — Вот если бы кто-нибудь время от времени постреливал над ухом, тогда — да.

Они со звоном сдвинули стаканы и выпили до дна.

Комбат крякнул, понюхал хлебную корку и затолкал в рот кусок колбасы.

— Кровать, — крутя головой и энергично жуя, невнятно проговорил он. — Это ж надо!

Позже, уже лежа в постели, он подумал о том, как это, в сущности, хорошо: не иметь проблем более крупных, чем украденная мебель. Он понимал, что для обыкновенного обывателя такое происшествие скорее всего было бы настоящей трагедией: как же, в одночасье потерять все, что, как говорится, было нажито непосильным трудом... Не везет Андрюхе на баб, подумал он, переворачиваясь на другой бок и по старой армейской привычке подмащивая под подушку кулак. Первую жену с любовником застукал, вторая, чтоб ей пусто было, даже до свадьбы не дотерпела." А он, чудак, даже фамилию у нее не удосужился спросить, не говоря уже об адресе.

Да ерунда это все, уже засыпая, подумал он. Кровати, шкафы и даже ордена — это всего-навсего мертвые вещи, которые могут быть, а могут и не быть. Главное, чтобы люди жили столько, сколько им положено, а если получится, то и подольше.

— Главное, чтобы все были живы, — вслух пробормотал он, не открывая глаз. — Слышишь, Андрюха?

Подберезский не отвечал, но в его храпе Комбату послышалось одобрение.

* * *

Михеич, как обычно, проснулся затемно и сразу же, не давая себе времени на раздумья, сбросил босые ноги на студеный дощатый пол. Раньше это резкое, решительное движение всегда вызывало во всем теле прилив бодрости, настраивая на рабочий лад. Теперь это ощущение уже основательно подзабылось — силы мало-помалу покидали его крупное, ширококостное тело, потихоньку вытекая из него, как вода из треснувшего кувшина, — но никакая хворь не могла бы заставить Михеича валяться в постели после того, как он проснулся.

Ему доводилось знавать людей, которые могли проспать до полудня, а то и дольше и не видели в этом ничего дурного. Михеич не осуждал их — каждый живет, как умеет, но и понять тоже не мог, как ни пытался.

Как можно убивать время на сон, когда человеческий век и без того короток? Правда, вставать по утрам становилось все труднее, особенно теперь, когда ночью уже случались заморозки, но Михеич нашел выход из этого невеселого положения: едва открыв глаза, он начинал думать о том, как плещется о пологий песчаный берег мелкая волна, как тихо стоят в молочном тумане березы и как гуляет на зорьке рыба.

Эти мысли, как всегда, помогли. Михеич встал, натянул галифе и сапоги и тяжело протопал в ванную. В газовой колонке вспыхнуло синеватое пламя. Михеич подставил руку под струю воды, ожидая, когда пойдет горячая, и тут вспомнил о вчерашнем телефонном звонке.

Настроение у него моментально упало до нуля.

В голову сразу полезли мрачные мысли. А что, подумал Михеич, места тут тихие, глухие... Зазвать эту сволочь сюда, вывезти на середину озера да и тюкнуть топором по башке. Какая разница, чем рыбу прикармливать? Хоть какая-то польза будет с гада... Другое дело, что грех на душу брать не хочется. Хотя, с другой стороны, не первый ведь он, грех-то...

Да нет, подумал он. Быть не может, чтобы этот гад не подстраховался. Тюкнешь его, а завтра, глядишь, и сам ноги протянешь.., а то и, того хуже, за проволоку сядешь. Хорошо это будет?

Вода нагрелась. Михеич выдавил на помазок немного крема для бритья и стал неторопливо намыливать щеки, за ночь сделавшиеся шершавыми, как наждачная бумага. Когда пена загустела, сделав его похожим на деда мороза, он вставил в станок новое лезвие и провел от виска к подбородку. Новенькое лезвие зацепилось за родинку на щеке — он, как всегда, забыл про это маленькое дерьмо. Порез был пустяковый, но кровь, как обычно в подобных случаях, заструилась широкой, на всю ширину пореза, полосой темно-красного цвета. Она была похожа на густое вино.., черт возьми, она была похожа на кровь, обыкновенную кровь, каковой и являлась на самом деле.

Михеич, застыв в неудобной позе у забрызганного зубной пастой зеркала, завороженно следил за тем, как темный ручеек, прихотливо змеясь, сбегает вниз по челюсти и собирается в тяжелые капли на подбородке. Капли набухали, росли и беззвучно падали вниз, расплываясь пятном на белоснежном фаянсе раковины.

"И что теперь? — подумал он. Мысли были тяжелыми и темно-красными, как зревшие на подбородке капли. — Дальше что? Ну отдашь ты этому крокодилу кассеты. Что ты думаешь — он от тебя отстанет? Так и будет кровушку пить, пока ты копыта не откинешь.

А если там окажется то, за чем он охотится, — что ж, тут он тебя и спишет. В тот же час и спишет, и рука у него не дрогнет. Как раз в озере и окажешься. Который сезон ты уже здесь рыбку ловишь.., окуни на тебе отыграются!

«А вот хрен тебе! — мысленно обратился он к незнакомцу в кожаном плаще — Хрен тебе вонючий, волосатый, чтоб ты подавился им, хлыщ московский, нюхало поганое... Жидковат ты против прапорщика Уварова, ясно? Если не ясно, могу прояснить. Это у нас запросто, в два счета. Не таких заламывали, понял?»

Ободрив себя подобным образом, Михеич слегка воспрял духом, добрился, почистил зубы, которые у него все еще были все до одного свои собственные, и, заклеив порез бумажным кружком, вышел из ванной.

Он приготовил и съел плотный завтрак, состоявший из трех яиц вкрутую и изрядного куска копченого лосиного окорока. Подумав, запил это дело стаканом водки.

Пить с утра пораньше он никогда не любил, но сегодня чувствовал, что без допинга ему не обойтись никак.

Дождавшись, когда водка подействует, он сразу понял, что принятое им во время бритья решение было единственно верным, более того — единственно возможным.

При взгляде сквозь алкогольный туман задуманное убийство приобрело четкие, стройные очертания вынужденной меры, абсолютно необходимой и потому совершенно справедливой и оправданной.

— Чего мне терять-то? — спросил Михеич у опустевшего стакана.

Стакан, как и следовало ожидать, дипломатично промолчал.

— То-то же, — сказал ему Михеич и вышел из дома.

Он взял в дровяном сарае топор и понес было к лодке, но с полдороги вернулся и, отыскав брусок, принялся старательно точить и без того острое лезвие, доводя его до совершенно нереальной, жалящей остроты. Необходимости в этом не было никакой — он не собирался вырезать на теле визитера затейливые узоры, но остававшиеся до приезда шантажиста часы следовало чем-то занять, а это занятие было ничем не хуже любого другого.

Через час он прервал свое занятие и отнес топор в лодку. Он положил его под сиденье, прикрыв свернутой сетью, после чего без всякой на то необходимости проверил двигатель и долил в бак бензина, словно собирался доплыть не до середины озера, а, как минимум, до территориальных вод Соединенных Штатов.

Убедившись в том, что мотор не подведет, Михеич разобрал и проверил снасти и принес из холодильника баночку с наживкой, заготовленной вчера, до того как ему позвонил Постышев.

До приезда человека в кожаном плаще оставалось чуть больше полутора часов, и Михеич решил напоследок разок-другой забросить удочки. Он не собирался покидать насиженное место, но дело могло обернуться по-всякому, и, кроме того, он чувствовал, что, даже если план удастся, он больше никогда не сможет не то что ловить в этом озере рыбу, но даже смотреть на воду. Михеич знал, что, проживи он здесь хоть сто лет, ему все равно будет мерещиться подмигивающий ему из-под воды труп с раскроенным черепом, объеденным плотвой и окунями лицом. Тем не менее он собирался проверить, так ли страшен на самом деле черт, как его малюют.

Резко рванув на себя капроновый шнур пускателя, Михеич завел мотор и вывел лодку на середину озера, наслаждаясь скоростью и бьющим в лицо тугим ветром, насыщенным водяной пылью. Остановив моторку, он оглянулся. Отсюда стоявший на берегу терем выглядел изящной безделушкой, завалившейся в траву. Даже с такого расстояния Михеич разглядел микроскопическое мертвенно-белое пятно — это белел на крыше бани лосиный череп. Лось не был трофеем наезжавших в терем охотников. Череп нашел во время одной из своих прогулок по лесу сам Михеич и по собственной инициативе приколотил на конек. Хозяин, помнится, одобрил нововведение, которое теперь, по прошествии нескольких лет и под соответствующее настроение, казалось Михеичу кощунственной глупостью: лось не был ни вором, ни убийцей и заслужил покой.

Михеич неторопливо размотал леску и забросил снасть в воду. Глядя на мерно покачивающийся поплавок, он закурил неизменную беломорину, бездумно бросив обгорелую спичку в воду, чего раньше себе не позволял.

— Привыкайте, ребятки, — негромко сказал он, обращаясь к обитателям озера. — Привыкайте. Сегодня к вам еще и не такое упадет.

Хмель начал проходить, и Михеич с горечью подумал, что водку нынче делают не иначе как из куриного помета — вони много, а крепости никакой. А если, не ровен час, хватанешь этой дряни сверх обычной нормы, то тут уж жди чего угодно: можно одуреть и наломать дров, а можно и вовсе откинуть копыта.

Глядя на поплавок, он с привычным ностальгическим чувством припомнил давно ставшие достоянием истории цены на водку: три пятнадцать, три шестьдесят две, пять тридцать, пять пятьдесят.., потом десять рублей, а потом пошло и поехало — тысячи, сотни тысяч, и хорошо еще что не миллионы. А какая водка была раньше! Чистая, мягкая — недаром ее божьей росой прозвали... Эх, славные были времена...

Михеич понял, что задремал, только когда мощная поклевка едва не вырвала из рук старомодное бамбуковое удилище. Он встрепенулся, подсек и выхватил снасть из воды, в последний момент поняв, что спросонья дернул чересчур резко. Тускло блеснули на утреннем солнце латунные кольца креплений, бриллиантами сверкнули на лету крупные капли воды, красно-белый поплавок заплясал в воздухе, и Михеич разочарованно поймал в ладонь начисто объеденный крючок.

— Приятного аппетита, — пробормотал он в расходящиеся по поверхности озера круги. — Счастлив твой рыбий бог.

Спохватившись, он посмотрел на часы и торопливо завозился, сматывая снасть. Вот и порыбачил напоследок, старый алкаш, мысленно сказал он себе. В последнее время Михеич часто задремывал в лодке, рискуя свалиться за борт. В этом не было ничего зазорного, но сегодня все-таки не совсем обычный день, и Михеич был искренне огорчен тем, что не сумел насладиться им в полной мере.

Рев мощного мотора вспугнул тишину, и по сторонам острого носа лодки выросли пенные усы, поднимавшиеся все выше по мере того, как моторка, набирая скорость, по плавной дуге уходила к берегу. Михеич не стал возиться, подгоняя ее к причалу, а просто выключил зажигание метрах в двадцати от берега, поднатужился, выворачивая тяжелый движок из воды, и лодка по инерции вылетела на пляж, почти до половины увязнув днищем в мокром сероватом песке, усеянном пустыми раковинами улиток.

Прапорщик Уваров тяжело выбрался из лодки.

Хмель прошел окончательно, но решимость покончить со всем этим дерьмом раз и навсегда — осталась. Он поколебался, намереваясь принять еще сто граммов для храбрости, но по зрелом размышлении отказался от этой идеи: кое-как разбавленный водой технический спирт, который продавали теперь под видом водки, мог в самый ответственный момент сыграть с ним какую-нибудь злую шутку.

Тяжело ступая по мокрому песку и увядшей, безжизненной траве, он прошел к дому, спустился в подвал и вынул из тайника за канализационной трубой две видеокассеты. Снова поднявшись наверх, он уселся на скамейку, положил кассеты подле себя и принялся мрачно курить папиросу за папиросой, не сводя глаз с дороги, которая в какой-нибудь сотне метров от дома круто сворачивала направо, совершенно теряясь из виду среди деревьев.

Он ждал приближающегося рокота автомобильного мотора, но вместо этого с растущим удивлением услышал поскрипывание педалей и тихий шорох шин по рубчатому бетону дороги. Он еще не успел сообразить, что все это может означать, когда из-за поворота показался неторопливо перебирающий коленями велосипедист.

Михеич не сразу узнал шантажиста: вместо роскошного кожаного плаща на нем был линялый брезентовый дождевик и бесформенная фетровая шляпа с обвисшими полями. К раме старенького велосипеда была с помощью двух разномастных кусков бечевки привязана удочка в выцветшем полотняном чехле, а за спиной у велосипедиста болтался тощий, добела выгоревший на солнце «сидор» армейского образца. Низко надвинутая шляпа и поднятый воротник дождевика почти полностью скрывали лицо, и Михеичу это очень не понравилось. Так же как и то, что шантажист застал его врасплох. Этот парень был очень и очень непрост, и Михеич вдруг с тоской подумал о том, что напрасно оставил топор в лодке.

«Старый дурак, — подумал он, — пьяная рожа. Топор!.. Ружье надо было брать, вот что. Засесть с ружьем в доме и разнести этому уроду башку, вот что надо было сделать.»

До него с некоторым опозданием дошло, что шантажист может попытаться пришить его в любой момент — здесь, на скамейке, или на берегу, или где ему заблагорассудится.

«Чему быть, того не миновать, — решил прапорщик Уваров. — Как сумеем, так и сыграем.»

— Привет, Михеич, — весело сказал майор Постышев, неловко тормозя и сползая с велосипеда. Он сдвинул на затылок свою бесформенную шляпу, подставляя потный лоб дувшему с озера легкому ветерку. — Уф, упарился! Сто лет на этой швейной машинке не ездил. Не поверишь, всю задницу стер, даже смотреть боюсь: а вдруг все кости наружу торчат?

— Небось цела твоя задница, — проворчал Михеич, тяжело поднимаясь со скамейки. В зубах у него была зажата беломорина, шевелившаяся в такт движениям губ — Что это ты с иномарки на велосипед пересел?

— Для маскировки, Михеич, — рассмеявшись, ответил майор. — Исключительно для маскировки.

Вдруг, думаю, на егеря наскочу? Если на машине — врать пришлось бы, да и вряд ли бы он мне поверил.

А так — что с меня возьмешь? Завернут обратно, и все дела. Ну штраф влупят...

— Пулю промеж лопаток они тебе влупят, а не штраф, — проворчал Михеич. — У них с хозяином такой уговор. Он им за это большие бабки платит. Шлепнут из кустов, а потом сунут в руки дробовик, какой поплоше, и скажут, что браконьера в перестрелке подвалили.

— Что ж ты меня пугаешь-то? — ничуть не смутившись, сказал Постышев. — Я, можно сказать, для тебя стараюсь, прею в этом рванье, педали кручу до седьмого пота, а ты мне всякие ужасы рассказываешь.

В целях конспирации майор умолчал о егере, который в данный момент мирно спал в кустах в полутора километрах от генеральской усадьбы, умиротворенный точно отмеренной дозой морфия и для надежности крепко связанный по рукам и ногам. Постышев был прекрасно осведомлен о договоре, заключенном генералом Шаровым с местными егерями, и действовал по обстановке.

— Почему же ужасы? — пожав плечами, сказал Михеич. — Как есть, так и рассказываю. Видно, везучий ты человек, раз живым сюда добрался.

— Что ж ты меня раньше не предупредил? — деланно хмурясь, спросил Постышев. — А, понимаю! Ты бы, наверное. Богу свечку поставил, если бы во мне по дороге дырок понаделали. Да ты не отворачивайся! Я же не в обиде. Любить тебе меня и вправду не за что Ну ничего. Если кассеты получились, как надо, то. значит, это наша с тобой последняя встреча. Как в песне поется: первые встречи, последние встречи... Готовы кассеты?

— На, — сказал Михеич, протягивая кассеты.

Постышев неторопливо снял со спины «сидор», развязал лямку, убрал кассеты в вещмешок и снова ловко завязал горловину, туго затянув скользящую петлю.

— Ну вот и порядок, — сказал он. — Учти, старик, мы с тобой большое дело сделали. Ты, конечно, про меня черт знает что понасочинял, но знай: я работал на благо России, и ты мне в этом очень помог.

— Ты бы хоть постеснялся, что ли, — проворчал Михеич. — Россия-то здесь при чем?

— Не верит, — обращаясь к невидимой аудитории, весело сказал Постышев. — Вот чудак! На, смотри, Фома Неверующий. — Он сунул Михеичу под нос свое служебное удостоверение.

Теперь можно было не заботиться о сохранении инкогнито: старик сделал то, что от него требовалось, и подлежал немедленному списанию и утилизации. Можно было, конечно, оставить его потихоньку догнивать здесь, тем более что вскоре вся эта роскошь рухнет и перейдет в руки какого-нибудь другого мерзавца, более удачливого, чем Шаров, но майор Постышев не любил незавершенных комбинаций. Чертов старик мог протянуть еще долгие годы, и все это время он мешал бы майору, как торчащий из подошвы ботинка гвоздь. «На кой черт мне эта головная боль? — подумал Постышев, помахивая открытым удостоверением перед носом у Михеича. — Зачем зайцу холодильник, если он не курит?»

— Да, — уважительно сказал Михеич, внимательно изучив удостоверение. — Извиняюсь, значит. Я-то думал, ты бандит, а ты, значит, совсем наоборот...

Удостоверение действительно успокоило его — в том смысле, что теперь в их с Постышевым отношениях все стало предельно ясно. Михеич прожил на свете достаточно долго для того, чтобы понять простую истину: лучше иметь дело с десятком бандитов, чем с одним гэбэшником. То, что майор показал ему свое удостоверение, могло означать только одно: прапорщику Уварову был вынесен смертный приговор. «Поглядим, — решил Михеич. — Это мы еще поглядим, кто кого приговорит.»

— Ну что, майор, — сказал он, фальшиво улыбаясь и прикуривая потухшую папиросу, — может, напоследок рыбки половим? Зря, что ли, ты рыбаком нарядился? Зря педали крутил? Тут знаешь, какой клев!

— Рыбки? — переспросил майор Постышев. Он искоса взглянул на собеседника: что он, издевается, старый хрыч? Неужто не понимает, что надо бежать без оглядки? Нет, зазывает в лодку, словно сам смерти ищет. Впрочем, так даже удобнее. Перевалить его через борт, и концы в воду. Чем не решение всех проблем? А может, он тоже нацелился решить все свои проблемы самым простым способом? Старик-то крепкий, да и какой он, по сути дела, старик — лет шестьдесят ему, никак не больше. Ну-ну, подумал майор.

Рыбка так рыбка. — Рыбки? — повторил он, изображая нерешительность, и по тому, как напрягся Михеич, понял, что угадал: старый холуй решил-таки попытаться его утопить. — Вообще-то, я не рыбак... Все как-то недосуг, понимаешь ли... А, чего там! Рыбки так рыбки. Удочка найдется?

— А это что? — спросил Михеич, указывая на привязанный к раме велосипеда чехол.

— Это? Это, брат, одна фикция: ни лески, ни крючка, одно удилище.

— Найдется удочка, — сказал Михеич. — Пошли, майор. И удочка есть, и наживка. Я сегодня с утра уже пробовал ловить, да задремал маленько. Хороший окунь у меня под это дело сорвался.

Они подошли к стоявшей на берегу моторке.

— Слушай, — наморщив нос, сказал Постышев, — а почему на этой? Сроду не плавал на лодке с прозрачным дном. Давай на ней, а?

— Да там мотор сдох, — не моргнув глазом соврал Михеич. — И потом, рыба пугается, когда видит, как мы наверху топчемся, — добавил он для убедительности.

— Жалко, — сказал Постышев. — Ну, значит, не судьба. Теперь что — сталкиваем?

— А то как же, — ответил Михеич. — Давай, госбезопасность, навались. Рыба — это тебе не диссиденты.

— Надо же, какие ты мудреные слова знаешь, — усмехнулся Постышев, упираясь руками в еще не успевший нагреться на солнце пластиковый нос моторки.

Вдвоем они столкнули легкое суденышко на воду и забрались внутрь. Михеич, отталкиваясь веслом от песчаного дна, отвел лодку от берега, опустил мотор и потянул пусковой шнур. Мотор ожил со злым ревом, и блестящая, похожая на дорогую игрушку пластиковая лодка, сильно задирая нос, понеслась по воде. Михеич сидел на корме, держа руль и поставив ногу на свернутую сеть, под которой лежал топор. Тугой встречный ветер рвал в клочья дымок папиросы, высекая из ее кончика длинные, почти невидимые при дневном свете искры.

Постышев устроился на скамье н середине лодки.

Он тоже курил, подставив лицо прохладному ветру и засунув руки в глубокие карманы брезентового балахона. Невысокое в этот утренний час солнце светило ему в спину. Оно почти не грело, но это все равно было приятно. Майор старательно делал вид, что смотрит на проносящуюся мимо вспененную воду, на самом деле внимательно наблюдая за тенью Михеича, четким темным силуэтом лежавшей на дне лодки. Вот она нырнула вниз, сделавшись короче, и в следующее мгновение лодка резко вильнула, меняя курс.

Постышев быстро обернулся, выбросив вперед левую руку.

Позиция была неудобной, но ему удалось отклонить стремительный и смертоносный, нанесенный сверху вниз удар, явно рассчитанный на то, чтобы развалить ему голову надвое до самого подбородка, Михеич покачнулся, пытаясь сохранить равновесие в стремительно несущейся по широкой окружности моторке. Это был идеальный момент для того, чтобы одним ударом свалить его за борт, и Постышев ударил, без затей целясь в корпус, но старый мерзавец ухитрился прикрыться левой рукой и каким-то чудом удержался на ногах. Топор вновь взлетел и опустился, описав сверкающую дугу, но Постышев уже тоже стоял на ногах и мог защищаться по всем правилам науки. Он ударил Уварова ногой в пах и, перехватив руку с топором, резко ее вывернул. Топор выпал из ослабевших пальцев и с неслышным за бешеным ревом двигателя всплеском погрузился в воду, сразу оставшись далеко позади. Сделав классическую подсечку, майор свалил своего противника на дно лодки и, надавив локтем левой руки на морщинистую старческую шею, правой выхватил из кармана шприц. Увидев сверкнувший на солнце кончик иглы, Михеич забился, что-то нечленораздельно крича и нанося бестолковые удары, но Постышев только пригнул голову, прикрывая лицо, и одним резким движением вогнал иглу в плечо бывшего прапорщика прямо сквозь одежду.

Поршень быстро и плавно пошел вперед, выталкивая прозрачный раствор. Уваров еще несколько раз дернулся, беспорядочно и неопасно молотя руками и ногами, и обмяк, закатив глаза. Дыхание его стало медленным — бывший прапорщик спал, и сон его должен был в ближайшее время плавно перейти в смерть.

Впрочем, Постышев намеревался по возможности ускорить этот процесс: ждать было некогда.

Убедившись в том, что Михеич отключился, майор добрался до кормы и заглушил чертов движок, доводивший его до исступления своим бешеным ревом. Покряхтывая от натуги, он вынул мотор из гнезда и опустил его на дно лодки рядом с Михеичем. Вытянув из брюк прапорщика ремень, он пропустил его конец сквозь пряжку, получив таким образом скользящую петлю. Эту петлю он затянул на шее своего противника, а свободный конец привязал к валу мотора, намертво закрепив узел. Теперь нужно было как-то ухитриться вывалить все это добро за борт, не перевернув при этом лодку.

На поверку это оказалось даже легче, чем ожидал Постышев: моторка обладала отменной остойчивостью и только слегка зачерпнула бортом, когда майор хоронил Михеича по морскому обычаю. Правда, вместо колосников он использовал мощный и весьма дорогостоящий японский лодочный мотор, да и Михеич был еще не вполне мертв, но это уже несущественные детали.

Аналогия показалась Постышеву забавной, и, идя на веслах к берегу, он развлекался тем, что искал другие отличия. Ну, например, он забыл зашить тело в мешок.

Или вот: моряки всегда прикрепляли груз к ногам покойника, а он по неопытности привязал к голове. Когда тело раздуется от трупных газов, оно будет выглядеть весьма любопытно, стоя на дне вниз головой.

Вообразив эту неаппетитную картину, Постышев передернул плечами и стал грести более энергично.

На веслах моторка шла далеко не так стремительно, как с мотором, и прошло не меньше получаса, прежде чем пластиковый борт с глухим стуком ударился о дощатый причал. Выбравшись на берег, Постышев закурил и, не заботясь о том, чтобы привязать лодку, отправился восвояси.

Час спустя он переоделся в придорожных кустах.

Рыбацкую одежду и велосипед он бросил здесь же, в лесу: у него были основания сомневаться в том, что Шаров захочет посвящать в это дело милицию, так что можно было не особенно стараться, заметая следы.

Возвращаясь в Москву, он снова вел машину с опасной скоростью: вечером их с женой ждали на открытии вернисажа, о котором вот уже неделю гудела вся Москва, а у него оставалась еще масса дел. Правда, полчаса он все-таки потерял: в десятке километров от города у него вдруг сдавило сердце, и ему пришлось остановить машину и немного посидеть, откинувшись на спинку сиденья и ослабив галстук, с таблеткой валидола под языком.

Снова запуская двигатель, он привычно подумал о том, что по завершении этого дела необходимо срочно обратиться к врачу.

Глава 5

Подберезский был прав, предполагая, что при желании сотрудники ФСБ могут все. В то утро, которое стало последним для отставного прапорщика Уварова, трое сотрудников этой организации, находившиеся в подчинении у майора Постышева, активно и целенаправленно занимались подтверждением этой теории бывшего сержанта Подберезского.

Они занимались этим уже не первый день, но успеха пока не достигли. Сегодня, впрочем, их шансы возросли: Пономарю удалось вырваться из цепких лап медиков, а он как-никак был единственным из них, кому удалось более или менее подробно разглядеть того здоровенного бугая, который устроил драку прямо под окнами конспиративной квартиры генерала Шарова и едва не сорвал операцию. Принимать участие в активных боевых действиях Пономарю было еще рановато, поскольку ребра его до сих пор стягивала тугая марлевая повязка, и он всякий раз шипел от боли, сделав неловкое движение, но посидеть в машине и посмотреть по сторонам он мог вполне.

Строго говоря, все они должны были сейчас находиться совсем не здесь и заниматься совсем не тем, чем занимались: Пономарю полагалось лежать дома на диване и смотреть телевизор, поглаживая травмированный бок, а Сизый с Мешком, по идее, обязаны были слоняться по Черкизовскому рынку, выслеживая кренделя, на днях толкнувшего какому-то недоумку пистолет, снятый с мертвого мента. Сизый, Мешок да и сам майор Постышев, выдавший им это задание, были уверены, что толкача можно с таким же успехом поджидать где-нибудь на Земле Королевы Мод или в Аргентине, так что угрызения совести их не мучили. Они и так провели на чертовом рынке целую неделю, и, послоняйся они там еще хотя бы пару дней, на них, наверное, начали бы показывать пальцами, говоря: «А вон пошли два эфэсбэшника в штатском!». Это была бы пустая трата времени, так что оперативники решили использовать его с толком.

Никакой служебной, а тем более государственной необходимости в том, чтобы выследить ночного драчуна, конечно же, не было, но они не могли позволить, чтобы избиение двух офицеров ФСБ сошло ему с рук.

Офицер спецслужб — это всегда немножечко супермен, и очень неприятно, когда случайный подвыпивший прохожий походя убеждает тебя в обратном одним ударом кулака. Так что проучить усатого здоровяка было необходимо хотя бы для того, чтобы сохранить остатки самоуважения.

Пономарь сидел на переднем сиденье служебной «лады», курил и мрачно размышлял обо всех этих неприятных вещах, не забывая держать под неусыпным наблюдением вход в булочную. Если отбросить амбиции и уязвленное самолюбие, то исход этой затеи представлялся ему, мягко говоря, весьма сомнительным, Больше всех разорялся, естественно, Мешок, который вообще ничего не видел, не получил в ночной стычке ни единого синяка и считал себя героем только на том основании, что усатый незнакомец поленился лезть в фургон, чтобы отобрать у него пистолет. Пономарь не без оснований предполагал, что усача остановило скорее оборудование фургона, чем пистолет Мешка; видима, он понял, с кем связался, и предпочел не заводить дело слишком далеко. Он очень сомневался, что Сизому и Мешку удастся отстоять попранное достоинство: сколько бы они ни кричали о том, что отметелят «этого козла», как «последнего козла» (это было собственное выражение Мешка, которое при других обстоятельствах заставило бы Пономаря кататься по полу от смеха), Пономарь никак не мог забыть тот противный хруст, с которым сломались и подались, вминаясь внутрь, его ребра. Один удар! Этот парень мог бы зарабатывать большие деньги, на спор пробивая кулаком кирпичные стены.

Сизый, например, был уверен, что лично его вырубили по чистой случайности. Это было понятно: он выпал в осадок первым и практически ничего не видел.

Кроме того, когда они обсуждали все это в последний раз, этот идиот выдвинул новую теорию, которая поражала своей свежестью и наивностью: он-де не мог драться в полную силу из-за того, что руки у него были заняты шприцем с лошадиной дозой морфия.

Пономарь ухмыльнулся, вспомнив этот бред, и раздавил окурок о приборный щиток. Он уже в который раз подумал, что напрасно ввязался в эту дурацкую затею, от которой за версту несло какой-то мелкоуголовной тухлецой и ребячеством, но отступать было поздно: на пороге булочной вдруг возник тот самый человек, которого они искали. Пономарь быстро протер глаза и проморгался, но сомнений быть не могло: это был он. Оставалось только гадать, как этот тип ухитрился незамеченным проскользнуть в булочную, но это было уже неважно: главное, что ему не удалось оттуда незаметно выскользнуть.

Пономарь поднес к губам рацию, не сводя с объекта внимательного взгляда. Да, он был высок и плечист, но все-таки не так огромен, как показалось Пономарю той недоброй памяти ночью. Лет, наверное, под пятьдесят, джинсы, кожаная куртка — видно, та же самая...

Под распахнутым воротом серой шерстяной рубашки виднелся треугольник тельника с голубыми полосками.

«Вон оно что, — подумал Пономарь, — десантура. Ну, козел...» Сомнения были отброшены. Сейчас старший лейтенант Пономарев чувствовал себя так же, как, наверное, должен себя чувствовать старый нужник, в отверстие которого какой-то шутник бросил килограмм дрожжей: пенящееся дерьмо перло у него изо всех щелей, и он с трудом сдержался, чтобы тут же не выскочить из машины и не наброситься на противника с кулаками и каблуками. На то были свои причины: в самом начале своей карьеры Пономарь вместе с коллегами патрулировал улицы в День воздушно-десантных войск и был жестоко помят пьяными дембелями. Новое унижение наложилось на старое, усилив его во сто крат, и в мозгу Пономаря молнией промелькнула соблазнительная в своем безумии мысль: пуле все равно, десантник ты, космонавт или тракторист. Пуля предназначена для того, чтобы проделывать дырки во всем, что не превосходит ее по твердости, а этот тип явно будет помягче, чем пуля со стальным сердечником.

Он надавил на кнопку так, что побелел сустав пальца, и негромко сказал в микрофон:

— Есть. Выходит из булочной. Сажусь на хвост.

Кряхтя, шипя и ругаясь черными словами от боли в ребрах, он передвинулся на водительское место и запустил двигатель.

...Вернувшись из булочной. Комбат разгрузил сумку и поставил на плиту чайник. Пока чайник сипел и вздыхал на огне, он выставил на стол большую фаянсовую кружку и, не скупясь, засыпал в нее две полные чайные ложки заварки. Залив заварку кипятком, он накрыл чашку блюдцем, располовинил свежий батон, разрезал одну половину вдоль, щедро намазал маслом и проложил сыром. Придирчиво оглядев образовавшийся в результате этих манипуляций чудовищный сэндвич со всех сторон, Борис Иванович не удержался и откусил от него изрядный кусок, не дожидаясь, пока заварится чай. Со вкусом жуя, он подумал, что Подберезский что-то уж очень долго бегает по своим делам. За те два дня, что Андрей прожил в его квартире, Рублев опять успел привыкнуть к тому, что рядом все время есть кто-то живой, и теперь, поймав себя на беспокойстве по поводу долгого отсутствия Подберезского, иронически улыбнулся. «Жениться на нем, что ли? — насмешливо подумал он. — И каждое утро устраивать сцены ревности с мордобоем и ломанием мебели.»

Он не успел до конца продумать эту блестящую мысль, потому что в прихожей вдруг раздалась мелодичная трель дверного звонка.

— Легок на помине, — проворчал Комбат, положил бутерброд на стол и пошел открывать.

Даже не подумав заглянуть в глазок, он распахнул дверь и очень удивился, когда один из стоявших на площадке трех совершенно незнакомых ему мужчин вдруг резко выбросил вперед правую руку, вполне недвусмысленно покушаясь на комбатову челюсть. Борис Иванович отвел удар, и кулак незнакомца с неприятным хрустом врезался в дверной косяк. Незнакомец взвыл и выронил кастет, который с тяжелым глухим звоном упал на кафельный пол лестничной площадки.

Дверной проем ограничивал свободу нападавших, и они предприняли успешную попытку прорваться в квартиру, насев на Комбата всей массой. В руке показавшегося Комбату смутно знакомым узкоплечего субъекта с бесцветной крысиной мордой мелькнул электрошокер. Рублев ударил этого типа по его крысиному личику тыльной стороной ладони, и тот, оскалив мелкие испорченные зубы, головой вперед с грохотом и звоном влетел в ванную. Оттуда донесся придушенный вопль, а в следующую секунду там что-то обрушилось с ужасным шумом.

— Все мне там разворотил, недоносок, — огорченно сообщил Комбат двоим оставшимся на ногах участникам налета.

— Не двигаться! — испуганно завопил один из них, наводя на Комбата пистолет. Он держался позади всех и был как-то неестественно перекошен на левый бок, из чего Комбат сделал вполне логичный вывод, что у него повреждены ребра. — Лицом к стене, руки за голову! ФСБ!

— Да я уж вижу, — сказал Борис Иванович, вдруг узнавший старого знакомого. — Бок побаливает?

Старший лейтенант Пономарев большим пальцем правой руки взвел курок пистолета.

— Сизый, надень ему браслеты! — скомандовал он. — Мешок, где ты там?

Из ванной донесся протяжный стон, и снова что-то загремело.

— Ушибся Мешок, — услужливо пояснил Комбат, на глаз прикидывая расстояние, отделявшее его от старшего лейтенанта.

— Молчать, задержанный, — прикрывая за собой дверь, сказал Пономарь, — Задержанный? — удивился Комбат. — У вас, что же, и ордер есть?

— Обязательно, — нехорошо улыбнувшись, заверил его Пономарь. — Вот он.

И он повертел перед собой пистолетом.

— А, — сказал Комбат, — это мы понимаем. Хороший ордер. Выправлен по всей форме.

— Сизый, мать твою, — прошипел Пономарь, — что ты копаешься? Надень ему браслеты, пока я не шлепнул эту сволочь к чертям собачьим!

Сизый торопливо кивнул и с опаской шагнул к Комбату, продолжая тянуть и дергать застрявшие в узком кармане джинсов наручники. Заминка объяснялась тем, что ему пришлось вынимать наручники левой рукой из правого кармана. Правую руку он держал на отлете, и по лицу его было отчетливо видно, что расшибленная кисть причиняет ему сильнейшую боль. Впрочем, несмотря на боль, Сизый был-таки профессионалом и, вопреки ожиданиям Комбата, подошел к нему не спереди, а сбоку. Когда он сунулся к нему с наручниками, Комбат еще раз взглянул на Пономаря и понял, что в случае чего тот выстрелит не задумываясь и скорее всего не промахнется. Следовало выждать более удобного момента, и Борис Иванович со вздохом позволил защелкнуть у себя на запястьях стальные браслеты.

— Ну, — спросил он, — куда поедем?

— Ха, — сказал Сизый, который почувствовал себя гораздо увереннее, сковав грозного противника, — поедем. Слышь, Пономарь? Он прокатиться хочет!

— Сейчас прокатим, — пообещал Пономарь, продолжая держать Комбата под прицелом. — Включи-ка ему первую передачу.

Сизый медленно двинулся по кругу, меряя пленника с головы до ног оценивающим взглядом, словно выбирая, куда ударить.

— Ну, чего смотришь? — насмешливо спросил Комбат, уже успевший понять, что его никуда не собираются везти. Весь этот, с позволения сказать, арест был просто дешевой комедией, направленной на то, чтобы свести с ним счеты. Ребята явно действовали по собственной инициативе, а значит, с ними можно было не церемониться. — Чего смотришь, спрашиваю? Не бойся, не укушу.

— Веселый, гад, — продолжая шарить по фигуре пленника глазами, сквозь зубы процедил Сизый. — Ничего, сейчас загрустишь.

Он вдруг остановился и нанес короткий режущий удар в солнечное сплетение. Комбат охнул и согнулся пополам. Криво улыбаясь, Сизый подошел к нему вплотную и, схватив за волосы, запрокинул голову кверху.

— Больно? — с издевательским сочувствием спросил он.

— Да не так чтобы очень, — неожиданно ясным голосом ответил Комбат.

Сизый еще не успел ничего понять, а Комбат уже обрушился на его промежность скованными руками.

Сизому показалось, что у него в джинсах со страшным беззвучным грохотом разорвалась осколочная граната, а в следующую секунду почувствовал сокрушительный удар в переносицу и спиной налетел на Пономаря.

Пономарь сделал шаг назад, пытаясь увернуться, но позади оказалась закрытая дверь, и он коротко заорал от нестерпимой боли, когда голова Сизого, показавшаяся ему тяжелой и твердой, как чугунная болванка, протаранила его многострадальную грудную клетку. Пистолет он не выпустил, но теперь от него было мало проку, потому что все тело Пономаря, казалось, превратилось в сплошной комок ужасной боли, и управлять этим комком было превыше его сил.

Шатаясь, он встал с колен и, держась за поврежденный бок, попытался поднять пистолет.

— Экий ты упрямец, — с упреком сказал Комбат и вполсилы ударил его в челюсть. Пономарь молча обрушился в угол, выронив пистолет, и затих там, мучительно пытаясь сообразить, жив он или уже умер.

— Так, — деловито сказал Комбат, поворачиваясь к Сизому, который уже подобрал под себя конечности и даже успел подняться на четвереньки. — Теперь ты.

— Ммм, — промычал Сизый, отрицательно мотая головой, отчего по всей прихожей разлетелись густые красные капли.

— Ты уверен? — спросил Комбат.

— Мммм!.. — ответил Сизый, кивая головой. Кивок получился вялым, но он все равно потерял равновесие и со стуком воткнулся лбом в линолеум.

— Пол не проломи, — предупредил Борис Иванович.

Он наклонился, чтобы отобрать у Сизого ключ от наручников, и в этот момент подкравшийся сзади Мешок, про которого он совсем забыл, ткнул его в шею электрошокером.

Комбат бревном рухнул на пол. Придавленный Сизый коротко вякнул и с помощью Мешка выбрался из-под тяжелого бесчувственного тела. Посмотрев на Сизого, Мешок содрогнулся.

— Мать твою, — сказал он. — Он же тебе переносицу сломал!

— Сам знаю, что он мне сломал, — зло огрызнулся Сизый, с трудом поднимаясь на ноги и для верности придерживаясь за стену. — С-с-сука!

Он несильно пнул лежавшего на полу Комбата, сам при этом едва не упав. Голова у него кружилась, перед глазами плыло, а от боевого пыла не осталось и следа.

Сизый подозревал, что, помимо перелома носа, он заимел расчудесное сотрясение мозга.

— Ну что, метельщики, — проскрипел из своего угла Пономарь, — отметелили козла?

Полученный удар в челюсть замечательным образом прочистил ему мозги, и теперь он с предельной ясностью понимал, что, поддавшись на уговоры приятелей, попал в крупную передрягу. Несанкционированное вооруженное нападение, применение спецсредств — все это грозило служебным расследованием, результаты которого не взялся бы предсказать никто. Хорошо, если дело удастся спустить на тормозах, но вот если угодишь под раздачу... Времена нынче сложные, и кто-нибудь из начальства запросто может отдать всех троих на растерзание, чтобы поставить очередную галочку в отчете: вот, мол, как беспощадно мы боремся за чистоту наших рядов. А тогда им вряд ли удастся отделаться простым увольнением из органов. А каково органавтам живется в зоне — общеизвестно. Тяжело им там живется. Тяжело и коротко...

И потом, что они доказали? Этот старый козел, которого они собирались отметелить, уложил всех троих голыми руками.., скованными руками, если быть точным. То, что сейчас он лежит мордой в пол, ничего не меняет: ткнуть человека шокером может любой дурак, и это совсем не то, что называется «преподать урок».

Урок был преподан не ему, а им самим, причем урок тяжелый и болезненный.

Тем временем Мешок, опять пострадавший меньше всех, без особенного энтузиазма обрабатывал лежавшего на полу Комбата ногами.

— Уймись, придурок, — с трудом садясь и морщась от боли, сказал ему Пономарь. — Он же ничего не чувствует. Только зря упаришься.

— Козел, — размазывая по лицу сочившуюся из носа кровь, невнятно пробормотал Сизый. Голос его звучал гнусаво, а глаза страшновато косили. — Вот козел вонючий." Пошли отсюда на хер, мужики. Мне в больницу надо...

— Я тебе пойду, — сказал Пономарь. Стараясь не стонать, он дотянулся до пистолета и медленно встал. — Нам отсюда прямая дорога за проволоку.

— А все ты, — вдруг истерично заявил Мешок, до которого, похоже, наконец дошло, что они влипли. — ФСБ, ФСБ! Кто тебя за язык тянул?

Он снова зло пнул Комбата. Тот застонал и пошевелился. Мешок проворно отскочил от него подальше, выставив перед собой электрошоке?, — Ни хрена себе, — сказал Пономарь. — Уже очухался! Вот это здоровье, мне бы такое. Переверните-ка эту сволочь.

— Что ты собираешься с ним сделать? — спросил Мешок.

— Попрощаться, — ответил Пономарь.

Сизый понимающе кивнул: Пономарь был прав. Десантника надо было кончать по-тихому и уносить ноги.

Их затея обернулась неожиданной стороной, и теперь нужно было как-то выходить из положения. Сизый даже усмехнулся, несмотря на боль в сломанной переносице и подкатывающую к горлу тошноту: «как-то»... Известно как. По-другому теперь просто не вытанцовывается.

С помощью Мешка он перевернул тяжелое, обмякшее тело своего приговоренного противника на спину, чтобы тот видел, какая участь его ожидает. Комбат открыл глаза и увидел направленный на него пистолет.

— Опять вы, — с тоской сказал он. — Надоело.

— Уже все, — сказал ему Пономарь. — Сейчас уходим.

Палец, лежавший на спусковом крючке пистолета, напрягся, и тут за спиной у Пономаря распахнулась дверь.

— Оба-на, — сказал Подберезский, останавливаясь на пороге. — Ну, мужики, вы даете!

Пономарь резко обернулся, невольно охнув от боли, и направил пистолет на двери.

— Не двигаться! — приказал он, — Милиция!

— Ну да, — не обращая внимания на пистолет, сказал Подберезский, — так я и поверил. Вы, наверное, те придурки, которым Комбат давеча плюх накидал. Мало вам, что ли?

Пономарь заскрипел зубами. Неприятности множились, росли, как катящаяся с горы лавина. Что теперь — убирать двоих?

Комбат помог лейтенанту справиться с сомнениями, подбив его ногой под колени. Пономарь взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, и тогда Подберезский, поймав его руку, в которой был зажат пистолет, резко вывернул запястье, задирая кверху. Пономарь закричал от боли в плече и сломанных ребрах, но тут же убедился в том, что знает о боли далеко не все: Подберезский обрушил на его локтевой сустав свой тяжелый локоть, сломав руку, как сухую ветку. Пономарь издал дикий вопль и потерял сознание.

Перепрыгнув через упавшего противника, Подберезский метнулся к Сизому, который безуспешно попытался увернуться от стремительно рванувшегося ему навстречу кулака, показавшегося огромным, как ядро Царь-пушки. Ядро ударило Сизого в висок, и свет померк.

Мешок, все еще остававшийся в строю, пятился по коридору в сторону кухни, отступая перед надвигавшимся на него Комбатом и отмахиваясь от него электрошокером. Подберезский, которому вдруг стало совершенно нечего делать, нашел в кармане у Сизого ключ от наручников и смирно стоял в сторонке, с интересом наблюдая за происходящим.

— Ты, значит, у нас интеллигенция, — напирая на Мешка, говорил Комбат. — Поборник, значит, научно-технического прогресса, нажиматель кнопок — на компьютерах, на электрошокерах... Любишь кнопки нажимать, правда? И пинаться, как я понял, тоже любишь.

— Убери руки! — взвизгнул Мешок, делая выпад электрошокером.

— Охотно, — ответил Комбат и что было силы пнул его в голень. Мешок ахнул и как подрубленный упал на одно колено. — Бить тебя срамно, — продолжал Комбат, — но надо. Ты, я вижу, сроду как следует по морде не получал, оттого и вырос таким дерьмом.

Мешок не разгибаясь бросился вперед, вытянув перед собой электрошоке?, как фехтовальщик, проводящий флеш-атаку. Комбат дважды ударил ногой. Первый удар остановил Мешка, а второй бросил его, уже бесчувственного, спиной на кухонный стол. Стол не сломался — все-таки это было не кино, — но опрокинулся, окатив Мешка горячим чаем из большой фаянсовой кружки, осушить которую Борису Ивановичу помешал звонок в дверь. Электрошоке?, по счастью, отлетел в сторону и не попал в курящуюся паром коричневую лужу, посреди которой бесформенной грудой мокрого тряпья замер лейтенант ФСБ Мешков.

— Я же говорил, что они тебя найдут, — подходя сзади с ключом от наручников в руке, сказал Подберезский.

— Вот суки, — протягивая ему скованные руки, пожаловался Рублев, — не дали чаю попить. Ничего, сейчас чайник поставлю...

— Погоди, Иваныч, — снимая с него наручники, сказал Подберезский. — Они что, мозги тебе отшибли?

Отсюда линять надо, пока соседи ментовку не вызвали.

— С какой это радости я из собственного дома побегу? — возмутился Комбат. — Сами вломились, сами пускай и отвечают.

— Они-то ответят, — сказал Андрей, брезгливо отодвигая носком ботинка откинутую в сторону руку Мешка, — но и нам с тобой дело пришьют.., просто так, за компанию, чтобы сор из избы не выносить. Что нам пришить, сам понимаешь, у них найдется. Сейчас нам надо время выиграть. В понедельник мой адвокат вернется из Италии, вот тогда мы с ними разберемся.

— Так ведь сбегут же, — с сомнением проговорил Комбат. — В понедельник их уже ни с какими собаками не сыщешь.

— Как же, — усмехнулся Подберезский, — сбегут они, жди. Им теперь одна дорога — в институт Склифосовского, так что найдем мы их в два счета.

— Н-да, — сказал Комбат, с легкой грустью глядя на откатившийся к газовой плите надкушенный сэндвич с сыром. — Позавтракал, называется. И куда мы пойдем?

— Как куда? — переспросил Подберезский. — Я у тебя погостил, теперь твоя очередь. Мне как раз сегодня мебель привезли, я потому и задержался. Теперь жалею: опять самое интересное пропустил.

Они вышли из кухни, перешагнули через лежавшего поперек прихожей Сизого, а потом и через мучительно скрючившегося на пороге Пономаря. Остановившись в дверях, Борис Иванович оглянулся и с сомнением сказал:

— "Скорую" бы им вызвать.

— Сами вызовут, — ответил Подберезский. — Кто первый оклемается, тот и вызовет.

Комбат запер дверь на два оборота и стал спускаться вслед за сержантом во двор.

* * *

Вернувшись с озера, Постышев ненадолго заглянул на работу, чтобы отметиться, и отправился на одну из оперативных квартир, которая в данный момент была свободна, чтобы там без помех просмотреть полученные от Михеича кассеты.

В квартире царила мерзость запустения. Судя по слою скопившейся на всех горизонтальных плоскостях пыли, сюда никто не наведывался уже года два, если не больше. Могло, конечно, оказаться, что посетители попросту забывали протирать, пыль, но она лежала и на полу таким же ровным, нетронутым ковром, как и на подоконниках и на крышке морально устаревшего телевизора «Темп», слепо таращившегося на майора пыльным бельмом экрана. Квартира была похожа на заколдованный замок Спящей Красавицы, и Постышев испытал мимолетный укол грусти, когда, обернувшись, увидел тянувшуюся за ним цепочку следов, оставленных его туфлями. Это был один из тех редких моментов, когда майор искренне жалел о том, что совершенно не способен к стихосложению: эта квартира могла послужить мощным источником вдохновения для какого-нибудь поэта-романтика, особенно если не посвящать его в подробности жизни и деятельности ее постоянно менявшихся обитателей.

Он усмехнулся, представив себе, что сделалось бы с поэтом-романтиком, проинформируй его кто-нибудь о назначении квартиры и о тех разговорах, которые порой велись в ее стенах. Конечно, мысленно добавил он, речь идет о настоящем поэте-романтике, а не о тех хамелеонах, которые прикидываются романтиками только тогда, когда того требует от них редактор. Романтик наверняка в два счета превратился бы в пессимиста, запил с горя и за два года сгорел от цирроза печени.

Туда ему и дорога, подумал майор, вытирая пыль с экрана телевизора своим благоухающим носовым платком. Видеомагнитофон здесь стоял старенький, еще советского производства. Постышев без труда узнал блаженной памяти ВМ-12, и это еще больше укрепило его в уверенности, что о квартире попросту забыли. Он живо представил себе громадный механизм, который поддерживает на плаву эту сухопутную «Марию Сеяесту», и те громадные деньги, что ежегодно выбрасывает его департамент на содержание множества таких вот квартир, некоторые из которых используются, а некоторые, как, например, эта, просто законсервированы и ждут своего часа. Впрочем, судьба миллиардов безналичных рублей майора Постышева волновала мало, так же как и судьба многочисленных сограждан, остро нуждавшихся в улучшении жилищных условий. Сейчас его интересовало одно: будет ли работать старинная аппаратура.

Старинная аппаратура не подвела, и, опускаясь в насквозь пропыленное скрипучее кресло, майор Постышев позволил себе немного пофантазировать, представив, как лет этак через сотню сюда приходят тогдашний спецслужбист и мучительно пытается сообразить, как ему затолкать в непонятный агрегат с надписью ВМ-12 на передней панели какой-нибудь свой фантастический мнемокриеталд, чтобы просмотреть компромат на политика с Альфы Центавры, спутавшегося с многогрудай аборигенкой.

Изображение почему-то оказалось черно-белым, но довольно качественным: все лица были хорошо видны и вполне узнаваемы, а главное, звук был выше всяческих похвал. Опознав гостей генерала Шарова, майор Постышев удовлетворенно кивнул: это были именно те люди, появления которых он ждал долгие месяцы.

Он промотал пленку немного вперед, пропуская секс — вовсе не из пуританства, а просто потому, что подобные записи следует смотреть в соответствующей обстановке и по возможности не в одиночку, — и снова включил изображение как раз вовремя: деловые партнеры обсуждали условия поставки. Между делом он подумал, что не зря перестраховался: пленочка получилась совершенно убойная. Шаров Шаровым, а вот этого генерал-майора запросто можно будет привлечь и даже упечь, сколотив себе тем самым некоторый моральный капиталец и пополнив истощившийся в последнее время кредит начальственного доверия.

Просмотрев обе пленки, майор Постышев поздравил себя с удачным приобретением. Конечно, дело можно было завершить намного раньше, ублажив тем самым Мурашова и отхватив обещанный миллион, но Постышев работал в органах не первый год и знал, что не бывает следов, которые знающий и заинтересованный человек не мог бы впоследствии распутать. Шаров и его подельники могли спустить это дело на тормозах, чтобы не поднимать лишнего шума, но могли ведь и не спустить! Пусть Мурашов бесится, сколько угодно: он далеко, а Шаров — вот он, рукой подать. До смерти, как говорится, четыре шага... И вот тогда, когда это расстояние сократится, когда в воздухе отчетливо запахнет паленым, Постышеву и пригодятся собранные им материалы: пленочки, дискетки и фотокопии фальшивых накладных, по которым деловые партнеры генерал-полковника собирались протащить груз стреляющего железа через две границы. Да и Мурашову, в случае какой-нибудь неожиданности, крыть будет нечем: он, Постышев, свою часть работы выполнил, и, если мурашовские легионеры проморгают груз или не смогут справиться с охраной, он тут ни при чем. Денежки пожалуйте...

Подумав о Мурашове, Постышев улыбнулся. Стас по старой дружбе может попытаться выкинуть какой-нибудь фортель: сэкономив энную сумму, грех не попытаться сэкономить еще один миллион, тем более что работы — на воробьиную погадку, не больше: просто взять и шлепнуть старинного приятеля Петю Постышева. Мертвые не кусаются и, как уже было верно подмечено однажды, не просят денег. На этот случай у майора тоже было все предусмотрено: он тщательно записывал все свои разговоры с Мурашовым на диктофон, записывал с той самой первой ночи, когда в дверь его скромного жилища постучалась госпожа Удача. Он всегда таскал готовый к работе диктофон в нагрудном кармане, как иные не расстаются с авторучкой или носовым платком: никогда не знаешь, что тебе понадобится зафиксировать в следующий момент. Это давно вошло у него в привычку и часто помогало в работе. Теперь эта привычка должна была сработать как страховой полис. Мурашов получит полный пакет высококачественных копий: копии видеозаписей, копии компьютерных файлов, копии накладных и конечно же копии любительских аудиозаписей майора Постышева — просто так, чтобы у него не возникало ненужных поползновений. Стас не обидится: они всегда понимали друг друга с полуслова, а в бизнесе друзей, как известно, не бывает. Тем более что он отхватит наконец свои железяки и сможет вместе со своей бандой наемников отправиться на Балканы или куда они там собрались...

Он выключил телевизор и видеомагнитофон, убрал кассеты в кейс и, вернувшись в кресло, оказавшееся, несмотря на непрезентабельный вид, весьма уютным, набрал на мобильнике номер Мурашова. Слушая, как попискивают в трубке сигналы соединения, он прикрыл глаза и еще раз мысленно проиграл в уме все, что уже сделано, и то, что еще предстояло сделать, пытаясь отыскать слабые места и не в силах найти хотя бы одно. Конечно, кое-какие мелкие накладки все-таки имели место, но без этого не делается ни одно по-настоящему большое дело. Взять хотя бы тот случай, когда какой-то алкаш отполировал мослы Пономарю и Сизому и так напугал Мешка, что тот едва не начал палить из пистолета прямо в набитом дорогой аппаратурой фургоне, стоявшем под окнами генеральской конспиративной квартиры. Рассказать кому — не поверят, животики надорвут...

А могло бы, между прочим, выйти совсем не смешно.

И в смерти Сапога не мешало бы убедиться. Подумаешь, в театр опаздывал! Сапог конечно же благополучнейшим образом откинул копыта, но все-таки...

— Слушаю, — сказал в трубке голос Мурашова, звучавший так ясно, словно друг Стас находился не за тридевять земель, в своей Тмутаракани, а в соседней квартире. «А может, так и есть? — мелькнула шальная мысль, от которой Постышева сразу бросило в пот. — Да нет, это уже паранойя. Просто техника не стоит на месте. Пора, пора отвыкать от телефонов, в которые приходится орать так, что потом двое суток болит горло. Двадцать первый век на пороге!»

Мысль о близком уже наступлении двадцать первого века внезапно развеселила майора — может быть, потому, что в третье тысячелетие он собирался вступить миллионером, — и он с ходу взял юмористический тон.

— Грузите апельсины в бочках, — процитировал он своего любимого литературного героя. — Братья Карамазовы.

— Ты, Петух? — мгновенно узнал его Мурашов.

«Заждался Стасик», — с удовольствием отметил Постышев.

— Сам ты петух, — сказал он. — Как жизнь?

— Ты за этим звонишь? — вскипел Мурашов. — Слушай, сколько можно тянуть? Не можешь сделать — так и скажи. Я пойму, мы же друзья, в конце концов...

"Точно, — подумал Постышев, — друзья. Ты все поймешь и скажешь надгробное слово и даже, может быть, уронишь на могилу скупую мужскую слезу...

А главное, не забудь утешить вдову. Друг, блин. Тот самый, который лучше новых двух."

— Ну чего ты орешь? — лениво спросил он. — На легионеров своих ори, из армии за бесполезностью сокращенных. Все готово, приходи и бери.

— Ну да?! — восхитился Мурашов. — Ушам своим не верю.

— Повторить? — спросил Постышев.

— Не надо повторять... Когда отгрузка?

— Когда надо, — сказал Постышев. — Не волнуйся, скоро, так что поторопись с деньгами.

— Темнишь, — с умело разыгранной укоризной произнес Мурашов. — Не доверяешь старому другу.

— Ты еще слезу пусти, — посоветовал Постышев. — Ты знаешь, что мне для тебя ничего не жалко, но это все-таки бизнес. У тебя в этом деле свой интерес, у меня — свой.

— Петюнчик, дружище, о чем разговор? Все будет сделано в лучшем виде. Бабки переведем завтра же, прямиком в Швейцарию. Как договорились, в три разных банка... Но насчет груза — это верняк?

— Вернее не бывает, — успокоил его майор.

— А много? — не удержался от очередного вопроса Мурашов.

— На горбу точно не упрешь, — ответил Постышев.

— Так, — задумчиво сказал Мурашов, — ясно..

Так как мы поступим?

— Завтра, — сказал ему Постышев, — я отправлю к тебе человека с чемоданом. В чемодане будут всякие.., гм.., материалы. Среди них попадаются весьма пикантные, но это не главное. Ты, пожалуйста, со всем внимательно ознакомься, и тогда тебе сразу станет ясно, как действовать.

— Даже так? — с плохо скрытым удивлением спросил Мурашов. — Мне бы твою основательность.

— На том стоим, — не хвастаясь, согласился Постышев. — И вот что, Стас: не думай, что это будет легко.

— И поднялся брат на брата. — с легкой грустью сказал Мурашов.

— На этот счет не волнуйся, — успокоил его майор. — Не будет там никаких твоих братьев. Черные все, как головешки.

— А! — обрадованно воскликнул Мурашов. — Так это же просто праздник какой-то! Скажу ребятам — перепьются на радостях!

— Только не насмерть, — снова беря шутливый тон, попросил Постышев. — Так я подошлю к тебе человечка. Встречай.

— Непременно, — пообещал Мурашов. — Ну, Петр Васильевич, я твой должник!

— Это точно, — сказал Постышев. — Сумму долга не забыл?

— Опять обижаешь, — возмутился Мурашов. — Когда я тебя подводил? Мое слово — кремень.

— Посмотрим, — сказал Постышев.

— Козел ты все-таки, Петька, — сокрушенно заметил Мурашов. — И за что только я тебя так люблю?

— За форму ягодиц, надо полагать, — ответил Постышев и отключился.

Убрав трубку в карман, он закурил и некоторое время сидел, пуская дым и бездумно глядя в окно, за которым не было ничего, кроме грязно-серой стены соседнего дома, через равные промежутки продырявленной слепыми глазницами окон. С этого момента отступать некуда — мосты сожжены, и зубчатые колеса тяжелого механизма, помогающего госпоже Удаче вершить судьбы мира, со скрежетом и хрустом пришли в движение. Теперь оставалось продержаться совсем немного, по возможности не угодив при этом между зубцами ржавых шестерен, и тогда жизнь резко переменится к лучшему.

Мысленно он перебрал оставшиеся на повестке дня вопросы и с удовлетворением убедился, что вся работа, в сущности, уже позади. Завтра он отправит к Мурашову курьера. Самолетом тот доберется до места часа за три, максимум четыре. Два часа понадобится Мурашову на то, чтобы убедиться в том, что платить все-таки придется. Сам процесс перевода денег займет, наверное, минут десять или около того: Интернет — великая штука! Ну, плюс еще часок на то, чтобы Мурашов побесился и пошвырялся посудой в своей неподражаемой манере — он истерик, наш Стасик, и всегда таким был. За это, наверное, из органов и вышибли: пришил кого-нибудь сгоряча или просто набил не в ту морду... Так или иначе, к концу завтрашнего дня майор Постышев станет богатым человеком.

Он задумался: кого же послать к Мурашову? Самым толковым из его группы был, несомненно, Пономарев, но и он оказался настолько туп, что дал переломать себе ребра. Мешок? Ох, не смешите меня... Как ни крути, оставался один лишь Сизый. Это был далеко не оптимальный вариант, но Постышев махнул рукой: в конце концов, много ли надо ума на то, чтобы передать из рук в руки полупустой кейс? Не самому же туда тащиться...

Пусть Сизый прогуляется, посмотрит новые места и проветрит извилины. Ну а если у Стаса хватит ума курьера шлепнуть — что ж, невелика потеря.

Майор небрежно уронил окурок на пол и растер его по пыльному паркету подошвой своего сверкающего ботинка. Сердце опять дало о себе знать тупой, ноющей болью, которая сильно отдавала в плечо, и он привычно подумал о том, что с курением, похоже, все-таки придется завязывать. Взглянув на часы, он заторопился: до открытия выставки, пригласительные билеты на которое его жена с таким трудом раздобыла через длинную цепь знакомств, оставалось меньше двух часов, а ему еще нужно было принять душ, побриться и переодеться в чертов смокинг, который майор ненавидел всеми фибрами души.

Только в первом часу ночи, вернувшись с посвященного открытию выставки банкета, на котором присутствовал сам господин мэр и выступала одна из новоявленных звезд эстрады — та, у которой такса на афициозы была пониже, чем у большинства ее коллег, — майор Постышев позвонил Сизому и от его жены узнал, какой сюрпризец приготовили своему начальнику подчиненные.

Глава 6

Лейтенант Углов зевнул и потянулся, хрустнув суставами. Взгляд его при этом лениво блуждал по убогой обстановке дежурки, не задерживаясь ни на одном предмете дольше чем на четверть секунды. Сегодня все здесь казалось ему еще более серым и непривлекательным, чем обычно, — возможно, потому, что это было первое его дежурство после возвращения из отпуска.

Тещина деревня — это, конечно, не Средиземноморье и даже не Крым, там особенно не разгуляешься, но это все-таки лучше, чем торчать в прокуренной комнатенке и слушать бесконечные рассказы Шестакова о том, как он ненавидит «лохов» и что он готов с ними сделать.

Сержант Шестаков — это была, что называется, особая статья, и лейтенант Углов постарался поскорее выкинуть его из головы, тем более что в данный момент сержант отсутствовал и можно было не забивать себе голову болтовней этого полуграмотного зануды.

Углов с сомнением посмотрел сначала на полупустую пачку сигарет, лежавшую на краю стола, потом на мертво синевшее под лампой облако табачного дыма, прислушался к своим ощущениям и решил, что курить пока что не станет: он и так уже обкурился почти до обморока, пытаясь скоротать бесконечно тянувшиеся часы дежурства. Вместо этого он покопался в столе, отыскал валявшуюся там с незапамятных времен и неизвестно кому принадлежавшую пилочку для ногтей и сосредоточился на маникюре, стараясь побороть растущее беспричинное раздражение.

Отпуск. Черт бы его побрал, этот отпуск! Кто не знает, что такое сентябрь в деревне, может для общего развития наведаться к теще лейтенанта Углова. Там этому счастливчику все очень подробно объяснят и даже дадут попробовать. Пусть походит за плугом, потаскает на горбу совершенно неподъемные мешки с картошкой, за компанию с деревенскими алкашами отравится сахарной самогонкой, а после всего этого, едва держась на ногах, трахнет собственную жену не на лежанке, а в кустах за нужником, потому что у мамы, видите ли, чуткий сон... А назавтра нужно будет ехать в лес воровать жерди, потому что забор совсем завалился, а потом пойдет дождь, и окажется, что протекает крыша, а потом придется чистить дымоход и битый час перепиливать глотку отчаянно визжащей свинье, которая никак не желает подыхать.., да мало ли что еще придумает крепкая семидесятидвухлетняя старушенция, до смерти довольная тем, что под руку подвернулась дармовая рабочая сила! Правда, если вы жить не можете без самогона и свеженины, то скорее всего останетесь довольны. Лейтенант Углов, родившийся и выросший в Москве, терпеть не мог ни того, ни другого. От самогона у него случалась отвратительнейшая отрыжка, а мясо недавно убитой свиньи отчетливо воняло дерьмом, так что наградой за тяжелый и безрадостный крестьянский труд ему служили вещи, без которых он вполне мог обойтись.

И все-таки это было получше, чем сидеть здесь и полировать ногти, гадая, кого на этот раз приволочет ушедший на охоту сержант Шестаков.

Углов не удержался и, подняв глаза, снова обвел комнату взглядом. Удивительное дело, подумал он.

Ведь казалось бы, комната как комната: светлые стены, гладкий потолок, на полу импортная плитка, на единственном окне — вертикальные жалюзи, так что даже решетка не видна. Современный светильник посреди потолка — плоская тарелка матового стекла с зеркалом-отражателем, — аккуратный, почти новый диванчик для посетителей, несколько вполне приличных стульев, солидный двухтумбовый стол, и даже сейф еще не успел облупиться — в общем, офис, как в кино, а все равно тоска, убожество, смертная скука...

Неужели, подумал он, правы все эти болтуны и шарлатаны, которые говорят, что даже каменные стены способны каким-то образом впитывать информацию и потом отдавать назад? Если так, то эти стены должны были насквозь пропитаться ядом, и тогда нет ничего удивительного в том, что, едва попав сюда, человек начинает испытывать чертовски неприятные ощущения.., а сплошь и рядом сам превращается черт знает во что. Взять хотя бы сержанта Шестакова...

Чтобы не думать о Шестакове, лейтенант вспомнил, как во время поездки в райцентр за покупками теща, всю войну сиднем просидевшая в своей деревне, указала ему на двухэтажный жилой дом довоенной постройки и спокойно сообщила, что в нем во время войны размещалось гестапо. В окнах дома виднелись разноцветные занавески, на балконах второго этажа сохло белье, а на скамейке у подъезда сидели две молодухи с детскими колясками — в доме жили обыкновенные советские люди, и Углов с содроганием подумал, какие же сны они видят по ночам. Так что, решил он, снова принимаясь полировать ногти, дежурная комната милиции в аэропорту — это еще не самый поганый из возможных вариантов. И потом, человеку свойственно привыкать к чему угодно. Привыкать, врастать в обстановку и даже считать ее единственно приемлемой для сносного существования. Главное — пореже ездить в отпуск.

Лейтенант усмехнулся своим мыслям. Он рос книжным мальчиком и имел склонность к самоанализу, так что такими рассуждениями мог обмануть кого угодно, кроме себя самого. Он совершенно не хотел привыкать к этой обстановке и становиться самодовольным ничтожеством наподобие своего начальника.

Беда заключалась в том, что лейтенант Углов совершенно не подходил для той работы, которую ему приходилось выполнять, но понял это с большим опозданием. В глубине души он подозревал, что не имеет призвания вообще, если, конечно, не считать призванием чтение научно-фантастических романов и сказочек в стиле фэнтези. Не будучи полным идиотом, он понимал, что книгами сыт не будешь, и продолжал уныло тянуть лямку изо дня в день, проклиная ту минуту, когда, начитавшись детективов, подал документы в милицейскую школу. Он собирался распутывать преступления века и участвовать в лихих погонях со стрельбой, и чем все кончилось? Составлением протоколов на пьяных пассажиров и захватывающими расследованиями по поводу похищений ручной клади, да еще уныло-однообразными излияниями сержанта Шестакова.

Сержант Андрей Шестаков надел милицейскую форму сразу после армии. Было это лет восемь назад, то есть в ту пору, когда будущий лейтенант Углов еще корпел над сочинениями про луч света в темном царстве и был полон самых радужных надежд. Шестаков тогда уже дослужился до младшего сержанта и клюнул на объявление, вывешенное в штабе его родной войсковой части, соблазнившись московской пропиской. Тогда он еще не знал обидного слова «лимита», а если и знал, то не вполне представлял, что оно означает. Впрочем, сменив зеленое солдатское ха-бэ на серый милицейский китель и поселившись в общежитии, он очень быстро восполнил досадный пробел в образовании и совершенно остервенел. Парнем он был крупным, здоровьем его Бог не обидел, и у себя в Старом Осколе привык ходить с высоко поднятой головой. Здесь же, сколько бы он ни задирал нос, чванливые москвичи все равно как-то ухитрялись смотреть на него сверху вниз, и Шестаков никогда не упускал случая сбить с них спесь. Спесь он сбивал, как правило, в самом буквальном смысле — кулаками и резиновой дубинкой, но был везуч, в меру осторожен и, насколько известно Углову, ни разу не засыпался, хотя даже часы на его руке были снятыми с какого-то излупцованного до потери сознания бедолаги, имевшего несчастье попасть на глаза Шестакову в пьяном виде.

По мнению Углова, Шестаков был просто здоровенным вонючим куском дерьма, возомнившим себя пупом земли, и мало чем отличался от казанской, саранской и прочей заезжей братвы, снимавшей с москвичей штаны в темных подворотнях исключительно ради восстановления социальной справедливости. Это целиком правильное мнение лейтенант Углов совершенно сознательно держал при себе: глядя на изрытое оспинами, тупое и тяжелое лицо сержанта, он испытывал нервную дрожь и ни минуты не сомневался в том, что этот бугай при случае будет рад опробовать свой резиновый демократизатор на спине начальника. То есть все было, конечно же, гораздо сложнее и тоньше, но суть от этого не менялась: Шестаков подавлял лейтенанта, потому что был гораздо сильнее: и физически, и морально. Углов ненавидел подчиненного, но рефлекторно поддакивал ему всякий раз, когда тот принимался во всеуслышание излагать свои взгляды. Он презирал себя за это поддакивание, но ничего не мог с собой поделать и втайне мечтал, чтобы Шестаков нарвался наконец на крутого парня и свернул к чертовой матери свою тупую башку.

Дверь дежурки распахнулась, и на пороге, словно вызванный из небытия невеселыми мыслями лейтенанта, возник Шестаков, концом резиновой дубинки толкавший перед собой растерянного парня лет двадцати семи в потертой замшевой куртке и ветхих джинсах. На плече у задержанного висела огромная, даже на вид тяжеленная сумка из рыжей искусственной кожи, а лицо украшала жидковатая, коротко подстриженная борода. Задержанный явно никак не мог сообразить, что с ним произошло, и все время пытался придать лицу независимое выражение, которое сменялось испугом всякий раз, когда дубинка сержанта тыкалась ему между лопаток.

Углов вздохнул и на секунду устало прикрыл глаза.

В отличие от задержанного, он точно знал, что происходит: парень просто оступился и упал в выгребную яму, на дне которой обитал кровососущий монстр из Старого Оскола. Буквально все, кому довелось пообщаться с Шестаковым, первым делом узнавали, откуда он родом. Занеся дубинку для первого удара (иногда это был кулак — просто для разнообразия), он всегда представлялся: «Я из Старого Оскола». Углов иногда думал, что, будь у него ядерная боеголовка, он с удовольствием сбросил бы ее на Старый Оскол. В такие моменты он был уверен, что Старый Оскол населен исключительно двойниками сержанта Шестакова, и страстно мечтал избавить мир от этой заразы.

— В чем дело? — устало спросил он. — Пьяный?

— Нарушение паспортного режима, — с удовольствием объявил Шестаков и снова толкнул задержанного между лопаток, направляя его к столу.

— Да перестаньте вы пихаться! — отважился возмутиться задержанный. Голос у него слегка дрожал, и Углов едва заметно поморщился от бессильного сочувствия. — Что я вам, бандит?

— Чего? — выкатил глаза Шестаков. — Кто бандит — ты? Ты говно, и больше ничего. Ты знаешь, что такое паспорт? Паспорт — это основной документ, удостоверяющий личность гражданина. А ты во что его превратил? Ты что, задницу им подтирал?

— Тише, — почти простонал Углов. — Присядьте, — обратился он к задержанному и вынул из папки бланк протокола. — Ваш паспорт пожалуйста.

— Паспорт у вашего сержанта, — садясь на один из стульев у стены, ответил задержанный. — Послушайте, я ничего...

— Разберемся, — пообещал Углов. — Паспорт давай, — обратился он к Шестакову.

Тот шагнул к столу и брезгливо положил на край потрепанный паспорт старого, еще советского образца. Паспорт был как паспорт, разве что сильно засаленный и потертый на уголках. На одном из уголков красный коленкор вообще отслоился от картонной обложки, а когда Углов открыл «основной документ», обнаружилось, что первая страница надорвана почти до половины.

— Да, — со вздохом сказал он, испытывая знакомое чувство отвращения к себе, — непорядок.

— Так сколько ему лет, — стараясь говорить рассудительно, откликнулся задержанный. — Ясное дело, поизносился. Разве это преступление?

Углов придал лицу наставительное выражение и раскрыл паспорт на последней странице. Из паспорта выпали две или три табачных крошки, и лейтенант смахнул их на пол рукавом кителя.

— Вот, — сказал он, постукивая согнутым пальцем по напечатанному на последней странице «Извлечению из положения о паспортной системе в СССР». — Вы это когда-нибудь читали? Тут черным по белому написано: граждане несут административную ответственность за небрежное хранение паспорта. Дать вам почитать?

Задержанный молча вздохнул и отрицательно помотал головой: он начал понимать и проникаться царившей здесь атмосферой суконной безнадеги, чему немало способствовал Шестаков, сидевший на диванчике и выжидательно похлопывавший резиновой дубинкой по раскрытой ладони.

— Фамилия? — спросил Углов, придвигая к себе бланк протокола.

— Там написано, — кивая на злополучный паспорт, уныло сказал задержанный. Шестаков напрягся и привстал, но лейтенант остановил его нетерпеливым жестом.

— Записать в протоколе, что вы отказались себя назвать? — спросил он.

— Вот черт, — вздохнул задержанный. — Вам что, больше делать нечего?

— Ну что за пидор! — воскликнул Шестаков, вставая и делая шаг к задержанному. Тот вздрогнул и поспешно продиктовал лейтенанту свою фамилию, имя и отчество.

Углов старательно все записал и полистал паспорт, отыскивая штамп с пропиской.

— Так, — сказал он, найдя нужную страницу. — Значит, место жительства у нас Мо...

— Мозырь, — со вздохом подсказал задержанный.

— Точно, Мозырь, — с удивлением подтвердил Углов. — Это что же, в Белоруссии, что ли?

— В Белоруссии, — сказал задержанный таким тоном, словно признавался в изнасиловании столетней старухи.

— Так, — сказал Углов, с отвращением сминая испорченный бланк протокола и возвращая задержанному паспорт. — Вы свободны. А паспорт все-таки приведите в порядок, а еще лучше — обменяйте. У вас же там, кажется, как раз сейчас паспорта меняют...

— Ну теперь-то уж обязательно, — торопливо пряча паспорт во внутренний карман куртки, сказал задержанный. Вид у него был совершенно обалдевший, как, впрочем, и у Шестакова. — Только я не совсем понял...

— Да что тут понимать, — вяло ответил Углов, стараясь не смотреть на Шестакова. — По закону вы — иностранный подданный, и ваш паспорт — не наша забота. Счастливого пути.

— До свидания, — расцветая на глазах, сказал задержанный. — Спасибо. Ну дела, — пробормотал он, скрываясь за дверью.

— Что за ерунда? — возмутился Шестаков. — Что это значит?

— Это значит, — мстительно ответил лейтенант, — что на инструктажах надо слушать, а не в носу ковыряться. Этому положению сто лет в обед, а для тебя, видите ли, открытие...

— Вот блин, — раздосадованно сказал Шестаков. — Отвертелся, сучий потрох. Зря ты его отпустил.

— Ничего не зря, — огрызнулся Углов. — За этот протокол наш Капитоныч мне бы яйца оторвал.., и тебе, между прочим, тоже.

— Хрен с ним, — махнул рукой сержант и затопал к дверям. — Другого поймаю. Я их, педиков, научу Родину любить. Пойду прошвырнусь.

— Ага, — с облегчением сказал Углов, — давай Чтоб ты сдох, придурок, — добавил он, когда дверь за Шестаковым закрылась.

Он давно подозревал, что сержант дан ему судьбой в наказание за какие-то совершенные в прошлой жизни грехи, но не мог даже вообразить, каким суровым окажется это наказание.

* * *

«Аккуратность, — подумал майор Постышев. — Самоконтроль и самообладание. Я спокоен, я абсолютно спокоен...»

Он аккуратно и с полным самообладанием опустил телефонную трубку на рычаги, аккуратно развязал вдруг переставшими сгибаться пальцами галстук-бабочку, аккуратно положил его на столик возле телефона и вдруг с треском рванул на себе ворот крахмальной сорочки, так что во все стороны брызнули оторванные пуговицы.

— Я ведь говорила, что тебе не надо больше пить, — с осуждением заметила жена. — Посмотри, во что ты превратил свою единственную приличную рубашку...

— Заткнись, курица!!! — неожиданно для самого себя гаркнул майор, едва не порвав голосовые связки. — Извини, — спохватившись, добавил он, — я не хотел тебя обидеть.

— Правда? — с холодным недоверием в голосе спросила жена и поджав губы в спальню.

— Правда, — глядя ей вслед, ответил майор. — А может, и нет...

Он стащил с себя смокинг и с мстительным удовольствием зашвырнул в дальний угол. В левой половине груди опять засела тупая игла, которая мешала двигать рукой и не давала вздохнуть полной грудью, но майор мысленно отмахнулся от нее: отстань, не до тебя, и игла послушно исчезла.

Постышев снова взялся за телефонную трубку, но остановился, с сомнением глядя на дверь спальни.

Сквозь щель под дверью пробивался слабый свет: жена успокаивала нервы чтением.

— Мать твою, — пробормотал майор. — Не квартира, а Дом культуры. Ни минуты покоя!

Он отправился на кухню и, закурив, вынул из кармана трубку мобильника. «Ладно, — подумал он, набирая номер, — на худой конец, сойдет и Мешок.»

Мешок жил с бабушкой. Не с бабушкой вообще, а с родной бабушкой, которой было девяносто четыре года от роду и которая, похоже, испытывала злорадное удовольствие, наблюдая за тем, как любимый внучек мыкается, дожидаясь ее смерти в надежде заполучить квартиру в центре. Это обстоятельство всегда служило для коллег Мешка неиссякаемым источником бодрости и хорошего настроения, но сейчас майору Постышеву было не до смеха: трубку сняла старуха, и с первых же ее слов майору стало ясно, что Сизый нарвался на неприятности не в одиночку.

— Нету его, — проскрипела ядовитая карга в ответ на вежливую просьбу позвать к телефону внука. — Говорила я ему, засранцу, что не дождется он моей смерти. Сам раньше помрет на работе своей вонючей...

Постышев молча проглотил «вонючую работу» и попросил старуху вразумительно объяснить, что случилось с лейтенантом Мешковым и где он в данный момент находится.

— Да в «скорой», — не скрывая злорадства, сказала бабуся, — где ж ему еще быть. Сто раз ему, дураку, говорила, что в Москве фискалов не любят. Не послушал... Всю жизнь ябедничал, так ябедой и помрет.

— Вы бы полегче все-таки, — не сдержался Постышев. — Я, между прочим, его начальник.

Он тут же понял, что допустил ошибку. Старуха презрительно фыркнула.

— Напутал, — насмешливо проскрипела она. — Мне, милок, девяносто четыре года.., да я и смолоду вас, дерьмецов, не боялась.

— Да кто вас пугает! — раздраженно бросил в трубку Постышев. — Вас по-человечески просят ответить, в какой он больнице.

— Сам ищи, — посоветовала старуха, — тебе за это деньги платят, начальник. Пошевели задницей, авось и отыщешь, если повезет. Стукачей своих поспрашивай... А я вам сроду не помогала и начинать на старости лет не собираюсь.

С этими словами старуха бросила трубку.

— Что б ты лопнула, старая гангрена, — сказал майор в частые гудки отбоя.

Он набрал номер Пономарева. Лететь за тридевять земель этот симулянт, конечно, откажется, но может быть, он хотя бы знает, что за катаклизм произошел с его приятелями. Вряд ли майору станет от этого легче, но лучше все-таки быть в курсе, чтобы знать, что доложить начальству, когда оно спросит, куда, к чертям, подевались все его подчиненные.

Несмотря на поздний час, жена Пономаря не спала и, более того, была пьяна в стельку, что служило верным признаком отсутствия хозяина квартиры. Заплетающимся языком она сообщила майору, что Пономарь вернулся в больницу — наверное, опять за что-то зацепился своими ребрами. Во время разговора эта шалава пьяно хихикала, а на заднем плане Постышев без труда различил незнакомый бас, монотонно повторявший: "Иди сюда... Сюда, говорю, иди.

Иди сюда...".

— Б... — сказал ей майор Постышев и отключился, чтобы побороть мгновенно возникшее искушение напроситься в гости.

Он почесал в затылке, пытаясь сообразить, что же теперь делать, но тут в гостиной зазвенел телефон, Споткнувшись о табуретку, майор выскочил из кухни и схватил трубку: ему вдруг подумалось, что это звонит кто-нибудь из его орлов.

Это были не орлы. Это опять была пьяная жена Пономаря.

— Сам ты б... — сообщила она майору и брякнула трубку на рычаги.

Постышев крепко зажмурился, стиснул зубы и медленно досчитал до десяти, стараясь не замечать неприятной тяжести, которая опять возникла где-то слева за грудинной костью.

— Ты ляжешь наконец или так и будешь всю ночь топать по квартире? — недовольно спросила из-за двери спальни жена.

— Так и буду топать, — рассеянно ответил майор, думая о своем.

Собственно, думать ему не о чем. Было совершенно очевидно, что лететь к Мурашову придется лично и лично же выслушивать мнение старинного приятеля по поводу сделанных им аудиозаписей. Вряд ли он одобрит такую самодеятельность.

Представив себе формы, которые могло принять неодобрение Мурашова, майор подошел к книжному шкафу и, ухватившись за корешки, наклонил на себя четыре первых тома из полного собрания сочинений Вальтера Скотта. Просунув руку в образовавшуюся щель, он нащупал завернутую в полиэтилен рубчатую рукоять незарегистрированного «ТТ», и тут книги, как живые, вывернулись из-под его руки и с рассыпчатым грохотом посыпались на пол.

— Пропади все пропадом, — раздельно сказал майор и вынул пистолет из тайника. Обычно эта нехитрая операция проходила как по маслу, но сегодня, как видно, выдался какой-то особенно неудачный день: полиэтилен зацепился за какой-то невесть откуда появившийся гвоздь, с тихим треском лопнул и остался в глубине книжной полки, так что супруга майора, выглянув из спальни в своем роскошном шелковом пеньюаре, застала мужа стоящим с большим черным пистолетом в руке над грудой рассыпавшихся по ковру пухлых томов в неприлично розовых коленкоровых обложках.

— Сумасшедший дом. — сказала она голосом смертельно больного человека, которому не дают спокойно умереть, и закрыла дверь.

Майор услышал, как в замке дважды повернулся ключ, и криво улыбнулся: жена, похоже, решила, что у него белая горячка, и принимала меры предосторожности, свято веря в то, что картонная дверь способна задержать взрослого мужчину с пистолетом больше чем на полторы секунды. «Ну и денек», — подумал он, с сомнением вертя пистолет в руках. Он вдруг вспомнил, что придется проходить таможенный досмотр, и попытался решить, что лучше; поехать безоружным или предъявить в аэропорту служебное удостоверение.

— Спокойствие, собранность и деловитость, — вслух напомнил себе майор Постышев и подумал, что в чем-то жена была, несомненно, права: ему не стоило гак налегать на дармовую выпивку.

Он встряхнулся, вернул пистолет в тайник, снова протопал на кухню и сварил кофе: ложиться спать уже не имело смысла. Сидя на своем любимом месте у окна и прихлебывая обжигающую жидкость, он принялся методично обзванивать приемные отделения больниц, надеясь хоть что-нибудь разузнать о судьбе подчиненных. Он послал их на Черкизовский рынок с абсолютно бессмысленным заданием, только чтобы не путались под ногами и дали ему спокойно разобраться с Михеичем. Что же, это на рынке их так измочалили? И при чем тут в таком случае Пономарь, который вообще должен был лежать дома на диване и караулить непутевую жену?

То, что в дело оказался каким-то образом замешан Пономарь, наводило на определенные мысли, но майор решил пока что не торопиться с выводами и для начала найти этих разгильдяев.

Ему повезло с четвертого раза: в приемном отделении одной из больниц заспанная сестра сообщила ему, что больные с перечисленными фамилиями действительно поступили в травматологию. Не прерывая разговора, майор прикинул, в каком районе расположена больница, и удивленно поднял брови: это было очень далеко от Черкизовского рынка.

Он поинтересовался, откуда привезли пострадавших, и сестра довольно резко посоветовала ему приехать в больницу с утра и все узнать. Майору пришлось представиться по всей форме. Это произвело должное впечатление, и после длинной паузы сестра сообщила адрес, с которого поступил вызов. Майор поднял брови еще выше: это было не только далеко от рынка, но и буквально в двух шагах от конспиративной квартиры Шарова, под окнами которой Пономарю сломали ребра.

— Благодарю вас, — вежливо сказал майор и, положив трубку, добавил:

— Так...

Вздыхая и кряхтя, он переоделся в дорожный костюм и, прихватив заранее подготовленный кейс, вышел из дома. С женой он не попрощался, резонно рассудив, что лучше объяснит внезапную отлучку потом, когда оба поостынут, а он к тому же будет располагать таким весомым аргументом, как миллион долларов.

Он поймал" такси и для начала отправился на работу.

Ночь — далеко не самое удобное время для того, чтобы наводить справки, но в течение двух с половиной часов ему удалось установить, кому принадлежит квартира, из которой санитары «скорой помощи» вынесли троих его подчиненных. Имя Бориса Ивановича Рублева ничего ему не говорило, а это значило, что его догадка скорее всего была верна: Пономарь, Сизый и Мешок, похоже, решили поквитаться с обидчиком, но не на того нарвались.

— Нашла коса на камень, — пробормотал майор Постышев и задумчиво почесал кончик носа. — Вот мерзавцы!

Эта история была просто создана для того, чтобы в самое ближайшее время превратиться в скандал. Три мушкетера с лихвой наработали на хорошее служебное расследование, в ходе которого могло выясниться множество любопытных подробностей. Постышев почувствовал, что земля под ногами начала дымиться. Нужно было любой ценой выиграть время и доставить документы Мурашову, а потом... Потом хоть трава не расти, подумал он. В конце концов, в Москву можно и не возвращаться. У Стаса наверняка есть надежные тропки через любую границу, и он не откажется по старой дружбе переправить бывшего майора ФСБ поближе к заработанным деньгам. Он скорее всего потребует долю, но лучше быть живым обладателем пятисот тысяч, чем мертвым миллионером.

Постышев закурил сигарету и, усевшись за компьютер, в течение пяти минут накатал пространный рапорт своему непосредственному начальнику. В рапорте он с красочными подробностями описал геройское поведение находящихся у него в подчинении офицеров Пономарева, Мешкова и Сизаренко, которые подверглись нападению во время расследования дела о незаконной торговле огнестрельным оружием на Черкизовском рынке. Подозреваемый обманом заманил их к себе домой, где на них напали пятеро неизвестных.

Офицеры с переломами и другими травмами доставлены в больницу, подозреваемые скрылись.

Подумав несколько секунд, Постышев добавил, что, по полученным им оперативным данным, подозреваемые были гастролерами из Казани, и поставил начальство в известность о том, что утренним рейсом отбывает в Казань, чтобы лично закончить расследование в контакте с местными органами.

Откинувшись на спинку кресла, он перечитал свое творение. Получилось не так чтобы очень, но на первое время сойдет, решил майор Постышев и недрогнувшей рукой отправил рапорт по электронной почте. Утром шеф прочтет эту белиберду и, возможно, будет удивлен, но предпринимать ничего не станет: господин полковник считал, что его подчиненные действуют более эффективно, если им предоставить хотя бы минимум самостоятельности. Минимум у полковника означал, по крайней мере, сутки, а за сутки майор Постышев будет уже очень, очень далеко... До тех пор пока машина заработает в полную силу, пройдут еще одни сутки, а двое суток в подобной ситуации — это целая вечность, и он сумеет ею воспользоваться.

Майор позвонил в аэропорт и узнал, что первый рейс в нужном ему направлении отправляется в пять тридцать утра. Он заказал билет, посмотрел на часы и понял, что пора трогаться в путь. В аэропорт он прибудет рановато: времени как раз хватит на то, чтобы перекусить, а вздремнет он в самолете. Судя по времени прибытия, самолет пробудет в воздухе около трех часов — этого вполне хватит для того, чтобы во время переговоров с Мурашовым не чувствовать себя вареным Майор взял со спинки кресла свой кожаный плащ, за который, насколько ему было известно, подчиненные прозвали его Штандартенфюрером, оделся и, прихватив кейс стоимостью в один миллион долларов, вышел из управления. Без труда поймав на пустой улице одинокое такси, он велел водителю ехать в аэропорт и откинулся на мягкую спинку сиденья, безотчетно массируя грудь немного правее левого соска. Он подумал о жене и улыбнулся: такая красивая, умная и всесторонне образованная женщина, конечно же, не останется надолго в одиночестве. Майор Постышев искренне желал супруге счастья, которого она, несомненно, заслуживала. «Надо будет послать ей поздравительную открытку», — великодушно подумал майор. Эта мысль развеселила его, и он еще долго улыбался, сидя на заднем сиденье ядовито-желтой «волги» и не зная, что очень скоро окажется в таких местах, откуда не доходят никакие почтовые отправления.

Глава 7

Смена близилась к концу, и Игорь Ладогин уже зевал совершенно открыто. Что же касалось менее опытного и закаленного Костырева, тот уже миновал стадию зевания и теперь поминутно принимался сандалить глаза кулаками, как младенец, которого невнимательные родители забыли вовремя уложить баиньки.

При этом лицо со скошенным назад, слишком маленьким подбородком становилось таким по-детски обиженным и несчастным, что Ладогин, который и сам клевал носом, с трудом удерживался от смеха. Правда, он так ни разу и не засмеялся: Костырев обижался на все подряд, вот именно, как ребенок, а Игорь Ладогин всегда считал, что худой мир лучше доброй ссоры.

И потом, новичок быстро входил в колею, а мелкие личные недостатки есть у каждого. Ладогин, к примеру, сроду не мог равнодушно пройти мимо юбки, независимо от того, на что она была натянута. Существовали, конечно, некоторые возрастные ограничения: он ни разу не забирался в глубь веков дальше чем на пятьдесят три года. Пожилая интеллигентная дама, которую он как-то осчастливил своим вниманием, выделывала в постели такое, что Ладогин потом три дня болезненно морщился при малейшем намеке на эрекцию. Большинство длинноногих красавиц, до которых Игорь был большим охотником, не годились этой женщине в подметки, но он постарался закруглить отношения как можно быстрее и по возможности красиво: у нее было варикозное расширение вен, дряблые бедра и отвисшая, уже начавшая усыхать грудь, а половина белоснежных зубов на поверку оказалась искусственной, так что Ладогин, проведя краткое совещание с самим собой, решил установить возрастной предел в сорок пять лет и никогда не соваться дальше этой границы, чтобы не наживать неприятных воспоминаний и не обижать женщин, к которым относился с большой теплотой и уважением.

Мысли о присущих роду человеческому слабостях с неизбежностью привели к тому, что он начал испытывать некоторое стеснение внутри своих темно-синих форменных брюк. Сон как рукой сняло, и Игорь вдруг поймал себя на том, что видит на мониторах женщин и только женщин: равнодушно-усталых в зале ожидания, нервно-возбужденных у билетных касс, профессионально-сосредоточенных, но тоже усталых в этот предутренний час женщин в форме...

Он переменил позу, нарочно сев неудобно, и закурил, пытаясь отогнать посторонние мысли — скорее из чувства долга, чем в надежде и в самом деле что-нибудь изменить. Он был половозрелым самцом уже далеко не первый год и успел за это время прекрасно изучить собственную натуру: раз уж его мысли обратились на женщин, деваться некуда, Ладогин покосился на Костырева, который, сонно моргая, пил восьмую чашку дрянного аэропортовского кофе и тупо пялился на мониторы, словно ожидал прибытия в аэропорт колумбийского наркобарона со всей свитой и тремя тоннами героина в дорожных чемоданах. Время было глухое, предутреннее, и, хотя контрабандисты, как и вообще все темные личности, любят именно эти сонные часы, внезапного визита начальства можно было не опасаться. И потом, может же у человека случиться неотложная надобность! В туалет ему, например, приспичило...

Ладогин усмехнулся: мысли плавно текли по раз и навсегда проторенному руслу, и не нужно было долго гадать, чтобы понять, чем все это кончится. Оставалось только установить, кто конкретно станет его добровольной жертвой в это утро, и можно было трогаться в путь.

Выбор был не слишком велик, во и не мал: Игорь потратил годы на то, чтобы обеспечить себе возможность этого самого выбора. Он никогда не обижал женщин, с которыми имел дело, и никогда не расставался с ними навсегда. Кого-нибудь другого при прочих равных условиях давно разорвали бы в клочья, но Игорь Ладогин был в этом плане везунчиком: ему все прощали, поскольку секс с ним был безопасным во всех отношениях. Он был внимателен к партнершам и никогда не распространялся о своих подвигах, так что его женщины могли не беспокоиться о репутации. Кроме того, его хватало на всех, в том числе и на жену, и он мог превратить вульгарнейшее совокупление где-нибудь на багажном складе в невинную шалость без пошлости, обязательств и неприятных последствий.

Коротко говоря, он был идеальным любовником для тех, кто в этом нуждался.

Он раздавил сигарету в переполненной пепельнице, с хрустом потянулся всем телом и встал, отодвинув кресло. Костырев вскинул на него глаза и сделал вопросительное движение бровями.

— Пойду прошвырнусь, — ответил на его невысказанный вопрос Ладогин.

— Бес в ребро, — констатировал Костырев, успевший неплохо изучить повадки напарника.

— Какой бес? — деланно удивился Ладогин. — Бес в ребро — это когда седина в бороду.., что-то вроде возрастного помешательства. Это не про меня.

— М-да? — с сомнением переспросил Костырев. — Ну-ну. Привел бы, что ли, и мне кого-нибудь...

— Дружок, — наставительно сказал Ладогин, направляясь к дверям, — я тебе сто раз говорил: с профурсетками не общаюсь. Я предпочитаю женщин, которые не превращают удовольствие в источник нетрудовых доходов. Такие женщины, увы, по вызовам не ходят... И потом, ты должен следить за мониторами. Ты только подумай; у тебя за спиной вся Россия, и надежда теперь только на тебя. Только ты можешь предотвратить незаконный вывоз за пределы страны жизненно необходимой для нашей экономики иностранной валюты, а также сыра, масла и сухой колбасы. О ядерном оружии я уже и не говорю...

Ладогин внимательно наблюдал за реакцией напарника и остался ею доволен. Еще месяц назад тот непременно надулся бы и разразился ответной проповедью, смысл которой сводился бы к тому, что так оно все и есть и нечего превращать серьезные по-настоящему вещи в дурацкую шутку. За месяц, однако, в мировоззрении Костырева произошли серьезные подвижки, и теперь ему оставался всего один шаг до превращения в нормального человека. Ладогин мысленно усмехнулся: деньги — лучший из известных педагогов, с их помощью можно за месяц превратить напичканного книжной заумью придурка в полноценного члена общества...

— Ладно, — сказал бывший придурок Костырев, снова поворачиваясь к мониторам, — шагай. Родина в полной безопасности, можешь о ней не волноваться.

Что ей передать, если она о тебе спросит?

— Кто? — не понял Ладогин, который уже был в дверях и успел целиком сосредоточиться на выборе объекта.

— Да Родина же, — не оборачиваясь, пояснил Костырев. — Вдруг она придет и поинтересуется: а где, мол, мой главный защитник, Игореша Ладогин?

— А, — ухмыльнулся Ладогин, — Родина... Ну скажи ей, что у меня брюхо скрутило от нервного напряжения. Она тетка понимающая, не рассердится. Тем более что мне и вправду невтерпеж.

— Вот кобелина, — беззлобно хмыкнул Костырев. — И что только в тебе бабы находят? — Сам удивляюсь, — с сокрушенным видом ответил Ладогин и скрылся за дверью.

Внизу он, не притормаживая, миновал цветочный киоск, хотя поначалу направлялся именно туда: продавщица Валентина беседовала о чем-то с сержантом Шестаковым, которого Ладогин органически не переваривал за тупость, хамские манеры и подчеркнутую приверженность культу грубой физической силы.

В зале ожидания было не меньше десятка прекрасных незнакомых, как минимум три из которых, как понял многоопытный Ладогин, при умелом подходе не отказались бы на некоторое время оставить свои вещи без присмотра и заняться оздоровительным массажем под чутким руководством. К сожалению, умелый подход требовал времени, а Ладогин все-таки находился на службе. Украдкой подмигнув висевшей в углу телекамере, он спустился в подвальный этаж и уверенно углубился в полутемный лабиринт автоматических камер хранения.

Через минуту он уже присел на краешек стола дежурной и, лучезарно улыбаясь, приступил к делу. Собственно, он мог бы вообще ничего не говорить, но это было бы невежливо, и потому он в течение пяти минут нес какую-то веселую чепуху. Дежурная была старше Ладогина на десять лет, имела двоих детей, мужа-алкоголика, красивое усталое лицо и потрясающий темперамент. Еще у нее был ключ от подсобки и толстоватые в лодыжках ноги, которые она охотно забрасывала Ладогину на плечи, стискивая при этом зубами рукав своего форменного кителя, чтобы не стонать слишком громко. После этого она обычно угощала Ладогина домашними пирожками собственного изготовления и заботливо стирала с его щек следы губной помады.

Не хватало разве что ста граммов, но тень мужа-алкоголика незримо реяла под потолком, и ни о каком допинге не могло быть и речи. Тем более что Ладогин в нем и не нуждался.

«Как там мой Костырев?» — неожиданно для себя подумал Ладогин, расстегивая на груди у своей партнерши форменную рубашку и зарываясь носом в благоухающую дорогими духами пышную плоть. Мысль эта была мимолетной и тут же ушла без следа, оставив после себя лишь легкое недоумение: с чего это в такой момент ему вспомнился напарник?

...Когда дверь за напарником закрылась, Костырев одним глотком допил остывший кофе, закурил и сосредоточился на мониторах, стараясь убедить себя в том, что нисколько не завидует Ладогину. Сделать это оказалось, как всегда, совсем не просто: Ладогин превосходил его во всем и никогда не считал нужным скрывать это превосходство. Бывали моменты, когда Костырев от всей души желал своему напарнику провалиться сквозь землю или подцепить СПИД от какой-нибудь из своих бесчисленных баб и перестать наконец мозолить ему глаза.

Сам Костырев совершенно не умел разговаривать с женщинами: он их побаивался и оттого вел себя с ними прямолинейно и нагло, за что не раз получал по физиономии. Один раз он даже был основательно избит какой-то бешеной спортсменкой, с которой чертов Ладогин буквально через час благополучнейшим образом уединился для очередного кошачьего романа. Это было настолько унизительно, что при воспоминании о том случае Костырев невольно скрипнул зубами и еще внимательнее уставился в мониторы невидящим взглядом, чувствуя, как немеют от неконтролируемой злобы щеки.

Попытка забыться в работе не удалась: на втором мониторе вдруг появился Ладогин и, нахально подмигнув прямо в объектив, фланирующей походкой удалился в сторону автоматических камер хранения. Костырев напряг память, припоминая, кто там сегодня дежурит, и длинно вздохнул: мастурбируя в ванной, он частенько представлял себе, как валит эту сорокалетнюю бабу прямо на стол с разложенными на нем жетонами и грубо входит в нее, зажимая ей рот ладонью.

Он закрыл глаза и некоторое время сидел так, с натугой припоминая различные неаппетитные вещи; мужское отделение бани, морг, рябую рожу сержанта Шестакова, грязную подошву ботинка, которым заехала ему в физиономию та спортсменка... Это, как всегда, помогло: возбуждение схлынуло, уступив место тупой апатии. Костырев открыл глаза и стал смотреть на мониторы, неторопливо затягиваясь сигаретой и мечтая о том, чтобы засечь какого-нибудь жирного каплуна, нафаршированного баксами. У Ладогина на таких типов было феноменальное чутье, он определял их с первого взгляда, почти не глядя, и никогда не ошибался, всегда предугадывал с точностью, кто отдаст деньги без скандала, а о ком необходимо доложить по официальным каналам.

Внимание Костырева привлек появившийся в поле зрения одной из камер мужчина в длинном, невообразимо навороченном кожаном плаще, стоившем, наверное, целое состояние. Из багажа при нем был только одинокий кейс, а осунувшееся лицо показалось Костыреву встревоженным и чуть ли не испуганным. Мужчина был здорово похож на главу обанкротившейся фирмы, который решил рвануть когти от греха подальше, прихватив с собой весь уставной капитал. Сам того не замечая, он поминутно хватался за грудь, проверяя, по всей видимости, на месте ли деньги.

«Ну-ну, — иронически подумал Костырев, — размечтался.»

Впрочем, самоирония всегда давалась ему с трудом, и пришлось приложить немало усилий, чтобы отвести взгляд от человека в кожаном плаще. Некоторое время Костырев разглядывал другие мониторы, давая образу подозрительного типа отстояться в мозгу, и лишь после этого посмотрел на него снова, проверяя, верно ли было первое впечатление.

Человек в кожаном плаще за это время успел переместиться на другой монитор, и Костырев отыскал его не сразу, успев перепугаться: упускать добычу не хотелось. Добыча обнаружилась у стойки билетных касс: вымученно улыбаясь, человек в кожаном плаще отсчитывал деньги, положив свой кейс прямо на стойку, что свидетельствовало о начальственных замашках. Получив билет, он снова пощупал грудь и только после этого спрятал билет в карман вместе с паспортом. Пересчитывать сдачу этот пассажир, естественно, не стал.

Костырев был бы очень удивлен, увидев, как объект его наблюдения мусолит в пальцах мятые рубли, проверяя, не обсчитала ли его кассирша: такое поведение совершенно не вязалось бы ни с плащом, ни с кейсом, ни с физиономией их обладателя. «Он бы, наверное, и вовсе не взял сдачу, — подумал Костырев, — если бы дело было в кабаке, а не в аэропортовской кассе.»

Он заметил, что кассирша бросила короткий взгляд прямо в объектив камеры, и усмехнулся: она явно подумала о том же. "Перебьешься, красотка, — мысленно обратился к ней Костырев. — Хочешь клиентов облапошивать — иди в официантки, никто не держит...

Правда, с такой рожей ты всем посетителям аппетит испортишь, но это уж не мое дело..."

По-прежнему рефлекторно ощупывая нагрудный карман, подозрительный пассажир направился к лестнице, которая вела на второй этаж. Костырев заволновался: ему хотелось заарканить этого типа самолично, не дожидаясь возвращения Ладогина, а он словно нарочно тянул время, прогуливаясь по залу ожидания.

Прогулка закончилась у стойки бара, где тип в кожаном плаще тяпнул полстакана коньяку. Коньяк он вы-, пил как воду, даже не поморщившись, зажевал это дело ломтиком лимона, что-то такое сказал буфетчице, от чего эта дуреха рассмеялась, купил плитку шоколада и отчалил от стойки, снова схватившись за грудь.

Морда у него при этом была такая, что краше в гроб кладут, и он все время озирался по сторонам, словно в ожидании погони.

«Точно, линяет», — окончательно утверждаясь в своих подозрениях, подумал Костырев, борясь с искушением позвонить Векше прямо сейчас. Это было бы просто чудесно, но не может же Векша бегать по залу ожидания за каждым подозрительным пассажиром, как какой-нибудь мент!

Вспомнив о ментах, Костырев пошарил взглядом по мониторам и очень быстро обнаружил Шестакова: сержант слонялся по залу ожидания, внимательно приглядываясь к пассажирам и явно прикидывая, о кого бы почесать кулаки. «А почему бы и нет?» — подумал Костырев. Конечно, Ладогин никогда так не делал, но любовь, которую Ладогин испытывал к Шестакову, ни для кого не была секретом, в том числе и для самого Шестакова, который не раз обещал при случае порвать Ладогину задницу. Конечно, мента придется брать в долю, но, судя по виду клиента, денег у того должно было хватить на всех.

Костырев снова отыскал взглядом человека в кожаном плаще. Тот опять шарил рукой под плащом, и Костырев, который знал о том, что у людей случаются боли в сердце, только понаслышке, решил, что дело тут ясное и что дальше тянуть время просто не стоит. Так бывает порой с начинающими водителями: проездив месяц без единой аварии, человек решает, что стал настоящим асом, расслабляется и немедленно разбивается вдребезги, так что потом не поймешь, где машина, а где водитель... Машины у Костырева не было, а если бы и была, он вряд ли усмотрел бы аналогию между собой и забывшим страх божий автолюбителем, так что рука его ни капельки не дрожала, когда он вынул из гнезда микрофон рации и вызвал Шестакова. Говоря, он наблюдал за обоими, и коротко улыбался с сознанием своего морального превосходства, видя, как хищно подобрался этот здоровенный недоумок из Старого Оскола.

Закончив говорить, он вернул микрофон в гнездо и откинулся на спинку кресла в ожидании вестей.

* * *

Майор Постышев не сразу понял, что рябой амбал в сержантских погонах обращается именно к нему. Он давно привык воспринимать всех этих унтеров в мышастой форме как неодушевленные предметы и потому в ответ на требование предъявить документы невольно оглянулся по сторонам, ища того, к кому обращался сержант. Судя по тону последнего, где-то за спиной у майора Постышева прятался находящийся в федеральном розыске уголовник или, как минимум, лицо кавказской национальности с зеленым знаменем ислама в руке: в голосе сержанта сквозила холодная неприязнь пополам с готовностью немедленно перейти к более решительным действиям.

— Ну, чего ты вертишься? — лениво спросил сержант и требовательно протянул к майору Постышеву руку. — Документы, говорю, покажи.

— Это вы мне, сержант? — с недоумением поинтересовался Постышев, поняв наконец, что это он — лицо кавказской национальности. Презрительное удивление, звучавшее в его голосе, далось ему с трудом: сердце майора Постышева почему-то вдруг расшалилось всерьез, боль мешала дышать, а тут еще этот мордоворот в пуговицах ни с того ни с сего решил проявить служебное рвение... Господи, как некстати, подумал майор о своем сердце. О сержанте Шестакове он не думал вообще, тот был ниже уровня майорского восприятия.

— Тебе, кому же еще, — фамильярно заявил сержант, шаря недобрым взглядом по фигуре майора и постепенно сатанея при виде роскошного плаща, идеально отутюженных брюк, сверкающих ботинок и модельной стрижки. Перед ним был не просто москвич, а преуспевающий москвич, плевать хотевший на сержанта Шестакова и даже не слыхавший, наверное, о том, что на свете существует такое место, как Старый Оскол. «Ничего, — решил Шестаков, — скоро услышит.» Он был зол: гражданин братской республики, который уже был у него в руках, а потом вдруг взял и ускользнул между пальцев, ни в какую не шел из головы, застряв там, как заноза. Дежурство подходило к концу, а Шестаков еще не успел никому рассказать про Старый Оскол, и надменная рожа стоявшего перед ним «нового русского» была настоящим даром Божьим: она явно нуждалась в некоторых косметических поправках, вносимых с помощью резиновой дубинки.

— Ты что, дядя, — продолжал сержант, нависая над Постышевым всеми своими ста пятью килограммами, — совсем ужрался? А ну, пройдем-ка!

— Вы в своем уме, сержант? — сухо поинтересовался Постышев, делая над собой усилие, чтобы опять не схватиться за грудь: не хватало еще демонстрировать перед этим ублюдком свою слабость. Коньяк, выпитый для расширения сосудов, совершенно не помог — вероятно, потому, что имел очень отдаленное родство с настоящим коньяком, зато свежий перегар явно не остался незамеченным блюстителем порядка. — Что это вы мне тычете? Я с вами коров не пас, так что извольте взять себя в руки и разговаривать так, как вам предписывают инструкции.

— Охренеть можно, — негромко сказал куда-то в пространство сержант, из последних сил сдерживаясь, чтобы не вмазать этому клоуну по чавке прямо тут, не сходя с места. — Слышь, ты, алколоид, покажи документы, а то я тебе такую инструкцию выдам, что ты потом неделю на задницу не сядешь.

— Как хочешь, сержант, — протягивая Шестакову паспорт, процедил Постышев. — Только не пришлось бы пожалеть.

— Угроза при исполнении, — живо констатировал Шестаков и не глядя сунул паспорт в карман. — Пройдемте, гражданин. Я вынужден задержать вас для выяснения личности.

Постышев украдкой огляделся. На них, естественно, уже глазели, и демонстрировать свое удостоверение здесь явно не стоило. Кроме того, Постышев испытывал сильное желание встретиться с начальником этого придурка, чтобы не проводить одну и ту же воспитательную беседу дважды. Бросив быстрый взгляд на часы, он понял, что времени у него достаточно, по крайней мере, на то, чтобы привести в чувство пару-тройку оборзевших ментов.

— Ну-ну, — с кривой улыбкой сказал он, — пройдемте.

Сержант немедленно вцепился в его левую руку чуть пониже плеча и повел перед собой, немилосердно толкая и рывками придавая майору нужное направление.

— Да уймись ты, дурак, — сквозь зубы сказал ему Постышев, — стыда ведь не оберешься, на коленях ползать будешь...

— Ну да? — весело изумился сержант, распахивая дверь дежурки. — В сам деле на коленях? Охренеть можно!

Он прикрыл за собой дверь и расчетливо толкнул задержанного так, что тот со всего маху налетел на стул и вместе с ним опрокинулся на пол. Черный пластиковый кейс отлетел в угол.

— Ну, что такое?! — проныл со своего места сопляк в лейтенантских погонах. — Опять ты за свое?

— Да ты посмотри на него! — почти весело воскликнул Шестаков, извлекая из петли на поясе дубинку. — На ногах не стоит, сволочь! Обещал, что я перед ним на коленях ползать буду.

— Серьезно? — вяло заинтересовался лейтенант Углов и окинул задержанного безразличным взглядом.

Ему все это до смерти надоело, он хотел спать. — Так что, будем оформлять?

— Успеем оформить, — сказал Шестаков, прикуривая сигарету и не сводя глаз с задержанного, который уже стоял на коленях и пытался выпрямиться. Дело у него не шло, потому что он ухитрился наступить на полу своего плаща и теперь бестолково дергался, явно не в силах сообразить, что ему мешает. — Так, говоришь, на коленях? — повторил он, легко, словно вовсе ничего не весил, приближаясь к майору Постышеву. — Ну-ну, покажи мне, как на коленях стоять надо. Я из Старого Оскола, я этих ваших московских штучек не знаю...

Майор Постышев разобрался наконец со своим плащом и тяжело выпрямился. Лицо его посерело, он хватал воздух широко открытым ртом, с растущим испугом прислушиваясь к тому, как неровно, с перебоями и паузами, бьется сердце. Он боялся только одного: что потеряет сознание и опоздает на самолет. На тот самый самолет, который должен был отнести его к его деньгам, к его новой жизни... Это была какая-то нелепость: путь ко всему этому преградил невесть откуда взявшийся недоумок в сержантских погонах, возомнивший себя вершителем человеческих судеб. "Черт возьми, — подумал Постышев, — а ведь не будь при мне удостоверения, эта горилла могла бы сделать со мной что угодно... то есть буквально все, и ничего бы ему за это не было.

Ах ты, сучий потрох, ментенок недоделанный!"

Он понял, что с этим спектаклем пора кончать, пока ему и в самом деле не накидали пачек. При других обстоятельствах он подождал бы еще, давая сержанту увязнуть по самые уши, чтобы потом насладиться местью по полной программе, но теперь ему было не до того: сердце, казалось, готово было вот-вот остановиться, да и время поджимало, так что майор решил не тянуть кота за хвост и полез во внутренний карман за своим удостоверением, с удовольствием предвкушая, как изменится это самоуверенное рябое рыло, как на смену тупой наглости появится на нем не менее тупой испуг, когда этот говноед увидит, кого он по глупости своей посмел зацепить...

Сержант, не сводивший с него глаз, заметил этот жест. За пазухой у задержанного могло лежать что угодно, от кошелька до депутатского мандата, и этот тип явно рассчитывал на содержимое своего внутреннего кармана, как на мощное средство укрощения разбушевавшихся сержантов милиции. Шестаков не был полным идиотом и понимал, что там и в самом деле может оказаться какая-нибудь бумага страшной убойной силы.

Возможно, подумал он, что, увидев эту бумагу, придется-таки извиняться.., может быть, чем черт не шутит, даже ползать на коленях. Из этого следовал один-единственный вывод: то, что лежало в кармане у задержанного, должно было там остаться, причем на как можно более длительный промежуток времени. В конце концов, там ведь мог лежать и пистолет. «Точно, — с глумливой улыбкой подумал Шестаков, — пистолет!»

— Не двигаться! — заорал он, бросаясь к задержанному и нанося удар дубинкой по тянувшейся к карману руке. — Бросай оружие!

Углов, услышав про оружие, сделал инстинктивное движение, словно собираясь нырнуть под стол, а сержант, оскалив зубы, сильно ударил задержанного кулаком в грудь. В армии это называлось «выписать в фанеру» или «сделать скворечник», и Шестаков был большим мастером подобных ударов, вкладывая в них не только всю душу, но и весь свой немалый вес.

Удар удался на славу: задержанный, нелепо и смешно взмахнув руками, перелетел через всю дежурку, шмякнулся спиной о стену и тяжело рухнул на пол, хватаясь за грудь и широко разевая рот, как выброшенная на берег рыба. Углов болезненно поморщился, воротя нос, но Шестаков его почти не видел, увлеченный процессом вразумления очередной жертвы.

Он выглядел почти безумным, и Углов подумал, что рано или поздно наживет из-за этого идиота крупные неприятности, даже не подозревая, что неприятности уже начались.

— Ну что, козел, — неторопливо подходя к майору Постышеву, сказал Шестаков, — еще хочешь?

Постышев два раза широко зевнул, словно вдруг смертельно захотел спать, и затих, уставившись на сержанта остановившимся взглядом расширенных глаз.

— Что, язык отнялся? — почти добродушно поинтересовался Шестаков. — Это был у нас в Старом Осколе один немой, — настраиваясь на повествовательный лад, продолжал он, стоя вполоборота к Углову и обращаясь к нему. — Здорово, падла, умел свистульки мастерить. А свистел так, что закачаешься. Он, вишь, только говорить не мог, а слышал как филин. Мы его, бывало, дразним, а он свистульку в рот сунет и как выдаст... Ей-бо, не каждый словами так обматерит, как он своей свистулькой... Прирезали его потом по пьяному делу — чего-то не то он кому-то свистнул, вот ему свистелку-то и укоротили. У нас в Старом Осколе с этим делом жив...

Лейтенант Углов живо представил себе толпу малолетних сержантов шестаковых, обступившую сержанта Шестакова Старого, одетого как бомж. Старый Шестаков материл маленьких шестаковых при помощи свистульки, а они прятали за спинами кухонные ножи и дразнили его Герасимом и спрашивали, зачем он утопил Муму, а потом всей толпой бросались на немого и кухонными ножами укорачивали ему свистелку.., живо укорачивали, поскольку дело происходило, сами понимаете, в Старом Осколе...

— Ну что, Герасим, — снова поворачиваясь к задержанному, произнес Шестаков, и лейтенант с трудом сдержал истерический смешок, — скажешь, зачем Муму утопил?

Задержанный не ответил, продолжая смотреть на мучителя испуганными глазами. Шестакову показалось, что он даже не моргает. Это было вполне объяснимое явление: многие из тех, кому сержант Шестаков «выписал в фанеру», боялись не то что моргать, но даже и дышать. Кстати, этот тип, похоже, и не дышал...

— Э, — медленно сказал Шестаков, опускаясь на корточки перед задержанным, — мужик, ты чего?

Он легонько ткнул Постышева в щеку концом дубинки. Голова майора мягко перекатилась по полу, и теперь его глаза, по-прежнему не мигая, смотрели в потолок.

— Слышь, мужик, — уже растерянно повторил Шестаков, — ты чего это, а? Ты кончай шлангом прикидываться, шкуру спущу...

— Ну, что там? — недовольно спросил со своего места Углов. Сержант дорого бы отдал за то, чтобы этого придурка здесь не было, но он был и, более того, очень не вовремя начал проявлять интерес к происходящему.

— Да хрен его знает, — раздраженно ответил Шестаков. — Не пойму никак: сдох он или прикидывается...

— Че-го?! — выдохнул Углов и вскочил, едва не опрокинув стол.

Оттолкнув Шестакова, он упал перед задержанным на одно колено, как какой-нибудь недоделанный рыцарь перед дамой своего сердца, и полез пальцами ему под челюсть, силясь нащупать пульс. Шестаков наблюдал за его действиями с унылой скукой: он и так видел, что клиент откинул копыта.

— Готов, — сказал наконец лейтенант и медленно разогнулся. — Ты что наделал, мудак? Ты что натворил, пидорюга?

— Но-но, — сказал Шестаков, — потише. Чего я сделал-то? Дал разок для профилактики...

— А лет пять для профилактики ты не хочешь? — забыв все свои прежние страхи перед лицом настоящей опасности, прошипел Углов. — Или десять? Ты же его убил, паскуда из Старого Оскола, чтоб он сгорел на хер вместе с тобой... Вот что теперь делать, а?

— Да ладно, — проворчал Шестаков, — чего ты взъелся? Никто же ничего не видел. Он же пьяный был, матом крыл, на нас кидался.., стул вон перевернул. Он же за пистолетом в карман полез, ты что, не видел?

— За пистолетом... — передразнил его Углов. — За каким пистолетом?! Откуда у него пистолет, чучело ты лимитное, тундра! Очухайся, баран, нам обоим тюряга светит! За пистолетом...

Продолжая что-то зло бормотать, он полез во внутренний карман мертвого майора, на секунду застыл, нащупав то, что там лежало, и медленно вынул из кармана руку, в которой была зажата какая-то книжица в твердом коленкоровом переплете.

— Абзац, — потухшим голосом сообщил он, заглянув в книжицу. — Это, братец, наивысшая точка твоей карьеры. Ты эфэсбэшника замочил. Ну скажи мне, какого черта твоя мать в свое время аборт не сделала?

Он протянул удостоверение сидевшему с тупо разинутым ртом Шестакову, давая ему возможность своими глазами убедиться в том, что говорит правду.

— Майор Постышев, — вслух прочел Шестаков. — Федеральная служба... Ах, мать твою, бога, рога, носорога... Чего делать-то?

— Вешайся, — посоветовал Углов.

— Слушай, — немного оживляясь, сказал Шестаков. — А если, к примеру, так: зашел он сюда.., ну, хрен его знает, зачем зашел. Спросить хотел чего-нибудь по службе, справки навести или, наоборот, помощь ему понадобилась.., ну, не успел он ничего сказать! Сердечный приступ, и привет. Я теперь вспомнил, что он все время за грудь хватался.

— Ага, — сказал Углов и повернул голову мертвеца так, чтобы Шестаков мог видеть разбитый затылок. — Это у него от сердца, верняк.

— Ну и что? — горячо возразил Шестаков. — Ну упал, башкой треснулся, а мы не успели поймать. Это ж не преступление!

— И кому ты это станешь рассказывать? — с презрением спросил Углов. — Эфэсбэшникам? Они тебе поверят, это уж как пить дать... Ты где его повязал, в зале ожидания? Знаешь, сколько свидетелей покажут, что ты ни с того ни с сего привязался к ни в чем не повинному человеку? Это если бы его урки у них на глазах пришили, они бы молчали, как твой немой со свистулькой, а на мента они телегу по собственной инициативе накатают. Ну, что ты думаешь делать?

— А почему я? — вызверился Шестаков. — Что ты все время в меня пальцем тычешь? Думаешь, ты такой чистенький? Где ж ты, чистенький, был, когда у тебя в кабинете человека убивали? Учти, я на тот свет, и ты вслед. Ситуация ясна?

— Мог бы и не объяснять, — с горечью ответил Углов.

Этот дикий случай, как ни странно, принес ему какое-то противоестественное облегчение: он вдруг понял, что больше не боится сержанта. Убью, поклялся себе Углов. Если меня начнут путать в это дело, пристрелю, как собаку, и сам застрелюсь. В зону не пойду. Знаю я, каково нашему брату в зоне, рассказывали бывалые люди. — В общем, так, — продолжал он, глядя прямо в глаза Шестакову. — Мы с тобой этого кренделя в глаза не видели.

Выбросишь его в поле, документы уничтожишь.., хорошо бы морду ему подправить, но это уже твоя забота. Сам наворотил, сам и расхлебывай. Если припрут к стенке... да нет, что это я? Если будут спрашивать — да, приводил ты его сюда для выяснения, документы посмотрели и отпустили с извинениями... Все ясно?

— Ясно, ясно, — отводя взгляд, проворчал Шестаков, и Углов ощутил мгновенную эйфорию от одержанной победы. — Только как же я его до машины допру?

— А как хочешь, — мстительно ответил Углов, поднял перевернутый стул и твердым шагом вышел из дежурки.

Бессмертная душа майора Постышева, покрутившись еще немного над его бренным телом, плюнула и улетела прочь: миллион долларов и даже миллиард был для нее пустым звуком.

Глава 8

Майор Постышев, сам того не зная, умер очень вовремя, избежав тем самым крупных неприятностей, которые, подобно грозовым тучам, уже начали незримо сгущаться над его хитроумной головой.

Торопясь навстречу лучезарному будущему, он не: учел того простого обстоятельства, что люди, с помощью которых он претворял в жизнь свои далеко идущие планы, тоже что-то такое планировали, стараясь в меру своих слабых сил обеспечить себя на черный день.

В частности, он совершенно упустил из виду такой немаловажный факт, как то, что Михеич до того, как поселиться в кирпичном теремке на берегу лесного озера, много лет служил в армии в чине прапорщика.

Приказ, полученный Михеичем от человека в кожаном плаще, звучал однозначно: после того как трехсторонняя встреча завершится, обе видеокамеры следовало без промедления утопить в озере. Камеры были хорошие и, несомненно, очень дорогие. Произведя мгновенный подсчет в уме, Михеич пришел к выводу, что, даже спустив обе камеры за бесценок, разом станет богаче, как минимум, на тысячу долларов, а если повезет, то и на все две. И какая, в сущности, разница: утопить камеры в озере или продать безымянному барыге с Рижского рынка? В обоих случаях камеры исчезнут без следа, что и требовалось доказать. А кто позаботится о прапорщике Уварове, если он не позаботится о себе сам? Да никто, черт побери, и в последнюю очередь — этот хмырь в кожаном балахоне.

Оставлять камеры в доме было, конечно же, нельзя, и Михеич, улучив момент, отвез их на свою заросшую мохнатой пылью, имевшую совершенно нежилой вид московскую квартиру, затолкав, пока суд да дело, в стенной шкаф. Лежа в стенном шкафу прапорщика Уварова по соседству с пыльными пустыми трехлитровками и каким-то ветхим тряпьем, эти сверкающие линзами заграничные игрушки производили весьма странное впечатление, и Михеич решил избавиться от них как можно скорее, еще не зная, что на следующий день с ним самим сделают то, чего он должен был, но не сделал с видеокамерами.

Вторым обстоятельством, которого не учел Постышев, был начальник охраны генерал-полковника Шарова майор Багрянцев по кличке Багор. У Багра был цепкий, холодный ум и звериное чутье на опасность, а торопившийся побыстрее завершить операцию Постышев оставил после себя след шириной с колею от самосвала, так что Багор не мог его не заметить.

Когда один за другим пропали Сапог и Михеич, Багор задумался и поделился своими сомнениями с хозяином. Хозяин, по обыкновению, набычился, сильно оттянул пальцами мочку левого уха, подвигал бровями и после короткого раздумья сказал:

— Что-то мне все это не нравится. Сколько лет все было тихо, и тут — на тебе. Может, они вдвоем украли что-нибудь? У нас ничего не пропало?

— Сомневаюсь, — сказал Багор. — Хотя...

— Ну что там? — неторопливо закуривая облегченную сигарету, спросил хозяин. — Столовое серебро стянули?

— Нет, — сказал Багор, — лодочный мотор.

Хозяин поперхнулся дымом и закашлялся.

— Чего? — прокашлявшись, спросил он. — Мотор?

Один? Ты извини, Валера, но это бред какой-то.

Багор был едва ли не единственным из хозяйской обслуги, чье имя генерал Шаров дал себе труд запомнить.

— Бред, — согласился Багор. — В лодке лежат снасти, наживка, словно на ней собирались рыбачить, а вот мотора нет. И весла в уключинах. Странно, правда? И ни Михеича, ни Сапога.

— Да, — сказал хозяин, — странно. Надо поискать, как ты полагаешь?

— Есть, — четко ответил Багор, которого ни на секунду не ввела в заблуждение вопросительная интонация хозяина.

Поиски он начал с того, что в сопровождении двух охранников отправился в заповедник. В багажнике джипа, на котором они ехали, лежали два снаряженных, готовых к работе акваланга. Майор Багрянцев не вполне представлял себе, что он собирается искать на дне озера, но чутье подсказывало ему, что там может обнаружиться что-нибудь интересное.

Его догадка подтвердилась почти сразу. Не пробыв под водой и трех минут, один из аквалангистов пробкой выскочил на поверхность и торопливо содрал с себя маску.

— Ну? — с интересом спросил у него сидевший в лодке Багор.

— Самолет, — отдуваясь, доложил охранник. — Вроде бы «юнкере». Здоровенный, сволочь.

— Тьфу на тебя, — сказал ему Багор. — Тоже мне, красный следопыт. На хрена мне «юнкере»?

— Ну мало ли, — дробно постукивая зубами, сказал аквалангист. — Вдруг пригодится.

— Нет, — отрицательно покачав головой, ответил Багор. — Не пригодится. Кончай трепаться, ныряй.

— Холодно, — пожаловался аквалангист, тяжело вздохнул и погрузился в прозрачную темную воду.

Они искали почти три часа, время от времени меняя район поисков. За это время Багор узнал от своих подчиненных массу любопытных вещей: выяснилось, что в озере холодная вода, что в нем до черта рыбы, что щуки там водятся здоровенные, как бревна, что бревен там тоже до черта, что на дне встречаются ледяные ключи и что людям, которые битых три часа сидят в ледяной воде, полагаются сверхурочные, премиальные, глубоководные и северные.

— А почему северные? — спросил Багор, прикуривая очередную сигарету и щурясь на ощутимо пригревающее осеннее солнышко, которое уже начинало клониться к закату.

— Так холодно же, елки, — лязгая зубами, хором ответили аквалангисты.

— Ладно, — сказал им Багор, — черт с вами. Последнее погружение, и на сегодня шабаш.

— На сегодня? — скорчив кислую мину, переспросил синий от холода Гумпом.

— Там же нет ни хрена, — с тоской косясь на свинцовую воду, добавил Рыло и, подумав, уточнил:

— Кроме менингита.

— Бедные вы, несчастные, — глядя на желтевший в отдалении полуоблетевший березняк, сочувственно сказал Багор. Голос у него был ласковый, но охранники, коротко переглянувшись, полезли обратно в озеро.

Через пять минут Рыло выскочил из воды, как дельфин, и, забыв снять маску, торопливо погреб к лодке, бестолково молотя руками и ногами и вздымая фонтаны брызг. Выглядело это так, словно за ним гнался водяной, и Багор понял, что поиски увенчались успехом. Он налег на весла и подвел лодку поближе к охраннику, который, судя по всему, готов был вот-вот утонуть к чертовой бабушке вместе с аквалангом. Когда разделявшее их расстояние сократилось до каких-нибудь трех метров, Багор сквозь плеск воды и скрип уключин различил сдавленное мычание: Рыло пытался орать, держа во рту загубник акваланга.

Рыло трижды срывался обратно в воду, прежде чем Багру удалось втащить его в лодку. При этом охранник не переставал мычать и дрыгать ногами, а глаза его за мокрым стеклом маски были выпучены так, что, казалось, вот-вот лопнут. Багру пришлось самолично стянуть с него маску и выдрать изо рта загубник. Мычание превратилось в полновесный вопль, и тогда Багор коротко, без замаха, влепил охраннику звонкую пощечину. Рыло замолчал, словно в нем выключили звук.

— Ты чего орешь? — спокойно спросил его Багор. — Карася испугался?

— К-к-карася, е-н-ть, — лязгая зубами, сказал Рыло. — Видел бы ты этого карася... Стоит, падла, кверху ногами, как буек, блин, и рожа объедена.

— Михеич? — спросил Багор, снова принимаясь разглядывать далекий березовый перелесок, на краю которого стоял казавшийся отсюда игрушечным кирпичный терем.

— Я у него не спрашивал, — нашел в себе силы съязвить начавший успокаиваться Рыло. Он все еще нервно косился на спокойную темную воду и поджимал ноги — похоже, черная глубина, видневшаяся сквозь прозрачное дно моторки, внушала ему страх. — Говорю же, всю морду окуни обгрызли. Их там как мух на падали, чес слово... Хотя тряпки вроде бы его...

— Мотор от второй лодки там? — спросил Багор.

— Ага, — шмыгнув носом, подтвердил Рыло, там. За шею привязан, вроде якоря, значит. Он потому вверх ногами и плавает. С-с-сука... — добавил он, передернувшись от воспоминаний. — Вот блеванул бы я внутри маски, что тогда?

— Утоп бы наверняка, — по-прежнему глядя мимо Рыла, ответил Багор. — Ясное дело, за рулем «линкольна» интереснее... И перестань трястись, смотреть на тебя совестно.

Прежде чем стемнело, они успели нанести визит в деревню. Багор вел джип сам: Гумпом и Рыло в профилактических целях раздавили на двоих литровый ботл «Дикого Турка» и теперь оживленно делились впечатлениями на заднем сиденье. Гумпом рассказывал Рылу, сколько скелетов он насчитал в кабине сбитого и затонувшего в озере «юнкерса» и как чудом не подорвался на рассыпавшихся по всему дну ржавых авиабомбах, а Рыло втолковывал Гумпому про то, как едва не утонул, запутавшись в выпущенных наружу кишках Михеича.

— Как змеи, понял? — размахивая руками, объяснял он. — Серые, склизкие... И сомы кругом — вот такие, понял? Как акулы...

— Ага, — тяжело кивая патлатой башкой, с подковыркой соглашался Гумпом. — Понял. Как киты.

— Как акулы, тундра, — поправлял его Рыло.

Здоровенные такие акулы.

— Я же говорю, как маленькие киты, — пошел на компромисс Гумпом.

— Не, — не согласился Рыло с предложенным нулевым вариантом, — киты все-таки побольше будут... наверное.

Оставив подчиненных блуждать в дебрях сравнительной ихтиологии, Багор разыскал егеря и очень быстро выяснил, что в день гибели Михеича тот тоже едва не отдал богу душу. Примет напавшего на него велосипедиста он, естественно, не разглядел: шляпа, брезентовый дождевик и солдатский «сидор» могли принадлежать кому угодно. Но сам факт наводил на размышления, позволяя почти полностью исключить возможность самоубийства.

Развезя подчиненных, так и сыпавших эскадрильями затонувших бомбардировщиков и стадами китовых акул, по домам, Багор, не теряя времени, наведался в городскую квартиру Михеича и был не очень удивлен, обнаружив в набитом древним хламом стенном шкафу две новенькие профессиональные видеокамеры.

— Старый пидор, — сказал майор Багрянцев и, несмотря на поздний час, немедленно позвонил хозяину.

Генерал-полковник Шаров, осмотрев доставленные Багром улики и выслушав его рассказ, разразился длинной матерной тирадой. Сейчас он меньше всего напоминал свадебного генерала, и Багор впервые подумал о том, что, возможно, напрасно не рванул на все четыре стороны, обнаружив чертовы видеокамеры. В конце концов, вопросы безопасности были его вотчиной, и, как выяснялось теперь, он слишком многое пустил на самотек.

Хозяин, похоже, придерживался того же мнения, но понимал, что если убрать Багра, то заделывать внезапно образовавшуюся брешь в его обороне будет некому.

— Ищи, майор, — сказал хозяин Багру. — Хорошо ищи. ФСБ — это серьезно, а кавказцы еще серьезнее.

Умирать, конечно, все равно только один раз, но торопиться с этим не стоит, как ты полагаешь?

Утром Багор собрал своих подчиненных и устроил допрос с пристрастием. Его интересовал Сапог, исчезнувший практически одновременно с Михеичем. Багор почти не сомневался в том, что если Сапог тоже оказался замешанным в это дело, то искать его бесполезно. Багор знал о безумной мечте Сапога и подозревал, что того вульгарнейшим образом перекупили, поманив пачкой денег.

Во время допроса Багру не понравилось, как ведет себя Гумпом. Отпустив остальных, он взялся за Гумпома всерьез. Дело происходило в гараже, и, в третий по счету раз развалив головой груду сложенных в углу старых покрышек, Гумпом наконец понял, что шутить с ним никто не собирается.

— Ну, чего я сделал-то? — хлюпая разбитым носом, обиженно спросил он, больше не делая попыток подняться на ноги. — Что за жизнь? Вчера — в озеро, сегодня — в морду... В чем дело, майор?

— Так я же тебя об этом и спрашиваю, — доверительно сообщил ему Багор, включая в сеть переноску на длинном шнуре и вывинчивая из патрона лампочку. — Дай-ка пальчик.

— Зачем это? — быстро спросил Гумпом, убирая руки за спину и живо отползая на заднице в угол, из которого только что выбрался.

— Узнаешь, — пообещал Багор, неторопливо приближаясь к нему с переноской в руке. — Если, конечно, не скажешь мне прямо сейчас то, о чем тебя спрашивают.

— Да что спрашивают-то?! — плаксиво выкрикнул Гумпом. — Ты же не спрашиваешь ничего, как же я могу отвечать?!

— Хорошо, — сказал Багор, небрежно присаживаясь на край верстака и закуривая. — Я тебе помогу.

Кто стоял у дверей хозяйской спальни, когда хозяин в последний раз ездил за город?

— Ну я, — осторожно признался Гумпом, зная, что отрицать общеизвестное бесполезно: Багор сам ставил его на этот пост.

— Ну, — подтолкнул его легонько Багор.

— Чего — ну? — округлил глаза Гумпом.

— Я спрашивал про Сапога, — напомнил майор, задумчиво разглядывая патрон переноски.

— Ну пришел Сапог, — неохотно стал рассказывать Гумпом. — Перекинулись в очко, — Чья это была идея? — перебил его Багор.

— Его, — ответил Гумпом, осторожно трогая разбитый нос. — Он же на бабках помешался, с «линкольном» этим своим трахнутым...

— Угу, — затягиваясь сигаретой, кивнул Багор. — Дальше. Играли на деньги?

— Не совсем, — поморщился Гумпом, и было невооруженным глазом видно, что рассказывать ему не хочется. — Я ставил пятерку, а он...

— А он? — поторопил его Багор.

— Мы договорились, что если он проиграет, то на полчаса подменит меня у двери, — совсем уже неохотно признался Гумпом.

— И он, конечно, проиграл, — закончил за придурка Багор.

— У него был перебор, — сказал Гумпом. — Не понимаю, что тут такого? Какая разница, кому в коридоре торчать?

— Да, — согласился Багор, — разницы никакой.

Он отложил переноску и вынул из кармана пистолет.

Гумпом издал короткий удивленный вопль и пулей метнулся за сверкающую черным лаком корму «чайки», на которой хозяин катал шлюх.

— Не надо, командир, — сказал он оттуда. — Ну не буду я больше, мамой клянусь. За что же меня убивать-то?

— Поверь, есть за что, — сказал ему Багор, обходя машину и беря Гумпома на мушку. — Вот только мараться об тебя, дурака, не хочется. В общем, ты уволен.., с испытательным сроком.

— Как это? — переспросил Гумпом, завороженно глядя на пистолет.

— Будешь себя хорошо вести — будешь жить, — объяснил Багор. — А станешь трепаться — убью. Все, пошел вон отсюда.

Гумпом ушел, пятясь задом и по-прежнему не сводя глаз с направленного на него пистолета. Багор убрал пистолет, выкурил еще одну сигарету и позвонил хозяину, в очередной раз поборов желание бросить все и бежать куда глаза глядят. Останавливало его только то, что под хозяина копал скорее всего какой-то самодеятельный артист: эфэсбэшники не стали бы убирать свидетелей, которые могли пригодиться в суде. Если дело действительно обстояло подобным образом, то шансы выйти из этой истории с минимальными потерями были вполне реальны: героев-одиночек Багор не боялся. Одиночка просто не в состоянии уследить за всем, предусмотреть все и как следует замести следы. Рано или поздно он неизбежно начинает спешить и делать осечки, и вот тут-то можно считать, что его песенка спета. Багор любил время от времени объявлять разным умникам, что их песенка спета.

Еще он любил комфорт, твердый оклад и щедрые премиальные — все то, что давала работа на нынешнего хозяина. Чего он не любил, так это быть в бегах, спать в одежде и все время уворачиваться от чьих-нибудь длинных рук, а сомневаться в том, что у генерал-полковника Шарова длинные руки, ему как-то и в голову не приходило.

Так что сомнения Багра были непродолжительными, и то, что сказал ему по телефону хозяин, лишний раз укрепило его уверенность в правильности принятого решения.

— Оперативная работа, Валера, — сказал хозяин, выслушав его доклад, — отчетливая. Продолжай в том же духе. Глядишь, все и обойдется. Надо бы поискать этого твоего.., как его?

— Сапога, — подсказал Багор.

— Ну и имечко, — хмыкнул генерал. — Так надо бы его поискать, как ты полагаешь?

— Есть, — сказал Багор и долго звонил по телефону разным людям, многие из которых были искренне удивлены, узнав, что он до сих пор жив. У майора Багрянцева были обширнейшие связи, тем более ценные, что он ими не злоупотреблял. Воспользовавшись знакомствами, майор довольно быстро и с немалым удивлением выяснил, что Сапог, оказывается, жив, хотя и не вполне здоров. Незадачливый подчиненный майора Багрянцева загорал в реанимации, где люди в белых халатах пытались отреставрировать раздавленную грудную клетку.

Багор вздохнул, купил цветы и отправился в больницу. Цветы он подарил хорошенькой неприступной медсестре, обернув основание букета стодолларовой бумажкой. Это было грубо, но зато не нуждалось в дополнительных комментариях, тем более что медики, в отличие от, скажем, педагогов, не склонны излишне усложнять жизнь. Сестричка, несмотря на молодость, поняла майора Багрянцева именно так, как было нужно, и, пропустив его в палату, тихо испарилась.

Сапог был похож на утыканный прозрачными трубками гипсовый кокон, из которого тоскливо выглядывал одинокий, со слезой, мутноватый глаз. Багор окинул быстрым взглядом аппаратуру жизнеобеспечения и, найдя выключатель, положил на него руку.

— Кто? — не тратя времени на формальности, коротко спросил он.

Из недр гипсового кокона раздалось хриплое шипение, в котором лишь с большим трудом можно было разобрать отдельные слова.

— Серая «ауди», — услышал Багор. — Кожаный плащ.., падла.., деньги.., убил...

— Не совсем, — сказал майор. — Что ты делал в спальне хозяина?

Одинокий глаз покосился на руку Багра, лежавшую на выключателе, и наполнился слезами. Слезы покатились под марлевую повязку.

— Фотографировал, — прошипел Сапог. — Кейс... бумаги.., сто штук... Сказал, хозяин.., не пострадает.

Сказал.., бизнес. Поймаю — убью.

— Непременно, — согласился Багор, повернул выключатель и вышел из палаты.

Когда пять минут спустя дежурившая у постели Сапога сестричка вернулась на свой пост, ее пациент уже ни в чем не нуждался. Сестричка, как уже было сказано, отличалась сообразительностью и деловым подходом к жизни. Она поняла все с первого взгляда и мгновенно приняла решение. Включив бесполезную теперь систему жизнеобеспечения, она придала лицу испуганное выражение и побежала искать дежурного врача, чувствуя, как похрустывает в нагрудном кармашке и приятно царапает сосок сквозь тонкую ткань халата сложенная вдвое новенькая стодолларовая купюра.

К тому времени, как майор Постышев узнал, какое, оказывается, расчудесное место Старый Оскол, у него на хвосте уже висел Багор. Багор еще не знал, за кем именно он охотится, но не сомневался в том, что очень скоро это узнает.

* * *

— Вот такая история, солдат, — сказал Комбат, опускаясь на изрезанную садовую скамейку и, как никогда, остро сожалея о том, что бросил курить. Он чувствовал, что сигарета сейчас не помешала бы.

Сергей стоял, исподлобья глядя куда-то в сторону, и кусал нижнюю губу. Борис Иванович бросил на него быстрый взгляд и торопливо отвел глаза, борясь с неловкостью. Он знал, что поступает правильно, но ничего не мог поделать с ощущением, что обманывает парня.

— Ну, в чем дело? — спросил он наконец, чтобы прервать затянувшееся молчание. — Что ты надулся как мышь на крупу? Всего и делов-то — потерпеть одно воскресенье...

— Или два, — бесцветным голосом вставил Сергей.

— Гм, — сказал Рублев. — Ну, может, и два...

Он обвел взглядом двор интерната, испытывая примерно те же чувства, что и лейтенант Углов при осмотре аэропортовской дежурки: вроде бы все на месте — и спортивный городок, и живые изгороди, тянувшиеся вдоль дорожек, и качели для самых маленьких, и клумбы с поздними цветами, и даже несколько фруктовых деревьев, в кронах которых желтели редкие забытые яблоки, — и в то же время чего-то главного здесь явно не хватало. Стоявшие на лужайке олениха с олененком, выкрашенные свежей алюминиевой краской, имели какой-то сиротливый, заброшенный вид, а светлые, сплошь застекленные корпуса интерната вопреки замыслу архитекторов навевали глухую тоску. Интернат был на хорошем счету, сюда, насколько было известно Борису Ивановичу, частенько наведывались делегации иностранных гостей, но едва ощутимый дух подневольного, безрадостного существования пропитал здесь, казалось, все без исключения, словно Комбат ненароком забрел на территорию тюрьмы. «Души живой здесь не хватает, вот чего, — решил Борис Иванович, нервно барабаня пальцами по колену. — Эх, жизнь...»

— Не горюй, солдат, — сказал он, чувствуя, как фальшиво звучит его голос, и ненавидя себя за эту фальшь. — Ну что тут поделаешь? Видишь, как все повернулось...

— Я понимаю, — прежним бесцветным голосом сказал Сергей, продолжая упорно смотреть в землю. — Сколько можно со мной возиться? И так вы со мной, как с родным...

— Чего? — опешил Рублев. — Ты что это удумал, а? Ты что же, решил, что я тебе тут сказки рассказываю? Вот чудила...

— А разве нет? — спросил Сергей и впервые поднял на него глаза. Комбат ожидал увидеть в них слезы, но глаза были сухими и смотрели прямо.

— Дурак, — сказал он. — Ну как есть дурак. Совсем заучился, бедняга. Ты сам-то понимаешь, что говоришь? А ну, сядь.

— Вот еще, — сказал Сергей. — За партой насиделся.

Тем не менее он уселся на скамейку рядом с Комбатом и принялся ковырять землю носком ботинка. Комбат откашлялся и почесал в затылке, придумывая, что бы такое сказать: к такому обороту событий он готов не был. «Что ж тут удивительного, — подумал он. — Техника и та порой такие фортели выкидывает, что только диву даешься. А тут — живой человек.»

— Ты вот что усвой, Серега, — заговорил наконец он. — Ты мне как сын, но не сын все-таки.., в том смысле, что распоряжаться тобой я не могу. Не я тебя рожал, и не мне тобой рисковать, не мне тебе приказывать. Был бы ты моим солдатом, разговор у нас с тобой получился бы совсем другой: рядовой Никитин, кругом, шагом марш на кухню картошку чистить! Но ты ж и не солдат...

— Правильно, — буркнул Сергей, — я беспризорник — Ты дурак, — спокойно возразил Комбат. — Хотя об этом я уже, кажется, говорил.

— Два раза, — уточнил Сергей. — Вернее, уже три.

— А ты, надо понимать, с этим не согласен, — с любопытством глядя на него, сказал Борис Иванович.

Подросток пожал плечами.

— Ну не согласен, — проворчал он. — И что?

— А то, что веди себя как умный человек, если не согласен, — сказал Рублев. — Тебе говорят: извини, Серега, у меня неприятности, а ты истерики закатываешь.

— Ничего я не закатываю.

— Закатываешь; закатываешь. Друзья себя так не ведут.

— Ха! — неприятным голосом вокзального беспризорника сказал Сергей. — Нашли себе друга.

— Представь себе, нашел, — отрезал Комбат. — Стал бы я иначе с тобой возиться... Знал бы, что ты станешь капризничать, как генеральский сынок, сроду бы с тобой не связался.

— Ну и шли бы себе, — грубо ответил Сергей. — Чего время тратите?

— Не могу, брат, — сказал Рублев. — Я друзей не бросаю, даже если они.., гм.., не совсем правы. А будешь хамить, дам по шее.

— Напутали, — огрызнулся мальчишка. — Конечно, по шее ребенку дать легче всего...

— Сейчас заплачу, — сказал Рублев. — Посмотрите, какая жертва! Вся шея у него отбита. А что прикажешь с тобой делать, когда ты только бубнишь и огрызаешься? Говорить по-человечески разучился? Докладывай, чем недоволен. Или сказать нечего?

Сергей некоторое время молчал, сосредоточенно хмурясь и беззвучно шевеля губами. «Вот черт, — подумал Рублев, с тревогой наблюдая за сменой выражений на лице подростка. — Неужели он, как это?., претензии формулирует? Да быть того не может!»

Сергей вдруг непроизвольно всхлипнул, шмыгнул носом и через секунду уже ревел в три ручья, как дошкольник, потерявший любимую игрушку.

— Вот те раз, — растерянно сказал Рублев. — Ну, солдат, ты учудил! Тебя что, обидел кто-нибудь?

— Пусть попробуют, — сквозь слезы сердито ответил Сергей. — Просто я думал.., думал...

— Хорошее дело, — похвалил Комбат, старательно делая вид, что ничего особенного не происходит. — И что же ты надумал?

— Что вы решили меня бросить! — выпалил Сергей. — Сначала в интернат отдали, а потом вообще...

— Ну, брат, ты загнул! Даже не знаю, что тебе на это ответить... Подберезскому расскажу — со смеху лопнет, сразу в аптеку побежит...

— Не надо рассказывать, — вытирая кулаком слезы, попросил Сергей. — А зачем в аптеку?

— А за соской! — ответил Комбат. — Совсем, скажет, наш Серега в детство впал... Представь: приходишь ты из школы, а у тебя полный комплект: пустышки, памперсы, пеленки-распашонки...

Сергей нахмурился, но, не удержавшись, фыркнул.

— Смешно ему, — проворчал Рублев. — А ты подумал, каково мне весь этот бред выслушивать? У нас в десанте друг — это друг. На всю жизнь, понял?

А ты — бро-о-осить... Людей не бросают, если они настоящие люди.

— Откуда я знаю, настоящий я или нет, — проворчал Сергей.

— А я, по-твоему, настоящий? — спросил Борис Иванович. — А Подберезский? Да или нет?

— Ну.., да.

— Так в чем же дело? Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты, — внутренне отдуваясь, заключил Комбат и с довольным видом откинулся на спинку скамьи. Ему подумалось, что легче вразумить взвод вооруженных до зубов «духов», чем одного обиженного подростка, и он был недалек от истины.

— Извините, — едва слышно сказал Сергей.

— Что ты там опять шепчешь? — недовольно проворчал Рублев. — Мороженым объелся?

— Извините, — уже громче повторил Сергей. — Я, наверное, и вправду дурак. Просто очень соскучился.

— Так бы сразу и сказал. Извинения принимаются, вызов на дуэль считается недействительным. Что передать Подберезскому?

— Привет, — ответил Сергей. — И еще... — Он замялся, бросил на Комбата осторожный взгляд, но все-таки закончил:

— Еще скажите ему, чтобы был поосторожнее со своей Аллочкой. Я ее вспомнил. Она раньше наводчицей работала у одних...

Комбат хрюкнул в кулак и покачал головой.

— Это ты, брат, малость опоздал, — сказал он. — Она, видишь ли, до сих пор наводчица.

— Много украли? — совсем по-взрослому спросил Сергей.

— Да все, в общем-то, — ответил Комбат. — Мебель — ерунда, но вот орден жалко. За него кровью плачено.

Сергей задумался, а потом вдруг полез в стоявший на траве возле скамейки портфель. Порывшись в его клеенчатых недрах, он извлек оттуда тетрадку и шариковую ручку. Комбат с интересом наблюдал за действиями подростка, начиная смутно догадываться, что они означают. «Интересно, — подумал он мимоходом, — что Подберезский станет делать с двумя комплектами мебели?» Представив себе Подберезского, слоняющегося по превращенной в мебельный склад квартире, он улыбнулся в усы.

— Вот, — сказал Сергей, протягивая вырванный из тетради листок в клеточку, на котором торопливым полудетским почерком был записан какой-то адрес. — Не знаю, может быть, их там уже нет, но вы все-таки попробуйте.

— Вот это уже мужской разговор, — одобрительно сказал Рублев, убирая листок с адресом в карман. — Это по-нашему. Я даже могу тебе пообещать, что если мы с Андрюхой сами не справимся, то обязательно позовем тебя на помощь.

— Вот уж это сказки, — сказал Сергей.

— Не любо — не слушай, а врать не мешай, — ответил Комбат и встал со скамейки. — Ну, будь здоров, солдат.

Они крепко, по-мужски пожали друг другу руки, и Комбат, не оглядываясь, зашагал к выходу.

— Борис Иванович! — окликнул его Сергей.

Комбат остановился, и, прежде чем он успел что-нибудь сказать, Сергей подбежал к нему и со всего маху обнял, воткнувшись головой в кожаную куртку Рублева.

— Ничего, Серега, — похлопывая его по плечам, сказал Комбат, — ничего. Все нормально.

Подойдя к машине, за рулем которой со скучающим видом покуривал Подберезский, Борис Иванович распахнул дверцу и тяжело опустился на сиденье.

— Уф, — ответил он на вопросительный взгляд Подберезского. — Дай-ка сигарету. Ну чего ты вытаращился? Сигарету дай!

Подберезский демонстративно пожал плечами и протянул открытую пачку. Комбат вынул сигарету, понюхал, покрутил в пальцах, поводил под носом, закатив глаза от удовольствия, а потом резко смял в кулаке и выбросил в окошко.

— Хорошая была сигарета, — сказал Подберезский. — Американская.

— Сегодня парень любит джаз, а завтра Родину продаст, — ответил Комбат. — Привет тебе от Сереги.

— Тяжело было? — сочувственно спросил Андрей.

— С чего ты взял? — притворно удивился Комбат. — Посидели, поговорили...

— Врать ты не умеешь, комбат, — сказал Подберезский. — Ладно, поехали...

— Погоди, — сказал Борис Иванович, вынимая из кармана бумажку с адресом и отдавая Андрею. — Гони-ка по этому адресу.

Подберезский прочел адрес и удивленно приподнял брови.

— А там что? — спросил он.

— Там твоя мебель, — сказал Комбат и, не удержавшись, рассмеялся. — Будешь спать на двух кроватях, как фон-барон. Заодно и с Танечкой своей попрощаешься. Или с Анечкой.

— С Аллочкой, — автоматически поправил Подберезский, решительно запуская двигатель.

— И с Аллочкой тоже, — покладисто согласился Комбат, нюхая ладони, все еще издававшие слабый запах табака.

Глава 9

Подберезский решительно растоптал только что прикуренную сигарету и, коротко стукнув в покрытую облупившейся масляной краской филенку, потянул дверь на себя. Комбат скромно держался позади, жмурясь, как сытый кот, и умиротворенно улыбаясь в густые усы.

В прокуренной комнатенке с облезлыми стенами и опасно провисшим потолком за обшарпанным колченогим столом сидели четверо мужчин и играли в дурака, смачно шлепая по заменявшей скатерть мятой газете засаленными картами. Здесь же стояла бутылка водки при одиноком мутном стакане и валялась подсохшая половинка луковицы. Комбат пожал плечами: похоже, Подберезский был прав, говоря, что справится один.

Сидевшие за столом синхронно обернулись на звук открываемой двери и уставились на вошедших с одинаково неприветливым выражением лиц. Борис Иванович слегка поморщился, заметив, что один из типов носит под засаленной клетчатой рубашкой не менее засаленный голубой десантный тельник.

— Здорово, отцы, — вежливо поздоровался Подберезский и широко улыбнулся, демонстрируя самые добрые намерения.

— Здорово, коли не шутишь, — хрипло отозвался молодой парень с синими от наколок руками, ловко тасуя колоду.

— Здоровее видали, — туманно заметил обладатель десантного тельника и принялся ковыряться в зубах спичкой, демонстрируя полное безразличие.

— Вам чего, ребята? — спросил кряжистый мужик лет сорока пяти, щурясь на них сквозь дым зажатой в зубах сигареты.

— Даже не знаю, — слегка растерянно развел руками Подберезский. — Может, мы не туда попали?

Нам сказали, что здесь можно кое-что приобрести по дешевке.., ну, мебель там, аппаратуру кое-какую...

— С аппаратурой сейчас напряженка, — хохотнул молодой. — Завоза давненько не было.

Пожилой бросил на него тяжелый взгляд исподлобья, и он увял, сосредоточившись на колоде.

— Вас кто послал, мальчики? — спросил пожилой. — Мы, вообще-то, здесь не торгуем...

— Алла, — снова улыбнувшись, ответил Андрей. — Мы с ней вместе в школе учились. Встретились вот, я как раз мебель себе искал. Ну, разговорились...

— Алла? — с сомнением переспросил пожилой. — Гм... Что это она выдумала... Странно как-то...

— А она разве еще не пришла? — наивным тоном спросил Подберезский. — Действительно, странно.

Обещала зайти и все уладить. Ну, мы тогда пойдем...

— Засыпалась шалава, — вдруг мрачно пробасил до сих пор молчавший человек, похожий на потную гору волосатого мяса. — Засыпалась и нас сдала. Вы их пощупайте, у них же стволы под мышками, у этих фрайеров.

— Как можно, — с готовностью задирая руки к потолку, сказал Подберезский. — Я предприниматель, могу паспорт показать, лицензию... Просто мне мебель нужна, а со средствами, сами понимаете, напряженка...

Пожилой кивнул, и обладатель тельника быстро и вполне профессионально ощупал сначала Подберезского, а затем и Комбата. От него со страшной силой разило потом, перегаром и чесноком, и Борис Иванович С трудом удержался от того, чтобы дать ему по сусалам, утешившись тем, что успеется.

— Чисто, — сказал человек в тельнике.

Толстяк презрительно хмыкнул, оставшись, по всей видимости, при своем мнении, а пожилой удовлетворенно кивнул.

— Ладно, — сказал он, — пошли на склад.

В сопровождении хозяев, недружелюбно сопевших спереди и сзади. Комбат и Подберезский пересекли захламленный двор, посреди которого сиротливо торчал старенький мебельный фургон, и вошли в помещение, служившее складом. Здесь было темновато и сильно пахло пылью и мышами, а вдоль стен громоздились какие-то затянутые пыльным брезентом штабеля.

— Деньги покажите, — сказал старший.

— Деньги — вот они, — переходя на деловой тон, ответил Подберезский, помахивая в воздухе тутой пачкой и в последний момент ловко отдергивая ее от протянувшейся сзади руки. — Но-но, что за манеры?

У меня такой вопрос: а как у вас с доставкой?

— С доставкой у нас все нормально, — опять влез в разговор молодой. — Доставим в лучшем виде... в оба конца.

— Юноша дурно воспитан, — заметил Подберезский, обращаясь к пожилому. — Я уже не говорю о его попытке выхватить у меня деньги (это, насколько я понимаю, была шутка), но почему он все время перебивает старших? Так как у вас с доставкой?

Толстяк удовлетворенно хмыкнул. Молодой запыхтел и грудью вперед попер на Подберезского.

— Остынь, дурак, — сказал ему пожилой. — Сто раз тебе говорил: закрой хлебало. Нет, тявкаешь, как падло, а потом в бутылку лезешь... Доставим, — сказал он Подберезскому. — Приплатишь маленько, так и доставим, и на этаж поднимем. У нас все по-честному.

— О! — удовлетворенно сказал Подберезский. — Это мне нравится. Честность — основа бизнеса. Ну, показывайте, что тут у вас...

Пыльный брезент сполз на бетонный пол. Подберезский покосился на Комбата, который стоял с каменным выражением лица, и только тот, кто хорошо знал Бориса Ивановича, мог заметить плясавших у него в глазах веселых чертиков. Подберезский легонько вздохнул: он знал своего командира много лет и не сомневался, что тот еще долго будет над ним потешаться.

— Ну что, Иваныч, — с озабоченным видом спросил он, похлопывая по дверце знакомого шкафа. — Вот этот гарнитурчик вроде бы ничего, как тебе кажется?

— Вполне, — солидно кивнул Комбат. — Скромненько, но со вкусом. А как тебе вот этот мягкий уголок? Смотри, какая обивка!

— Натуральная кожа, — пояснил тип в десантном тельнике.

— Да ну? — поразился Подберезский, тыкая пальцем в подлокотник своего дивана. — Смотри-ка, как новенький!

— Наверное, хозяин был аккуратный, — без тени улыбки уважительно сказал Комбат.

— Точно, — подтвердил пожилой. — Большой чистюля. Одно слово, профессор.

— О! — уважительно сказал Подберезский. — Тогда берем без разговоров. Надо же — профессор! Наверное, как ляжешь на диван, так сразу полная голова умных мыслей.

Молодой коротко ржанул.

— Значит, так, — снова переходя на деловой тон, заговорил Подберезский. — Вот эта спальня, этот мягкий угол, прихожая.., так.., вот этот гарнитурчик и кухня... Иваныч, кухню будем брать?

— Если в цене сойдемся, — ответил Комбат. — Я думаю, ребята не будут особенно дорожиться. По-моему, стоит взять.

— Берем, — решительно сказал Подберезский. — Грузите, отцы.

— А деньги? — опять влез молодой.

— Жадность до добра не доводит, — ответил ему Андрей. — Деньги получите на месте. Надеюсь, вас это устраивает? — обратился он к пожилому.

Тот задумчиво пожевал губами.

— Три тысячи, — добавил Подберезский.

— Сколько?! — вскинулся молодой. — Да один этот диван больше стоит!

— А сколько получил профессор? — кротко осведомился Подберезский, и Комбат вдруг подумал, что он почти не притворяется: наверное, точно так же Андрей выглядел, когда вел свои предпринимательские дела.

— Да какое твое собачье дело? — взвился молодой.

Подберезский не обратил на него внимания.

— Пять, — сказал пожилой.

Подберезский молча поднял вверх четыре пальца.

— Имей совесть, мужик, — сказал пожилой, — Четыре с половиной. По штуке на брата, и пятьсот за доставку.

— Уговорил, — сдался Подберезский, — грузите.

Комбат молча наблюдал, вполне довольный своей ролью статиста, хотя ему было совершенно невдомек, что Подберезский намерен делать со всем этим хламом. Торговать подержанной мебелью было не в его характере, а как еще пристроить всю эту прорву кресел, шкафов, пуфиков и пружинных матрацев, Комбат, сколько ни ломал голову, придумать не мог.

Пока он терялся в догадках, хозяева подогнали к дверям склада мебельный фургон и принялись сноровисто загружать его домашним скарбом Подберезского, который стоял в сторонке, покуривая и благожелательно поглядывая на грузчиков. «Чистый цирк, — подумал Борис Иванович, покусывая ус. — Может, он им еще и заплатит?»

Погрузка двигалась быстро: сказывался богатый опыт грузчиков. Рублев поразился тому, сколько добра, оказывается, может войти в обыкновенный мебельный фургон, и невольно проникся к грузчикам уважением: уголовщина уголовщиной, а работали они просто виртуозно. Он посмотрел на Подберезского. Подберезский цвел, как майская роза — ни дать ни взять, набитый бабками лопух, только что провернувший выгодную, по его мнению, сделку. Борис Иванович вздохнул; ему было немного жаль грузчиков.

— Погоди-ка, браток, — остановил Андрей молодого, который волок к битком набитому фургону последнюю тумбочку. Вся остальная мебель была уже погружена, и потные грузчики, сбившись в кучку у заднего борта, потрошили мятую пачку «Примы». — Дай-ка я взгляну...

Он пошарил в пустых ящиках тумбочки и выпрямился с озадаченным видом. Молодой, которому все это надоело, сразу же унес тумбочку и затолкал ее в кузов.

— Я не понял, отцы, — растерянно сказал Подберезский, — а орден где?

На некоторое время на складе воцарилась тишина.

Комбат улыбнулся: начиналось самое интересное.

— Какой орден? — осторожно спросил пожилой, отлепляя от нижней губы сигарету.

— Да Красной Звезды, какой же еще! — раздраженно ответил Подберезский. — Он в тумбочке лежал, в верхнем ящике. Профессор его все время там хранил.

— Какой профессор? — спросил пожилой, уронил сигарету и наступил на нее ботинком.

— А которого мебель, — ответил Подберезский. — Отдайте орден, недоумки, а то профессор обидится. Он его за Афган получил.

— Вот гниды, — с досадой сплюнул пожилой. — Мочи их, мужики.

— Ну, фраера, — нехорошо оживился молодой, выхватывая откуда-то монтировку, — сейчас вам будет и Афган, и Югославия. Молитесь, падлы.

— Что вы, ребята, — отмахиваясь обеими руками, сказал Комбат. — Я тут вообще ни при чем, это все он.

— Ты что, Иваныч? — как по нотам, возмутился Подберезский. — Ты ж обещал! А теперь, значит, в кусты?

— Да пошел ты! — выкрикнул Комбат. — Я тебе мебель выбрать обещал, понял? А ты куда меня привел? Это ж бандиты!

— Точно, — хрипло ржанул тип в десантном тельнике, — бандиты. Ты, дядя, постой в сторонке, пока мы твоего кореша кончать будем.

— Да я ничего, — кротко ответил Борис Иванович и отошел в сторонку, как было ведено.

— Эх, Иваныч, — сказал Подберезский, с укоризной глядя на Комбата. Уголки губ у него неудержимо ползли кверху. Молодой прыгнул вперед, занося монтировку, и Комбат уже почти испугался, но Подберезский непринужденно убрал голову в сторону и не глядя нанес короткий удар локтем. Монтировка со звоном запрыгала по бетонному полу, а молодой, схватившись ладонями за разбитое лицо, опрокинулся на спину, с треском ударившись затылком. Подберезский обернулся и с изяществом, которое приобрел скорее в платном спортзале, чем в учебном центре ВДВ, блокировал удар ногой.

— Ну, что с тобой сделать? — спросил он у обладателя десантного тельника, крепко зажав под мышкой его ногу. — Тельник-то небось на базаре купил, недотыкомка?

Противник ответил коротко и непечатно и неловко подпрыгнул, пытаясь с разворота достать Подберезского второй ногой. Андрей выпустил зажатую ногу и отступил на шаг. Человек в тельнике плашмя упал на бетон, и тут на Подберезского, как грозовая туча, налетел толстяк.

Борис Иванович посмотрел на пожилого, который все еще стоял возле заднего борта фургона, и стал осторожно перемещаться вдоль стены, подбираясь к нему поближе: Комбату очень не понравилось, как тот держал правую руку.

Подберезский остановил направленный в голову сокрушительный удар примитивным верхним блоком и без затей ударил толстяка в солнечное сплетение.

Ему показалось, что он ударил по туго надутому аэростату, да и эффект получился примерно такой же.

— Ха, — презрительно сказал толстяк и нанес прямой удар левой, целясь Подберезскому в нос.

Андрей нырнул под руку и дважды резко ударил толстяка в подбородок. Толстяк покачнулся и упал, явно находясь в глубоком ауте. Это дало Подберезскому возможность достойно встретить «десантника» и молодого, которые все еще не поняли, что главные здесь не они.

Пожилой, по-прежнему стоя у заднего борта, неторопливо поднял обрез охотничьей двустволки, намереваясь раз и навсегда прекратить безобразие. Взвести курки он не успел: чья-то рука, протянувшись из-за спины, легла на стволы дробовика, со страшной силой пригнула книзу и легко выдернула обрез из ослабевших пальцев.

— Пойдем, голубь, — ласково сказал пожилому Комбат. — Они тут и без нас прекрасно разберутся, а мы пока орден поищем.

— Да какой еще орден?! — возмутился пожилой, но тут же замолчал, почувствовав, как стволы обреза с силой уперлись не куда-нибудь, а в задний проход.

— Ну, если ордена нет, придется устроить фейерверк, — сказал Комбат, свободной рукой придерживая собеседника за воротник. — У тебя там дробь или картечь?

Дробь хороша от геморроя, а картечь от простатита.

— У меня там пули, — язвительно ответил пожилой.

— Юморист, — восхитился Комбат. — Пули — это Вообще здорово. Лучшее средство от глупости, между прочим.

— Ты не выстрелишь, — не очень уверенно сказал пожилой.

— Да брось, — ответил Комбат, взводя курки. — Ведь ты-то выстрелил бы! Так чем же я, боевой офицер, хуже тебя? Хватит болтать, пошли за орденом.

— Афганцы, — с отвращением процедил пожилой, послушно направляясь к выходу, — отморозки...

— Это точно, — сказал Комбат. — Бах!!! — громко крикнул он и сильно толкнул пленника обрезом, Пожилой вздрогнул и на некоторое время замер, с трудом переводя дыхание.

— У меня, между прочим, больное сердце, — обиженным тоном сказал он.

— Так выбери себе работу поспокойнее, — посоветовал Борис Иванович. — Улицы, к примеру, подметать... Все время на свежем воздухе, и, опять же, профессия уважаемая.

— Козел, — сказал пожилой, открывая дверцу кабины.

— Это спорный вопрос, — ответил Рублев, наблюдая за тем, как его пленник копается в бардачке. — Мы его обсудим как-нибудь в другой раз, в более спокойной обстановке. Нашел орден-то?

— Подавись, — буркнул пожилой, отдавая ему орден. Комбат небрежно сунул обрез под мышку и толкнул пленника к дверям склада.

Когда они вернулись в помещение, все уже было кончено. Все трое грузчиков отдыхали, сидя вдоль стены, а перед ними прохаживался Подберезский.

— ..как договорились, — втолковывал он им. — Привозим, разгружаем, производим расчет и расстаемся друзьями. Если мне не изменяет память, вы должны мне четыре с половиной тысячи долларов.

— Сколько?! — возмутился пожилой. — Мы у тебя взяли только три!

— Так я же и говорил: три. Ты сам настоял на четырех с половиной. Орден где?

— У меня, — сказал Комбат. — Ну, — обратился он к пожилому, — деньги сам отдашь или начнем все сначала?

Пожилой грязно выругался и бросился на Бориса Ивановича, целясь растопыренными пальцами в глаза.

Другой рукой он попытался выхватить все еще торчавший под мышкой у Комбата обрез. Напоровшись на твердый кулак, он грузно сел на пол.

— Ну вот, — сказал Рублев, — ушибся. Ушибся ведь? Что ж ты делаешь, у тебя же сердце больное...

Пожилой поднес к кровоточащему рту сложенную лодочкой ладонь "и осторожно выплюнул зуб.

— Гестаповцы, — с горечью сказал он. — Нет у меня четырех с половиной штук. Три, может быть, наскребу...

— Как, Андрюха, — спросил Комбат, — три тебе хватит?

— Хватит, — сказал Подберезский, — я не жадный. А вы чего расселись? — грозно спросил он у грузчиков. — Марш в фургон! Иваныч, — обратился он к Комбату, — возьми, пожалуйста, мою машину. Я на грузовой поеду, дорогу покажу.

— Домой? — спросил Комбат, снова принимаясь гадать, зачем Подберезскому второй комплект мебели.

— Не совсем, — ответил тот. — Ты просто держись за фургоном.

Тяжело переваливаясь на ухабах, мебельный фургон вырулил со двора и покатился по улице. Комбат тронул с места машину Подберезского и пристроился ему в хвост, совершенно не понимая, куда и зачем они едут. Знакомые улицы сменялись полузнакомыми, а потом и вовсе незнакомыми, фургон петлял и кружил — видимо, выполнявший роль штурмана Подберезский не совсем твердо знал дорогу — ив конце концов остановился перед ржавыми воротами в кирпичной стене. Комбат решил было, что это какой-нибудь склад, на котором Подберезский решил временно оставить свое барахло, но тут на глаза ему попалась неприметная табличка, висевшая справа от ворот, и Борис Иванович энергично почесал затылок; Подберезекий умел-таки иногда удивить.

Они приехали в детский дом.

Фургон сигналил никак не меньше пяти минут, прежде чем ворота распахнулись с ржавым треском, пропуская машину во двор. Борис Иванович отогнал автомобиль Подберезского в сторонку, заглушил двигатель и последовал за фургоном в пешем строю, вежливо поздоровавшись с полупьяным стариканом, караулившим ворота. Когда Рублев догнал фургон, работа уже была в разгаре: угрюмые грузчики вытаскивали из кузова мебель, время от времени шмыгая разбитыми носами и с болезненными гримасами хватаясь за разные места, а улыбчивый Подберезский объяснялся с нервной и некрасивой женщиной средних лет, у которой из-под белого халата выглядывал сильно поношенный серый костюм старомодного покроя.

— Что это значит? — резко говорила она, напирая на здоровенного Подберезского, который, продолжая улыбаться, невольно пятился назад, пока не уперся спиной в стенку фургона. — Что вы себе позволяете?

Это детский дом, а не ваше казино! Здесь дети, пони маете, и я не позволю...

— Подождите, — остановил ее Подберезский, — боюсь, вы не совсем поняли... Это просто подарок вашему детскому дому от фирмы." — Он обернулся к грузчикам, больше напоминавшим пациентов травмопункта, ждущих приема. — Эй, отцы, как ваша фирма называется?

— "Русский телекинез". — подсказал Комбат.

— Вот-вот, — поддакнул Подберезский, — «Русский телекинез». Я, конечно, понимаю, что это не совсем то, в чем вы нуждаетесь, но все-таки... Кроме того, эти господа хотели бы презентовать вашему учреждению небольшую сумму — три тысячи долларов.

Заведующая с сомнением посмотрела на «господ», таскавших мебель с энтузиазмом военнопленных.

— А документы? — растерянно спросила она. — Накладные, передаточный акт...

— К чему все эти формальности? — пожал плечами Подберезский. — Это бескорыстный дар. Как говорится, чем богаты...

— Да вы что! — воскликнула заведующая. — Меня же посадят! После первой же проверки...

— Обалдеть можно, — сказал Комбат. — Что, правда посадят?

— Да, — поморщившись, подтвердил Андрей. — Пожалуй, что и посадят... Это я как-то недодумал. Вот же ерунда какая... Да вы не волнуйтесь, — оживился он. — Как же это я не сообразил? Я же могу все это быстренько оформить и завтра же, прямо с утра, подвезти вам бумаги. Это вас устроит?

— Н-ну, не знаю, — растерянно протянула заведующая, снова недоверчиво косясь на перемазанных подсыхающей кровью грузчиков. — Это все как-то очень неожиданно.., давайте я хотя бы напишу расписку.

— Фи, — сказал Подберезский. — Я и так вижу, что вы не станете красть у детей. А если станете...

Он выразительно покосился в сторону грузчиков.

На лице заведующей медленно проступило понимание.

— Вот оно что... — сказала она. — Забирайте-ка вашу мебель. Не хватало еще, чтобы в один прекрасный день за ней явился хозяин.

— Хозяин перед вами, — ответил Подберезский.

— Так вы говорите, «Русский телекинез»... — Заведующая вдруг рассмеялась, сразу сделавшись моложе на десять лет. — С ума сойти, — призналась она. — Что ж, спасибо вам огромное, дети будут на седьмом небе. Может быть, зайдете?

— Как-нибудь в другой раз, — отказался Андрей. — У нас, — он снова покосился на грузчиков, — еще масса дел. Фирма «Русский телекинез» самоликвидируется, и мы с Борисом Ивановичем должны им помочь, Они люди простые, могут что-нибудь напутать...

— Да, — с серьезным видом кивнула заведующая, — сейчас стало столько проблем с документацией...

— И не говорите, — поддакнул Комбат.

* * *

— Как по нотам, — удовлетворенно сказал Подберезский, отпуская сцепление.

Машина тронулась, оставив позади склад со стоявшими подле него милицейскими машинами, в одну из которых сердитые омоновцы забивали угрюмых учредителей фирмы «Русский телекинез».

— Да, — вздохнул Комбат, — осталась твоя Аллочка без работы.

— Ничего, — успокоил его Подберезский. — Работа ей найдется. Будет в зоне солдатские кальсоны строчить. Чем не работа?

— Ну, ты даешь, — покрутил головой Комбат. — А я-то голову ломал: ну что, думаю, он станет со всем этим барахлом делать?

— Козлы, — поморщился Подберезский, выруливая на проспект. — Мебель — ерунда, но как вспомню это унижение... Приходишь домой, а там одни стены.

А мент и говорит: ну а сами вы разве не виноваты? Замочки стандартные, дверь слабовата...

— Это у тебя дверь слабовата? — поразился Комбат.

— Ну должен же он что-то говорить...

Некоторое время они ехали молча. Комбат сидел откинувшись на спинку сиденья и смотрел по сторонам.

Сентябрь кончался, это было видно даже без помощи календаря. На газонах было полно желтых листьев, а в кронах деревьев совсем не осталось зеленых пятен, зато появилось множество просветов. Скоро Зима, подумал Борис Иванович, тщетно пытаясь понять, что именно испортило ему настроение. На дне души плескался какой-то мутный осадок, никак не связанный ни с приближением холодов, ни со временной бездомностью.

Может быть, виноват был утренний разговор с Сергеем?

Пожалуй, так оно и было. Но лишь отчасти. Борис Иванович смотрел на проносившиеся мимо рекламные щиты и витрины дорогих магазинов и вспоминал заведующую детского дома с ее поношенным костюмчиком и ветхим от старости белым халатом. С одной стороны, вроде бы получалось, что они с Подберезским сделали доброе дело, но с другой... "Капля в море, — с горечью подумал Рублев, — вот что такое это наше доброе дело.

Тоже мне, спонсоры-благотворители, робингуды недоделанные... Кинули совести подачку, а этой тетке в детском доме, между прочим, от этого одни хлопоты: что начальство скажет, да как бы баксы кто-нибудь не спер.

Она ведь, наверное, трех тысяч сроду в руках не держала. И Андрюха хорош. Обещал бумаги к утру выправить, а сегодня, между прочим, суббота..."

— Слышь, Андрюха, — сказал он, — как же ты бумаги-то сделаешь? Сегодня ведь суббота, закрыто все.

— Какие бумаги? — не сразу понял Андрей. — Ах, эти... Ничего страшного. Ревизоры по воскресеньям тоже отдыхают.

— И то правда, — вздохнул Комбат. — Слушай, — осененный новой мыслью, вскинулся он, — сегодня точно суббота?

— Точнее не бывает.

— Еж твою двадцать! Ну и головы у нас с тобой, Андрюха...

— Да что случилось, командир? — удивленно покосился на него Подберезский.

— У Бурлака билет на пятницу, вот что! — сказал Комбат. — Он вчера должен был прилететь.

— Ну?

— Ну и где он?

— А хрен его знает, — легкомысленно ответил Подберезский. — Может, вылет задержали, а могли и вовсе рейс отменить. В наше время все бывает. Керосин, например, у авиаторов кончился.

— Он бы позвонил, — сказал Рублев.

— Успокойся, Иваныч, — увещевательным тоном сказал Подберезский. — Что ты, как наседка... Бурлак — взрослый мужик, сам разберется. Мало ли что у него там не заладилось.

— А вдруг он прямо ко мне домой поехал? — не унимался Комбат. — А его там — цап!

— Ну и что? — пожал плечами Подберезский. — У него железное алиби, его с нами не было. Подержат пару часов и выпустят. Может, он сейчас в гостинице сидит и ко мне домой названивает, а ехать боится, чтобы хвост не привести...

— Да, — опечалился Комбат. — Что же мне теперь, всю жизнь от них прятаться?

— Не думаю, — ответил Подберезский. — Мне кажется, в ближайшие дни все решится.

— В каком это смысле?

— Если они тебя действительно ищут, то очень быстро найдут. Просто поднимут твое личное дело и по одному переберут всех наших. Не горюй, Иваныч. Нам бы только день простоять да ночь продержаться, а в понедельник мой адвокат вернется. Мы им такого жару зададим, что век помнить будут!

— Ишь, распетушился, — проворчал Комбат. — Куда же все-таки Бурлак подевался?

— Да цел твой Бурлак, что ему сделается! На нем гвозди ровнять можно. Может, он за какой-нибудь стюардессой увязался...

— Ну да, — сказал Рублев. — С баулами своими...

— А что, — рассмеялся Подберезский. — Стюардессы тоже мед любят. И мед, и кедровые орешки...

— Тогда это надолго, — вздохнул Комбат. — Пока они все съедят, зима наступит.

Подберезский затормозил у коммерческого киоска и купил бутылку водки, в ответ на недоумевающий взгляд Комбата заявив, что после подвигов его обычно мучает жажда.

— Да и орден не мешало бы обмыть, — подумав, добавил он. — Я его сегодня, можно сказать, во второй раз получил, Пока Андрей орудовал на кухне, сооружая обед, Комбат, которого не оставляло смутное беспокойство по поводу судьбы потерявшегося где-то по дороге из Екатеринбурга Бурлакова, позвонил в справочную аэровокзала и узнал, что вчерашний рейс из Екатеринбурга прибыл по расписанию.

— Черт знает что, — проворчал Борис Иванович, вешая трубку.

Он отправился на кухню и присоединился к Подберезскому, который яростно и неумело сражался с куском свиной вырезки, пытаясь превратить его в отбивные. Комбат отобрал у него нож и сноровисто разделал мясо, вручив бывшему подчиненному молоток для отбивания. Под грохот молотка он развил перед Подберезским теорию, из которой следовало, что полноценным может считаться только одинокий мужчина, никогда не состоявший в браке, потому что он привыкает надеяться исключительно на себя и не зарывает в землю свои таланты, в том числе и кулинарный.

— А как же продолжение рода? — спросил Подберезский.

— А без штампа в паспорте твоя машинка не работает? — вопросом на вопрос ответил Борис Иванович, отлично понимая, что не прав. Разговор не клеился, и виновато в этом было снедавшее его беспокойство.

"Ну чего я дергаюсь? — думал он, переворачивая подрумянившееся мясо, распространявшее по кухне дурманящий аромат. — Сам дергаюсь, и Андрюху дергаю.

Подумаешь, Бурлак не прилетел! Андрей прав, он взрослый мужик, и наверняка существует разумное объяснение тому, что он молчит. В конце концов, неприятности бывают не только у меня."

Подберезский, видя, что Рублева что-то гложет, дипломатично перевел разговор на другую тему и извлек из холодильника бутылку, успевшую сплошь покрыться инеем. Комбат хищно шевельнул усами и объявил, что мясо готово. Вдвоем накрыли на стол, и тут в соседней комнате зазвонил телефон.

— Иди, иди, — сказал Комбат, — я тут подсуечусь.

Только долго не болтай, а то голодным останешься.

Он выложил мясо на блюдо, посыпал его зеленью и, стараясь ничего не опрокинуть, водрузил блюдо в центре стола, только теперь почувствовав, что действительно проголодался. Борис Иванович нетерпеливо покосился на дверь, из-за которой неразборчиво доносился голос говорившего по телефону Подберезского, и в следующую минуту тот, словно приняв посланный Комбатом сигнал, возник на пороге.

Вид у него был совершенно обескураженный.

— Трах-тарарах, — сказал он. — Звонили из больницы.

— А кто у тебя там? — спросил Комбат.

— У меня там Бурлак, — ответил Подберезский.

Глава 10

В Екатеринбурге вторые сутки шел мелкий, тоскливо-серый дождь, которому не было видно ни конца ни края Тем не менее тяжелый «Ту-154» вылетел по расписанию и, пробив низкие мокрые облака, лег на курс, следуя по обозначенному радиомаяками воздушному коридору.

Григорий Бурлаков уселся поудобнее, расстегнул привязные ремни и некоторое время пытался хоть что-нибудь разглядеть в черном колодце иллюминатора, от которого ощутимо тянуло холодком. Убедившись в тщетности этих попыток, он отвернулся от иллюминатора с твердым намерением вздремнуть: самолет вылетел в несусветную рань, и Григорию не удалось как следует выспаться. Он решил, что следует немедленно наверстать упущенное, тем более что соседнее кресло занимал какой-то скверно выбритый субъект в надвинутой до самых глаз кожаной кепке, а вовсе не симпатичная молодая женщина, как втайне мечтал Григорий. Субъект явно не стремился к общению: стоило шасси самолета оторваться от бетона взлетно-посадочной полосы, как он немедленно захрапел, далеко запрокинув голову и выставив острый щетинистый кадык, который, казалось, был готов в любую минуту пропороть кожу. От неприятного соседа ощутимо тянуло потом, табачным перегаром и дезодорантом «Олд спайс» в равных пропорциях, а храп его напоминал рокот работающего на холостых оборотах дизельного мотора мощностью в триста лошадиных сил.

Григорий философски пожал плечами и закрыл глаза: все эти мелкие неудобства не могли испортить настроение. Впереди ждала Москва, встречи с друзьями, долгие разговоры за полночь, обильные возлияния, а главное — Комбат, которого Григорий Бурлаков, как и большинство его товарищей по оружию, считал своим вторым отцом. «Комбат, батяня, — подумал он, засыпая, — как же я по тебе соскучился!»

Ему приснилось, что он летит в самолете, но не в пассажирском, а в военно-транспортном «Руслане».

Тусклый желтоватый свет потолочного плафона освещает знакомые лица, мягкими бликами отражаясь от вороненых автоматных стволов. Вот звенит звонок, загорается сигнальная лампа, и в хвосте самолета медленно открывается десантный люк. Комбат встает со скамейки и подходит к краю километровой пропасти, в которой ревет черный ледяной ветер...

Он проснулся от толчка в плечо.

— Садимся, — глядя в сторону, неприветливо буркнул сосед. — Велели пристегнуться.

— Мерси, — сказал Григорий, защелкивая на животе пряжку ремня. — Как там погода, не говорили?

— Ясно, — еще неприветливее ответил сосед и совсем отвернулся.

— Это хорошо, — не обращая внимания на граничившие с откровенной грубостью манеры соседа, сказал Бурлаков. — Люблю полную ясность.

— Ты извини, браток, — вдруг сказал сосед, оборачиваясь к нему и растягивая бледные губы в гримасе, которая должна была, по всей видимости, обозначать улыбку. — Я не со зла рычу, просто зубы болят. Так скрутило, что мочи нет терпеть.

— А ты бы попросил у стюардессы таблетку, — посоветовал Григорий. — Я бы рад помочь, да сроду с собой аптеку не возил. Как-то не было нужды.

— Да ладно, — махнул рукой сосед, — дотерплю, уже немного осталось. У меня анальгин в чемодане, забыл вынуть, дурак. Это я просто к тому, чтобы ты не обижался.

— Да нет проблем, — ответил Бурлаков. — С кем не бывает.

Войдя в терминал аэропорта, он сразу же потерял своего соседа из виду, ничуть не огорчившись по этому поводу: зубы там или не зубы, но этот тип Григорию не понравился.

Получив свой багаж. Бурлаков подхватил баулы и огляделся в поисках телефона-автомата: было еще очень рано, и элементарная вежливость требовала предупредить Комбата, прежде чем сваливаться как снег на голову. Борис Иванович, конечно же, не прогнал бы его и так, но Бурлаков полагал, что раз уж на свете все равно существуют телефоны, то грешно было бы ими не воспользоваться. В конце концов, у Комбата могла быть женщина, и тогда непременно вышла бы неловкость.

Размышляя подобным образом, Григорий двинулся к видневшемуся в отдалении ряду таксофонов. Добравшись до них, он с облегчением поставил баулы на пол и полез в карман за портмоне. На обычном месте, в левом внутреннем кармане куртки, портмоне не оказалось. Григорий удивленно хмыкнул и полез в правый карман. В течение минуты тщательнейшим образом исследовав один за другим все свои многочисленные карманы, он пришел к неутешительному выводу, что его портмоне бесследно исчезло вместе со всеми деньгами, паспортом и обратным билетом.

— Мать-перемать, — с невольным восхищением сказал он, — вот артист! Зубы у него, блин!

Он снова огляделся, словно и впрямь рассчитывал заметить где-нибудь поблизости своего несимпатичного, но, как оказалось, весьма предприимчивого соседа, но того, как и следовало ожидать, давным-давно и след простыл.

— Гм, — сказал Григорий и с озабоченным видом почесал за ухом. Смех смехом, но перспектива добираться до города пешком с двумя тяжеленными баулами его совсем не радовала. — Бог не фраер, — вслух сообщил он сам себе. — Нечего было смеяться над Подберезским. Москва слезам не верит.

Пошарив глазами по залу, он обнаружил указатель со стрелкой и надписью: «Милиция». Это было то, что нужно: в конце концов, ребята в форме сидели здесь как раз на случай подобных неприятностей. Снова навьючившись баулами, он двинулся на поиски представителей закона, раздираемый противоречивыми чувствами: с одной стороны, быть обворованным в самолете казалось унизительным и ужасно глупым, а с другой — его одолевал неудержимый смех — именно потому, что ситуация была до невозможности глупой, почти хрестоматийной.

Милицейская дежурка отыскалась в тупичке под лестницей, которая вела на второй этаж. Перед тем как открыть дверь, Григорий слегка поморщился: он не слишком верил в способность аэропортовских ментов оказать необходимую помощь, но делать было нечего, и он вошел.

Как и всякий законопослушный гражданин, входящий во вместилище власти, он первым делом уставился на стол и, не обнаружив за ним человека в погонах, в первый момент решил, что дежурка вообще пуста.

В следующее мгновение он заметил здоровенного, как шкаф, рябого сержанта, который, сидя на корточках, возился в углу с каким-то продолговатым свертком, показавшимся Григорию похожим на небрежно упакованный в черную полиэтиленовую пленку ковер. Сверток был в трех местах перетянут бельевым шнуром, и сержант как раз затягивал последний узел, когда в дверях возник Бурлаков.

— Где ты шляешься? — недовольно спросил сержант, не поворачивая головы. — Помоги, а то он тяжеленный, как бегемот.

Григорий пожал плечами: почему бы и нет? Его явно приняли за кого-то другого, но помочь-то не трудно... Он поставил баулы на пол и шагнул к сержанту. Тот повернул к нему тяжелое, изрытое оспинами угловатое лицо и, как показалось Бурлакову, вздрогнул.

— Извиняюсь, — сказал Бурлаков. — У меня тут вышла маленькая неприятность...

— Это к лейтенанту, — буркнул сержант и встал.

— А где лейтенант? — спросил Григорий.

— Где-то на территории, — неопределенно ответил сержант, потихоньку начиная теснить непрошеного посетителя к выходу. — Подождите его за дверью.

— Да ты пойми, командир, — принялся как можно миролюбивее втолковывать ему Бурлаков, — не могу я ждать. У меня бумажник попятили, а там и деньги, и документы... Может, этот гад еще где-то здесь. А если даже и нет, то его вычислить — раз плюнуть. Он со мной рядом в самолете сидел, можно его паспортные данные уз...

— Ты что, придурок, не понял? — нависая над ним, очень неприветливо поинтересовался сержант Шестаков. Настроение у Шестакова было отвратительным, позади него, на самом видном месте, лежал завернутый в полиэтилен труп зфэсбэшника, а этот торгаш со своими баулами имел наглость качать права. — Если ты тупой, могу повторить: заявление у тебя примет лейтенант.., если примет. Его сейчас нет, подожди за дверью.

Теперь дошло?

Бурлаков удивленно поднял брови: сегодня ему определенно везло на людей, страдающих зубной болью.

— Спокойнее, дружище, — сказал он, аккуратно отводя в сторону толстый и твердый, как сучок, палец сержанта, которым тот тыкал его в грудь для пущей убедительности. — Я тебя отлично слышал и в первый раз, а вот ты, похоже, меня не понял. Меня обворовали в самолете, и я требую, чтобы ты вынул палец из задницы и приступил к выполнению своих прямых обязанностей. Ферштейн?

Он понимал, что таким путем вряд ли добьется своего, но этот долдон в пуговицах вызывал у него сильнейшее раздражение и явно давно нуждался в том, чтобы кто-нибудь поставил его на место. Было вполне очевидно, что никакого расследования не будет, а будет скандал с совершенно непредсказуемыми последствиями, но для человека, сотни раз рисковавшего жизнью, перспектива подраться с милиционером и провести пару дней в кутузке не казалась такой уж страшной.

— Ты кого за руки хватаешь? — с угрозой спросил сержант. — Ты кого учишь, урод? А ну, вали отсюда, пока я на тебя протокол не составил!

— Какой протокол? — изумился Бурлаков. — Ты же писать не умеешь, чучело" Как же ты без своего лейтенанта протокол составишь?

— Так, — сказал Шестаков. — Оскорбление должностного лица при исполнении им служебных обязанностей. Предъявите документы.

— Ты что, сержант, контуженный? Я же тебе полчаса толкую, что их украли!

— Значит, документов нет, — удовлетворенно кивнул сержант. — Вы задержаны для выяснения личности. Лицом к стене, руки за голову!

— Вот идиот, — сказал Бурлаков. — Думай, что говоришь. Сам себе могилу роешь.

Шестаков грязно выругался и схватился за дубинку, почти ничего не видя от ярости: сегодня на него свалилось слишком много событий, чтобы его слабые тормоза могли это выдержать. Совершенно утратив способность соображать, он взмахнул дубинкой, желая только одного: заставить этого наглеца заткнуться любой ценой. Заткнуться, убраться к чертовой матери со своими баулами и дать сержанту Шестакову возможность спокойно замести следы.

Бурлаков небрежным жестом перехватил дубинку и спросил, спокойно глядя в побагровевшее лицо сержанта:

— Ты хорошо подумал, приятель?

Шестаков рванул дубинку на себя, но Бурлаков держал ее крепко, и тогда сержант от всей души обрушил свой пудовый кулак на эту ненавистную физиономию. Случилась странная штука: кулак прошел через то место, где только что было лицо Бурлакова, не встретив никакого сопротивления, а в следующее мгновение пол и потолок резко поменялись местами, причем пол, как живой, прыгнул вдруг навстречу и больно ударил сержанта Шестакова по лицу. Перед глазами полыхнула ослепительно белая вспышка, и тут же родная резиновая дубинка с глухим стуком обрушилась на его ребра.

Матерно рыча, сержант поднялся на четвереньки, и тогда Бурлаков снова ударил его дубинкой, целясь на этот раз пониже спины. Скрипнув зубами от боли и унижения, Шестаков вскочил и бросился на обидчика. Бурлаков перехватил дубинку, взяв ее за середину обеими руками, и нанес три коротких удара: в солнечное сплетение, в пах и в подбородок. Первый удар остановил сержанта, второй согнул пополам, а третий швырнул в угол, прямо на продолговатый сверток, лежавший у стены. Все было проделано четко, как на занятиях по рукопашному бою, и заняло очень мало времени.

— Ну, может быть, хватит? — спросил Бурлаков и аккуратно положил дубинку на край стола. — Давай начнем сначала, как будто я только что вошел. Вот я вхожу и говорю: товарищ сержант, меня только что обворовали в самолете...

— Ну, козел, — не совсем внятно сказал сержант Шестаков, слепо шаря вокруг себя руками в поисках опоры, — ты у меня сейчас пожалеешь, что на свет родился...

— Да ну? — удивленно сказал Григорий и вдруг замолчал на полуслове. Рука сержанта оперлась о сверток, блестящая черная пленка натянулась, и под ней явственно проступили очертания человеческой головы.

Не веря своим глазам, Бурлаков шагнул вперед. — Эй, сержант, что это у тебя здесь — частный морг?

Шестаков растерянно проследил за направлениемего взгляда и увидел под левой рукой рельефно обрисованные натянувшейся пленкой черты лица убитого эфэсбэшника. Сержант понял, что погорел, и окончательно потерял голову. Негнущимися пальцами он нащупал на поясе кобуру и рванул кожаный язычок застежки.

— Ах ты, шваль, — разобравшись в ситуации, выдохнул Бурлаков. Подскочив к сержанту, он рывком поставил его на ноги, оторвал его руку от кобуры и нанес беспощадный режущий удар в живот. Шестаков послушно сложился пополам. Григорий с хрустом врезал ему по носу коленом и, держа за шиворот, снова поставил сержанта прямо. — Так ты здесь людей убиваешь, поганец? — прошипел он прямо в расширившиеся от скотского ужаса глаза сверхчеловека из Старого Оскола. — Этим ты так сильно занят, слуга народа?

Он снова ударил сержанта в живот — бить его в перемазанное кровавой слизью лицо Григорий побрезговал. Бурлаков был человеком прямым и цельным и сейчас испытывал те же ощущения, что и в тот раз, когда оказался один на один с бешеной росомахой, повадившейся нападать на людей: перед ним был совершенно безумный и смертельно опасный дикий зверь.

От него и воняло зверем: потом, кровью и гниющими между нечищенными зубами остатками пищи.

— Говори, сучонок, — сильно тряхнув зверя за шиворот, сказал он. — Говори, пока я согласен тебя слушать. Убью как собаку!

Для убедительности он еще раз с силой вогнал свой кулак в обмякший живот сержанта. Шестаков снова согнулся в три погибели и, не разгибаясь, с трудом выдавил:

— С-с-случайно.., не хотел... Он с-с-сам.., сердце...

— Ах, ты у нас еще и доктор! — снова придавая подонку вертикальное положение, с холодной яростью изумился Бурлаков. — Ну и кем он был, этот твой пациент?

— Н-н-не зна... — попытался соврать Шестаков, но тут же вновь сложился в поясе, получив очередной удар. Он издал мучительный звук, и Григорий поспешно отстранился, опасаясь, что сержанта вырвет.

— Майор... ФСБ, — прохрипел Шестаков.

Оба были настолько поглощены своей увлекательной беседой, что не заметили, как дверь дежурки распахнулась и на пороге возник Углов. Лейтенант, прогулявшись по терминалу и немного успокоив нервы, решил вернуться, чтобы помочь Шестакову замести следы: в конце концов, сержант был прав, когда говорил, что они связаны одной ниточкой. Углову хватило нескольких секунд, чтобы разобраться в природе творившегося в дежурке безобразия и понять, что они с Шестаковым пропали: мордовавший сержанта крепыш мог оказаться кем угодно, а Шестаков, судя по всему, был уже готов к употреблению и вот-вот должен был начать валить вину за содеянное на своего непосредственного начальника. Лейтенант почувствовал, как паника мутной ледяной волной начинает подниматься откуда-то от живота, и решил действовать, пока эта волна не захлестнула мозг. Страшнее всего была острая нехватка времени: на принятие решения ему были отведены доли секунды.

Бледный как полотно, мгновенно покрывшийся липкой ледяной испариной, лейтенант Углов расстегнул кобуру и, спохватившись, потянул на себя все еще распахнутую настежь дверь. В последнюю секунду Бурлаков что-то услышал и обернулся, но было поздно: звук выстрела перекрыл негромкий щелчок закрывшейся двери, и тупоносая пистолетная пуля ударила его в спину.

* * *

Выйдя из метро, Углов пугливо оглянулся по сторонам, словно ожидая, что вот сейчас откуда-нибудь выскочат вооруженные омоновцы и, не вступая в переговоры, распластают его на мокром после недавнего дождя асфальте. Никаких омоновцев поблизости, конечно же, не было, и никто не следил за молодым лейтенантом милиции, сжимавшим в потной ладони ручку плоского черного атташе-кейса. Чемодан жег ему ладонь, и Углов всю дорогу прикидывал, куда бы его выбросить, но подходящего места так и не нашел: утро было в разгаре, и милицейский лейтенант, выбрасывающий в мусорный бак дорогой кейс, наверняка не остался бы незамеченным. Углов понимал, что половина его страхов скорее всего является надуманной — на воре, как известно, шапка горит, — но ничего не мог с собой поделать. Он попытался оставить кейс в вагоне метро, но какая-то грузная тетка в очках на пол-лица остановила его, бесцеремонно потянув за рукав, и сказала неожиданно густым басом:

— Чемоданчик забыли, молодой человек.

Про себя обозвав тетку очкастой коровой, Углов вежливо поблагодарил и, подхватив проклятый кейс, вышел из вагона. Этот кейс был ему нужен как раковая опухоль в заднем проходе, но, уже собираясь домой, он вдруг заметил его в углу дежурки — как раз там, куда он отлетел, когда Шестаков швырнул эфэсбэшника через весь кабинет. Оставлять улику на месте преступления было нельзя, и, проклиная идиота Шестакова, лейтенант с самым непринужденным видом унес кейс с собой, не имея ни малейшего представления о том, что находится внутри.

Ему казалось, что от кейса было бы гораздо легче избавиться, не будь на нем формы. В форме он казался себе заметным, как розовый жираф, и почти физически ощущал тысячи взглядов, направленных на него со всех сторон: вокруг была чертова уйма окон, автомобилей и прохожих, которым почему-то не сиделось дома или на своих рабочих местах. Это обилие праздношатающихся бездельников заставило Углова пожалеть о достославных андроповских временах, которые сам он помнил довольно смутно, но о которых доподлинно знал одно: любой субъект, слонявшийся без дела в разгар рабочего дня, мог быть взят за задницу и препровожден в отделение на предмет выяснения личности и проведения профилактической работы.

Глядя на прохожих. Углов испытывал самую настоящую обиду: все эти люди торопились по своим повседневным делам, в то время как он, офицер милиции, тащился домой с уликой недавно совершенного преступления в руке и с тяжким грузом на совести. Это было не раскаяние — в существование подобных вещей Углов попросту не верил, — а страх неминуемого разоблачения. Он был неплохо знаком с тем, как работает машина правосудия, и Надеялся только на то, что все это как-нибудь само собой рассосется и останется незамеченным. Трупы они вывезли на свалку, а там, даст Бог, те угодят под нож бульдозера раньше, чем их кто-нибудь обнаружит.

Вспомнив, как они вывозили трупы. Углов зябко поежился и ускорил шаг, словно пытаясь убежать от собственной памяти, в который уже раз поразившись тому, как резко, в считанные минуты, изменилась его жизнь.

Проблемы, казавшиеся ему неразрешимыми вчера, сегодня превратились в ничего не значащий хлам: неудачно выбранная работа, никак не желающая складываться личная жизнь, хамские манеры Шестакова, мечта разбомбить Старый Оскол — все это была ерунда, пшик, пустой звук наподобие того, что с таким удовольствием издавал Шестаков, наевшись накануне бобов. «Все правильно, — с вялым отчаянием подумал Углов. — Вчера я был ментом, а сегодня — убийца.»

Все получилось как в страшном сне, путанно и глупо. Не было никакой нужды вывозить на свалку оба трупа — в конце концов, Шестаков был избит до полусмерти, и выстрел, произведенный лейтенантом, можно было считать вынужденным, но в дежурке был не один, а два трупа, и, чтобы скрыть первый, нужно было Прятать и второй. Углов даже не мог припомнить, что именно он городил сбежавшимся на звук выстрела людям: кажется, что-то насчет того, что Шестаков чистил пистолет и нечаянно выстрелил... Он нес эту чушь, прислонившись спиной к двери, за которой сержант, хлюпая кровавыми соплями, прятал мертвецов под стол и затирал носовым платком кровавые пятна на полу. «Чем не триллер?» — с истеричным смешком подумал Углов и быстро оглянулся по сторонам: не видел ли кто-нибудь, как он хихикает. Он решил, что, если вся эта история каким-нибудь чудом сойдет ему с рук, он непременно уволится из органов и поищет работу поспокойнее.

«А неплохо было бы просто исчезнуть, — размечтался он, торопливо шагая от станции метро к своему дому. — Обрубить одним махом все концы и раствориться в воздухе. А Шестаков пусть расхлебывает кашу, которую заварил. Только куда бежать? Чтобы исчезнуть, нужны сумасшедшие деньги...»

Его вдруг обожгло внезапной догадкой: а ведь в кейсе наверняка деньги! И не просто деньги, а вот именно сумасшедшие, огромные, фантастические деньги! А он-то, дурак, хотел выбросить чемодан, даже не потрудившись заглянуть в него хоть одним глазком! Не замедляя шага, Углов незаметно взвесил кейс в руке.

Он понятия не имел, сколько должен весить набитый деньгами чемодан, но пришедшее ему на ум предположение превратилось в твердую уверенность гораздо раньше, чем он достиг дверей своего подъезда.

Уже потянув на себя оснащенную чрезвычайно упрямой пружиной дверь. Углов спохватился и посмотрел на часы. Получившая свободу дверь сладострастно бабахнула, как корабельная пушка, и по всему подъезду прокатилось эхо, а надтреснутое стекло, врезанное в верхнюю четверть дверного полотна, гнусно задребезжало, собираясь вылететь, но, как всегда, не вылетело.

— Чтоб ты сгорела, — пробормотал Углов, адресуясь к двери, и снова уставился на часы, пытаясь понять, который сейчас час. Мысли разбегались, как тараканы, и он никак не мог сообразить, жена сегодня работает или сидит дома. Взяв себя в руки и успокоившись, он посмотрел на циферблат в третий раз и наконец все стало на свои места: была пятница, половина десятого утра, и супруга лейтенанта Углова давным-давно отправилась в свою контору — полировать задом стул и строить глазки клиентам. Это было просто расчудесно: углядев чемодан, эта курица не успокоилась бы до тех пор, пока не сунула бы туда свой любопытный нос. Ей наплевать, вещдок это или вообще бомба, подумал лейтенант, снова берясь за дверную ручку и с натугой открывая дверь. Подумать страшно — показать ей этот кейс.

Особенно если внутри действительно деньги... Завтра же полгорода будет в курсе, а через день весть докатится и до тещиной деревни. К тому времени у этой дуры уже будет норковая шуба и стиральная машина-автомат, а у него, лейтенанта Углова, уютное место на нарах, а то и пуля в башке...

Дверь снова бабахнула, целясь наподдать под зад, но Углов хорошо изучил ее норов и успел увернуться.

«Разве это жизнь? — с горечью подумал он, поднимаясь по заплеванной лестнице. — Только и успевай уворачиваться...»

Он отпер дверь и шагнул в душный полумрак прихожей. Из-за приоткрытой двери туалета вкусно пахло жареной рыбой — запах просачивался снизу через вентиляционную отдушину. Углов никогда не мог понять, как это получается, что запах с соседской кухни попадает к нему в туалет, и наоборот, но такова была суровая правда жизни, и к тому же лейтенанту сейчас было не до запахов.

Торопливо раздевшись, он бросил китель в ванную, чтобы потом на досуге застирать темневшее на рукаве кровавое пятно, и, держа кейс в руке, прошел в гостиную. Он сел в кресло, положил чемодан к себе на колени и довольно долго колдовал над замками, подбирая код. Наконец замки щелкнули, сдаваясь, и Углов осторожно поднял крышку, в последнюю секунду ужаснувшись тому, что делает: в чемодане действительно могла оказаться бомба.

Его ждало разочарование: в кейсе не оказалось не только бомбы, но и денег. Там лежала смена белья в прозрачном полиэтиленовом пакете, электробритва «Филипс» в пластмассовом чехле, туалетные принадлежности, пара носовых платков, одна аудио— и две видеокассеты, компьютерная дискета без наклейки и конверт с фотографиями, оказавшимися при ближайшем рассмотрении копиями каких-то накладных. Лейтенант напряг зрение, разбирая почерк, и выяснил, что накладные были на мясные консервы и, кажется, бананы.

— Вот говно, — вслух сказал он, бросая конверт с фотокопиями обратно в чемодан. — При чем здесь бананы?

Бананы действительно как-то плохо вязались с майором ФСБ, тем более что в чемодане были даже не накладные, а их фотокопии. Углов включил телевизор и, испытывая слабый интерес пополам с сильным отвращением, скормил видеомагнитофону одну из обнаруженных в кейсе кассет. Когда на экране появилось черно-белое изображение, оба этих чувства усилились: на кассете был любительский порнофильм, снятый каким-то неумехой с неудачно выбранного ракурса и вдобавок с приличного расстояния. Трое каких-то мужиков, один из которых по виду напоминал кавказца, другой сильно смахивал на большого начальника без штанов, а третий был просто тупым и вдобавок пьяным до остекленения куском сала, парились в русской бане в компании кучи визжащих баб, сосчитать которых было трудновато из-за того, что они все время менялись, то исчезая из вида, то сплетаясь вокруг мужчин в тугие шевелящиеся клубки, из которых во все стороны торчали разные интимные места.

Постепенно до Углова стало доходить, что это не просто групповуха, а какие-то важные деловые переговоры, заснятые явно без ведома их участников.

«Компромат, — подумал Углов. — Или, того хуже, материалы расследования.» О чем велся разговор, лейтенант так и не понял, хотя звук был записан отлично.

Речь шла о каких-то грузах, сроках поставки и формах оплаты. О характере груза никто ни разу не упомянул, и Углов решил, что это, наверное, как раз те самые консервы и бананы, которые значились в накладных. Легче от этого не стало: он никак не мог взять в толк, какие секреты в этих совершенно безобидных продуктах питания? Контрабанда? С Поволжья в Москву? Бред...

Он поставил вторую кассету. На ней было то же самое, с той лишь разницей, что дело происходило в предбаннике. Те же трое голых мужиков, те же развеселые и не менее голые девицы, те же разговоры...

Углов выключил телевизор и спрятал кассеты в чемодан. Он подержал в руке аудиокассету и небрежно швырнул ее обратно: его старенькая кассетная «мыльница» приказала долго жить полторы недели назад, и он был этим вполне доволен, потому что его жена перестала наконец круглые сутки прокручивать записи своего любимого ансамбля «Золотое кольцо», от пенья которого у лейтенанта сводило скулы. Конечно, сейчас магнитофон пришелся бы очень кстати, но на кассете скорее всего не было ничего нового: все те же туманные деловые переговоры, сплошь состоящие из намеков, понятных только посвященным.

Лейтенант тяжело вздохнул и захлопнул крышку чемодана. Он был не настолько глуп, чтобы не понять, что содержимое этого кейса наверняка стоит больших денег, но он решительно не видел, с кого, и, главное, каким образом можно эти деньги получить. Запечатленные на видео голые мужчины были ему незнакомы, а на проведение масштабного расследования не было ни времени, ни сил, да и успех такого мероприятия представлялся сомнительным: лейтенант никогда не переоценивал своих способностей. К тому же он сильно подозревал, что, предприняв такое расследование, найдет скорее пулю в голову, чем деньги.

Заталкивая кейс под груду старой одежды на нижней полке шкафа, он обнаружил, что расстаться с мыслью о больших деньгах не так-то просто. Оказалось, что мечта, родившаяся по дороге от метро, уже пустила в душе прочные корни, и вырвать их оттуда никак не получалось. Он провел рукой по шероховатому пластмассовому боку кейса, легко коснулся блестящих замков. Это были живые деньги, так необходимые для того, чтобы изменить свою жизнь. Деньги выручат из этой беды, деньги окрасят серое существование в не правдоподобно яркие, спектрально чистые цвета", вот только как до них добраться?!

Он подумал о том, что ответ могла бы дать компьютерная дискета. Чем черт не шутит, рассуждал он, сидя на корточках перед раскрытым настежь шкафом.

А вдруг на этой дискете все-таки окажется четкая, понятная, исчерпывающая информация? Что-то вроде инструкции: пойди туда-то, скажи то-то и не забудь прихватить мешок для долларов... Развелось всякого дерьма, подумал он с неудовольствием. Кассеты, дискеты, компьютеры, компакт-диски... Как славно было раньше: черным по белому, разборчиво и ясно! Верх шпионской техники — спрятанная в шариковой ручке микропленка... Бери увеличительное стекло и читай, и не надо думать, где достать аппаратуру стоимостью в несколько тысяч баксов...

Ну и дурак же я, подумал он. Аэропорт просто набит компьютерами, которые расщелкают эту дискетку в считанные секунды, даже если информация на ней зашифрована. Так мы и поступим, решил он. А чемоданчик спрячем там же, в аэропорту, в камере хранения.

Пусть пока полежит, выбросить никогда не поздно.

Приняв решение, он успокоился. В конце концов, все было не так страшно. Никто не видел, как они вытаскивали из дежурки трупы, а уже одно это можно было расценивать как чудо Господа Бога, взявшего лейтенанта Углова под свою персональную опеку. Выстрел в дежурке — ерунда на постном масле. Начальник, конечно, поскрипит, но на том и успокоится: подумаешь, случайный выстрел... Разбитая морда Шестакова вообще не в счет, а ФСБ пусть ищет своего майора на здоровье. Не было его в аэропорту, вот и весь сказ, а все свидетели давным-давно разлетелись кто куда и думать забыли о маленьком инциденте в зале ожидания, когда здоровенный рябой сержант заграбастал какого-то пьянчугу в кожаном пальто...

"А Шестаков-то все-таки нарвался, — подумал он, снова выгребая кейс из шкафа и заталкивая его в свою старую спортивную сумку. — Да как нарвался! Как в самых светлых моих мечтах. Этот парень его отделал как Бог черепаху, и если бы не я, то, наверное, и пристукнул бы... Надо же, как не вовремя меня туда занесло! Потом только и осталось бы, что руками разводить: черт его знает когда это Шестаков успел такого наворотить и что это за покойник в целлофане... Мне давно казалось, что сержант наш немного того...

"Да нет, — решил он, стаскивая с себя форменные брюки и рубашку, — это бы не пролезло. Жаль, конечно, но не пролезло бы. Мы теперь с этим рябым придурком в одной упряжке. Пристрелить его, что ли?

Помнится, я так и собирался поступить. Легко сказать — пристрелить... Как бы он раньше меня до этого не додумался."

Он вздрогнул и резко обернулся, стоя на полу в одних трусах. Ему вдруг почудилось, что Шестаков стоит за спиной, улыбается своей распухшей, синей, как у лежалого покойника, мордой и заносит для удара здоровенный мясницкий тесак... Никакого Шестакова там, конечно, не оказалось, да и откуда ему было взяться в двухкомнатной квартирке лейтенанта Углова, купленной на тещины сбережения и потому ненавистной, как и сама теща?

Лейтенант посмотрел на отражение в зеркальной дверце шкафа. Вид у отражения был бледный, тонкие губы дрожали, а щуплая безволосая грудь покрылась гусиной кожей.

— Так и до психушки недалеко, — сказал он отражению и немедленно об этом пожалел: голос получился слабый и какой-то жалобный, словно лейтенант готов был распустить нюни.

Он повесил форму в шкаф, натянул джинсы и любимую байковую рубашку, отнес сумку с кейсом в прихожую и полчаса возился в ванной, отстирывая с рукава кителя кровавое пятно. Результатом остался доволен — пятна как не бывало. «Какой дурак сказал, что кровь не отстирывается? — подумал он, вешая китель на плечики возле чуть теплого змеевика. — Отстирывается в лучшем виде!»

Покончив с делами, он снял с полки свою любимую книгу — «Град обреченный» братьев Стругацких — и отправился на кухню. Он читал, разогревая и с аппетитом поглощая оставленный женой на плите завтрак, и, идя в туалет, прихватил книгу с собой: жены дома не было, и скрипеть по поводу его долгого сидения на толчке с книгой и сигаретой тоже было некому.

Отправляясь в аэропорт, он взял книгу с собой, чтобы почитать в метро и в электричке: Москва все-таки была и оставалась самым читающим городом в мире, по крайней мере в представлении лейтенанта Углова, который никогда в жизни не забирался дальше тещиной деревни.

Когда жена лейтенанта вернулась с работы, ее муж мирно спал на диване, накрыв лицо любимой книгой, которую, насколько ей было известно, читал и перечитывал раз двадцать. Леночка Углова была малорослой, горячей и вертлявой бабенкой, легко переходившей от кошачьей ласковости к припадкам неконтролируемой ярости, и она никак не могла взять в толк, зачем муж перечитывает одни и те же книги. Как-то раз она попыталась читать ту, что лежала сейчас у него на физиономии, но бросила после первых двадцати страниц: книга показалась ей скучной и высосанной из пальца — так же, впрочем, как и большинство книг из обширной коллекции мужа.

Она растолкала супруга и, пока он что-то невнятно бормотал со сна, сноровисто стащила с него джинсы.

Мадам Углову ожидал сюрприз: лейтенант повел дело в совершенно несвойственной ему прежде напористой, почти грубой манере, и добрых сорок минут валял ее сначала по дивану, а потом и по вытертому ковру, так что к концу этой экзекуции она совершенно обессилела. С непривычки. Стоя потом под душем, она заподозрила, что муж обзавелся наконец любовницей, которая и обучила его некоторым новым трюкам, и мысленно поклялась себе при первом же удобном случае наставить ему рога, начисто забыв при этом, что на голове у ее благоверного вряд ли остался хоть сантиметр свободного места.

Она ошибалась, подозревая его в супружеской неверности: изменения, происшедшие с лейтенантом Угловым, были гораздо глубже. Выспавшись и как следует отдохнув после своих утренних приключений, он проснулся новым человеком.

Совершив убийство, лейтенант Углов наконец-то почувствовал себя мужчиной. Это было совершенно новое, непривычное состояние, дарившее ощущение полной свободы, силы и уверенности, что и послужило причиной того маленького сюрприза, который так удивил его жену.

Жаль только, что с этим ощущением ему предстояло прожить совсем недолго.

Глава 11

— Пять минут, — строго сказала сестра и вышла из палаты, бросив последний взгляд на вверенного ее попечению больного.

Комбат ухмыльнулся в усы — за дверью палаты сестричку подстерегал Подберезский, перед которым стояла конкретная боевая задача: продержаться ее там ровно столько, сколько понадобится. Борис Иванович не мог припомнить случая, когда Подберезский не справился бы с возложенной на него командованием миссией, и потому не очень торопился, подходя к высокой кровати на колесиках, на которой лежал непривычно бледный и казавшийся каким-то ненормально длинным Бурлаков.

Борис Иванович придвинул к кровати стул и уселся, подобрав полы выданного ему сварливой гардеробщицей белого халата. Халат был узок — расстояние между его рукавами на спине составляло сантиметров пятнадцать, не больше, — и все время норовил свалиться с широких плеч Комбата, так что тот вынужден был завязать рукава на горле, превратив халат в некое подобие бурки.

Бурлаков открыл глаза и слабо улыбнулся.

— Комбат, — едва слышно сказал он, — батяня... Видишь, какая чепуха получается...

— Что это ты разлегся? — бодряческим тоном спросил Борис Иванович. Он никогда не умел разговаривать с больными и теперь испытывал сильнейшую неловкость пополам с непреодолимым желанием добраться до тех, кто продырявил Бурлакова. Впрочем, он сильно сомневался, что тот сможет вспомнить своих обидчиков: стреляли в него со спины, так что он скорее всего вообще ничего не видел. — Велика важность, — продолжал Комбат, — дырка в спине! Ишь, устроился, как король, девки ему утку подносят...

— И не говори, — слабо улыбнулся Бурлаков. Говорить ему было трудно, он задыхался и делал длинные паузы между словами, и Комбат стиснул кулаки от бессильной ярости. — Всю жизнь мечтал сходить по-большому, не вставая с кровати, — добавил Бурлаков.

— Ну это ладно, — сказал Рублев. — Это даже и к лучшему. Сестрички поглядят-поглядят, какой ты ниже пояса орел, глядишь, какая-нибудь и клюнет...

— Главное, чтобы наживку не съела, — с натугой пошутил Григорий.

— Боже сохрани! — воскликнул Комбат и, с облегчением отбросив шутливый тон, спросил:

— Признавайся, кто тебя так отделал?

— Не надо, Иваныч, — едва слышно попросил Бурлаков. — Хрен с ними, незачем тебе мараться...

— Ага, — удовлетворенно сказал Комбат. — А я-то думал, ты их не видал... Ну, держитесь, отморозки!

— Да не надо, комбат, — снова попросил Григорий. — Это менты, так что...

— А что, менты из другого теста? — ответил Комбат. — Ты знаешь, почему я у Подберезского живу?

Кстати, надо посмотреть: может, те трое эфэсбэшников тоже тут лежат.

— Там тоже был эфэсбэшник, — вспомнил Бурлаков. — Они его как-то замочили, а тут я.., не ко времени, блин.

— Ну вот, — сказал Борис Иванович, мрачнея, — а ты говоришь, не надо... Они же, как я понимаю, свидетеля убирали, так? А раз так, то нет никакой гарантии, что они тебя здесь не разыщут. Где дело было?

— В аэропорту. У меня лопатник сперли — с деньгами, с паспортом, со всем на свете... Я в ментовку, а там сержант.., здоровенный такой, рябой... Морду я ему.., того...

— Ага, — удовлетворенно кивнул Комбат. — Значит, особая примета есть. Стрелял он?

Бурлаков снова улыбнулся.

— Ему, Иваныч, не до стрельбы было... Это лейтенант. Как я его, гада, вовремя не заметил?

— Ладно, — сказал Комбат, — теперь это уже не важно.

— Баулы жалко, — сказал Бурлаков. — Мед, орехи, лососина...

— Если менты забрали, то они мне вдвое вернут, — пообещал Борис Иванович.

— Да нет, — слабо качнул головой Григорий. — Они их на свалку выкинули.., вместе со мной. Теперь нашу лососину крысы шамают, медом заедают. Хоть бы бомжи какие нашли, что ли...

— Не бери в голову, — оборвал его Комбат. — Было бы здоровье, все остальное купим. Орехи ему.:. Так, говоришь, в аэропорту?

— Может, не надо все-таки? — попытался протестовать Бурлаков.

— Помнишь, как Шурик говорил? Надо, Федя, надо, — ответил Комбат и встал. — Выздоравливай, симулянт. Я пойду, а то Подберезский там, наверное, твою медсестру уже халатом связал и рот заткнул...

— Привет ему, — улыбнулся Бурлаков.

— Сам передашь, — сказал Комбат. — Я его здесь оставлю.., на всякий случай.

Он вышел из палаты и, отведя Подберезского в сторону к некоторому огорчению совершенно очарованной манерами Андрея медсестры, выдал ему подробные инструкции.

— Чуть что — бей по рогам и клади к Бурлаку под кровать, — закончил он инструктаж. — В общем, действуй по обстановке.

— Ох, Иваныч, — сказал Андрей, — что-то неохота мне тебя одного туда отпускать.

— А тебя никто не спрашивает, что тебе охота, а что неохота, — отрезал Комбат так, словно оба они до сих пор носили погоны. — Сто раз тебе говорил: это за столом мы с тобой друзья-приятели или, к примеру, на прогулке, а здесь дело немножечко другое. Может, здесь куда опаснее, чем там.

— Ага, — немного обиженно сказал Андрей, — ты мне еще губы вареньем помажь, чтоб я не плакал.

— Так а чего ты ведешь себя как пацан? Мало тебе приключений? И потом, за Бурлаком действительно могут прийти. Что же мне, сестричку шприцем вооружить, чтобы отбивалась?

Андрей невольно усмехнулся, представив себе, как хрупкая медсестра в белой шапочке отмахивается от отделения омоновцев большим шприцем.

— Ладно, — сказал он, — уговорил. Добровольно записываюсь в медбратья.

— Вот еще, — проворчал Борис Иванович, — буду я каждого сачка уговаривать стать добровольцем...

Ключи от машины давай.

— Держи, командир. Только ты там того.., поосторожнее.

— Осторожность нужна при переходе улицы да еще когда в носу ковыряешь чтобы палец не сломать, — с напускной значительностью сообщил ему Комбат. — Будь здоров.

— Счастливо, Иваныч, — сказал Подберезский. — Ни пуха ни пера.

— Пошел ты к черту, — ответил Борис Иванович, с облегчением стаскивая с себя белый халат.

Подберезский проводил его взглядом и основательно расположился на стуле у дверей палаты Бурлакова.

Как и Комбат, он не был наивным романтиком и не собирался воевать с ветряными мельницами. Он знал, что справедливость — понятие абстрактное, в то время как произвол — вещь вполне конкретная и повседневная.

Значит, рассуждал Подберезский, бороться с ним надо точно так же — повседневно и конкретно, защищая себя, своих родных и знакомых, свой дом, свой город и людей, которые в нем живут. Стоит стерпеть, отвернуться, промолчать, и ты становишься соучастником несправедливости. Утрись и ступай домой, чтобы там, сидя на мягком диване, помечтать о царстве добра.., только не забудь хорошенько запереть за собой дверь.

Подберезский так не умел, и в этом его неумении не было натужного самопожертвования: просто он сам и все его друзья любили жить в ладу со своей совестью.

Комбат вообще не утруждал себя рассуждениями о высоких материях, протискиваясь на машине Подберезского через густой транспортный поток. То, что он собирался сделать, было для него естественным, как дыхание: люди, напавшие на безоружного, стрелявшие ему в спину и выбросившие еще живого человека на свалку, как сломанный стул, должны быть наказаны — а как же иначе? Может быть, стоит перед ними извиниться?

Вырвавшись на относительно свободное загородное шоссе, Комбат улыбнулся. Извинюсь, решил он. Первым делом извинюсь, а то потом они могут не расслышать...

Оставив машину на стоянке перед терминалом, он вошел в кондиционированную прохладу зала ожидания и первым делом направился в буфет, где заказал пятьдесят граммов коньяку. Доза была воробьиная, но большего и не требовалось: Борис Иванович хотел, чтобы от него пахло спиртным. Пить ему совсем не хотелось, но спектакль должен был выглядеть убедительно.

Со стуком опустив стакан на столик, он встал, едва не опрокинув стул, и нетвердой походкой покинул буфет, провожаемый недоумевающим взглядом буфетчицы: этот плечистый мужчина выглядел так, словно мог запросто выпить ведро спирта, а вот поди ж ты — принял пятьдесят граммов и опьянел...

Борясь со смущением, Рублев послонялся возле билетных касс, громко поспорил с мордатым детиной, торговавшим жвачкой в коммерческом киоске, и, спотыкаясь, поплелся на второй этаж, не переставая высматривать рябого сержанта с «особыми приметами».

Его брала досада. В самом деле, думал он, что же это такое? То, бывает, выпьешь бокал пива, и тут же на тебя, как мухи на.., гм.., варенье, слетаются блюстители порядка, а когда они нужны, их днем с огнем не сыщешь! Драку, что ли, затеять? Или спеть что-нибудь этакое, попротивнее? Про крошку мою, а?

Петь ему, к счастью, не пришлось, потому что, добравшись до расположенного на втором этаже зала ожидания, он сразу увидел именно того человека, которого искал. Высоченный сержант с вислыми плечами и широким задом, заложив большие пальцы рук за оттянутый тяжелой кобурой ремень, прохаживался по залу с таким видом, словно никогда не получал в морду. Его рябую физиономию наполовину закрывали огромные черные очки, так что выглядел он как какой-нибудь лос-анжелесский коп, патрулирующий перекресток в солнечную погоду. «Чего он в них видит-то?» — подумал Борис Иванович. Он даже испугался, что сержант его не заметит, но у того, как видно, имелся какой-то встроенный прибор для обнаружения потенциальных нарушителей, и, стоило заплетающимся ногам Комбата сделать первые шаги по мраморному полу зала ожидания, как сержант неторопливо двинулся навстречу.

Борис Иванович сделал испуганное лицо и бочком начал пятиться обратно к лестнице. Сержант Шестаков дернул уголком рта и ускорил шаг. Он испытывал непреодолимую потребность сорвать на ком-нибудь злость, и вот подходящий объект наконец-то нашелся.

По крайней мере, решил Шестаков, оценивающе разглядывая пытающегося незаметно улепетнуть пьянчугу, мужик довольно крепкий, и можно будет отвести душу, не опасаясь пришибить клиента с первого удара, как того эфэсбэшника...

Сержант настиг свою жертву на середине первого лестничного марша. Крепко схватив нетвердо ковылявшего вниз по пологим ступеням Комбата за рукав, Шестаков сказал, решив для разнообразил пренебречь формальностями:

— Куда торопишься, мужик?

— А чего я? — забубнил Комбат, делая слабые попытки освободиться. — Я ж ничего... Ну выпил пивка...

— Пивка? — с сомнением переспросил Шестаков.

— Пивка, пивка, — сварливым голосом повторил Борис Иванович. — Я — не ты, мне взяток не дают, только на пивко и хватает.

— Что? — задохнулся Шестаков. — Ты че сказал, уродина? Ты сам понял, че сказал, или нет?

— Ты мне прямо скажи, че те надо, — заплетающимся языком пролепетал Борис Иванович, становившийся пьянее с каждой секундой. — Может, дай, че ты хошь.

Он проиллюстрировал свои слова неприличным жестом и сильно качнулся, едва не свалившись со ступенек вместе с вцепившимся в него сержантом. Попутно подумалось, что, происходи дело во МХАТе или там в Ленкоме, его непременно освистали бы за отвратную игру. Оправданием могло служить только то, что он не кончал курсов актерского мастерства и действовал экспромтом, да и зритель, если честно, у него был самый непритязательный.

— Заткнись, тварюга, — сказал сержант Шестаков.

Он перехватил предплечье Комбата левой рукой, а правой весьма профессионально съездил ему по почкам.

— Ой, — сказал Борис Иванович. — Больно, блин.

Ты что, офонарел?

— А что, тебе не нравится? — удивился сержант. — У нас в Старом Осколе считается, что удар по почкам заменяет бокал пива. А разве у вас, в Москве, не так? Ты же любишь пиво, мудак?

Эти слова сопровождались новым ударом по почкам, и Борис Иванович снова болезненно охнул. Это действительно было довольно болезненно, поскольку в организме человека просто не существует мышц, которые могли бы эффективно защитить от целенаправленного удара по почкам.

— Сержант, — трезвым голосом сказал Комбат, — у нас, в Москве, принято за все платить. — и за пиво, и за все остальное.

— Пошевеливайся, — подтолкнул его Шестаков. — Заплатишь, не переживай.

— Слушай, командир, — возобновляя нетвердое движение вниз по ступенькам, заныл Комбат. — Может, разойдемся как-нибудь? Зачем это все надо: задержания, протоколы... Я товарища встречаю, он давно в Москве не был, заблудится еще...

— Шагай, шагай, — непреклонно "проворчал сержант. — Считай, что ты его уже встретил. Нечего было напиваться, если такой заботливый.

— Борис Иванович покосился на него через плечо и решил, что для верности следует наложить последний штрих. Он резко дернул рукой, вырывая рукав куртки из небрежного сержантского захвата, и сделал движение, словно собираясь сломя голову ринуться вниз по лестнице. Шестаков молниеносно поймал его за шиворот и сильно тряхнул.

— Куд-да, красавец? — весело спросил он.

Комбат тяжело вздохнул и обмяк, всем своим видом демонстрируя покорность судьбе. Под конвоем сержанта, продолжавшего крепко держать его за воротник, он вошел в дежурную комнату милиции. Здесь было накурено до такой степени, что висевший под потолком матовый шар светильника с зеркальной тарелкой-отражателем, казалось, плавал в мутно-желтом тумане.

Полировавший ногти за своим столом лейтенант и сидевший напротив него молодой сержант с красивым восточным лицом усиленно дымили сигаретами, ведя какой-то неторопливый разговор. Когда дверь дежурки распахнулась, оба подняли голову.

— О, — сказал смуглый сержант, — Андрюха опять с уловом.

Лейтенант зевнул, передвинул сигарету в уголок рта, отложил пилочку для ногтей и принялся зачем-то рыться в ящиках стола.

— Кто-нибудь видел, куда я бланки подевал? — спросил он.

— В нижнем ящике, — ответил Шестаков и чувствительно толкнул Комбата между лопаток. — Проходи, располагайся. Сейчас мы тебе все объясним — и насчет взяток, и насчет пива...

— Насчет каких взяток? — спросил лейтенант, выныривая из-под стола с бланком протокола в руке. — Он что, взятку тебе предлагал?

— Да нет, — сказал Шестаков. — Он у нас большой специалист по транспортной милиции и точно знает, что все менты берут на лапу.

Говоря, он неторопливо вынул из петли на поясе дубинку и поигрывал ей, стоя у Комбата за спиной.

— Товарищ лейтенант, — торопливо и сбивчиво заговорил Борис Иванович, — тут какое-то недоразумение.

Я друга встречаю, он задерживается что-то.., ну разнервничался, выпил пивка — разве ж это преступление?

Вы его, часом, не видали? Он вчера должен был прилететь, утром, часиков в шесть, и вот до сих пор нету... Не видали? Крепкий такой парень с двумя баулами...

Говоря, он внимательно следил за выражением лица лейтенанта и заметил короткий испуганный взгляд, который тот бросил на торчавшего позади Бориса Ивановича сержанта. Этот взгляд убедил его в том, что он попал по адресу и что перед ним сидит любитель пострелять людям в спину из служебного пистолета.

Шестаков замахнулся дубинкой и был очень удивлен, когда задержанный вдруг стремительно обернулся, словно у него были глаза на затылке, и перехватил руку. У сержанта возникло совершенно определенное чувство, что так уже было. Еще ему показалось, что сейчас его со страшной силой ударят в живот, и в следующее мгновение он получил блестящее подтверждение своей догадки. Выпустив дубинку, Шестаков сложился в поясе и медленно опустился на колени, словно собираясь помолиться. Комбат ударил его по шее ребром ладони, и сержант послушно воткнулся носом в пол.

Смуглолицый красавчик, сидевший рядом со столом, вскочил, лихорадочно шаря рукой по клапану кобуры. Рублев схватил его за грудки и швырнул через стол на лейтенанта, который только что начал вставать. Стол крякнул, но выдержал, а сбитый с ног лейтенант Углов, придавленный телом сержанта, очутился на полу, не успев даже до конца понять, что происходит.

Комбат метнулся к двери и запер замок.

— Ну вот, — сказал он, неторопливо оборачиваясь, — теперь можно и поговорить.

* * *

Бывший капитан ФСБ Станислав Мурашов был прозван Быстрым Стасом еще в те далекие безоблачные времена, когда вместе с Петюней Постышевым заканчивал школу КГБ. Он всегда действовал нахраписто и быстро, успевая опережать противников и потому, как правило, добиваясь успеха там, где терпели поражение более опытные и осторожные коллеги. Он просто пер вперед, как легкий танк, уворачиваясь от ударов и стирая в порошок любое сопротивление, и так же, как танк, в один прекрасный день наскочил на мину, Придя в себя после первого в своей жизни сокрушительного поражения, Быстрый Стас обнаружил себя небрежно отбуксированным на обочину и брошенным там на произвол судьбы. Наскоро подлатавшись, он очень быстро, в своей обычной стремительной манере, подыскал себе нового хозяина. Отставной капитан не прогадал, и теперь за рычагами легкого танка по имени Стас Мурашов сидел очень серьезный человек, преследовавший вполне конкретные цели, в перспективе сулившие и ему, и Быстрому Стасу неисчислимые дивиденды, как политические, так и чисто материальные.

Теперь Быстрый Стас нервничал. Ему начинало казаться, что он снова со всего разгона налетел на мину, и миной этой был старинный приятель Петенька Постышев. Прошли зима и весна, миновало лето, — лето, когда ситуация на Балканах была такой, что лучше просто не придумаешь, а друг Петюня все тянул и мешкал, ссылаясь на объективные причины, которые, при всей их объективности и убедительности, не меняли того факта, что оружия не было. Ожидание совершенно измотало Быстрого Стаса, непривыкшего к проволочкам, и звонок Постышева, раздавшийся в тот самый момент, когда он уже утратил всякую надежду, показался ему манной небесной.

Мурашов купил ящик коньяку, подготовил убедительно выглядевшие сертификаты о переводе денег, которых у него никогда не было, в три различных швейцарских банка, накрыл стол и стал ждать, утешая себя тем, что на этот раз ожидание будет недолгим.

Когда курьер от Постышева не прибыл в назначенный срок, Быстрый Стас не стал звонить в Москву. Телефонные переговоры с этим мерзавцем надоели ему до смерти, да и потом, что скажешь по телефону? Эзопов язык — вещь достаточно емкая, но Мурашову хотелось взять старого друга за грудки и сказать ему без намеков, со всей партийной прямотой: "Мне нужно оружие.

Когда ты мне его дашь, сукин сын?!". Он потратился на билет и точно по расписанию вылетел в столицу.

В Москву Быстрый Стас прибыл не один. Вместе с ним по трапу самолета спустились трое мужчин, каждый из которых стоил десятка тех придурков, что давно поделили между собой все рынки и торговые палатки Москвы и мнили себя хозяевами столичной жизни. Оружия при них не было, но Быстрый Стас знал, где его взять.

Экс-капитан Мурашов затруднился бы ответить на вопрос, зачем ему понадобилась тройка вооруженных профессионалов. Никаких боевых действий на территории столицы он вести не собирался, но спинным мозгом чувствовал, что вооруженная охрана не будет лишней, — Москва, как известно, слезам не верит.

Взяв такси, они доехали до Каретного ряда и вскоре уже звонил в обитую обшарпанной, вдоль и поперек изрезанной клеенкой дверь квартиры под самой крышей слоноподобного сталинского дома. Звонить пришлось долго, и Быстрый Стас уже начал было волноваться, но тут за дверью раздались неторопливые шаркающие шаги, дверной глазок на мгновение потемнел, и защелкали, открываясь, многочисленные замки.

Дверь распахнулась, и стало видно, что под непрезентабельной обивкой скрывается стальная пластина сантиметровой толщины.

Стоявший на пороге хозяин квартиры выглядел под стать своей двери. Это был полный, обрюзгший и неопрятный старикан в вязаной пестрой жилетке, байковой рубашке и сатиновых штанах, заправленных в полосатые шерстяные носки. От него разило дешевым вином и тигровой мазью, которой этот сморчок вечно растирал свою поясницу, а на обширной бледной плеши блестели крупные капли пота, несмотря на то что на улице было прохладно, а отопительный сезон еще не начался.

— Глазам не верю, — проскрипел этот реликт, не делая попытки посторониться и впустить гостей в квартиру. — Неужто Быстрый Стас пожаловал? И кажется, не один?

— Как здоровье, Аркаша? — вежливо осведомился Быстрый Стас, хотя и без того видел, что Аркаша жив и здоров. Насколько было известно Мурашову, старый гриб ничуть не изменился за последние двадцать лет, на протяжении которых хлестал бормотуху, лечил радикулит и ежедневно грозился помереть.

— Какое нынче здоровье, — притворно вздохнул старик, продолжая шарить по лицам стоявших на лестнице людей цепким взглядом выцветших, слезящихся глазок. — Горе одно. Жду не дождусь, когда смерть за мной придет. Да, видать, заплутала где-то. Ничего, теперь уже недолго.

— То же самое ты говорил, когда мы с тобой впервые встретились, — напомнил Мурашов. — Впусти в квартиру, дело есть.

— Заходите, коли так, — отступая в глубь прихожей, спокойно пригласил старик. — Только я ведь больше не работаю.

— Ой ли? — усомнился Мурашов, двигаясь вслед за хозяином по длинному, причудливо изогнутому коридору, в котором было темно как в могиле. Все время под ноги попадался какой-то хлам.

— Правда, правда, — скрипел старик, шаркая впереди по этой штольне. — Лампочка вот в коридоре перегорела, так, поверишь ли, новую не на что купить.

Да и не дойти мне до магазина, радикулит совсем замучил...

Пользуясь тем, что его никто не мог увидеть, Мурашов позволил себе скептически улыбнуться и немедленно с треском влепился лбом во что-то твердое и, судя по звуку, деревянное.

— Осторожно, шкаф, — запоздало предупредил Аркаша, и в голосе его Мурашову почудилось плохо скрытое злорадство.

— Я заметил, — сдерживаясь, сказал он, подумав о том, что с годами старый мерзавец сделался совершенно несносным. Захотелось свернуть старику шею и бросить в этом темном коридоре, но он знал, что такая выходка стоила бы ему жизни: старый змей достал бы его и с того света. Кроме того, у него действительно было к Аркаше дело.

Впереди наконец открылась дверь, впуская в прихожую поток электрического света. Старик последние десять лет вообще не раздергивал висевшие на окнах тяжелые темно-бордовые портьеры из пыльного, изъеденного молью плюша и, похоже, ничуть не страдал от отсутствия солнечного света и свежего воздуха.

Гости вошли в большую неприбранную комнату, поражавшую воображение обилием пыльных драпировок и не менее пыльных картин, совокупная ценность которых, насколько было известно Мурашову, составляла астрономическую сумму и только росла с каждым годом. Под свисавшей с потолка лампой, накрытой бордовым абажуром с потемневшей золотой бахромой, стоял заставленный бутылками и закуской круглый стол, а на диване в углу привольно раскинулась совершенно голая девица лет шестнадцати, лениво ласкавшая себя тонкими пальцами с перламутровыми ногтями. Она подняла голову, окинула вошедших мутным взглядом совершенно расфокусированных глаз и снова откинулась на подушки, не прерывая почтенного занятия.

Мурашов услышал, как позади один из профессионалов с отчетливым стуком захлопнул рот.

— Ты побудь в соседней комнате, — сказал Аркаша девице. — Книжку почитай, телевизор посмотри... Видишь, ко мне люди пришли, нам поговорить надо.

Девица неторопливо встала и, заметно покачиваясь и оступаясь на каждом шагу, вышла из комнаты через другую дверь.

— Племянница, — глядя ей вслед, пояснил старик. — Из Саратова.

— И конечно, сирота, — без приглашения усаживаясь за стол и закуривая, сказал Мурашов.

— Это как водится, — грязно хихикнув, подтвердил Аркаша.

Он тоже уселся за стол и непринужденным жестом убрал в карман лежавшее среди грязных тарелок зеркальце со следами белого порошка. Мурашов слегка приподнял правую бровь, но промолчал: кокаином скорее всего баловалась «племянница», поскольку сам Аркаша, насколько было известно Быстрому Стасу, употреблял исключительно портвейн «777».

— Извини, что помешали, — сказал он. — Просто я не знал, что ты до сих пор берешь на воспитание сироток.

— Возраст в этом деле не помеха, — назидательно сказал старик и принялся перебирать стоявшие на столе бутылки, отыскивая полную. — Не пропадать же живой душе на улице...

— На Тверской, надо полагать, — стряхивая пепел в тарелку с остатками мясного салата, заметил Мурашов.

— На Тверской, на Арбате — какая разница? — философски ответил старик, наполняя мутный, захватанный жирными пальцами бокал и делая приглашающий жест горлышком бутылки в сторону Мурашова.

Мурашов покачал головой, отказываясь от угощения.

— В самом деле, разницы никакой. В общем, чтобы тебя не отвлекать, скажу коротко: нужны четыре ствола и машина.

— Надолго к нам? — по-птичьи склонив голову набок, поинтересовался старик.

— Нет, — ответил Мурашов, — ненадолго. Можешь не беспокоиться, твоих интересов мы не затронем.

— Да я и не беспокоюсь, — хихикая, сказал старик. — Беспокоиться вам надо, ребятки. Я ведь, честно говоря, уже и сам не знаю, где мои интересы, а где не мои... Старею, память уже не та. Просто не могу всего в голове удержать.

— Купи себе компьютер, — посоветовал Мурашов, — Урежь расходы на племянниц и купи. Полезная, доложу я тебе, штука!

— Был у меня компьютер, — вздохнув, признался Аркаша. — Пришлось одной сиротке подарить. Чего в нем хорошего? Дурак железный, и больше ничего.

Просто большая записная книжка, которую даже в карман не положишь. Стоит в углу, и всяк, кому не лень, нос в него сует. А потом у людей неприятности... Сиротку, про которую я говорил, так с ним и похоронили...

— С компьютером? — поразился Мурашов.

— Ага, — кивнул старик. — Очень она любила с клавишами баловаться. Вот и добаловалась.

— Гм, — сказал Мурашов. — Так как насчет нашего дела?

— Я ведь тебе уже говорил, — осушив бокал, прокряхтел Аркаша. — Стар я стал, о душе все время думаю. Господь нам что велел? Просящему у тебя — дай... Запиши адрес. Скажешь, что от меня, там тебе все дадут. Машину, как станет не нужна, брось где придется, мои ребята подберут.

— А стволы? — полюбопытствовал Мурашов.

— А стволы с кашей съешь, — отрезал старик. — Не хватало мне еще потом за вас ответ держать... Полторы штуки с тебя.

— Дешево берешь, — сказал Мурашов, отсчитывая деньги.

— Да много ли мне, старому, надо? — возразил Аркаша, снова принимаясь перебирать бутылки. — И потом, мы ведь не чужие. Если дело выгорит, ты же старика не забудешь, правда?

— Правда, — рассмеялся Мурашов, пряча в карман бумажку с адресом. — Только скажу тебе честно: я и сам еще не знаю, есть у меня тут дело или вовсе нету.

— Вона как, — разглядывая на просвет бутылку, протянул старик. — На разведку, значит... Помощь нужна?

— Возможно, — вставая из-за стола, сказал Мурашов. — Если что, я заскочу. Ты ведь никуда не уходишь?

— Да куда мне идти, — горестно вздохнул Аркаша. — Старость — не радость. Ноги не держат, радикулит совсем замучил...

Дверь в соседнюю комнату отворилась, и на пороге возникла давешняя «сиротка».

— Пупсик, ты скоро? — капризно спросила она, теребя сосок и словно бы не замечая четверых посторонних мужчин. — Я соскучилась...

— Брысь, шалава, — не поворачивая головы, сказал Аркаша.

Дверь закрылась.

— Ну что за молодежь пошла? — сокрушенно спросил Аркаша у Мурашова, ненавязчиво тесня его к выходу. — Никакого понятия. Вот ты скажи мне: семья тут виновата или, к примеру, школа?

— Но ты же ее перевоспитаешь? — стараясь сохранять серьезность, вопросом на вопрос ответил Быстрый Стас.

— Делаю, что могу, — скромно сказал старик. — Года, конечно, уже не те...

Он проводил гостей через темный коридор и запер за ними дверь.

— Ну и фрукт, — сказал один из спутников Мурашова, выйдя на улицу. — Что это за диво?

— Вор, — коротко ответил Мурашов, высматривая такси.

— В законе?

— Само собой.

— Странно как-то, — вступил в беседу еще один профессионал.

— Что тебе странно? — повернулся к нему Мурашов.

— Уж очень ты с ним непринужденно. Знаю я эту породу, у них гонор, как у королей, а ты с ним как с подстилкой...

— А он и есть подстилка, — сказал Быстрый Стас. — Редчайший случай: вор в законе — штатный стукач КГБ. Я об этом его грешке знаю, и он знает, что я знаю, поэтому там, куда мы сейчас поедем, смотрите в оба: старик может решить, что знаю я слишком много.

— Ни хрена себе, — восхитился третий профессионал. — Как же это он за столько лет не засыпался?

— Виртуоз, — ответил Мурашов, поднимая руку навстречу мелькнувшему в потоке машин зеленому огоньку.

Глава 12

Майор Багрянцев получил свое прозвище не только благодаря весьма поверхностному созвучию с фамилией, но и потому, что умел вцепляться в добычу не хуже багра, — вцепляться и подтаскивать, невзирая на преграды.

Заручившись поддержкой хозяина и его мощным содействием, Багор развил лихорадочную деятельность: что-то подсказывало майору, что времени осталось в обрез, и противник, пробивший брешь в обороне хозяина, вот-вот нанесет удар. Каждый день, в течение которого ничего не происходило, только заставлял Багра еще сильнее нервничать и торопиться.

В конце концов он вышел на след майора Постышева. Личной заслуги в том не было: именно хозяин вывел его на нужных людей, и именно хозяин оплатил ту работу, которую эти люди проделали для него, ежесекундно рискуя засыпаться. Результатом этой работы стало имя майора Постышева, с переменным успехом занимавшегося в последнее время делами о незаконной торговле оружием, и электронные копии всех хранившихся в памяти майорского компьютера документов.

Эти копии обошлись генерал-полковнику Шарову весьма недешево, но Багор настоял на их получении, как только узнал, что Постышев носил кожаный плащ и ездил на темно-серой «ауди». Просматривая материалы, Багрянцев наткнулся на имя хозяина, упоминавшееся в одном из сообщений какого-то стукача, и удвоил внимание, но больше в полученных им документах про генерал-полковника Шарова не было ни слова. Багор задумчиво подергал себя за кончик носа и улыбнулся: можно было считать, что герой-одиночка у него в кармане. Было совершенно очевидно, что органавт Постышев решил подрубить деньжат и именно с этой целью придержал полученные от своего информатора сенсационные сведения.

— Хорошая работа, — вслух похвалил его Багор и выпустил в экран компьютера толстую струю табачного дыма. Напоследок он ознакомился с опусом своего заочного противника, в котором тот уведомлял свое начальство о том, что убывает в Казань на предмет проведения расследования на месте. Опус был настолько очевидно шит белыми нитками, что Багор разволновался: похоже было на то, что он опоздал, и птичка упорхнула, унося в клюве драгоценную информацию.

Сверившись с датой, указанной в последнем рапорте Постышева, Багор помчался в аэропорт, надеясь узнать, куда на самом деле отправился хитроумный майор. В том, что пунктом его назначения была вовсе не Казань, Багор не сомневался. Постышев мог вообще не появиться в аэропорту — ни в этом, ни в каком-либо другом, — покинув Москву на поезде, на автомобиле или вообще выдав информацию о своем отъезде для отвода глаз. «Ничего, — терзая педаль газа, думал Багор, несясь в аэропорт. — Если этот умник еще в Москве, я его найду. Но чем черт не шутит: а вдруг он и вправду в Казани?»

В аэропорту он предъявил документы на имя майора ФСК Голубева, выглядевшие совсем как настоящие, и довольно быстро выяснил, что ни в какую Казань Постышев не улетал и даже не собирался.

— Сукин сын, — пробормотал Багор.

— Погодите, — подал голос служащий аэропорта, помогавший «майору Голубеву» в его поисках, — как вы сказали?

— Я сказал «сукин сын», — думая о своем, ответил Багор. — Извините, это я не вам.

— Да нет же, — сказал служащий, вглядываясь в экран компьютера. — Как, вы сказали, его фамилия?

— Постышев, — ответил Багор. — А что, нашли?

— Вот он, — сказал служащий и для убедительности постучал ногтем по экрану. — Постышев Петр Васильевич, приобрел билет на пятницу до... Впрочем, он не улетел.

— То есть как — не улетел? — не веря своей удаче, переспросил Багор.

— Во всяком случае, на свой рейс он не зарегистрировался, — объявил служащий, довольный тем, что сумел оказать помощь следствию.

— Так, — сказал Багор. Он помрачнел, подумав, что Постышев мог купить билет просто для отвода глаз. Всего и делов-то: заскочить на аэровокзал, даже в аэропорт ехать не обязательно...

Торопливо поблагодарив востроглазого служащего, он устремился к билетным кассам. Здесь ему снова повезло: одна из кассирш без труда опознала Постышева по предъявленной Багром фотографии. Да, сказала она, мужчина в заметном кожаном плаще приобрел билет по брони за час до вылета и, насколько она видела, отправился после этого в буфет...

«Что же это он? — размышлял Багор, торопливо поднимаясь по лестнице на второй этаж. — Ведь собирался же лететь, в аэропорт приехал... Почему не улетел? Что за фокусы? Ох и крученый же гад! Пока здесь бегаю по его следам, он, может быть, уже в Сочи вино хлещет и ананасами заедает.., чтоб он ими подавился, своими ананасами, козел!»

Буфетчица тоже без труда вспомнила вчерашнего клиента, купившего сто граммов коньяку и шоколадку.

Подумав, она припомнила кое-что еще.

— Так его же Андрюшка забрал! — воскликнула она.

— Какой Андрюшка? — насторожился Багор.

— Да Шестаков! Ну сержант наш, рябоватый такой... Да он сейчас здесь, я его совсем недавно видела, он опять какого-то пьяного сцапал. Вы его спросите, он знает.

— Благодарю вас, — галантно сказал Багор. — Вы очень помогли следствию. Купить вам шоколадку?

— Лучше БМВ, — кокетливо стрельнув глазами, ответила буфетчица.

— Ого, — с шутливым испугом сказал Багор. — Ну это мы с вами еще обсудим.., как-нибудь на досуге.

— Очень ты мне нужен, — сказала буфетчица, когда Багор ушел. — Тоже мне, спонсор.

«Что за чертовщина? — думал Багор, спускаясь по лестнице на первый этаж. — Как это он дал себя заграбастать обыкновенному менту? Неужели и вправду напился? Чепуха какая-то... Вот будет сюрприз, если окажется, что он сидит в каталажке за мелкое хулиганство или отлеживается дома после проведенной в вытрезвителе ночи! Только не может этого быть, это бред какой-то. Чтобы майор ФСБ, имея на руках то, что он имел, напился и попал в мойку? Это уже конец света, знаете ли... Ничего, сейчас мы спросим сержанта Андрюшку, и он нам все подробненько растолкует.»

Он легко отыскал дежурку, прятавшуюся прямо под лестницей, и без стука распахнул дверь.

Сержант Андрюшка, которого Багор сразу узнал по описанию буфетчицы, действительно оказался рябеньким. Правда, сейчас он был гораздо рябее, чем обычно, поскольку, помимо оспин, на лице его красовались два огромных синяка, которые превращали его глаза в две маленькие припухшие щелочки, и множество красных пятен, словно сержант Шестаков очень неаккуратно ел кетчуп или варенье. Сержант сидел у дальней от двери стены, держась обеими руками за живот, и отреагировал на появление Багра как-то неадекватно.

— А ну, пошел вон отсюда, козел, — сказал он с заметным усилием.

Багор временно оставил это заявление без внимания. Он аккуратно прикрыл за собой дверь и огляделся. Ему приходилось бывать в районах боевых действий и на местах кровавых разборок. А также неоднократно доводилось участвовать и в том и в другом, но меньше всего он ожидал увидеть такую картину в дежурной комнате милиции столичного аэропорта, — и это при том, что аэропорт продолжал преспокойно жить мирной повседневной жизнью. Не выли сирены, не сверкали проблесковые маячки, не торопились к месту происшествия озабоченные люди в форме и без, а между тем комната имела такой вид, словно в ней недавно бушевал торнадо.

Весь пол был усеян обломками мебели — похоже, когда-то это были стулья, — мятой бумагой и осколками стекла. Почти новый диванчик в углу криво стоял на подломившихся ножках, вертикальные жалюзи на большом, в полстены, окне были оборваны и перепачканы кровью. Пятна крови виднелись также на полу и на стенах. Впрочем, опытный Багор без труда понял, что вся эта кровища была просто результатом носового кровотечения, или, если быть точным, кровотечений, поскольку сержантов здесь было двое и оба страдали одинаковым недугом. Некоторые пятна на стенах имели такой вид, словно появились в результате того, что кто-то со всего маху бился о стену лицом. Коллега сержанта Андрюшки, смуглый красавец с восточными чертами лица, сильно исказившимися в результате этих столкновений с равнодушной мертвой материей, тоже сидел на полу, привалившись спиной к тумбе стола и запрокинув кверху сильно пострадавшее лицо, чтобы остановить носовое кровотечение.

За столом сидел человек в лейтенантских погонах, Лица его Багор не видел, поскольку оно было спрятано в ладони, но вся поза сидевшего говорила о том, что этот человек либо только что перестал плакать, либо вот-вот начнет. Багор ощутил короткий болезненный укол нехорошего предчувствия — похоже было на то, что он опять опоздал.

Хрустя битым стеклом, майор Багрянцев медленно подошел к столу. Под ноги ему подвернулся растоптанный телефонный аппарат, и он небрежно отшвырнул его в сторону носком ботинка. Аккуратно перешагнув через ноги сидевшего на полу сержанта, он постучал согнутым пальцем по левому погону лейтенанта.

— Вставайте, граф, — сказал он, — вас ждут великие дела.

Лейтенант Углов вздрогнул и поднял голову, только теперь заметив присутствие постороннего. Недавние события начисто лишили его того ощущения силы и вседозволенности, которое он только-только начал испытывать. Теперь это снова был запуганный, безвольный человек, находившийся не на своем месте, Особенно остро он ощущал это сейчас, когда предпочел бы очутиться на любом другом месте, кроме этого.

— Что тут было, лейтенант? — поинтересовался Багор, закуривая сигарету и пристально разглядывая собеседника.

Лицо у лейтенанта было несчастным, но чистым — похоже, ему явно повезло больше, чем его подчиненным. — Я кому сказал, — словно проснувшись, вскинул кверху исковерканную физиономию Шестаков, — пошел вон, зараза!

— Побереги дыхание, щенок, — не оборачиваясь, посоветовал ему Багор.

Шестаков завозился, бесполезно лапая пустую кобуру. Багор коротко взглянул на него, и сержант угомонился, почувствовав, видимо, что его сегодняшние приключения могут иметь продолжение. Не менее пагубные для здоровья.

— А кто вы, собственно, такой? — безо всякого интереса спросил лейтенант, устало глядя на Багра.

Багор достал из кармана свое фальшивое удостоверение и предъявил его лейтенанту — как положено, в развернутом виде. Лейтенант со страдальческим видом уставился в удостоверение, прочел, взглянул на Багра, снова опустил глаза и еще раз, уже медленнее, пробежал ими по строчкам, словно не веря написанному.

— О господи! — сказал он вдруг с выражением неподдельной муки. — Опять!

— Что значит — опять? — резко подаваясь вперед, спросил Багор.

Лейтенант отшатнулся и, как показалось Багру, попытался прикрыть лицо руками, опасаясь, судя по всему, схлопотать по физиономии.

— Ну-ну, — сказал Багор, — вы же офицер. Не надо так нервничать. Так что значит это ваше «опять»?

— Так ведь я уже все рассказал вашему человеку, — плачущим голосом сказал Углов. — Поймите, это действительно вышло совершенно случайно. У этого.., майора Постышева было больное сердце. С ним случился приступ, понимаете? Сержант ни в чем не виноват. А чемодан я отдал вашему человеку. Или вы пришли меня.., забрать? Но поймите, я же совершенно ни при чем!

— Гм, — сказал Багор. — Нашему человеку? А как он представился, этот наш человек?

— Так.., собственно.., э-э-э... — замялся лейтенант и красноречиво оглянулся на своих подчиненных и на царивший в помещении разгром. — Собственно, — найдя наконец слова, закончил он, — в этом как-то не возникло необходимости. На мой взгляд, все было ясно и так.

— Предположим, — с сомнением протянул Багор. — Ну а про чемодан.., чемодан, да? Про чемодан он сам вас спросил или вам и так все было ясно?

— Так ведь... Простите, — с совершенно неуместной обидой спросил Углов, — а как, по-вашему, я должен был действовать?

— В самом деле, — поддержал его Багор тоном, не предвещавшим ничего хорошего, — как? К вам приходит некто, без предисловий дает в морду одному вашему сержанту, потом второму, и на этом основании вы делаете вывод, что это сотрудник ФСБ, пришедший за багажом майора Постышева, который, как я понимаю, умер у вас на руках при обстоятельствах, которые еще надо будет как следует прояснить. Вы отдаете ему чемодан, в котором лежит неизвестно что.., может быть, даже бомба.., и считаете, что ваш долг офицера милиции выполнен целиком и полностью в наилучшем виде. Я правильно вас понял?

— Но позвольте... — промямлил Углов, чувствуя себя до невозможности маленьким и совершенно раздавленным.

— Не позволю! — рявкнул Багор, и тут в разговор опять вмешался Шестаков.

— Ты, сука, — пробормотал он, — я же сказал тебе, чтобы ты валил отсюда, пока цел.

Багор с любопытством посмотрел на него через плечо, поколебался несколько секунд и, вздохнув, шагнул к сержанту.

— Козел, — сказал он, — зараза и сука. Не многовато ли для одного раза? Как ты полагаешь, сынок?

Шестаков не успел ответить: Багор размахнулся ногой и ударил его в голову в точности так, как это делает футболист, пробивая пенальти по воротам противника. Наблюдавшему за этой сценой Углову даже показалось, что голова сержанта из Старого Оскола оторвалась и вот-вот с грохотом и звоном вылетит наружу через окно, пробив и стекло, и решетку, но он ошибся: голова Шестакова только тяжело мотнулась в сторону, с глухим стуком ударившись затылком о стену, и безжизненно свесилась на грудь. Сержант завалился на бок и медленно съехал по стене на пол. Там, где его затылок касался стены, на ней осталась широкая красная полоса, при взгляде на которую Углова замутило. Он подумал, что у Шестакова выдался на редкость неудачный конец недели, но почему-то не испытал при этом никакой радости, хотя по-прежнему ненавидел сержанта всеми фибрами своей мелкой, как лужа на асфальте, души.

— Терпеть не могу, когда кто-нибудь все время встревает в разговор, — доверительно сообщил Углову Багор, возвращаясь к столу.

— Послушайте, — не сводя глаз с лежавшего в позе зародыша сержанта, сказал лейтенант, — а вы уверены, что с ним все в порядке?

— Уверен, что нет, — успокоил его Багор. — Вам-то что за дело, лейтенант? Вас сейчас должна заботить ваша собственная судьба, и ничего больше. Это ваш друг?

Углов отрицательно замотал головой.

— Значит, не будем отвлекаться на пустяки, — сказал Багор. — Итак, вчера утром сержант привел сюда майора Постышева. Майор представился?

— Не успел, — поморщившись от неприятного вое-! поминания, ответил Углов и рассказал, как было дело.

Поскольку Шестаков явно пребывал в глубоком ауте, а второму сержанту было не до того, он постарался представить дело в самом выгодном для себя свете.

Правда, объяснить похороны на свалке в этом свете представлялось задачей довольно сложной, но лейтенант более или менее справился с ней, пируэтом пройдясь по лезвию ножа между правдой и ложью. Этот пируэт не ускользнул от тренированного взгляда Багра, но он не обратил на него внимания: в конце концов ему было глубоко плевать на то, каким именно образом откинул копыта майор Постышев. Гораздо больше беспокоила судьба майорского кейса. Некоторое недоумение вызывал неизвестный парень с двумя баулами, но Багор склонялся к мысли, что тот был просто случайной жертвой запаниковавших ментов.

— Так я не понял, — перебил он Углова, который тут же испуганно замолчал, — вы заглянули в кейс или нет? Имейте в виду, врать бесполезно. Достаточно будет снять отпечатки пальцев с содержимого кейса и сличить их с вашими...

— Да, я заглянул в кейс, — признался Углов, и Багор подумал, что тот тип, который побывал здесь до него, очень хорошо потрудился, освежая память лейтенанта. Это, конечно, сильно облегчало работу, но Багор предпочел бы, чтобы незнакомец оказался не таким расторопным: теперь Багру предстояло гоняться за ним по всей Москве.

— Ну? — раздраженно рыкнул он. — Что лежало внутри? Не заставляйте меня тянуть из вас каждое слово Сидевший у его ног сержант вдруг громко шмыгнул носом и переменил позу, встав на колени.

— Виноват, — глухо сказал он. — Я, пожалуй, пойду. Мне надо...

Багор небрежно, почти не глядя, ткнул придурка под челюсть кончиками вытянутых пальцев, и сержант молча упал лицом в пол. Углов вздрогнул и отвел глаза.

— Две видеокассеты, — начал перечислять он, — одна аудио, одна дискета, пачка фотокопий каких-то накладных.., ну и всякий хлам: белье, туалетные принадлежности, бритва...

Багор коротко вздохнул, получив прямое подтверждение своих умозаключений.

— Вы просматривали материалы? — устало спросил Багор.

— Нет, что вы, — быстро и очень непринужденно соврал Углов, до которого вдруг с полной очевидностью дошло, что от ответа на этот вопрос может зависеть его жизнь.

— Ладно, — сказал Багор после долгой паузы, в течение которой он внимательно разглядывал лейтенанта, — допустим. Ну и что было дальше? Учтите, что больше всего меня интересует кейс и тот человек, которому вы его так опрометчиво отдали.., или все-таки продали?

— Какая уж тут продажа, — нашел в себе силы бледно улыбнуться Углов.

— И то правда, — согласился Багор, снова оглядывая учиненный в дежурке разгром. — Слушай, лейтенант, — спросил он, переходя на «ты», — а он точно был один?

— Точно, — ответил лейтенант. — Его привел Шестаков...

* * *

Шестаков вскочил, слегка пошатываясь и вращая налитыми кровью глазами, и лейтенант, лежа на полу и глядя на него в пространство между тумбами стола, поразился тому, каких все-таки крепких обломов делают в Старом Осколе. Сам он, получив такую трепку, вряд ли встал бы на ноги раньше чем через час.

— О, — обрадовался Комбат, — ты уже выспался!

Хочешь что-нибудь сказать?

— Убью гниду, — немедленно ответил Шестаков и потянулся к кобуре.

— Очень может быть, — сказал Борис Иванович. — Тем более что тебе это явно не впервой. Ты у нас специалист по эфэсбэшникам, правда?

Услышав эту реплику, Углов прикрыл глаза от нестерпимого ужаса: незнакомец, похоже, был полностью в курсе событий и явно не собирался шутить. Из-за того, что глаза его были закрыты, лейтенант не увидел того, что случилось с Шестаковым, но и того, что он слышал, было вполне достаточно.

— Шалишь, приятель, — сказал задержанный.

Сразу же после этого раздался глухой мягкий удар, а вслед за ним — трескучая оплеуха, сопровождавшаяся придушенным воплем. После этого Углов услышал треск рвущихся жалюзи и глухой шум падения. Осторожно приоткрыв глаза, он увидел Шестакова, который неопрятной грудой серого форменного тряпья громоздился под окном. Полуоборванные, смертельно изуродованные жалюзи придавали оконному проему какой-то сюрреалистический, совершенно небывалый вид.

Все это заняло считанные секунды, и в следующее мгновение лежавший на Углове смуглый сержант, больно наступив ему на руку своим тяжелым ботинком, перепрыгнул через стол, торопясь принять участие в веселье. На ходу он выцарапывал из кобуры застрявший пистолет, и это ему наконец удалось, но тут его прихватили одной рукой за плечо, а другой за загривок и со всего маху, используя инерцию его прыжка, впечатали лицом в стену. Сержант отскочил от стены как мячик и с грохотом рухнул навзничь, а на стене осталось красное, с красивыми брызгами пятно, похожее на одну из тех наклеек, что в последнее время вошли в моду у автомобилистов. Пистолет отлетел в сторону, юлой вертясь на скользком плиточном полу. Проводив его взглядом, Углов осторожно расстегнул собственную кобуру. Нет уж, думал он, тихо взводя курок, теперь я никого не буду вывозить на свалку.

Он на нас напал? Напал! Вот пускай теперь не обижается. Подумаешь, эфэсбэшник! Удостоверение надо предъявлять, прежде чем на людей бросаться. Совсем обнаглели, скоты... И что же это за неделя такая неудачная?

Он не сводил глаз с задержанного и потерял его из виду только на мгновение, когда, вставая, оказался закрыт от противника крышкой стола. Этого оказалось достаточно: стоило лейтенанту выскочить из-под стола и вскинуть пистолет, его со страшной силой ударили по плечу стулом. Стул с треском развалился, совсем как в пародии на какой-нибудь боевик, правая рука лейтенанта онемела от кисти до самого плеча, и пистолет со стуком упал на стол. Углов попытался схватить оружие левой рукой, однако это ему не удалось: его не больно, но очень обидно толкнули в лоб открытой ладонью, и он, не устояв на ногах, снова свалился под стол.

Комбат взял со стола пистолет, поставил его на предохранитель и спрятал в просторный карман своей кожаной куртки.

— Ох, — простонал от окна Шестаков, — о-о-ох, падла... Что ж ты делаешь, козлина? Ты же мне погон надорвал!

Это заявление, и особенно звучавшая в нем неподдельная обида, было таким смехотворным, что Комбат, не сдержавшись, фыркнул.

— Я с тебя еще и фуражку сбил, — подсказал он. — Типичное оскорбление действием. Что ты собираешься со мной за это сделать?

— Пристрелить на хрен, — честно ответил Шестаков, выхватил пистолет и нажал на спуск.

Комбат, не утруждая себя изобретением новых приемов, подхватил стоявший поодаль стул и обрушил на сержанта. Он ни за что не признался бы в этом даже на Страшном суде, но ему понравился треск, с которым эти, такие прочные с виду, стулья разваливались на части, входя в соприкосновение с блюстителями закона и порядка. Стул разлетелся вдребезги, и оглушенный Шестаков слепо зашарил по полу обеими руками, силясь нащупать выпавший пистолет.

— С предохранителя надо снимать, деревня, — сказал ему Рублев и наклонился, чтобы подобрать оружие.

Шестаков немедленно вцепился в него обеими руками, пытаясь повалить и добраться до горла.

— Надо же, какой ты упрямый, — сказал Борис Иванович и разогнулся, увлекая за собой вцепившегося сержанта. — Настоящий спортивный характер, да? Так и будешь на мне висеть?

Он снова ударил Шестакова в живот, отрывая от себя, и добавил левой, целясь в челюсть, но сержант дернул головой, и удар пришелся в ухо. Шестакова развернуло кругом и с неудержимой силой понесло головой вперед. Опрокинув по дороге два стула, он протаранил стену и затих.

— Не ментовка, а мебельный склад, — добродушно сказал Борис Иванович и немного постоял, прислушиваясь к доносившимся из-за запертой двери звукам.

Там все было спокойно: диктор объявлял посадку на очередной рейс, слышались приглушенные шаги по лестнице и голоса людей, ходивших по вестибюлю.

— Так, — сказал Борис Иванович, возвращаясь к столу и извлекая из-под него полумертвого от ужаса лейтенанта, — теперь твоя очередь, ворошиловский стрелок. Расскажи-ка, кто это тебя научил людям в спину стрелять?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — стараясь держаться с достоинством, ответил Углов. Держаться С достоинством было трудновато: ноги не касались пола, а рубашка, вместе с кителем заграбастанная огромными ручищами Комбата, задралась чуть ли не до самой шеи.

— Не понимаешь? — удивился Комбат. — Я вреде по-русски спрашиваю...

Тон у него был спокойный и рассудительный, и Углов был очень напуган, обнаружив, что уже не висит в нескольких сантиметрах от пола, поднятый за грудки своим здоровенным мучителем, а летит, пересекая помещение по диагонали. Его полет завершился на диванчике для посетителей. Диванчик коротко затрещал и осел на одну ногу, а лейтенант испуганно вскрикнул.

— Раз ты не понимаешь русского языка, — продолжал Комбат, вынимая из кармана пистолет лейтенанта, — придется прочистить тебе мозги. Может быть, в твоей голове не хватает металла и ты поэтому так туго соображаешь?

Взведенный курок сухо щелкнул, и лейтенант Углов вдруг с предельной ясностью понял, что из-за маниакальной страсти Шестакова к битью морд они влипли в какую-то жуткую, совершенно темную шпионскую историю и что усатый тип в кожаной куртке — контрразведчик или что-то вроде этого.., так же, наверное, как и его предшественник с баулами. Тот прикидывался потерпевшим, этот — пьяным, но оба они, вероятнее всего, охотились за чемоданом мертвого майора. Предположение это, столь же гениальное, сколь и ошибочное, заставило Углова содрогнуться всем телом. Теперь он точно знал цену украденного им кейса и готов был принять ее не торгуясь. Кейс в обмен на жизнь — именно так стоял вопрос в понимании лейтенанта Углова, и он не колебался ни секунды, принимая решение.

— Нет! — горячо, но тихо, чтобы не услышали снаружи, воскликнул он, глядя в черный пустой зрачок собственного табельного пистолета, который привык воспринимать как обыкновенную деталь форменной одежды, этакий слегка обременительный, но необходимый аксессуар. — Не стреляйте! Я все объясню. Я отдам чемодан, не стреляйте! Понимаете, это все Шестаков, — он кивнул в сторону отдыхавшего у стены сержанта. — Все произошло случайно, никто не хотел неприятностей...

— Погоди, — удивился Комбат, — про какой чемодан ты толкуешь? Ты что, еще и чемоданы крадешь?

При чем тут какой-то чемодан?

— Ну как же! — воскликнул Углов, до слез огорченный тем, что собеседник не оценил лейтенантский жест доброй воли. — Кейс с материалами... Кассеты, фотокопии, дискета для компьютера... Ведь вы же за этим пришли, разве нет?

— Я пришел, чтобы объяснить тебе, сопляк, что в людей стрелять нехорошо, — сказал Комбат, продолжая держать убийцу в мундире на мушке и пытаясь сообразить, что должен означать этот чемоданный бред. Неужели Бурлаков вез какие-то кассеты? Может быть, он и в Москву приехал ради этого, а дружеская встреча — только предлог? Да нет же, решил он, не может этого быть. Не такой человек Григорий, чтобы впутываться в темные делишки, да еще и прикрываться при этом боевыми друзьями...

Тут до него вдруг дошло, что чемодан, о котором талдычил этот мозгляк в лейтенантских погонах, принадлежал скорее всего тому самому эфэсбэшнику, который и сейчас, наверное, лежал на свалке, упакованный в черную полиэтиленовую пленку, как дохлая собака. «Так оно и есть, — подумал Борис Иванович, — но вот вопрос: что мне теперь со всем этим делать?»

Он испытывал сильнейшее желание держаться подальше от закулисных игр, в которые, между прочим за народные деньги, с таким увлечением играли вчерашние чекисты. Более того, неприятностей с чекистами ему сейчас хватало и без каких-то подозрительных чемоданов, но оставлять кейс в руках этого недоумка почему-то не хотелось. Кто знает, что там, в этом кейсе? Рано или поздно за его содержимым придут, и, вполне возможно, это обернется большими неприятностями для всей страны, у которой, как и у Бориса Ивановича Рублева, этих неприятностей пруд пруди.

Стране было не до бывшего командира десантно-штурмового батальона, но Комбат никогда не был чересчур обидчив, а привычка без раздумий становиться на защиту интересов страны давно стала для него такой же само собой разумеющейся, как дыхание.

«Придется взять этот сундук, — подумал Комбат, — посмотреть, что там к чему. Посоветуемся с Андрюхой и решим, кому отдать. Может, там ничего особенного и нет и не из-за чего огород городить. А если есть... В общем, разберемся.»

Он тяжело вздохнул. Больше всего ему хотелось взять пистолет, который сейчас был у него в руке, и засунуть его товарищу лейтенанту в задний проход — желательно, поперек. Не убивать же его, в самом деле... Вместо этого он шевельнул стволом пистолета и устало сказал:

— Ладно, рассказывай. Рассказывай по порядку, как дело было, куда спрятал кейс и зачем ты в него лазил руками своими загребущими... Давай говори, только покороче.

Лейтенант изложил слегка подредактированную версию событий, не став, разумеется, упоминать о том, что носил кейс домой и просматривал кассеты.

— И все-то ты врешь, — выслушав его, со вздохом сказал Комбат. — Ведь врешь же, по глазам твоим поросячьим вижу.

— Что вы! — горячо возмутился Углов. — Как можно...

— Эх ты, ментяра, — снова вздохнул Борис Иванович. — В милицейскую школу небось пошел, чтобы от армии откосить? Ладно, пошли в твою камеру хранения.

Он подобрал валявшиеся на полу пистолеты сержантов и двинулся было к двери, но тут под столом ожила сброшенная на пол портативная рация. Один из патрулировавших аэропорт нарядов вызывал лейтенанта.

— Ответь, — приказал Борис Иванович. — Только не вздумай хулиганить, голову оторву.

Кряхтя и болезненно морщась, Углов встал с диванчика, дотянулся до рации и коротко переговорил со своими людьми, ни словом не упомянув о том, что попал в передрягу. Ему и в голову не пришло позвать на помощь: он был уверен, что имеет дело с офицером контрразведки, и не желал осложнять свое и без тоге бедственное положение.

Рука об руку они покинули дежурку. Уходя, лейтенант запер дверь на ключ, чтобы кто-нибудь случайно не побеспокоил отдыхавших на полу сержантов. Шагая рядом с ним к автоматическим камерам хранения, Борис Иванович с неудовольствием думал о множестве предстоящих хлопот и неприятностей.

Он ехал сюда просто набить парочку морд, а вместо этого впутался в очередную историю, финал которой представлялся весьма и весьма сомнительным. То есть морды-то он набил, но человек, стрелявший в Бурлакова, целый и невредимый семенил рядом, с собачьей преданностью заглядывая в глаза, и Комбат уже точно знал, что не станет сворачивать подонку шею, как намеревался вначале. Убить или покалечить человека можно в бою, в кровавой драке на взаимное уничтожение, а мараться об этого жалкого слизняка, готового на любое унижение ради спасения своей драгоценной шкуры, Комбату не хотелось. "И потом, — рассудил он, — этот типчик все равно свое получит.

Вот придут хозяева за кейсом, а его-то и нет... Другой бы, возможно, и вывернулся, но для этого ум нужен, а у этого мусора ничего не осталось, кроме полных штанов... Замочат они его, — с брезгливой жалостью подумал Борис Иванович, косясь на своего невольного попутчика. — Шлепнут мимоходом, перешагнут и пойдут дальше. Погоны надел... Мусор — он и есть мусор. Из-за таких, как он и этот его рябой сержант, у нас милицию и не любят. И никакое кино тут не поможет, никакие книги, никакие газеты. Кино — это хорошо, но люди привыкли верить собственным глазам.., и бокам, между прочим."

Они расстались в полутемном прохладном лабиринте, стенами которого служили казавшиеся бесконечными ряды ячеек автоматических камер хранения. Углов торопливо вскрыл ячейку и услужливо приподнял крышку кейса, давая Комбату возможность заглянуть внутрь. Комбат бросил равнодушный взгляд на содержимое чемодана и захлопнул крышку, едва не отдавив лейтенанту пальцы.

— Расписочку напишете? — осмелился поинтересоваться Углов, когда Борис Иванович уже начал поворачиваться к нему спиной.

— А благодарность в личное дело тебе не требуется? — обернувшись, сказал Комбат. — Или, к примеру, денежная премия?

— Извините, — понурился Углов. — Подождите! — придушенно воскликнул он, видя, что Комбат собирается уйти.

— Чего тебе еще? — устало спросил Борис Иванович. — Пис... — Углов запнулся и гулко сглотнул слюну от волнения. — Пистолет, — выговорил он наконец.

— Пис-пистолет? — удивленно переспросил Комбат. — Ах, это! Ну нет, братец, даже не проси. Ты же с ним не умеешь обращаться. Дай тебе пистолет, ты опять беды натворишь. Он же стреляет, ты что, не в курсе?

— Меня же посадят, — упавшим голосом сказал Углов.

— г А ты думал, орденом наградят? Да тебя убить мало, — утешил его Комбат и не оглядываясь зашагал прочь.

...Углов замолчал и стал смотреть в угол, бесцельно теребя верхнюю пуговицу кителя. Багор тоже какое-то время молчал, сосредоточившись на прикуривании новой сигареты. В комнате было душно и стоял неприятный запах.

— Да, лейтенант, — медленно сказал Багор, прерывая затянувшееся молчание. — Я смотрю, ты свои мозги дома хранишь, в банке с маринадом. А зря.

Углов коротко вздохнул и неопределенно пожал плечами.

Несмотря на все свалившиеся на него неприятности, внутренне он не мог согласиться с Багром: он-то знал про себя совсем другое. Он любил читать, никогда не обижал малышей — напротив, его самого обижали все, кому не лень, — и закончил среднюю школу, имея в аттестате всего одну тройку. Он никогда не опаздывал ни в школу, ни на работу и ни разу ничего не украл, кроме варенья из буфета да изредка кое-какой мелочи из маминой сумочки. Он не был ни пьяницей, ни наркоманом, он не изменял жене.., он был хорошим человеком, черт возьми! Конечно, у каждого имеются свои недостатки, но в целом он ощущал себя хорошим, хотя и не понятым жестоким миром. Тот эпизод, когда он обдуманно выстрелил в спину безоружному человеку, был просто эпизодом, и теперь, по прошествии полутора суток, казался уже наполовину выдуманным, наполовину приснившимся в дурном сне. Коротко говоря, лейтенант Углов считал свалившиеся на него неприятности совершенно незаслуженными и винил во всем идиота Шестакова.

— Ты хотя бы видел, на чем этот тип уехал? — прерывая цепь его горестных размышлений, спросил Багор.

— А? — испуганно вздрогнув, переспросил грубо возвращенный к реальности лейтенант.

— Ну да, конечно, о чем я говорю, — спохватился Багор. — Где уж тебе... Говно твое дело, товарищ лейтенант. Шлепнуть бы тебя, да мараться неохота.

Он ни капли не кривил душой: ему действительно почему-то не хотелось мараться о лейтенанта. Углов, сам того не зная, обладал счастливым качеством: о него никто не хотел мараться, предпочитая предоставить это неаппетитное занятие кому-нибудь другому.

Внезапно дверь без стука распахнулась. Багор схватился за пистолет, проклиная себя за благодушие, с которым оставил дверь незапертой, но вместо наряда милиции на пороге появилась женщина лет пятидесяти, одетая в рабочий халат защитного цвета. В одной руке она держала совок и веник, а в другой с опаской сжимала какой-то сверток в новеньком полиэтиленовом пакете.

— Ой, — сказала она, мгновенно заметив и оценив царивший в помещении беспорядок, — я, наверное, не вовремя...

— Да, — сказал Углов, — это уж что да, то да. Может, вы попозже зайдете, Андреевна? Нам сейчас не до уборки.

— Да я бы рада, — сказала уборщица, с недоверием косясь на Багра, — да только вот...

Она подошла к столу и положила перед лейтенантом глухо стукнувший сверток. Углов неохотно развернул горловину пакета, и лицо его вытянулось. Багор, наклонившись, тоже заглянул в пакет и удивленно хмыкнул: в пакете лежали три пистолета «Макарова».

— Ну я пойду, — сказала уборщица и шагнула к выходу. Видя, что Углов временно лишился дара речи, Багор взял инициативу на себя.

— Одну секунду, — сказал он. — Откуда у вас пистолеты?

Уборщица остановилась и с сомнением посмотрела на него, явно не торопясь отвечать.

— Говорите, Андреевна, — вяло поддержал Багра лейтенант. — Товарищ наш, из органов.

— Ага, — сказал Багор, не скрывая иронии, — Я наш.

— Дядька какой-то, — сообщила Андреевна. — Я как раз на выходе урну очищала, а он возьми и подойди. Извините, говорит. Я, говорит, вижу, что вы мусор убираете, так заберите и это. И сует мне пакет.

Сунул и пошел, а пакет-то тяжелый... Ну я в него, грешным делом, и заглянула... Мать честная! Как это он, думаю, меня не убил?

— Да, — сказал Багор, — удивительно. И куда он пошел, этот дядька?

— Известно куда. Сел в машину и уехал.

— Номер машины вы, конечно, не запомнили, — со вздохом предположил Багор.

— Почему это не запомнила? — возмутилась Андреевна. — Очень даже хорошо запомнила.