/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Комбат

Ордер на возмездие

Андрей Воронин

Остросюжетный детектив о раскрытии сотрудниками ФСБ подпольного преступного синдиката, продающего оружие и боеприпасы чеченским боевикам и международным террористам. В какой-то момент расследование заходит в тупик, и поймать преступников с поличным удается лишь с помощью двух бывших бойцов спецназа ФСБ. О том, как удалось перекрыть канал сбыта смертоносного товара, читатель узнает, прочитав этот увлекательный роман.

ru ru Black Jack FB Tools 2004-09-01 3E3150D0-C9CA-429C-8555-5405D0B2783E 1.0 Андрей Воронин, Максим Гарин. Комбат: Ордер на возмездие Современный литератор Мн. 2001 985-456-579-3/985-456-983-7

Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН

ОРДЕР НА ВОЗМЕЗДИЕ

Глава 1

Четвертый день Сергей Фрольцов, заходя в свой двор, бросал косые взгляды на новенькую темно-синюю «БМВ» 1998 года выпуска. В машинах Фрольцов разбирался так, как редко кто. Ему не надо было заглядывать в техпаспорт, чтобы выдать об автомобиле всю нужную информацию, ему хватало, лишь одного взгляда на машину. Автомобиль уже четыре дня стоял во дворе, дневал и ночевал. Желтые листья с каштанов и лип изрядно облепили тонированные ветровые стекла, набились под дворники, приклеились к темному глянцевому капоту и к кузову. Автомобиль был как игрушечный, словно только что из салона.

Фрольцов причмокивал, но близко к машине не подходил. У дворничихи, вечно поддатой Верки, толстой двадцатисемилетней женщины, он поинтересовался, предварительно угостив ее сигаретой:

– Верка, что за тачка?

– Хрен ее знает! Может, из фирмы, стоит уже четыре дня.

– Угу, – промычал Фрольцов.

Сергей напоследок бросил еще один оценивающий взгляд, причмокнул и направился в свой подъезд. Он жил на третьем этаже. Окна квартиры выходили не во двор, а на маленькую улицу, немноголюдную, хотя дом стоял почти в центре Москвы.

Фрольцов жил с мамой, учительницей младших классов. Жена и дочь от него ушли, когда он оказался в тюрьме. По жене и дочке он не тосковал, ушли, так и хрен с ними. Придя домой, он тут же взял телефон, сел на тахту и принялся тыкать кнопки.

Закурил и, держа во рту дымящуюся сигарету, пробурчал в трубку:

– Дима, ты?

– Я, а то кто же! – услышал Сергей голос своего подельника.

– Работенка есть. Я одну штучку присмотрел.

– Какую штучку? У меня голова трещит, – Похмелись, выпей граммов сто и приходи ко мне с надеждой на лучшую жизнь.

– Ага, вот так, выпью и пойду? Выпить у меня нечего. Слышь, Серый, нечего!

– Тогда приходи ко мне, налью.

– Если только нальешь, то приду.

– Налью, – пообещал Фрольцов, отключая телефон.

Через четверть часа Дмитрий Якушев, ровесник и одноклассник Фрольцова уже топтался в коридоре, стягивая с ног разбитые, мокрые кроссовки.

– Заходи.

– Где Марина Евдокимовна? – учительницу Якушев не мог себе позволить называть иначе, как только по имени-отчеству.

– На работе, где же еще. Это мы с тобой бездельничаем, а она пашет, как пчелка, уроки дает дебилам молодым. – Понятно.

Дмитрий сел на кухне и принялся барабанить пальцами по столу.

– Ты через двор шел, через арку?

– Через арку, а как же еще.

– Тачку видел под деревьями?

– Какую? Темно-синюю «БМВ»? Твоя, что ли? – хихикнул Якушев.

И Фрольцов, и Якушев до сегодняшнего дня свято соблюдали один закон: где живешь, не воровать. Но товар стоял прямо на виду, словно специально кто-то его подсунул, чтобы искушать двух угонщиков.

– Хочешь хапнуть эту тачку?

Фрольцов передернул плечами, вытащил из холодильника начатую бутылку водки, двинул ее к центру кухонного стола, выставил два стакана. Достал из холодильника маринованный чеснок, два бутерброда, приготовленные мамой, налил другу.

– Угощайся.

Рука Якушева дрожала, он еле-еле смог донести до рта сорокаградусный напиток, закусывать не стал. Он сунул в рот сигарету, не спеша ее раскурил, со смаком затянулся и тут же закашлялся.

Сергей смотрел на своего однокашника, понимая, что дальнейшее зависит о того, что скажет Якушев.

– Может, не стоит? – отдышавшись, произнес Дмитрий и взглянул на бутылку с водкой так, как смотрят на врача – с нелюбовью, но с надеждой.

– Отпустило?

– Нет, еще надо минут пятнадцать, чтобы алкоголь в кровь всосался.

– Давай подождем, – Сергей принялся жевать бутерброд.

– Еще налей.

– Налью.

Мужчины выпили еще по одной и лишь после этого Якушев произнес:

– А что, гараж у меня пустой, можно прихватить, а потом сдать. У меня есть один клиент, давно «БМВ» заказывал, причем, знаешь, Серый, именно такую он и хотел.

– Кто такой? Я его знаю?

– И не узнаешь.

– Бабки у твоего клиента есть?

– У него бабок пруд пруди, он такими делами ворочает!

– Это хорошо, – Серый разлил водку и друзья-подельники, чокнувшись, выпили. – Значит, решено, а?

– Решено, – коротко ответил Якушев.

Деньги нужны были и тому, и другому. В деньгах парочка нуждалась постоянно. Когда купюры появлялись, мужчины жили весело, недели две-три гудели, снимали дорогих проституток, веселились на всю катушку. Когда же деньги кончались, жили тягостно и нудно, как большинство населения России.

– Ты предлагаешь сегодня?

– Сегодня. Выспимся, отлежимся и за дело, – подытожил разговор Фрольцов.

– Хорошо, согласен. Водки у тебя, как я понимаю, больше нет.

– Если бы и была, я бы тебе не налил.

– Я это тоже знаю, – Дмитрий Якушев задумчиво поскреб небритую щеку, крепкий квадратный подбородок. Чертыхнулся, подошел к умывальнику, сплюнул, погасил под струей окурок и пошатываясь двинулся в прихожую.

В половине второго ночи, а это самое спокойное для угонщиков время, Фрольцов с Якушевым вышли из подъезда во двор. Они минут пять прислушивались, присматривались, курили на крыльце.

Затем, когда сигареты сотлели до фильтра, переглянулись.

– Ну? – сказал Якушев.

– Чего ты нукаешь? Еще не запряг.

– Это не вопрос, Серый, запрячь-то мы ее запряжем. Но дело в том, поедет она или нет?

– Поедет, куда денется!

– Давай все делать быстро. Ты шуруй к арке и смотри там, а я с тачкой стану ковыряться.

– Лады, – ответил Якушев, передавая спортивную сумку напарнику.

Якушев подошел к арке, выглянул на улицу. Редкие машины проезжали по дороге, пешеходов – раз-два и обчелся. Ничего подозрительного не заметил. Почти все окна в соседних домах были погашены, только кое-где по стеклу метались серо-голубые сполохи. Люди смотрели телевизоры.

– Не спится же им! – пробурчал Якушев, вытряхивая из пачки очередную сигарету и раскуривая ее.

Открыть машину любой марки для Серого не составляло труда. Не практиковался он лишь на «ролс-ройсах» и «порше», эксклюзивные модели ему не доверяли. Но даже самые хитроумные серийные замки, задвижки и запоры для него не были тайной. Опыт, талант, природная смекалка сделали свое дело.

Серый даже стекло не разбивал. Он открыл центральный замок, опасаясь, что сработает еще одна, тайная сигнализация. Но, на его счастье, сирена промолчала. Он пятерней сгреб со стекол листья, швырнул их под ноги. А вот капот и кузов вычищать не стал. Мало ли кто мог появиться во дворе, мало ли кому могло взбрести в голову подойти к окну, открыть форточку, закрыть? А то и просто высунуть свою рожу и посмотреть, что там делается во дворе.

Кроме «БМВ» во дворе еще стояли две дюжины автомобилей. Хороших среди них не попадалось, все больше добитые, десяти– или двенадцатилетнего возраста. Правда, были и реликтовые, постарше самого Фрольцова – две «победы» и «волга» обтекаемой формы с приподнятой мордой. И «волга», и «победы» стояли на сдутых колесах, такие если кто и захочет угнать, то вряд ли сможет.

Машину-старушку сможет завести лишь хозяин – тот, для кого доисторический автомобиль стал частью старорежимной души.

Дверца открылась даже без щелчка. Серый заглянул внутрь, в темный, холодный салон. На его удивление даже ключ торчал в замке зажигания, и Серому осталось лишь присвистнуть. Он осмотрел педали. Никаких механических противоугонных средств в этом автомобиле не нашлось, хотя сигнализация имелась.

Но она не была включена. Тонкий провод антирадара свешивался, пересекая ветровое стекло наискось.

– Ты смотри, – буркнул Серый, – антирадар есть.

Он уселся на сиденье, протянул руку к соседней дверце, отщелкнул рычажок блокиратора.

– Теперь порядок.

Он аккуратно повернул ключ в замке зажигания, отжал сцепление. Машина завелась с полуоборота.

– Новая, она и есть новая.

Смотреть на цифры спидометра Серому не хотелось, при желании он и сам мог выставить нулевой пробег. Он лишь убедился в том, что бензина почти полный бак, мотор работает послушно и исправно. Мягкое, сильное урчание выдавало мощный двигатель.

– Порядок.

Серый отпустил педаль сцепления, медленно сдал назад, резко вывернул руль, затем чуть-чуть прижал педаль газа. Машина послушно, почти бесшумно, выбросив голубоватое облачко выхлопных газов, покатилась к арке, мягко преодолевая выбоины на асфальте.

– Давай, давай, – бормотал Серый, поглаживая обтянутый кожей в мелкие дырочки руль.

Якушев поднял руку, давая знать, что все в полном порядке. Когда темно-синяя «БМВ», облепленная желтыми листьями, поравнялась с ним,. он вскочил в салон и тяжело задышал.

– Что сопишь, как паровоз?

– И ключ был? – удивился Якушев.

– Да. Интересно, где хозяин этой тачки? Может, с бодуна поставил во дворе, да и забыл – в каком именно.

Кожа сидений приятно поскрипывала.

– Печку включи.

– Уже включил, – сказал Фрольцов. – А ты ключи от гаража взял?

– Конечно.

– Ну, тогда с богом. Вперед! – вдавив педаль газа, Сергей Фрольцов вывернул руль вправо и уже только тогда, когда автомобиль оказался на дороге, включил фары. – Вперед, вперед!

– Только не нарушай!

– Нашелся автоинспектор, мать твою! Зачем мне нарушать? Глянь-ка, лежат в бардачке документы или нет?

В бардачке кроме четырех яблок никаких документов не оказалось.

– Вот тебе и на!

На заднем сиденье машины лежал смятый плащ. Якушев взял его, принялся ощупывать карманы. Зажигалка, сигареты, ключи – вот и вся добыча. Никаких документов не оказалось и в сером плаще. А плащ был хороший, дорогой, с костяными пуговицами.

– Давай, давай!

Автомобиль мчался по ночным улицам, стараясь держаться осевой линии и не подъезжать близко к тротуару.

– Главное не крутиться в центре, там и по ночам ментов хватает, – сказал Якушев.

– Сам знаю. Зажги-ка мне сигарету.

Якушев закурил сам, зажженную сигарету передал Серому.

– Классно идет, ровно, как по маслу. Нигде ничего не свистит, не скрипит, не стучит и не булькает.

– Это хорошо. Я думаю, штук семь мы за нее возьмем, как с куста. –Не дели шкуру неубитого медведя.

– Не каркай! – резко оборвал подельника Серый. – Вот когда из гаража покупатель ее выгонит, а бабки будут лежать у нас в карманах, мы и порадуемся.

Главное сейчас – до гаража допилить.

Но, наверное, для напарников-угонщиков этот день был обозначен в календаре судьбы, как неудачный.

Едва они вырулили на проспект Мира, причем соблюдая все правила дорожного .движения до мелочей, как на дороге возник инспектор дорожно-патрульной службы, появился неожиданно, когда до перекрестка оставалось метров пятьдесят. Он лениво вскинул руку с полосатой палкой и, махнув, указал «БМВ», чтобы та подалась вправо и остановилась.

– Что будем делать? – внутренне холодея, произнес Якушев.

– Ноги, Митя, ноги! – и Фрольцов вдавил педаль газа до пола.

Машину словно кто-то ударил сзади, так резко она сорвалась с места, набирая скорость. Стрелка спидометра в считанные секунды залетела на отметку сто сорок, тормоза завизжали по влажному асфальту, машину немного занесло на еле заметном повороте.

Но хорошая машина и есть хорошая, она отлетела в сторону, но не ударилась в столб, не оказалась на тротуаре, а, вильнув пару раз, замерла на долю секунды, а затем вновь сорвалась с места.

Гаишник свистел, кричал, ругался матом вдогонку улетающей машине, «форд скорпио» гаишников с включенной мигалкой и включенной сиреной оживил ночные московские улицы. Гаишники, а их в машине оказалось двое, бросились вдогонку за темно-синим убегающим «БМВ», по рации сообщая всем машинам и дежурным о том, что преследуют темно-синюю иномарку.

Гаишники были опытные, но и угонщики не лыком шиты. Серый понимал, что на любой центральной улице их наверняка хлопнут, перекроют дорогу, прижмут к обочине. А что будет дальше, об этом лучше не думать. Поэтому он старался избегать центральных широких улиц, а несся, уходя от погони, переулками, проходными дворами. Гаишники вскоре сообразили, что впереди на «БМВ» не какие-нибудь лохи или малолетки, упершие машину, чтобы позабавиться, а клиенты серьезные, водители высшего класса, хорошо знающие город, все его подворотни, улицы и перекрестки.

Но, как известно, если уж не везет, то не везет во всем. Так и случилось. Фрольцов и Якушев с облегчением вздохнули, когда решили, что оторвались.

– Что будем делать? – вытирая вспотевшее лицо, спросил Серый, глядя в заднее стекло.

– Ноги надо делать, вот что! Но пешком.

– Попробуем прорваться?

– Куда ты прорвешься?

И тут они увидели слепящий свет фар. Милицейская машина с включенной мигалкой въехала в узкую улочку, перегородив из нее выезд. «БМВ» Сорвался с места, сдал назад и виртуозно свернул в узкий проезд между кирпичными пятиэтажными домами.

На счастье в проезде никого не оказалась.

А дальше «БМВ», переваливаясь по бровке, пересекая газоны и детскую площадку, лавируя между деревьями и мусорными контейнерами, распугивая котов, вырулил к каким-то двухэтажным сараям, возле которых шла выложенная бетонными плитами дорога на стройку. Можно было свернуть либо направо, либо налево.

Направо – к строительной площадке, налево – к школе.

– Куда? – спросил Серый.

– Ты сюда заехал, тебе и выбираться.

– Хрен редьки не слаще, – буркнул Фрольцов, резко выворачивая руль и выскакивая к школе, на первом этаже которой горело одинокое окно.

Милицейская машина двинулась тем же маршрутом, и пока угонщики размышляли, свернуть направо или налево, уже выруливала к мусорным контейнерам, откуда преследователи могли видеть маневры угонщиков.

– Водитель машины, приказываю остановиться! Остановитесь немедленно! – неслось из динамика.

Мигалка продолжала работать, завыла сирена. Сергей через плечо показал фигу, а Дмитрий Якушев грязно выругался.

– Серый, давай, рули, чего стал!

– Да я не знаю, куда свернуть!

– Рули отсюда, рули!

«БМВ», словно мяч, отфутболенный ногой, рванулся вперед, объехав угол школы по спортивной площадке, нырнул под откос и оказался на улице.

– Фу, б…, вроде, пронесло! Теперь гаси свет! Фары погасли, и на полутемной улице машина словно бы исчезла, лишь звук двигателя выдавал движение.

Милицейская машина появилась впереди. Тот это «форд», который преследовал их раньше, или другой включился в перехват, разбираться у Фрольцова не оставалось времени. Он опять вывернул руль и через ту же спортивную площадку, пробиваясь сквозь кусты, рискуя врезаться в стену, снеся скамейку, отломав передний бампер, скатился на другую улицу, такую узкую, что можно было проехать лишь одной машине.

– Выкусили, уроды? – буркнул Фрольцов, переключая передачу.

– Надо ноги пешком делать, – уже холодея, произнес Якушев.

– Где ты их здесь сделаешь? Кругом заборы.

Где они оказались, ни Сергей, ни Дмитрий не знали, тут они были впервые. Может, днем, при свете, они бы сориентировались, а так им казалось, что они попали в чужой город.

Опять впереди сверкнула мигалка.

– Твою мать…! Назад хода не было, там виднелся грузовик, поставленный на ночь, ехать можно было только вперед.

– Что ж, посмотрим, у кого крепче нервы!

Но впереди с мигалкой оказалась не милицейская машина, а «Скорая помощь», которая прибыла по вызову. Водитель «Скорой», увидев мчащуюся навстречу с включенными фарами машину, растерялся, двинулся назад, уткнулся бампером в бетонный забор. Двигатель заглох.

«БМВ» как мчалась, так и продолжала мчаться.

Все это длилось считанные мгновения. Машины столкнулись. «Скорую» развернуло, «БМВ» вылетела на перекресток с разбитой фарой и смятым крылом. Но двигатель продолжал исправно работать.

– Чего оглядываешься, гони дальше!

– Куда дальше? …здец, приехали!

Впереди возник милицейский «форд», из которого выскочил гаишник с коротким автоматом в руках. Серый пытался передернуть рычаг передач, который заклинило, он не мог и отпустить сцепление, иначе машина дернулась бы. Он понимал, тронься с места, мент начнет стрелять, Дмитрий попытался открыть свою дверцу, но ее тоже заклинило, про замок зажигания от страха они оба забыли.

– Выходите из машины! – нервно закричал мент.

Второй гаишник тоже выбрался из машины и стоял, широко расставив ноги, с поднятым пистолетом.

– Близко не подходи, может, они вооружены – шепотом советовал он своему напарнику в бронежилете и каске.

– А, бля, была не была! – сказал Серый, изо всей силы рванул рычаг.

Нога соскочила со сцепления, и машина двинулась прямо на автоматчика. Тот вместо того чтобы стрелять, бросился в сторону и, надо сказать, правильно сделал, это спасло ему жизнь. Его напарник выстрелил трижды.

«БМВ» протерся боком рядом с милицейским «фордом», и можно было уже считать, что вырвался. Но милиционер с автоматом, который успел отскочить, развернулся и с колена стал стрелять. Он всадил в «БМВ» почти весь рожок, лишь на всякий случай интуитивно оставив пять патронов.

Одна из пуль попала Якушеву в голову. Он дернулся и уткнулся лицом в панель, заливая ее кровью. Серый онемел от ужаса, его словно парализовало. На улице повисла зловещая тишина.

Милиционеры переглянулись.

– Ты что, охерел, Сашка! – глядя на дымящийся автомат, сказал сержант с пистолетом в руках.

– А что оставалось делать? Они бы ушли!

Серого наконец отпустил страх. Он понял, менты в замешательстве, и у него есть шанс, возможно, последний, единственный из тысячи. Он резко открыл дверь, вывалился на асфальт и пополз на четвереньках, прячась за машины. Он пополз не вдоль дороги, а к бетонному забору. Там было потемнее, у забора росли деревья. Он прямо с четверенек подпрыгнул, уцепился за обмазанный солидолом бетонный край.

Правая рука соскользнула, но Серый на одной левой сумел-таки остаться висеть. Засучил ногами, практически взбежав на вертикальную поверхность, перевалился животом через край и рухнул вниз.

– Во, – сказал милиционер, опуская пистолет, – даже стрельнуть не успел! – в его глазах еще стояли подошвы кроссовок, нереально белые в темноте.

– Стрелять надо было!

– А ты чего не стрелял?

– Да я рожок перезаряжал!

– Рожок, рожок… Звони нашим.

– Сейчас. Там же еще второй остался.

Из примет убежавшего, кроме белых кроссовок, милиционеры ничего припомнить не смогли. Они подошли к искореженному автоматной очередью и авариями автомобилю. Двигатель, как ни странно, продолжал мягко урчать. Мент, которого звали Саша, сунул руку в кабину, повернул ключ в замке зажигания.

Двигатель мгновенно заглох. Мертвый Дмитрий Якушев перестал подрагивать.

– Как ты его!

Крышка багажника темно-синего «БМВ» от ударов приподнялась, что-то сломалось в замке. Чисто для порядка автоматчик подошел к багажнику и, приподняв крышку, заглянул вовнутрь. Вспыхнула лампочка подсветки.

– Ух ты, глянь!

В багажнике лежал связанный человек. То, что он мертв, было понятно сразу, живой в такой позе лежать не смог бы. Руки заведены за спину и связаны белым бельевым шнуром. Кисти уже почернели, особенно черными были ногти, на одном из пальцев поблескивало кольцо.

– Не зря ты стрелял.

– Как чувствовал, – самодовольно ответил автоматчик.

Еще две машины на этой улице появились быстро. Милиционеры с собакой-ищейкой, в бронежилетах и с автоматами уже оказались за забором, где исчез Сергей Фрольцов. Забор отгораживал от улицы старую котельную с невысокой кривоватой кирпичной трубой. На трубе светлела надпись «1957». Но надпись, да и сама труба, мало интересовали группу захвата.

Овчарка вначале довела милиционеров до крыльца котельной, затем до железных ржавых ворот с новеньким знаком «Въезд запрещен» и потеряла след, словно Фрольцов улетел отсюда на вертолете.

По рации было сообщено всем сотрудникам правоохранительных органов о том, что следует задержать мужчину в белых кроссовках, в возрасте от двадцати до сорока, ростом примерно метр семьдесят, метр восемьдесят, возможно, раненого. На бетонном заборе обнаружили следы крови.

Фрольцов же в это время был уже далеко. Он вскрыл первый попавшийся автомобиль, который ему встретился – старые «жигули» с выкрашенным белой грунтовкой крылом. Бензин в баке был, и поэтому Сергей ехал на машине, а не бежал, прячась по подворотням. Ему повезло, потому что искали или человека, идущего пешком, или же пассажира в автомобиле.

Никто не подумал, что после одного угона преступник тут же решится на второй. К тому времени, когда были перекрыты выезды из района, «жигули» с загрунтованным крылом оказались уже в центре города. Там же, на проспекте Мира, откуда, собственно, началось преследование, Фрольцов бросил машину неподалеку от собственного дома и безлюдными дворами направился к своему подъезду.

Документов у найденного в багажнике мертвого мужчины не оказалось, но по номеру машину вычислили довольно быстро. Она принадлежала торгово-посреднической фирме с мало вразумительным названием «Радуга». Фамилия владельца фирмы тоже ничего не говорила милиции – Сидоров Иван Иванович. Но лишь только попытались по фамилии узнать адрес владельца, тут же произошла заминка.

На месте происшествия появились странные люди с удостоверениями ФСБ и ГРУ. Милицию сразу же оттеснили, отстранив от дела. Тело мужчины со связанными руками было извлечено из . багажника, бережно погружено на носилки, и микроавтобус тут же его увез. Всем заправлял невысокий пожилой мужчина с абсолютно лысой головой в старомодных очках. Он не повышал голос, приказы отдавал тихо, но все их слышали. К нему обращались не иначе, как по имени-отчеству – Леонид Васильевич.

Полковник ГРУ Бахрушин Леонид Васильевич несколько раз связывался по сотовому телефону с кем-то невидимым, но очень важным, говорил тихо так, что никто из окружавших не мог расслышать и слова. Он лично все осмотрел, переговорил с двумя сержантами, которые пытались задержать уходящий от погони автомобиль, расспросил их обо всем.

Он морщился, когда в комментариях сотрудников дорожно-постовой службы проскальзывали матерные слова. Этого невысокого человека милиционеры боялись больше, чем вооруженного преступника, хотя и не могли сказать, почему. Чисто животный страх перед начальством, ведь Бахрушин принадлежал к другому ведомству, и напрямую они ему не подчинялись.

Затем полковник Бахрушин сам все осмотрел и сделал вывод, что двое преступников скорее всего простые угонщики, которые даже и не подозревали, что находится в багажнике похищенного автомобиля. В кармане куртки Дмитрия Якушева нашли страшно потертую прошлогоднюю квитанцию об оплате квартирного телефона.

Тут же по компьютеру проверили и поняли: ранее судимый Якушев, причем судимый именно за угон автомобиля, сегодня закончил свой жизненный путь, так и не исправившись. Тут же быстро подняли архив. Подельником Якушева в прошлом угоне являлся его одноклассник Сергей Фрольцов.

И Бахрушин подсказал милиции:

– Скорее всего, второй преступник уже дома, так что поторопитесь.

Группа захвата взяла Сергея Фрольцова в подъезде, когда тот с рюкзаком на плече и в ботинках на толстой рифленой подошве выходил из лифта. Его сбили с ног, положили на пол, защелкнули наручники на запястьях. Сработали эффектно, хотя, попадись им сейчас в руки любой мужчина, которому пришло в голову в половине пятого утра выйти из дома, с ним произошло бы то же самое.

Момент истины для Фрольцова наступил быстро. После минутного раздумья он решил не препираться, поняв, что большую часть вины сможет свалить на своего подельника. Тому терять нечего, с Якушева взятки гладки, ему срок не мотать.

Фрольцов сделал вид, что о гибели приятеля ему ничего не известно, мол, считает, что Дмитрий Якушев ранен, даже поинтересовался его здоровьем. Его не стали разочаровывать, хотя прекрасно понимали, что угонщик блефует.

Фрольцов представлял себе всю процедуру, благо один раз в жизни уже прошел ее от начала до конца. Но начались «непонятки», как определил для себя любитель угонять чужие машины. Его усадили не в милицейский «воронок», а в солидную черную «волгу» с затемненными стеклами, в которой пахло хорошим дезодорантом и дорогими сигаретами.

По бокам от угонщика уселись совсем не милиционеры: матом не ругались, по почкам не били, сгноить в тюрьме не обещали, между делом не пугали тем, что оторвут яйца и выбьют зубы. Мужчины были облачены в длинные черные плащи, добротные и дорогие. Они не суетились, были предельно вежливы, и это напугало несчастного Фрольцова еще больше.

. – Мужики, что-то не так? – выдавил из себя Фрольцов. – Я же все сказал!

Попутчики переглянулись, каменные выражения их лиц не смягчились. И Фрольцов понял – с покойным приятелем они учудили что-то сверхъестественное.

«Не менты! Не менты! – повторял он как заклинание в мыслях. – Кто же тогда? Фээсбэшники!»

То, что у мужиков под мышками пистолеты, чувствовалось даже на расстоянии. Вооруженный человек ведет себя куда более уверенно, чем безоружный.

Привезли Фрольцова в самый центр Москвы. Машина въехала в ворота, открывшиеся перед ней, как по мановению волшебной палочки, и створки тут же бесшумно закрылись.

Во дворе старого идеально отреставрированного особняка стояло еще четыре машины-близнеца, все черные, с тонированными стеклами, ощетинившиеся антеннами спецсвязи.

– Выходите, – абсолютно нейтрально сказал один из мужчин, становясь возле машины.

Фрольцов чуть замешкался, и тогда мужчина молча расстегнул две пуговицы плаща, остановив ладонь на третьей. Фрольцов пулей выскочил из машины, и хоть его никто не просил об этом, стал лицом к автомобилю и произнес волшебное слово, известное ему с детства:

– Извините, пожалуйста.

– Идите, – властно прозвучало у него за спиной, и мороз пробежал вдоль позвоночника.

По узкой лестнице Фрольцова провели в большой просторный кабинет. В таких сдержанно-дорогих интерьерах угонщику еще не приходилось бывать. Он заходил иногда в «крутые» фирмы, но там все было сделано на показуху – из картона и пластика.

Здесь же стены были обшиты толстыми дубовыми панелями, ручки и дверные петли сияли начищенной бронзой. За большим, как стол для пинг-понга письменным столом, сидел маленький лысоголовый мужчина в громоздких очках на усталом лице.

Мужчина заморгал, когда в кабинет ввели Фрольцова, приподнял голову, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и кивнул на кресло у стола.

– Сними наручники, – тихо сказал он, и один из сопровождающих тут же расстегнул наручники.

Угонщик садиться не спешил.

– Присаживайтесь, – мягко и вежливо предложил хозяин кабинета. – Значит, так, Сергей Петрович, давайте поговорим начистоту. Я хочу знать все.

– Я уже все сказал!

– Нет, погодите, начнем все сначала. Это не допрос, мы с вами просто разговариваем. Меня зовут Леонид Васильевич, вас – Сергей Петрович. Так что, можно сказать, наше знакомство состоялось.

– Где я? – немного осмелев от вежливого обращения, спросил Фрольцов, оглядываясь по сторонам.

– Это вам, Сергей Петрович, знать ни к чему.

Давайте начнем наш основной разговор.

И Фрольцов под пристальным взглядом маленького крепенького мужчины выложил все, что знал. Изредка Леонид Васильевич вставлял свои вопросы:

– Так, значит, вы говорите, уже четыре дня автомобиль стоял во дворе вашего дома?

– Да-да, четыре дня. Я каждое утро выхожу из дому, возвращаюсь, он мне уже глаза намозолил.

– И тогда вы решили, какого черта такая хорошая машина будет стоять без дела?

– Если бы ни мы, то наверняка кто-нибудь другой ее угнал бы. В Москве на улице такая машина долго стоять не будет, уж поверьте, я вам точно это говорю!

– Что ж, верю.

Напольные часы пробили половину восьмого. Фрольцова увели. Леонид Васильевич Бахрушин вытащил из верхнего ящика своего письменного стола папку, на краю которой аккуратно было написано «Совершенно секретно», и произнес, не раскрывая ее, обращаясь к невидимому собеседнику:

– Вот так-то, Всеволод Павлович.

Затем остро отточенным карандашом на маленьком листе белой бумаги написал аккуратными буквами три слова в две строки: «Пивоваров Всеволод Павлович». Написал и тщательно заштриховал написанное.

На запястьях Фрольцова, как только он покинул кабинет полковника ГРУ Леонида Васильевича Бахрушина, защелкнулись наручники. К удовольствию Фрольцова, увезли его со двора особняка в центре Москвы на той же «волге» в сопровождении тех же двух молчаливых мужчин, офицеров ГРУ. Фрольцов сообразил, что после такого эскорта в милиции с ним тоже будут обходительны, на тот случай, если он опять понадобится сотрудникам спецслужбы.

* * *

"Сегодня пятый день, – расхаживая по кабинету, размышлял Бахрушин, – пятый день как офицер ГРУ, майор Пивоваров Всеволод Павлович не вышел на связь.

Пропал, исчез. И вот только сегодня ночью он обнаружен мертвым, и то благодаря двум угонщикам. Если бы не они, то неизвестно, когда бы удалось выйти на след офицера ГРУ, выполнявшего ответственное задание. Тут каждый день на счету, каждый день".

Задание у майора было очень серьезным, и вроде все шло у него неплохо.

Но потом Пивоваров не вышел на связь, исчез. Бахрушин недоумевал, что случилось, где его сотрудник. Возможно, обстоятельства сложились так, что майор не мог светиться в течение недели, так уже иногда случалось. Но душой Бахрушин чувствовал: произошло самое плохое. Сегодняшняя же ночь подтвердила его опасения.

Майор ГРУ Пивоваров был убит двумя выстрелами в голову. Затем его погрузили в багажник его же автомобиля и загнали во двор. И самое мерзкое, что этот двор находился в каких-то пяти кварталах от особняка ГРУ, от того места, где располагалось управление. Словно специально кто-то решил поиздеваться, поиграть на нервах. Мол, вот ваш сотрудник, вот ваша машина, посмотрите, как вы работаете. Почти неделю машина с трупом стояла в центре города и только случайно ее обнаружили.

«Мерзавцы! Нет, они не мерзавцы, они умные»

Противника нельзя недооценивать, к нему надо подходить с такой же меркой, как к самому себе. Где ж ты прокололся, майор, в каком месте? Что или кто тебя выдал? Почему сам ничего не заподозрил, почему не предупредил меня? С кем встречался, где, в каком месте? Или его подкараулили? Что известно бандитам?" – Бахрушину оставалось лишь гадать.

Работа, проведенная в течение двух месяцев, шла насмарку. Вместе с Пивоваровым обрывались все концы. На кого он вышел, с кем связан, о чем успел договориться, ничего этого Бахрушин не знал. А суть операции заключалась вот в чем.

Главное разведывательное управление генштаба решило отследить, каким образом самое новое оружие, можно сказать, опытные образцы, которые еще не поступили на вооружение элитных подразделений, оказывается в горячих точках.

Кто его продает, кто покупает, кто занимается транспортировкой, откуда берутся деньги? На взгляд полковника Бахрушина, операция была задумана генералом Горкуновым не правильно, но его подключили уже в процессе, когда что-либо менять было уже поздно. Приходилось работать, в общем-то, с колес. Бахрушина просто-напросто поставили в известность о том, что ему предстоит сделать, даже не передав ему все рычаги управления. Погибший майор Пивоваров не принадлежал к его управлению.

Бахрушин немного облегчил работу Пивоварова, он связал его с Андреем Подберезским и предложил использовать тир Подберезского как место, через которое можно выходить на связь и проводить операцию. Именно там, в тире, майор Пивоваров собирался показать покупателям образцы нового вооружения. Тир – это такое место, где оружие не вызывает повышенного интереса, даже если выйдешь во двор дома с карабином в руках.

На Подберезского Бахрушин мог положиться полностью, как-никак тот вместе с Борисом Рублевым уже не раз помогали ему в самых сложных и щекотливых ситуациях. Подберезский был человеком безотказным, а если и начинал сомневаться, то Бахрушину стоило лишь подключить Рублева, и тот сразу улаживал все вопросы, Но на этот раз все делалось впопыхах. Бориса Рублева в городе не оказалось, и на Подберезского Бахрушин вышел сам, сам же ввел его в курс дела.

Подберезский не отказался. ГРУ, конечно же, рисковало. Были получены опытные образцы автоматов, а майор ГРУ Пивоваров, представляясь бизнесменом, имеющим связи с ВПК, в определенных кругах намекал, что может добыть большую партию вооружения и выгодно продать их человеку с деньгами.

В конце концов, на него клюнули, правда, через посредников. Пивоваров заявил, что рисковать большой партией оружия не станет до тех пор, пока не убедится, надежны ли его партнеры, ведь подставлять себя никто не хочет. И предложил для начала небольшую партию новых автоматов, пообещав, что если все пройдет успешно, то следующая сделка будет крупнее.

При помощи этой небольшой партии ГРУ собиралось отследить всю цепочку, по которой пойдет вооружение. А при следующей сделке Пивоваров должен был поставить условие, что будет иметь дело лишь с самим покупателем, исключив посредников.

– Если не хотите, я продам оружие в другое место. С посредниками я не работаю.

Поначалу все шло хорошо, а теперь Бахрушин даже не знал, сумел ли майор Пивоваров получить деньги или нет. Могло оказаться, что майор ГРУ стал жертвой ограбления, элементарного ограбления такого же элементарного, как и угон его нового автомобиля. Во всем этом предстояло разобраться. Единственное, чего не хватало полковнику Бахрушину, так это времени. С Андреем Подберезским Бахрушин выходил на связь вчера. Тот о судьбе Пивоварова не знал Ничего и внести хоть какую-то ясность, естественно, не мог.

Бахрушин уселся за стол и принялся остро отточенным карандашом чертить на листе бумаги кружочки и стрелочки, ставя одному ему понятные обозначения на стрелочках и кружочках. Один из кружочков с буквой "М" полковник зачеркнул.

Острие карандаша дрогнуло и сломалось. Полковник ГРУ не знал многого из того, что предшествовало гибели майора Пивоварова. Кое-что из случившегося имело отношение к торговле оружием, кое-что – нет, но случайностей в этом мире практически не бывает. Многие люди оказались соединенными в общую цепь, даже не желая этого и не подозревая о своей роли.

Глава 2

Вначале дверь купе отъехала, и только затем в нее постучали.

– Скоро Смоленск, уважаемые господа пассажиры! – радостно сообщил проводник и осмотрел вверенную ему территорию.

В купе сидели четыре пассажира: женщина лет тридцати пяти с двумя детишками, мальчиками-близнецами, которые вглядывались в ночь, прижав носы к стеклу, и крепко сложенный мужчина.

– Спасибо, – сказал мужчина, вставая, и взглянул на командирские часы, – все по расписанию.

Мужчина сунул руку в карман куртки, висевшей у двери, вытащил пачку сигарет.

– Вы не курили бы натощак, – сердобольно заметила женщина.

Мужчина ей понравился. Мало того, что он помог в Москве загрузить багаж, так еще очень хорошо обходился с детьми. Сразу нашел с ними общий язык, хотя, в общем-то, был немногословен. Мужчину звали Борисом Ивановичем, во всяком случае, он так представился, а фамилию у попутчика никогда не спрашивают.

Женщина успела рассказать Борису Ивановичу обо всех своих мытарствах, о тяжелой жизни, о том, что с мужем развелась, так как тот беспробудно пил последние два года, и больше терпеть у нее уже не было сил. И вот теперь она едет к своей матери. Старуха немного приболела, и неизвестно, кто ее встретит на вокзале.

– Как оно там будет, – безо всякой задней мысли говорила женщина, глядя на свои вещи на верхней полке.

Рублев, которого друзья обычно называли Комбатом, спрятал сигареты, сел. Судя по всему, и он немного волновался.

К кому едет Борис Иванович и с какой целью, соседка по купе не знала. А вот детишки знали, Комбат рассказал, что едет встретиться со своим другом, которого не видел уже пять лет. Друга звали Михаил или просто Мишаня, как его назвал Комбат. Знали мальчишки и то, что раньше Борис Иванович служил в армии, был парашютистом и даже воевал в горах. В каких именно горах, детей не интересовало, с кем воевал – тоже. Для них существовали лишь свои и чужие – то есть враги. Борис Иванович был своим и Мишаня своим, потому что Рублев ехал к нему в гости. Мальчишкам нравилось, когда Комбат подсаживал их на верхние полки, легко, без усилия, словно дети вообще ничего не весили.

Проводник, закрыв туалет, вернулся назад и повторно сообщил, что поезд прибывает в Смоленск. За окнами уже мелькал пригород. Вот и вокзал.

Комбат в Смоленске бывал не один раз. То ли дым, то ли туман обволакивал здание вокзала и перрон. В этом сером тумане, чуть разбавленном рассветом и мелким дождем, медленно пробирался поезд, словно боялся проскочить платформу.

Наконец, состав дернулся и замер. Послышалось, как проводник опускает подножку, как у кого-то падают вещи. Послышалось ленивое утреннее ругательство.

Встречающих было мало, и их редкие фигуры сиротливо жались к стенам вокзала.

И тут произошло что-то невероятное. Показалось, что даже туман немного рассеялся: грянул духовой оркестр, резко, как пушечный выстрел, без предупреждения. Тишина, тишина и тут словно взрыв, словно обвал. Гремел военный марш.

Возле центрального выхода из здания вокзала, прямо напротив того вагона, где ехал Комбат, стоял оркестр. Не очень большой, человек восемь, но медь была начищена не хуже, чем пряжки у новобранцев, и музыканты рьяно дули в трубы. Барабанщик что было силы молотил в барабан.

Мальчишки припали к стеклам.

– Кто-то важный приехал, если с оркестром встречают, – сказал один близнец другому, – наверное, министр.

– Да, точно, – подтвердил второй, показывая пальцем на двух девушек на перроне.

Одна девушка держала на подносе хлеб-соль, а другая серебряный поднос с бутылкой водки и несколькими гранеными стаканчиками.

– Точно министр, а то и больше! – второй близнец разглядел за вокзальной оградой черный «джип» с тонированными стеклами и пару черных машин попроще.

– Ну и пусть себе встречают, – безразлично сказал Комбат, хотя самому ему было не очень-то приятно сходить именно в этом месте, к которому приковано внимание всего поезда. Он надеялся незаметно прошмыгнуть в другой конец перрона, чтобы не мешать встрече важного гостя.

Женщина даже раскрыла рот от удивления, потому как Комбат один сумел взять все ее сумки, а их было пять штук. Детям достались лишь пластиковые пакеты. Ловко лавируя в узком коридоре, Комбат пробрался к выходу, вышел на перрон и тут же подал руку женщине, помогая ей спуститься, вновь подхватил с асфальта сумки.

И в этот момент оркестр грянул еще оглушительнее. Мальчишки из любопытства смотрели, кого же встречают. Комбат, отягощенный сумками, быстро шагал по перрону. Девушки сорвались с места и бросились ему наперерез. Вперед вырвалась та что была с караваем и с солонками. Вторая же, балансируя с подносом, на котором норовила опрокинуться литровая бутылка водки, никак не могла угнаться за Комбатом.

И тут послышался густой мужской бас:

– Здравия желаю, товарищ майор! Смоленская земля приветствует героя!

Рублев замер, медленно опустил сумки и обернулся. В двух шагах от него стоял Миша Порубов. Если бы Мишаня не раскрыл рот, Комбат черта с два узнал бы его. Миша был облачен в дорогой двубортный костюм, в белую рубашку. Галстука не было, на голове десантный берет, на ногах сверкающие ботинки в мелких капельках дождя. Над Мишаней плавал огромный черный зонт с бамбуковой загнутой ручкой, но руки у Порубова оставались свободны, зонт держал невидимый помощник, целиком спрятавшийся за широкой спиной двухметрового бывшего десантника Мишани.

Комбат замешкался. Подобной встречи он не ожидал. Знал, что дела у Мишани идут неплохо, но не до такой же степени, чтобы встречать гостей с духовым оркестром! На левом борту черного, как сажа, пиджака поблескивало два ордена: один Красной Звезды, второй – Боевого Красного Знамени. На правом лацкане звенели медали, две из них иностранные, афганские.

Даже если бы Мишаня и захотел бы, он не смог стянуть ворот белой рубашки на своей воловьей шее. Две полоски от тельняшки виднелись в разрезе.

– Мишаня, ты? выдавил из .себя Рублев и сделал шаг навстречу.

Сержант Порубов прижал руки по швам и громко на весь вокзал крикнул:

– Так точно, товарищ майор, сержант Порубов!

– Вольно! – скомандовал Комбат, и Мишаня бросился к нему, подхватил и оторвал от земли.

Он держал Рублева на весу довольно долго. Наконец, облобызав во все щеки, бережно опустил на землю и принялся трясти руку, причем так энергично, что голубой десантный берет сполз на затылок. Публика на перроне замерла, всем подумалось, что происходят съемки кино и что весь этот каскад чувств понарошку.

Но камер нигде не было, никто не кричал «мотор», яркий света, без которого не обходится кино, тоже никто не зажигал. Моросил осенний дождь, мелкий и надоедливый.

Мальчишки-близнецы широко открытыми глазами смотрели на происходящее.

Женщина-попутчица моргала и глупо улыбалась. Казалось, еще мгновение и она уголком платка начнет вытирать глаза, настолько трогательной оказалась встреча.

О девушках с караваем и водкой забыли, хотя они были по-настоящему красивы. О них напомнил, шепнув что-то на ухо Мишане, держатель огромного зонта. Для этого ему пришлось подняться на цыпочки.

– Ах, да, мать их так! – буркнул Мишаня и звонко щелкнул пальцами, отступив на два шага. – Не по протоколу, товарищ майор, получается, не по правилам.

Красавицы оказались перед Комбатом, поклонились. Первая подала хлеб.

Комбат замялся.

– Ну, бери, бери, Борис Иванович, пробуй! – подсказал Порубов. – Это из моей пекарни. Когда привезли, был горячий.

Комбат отломил кусочек хлеба. Из-под корки поднялось облачко пара.

Макнул в солонку, положил в рот. И тут же ожила литровая бутыль, шведский «Абсолют» наполнил стограммовые стаканы, и девушка придвинула поднос к Рублеву.

Тот взял водку, посмотрел по сторонам, словно опасаясь, что кто-нибудь толкнет под локоть и не даст донести до рта драгоценный напиток.

Мишаня тоже взял стопочку:

– Со свиданьицем, – сказал он, чокаясь с Рублевым и тоже отламывая кусок хлеба от каравая.

Водка была хороша, особенно в такую сырую погоду.

– Ну, а теперь по машинам или по коням! – сказал Порубов и махнул оркестру. Тот вновь грянул марш.

– Ты на машине? – спросил Рублев.

– Конечно! Вон, целая кавалькада. Сейчас с мигалками за город рванем, там уже все готово.

– У тебя еще три места найдутся?

– Хоть тридцать три! Для тебя, Борис Иванович, сейчас автобус остановлю, если хочешь, даже рейсовый.

– Нет, надо мою попутчицу подбросить.

Обсуждать приказы командира Порубов не привык, он уже все понял. Сам догнал женщину с тяжеленными сумками, так же ловко, как и Комбат, схватил все пять штук сумок разом и крикнул держателю зонта:

– Детишек прикрой!

Черного купола хватило на всех троих и даже на держателя в сером длинном плаще.

– Не надо, мы сами… что вы, не беспокойтесь! – сопротивлялась женщина, цепляясь за свои сумки. Но Порубов тащил и сумки, и женщину, и если бы нашлось еще пять человек, Порубов в радостном возбуждении поволок бы к машинам и их. Он был невероятно сильным мужиком, посильнее самого Комбата.

На привокзальной площади прямо на тротуаре под охраной машины ГАИ стояли джип «черок» и два микроавтобуса. Женщину и ее сынишек усадили в микроавтобус, и Порубов приказал водителю:

– Завезешь куда надо, вернее, куда скажут. И если надо, подожди.

– Сколько я вам должна? – обращаясь к водителю, поинтересовалась женщина.

Водитель вздрогнул, словно ему залепили пощечину, заморгал глазами. Он даже не сразу понял вопрос, а затем рукой указал на своего хозяина:

– Все вопросы к Михаилу Михайловичу.

– Борис Иванович! Борис Иванович! – закричала попутчица по купе. Она догадалась, главным здесь является именно он, это именно его встречал оркестр, ради него появились машины, хлеб, соль, водка – в общем, все, что произошло – ради него одного. Она что-то хотела спросить, но Порубов не дал ей договорить.

– Машина в вашем распоряжении на целый день. Ты меня понял? И без обеда.

– Понял отлично, – сказал водитель, запуская двигатель.

Женщина и братья-близнецы лишь успели помахать Борису Ивановичу. Он тоже махнул им рукой и улыбнулся на прощание.

– На хрена все это, Мишаня? – недоуменно спросил Комбат, глядя на гаишную машину.

– Нет, так нет, – сказал Мишаня и одним жестом отпустил гаишников. Джип взревел мотором – Ну, как ты, Борис Иванович? – словно воскресшего тряс за плечо Рублева Мишаня.

– Как видишь, нормально. Привет тебе от Андрюхи Подберезского.

– Спасибо, и ему низкий поклон. А чего он не приехал?

– У него вечно какие-то дела. Это я на пенсии, мне все до задницы. А вы с ним люди занятые, у вас на уме бизнес.

– Сколько ты, Борис Иванович, здесь будешь, ни о каком бизнесе и речи быть не может! Все дела по боку, я принадлежу только тебе.

– Я не хотел никого напрягать, ты что, Мишаня!

– Ты, Комбат, меня и не напрягаешь. Я сам тебе служить рад.

– Отслужил ты уже мне, Мишаня, и отслужил хорошо.

Мишаня стер с орденов капельки дождя, расправил на колене голубой берет.

– Вот видишь, до сих пор головной убор хранишь.

– А как же, Борис Иванович! Каждый год на день десантника непременно его надеваю, и если надо, на работу еду.

– Это хорошо.

– А вы-то как в Москве?

– По-разному, Мишаня.

– Бурлак где?

– В тайге, где ж ему еще быть! Рыбу ловит, зверье стреляет, бизнес там какой-то развел, то ли ягодами, то ли грибами, а может, мехами торгует. Кто ж теперь о своих делах рассказывает?

– Но тебе-то, Борис Иванович, все можно рассказывать, как отцу родному.

– Ты что, Мишаня, думаешь, мне это интересно? Ваши дебиты, кредиты, проценты… У меня от этого всего на душе тошно делается. Я люблю, когда все ясно.

– Мне, Комбат, думаешь, не тошно от всего этого? – Мишаня готов был рвануть на груди рубашку. – Мне тоже тошно, но делать же что-то надо, иначе с голоду сдохнешь, пропадешь.

– О чем ты говоришь, Мишаня? Ты же в горах по две недели ни хрена не ел и не сдох, а тут, на своей земле, сдыхать собрался!

– Это я так, к слову, Борис Иванович. И в бою, и в учебе, и в жизни – везде надо быть первым. Сам же ты нас учил! – тут же в руках Порубова появилась бутылка водки.

– А где начатая? Мы же ее не допили!

Мишаня даже не знал, что и сказать. Посмотрел на охранника.

Тот тут же доложил:

– Как обычно, музыкантам отдал.

– Правильно сделал, этого добра у нас хватает. А девчонки где?

– Сзади едут, Михаил Михайлович, в автобусе.

– Я насчет баб ничего не говорил.

– Так, на всякий случай. Вдруг пригодятся?

Комбат и Порубов расхохотались:

– Чем ты занимаешься?

– Я тебе все покажу. Отдохнешь с дороги, в баньку сходишь, и весь город в твоем распоряжении. Хочешь, движение на центральной улице перекрою?

– Ладно, будет тебе. Не надо из моего приезда событие делать, и так переполоху на вокзале хватило. Все думали, министра встречают.

– Нет, так у нас только премьеров встречает, – ответил Порубов, – и эти же девки, кстати, им хлеб-соль подносят. Они в моем ресторане официантками служат, самые красивые в городе. Одна даже на конкурсе красоты второе место заняла, а другая в финал попала.

– Мне такие не нравятся, – сказал Комбат.

– Какие тебе нравятся, Борис Иванович? Ты, кстати, семьей не обзавелся?

Я уж думал, ты с женой приедешь, с ребятишками, а ты, как всегда, один.

– Были бы жена и дети, с ними бы и приехал. А так, о чем говорить, – махнул рукой Комбат, – таким людям, как я, семью иметь нельзя. То ли дело, ты, Мишаня! – и Комбат глянул на руки бывшего командира отделения. Но вместо обручального кольца тот носил лишь тяжелый золотой перстень с печатью.

Порубов тут же подобрал пальцы, словно застыдился броского украшения.

– Комбат, поверь, сам не люблю золото, украшения, но положение обязывает. Это что-то вроде пропуска или удостоверения. Даже на таможне и на границе посмотрят на меня и сразу видят, солидный человек.

– Цепь да перстень-печатка для тебя вроде погон, – усмехнулся Комбат.

– Не совсем, – покачал головой Мишаня, – носил и не задумывался. А как тебя увидел, сразу почувствовал, что-то не то.

– Вот-вот, – подтвердил Борис Рублев. – И машина, в которой мы едем, что-то не то, и костюмчик твой для орденов не приспособлен. Разве это джип, – заводился Комбат, – это же лимузин – свадьбы развозить, теплый сортир на колесах! В настоящем джипе только и должно быть, что несколько жестких сидений, переключатель передач, педали да руль.

Миша Порубов, хотевший произвести на Комбата впечатление, стушевался.

Получалось, вроде бы он зря старался.

– Не обижайся, Комбат, я хотел как лучше. По-другому уже не умею.

– Я и не обижаюсь. Я рад, что тебя увидел, рад, что у тебя все отлично.

Домой к тебе едем? – глядя за темное тонированное стекло, спросил Комбат. Город уже кончался, шли последние кварталы новостроек.

– Как ты догадался, Борис Иванович?

– Ты, Мишаня, – человек богатый, значит, или в центре живешь, или дом загородный имеешь.

– Точно. У меня и в центре квартира, и дом за городом.

– С женой познакомишь, с детьми.

– Не получится, – вздохнул Мишаня, – у ее родителей гостят, – кривая улыбка появилась на губах бывшего десантника.

Ему снова стало стыдно, потому что он мог позволить себе то, чего не мог позволить себе Комбат. И Мишаня, пряча глаза, произнес:

– Отдыхают.

– Где?

– В Англии. – Так учебный же год начался!

– Сын там и учится, жена за ним присматривает.

Рублев хотел сказать, что семья должна жить в одном месте, но понял, не ему учить Мишаню. у того хоть какая, но жена и сын, а у него никого.

Дом Порубова был виден от самого шоссе, стоял высоко, на горе, большой, словно церковь, и такой же белый. На Комбата он не произвел никакого впечатления. Рублев был приучен ценить в вещах не дороговизну и шик, а удобство.

– Проходи, Борис Иванович, – суетился Порубов, взбегая на крыльцо и открывая дверь перед гостем, – все к твоему приходу приготовил.

Комбат бросил взгляд через плечо, увидел, как микроавтобус заезжает по узкой аллейке к черному входу, увидел, как из него выходят две девушки.

«Зря я Мишаню обижаю, – подумал Борис Рублев, – он старался, как мог, а я – словно баба привередливая, ничем мне не угодишь. Бедно живешь – плохо, богато – тоже плохо. Главное то, что Мишаня по-прежнему боевитый, не спился, не сгулялся. Он и в самом деле, один из первых в городе. Я же этому своих ребят учил».

И все же неприятный осадок в душе Комбата остался. Дом был богато обставлен, комнаты располагались удобно, мебель стояла так, что переставлять ее не хотелось. Но в то же время здесь чувствовалась какая-то нежилая атмосфера.

«Как в мебельном магазине, – определил для себя Комбат. – Вроде и красиво, и удобно, а жить нельзя».

– Вот стол, – указал Мишаня на сервированный на четверых столик с холодными закусками и выпивкой.

Почему стоят четыре прибора, Комбат уточнять не стал. Ясно, что для девушек.

– Комната твоя наверху.

– Верх – это где? – прищурившись, поинтересовался Рублев.

– На третьем этаже. Оттуда вид такой, что закачаешься!

– С утра пить – не дело, – поглядывая на водку, произнес Рублев.

– Баньку протопили, попаришься, отдохнешь с дороги.

– Небось, банька у тебя с наворотами, финская какая-нибудь, с электрическими парогенераторами?

– Нет, – заулыбался Мишаня, – я хорошие вещи люблю. Если что-нибудь японцы хорошее делают – оно у меня дома, если американцы, я тоже покупаю. А вот если русская вещь лучше всех, то и она у меня. Банька у меня чисто русская, с парной.

Комбат чувствовал себя неуютно среди дорогого интерьера. Поставил к кожаному креслу дорожную сумку, подхватил с тарелки веточку петрушки и предложил:

– А давай попаримся!

Мишаня с Рублевым вышли на гранитное крыльцо, скользкое и мокрое от дождя. В воздухе пахло рекой и влажной травой, чуть угадывался запах дыма.

Мишаня расправил плечи и вздохнул полной грудью:

– Люблю природу, она сил придает! Не по дорожке, а прямо по мокрой траве вел Порубов Комбата. Они спускались по склону холма, и чем дальше отходили от дома, тем меньше чувствовалось вмешательство человека в природу.

Кончились бетонные дорожки, кусты из аккуратно постриженных, шарообразных, прямоугольных стали обыкновенными, развесистыми. Яснее пахнуло дымом, но разглядеть баньку пока еще было невозможно, ее скрывали густые заросли орешника.

Застучал под ногами грубый деревянный настил. Банька с первого же взгляда приглянулась Комбату – небольшая, бревенчатая, основательно поставленная. Возле нее простиралась терраса с деревянным настилом, неширокие мостки вели к речушке. В этом месте она делала поворот – так, что получалось небольшое озерцо.

– Вот это я люблю, – признался Комбат, – никаких наворотов, просто и чисто. А главное, никто над тобой зонтик не держит, – он с укором посмотрел на Мишаню. – Настоящий мужик все сам должен делать.

Дорогой костюм Порубов бросил так, словно это был ношеный камуфляж.

Полки в парной шли тремя ярусами, широкие, чуть потемневшие от пара.

Комбат откупорил жестяную банку с пивом и вылил ее на пышущие жаром камни за дощатой перегородкой. Тут же в раскаленном воздухе запахло горелым ячменем, хмелем. Этот запах кружил голову. Березовые веники мокли в тазике из оцинкованной жести.

Так хорошо и спокойно Комбат давно не парился. То Мишаня обхаживал его веничком, то он Мишаню. Разомлевшие, раскрасневшиеся мужчины пробежались по дощатому настилу и прыгнули в ледяную речную воду.

– Ох, хорошо! – Мишаня лег на спину, раскинул в стороны руки и замер в воде, подставив бледному солнцу раскрасневшееся от жары лицо.

Течение медленно разворачивало его грузное тело. Комбат тоже блаженствовал. Холод пока ощущался лишь в коже, не пробирал до костей.

– Ради таких мгновений и стоит жить, – сказал Порубов, ныряя в ледяную речную воду.

Он прошелся у самого дна и вынырнул на другом берегу, отфыркиваясь, рассыпая вокруг себя фонтаны брызг.

– Красиво жить не запретишь, – отозвался Комбат, рассекая густую холодную воду. – Вот такой, без костюмов, перстней и машин ты – прежний Мишаня.

Бывший сержант-десантник до пояса поднялся из воды и с гордостью продемонстрировал Комбату наколку на плече с эмблемой «ВДВ».

– Предлагали мне наколку свести, недорого, а я отказался. Меня с ней и в гроб положат.

– Дураком ты, Мишаня, был, когда ее накалывал, дураком и остался.

– У тебя ведь такая же!

– И я дураком был, когда ее делал.

Комбат залез на мостки и, прикрываясь ладонями, побежал к бане. Ему показалось, что в бане успели поорудовать добрые домовые. В предбаннике стоял раскладной столик, возле него – два шезлонга. На столике оказалось пиво в покрытых конденсатом жестяных банках и легкие закуски на любой вкус: красные, как пожарные машины, раки, тонко порезанная осетрина, целое блюдо сушеной воблы – небольших, размером с ладонь, рыбешек и все с икрой.

Добрые домовые, сделав свое дело, исчезли, оставив на память о себе еще несколько ведер с ледяной водой в парилке, где плавал густой обжигающий туман, в котором даже Комбат выдержал не более десяти минут. Мишаня, будь его воля, выскочил бы и раньше, но гордость не позволяла показать слабость.

У него уже потемнело в глазах от сидения на второй полке, когда Комбат предложил:

– Пошли, охладимся.

Они уселись по разные стороны невысокого деревянного столика, завернутые в простыни. По банке пива выпили, не останавливаясь, чувствуя, как жидкость сразу же всасывается сквозь стенки желудка, восстанавливая потерю влаги организмом.

Мишаня признался:

– Перебрал я в парной. Давно по-настоящему не парился.

– Почему? У тебя же такая шикарная банька!

– Некогда, – развел руками Порубов и тут же откупорил вторую банку.

Давно Комбат так хорошо не отдыхал. Горячая парная, ледяная вода речки, холодное пиво – впервые за последние годы он сумел расслабиться. Да и Миша Порубов давно не позволял себе так спокойно отдыхать. И вот это ложное чувство спокойствия сыграло с мужчинами злую шутку.

– Пошли в дом, – предложил Комбат, вспомнив о том, что там стоит накрытый стол с водкой и хорошей закуской. Ему захотелось выпить.

– Пошли, – согласился Порубов.

– Только ты свой костюм больше не надевай, а то смотришься в нем как последний дурак. И перстень свой забрось подальше.

Миша Порубов буквально воспринял предложение Комбата и готов был зашвырнуть золотой перстень в реку. Комбат схватил его за руку.

– Это ж я так, Мишаня, к слову пришлось. Нравится носить – носи.

– Уже не нравится, – твердо сказал Порубов и, зажал перстень в кулаке.

Комбат в джинсах, рубашке и куртке, а Миша Порубов, завернутый в простыню, потому как костюм надевать не хотел, пошли к дому.

Они сидели вдвоем за большим столом в гостиной, смотрели друг на друга, иногда перебрасывались фразами, в общем-то, для посторонних непонятными и, самое важное, не требующих продолжения.

– А помнишь?

– Как же, как же, помню…

– И дурак же я был тогда! Да и ты не лучше.

– А в общем, было хорошо, согласись? Тяжело, но хорошо. Боюсь, такое уже никогда не повторится.

– И не дай бог, чтобы повторилось.

– И я так думаю.

– За это и выпьем!

О чем разговор ни заходил, кончался одинаково: мужчины поднимали рюмки, чокались, глядя . в глаза друг другу, и выпивали. Каждый следил, чтобы другой не выпил меньше.

Это не было соревнованием, кто раньше упадет под стол, просто им так нравилось. Они и раньше все делали наравне. Комбат, хотя и мог себе позволить приказать, никогда не использовал свое служебное положение. А наоборот, если видел, что кому-то тяжело, часть тяжести взваливал на свои плечи. И за это его любили подчиненные.

Уже вторая литровая бутылка водки была на доходе, а мужчины лишь раскраснелись, да глаза заблестели. И вполне возможно, они так и сидели бы день или два, понемногу пьянея, тут же трезвея и вновь добавляя. И им было бы хорошо, и ни о чем лучшем мечтать не хотелось, А воспоминаний что у Комбата, что у Мишани хватило бы не на один ящик водки – воспоминаний, за которые не было стыдно.

Но в жизни так не бывает, хорошее непременно кончается. Это плохое может длиться вечно, как болезни, раны – до самой смерти.

Леник Мищенков не только носил зонтик за спиной хозяина или папки с договорами на аренду с липовыми накладными и со всем, без чего не обойтись бизнесмену, он еще отвечал на телефонные звонки, когда хозяин был занят. Многие дела он мог решить сам, но существовали и такие моменты, которые мог разрешить только Порубов, лично отдав распоряжение или самолично вытащив из сейфа деньги и бросив их на стол.

Мищенков появился в гостиной и немного смущенно забормотал:

– Извините, что отвлекаю, Михаил Михайлович, дело срочное.

– Чего тянешь, говори, тут все свои, Борис Иванович меня не осудит.

– Тут «синие» приехали в наш китайский ресторан и оброк требуют.

Порубов мгновенно протрезвел, словно ему на голову вылили ушат ледяной воды.

– Погоди, погоди… – он выбрался из-за стола и похожий на римского патриция в своей длиннющей простыне, подошел к помощнику. – Сколько они хотят?

– выдавил из себя Михаил.

– Сколько, сколько… три хотят.

– Но я же с ними договорился на две.

– Они узнали, как у вас идут дела, и теперь хотят три. Все точно, по процентам.

– Чтоб они подохли!

– Они ждут в ресторане, хотят, чтобы вы сами приехали потолковать.

– Я потолковать? – с бравадой бросил Порубов, но тут же одумался. – Да-да, будь они неладны! Чтоб они сдохли, мерзавцы!

– Что такое, Миша? – подошел к нему Комбат. – Ты же говорил, у тебя никаких дел.

– Да я и сам думал, никаких… а тут, вот…

– Ну, говори! Что-то у тебя глазки бегают?

– Да… понимаешь, Борис Иванович, тебе лучше об этом не знать. Это моя головная боль, мне ее расхлебывать, мне с ней жить.

– А без нее не можешь?

– Если бы можно было, жил бы без нее.

– Они ждут, Михалыч, – вставил Леня, – что им сказать?

– Скажи, что приедем, – бросил Комбат. – А ты оденься, не поедешь же в город в таком виде, с голым задом.

Порубов стоял, как соляной столб. Ему не хотелось втягивать Бориса Ивановича Рублева в свои сегодняшние дела. Они отличались от славного боевого прошлого, как день от ночи.

– Мигом собирайся, – сказал Комбат уже приказным тоном.

И Порубов, сбросив простыню, двинулся к шкафу.

– Борис Иванович, оставайся здесь, я сам съезжу, все улажу. Не в первый раз, мне ж не на задание, не в разведку. Деньги отдам и вернусь, так у нас здесь заведено. Ну, поговорим минут десять…

– Не в десяти минутах дело, – веско произнес Комбат. – Дело в том, Мишаня, что ты «синим» платишь, бандитам.

– Как же иначе?

– Ты что, на войне с врагами тоже договаривался, деньги им отдавал, водку с ними пил? С врагами один разговор – или ты против них, или ты вместе с ними.

– Бизнес – не война, – отозвался Мишаня, натягивая на голову свитер.

Но отозвался не очень уверенно, не слишком убежденно.

– Значит, ты другим стал. А я думал, ты все тот же. Если ты другой человек, не прежний Мишаня Порубов, то и делать мне здесь нечего, – в сердцах произнес Комбат и двинулся к выходу. – Кстати, Андрюха – сказал Комбат, уже стоя в коридоре, – хоть и бизнесом занимается, а с «синими» не водится. С ними у него один разговор…

Какой именно разговор у Андрюхи Комбат уточнять не стал, но Мишаня и без объяснений понял, что Подберезского сломать не смогли.

– Погоди, Комбат, вместе едем.

– Я и не сомневался. На крыльце покурю.

Комбат вышел, затянулся сигаретой, посмотрел в сторону Смоленска, который горел цепочкой огней на горизонте.

– Охрану дома оставь, – приказал Комбат. Двое охранников даже не стали дожидаться распоряжений хозяина, настолько веско говорил гость и настолько велико к нему было уважение Порубова.

К ресторану подъехали через полчаса. Красный бумажный фонарь выглядел аляповато, ветер раскачивал его и фонарь напоминал помятую боксерскую грушу, украшенную белым иероглифом.

– Что хоть этот иероглиф означает, знаешь?

– Хрен его знает! – ответил Порубов. – Художник намалевал, вроде красиво.

– А если там нецензурное слово какое?

– Нет, китайцы поесть заходят, ничего не говорят и не улыбаются. Комбат хмыкнул:

– У тебя что, своих китайцев нет?

– Я вьетнамцев нанял. Они такие же косые, готовят не хуже, а обходятся куда дешевле.

– Хитер ты, однако!

– Жизнь научила, – ответил Порубов. Охранник-швейцар угодливо открыл дверь, пропуская Рублева и хозяина. Правда, вид у хозяина был домашний, в кроссовках, джинсах, свитере, легкой куртке.

– Где они? – спросил у охранника Миша.

– Там, в маленьком зале.

Стараясь не потревожить посетителей, Порубов и Рублев прошли через слабо освещенный зал, в котором чувствовался запах восточных благовоний, а на тарелках лежало нечто невразумительное – то ли жареные пауки, то ли собачина или кошатина, то ли сороконожки. В общем, на разных тарелках были экзотические кушанья, но пахло все это вкусно. А вот пили тут водку и пиво, причем исключительно местного производства. Русский – он и в Африке русский.

Порубов толкнул дверь и, пригнувшись, раздвинул бамбуковые палочки-занавес, прошел в небольшое помещение. За столом сидели четверо. На столе – водка и жареное мясо. Двое в длинных кожаных плащах, наверное, в Смоленске такая униформа у бандитов, двое – в коротких кожаных куртках. Все стриженные почти под ноль – так, чтобы в драке нельзя было ухватить за волосы.

– Принес? – отрывая задницу от скамейки и ставя стакан на стол, произнес один из визитеров и тут же покосился на Комбата.

– А это кто? Охранника нового нанял? – Но тут же замешкался, встретившись взглядом с Комбатом.

– Тебе дело?

– Дела нам до тебя, Мишаня, никакого, кроме одного. Ты, надеюсь, понял, о чем я?

– Вот что, ребята, – как в знаменитом фильме «Белое солнце пустыни», сказал Мишаня, – денег я вам не дам, хотя и привез.

Он достал из заднего кармана джинсов пачку и постучал ею о край стола, словно разминал воблу, перед тем как начать сдирать с нее шкуру.

– Это ты напрасно, Мишаня, Доктору это не понравится. Ты же знаешь, он не любит шутить и от ресторана тебе придется отказаться.

– Это мы еще посмотрим! Выметайтесь отсюда! – веско произнес Мишаня.

– Может, ты нас еще за пиво заставишь заплатить, а? – бандит, взяв недопитый бокал, приподнял его, а затем плеснул на Порубова.

Тот спокойно вытер рукавом лицо:

– Это ты от себя лично или от Доктора?

– От нас всех. От имени и по поручению…

Бандиты были уверены в своих силах, как-никак их четверо. Они уже отвыкли, что кто-нибудь в городе идет против них. Они знали, в разборки между ними и хозяином ресторана никто влезать не станет. Кому охота, чтобы голову разбили! Конечно, никому! Но здесь они просчитались. Порубов пришел не один, а привел с собой званого дорогого гостя, перед которым лицом в грязь ударить не мог, и оскорбление можно было смыть только кровью.

– Значит, от вас всех? – вытирая щеку, уточнил Порубов.

– От нас всех.

Бандит, сидевший с краю, не спеша сунул руку под куртку. Делать ему этого не стоило. Комбат положил ему руку на плечо и тихо произнес:

– Сидеть, сынок!

Бандит не понял, подумал, что шутят, и попытался вытащить пистолет.

Комбат положил бандиту на затылок левую пятерню, а правой так сжал плечо, что тому парализовало руку. Затем резко ударил бандита головой об стол, причем так сильно, что подпрыгнули бокалы на другом конце стола.

Не успели они приземлиться, как таким же простым народным приемом он долбанул головой об стол, расплющив нос, второго бандита. А Порубов уже разбирался с главным обидчиком, которому никогда раньше не приходилось видеть хозяина ресторана в деле.

Что-что, а драться Мишаня Порубов умел, хотя давненько не практиковал.

Но присутствие Комбата вернуло ему молодость, напомнило о дерзких выходках и драка получилась короткой и убедительной – все четыре бандита корчились на полу. И что удивительно, мебель и посуда остались целы.

– Теперь уматывайте отсюда! – сказал Комбат, забирая пистолет, профессионально выщелкивая из него обойму. – Потому что если я разозлюсь, вы уйти отсюда уже не сможете.

– И уползти тоже, – добавил Мишаня. Угроза была не пустяковой, бандиты поняли, с кем имеют дело.

– Порубов, ты с ума сошел! – вытирая кровь с разбитого лица, сказал главный рэкетир. – Доктор тебе этого не простит. Через полчаса сюда приедут наши, от ресторана камня на камне не останется.

– Мы успеем к Доктору раньше! – Порубов ногой заехал в грудь бандиту, опрокинув его на пол.

Так же спокойно, как зашли, Порубов с Комбатом вышли через зал. Публика мирно продолжала ужинать, даже не подозревая о том, что произошло в соседнем зальчике.

– Это их машина? – спросил Комбат, показав на темную «БМВ».

– Их, их, а то чья же!

Бандиты были настолько уверены в своей безнаказанности, в своем всевластии, что даже не закрывали машину. В обязанности швейцара-охранника входило приглядывать за ней.

Комбат открыл переднюю дверцу, ухватился двумя руками за баранку, покраснел от натуги, крякнул. А когда Порубов хотел крикнуть, мол, ты что там, Борис Иванович, делаешь, Рублев уже продемонстрировал своему сержанту оторванный руль. Затем бросил его, и тот покатился по улице, поблескивая эмалированной эмблемой.

Комбат провожал его взглядом до тех пор, пока баранка не затанцевала на канализационном люке и наконец – замерла.

– Ну что ж, поехали к Доктору. Ты хоть знаешь, где он живет?

– Это все знают. Недалеко.

– Не жалеешь? – спросил его Комбат, садясь в машину.

– Чего уж жалеть? Хотя неплохой ресторанчик у меня был…

– Почему это был?

– Через полчаса подъедут…

– Еще посмотрим!

Швейцар-охранник не понял, что произошло, но решил лучше не вмешиваться, тем более, что этот человек действовал заодно с хозяином. Когда джип тронулся, швейцар счел за лучшее спрятаться в арку.

Бандиты выбрались на улицу через черный вход. Они не могли допустить такого позора, чтобы появиться на публике с разбитыми рожами, сопровождая каждое движение скрежетом зубов и стоном. Они забрались в машину.

– Трогай! – сказал главный. – Гони к Доктору! – и сплюнул кровью себе под ноги.

– Не понял! – воскликнул тот, который сел на водительское кресло.

– Чего не понял?

– Руль, бля, украли!

Все четверо смотрели на рулевую колонку. Они, как ни старались, не могли понять, что произошло. Только минуты через три до них дошло, кто и зачем мог это сделать.

– Доктору! Доктору звонить надо! – кричал главный рэкетир, не двигаясь с места. Его друганы сидели в оцепенении. Мало того, что их избили, у одного забрали пистолет, а у другого нож, так еще и машину сломали, причем самым наглым образом. Такое им в голову не могло прийти, чтобы, живьем, со всеми потрохами вручную вырвать баранку! –А еще говорят, что «БМВ» – крепкая машина!

– Какая она на хрен крепкая! – главный рэкетир, еще раз сплюнув кровью, выбрался из машины, став посреди дороги, остановил первую попавшуюся машину.

Частник испугался вида окровавленных бандитов:

– Господа, вас куда?

– К Доктору!

– В какую больницу?

– В больницу сейчас попадешь ты! – и бандиты, сообразив, что фраза прозвучала двусмысленно, назвали адрес..

«Жигули», приседая на задние колеса, приподняв морду, мчались по ночным улицам. Но бандиты опоздали, джип «чероки» уже стоял у ворот особняка Доктора.

Калитка была сорвана и лежала под ногами, на ней виднелись следы кроссовок. А вот крепкая дверь в дом оказалась закрыта изнутри.

– Ментов, кажется, вызывать не надо, – сказал один из бандитов, шмыгая носом.

Главный посмотрел на него презрительно.

– А может, уже поздно? – сказал второй, глядя на горевшие в мансарде окна, за которыми не чувствовалось никакого движения.

Бандиты ходили вокруг дома, не зная, что предпринять. На первом этаже повсюду решетки, входные двери железные, на звонки никто не отвечал. Машина была пуста.

– Может, они Доктора порешили?

– Да никто же не выходил! Они там!

Бандиты принялись колотить ногами в дверь. И вдруг переговорное устройство ожило. Голос Доктора узнали сразу:

– Какого хрена дверь ломаете? У меня все в порядке.

Дом был построен на совесть. Не какая-нибудь панельная девятиэтажка, в которой люди первого этажа знают, что творится на третьем.

– Ты уверен, что Доктор в порядке?

– Он сам сказал. – развел руками главный бандит и тут же вытер крупную каплю крови, выступившую под носом. – Урод, морду мне разбил!

– Может, джип ему испортить? – предложил самый молодой из рэкетиров.

– Если можешь баранку оторвать – оторви, – усмехнулся самый старший.

И у молодого тут же пропал задор. В этот момент он осознал несколько житейских мудростей, которыми руководствуется чуть ли не все население России: инициатива наказуема, если ты, конечно, не самый главный.

– Сядь, покури, – предложил старший рэкетир, протягивая молодому пачку дешевых сигарет, хотя сам курил дорогие.

– Свои есть.

Дым, гонимый легким ветерком, поднимался вдоль стены прямо к освещенным окнам мансарды.

– Кажется, что-то круто изменилось в нашем городе, – задумчиво произнес бандит, нос которого еще не приобрел нормального очертания. Парень сидел на крыльце и пытался пальцами придать носу нужную форму. – Сломал, что ли?

– Если бы тебе его сломали, ты так спокойно его не щупал бы.

– Кто тебе сказал, что я его спокойно щупаю? Боль такая, словно гвозди в голову загоняют.

– Тебе еще и Доктор ввалит. Это ты первый сплоховал.

За дверью послышались неторопливые уверенные шаги. Шли трое.

По укоренившейся привычке старший из бандитов сунул руку за пазуху, но тут же вспомнил, что пистолет у него отобрали. Беззвучно выругался. Даже ножа с собой не оказалось.

Возможно, Мишаня и его новый знакомый захватили Доктора в заложники и теперь пытаются прорваться к своей машине.

«Прорваться! – усмехнулся собственной мысли бандит. – Да из моих ребят теперь никто к ним и пальцем притронуться не рискнет».

Послышался веселый смех. Дверь резко распахнулась, на пороге стоял Доктор в свитере, теплых трикотажных штанах и меховых тапочках. Руки он держал в карманах и, словно ничего не произошло, подмигнул своим загрустившим подручным:

– Неплохо в китайском ресторанчике гульнули?

– Не надо так, – немного сконфуженно произнес Мишаня.

– Почему же? Я им деньги плачу за то, чтобы их боялись, а не за то, чтобы они от страха в штаны накладывали. За дерьмо, Комбат, никто не платит.

Рублев вышел на крыльцо и не очень-то дружелюбно посмотрел на Доктора.

Уголовников он на дух не переносил, и если бы не Мишаня, не вел бы задушевные беседы с уголовным авторитетом. Тот и впрямь походил на доктора, так иногда выглядят хирурги в больших клиниках.

Есть что-то общее между хирургом и убийцей – нечувствительность к чужой боли, безразличие к виду крови. И тот, и другой хладнокровно рассекают чужие тела. Лишь одна деталь разводит их по разные стороны от той границы, которая пролегла между злом и добром: человек в белом халате старается забыть о чужих бедах, чтобы спасти жизнь, а тот, кто называет себя «рыцарем плаща и кинжала» – чтобы отнять чужую жизнь.

– Мне бы таких мужиков, – завистливо проговорил Доктор, оглядывая Комбата с ног до головы, – я бы не только весь город по струнке ходить заставил, я бы Россию перевернул.

– Зачем ее переворачивать? Пусть уж она на ногах постоит, а не на голове, – ответил обычно немногословный Комбат.

– Нет, – покачал головой Доктор, – Россия уже не на ногах стоит, а лежит полудохлая. И чтобы пролежни не образовались, ее нужно поворачивать время от времени.

– Это такие, как ты, хотят, чтобы она полудохлой была, – отозвался Комбат, – а по мне она как стояла на ногах, так и стоит.

– Не ссорьтесь, – сказал Порубов, опасаясь, что с таким трудом добытый мир может вмиг рассыпаться от неосторожного слова.

– Я бы на твоем месте, Мишаня, помалкивал, – покачал у него перед носом указательным пальцем Доктор, – обычно я таких вещей не прощаю. Но за твоего друга готов простить все что угодно. Жаль, что он не с нами.

– И Мишаня не с вами, – напомнил Комбат.

– Знаю, Борис Иванович, ты мне об этом уже говорил.

– Мишаня, подтверди, ты не с ними.

– Н… угу…

Порубов неопределенно кивнул. Его подбородок мотнулся точно под сорок пять градусов к горизонту – так, что понять, что означает этот жест, было невозможно.

– Не стану я тебя огорчать, Борис Иванович. Считай, что он не со мной.

Хотя жизнь такова, что ронять, кто с кем – невозможно. Сегодня мы вместе, даже с тобой посидели, поговорили. Ты мне чем-то понравился и не скрывай, Комбат, я тебе тоже симпатичен.

Рублев почувствовал, что слова Доктора обволакивают его, заставляют думать немного иначе, чем он думал раньше. Ему был знаком этот эффект, знаком по войне, когда тебя и противника разделяет расстояние, то ты видишь в нем только врага, проще говоря, цель, пригодную для одного, чтобы ее уничтожить. Но стоит врагу попасть к тебе в плен, стоит тебе заглянуть противнику в глаза, услышать его рассуждения о жизни, и ты уже не можешь просто так уничтожить его, пусть даже знаешь, что именно он убил твоих друзей.

– Все хорошо, ребята, – торопливо проговорил Доктор, – на этот раз все кончилось хорошо, никто ни на кого зла не держит. – Ты добился того, чего хотел? – обратился он к Комбату.

Тому опять пришлось согласиться:

– Да.

– Тогда в чем проблема? Почему вы оба такие мрачные?

– Не правильно все это, – вздохнул Комбат.

– Странный ты человек, Борис Иванович, все тебе не по нутру. Хотя именно этим ты мне и нравишься. На сегодняшний вечер… вот именно, на этот самый момент я Порубову все простил ради тебя. А что будет дальше, один бог знает.

Бандиты мрачно смотрели на Мишаню и Комбата. Они не могли проникнуться к ним теплыми чувствами, как, казалось им, воспылал Доктор. Но тот на самом деле испытывать теплые чувства давно разучился. Он уважал только силу, в лице же Комбата видел достойного противника и решил не сопротивляться.

– По рукам? – предложил Доктор. Мишаня пожал его руку, а вот Комбат заложил руки за спину, пересилить себя ему было сложно.

– Что ж, не обижаюсь, – Доктор посмотрел на свою руку, несколько раз сжал пальцы, – я чужие принципы уважаю. – Ас вами у меня будет отдельный разговор, – ласковые интонации в голосе Доктора исчезли, когда он обратился к рэкетирам.

Входная дверь дома закрылась. Мишаня с Комбатом остались на крыльце вдвоем.

– Извини, Комбат, что так получилось. Я тебя расслабиться, отдохнуть из Москвы выдернул, а тут… – Мишаня в сердцах снял с головы десантный берет, стал мять его в сильных пальцах. Но мял деликатно, ласково, так мужчина мнет в своих руках хрупкую ладонь любимой женщины.

– Чего уж, – бросил Комбат, – я тоже виноват, полез, куда меня не просят. Я твоей жизнью теперешней не живу, может, оно у вас и правду так заведено. Пока в чужой шкуре не побываешь, этого наверняка не скажешь.

Порубов сошел с крыльца и стоял, глядя вдаль, поверх ограды, поверх своей машины – туда, где терялась в ночи линия, разделяющая землю и небо.

– Иногда нужны такие встряски, – Мишаня вроде бы обращался и к Комбату, но разговаривал с самим собой. – Потихоньку увязаешь в трясину, сперва на сантиметр, потом по щиколотку, а после не заметишь, как по колено в грязи окажешься. А ты вот пришел и выдернул меня. К добру ли – не знаю? Ты всегда правильнее других был. Всех денег не заработаешь, всех женщин не перелюбишь.

Значит, и не надо к этому стремиться. Хотя… – задумался Порубов, – ты же сам нас учил во всем быть первыми.

– Нет, – покачал головой Комбат, – не во всем, – а всюду – это разные вещи.

– Понял, – усмехнулся Мишаня.

– Вспомнил?

– Повсюду, точно, ты так говорил. А я сам для себя переиначил так, чтобы удобнее было. Смех сказать, я ради того, чтобы лишнюю тысчонку заработать, выходными жертвовал, друзей избегал. Зачем? Для того, чтобы ту же тысячу снова в дело вложить!

И Рублев понял, если сейчас Порубова предоставить самому себе, толку из этого не получится. Выйдет как с пьянкой: назавтра протрезвел, вот и вся польза, только головная боль напоминает о вчерашнем.

– Поехали, – вздохнул Мишаня.

– Куда?

– Ко мне.

– Зачем?

– Выпить, закусить, девочки ждут, – по инерции отвечал Порубов.

– Поехали ко мне!

– Ты ж в Москве живешь!

– А сколько до нее езды-то, – посмотрев на машину, спросил Комбат, – на хорошей машине по хорошей дороге через пять часов будем там.

Глава 3

В наши дни продается все, вопрос лишь в цене. Можно платить деньгами, можно услугами, можно кровью, своей или чужой. А иногда приходится расплачиваться всем понемножку – и чужими жизнями, и своими деньгами, и личными услугами.

Деньги и оружие всегда идут рядом, и то, и другое рождает власть.

Антон Михайлович Сундуков дошел до этого своим умом. И знание этого нехитрого механизма позволяло ему жить безбедно – так, как. хотелось душе. Он сумел соединить эти две вещи – деньги и оружие. Нет, он не грабил людей, приставляя пистолет к виску, не вооружал банды для грабежей банков.

Несколько последних лет он уже не мелочился. Если и покупал оружие, то большими партиями и, естественно, не для себя. У него были знакомства, он одинаково хорошо знал тех, кто рвется к власти, и тех, кто пытается ее удержать любыми средствами. И оружие уходило к ним. А взамен Антон Михайлович Сундуков получал деньги. Он был мостиком между производителями и покупателями, на него работала дюжина посредников, многие из которых даже лица его не видели и никогда не слыхали звучную фамилию – Сундуков. Антон Михайлович был как лоток для промывки золотоносного песка. Все уходило, оставалось лишь нужное – деньги.

Антон Михайлович иногда их даже в руках не держал, в глаза не видел, а тут же направлял на следующую операцию. Он не покупал одну пушку или две. Если уж он брал, то вагонами или машинами. Ведь риск попасться одинаков, что с одним стволом, что с сотней, а вот навар разный. После вагона на фильтре оставалось значительно больше ценного вещества, а один пистолет продашь или десять, денег толком не заметишь.

Мелкий опт или штучная продажа – это удел мелких торговцев, чей век недолог. Их сдают первыми, именно они фигурируют в сводках ФСБ, МВД, ГРУ, создавая правоохранительным органам и разведке привлекательную статистику.

Найдут один автомат, похищенный из военной части, когда солдат пошел в кусты да оружие повесил на забор, и радуются, в новостях покажут, в газетах напечатают. А в это время эшелоны с краденым оружием стучат колесами по необъятной России, плывут пароходы, летят военные самолеты, в чревах которых ящики, выкрашенные грязно-зеленой краской, покрытые брезентовым пологом. Ящики где-то ждут, самолеты и трюмы разгружаются, из вагонов ящики с оружием перекочевывают в машины.

Оружие циркулирует по России ежеминутно, из одних складов или арсеналов его увозят, а вот на другие оно прибывает не всегда. В этом и есть основная хитрость, чтобы оружие откуда-то ушло, например, из пункта "А", а вместо пункта "Б" прибыло в пункт "Г". И бородатые люди в камуфляжных формах начинают его раздавать. Вооружаются отряды, банды, полки, а иногда целые дивизии.

От очень больших операций, когда речь шла об эшелонах, Антон Михайлович отказался; слишком осторожным он стал. Всегда лучше держаться по серединке, в фарватере, ведь рискуют, как правило, первые и последние, самые крупные и самые мелкие. Мелких ловит милиция, а крупных отстреливают конкуренты.

Попасть под замес тех и других Сундукову не хотелось, и когда разговор заходил об очень крупной партии, Антон Михайлович разводил руками:

– Нет, нет, это вы не ко мне, ребятки, это вы в «Росвооружение». Они вам через третью страну обеспечат превосходную сделку. Заплатить, конечно, придется побольше, но зато и товара получите на столько, на сколько позволит кошелек. А я, увольте… Антон Михайлович такими большими партиями не занимается, я человек маленький. Самолеты, танки, ракеты – это все не по моей части. А вот десятка два минометов с полными боекомплектами, ящиков пятьдесят гранат – это я могу. К вечеру не обещаю, но к концу недели вопрос решу.

За годы работы в нелегальном оружейном бизнесе Антон Михайлович научился фильтровать клиентуру. Вся его клиентура была проверенной. Конечно, случались непредвиденные обстоятельства, могли убить какого-нибудь полевого командира – постоянного покупателя. Но на месте убитого появлялся новый, который знал, как найти Сундукова, словно последними словами умирающего была не просьба передать привет жене и детям, а номер нужного телефона, позвонив по которому и сбросив сообщение на пейджер, ты приобретал гарантию, что имеешь шанс получить за деньги то, что тебе необходимо.

Ведя такой бизнес, Сундуков, естественно, был человеком не бедным. Он имел три дома под Москвой, три квартиры в городе и еще несколько квартир в разных концах России. Останавливаться в гостиницах, даже самых дорогих и хороших, Сундуков не рисковал. Мало ли какая аппаратура установлена в номерах, и вдруг тайное станет явным! Угодить за решетку Сундукову не хотелось. Золотые времена, полные неразберихи в армии, ушли, как солнце за горизонт.

Добывать оружие становилось все сложнее. То, что плохо лежало, после переброски войск из Европы и из бывших союзных республик в Россию, торговцы уже прибрали к рукам, растащили. Многое из этого прошло через руки Антона Михайловича.

Теперь мало кого интересовал старый хлам, все набрались его выше крыши.

Теперь самой дорогой и прибыльной позицией являлись образцы новейшего вооружения, только что запущенного в серийное производство. Многих заказчиков интересовали и опытные образцы, которые существовали . пока в единичных экземплярах и в регулярные части еще не поступили.

На этом узком месте и сосредоточился Антон Михайлович, именно здесь он решил совершить прорыв, заработать денег столько, чтобы о презренном металле можно было забыть навсегда.

Пока все для Антона Михайловича Сундукова складывалось наилучшим образом. Ему удалось вроде нащупать одну лазейку, найти нужных людей. Искал, естественно, не он сам, но так уж получилось, что именно ему в руки приплыла небольшая партия новых автоматов с повышенной дальнобойностью, с лазерными ночными прицелами и с почти бесшумным боем. Человек, который предлагал опытные образцы, прозрачно намекал, что если партия уйдет, а Сундуков не постоит за ценой, можно будет организовать и регулярные поставки, у него, дескать, на одном заводе все схвачено. Сундукову подобная перспектива понравилась.

Продать машину оружия по цене целого эшелона старья было очень выгодно.

Такие операции выпадают очень редко, и у Сундукова от предвкушения крупного барыша даже посасывало под ложечкой.

В абсолютном выражении деньги не ахти какие, но если принять во внимание процент от вложенного капитала, то с такими процентами не то что родину, но и мать родную продать можно.

«Еще один рывок, и я отсюда смотаюсь», – самодовольно думал Сундуков, поверив, что над ним взошла счастливая звезда, предвещающая наступление светлого будущего в каком-нибудь курортном городишке на берегу теплого моря.

Антону Михайловичу верилось, что вскоре вместо звезд на небе он будет видеть алмазы. Если раньше у него не хватало времени на то, чтобы съездить в отпуск и отдохнуть по-человечески, и поэтому каталогов туристических фирм в доме не водилось, то теперь настольными книгами оружейного бизнесмена стали риэлтерские справочники по недвижимости и земельным участкам в разных точках земного шара. Сидя вечером под торшером, Сундуков разглядывал красочные фотографии дорогих особняков, вилл и даже дворцов.

Как правило, цены на крупную недвижимость предварительно не проставлялись. Подразумевалось, что человек, который положит глаз на престижный дом, сможет позволить себе отстегнуть практически любую сумму. И Сундукова грело, что он вскоре сумеет попасть в касту избранных судьбой.

Но это были мечты. Реально он мог себе позволить лишь что-нибудь в размере двух-трех миллионов. Именно такие деньги он мог легально засветить на Западе уже сегодня. Это в России можно прийти и рассчитаться наличными, принеся с собой чемодан и не объясняя, откуда у тебя взялись деньги. А потом уже оформить сделку так, словно покупка стоит сущие копейки и подкрепить все это липовыми справками, купленными в конторах за не очень большие деньги.

На Западе такой трюк не проходит. Там требуется история денег, которую, конечно, тоже можно купить, но обойдется это в половину того, что имеешь.

"А еще говорят, что у нас коррупция! Да у нас за сто баксов можно легализовать десять тысяч, а у них – один к одному! Так где же процветает коррупция? – спрашивал себя Сундуков, негодуя на тамошние порядки, но, тем не менее, всей душой желая оказаться подальше от России, где каждый день грозил ему или пулей в затылок, или взрывом автомобиля, или грязными тюремными нарами.

Так что особого выбора у Антона Михайловича не оставалось, и он уже нанял двух проворных адвокатов – одного в Германии, второго в Эквадоре. Оба юриста были выходцами из России. Сам-то Сундуков в иностранных языках не был силен, самое большое, отличал немецкий от испанского, а французский от итальянского, да и то благодаря природному музыкальному слуху.

Адвокаты начали свою .возню, и почти каждый месяц Сундуков получал от них справочники с цветными фотографиями и прейскурантами цен. Сейчас он уже знал, что дом в Эквадоре обойдется почти вчетверо дешевле, чем в два раза меньший дом где-нибудь во Франции либо в Германии. Латинская Америка почему-то Сундукова привлекала больше, чем Западная Европа, наверное, из-за экзотики.

"Туда, туда, – размышлял Антон Михайлович, – там меня никто не найдет.

Буду ходить в яркой желтой рубахе, в парусиновых шортах, ездить на дорогой тачке, трахать мулаток, негритянок и жить в свое удовольствие".

Год назад он остановил свой выбор на Чили. Но после того, как в Европе взяли в оборот Пиночета, понял, туда лучше не ехать, всякие демократы, социалисты, в общем, разные ублюдки жить ему спокойно не надут. Поэтому, возможно, Эквадор или Перу лучше.

«Хотя вполне может так оказаться, что Эквадору, Перу я предпочту какие-нибудь острова, – размышлял Сундуков. Но острова тоже не внушали доверия, потому что на них постоянно менялась власть. – Сегодня одно племя захватит президентский дворец, завтра с копьями и автоматами прибежит второе. Предыдущих постреляют, отрежут головы, будто что-то от этого изменится. Один негр другого не лучше», – думал Антон Михайлович.

Ничего не сообщая адвокатам, Антон Михайлович обратил свой взор на Аргентину. И недвижимость там была не очень дорогая, и политический климат относительно стабильный. В общем, все сходилось на том, что его конечный выбор упадет на Аргентину. Слышалось что-то волшебное в словах Буэнос-Айрес, Аргентина, танго.

«Да-да, туда! Тушкой или чучелом, но отсюда надо уносить ноги. Уж слишком часто в России стали меняться премьеры, как на островах, заселенных неграми. Один генерал сменял другого, и каждый норовил чем-нибудь прославиться, раскрутить какое-нибудь шумное дело. Что может генерал понимать в экономике? А вот в оружии все генералы разбираются».

И Антон Михайлович решил, еще пара-тройка выгодных дел и из России надо убегать в теплые края с благоприятным экономическим и политическим климатом, где нет передряг, потрясений, где царят тишь, гладь и благодать.

* * *

У айсберга есть надводная и подводная части. Подводная в десять раз большая, вся изъедена морской водой, вся в гротах и лабиринтах. Надводная же сияет чистотой, сверкает в лучах солнца, видна издалека. Такой надводной частью айсберга, сияющей и привлекательной, была фирма «Свой круг», хозяином которой был Антон Михайлович Сундуков.

Официально фирма занималась обеспечением перевозок нестандартных металлоконструкций по автомобильным и железным дорогам. Дело благородное и очень нужное. У фирмы были неплохие финансовые показатели, все документы – в полном порядке, налоговики не имели к ней ни малейших претензий.

Сам хозяин, Сундуков, каждый день появлялся в офисе, если был в Москве.

Спуска сотрудникам он не давал, все работали, как пчелки. Секретарша постоянно принимала звонки, докладывала хозяину, кто просит о встрече.

Обычно Антон Михайлович переадресовывал посетителей своим помощникам, но некоторые фамилии действовали на него магически. И тогда он говорил:

– Пусть зайдет ко мне.

Да, существовали люди, которые никогда не встречались с его заместителями либо с сотрудниками, а попадали напрямую к самому Сундукову.

Секретарше это не казалось странным, ведь ходили к нему не женщины, молоденькие и длинноногие, а солидные мужчины в дорогих пиджаках, при галстуках, с неизменными портфелями или роскошными кожаными папками. И приезжали эти посетители, как правило, на дорогих автомобилях. Важные люди, значит, и дела у них важные, а раз важные, то секретные.

Вот и сегодня утром в «Своем кругу» появился уже лысеющий сорокапятилетний мужчина, представившийся секретарше Петровым.

– Так и сказать, Петров? – уточнила секретарша, думая, что сейчас же последуют имя и отчество.

– Да-да, именно Петров. С «вэ» на конце, а не с двумя «эф», – усмехнулся мужчина, поправляя галстук от Версаче.

Секретарша еще усомнилась, ведь Петровых в России пруд пруди, пойди догадайся, которому из них понадобился хозяин фирмы. Но секретарь на то и секретарь, чтобы не задавать лишних вопросов, чтобы действовать посредником между посетителем и хозяином, отсекая ненужных и соединяя с необходимыми.

– Антон Михайлович, – вкрадчивым голосом произнесла секретарша в трубку внутреннего телефона, – к вам господин Петров, – она специально внятно произнесла последнее "в" и стрельнула глазами на Петрова.

Тот одобрительно кивнул и, не дожидаясь согласия, двинулся к двери.

Секретарша сперва хотела его остановить, но тут же услышала в трубке:

– Проси, пусть войдет.

Мужчина, представившийся Петровым, зайдя в кабинет, тут же плотно прикрыл за собой звуконепроницаемую дверь. Грузный хозяин выбрался из-за письменного стола и сам подошел к гостю.

Крепко пожал ему руку.

Петров обвел глазами кабинет, как бы намекая, не стоит ли тут прослушивающая аппаратура. Сундуков развел руками, мол, как ты мог такое подумать, здесь же я хозяин! И оба мужчины улыбнулись.

– Ну, рассказывай, – Сундуков усадил гостя, а сам устроился напротив него, но не за своим письменным столом, как бы намекая на то, что разговор неофициальный..

– Я, как ты просил, навел справки по своим каналам. Да, автомат с таким номером и в самом деле был выпущен на заводе. Он входит в число изделий, изготовленных двумя партиями не более пятидесяти штук каждая.

Сундуков кивнул. Пока все совпадало. Антон Михайлович обычно начинал действовать лишь тогда, когда получал подтверждение информации из независимого источника. Именно таким источником и являлся Петров. Ему-то Сундуков не говорил заранее, .что партия составляет пятьдесят штук.

– Ну-ка, дальше.

– Двадцать штук было похищено два месяца назад, во всяком случае, по документам.

«Осторожен, – подумал Сундуков, – оговаривает, что именно по документам, чтобы потом я к нему не имел претензий».

– По глазам вижу, – сказал Сундуков, – тебя что-то насторожило.

– Вот именно, в самый последний момент. Как правило, при похищении двадцати единиц, причем из опытной партии, и директор завода, и начальник охраны вылетели бы со службы в мгновение ока. А тут, что интересно, скандал поднялся, но как-то очень быстро погас.

– Я понимаю, у директора хорошие связи… – вставил Сундуков.

– Да, тылы, как говорится, крепкие. Но выговор ему влепили.

– Это проверенная информация?

– Проверенная, – сказал Петров, расстегивая свой портфель и доставая листок бумаги. – А дальше, Антон Михайлович, началось интересное. Я на свой страх и риск копнул немного глубже, зашел с другой стороны.

– Интересно, с какой же?

– Ты же мне не зря деньги платишь, и я не зря людям плачу. Зарплата у них на заводе в бухгалтерии, понимаешь, маленькая, и каждая сотня долларов для них большие деньги. Они мне все и выложили.

– Короче, ты себе цену не набивай, все равно больше не заплачу.

– Заплатишь, заплатишь, как миленький! Сундуков внутренне похолодел, почувствовал, что его ладони стали мокрыми. Он увяз в сделке довольно основательно, а дать задний ход теперь было невозможно.

– У меня такое чувство, – продолжал Петров, – что эту партию не украли, а просто отдали, имитировали похищение. Потому что даже дежурных на проходной никто не уволил и не лишил премии. Я сам видел бухгалтерские документы.

– Интересно, – пробурчал Сундуков, и его рука потянулась к стакану с водой. Он жадно осушил стакан, затем вытер вспотевшие ладони и промокнул лоб. – Ты говори, говори, я слушаю.

– Бухгалтерские документы не такие секретные, как чертежи, к ним доступ более свободный. Но они говорят о многом. Ты же сам понимаешь, можно на словах заявлять все, что угодно, а цифры – упрямая вещь. В государстве за каждую сотню расписываются, каждый рубль подотчетен. На этом они и горят.

– Кто – они?

– Тебе решать. Это не моя забота, я ничего не покупаю, я лишь продаю информацию. Зачем она тебе, меня это не касается, это твои дела, твоих партнеров, мне на нее наплевать. Я, так сказать, – с важностью в голосе произнес Петров, – аудиторская проверка, независимая.

– Хорошо, братец. Информация любопытная… Ты хочешь сказать, за что купил, за то и продаешь?

– Нет, продаю дороже. Должна же остаться мне разница! Все с этого живут.

– Я тебя понял, – Сундуков подошел к письменному столу, легко вытащил верхний ящик, взял оттуда серый конверт, подошел с ним к Петрову.

Тот открыл дипломат и конверт упал внутрь. Замки тут же защелкнулись.

– Что тебя еще интересует? – глядя в глаза Сундукову, осведомился Петров.

– Пока ничего, спасибо и на этом.

– Я, по-моему, тебя огорчил? – усмехнулся Петров. – Но огорчение могло прийти немного попозже, и выглядело бы оно грозно, а так огорчаться придется кому-то другому.

– Это ты верно заметил. Уж я решу, кого огорчить, а кого поощрить.

Петров поднялся, хозяин пожал ему руку, на этот раз вяло и нерешительно, словно еще раздумывал, что предпринять. Сундуков недолюбливал Петрова, хотя и ценил. У того имелось одно незаменимое качество – плохие известия он успевал донести вовремя, и у Сундукова всегда оставалось немного времени, чтобы исправить ошибки, допущенные другими.

Когда за Петровым закрылась дверь приемной, Сундуков бросил секретарше:

– Меня ни с кем не соединять, ко мне никого не пускать!

Минут десять Сундуков раздумывал, прижав руку к животу, словно у него открылась язва или сосало под ложечкой.

Наконец он поднялся из глубокого мягкого кресла, передернул плечами.

Его лицо стало решительным, морщины на лбу разгладились, брови сдвинулись к переносице. Вид у хозяина фирмы «Свой крут» стал довольно грозный, он напоминал боксера, готового ринуться в атаку и первым нанести удар.

От запланированной прибыли отказываться не хотелось, тем более терять уже вложенные деньги, ведь деньги были не заказчика, а его личные. Но ради спокойной жизни чем не пожертвуешь!

– Черт с ними, с деньгами, как пришли, так и ушли! В другой раз повезет. Придется ехать, – сказал он сам себе и поднял трубку внутреннего телефона. – Машину к подъезду!

Сундуков взял городской телефон и сбросил информацию абоненту на пейджер. Она была короткой: «Встречаемся через полчаса. Жди. Антон».

Сидя в машине, Сундуков подумал:

"Хорошо, что я связался с Петровым. Он хоть мужик и гадкий, но свое дело знает. Недаром до майора дослужился. Уж в чем другом, а в таких делах он волочет, деньги платить ему не жалко.

Еще бы пять часов – и опоздал, случился бы незапланированный финиш. А так игра только начинается, хотя от этой игры, судя по всему, придется отказаться. Пусть они думают, что объявлен перерыв перед вторым таймом, а моя команда… на поле не выйдет. Успеем свинтиться, время, слава богу, есть".

– Быстрее! – сказал он водителю и взглянул на часы.

Машина Сундукова свернула в узкую улицу, с двух сторон которой тянулся бесконечный бетонный забор. Пейзаж можно было обрисовать одним словом – промзона. То и дело мелькали безыскусные указатели: «Шиномонтаж», «Ремонт бамперов», «Ремонт электропроводки». Вывески, давно выгоревшие на солнце, давно вымытые дождями, чередовались с яркими, новыми. Шофер хорошо знал это место, так как несколько раз привозил хозяина сюда.

Автомобиль остановился возле железных недавно выкрашенных ворот с надписью «Ремонт импортных автомобилей».

– Подожди, – бросил Сундуков, даже не уточнив, сколько времени будет отсутствовать.

Он шагнул в невысокую калитку, прорезанную в железных воротах, и очутился на территории, заставленной машинами. Каких марок здесь только не было! По автомобилям, собранным на плохо заасфальтированных площадках, можно было изучать историю мирового автомобилестроения. Ржавый «запорожец» громоздился прямо на крыше строительного вагончика, а рядом с ним стоял сверкающий свежим лаком двадцатилетний «кадиллак-лимузин», ремонтируемый для похоронной конторы. «Хонды», «мазды», «тойоты» паслись здесь целыми стадами.

Среди машин сновали люди в темно-синих грязных комбинезонах. То и дело вспыхивала сварка. Из трех огромных гаражей доносились грохот и лязг металла.

Навстречу Сундукову пробирался высокий, худой мужчина в длинном синем плаще. На его непокрытой голове легкий ветер шевелил редкие седые волосы, хотя сам мужчина был еще довольно молод – что-то около сорока с небольшим.

– Здравствуй, Антон Михайлович! – вскинул в приветствии руку хозяин этого предприятия, для которого оно тоже являлось прикрытием, таким же, как и «Свой круг» для Сундукова.

– Здорово, Толстошеев!

Фамилия полностью не соответствовала ее носителю. Шея у того была худая, как у ощипанной курицы. Толстошеев знал московский преступный мир лучше, чем собственную родословную. В его мастерских ремонтировали свои тачки и сотрудники правоохранительных органов, и преступники.

Тут смешивалось все: иногда детали принадлежащего полковнику милиции автомобиля перекочевывали в «мерседес» воровского авторитета. Это как с пересадкой сердца от одного к другому – . трансплантация. И никакого отторжения. Иногда майор МУРа не подозревал, что на его «опеле» стоит аккумулятор, снятый с бандитской .машины, причем, именно того бандита, которого тот же опер безуспешно пытается разыскать и засадить за стальную решетку.

Кроме того, что Толстошеев успешно руководил мастерскими, он еще работал на Сундукова, выступая посредником между продавцами оружия и Антоном Михайловичем. Месяц назад Толстошеев пришел к Сундукову с интересным предложением, мол, появился на рынке оружия новый продавец и продает не лишь бы что, не металлолом, а двадцать новейших автоматов с ночными лазерными прицелами, с бесшумным боем и с хорошей дальностью стрельбы.

Это было именно то, о чем мечтал Сундуков. Сотрудничество обещало стать плодотворным, так как тот продавец имел доступ к неиссякаемому источнику, откуда можно черпать и черпать. Если пройдет пробная партия, он поставит еще.

Всех крупных торговцев Сундуков знал, а человек, которого рекомендовал Толстошеев, был ему неизвестен. Но и оружие было новым, эксклюзивным. Стоило рискнуть. Еще не ввязываясь в сделку, не говоря ни да, ни нет, Сундуков навел справки у потенциальных покупателей, сколько денег те могут выложить за одну единицу. Получался трехкратный подъем. И вновь, не говоря ни да, ни нет, Сундуков попытался навести справки о продавце. Информация была никакой, мужик оказался незасвеченный, его не было в картотеке МВД и ФСБ. По просьбе Сундукова копнули глубже, проверив архив КГБ, не служил ли такой у них раньше. Выходило, что не служил. Это еще больше озадачило Сундукова.

Толстошеев торопил:

– Сколько я, Антон Михайлович, могу держать человека на крючке?

– Неделя, от силы две.

– Сорвется, продаст другим?

– Не продаст, – философски заметил Антон Михайлович. А сам подумал; продаст, как пить дать продаст! Не я один в Москве умный.

И назавтра он сообщил Толстошееву, что будет брать всю партию. И дело сдвинулось с мертвой точки.

По глазам Сундукова хозяин мастерской сообразил, что говорить на улице Антон Михайлович не станет, во всяком случае, близко от рабочих.

– Пошли, – Толстошеев направился было к конторке, но осторожный Сундуков и тут остановил его.

– В ту машину можно сесть? – он указал на темно-зеленый «опель сенатор», .стоявший возле забора.

– Здесь в любую можно, временно они мои, – усмехнулся Толстошеев, распахивая дверцу.

Мужчины забрались на заднее сиденье и закрылись в автомобиле. Выглядели они так, словно один покупал машину, а второй продавал.

– На сегодня у меня назначена встреча. Продавец сказал, что автоматы уже завез в тир.

– Это туда, где твой человек один из этих автоматов опробовал?

– Да, – кивнул Толстошеев, – один из моих ребят. Память у него феноменальная, с одного взгляда тогда заводской номер запомнил, который я тебе передал.

– За номер спасибо, – буркнул Сундуков. – Тебе ничего странным не показалось?

Толстошеев пожал плечами:

– В таких делах все пугает, и все странным кажется. Как ночью по кладбищу идешь – думаешь, что за каждым памятником по мертвецу притаилось.

– Это ты верно заметил, – усмехнулся Сундуков. – Я тебя, Матвей, огорчить приехал.

Толстошеев испуганно заморгал и немного отодвинулся от Сундукова.

– Я из этого дела выхожу, – твердо сказал Антон Михайлович и рубанул воздух ладонью.

– Ты чего? Что случилось?

– Еще ничего не случилось, – мягко произнес Сундуков, – но работаем мы с тобой не первый год, и ты меня знаешь. Если все в порядке, то я спокоен, а если мне что-то не понравилось, я дело бросаю.

Толстошеев продолжал моргать:

– Ты же бабки вбухал!

– Вбухал, – согласился Сундуков, – но деньги – дело наживное. Здоровье и свобода важнее.

– Что-нибудь пронюхал? – Толстошеев жадно втянул носом воздух, словно пытался ощутить запах опасности.

– Ничего больше не скажу, выхожу из дела и все.

– Я что, зря старался? – окрысился Толстошеев. – Выходит, зря. Скажи спасибо, что. я посоветовал тебе вовремя остановиться.

Толстошеей подозрительно покосился на Сундукова, и недобрая улыбка тронула его тонкие губы:

– Может, ты, Антон Михайлович, без меня решил дельце провернуть? Тогда так и скажи, не тяни. Скажи, мол, Матвей, не нужен ты мне больше, мол, посредников всегда из сделок выбрасывают. Я тебя еще ни разу не подставил, – Толстошеей почесал затылок. – Зря, значит, старался, – он сокрушенно покачал головой.

Толстошеев усиленно думал, пытаясь понять, в чем прикол. Он считал, что Сундукову ничего не известно о продавце, кто тот такой, откуда взялся.

Контактировал с ним сам Толстошеев, да и то очень осторожно – так, чтобы не засветиться.

– Я тебе компенсирую кое-какие издержки, – смягчился Сундуков, – но об этом деле нужно забыть. Не суетись и не сучи ножками, гиблое дело. Нашел – не радуйся, потерял – не плачь. Я теряю, кстати, больше, чем ты, и то не огорчаюсь.

Матвей Толстошеев наконец-то улыбнулся. Для себя он уже все решил.

– Ну, спасибо тебе, Антон Михайлович, что вовремя предупредил.

– Другой на моем месте поступил бы точно так же, – оборвал его Сундуков, – мы в одной связке, и предупредил я тебя не за красивые глаза, а из шкурного интереса. Мне не тебя, мне себя жалко.

– Больше ничего не скажешь?

– Большего и сам не знаю. Чувство у меня нехорошее, сон плохой приснился, будто эта партия – подставка. Номер автомата не бьет. У меня дела, извини, – Сундуков выбрался из машины.

– Что значит, номер автомата не бьет?

– Понимай, как знаешь.

– Зажимаешься…

– Ты мне какую-нибудь гадость для вида в руки дай, будто я за ней к тебе приезжал.

Растерянный Толстошеев забежал в гараж, остановился у стеллажа. Сперва схватил фару, а затем сообразил, что стоит она дороже воздушного фильтра. Сунул картонную коробку под мышку и вернулся к гостю.

– Вот, держи воздушный фильтр.

– Дурак ты, да еще и жадный в придачу, – с улыбкой произнес Сундуков, – воздушный фильтр притащил от «фольксвагена»!

– Какой под руку подвернулся. Ты же не уточнял, что именно?

Сундуков махнул рукой и вышел за ворота.

Сел на переднее сиденье.

– У тебя какая машина? – спросил он у шофера.

– «Опель».

– А у друзей или родственников «фольксвагены» есть?

– У брата.

– Тогда на, держи, подаришь, – Сундуков отдал коробку счастливому водителю. Тот как раз был должен брату бутылку коньяка и теперь мог без ущерба для себя расплатиться подарком хозяина.

Толстошеев был озадачен. Он слишком хорошо знал Сундукова, чтобы не придать значения его предупреждению.

«Э, черт подери, влип! Надо же было мне так подставиться! Мужик вроде хороший, – со злостью подумал он о торговце, блуждая по двору и безо всякого интереса разглядывая иностранные тачки. – Да-да, надо что-то делать и как можно быстрей. Если Сундуков волнуется, то уж мне надо землю под ногами рыть, закапываться так, чтобы даже макушка не торчала!»

Он вытащил из кармана трубку мобильного телефона, повертел ее в руках, несколько раз переложил из правой руки в левую. Закурил. Все движения Толстошеев делал в невероятном замешательстве, словно за ним кто-то гнался и вот-вот должен был настигнуть.

«Ладно, рубить так рубить! Потеряв голову, по волосам не плачут», – философски подумал он, быстро набрав известный ему номер. Тут же, прижав трубку к уху, облокотился на кабину побитого джипа, стоявшего на .колодках.

– Данила, ты?

– Я, а то кто же, Матвей? – услышал он знакомый с хрипотцой голос одного из своих верных людей.

– Давай-ка быстро ко мне. И не копошись, как баба, а бегом. Одна нога там, другая здесь!

– Горит что-нибудь? – мрачно спросил в трубку Данилов.

– Горит, горит! Как бы волосы на яйцах не обгорели!

– На чьих, Матвей, на твоих или на моих?

– На наших, Данила.

Даниле понадобилось всего лишь полчаса, чтобы оказаться на территории автосервиса. Это был высокий, крепко сбитый мужчина в джинсовой куртке и в серой майке.

На лице у него темнели дорогие очки. Щеки небритые, но щетина ровная, ухоженная. В общем, Данила имел весьма респектабельный вид. На ногах поскрипывали новой кожей дорогие кроссовки, да и приехал он не лишь бы на какой машине, а на новенькой двухместной «тойоте». Он бросил свою тачку, даже не закрыв ее. Здесь, в автосервисе, не только дверь его машины открыть, но и облокотиться на нее никому не придет в голову.

Поигрывая ключами, пружинистой походкой, быстро и решительно петляя между машинами, он прошел к гаражам.

– Матвея видел кто-нибудь? – обратился он к двум слесарям, которые возились с глушителем.

– Босс у себя, – сказал слесарь, обивая гаечным ключом ржавчину.

Матвей Иосифович услышал, как поднимается по ступенькам его гость.

Увидел вначале голову в темных очках, затем фигуру Данилы до половины. Он сразу же прижал указательный палец к губам, через стеклянную дверь показывая гостю, чтобы тот даже не задавал лишних вопросов.

– Здорово, Данила-мастер!

– Пока здоров, – ответил Данила, фамилия которого была Утюгов, а кличка – Утюг.

К своим делишкам Толстошеев привлекал Данилу довольно часто, щедро расплачиваясь за услуги. Поэтому, услышав зов, Данила-Утюг прибыл мгновенно.

– Пошли со мной.

Данила легки сбежал по ступенькам. За ним, немного прихрамывая, двинулся Толстошеев.

– Есть одно дело, – идя в шаге от Утюга, бурчал Толстошеев. – И дело, в общем-то, нехитрое, тебе как раз по плечу. Только надо, Данила, чтобы ты все в одиночку обтяпал.

– Сколько стоить будет?

– Не бойся, разве Толстошеев тебя хоть раз обидел, хоть раз подвел?

– Было дело как-то… – ехидно заметил Утюг, поднимая темные очки и глядя немигающим взглядом в лицо Толстошеева.

– Что было, то прошло, быльем поросло. Я стараюсь тебя не подводить, ты у меня в любимчиках ходишь.

– Матвей, не надо сопли разводить, говори, зачем позвал. Если смогу – выручу.

– А если не сможешь? – задал вопрос Толстошеев. Данила развел руками.

– Сможешь, сможешь, заплачу хорошо.

– Тогда говори.

Они пришли к тому же «опелю», где час назад Толстошеев принимал Сундукова. Забрались в салон. Слесари, наблюдавшие эту сцену, переглянулись:

– Что-то наш хозяин этот сраный «опель» никому вдуть не может. Вот, уже и Данилу подключил.

– Утюг продаст, – ответил слесарь с выбитым передним зубом. – Он, если берется, то всегда сделает.

* * *

– Ты к мужику в тир ездил, автомат смотрел? – спросил Толстошеев.

– Ну смотрел, ну и что? Дальше-то что?

– Так вот, Данила, надо этого мужика хлопнуть.

– Зачем? – опять поднял темные очки и немигающим взглядом посмотрел на Толстошеева Данила-Утюг.

– Лучше не спрашивай, надо и все.

– Он у тебя что, любимую бабу увел? – глупо хихикнул Утюг.

– Если бы бабу…

– Сколько платишь?

– Сколько возьмешь?

– Если быстро, то за десять.

– Идет, – бросил Толстошеев, – вот тебе пять, – он вытащил из кармана плаща пачку денег и подал Даниле.

Тот спрятал деньги в карман джинсовой куртки.

– Надо быстро?

– Да, очень, Данила, очень быстро. Еще вчера.

– Так что ж ты вчера не позвал? У меня вчера как раз разгрузочный день был, я бы с ним тихо разобрался.

– Вот тебе его телефон, договорись о встрече, тихо убери и брось где-нибудь. Только смотри, не наследи, аккуратно все сделай. Дело важное.

– Раз ты, Матвей, просишь, я твою просьбу учту. Все будет чисто, комар носа не подточит. Уж ты не волнуйся, спи спокойно. Может, потом еще пару косарей за срочность накинешь?

– Может, накину, – решительно сказал Толстошеев. – Он тебя знает, просьба о встрече подозрений не вызовет. Скажи ему, что возникли кое-какие сложности технического порядка и тебе надо с ним перетолковать, проконсультироваться по мелочам.

– Я все понял. Но мужик он тертый, ты учти, Матвей, дело не такое уж и простое.

– С чего ты решил, что он тертый?

– Глаза его мне не понравились, злые какие-то.

– Ты бы на себя, Данила, в зеркало почаще поглядывал. Уж у тебя глаза…

– А я и не говорю, что я сахар. Ты в своем деле, Матвей, специалист, а я в своих делах, можно сказать, мастер спорта международного класса.

– Вот-вот, Данила, потому тебя и прошу.

Утюгов не курил и не пил, он был спортсменом-биатлонистом, завернутым на оружии. В свое время, в молодые годы, стал мастером спорта. Потом из-за семейных дел спорт забросил, на год оказался в тюрьме. Вышел, и тут его пригрел Матвей Толстошеев, взял к себе в подручные.

Человек, который хорошо стреляет и хорошо разбирается в стрелковом оружии ему был позарез нужен. И Данила свои деньги отрабатывал, отрабатывал хорошо. Официально он нигде не работал, да и зачем ему работать? Денег на жизнь хватало. Толстошеев регулярно подкидывал ему работу, иногда грязную, кровавую, иногда безобидную – съездить, встретиться, посмотреть образцы изделий, так сказать, проинспектировать, а затем дать профессиональную консультацию.

Через двадцать минут серебристо-дымчатая «тойота», развернувшись почти на месте, визжа тормозами, выехала за железные ворота.

«Ну и носится! – глядя вслед Утюгову, подумал Толстошеев, – голову разобьет».

Утюгов позвонил продавцу в десять вечера. Сказал, что ему нужна консультация, возникли кое-какие технические проблемы. Продавец опытной партии автоматов тотчас согласился, словно ждал звонка Утюгова.

– Вы меня подберете, я буду стоять с коробкой на перекрестке, у газетного киоска.

– Хорошо, подберу, – сказал продавец.

И действительно, в половине одиннадцатого все в той же джинсовой куртке Утюгов стоял с длинной плоской картонной коробкой, перетянутой скотчем, у газетного киоска на площади Маяковского. Место удобное, можно было на пару минут припарковаться.

Темно-синий новенький «БМВ» уперся колесами в бордюр.

– Багажник открыть можете? С коробкой неохота таскаться.

Мужчина, сидевший за рулем, вышел из кабины, открыл багажник. Данила положил свою коробку в просторный багажник.

– Что это? – несколько безразличным для такого вопроса тоном поинтересовался продавец автоматов.

– Одна железяка. Давай отъедем, не сидеть же на виду у всей Москвы?

– Можно и здесь.

– Нет, лучше отъехать, – настоятельно попросил Данила-Утюг.

Они отъехали. Минут пять Данила не задавал никаких вопросов, а затем начал расспрашивать о технических характеристиках изделия. Как мог, продавец отвечал, а затем даже разозлился:

– Что вы у меня спрашиваете? Я же вам дал документацию, вы и образец смотрели. Какого черта кота за хвост тянете?

– Давай-ка вот в этот двор, у меня в коробке кое-что лежит, посмотришь, соответствует это твоим рассказам или нет.

Мужчина насторожился:

– Я не инженер и не конструктор, я продавец.

– Вот-вот. Разговор остается в силе, волноваться не надо, партию мы берем.

Двор был абсолютно пустынным. С одной стороны стройка и с другой.

Впереди бетонный забор и куча битого кирпича. Нежилые дома смотрели во двор выбитыми окнами.

– Открывай багажник.

Мужчина вышел из машины, Данила – следом. Продавец замешкался.

– Быстрее открывай, дело срочное!

Щелкнул ключ в замке, крышка багажника поднялась.

– Дело-то срочное… – продавец партии автоматов уже взялся руками за коробку и намеревался ее вытянуть.

В это время прозвучал первый выстрел, глухой, шагов за пятнадцать не услышишь.

Мужчина выпустил коробку. Из простреленного затылка потекла кровь.

Данила приставил пистолет к виску и выстрелил второй раз. Все это дело не заняло и десяти секунд – два выстрела и человек мертв, мертвее не бывает.

Затем Утюгов вытащил из багажника свою коробку, а туда спрятал тело.

Бельевым шнуром он связал руки, словно труп мог броситься на него , и задушить, а на голову натянул целлофановый пакет.

Оглянулся. Ни души. Посмотрел на выбитые окна домов, там .тоже пусто.

Захлопнул крышку багажника мягко, почти бесшумно, хлопок крышки был похож на выстрел пистолета. Сел на переднее сиденье за руль, сдал назад, развернулся во дворе, заваленном кирпичом. Неторопливо выехал. На руках у Данилы были перчатки.

Немного попетляв по улицам, он свернул в переулок, а затем въехал в обыкновенный московский двор, заставленный автомобилями. Он нашел место между микроавтобусом «форд транзит» и «опелем» пепельного цвета. «БМВ» аккуратно вписался в оставшееся пространство.

Данила открыл дверцу, взял с заднего сиденья коробку, вылез из машины и, запрокинув голову, посмотрел на старые клены, каштаны и липы. С деревьев медленно падали листья. Начинал накрапывать обычный осенний дождик. Окна домов светились стеклом, там, в квартирах было уютно. Из одного окна на втором этаже слышалась музыка.

Данила улыбнулся, а затем с картонной коробкой под мышкой быстро покинул двор. На соседнем перекрестке тормознул машину:

– К Лужникам, – сказал он водителю.

– С какой стороны?

– Поезжай, покажу.

Частник повез убийцу.

А в двенадцать ноль-ноль телефонный звонок, надоедливый и пронзительный, заставил Толстошеева оторваться от чтения бумаг – липовых договоров с несуществующими фирмами и несуществующими людьми, и взять трубку.

– Добрый вечер! – сказал Данила.

– Какой вечер, ночь уже!

– Но я свое дело сделал, Матвей, осталось теперь уладить наши дела.

– Уладим, – сказал Матвей, – можешь не сомневаться. Я же тебя никогда не подводил, а то, что было, так оно быльем поросло. Подъезжай, Данила, завтра поутру ко мне на дачу. Надеюсь, не забыл, где мой новый дом?

– Как же, как же, не забыл.

– Ну, вот и договорились. В восемь утра я тебя жду. Кстати, – помедлив, добавил Толстошеев, – свой инструмент, которым ты работу сделал, прихвати, не забудь.

– Понятное дело. По накатанной схеме работаешь? Только ты мне взамен новый дай.

– Идет. Чего-чего, а инструмента у меня – как грязи. Возьмешь самый лучший, который понравится.

Постороннему слушателю могло показаться, что двое мужчин разговаривают о какой-нибудь дрели или о пиле. Мало ли какой инструмент может понадобиться на даче?

В восемь утра спортивная «тойота» въехала в ворота старого дачного кооператива. Но, несмотря на то, что люди здесь жили с начала пятидесятых годов, процентов восемьдесят домов были новенькими, как с иголочки. Каждый хотел щегольнуть перед соседом, показать, что и он не лыком шит.

Деревья на больших участках росли старые, развесистые. Тут практически невозможно было увидеть грядок с зеленью, парников с помидорами и огурцами.

Только у старых академиков, чьи посеревшие от времени двухэтажные дома казались жалкими лачугами, поблескивали полиэтиленом небольшие теплицы.

Данила Утюгов бывал на даче Толстошеева раза четыре и не очень хорошо ориентировался. С прошлого раза, как ему показалось, все здесь разительно изменилось. Он помнил, что на горке стоял дом с башенкой, самый высокий во всем городке. Но теперь он с трудом его отыскал. Рядом с ним буквально за три месяца вымахали еще два домины, каждый в три этажа, фланкированные башнями по углам.

"Нехрен людям делать, – подумал Утюгов, – будто они здесь живут!

Приезжают раза три-четыре в месяц водки попить, да шашлыков покушать, в баньке попариться. И на хрен им такие домищи? Некуда людям деньги девать, – он со злостью посматривал на богатые строения, медленно пробираясь по улице, уставленной машинами. Можно было подумать, что это не загород, а какой-нибудь выездной автосалон. Ни одной старой машины, все как с иголочки, год-два.

Попалась пара-"волг", но они смотрелись как реликтовые ископаемые, чем-то вроде рыбы латиметрии.

«Ну вот и домик Толстошеева. Умный мужик, дом-то на самом деле попросторнее тех дворцов будет, ас виду довольно скромный, компактный, снаружи никаких излишеств, никаких тебе башен с флюгерами и курантами».

Дом с виду казался одноэтажным, но зато под высокой крышей пряталась двухэтажная мансарда, а на подземном уровне располагался просторный гараж на три машины, кухня, бильярдная и сауна с небольшим бассейном. Как помнил Утюгов, возле бассейна стояло четыре тренажера, хотя сам Толстошеев спортом не увлекался.

Хозяин даже не вышел встречать гостя, лишь занавеска качнулась на окне, когда он выглянул посмотреть, кто заехал во двор. Отсутствие охраны совсем не насторожило Утюгова.

«Крутым» бизнесменом Толстошеев не считался и врагов особых не имел – таких, чтобы опасаться за свою жизнь. Попугать могут, предупредить тоже, но не больше. Человека, у которого в друзьях ходят и полковники МВД, и воровские авторитеты, никто трогать не станет. Он нужен всем. Зачем убивать того, кто ремонтирует твою машину, да к тому же денег за это не берет?

Бандитам Толстошеев был выгоден тем, что скупал у них краденые тачки, перебивал номера, перекрашивал, разбирал на запчасти, а затем продавал по России, благо рынок безразмерный. Милиции Толстошеев приглянулся тем, что, во-первых, ремонтировал и обслуживал машины сотрудникам правоохранительных органов почти бесплатно, а также служил посредником в передаче взяток от бандитов к ним. Всех устраивал Толстошеев, не забывая при этом собственные интересы.

Данила Утюгов на этот раз был не в джинсовой куртке, а в серой кожаной.

Солнцезащитные очки подняты почти на самую макушку, а спортивные штаны, в которых так удобно вести машину, такой ширины, что могли сравниться с шароварами запорожского казака.

Толстошеев уже сидел в гостиной, он ждал его. Матвей оделся как человек, собравшийся прогуляться по лесу: кроссовки, джинсы, свитер.

Вместо приветствия Данила проговорил:

– Сушит, – и, взяв со стола бутылку с минеральной водой, влил граммов двести в открытый рот.

– Съел чего-нибудь не того?

– От волнения.

– Чего ж ты волнуешься? Не тебя же убили? – хохотнул Толстошеев. Утюгов поморщился:

– Я за своим приехал, – напомнил Данила.

– Помню, помню. Твое от тебя никуда не уйдет.

Толстошеев поднял со стола газету с большим портретом президента на первой странице. Президент улыбался растерянной улыбкой, словно вспомнил что-то неприличное, а фотограф в это время щелкнул затвором. Под газетой оказалась стопочка денег, перетянутая аптекарской резинкой.

– Тут пять.

Утюгов сунул деньги в карман куртки и тут же затянул замок.

– Пойдем, поговорим, потолкуем, воздухом подышим. Ты, небось, давно по лесу не гулял?

– Я и на рыбалку в последний раз давно ездил, – отозвался Утюгов.

– Зря. Здоровье беречь надо, рыбалка же нервы успокаивает. Работа-то у тебя нервная, волнительная, если тебя сушит. От нервов все болезни начинаются.

Толстошеев запер дверь на ключ и через калитку вышел прямо в лес. Дом его стоял на самом краю дачного кооператива, как любил хвалиться Толстошеев, «мой дом стоит в лесу». На самом же деле дом располагался вплотную к лесу. За сетчатым забором, увитым плющом и диким виноградом, начинался крутой холм, склон которого густо порос кустами малинника и молодым сосняком. Мужчины шли по узкой тропинке, засыпанной хвоей и сухими листьями.

– Ты что, Матвей, по сторонам оглядываешься, будто боишься?

– Удивляюсь я, Данила, народ здесь живет совсем не бедный.

– Это точно.

– А каждое утро ходят с палочками, грибы ковыряют, словно жрать им нечего.

– Это они для удовольствия.. Ты-то не ходишь?

– Мне все некогда, – ответил Толстошеев, – не до грибов.

– А рыбу ловишь?

– Рыбу ловлю, но не один, а с хорошим знакомым, с партнером. Я ее поймаю и даже домой не несу. У сторожа котов дюжина живет, так они ее и с хвостами и с головами жрут, аж хруст идет.

Данила улыбнулся:

– Куда мы идем? И о чем ты со мной потолковать хотел?

– Дело серьезное, то, о котором я с тобой поговорить хочу. Вот болтаешься ты туда-сюда, никак чем-нибудь солидным не займешься.

– Чем это я, по-твоему, должен заняться? Дай дело, я его делать буду, отведи участок.

– Я не про работу, я про большое дело.

Данила насторожился и заинтересовался. Он понимал, если Толстошеев предлагает, значит, что-то серьезное, а самое главное, денежное, но скорее всего, грязное.

– Так что ты там сделал?

– Сделал все как следует, – мгновенно поняв, куда клонит Матвей, ответил Утюгов. – Две дырки в голове, руки связал на всякий случай. Пусть думают, что к чему. А на голову мешок целлофановый натянул.

– Зачем?

– Такие детали с толку следователей сбивают. Будут сидеть и думать, какого черта его связали, зачем мешок на голову натянули, и что было вначале – пулю ему в голову пустили, а затем связали или наоборот. Вот на это и уйдет основное время.

– Хитер ты, Данила!

– Что мне остается? Я знаю, преступление или сразу раскроют по горячим следам, или вообще – никогда.

– Лучше бы никогда, – хихикнул, откидывая ногой с дорожки сосновую шишку Толстошеев.

– Ствол привез?

– Конечно, – не дожидаясь просьбы, Утюг вытащил из внутреннего кармана куртки пистолет с коротким глушителем и как нож за лезвие подал его, держа за ствол, Толстошееву.

Тот взял пистолет, вполне профессионально выщелкнул обойму, в которой еще оставались патроны.

– Патроны себе возьмешь или отдашь с ним?

– На хрена они мне?

– Я тоже так думаю.

Толстошеев вогнал обойму в рукоятку и небрежно сунул пистолет в глубокий карман плаща.

– Какое ты мне, Матвей, дело предложить хочешь?

– Не спеши, я думаю.

Так они и брели, оглядываясь по сторонам, вдыхая влажный, свежий лесной воздух. Лес кончился внезапно, его словно обрезало неширокое, гладко заасфальтированное шоссе с яркой, недавно нанесенной разметкой.

– Вот же, сволочи, – проговорил Утюгов, – если шоссе к министерским дачам ведет, так на нем порядок, словно на американской магистрали.

– Ты что, в Америке бывал?

– Бывал, на соревнования ездили. Я тогда четвертое место занял, а потом все в тартарары покатилось.

– Я тебе кое-что показать хочу.

– Природы я уже насмотрелся.

– Нет, – покачал головой Толстошеев, – это с новым делом связано. Не пожалеешь. Я тебя с одним мужиком познакомлю, не пожалеешь. Будете на пару работать.

Утюгов с сомнением смотрел на открывавшийся перед ним пейзаж. Идиллия кончилась, за шоссе начиналась развороченная земля – вечная стройка. Дымили трубами два асфальтобетонных завода, дым шел черный.

И Утюгов поймал себя на мысли:

«Странно, почему небо над этими заводиками еще не почернело, а продолжает сиять голубизной?»

– Мы так не договаривались, – пробурчал Утюгов, но, тем не менее, продолжал идти рядом с Матвеем. – Я с тобой готов работать, а с кем-то другим, с непроверенным…

– Человек проверенный, не хуже тебя, – хихикнул Толстошеев, спускаясь в заросшую травой канаву.

– Место ты нашел гиблое.

– Чем более гиблое место, тем спокойнее, – отвечал Толстошеев. Он специально шел первым, чтобы не вызывать у Данилы подозрений.

– Дело-то хоть какое?

– Денежное.

– Это я уже слышал.

– Не торопи, не гони коней. Не хочешь рисковать, давай о деле с мужиком пока говорить не станем. Посидим с ним, покалякаем, ты к нему присмотришься, поймешь, чем он дышит. У тебя же глаз, словно алмаз, ты сразу людей распознаешь.

– Это точно, – самодовольно хмыкнул Утюгов, – что-что, а глаз на козлов у меня наметан, я за версту их приближение чую.

– До того мужика меньше версты осталось, – Толстошеев показал рукой на дымившую трубу асфальтобетонного завода.

Они уже шли вдоль покосившегося бетонного забора, на котором каких только надписей не было – и политических, и можно сказать, сексуальных, и так называемых музыкальных. От нечего делать Утюгов читал их вслух, иногда смеялся, когда надписи были сделаны в рифму.

Матвей нырнул в пролом, придержавшись за ржавый прут арматуры.

– Ты вопросов лишних мужику не задавай, говорить буду я, а ты только присматривайся.

– Лады, – отвечал Утюгов.

Они оказались на узкой асфальтовой дорожке, пролегавшей между забором и бетонными колоннами, над которыми простирался навес. Тут стоял удушливый запах разогретой смолы. Утюгов глянул вниз, под навес. Там метрах в трех, на дне огромного бетонного бассейна блестел, словно начищенные хромовые сапоги, расплавленный битум.

– Не хочешь со своей пушкой попрощаться? – спросил Толстошеев, указывая на горячий битум. – Там ее никто никогда не найдет – лучшее хранилище для использованного инструмента.

– Чего прощаться? – пожал плечами Утюгов. – Ствол – он вещь неодушевленная и никаких приятных воспоминаний у меня с ним не связано, одна головная боль.

– А я оружие люблю, – отозвался Матвей, не спеша извлекая пистолет из кармана и разглядывая вороненую сталь. – Глушитель у тебя хороший, жаль выбрасывать.

– Итальянский, – сказал Утюгов и назвал модель глушителя.

– Хороший, маленький, – поглаживая его ладонью, приговаривал Толстошеев. – Точно без звука бьет?

– Вообще без звука ни одна пушка не стреляет, но эта тихая, словно дверь хорошей иномарки закрываешь, шпок – и все!

– Давненько не стрелял, – улыбаясь, говорил Толстошеев и огляделся по сторонам. – Никого нет?

– Поблизости никого.

Ближайшие люди находились возле грохочущего асфальтосмесителя и даже если кричать, надрываясь, они бы не услышали.

Толстошеев прицелился в дно ямы, там, где на битуме плавал желтый кленовый лист.

– Как думаешь, попаду?

– Чего ж не попасть, метров пятнадцать расстояния, а цель крупная. Ты же не в яблочко метишь? Главное, чтобы, мишень яркой была, на фоне выделялась.

Желтое на черном – хорошее сочетание.

– Смотри, – сказал Толстошеев и показал рукой куда-то за Утюгова, словно увидел кого-то из знакомых.

Данила машинально обернулся, и в этот момент Матвей, вскинув пистолет, нажал на спусковой крючок. Пуля вошла Утюгу в спину. Наемный убийца обернулся с таким выражением на лице, словно кто-то хлопнул его по плечу. Удивление, растерянность, непонимание просматривалось в его глазах. Сказать он уже ничего не мог.

Толстошеев второй раз нажал на курок, целясь в голову. Пуля вошла в щеку. Утюгов рухнул животом на край ямы.

Матвею пришлось поспешить, еще немного и Утюгов перевалился бы через край.

– Эй, а должок отдать? Денежки, – абсолютно спокойно приговаривал Матвей, удерживая мертвеца за шиворот. – Если бы ты молнию не застегнул, они могли бы и выскользнуть.

Завладев деньгами, Толстошеев разжал пальцы. Перевернувшись в воздухе, мертвый Утюгов упал на вязкую поверхность битума. Сперва пленка прогнулась, словно труп упал на черный, плотно натянутый полиэтилен, под которым пряталось густое желе, затем пленка разорвалась в двух местах, и труп медленно погрузился в черную горячую жижу. Последними исчезли кроссовки, на подошвах которых виднелась налипшая влажная глина.

Взяв пистолет за глушитель, Толстошеев прицелился и метнул его, как нож, сильно и резко. Железо пробило пленку и мгновенно исчезло в густой горячей жиже.

Черная расплавленная смола линзой вздулась над прорывом.

– Ну, вот и все!

Матвей отряхнул руки, поискал глазами гильзы. Нашел их не сразу, пришлось ворошить траву палкой. Он напоминал дачника, который ищет грибы.

– Вот одна, вот и вторая – аккуратненькие, блестящие.

И гильзы тоже полетели в черный как безлунная ночь битум.

Рабочие возле смесителя видели, что на территорию зашли два человека, а обратно возвращался один, в длинном плаще. Но их это не заинтересовало, главное, что шли мужчины без ведер, и возвращался мужик с пустыми руками, значит, битум не крали. Ну, самое большое, помочились где-нибудь у забора, так это в порядке вещей.

Толстошеев шел на дачу, весело насвистывая и запустив руки в пустые карманы плаща. Что делать с машиной, он знал. Загнал ее в подземный гараж к своим двум. Даже если кто и обнаружит машину здесь, то всегда можно сказать, что Утюгов попросил, чтобы автомобиль постоял в отапливаемом помещении. Машина дорогая, такую надо беречь. А куда делся сам Утюгов, черт его знает! Человек он ненадежный, бывший спортсмен, год отсидевший в тюрьме. Мало ли чего он натворил, от кого прячется!

Глава 4

Джип Миши Порубова был оборудован по первому классу. Комбат с Мишаней расположились на заднем сиденье. Тут было просторно – можно вытянуть ноги.

Имелся и небольшой откидной столик, бар, где нашлось четыре сорта водки, два – коньяка, один – виски. Можно было включить и телевизор, но Комбат привык в жизни обходиться без излишеств.

– Ты бы еще писсуар в машине оборудовал, – предложил он Порубову.

– А что, можно?

– Или биде.

Только теперь Мишаня сообразил, что бывший командир подкалывает его.

– Хорошая машина, в ней жить можно.

– То-то и оно, – проворчал Комбат, – не машина, а будуар какой-то!

Что именно скрывается под словом «будуар» Комбат не знал, не приходилось ему в жизни сталкиваться с этим явлением. Но он ясно представлял себе, что десантники, даже бывшие, в будуарах не живут.

– Машина должна быть машиной, а квартира – квартирой, – наставлял бывшего подчиненного командир Борис Рублев.

– Это же не просто машина, это джип! – гордо заявил Порубов, присматриваясь, какую бы бутылку начать.

– Я больше пить не буду, – сказал уже протрезвевший Комбат.

В другое время он и выпил бы, но теперь хотелось показать Порубову, что он, Борис Рублев, умеет жить правильно.

– Я тоже не буду. Кто ж в одиночку пьет?

– Джип, Мишаня, – это военная машина.В ней должно быть всего-то сиденье, руль и рычаг переключения передач. Все остальное – излишество.

– Согласен. Но это на войне, а в мирной жизни…

– Нечего в мирной жизни под десантника косить, потому что смотрится твой джип так же глупо, как десантный берет в сочетании с двубортным костюмом.

– А, по-моему, ничего.

– Ничего, ничего… – передразнил Комбат, – тогда почему тебя на вокзале все рассматривали, как пугало гороховое?

– Видный, наверное, я мужчина, – весело засмеялся Порубов.

Засмеялся и Комбат. Оба сообразили, что дело не в машине, не в одежде, не в деньгах. Подлец может оказаться и богатым, и бедным. Честному человеку не заказано разъезжать в шикарной машине или стоять с протянутой рукой у подземного перехода.

– Печку хоть выключи, – обратился Комбат к шоферу, – когда тепло, спать хочется. Я к теплу не привык.

Вскоре в машине сделалось прохладно. Комбат застегнул куртку, скрестил руки на груди и принялся смотреть на дорогу сквозь лобовое стекло.

– Летим, как на пожар, будто опаздываем.

– Чего бы не лететь? Дорога пустая, ночью ни мы никому не мешаем, никто и нам дорогу не загораживает.

Взгляд Бориса Ивановича Рублева стал мечтательным. Он любил ночную дорогу, любил внезапно срываться с места. В этом было что-то от прошлого, когда он являлся командиром десантно-штурмового батальона. Иногда приятно было почувствовать себя прежним. Такие минуты наступали, когда рядом оказывался кто-нибудь из ребят, с кем раньше приходилось побывать в деле.

Мишаня Порубов был далеко не худшим из них.

– Ты только ресторанами занимаешься? – после получасового молчания спросил Рублев.

Порубов дернулся. Он хоть и сидел с открытыми глазами, но почти выпал из реальности. За время службы в армейском спецназе научился спать где угодно и как угодно.

– Что?

– Ресторанами, говорю, только занимаешься или что посерьезнее?

– С ресторана разве проживешь,. – усмехнулся Мишаня, – они только верхний пласт – нужных людей принять. В моем китайском ресторанчике все городское и областное начальство бесплатно угощается, пьет, своих девок угощает.

– Тебе-то от этого какая польза?

– Зато я могу любой вопрос решить. Я им бесплатный ужин с водкой, шампанским и девочками, а они мне здание в аренду по сходной цене, послабление в налогах, – Порубову не хотелось иметь от Комбата тайн. – У меня пара оптовых складов есть – не в самом городе, а под Смоленском. Совсем дешево обходятся, сущие копейки, и на охрану тратиться не надо.

– Их тебе тоже за девочек да за шампанское новая власть устроила?

– Нет, старые связи в ход пустил, военные. Я в военной части склады арендую.

– Ловко устроился! – отозвался Борис Рублев. – На складах твой товар лежит, и солдатики с автоматами за бесплатно его охраняют!

– Я халяву не люблю, – не без гордости ответил Мишаня, – военные на меня молятся. Я им в часть телевизоры подарил, видеомагнитофоны, видеотеку постоянно обновляю. Иногда из харчей чего-нибудь подброшу. Теперь армия совсем не та, что раньше.

– Да уж знаю, – недовольно отвечал Комбат.

В Москву Рублев и Порубов приехали раньше, чем рассчитывали, небритые, невыспавшиеся и голодные, как каторжники.

– К Андрюхе Подберезскому поедем? – предположил Мишаня.

– Ты на себя в зеркало посмотри, на кого похож! Сначала ко мне. Сперва побреемся, в порядок себя приведем, а потом уже можно и на люди показываться.

– А что, я плохо выгляжу? – Порубов нагнулся и глянул на свое отражение в мертвом экране телевизора, укрепленного между сиденьями. Поскольку детали рассмотреть было трудно, он провел по щеке тыльной стороной ладони. Короткая иссиня-черная щетина покрывала подбородок, щеки и шею. – Вот те на! Не думал, что за ночь можно так обрасти.

– Когда волнуешься, Мишаня, борода быстрее растет!

Сколько ни приглашал Комбат шофера зайти к себе на квартиру, тот не соглашался. Это означало бы нарушить субординацию. У человека такого уровня, как Порубов, шофер просто не мог сидеть по-приятельски за одним столом.

Наконец, Комбат сообразил это, перехватив умоляющий взгляд Мишани, мол, Батяня Комбат, не лезь ты в устоявшуюся систему – все равно не пойдет.

Комбат взял под локоть Порубова, отвел его в сторону на пару шагов:

– Это, конечно, хорошо, что у тебя личный шофер есть, но какой-то он странный.

– Работа у него такая, ты уж не трогай его, пусть в машине сидит.

– Человеку поесть, попить надо.. Давай отпустим его на пару часиков?

– Он мужик самостоятельный, сам себе все найдет. Хочешь, к родственникам пойдет, вообще его видеть не будем?

– Делай, как знаешь, – махнул рукой Рублев, – я вашей бизнесменской жизнью не живу, не мне тебя учить.

После короткого разговора с Порубовым шофер с благодарностью глянул на Комбата и пошел в сторону оживленной улицы.

Порубова поразила квартира Комбата. Он удивился бы меньше, окажись в квартире золотой унитаз, такие чудеса ему доводилось видеть в некоторых особняках. Поражало то, что обстановка за последние десять лет почти не изменилась. Те же простые кресла, дешевые, но надежные стулья, стеллаж с книгами, диван. Лишь телевизор появился – японский «Sony», но и тот небольшой, да видеомагнитофон.

– Небогато живешь, – присвистнул Порубов.

– Потому и бедно живу, что такие, как ты, у меня дома свистят, – отшутился Комбат.

Не дожидаясь вопросов, Рублев распахнул стенной шкаф и подал Порубову завернутый в полиэтилен одноразовый бритвенный станок, зубную щетку.

«Словно специально для меня приготовил», – усмехнулся Мишаня, разглядывая нехитрые приспособления в заводской упаковке.

– У меня часто гости проворачиваются. Для таких, как ты, держу. Получай заодно и вешалку, пристроить на ней свой костюмчик, а я тебе что-нибудь попроще подыщу, чтобы с десантным беретом сочеталось.

– Десантный берет я для прикола надел, тебя встретить. Как понимаешь, в нем по городу не хожу.

Через час свежевыбритые, пахнущие одеколоном мужчины уже сидели на кухне. Через окно было видно, как шофер прогуливается возле машины.

– Теперь можно и к Андрюхе поехать, – Комбат пальцем подвинул к себе телефон.

Но его ждало разочарование. Андрюхи ни в тире, ни дома не оказалось.

Дома вообще никто не отвечал, Подберезский жил один после того, как развелся с женой.

В тире, где располагался офис Андрея, ответила секретарша:

– Привет, Люда..

– Андрей обещал быть после шести вечера. Раньше он не появится.

– И не сказал, где его искать?

– Нет. Вы же понимаете, если человек не хочет, чтобы его нашли, то его никто и не отыщет.

– Даже для меня исключение не сделал, – вздохнул Рублев, кладя трубку на рычаги аппарата. – Так что, Мишаня, зря мы с тобой спешили. Или, наоборот, спешили слишком медленно. Из дому ушел, а на службе не появился. Загорать нам с тобой придется до половины шестого.

Если бы Андрей Подберезский знал, что этим. утром его разыскивает Комбат, да еще не один, а в компании с Порубовым, то непременно, предпочел бы встретиться с ним до вечера. Но телефон в его квартире молчал, сколько ни накручивал Борис Рублев диск. Молчал по простой причине-штекер был вынут из разъема, а Подберезский спал, хотя не в его привычках было отдыхать днем.

День ему предстоял не совсем обычный. Он и телефон бы не отключал, но об этом его попросил сам Бахрушин. Только полковнику ГРУ было известно, что Андрей сейчас дома, и если бы Подберезский понадобился ему, то стоило приехать и позвонить условным сигналом в дверь. Странности в жизни Андрюхи начались две недели назад, когда полковник ГРУ Бахрушин попросил его об одолжении.

Подберезский не очень-то обрадовался желанию Бахрушина разместить партию оружия в тире, но не смог отказать Леониду Васильевичу.

Как человек в прошлом военный, он даже просьбу старшего по званию рассматривал как приказ, не подлежащий обсуждению.

«Если бы мог Бахрушин найти лучшее место, то не стал бы меня напрягать», – решил для себя Подберезский и согласился.

Новых хлопот в связи с этим особо не прибавилось. Бахрушин свел Андрея с майором Пивоваровым. Конечно же, Пивоваров назвался Другим именем и другой фамилией, а о том, что он майор ГРУ, разговора не велось. Он сразу же понравился Подберезскому.

Оружие завезли в тир и спрятали в небольшой комнатке за железной дверью, в той самой, где Андрею год назад пришлось приковать Рублева наручниками к трубе и оставить на несколько дней одного. Затем еще только один раз Пивоваров побеспокоил Подберезского, попросив его приехать ночью в тир.

Встречал его Андрей тогда во дворе. Пивоваров приехал на «БМВ», обошел автомобиль и вывел из него за руку странного субъекта. Странность заключалась в том, что глаза у мужчины были завязаны темным широким шарфом. Пивоваров помог ему спуститься по крутой лестнице в подвал, где располагался тир с баром.

Усадил на мешки с песком, отгораживавшие огневой рубеж от мишеней. Шепотом попросил Подберезского развернуть ширму-перегородку так, чтобы не было видно барной стойки и приметных, запоминающихся манекенов. Лишь после, этого майор Пивоваров снял шарф с глаз незнакомца.

Морда у того была явно бандитская. Подберезский в разговор не встревал, от него требовалось только открыть железную дверь, за которой прятались ящики с автоматами, якобы предназначенными для продажи.

Мужчина, а им был Утюгов, присланный Толстошеевым для апробации автоматов, потер глаза и усмехнулся:

– Острожные вы, ребята, если меня с завязанными глазами по городу везли.

– Зачем тебе знать, где оружие лежит? – спокойно отвечал Пивоваров. – Тебя же технические характеристики интересуют. Смотри, мы без обмана работаем, – Пивоваров распахнул железную дверь и указал на ящики с автоматами, – часть партии у же здесь.

Вид ящиков с оружием особого впечатления на Утюгова не произвел, сам-то он от этой сделки прибыли не получал.

– Мне это мало интересно, – проговорил бывший биатлонист, – мне сказали оружие опробовать. Я, как специалист, свою задачу выполню, а в остальном пусть у покупателя голова болит, мне чужие секреты ни к чему.

Утюгов немного лукавил. Толстошеев поручил ему не только испробовать оружие, но и запомнить серийный номер одного из автоматов, но сделать. это незаметно.

– Держи, – Пивоваров вынес из комнатки автомат и два рожка.

– Интересная штука, – Утюгов разглядывал оружие, – никогда раньше такое держать не приходилось. Навороченное, словно специально для фильма-боевика бутафоры снарядили. Тяжеловат немного, – Утюгов подержал автомат в вытянутой руке, прищелкнул рожок.

Номер, выбитый в металле, он уже запомнил и несколько раз повторил его для себя. А затем глянул на цифры: совпали.

После испытаний автомат перекочевал в ящик, Утюгову снова завязали глаза, и его увез Пивоваров. Вот этим пока и ограничилось участие Андрея Подберезского в операции ГРУ по отслеживанию цепочки, состоявшей из продавцов, посредников и покупателей оружия. Целую неделю Андрея никто не беспокоил.

Пивоваров, словно сквозь землю провалился. Бахрушин не звонил, не заезжал.

Автоматы лежали в комнатке, словно о них все забыли.

И вот вчера полковник ГРУ Бахрушин вновь дал о себе знать:

– Привет, Андрюха! – бросил он в трубку.

– Рад вас слышать, Леонид Васильевич.

– Я тебе еще не надоел?

– Вы меня даже как следует напрячь не успели. Я-то думал, от меня много работы потребуется.

– Все, Андрюха, сегодня мы наше дело и закончим. Заберу я свою мелочишку, что у тебя на складе валяется, после шести вечера будь на месте.

– До которого часа все закончим? – поинтересовался Подберезский.

– Думаю, в десять вечера, – ответил Бахрушин.

Андрюху это вполне устраивало, потому как поздний вечер и начало ночи он уже отвел для другого дела. Мужчина он был видный, свободный – такой, какие нравятся женщинам. Жениться во второй раз он пока не собирался. После того, как развелся, он долго старался придерживаться железного принципа бизнесменов и начальников: никакого флирта, а тем более, секса на службе, дело от этого только страдает.

Но трудно удержаться, если каждый день приходится проводить шесть часов подряд в обществе красивой и неглупой девушки, какой была его секретарша.

Андрюха удерживал себя от глупостей целый год, хотя и сам он, и те, кто с ним работал, видели, что Люда влюблена в него. Она готова была работать на Подберезского бесплатно, ради того, чтобы каждый день видеть его, говорить с ним. Она не могла просто пройти мимо, каждое ее движение, каждый ее взгляд выдавали ее с головой.

Даже Комбат, обычно не замечающий женщин, как-то посоветовал Андрею:

– Твоя Люда скоро изведется. Ты уж реши для себя: или сходись с ней, или увольняй.

Естественно, уволить женщину за то, что она влюбилась в него, Подберезский не мог. Он постоянно ловил себя на мысли, что Люда ему нравится.

«Никаких романов на работе, – убеждал себя Подберезский, поглядывая на собственную секретаршу, когда та поливала цветы в его кабинете, – иначе уважать себя перестану!»

Думал-то он правильно, но не мог оторвать взгляда от стройных ног девушки. Если долго себе что-то запрещать, то непременно сорвешься. Это как кипящая вода в запаянном наглухо чугунном котле: с виду прочно, стабильно, но давление, которое нарастает, непременно разорвет оболочку.

Месяц тому назад партнеры по бизнесу пригласили Подберезского на презентацию нового ресторана, расположившегося в фойе небольшого кинотеатра.

Мероприятие задумывалось как солидное, и все должны были явиться с женами.

Чтобы не выглядеть белой вороной, холостяк Подберезский вынужден был пойти с секретаршей.

День, как назло, сложился так, что не оставалось времени ни отдохнуть, ни перекусить. Уставший, голодный Подберезский вместе с Людой оказался у фуршетного стола. Выпивки – море, а вот с закуской организаторы явно просчитались. Порезанные кубиком сыр, ветчина, красный перец чередовались с маслинами. Все это было нанизано на короткие деревянные шпажки и разложено на кучерявых салатных листьях.

С такой закуской Подберезский изрядно захмелел, а потому и не заметил, как оказался вместе с Людой не в людном фойе, переоборудованном в ресторанчик, а в пустом зрительном зале кинотеатра, где света было ровно столько, чтобы отличить белый экран от черного занавеса. Они сидели на заднем ряду, курили, стряхивая пепел в пустую сигаретную пачку. И Андрею вспомнилось, как называют эти места в кинотеатрах – места для поцелуев. Сзади тебя никого нет, значит, некому подсматривать.

Когда Людмила затягивалась сигаретой, то короткая вспышка огонька выхватывала из полумрака ее лицо, обрамленное прямыми темными волосами, и пальцы с ярко накрашенными длинными ногтями. В лаке переливались металлические блестки, словно искорки фейерверка. И Андрей увидел, что такие же искорки, способные разжечь огонь, пляшут в глазах девушки.

Она ужасно волновалась, Андрей это видел, пальцы подрагивали, в перерывах между затяжками Людмила нервно покусывала губы. Девушка принялась гасить сигарету в картонной крышечке от пачки, но тлеющий уголек раскрошился.

Андрей успел подхватить ладонью горячие искорки, летевшие на паркет, случайно прикоснулся к руке девушки. Ее ладонь была холодной, как лед. Людмила как зачарованная смотрела на гаснущий огонек в руке Подберезского.

– Тебе же больно, – прошептала она.

– А тебе холодно.

Уголек погас.

Андрей опомнился лишь после поцелуя. Он сам не мог вспомнить, кто к кому потянулся первым, кто подал первый знак, возможно, они сделали это одновременно. В тот вечер они рассказали друг другу все, о чем думали долгое время, быстро и сбивчиво. Но каждый из них понимал, что имел в виду другой.

Подберезский сразу же, без обиняков предупредил Люду, что жениться во второй раз не собирается. Но, как оказалось, она к этому и не стремилась. Ей достаточно было знать, что она нравится Подберезскому, что ему приятно целоваться с ней.

Встречаться они договорились так, чтобы никому не попадаться на глаза.

Идеальным местом для этого был тир, естественно, ни днем, ни вечером, а ночью.

Он располагался достаточно глубоко под землей, ни один звук не пробивался из .него на улицу. По установившейся традиции только Подберезский имел право появляться там ночью.

Больше всего Андрей опасался, что их с Людмилой «накроют», после того, как он сменил в кабинете мебель и вместо громоздких, похожих .на присевших бегемотов кресел, там появился элегантный раскладной диван. Остальное из того, что могло понадобиться любовникам, там уже имелось: небольшая душевая кабинка, кофеварка, печка СВЧ и холодильник. При желании в тире можно было жить неделю или две, не выбираясь на поверхность.

Звонок Бахрушина пришелся именно на такой день, когда Подберезский договорился встретиться с Людмилой. Вот и старался Андрюха отоспаться днем, чтобы не уснуть раньше времени ночью.

Ровно в. половине шестого Подберезский появился в тире, облаченный в джинсы, свитер и куртку. Андрей любил свое заведение, оно казалось ему более родным, чем собственная квартира, особенно после того, как он стал здесь по ночам встречаться с Людмилой.

– Привет, – бросил он бармену, протиравшему стойку.

Посетители уже разошлись, вернее, бармен их выпроводил, ведь Подберезский предупредил, чтобы после восемнадцати ноль-ноль здесь ни единой живой души не осталось.

Бармен, одетый в камуфляжную форму, поверх которой носил военный жилет с кармашками, подмигнул Андрюхе:

– Каждый день работать бы так, Андрей, до шести – и по домам.

– Размечтался! У меня здесь с друзьями встреча назначена, иначе работать бы тебе и работать.

Подберезский придирчиво осмотрел зальчик, прилегающий к тиру.

Раздвижная ширма-перегородка была расправлена лишь до половины. Основная гордость заведения – манекены, облаченные в военную полевую форму разных стран, находились в полном порядке. Никому из посетителей не пришло в голову поменять кепки с кокардами, нацепить американскому морскому пехотинцу серую шапку-ушанку советского солдата.

На всех столиках аккуратно, ровно по центру стояли пепельницы, исполненные из половинок ручных гранат, распиленных ножовкой. За этим атрибутом тира бармену приходилось следить очень тщательно, посетители любили прихватить в качестве сувенира такие штучки.

Как последний идиот, Подберезский постучал в дверь собственного кабинета.

– Да, – услышал он милый голос Людмилы. Бармен старательно делал вид, что ни о чем не догадывается.

– Ты?! – радостно воскликнула девушка, увидев Андрея.

Тот поспешно закрыл за собой дверь и только тогда сказал:

– Ну конечно же я!

– Ничего не изменилось?

– Сегодня встречаемся здесь в десять вечера.

– Почему не раньше? Все же уходят прямо сейчас.

– Извини, у меня дела.

Людмила подозрительно посмотрела на Подберезского: "Уж не с другой ли женщиной решил он здесь встретиться? "

– Ревнуешь? – улыбнулся Андрей.

– Немного. Мы же с тобой договаривались, на работе никаких бесед, никаких взглядов и никаких прикосновений, – проворковала Люда, обнимая Андрея за шею.

– Боже мой, – вздохнул тот, – тебе ничего невозможно объяснить толком.

Научись думать еще о чем-нибудь.

– Кроме тебя?

– Я знаю, это сложно, – Андрей осторожно отстранил от себя девушку. – Мне так же трудно не думать о тебе. Поверь, и мне хотелось бы поскорее остаться с тобой наедине, но у меня встреча, от которой я не могу отказаться.

– Если бы я не была твоей секретаршей, то непременно сказала бы: мне не нравятся твои встречи. Мне не нравится то, что сложено в небольшой комнатке за железными дверями.

– Даже если тебе очень интересно, все равно я не могу рассказать, что там.

– Нет, – резко ответила девушка, – я твоя секретарша, мне знать об этом не положено, я и не хочу знать.

– Правильно мыслишь.

– Ой, – спохватилась Людмила, – тебе звонили.

– Кто?

– Не успела спросить.

– Не по делу?

– Скорее всего, кто-то из друзей или знакомых, тот, кто давно тебя не видел.

– Комбат! А что ты ответила?

Людмила улыбнулась:

– Я сказала, что тебя можно найти здесь с шести до девяти.

– Черт! – вырвалось у Подберезекого.

– Я не то сделала?

– Все правильно. Конечно же, ты не могла сказать, чтобы меня искали после десяти.

В дверь раздался легкий стук. Люда тут же отпрянула от Андрея.

– Какого черта стучишь? – рявкнул Подберезский на бармена, хотя в душе был ему благодарен. Войди тот без предупреждения, он стал бы свидетелем нежелательной сцены.

– Я уже закончил, вот ключи, – бармен положил связку на столик и, выходя, не удержался, чтобы не подмигнуть Подберезскому.

– Запомни, – бросил ему вдогонку Андрюха, – на работе в дверь не стучат.

– Запомнил, – глухо ответил бармен, и вскоре послышались его торопливые шаги по лестнице.

– Мы одни? – спросила Людмила.

– Одни мы будем после десяти, – напомнил ей Подберезский.

Девушка состроила кислую мину:

– Да-да, я все помню, о чем мы с тобой договаривались, но…

– Никаких «но».

– Конечно, до встречи, – Людмиле пришлось встать на цыпочки, чтобы поцеловать Андрея в щеку и успеть прошептать на ухо:

– Я буду ждать десяти вечера.

– Конечно.

Андрей устало опустился на раскладной диван.

«Чертовы автоматы! Вот же, Бахрушин подсиропил, – подумал он, – еще четыре часа сидеть в подземелье, не зная, чем себя занять. А мог бы… – и он ладонью прошелся по мягкому матрацу, вспомнив все приятное, что у него было связано с этим диваном. – Надеюсь, Бахрушин не зря старался», – вздохнул он и вспомнил, что предосторожность не помешает.

Он вышел в тир и закрыл на засов тяжелую металлическую дверь. Теперь только он мог впустить кого-нибудь вовнутрь, снаружи дверь не открывалась.

Андрей вновь устроился на диване, запрокинул голову, уткнувшись затылком в мягкое изголовье, и закрыл глаза. Он представлял себя вместе с Людмилой.

«Может, жениться? – подумал он. – Нет, любовница – это радость, от которой всегда есть шанс отказаться. А жена, – усмехнулся он, – одна у меня уже была, но ничего хорошего из этого не вышло. Любили мы друг друга не меньше, чем с Людмилой сейчас. Любовь хороша до той поры, пока людям нечего делить, кроме удовольствий».

Тишина вокруг Подберезекого царила такая, что, казалось, можно расслышать, как падают пылинки на ковер. И тут сквозь эту тишину пробились тяжелые шаги на лестнице, ведущей к железной двери.

«Бахрушин, что ли?» – подумал Андрей, с неохотой выводя себя из состояния дремы.

В дверь постучали, но не условным стуком, а настойчиво и уверенно, можно сказать, даже по-хозяйски. Андрей подошел к письменному столу и включил тумблер. Секунд через пятнадцать на маленьком мониторчике системы безопасности высветилось изображение. Возле двери стояли двое – Комбат и кто-то, чье лицо пряталось под краем десантного берета. Камера располагалась наверху и при всем желании не могла заглянуть в прикрытые глаза спутнику Комбата.

– Не отвечает, – услышал Подберезский знакомый голос, но не смог вспомнить, кому он принадлежит.

– Я же говорил тебе, позвонить сперва надо.

– Вот же, дела, – возмутился Комбат, – собирались посидеть, водки попить, а его нет. Быть того не может, чтобы Андрюха секретарше не правду сказал! Ведь говорил, что в шесть в тире появится.

– Это тебе не он сам говорил, а его секретарша.

Этот разговор Андрей слушал, уже стоя перед самой дверью, положив руку на засов. Умом он понимал, что лучше всего встретиться с Бахрушиным с глазу на глаз, без Комбата, тем более, без его спутника, которого он до сих пор не мог идентифицировать. Но душа противилась тому, чтобы оставить дверь закрытой.

Вполне могло случиться, что Бахрушин появится прямо сейчас столкнется с Комбатом нос в нос, и тогда, поди, объясни Рублеву, почему не открывал дверь!

«Черт с ним!» – Андрей потянул засов и распахнул дверь.

Он сразу же узнал Мишаню, лишь только встретился с ним взглядом.

– Андрюха! – взревел тот и обнял Подберезского.

– Нельзя – через порог, – Андрюха перетащил Мишаню на свою территорию и тут уж принялся мять.

Комбат стоял в стороне, на время забытый друзьями, и радостно улыбался, думая при этом:

«Старая дружба не проходит, она словно хроническая болезнь. Можно ходить годами, не вспоминая о ней, а прижмет, и поймешь, ничего важнее в жизни нет».

– Батяня, ты почему не позвонил, не сказал мне?

.

– До тебя дозвонишься, – ухмыльнулся Рублев, пожимая Подберезскому руку.

И это эмоциональное рукопожатие по сравнению с бурей чувств, проявленных Мишаней, казалось верхом спокойствия.

– Ах, да, меня дома не было, – Андрюха отвел взгляд, потому как Комбат по глазам понимал, врет он или говорит правду.

– Чего тут гадать, – предложил Мишаня, – к тебе ехали, тебя и застали, – и он извлек из кармана две бутылки водки. – Комбат сказал, что закусь у тебя найдется.

– У меня и выпить навалом, – широким жестом Андрюха показал на бар, где в закрытом на ключ холодильнике со стеклянной дверцей громоздились бутылки с выпивкой.

Дверь закрыли. Комбат по-хозяйски уселся за один из столиков, придвинул к себе половинку гранаты, старательно промытую барменом, и закурил.

– Андрюха, это ж сколько вы с Мишаней не виделись?

Андрей задумался. Получалось, что три года. Но признаваться в этом не хотелось. Что за друзья, которые не видятся годами?

– Долго, – произнес он.

– Значит, за встречу не грех и выпить. Подберезский вернулся из-за стойки с тремя насухо протертыми высокими стаканами и минералкой в двухлитровой пластиковой бутылке, которую зажал под мышкой. Из закуски он поставил глубокую тарелку с салатом, порезанное вяленое мясо и вазу с солеными орешками.

– Посмотри, какой Мишаня крутой стал! – Комбат был горд за Порубова.

– Бывают и круче, – безразлично заметил Подберезский. – Мне Мишаня дорог не костюмами и деньгами, а тем, что он меня из-под огня вынес, когда другие боялись голову из-за камней высунуть.

– Ну, ты и скажешь, боялись! – обиделся Комбат. – Среди моих ребят таких один-два и обчелся. Трусы у меня не задерживались.

– Можно подумать, я не боялся, – вставил Мишаня, – каждому страшно под пули голову совать. Я сам настоял, чтобы Комбат меня отпустил, желающих хватало.

– Когда я на солнцепеке лежал, мордой в камень уткнувшись, я совсем по-другому на мир смотрел.

Мишаня с непониманием смотрел на пустой стакан перед собой. По его разумению разливать водку являлось привилегией хозяина.

– Андрюха, в кои веки мы с тобой встретились!

Подберезский легко подхватил бутылку с водкой, свинтил пробку, налил в два стакана. Себе наливать медлил, его рука остановилась на полдороге с наклоненной бутылкой. Жидкость доходила почти до самого среза горлышка, чуть-чуть наклони и польется. Подберезский был в замешательстве. Предстоящая встреча с Бахрушиным требовала оставаться трезвым, как стеклышко, да и с женщинами он предпочитал совершать забавы на трезвую голову.

– Чего засомневался? – усмехнулся Комбат, не узнавая своего бывшего подчиненного, одного из немногих, умевшего пить наравне с ним самим.

– Нельзя мне сегодня, – через силу проговорил Андрюха и налил вместо водки минералку.

Мишаня вновь присвистнул, тут же спохватился и сплюнул через левое плечо.

– Так не пойдет, – твердо сказал он.

– Погоди, Мишаня, а вдруг у человека появилась веская причина?

– Ты что, закодировался?

Подберезский отрицательно мотнул головой.

– Заболел? – предположил Рублев. Подберезский вновь мотнул головой, но уже не так убежденно.

– Точно, заболел. Небось, антибиотики пьет? – подколол друга Мишаня Порубов. – Как они там называются… – он несколько раз щелкнул пальцами, пытаясь вызвать из памяти название антибиотика, – трихопол.

– Да, все болезни – от старости, – проговорил Комбат, – и только венерические – от удовольствия. Где ты эту дрянь поймал? – Не в этом дело, – отводя взгляд, проговорил Андрей Подберезский и сжал в пальцах стакан.

– Не хочешь, не говори, – Комбат и Порубов переглянулись. – Странный ты, Андрюха, темнишь чего-то.

Подберезский зло выплеснул минералку на бетонный пол и налил на дно водки, чуть-чуть, в полмизинца.

– Если антибиотики пьешь, тебе и столько нельзя.

– Я же сказал, что здоров, – сильней разозлился Андрюха.

– Ну что ж, за встречу, – осторожно предложил Рублев и, боясь разбить стакан из тонкого стекла, чокнулся с Подберезским. – У нас в Москве неплохая команда сложилась, – закусив выпивку, принялся рассказывать Порубову Комбат, – я, Андрюха и полковник из ГРУ. Ты его, Андрюха, давно видел?

– Недавно.

– Как он?

– Неплохо, – односложно отвечал Подберезский, понимая, что Бахрушин не одобрит присутствие в тире Порубова.

«Как их отсюда выпроводить, – напряженно думал Андрей, – чтобы не обиделись?»

Без санкции Бахрушина он не мог взять на себя ответственность рассказать Комбату и Михаилу Порубову правду.

– Еще не женился? – Комбат подмигнул Под-березскому.

– За пару дней такие дела не делаются.

– У тебя на лице, Андрюха, написано, что у тебя появилась постоянная женщина.

– С чего ты, Борис Иванович, взял?

– Одеваться дорого и со вкусом стал, одеколоном от тебя хорошим пахнет, бреешься теперь не с утра, а с вечера.

Андрюха машинально взялся рукой за щеку. Точно, он побрился совсем недавно.

– Если один спать ложишься, то к чему с вечера бриться?

Комбат и Порубов рассмеялись.

– Вычислил тебя Батяня, – Порубов засыпал в рот пригоршню орешков и повернулся к Рублеву вместе со стулом. – У него свидание сегодня. Как бы хороши друзья ни были, а женщину на них он не променяет. Ты нам, Андрюха, честно скажи, когда она к тебе придет, чтобы мы успели смотаться.

– Бросьте, все это выдумки, – сказал Андрей, но по его лицу было видно: все предположения Комбата – чистая правда.

– Как это я сразу не догадался? – Борис Иванович рассматривал этикетку на водочной бутылке. – Всех сотрудников из тира выпроводил, дверь не сразу открыл, выбрит, надушен, рубашка светлая…

– И выглаженная, – вставил Порубов.

– Нет, парировалКомбат, легкомысленная.

Глава 5

Тем временем полковник ГРУ Бахрушин остановил машину возле гастронома на шоссе Энтузиастов.

– Николай, подожди меня здесь. Если долго стоять придется, я тебе позвоню, – и, засунув руки в карманы плаща, нырнул в арку высокого дома, рядом с магазином готовой одежды.

Он приехал примерно на час раньше, чем было договорено с машиной и специальной группой, которой предстояло погрузить партию опытного оружия. Что делать с автоматами, в ГРУ еще не решили, и пока отправляли на склад.

Была вероятность того, что за тиром наблюдает кто-нибудь из тех, кто собирается купить опытную партию. Поэтому Бахрушин и решил приехать пораньше.

Его появление не должно было вызвать особого подозрения, он бывал здесь и в прежние времена – довольно часто. Народ в тире Подберезского крутился разный, от бывших спецназовцев до откровенных бандитов.

Андрюха четко вычислил конъюнктуру: стрелять любят многие, а если к этому добавить неплохой бар с хорошим кофе, то отбоя от клиентов не будет.

Бахрушин решил сначала посмотреть, как обстоят дела с парадного входа, с улицы, хотя и договорился с Подберезским, что придет с черного входа. Старый довоенный дом смотрел окнами на троллейбусную остановку.

Знаки запрещали стоянку с обеих сторон переулка, и ничего подозрительного Бахрушин здесь не обнаружил. Он обошел дом и свернул во двор.

Память у полковника была великолепная, и он зрительно помнил большинство машин, постоянно стоявших во дворе.

Тут же ему в глаза бросился новый джип «чероки», расположившийся не у заборчика, как остальные автомобили, а прямо на проезде, чуть вправо, чтобы дать возможность проехать другим машинам.

В салоне джипа горел неяркий свет, и шофер коротал время, щелкая семечки. Шелуху он аккуратно собирал в кулак. Занятие для водителя такой почтенной машины было странным. Обычно за рулем дорогих машин сидят парни, которые знают, что дверцу важному пассажиру нужно открыть собственноручно, умеющие, если придется, взять на банкете вилку и нож правильно.

Взгляд Леонида Васильевича Бахрушина упал на номера машины.

«Смоленские, – усмехнулся он. – В провинции все проще, чем в столице».

Нутром он уже чувствовал, что этот автомобиль оказался здесь, скорее всего, случайно. Если бы покупатели оружия решили установить слежку за тиром, то делали бы это более изощренно. И если бы ни провалы последних дней, он даже не стал бы уточнять, кому принадлежит машина.

Бахрушин отошел в глубь сквера и, продолжая наблюдать за машиной из-за кустов акации, вынул трубку мобильного телефона.

– Семнадцатый, – бросил он в микрофон, – проверьте, кому принадлежит машина «гранд чероки», госномер…

Ждать пришлось секунд двадцать, не больше.

– Машина зарегистрирована в Смоленске на имя предпринимателя Порубова Михаила Ивановича, шестидесятого года .рождения.Доверенность на управление выписана на имя Николая Платонова.

– Подробнее о владельце, пожалуйста.

На этот раз ждать пришлось минуту, после которой Бахрушин узнал, что Михаил Порубов служил в десантно-штурмовом батальоне в Афганистане.

– Посмотрите, командиром батальона был майор Рублев Борис Иванович? – уже догадался Бахрушин.

– Все точно, но командовал он им тогда в звании капитана, майора ему присвоили чуть позже.

– Понятно. Спасибо, семнадцатый, – у Бахрушина отлегло от сердца.

Он хоть и знал, что майор Пивоваров привозил представителя покупателя оружия в тир с завязанными глазами, но после того, как Пивоварова нашли мертвым в багажнике собственной машины, приходилось ждать чего угодно.

«Свои у Андрюхи!»

Полковник Бахрушин появился перед капотом джипа «чероки» внезапно, водитель даже не успел заметить, с какой стороны вынырнул невысокий, в возрасте, но все еще крепкий, мужчина в штатском. Бахрушин постучал ногтем по боковому стеклу, мол, опускай.

– Чего тебе, батя? – шофер подумал, что это один из жильцов дома, который сейчас начнет ругаться из-за того, что машина стоит под окнами.

– Коля, твой хозяин Миша Порубов там, внизу?

Николай Платонов смотрел широко открытыми глазами на абсолютно незнакомого человека, который называл его по имени и знал, кто его хозяин.

– Угу, – глухо отозвался водитель и, не мигая, продолжал смотреть на Бахрушина.

– Значит, порядок. Машину я бы тебе посоветовал отогнать за скверик. Уж очень она большая. Дом старый, в нем много пенсионеров живет, они дорогих машин не любят. Кто-нибудь обязательно придет скандал устроить.

«Черт возьми, – подумал Николай, – один к одному мои мысли воспроизвел!»

И хоть Бахрушин говорил спокойно, без напряжения, в его голосе чувствовалась уверенность в себе. Водитель, привыкший возражать даже офицерам ГАИ, выполнил его просьбу, джип объехал скверик и припарковался с другой стороны двора.

«Чего это я его послушался?» – спохватился Николай Платонов, когда заглушил двигатель.

Бахрушин тем временем, подсвечивая себе маленьким карманным фонариком, спускался по крутой лестнице в подвал. Бахрушин всегда имел при себе запас маленьких, но необходимых вещей: складной ножик с множеством лезвий, среди которых имелись и пилки, и отвертки, фонарик, калькулятор. Иногда подчиненные подшучивали над ним из-за такой привычки. Иногда случалось, что эти вещички пригождались. То света в подъезде нет, то шуруп в стуле вывернулся, а отвертку не найти.

Бахрушин постучал в дверь.

– Ну вот, – шепотом произнес Комбат, – мы тебе, Андрюха, и помешали, женщина твоя пришла. Не будет же она сидеть в компании с мужиками – водку пить?

– Это не она, – шепотом ответил Подберезский.

– Мы не помешаем, – хихикнул Порубов, – Андрюха, если ты не против, мы спрячемся вон за той дверью, – и он указал на дверь, за которой были складированы опытные образцы автоматов. – Закроешь нас, только не забудь бутылку дать. Мы с Комбатом хоть всю ночь там просидим, ты только постарайся побыстрее управиться.

Увидев Бахрушина, Подберезский виновато развел руками:

– Я не один, Леонид Васильевич.

– Знаю, Комбат у тебя и Михаил Порубов.

– Откуда? – только и воскликнул Подберезский.

– Разведка донесла.

Когда Бахрушин с Андрюхой вошли в бар, то застали странную картину.

Комбат с Порубовым сидели за столиком, и перед ними стояли лишь начатая бутылка минеральной воды и три стакана.

– Извините, Леонид Васильевич, – Комбат поднялся из-за стола, – мы думали, Подберезский женщину ждет, а он, оказывается, вас от нас спрятать решил.

– Добрый вечер, – Бахрушин пожал руку сперва Комбату, затем Порубову и представился просто:

– Леонид Васильевич.

– Михаил, – назвался бывший десантник.

– Да он о вас, ребята, все знает, работа у него такая, – махнул рукой Подберезский, не зная, о чем сейчас можно говорить, а о чем нет. Он-то думал, что Бахрушин приехал с машиной и спецгруппой, чтобы тут же забрать оружие.

– Не волнуйся, Андрей, все нормально, – Бахрушин подсел к столу, повертел бутылку минеральной воды. – С чего это вы образ жизни изменили?

Комбат достал из-под стола водку.

– Я же сказал, думали женщина, вот и спрятали.

– Чисто мужской рефлекс, – пробормотал полковник ГРУ.

– Невеселый ты какой-то, Леонид Васильевич, – Комбат, прищурившись, посмотрел на Бахрушина.

– Неприятности у меня, Комбат. Тебя в городе не было, вот я и попросил Подберезского об одном одолжении.

– Не заладилось?

– Да, – Леонид Васильевич вскинул голову и попробовал улыбнуться.

Ему не хотелось говорить о собственных неудачах. К чему? Встретились старые друзья, и не стоит портить им вечер.

– Бахрушину стакан поставь.

– Я сейчас на службе, – ответил полковник, – но минералки выпью.

– Тогда и я пить не стану, – Комбат переставил водку на стойку бара и решил подробнее представить Мишу Порубова. – Мы служили вместе.

– Знаю, – коротко отвечал Бахрушин. Даже Знаю, что шофера его зовут Николай. Я, кстати, попросил его на другую сторону двора машину отогнать.

– Послушался? – с удивлением спросил Порубов.

– Даже словом не возразил. Никто странный к тебе в последние дни не наведывался? – спросил Леонид Васильевич у Подберезского.

– Нет, только постоянные посетители.

– И то хорошо.

– Пойдем, – Комбат поднялся и тронул Порубова за плечо, – раз у них дела, значит, мешать не станем, – в голосе Комбата чувствовалась обида.

– Сиди, – бросил Бахрушин и протянул руку. – Андрюха, ключи.

Какие ключи, уточнять не пришлось. Полковник ГРУ открыл металлическую дверь и вынес из подсобки немного непривычного вида автомат.

– Приходилось с таким обращаться?

Комбат и Порубов внимательно разглядывали положенное на стол оружие.

– Похожую игрушку видел, но не совсем такую.

– Нравится? – спросил полковник ГРУ – Даже не знаю. Пока в руках не подержишь, пока в грязи и пыли с автоматом не проползешь, до тех пор не узнаешь, стоящая вещь или просто навороченная крутая игрушка.

– Более современного стрелкового оружия не существует, – спокойно сказал Бахрушин. – Попробуй, Комбат, навскидку сказать, что ту к чему.

– Раз ствол длинный, значит, бой у него прицельный, раза в полтора выше, чем у базовой модели.

– Почти угадал, в один и четыре десятых раза.

– Так, – склонив голову на бок, продолжал рассматривать автомат Борис Иванович.

– Ты не церемонься, в руки возьми!

– Прицел у него интересный, – разглядывая оптику, бормотал Рублев, – блок питания, значит, электроника.

– Ага. Лазерный. На этот раз наполовину угадал. Включи-ка его.

– Лазерный прицел – не совсем серьезно, – рассуждал Комбат, пытаясь найти кнопку включения. – Выстрел должен быть неожиданным, а красную точку любой дурак заметит, не успеешь курок вовремя нажать. Не включается что-то.

Комбат направил автомат в сторону мишени, но красную точку лазерного прицела так и не увидел.

– Нет, все работает, – усмехнулся Бахрушин, – ты в окуляр загляни.

И только сейчас Комбат понял, в чем дело. Стоило ему глянуть в окуляр, как перед ним предстала картинка, похожая на ту, которую видишь в прибор ночного видения. Лазерный прицел работал в диапазоне невидимых глазу волн, сквозь оптику же четко просматривалась точка.

– Хитро, – сказал Комбат, – в наше время таких не делали.

– Что ты еще сказать о нем можешь?

– Стреляет, наверное, почти бесшумно?

– И тут ты прав, Борис Иванович.

– В горах воевать с такими хорошо, – мечтательно произнес Рублев, – там обыкновенный автомат иногда просто бесполезен.

– Он для гор и для городских условий создавался, – сказал Леонид Васильевич. – Вы хоть знаете, почему в девятнадцатом веке русские войска так долго Чечню не могли захватить? – спросил Бахрушин.

– Горы, партизаны… – неуверенно ответил Порубов.

– Не совсем, – Леонид Васильевич взял в руки автомат. – Тогда на вооружении у русской армии были гладкоствольные ружья. Из них на большое расстояние прицельно не выстрелишь, а у горцев имелись хоть и старые, можно даже сказать, допотопные, но английские нарезные ружья с длинными стволами. Я пару таких в музее видел. В общем, они были вчерашним днем по сравнению с русскими. Но дальность стрельбы у них – раза в три выше. А тактика у горцев была простая: устраивали завал на дороге, русские войска подходили, начинали разбирать его, а те из укрытия, из заранее пристреленных точек строчили длинноствольными ружьями. Русские из гладкоствольных до них просто не доставали. Вот так и тянулась война почти десять лет, пока на вооружение не поступили первые русские винтовки.

– Да уж, наконец-то наши конструкторы учли опыт столетней давности, – усмехнулся Комбат.

– Лучше позже, чем никогда, – ответил полковник ГРУ.

– Ну и что? – Рублев упер автомат прикладом в колено. – Хорошая вещь, но все равно игрушка.

– Почему?

– Он до тех пор игрушкой будет, пока на вооружение в войска не поступит. Сейчас такие штучки только на салонах по торговле оружием увидишь, да в выпусках новостей. А солдаты как ходили со старыми АКМами, так и ходят.

– Хочешь испробовать? – предложил Бахрушин.

Комбат пожал плечами. Он был не прочь пострелять из новейшего автомата.

– Рожок есть?

– Только одна просьба, – предупредил Бахрушин, – гильзы все до единой собрать – для отчета.

– Идет!

Комбат не стал ложиться, он вскинул автомат, упер приклад в плечо и одиночными всадил три пули в мишень.

– Свет погаси, – предложил Бахрушин. Андрюха повернул выключатель, и тир погрузился в полную темноту, такую густую, что никто никого не видел.

Рублев припал к окуляру ночного прицела. Как оказалось, в автомате имелось еще одно незамеченное им ранее устройство – инфракрасная подсветка – иначе бы ничего, кроме зеленой точки лазерного прицела, Комбат не увидел бы.

Прозвучали три негромких выстрела, полыхнул огонь. Когда Андрюха включил свет и принес мишени, то оказалось, что в полной темноте Комбат стрелял точнее, чем при свете.

– Мне можно? – поинтересовался Порубов.

– И ты попробуй, – получив утвердительный кивок от Бахрушина, согласился Комбат.

– Что ж ты, Борис Иванович, не спрашиваешь, откуда и почему взялись эти автоматы в тире Подберезского? – усмехнулся Бахрушин.

– Чего спрашивать, – пожал плечами Рублев, – дело какое-то у тебя было.

Только, судя по всему, оно завершается.

– И не совсем так, как мне хотелось, – грустно добавил Бахрушин.

– Что ж, пройдет время, и, думаю, мы о нем узнаем.

– Я вам хоть немного помог? – спросил Подберезский. – А то даже неудобно как-то. Вроде ничего не делал.

– Помог, Андрей, помог, – приободрил его Бахрушин. Но по глазам его было видно, что проблем больше, чем успехов.

Комбат почувствовал, что он и Порубов стали лишними, Бахрушин хочет довести до конца то, что начал, и помощь ему не требуется.

– Мы пойдем.

– Оставайтесь, – предложил Подберезский.

– Нет, без обид. Мы же без предупреждения приехали, знали, на что шли.

– Завтра встретимся, – предложил Бахрушин, – если время у меня найдется. Давно не видел тебя, Борис Иванович, хорошо бы посидеть, потолковать.

– Звони, Леонид Васильевич, мы с Порубовым пока в Москве, а там, даст бог, рванем в Сибирь к Бурлакову. И Андрюху прихватим, если, конечно, захочет.

Бахрушин не противился их уходу. Когда джип. «чероки» уехал со двора, полковник ГРУ вновь достал мобильный телефон.

– Все в порядке, приезжайте, – бросил он в трубку.

Машину – небольшой фургон абсолютно гражданского вида, в таких возят мебель, – подогнали к дому. Никто из жильцов дома не увидел, как четверо крепких мужчин носили ящики с автоматами из тира.

– Спасибо, Андрей, – на прощание сказал Бахрушин и не стал больше спускаться вниз.

В кармане он уносил десять гильз, оставшихся после стрельбы из автомата.

Подберезский дожидался прихода Людмилы на троллейбусной остановке. Ему не хотелось, чтобы та шла одна по темному двору, хотя за все время Андрей не припомнил ни одного происшествия, случившегося здесь. Проехал один троллейбус, второй. Андрей высматривал за стеклами силуэт своей подруги, но оба раза обманулся.

Он успел выкурить две сигареты, пока приехал третий троллейбус, почти пустой. Людмила стояла, держась за поручни возле задней двери. Еще не успели створки раскрыться, как она махнула рукой Андрею. Девушка даже не ступила на тротуар, а Андрей уже подхватил ее на руки.

– Поставь, ты что, люди видят!

– Где? – Андрей бережно опустил ее на бордюр.

Троллейбус загудел и уехал. Людмила осмотрелась, улица и впрямь была пустынной.

– Пошли быстрее, вся промокла, пока дожидалась троллейбуса.

Подберезский взял девушку за руку, и они побежали по блестящему от дождя асфальту. Лестницу и Подберезский, и Людмила знали досконально, могли пройти по ней в полной темноте, не ошибаясь в количестве ступенек.

Не открывая металлическую дверь, Андрей обнял Людмилу и поцеловал.

– Ты ведешь себя, словно школьник. Спешишь так, словно целуешься первый раз в жизни.

– Или в последний, – пошутил Подберезский, толкая дверь.

Людмила сразу почувствовала, что в тире недавно были люди. Еще не успел выветриться табачный дым, хотя и работала вентиляция.

– Я помешала? У тебя были друзья? Мне не хотелось бы создавать тебе проблемы.

– Жить надо в радость, получать наслаждение. Все хорошо, они не обиделись.

– Наверное, Рублев приезжал или, как ты его называешь, Комбат?

– Да, с другом, – Подберезский задвинул засов и, подхватив Людмилу, усадил ее прямо на барную стойку.

– Что ты делаешь?

Подберезский отошел и, дурачась, принялся делать вид, будто снимает девушку невидимым фотоаппаратом.

– Улыбочка… юбочку чуть выше… да-да, вот так, чтобы были видны кружева чулок. А теперь поставь-ка ногу на поручень.

– Я себя чувствую неловко, – сказала Людмила, – днем приходится себя сдерживать, а потом, вечером, в том же интерьере ты выделываешь черт знает что.

Она спрыгнула со стойки и вошла в кабинет. Диван был уже расстелен.

– Ты просто прелесть! Глядя на тебя, никогда не подумаешь, что ты можешь быть таким ласковым и нежным.

– Почему?

– Потому что ты сильный.

– Разве одно исключает другое?

– Ты даже не выпил с друзьями. Ты, Андрей, наверное, очень сильно меня любишь, если идешь на такие жертвы.

Подберезский не стал уточнять, что не пил он из-за встречи с Бахрушиным.

«Пусть думает, как хочет», – решил он, улыбнувшись.

– Ты не хочешь есть? Андрей покачал головой.

– Я хочу лишь одного. Угадай.

– Меня? – прикрыв глаза, произнесла девушка и чуть-чуть приоткрыла губы, ожидая поцелуя. Андрей взял ее за руки.

– Не открывай глаза.

– Хорошо.

Он на мгновение разжал пальцы, выключил свет и сказал:

– Теперь можешь открыть. Темнота окутывала их со всех сторон.

– Я ничего не вижу, мне страшно двинуться.

– Я запомнил, в какой стороне диван.

Подберезский медленно подвел Людмилу к дивану, и вместе они упали на него. Ни мужчина, ни девушка уже ни о чем не думали.

Все, что оказалось на диване лишним, Подберезский смахнул на ковер.

Какое-то время они обнимали друг друга, находясь без движения, будто боялись потеряться в темноте, будто стоило разомкнуть руки, и партнер исчезал.

Девушка прижалась щекой к его плечу и вслушивалась в прикосновения Подберезского.

– Ты касаешься меня так нежно, как ветер, – произнесла она, – словно я стою, раздевшись,. на безлюдном пляже у моря.

– Ты преувеличиваешь, – прошептал Андрей, – это не так красиво, как кажется.

– Наверное… Поэтому люди и выключают свет, прежде чем лезть в постель, – немного смущенно засмеялась девушка, – чтобы видеть картинки, а не скучную реальность.

Им некуда было спешить, ни Людмилу, ни Андрея никто не ждал, все их заботы остались в дне вчерашнем, а следующий еще не наступил. В подземном тире тишина стояла такая, что слышалось даже потрескивание пересохшего дерева.

– Так хорошо мне не было уже давно, – прошептала Людмила, натягивая на себя тонкое одеяло.

– В прошлый раз было хуже?

– Ты спрашиваешь об этом слишком серьезно. Могу сказать тебе только одно: настоящее всегда лучше прошлого.

– Но будущее всегда лучше настоящего, – возразил Людмиле Андрей.

Уставшие, разгоряченные любовью, они больше не хотели лежать в темноте.

Подберезский поднялся и включил маленькую настольную лампу, укрепленную на кронштейне в углу стола. Он придвинул вплотную абажур к черной лакированной столешнице. Но даже этого слабого света хватило, чтобы увидеть в деталях растрепанные волосы девушки, смазанный макияж.

– Я, наверное, ужасно выгляжу! – Людмила, как могла, пригладила ладонями волосы, попыталась, не вставая с дивана, заглянуть в огромное зеркало, висевшее на противоположной стене. – Ты знаешь, даже такая я выгляжу довольно мило. Правда, я скромна?

Подберезский, завернувшись в простыню, сидел на корточках возле тумбочки письменного стола и пытался за один раз ухватить бутылку коньяка, лимон, нож, две рюмки и тарелку. Ухватить-то он ухватил, но когда поднялся, простыня сползла с него.

– Чего ты стесняешься? – Людмила прямо смотрела на него.

– Даже не знаю…

– Я тебя таким не первый раз вижу.

– Но сама-то ты залезла под одеяло?

– Мне просто холодно. Если хочешь, девушка отбросила одеяло в сторону и села, обняв руками колени.

Андрей поставил коньяк на журнальный столик, которым обычно пользовались посетители для того, чтобы привести в порядок бумаги, хотел было порезать лимон на дольки, но девушка остановила его:

– Лучше разрежь пополам.

– Зачем?.

– Увидишь.

И Андрей тут же исполнил просьбу, разрезал лимон поперек, на две полусферы.

– Ты так беспрекословно выполняешь мои просьбы, что я начинаю бояться.

– Меня или себя?

– Нас обоих.

– За что выпьем? – Подберезский плеснул коньяк в рюмки.

– За ту радость, которую дарит секс, – произнесла Людмила и тут же смутилась.

Андрей смотрел на нее широко открытыми глазами.

– Я смущаю тебя такой откровенностью? Или, может, ты думаешь иначе?

– За ту самую радость, – Подберезский деликатно коснулся рюмки Людмилы.

– Ты поражаешь меня своими превращениями, – говорила Людмила, отпивая маленький глоточек после каждого слова. – В тебе будто бы прячутся два разных человека: днем ты один, стоит посмотреть на тебя, когда ты говоришь с Борисом Ивановичем Рублевым, и понимаешь, к такому лучше не подходить. Ты грозный, видный, недоступный, тогда ты принадлежишь к другому миру, к мужскому – там, где ценится умение пить водку стаканами, не закусывая, где без тени смущения произносятся матерные слова. А потом ты вдруг становишься нежным, как морской ветер. Он тоже сильный, но сильный по-другому, по-ласковому.

– Ты говоришь слишком сложные вещи, – пробормотал Андрей. – Я веду себя так, как подсказывает мне сердце. Если тебя беспокоит, что я вот уже двадцать минут пью пятьдесят граммов коньяка, то могу залпом выпить целый стакан.

– Не об этом речь.

– Раз ни об этом, лучше молчи, – И Подберезский поцеловал Людмилу.

– Даже свет не погасим? – спросила девушка, поглядев через плечо на тускло горевшую настольную лампу.

– Мне кажется, через минуту нам будет все равно, есть свет или его нет, пусть даже над нами зажигают аэродромные прожектора.

– Ты счастливый человек, умеешь расслабляться в любой обстановке.

– А ты нет?

– Я учусь вместе с тобой, и девушка наклонила голову так, что ее волосы скрыли лицо. – Интересно, смог бы ты узнать меня, увидев только мое тело? – Увидев – нет, а вот на ощупь, думаю, узнал бы без ошибки.

Они рассмеялись. А потом им уже стало не до разговоров. Любовь более доступна пониманию, чем слова. Они придуманы людьми, а любовь дарована им Богом или природой.

На этот раз Андрей почувствовал, как его клонит ко сну. Да и Людмила уже не сидела на кровати, а лежала, прижавшись к боку Подберезского. Их хватило еще на то, чтобы выпить по рюмке коньяка и погасить свет. Девушка еще что-то мурлыкала на ухо Подберезскому, такое же нежное и ласковое, как и бессмысленное. Но Андрей уже засыпал. Пару раз его тело вздрагивало, и тогда он вновь слышал шепот Людмилы.

– Что такое?

– Нет, все хорошо.

– Просто я понемногу проваливаюсь в сон.

– Ты спи, а я буду тебя караулить, – говорила Людмила, целуя его в плечо.

Они даже не знали, который сейчас час. Могло быть и два ночи, и четыре утра. Когда не слышишь звуков города, когда в комнате нет окон, течение времени ускользает от внимания. Толстая, звуконепроницаемая дверь в кабинет, была плотно прикрыта. Почти бесшумно работал тепловентилятор, согревавший в подземелье воздух. Утомленные Андрей и Людмила спали, крепко уснули, согревая друг друга.

Глава 6

На улице шел мелкий надоедливый дождь. Когда в такой попадаешь, кажется, что он никогда не кончится.

Мужчина, прохаживавшийся во дворе дома на Кабельном переулке, вскинул руку. Под мокрым рукавом блеснул циферблат часов, вспыхнула зеленоватая лампочка подсветки.

«Три часа ночи». – Он опустил ворот плаща и двинулся к выходу из переулка.

Грузовой микроавтобус свернул с безлюдной улицы и остановился между домами. Боковое стекло опустилось, и водитель подмигнул в конец промокшему мужчине.

Говорили они шепотом:

– Все как и в прошлый раз?

– Да, не выходил. Они там вдвоем – он и баба.

– Порядок, – водитель, выйдя на мокрый асфальт, поеживался после нагретой печкой кабины.

Дверца грузового отсека отползла в сторону. Шофер достал из фургона пластиковую емкость, снабженную насосом и шлангом. Такие используют для побелки потолка, только теперь на конце шланга не было распылителя, а в прозрачном пластиковом баллоне плескался не мутный меловой раствор, а что-то зеленоватое.

– Баба-то здесь при чем? – недовольно пробурчал шофер.

– Жалостливый ты, однако!

Тот из двоих мужчин, который промок и замерз после двухчасового ожидания во дворе, был более жесток по отношению к человечеству.

– Сам подумай, – шептал шофер, – баба потрахаться пришла, оттянуться, поразвлечься, а тут ее как курицу – в духовку!

– Ну и сравнения у тебя!

– Ты даже не знаешь, кто она такая. А вдруг она твоя или моя родственница? Может, и ты с ней когда-нибудь любовью занимался?

– Меня такие вещи не интересуют, я не сердобольный. Нас подставили, и мы должны рассчитаться.

– Я и не говорю, что мы должны молчать. Но бабу все-таки жалко…

– Не твое дело. Считай, ты не знаешь, есть она там или нет.

Шофер взял баллон за ручку и, сгибаясь под его тяжестью, двинулся к дому, держался он в тени деревьев. На высоте третьего этажа на тросах-растяжках висел яркий фонарь, заливавший двор ядовито-ртутным светом. В доме уже не горело ни одного окна, если не считать слабого света ночника на первом этаже.

Водитель привстал на цыпочки, заглянул в комнату сквозь неплотные шторы.

– Детская там, небось, пацан без света засыпать боится, точно так же, как мой.

Ни один, ни второй мужчина не курили, хотя у каждого в кармане лежало по пачке сигарет.

– Ты подольше во дворе потопчись, чтобы нас заметили!

– Ты тут топтался, тебя и запомнили, – отшутился шофер, останавливаясь у двери подъезда, перед панелью кодового замка.

Мужчина в мокром плаще, в шляпе, с полей которой ему на плечи стекали крупные капли, быстро утопил три кнопки, потянул за рычажок и рванул на себя дверь. Та отворилась.

– Ты смотри, даже петли не скрипят, – удивился водитель.

– Я их смазал, чтобы не скрипели, идиот. Где ты видел в Москве двери, которые бы не скрипели?

Мужчины уже спускались по крутой лестнице в подвал, освещая себе дорогу маленьким, как авторучка, фонариком. Тонкий, не больше жетона от метро в диаметре сноп света то скользил по ступенькам, то взбирался на кирпичные стены.

Баллон с зеленоватой жидкостью поставили у двери, и теперь водитель, зажав фонарь в зубах, тщательно изучал дверь.

– Жаль, что запоров снаружи никаких нет. Вот если бы ее сейчас заварить или доской подпереть…

– Она внутрь, идиот, открывается! – прошептал обладатель мокрого плаща.

– В замочную скважину несколько кусочков тонкой проволоки запихни, хрен ее открыть кто сумеет, что изнутри, что снаружи.

– Отодвинь-ка баллон, – попросил водитель, вынул из кармана зажигалку и, щелкнув ею, принялся водить рукой по периметру двери.

В одних местах язычок пламени отклонялся чуть заметно, в других продолжал ровно гореть. И вот, наконец, возле дверной петли он резко качнулся к щели, его буквально втянуло туда.

– Есть дырка, нашел! – улыбнулся водитель, сунул зажигалку в карман и взял в руки шланг, ведущий от баллона.

Тонкая резиновая трубка, сжатая пальцем, легко исчезла в двери. Мужчина немного подтолкнул ее и взялся за ручку насоса. Раз десять качнул поршень, а затем приоткрыл вентиль. Жидкость под давлением устремилась в трубку, и раздалось тихое, еле различимое журчание. Резко запахло бензином.

– Под ноги смотри, – прошептал водитель, – бензин должен туда, а не сюда литься.

– Дверь вовнутрь открывается, – спокойно проговорил хозяин мокрой шляпы, – значит, через порог бензин к нам и не польется.

– Качай, качай, – водитель передал баллон напарнику.

Тот, особо не усердствуя, делал редкие качки, поглядывая на уровень жидкости.

– Хватит, – наконец бросил он, когда на дне оставалось бензина на два пальца, и, перекрыв вентиль, смотал трубку.

Водитель подхватил агрегат и успел шепнуть напарнику:

– Жду в машине, не задерживайся.

– У меня такого желания и не возникнет.

Мужчина в плаще оказался один в подвале. Дверь наверху оставалась открытой, и сквозь нее было видно ночное небо, подернутое грязной дымкой облаков. Зажигалка вспыхнула маленьким язычком пламени. Мужчина повернул регулятор до отказа, и теперь огонь казался пальцем, вскинутым над его кулаком.

Поток воздуха, врывающийся в щель между дверной коробкой и дверным полотном, подхватил огонек, потащил его за собой. Пламя, повинуясь движению воздуха, повторило изгибы металлического профиля и соприкоснулось с влажной от бензина поверхностью.

Пары вспыхнули мгновенно, голубой огонь заскользил по ручейку, который пролег от двери до самой барной стойки. Полыхнули внутренняя обивка двери, деревянная обшивка стойки.

Поджигатель, прыгая через ступеньки, бежал вверх. Лишь оказавшись на улице, он перевел дыхание и тут же вновь побежал. Его ждала машина с включенным двигателем.

– Занялось? – спросил шофер, сдавая назад.

– Не то слово, гудит, как в печке крематория! – отвечал поджигатель, протягивая озябшие руки к пластмассовой решеточке автомобильной печки, из-под которой лился спасительный теплый воздух.

Когда машина задним ходом выехала на улицу, уже и водитель заметил отблески огня в распахнутой двери подъезда.

– Все-таки на пол немного пролили, – покривился он, – и от ботинок твоих бензином воняет. Так что приоткрой окошко.

Шофер закурил, жадно затягиваясь:

– Не люблю я этих дел. Понимаю, что иначе нельзя, но…

– Что – «но»? – спросил его сосед. Шофер пожал плечами:

– Осадок неприятный остается.

– Я думал, тебе за ужином еда в горло не лезет, как только вспомнишь, на какие деньги продукты покупал.

– Нет, с этим у меня все в порядке. Часа два помучишься…

– Вернее, сам себя помучишь, – вставил пассажир.

– Это точно. Обычно дня три-четыре пройдет, и снова начинает в голове прошлое отматываться. Я тогда в церковь захожу и свечку ставлю, самую толстую, какая только в киоске найдется. И веришь, потом ни одной дурной мысли в голове, словно кто-то мне грехи отпустил.

– Такие грехи Бог не отпускает.

– Это ты зря, Бог всякие грехи отпускает. Главное, если искренне раскаиваешься.

Микроавтобус уже выехал на шоссе Энтузиастов и мчался вперед, не останавливаясь. Светофоры на перекрестках мигали желтым.

– У тебя по-другому, что ли? – поинтересовался водитель.

– Я приучил себя не думать. Сделал и забыл.

– Так не бывает, – улыбнулся шофер, – когда-нибудь, да вспомнишь.

– Честно, научился, натренировался. Я не сами события забываю, а помню их так, будто они не со мной произошли, будто бы я за всем откуда-то со стороны наблюдал.

– Вот и теперь забудь, – рассудительно предложил водитель, выпуская дым тонкой струйкой в сторону соседа.

Подберезский просыпался медленно. Он чувствовал, что становится невыносимо жарко, тело его покрылось горячим потом. Он открыл глаза. В комнате было абсолютно темно. Слышались странные звуки, словно что-то булькало, гудело за дверью в помещении тира. Такой звук издает кипятильник, опущенный в стакан с водой, прежде чем та закипит.

Людмила еще спала, но ее тело сделалось влажным от пота. На ощупь Подберезский нашел выключатель, щелкнул клавишей, но свет так и не зажегся.

«Что за черт? – подумал Андрей, и первая мысль о том, что шум связан с вентилятором, отпала. – Раз света нет, значит, тот не работает».

В темноте Андрей даже забыл о том, что раздет, подошел к двери и лишь прикоснулся к круглой металлической ручке, как отдернул пальцы. Та была раскалена, словно ее минут пять грели паяльной лампой.

– Андрей, что такое? – послышалось из темноты. – Здесь так жарко, выключи вентилятор! У меня просто голова раскалывается.

И тут за дверью послышались хлопок и стеклянный звон. Это взорвалась бутылка с джином, стоящая под стойкой бара. Обжигая пальцы, Андрей повернул круглую металлическую ручку, и дверь тут же сама с шумом распахнулась.

Огонь вспыхнул с новой силой. В тире уже выгорела большая часть кислорода, и относительно свежий воздух из кабинета вызвал вспышку горения.

Людмила завизжала, когда увидела, как языки пламени рванулись в комнату, как вспыхнули волосы на голове Подберезского.

– Андрей!

Она начала задыхаться. Прежняя жара не шла ни в какое сравнение с тем, что творилось теперь. Раскаленный воздух ворвался в кабинет. Уже дымилось ковровое покрытие, дьявольские отблески плясали по потолку, по оклеенным белыми обоями стенам.

Пожар в тире бушевал вовсю, рассыпались на черные лохмотья, падали, носились в воздухе, подхваченные огненным смерчем куски формы, в которую были одеты манекены. Пластмасса плавилась, булькала. От барной стойки остался лишь металлический остов. Одна за другой взрывались бутылки с крепким спиртным, и огненные шары взвивались в воздух.

Подберезскому не раз приходилось попадать в ситуации, когда решение надо принимать немедленно, когда не правильный выбор стоил жизни. К парадному выходу было не пробиться, тот находился в дальнем конце тира, и сквозь огонь и дым невозможно было рассмотреть дверь. Оставалась лишь металлическая дверь, ведущая из подвала в подъезд. Ее от кабинета отделяло пятнадцать метров бушующего, ревущего пламени. Но и оставаться здесь означало погибнуть.

Вентиляцию включить невозможно, сгорела проводка, да и приток свежего кислорода только раззадорит пожар. Человек, рискующий жизнью, часто в мыслях представляет себе то, как сможет погибнуть. Но никогда Андрей Подберезский не думал, что ему может быть уготована смерть в заполненном огнем подвале, в его собственном тире.

Он даже не раздумывал. Правильное решение, единственно возможное, пришло к нему само.

– Закрой дверь! – кричала Людмила. – Закрой! , – Уходим! – крикнул Подберезский девушке так, словно он был не с ней, а являлся командиром отделения.

– Куда?

– В огонь!

– Мы должны переждать здесь, вызовут же пожарных!

Андрей не стал напоминать Людмиле о том, что металлическая дверь заперта изнутри на засов, да и огня снаружи никто не увидит, горит лишь подвал.

В том, что это поджог, он уже не сомневался.

– Бежим! – крикнул он Людмиле.

Путаясь в штанинах, он натягивал брюки на голое тело. Девушку парализовал страх. Да если бы она и попыталась одеться, трясущиеся руки свели бы все ее усилия на нет. Андрей схватил со столика кофеварку, где в колбе плескался давно остывший кофе, и вылил его на простыню.

Людмила смотрела на него ничего не понимающими глазами, когда он кутал ее в одеяло, а сверху обматывал смоченной в кофе простыней. Ей казалось, что Подберезский сошел с ума, особенно после того, как он поцеловал ее в губы и опустил на лицо край одеяла.

Девушка почувствовала, как ее подхватывают сильные мужские руки.

Андрей, глубоко вздохнув воздухом, уже почти непригодным для жизни, рванулся в огонь. Он уже не думал о себе, вернее, думал лишь о том, чтобы не потерять сознание раньше, чем вынесет Людмилу из пылающего подвала. Он чувствовал, как потрескивают, горят на голове волосы, как исчезают в раскаленном воздухе, рассыпаясь в пепел, ресницы, брови, но добрался-таки до железной двери.

Он вцепился в раскаленный металлический засов и не чувствовал боли. От жары засов заклинило. Продолжая держать Людмилу на руках, Подберезский ударил босой ногой по засову, и тот отскочил.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в нее можно было протиснуться. Он шел по ступенькам к светлевшему над ним дверному проему – так, как если бы взбирался последние метры на горную вершину, с которой можно увидеть полмира, и бережно прижимал укутанную в дымящуюся простыню девушку.

Он не видел, что на ступенях остались обугленные лохмотья его кожи, что ступни кровоточат, а кожа на спине почернела и растрескалась. Лишь на груди, где он прижимал к себе Людмилу, кожа оставалась почти такой же, как и прежде.

Он стоял секунд десять под моросящим дождем, глядя перед собой ничего не видящими глазами, и думал лишь об одном:

«Я сумел ее спасти! – взгляд Андрея Подбе-резского зацепился за пылающее желтым электрическим светом окно на верхнем этаже соседнего дома. Он смотрел на него, не мигая, абсолютно не ощущая ни боли, ни тяжести. – Я успел спасти ее!» – еще раз подумал Подберезский.

И тут свет в окне погас, исчезла единственная нить, связывающая его сознание с реальным миром. Он рухнул, будто у него из-под ног выбили опору, упал спиной в неглубокую лужу и замер, продолжая смотреть уже ничего не видящими глазами в грязное ночное небо.

От этого падения Людмила, потерявшая сознание, пришла в себя. С трудом выбралась из укутывавших ее полотнищ и осмотрелась безумным взглядом. Андрея Подберезского можно было узнать лишь с трудом, лишь зная, что это он нес ее на руках из пылающего подвала. Девушка издала беззвучный крик, опустилась перед мужчиной на корточки и поднесла ладонь к его обгоревшему лицу. Но так и не решилась дотронуться.

Огонь тем временем уже растекался по стенам, ведущим на лестницу, его отблески вовсю плясали по двору. Мужчина в доме напротив, тот самый, который погасил свет на кухне, всматривался в то, что происходило на улице, прильнув лбом к холодному стеклу. Сперва он не понял, что произошло, увидев распростертого в луже полуодетого мужчину и обнаженную, сидевшую подле него на корточках девушку.

В полумраке он не мог разглядеть дымящуюся простыню, но затем увидел языки пламени и понял, что произошло. Он и вызвал пожарных, сам выбежал во двор, держа в руках старый плащ. Накинул его на плечи Людмиле. Та даже не обернулась.

Ее ладонь то приближалась к обгоревшей щеке Андрея, то отдалялась.

– С вами все в порядке? – тронул ее за плечо мужчина, вызвавший пожарных. Вот тогда Людмила и обернулась.

– А вы как думаете? – спросила она. Андрей лежал в луже, дышал неровно, сбивчиво.

– Помогите ему подняться, – произнесла девушка.

– Сейчас приедут врачи, его лучше не трогать.

– Вода… – Людмила опустила ладонь в мелкую лужу и провела пальцами по дну. – Холодная… Странно, почему здесь такая чистая вода?

Пожарные машины приехали без сирен, лишь со включенными мигалками.

Улицы и так были пусты.

– Вот же, черт! – только и произнес врач, глянув на Подберезского.

С первого же взгляда было понятно, что пострадавшего надо везти в реанимацию.

Подберезского уложили на носилки так быстро, что Людмила даже не успела спросить, куда его увозят. Она опомнилась, лишь когда увидела синие огни мигалки «Скорой помощи», уезжавшей со двора.

Пожарные раскручивали рукава, открывали люк во дворе с пожарным гидрантом. Огонь сдался довольно быстро. Все, что могло сгореть в тире, сгорело, остались лишь кирпичные стены да бетонные перекрытия. Двор наполнился испуганными жильцами. Люди выскакивали из квартир, надев на себя самую дорогую верхнюю одежду – шубы не по сезону, дубленки, из-под которых виднелись пижамы и домашние тапочки.

Жилец первого этажа, стоявший на мокром асфальте в пижаме и с портфелем в руках, куда успел сложить документы и деньги, пытался втолковать пожарникам свою версию событий:

– Мы сразу против были, чтобы в нашем подвале тир открыли. Все в подъезде против, вы у кого ни спросите! Это ж ясно сразу, кто стрелять туда приезжает – убийцы да бандиты. Вот, небось, разборки и начались. Подожгли его!

Приехала и милиция. Людмила была не в состоянии что-нибудь толком объяснять, а словоохотливый мужик в пижаме с портфелем уже общался со следователем.

– Подожгли его, точно подожгли!

– Вы кого-нибудь видели?

– Нет, спал. Что я, дурак ночью у окна стоять? А если бы и не спал, наблюдать бы не стал. Или вам не известно, что свидетелей убирают?

Следователь еще продолжал расспрашивать жильца дома, но уже почувствовал неладное. Во двор въехала черная «волга» с военным номером. Из нее выбрался небольшого роста лысый мужчина в штатском.

Многие сотрудники ГРУ признали бы в нем полковника Бахрушина, но милицейский следователь не имел счастья знать полковника в лицо, зато сразу почувствовал, что птица перед ним важная, и лучше всего права перед ним не качать.

Бахрушин сдержанно поприветствовал следователя, понимая, что прибыл на пять минут позже него и тот практически знает столько же, сколько и он сам.

Затем показал удостоверение. Делал он это не так, как большинство его коллег, а подержал его достаточно долго, давая прочесть и должность, и звание, и фамилию.

– Извините, но у нас тут свой интерес.

– Следствие у нас заберут? – напрямую поинтересовался милицейский следователь.

– Еще не знаю, – задумчиво ответил Бахрушин. – Сам я, как вы понимаете, следствие проводить не буду, но парня, который пострадал, знаю лично. Мне сказали, что с ним была девушка, которую он вынес из огня? Куда ее увезли.

– Еще не знаю.

Зато жилец первого этажа, казалось, знает все:

– Никуда ее не увозили. Наших врачей не знаете? Если ходить можешь, они и пальцем не пошевелят. Вон сидит, – и он пальцем указал на дворовый скверик.

– Простите, я на время вас оставлю, – Бахрушин размашисто зашагал к девушке.

Людмила сидела, закутавшись в плащ. Она поджала под себя босые ноги, из длинных рукавов плаща торчали лишь кончики пальцев с ярко накрашенными ногтями.

То, что девушка не до конца отправилась от шока, Бахрушин понял с первого взгляда. Он знал, как надо поступать в таких случаях. Нельзя расспрашивать человека о случившемся, следует занять его каким-нибудь привычным делом, отработанным до автоматизма, вот оно-то и вернет его к реальности.

Он присел на скамейку рядом с Людмилой и грустно улыбнулся ей. Губы девушки дрогнули, и она сильнее закуталась в плащ. От Бахрушина не укрылось то, как она впилась ногтями себе в руку, не произнеся ни слова.

Леонид Васильевич достал пачку сигарет и, открыв ее, предложил:

– Закуривайте, Людмила.

Бахрушин хоть и предлагал, но в то же время в голосе его чувствовался приказ. Девушка неуверенно потянулась к сигарете, пачкая пальцы и фильтр в смазанной помаде, взяла ее в губы. Щелкнула газовая катализаторная зажигалка, и почти невидимый синий венчик огня поджег сигарету.

– И я с вами, Людмила, за компанию, – Бахрушин затянулся и почти весело посмотрел на Людмилу. Взгляд девушки сделался более осмысленным.

Они курили, не разговаривая.

– У вас уже фильтр горит.

Людмила посмотрела на зажатую в пальцах сигарету. Огонек добрался до коричневой бумаги фильтра. Бахрушин аккуратно взял его двумя пальцами и, затушив об асфальт, бросил в кусты.

– Что произошло? – поинтересовался он абсолютно буднично, словно речь шла о чем-то незначительном.

– Не знаю… – Людмила качнулась вперед.

– Кто-нибудь приходил?

– Нет, мы остались вдвоем, уже спали. А потом… – она всхлипнула.

– Не надо, – Бахрушин положил руку девушке на плечо, – Андрею это не понравилось бы.

– Что с ним?

– Он в реанимации, жив.

– Я ничего не поняла.

– Во сколько начался пожар?

– Я не смотрела на часы, не знаю. Андрей, он, наверное, мог бы сказать больше.

– Придет в себя, скажет, – успокоил ее Бахрушин. – Может, кто-то звонил ему или угрожал?

– Нет-нет, разве что, немного раньше, еще до того, как я пришла.

– У него были враги по бизнесу?

Людмила задумалась.

– Но вам-то, как его секретарше, это известно? Я думаю, вы знаете многое.

Девушка покачала головой:

– Нет, Андрей умел ладить с людьми.

– Извините, – Бахрушин снял руку с плеча, – я понимаю, что не имею права просить об этом, но по-моему, сегодняшний пожар связан с моей просьбой.

Ни я, ни Андрей недооценили опасность.

– Я это уже поняла.

– Вас милиция еще не расспрашивала?

– Разве они приехали?

– Да, вас будут спрашивать, но о моих контактах с Андреем лучше не вспоминать.

Людмила ни на секунду не сомневалась в правильности того, что говорит Бахрушин. Она знала, попроси он Андрея, тот бы сделал так же. А значит, ей стоит прислушаться к совету Леонида Васильевича, тем более, что он просил, а не настаивал.

Такие просьбы обычно выполняют.

– Понимаю.

– Вас все равно сегодня не оставят в покое, так что уж лучше я приглашу следователя, а потом отвезу вас домой.

– Я бы хотела попасть к Андрею.

– Туда не пустят, он в реанимации, и еще не пришел в себя.

– Да-да, я понимаю… Но хотелось бы хоть посмотреть на него.

– Вы же видели, зрелище не из приятных.

Людмила усмехнулась:

– Я понимаю.

– Подождите.

Бахрушин подошел к следователю.

– Я говорил с ней, толком она ничего вспомнить не может. Как я понимаю, подожгли тир не изнутри, а снаружи.

– Да, пожарники уже мне сказали об этом.

– Для порядка вам нужно оформить ее показания, но больше информации вы получите от кого-нибудь из жильцов дома напротив.

– К сожалению, – вздохнул следователь, – никто не видел того, что происходило перед самым пожаром.

– Сочувствую, сам в таком положении, – развел руками Бахрушин. – Вы ее не утомляйте, ей и так сегодня досталось.

Леонид Васильевич стоял в стороне, пока следователь расспрашивал Людмилу. В голове у следователя, конечно, сложилась еще одна версия – поджечь тир мог и муж Людмилы, узнав, что та встречается с Подберезским, но озвучивать свои догадки он не стал.

– Она не замужем, – улыбнулся Бахрушин, поняв ход мыслей милицейского следователя, отбросьте эту версию сразу. К поджогу готовились, это не спонтанная реакция обиженного человека.

– Я это понял.

– Что ж, она свободна?

– Да.

Бахрушин галантно подставил руку, чтобы на нее могла опереться Людмила.

Он был на голову ниже своей спутницы. Девушка растерянно смотрела на испачканные в грязь босые ноги, не решаясь сесть в таком виде в вылизанную до стерильности машину полковника ГРУ.

– Бросьте, Людмила, думать о том, что причиняете кому-то неудобства.

Все ваши неприятности – на моей совести. Так что если кто и заслужил…

– Не мучьте себя, Леонид Васильевич, – сказала Людмила и забралась в машину.

– Командуйте, куда ехать, – предложил Леонид Васильевич и тут же из машины при Людмиле позвонил Комбату. Всегда тяжело сообщать о беде, тем более, если ты сам в ней виновен. – Извини, Комбат, – сказал Бахрушин в телефонную трубку, – но случилась беда. Подожгли тир Подберезского, сам Андрюша обгорел.

– Да, сейчас он в реанимации.

– Приеду, Борис Иванович. Надо набраться сил и посмотреть тебе в глаза.

Вот только завезу Людмилу домой и сразу к тебе. Так иногда случается, – на прощание произнес Бахрушин и отключил телефон.

Людмила сидела, отвернувшись, смотрела в окно на освещенные витрины магазинов и думала о том, что сама тоже виновата. И если бы Андрей находился в тире один, то думал бы о том, как спастись самому. А спасая ее, он забыл о себе. :

«Он сумел вытащить меня оттуда в целости и сохранности, даже волосы и те у меня не обгорели. Ни один волосок!» – Людмила .вспомнила о том, как целовал ее Подберезский, как шептал на ухо глупые и ласковые слова.

Она всхлипнула, а затем, не удержавшись, расплакалась.

– Не надо плакать, – мягко произнес Бахрушин, – все будет хорошо.

Главное, что Андрей жив, – но особой уверенности в голосе Леонида Васильевича не было.

– Я ненавижу себя! – пробормотала Людмила. – Это из-за меня он обгорел.

А плачу я потому, что жалею себя.

– Не наговаривай на себя.

– Да-да, – торопливо говорила Людмила, – ни вы, ни он, а я виновата.

– Глупости, – полковник взял девушку за руку. – И не вздумай себя укорять. В этом есть вина каждого из нас.

– Я сама настояла на сегодняшней встрече.

Леониду Васильевичу было неудобно выслушивать откровения девушки, о которых, как он понимал, она сама пожалеет.

– Я же видела, он занят, у него не было сегодня на меня времени…

– Вот и приехали. – Машина остановилась у бетонного крыльца. – Ты уверена, что можешь быть сегодня одна?

– Вам надо ехать, – ушла от вопроса Людмила.

– Все будет хорошо.

Она зашла в лифт и на прощание взмахнула рукой. Створки сошлись.

Бахрушин беззвучно выругался и шлепнул ладонью по лбу:

«У нее же ключей от квартиры нет, все ее вещи сгорели в тире!»

Слава богу, бежать ему пришлось не очень высоко, Людмила жила на четвертом этаже. Запыхавшийся Бахрушин уже стоял на площадке, и когда створки кабины разошлись, Людмиле показалось, что она никуда и не уехала. И лишь взгляд, брошенный на номер квартиры, убедил ее, что она находится на четыре этажа выше, чем прежде.

– Твоя квартира?

Людмила кивнула. Она не знала, как попасть внутрь и лишь всхлипывала.

Бахрушин нагнулся, осмотрел замок. Эта дверь была простая, не металлическая, если бы понадобилось, такую можно было легко выбить.

– Ключи есть у соседей, – вспомнила Людмила.

– Погоди, не стоит тревожить людей среди ночи.

Бахрушин похлопал себя по карману и отыскал пластиковую телефонную карточку. Сунул ее в дверную щель напротив замка. Когда ощутил, что та уперлась в язычок, плавно надавил на нее. Дверь открылась.

– Видишь, ты и не знала, что у тебя дверь с электронным замком, который открывается магнитной карточкой, – усмехнулся Бахрушин.

– Боже мой, как это легко для тех, кто умеет!

– На, держи запасной универсальный ключ, – сказав это, Бахрушин положил пластиковую карточку на тумбочку в прихожей и подмигнул Людмиле. – Все будет хорошо, и мы все вместе – ты, я и Андрей – выпьем в вашем тире.

Эти слова он произнес вслух, а про себя подумал: «Только неизвестно, как скоро. Ну и дурак же я – проклинал себя Бахрушин, сбегая вниз по лестнице, – знал, что это может произойти. Вернее, должен был знать и не принял мер предосторожности. Автоматы охранял, а человека? Я сам не лучше многих генералов, которые человеческую жизнь ни во что не ставят».

Несмотря на то, что Бахрушина терзали угрызения совести и он нервничал, в машину он сел абсолютно спокойно. Мягко закрыл дверцу. У него имелось правило: техника и мебель не виноваты в том, что тебе плохо.

– Поехали.

Шофер даже не переспросил куда. Он слышал разговор по телефону с Комбатом и помнил его адрес.

– Посиди в машине, а я поднимусь, – глядя на горевшие три окна квартиры Комбата, произнес Бахрушин.

Вскоре шофер уже видел Леонида Васильевича сидевшим на кухне у Самого окна. Полковник что-то оживленно доказывал Борису Рублеву, махая правой рукой с зажатой между пальцами сигаретой так же часто и сильно, как машет дирижер, управляющий большим оркестром, хотя и слушателей-то у него и было всего – Комбат да Мишаня Порубов.

– Не в моих правилах, Леонид Васильевич, людей осуждать, – веско произнес Рублев. – Если чувствуете за собой вину, значит, она есть. Ну что ж теперь делать, – махнул рукой Комбат, – последнее дело – между своими разборки устраивать. Да и не виноваты вы по большому счету, Леонид Васильевич.

Порубов во время этого разговора практически молчал. Во-первых, он плохо знал полковника Бахрушина, а во-вторых, не понимал, какая связь между Подберезским и ГРУ, ведь ребята Комбата уже давным-давно оставили армию и если бы ни встреча в Смоленске, то Порубов только по праздникам и вспоминал бы, что он бывший десантник.

Комбат сидел, понурив голову:

– Доктора не врут? – глухо спросил он.

– Насчет Подберезского? – так же глухо спросил Бахрушин, избегая глядеть в строну Рублева.

– Конечно. Доктора они всегда любят преувеличивать, чтобы потом свои заслуги в лучшем свете выставить.

– Нет, – покачал головой Бахрушин, – мне он врать не станет. Дела пока хуже некуда, хотя надежда все-таки есть.

– Надежда – она всегда есть, пока бойца на небо ангелы не позвали, – усмехнулся Комбат. – Мне в госпиталь надо.

– Нельзя, – коротко ответил Бахрушин.

– Надо, – так же коротко произнес Комбат. Леонид Васильевич замолчал, всем своим видом показывая, что ответ окончательный. Но Комбат, когда требовалось, умел настоять на своем.

– Какой же вы полковник ГРУ, если не можете попасть туда, где находиться запрещено? И этот нехитрый трюк сработал.

– Я попытаюсь, – сказал Бахрушин, протягивая руку к телефону.

– Э, нет, так не пойдет! Надо сразу ехать, чтобы там не раздумывали.

Это как в атаку ходить, – подытожил Комбат, – начинается она без объявления, – он поднялся и, не произнеся ни слова, направился в прихожую.

Порубову и Бахрушину ничего не оставалось как следовать за ним.

Шофер Бахрушина уже ничему не удивлялся. в эту ночь. Машина мчалась к госпиталю по пустым ночным улицам.

– Быстрее, быстрее! – торопил Комбат. Ему казалось, что машина буквально тащится, а то и стоит на одном месте.

На территорию госпиталя проехали без проблем. Заспанный охранник у ворот, лишь только увидел удостоверение полковника Бахрушина, тут же принял подобающий таким обстоятельствам вид и, сбегав к себе в будку, нахлобучил шапку, после чего отдал честь. Правда, ни Бахрушин, ни Комбат этого уже не видели, машина мчалась к корпусу, где располагалась реанимация военного госпиталя.

Все трое быстро вошли в вестибюль. Дежурная выбежала из-за стола:

– Вы куда? К кому?

Бахрушин и не успел открыть рта, как Комбат вставил:

– Друг у меня здесь, сынок.

Непонятно, какое слово больше подействовало на девушку, а может, и сам вид Рублева, она лишь молитвенно сложила перед собой руки и запричитала:

– В реанимацию нельзя!

– Знаем, что нельзя, – ответил Комбат, – наденем халаты и пойдем.

Естественно, халата, по комплекции Комбата не нашлось, он лишь набросил его на плечи. Медсестра звонила дежурному врачу, а Бахрушин, Комбат и Порубов уже ступали по лестнице.

Дверь ординаторской была открыта, двое мужчин-врачей играли в шахматы.

Они вскочили, хотели запротестовать, но Комбат так взглянул на них и скрежетнул зубами, что охота возражать тотчас пропала.

– Где Андрей Подберезский? – уточнил Бахрушин.

– Я проведу, – наконец-то сдался один врач. – Но предупреждаю, он не пришел в себя.

– И вполне возможно, что не придет, – уже почти шепотом произнес в спину Комбату другой врач.

Рублев вошел в реанимационную палату. Подберезский лежал на специальной кровати, простыня нигде не прикасалась к телу, она шла поверх дуг, как пленка в дачном парнике. Неимоверное количество трубочек было присоединено к Андрею.

Лицо и грудь почти не пострадали, не считая – обгоревших волос, бровей и ресниц.

Комбат подошел и стал рядом со своим другом:

– Жить будет? – через плечо шепотом бросил Комбат, обращаясь к врачу. – Только без всяких ваших штучек: да или нет?

Врач передернул плечами:

– Все в руках божьих, – нашел он универсальную фразу.

Комбата ответ устроил.

– Выйдите все.

– Не имею права.

– Выйдите, – сказал Бахрушин и взял врача за плечо.

Все, кроме Комбата, покинули палату. Дверь бесшумно затворилась.

– Андрей! Андрей! – наклонившись к лицу Подберезского, прошептал Рублев. – Я знаю, ты меня слышишь, должен слышать. Это я – Комбат, это я – Рублев. Слышишь меня?

Ни единая мышца на лице Подберезского не шевельнулась. Но, бросив взгляд на экран осциллографа, Комбат увидел всплеск. Зеленая линия дрогнула, явно выгнулась.

– Значит, слышишь. Так вот, Андрюха, я тебя прошу, нет, даже не прошу, я тебе приказываю: ты должен выжить! Выжить! – он сказал это так убежденно, что сам поверил в силу своих слов.

Комбат знал, Подберезский не может не выполнить его приказ, так уже было не один раз.

– Андрюха, запомни, ты должен выжить! Я тебе приказал. Если бы ты меня попросил об этом, я бы выполнил, я бы из-под земли выбрался, но остался жить. И ты должен выжить.

Еще трижды на экране осциллографа судорожно изогнулась зеленая линия, словно Подберезский отвечал Комбату.

Рублев вышел из палаты, пошатываясь, но просветлев лицом.

В коридоре он пожал руку врачу:

– Спасибо, доктор!

– За что? – не понял тот.

– За то, что пустили. Он будет жить.

– Хотелось бы верить, – скептически произнес дежурный реаниматолог.

– Все, пошли, Леонид Васильевич, пошли, Мишаня. Нам пока тут делать нечего, – и они втроем двинулись к выходу. У столика, за которым сидела девушка, Комбат остановился, улыбнулся, глядя ей в глаза:

– Спасибо, дочка.

– Как ваш сын?

– Хорошо, – бросил Комбат. – Счастья тебе, ты хорошая девушка.

Бахрушин наблюдал за всем происходившим с удивлением. От Комбата он мог ожидать всего: грубой нецензурной брани, нахальства, замешанного на убежденности, но что бы вот так – спокойное и ласковое обращение…

– Я вас подброшу, – сказал. Леонид Васильевич.

– Сами доберемся. Спасибо, что помогли в госпиталь пробраться.

– Нет, это вы меня протащили.

– Главное – результат.

Мужчины пожали друг другу руки, и Порубов с Комбатом зашагали ночной улицей, будто бы собирались пешком пройти пол-Москвы.

А черная «волга» унесла полковника ГРУ Леонида Васильевича Бахрушина в противоположную сторону.

Глава 7

Ибрагим Аль Хасан привык путешествовать. Дорога его никогда не пугала.

Он мог без труда трястись в «джипе» по пыльным горным дорогам в Афганистане, мог ехать на лошади, мог пересекать пустыню на верблюде. А мог лететь на самолете, как да военном, так и на комфортабельном «Боинге» в «бизнес-классе».

Сегодня он мог быть на Ближнем Востоке и встречать рассвет в Саудовской Аравии, в Иордании, а то и в Тунисе. А к вечеру мог запросто оказаться в холодной, промозглой Швеции: Документы для этого у него всегда были в порядке.

Правда, «гражданином мира» он себя не считал, он был правоверным мусульманином.

Мог совершать намаз и исступленно, закрыв глаза, шептать молитву, обращаясь к Всевышнему с одной и той же просьбой: чтобы тот поскорее помог очистить мир от «неверных».

Если же наблюдать Ибрагима Аль Хасана со стороны подольше, то можно было увидеть его настоящее нутро – вполне светского человека. Оказываясь в «цивилизованном» мире, в Европе или Америке, он походил на европейца: дорогой костюм, дорогие европейские башмаки, плащ, роскошный кейс и багаж, состоящий из нескольких чемоданов.

У Ибрагима Аль Хасана имелось постоянное место жительства в Иордании, огромный дом, где и жили его пять жен и семеро детей. Вот и сегодня утром он был в Иордании, затем сел на «Боинг» и оказался во Франкфурте. Дорогу он перенес легко, долгий перелет его совсем не утомил.

Почти всю дорогу он спал, а когда проснулся, самолет уже заходил на посадку. Дальнейшее расписание было уже утрясено. Во Франкфурте ему предстояло побыть два часа, затем – пересесть на самолет и в семь вечера оказаться в Амстердаме. Там еще один час разбежки, и самолет королевских авиалиний должен был доставить его в Шереметьево.

В Москве Ибрагим Аль Хасан не был больше года. В России у него имелись неотложные дела. Неделю назад состоялась встреча в укрепленном лагере в горах Афганистана. Он повидался со своим давнишним приятелем, знаменитым на весь мир террористом. Тот встретил Аль Хасана без особых почестей.

На почести не хватало времени, слишком важные дела ждали двух восточных мужчин. Бен Ладену надо было менять лагерь, он опасался, что американцы, объявившие его врагом нации и всех живущих на земле, найдут его.

Но Бен Ладен был слишком осторожен и хитер, чтобы попасться на простую уловку и засветить место своего пребывания. Телефоном он не пользовался, засечь его лагерь было сложно.

Во время перелетов Ибрагим Аль Хасан вспоминал разговоры, взвешивал все «за» и «против», обдумывая, что предстоит сделать.

«Отдохну в России. У меня ведь там жена, друзья».

Ни в одном из аэропортов у Ибрагима не возникло никаких проблем. Его багаж не досматривали, хотя, пожелай таможенники провести самый тщательный осмотр, это им ничего не дало бы. Ибрагим был слишком осторожным, чтобы перевозить что-нибудь недозволенное в самолетах.

В Амстердаме негр-таможенник долго вертел паспорт, разглядывая его и так, и этак. Затем подал владельцу, пожелал счастливой дороги. А вот в Москве Ибрагиму пришлось немного поволноваться. Его багаж очень долго не подавали в зал, его дорогие чемоданы никак не выплывали на ленту транспортера.

Но, наконец, они появились.

– Заберешь багаж, – коротко бросил Ибрагим Аль Хасан своему секретарю.

– А вы? – спросил тот.

– Я тебя найду.

Ибрагима встречали. Он знал, кто прислал за ним машину. Шофер, которого он видел впервые, узнал Ибрагима сразу. Внешность тот имел приметную – высокий, грузный, с характерным арабским лицом. Водитель хотел взять кейс, но Ибрагим с ним не расстался. Они выбрались на стоянку, где уже ждал микроавтобус «мерседес» с темными стеклами.

Водитель открыл дверцу, Ибрагим оказался в просторном салоне. На заднем сиденье расположился изрядно заскучавший Антон Михайлович Сундуков.

– Хвала Аллаху, – сказал Сундуков, – что самолет прибыл по расписанию.

– Не говори о том, чего не понимаешь, – почти без акцента произнес Ибрагим, по-европейски протягивая руку и пожимая пухлую ладонь Сундукова.

Если бы надо было, он мог бы и расцеловаться по-русски, облобызать бизнесмена вначале в правую, затем в левую щеку.

– Ну, присаживайся!

Ибрагим осмотрелся по сторонам. Сундуков махнул рукой.

– Как у тебя дела?

– Хвала Аллаху, – ответил Ибрагим. – А у тебя?

– Тоже хвала Аллаху, – произнес Сундуков.

– Вижу, ты год от года лучше живешь.

– Стараюсь, – ответил Сундуков. Машина уже выбиралась на шоссе. О чем пойдет разговор, Сундуков мог предположить – ни с чем другим Ибрагим в Москве не объявлялся. Кейс лег на стол, Ибрагим толстым пальцем повертел колесики кодового замка, вытащил бутылочку с таблетками, быстро забросил парочку в рот и, зажмурив глаза, проглотил.

– Уставать начал, пожаловался Ибрагим Сундукову.

– Сердце, что ли?

– Не сердце, с мозгом проблемы, – ответил Ибрагим и немного виновато улыбнулся. – Климат мне ваш не нравится, сыро и холодно.

– Я понимаю, у вас там, на Востоке, тепло и сухо.

– Почему ты называешь это Востоком? Там юг, восток совсем в другой стороне.

– У нас все так говорят.

– А вот я отвык, – признался Ибрагим.

– Мне, кстати, тоже климат здешний не по душе, – сказал Сундуков, осклабившись.

– Что ж, Антон, у тебя скоро может появиться возможность поменять климат.

Сундуков захохотал:

– На южный?

– На какой хочешь. Скажи водителю, чтобы стекло поднял.

– Водителю говорить не надо, – Сундуков нажал клавишу, и толстое стекло поползло вверх, отгораживая салон от водителя и охранника.

– В двух словах…

– Спасибо, что встретил, – произнес Ибрагим.

– «Спасибо» на хлеб не намажешь, – отреагировал Сундуков.

– У нас еще будет возможность рассчитаться, а сейчас я тебе вот что скажу: я встречался кое с кем…

– Догадываюсь, – ответил Сундуков.

– Именно с ним, – уточнил Ибрагим, – он согласен проплатить, если ты сумеешь сформировать большую партию.

– Большую-это сколько? Ибрагим развел руками:

– Три или четыре вагона, причем полные, как у вас здесь говорят, под завязку.

– Четыре вагона? Это можно, вопрос лишь в цене.

– Я тебя никогда не подводил, а он никогда меня не подводил. Так что все будет в порядке.

– Что именно надо?

– Это отдельный разговор, ты получишь список.

– Когда? – спросил Сундуков.

– Да хоть завтра, он у меня весь вот здесь, – Ибрагим постучал указательным пальцем по лбу.

– Я все понял.

– Деньги, если хочешь, тебе переведут на любой счет в любой банк на Ближний Восток. Можно в Италию, можно в Грецию, а можно в любой офф-шор.

– Приятно слышать. Рассчитываешься чем?

– И этот вопрос решаем, – Ибрагим говорил так, что Сундуков понял, у иорданца уже все расписано, разложено по полочкам и на все вопросы заготовлены ответы.

– Ты где останавливаешься?

– У меня здесь как-никак жена, я ее не видел больше года.

– Любимая жена?

– У меня нет особо любимых жен, они для меня все любимые.

Сундукову было известно, что лет двенадцать назад Ибрагим Аль Хасан был образцовым студентом в одном из престижных московских вузов. А затем, проучившись четыре года, Ибрагим учебу забросил, ударившись в религию. Он и теперь разъезжал по всему миру в качестве миссионера, переводя деньги, подписывая договора якобы на строительство мечетей, организацию исламских университетов, духовных школ, училищ. В душе при всем при том Ибрагим оставался очень светским человеком, находясь в России, мог пить водку, закусывая ее свининой.

Заказы, которые получал Сундуков от Ибрагима, всегда хорошо оплачивались, денег Ибрагим не жалел. Естественно, деньги у него были не свои, откуда они у Ибрагима – Сундуков догадывался, но никогда не спрашивал. Не его это дело – совать нос в чужие кошельки.

Ибрагим откусывал комиссионные по-божески, так что львиная доля оставалась исполнителям, то есть Сундукову и его людям.

– Тут вот какое дело, – перешел на шепот Ибрагим Аль Хасан, – ты, Сундуков, если захочешь, сможешь провернуть еще одно дело… Как я понимаю, ты собираешься отсюда уезжать? Недаром же ты жалуешься на местный климат, который раньше тебе нравился?

Сундуков сглотнул слюну, удивленный прозорливостью своего собеседника.

Ведь он ему еще ничего не сказал, лишь намекнул, пожаловался, а иорданец уже догадался. И вполне возможно, что Ибрагим знал заранее – предложи он Сундукову много денег, и тот согласится покинуть Россию, обрезать все концы.

– Ты рассчитываться будешь со своими людьми в последний раз.

– Предлагаешь их «кинуть»?

– Не люблю я этого слова.

– Всегда следует что-то давать взамен.

– Я дам много денег, но они фальшивые. Их будет очень много и очень хороших.

– Фальшивые деньги хорошими не бывают, – хмыкнул Сундуков.

– Здесь их выявят не скоро. У вас хорошей аппаратуры раз, два и обчелся. Деньги из этой партии даже в Штатах ходили, только очень крупные банки могут их вычислить. Ты рассчитаешься со своими людьми – с поставщиками – фальшивыми долларами, а вот я с тобой – настоящими.

Сундуков к подобному повороту был готов. Он знал, что покровители Ибрагима часто проворачивают подобные финансовые операции в странах, где доллары ходят «наличкой».

– Когда мы снова встретимся? – спросил он, глядя в глаза Ибрагима.

Тот моргнул несколько раз, затем быстро произнес:

– Я найду тебя сам! Ты не волнуйся, а подумай пока вот о чем. Надеюсь, ты слышал о таком изделии, которое у вас, русских, называется «Игла», а у американцев «Стингер»?

– Конечно.

– Так вот, в этой партии обязательно должно быть двадцать таких изделий – Они же стоят бешеные деньги! – произнес Сундуков. – Это не металлолом, а одна из последних разработок!

– Надо достать двадцать таких изделий. Цену можешь заряжать любую, денег не жалей.

– Ты так говоришь, будто тебе без разницы – «Стингер» или «Игла»! – усмехнулся Сундуков. Он понимал, что Ибрагим специалист в вооружении, и для него разница между двумя этими изделиями существенна, если не сказать кардинальная.

– Это мои проблемы.

– Но и мои тоже. Если ты решил закупить «Иглы», значит, собираешься сбагрить их туда, где воюют против людей, вооруженных американским Оружием. А если тебе понадобились «Стингеры», значит, воевать будешь в России. «Стингеры» я достать не могу.

Ибрагим усмехнулся:

– Их достанут в другом месте и другие люди.

– Это я и имел в виду. Мне интересно все-таки, где всплывет проданное мной: если у тех, кто воюет против Запада, то мне уезжать не стоит.

– Не бойся, ваши вертолеты и самолеты летают сейчас над Чечней на такой маленькой высоте, что их можно сбить и «Иглой».

– Видел по телевизору. Конечно, не по нашим новостям, а по западным.

Наши-то все опровергают, говорят, будто съемки делались в прошлую войну. Какая разница, та война или теперешняя, если самолеты сбивали?

– Мы сколько ни пытались, – признался Ибрагим, – так и не сумели перекодировать ваши «Иглы». Себе дороже получается, нет такого хакера, который бы сумел высчитать коды. Кстати, Антон, что там с автоматами с ночным прицелом?

Я их на выставке присмотрел, вещь мне понравилась.

Сундуков замялся. В собственной неудаче ему признаваться не хотелось:

– Да так уж… сложно. Были кое-какие выходы на них, но дело оказалось гнилым, и рисковать я не решился.

– А жаль, – проговорил Ибрагим, – я-то думал, ты более умелый торговец.

Не расстраивайся, – он похлопал русского по плечу, – если такие штучки выпускают, значит, они где-то появятся. Не сегодня, так завтра прикуплю себе партию.

Сундуков ощутил себя так, словно его ткнули мордой об стол.

Профессионалу всегда неприятно слышать о своих промахах, да еще услышать, что в следующий раз обойдутся без него.

– Ибрагим, если тебе очень надо, я достану. Но ты говорил, будто бы это дело десятое. Я особо и не старался, перепоручил посредникам.

– Вот, кстати, – Ибрагим опять положил на колени кейс, вытащил из него маленькую книжечку в обложке из натуральной кожи, на которой золотом было вытеснено короткое арабское слово.

– Триста семьдесят два, – сам себе сказал Ибрагим и принялся перелистывать тонкие страницы. Наконец он добрался до нужного листа и аккуратно выдернул его из книги. Затем сложил вдвое и подал Сундукову.

– Что это, молитва?

– Открой, посмотри.

Сундуков развернул листок и сглотнул слюну. Там оказался набранный в две колонки очень мелким компьютерным шрифтом, немного напоминающим арабскую вязь, пронумерованный список изделий и количество единиц, которые требовались Ибрагиму. С первого взгляда страница почти не отличалась от других. Но стоило присмотреться, и губы начинали шептать слова, абсолютно понятные. Набрано было латинским шрифтом, но по-русски – так, чтобы ни западные таможенники в случае чего, ни русские не смогли прочитать с первого взгляда.

– Солидный заказ!

– Был бы мелкий, я бы сюда не поехал, прислал бы кого-нибудь. Когда ты сможешь его обеспечить?

– Сколько у меня времени?

– Все это должно было стрелять еще вчера. Надо максимально быстро, надо напрячь всех твоих людей, пусть попотеют за деньги.

Ибрагим хмыкнул, потирая руки, прочел молитву в Коране, захлопнул книжечку и спрятал в кейс.

– Деньги уже в России – те, которыми ты рассчитаешься со своими людьми.

– Я еще не согласился, – произнес Сундуков, – причем таким тоном, что Ибрагиму стало ясно: русский согласится наверняка.

– Ты подумай. У тебя есть двадцать четыре часа. Если скажешь «нет», то позвони, а если от тебя не будет никаких сигналов, то я посчитаю, что ты заказ принял.

– Ты не боишься, что за тобой в России будут следить? Все сейчас активизировались – и ФСБ, и ГРУ, и даже внешняя разведка – война уже началась.

Исламисты никому не нравятся.

– Можно подумать, что вы – русские когда-то любили католиков или протестантов? – со знанием дела произнес Ибрагим.

В чем в чем, а в истории религии он разбирался лучше, чем Сундуков.

Ведь тот прошел в институте лишь курс научного атеизма, знания его были отрывочными и по большому счету фальсифицированными.

– Ладно, считай, я согласился. Зачем ждать двадцать четыре часа? Я сегодня же займусь этим делом. Кое-что у меня имеется на складах, кое-что я знаю, где взять. Только «Игл» я тебе пообещать не могу. Везде, где их можно было взять, уже взяли. А они не грибы, на полянке не растут, надо искать.

– Вот и ищи. Деньги помогут, они как свечка ночью, с ними дорога виднее.

– Но и меня со свечкой виднее.

– Это твои проблемы, Антон, ты их и решай. Я рискую не меньше тебя.

Одна из жен Ибрагима, так называемая русская жена, являвшаяся по паспорту татаркой, жила в просторной трехкомнатной квартире на Цветном бульваре, неподалеку от старого цирка. Естественно, квартира была куплена не за ее деньги. Квартиру в свое время приобрел Ибрагим, и не из-за большой любви к жене. Во время визитов в Россию, ему надо было где-то останавливаться.

Гостиницам Ибрагим, как и Сундуков, не доверял.

Мало ли какой аппаратурой можно напичкать гостиничный номер? А жена торчит в квартире постоянно, никто посторонний к ней не ходит. За женой Ибрагима присматривали верные люди, так что иорданец в верности своей Фатимы не сомневался.

– Я тебя провожать до дверей не стану, не хочу светиться.

– Правильно, – сказал Ибрагим, выбираясь из машины.

Он лениво махнул рукой и взглянул на окно.

Машина Ибрагима с багажом уже стояла во дворе, и секретарь поднимал тяжеленные чемоданы на четвертый этаж.

* * *

За машиной Сундукова следили, но делали это так аккуратно, что Сундуков, знай о слежке, не смог бы вычислить никого. По дороге от аэропорта до Москвы сменилось четыре машины, и сейчас мимо арки, куда въехал микроавтобус, медленно проехали заляпанные грязью серые «жигули» с тремя мужчинами в салоне.

Один из них доложил в портативную рацию:

– Ибрагим приехал на место, выгружается.

– Хорошо! Продолжайте наблюдение. За квартирой иорданца наблюдали из соседнего дома, где заблаговременно была снята однокомнатная квартира, окна которой выходили во двор, на окна квартиры иорданца. Полковник ГРУ Леонид Васильевич Бахрушин о появлении столь важного гостя, как Ибрагим Аль Хасан, узнал сразу же, как только тот сел в самолет в Амстердаме. В аэропорту визитера уже встречали, таможенникам и пограничникам было отдано распоряжение не останавливать Ибрагима Аль Хасана, даже если и возникнут какие-либо подозрения.

И таможенники особо не усердствовали, вещи Ибрагима даже не подверглись досмотру.

За помощником Ибрагима Аль Хасана тоже была установлена слежка, возле дома постоянно дежурили две машины, чтобы в случае чего следовать за арабом.

Когда микроавтобус подъезжал к офису «Своего круга», шофер заметил слежку и молча указал пальцем на машину, идущую впереди микроавтобуса. Грушники знали, где располагается офис Сундукова, и понимали, что машина, скорее всего, следует туда. Еще одна машина сопровождала микроавтобус на отдалении, следуя метрах в семидесяти за ней.

Водителю показалось, что Сундуков даже не понял, о чем он его предупреждает:

– За нами следят, Антон Михайлович, – уже громче повторил водитель.

– Ты смотри на дорогу.

Водителю показалось, что Сундуков даже удовлетворен тем, что за ним следят.

Уже из офиса Сундуков связался с руководителями всех своих филиалов, находившихся в Москве, и предупредил, чтобы завтра в десять все собрались в головном офисе, появился выгодный заказ и надо его обсудить. Сундуков покинул рабочее место вполне удовлетворенным прожитым днем. Он вновь заметил слежку, но повел себя так, словно ничего не происходит, словно слежка его абсолютно не волнует, хотя раньше в подобных случаях начинал нервничать.

"Если они поверят, –'подумал Сундуков, – то половина дела сделано.

Главное, не переборщить с открытостью, кое-где темнить, напускать туман, а кое-где действовать вызывающе. Пусть подумают, главное, сбить их с толку.

Недолго мне еще мучиться, каких-нибудь две недели, а потом я покину эту чертову страну. Ибрагим поможет. А если подведет? Вдруг иорданец решил меня «кинуть»?

Э, нет, ему это невыгодно, слишком много я знаю о его делах. И он знает, что я его сдам в случае чего. Тогда его примутся искать не только в России, но и по всему миру. Как-никак он человек, который снабжает оружием террористов, и многие теракты можно будет повесить на него. И тогда ему останется одно – прятаться в горах Афганистана вместе со своим Бен Ладеном и ждать, трястись, пока на них не упадет крылатая ракета или пока их не накроет какой-нибудь американский спецназ. Значит, сдавать ему меня Невыгодно. А если он захочет меня убить? Зачем? – тут же спросил сам себя Сундуков. – Мы слишком часто светились с ним вместе, чтобы рискнуть пойти на это. Вот и сегодня нас видели Вместе, я его встречал. Вот таким образом враги превращаются в союзников".

* * *

Даже зайца можно научить поджигать спички, если бить его ежедневно, держа за уши, по лбу палкой. Проку от этого учения будет немного, но зато получится эффектный цирковой номер.

Генерал-лейтенант Михаил Михайлович Гаркунов профессиональным разведчиком не был и даже никогда не мечтал им стать. Просто жизнь в последнее время часто била его, а он старался увернуться от ударов, и в этом деле преуспел. Реакция у генерал-лейтенанта была исключительной, он улавливал малейшее дуновение политического ветра, самый ничтожный сквознячок. И так ловко приспосабливался к переменам, что его коллеги-сослуживцы диву давались. Они еще не успевали сообразить, что к чему, а Гаркунов уже писал рапорт на имя того, кто через неделю или через две занимал руководящее кресло. Иногда все посмеивались и даже хихикали:

– Экий дурень, Гаркунов, уже рапорт настрочил! И зачем ему это нужно?

Но старшие товарищи одергивали молодых и неопытных:

– Вот увидите, не прогадает! У него чутье как у охотничьей собаки. Он в дождь между капельками проскочит и не намокнет.

Так оно и случалось.

Человек, которому Гаркунов адресовал свой рапорт, через неделю или через две переезжал в новый кабинет. А затем новоиспеченный руководитель вспоминал о рапорте генерала Гаркунова и призывал его к себе. Генерал Гаркунов говорить умел. Говорил убедительно, с безупречной аргументацией, и вышестоящему начальству ничего не оставалось делать, как забирать столь нужного и опытного работника, вовремя напомнившего о своем/существовании, к себе.

Когда расформировывалось политуправление, Гаркунов, будучи полковником, понял, что власти партии пришел конец. Многих его сослуживцев отправляли в запас или в дальние гарнизоны, а вот Гаркунова перевели из одного здания в другое, предложив должность в Главном Разведывательном Управлении.

Имелся и еще один талант у Михаила Михайловича, который заключался вот в чем: он всегда, даже на ровном месте мог придумать себе дело, И не то, которое можно завершить за неделю или за месяц, а долгоиграющее – на год, на два.

«За это время начальство наверняка поменяется, – рассуждал Гаркунов, – для нового начальства придумаю новую проблему, а завал прошлого спишу на предшественников».

Гаркунов неторопливо двигался вверх. Получил вместо трех полковничьих одну генеральскую на погоны, потом одну звезду поменял на две, расположенных одна за другой, и стал генерал-лейтенантом, заняв при этом довольно важную должность – курировал торговлю оружием.

Правильная сама по себе идея отследить цепочку продавцов, посредников и покупателей оружия принадлежала Бахрушину. Гаркунов лишь присвоил ее себе, испохабив до неузнаваемости.

Если полковник Бахрушин знал, где расположены начало и конец операции, то Гаркунов был заинтересован в том, чтобы затянуть ее на максимально большой срок, хотел пересидеть в должности и парламентские, и президентские выборы, и вторую чеченскую кампанию. Человека, который держит в руках нити от животрепещущего дела, со службы не прогонят.

Сколько ни старался полковник Бахрушин доказать генерал-лейтенанту Гаркунову, что операцию следует разбить на несколько этапов, тот не соглашался.

А все выкладки, все аналитические записки Бахрушина оседали в генеральском кабинете. Гаркунов же по инстанциям подавал свои выводы, которые разительно отличались от полковничьих.

Гаркунов представил дело так, будто бы ГРУ удалось нащупать структуру огромной организации, занимающейся нелегальной торговлей оружием. Он пространно намекал на западных, восточных эмиссаров, на чеченских боевиков, на тех русских, которым не угодна власть. В общем, любой человек, обличенный властью, находил в его записках собственных врагов и поэтому не возражал против проведения широкомасштабной операции.

Бахрушину оставалось лишь минимизировать последствия бурной деятельности Гаркунова. Полковник старался вырвать себе определенный участок работы и быть на нем полным хозяином, знать, что имеет на входе, и допустить генерала только к информации на выходе.

Пока же пользы от кипучей деятельности генерала не было никакой, имелись лишь жертвы. Трагически погиб майор Пивоваров, сожгли тир Подберезского. Да и сам Андрей чудом остался жив. А все потому, что генерал не послушал полковника и отпустил майора в «свободное плавание».

Но так не бывает, чтобы генералы слушались полковников, на то и придумали погоны, звезды, должно(Ьти, звания. Человек же всегда остается человеком, даже если носит военную форму. И Бахрушин дал себе зарок, что больше не допустит сбоев в работе, что бы ему ни приказывал Гаркунов. Полковник – должность тоже не маленькая, особенно, если тебя уважают сослуживцы, если ты пользуешься авторитетом.

Ибрагима Аль Хасана вычислили люди Бахрушина. О его приезде полковник узнал заблаговременно, но доложил генералу Гаркунову об иорданце лишь в самый последний момент, когда эмиссар Бен Ладена садился в самолет в Амстердаме.

Поэтому для Гаркунова иорданец оставался темной лошадкой, он спешно собирал о нем сведения. Полковник Бахрушин раздобыл их раньше и теперь отчетливо .представлял, с кем имеет дело.

Бахрушин достоверно знал, что иорданец не в меру интересуется оружием, причем всяким, от стрелкового до танков и вертолетов. Его трижды засекали на международных салонах, дважды на Ближнем Востоке и один раз в Чили. Каждый раз он появлялся под другим именем.

Бахрушин всерьез забеспокоился, когда выяснил, что Ибрагим имеет косвенное отношение и к партии опытных автоматов, из-за которых погиб майор Пивоваров. Именно такими автоматами интересовался он на чилийской выставке.

Лишь только генерал Гаркунов узнал о том, что иорданец прилетает в Россию, он тут же радостно потер руки. Вот она, крупномасштабная операция, о которой он мечтал и всем докладывал' Вот и главный заграничный фигурант, эмиссар с Востока!

Слежка, наружное наблюдение, прослушивание телефонных разговоров, наблюдение за квартирой – это должно впечатлить начальство.

«Когда повсюду расставлены сети, кто-нибудь да попадется», – рассуждал генерал.

Бахрушин же, как истинный разведчик, придерживался в своей работе совершенно другой тактики. Он предпочитал ловить рыбу на наживку, а не сетью.

Главное, умело выбрать приманку, и тогда поймаешь ту рыбу, о которой мечтаешь.

Полковник Бахрушин рассуждал о том, что же предложить хитрому иорданцу в качестве наживки, чтобы тот не отказался, а вцепился в нее зубами мертвой хваткой. Зная кое-что о прошлом Ибрагима Аль Хасана, Бахрушин мог предложить две вещи, которые привели того в Россию.

Первое. Его могла интересовать техническая документация на суперсовременные виды оружия. И второй вариант – иорданец мог заняться формированием большой партии оружия для продажи неподалеку, в сопредельных с Россией странах, например, на том же Кавказе. В пользу второй версии говорило то, что незадолго до своего прибытия в Россию Ибрагим наведывался в Афганистан.

С кем он там встречался, что делал, отследить не удалось. Но на то и дан человеку ум, чтобы он мог предполагать, поставив себя на место другого человека.

В настоящее время в Афганистане прятался Бен Ладен, укрываемый от американцев талибами. Истинные занятия Бен Ладена, в отличие от занятий иорданца, тайной ни для кого не являлись. Те же американцы щедро делились полученной информацией с российскими спецслужбами.

О том, что Бен Ладен – главный мировой террорист, ненавидящий «неверных», не писали, разве что ленивые. У Бен Ладена были деньги и намерения.

О том, что он финансирует подготовку боевиков для войны в Чечне, Бахрушину тоже было известно. Вот и получалась малоутешительная картина: иорданец встречался с Бен Ладеном, тот профинансировал покупку большой партии российского вооружения.

Почему именно российского? Очень просто. Во-первых, купить его можно дешево, а во-вторых, легко доставить на Кавказ. Да и пользоваться им на Кавказе умеют, все боевики прошли школу в Советской Армии.

Война в Югославии тоже давала пищу к размышлениям. Она помогла понять, что основным оружием в современной войне, когда небольшое государство воюет с крупным, являются средства противовоздушной обороны. Резко возрастает спрос на все, чем можно бороться против самолетов и вертолетов, особенно на низких высотах.

В чеченской войне российские военные взяли на вооружение тактику НАТО – бомбежки, вертолетные атаки и точечные удары. Значит, чеченцам позарез нужны средства ПВО – «Стрингеры» и «Иглы». За «Стрингерами» в Россию никто не ездит, Бен Ладен все что мог уже и так переправил в Чечню.

"Значит, – подумал Бахрушин, – Ибрагим Аль Хасан будет искать «Иглы».

Полковник ГРУ понимал, Ибрагим не так прост, чтобы действовать в открытую. Настораживала та легкость, с которой осуществился его приезд. Ибрагим не прятался, но больше всего Бахрушина удивило то, что в аэропорт его приехал встречать Сундуков – не какой-нибудь мулла, а российский бизнесмен. Что-то здесь не вязалось.

Бахрушин не привык доверять той информации, которая прямо шла ему в руки, того и гляди, подсунут «дезу», а ты ее проглотишь как наживку и попадешься на крючок.

Через день после того, как иорданец появился в Москве, генерал-лейтенант Гаркунов провел срочное совещание. Всем были поставлены задачи. Началась, по словам генерал-лейтенанта, «широкомасштабная операция».

Все контакты иорданца должны быть отслежены и проанализированы.

* * *

Ибрагим Аль Хасан развернул кипучую деятельность. Такого размаха даже гээрушники от него не ожидали. Казалось, что у него нет ни минуты свободного времени, весь он в делах, во встречах;

Даже по дороге от подъезда к машине он прижимал трубку сотового телефона к уху и что-то бегло говорил по-арабски.

Встреча в офисе компании «Свой круг» произошла на третий день пребывания Ибрагима в России. Наружное наблюдение за головным офисом компании велось с двух точек. Одна из них представляла собой «волгу» ГАЗ-24, латанную-перелатанную, конечно, только внешне. На ней виднелась невразумительная голубая надпись «Технологическая». Какая такая технология для прохожих оставалось загадкой. Но раз технологическая, значит, ни у кого не вызывает подозрений антенна связи.

Вторая точка слежения была оборудована за офисом, на мансарде соседнего здания. Оттуда на офис фирмы «Свой круг» были направлены две пушки и видеокамера с мощным объективом. X Еще не наступило девять утра, а от противоположного крыльца уже раскатывали красную ковровую дорожку, будто собрались встречать какую-нибудь кинозвезду. Гээрушники, сидевшие в машине, только хмыкнули, когда охранники фирмы вынесли на крыльцо две турецкие пальмы в кадках и принялись мыть их из пульверизаторов, Пальмы были высотой в два человеческих роста.

– Только павлинов живых не хватает, – пробурчал гээрушник, с неодобрением разглядывая то, как усердствуют охранники.

– С чего это они так?

Стоянка перед офисом быстро заполнилась. Пустовало лишь несколько мест, отгороженных розовой ленточкой. Сундуков самолично проверял, как прошли приготовления. Его почти все удовлетворило, он лишь подправил листья пальм и распорядился протереть крыльцо насухо.

В десять утра началось самое настоящее представление. Даже прохожие из любопытства задерживались, чтобы разглядеть происходящее. Гости к Сундукову приехали, словно на бал-маскарад.

Белый «Кадиллак» остановился у ограды, точно попав задней дверцей к ковровой дорожке. Из лимузина не спеша, с достоинством, как подобает человеку духовного сана, выбрался муфтий. Из-под белой чалмы проглядывала зеленая полоса, шитый золотом халат переливался на солнце. Его встретил не сам Сундуков, а один из заместителей.

Затем приехали еще два муфтия и люди из мэрии на машинах поскромнее.

Последним штрихом в картине, ради которого все затевалось, явился Ибрагим Аль Хасан. Он был настолько важен, что мог себе позволить приехать на скромной машине, но в очень дорогом сером костюме. Он сдержанно кивнул, пожимая руку Сундукову. Галстука Ибрагим не надел, покрой рубашки не позволял. Вместо обычного европейского воротничка – воротник-стойка, отчего рубашка напоминала русскую косоворотку. Крупный бриллиант-заколка украшал ворот. Помощник нес за Ибрагимом его кейс, в котором было два лазерных диска.

Зал, в котором собрались руководители подразделений и представители фирм, которые должны сотрудничать, претворяя в жизнь проект Ибрагима Аль Хасана, мало напоминал собрания прежних времен. Никаких стендов, никаких фотографий, лишь проекционный телевизор с двухметровым японским экраном.

Шторы по указанию Сундукова были опущены в одном конце зала – там, где располагался экран, чтобы создать затемнение. В другие окна спокойно лился дневной свет, как раз с той стороны, где располагалась вторая точка слежения ГРУ.

– Что это у них за тусовка? – спросил один следивший гээрушник у другого, который прильнул к окуляру видеокамеры.

– Хрен их разберет! Тебе не один черт?

– Чем мусульмане долбаные занимаются? Хорошо еще, что не мешки с гексагеном возят.

– Интересно было бы посмотреть, если бы все эти исламисты с женами приехали.

– Небось, у каждого штук по десять-пятнадцать. Ты представляешь, столько баб прокормить? Я одну жену с трудом могу содержать.

– Им легче, – отозвался видеоинженер, – у них зимы не бывает. Хрен бы они столько шуб норковых накупили!

Публика собралась колоритная, рассматривать ее было интересно.

– Хотя черт его знает, может, они, вроде попов или католических священников, люди при духовном сане. А мусульманским священникам можно жен иметь? Не знаешь, Вася?

– Какой я тебе Вася? Я Гена, – обиделся «звукач», сдвигая с головы один наушник, чтобы лучше слышать напарника.

Тот с удивлением обернулся и пожал плечами:

– В самом деле. Гена. А вчера со мной Вася на пару работал.

– Васю в больницу положили, говорят, аппендицит лопнул.

– Конечно, он каждый раз на дежурство приходил с полными карманами семечек! – видеоинженер посмотрел под ноги. Там было чисто, но зато шелуха от семечек горками лежала в каждом углу, и в ней копошились тараканы.

– Срач развели! Увидел бы это Бахрушин, – и «звукач» сунул руку в карман, нащупал там остаток семечек, но доставать не решился. – Помнишь, как Бахрушин в прошлом году ботинок снял и на конспиративной квартире тараканов по стенам бомбил?

– Там совсем другая ситуация случилась. Квартирой три месяца не пользовались, а в это время в доме тараканов травили. Так они все в нашу и собрались. Травля улеглась, они и принялись расползаться по дому. Соседей в конец замучили, там какие-то крутые поселились, все по фирме сделали, а из вытяжки на кухне тараканы тучами ползли, лишь только свет выключат. Даже вентилятор забивался. Они жаловаться начали. В домоуправлении, конечно, дверь ломать в нашу квартиру не стали, но позвонили и сказали, что если мы там порядок не наведем, эти крутые каких-нибудь слесарюг найдут, и те дверь выломают. Вот Бахрушин и приехал.

– Погоди, – приподнял руку оператор, – они чего-то там оживились.

В это время в демонстрационном зале появился Ибрагим Аль Хасан. Нашлась работа и для «звукача». Он нацелил пушку на другое стекло, потому как Ибрагим занял не то место, которое ему предназначалось, – он стоял возле экрана. Первой картинкой, которая на нем возникла, была хороши сделанная на компьютере карта южной части России. Виднелся уголок Каспийского моря, на карте поближе к границе Чечни пульсировала зеленая точка.

– Вот здесь, уважаемые, – Ибрагим поперхнулся. В мусульманских тусовках как-то не было принято говорить «дамы и господа», да и тут в зале сидели почти одни мужчины, во всяком случае те, от кого что-то зависело. Женщины лишь разносили кофе и сок. – Соратники, – нашелся Ибрагим, – гости и хозяева. Вот, наконец, наступил тот день, когда мы можем объявить о начале строительства одного из самых крупных духовных центров на Кавказе-Муфтии благостно переглянулись, им понравилось, что Ибрагим сумел обойти слово «Россия».

– И вот как это будет выглядеть, – Ибрагим Аль Хасан не глядя указал на экран. Так делают дикторы, когда рассказывают о погоде, абсолютно уверенные, что когда они произносят слово «Испания» за ними не появляется карта Сибири.

Возникло компьютерное изображение мечети с высокими минаретами и комплекс зданий. Выглядело впечатляюще. Мечеть была вмонтирована в реальный горный пейзаж, горы затемнились, исчезли и виртуальный макет мечети стал поворачиваться, словно, стоял на диске старого патефона. Все ахнули, им ничего не оставалось делать, как зааплодировать. Дальше пошла рабочая информация, которую докладывал помощник Ибрагима: сколько пойдет бетона, металла, стекла, смальты, какая часть заказа передается какой фирме.

Две девушки из обслуги Сундукова разносили среди гостей бумаги: проектную документацию, сметы. Для каждого из гостей уже была заготовлена солидная папка.

– Телевидения только не хватает, – прошептал один из руководителей строительной фирмы-субподрядчика, занимающегося строительством дорог.

– Говорят, что хотели приехать с первого канала, но Сундуков запретил.

– С чего бы это? – пожал плечами строитель.

– Коммерческая тайна, наверное.

– Ничего себе. тайна, если столько людей присутствует!

– Не все же иорданец вслух тебе скажет! Потом закроется с Сундуковым в кабинете, и тогда зазвучат реальные цифры. Ты же представляешь, что не все деньги нам перепадут? Сундуков хорошо откусит, – пробурчал строитель, – но и нам кое-что останется.

– Что ж ты хотел, если он кашу заварил? Это как в лотерее – кто организовывает, тот и выигрывает.

– Никогда раньше мечетей не строил, только православные церкви.

– Ничего, может, еще и синагогу в своей жизни построишь, сделают тебя почетным евреем.

– Мне все равно, я и храм сатаны построю, лишь бы хорошо платили.

Дорожник почесал затылок:

– Помнишь Сидорова? Уникальный человек, единственный, наверное, кто отказался баптистский молельный дом строить.

– Я его заказ и перехватил. А чем он это мотивировал?

– Сказал, что он православный, расстегнул рубаху, вытащил крест и сказал заказчику, мол, человек православный не может в ересь впадать. И отказался. Все смеялись.

Три часа длилось, если можно так сказать, «производственное совещание».

Роли были распределены наилучшим образом и ко всеобщему удовлетворению.

Сундукову досталась честь перевозить и складировать все металлоконструкции.

– Теперь-то я понял, какого черта он склады возле железной дороги арендовал! Все думали: проколется, не найдет, чем их заполнять. Перевозки-то после кризиса сократились.

– Да, Сундуков вперед нас смотрит на полгода. Мы теперь, как те тараканы, только крошки с его стола подъедать будем.

– Большому кораблю – большое плавание. У Сундукова связи. Говорят, они с Ибрагимом чуть ли не родственники.

– Не родственники, а социально близкие элементы, – сказал дорожник. – То ли его двоюродная сестра четвертая жена Ибрагима…

– Я что-то такое слышал. У иорданца одна из жен в Москве обитает.

– Чушь, она татарка, а Сундуков – истинно русский, если мечеть строить взялся. Где ж ты видел еврея с такой откровенной фамилией?

– Я и не говорю, что он еврей.

Дорожнику тоже перепал неплохой пакет заказов. Подъездных путей к стройке предполагалось двадцать километров, да и благоустройство площадки было на его совести – входило в основную смету.

– Дороги, что к церкви, что к синагоге, что к мечети – одинаковые.

Недаром говорят, что все дороги ведут к храму, – шутил дорожник, уже стоя со строителем церквей у фуршетного столика. – А какой храм в конце дороги, меня не касается. Ты его строить будешь. Небось, боязно в первый раз за новую работу браться?

– Какая она к черту новая? – шепотом говорил строитель. – Купола золотые, только вместо креста – полумесяц, а вместо колокольни – минарет, вместо батюшки – мулла.

– Аллах акбар, – произнес дорожник, чокаясь со строителем.

* * *

Когда полковник Бахрушин оставил Комбата с Мишей на ночной улице неподалеку от госпиталя, у него не было времени подумать, чего это вдруг бывшие десантники решили прогуляться, вместо того чтобы воспользоваться его машиной.

– Какого черта ты меня дернул, – возмутился Комбат, – ехать лучше, чем идти.

– Погоди, – Мишаня вытер вспотевший от волнения лоб, – Доктор в Москву приехал, звонил, когда тебя дома не было.

– Доктор… – проговорил Комбат, но не повторил прежней ошибки, – смоленский Доктор?

– Он самый. Ты ему понравился.

– Никогда не мечтал о том, чтобы нравиться бандитам.

– Он узнал, что случилось с Андрюхой, предложил помощь.

Комбат скривился, ему не улыбалась перспектива решать проблемы с помощью бандитов.

– Он предложил вариант. Ему известны исполнители поджога, он готов сдать их нам с одним условием. С ними разберемся мы сами. Ни милиция, ни спецслужбы не должны в этом участвовать.

– С чего это он такой добрый?

– Все дело в Людмиле. Это как на войне.

Мужчины могут выяснять отношения с мужчинами, но нельзя трогать женщин и детей.

– Меня интересует, кто заказал Андрюху, – обозлился Комбат.

– Этого исполнители сами не знают, иначе заказчик бы их уже убрал.

Комбат засомневался, ему не хотелось действовать с подачи Доктора, он знал наверняка, что Бахрушин этого не одобрил бы. С другой стороны, он и сам привык действовать в мирной жизни, как на войне, а законы войны разительно отличаются от гражданских.

Порубов достал из кармана бумажку.

– Вот адрес их так называемого офиса и фамилии. Жду десять секунд. Не соглашаешься, я сжигаю бумажку. Соблазн слишком велик, чтобы носить ее с собой.

Я ни про что другое думать не могу. Раз, два… – в левой руке Мишаня держал сложенную вдвое бумажку, в правой зажигалку.

На счет «семь» Комбат сдался.

– Мы сами посчитаемся с ними, нельзя, чтобы эта мразь убивала людей и дальше.

– Доктор сказал, что они сегодня и завтра будут на своей базе, готовятся к очередному заказу. Если хочешь…

– Хочу, – огрызнулся Комбат.

* * *

Дом, в котором держали свой смертоносный инвентарь поджигатели, стоял в стороне от деревни, в самом углу большого участка.

Комбат раздвинул мокрые от ночной росы кусты и глянул на мертвые окна двухэтажного строения. Над трубой вился легкий дымок. Под яблоней стоял микроавтобус.

– Ты уверен, что Доктор тебя не обманул?

– После того, что ты сделал в Смоленске, на его месте я не стал бы этого делать.

Комбат скользнул к микроавтобусу, дверца оказалась закрыта. Хозяева, скорей всего, спали в доме. Мишаня аккуратно вытянул резиновый уплотнитель из бокового окна фургона и вынул стекло. В салоне было темно и пахло бензином.

Вспыхнул фонарик, вскоре его тонкий луч упал на емкость со шлангом и насосом.

Рублев свинтил крышку.

– Там бензин, Мишаня. Так вот как они это сделали, – его глаза зло блеснули, и фонарик тут же погас.

Порубов утвердительно хмыкнул.

– Что делать будем?

– Для начала убедимся, что тут нет посторонних.

Рублев и Порубов подобрались к дому. Больше Комбат не церемонился. Он ударом ноги вышиб дверь. На одном дыхании взбежал по лестнице, потому что заметил, как наверху зажегся свет. Преступник выдал себя. Мишаня притаился у крыльца.

Заспанный мужчина с взъерошенными потными волосами выбежал на лестницу, в его дрожащих руках плясало охотничье ружье. Он даже не успел выстрелить.

Комбат одной рукой ухватился за стволы и резко рванул их на себя. Мужчина, не удержав равновесия, покатился по лестнице. Рублев умудрился сбежать первым и встретить его ударом ноги.

Напарник поджигателя, услышав возню, выпрыгнул через окно и, хромая, в одних трусах побежал к машине. Мишаня перехватил его по дороге. Они столкнулись лицом к лицу. Бандит попробовал нанести удар, но кулак его не достиг цеди.

Порубов перехватил руку и перебросил противника через себя, затем, не давая опомниться, схватил за волосы и поволок в дом.

Рублев присел на корточки и молча смотрел в глаза то одному, то другому мужчине. Те, не выдерживая тяжелого взгляда, отводили глаза.

– Это они, – проговорил Рублев, – в доме больше никого нет?

– Нет, мы одни, – бескровными губами прошептал поджигатель.

– Мишаня, проверь, я им ни в чем не верю. Порубов пробежался по комнатам – никого.

– Мужики, вы чего?

– От тебя бензином и гарью пахнет, – ответил Комбат, – но больше я с вами разговаривать не намерен. Вы оба знаете за что.

– Ты чего? Деньги надо – бери, я покажу где. Рублев лишь усмехнулся.

– Деньги ваши сгорят, – сказал он.

– Больше в доме никого, – доложил Мишаня.

– Неси их адскую машинку сюда, – распорядился Рублев.

Он осмотрелся. В прихожей виднелся люк от погреба, к крышке которого было прикручено стальное кольцо. Одного взгляда Комбата было достаточно, чтобы всякое желание сопротивляться у пленников исчезло. Рублев отбросил люк. Под ним скрывался достаточно просторный погреб, стены которого были облицованы керамической плиткой. На самодельных стеллажах лежал всякий хлам: старые покрышки, газеты, обрезки досок. Комбат сбросил бандитов вниз одного за другим.

Лицо его стало каменным. Он не слышал ни просьб, ни мольбы о пощаде. Порубов даже испугался, увидев своего командира таким. Рублев молча вылил в погреб бензин из емкости.

– Поделом, – прошептал он, бросая вниз зажженную спичку и захлопывая люк.

Под ногами загудело адское пламя, языки которого пробивались сквозь щели половых досок. С гулом смешивались крики. Рублев передвинул на люк тяжелый старый комод, зашел на кухню и сорвал шланг газовой плиты, отвернул вентиль на баллоне. Затем молча пропустил вперед Порубова и плотно прикрыл дверь дома.

Они шагали по грунтовой дороге к шоссе, когда далеко за их спинами громыхнул взрыв, послышался лай всполошившихся деревенских собак. Комбат даже не обернулся, ни один мускул не дрогнул на его лице. Порубов тронул Бориса Ивановича за плечо. Тот сбросил руку.

– Мишаня, я уже забыл, что мы сделали. И тебе советую забыть, – Мы поступили правильно.

– Мы сделали не свою работу, – проговорил, глядя перед собой, Комбат, – и только потому, что никто другой не мог ее сделать. Забудь.

Глава 8

Все, что прозвучало на совещании, что было записано и отснято, для гээрушников интереса не представляло. Бахрушин остался озадаченным.

«Неужели Ибрагим сам прибыл в Москву только для того, чтобы раздать заказы на строительство? Тут что-то нечисто. Какого черта они в такие сжатые сроки сумели утрясти с властями столько вопросов? Почему им так быстро выделили земельный участок? Почему… – усмехнулся Бахрушин. – Ну, конечно же, хорошо заплатили. Если в Москве чиновники продажные, то чего уж ждать от Дагестана. Да и муфтии слетелись сегодня, словно осы на мед. Все Ибрагим учел. И момент выбрал удачный, в Дагестане никто сейчас против религии не попрет, никому не хочется, чтобы гранату в окно бросили или бомбу под машину подложили. Хитер, иорданец, хитер, ничего не скажешь! Только что именно он замутил, никак не пойму».

Бахрушин хорошо представлял себе реакцию генерала Гаркунова. Тот, увидев столько важных людей, собравшихся вместе поддержать проект, может даже испугаться. Зачем ему встревать в то, что санкционировано властями и чревато последствиями? Единственное, на что способен Гаркунов, так это устраивать слежки, прослушивать разговоры и писать пространные бумаги наверх.

"Все это дым, – рассуждал Леонид Васильевич, – а дым пускают тогда, когда нужно скрыть истинное передвижение войск. Нам специально подсовывают эффектную дымовую завесу. Они хотят, чтобы мы на нее клюнули. Что ж, мы клюнем.

Мне даже пальцем для этого пошевелить не придется, Гаркунов ухватится за строительство мечети двумя руками. Для него все будет ясно, он сконцентрирует наших людей на контроле за стройкой: появляется участок на границе с Чечней, обгороженный, со своей охраной. Туда прокладываются дороги, туда идет транспорт. Эта стройка оттянет почти все силы, какими мы располагаем в этой операции. Нам придется осматривать железнодорожные вагоны, машины и делать это не открыто, а тайно. Придется проверять финансовую документацию, смотреть, куда ушли деньги, кто их перевел на счета. Работы уйма, а результат может оказаться нулевым. Ибрагим не глуп и вдобавок хитер. Неужто он это все сам придумал? Или кто-то ему подсказал? Погодите, погодите… – думал Бахрушин, – где-нибудь уже отрабатывалась подобная схема?"

Он не припомнил такого случая. Путем строительного заказа могли отмывать деньги, похищать их, но никак не торговать оружием. Слишком уж рискованно втягивать официальных духовных деятелей, которые живут в России и, ясное дело, имеют связи с властями и спецслужбами в поставку оружия. Никто из них не пойдет на это. Слишком простой вариант для того, чтобы Ибрагим играл в открытую.

После очередного оперативного совещания у генерала Гарукнова полковник Бахрушин вернулся к себе в кабинет удрученным. Вся информация, которую удалось собрать по иорданцу, была слишком прозрачна, чтобы в нее мог поверить такой опытный человек, как Бахрушин. Леонид Васильевич недоумевал. Все как на ладони, все контакты иорданца и Сундукова отслеживаются, они словно и не прячутся, словно играют с теми, кто за ними следит. Они действуют так, чтобы не оставалось ничего подозрительного, вся их деятельность на виду. Еще немного, и, как казалось Бахрушину, Сундуков вытащит на улицу кровать, чтобы и ночью находиться под бдительным оком ГРУ.

Генерал Гаркунов в душе радовался. Пока все шло по его прогнозам. Вот склады, вот железная дорога. И не лишь бы какие склады, а в Туле, в оружейной столице России. Бахрушин же, наоборот, был настроен крайне пессимистично. Он, возможно, единственный из. всех понимал, что иорданец и Сундуков устроили показуху, прячут за ней настоящие дела. Значит, надо отследить что-то несистемное, случайное, на первый взгляд.

Каждый шаг Сундукова был отслежен. Перед полковником ГРУ лежала распечатка, где почти поминутно была расписана неделя жизни Сундукова и иорданца: встречи с партнерами, встречи с духовными лидерами мусульман, обеды в ресторанах, торжественные ужины, поездка из офиса' «Своего круга» в Серпухов, возвращение в Москву. По дороге заехал на заправку, сам оставался в машине, выходил только шофер. Никто, кроме охранника, с Сундуковым в этот момент не контачил.

«Так, что еще происходило по дороге? – короткий палец полковника ГРУ скользил по распечатке вдоль цифр, обозначавших время. – Даже остановку у светофора, и ту отметили, – усмехнулся он. – Кое-чему я их научил. Сундуков вполне мог переброситься парой слов с теми, кто сидел в соседней машине. Так, так… Заехали в автосервис, машину загнали на эстакаду, меняли масло. Сундуков в это время, естественно, в автомобиле не сидел, заходил в офис. Ну, конечно же, надо расплатиться, переговорить… Все это заняло пятнадцать минут. Затем опять возвращение в „Свой круг“. Поездка домой».

Кольцо замыкалось.

Следующий день похож на предыдущий, как брат-близнец, только не было поездки в Серпухов, заправки и визита в автосервис. Машина два часа без хозяина колесила по городу, за шофером и охранником тоже следили. Они никуда не заезжали, подвезли двух девиц и денег с них не взяли.

Такая милая подробность развеселила Бахрушина.

«Филантропы, гуманисты! Скоро случится такое, что Сундуков начнет старушек через улицу переводить, а в это время за ним будет ходить по пятам чуть ли не все московское управление ГРУ».

Бахрушин дважды просмотрел весь список и наконец-таки отследил несистемные вещи. Одна из них – вечер, проведенный в ресторане вдвоем с женщиной, визит к портному и три заезда на автосервис. Последняя позиция заставила Бахрушина призадуматься.

Машина у Сундукова была новая, такие по пять лет не ломаются. Для того чтобы сменить масло, не обязательно самому заезжать на эстакаду. Да и автосервис был какой-то левый, нет, чтобы машину обслужить в фирменном автоцентре.

«Погодите-ка… – приостановился Бахрушин. И через пять минут он уже знал, благодаря помощнику, что машина Сундукова обслуживается в фирменном автоцентре, на нее имеется сервисная книжка. – Значит, зачем ему нужен автосервис, в котором сшиваются бандиты да продажные сотрудники правоохранительных органов! Ну вот, – Бахрушинютер руки, кажется, я попал в точку».

Дополнительная проверка дала следующие результаты. Сундуков и Матвей Толстошеев были хорошо знакомы. Если Сундуков и покупал что в автосервисе, так сущую мелочь, не достойную его высокого положения. А вот контакты с Толстошеевым происходили довольно часто.

«Вотона,несистемная штучка», – решилБахрушин.

* * *

Сама фигура Толстошеева вызвала у Бахрушина подозрение. Трижды он фигурировал в уголовных делах, но ни разу не дошло до суда, отмазывали его клиенты мастерской. Жил Толстошеев широко, чего официальные заработки не позволяли, Обладая деньгами, он мог бы развернуть дело покруче, но почему-то этим не занимался, словно решил до конца своих дней оставаться хозяином скромной авторемонтной мастерской.

Сегодня в России почти все ведут двойную игру: двойную бухгалтерию, двойную жизнь. Одни доходы для налоговой инспекции, другие – из рук в руки, наличкой, иначе не выживешь.

Бахрушин хоть и находился под началом генерала Гаркунова, но имел и свою группу, которая могла действовать вполне автономно, конечно, в рамках операции. Бахрушин вызвал двух своих оперативников. Инструктаж был недолгим. Он не стал объяснять все подробности подчиненным, поставил им узкую задачу – отследить все контакты Толстошеева.

Два оперативника, капитан Третьяков и лейтенант Остроухов, как настоящие оперативники, на гээруников походили мало. Лейтенант Остроухов был невысокий, толстоватый, носил круглые очки и аккуратную бородку. Третьяков, наоборот, – высокий, худой, с гладко причесанными, прилизанными волосами. За работу они взялись без особого энтузиазма, понимая, что генерал Гаркунов отодвинул их шефа на периферию. Другим достались крупные объекты, важные дельцы, а им приходится заниматься черт знает чем, следить за каким-то мелким предпринимателем, хозяином второсортных авторемонтных мастерских. Но они были людьми военными, приказ получен, значит, его надо выполнять.

И, вооружившись спецсредствами, капитан Третьяков и лейтенант Остроухов занялись привычным делом, следить они умели. Первый же день работы принес двум гээрушникам определенные плоды, хотя утро и послеобеденное время прошли обычно.

До пяти вечера Толстошеев крутился на работе. Он ругался, нервничал, одному из своих подчиненных даже набил морду.

– И правильно, – сказал Остроухов, – нечего пить на работе. Мы же с тобой не пьем, Гена?

– Да, мы с тобой не пьем, хотя хочется. Все телефонные разговоры Толстошеева были прослушаны. И вот, ровно в пять вечера Матвей уединился в кабинете и сделал один звонок. Этот звонок разительно отличался от предыдущих.

В тех шел разговор о деле, о запчастях, о том, что пригонят две левые машины, одна битая, другая абсолютно новая, о том, что пора забирать отремонтированные автомобили, которые только место на площадке занимают. Здесь же речь шла о другом:

– Але?

– Как ты там, Мешков? – спросил Толстошеев.

– Давно тебя не слышал, Матвей Иосифович.

– Вспомнил.

– Ты просто так не вспоминаешь.

– Не телефонный это разговор, Саша, совсем не телефонный.

– Ты мне это будешь рассказывать?

– Как у тебя сегодня вечер? Наверное, с офицерами в преферанс играть сядешь?

– Сегодня нет, сегодня среда. Я в преферанс по четвергам играю.

– Ты шофера не отпускай.

– У меня шофер на срочной службе, ему все едино, что ночь, что день.

– Давай в семь, а?

– Где? – задал вопрос полковник Мешков.

– Подъезжай ко мне, и на твоей машине поедем.

– Хорошо, договорились.

– Что за Мешков? – спросил Третьяков у Остроухова.

– Сейчас узнаем.

Остроухов набрал телефонный номер, представился и поинтересовался, куда только что был сделан звонок. Оказалось, что звонил Толстошеев в одну из подмосковных воинских частей, там, где располагались склады с вооружением.

Через десять минут Бахрушин выяснял, кто такой полковник Александр Мешков.

Информация была интересная, она полностью укладывалась в русло расследования.

Полковник Мешков отвечал за поставки вооружения из подмосковных арсеналов федеральным войскам на Кавказ.

Бахрушин, услышав это, не проронил ни звука, он боялся сглазить удачу.

Тут же связался с Генштабом и запросил информацию на полковника Мешкова.

Информация была получена через двадцать минут. Полковник Мешков оказался настоящей тыловой крысой. За двадцать лет службы ни разу не навещал ни одной горячей точки и, как говорят военные, пороха не нюхал вообще, хотя награды и звезды получал регулярно. Все проверки последних лет говорили о том, что полковник службу знает, склады содержит в полном порядке.

Бахрушина это и насторожило. В сегодняшней российской армии порядка не может быть по определению, это какой-то исключительный случай. Значит, человек или очень честный, или очень хитрый.

«Вот это мы и выясним», – подумал Бахрушин, отдавая распоряжение Остроухову с Третьяковым отследить встречу и по возможности узнать, о чем пойдет разговор.

Служебная характеристика на полковника Мешкова оригинальностью не отличалась, Бахрушину приходилось читать сотни таких. Их писали по одному шаблону. Кто-то когда-то изготовил первую, и затем военные, долго не ломая голову, взяли ее на вооружение, меняя лишь фамилии и звания, так сказать, изобрели серийный продукт. В таких характеристиках иногда проскакивали фразы, относящиеся к коммунистическому прошлому, пришедшие еще из шестидесятых и семидесятых годов, как-то: социальное происхождение, отсутствие дальних родственников за границей.

Послужной список, хоть и был составлен по-канцелярски сухо, говорил куда больше. Мешков всегда находился при складах. В советское время приторговывать оружием, естественно, не мог, но тогда и зарплаты у военных были другие, самые высокие в стране. Теперь же, если полковник не ушел из армии, наверняка что-то имел с того, чем распоряжался, хотя подозрения к делу не подошьешь.

«Так можно каждого заподозрить, даже меня, будто я торгую государственными секретами. Что ж, узнаем. В каждой системе существует официальный пласт информации, которую можно почерпнуть из компьютерной базы данных, из папок с досье, и пласт информации неофициальной, под которой никто не подпишется, но зато охотно сообщат в устной форме, если, конечно, у вас с человеком дружеские отношения».

Бахрушин обладал одним великолепным качеством: он умел ладить с людьми.

И даже те, кого он не видел по году и больше, считали его своим другом.

Вот к одному из таких своих «друзей» Бахрушин и обратился.

Майор-особист лишь только услышал фамилию Мешкова, тут же помрачнел.

– Официальная информация у меня уже лежит на столе, – предупредил полковник Бахрушин, – так что скажи честно, что тебе о нем известно.

– Все, что мне известно, я сбросил в базу данных, – ответил майор.

– Ну, конечно же, – Бахрушин расплылся в улыбке, – но я знаю твою проницательность и мне интересно, что ты о нем думаешь. Не надо ни документов, ни подтверждений, просто твое мнение, как умного и проницательного человека.

Дважды произнесенное слово «проницательность» на майора подействовало как глоток кислорода на человека, вынырнувшего из воды. Тем более, услышать такой комплимент от Бахрушина. И даже если бы майор ничего не думал о полковнике Мешкове, то наверняка сказал бы какую-нибудь ни к чему не обязывающую фразу. Но майор о Мешкове думал вполне определенные вещи, и все, как на духу, выложил Бахрушину.

– Была бы моя воля, я бы его расстрелял, – честно признался майор.

– За что? – задал сакраментальный русский вопрос полковник ГРУ.

– За все.

– Поконкретнее, Николай, – Бахрушин специально избегал называть майора по званию, это бы сразу подчеркнуло официальность в отношениях и обозначило бы дистанцию.

– Леонид Васильевич, – майор развалился в кресле, почувствовав себя важным человеком, – представьте себе субъекта в военной форме, очень скромного, который даже чай пьет на людях из алюминиевой кружки. Живет с женой в гарнизоне в скромной трехкомнатной квартире, естественно, служебной.

– Что ж, уважаемый субъект, не зря у него на погонах три звезды, – вставил Бахрушин. Майор подался вперед и горячо зашептал:

– А в то же самое время его дочка ездит на мерседесовском джипе девяносто пятого года выпуска. И зять ездит на таком же джипе. А самое интересное, что с виду эти джипы абсолютно одинаковы, черненькие, и даже цифры в номерах идентичные, разница только в буквах. Так что соседи думают, будто у них одна машина. Ты можешь себе представить, чтобы обыкновенная учительница английского языка и обыкновенный переводчик зарабатывали столько денег, чтобы ездить на джипах и имели задаром такие отношения с ГАИ, что те им выдали похожие номера?

– Сложно.

– Но это еще не все, – майор покачал пальцем, – их отпрыск, внук полковника Мешкова, посещает престижную школу, где один месяц обучения стоит пятьсот баксов. И учится он там уже пять лет, с первого по пятый. Я уже не говорю о старшей дочери, – вздохнул майор, – те на джипах не ездят, у них «Шевроле».

– Почему?

– Наверное, просто не любят машины с высокой посадкой. И квартиры у них с турецким евроремонтом, – хохотнул майор. В этом хохотке была и нотка зависти, потому что кабинет, в котором сидел особист, не ремонтировался уже лет десять, хотя и выглядел довольно пристойно, если пристойностью можно считать строгость интерьера.

– Что ж, отец за детей не отвечает. Может, они крутятся, зарабатывают?

– Да-да, зарабатывают, семечки продают, – передразнил Бахрушина майор.

– Его, наверное, прощупывали, проверяли?

– Естественно, у него все в полном ажуре, комар носа не подточит. На складах идеальный порядок, солдат гоняет нещадно, пьяным никогда на службе не был замечен.

– Ты и в самом деле, человек проницательный, – напомнил Бахрушин.

Эта фраза тут же вызвала еще одно откровение майора:

– К Мешкову напрямую это отношения не имеет, но один из прапорщиков, который служил в его части, был в прошлом году сбит в Москве машиной. Прапорщик тот был в стельку пьян.

– Я бы удивился, если бы прапорщик был, – отозвался Бахрушин, – в стельку трезв.

– Интересно то, Леонид Васильевич, что в кармане у прапорщика лежали три тысячи долларов.

– Интересно, – хмыкнул полковник, – кто ж это их обнаружил, да не присвоил?

– Авария всегда собирает много народу. Свидетели, при них пачку себе в карман не засунешь. Номера на купюрах оказались серийные, одна за другой шли, так что собрать подобную коллекцию по одной бумажке прапорщик не мог.

Расплатились с ним за что-то. Но черта с два докажешь. Проверили мы, конечно, склады…

– И обнаружили что-нибудь?

– Самое смешное, нашлись излишки: два ящика патронов и двести килограммов взрывчатки. Дело так и повисло.

– Что ж, спасибо, – Бахрушин поднялся. – Если что интересное узнаешь, звони, буду благодарен.

Теперь Бахрушин примерно представлял, с кем собирался встретиться Матвей Толстошеев, – ни в одном из складов, которые находились в распоряжении Мешкова, запчастей для автомобилей не хранилось, тем более, для легковых иномарок.

Черная «волга» с военными номерами, за рулем которой сидел сержант в «парадке», покинула военную часть. Через семь минут она уже была у дома полковника Мешкова. Тот торопливо выбежал из подъезда и буквально юркнул на заднее сиденье.

– Сержант, гони в город, – коротко бросил он, нервно закуривая дешевую сигарету.

Даже сержант-водитель курил сигареты лучше, чем его шеф. Курил Мешков нервно, часто стряхивая пепел.

Когда машина была уже в городе, солдат задал вопрос:

– Теперь куда, товарищ полковник?

– Видишь вот тот перекресток? Там и остановишься.

– Потом? – спросил сержант.

– Потом поедешь в часть. Никого по дороге не брать. Ты меня понял, сержант? Почую, что в салоне духами воняет, пойдешь туда, откуда ко мне попал.

– Так точно, товарищ полковник!

Выбрался Мешков из автомобиля вальяжно, не торопясь. На прощание благосклонно махнул рукой, дескать, поезжай. Черная «волга» с военными номерами скрылась за поворотом. Полковник Мешков купил на перекрестке газету, пробежал глазами название передовой статьи. Затем немного потоптался, подошел к другому газетному киоску и купил пачку самых дорогих сигарет.

– Ну вот, теперь порядок.

Он тут же распечатал сигареты и закурил. Теперь в городе, среди штатского населения, полковник все делал неторопливо, основательно, с чувством собственного достоинства. Хотя одет он был скромно: и плащ, и ботинки, и костюм – не ахти какие.

Темно-синий «Бьюик» остановился и дважды просигналил. Мешков вздрогнул.

Заднее стекло медленно опустилось, и Мешков увидел, как Матвей Толстошеев махнул рукой.

Полковник забрался на заднее сиденье.

– Ну, здорово, здорово, – протягивая руку, произнес Матвей Толстошеев.

– Здравствуй, Матвей Иосифович. Как ты?

– Я ничего. А ты?

– Тоже.

– Сейчас поедем, поговорить надо. На переднем сиденье, рядом с водителем сидел верзила-охранник. Мешков к подобным субъектам в салоне автомобиля Толстошеева уже привык. Он понимал, что пока о деле Толстошеее говорить не станет, так, пустой разговор, чтобы убить время. И действительно, разговор пошел ни о чем.

Мужчины перепрыгивали с одной темы на другую, ведя разговор то о газетах, то о женщинах. Все это продолжалось до тех пор, пока, наконец, автомобиль остановился у платной стоянки, у небольшого ресторана. Этот ресторан принадлежал бандитам, они были его настоящими хозяевами, хотя у заведения, как и положено, имелся официальный управляющий, маленький, шустрый, с аккуратными усиками, бывший бухгалтер цирка.

– Пойдем, – сказал Матвей Иосифович. – А вас я вызову, в случае чего.

Будьте где-нибудь неподалеку.

Охранник хотел пойти за хозяином, но тот движением руки дал понять, что в сопровождении не нуждается. Двое здоровенных парней на входе в ресторан, выполнявших функцию то ли вышибал, то ли швейцаров, то ли охранников, угодливо стали расшаркиваться, завидев приближающихся Толстошеева и Мешкова.

– Добрый вечер, Матвей Иосифович, – осклабившись на все зубы, пять из которых оказались железными, произнес дюжий детина, прижимаясь спиной к мрамору стены, угодливо и любезно пропуская Толстошеева с гостем.

– Не теряйся, – сказал Толстошеев своему спутнику, – у меня здесь место прикормленное, все свои. Никто посторонний к нам не сунется, беседовать можем по душам.

И у Мешкова, и у Толстошеева приняли верхнюю одежду. Толстошеев даже не обернулся, когда сбрасывал плащ, он был уверен, одежду подхватят, даже не дадут коснуться пола. Тут же появился холеный и добродушный метрдотель, с насквозь лживыми глазами, которые пытался спрятать под дорогими очками.

– Как всегда, Матвей Иосифович?

– Разберемся по ходу, – махнул рукой Толстошеев, важно проходя в зал и направляясь к столику, за которым он любил сидеть.

Столик был удобный, в углу зала, всего с двумя стульями. Столик окружали живые цветы – глицинии, увившие деревянную решетку.

Мешков и Толстошеев уселись. Тут же появился метрдотель, за ним стояли два официанта, выглядывая из-за спины начальника на важных гостей. Хотя чем занимались Толстошеев и Мешков, официантам и метрдотелю было неизвестно. В этом ресторане ценились только деньги и связи, а то, что Толстошеев находился на дружеской ноге с хозяином ресторана, знали все – от гардеробщика до поваров.

– Давай всего лучшего, – сказал, глядя на черную бабочку метрдотеля, Толстошеев.

– Пить что будете?

От этого зависела закуска по разумению метрдотеля. Не станешь же подавать к шампанскому соленую рыбу.

– Что будем пить, Саша?

– Я бы и от водки не отказался.

– Водку. Литр «Абсолюта».

– Понял, – кивнул метрдотель.

– Под водочку икорка, балычок – Метрдотель понимающе кивал. Ничего не записывал.

– А «сам» где? – поинтересовался у метрдотеля Толстошеев.

– Обещались быть. Они каждый вечер приезжают.

Когда официанты удалились, метрдотель опять появился, прошептал:

– Как насчет девочек? Есть две очень свеженькие, – и он, чуть повернув голову, скосил глаза на длинноногих девиц за одним из столиков. На столе у них стояла лишь бутылка шампанского, да два фужера. – Застоялись, ждут. Если хотите, могу зарезервировать.

– Это… может быть, на закуску?

– Нет, нет, – замотал головой Мешков.

– У тебя пост, что ли? – захихикал Толстошеев.

– Нет, я с бабами не вожусь.

– Ну, как знаешь. Вообще, так все говорят, пока не выпьют.

– Ты мне это лучше, Матвей, не предлагай, не втягивай меня в эту дрянь.

У меня завтра проверка будет, так что я должен…

Мешков соврал. Никакой проверки у него не предвиделось, плановая проверка закончилась неделю тому назад. Естественно, как и предполагал Мешков, она ничего не выявила. Руководство лишь отметило образцовый порядок на складах, вверенных Мешкову, да прекрасную отчетность.

– Что ты мне хотел сказать? – поднимая рюмку, глянул на Толстошеева Мешков.

Лицо полковника даже без водки было красным, глаза блестели, причем блестели так, словно Мешков уже перед походом в ресторан хорошенько приложился к бутылке.

На столе появилась пачка дорогих сигарет, из которых Мешков выкурил лишь одну. Толстошеев это заметил.

– На дорогие перешел?

– Не на дорогие, а на легкие.

– Здоровье бережешь? Долго жить собрался?

– Почему бы и нет?

– Тогда – за здоровье, Саша!

Мужчины чокнулись, выпили. Принялись закусывать. Они делали это неторопливо, важно, словно чувствовали торжественность момента и знали, что радости жизни их не обойдут. За первой рюмкой последовала вторая и третья.

Мужчины знали друг друга достаточно хорошо и давно, чтобы вести деловые разговоры и за выпивкой. Они не боялись, что партнер подставит или сболтнет лишнее Вслед за Толстошеевым и Мешковым в ресторан вошли еще два посетителя, одетых довольно скромно, но с наглыми лицами. Их в ресторане никто не знал.

– Нам вон тот столик, – произнес маленький, круглый, с аккуратной, как у продюсера, бородкой.

– Проходите, господа.

Мужчины хотели сесть совсем рядом с Толстошеевым и Мешковым, но метрдотель сказал, что столик в этом месте зарезервирован, и предложил соседний. Это мужчин устроило.

– Что будем пить, господа? – осведомился метрдотель, изучая новых посетителей.

– Что у вас обычно пьют? – мужчина огляделся по залу, задержав свой взгляд на бутылке «Абсолюта». – Солидные люди, вижу, у вас, «Абсолют» пьют? И нам, пожалуйста, бутылочку и… – маленький кругленький посмотрел на длинного и нескладного.

Тот сглотнул слюну и произнес:

– Я не очень голоден. Так что нам закусочек для начала, а там определимся.

И у одного мужчины, и у другого в руках были сумки, с которыми они боялись расстаться.

«Деньги, наверное. А может, оружие», – подумал метрдотель.

Но на тех, кто может выхватить пистолет и поднять стрельбу, визитеры не походили.

«Если они и бандиты, то какого-то странного пошиба, видимо, переквалифицировавшиеся в бизнесменов. Хотя вот этот маленький очень смахивает на комсомольского вожака. Такие сейчас при деньгах».

На столе у Остроухова и Третьякова появилась и водка, и закуска.

Третьяков положил сумку прямо на стол, что метрдотеля и вовсе удивило. Он хотел сделать замечание, вежливо поинтересовавшись, не желают ли господа сдать сумки в гардероб, в ресторанную камеру хранения, но передумал.

В сумке лежала микрофонная пушка, и была она направлена прямо на столик, за которым беседовали, попивая водочку, Мешков с Толстошее-вым. А на улице стояла специальная машина, где сидели сотрудники ГРУ, записывая разговор на пленку.

– Хорошо отдыхают, – обратился Остроухов к Третьякову, даже не оборачиваясь к столику Толстошеева.

– Им-то что, деньги есть, вот и отдыхают. Интересно, о чем базарят?

– Через три-четыре часа все узнаешь, думаю, сможешь насладиться их беседой.

– Девочки тут ничего, – хмыкнул маленький Остроухов.

И его слова словно были услышаны метрдотелем, в сферу обязанностей которого входило предлагать живой товар. И он не замедлил это сделать, лишь перехватил взгляд Остроухова. Он тут же чинно и солидно подошел к столику, держа в руках меню в твердой кожаной папке. Он даже не стал разворачивать, а лишь коснулся им края стола.

– Господа, может, еще чего-нибудь желают? Может, господам скучно?

– Вы о чем? – спросил долговязый Третьяков.

– Ну, как же, как же… Вечер только начинается, можно не только есть и пить, развлечения бывают разные.

– Вы насчет женщин?

– Да, – чуть смутившись, произнес метрдотель и стыдливо моргнул.

– Мы с этим пока подождем. Кстати, ты захватил презервативы? – вслух осведомился Третьяков, обращаясь к Остроухову.

Лейтенант Остроухов улыбнулся и произнес:

– Я думаю, презервативы – это мелочь для такого солидного заведения, да и у женщин они обязательно должны быть при себе, как у больного мигренью таблетки от головной боли.

Метрдотель улыбнулся:

– Конечно, господа, девушки у нас проверенные, мы за этим следим. Если надумаете, то намекните.

– Сколько стоит удовольствие?

– В зависимости от того, чего вам захочется.

– А в среднем?

– Естественно, не так, как на Тверской, не по полтинничку.

– Это понятно, что не так, как на Тверской, – принялся разговаривать с метрдотелем капитан Третьяков.

Остроухов. под столом толкнул его ногой, мол, разговор может перекрыть запись.

– Мы подумаем. Средства нам позволяют. Мы люди обеспеченные.

Едва метрдотель ушел, как Остроухов хихикнул:

– Ты, обеспеченный, ресторанный счет тебе, может, и оплатят, вычеркнув из него водку, а вот баб Бахрушин тебе не оплатит и не простит. Так что, если хочешь, расплачивайся своими деньгами.

– Откуда у меня столько? Но могу же я помечтать?

– Ладно, помечтай, это не вредно. Только громко не бубни, а то фон создадим.

Ресторан уже был набит посетителями, только несколько столиков в самых лучших местах пустовало, ожидая гостей. Третьяков с Толстошеевым не без интереса рассматривали окружающую публику. Им в последнее время не доводилось бывать в подобных местах.

Публика удивляла, как женщины, так и мужчины, а сервировка столов удивляла не меньше. Те, кто пришел сюда провести вечер, знали толк в питье и в еде. Закуски были изысканными, питье тоже. Даже водка «Абсолют» смотрелась здесь обыденно, как пиво в привокзальной забегаловке.

Дел особых ни у Остроухова, ни у Третьякова не было. Сумка с микрофоном лежала на краю стола и нуждалась лишь в присмотре. Человек, стоявший возле машины на противоположной стороне улицы, сдержанно кивнул, мол, все идет отлично, можете не беспокоиться. Странное чувство испытывал Третьяков: вроде бы находишься в ресторане, ничего от тебя не требуется, сиди и отдыхай. Но ни водка, ни еда не всласть, даже женщин разглядывать неинтересно.

«Одно слово – при исполнении» – так определил для себя капитан Третьяков.

Остроухов же, в отличие от своего коллеги, умел переключаться. Его глаза весело поблескивали, он развлекался тем, что разглядывал публику, каждому из колоритных персонажей придумывая клички. Большинство мужчин, если не считать нескольких случайных, залетных, были бандитами или бизнесменами. Здесь сложилась ситуация, как на водопое: и волки, и ягнята мирно сосуществовали, никто не бросался перегрызать другому горло. Остроухов с интересом отмечал, как иногда от одного столика к другому официант переносит поднос с бутылкой, как мило улыбаются друг другу непримиримые враги.

«А что, – подумал он, – и Толстошеев, и мы преспокойно сидим в одном зале, пьем водку одной и той же марки, едим осетрину, отрезанную от одного куска, и мир не переворачивается кверху ногами. Но совсем другой разговор начнется тогда, когда Толстошеев окажется в камере сидящим на стуле, привинченном к полу, а я буду сидеть за столом и задавать ему неудобные вопросы. Но может оказаться и наоборот: меня подвесят за ноги в каком-нибудь подвале, а Толстошеев будет сидеть в кресле и задавать неудобные вопросы, на которые я не смогу ответить».

Остроухов заметно взгрустнул, закурил сигарету и принялся пускать дым мелкими колечками, стараясь всадить меньшие в большие. Третьяков же занимался тем, что макал язык в рюмку с водкой, пряча ее в кулаке, и наслаждался смородиновым вкусом спиртного.

Разговаривать гээрушникам было не о чем, работали они обычно на пару и в ожиданиях переговорили уже обо всем на свете. Каждый знал подробности не только теперешней, но и школьной жизни своего напарника. Иногда Третьякову казалось, что это не Остроухов, а он прожил его жизнь, так ярко рисовались у него в голове картинки из школьного детства Третьякова, проведенного в городе Можайске, где сам Остроухов никогда в жизни не бывал.

Толстошеев с Мешковым никуда не спешили. Они даже не добрались в своей беседе до основной сути. Разговаривать о делах нужно на сытый желудок, когда никуда не спешишь, ничего тебе не хочется, ты на верху блаженства, хорошо соображаешь и не жадничаешь. Тогда легко отметаются всякие второстепенности, сомнительные порывы, а остается лишь главное – то, без чего дальше нельзя существовать, остается прикинуть, когда отправляться в путь и что с собой прихватить из самого необходимого.

Толстошеев разлил водку по рюмкам и заглянул в свою, словно там, на дне, таилось что-то интересное. Мешков заглянул в свою рюмку, а затем мужчины встретились взглядами и понимающе усмехнулись, как два притаившихся заговорщика.

– Говори, – блаженно произнес Мешков, откидываясь на спинку стула, – я уже созрел. – Действительно, Мешков был уже красен, как гавайский помидор.

– Вижу, – ответил Толстошеев и взялся за верхнюю пуговицу воротника.

Ему нестерпимо хотелось расстегнуть ее, потому как шея распухла. Он хоть и был худым, но его организм имел неприятную особенность: вся выпитая жидкость не исчезала в недрах организма, а, казалось, скапливалась в венах, наполняя их, как фекалии канализационные трубы в большие праздники.

– Заказ хороший есть, – прижмурившись, пробормотал Толстошеев. Сказал он это небрежно, быстро, скороговоркой, как о чем-то абсолютно необязательном и второстепенном. Так можно было бросить фразу: «Эта водка чуть лучше той, которую подавали на прошлой неделе».

– Это хорошо, – ответил Мешков, продолжая блаженствовать, – раз есть заказ, значит, жизнь продолжается.

– Еще как продолжается! Заказ большой, – сообщил Толстошеев, опрокидывая рюмочку водки в чуть приоткрытый рот, подцепил на кончик вилки ломтик осетрины и положил его на язык, словно укладывал на ломоть хлеба. Быстро втянул язык и принялся рассасывать жирную рыбу. – Перекопчена осетрина, дымом отдает.

– Я слушаю, – напомнил Мешков.

– «Иглы» нужны.

– Для какой швейной машинки? – хохотнул полковник, ведающий армейскими складами.

– Которые что хочешь прошивают. Летит по небу птичка, жужжит…

– Птицы не жужжат, – напомнил Мешков.

– Ну чирикают или свистят. Или курлычут. А ее раз – и иголочкой прошили, чик, и больше она не чирикает. И не курлычет, и не свистит. Мешков тут же помрачнел:

– Сколько «Игл» тебе надо, чтобы машинка работала?

– Два десятка меня бы устроило, но никак не меньше.

– Ты хоть знаешь, – прошептал Мешков, – сколько одна «иголочка» стоит?

Она же не то что золотая, она бриллиантовая.

– Как в песне поется, «мы за ценой не постоим».

Мешков облизнул губы. Ему не хотелось расставаться с мыслью, что деньги пройдут мимо него. Он сложил ладони перед собой лодочкой, будто собирался нырнуть в речку в незнакомом месте, затем раздвинул посуду и подался вперед:

– Знаешь, Матвей, подожди-ка месячишко или два? Я что-нибудь придумаю, я найду.

– Я и без тебя могу поискать. Они должны иметься у тебя.

– От меня не зависит, что у меня на складах лежит, мне все сверху спускают. У чеченов самолетов нет. Я тебе найду, точно найду!

– Мне сейчас надо, – нетерпеливо проговорил Толстошеев и занервничал.

Он не сумел удержаться от того, чтобы не застучать пальцами по столу.

– Я тебя не подводил, – шептал Мешков, – месяц-два, голову могу дать на отсечение! Достану!

– Неделя, от силы две, – выдохнул Толстошеев, – иначе мне голову отпилят.

Мешков качал головой и продолжал облизываться:

– Если бы ты сказал, что тебе требуются минометы, мины, автоматы, этого добра я тебе хоть сейчас отгрузил бы от пуза. Если бы ты сказал, что тебе нужна взрывчатка, и ее бы сделал. Но «иглы» для швейных машинок – не мой профиль.

– Что ж, – произнес Толстошеев, – на «нет» и суда нет. Отдыхай, Мешков, расслабляйся, думай. А мне придется другого мужика найти.

Мешков насупил брови, и его лицо от напряжения сделалось похожим на обданный кипятком помидор, только что пар не шел.

– Был у меня один человек совсем недавно. Хороший человек, надежный, как броня, но его, к сожалению, Матвей, рядом нет.

– Где он сейчас, если не секрет?

– На небесах. Знаешь, странно он туда попал, Был здоровый, плаванием подводным занимался, зимой в проруби купался… Такой здоровяк, я тебе скажу, никогда ни на что не жаловался. А в один день… сидел у себя в кабинете, какую-то бумажку писал и не дописал, на полуслове остановился.

– Кто такой, генерал Свиридов, что ли?

– Нет, генерал Свиридов на пенсии. Отправили его на дачу помидоры выращивать.

– Дались тебе эти помидоры!

– Так вот, помер мой приятель, инсульт случился прямо в кабинете, прямо за рабочим столом.

– Ужасно!

– Я когда узнал, у меня такое чувство было, Матвей, что у меня правую руку отрезали. Где я тебе ПТУРСы доставал, помнишь? Так вот, у него, любимого.

А теперь мне обратиться туда нельзя, за его столом сидит другой человек, глупый, вздорный. Как говорится, ни себе, ни людям.

– Полгода назад «Иглы» никому не требовались, а зачем доставать то, что никому не надо, о чем тебя не просят? Дорога ложка к обеду.

– Знаю, знаю, куда ты клонишь, дорогой ты мой, Матвей Иосифович. – Ну, нет у Мешкова, нет! Чего другого попроси, с чистой душой, за полцены, себе в убыток, а вот «Игл» у меня нет.

– Скверно, скверно, – пробурчал Толстошеев.

– Огорчил я тебя, наверное?

– Огорчил, – признался Толстошеев. – Но не мог же я у тебя по телефону спросить!

– Точно, по телефону о таких вещах не спрашивают, это только с глазу на глаз можно. Вот, как мы с тобой сейчас, сидим друг напротив друга и калякаем.

Затем внезапно прозвучал вопрос, который заставил Толстошеева напрячься:

– Сколько заплатишь за одну?

– Это что, может изменить дело?

– Ну, ты скажи, а я мозгами пораскину. Может, не всей партией сразу, а по одной соберу.

– Столько ты не соберешь, – промямлил Толстошеев. – Тысяч по сто за каждую.

– Мне или тебе?

– Конечно, тебе! Свой барыш я не дурак называть.

– Хорошая цена, но все равно не могу.

– Какого черта спрашивал?

– Когда по базару ходишь, иногда спрашиваешь, сколько стоит даже то, чего покупать не собираешься. Так, на всякий случай, может, кто и подвернется.

– Ложка к обеду хороша, – повторил Толстошеев.

– Вот-вот, а когда кровь хлебать начнут, думаю, тысяч по двести пойдут.

– Может быть. Ты знаешь, я войну не люблю. В аварийном «Рафике» два гээрушника смотрели друг на друга широко открытыми глазами.

– Ну и ну! – бормотали они, прислушиваясь к голосам торговцев.

– Давай еще одну закажем, – глянув на пустую бутылку, произнес Мешков.

– Давай, – Толстошеев поднял руку, и тут же появился официант. – Нам еще бутылочку.

– Сию минуту, господа! – официант, ловко маневрируя между столиками, пробрался к бару и вернулся со второй бутылкой «Абсолюта».

– Пропал день, – разливая водку, произнес Толстошеев. – Может, хоть с бабами развлечемся, а, Мешков?

– Можно! Только кто платит?

– Ты платишь, – сказал Толстошеев.

– Почему я?

– Потому что я тебе прошлый раз кучу денег отвалил.

– Так ты же отвалил за работу.

– А ты мне даже спасибо не сказал.

– Сколько ты себе отвалил, я же не спрашиваю! Давай ты заплатишь, мне хоть какое-то утешение.

Толстошеев посмотрел на девиц. Те, как две кобры на звук флейты, повернули головы, но без метрдотеля подойти к столику не решались.

– Решился?

– Хорошо, я заплачу. Только, знаешь, у меня с собой денег нет, – Мешков вытащил портмоне, развернул его и показал Толстошееву. У Толстошеева появилось желание плюнуть прямо в портмоне на фотографию жены и двух дочерей Мешкова.

– Погоди-ка, – он завладел бумажником и отыскал хитрое отделение под молнией, запустил туда два пальца, вытащив тонкую пачку банкнот – триста долларов. – Так говоришь, у тебя денег нет?

– Так это же не деньги, Матвей! Какие это деньги? От жены заначка.

– Слушай ты, полковник долбанный, – мрачнея, произнес Толстошеев, – если тебя с этой заначкой какие-нибудь ваши сраные особисты повинтят, не отбрешешься, что это заначка от жены. И если у тебя заначка такая, то сколько же у тебя под паркетом спрятано?

– Отдай бумажник.

Толстошеев вернул бумажник Мешкову, а деньги бросил ему на тарелку. В портмоне имелось еще одно потайное отделение, в котором лежало семьсот долларов.

«Хорошо еще, что этот урод до них не добрался!» – подумал Мешков, пряча деньги в портмоне.

– Ладно, бог с тобой, я плачу, – согласился Мешков. – Ну, честное слово, забыл, что деньги спрятал!

– Будет тебе байки рассказывать! Это ты особистам расскажешь, что тебе враги подбросили, чтобы скомпрометировать перед командованием. Позови-ка метрдотеля, – обратился к проходящему мимо официанту Толстошеев.

Метрдотель не заставил себя долго ждать:

– Что угодно, господа? Смотрю, хорошо сидите, разогрелись, – он уже догадывался, о чем пойдет разговор.

– Так ты нам не сказал, во сколько эти две красотки обойдутся?

Метрдотель опять виновато заморгал, затем наклонился к Толстошееву и произнес на ухо:

– Матвей Иосифович, мой шеф сказал, что это вам подарок на всю ночь. А завтра поутру он машину пригонит к вам в автосервис.

– Понял, – кивнул Толстошеев. Мешков, как ни старался услышать или хотя бы отгадать по движению губ сумму, не сумел.

– Иди, пригласи. И пусть стол освежат, девчонкам конфет и чего захотят, – шутливо произнес Толстошеев.

– Сколько? – прошептал Мешков, когда метрдотель направился к девицам.

– Триста, – не моргнув глазом брякнул Толстошеев, – и только потому, что ты со мной. Так что, платить придется мне твоими деньгами, так будет дешевле.

Мешков, не таясь, протянул Толстошееву бумажник. Тот вытащил три купюры и сунул их в нагрудный карман рубахи. Деньги чуть просвечивали через тонкий хлопок.

Девицы тут же защебетали и принялись знакомиться:

– Я Лиля, она Юля.

– А я Матвей, он Саша – Александр. Что будете пить, Юля и Лиля?

Мешков так и не понял, как зовут какую девушку. Но это была не та информация, из-за которой стоило откладывать удовольствие. Мешков опустил руку под стол и, глядя поверх Толстошеева, двинул ладонь вперед, готовясь сжать пальцы на женском колене, как вдруг почувствовал под ладонью сукно брюк.

Толстошеев вздрогнул и погрозил Мешкову пальцем. Тот повел руку в сторону и сразу же скользнул под юбку одной из девиц.

По выражению лиц Юли и Лили было невозможно понять, кому именно он попал, а сразу после конфуза с Толстошеевым Мешков не смог сориентироваться.

«Ну и черт с ними, – подумал Мешков, опрокидывая рюмку водки, – бабы все одинаковые. За триста баксов им придется изрядно попотеть, уж я постараюсь», – Мешков глубоко вздохнул.

Остроухов с Третьяковым понимали, что вряд ли разговор теперь пойдет о деле, но сами принять решение они не могли. Третьяков поднялся и небрежно бросил Остроухову:

– Ты много не пей, а я пойду машину проверю, – позвякивая ключами, он вышел на улицу.

Охранники ресторана сперва повернулись к Третьякову, но, увидев, что мужчина не стал забирать плащ из гардероба, а значит, не собирается уходить, не заплатив, вновь уселись на стулья по обе стороны двери, друг против друга – как львы на крыльце старой усадьбы. Третьяков пофланировал под окнами, дождался, пока его заметят сидевшие в машине коллеги, достал сигарету, щелкнул зажигалкой.

Зажигалка, естественно, не загорелась. Он щелкнул ею еще раз пять, затем, нарочито громко чертыхнувшись, перебежал дорогу и постучал костяшками в стекло машины.

– Огонька не найдется, мужики? Ну что, есть у вас что-нибудь? – шепотом спросил Третьяков.

– Есть!

– Узнайте у полковника, что нам делать – продолжать наблюдение или уходить?

Ответ Бахрушина последовал мгновенно:

– Вас сменят, – сказал Леонид Васильевич. Сам Третьяков ответа полковника не слышал.

– Вас сменят, – произнес гээрушник-звукач.

– Понял, спасибо, ребята.

С зажженной сигаретой в руке Третьяков вернулся в ресторан.

– Вот теперь, Андрюха, мы можем выпить.

– Давай выпьем.

– Душно у вас, кондиционеры плохо работают, – бросил Третьяков проходившему мимо метрдотелю.

Тот лишь пожал плечами. Он понимал, что эти посетители вряд ли закажут еще выпивки и еды, да и девицы им не понадобятся. Судя по всему, мужики они прижимистые, доели все, что было у них на тарелках – крошки не оставили.

Но он ошибся. Мужики заказали еще одну бутылку водки и закуски, будто бы к ним пришло второе дыхание, хотя обычно метрдотель в клиентах редко ошибался, понимал с первого взгляда, на какую сумму человек может себе позволить выпить и закусить, захочется ему женщину или нет.

По глазам метрдотель видел, что двум новичкам в этом ресторане страшно хочется женщин, но он-то не знал, что денег у них на такие развлечения нет.

Глава 9

Бахрушин знал, что нельзя на свой страх и риск вести операцию, никого не ставя в известность, потом за такие дела по голове не погладят. Но он понимал, что можно одно и то же мероприятие представить начальству по-разному.

Когда он вошел в кабинет к генералу Гаркунову, то подумал, что такого счастливого человека ему в жизни еще видеть не приходилось. Генерал Гаркунов просто сиял, не хватало нимба над головой и распустившихся за спиной крыльев.

– Что там у тебя новенького, Леонид Васильевич, на твоей делянке? – Гаркунов произнес это таким тоном, что сразу стало ясно, ни в какой успех он не верит. Зато сам он сумел ухватить за хвост не то что рыбу, а самого настоящего кита.

Бахрушин подыграл ему:

– Записал один разговорчик.

– Кем ты занимаешься? – наморщил, лоб Гаркунов, продолжая при этом сиять, как начищенная солдатская пряжка. Гаркунов попытался щегольнуть памятью, но она его в очередной раз подвела. – Ах, да, Кривошеев.

– Следили мои люди вчера за ним, – упавшим голосом произнес Бахрушин и виновато опустил голову, всем своим видом показывая, что зря тратит казенные деньги на спецмашину и сотрудников. – Записал разговор. Мне вначале показалось, что направление перспективное. Толстошеев вышел на полковника Мешкова, который заведует тылом по снабжению федеральных войск на Кавказе.

– Да, наши им уже однажды занимались, но ничего толком не обнаружили, хотя подозрения имелись, – вновь щегольнул памятью генерал Гаркунов.

– По-моему, Мешков приторговывает оружием, и это понятно из разговора.

Но когда Толстошеев предложил ему достать двадцать единиц оружия, тот отказался. То ли заподозрил что, то ли в самом деле не может достать.

– А по-моему, – ответил генерал Гаркунов, – он просто решил не связываться с Толстошеевым. Он человек проницательный, почувствовал, что мы всерьез взялись за торговцев, вот и осторожничает. Ты, Леонид Васильевич, что-нибудь конкретное имеешь?

– Нет, ничего конкретного, – с легкой душой отвечал Бахрушин, – но разрешите дальше вести слежку – продолжить наблюдение.

– Разрешаю, – милостиво произнес генерал Гаркунов.

Теперь у Бахрушина руки были развязаны. Если что, всегда можно будет напомнить об этом разговоре. О том, что Гаркунов даже не поинтересовался, о каком оружии шла речь, так это его проблемы. Любимой пословицей Леонида Васильевича была такая: «Чем больше бумаги, тем чище задница».

Он, вернувшись в кабинет, сел за стол и по свежим следам разговора быстро настрочил рапорт на имя генерала Гаркунова, в котором изложил правдивую информацию, ничего не утаивая, присовокупив туда и свои аналитические размышления.

Рапорт получился ужасно длинным, с множеством пунктов, с многочисленными предложениями дальнейших действий. Он знал, сейчас Гаркунов после разговора с ним читать раппорт не станет, лишь пробежит глазами и то, в лучшем случае, выхватит знакомые фразы и оставит раппорт в столе или в сейфе.

«А я потом, – решил Бахрушин, – в случае чего сошлюсь на бумагу. Она, слава богу, зарегистрирована, а разрешение действовать я от генерала получил».

Дописав рапорт, он отдал его Гаркунову и радостно потер руки.

«Ну вот, я себя обезопасил. Не только он умеет писать бумаги, я тоже в этом дока. И, кстати, в отличие от генерала, пишу по-русски без ошибок, знаю, где ставится запятая, а где точка с запятой», – Бахрушин хихикнул, двигаясь по коридору.

Но, подойдя к своему кабинету, он снова посерьезнел.

"Я получил от генерала карт-бланш, о котором он сам не подозревает. И теперь надо решить, как вести игру дальше. Самое главное, я знаю, какую наживку готовить, чего желает рыба. А теперь я должен правильно выбрать позицию и время, закинуть свою наживку и ждать. Если я правильно все сделаю, то рыба клюнет быстро. А вот если рыба что-нибудь заподозрит, как это произошло с майором Пивоваровым, то, считай, рыбалка не удалась, все усилия коту под хвост.

И тогда уже рапорт, лежащий на столе у Гаркунова, обернется против меня, всех дохлых собак повесят на мою лысую голову. Я-то, черт с ним, свою жизнь прожил, а вот людей могу подвести. Им-то кажется, что Бахрушин все просчитал, и ошибки быть не может, им-то кажется, что я всемогущ!"

Дальше размышлять об этом у Бахрушина не было ни желания, ни времени.

Ему следовало решить кардинальные вопросы, как дальше вести свою игру и на кого делать ставку. Выбор у него был, но брать штатного сотрудника Бахрушину не хотелось, прокололся же, штатный сотрудник Пивоваров!

«Возможно, у них имеется информатор в ГРУ, и возможно, гибель Пивоварова – результат работы информатора. Значит, всю информацию по этому делу я должен замкнуть на себя».

И Леонид Васильевич Бахрушин второй раз за этот день позвонил в госпиталь, но не главному хирургу, а дежурившей на этаже медсестре. Голос Бахрушина медсестра узнала, позавчера он был в госпитале, и спутать характерный голос полковника с чьим-либо другим она не могла. Она запомнила имя и отчество, хотя даже не знала, какую должность он занимает, военный он или нет.

– Как там наш боец?

– Состояние Подберезского два часа тому назад стабилизировалось, но пока он в критическом состоянии.

– Увидеть его можно?

– Конечно, нельзя. Он в реанимации, в специальном боксе.

– Спасибо за относительно хорошие вести.

– Звоните, Леонид Васильевич, – сказала женщина, опуская трубку.

Бахрушин облизнул пересохшие губы.

– Хоть что-то относительно хорошее случилось за сегодняшний день.

Наконец, полковник Бахрушин подумал о кандидатуре на важное задание. Он подумал о Рублеве, как о человеке, который сможет его выполнить. Но согласится ли Борис Иванович, в этом Бахрушин не был уверен.

«Если бы не беда с Подберезским, – подумал он, – Комбат по-прежнему доверял бы мне. А теперь… Нет, нет, – подумал Леонид Васильевич, – я бы почувствовал это при разговоре с ним на пепелище тира. Рублев долго без дела не может, он согласится».

Рука уже лежала на телефонной трубке, но Бахрушин все еще медлил. Он чувствовал себя виноватым перед Комбатом за Андрея Подберезского. Но выбора у него не оставалось.

– Борис Иванович? – поприветствовал Комбата Бахрушин.

– Так точно, товарищ полковник, – услышал он в ответ.

Голос Рублева звучал немного казенно/словно он держал в душе обиду на полковника ГРУ.

– Ты свободен?

– Мы свободны, – уточнил Комбат.

«Ах да, – вспомнил Бахрушин, – он же не один, с ним Мишаня, Порубов, кажется?»

Но ход мыслей Комбата, оказывается, был иным, чем у Бахрушина.

– Мы в свободной стране, полковник, живем, так что не свободны у нас только зеки да военные. А я не то в отставке, не то в запасе. Так что свободен, как десантник, выпрыгнувший из самолета без парашюта.

– Шуточки у тебя, Борис Иванович!

– Какая жизнь, такие и шуточки.

О Подберезском Комбат специально не напоминал Бахрушину, знал, тот и так каждую минуту думает о нем, укоряет себя, прикидывает, где и в чем прокололся.

– Ближайших пару часов дома будете?

– Если попросите, то подожду. Я в госпиталь хотел подскочить…

– К Андрюхе все равно не пускают, – напомнил Бахрушин, – я только что звонил.

– Знаю. Подъезжайте, – наконец-то смилостивился Комбат, словно сделал одолжение, и, не попрощавшись, повесил трубку.

Подобная холодность Бахрушина озадачила. Ему уже не хотелось ехать.

Комбат же совсем не хотел обидеть полковника ГРУ. Он думал, что тот приедет извиниться за Подберезского, и не хотел этого разговора. Если бы он знал, что Бахрушин хочет приехать к нему с предложением заняться настоящим делом, то вел бы себя совсем иначе.

– Машину к подъезду! – резко бросил Бахрушин, нажав клавишу селектора.

– Меня не будет до вечера, телефон у меня с собой, звони, в случае чего, – сказал он своему помощнику.

Полковник, спустившись во двор, сел на заднее сиденье черной «волги» с антенной спецсвязи и назвал адрес. Через полчаса он уже поднимался в лифте, мысленно прокручивая предстоящий разговор.

Комбат встретил полковника Бахрушина настороженно. Руку подал, рукопожатие было крепким.

– Проходите, Леонид Васильевич, садитесь. Может, выпьете с нами, пообедаете?

– Не откажусь, – сказал Бахрушин.

– Миша, ну-ка, постарайся, все-таки Леонид Васильевич гость.

– Будет сделано! – четко, по-военному отрапортовал Порубов, торопливо направляясь на кухню.

– Борис Иванович, есть у меня к тебе дело, очень важное и очень нужное.

Комбат молчал, поглядывая на Бахрушина.

– И думаю, кроме тебя больше никто с ним не справится.

– Что за дело? – небрежно спросил Рублев.

– Давай поговорим, пока Миша Порубов на стол соберет?

– Давай.

Мишаня Порубов сквозь приоткрытую дверь слышал лишь тон разговора.

Иногда звучал бас Рублева, иногда голос полковника Бахрушина. О чем они говорили, Порубов понять не мог. Мясо на большой сковородке шипело, брызгало жиром, и Мишане оставалось лишь переворачивать его и следить, чтобы оно хорошо прожарилось и не сгорело.

Минут через десять на кухню вошел Комбат, его лицо было серьезным.

– Ты тут, Миша… – тронув за плечо своего бывшего подчиненного, произнес Рублев, – пошустри тут еще минут двадцать-тридцать. Серьезный разговор у нас с Леонидом Васильевичем.

– Ясное дело. Может, я мешаю, может, мне вообще уйти?

– Ты это брось! Ты – мой гость и ерунду всякую не городи.

Через полчаса Мишаня Порубов собрал на стол, но не спешил приглашать Рублева Бахрушиным. Те вошли на кухню сами.

– Миша, мы тут подумали… – обращаясь к Порубову, сказал Бахрушин, – мужик ты надежный, как говорит Борис Иванович, свой в доску.

– Конечно, свой, – буркнул Мишаня и улыбнулся.

– Твоя помощь нам нужна, – Если надо, естественно, помогу, что за вопрос? – Порубов посмотрел на Комбата, пытаясь угадать, от кого исходит инициатива.

– Мы, Миша, вдвоем решили, – Бахрушин говорил вежливо, снизу вверх поглядывая на верзилу Порубова.

– Я готов. Только вот мясо горячее, жаль будет, если остынет.

– Мясо мы съедим, время у нас есть.

– Тогда садитесь, что стоять? – весело скомандовал Порубов, и мужчины уселись вокруг стола.

В центре стояла огромная сковородка с огромными кусками мяса.

– Давай-ка, Миша, доставай, – Комбат подмигнул Порубову. Тот быстро открыл холодильник и поставил в центр стола литровую бутылку водки.

– Открывать, командир?

На этот раз Порубов обратился к Комбату, ведь тот был его командиром.

Комбат же взглянул на Бахрушина.

– Открывать, открывать, – подыграл двум бывшим десантникам полковник ГРУ.

Мишаня кончиками пальцев легко и без напряжения свинтил пробку, та лишь щелкнула в его сильных пальцах. Погладил бутылку, словно та была живая, наполнил рюмки.

– За Андрюху давайте выпьем, за его здоровье.

Тост Комбата поддержали. Да и не могли не поддержать, Подберезский был дорог каждому из троих, все трое знали его хорошо.

– Если бы Андрюха был в порядке, сидел бы сейчас с нами, – перекидывая огромный ломоть мяса на тарелку Бахрушина, произнес Порубов.

– Сидел бы вот на этом месте, Все трое улыбнулись. Каждый вспомнил компанейского Андрея Подберезского.

– А что-то про вашего Гришу Бурлакова ничего не слышно?

– Жив-здоров Бурлак, если свистнуть, приедет, – сказал Комбат. – Я недели две назад с ним по телефону говорил, он меня, как всегда, на охоту тянул, а я решил к Мишане съездить.

– Ты не жалеешь, Борис Иванович? – спросил Порубов.

– Чего жалеть, тебя хоть на путь истинный наставил.

– О чем это вы? – улыбнулся Бахрушин, старательно отрезая от большого куска мяса маленький кусочек.

– Он знает, о чем, – Комбат строго взглянул на Мишаню.

– Ясное дело, знаю.

– Значит, давайте договоримся так: завтра утром я к вам подъеду, все обсудим подробно и начнем действовать. Я привезу кое-какие фотографии, дам вам ориентировку.

Хоть все трое и могли выпить, но бутылка осталась недопитой. Мишаня пока еще ничего не понимал.

Когда Бахрушин уходил, он крепко пожал руки своим друзьям:

– В девять я буду у вас. Если что случится, позвоню.

Когда дверь за полковником ГРУ закрылась, Порубов взглянул на Комбата.

– Что делать надо, Иваныч? Серьезное что-нибудь?

– По пустякам Бахрушин меня никогда не беспокоил. Ты можешь на кого-нибудь свои смоленские дела оставить?

– Я их уже оставил.

– На кого? – спросил Рублев.

– На Костю Метелкина.

– На того вертлявого, маленького, с зонтиком?

– Вертлявый, маленький, а в работе сечет. Так что я спокоен.

* * *

За Ибрагимом Аль Хасаном неотступно следили. Окна квартиры, принадлежавшей его русской жене, московской татарке, постоянно находились под прицелом видео-и фотокамер. А иорданец тем временем, казалось, не собирался прятать что-нибудь из своей жизни от посторонних глаз.

По вечерам, когда темнело, он сидел с женой в гостиной, задернув лишь полупрозрачные занавески, которые слегка размывали очертания лиц, но спутать бородатого Ибрагима с женой блондинкой было невозможно. Если он уезжал из дому, то обставлял это с помпой. Машина подкатывала к подъезду, и иорданец, не спеша, с папкой выходил на крыльцо. Запрокидывал голову, подставляя лицо солнцу, и лишь затем садился в машину.

По дороге его шофер не нервничал, хотя слежку обнаружить было несложно.

Пару раз он даже, вроде бы специально, притормаживал, чтобы дать возможность преследователям проскочить вместе с ним на зеленый свет светофора.

Отчет о жизни иорданца наблюдавшие за ним люди регулярно передавали генералу Гаркунову. Тот жадно в них вчитывался:

– Вот, стервец! Вот, нахал! – негодовал генерал. – Разве что мигалку на крыше джипа еще не поставил! Думает, русские дураки, поверят в то, что он собрался мечеть строить!

Особенно забавляли генерала записанные разговоры иорданца с женой. В первые два дня он требовал, чтобы ему на стол клали расшифровки разговоров, но уже через сутки это распоряжение пришлось отменить, генералу доставили кассеты с записью голосов. Иорданец отличался любвеобильностью, и поэтому записывать буквами охи, вздохи и прочую дребедень не представлялось возможным.

– Не может того быть! – изумился генерал. Из записей выходило, что Ибрагим Аль Хасан за ночь четырежды достиг удовлетворения, а его жена – пять.

– Араб, – коротко прокомментировал это техник, обслуживающий аппаратуру. – Я однажды за шейхом из Эмиратов следил, так тот вообще…

Генерал, находившийся в солидном возрасте, не дал ему закончить:

– В другой раз расскажешь. А теперь – кругом марш, делом заниматься!

Звукотехник и фотограф сидели на конспиративной квартире. За окном уже сгустилась ночь. Окна квартиры Аль Хасана были черны, как расплавленный битум, в них отражались низкие, подсвеченные огромным городом облака. «Звукач», у которого уши уже стали красными от постоянного соприкосновения с наушниками, включил динамик и уменьшил громкость. Квартира наполнилась тихими звуками страсти.

Фотограф, сидевший в низком кресле перед журнальным столиком, лениво потягивал пиво.

– Хоть бы по-русски говорил, урод! – бормотал он. – Его жена ни хрена из этого не понимает!

– Зачем тут понимать? – усмехнулся «звукач». – Ласковые слова говорит.

– Что-то слов у него немного.

– Можно подумать, ты в постели весь свой словарный запас используешь?

– Я еще с недельку подежурю, и сам по-арабски трахаться начну! Знаю уже как «быстрее» и «медленнее». Осталось выучить как «глубже» и «нежнее».

– Урод, – вновь отозвался фотограф, – знает же, что мы его прослушиваем, вот и старается. Лучше на наушники звук заведи, а то еще минут десять послушаю ее стоны и сам кончу.

«Звукач» усмехнулся.

– Ты – это ерунда, а вот генерал Гаркунов вряд ли на такие подвиги способен. То-то его достают наши записи, злющий ходит, как скорпион.

Из динамика доносилось частое прерывистое дыхание женщины, она то и дело срывалась на хриплый крик. Ибрагим же дышал размеренно, в такт движениям.

– Ты чего глаза прикрыл? – засмеялся «звукач». – Небось, представляешь себе сцену в подробностях?

– Я бы и в натуре посмотрел, – усмехнулся фотограф, – но этот урод в спальне шторы задернул, даже прибор ночного видения не поможет.

– Давай теперь ты сверху? – прохрипел Ибрагим по-русски после того, как его жена отдышалась.

– Ему еще мало, – возмутился «звукач»! Целый день колесит по городу, как угорелый, наши ребята за ним гоняются, ночью без задних ног падают. Мне Колька жаловался, что после дня слежки за иорданцем у него вечером одна только мысль, лишь бы жена не приставала, сил на нее не остается.

– А этот урод, – вновь обозвал иорданца фотограф, – только сил прибавляет.

– Арабы – одно слово. Говорят, негры еще круче. Тебе когда-нибудь за негром следить приходилось?

– Да, те еще хуже, – отозвался фотограф. – Во-первых, все на одно лицо, а во-вторых, ночью белки только видны да зубы.

– Зато негра в толпе хорошо видно, – мечтательно произнес «звукач». – Я в Анголе служил, там все черные. Слава богу, нам – русским морду ваксой не намазывали. Чуть какая проверка из Красного креста или из ООН приезжала, нас командир выстраивал и говорил: «Если хоть одну белую морду на улице увижу, пристрелю собственноручно!».

– Да, белой мордой меня еще никто не называл, – вздохнул «звукач». – Угомонились бы.

– Это из-за обрезания, – с видом знатока произнес фотограф.

– Глупости, – тоже с видом знатока отвечал ему «звукач», – все дело в конституции.

– Это у президента все дело в конституции, а евреи и арабы – они хитрые.

– Ну и что? Хитрые – еще не значит, сильные в смысле потенции.

– Они что-нибудь себе во вред делают, как ты думаешь?

«Звукач» почесал затылок, затем пожал плечами:

– Не припомню такого случая.

– Сами-то они слабаки, но специально обрезаются, чтобы кожа на члене погрубее стала, чувствительность падает, вот и трахаются дольше, чем мы.

– Не может быть!

– Ты в динамике подтверждение моим словам слышишь?

– Нет, – тут же воскликнул «звукач», – даже ради такого удовольствия обрезаться бы не стал.

– Тебе никто и не предлагает.

Пиво в банке кончилось, и фотограф легко смял ее одной рукой, затем потянулся и прилег на ковер. Принялся отжиматься.

«Звукач» с недовольной гримасой надел на голову наушники и переключил звук на них. Но даже он, привыкший слушать всякие звуки, не рассчитанные на посторонние уши, не мог сохранить каменное выражение лица. Его губы то расплывались в улыбке, то зло поджимались.

– Эй, – крикнул он фотографу.

– Чего тебе? Если по делу, то отвечу, а если просто поболтать, то иди ты к черту!

– Наконец-то кончили, угомонились.

– Тебе-то от этого какая радость?

– Можно дальше не слушать, скоро заснут. Он снова переключил звук на динамик, откуда слышалось ровное дыхание, женское и мужское. Регулятор громкости он отодвинул до минимума и теперь, только напрягшись, можно было догадаться, что динамик обтекаемых форм жив.

– Ты долго будешь еще копошиться? – осведомился «звукач».

– Долго. На общение не рассчитывай.

– Ну, вот и отлично, – рассмеялся «звукач», – я прилягу поспать, а ты свистнешь, если что.

Не дождавшись согласия, он растянулся на надувном матрасе прямо возле своей аппаратуры и вскоре уже храпел, перекрывая сопение Ибрагима Аль Хасана и его жены.

Утром «звукач» проснулся оттого, что на его лицо упало солнце. Он поморщился, сел, протер глаза. Фотограф стоял у окна, немного отодвинув штору, припав глазом к окуляру, наблюдая за окнами квартиры.

– Черт побери, – выругался «звукач», – даже поспать не дадут!

– Семь утра, – не оборачиваясь, ответил фотограф, – в это время дома я уже на ногах.

– Ты-то да, а у меня маленьких детей нет, сплю столько, сколько влезет, если на службу с утра не надо.. Люблю я нашу работу, сутки дежуришь, потом отдыхаешь. Даже отпуск брать не надо, – «звукач» повернул регулятор, чтобы понять, что делается в квартире.

Записывающая аппаратура включалась сама собой, лишь только шум достигал определенной точки.

– Вот, гад, – проговорил «звукач», – храпел так, что две кассеты за ночь испортил.

– У тебя не спросил, – отозвался фотограф. «Звукач» пошел в ванную, зная, что если он понадобится, фотограф его позовет. Но тому пока хватало и своих дел.

* * *

Ибрагим проснулся и стал ходить по квартире. Жена спала. Телефонные звонки записывали другие оперативники, так что на конспиративной квартире можно было слышать лишь самого иорданца, но не его собеседника.

– Ну, что, Сундуков… – говорил Ибрагим, – в порядке, говоришь?..

Сегодня мы с тобой и встретимся… Давай пораньше, насчет складов переговорить надо… Каких, каких, – рассмеялся иорданец, – ты что, забыл?.. Это как в кроссворде: город из четырех букв, столица русских оружейников…

Фотограф на всякий случай сделал несколько снимков, благо даже полупрозрачные занавески оказались раздвинутыми, и Ибрагим Аль Хасан картинно смотрелся на фоне белой как снег стены. Машинально фотограф обернулся посмотреть, пишет ли разговор аппаратура.

– Да-да, в Серпухов груз перебросим, больше ждать мои заказчики не станут. Потом всю партию сразу в Дагестан, лишь только подсоберем номенклатуру по списку.

«Звукач» примчался в комнату, даже не зайдя в туалет. Генерал Гаркунов ему бы голову открутил, если бы эта часть разговора осталась незаписанной.

– Кажется, трахи кончились, – сказал «звукач», прислушиваясь к разговору. – Делом парень занялся.

– Это не нам решать, – ответил фотограф.

– Мы с тобой уже целый комикс сделали, к твоим фотографиям можно мои разговоры прикладывать.

– Не дам картинок.

– Самая интересная часть отсутствует, – вздохнул «звукач», удовлетворенный тем, что записал разговор от начала до конца.

Еще через час приехал джип, в который погрузился иорданец, соблюдая заведенный ритуал подставив лицо солнцу.

– Все, – вздохнул «звукач», выглянув в окно и проводив взглядом удаляющийся автомобиль. – Больше работы не предвидится. Баба его одна дома осталась, сама с собой говорить не будет. Так что можем сесть и отдохнуть.

Фотограф тем временем не отходил от фотоаппарата с телеобъективом, укрепленным на треноге.

– Что-то интересное увидел?

– Постель в кабинете стелет, – «звукач» захихикал, – наверное, любовника решила привести. Совестливая все-таки, в спальне на кровати с чужим человеком трахаться не станет.

– Дурак ты или как? – сказал фотограф, продолжая следить за женщиной. – Она от него такие бабки имеет, а приезжает он сюда раза два в год на пару недель. Уж потерпела бы!

Женщина ходила по квартире полуодетая, в трусиках и в расстегнутом халате. Она сложила белье в ящик дивана, стоявшего в кабинете, и подошла к окну. Фотограф сделал снимок просто так, ему понравилось, как выглядит еще не до конца проснувшаяся женщина в утреннем свете, еще непричесанная, ненакрашенная.

– Нет у нее никакого любовника, во всяком случае, не будет на него времени, пока Ибрагим здесь. Имея такого мужа, зачем ей еще кто-то?

Тем временем генерал Гаркунов устроил разнос своим подчиненным. Из перехваченного телефонного разговора, следовало, что Сундуков по договоренности с иорданцем должен перевезти какой-то груз со складов, расположенных в Туле, в Серпухов. Пикантность ситуации заключалась в том, что за Сундуковым следить начали