/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Му-Му

Победитель всегда прав

Андрей Воронин

Ради того, чтобы наказать врага, обидчика, чтобы восторжествовала справедливость, человек готов на все. Единственное на что он не имеет права – умереть, пока живы его враги…

Герой книги Андрея Воронина готов на все, ему нечего терять. Но жизнь не научила его различать под маской друзей врагов, не научила жестокостью отвечать на жестокость. Прозрение пришло к нему поздно – он потерял жену, детей, доброе имя, четыре года пришлось провести в тюрьме, и даже после этого у него попытались отнять последнее – жизнь.


ru ru Black Jack FB Tools 2004-09-06 D6DD65DF-8880-44C9-A1D0-1B51E41013DD 1.0 Андрей Воронин, Максим Гарин. Му-Му: Победитель всегда прав Современный литератор Мн. 2002 985-456-724-9, 985-456-761-3

Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН

ПОБЕДИТЕЛЬ ВСЕГДА ПРАВ

Глава 1

Сухой пыльный вечер вконец измотал огромный город. Но даже близкая ночь не сулила прохлады. Бетон, асфальт, чугунные ограды нагрелись так, что к ним страшно было прикоснуться. Ярко-желтое солнце, колеблющееся в мареве, зависло над горизонтом и, казалось, никогда больше не зайдет.

Даже на окраине Москвы, неподалеку от кольцевой дороги, жара ощущалась во всем ее ужасном великолепии. Немолодой мужчина, ничем не примечательный, ни на что особенное не претендующий, каких в Москве тысячи, сидел на лавочке на краю небольшого запущенного парка, спасаясь от лучей солнца в тени большого куста сирени. Редкие, давно не стриженные, начинающие седеть волосы, потухший взгляд почти бесцветных глаз, дешевая, неумело выстиранная куртка и в руках спасительная бутылка с холодным пивом.

Парк был как бы продолжением леса, растянувшегося за кольцевой дорогой, клином вторгшегося в город. С лавки открывался вид на череду бетонных восемнадцатиэтажных домов, выстроившихся один за другим вдоль широкой улицы.

Мужчине страстно хотелось выпить пива, не отрываясь от горлышка, всю бутылку, до последней капли. Но он сдерживал себя, денег на вторую бутылку не хватило бы. Значит, приходилось растягивать удовольствие, принимать пиво микроскопическими дозами. Он бы с удовольствием выпил и чего-нибудь покрепче, несмотря на жару, но так далеко его мечты не простирались.

Люди проходили мимо по тротуару, не обращая внимания на одинокого пьяницу, расположившегося на скамейке недалеко от дороги. Приподняв бутылку, в которой оставалось еще немного пива, мужчина тяжело вздохнул. Больше развлечений на сегодняшний день не предвиделось. Немного спасала дальнозоркость: иногда в открытых окнах ему удавалось рассмотреть раздетых до белья женщин.

Опустив взгляд, выпивоха заметил остановившегося напротив него у самой кромки тротуара молодого парня: худого, испитого, с побитым оспой лицом. В одной руке тот держал полиэтиленовый пакет, набитый под завязку бутылками с пивом, а в другой сжимал что-то плоское, прямоугольное, упакованное в гофрированный картон и склеенное по периметру скотчем.

Парень невесело улыбнулся и подмигнул незнакомому мужчине. Не дождавшись вразумительного ответа, он ступил на траву и, даже не спрашивая разрешения, пристроился рядом на лавочке.

– Привет, – словно в пустоту произнес он и достал бутылку с пивом, ловко открыл ее о спинку лавки, выпил не отрываясь и после этого причмокнул языком. – Это ничего, что я так, сразу?

Мужчина пожал плечами. Пива в его бутылке оставалось на три глотка.

– Даже не знаю, как тебя зовут, – сказал парень, – но живем-то мы рядом, значит, соседи.

– Соседи, – согласился мужчина, поглядывая на полиэтиленовый пакет.

– Хочешь выпить холодненького? – расщедрился парень.

Жизнь приучила мужчину к тому, что халява редко доводит до добра, но сейчас ему вроде ничего не угрожало.

– Можно. Лень к магазину идти, – на всякий случай соврал он насчет своей финансовой состоятельности и завладел заветной бутылкой.

– Страшную вещь несу, – парень похлопал по гофрированному картону, – даже не знаю, как и объяснить. Страшная вещь.

– Чего это? – вяло поинтересовался мужчина, слизывая выступившую над горлышком пенную шапку.

– Мать, наверное, из дому выгонит. Она, как собака, нюхом почует, что я эту штуку снова домой притащил.

– Чего там у тебя? – уже с любопытством спросил мужчина.

Парень выглядел озабоченным и расстроенным.

– Зеркало, в которое покойники смотрелись. Посмотришь в него, и непременно беда случится. Я бы тебе показал, но оно заклеено.

– Спасибо, не надо, – мужчина чуть отодвинулся от парня, прикидывая, сумасшедший тот или ему просто голову напекло.

– Разбить хотел, – вздохнул парень, – но нельзя этого делать, покойники не простят. Они же в него смотрелись. Выбросил бы – тоже нельзя. Можно только потерять, – парень захихикал. – Я думал, что все устроил, неделю тому назад упаковал его, заклеил и к метро пошел. Цветы покупал. Положил на парапете возле цветочницы, пока она мне цветы заворачивала, взял букет и пошел. А зеркало оставил, думал, избавился навсегда. А оно меня снова нашло.

– Как это? – поинтересовался мужчина, почувствовав, что крепкое темное пиво потихоньку начинает его разбирать.

– Не знаю, уж такая это вещь. Сегодня шел из метро, а меня кто-то окликает. Смотрю, цветочница бежит, говорит: «Молодой человек, вы у меня свою вещь забыли», – и сует мне в руки мое же зеркало. Вижу, она его даже не распечатывала, не знала, что внутри, но чувствовала, наверное, как та собака.

– Я бы распечатал, – мечтательно проговорил мужчина, – вдруг деньги внутри?

– Вот так оно ко мне и вернулось. Может, тебе показать?

– Не надо, – мужчина зажал бутылку между ног и принялся прикуривать дешевую плоскую сигарету.

– Я даже не знаю, внутри оно или нет. Конечно же там, – ощупывая картонку, проговорил парень. – Гадалке какой-нибудь продам, они такие вещи любят.

Раздался звук отрываемой клейкой ленты. Мужчина решил не смотреть на парня: вдруг увидит свое отражение в чертовом зеркале, которое приносит владельцу одни несчастья.

Парень заглянул под картонку и вздохнул:

– Целой, черт его не возьмет!

Он до половины вытащил обрамленное простой деревянной рамочкой зеркало и заглянул в него. Там отражался кусок выцветшего грязного неба и верх многоэтажного дома. На самом краю бетонной стены он увидел три фигурки. Три худенькие девочки стояли взявшись за руки. От удивления парень раскрыл рот. Все три девчушки были абсолютно голыми. Он мелко потряс головой, думая, что ему мерещится.

И тут девочки присели, словно собирались прыгнуть с крыши. Зеркало задрожало в руках парня, в нем теперь отражалось только небо. Он вскинул голову и не сразу понял, какой из домов увидел в зеркале.

– Там бабы на крыше голые! – дрожащим голосом проговорил Он, показывая рукой на жилой массив.

Мужчина живо заинтересовался, но сколько ни вглядывался, ничего достойного внимания не видел.

– Нету никого.

– Точно тебе говорю, три бабы совсем молодые, девочки еще, голые на крыше стояли, вроде как прыгать собрались…

– И что?

– Исчезли.

– Спрыгнули?

– Нет. Пропали.

– Такого не бывает. Парень пожал плечами.

«Сумасшедший, – подумал мужчина, – ей-богу, сумасшедший! Ерунду всякую про зеркало нес.»

– Я их тут видел! – парень попытался сунуть под нос мужчины зеркало, но тот замахал руками, расплескивая недопитое пиво, вскочил с лавки и побежал к улице.

«Может, они и в самом деле спрыгнули? – подумал парень. – Почему я не слышал крика? Почему сейчас никто шум не поднимает? – он всматривался в дома, но нигде оживления не наблюдалось. – Чертово зеркало! Гадалке продам!»

Парень поднялся и, склонившись под тяжестью мешка с бутылками, побрел к жилому массиву.

– Этот дом, что ли? – говорил он сам себе, стоя у высокой бетонной башни.

Сумерки уже сгущались. Из оцепенения его вывел сигнал машины, нетерпеливый и наглый. Парень отскочил в сторону и мимо него пронесся микроавтобус «хонда».

Солнце, уже добравшееся до зенита, предвещало горячий изнуряющий вечер, когда практически невозможно работать, когда все мысли – лишь о прохладной воде реки, о холодном пиве, а у людей искушенных в ушах сам собой возникает гул несуществующего кондиционера.

Микроавтобус «хонда» стоял на окраине Москвы, на одной из дворовых стоянок. Это совсем маленькая компактная машинка, без всяких наворотов, кондиционера здесь нет и помину, поэтому обе раздвижные дверцы были распахнуты. Но даже ветер, продувавший салон, не приносил облегчения, жесть кузова раскалилась под солнцем так, что, казалось, еще немного, и краска пойдет пузырями.

В салоне сидели четверо мужчин: шофер, абсолютно безразличный ко всему происходящему, спиной к нему на откидном сиденье, широко разбросив ноги, – немолодой уже человек с седой шевелюрой и с умными глазами, одним словом, породистый, привыкший в этой жизни занимать много места. Звали его Роман Сагалович. Напротив него, скромно положив руки на колени, сидел Иван Карманов, неброский, но тоже породистый. На заднем сиденье, уронив голову на телевизионную камеру, дремал мужчина лет тридцати. Его в этой компании называли просто Пашей, большего он не заслужил.

– Что они себе позволяют? – взглянув на часы, театрально воскликнул Роман Сагалович.

Сценарист Иван Карманов, единственный из всей компании, мог разговаривать с режиссером на равных.

– Время еще позволяет, – спокойно произнес он.

– На съемку нужно приходить заранее.

– Они же не профессиональные актрисы!

– Это ты их распустил.

– При чем тут я? – вяло махнул рукой Иван Карманов и принялся обмахиваться листками сценария, сколотыми золотистой скрепкой. – Была бы у нас нормальная группа: с директором, с ассистентом режиссера, с администратором, я бы к твоим девкам и близко не подходил.

– Была бы… – состроил гримасу Роман Сагалович. – Будет у нас еще группа.

– Ой ли! – засомневался Иван. – Большое кино мы поднять не сумеем.

– Не в деньгах дело, – обрезал Роман Сагалович. – Можно снять приличный и малобюджетный фильм. Иван захихикал:

– Приличный, говоришь?

– Да, в любом жанре можно снимать шедевры.

– Много мы с тобой их сняли?

Паша, привыкший к тому, что сценарист с режиссером постоянно спорят, уже не реагировал на повышенный тон, лишь приоткрыл глаз и, убедившись, что снимать от него не требуют, вновь задремал.

Сагалович вытянул шею и сказал:

– Идут! – тут же его лицо сделалось недоступно-суровым.

В свое время кинорежиссер учился на актерском факультете. И Карманов, и Паша, и даже водитель знали: его суровость на них не распространяется.

Три девчушки лет четырнадцати-пятнадцати, одетые в джинсы и майки, спешили к микроавтобусу.

– Я же говорил, они вовремя притащатся, – прошептал Иван, показывая режиссеру циферблат дешевых электронных часов.

– На съемки надо приходить заранее, – ответил ему режиссер.

Девчушки шли так, словно собирались пройти мимо, и, лишь оказавшись рядом с машиной, тут же одна за другой запрыгнули в салон.

– Поехали, – бросил Роман Сагалович, без его слова ничего в съемочной группе не делалось. – Как настроение? – подмигнул он школьницам, оставаясь при этом достаточно строгим.

– Алису родители не хотели на улицу пускать, – вставила Маша.

– Алиса, – изумился Роман, – неужели ты сказала им, куда едешь?

– Нет, что вы! – Алиса испуганно втянула голову в плечи. – Они думают, что я за город поехала на электричке.

– Смотри мне! – Роман погрозил школьнице пальцем.

– Сегодня у нас последний день съемок? – тихо поинтересовалась Вероника. Она смотрела на Сагаловича с восторгом и наивностью одновременно.

– Надеюсь, если техника не подведет и вы не подкачаете.

– За этот съемочный день вы с нами сегодня же и рассчитаетесь?

Разговоров о деньгах Сагалович не любил, хотя сам бесплатно никогда не работал. Возможно, именно поэтому он и не удержался в официальном кинематографе.

– Если постараетесь, рассчитаюсь.

Девочки осторожно переглянулись. И Сагалович понял: скорее всего они сговорились потребовать сегодня у него деньги, но, как все дети, боялись старшего, и их требование вылилось в застенчивый вопрос Вероники.

– Вы мне не верите?

– Вы нас никогда не обманывали.

Микроавтобус проехал всего пару кварталов и остановился во дворе построенного лет десять назад восемнадцатлэтажного панельного дома. Оператор собрался выйти с камерой, но Сагалович взглядом остановил его.

– На сегодня у нас запланированы съемки двух сцен, – он развернул сценарий, – последних в нашем фильме. Вы как будто бы загорали на крыше дома, а потом на крышу поднялась компания парней, у них там голубятня. Правда, я до сих пор не могу понять связи между птицами и предыдущими событиями, – Роман бросил взгляд на сценариста.

– Для тебя старался. Голуби – красивая птица, отлично смотрятся в кадре.

– Смысл-то в них какой заложен?

– Белые голуби – символ чистоты, мира, спокойствия, – не очень убежденно проговорил Иван Карманов, а затем выпалил:

– Не делай вид, что снимаешь серьезное кино, – но тут же осекся, сообразив, что при девчушках лучше такие споры не заводить, ими он только дискредитирует режиссера.

– Поднимаемся. Камеру прикрой, – последняя фраза была обращена к оператору Паше.

Тому пришлось завернуть аппаратуру в грязную постилку, и вся компания выбралась из микроавтобуса.

Режиссер взглянул на часы.

– На часок можешь отъехать, – бросил он шоферу, – но через час будь здесь.

– До которого часа съемки?

– Как управимся, но не раньше заката солнца. Последняя сцена происходит вечером.

– Ясно, – недовольно пробурчал шофер. Съемки фильма подходили к концу, и было неизвестно, получит водитель работу дальше или нет, поэтому он мог себе позволить немного поспорить с режиссером.

– В любой момент можешь понадобиться, – пригрозил Сагалович.

Вся компания отправилась в подъезд. Когда набились в лифт, загорелась кнопка перегрузки. Оператор и сценарист привычно уперлись в стены кабинки ногами, тем самым перестав давить на дно, где располагался датчик, и кнопка погасла.

– Вперед! – скомандовал режиссер, нажимая последнюю кнопку.

Все притихли. Чувствовалось, что собравшиеся в тесной кабинке боятся, что их могут застукать. Все смотрели на створки дверей лифта, боялись увидеть чужих людей на площадке, когда створки разъедутся.

– Тихо, девочки! – шептал Сагалович, когда вся компания на цыпочках поднималась по лестнице на технический этаж.

Люк на крышу уже был распахнут, в нем виднелось грязно-голубое небо. На крыше режиссера и его команду уже ждали двое молодых парней. Они были хорошо сложены, явно следили за своей внешностью. Возле люка примостилась клетка голубятни, в ней важно расхаживали глупые красивые белые птицы.

Паша, не дожидаясь команды, устанавливал треногу и прикручивал к ней камеру.

– Не понимаю, почему ты отказался от того, что предлагал я? – шепотом поинтересовался сценарист Иван Карманов у режиссера. – Раз девушек три, значит, парней должно быть трое.

– Ты не прав, Иван, – высокопарно произнес Роман, – всегда кто-то один должен оставаться лишним. В этом для зрителя и состоит интрига. Четверо заняты, пятый ищет себе место. Кто-то выбывает из игры, кто-то в нее включается. Зритель любит следить за перестановками.

Иван сплюнул под ноги на размякший на солнце битум крыши.

– По-моему, наш зритель следит лишь за тем, как герои фильма трахаются. Его интересуют гениталии да еще пара дырок в теле, которыми можно при случае воспользоваться. Все остальное ему по барабану.

– Я понимаю тебя, – вздохнул Роман, – но, даже снимая порнофильм, мы не должны забывать об искусстве и его канонах.

– Не обольщайся, – сказал Иван, – делай как хочешь. И не забудь сказать Паше, чтобы наснимал крупных планов, самых интересных местечек.

– Этого добра он уже наснимал предостаточно.

– При дневном освещении их у нас снято маловато.

– Увлекаясь искусством, не забудь о потребителе порнографии.

– Наше русское порно любят за безыскусность и натуральность, а не за философские изыски.

– Не учи меня жить.

Сценарист отыскал небольшой кусочек тени, который отбрасывала вентиляционная труба, расстелил грязный затасканный коврик и устроился на нем, поджав под себя по-турецки ноги.

– Ты бы лучше на люк сел, чтобы его никто открыть не мог, – посоветовал Роман.

– Я уже закрыл его, – отозвался один из парней. Именно ему принадлежали голуби, он жил в этом доме.

– Отличная площадка, – восхищался режиссер, Дом стоял так, что происходившего на крыше никто не мог видеть со стороны. Рядом располагалось еще несколько такой же высоты домов, но этот стоял на возвышении. Невдалеке проходила широкая улица с интенсивным движением, дальше шел небольшой то ли парк, то ли лес, а за ним – кольцевая автодорога.

– Алиса, Маша, Вероника, раздеваемся, – распорядился Сагалович.

Четырнадцатилетние школьницы, несмотря на то, что уже две недели чуть ли не каждый день снимались в порнофильме, по-прежнему немного стыдились.

– Девочки, то, что вы делаете, должно вам нравиться, иначе кино получится никаким. Это последняя сцена, заключительная, в ней вы должны выложиться на все сто процентов.

Девчушки разделись. Их одежда лежала неровной горкой под дощатой стенкой голубятни.

– Вы одни на крыше, вы загораете, – принялся объяснять им суть сцены режиссер. – Вы уверены, что вас никто не видит.

Девушки легли на подстилки, а Роман Сагалович собственноручно сгибал им ноги, клал руки – так, чтобы получилось поживописнее.

– Чего ты коленки сжимаешь? – кричал он на Веронику. – Ты, наоборот, должна лежать в такой позе, чтобы никто не удержался, завидев тебя. Ты должна быть вызывающе привлекательной. Ну-ка, раздвинь ноги, а потом тихонько качай коленями и не сдвигай их до конца.

На то, чтобы снять пятнадцатисекундный кусок фильма, пришлось убить целых два часа. Режиссер ругался, кричал, забыв обо всякой осторожности. Ему казалось, что девочки ведут себя недостаточно раскрепощенно. Школьницы уже вспотели, но Сагалович не давал им времени даже на то, чтобы напиться воды.

– Снимем, тогда и отдохнете, – неистовствовал он. Наконец ему показалось, что сцена получилась. Парни, пока шла съемка, сидели на крыше и резались в карты. Режиссер распорядился переставить камеру и принялся объяснять парням, что от них требуется.

– Вы пришли на крышу к своим голубям и увидели трех голых девочек. Тут не будет ни одного слова, вы просто не в состоянии удержаться, вы изнываете от желания.

Парни-гомики достаточно равнодушно смотрели на обнаженные детские тела.

– Вы должны срывать с себя одежду так, как срывали бы ее с женщины, – говорил Сагалович, – нетерпеливо и со страстью. Вы уже должны быть возбуждены, когда сбросите белье.

Парни переглянулись.

– Боже мой, с кем мне приходится работать! – бормотал Сагалович, присаживаясь возле сценариста и закуривая сигарету. – Бездарные любители, разве что Вероника немного одарена актерским талантом.

Начались съемки второй сцены.

– Вначале девушки испугаются, но потом желание близости должно стать обоюдным, – закатив глаза, верещал режиссер. – Вначале никакого насилия, но вы ведь люди молодые, постепенно распаляетесь.

– Что с третьей девкой делать, нас же двое? – поинтересовался один из парней. Он стоял, запустив руку в джинсы, и пробовал возбудить себя.

– Тебе должно быть мало одной девочки. И тебе тоже, – режиссер указал пальцем на второго парня. – бы постоянно должны делить ее между собой. Вы меняетесь партнершами.

– А мы? – спросила Вероника. – Может, я просто буду смотреть на все это?

– Это ор-ги-я, – по слогам произнес режиссер, – оргия. Выпускай голубей, – скомандовал он парню.

Паша флегматично снимал, Сагалович кривил губы, наблюдая за тем, что происходит на крыше. Ему не нравилось то, как играют любители, не было настоящего накала, настоящего желания. Все делалось как бы понарошку.

– В камеры не смотреть! – кричал Сагалович. – Камеры для вас не должно существовать, – и тут же бросался к Паше, понимая, что спасти положение могут только детали. – Старайся глаза их крупным планом не показывать, зато гениталии бери по максимуму. Вы не для себя работаете, а для камеры! – неистовствовал режиссер.

Наконец он устал и сказал:

– Делайте что получается, – а сам уселся рядом со сценаристом. – Как тебе?

– Голуби, по-моему, ничего получатся, – осторожно заметил Иван, разглядывая то, как птицы клюют якобы случайно рассыпавшийся из пакета одной из девочек попкорн.

Белоснежные голуби садились на шевелившиеся голые тела, взлетали, вновь садились.

– Голуби все дело и спасают.

И тут одна из птиц нагло нагадила прямо на плечо девушке. Та было дернулась, чтобы стереть птичий помет, но Сагалович замахал на нее руками:

– Не останавливайтесь! А ты, – крикнул он парню, – не должен замечать таких мелочей, ты увлечен. Размазывай, размазывай дерьмо! – режиссеру казалось, что он нашел чудесный кадр. – Все, – наконец выдохнул он, – перерыв на восстановление сил.

Солнце зависло не так уж высоко над горизонтом, какой-нибудь час-полтора – и оно скроется с глаз. Девушки уже вполне свыклись с наготой, они даже не стали одеваться, лишь набросили рубашки и сели кружком, чтобы перекусить.

– Зря ты эти сцены приплел, – сказал сценарист.

– Может, ты еще скажешь, что не ты их написал? – усмехнулся режиссер.

– Я написал, – неохотно согласился Карманов, – но по твоему настоянию. Хорошего кино все равно не получится. Мужики, которые подобную мерзость в бане смотрят, или подростки, без родителей собравшиеся отметить праздник, не разбираются в тонкостях, им только трахи подавай, все остальное для них лишнее.

– Может, ты и прав, – произнес Роман Сагалович, – но я не умею работать иначе. Для меня обязательна мораль в фильме.

Сценарист захихикал:

– Какая, к черту, мораль, если ты за секс с малолетками деньги получаешь?

– Художник должен уметь работать с любым материалом, – важно отметил режиссер.

Все остатки – пластиковые стаканчики от йогурта, бутылки из-под напитков, пакетики, бумажки – собрали в один большой мешок.

– Теперь вам будет посложнее, – ставил очередную задачу режиссер, – вы, – он указал на школьниц, – получили удовольствие от секса даже больше, чем хотели. Вам уже противна близость. Но парни только разошлись, и теперь их действия перерастают в насилие. Они заставляют вас заниматься гадостью. Вам противно, если кого-нибудь вырвет перед камерой, я буду только рад.

– Так в жизни не бывает, – вздохнул один из парней.

– Почему? – тут же повернулся режиссер.

– Мужчины быстрее устают, чем женщины, которым не надо прилагать для секса никаких усилий.

– Правда искусства всегда расходится с правдой жизни, – блеснул глазами Сагалович. – За работу! В ваших глазах, девочки, должны читаться отвращение, страх, ужас, отчаяние. Да, я понимаю, вам тяжело войти в роль, – режиссер морщил лоб. – Представьте себе, что за вами сейчас наблюдают ваши мамы, папы, дедушки, бабушки.

Девочки испуганно жались друг к другу.

– Вот-вот, – режиссер вытянул руку вперед, – сохраните это выражение глаз. Вы подчиняетесь насилию, а вы – вне себя от желания. Начали!

Заправивший новую кассету оператор вновь склонился над камерой. Получалось не так живо, как хотелось Сагаловичу, но вполне сносно. Девочки удовлетворяли его полностью, им и в самом деле уже опротивел этот секс по заказу, хотелось вымыться, прополоскать рот. Парни же, бывшие актерами по образованию, довольно умело изображали насильников, готовых убивать из-за сексуального наслаждения.

– Еще один дубль, – сказал режиссер.

– Все, не могу, – парень поднялся на колени, его спину покрывали капли пота. На плече и даже на лице виднелись следы птичьего помета. – Голуби вконец задолбали.

– Ладно, – вздохнул режиссер, понимая, что большего из парней уже не выжать, – вы поработали на славу. Да и солнце скоро сядет, а мне еще финальную сцену снимать. Пойдем.

Он отозвал двух парней за надстройку лифтовой шахты и там, прячась от девчонок, вручил им по сотне баксов.

– Вот вам за работу. Только, если они вас спрашивать станут, не говорите, сколько получили.

– Сколько вы им заплатите? – задал нетактичный вопрос один из парней.

– Меньше, чем вам.

– Что ж, не хотите говорить, не надо, – парни похватали свои шмотки и, даже не прощаясь с девчонками, ушли.

– Мучения близятся к концу, – сказал уставший режиссер, он уже ног под собой не чуял. Шатались от усталости и девочки.

Сагалович рассмотрел их:

– Грязи на вас маловато, – разочарованно произнес он. – А ну-ка дружненько подошли к голубятне! Вымазывайтесь пометом. Вот так, вот так, – приговаривал Сагалович, собственноручно подправляя живописные разводы на спинах и животах. – Вы все в грязи, вас изнасиловали после того, как вы сами дарили свою любовь.

До школьниц явно не доходило то, о чем говорит режиссер, но переспрашивать они боялись. У них имелось только одно желание на троих – поскорее закончить съемки и получить деньги, потому как в мыслях каждая из школьниц уже потратила их на всякую дребедень.

– Вам так противно, что вы не можете совладать с собой, вы кончаете жизнь самоубийством – все три. Беретесь за руки и прыгаете с крыши.

– Я не понимаю, – затрясла головой Вероника, – зачем это в фильме?

– Тебя и не спрашивают. Быстрее, солнце сядет!

Небо над городом постепенно приобретало красноватый оттенок. Солнце садилось за лес, за кольцевую дорогу.

– Как это? – переспросила Вероника.

– Вы все три станете на край стены, возьметесь за руки и сделаете вид, что собираетесь прыгнуть вниз.

– Нас же голыми с улицы увидят! – в ужасе сказала Алиса.

– Никто вас не увидит, посмотри! – режиссер схватил девочку за руку и подвел к невысокому парапету, огораживающему плоскую крышу.

По улице проносились машины, пешеходы шли не поднимая голов. На самом краю парка на лавке, под кустом сирени сидел мужчина с поблескивающей бутылкой в руках.

– Кто тебя, дура, оттуда рассматривать станет? Вы появитесь на десять секунд, и этого будет достаточно. Девочки переглянулись.

– Мне страшно, – сказала Маша, – я высоты боюсь, – она держалась двумя руками за парапет и боялась подойти к нему вплотную.

– Вы вниз не смотрите, а смотрите на солнце.

– Не знаю, получится ли, – засомневалась Вероника.

– Если вы отказываетесь работать, то и деньги сегодня не получите. Не получите их никогда.

– Нам посоветоваться надо, – школьницы отошли в сторону и зашептались.

– Я не буду, – твердила Алиса.

– И я не хочу.

– А деньги получить хотите? – напомнила Вероника.

– Все равно страшно.

– Закроем глаза и постоим десять секунд. Главное – держаться за руки, – сказала Вероника, – тогда не так страшно, если одна пошатнется, другие ее удержат.

– Лады, – наконец сказала Алиса, и девочки ударили по рукам.

– Ну что? – встретил их улыбкой Сагалович.

– Мы согласны, готовы. Но только один дубль.

Сагалович собственноручно подсаживал каждую из школьниц, их тела тряслись от страха. Девочки готовы были расплакаться, но все же исполняли то, что от них требовалось.

Роман в душе ликовал: «Такие лица! Если Паша упустит, его убить будет мало!»

Девочки стояли на узком парапете. Вниз уходила отвесная стена восемнадцатиэтажного дома, их тела золотило заходящее солнце. Им казалось, что в этот момент весь мир смотрит на них. Паша снимал. Они вцепились друг в дружку, боясь, что сейчас налетит ветер и сдует их с крыши.

– А теперь медленно приседаем, словно вы собрались прыгать, – шептал Роман Сагалович замогильным голосом. Он сам был заворожен этой сценой.

Девочки медленно присели. Паша крикнул:

– Готово!

Тут же Сагалович с Кармановым сняли трясущихся от страха школьниц с парапета. Девочки и сами не верили, что были способны двадцать секунд стоять на парапете над пропастью.

– Ну вот, а вы боялись, – ласково произносил Сагалович. – Все теперь хорошо, съемки окончены. Фильм получился, мойтесь.

Мыться пришлось, поливая себя из больших пластиковых бутылок минералкой, успевшей согреться за день.

Наконец Алиса, Маша и Вероника обсохли на ветру. Оделись. Сагалович терпеливо ожидал их, сидя на коврике рядом со сценаристом. Девочки боялись заводить разговор о деньгах.

– Ну что ж, вы сегодня честно поработали, – Роман полез в карман, вытащил портмоне. Делал это он медленно, подчеркивая важность момента. – За сегодняшний день каждая из вас заработала по пятьдесят долларов, – произнес он и подумал: боже, за какие копейки они работают!

– Спасибо, – произнесла Вероника, принимая пятидесятку и тут же заворачивая ее в фольгу от шоколадки.

– Спасибо, – поблагодарили режиссера Алиса и Маша.

Деньги девочки прятали старательно, на самое дно джинсовых карманов.

– Все, – улыбнулся им режиссер, – можете быть свободны. Всем спасибо.

– Вы нам обещали… – промямлила Вероника.

– Что? – насторожился Сагалович, боясь, что разговор зайдет о деньгах, а он, как человек слабохарактерный, не выдержит и заплатит еще по пятьдесят.

– Вы обещали перед самыми съемками, что фильм, который вы сделаете, будет продаваться только на Западе, что в России его никто не увидит.

– Да, обещал.

– Проследите, – вполне серьезно попросила Алиса, – чтобы так оно и было, – здесь нас узнать могут. Роман засмеялся:

– Это я вам обещаю.

– Еще съемки будут? – спросила Маша.

– Тебе понравилось? – с трудом выдавил из себя Сагалович.

– Нет, деньги нужны.

– Честно скажу, девочки, не знаю. Если вы мне понадобитесь, я вас найду, ваши телефончики у меня есть.

– Может, вы нам свой дадите? – робко попросила Вероника.

– Нет, нельзя, – обрезал ее Сагалович. – И помните, никому не рассказывать о том, что мы делали, потому как меня в тюрьму посадят, а вас в колонию отправят для малолеток. А там придется делать то же самое, только уже без денег.

– Ясно, – вздохнула Вероника.

– Сами домой доберетесь или подвезти?

– Нет, нас подвозить не надо. Еще родители увидят, спрашивать начнут, с кем это мы в машине катаемся.

– Да, понимаю, вам репутацию портить нельзя. Вам еще жить, учиться, замуж выходить, детей рожать. Школьницы сдержанно захихикали:

– Мы же не взаправду все делали, мы актрисы.

– Конечно, – тут же согласился Сагалович, – вы актрисы, вы роли играли. Это искусство. Секс за деньги – это совсем другое дело, это проституция. А тут искусство.

«Какую чушь я несу, – думал он, – себя убеждаю, что занимаюсь искусством, несовершеннолетних девочек втянул в съемки порнофильма… Но жить-то как-то надо. Кино – единственная моя профессия, и, если есть спрос на порнографию, его кто-то должен удовлетворять. Пусть лучше порнофильм будет сделан руками мастера, чем недоучки, пришедшего из подворотни.»

– Все, расстаемся. Вы идите, мы попозже. Когда девочки ушли, сценарист и режиссер криво улыбнулись.

– Мерзко все это, – сказал Иван.

– Никто тебя силой не тянул заниматься подобным бизнесом.

– От этого и мерзко.

– Мы с тобой как те голуби, – сценарист указал на голубятню, – птицы сами забираются в клетку, если там насыпали жрачку, клюют зерна и гадят вокруг… И солнце еще садится.

– Не думай об этом, – посоветовал Сагалович, – лучше подумай, какие удовольствия ты приобретешь на полученные деньги.

Они уже спускались в лифте.

– Деньги… – усмехнулся Карманов. – Были бы это настоящие деньги, а то – копейки.

– Центы.

– Какая, на хрен, разница.

– Аппетит приходит во время еды, – усмехнулся режиссер. – Раньше и сотка баксов была для тебя в радость, как полтинник для девчушек, теперь же тебе тысячи мало.

– Что такое тысяча? – хмыкнул сценарист. – Если взвесить все наши с тобой моральные потери, принципы, на которые мы болт забили ради порнографического кино, то тут и миллиона мало.

– Нет, – покачал головой Сагалович, – все в нашем мире имеет цену. И люди продаются именно за те деньги, которых они стоят. Ты можешь лишь мечтать, что стоишь миллион баксов, на самом же деле твоя красная цена – три штуки.

– И твоя, – не удержался поддеть приятеля Карманов.

– Я и не претендую на большее.

– Как же насчет искусства?

Мужчины вышли во двор, сели в микроавтобус. Оператор Паша уже готов был заснуть, он спал каждую свободную минутку.

– Вези домой, – устало сказал Сагалович, – надо посмотреть снятый материал.

Микроавтобус покатил по узкому проезду к улице.

– Что за идиот стоит? – буркнул водитель, увидев впереди худого парня с пакетом, набитым пивными бутылками, под мышкой он сжимал плоский сверток. Парень стоял запрокинув голову и смотрел на крышу дома.

«Может, он увидел-таки голых девчонок и надеется, что видение повторится?» – подумал Сагалович.

Резко прозвучал сигнал, парень отскочил в сторону, и микроавтобус выехал на улицу.

«Черт с ними, – решил режиссер, – смонтирую фильм, получу деньги и забуду о девчонках.»

Глава 2

Из трех братьев Гаспаровых самым удачливым оказался младший – Эдуард Таирович. Свою преступную деятельность братья начали на заре перестройки. Они умудрились совершить несколько очень крупных афер. Создали фирмы, на первый взгляд вполне легальные, но на самом деле плевать они хотели на законы. Гаспаровы нагло осваивали в то время еще свободный рынок. Азербайджанские родственники ссудили братьям деньги, и дела пошли.

Алкоголь, горюче-смазочные вещества, трикотаж, а со временем и компьютерная техника – все это сплелось в единый клубок. Фирмы братьев Гаспаровых открывались, закрывались, исчезали и появлялись вновь. Уже за первых несколько лет своей деятельности Гаспаровы смогли сколотить довольно солидный капитал.

Но, как говорится, чужие успехи разозлили врагов. Да и действовали братья Гаспаровы нагло и отчаянно. Всех неудобных и несговорчивых они убирали со своей дороги. Взрывались машины, горели дома, гремели выстрелы. До поры до времени братья оставались неуязвимыми. На них пытались «наехать» конкуренты, но кончалось это, как правило, гибелью последних, причем гибелью жестокой. Братья считали, что если врага убиваешь, то делать это надо так, чтобы другим стало страшно и было неповадно поднимать руку на бизнес Гаспаровых.

Самые большие деньги Гаспаровым приносила торговля горюче-смазочными материалами. Но везение не бывает бесконечным. Первой жертвой стал Гаспаров-старший: два наемных киллера расстреляли его «мерседес». Гаспарова и его охрану буквально изрешетили пулями. Как и водится, убийц не нашли ни правоохранительные органы, ни двое братьев. Пришлось умерить пыл. Средний брат Михаил увеличил собственную охрану, и в девяносто четвертом году за ним неотступно следовали четыре дюжих бывших спецназовца. Но охрана не спасла и среднего Гаспарова. Его роскошный автомобиль по дороге в бакинский аэропорт взлетел на воздух. Как следовало из заключения экспертов, заряд взрывного устройства, спрятанного в бампере машины, был эквивалентен четырем килограммам тротила. Гаспарова среднего и его охрану разнесло в клочья, автомобиль сгорел. Среднего брата, как и старшего, пришлось, по мусульманскому обычаю, похоронить на родовом кладбище недалеко от Баку.

После двух таких чувствительных ударов Эдуард Гаспаров (а он из братьев был самым образованным и умным) понял, что если дела пойдут так и дальше, то ему в ближайшее время тоже несдобровать. И он сделал вид, что пошел на попятную.

Правда, после гибели Гаспарова среднего в Москве, в Баку и в Питере прогремело несколько взрывов, протрещали автоматные очереди, и кое-кто из тех, кто, по мнению Эдуарда Гаспарова, был виновен в смерти его среднего брата, оказался в морге.

Гаспаров-младший якобы отошел от дел. У него остался маленький банк, созданный средним братом, в котором и персонала-то было не более двадцати пяти человек, и две компании в офшорных зонах. Заниматься нефтепродуктами, алкоголем и цветными металлами становилось все более опасно. Эдуард Гаспаров это понял, ощутил на собственной шкуре.

– Все, – сказал он себе, – я из этого бизнеса ухожу.

Часть денег, заработанных братьями в лихие времена становления бизнеса на территории бывшего Советского Союза, он вложил в газету и стал ее хозяином. Это свое приобретение Эдуард Гаспаров не афишировал. С редактором встречался редко, раз или два в месяц.

Еще в тысяча девятьсот девяносто третьем, когда был жив средний брат, Эдуард предложил ему заняться кинопроизводством. Тогда через кино можно было отмыть и легализовать крупные суммы. Но одно дело отмыть деньги, другое – заработать. И тогда Эдик решил, что вместе с отмывкой деньги надо и зарабатывать. Имея кое-какой опыт сотрудничества с киноиндустрией, он пошел на рискованное мероприятие: собрал надежных людей и принялся снимать не художественные, не документальные и не анимационные фильмы, а занялся подпольным производством порнофильмов. Наладил одновременно и производство, и сбыт.

Первые два года дела пошли так хорошо, что Эдуард Гаспаров сам удивился. То ли рынок был свободен и не находилось достойных конкурентов, то ли над ним зажглась звезда удачи. Появлялись, конечно, свои проблемы на этом пути, но все они решались на удивление легко. Кто за деньги, кто из страха уступал дорогу Эдуарду Гаспарову. И он занял если не первое место на российском порнорынке, то, во всяком случае, входил в первую десятку.

Вечера Эдуард Таирович любил проводить в одиночестве, в своем большом доме, купленном еще средним братом в те времена, когда провернуть сделку с недвижимостью в центре Москвы не составляло большого труда, были бы только деньги. А денег у братьев Гаспаровых на такие приобретения хватало.

Дом находился в центре Москвы за высоким забором в знаменитом поселке Сокол. Когда-то здесь жила богема – архитекторы, писатели, художники. Сейчас же в поселке остались лишь осколки славных фамилий – вдовы, внуки, племянники, дети. Большинство зданий и участков выкупили новые хозяева жизни, и они перешли в другие руки.

Обыкновенные деревянные двухэтажные домики, по сегодняшним понятиям ветхие и убогие, снесли, а на их месте возвели похожие на крепости особняки. Домик, доставшийся Гаспарову среднему, был, в общем, ничего. Тем не менее Эдуард снес все, что находилось над фундаментом, и построил два этажа вверх и этаж вниз. Наверху красовалась тарелка спутниковой антенны, над оградой торчали, медленно поворачиваясь, видеокамеры наружного наблюдения. Общая площадь дома составляла восемьсот квадратных метров.

В доме постоянно жили четыре человека охраны и сам хозяин. Жена и дети Эдуарда Гаспарова жили то в Баку, то в Турции, то во Франции. Средства позволяли супруге и трем детям перемещаться по всему миру. Изредка, раз или два в год, они наведывались к отцу, проводили у него пару недель, а затем Эдуард отправлял семью из Москвы от греха подальше. Все-таки его бизнес продолжал оставаться опасным, а подставлять своих наследников Эдуарду не хотелось, слава Богу, он был научен жизнью, потерял в нелегком продвижении к богатству двух старших братьев. Теперь он опасался как за свою жизнь, так и за жизнь близких.

Вечерами Эдик Гаспаров любил играть в бильярд, кормить рыбок в многочисленных аквариумах своего дома. Вот и сегодня с девяти вечера он ходил с кием в руках вокруг ярко освещенного огромного бильярдного стола. Выстраивал хитроумные комбинации из шаров, обходил, приседал, примерялся, а затем наносил точный удар, следя за тем, как шары столкнутся друг с другом, раскатятся в нужных для Гаспарова направлениях и окажутся в лузах. Когда удар получался удачным, Эдик издавал загадочный звук, похожий на хрюканье поросенка. Было в этом звуке восхищение собственным умением, радость и сладострастие.

Бильярд и рыбки заменяли Гаспарову и женщин, и алкоголь, и многие мирские радости, кроме, естественно, одной. Для того чтобы постоянно ни в чем себе не отказывать, нужны деньги. Наученный горьким опытом родных братьев, Гаспаров-младший всегда действовал осторожно, осмотрительно, любил повторять: прежде чем нанести удар, все надо взвесить и рассчитать. Бизнес – это тот же бильярд: побеждает умелый и расчетливый. Иногда сопернику можно дать фору в пару шаров, а затем ловко его обставить и одним ударом вогнать в разные лузы сразу два или три шара.

– Вот так.., вот так, – ловко ударив, он загнал в лузу чрезвычайно сложный шар, натер кий голубоватым мелком и замер, оглядывая, как полководец поле, зеленое сукно бильярдного стола.

Затем он положил кий и семенящей, немного пританцовывающей походкой подошел к гигантскому аквариуму, принялся наблюдать, как полосатый сомик с длинными усами медленно плывет у самого дна. Эдуард Гаспаров постучал отполированным и ухоженным ногтем указательного пальца по толстому стеклу. Сомик замер на месте, почти слившись замысловатой окраской с растениями и камешками на дне.

– Что замер? Хочешь рыбку?

Из банки Эдуард Гаспаров миниатюрным сачком выловил небольшую рыбку, перебросил ее в огромный аквариум, при этом дважды взмахнув ладонью. Поднялись клубы подводной пыли, сомик насторожился, увидев рыбку, носящуюся кругами в верхних слоях воды, изготовился к атаке. Рыбка, кружась и трепеща плавниками, спускалась все ниже и ниже. Сомик изогнул хвост.

– Ну, давай же, давай, бери ее! Жри! Медлительный с виду сомик стремительно сорвался с места, и рыбка оказалась в его пасти.

– Ой молодец! Какой молодец, настоящий охотник! Дверь в гостиную бесшумно открылась, и Гаспаров в стекле аквариума увидел отражение вошедшего. Один из его охранников стоял в прямоугольнике света, боясь нарушить процесс, которому самозабвенно отдавался его хозяин.

– Ну, чего тебе?

– Самохвалов приехал.

– Открой ворота, впусти.

Охранник удалился.

Эдуард Гаспаров вернулся к бильярду, взял кий, осмотрел кончик и опять обошел стол. На сукне было всего три шара, и Гаспаров загадал: если сможет загнать два шара одним ударом, то все сложится хорошо, а если не сможет, то и затевать войну с конкурентами не стоит.

Он уже давно точил зуб на одного из конкурентов, с которым, как ни пытался, не мог договориться. Слишком тот был нагл, самоуверен и бесстрашен, шел, как бронепоезд по рельсам, – только вперед, только в одном направлении, сбивая всех на своем пути.

Охранник пропустил впереди себя широкоплечего мужчину с глубокими залысинами. Мужчина был в дорогом пиджаке, белой рубашке без ворота, стильных отутюженных брюках и сверкающих черных туфлях. Эдуард Гаспаров, рассматривая стол, медленно его обходя, поднял указательный палец левой руки – дескать, погоди.

– Самохвалов, пока ничего не говори, если хочешь, можешь подойти к столику, налить себе коньяка, виски, вина – чего пожелаешь, а меня пока не отвлекай, делом занят.

– Добрый вечер, Эдуард, – сказал Самохвалов.

– Добрый вечер, – недовольно пробурчал Гаспаров. – Не отвлекай меня. Пять минут – и я в твоем распоряжении.

Но пятью минутами дело не обошлось. Как шахматист, Эдуард Гаспаров просчитывал многочисленные варианты и наконец решился на удар. Он облокотился на стол, пару раз повел кием, прикладывая его к шарам, прицелился в красный, покачал головой. Быстро обошел стол, стал на противоположной стороне, опять склонился.

Самохвалов наблюдал за сложными манипуляциями своего приятеля, следил за его тенью. Голова Гаспарова с большими оттопыренными ушами отбрасывала на зеленое сукно жутковатую тень. Она была похожа на тень вампира из кровавых «ужастиков».

Наконец послышался негромкий удар, через долю секунды еще один. Два шара, столкнувшись, медленно разбежались в противоположные стороны по замысловатой траектории. Эдуард Гаспаров замер. И действительно, в этот момент он походил на вампира, готового броситься на жертву, впиться в шею и высасывать горячую кровь.

Шары раскатились. Один упал в лузу сразу, а второй, красный, замер на самом краешке. Гаспаров перевалился через край стола и дунул. Шар скрылся в лузе.

– Отлично! – воскликнул Эдуард и, крутанув в пальцах кий, сияя, зашагал к приятелю. – Ну, здорово, Сергей!

– Здравствуй, Эдуард, – мужчины пожали друг другу руки. У Сергея Самохвалова на ладони остался мел. Он вытащил из кармана носовой платок, тщательно вытер ладонь.

– Не бойся, мел – это не грязь, – сказал Эдуард. – Сыграешь партию?

– С тобой играть, Эдуард, себе дороже. Даже если возьму фору в четыре шара, все равно проиграю.

– Эх, Самохвалов, труслив ты стал!

– Просто острожен.

– Осторожность – удел бедных.

– Деньги считать умею.

– Говоришь, умеешь считать деньги? Зачем я тебя вызвал, как ты думаешь?

– Думаю, о деньгах поговорить.

– Правильно соображаешь. Идем в кабинет, я уже наигрался.

Эдуард Гаспаров поставил кий, поправил рядом стоящий. Любовно осмотрел гостиную. Бильярд был главной слабостью Гаспарова, вторая по важности – аквариумы. Самохвалов морщился, ему пристрастия Гаспарова были непонятны. К рыбам он относился презрительно, так же презрительно относился и к бильярду. Единственное, что веселило Сергея Самохвалова, так это рулетка. Он готов был сидеть целую ночь, наблюдая за бегом шарика по кругу. И, надо сказать, удача Самохвалову сопутствовала довольно часто.

В кабинете на втором этаже, за плотно задернутыми шторами было очень уютно. Добротная кожаная мебель, шкафы, доверху забитые дорогими книгами, золоченые статуэтки, подсвечники – все говорило о том, что хозяин кабинета не просто состоятельный человек. Каждая вещичка, находящаяся в кабинете, вполне могла бы украшать музейные стеллажи.

– Садись, Сергей, вот сюда. Хочешь, кури, хочешь, налью тебе коньяка?

Самохвалов устроился в глубоком кожаном кресле, сцепил руки на коленях.

– Пока не хочу.

– Так ты, значит, догадываешься, зачем я тебя позвал?

– Поговорить.

– Да-да, поговорить, – Эдуард взял сигару, обрезал кончик, закурил. Несколько раз затянулся и принялся расхаживать по мягкому ковру.

В кабинете был лишь один аквариум, в нем плавали две рыбки, маленькие и невзрачные. Время от времени Гаспаров останавливался у аквариума, стучал ногтем по стеклу, дразня их.

– Дорогие, шельмы! – сказал он. – Одна такая полмашины стоит. В Москве больше ни одной пары такой ни у кого нет, привезли специально с далеких островов, у самого экватора живут. Морская вода им нужна и температура не менее двадцати восьми градусов. У меня прижились. Вот у этой, – Гаспаров показал пальцем на маленькую рыбешку, – живот круглый, скоро приплод принесет.

Самохвалов морщился, слушая бредни компаньона. «Идиот завернутый!» – думал он, но вслух не выражался.

– Смотри, – Гаспаров взял компьютерную распечатку. – Вот девяносто восьмой год, вот девяносто девятый, а вот двухтысячный. Посмотри на цифры. Мы увеличили оборот, увеличили значительно, а вот доход… Посмотри на доход.

Самохвалов взял бумаги из рук Гаспарова:

– Вроде все нормально.

– Нормально?

– Все на прежнем уровне.

– Уровень прежний, – перебил его Гаспаров, – но оборот-то увеличили, производство расширили, а доход не увеличился ни на доллар.

– Как же не увеличился? Здесь – на восемьдесят тысяч, здесь – еще на двести.

– Вложили мы сколько, ты посчитал?

– Все Мамонт виноват: он дорогу нам заступил, Москву и Питер под себя подгребает.

– Вот и я думаю, мешает нам Мамонт. И договориться мы с ним не смогли, не хочет он договариваться.

– Смелый стал, дела у него идут вроде неплохо.

– Неплохо? – лицо Эдуарда Гаспарова стало ехидным, глаза сузились. – Ты говоришь, неплохо? А я тебе могу сказать другое: дела у него идут очень хорошо. Его кассеты дешевле наших. Ты понимаешь, дешевле, и его кассеты покупают лучше. Вот ты пришел бы на рынок.., стоят лоточники, кассеты… Ты какую бы брал?

– Ту, которая дешевле, конечно.

– Вот и люди точно так поступают, берут что подешевле. Это раньше было хорошо, до кризиса. Деньги у людей водились, и что за три доллара, что за четыре, разница для покупателя была незначительная. А сейчас каждый цент, каждый рубль считают. Вот и получается, Мамонт нас обошел.

– Что ты предлагаешь? – глядя на начищенные туфли, спросил Самохвалов.

– Что я предлагаю? А ты что предлагаешь? Я в тебя вложил деньги, ты предлагать должен, а я решения принимать буду, я своими деньгами рискую.

– Ты предлагаешь вести войну?

– Зачем войну? Это ты предлагаешь войну, а я думаю, что его пугнуть надо, но не налоговой инспекцией и не ОМОНом. Это мы уже пробовали, себе дороже обходится, потому что вместе с его лоточниками наших разогнали, клиенты напуганы, и торговля на неделю стала. Его надо ударить больно.

– Ты предлагаешь, Эдуард, его… – Самохвалов чиркнул ладонью себе по горлу.

– Нет, что ты, делать это рано. Тебе, конечно, известно, кто возит товар, где товар производят?

– Где фильмы снимают, не знаю, а вот кто возит в Москву и в Питер, знаю. Даже знаю, где кассеты берут, где их тиражируют.

– Вот и займись этим. Надо Мамонтова разорить. Для начала надо одномоментно ударить по производству и продаже.

Самохвалов вскочил и нервно заходил по кабинету.

– Сядь, успокойся.

– Значит, война. Но Мамонт – он же зверь, с ним шутки плохи. Ты же знаешь, Эдуард, как он с Пономаревым обошелся?

– Пономарев – мелочь.

– Мелочь не мелочь, а поди ты, за два месяца как продвинулся!

– Как продвинулся, так его и задвинули.

– На Мамонта наехал, малолеток снимать начал, а это сейчас самый ходовой товар, – Самохвалов говорил убежденно, со знанием дела.

– Значит, так, Серега, – Гаспаров вернулся к аквариуму с редкими рыбками, проследил за их судорожными движениями и, осклабившись, произнес:

– Мамонта надо пугнуть, пугнуть сильно. Надо его на пару недель из колеи выбить, чтобы он задергался. А мы в это время свой товар двинем.

– Понял, займусь, – с мрачным лицом произнес Сергей Самохвалов.

Разборки он не особенно любил. Но это было частью его работы. Для того чтобы бизнес двигался, приходилось заниматься и грязными делами.

– Тогда я поехал.

– Держи меня в курсе. По телефону не звони, сам приедешь и доложишь.

Самохвалов мялся.

– Ты чего-то не понял? Есть вопросы? – Гаспаров продолжал любоваться рыбками.

– Деньги нужны.

– Всем нужны деньги. Вы меня этим вопросом достанете! Другого вопроса у вас к Гаспарову никогда нет. Деньги нужны, деньги, деньги… Повторяете, как попугаи, одно и то же.

– Придумать замену, что ли? – хмыкнул Самохвалов.

– От замены ничего не изменится, – Гаспаров резко выдвинул ящик стола, достал пухлый конверт, взвесил его на руке, словно в нем лежали не деньги, а золотой песок. – На, бери, – и швырнул запечатанный конверт Самохвалову.

Тот на ходу, как дрессированный пес, поймал конверт.

– Сколько здесь? Тридцать?

– Тридцать пять, – уточнил Гаспаров. – Этого хватит?

– Вполне.

– Вот и занимайся делом вместе с Тимуром. Но отдача должно быть на сто.

Самохвалов пошел вниз, Гаспаров следом. В гостиной он похлопал гостя по плечу, заглянул в глаза:

– Прическу изменил бы, что ли, парик купи. А то что-то облысел.

– С такой работой облысеешь, – съязвил Сергей Самохвалов.

– Ну иди, занимайся. Только аккуратно.

– Уж как получится.

– И постарайся, чтобы получилось хорошо и чисто. Лучше всего с этим, по-моему, справятся Олег и его ребята. Они менты настоящие, а не фашисты переодетые, к тому же провинциалы, им меньше платить придется.

Охранник выпустил Сергея Самохвалова из дома, закрыл бронированную дверь.

* * *

Разница между обыкновенным редактором в газете и главным редактором издания – огромная. Это два разных способа существования, два разных способа мышления. Простой редактор не обременен ответственностью и свободен, как птица в полете, главный же обязан принимать решения. А это – самое сложное занятие, потому как за всякое принятое решение приходится отвечать. Главный редактор – лицо газеты.

Обиженные публикациями, страждущие напечататься, просто сумасшедшие устраивают атаки на газеты, добиваясь приема непременно у главного редактора. Нутром они понимают, что остальные сотрудники могут поговорить с ними, посочувствовать, послать на хрен, но окончательное решение за главным. Правдами и не правдами они достают телефоны главных редакторов – служебные и домашние, терроризируют их в полном смысле слова.

Еще год назад Яков Павлович Якубовский опасался печатать свой служебный телефон на последней странице «Свободных новостей плюс», но один из коллег, главный редактор другого «желтого» издания, надоумил его, что делает это Якубовский зря.

– Не напечатаешь служебный телефон, раздобудут домашний. Уж лучше решать производственные проблемы в рабочее время, а дома отдыхать.

Поэтому от каждого телефонного звонка, раздающегося в кабинете, Яков Павлович вздрагивал.

– Алло! – немного испуганно бросил он в трубку, переждав положенные две трели большого, как первые калькуляторы, офисного телефонного аппарата.

– Мне нужна Белкина, – безо всякого предисловия взволнованно выпалил абонент.

– Белкина здесь не сидит, вы попали к главному редактору.

– Мне нужна Белкина, – так, словно был глухим и не слышал обращенных к нему слов, нервно закричал абонент. В его голосе слышалась незамаскированная угроза.

– Белкиной здесь нет.

– Но это «Свободные новости плюс» и Белкина работает у вас?

– Перезвоните ей по телефону… – начал главный редактор, но ему не дали договорить.

– Мне по хрен твои телефоны, урод несчастный! – кричал звонивший. – Если сейчас же со мной не будет говорить Белкина, я вам устрою!

Главный редактор в сердцах бросил трубку, но буквально через пять секунд телефон зазвонил вновь.

– Если еще раз бросишь трубку, пожалеешь!

– Твою мать, – зло буркнул главный редактор. Он отыскал Варвару в редакции.

– Варя, с тобой какой-то сумасшедший говорить, по душам хочет.

– Пусть сюда перезвонит, – беспечно предложила Белкина.

Главный редактор грустно усмехнулся:

– Он требует тебя к аппарату немедленно, и голос у него такой, будто мир взорвется, не перебросься он с тобой парой слов.

Если бы к телефону позвал кто-нибудь другой, не главный, Варвара осталась бы сидеть на месте. Но из уважения к начальнику она отправилась в его кабинет.

– Да, я вас слушаю.

– Вы Белкина?

– Да, если это вас успокоит.

Звонивший тут же откашлялся и с идиотским пафосом принялся произносить заранее заготовленную речь:

– Я один из бойцов тайной организации «Новый русский порядок». Нашей великой родиной правят жидомасоны…

Варвара, чтобы повеселить главного, переключила аппарат на громкую связь.

– Это про вас, – прошептала она, прикрывая микрофон рукой.

– ..Нами подготовлена серия террористических актов… – главный щелкнул на аппарате клавишей, включив записывающее устройство автоответчика. – Часть из них уже проведена…

– Извините, я не все расслышала, связь плохая, – проговорила Варвара. – Мы вас очень внимательно слушаем, повторите, пожалуйста, – ей хотелось записать весь разговор целиком. Скорее всего звонил какой-нибудь сумасшедший, но могло оказаться, что теракты были реальностью.

Звонивший охотно повторил сказанное, а дальше понес ахинею про невыплаченные народу пенсии, про разваленную армию и флот. Якубовский только плечами пожимал и тыкал пальцами в дисплей телефонного аппарата. Номер, с которого звонил новоявленный террорист, не был ничем защищен, и чернел на зеленоватом фоне экранчика.

– ..Нами уже взорваны памятники царям-кровопийцам, поставленные за украденные у народа деньги…

– Что к чему? – прошептала Белкина и бросила в трубку. – Да, да, мы вас внимательно слушаем.

Главный тем временем включил компьютер и без труда отыскал адрес, по которому был установлен телефон.

– ..теперь я подготовил взрыв памятника Петру Первому на набережной. Памятник Петру Великому – работа карлика Церетели. Нельзя допускать, чтобы нерусские ставили памятники нашим царям. Это издевательство над великим русским народом!

– Я с вами полностью согласна, – сказала Белкина, – памятник и в самом деле ужасен, но совсем по другой причине.

– Сегодня в девять часов вечера памятник будет взорван. Вы должны приехать с телекамерами и заснять это великое событие.

– Я в газете работаю, а не на телевидении, – напомнила Варвара.

– Но вы Белкина?

– Да.

– Тогда снимайте, – и новоявленный террорист повесил трубку.

– Полный идиотизм, – глядя в глаза главному, сказала Белкина. – Никто ничего взрывать не станет, это всего лишь истерика обиженного жизнью человека. Может, мне подъехать к нему, поговорить по душам, по головке погладить и он успокоится?

– Варвара, а если.., в самом деле?

– Яков Павлович, я подобных клиентов знаю, они только угрожать горазды. Не наше это с вами дело.

– Если.., все же? – предположил Якубовский.

– Тот, кто собрался взрывать, не станет звонить за шесть часов до взрыва. Но, чтобы снять ваши опасения, я позвоню знакомому полковнику в милицию, пусть они разбираются.

И прямо из кабинета главного Варвара позвонила своему знакомому – полковнику Терехову. Полковник давненько не видел и не слышал Белкину, а был к журналистке явно неравнодушен. Она вкратце пересказала ему то, во что и сама не верила.

– У нас есть телефон и адрес, по которому он звонил. Терехову не верилось в реальность угрозы, особенно после того, как он прослушал запись разговора.

– Что будете делать? – поинтересовалась Белкина.

– Вы запись не стирайте, отдадите ее нам. Я пошлю ребят, пусть проверят, кто и зачем звонил.

– Я буду ждать вашего звонка. Только звоните, пожалуйста, не главному редактору, он от таких звонков нервничает, а прямо ко мне.

Четверо милиционеров в бронежилетах, с автоматами приехали в микрорайон. Дверь однокомнатной квартиры, которую занимал бывший инженер-строитель, а ныне нигде не работающий сорокалетний Иван Петрович Черкизян, никто не открывал.

У соседки, которая не могла сказать о Черкизяне ничего вразумительного, нашелся ключ, потому как сосед, с ее слов, часто по пьяни терял портфели, сумки и держал запасной комплект у нее.

Квартира оказалась чрезвычайно запущенной. На видном месте лежали брошюры нацистско-коммунистического толка, аккуратно подшитые газеты. Две полки стеллажа занимала литература, посвященная сионистско-масонскому заговору против России.

Соседи сказали, что видели, как Черкизян полчаса тому назад покинул дом, унося с собой увесистый полотняный пакет.

– Варвара, может оказаться, что звонивший собрался привести угрозу в исполнение. Поедешь с нами?

– Странная у него фамилия для русского фашиста – Черкизян. Судя по ней, он должен находиться по другую сторону баррикад.

Без особого ажиотажа люди полковника Терехова отогнали праздно шатающихся от памятника Петру Первому. Милиционеры в штатском расположились на подступах к нему, а сам полковник Терехов и Варвара Белкина сидели в черной «Волге» с тонированными стеклами неподалеку от въезда на набережную.

– Идиотизм какой-то! – говорила журналистка. – Памятник мне тоже не нравится, но это же не повод, чтобы взрывать его. Лучше уж демонтировать и отправить на переплавку.

– Мы проверили, никакой бомбы возле памятника нет. И у меня такое чувство, что этот звонок – блеф.

– Но памятник Николаю взорвали?

– Да, – неохотно согласился Терехов. – Посмотрим, еще только семь часов. Если он и впрямь террорист, то полный идиот. И ежу должно быть понятно, что его повяжут.

– Идиотов в России всегда хватало. Рация в машине ожила:

– Объект обнаружен. Он направляется к набережной, в руках полотняный мешок, достаточно тяжелый.

– Пропустите его, пусть уйдет с людной улицы, – распорядился Терехов.

Варвара оживилась, даже приспустила стекло, чтобы лучше видеть.

Черкизян выглядел уставшим, побитым жизнью человеком, но глаза его горели от возбуждения. Он, не таясь, озирался, словно пытался отыскать съемочную бригаду, приехавшую запечатлеть его героический поступок.

– Мешок тяжелый, – сказала Белкина, – ; вон как ему руку оттягивает.

– Натуральный идиот, – сказал Терехов, тем не менее пребывая в напряжении. – Третий, третий, когда он минует вас, берите его сзади, только осторожно. Не нравится мне его мешок.

– Понял.

Варвара видела, как Черкизян миновал двух молодых крепких парней, стоявших спиной к нему, увидел, как те, переглянувшись, двинулись вслед за террористом. Один из милиционеров на всякий случай сжимал в руке пистолет, второй приготовил наручники.

Черкизян обернулся, заметил преследователей и нереально быстро побежал по набережной, но не в направлении памятника, как можно было предположить, а прямо к черной «Волге», в которой сидел полковник Терехов. Набережная, казавшаяся спокойной, мгновенно ожила. Со всех сторон к террористу бежали переодетые сотрудники милиции.

Он остановился так же внезапно, как и бросился бежать, поставил на мостовую белый полотняный мешок и, прежде чем его успели схватить, чиркнул чем-то о коробок и сунул руку в мешок. Затем упал на асфальт и обхватил голову руками.

Над мешком появился чуть заметный дымок.

Терехов даже не успел скомандовать по рации, чтобы его сотрудники отходили, все и без этого поняли, что надо делать, прятались за фонарные столбы, за скамейки, падали просто на землю – ногами в сторону предполагаемого взрыва. Мешок дымился в каких-то пятнадцати метрах от «Волги».

Терехов схватил Белкину, бросил на сиденье и навалился на нее сверху. Между спинками передних сидений Варвара видела то, что творится перед машиной.

Она не испытывала страха, лишь любопытство: никогда прежде ее не пытались взорвать.

Раздался глухой хлопок, похожий на выстрел, затем еще один. Полотняный мешок дымил, как паровозная труба, пачками из него вылетали сгоревшие и еще только взрывающиеся петарды, взвивались синие, зеленые, красные огоньки фейерверков.

– Отпустите же меня, – возмутилась Белкина, пытаясь стряхнуть с себя полковника. Тот сел, продолжая сжимать Белкину в объятиях.

– Вот урод! Он что, хотел петардами памятник взорвать?

Уже понявшие, что ничего более страшного, чем петарды и ракеты для детских забав, в мешке нет, двое милиционеров бросились на Черкизяна и, не дав ему подняться с земли, защелкнули на руках наручники. Милиционеры были злы из-за того, что испугались.

Еще дымил мешок, еще взрывались последние петарды, а Белкина уже выбежала из машины и пыталась заговорить с Черкизяном. Тот сиял от счастья, моргал раскрасневшимися от дыма глазами, ресницы ему обожгло, как и волосы на голове.

– Вы пытались взорвать памятник?

– Да! – радостно закричал Черкизян, пытаясь из-за спины показать два пальца, сложенные в форме первой латинской буквы слова «victoria». – Мы взорвем памятники всем царям, нас много, всех не перевешаете! – кричал он, извиваясь в руках милиционеров.

Один из них дал ему ребром ладони по шее, и Черкизян жалобно заскулил:

– Сатрапы! Цепные церберы!

Террориста поволокли к машине. Варвара посмотрела на смущенного полковника Терехова:

– По-моему, он не в себе.

– Мне тоже так кажется.

– Как вы думаете, он начитался ура-патриотической литературы и свихнулся или читал ее потому, что был немного не в себе?

– Не знаю, еще не думал об этом, – немного заикаясь от волнения, сказал полковник, пряча глаза от журналистки. Он уже представлял себе, что может стать героем очередной статьи – героем комическим.

– Это происшествие достойно лишь небольшой заметки, – Белкина закурила и принялась катать носком туфли обугленный цилиндрик петарды.

– Придется теперь разбираться, – вздохнул полковник Терехов.

– Вы держите меня в курсе, – попросила журналистка. Единственная мысль, которая ее грела в связи с происшедшим, это то, что позвонили именно ей, а значит, она знаменита, значит, ее фамилия всплывает в голове прежде фамилий других журналистов. А это дорогого стоит.

– «Новый русский порядок» – солидно звучит. Если это и есть новый русский порядок, – глядя на грязный, дымящийся мешок и игрушечные петарды, сказала Белкина, – то такой порядок мне нравится. Чем взрывать по-настоящему, лучше устраивать хэппининг с фейерверком, дымами и народными гуляньями. Хотя, – задумалась она, глядя из-под ладони на огромный памятник, – лучше было бы, если бы его взорвали. Во-первых, хороший информационный повод, во-вторых, пейзаж стал бы пристойнее.

– Я вас подвезу.

– Мне хотелось бы поприсутствовать на допросе. Интересно, какие показания он будет давать?

– Я вам все расскажу, Варвара. Вы узнаете об этом первой.

– Хорошо, поверю на слово.

– Извините, Варвара, что я на вас навалился… Неудобно получилось.

– Что вы, мне было даже приятно, – улыбнулась Варвара. – Не каждый день на меня так рьяно набрасываются настоящие полковники.

Терехов приободрился:

– Я же не знал, что в мешке, хотел спасти вам жизнь.

– Я буду иметь это в виду, – и Варвара помахала рукой полковнику, а затем игриво послала воздушный поцелуй. Терехов готов был растаять от счастья.

– В управление, – бросил он шоферу резко: тот ухмылялся, глядя на разомлевшего от счастья полковника.

– В управление так в управление, – абсолютно по-граждански ответил шофер.

– Надо отвечать «Есть!» – хлопая дверцей, сказал Терехов.

* * *

Черкизяна уже сфотографировали в анфас и в профиль, сняли отпечатки пальцев. Он сидел на стуле перед столом следователя и тупо смотрел на испачканные чернилами кончики пальцев. Затем сунул их в рот, облизал и вытер руку о штаны.

Следователь уже в который раз спрашивал его фамилию, имя, отчество, год рождения, но Черкизян глупо ухмылялся, а затем громко кричал:

– Церберы цепные! Жидомасоны! Ищейки! Я Бакунин.

"Я" и «Бакунин» он произносил слитно, и следователь именно из-за этого терял терпение. Ему хотелось заехать кулаком в голову Ябакунину, чтобы наконец эти два слова разъединить.

Сомнений в том, кого они взяли, не оставалось. При Черкизяне был потертый паспорт, где все было написано черным по белому. Следователь оставил Ябакунина-Черкизяна на попечение охраны и отправился к полковнику Терехову.

– Он – того, – следователь покрутил указательным пальцем у виска.

– А не имитирует, случаем? – заподозрил неладное полковник.

– Какое там, полный идиот! Но мы уже связывались с московской областной «дуркой», он там на учете не состоит.

– В домоуправление звонили?

– Там о нем ни черта не знают, хотя он прожил на одном месте двадцать лет. Ни жены, ни детей у него нет, соседи замечали странности.

– Нормальный человек не станет взрывать памятник, – подытожил Терехов. – Наша задача довести дело до конца, пусть суд разбирается, эксперты.

– До суда мы его не доведем, а эксперты признают, что он идиот.

– Не тебе решать.

– Он даже имя и фамилию называть отказывается.

– Что говорит?

– Говорит, «я Бакунин».

Терехову показалось, что его подчиненный в сердцах ругается матом.

– Посадите его в камеру, только в одиночку. Разберемся. Закажи экспертизу.

– Хорошо, – обрадовался следователь тому, что на сегодня больше головной боли не предвидится.

Черкизян, возомнивший себя Бакуниным, хорошо играл свою роль. Обзывал милиционеров всякими обидными кличками, почерпнутыми из революционных фильмов, картинно закладывал руки за спину, а затем абсолютно искренне удивился, когда ему на ноги не надели кандалы. Он представлял свое пленение немного иначе.

Оказавшись в одиночной камере, Черкизян принялся распевать «Марсельезу», правда, непонятно, на каком языке, скорее всего на каком-то только ему известном. Распевал громко, во весь голос. Поскольку задержанный находился на особом положении – не каждый день берут террористов, – пошли советоваться к полковнику Терехову, что делать с певцом.

– Хрен с ним, пусть поет. Лишь бы на себя руки не наложил.

– Такие руки не накладывают, он мечтает о каторге.

Охранник в коридоре подошел к двери камеры и заглянул в окошечко. Черкизян сидел на корточках, распевая «Марсельезу», и занимался мастурбацией.

– Твою мать, идиот! – выругался охранник и с грохотом захлопнул металлическую дверцу.

Часа два Черкизян пел всякие революционные песни, которые только мог припомнить, сбивался посередине, начинал другую, но затем замолк. Прапорщик Бураков уже успокоился, подумав, что до утра покой ему обеспечен. Но, как истовый подпольщик, Черкизян принялся выбивать в стенку морзянку, почище любого телеграфиста.

Вначале ему пытались отвечать из-за стены, но потом сообразили, что имеют дело с полным идиотом, который лишь имитирует морзянку, не понимая в ней ровным счетом ничего. Новый заключенный был настолько нетипичен, что прапорщик даже чувствовал интерес и бессилие одновременно. На нормального человека можно прикрикнуть, пригрозить, и он успокоится.

А этот идиот, вообразивший себя террористом, только раздухарится.

«Устанет и обрубится», – подумал Бураков, зло скрежеща зубами.

Черкизян до самого утра выстукивал морзянку, время от времени пытаясь затянуть песню уже сорвавшимся охрипшим голосом.

Белкина, щадя самолюбие полковника Терехова, ограничилась небольшой чисто информационной статейкой о неудавшемся подрыве памятника Петру работы нерусского скульптора Зураба Церетели. В конце статейки она не удержалась и поставила вопрос:

«А не лучше ли было, если бы теракт удался и колосс рухнул на землю?».

Глава 3

Теплой июньской ночью тяжелый джип «ниссан» мчался по Щелковскому шоссе. В салоне сидело трое крепких мужчин, все коротко стриженные, широкоплечие, с толстыми шеями. У водителя на безымянном, пальце правой руки поблескивал массивный перстень с черепом. В серебряных глазницах черепа тревожно вспыхивали два красных камешка.

– Ты, Серый, так не гони, – сказал водителю сосед справа, стряхивая пепел сигареты в окошко, – успеем.

– Неохота целую ночь в машине мотаться, меня подруга ждет.

– А меня твоя подруга примет, а, Серый? – обратился к водителю мужчина в серой куртке, продолжая однообразно щелкать крышечкой зажигалки «зиппо».

– Что ты об этом у меня спрашиваешь, Башмак? Ты бы у нее спросил.

– Может, у нее сестренка есть? Я бы не отказался. Твоя курица для меня старовата.

– Брось ты, старовата! Ей всего девятнадцать.

– Не нравятся мне такие, как твоя пассия.

– На вкус и цвет…

– Тише едь! По-моему, менты впереди. Серый сбросил скорость. Его лицо стало напряженным, желваки заходили под скулами, брови круто сошлись к переносице.

– Кого не люблю, так это ментов! – пробурчал Серый, беря пачку «Мальборо» с приборной панели. Правой рукой с перстнем он умело тряхнул пачку – одна сигарета высунулась до половины. Серый сунул ее в зубы, перекинул из одного угла рта в другой, но поджигать не спешил. Он загадал: «Проскочим милицейскую машину, тогда и закурю».

Два гаишника, стоявшие у машины с мигалкой, проводили джип взглядом.

– Как танк прет, – сказал сержант лейтенанту. – Надо было тормознуть, а?

– Чего тормозить, мы без радара, а кроме скорости, они ничего не нарушают.

– Это точно, пока не нарушают.

Когда «ниссан» удалился от милицейской машины на приличное расстояние, Серый переключил скорость и придавил педаль газа. Двигатель отозвался ровным гулом, джип понесся, стрелка быстро поползла к цифре 120.

– Да не гони ты! – Башмак подал зажигалку с трепещущим язычком пламени. Серый прикурил, трижды выпустил дым, затем швырнул сигарету в приоткрытое окно. Та, описав дугу, рассыпалась маленьким золотистым снопом искр.

Еще минут через двадцать пять джип свернул со Щелковского шоссе на гравейку. Все это происходило в районе Медвежьих озер. Дорога водителю была знакома, и он уверенно вел машину.

– Звякни, – обратился Серый к Башмаку.

– Сейчас, – Башмак толстым указательным пальцем принялся нажимать кнопки маленького мобильного телефона, затем прижал его к уху. – Витек, закрой окно, ни хера не слышу.

Витек, сидевший справа от Серого, поднял стекло.

– Мы уже близко, как вы там? Все сложили? Минут через десять прибудем.

И действительно, ровно через десять минут джип свернул с гравейки. На горизонте поблескивала огоньками деревня.

– Потише подъезжай, – сказал Башмак, пряча мобильник в карман светлой куртки.

Машина дважды свернула на улицах населенного пункта и остановилась перед железными воротами, на которых белел знак: «Осторожно, злая собака!».

– Фары погаси.

Серый выключил свет. Железные ворота заскрежетали, грозно залаял пес.

– Заткнись! – послышался мужской окрик. Джип въехал во двор двухэтажного дома. Окна первого этажа прикрывали толстые узорчатые решетки. Дом был сложен из красного кирпича. На крыше тускло поблескивала похожая на луну тарелка спутниковой антенны. На крыльце стояли двое мужчин в одинаковых белых кроссовках, черных майках и в пятнистых камуфляжных брюках. Один из них сжимал в руке мобильный телефон, третий обитатель дома закрывал тяжелые ворота.

Овчарка рычала, ее глаза в темноте вспыхивали зловещим фосфорическим светом.

– Вот людоед, сорвется – сожрет, ноги и руки отгрызет в момент.

– Больше не сорвется, цепь теперь крепкая, – бросил мужчина с крыльца. – Бабки привезли? – обратился он к Серому.

– А то! – ответил Серый, вертя в пальцах, как карточную колоду, пачку «Мальборо».

– Пошли в дом.

– Башмак, открой заднюю дверцу.

Башмак вначале сунулся в салон, затем открыл заднюю дверцу с навешенным на нее запасным колесом. Серый с Витьком вошли в дом.

Гостиная и кухня были самыми обыкновенными, как в тысячах аналогичных дачных домов. А вот дальше начинались чудеса. Две большие комнаты были заставлены мониторами, видеомагнитофонами и прочей электронной дребеденью. В одном из углов стояли компьютеры. Заведовал этим хозяйством высокий худой мужчина в спортивных штанах и ярко-красной майке. Его светлые волосы были собраны в хвост, на лице поблескивали круглые очки-велосипед.

– Здорово, брателло, – сказал худой, подходя к Серому и протягивая руку.

– Здорово, Инженер. Сколько изготовил? – задал вопрос гость.

– Тысячу четыреста.

– Ни хрена себе! Куда я все это всуну?

– Петрович сказал, всунешь. Мое дело маленькое – изготовить, а твое дело завезти и раздать. С Петровичем не поспоришь. Скажи, пусть носят.

Башмак, Витек и те трое, что встречали гостей, принялись носить заклеенные коробки в джип.

– Правильно сделал, что лишних людей отослал.

– Сами уехали, – ответил Инженер, беря бутылку пива и протягивая ее Серому.

– Не хочу, за рулем.

– Выпей, жара невозможная.

В комнате, заставленной аппаратурой, стояла невероятная жара. Два больших напольных вентилятора гоняли воздух, но легче от этого не становилось. Серый и Инженер остались наедине. Серый вытащил из заднего кармана джинсов свернутые в трубку деньги, перетянутые красной аптечной резинкой.

– Здесь полторы штуки.

– Ты же должен был привезти две.

– Через день. Эту партию растолкаем, и привезу стразу все. На рынке стало опасно, четверых моих накрыли, все кассеты забрали.

– Не сдали, молчат? – спросил Инженер, кривя тонкие губы.

– Молчат, а куда им деться? Если вякнут, то их уроют.

Дверь открылась. Свернутые в трубку деньги тут же исчезли в кулаке Инженера.

– Готово. Погрызи, – поглядывая на часы, сказал Башмак и, оглядевшись по сторонам, взял со стола коробок со спичками, вытащил одну и принялся ковыряться в зубах.

– Значит, послезавтра вы прибудете в такое же время, – сказал Серый, вставая. – Для нас пивко найдется?

– Полхолодильника, – сказал Инженер, показывая на обклеенный фривольными картинками холодильник.

Башмак открыл дверь, взял четыре бутылки пива «Будвайзер», одну прижал к щеке:

– Холодная, слава Богу.

– С чего она, Башмак, теплая будет? В холодильнике хранится, не на улице.

– Да уж, жара зверская. Пока едешь, ничего, а только машина останавливается, майка к спине прилипает.

– Лето, чего ж ты хочешь! У меня тут компьютеры вырубаются от жары.

– Ясное дело, – безразлично сказал Башмак и бутылкой о бутылку сорвал пробку.

– Эй, ты, потише, зальешь здесь все!

– Я аккуратно.

Визит был недолгим, на все про все ушло полчаса, Мужчины попили пива, сели на крыльце, выкурили по сигарете. Витек позлил черную овчарку.

– Открывай ворота, – сказал Серый, забираясь в джип.

Четыре картонных ящика, не вместившиеся в багажный отсек, стояли на заднем сиденье. Мужчины уселись.

Ворота на этот раз открылись бесшумно. Джип выехал со двора.

– Хорошая у них работа, – сказал Башмак, – сидят себе тихо, никто про них не знает, никому до них нет дела.

– Ага, тихо… В прошлом году СОБР накрыл, всех мордой в землю, ногами по яйцам…

– Лучше не вспоминай, – сказал Витек, – меня тогда Петрович чуть отмазал.

До шоссе было километра три. Джип мчался по узкой гравейке, камешки летели из-под широких колес.

– Спать хочется, – пробурчал Башмак. Ему было неудобно на заднем сиденье, заставленном коробками с видеокассетами.

– Хорошее дело Петрович придумал. Он мужик умный. Два года как вышел, а уже бизнес закрутил. Знаешь, сколько на него людей работает?

– Человек… – Серый перекинул зажженную сигарету из одного угла рта в другой, – человек сто, не меньше. А если с лоточниками, так и все двести наберется.

– Во где производительность труда, мать его! – Витек сидел, прикрыв глаза, на губах плавала мечтательная улыбка. – Не гони так, Серый!

Машину с гаишниками заприметили метров за двести. Автомобиль стоял чуть под углом, синяя мигалка время от времени вспыхивала.

– Козлы вонючие! – Серый выплюнул окурок в окно, сбрасывая скорость.

– Что, попались? – оживился Витек, глядя на сурового гаишника. – Полтинник дадим – и с концами.

Гаишник резко взмахнул жезлом и приказал джипу остановиться. Автомобиль завизжал тормозами и, проехав метров десять, застыл на обочине. Из милицейских «Жигулей» вышел еще один гаишник. Все трое направились к джипу. Сержант козырнул, заглянув в салон, невнятно пробурчал свое звание и попросил документы.

– Выходите, – сказал капитан.

– В чем дело, командир? – спросил Серый, доставая из кармана пачку сигарет.

Гаишники, когда рука Серого скользнула в карман, напряглись. – – Выходи, у нас к вам есть вопросы.

– На каждый вопрос у нас найдется ответ. Может, мы быстро на все вопросы ответим разом? – из-под пачки возникла сложенная вдвое пятидесятидолларовая купюра.

Капитан посмотрел на забрызганный грязью номер джипа, затем попросил у Серого документы. Тот подал права. Все три пассажира стояли у машины.

– Что везете, господа? – спросил капитан.

– Несколько коробок. – Что в коробках?

– Видеокассеты.., чистые.

– Накладные есть? – спросил капитан.

– Какие накладные, командир? – Серый запустил руку в задний карман джинсов и на этот раз вытащил сто долларов.

– Ну что, отпустим друзей? – капитан обратился к сержанту и лейтенанту. Те пожали плечами, дескать, ты старший, тебе и решать. Рожи у гаишников были не самые честные.

Ни Серый, ни Башмак, ни Витек сразу не сообразили, что деньги милиционера не интересуют, и это их сгубило.

– Я еще добавлю, – Серый хотел запустить руку во внутренний карман куртки, но в этот момент в руках у капитана блеснул пистолет с коротким черным глушителем. Такие же пистолеты появились в руках двух остальных. – Эй, мужики, не дурите! Кончайте базар. Всегда можно договориться!

Но глушители на стволах без слов говорили о том, что ни с кем эти трое договариваться не собираются.

Витек первым сообразил, что сейчас произойдет расправа. Людей в форме гаишников он видел впервые, но кто они, догадаться было несложно. Скорее всего какие-нибудь конкуренты, враги Петровича, который влез на рынок порнокассет нагло и отчаянно, не просто растолкав локтями, раздвинув конкурентов, а расправляясь с более слабыми самым жестоким образом.

Витек бросился наискосок через дорогу. Пуля догнала его, вошла в позвоночник между лопатками. Витек стоял несколько секунд с опущенными руками абсолютно неподвижно. Затем ноги подкосились, и он рухнул. Прозвучало еще три выстрела. Серый с простреленной головой упал рядом со своим джипом, держа в руках стодолларовую банкноту. Башмак успел отскочить шага на четыре в сторону, но и это не спасло его, место было открытое.

– Добей, Олег, – сказал капитан сержанту.

Тот подошел к лежащему на краю гравейки Витьку и, приложив пистолет к затылку, нажал на спусковой крючок. Затем взял мертвеца за ноги и поволок к джипу. Гаишники быстро затолкали три трупа, очистив их карманы, в машину. Принесли из «Жигулей» канистру бензина, облили все в салоне, подкатили джип к краю кювета, бросили зажигалку и столкнули машину вниз. Джип завалился на бок, запылал. Вскоре громыхнул взрыв.

А гаишная машина уже мчалась в сторону поселка.

– Говорили, что Серый и его дружки крутые. Какие они, на хрен, крутые? – держа в дрожащих пальцах сигарету и расстегивая пуговицы воротничка, бурчал капитан-гаишник. – Олег, ты как думаешь, сколько их окажется в доме?

– Трое, больше не будет.

– Мы их легко порешим. Ты уверен, что адрес правильный?

– Там один такой дом.

– Не люблю невинных губить.

Остановившись перед поселком, мужчины переоделись в штатское. Особо не прятались. Место было пустынное. Олег, запрокинув коротко стриженную голову, посмотрел на звездное небо:

– Тиха украинская ночь.

– Не украинская, а русская, хохол ты долбаный.

– Небо над всеми одинаковое: и над покойниками, и над живыми.

– Только покойники его не видят, – с ярославским говорком сказал сержант, складывая форму в полиэтиленовый пакет.

– С пистолетами делать там нечего, давай серьезно вооружимся.

В багажнике лежали два автомата и обрез двустволки. Тот, которого называли Олегом и который руководил операцией, взял себе обрез, распечатал картонную коробку, насыпал полный карман патронов, два загнал в стволы.

– Поехали.

– У них там пес, поосторожнее.

Остановились в переулке, метрах в пятидесяти от двухэтажного кирпичного дома. Подъезжали с уже выключенными фарами. В ворота стучать не стали, обошли дом с обратной стороны. Там, где забор был пониже, перепрыгнули в огород, в котором ровным счетом ничего не росло, кроме полыни и лебеды, и по мягкой влажной траве гуськом направились к дому.

– Где пес? – шептал Олег.

– У крыльца.

– Подозрительно тихо, – Олег взвел два курка. Его напарники передернули затворы. Послышалось звяканье цепи, затем сдержанное урчание. Все окна первого этажа были забраны решетками, лишь одно из них светилось. Прямо у крыльца стояла машина. Из дома доносилась тихая, спокойная музыка.

– Спать легли?

– Не спят, видишь, свет наверху.

– Как же мы в дом влезем?

– Сейчас, – произнес Олег, нагнулся, поднял палку и швырнул ее в направлении будки.

Урчание сменилось злым басовитым лаем. Пес подбежал к обидчику настолько, насколько позволяла цепь. Все трое стояли под стеной дома – так, чтобы из окон их увидеть было невозможно. Пес надрывался отчаянно, не выйти на его лай было невозможно.

– Кот, наверное, забежал, а может, курица соседская.

– Какая, на хрен, курица? – слышались голоса со второго этажа. – Сходи, глянь, чего он рычит. Я ему столько жратвы дал, он не голодный.

Звякнули засовы, и на крыльцо упала полоса света. Оружия в руках у вышедшего из дома человека не было.

– Чего лаешь?

Пес не успокаивался. Мужчины стояли за углом. Олег сделал отмашку рукой и в два прыжка оказался у крыльца. Один из охранников замер словно парализованный, увидев нацеленные ему в голову два толстых ствола обреза. Олег прижал палец левой руки к губам, губы сами по себе растянулись в широкую улыбку.

– Цыц! – прошептал он.

Пес еще раз дернулся, ошейник пережал горло, он захрипел, из пасти на землю полетела желтоватая слюна. Глаза зловеще сверкали, в темноте белели огромные клыки. Двое бандитов вошли в дом мимо неподвижно стоявшего охранника. Когда один оказался за спиной у охранника, он посмотрел на Олега, подмигнул и, сжав ствол автомата двумя руками, изо всей силы ударил охранника по затылку. Охранник медленно осел с разбитой головой, на белую майку потекла кровь.

– Эй, что там? – послышалось сверху. Ночные гости заняли позиции внизу лестницы, держа под прицелом дверь. Появился второй охранник – в шортах, с пистолетом в руке. Олег медленно поднял обрез и нажал сразу на два курка. Он целился в грудь и не промахнулся: два заряда картечи изрешетили мужчину. Его сперва отбросило к стене, а затем он скатился по лестнице. Пистолет заскользил по крашеному полу. Олег прижал его ногой, переломил обрез, вытащил две гильзы и заменил их новыми патронами. Из стволов стекал дым.

Пес замолчал. Тишина в доме воцарилась такая, что было слышно, как работает холодильник.

– Там еще один, – Олег указал пальцем вверх, но сам туда не пошел. – Выйди на улицу, – сказал он своему человеку.

Тот тенью выскочил на крыльцо и, прижимаясь к стене, зашел за угол. Как раз вовремя. Через распахнутое окно второго этажа выбирался видеоинженер. Было видно, что прыгать он боится, внизу находилась широкая бетонная площадка. Убийца не спешил, хотя мог тут же подстрелить Инженера, висевшего на карнизе.

Наконец тот разжал пальцы и неумело приземлился. Он подвернул ногу, завалился на бок. Попробовал вскочить, но тут же упал вновь. Прикладом автомата бандит начал дубасить Инженера по голове. Были разбиты очки, сломан нос, выбиты зубы.

Инженер затих. Олег, наблюдавший за этой сценой стоя на крыльце, махнул рукой:.

– Хватит! Тащи его в дом.

– Может, пристрелим его, а?

– Не надо, хватит шума.

Пес забился в конуру и не показывал носа. Все трое быстро осмотрели дом.

– Да у них тут целая студия! Небось оборудования тысяч на сто. Посмотри, сколько кассет!

Одна из небольших комнат была до самого потолка заставлена ящиками с новенькими кассетами.

– Петрович в штаны наложит, когда узнает, что с его пунктом сделали. Он после этого уже не поднимется.

– Наше дело маленькое – сделать и не вспоминать, не забывай, что мы милиционеры.

В поселке стояла тишина. До ближайшего дома было метров сто. Там вдруг загорелось одно окно, но вскоре погасло.

– Быстрее! Дима, сходи за канистрой. Дима вернулся через пару минут с тяжелой пластиковой канистрой.

– Обливай здесь все. Ну куда ты мне на ноги льешь, вонять буду бензином, как тракторист.

– Трактористы соляркой смердят.

Олег в это время проверял ящики столов. Наконец он добрался до маленького сейфа, дверца которого оказалась закрытой.

– Ключи где-то должны быть. Поройся-ка в карманах у видеоинженера.

Дима отставил канистры и, брезгливо морщась, боясь испачкаться кровью, стал рыться в карманах потертых джинсов. В заднем кармане отыскалось кольцо с тремя ключами. Понять, которым из них открывают сейф, было несложно. Он единственный имел замысловатую конфигурацию, два других были самые что ни на есть простецкие.

В комнате уже отвратительно пахло бензином, от этого резкого запаха перехватывало дыхание. Но любопытство овладело Олегом настолько, что он даже не замечал этого страшного запаха. Он неумело принялся открывать сейф. Замок сразу не поддался: как оказалось, ключ сперва следовало повернуть вправо, затем продвинуть до конца и сделать оборот влево. Небольшая дверца открылась мягко и легко, будто изнутри ее толкала невидимая пружина.

Олег присел, заглянул в темное нутро небольшого сейфа.

– Чего там? – нетерпеливо поинтересовался один из парней.

– Хрен его знает!

Осторожно, будто боясь, что его может тяпнуть за палец притаившаяся змея, Олег запустил руку в сейф. Рассмотреть, что внутри, оказалось сложно, яркий свет лампочек лишь слепил глаза, отчего нутро сейфа казалось бархатно-черным. Олег вытащил стопку компакт-дисков. Ни денег, ни оружия внутри не оказалось. Озадаченно он рассматривал пластиковые коробки. Под прозрачной пластмассой виднелись неровно оторванные клочки бумаги, на которых карандашом были выведены каракули, что-то по-английски, и цифры.

– Что это? – выдохнул почти что в самое ухо Олегу один из милиционеров.

– Вы бы тут не рассиживались, ребята. Дом обойдите, вдруг еще кто-нибудь остался?

– Что это? Ты открой, вдруг внутри деньги?

– Дурак ты, – спокойно ответил Олег, открывая коробку, внутри которой отливал зеленоватым металлическим блеском компакт-диск. – Записи какие-то…

– Зачем они их в сейфе держат?

– Спроси, – усмехнулся Олег, – может, кто-нибудь из троих тебе и ответит.

Купленные милиционеры не особо разбирались в технике, их фантазия не шла дальше того, что Инженер прятал в сейфе любимые песни. Когда компакты исчезли в кармане Олега, они сразу же переключились на поиски чего-нибудь существенного. Искали деньги или хотя бы мелкую аппаратуру. Но Олег быстро почти на корню пресек эти попытки:

– Нечего рассиживаться! Страх проходит быстро, смотрите, в поселке уже окна загораются. Нас сюда не мародерствовать прислали.

Парни повиновались неохотно. Им все еще казалось, что дома осталось нечто ценное. Ну не может так быть, чтобы в комнатах не держали тысчонку-другую баксов! Олег действовал как настоящий командир, лишь отдавал приказы и советы. Сам же даже пальцем не пошевелил, чтобы уничтожить аппаратуру. Его же парни отрывались по полной программе. Можно было, конечно, просто сжечь все, но им доставляло удовольствие крушить видеомагнитофоны, топтать кассеты, прикладами автоматов разбивать мониторы компьютеров. Мужчины вошли в такой раж, что, казалось, их уже ничто не может остановить.

Олег взглянул на часы, и одного его короткого слова «хватит» было достаточно, чтобы остановить разрушение.

– Поджигай, – сказал он тихо и начал медленно спускаться по лестнице, вертя в пальцах незажженную сигарету.

– С ними что? – нерешительно поинтересовался один из милиционеров, глядя на двоих лежащих без сознания изувеченных мужчин: охранника и Инженера. Кровавые лужи под их телами уже стеклись в одну.

– Патронов жалко, – усмехнулся Олег, – и шум поднимать не стоит. Пока огонь увидят – мы уедем.

– Нехорошо как-то…

– Кремация называется.

– Мы что, фашисты, что ли? – неуверенно сказал бандит, державший в руках коробку со спичками.

– Если жалостливый, перережь им артерии, – бросил Олег, вышел на крыльцо и закурил. Затягивался он глубоко, жадно, пытаясь перебить застрявший в горле запах бензина.

Бандиты переглянулись.

– Ну что?

– Что-что? Конь в пальто.

Бандит с коробком спичек в руке остался в доме один. Теперь ему приходилось решать – прикончить раненых или сжечь их живьем. Когда человек остается один, ему легче совершить мерзкий поступок: вроде никто не видит и отвечать за него не придется. Он чиркнул спичкой и бросил ее в темное пятно бензина, проступившее на половике.

Огонь занялся быстро, но пока еще был почти невидимым, голубоватым'. Машинально бандит погасил свет в коридоре и выбежал на крыльцо. Олег с напарником уже стояли у ворот. Пес выл, сидя в будке.

– Пристрелить собаку, что ли?

– Не надо шуму, я его из пистолета, – Олег вытащил пистолет с навернутым глушителем и выстрелил прямо в зеленые глаза, горевшие в темном нутре будки.

Послышалось визжание, глаза потухли.

– Порядок.

– Черт, ворота на замок закрыты, – услышал Олег после непродолжительного бряцания железа по железу.

Пришлось вновь бежать мимо дома, в окнах которого вовсю полыхал огонь.

– Порядок, – сказал Олег, спрыгивая с забора и отряхивая руки, – теперь можно и по домам. Не забудьте, ребята, по сто грамм на ночь выпить. Стресс как рукой снимает, завтра нам на службу.

Назад ехали молчаливые, мрачные. Никому не хотелось говорить. Уже переодевшись в милицейскую форму, они избегали смотреть друг другу в глаза. До преступления они еще хорохорились, словно убивать – это простая работа. Теперь каждый из них почувствовал, что и сам смертей.

Глава 4

Андрей Петрович Мамонтов, один из воротил нелегального порнобизнеса, узнал о несчастье, постигшем его ребят, рано утром следующего дня. И узнал он эту новость не от милиции и не от своих людей. Позвонил ему сосед по дому. Сам сгоревший дом на Петровича, естественно, оформлен не был, поэтому милиция и не знала, кто является хозяином, кому сообщать о несчастье.

Сосед же был мужиком осмотрительным, Петровича ментам не сдал, сказал, что не знает, кто настоящий хозяин. Хотя знал Петровича отлично: вместе с ним сидел на зоне. Фамилия у соседа была звучная – Хрусталев. Срок он отбарабанил за непреднамеренное убийство двух трактористов – ни много ни мало восемь лет. День в день. Сам же Хрусталев и подобрал Петровичу дом, посоветовал купить, узнав, что его старые соседи собрались ехать в Израиль. На кого Петрович оформил дом, Хрусталев не знал. Он был научен: не лезь в чужие дела, целее будешь.

Петрович его отблагодарил, время от времени подкидывал деньжат и просил только об одном:

– Ты тут, Антон, присматривай, чтоб мои ребята водку шибко не пили, баб не водили – ни в коем случае. Ты мужик ушлый, смотри, потом мне расскажешь. А если что срочное – телефончик мой знаешь.

Хрусталев и позвонил. Но не ночью, когда дом полыхал, когда лопался шифер на крыше, вылетали окна и взрывались газовые баллоны. Он дождался, пока станет ясно, что произошло. И лишь после того, как потоптался рядом с милицией, с пожарными, узнал, что в доме обнаружены три трупа, пришел к себе на веранду. Глядя на еще дымящееся пепелище, Хрусталев взял старомодный черный телефонный аппарат, поставил его себе на колени, закурил «беломорину», подвинул пепельницу и, сладко затянувшись, сунул лишенный ногтя указательный палец в отверстие диска.

– Наверное, уже не спит. Шесть утра. Сейчас проверю.

Петрович снял трубку со второго гудка, хотя телефон у него стоял в коридоре.

– Алле, Петрович, это я, Антон Хрусталев.

– А-а, Антон. Здорово. Как там мои ребятишки? Стряслось чего?

– Ой, Петрович, стряслось. Боюсь даже говорить. Петрович перевел дыхание. Хрусталев представил себе его лицо в крупных каплях пота. Петрович всегда потел, когда волновался.

– Сгорели твои ребятишки. В доме три трупа и три трупа в сгоревшей машине у шоссе. Ментов понаехало – херова туча.

– Сгорели или их сожгли?

– Кто же тебе скажет… Стреляли там ночью.

– Сам как думаешь?

– Не мое дело, Петрович, думать. Это ты у нас думаешь, всякие дела сочиняешь. Мое дело маленькое, сижу себе на завалинке, «Беломор» покуриваю, водочку попиваю да на пожарище гляжу. Теперь я лес вижу.

– Какой лес, на хрен?! Что ты плетешь, Антон?

– Крыша твоего дома обвалилась, стало елки видно. Птички летают… Народу здесь, Петрович, херова туча, человек сто за ночь и утро провернулось…

– Все сгорело?

– Кто ж его знает? Менты оцепили, ленточек навешали, за ворота никого не пускают. А вот забор пожарники сломали, мать их…

– Что менты спрашивали?

– Всякое спрашивали. Больше всего интересовались, кому дом принадлежит. У меня допытывались, я плечами пожал, сказал, не знаю. Говорю, раньше его Роберманы занимали, целое семейство, целый кагал жил, и все стоматологи, как один.

– Хорошо, Антон, спасибо. Я разберусь.

– Не сомневаюсь. Успехов тебе, Петрович.

– И тебе того же.

Антон Хрусталев поскреб татуированную грудь, накинул брезентовую ветровку и с погасшей «беломориной» в зубах, в резиновых шлепанцах, в штанах с лампасами опять направился к пожарищу, где собралась группа местных бездельников, обсуждающих, что могло случиться ночью. Все сходились в одном, что дело это нечистое и, как водится, никого не найдут, потому как и искать не станут.

* * *

Петрович заварил по-тюремному крепкий чай, чего себе давно не позволял: сердце в последние годы пошаливало. Сел за стол и принялся пить мелкими глотками. Его массивное лицо усыпали крупные капли пота. Петрович время от времени брал из вазочки салфетку и вытирал пот. Салфетка сразу же становилась мокрой, неприятно приклеивалась к лицу. «Вот и началось!» – подумал он.

Врагов у него, как и у всякого бизнесмена, резко ворвавшегося на рынок, было хоть отбавляй. Петрович принялся прикидывать, кто бы это мог сделать. Он сидел и загибал татуированные пальцы, досчитал до десяти, а врагов хватило бы еще на две руки, если не учитывать просто недоброжелателей. Он прикидывал собственные потери, переводя их в цифры.

«Так, шесть человек убиты, каждый приносил доход по десять штук в месяц. Аппаратуры – на сто штук, дом – сто пятьдесят, джип „ниссан“ – двадцатка… Это все потери сиюминутные, а еще есть упущенная выгода, как выражаются яйцеголовые экономисты в телевизионных студиях. Тут уже счет пошел на сотни.»

«Они думают, что после такого удара я подняться не смогу, что в меня никто не поверит, мол, кто будет работать с Петровичем, если его людей безнаказанно убивают? – подумал он о себе в третьем лице. – Да, невеселая картина. Лето начинается хреново, а сейчас самая торговля пошла. Но меня самого трогать боятся, из-под меня пытаются выбить землю. Значит, еще не все потеряно, – Петрович размышлял дальше. – В открытую никто не попер, действуют исподтишка, как последние суки.»

Додумать мысль до конца и подсчитать убытки не дал телефонный звонок. Петрович резко схватил трубку, она чуть не выскользнула из потной ладони.

– Слушаю! – выкрикнул он в микрофон.

– Андрей Петрович, это я!

– Уже знаешь?

– Значит, и ты знаешь?

– Знаю, позвонили. Я еду на место.

– Какой в этом смысл?

– Что делать?

– Жди меня в конторе.

Но Петрович тут же передумал:

– Найди Аркадия и Гришу. Если спят с бабами, разбуди – и быстро ко мне. Одна нога там, другая здесь. Понял?

– Понял.

Петрович отключил телефон и принялся ходить по квартире. Он был в трусах, звонок Хрусталева выдернул его из ванны. Петрович расхаживал из угла в угол, держа руки по старой скверной привычке за спиной. Так легче думалось. Пот на лице и руки, сцепленные за спиной, всегда выдавали крайнее напряжение Андрея Петровича Мамонтова.

Время от времени он замирал на месте, становясь похожим на глиняного исполина. Весил Петрович сто пятнадцать килограммов, но жирным назвать его не отваживался ни один злопыхатель. Сила у Петровича была от рождения, он и родился шестикилограммовым. В армии получал двойную пайку, а вот в лагерях двойную пайку ему никто не давал, он брал ее сам.

Иногда Петрович косился на циферблат напольных часов, очень дорогих и страшно кичевых. Но Мамонтову такой стиль нравился. Он любил вещи блестящие: лак, позолота, глянец приводили его в умиление. На шее Мамонтова красовалась толстая цепь, на пальцах поблескивали перстни, каждый из которых стоил хорошей «тачки».

«Надо одеться, негоже в таком виде встречаться с подчиненными. Я вспотел, как лошадь.»

Петрович принял душ, надел брюки, рубашку. Рубашка сразу же прилипла к спине, хотя кондиционеры в квартире работали вовсю.

Затренькал домофон. Петрович приблизился к пульту и глянул на экран. Он увидел два испуганных лица – это были Аркадий и Григорий. Через пять минут они стояли в квартире.

– Садитесь, – буркнул Петрович. Он, в отличие от своих подчиненных, напуганным не выглядел, сумел взять себя в руки, мобилизоваться. – Значит, так, друзья, нам объявили войну. Торговлю не прекращать, понял, Гриша? На сколько хватит того, что есть на складе? – он спросил, глядя как-то сквозь Григория.

Тот вытащил из кармана электронную записную книжку, понажимал клавиши, сделал многозначительную паузу.

– Ну что ты как следователь на допросе? Чего ждешь?

– Если реализация останется на прежнем уровне, продержимся дней десять. Сейчас же лето, Петрович, самый торг. Торговать можно где хочешь, самое урожайное время идет.

– Грамотно, мерзавцы, действовали, – сказал Петрович, продолжая ходить под огромной золоченой люстрой на двадцать лампочек. – Знают, что у меня одна такая контора по тиражированию кассет, уничтожили вместе с аппаратурой, вместе с оригиналами фильмов все прахом пустили.

– Копии-то есть, Петрович.

– Знаю я про твои копии. А тиражировать где?

– За десять дней, – глядя в свою электронную книжку, проговорил Григорий, – можно новое производство запустить.

– Сколько у тебя живых денег?

– Если со всех лотков собрать, если дать реализаторам кассеты по демпингу и вперед взять за них деньги, то тысяч двести соберу.

Петрович прикинул в уме: «Можно купить аппаратуру и помещение для тиражирования кассет».

– Но без специалиста аппараты – груда железа, – сказал он уже вслух, и его люди опустили головы. – Специалисты на грядке в огороде не растут, тем более проверенные.

Новых охранников, новых бандитов Петрович мог бы набрать за пять минут. Попасть в команду к Петровичу даже в сегодняшней ситуации мечтали многие, но найти толкового видеоинженера, способного наладить качественное производство в течение десяти дней, было нереально.

– Аркадий, у тебя на примете кто-нибудь есть?

– Пацанва одна, – усмехнулся Аркадий, – те, кого с Останкино выгнали за пьянки, за блядки или за левую работу.

– Таких мне не надо. Павел был толковым мужиком, я целый месяц его уговаривал с телевидения уйти и уговорил-таки. Хоть он и запросил много, но дело свое знал, – Петрович наконец нашел в себе силы сесть за стол. Упер локти в столешницу и принялся ладонями растирать виски, ероша седые волосы. – Значит, так… На наших реализаторов пока не наезжали…

– Еще не вечер, – напомнили Петровичу.

– Я думаю, и не наедут. Они считают, что мы на этом сломаемся. Новые фильмы у тебя на подходе есть?

– Два в работе, – вздохнул Аркадий, – один с малолетками, другой с педиками. На малолеток сейчас спрос пошел. Педики тоже идут, но мало, их постоянная публика покупает, и больше покупателей не становится.

«Малолетки…» – задумался Петрович.

– Когда кино закончишь?

– Постаравшись, за неделю управлюсь, но это денег потребует. Режиссер и так не спит и не ест, пашет с утра до ночи, все время ноет, что мало получит.

– Гриша, выдай ему три куска. Только смотри, Аркадий, сразу все не отдавай, а порциями. Остальное покажи и спрячь, чтобы лучше работалось. Занимайтесь делом, будто ничего не произошло, – твердо сказал Петрович и посмотрел в глаза своим ребятам. – Только усильте охрану. На рынок человек шесть поставьте и киоски под контроль возьмите. А я тем временем покумекаю, встречусь кое с кем, узнаю, кто на нас наехал.

Аркадий и Григорий не хотели вмешиваться в другую сторону производства. У каждого из них имелся свой четко очерченный круг обязанностей, убийства и поджоги их не касались. Аркадий любил себя называть «продюсером» и «человеком, отравленным искусством». В свое время он умудрился на телевидении снять два документальных фильма: один о космонавтах, а второй о начале строительства храма Христа Спасителя. Но потом понял, что на такой работе денег не сделаешь и, продолжая в беседах употреблять слово «духовность», с головой ушел в порнобизнес. Некоторые из его знакомых даже не догадывались, чем именно теперь занимается Аркаша. Он пудрил им мозги, рассказывая о каких-то мифических совместных проектах то с немцами, то с австралийцами. Последней выдумкой был проект с французским миллиардером. В доказательства того, что он продолжает снимать серьезное кино, Аркаша показывал знакомым фотографию, где он обнимался с каким-то мужиком в тельняшке и бескозырке на палубе яхты. На заднем плане виднелся средиземноморский городок, который при большом желании можно было принять за Канны.

Когда же Аркадия просили показать одну из его последних работ, он делал многозначительный вид, разводил руками и якобы с неохотой признавался:

– Понимаете, они меня с потрохами купили. Я даже сам в смонтированном виде свои фильмы не видел. Они покупают весь материал прямо на корню и идеи.., самое дорогое – идеи. Зато платят зеленью.

Самое странное, что Аркадию все верили, даже режиссеры-профессионалы. Аркадий прекрасно одевался, ездил на дорогом джипе и за последние полтора года сменил уже вторую квартиру. Единственное, в чем Аркадий не обманывал своих знакомых, так это в том, что новых фильмов, появившихся на свет с его помощью, дома у него нет. Он боялся как огня, что выплывет наружу то, чем он занимается, – какая-нибудь порнокассета.

Аркадий деньги получал не зря. У него, как у натасканной охотничьей собаки, было прекрасно развито чутье. Он чувствовал, что именно потребует рынок завтра. Когда он начинал рассказывать режиссерам, какой фильм хочет получить, режиссеры, как правило, морщились. Но Аркадий был настойчив, и фильмы делались по его указке.

…Григорий Беспалов занимался реализацией. В его функции входило забирать растиражированные кассеты, собирать у торговцев заявки, распределять партии по точкам, а затем собирать выручку. Григорий Беспалов имел незаконченное экономическое образование и репутацию кристально честного человека, к рукам которого не прилипнет ни одной лишней бумажки, И действительно, у Петровича ни разу не было повода уличить Беспалова в присваивании денег.

Вот на этих двоих людях, да еще на покойном Паше-видеоинженере и держался весь бизнес. Всем остальным без труда можно было найти замену. Заменить Аркадия или Гришу было невозможно, такие люди на улицах не валяются, они воспитываются лишь в деле. Денег своим работникам Петрович не жалел, потому что знал, они работают не за деньги, их увлекает процесс. Деньги для них не самоцель, а средство расширения производства.

– Никуда не суйтесь, никому ничего не рассказывайте. Язык держите за зубами, делайте вид, что ничего не произошло, – А если кто-нибудь начнет наезжать?

– Отправляйте на разговор ко мне, скажите, что я отвечу на все вопросы.

Мужчины поднялись. На душе у них немного полегчало. Они-то думали, что застанут Петровича убитого горем, а глядя на его лицо, поверили – он знает, что делать, свою выгоду не упустит, даже поражение сможет превратить в победу.

«Кажется, в меня поверили», – когда захлопнулась дверь, подумал Петрович.

Гриша Беспалов сел за руль «БМВ», Аркадий устроился рядом.

– Я придумал такую штуку, Гриша, Запад будет дрожать и плакать. Они такие вещи делать не умеют, для этого надо родиться и вырасти в России.

– Что же ты придумал? В сугробах трахаться будут, сосульки друг другу в задницы запихивать?

– Это слишком просто, – хихикнул Аркадий. – Нет, у меня другое на уме. Хочу секс-шоу в русских национальных костюмах устроить – маскарад с прялками, граблями, вилами, на сеновалах. Чтобы мужики были бородатыми и нечесаными, а бабы – потными и грязными, чтобы сено из бород торчало.

– Фу, какая гадость! – сказал Гриша.

– Про педофилию наслышан? Некрофилию знаешь? А это будет славянофилия. Есть у меня один швед знакомый, давно просил что-нибудь «a-la russ» изготовить. Я все обещал, обещал, теперь смотрю телевизор и понимаю – это то, что надо.

– Ас чеченцами ты ничего изготовить не хочешь? Этакие мужики с зелеными повязками, бородатые, в камуфляже, с автоматами?

– Нет, Гриша, война – это плохо. Это всегда плохо. Всякий милитаризм в порно не катит. Он только для политики годится.

– Смотри, Аркаша, тебе виднее. Знаешь, что я думаю, – Гриша уверенно вел свой дорогой «БМВ» 1998 года выпуска, – хорошо, что наехали не менты, а кто-то из своих. Мы с тобой кто – исполнители, технический и творческий персонал. Бьют не нас с тобой, под Петровича копают.

– Паша тоже был из технического персонала, а сейчас в черном целлофановом пакете лежит.

– Наверное, лежит.

– Жаль, мужик он был толковый, хоть и педик. Как Паша любил говорить, когда я у него спрашивал, «как жизнь?..»

– Что он тебе говорил?

– Говорил, «концы с концами свожу». Он свой конец с концом охранника сводил?

– Кто ж тебе за него ответит?

– Я когда засыпаю, у меня такие картинки перед глазами возникают!

– А у меня нет, у меня перед глазами цифры, кассеты, киоски, лотки.

– Тебе, Гриша, легче.

– Я эту дрянь, что ты снимаешь, даже по пьяни смотреть не могу. Лучше живая баба в руке, чем журавль в небе.

– Кому как, кому что нравится.

Гриша подвез Аркадия к Останкино, где они расстались, и поехал дальше – к реализаторам, к тем, кто приносил живые деньги, не подотчетные ни одной налоговой инспекции.

* * *

Спецкор газеты «Свободные новости плюс» Варвара Белкина сидела на сквозняке с незажженной сигаретой в одной руке и с чашкой кофе в другой. Она была лишь в одном белье, жара стояла невыносимая.

«Мерзость какая! Скоро тополиный пух полетит, тогда уж окно вообще не откроешь. У меня к тому же на него аллергия, губы распухают, слезы текут. Мерзость, и все. В такую жару ничего интересного не случается, всем лень – и бандитам, и ворам, и убийцам. И милиции ловить преступников тоже лень, все сидят в тени и потягивают пиво. А газета без новостей не может обходиться. Надо что-то придумывать. И главный поглядывает на меня косо, того и гляди, гонорары срезать начнет. Былыми заслугами долго не проживешь.»

Варвара относилась к себе критически, даже хуже, чем к остальным собратьям по перу. Последние свои материалы она и в грош не ставила: как она любила выражаться, «ни шума, ни вони». «Про что я еще не писала? – задумалась Белкина, вертя сигарету в пальцах, как писатель вертит карандаш. – Про людоедов писала, про наркоманов писала, про торговцев детьми писала, про наемных убийц писала, про заложников тоже. Про продажных прокуроров тоже, про депутатов Госдумы писала, про министров тоже… Не писала только про президента. Про него только ленивый не пишет. Такому мастеру, как я, писать о президенте или о его личной жизни просто западаю. Может, плюнуть на все и поехать куда-нибудь в отпуск? Но без денег не дернешься, одни долги, скоро и на кофе денег не станет. А еще надо одеться.»

Варвара пошевелила пальцами ног, разглядывая облезший черный лак. Непосвященному могло показаться, что журналистку жестоко пытали, сжимая пальцы ног плоскогубцами. Варвара взглянула на пальцы рук, на них лак тоже был в плачевном состоянии. «Совсем за собой не слежу. Понадеялась на природу-мать, которая меня красотой наградила. Но если тебе больше восемнадцати, то надо самой наводить красоту. Какая уж там красота, одна самоуверенность меня и спасает.»

В конце концов Варвара зажгла сигарету, первую за это утро. Она честно выдержала два часа, закурила ровно в десять.

«Сигареты дешевые, потому и мерзкие! Да и вся жизнь мерзкая. Ничего не случается, как назло. Хоть бы маньяк какой объявился, и то интереснее бы жить стало. Хоть бы тигр сбежал из зоопарка и сожрал кого-нибудь! Какие гнусные мысли с утра в голову лезут, а все потому, что кофе не попила. В жару я лишаюсь двух главных удовольствий – кофе и спиртного.»

Тем не менее Варвара принялась пить кофе мелкими глотками. За полчаса, как показалось Белкиной, кофе не остыл ни на градус, а может, даже нагрелся.

«С экологией проблемы», – глядя в узкую щель между шторами на яркое синее небо, подумала Варвара.

И тут зазвонил телефон. Вставать с кресла не хотелось, спина и бедра прилипли к кожаной обивке, Белкина пребывала в полуобнаженном виде. От телефона ее отделяли три шага, но с таким же успехом могло быть и три километра, подняться и сделать эти три шага было невероятно трудно. Телефон настойчиво звенел, словно издевался над Белкиной. «Поднимусь – тут же замолкнет, реализуется первый постулат теории подлости.»

Белкина оттолкнулась от пола и ойкнула от боли, рванув нежную кожу на бедрах. Схватила горячую телефонную трубку.

– Алло, слушаю! – это прозвучало как «идите на хрен».

– Варвара, вы? – звонившего ничуть не смутила эта интонация.

– Я, – согласилась Варвара, пытаясь припомнить, кому принадлежит голос. Раньше она его слышала. – Кто это? – поинтересовалась Варвара.

– Следователь по особо важным делам Дергачев, но для вас просто Павел.

– А, Паша! Богатым будешь, не узнала.

– С моей работой богатым не станешь.

– С моей тоже, – сказала Белкина чуть грустным тоном. Она стояла и потирала ладонью покрасневшее бедро, на котором отпечаталась кожаная фактура кресла. Разговаривая со следователем, Варвара забыла о сигарете и громко вскрикнула, когда огонек добрался до пальцев. Она выругалась.

– Надеюсь, это не; ко мне относится? – спросил Павел Дергачев. – Тебе кто-то мешает? Ты не одна?

– Одна как перст. А помешала мне сигарета, чуть не сожгла руку.

– Варвара, я по делу.

– Что-то случилось? – тут же оживилась Белкина. Если звонили из прокуратуры, то либо хотели слить компромат и сделать его достоянием гласности, либо кто-то из знакомых попал в историю.

– Честно говоря, я еду за город…

– На шашлыки? – спросила Варвара.

– Почти угадала – шесть сгоревших трупов.

– Сектанты, что ли? Массовое самосожжение? – Варвара оживилась. О сектантах ей давно хотелось написать, сектантов она ненавидела люто, но ни разу не попадался стоящий материал с обилием зверств.

– Должен тебя разочаровать, это всего лишь бандитские разборки.

– Тоже неплохо, но лучше бы ты предложил мне сектантов.

– Я за тобой заеду минут через сорок, по дороге все расскажу.

– Фотоаппарат брать?

– Не стоит, – сказал Павел Дергачев, – трупы уже увезли, фотографии возьмешь у меня.

– Далеко?

– По Щелковскому шоссе, в районе Медвежьих озер.

– Звучит красиво, почти по-канадски.

– Собирайся.

– Всегда готова!

Варвара зло раздавила окурок в чашке с недопитым кофе, облизала пальцы и бросилась в душ. Через двадцать минут она уже ела бутерброд, запивая ветчину с хлебом холодной минералкой. Еще через десять минут она навела красоту.

– Ну вот, теперь другое дело, – глядя на свое отражение в зеркале, сказала Белкина и сдвинула солнцезащитные очки на лоб. – Так: диктофон, кассета, блокнот, ручка, удостоверение, улыбка и кошелек, в котором нет денег. Но ничего, Паша меня покормит. Главное – достать кошелек и сделать вид, что я хочу расплатиться, ему станет стыдно, и тогда – угощение за его счет. Конечно, после посещения места убийства мне вообще вряд ли захочется есть. Жаль, что увезли трупы.

Но фантазия дана журналисту для того, чтобы он мог описать то, чего никогда не видел. И Варвара уже стала складывать в уме фразы, описывающие ужасы: обгоревшие трупы, белые кости, проглядывающие сквозь обуглившуюся человеческую плоть.

Когда Варвара спустилась во двор, у нее уже было готово описание чудом сохранившейся в пожаре татуированной руки с надписью: «Не забуду мать родную!». Следователь Дергачев появился во дворе на скромных синих «Жигулях», как и следует госслужащему, но распахнул дверцу с таким видом, как будто приехал, как минимум, на «мерседесе».

– Бензина-то хоть хватит? – посмотрела на датчик Варвара.

– Полный бак. Устраивайся поудобнее. Какую музыку предпочитаешь?

– Хорошую.

– А точнее?

– Соответствующую случаю – песни для «братвы».

– Такого не держим, – пожал плечами Дергачев.

– Врешь, Паша, – Варвара открыла ящичек и принялась копаться в кассетах. И точно, обнаружила песни для «братвы».

– Это не моя машина, – сконфуженно говорил Дергачев, покрываясь румянцем.

– Рассказывай! – Варвара негромко включила музыку и, закурив, попыталась развалиться так, словно ехала в «кадиллаке». Но тесные «Жигули» даже не дали ей вытянуть ноги. – Учти, – сказала Варвара, погрозив Дергачеву пальцем, – если ты вырвал меня лишь для того, чтобы покататься и полюбезничать, я тебе этого не прощу.

– Как можно! – возмутился Дергачев. – Я знаю, какую женщину на какую приманку ловить. Одним нужны букеты цветов, другим достаточно мороженого, а тебя можно поймать, лишь предложив сенсацию.

– Поняла, – кивнула Белкина. – Раков ловят на протухшую обжаренную лягушку, а журналистку – на обгорелые трупы.

– Я этого не говорил.

– Приманка сработала. Но чувствую, ты не все договариваешь, есть что-то еще, ради чего ты меня дернул.

Белкина блефовала. Естественно, учитывая сегодняшнее безрыбье, она удовлетворилась бы даже бытовухой, когда шесть мужиков сгорают по пьяни. По глазам следователя она видела: прикол в чем-то другом.

– Это убийство, – тихо сказал Дергачев, – зверское убийство. Двое сгорели заживо.

– Неплохо, – воодушевилась Варвара, – но неплохо для начала. Это странички две машинописного текста. Чем они занимались?

– Этого никто толком не знает. На пожарище обнаружено много аппаратуры, остатки огромного количества видеокассет.

– Аппаратура профессиональная?

– Вполне. Один из погибших – бывший видеоинженер из Останкино.

– Пираты, – подытожила Варвара.

– Похоже на то. Но большинство центров по производству пиратских видеокассет мы знаем, а про этот ничего не было известно.

Варвара призадумалась.

– Как ты считаешь, что они изготавливали?

– Какие фильмы гнали, хочешь спросить? На этот вопрос пока ответа нет.

– Павел Андреевич, – Белкина попыталась закинуть ногу за ногу, поморщилась от неудобств тесного автомобиля, но все-таки правое колено оказалось на левом, – как говорится, кому это может быть выгодно?

– Много кому, – ответил следователь прокуратуры, – будем разбираться, будем уточнять, кто погибшие. А затем, дня через два-три, соберем все факты воедино и, может, вырисуется картина преступления.

– Почему вы так медленно работаете?

– Варвара, мы же не журналисты, мы должны довести дело до конца, всему найти подтверждение, все обосновать, собрать факты и улики.

– Вот поэтому вы так долго и возитесь с пустяковыми делами.

– Долго! Это у тебя, Варвара, у вашего брата все получается быстро. Сел за компьютер, нащелкал статейку или выехал с камерой, снял место происшествия. А за кадром наговорил что в голову придет. Зрителю интересно, вот и отработал свой номер. А у нас, как ты понимаешь, все гораздо серьезнее, с нас за каждую деталь, за каждый факт спрашивают.

– Знаю я тех, кто с вас спрашивает!

– Варя, давай о чем-нибудь приятном поговорим. Вот ты, например, чем сейчас занимаешься? Расскажи, если это не военная тайна.

– Никакой тайны нет. Тебя, Паша, слушаю, прикидываю, можно ли из всего этого что-нибудь душещипательное выжать.

– Зачем душещипательное?

– Без слез и смеха материал читать неинтересно. В нашем деле самое главное, чтобы, кроме всего прочего, еще и интересно было, чтобы один человек прочел, другому рассказал, тот – своему соседу, сотрудникам, знакомым по телефону. Все пошли в киоск, скупили тираж – и дело сделано.

– Какие вы нечестные, право, – задумчиво произнес Павел.

– Честные, нечестные, разговор не об этом. Главное, чтобы интересно было и поучительно.

Минут пять следователь прокуратуры и его спутница ехали молча. Разговор как-то не клеился. Следователь был погружен в свои мысли, Варвара Белкина размышляла о своем.

Глава 5

Алиса Мизгулина, Маша Соловьева и Вероника Панина не были особо дружны до того дня, когда им по дороге из школы повстречался солидный, богемного вида мужчина. Так уж случилось, что девочки возвращались домой вместе, хотя и учились в разных классах. Сперва Роман Сагалович завел разговор о высоком – об искусстве, спросил, мечтают ли они сниматься в кино. А потом началось…

Никому из трех девочек не хотелось вспоминать об этом.

За время съемок фильма они вместе заработали около тысячи долларов – сумму, казавшуюся им раньше умопомрачительной. Но пока съемки подошли к концу, у каждой из них осталось не более двухсот долларов, остальное потратили, а на что – и не припомнишь. К концу съемок, к тому дню, когда пришлось позировать оператору на парапете восемнадцатиэтажного дома, они стали друг к другу ближе, чем кровные сестры.

Минул уже целый месяц после окончания съемок. Никто из родителей не заподозрил, что их дочери снимались в порнофильме, никто не заметил появившихся у дочерей денег. И девочки постепенно расслабились. Они уже не были так напряжены в разговорах с родителями, учителями, сверстниками.

Раньше им казалось, что все знают о съемках, но молчат до поры до времени, чтобы потом посильнее унизить. Но теперь съемки безвозвратно канули в прошлое, а раз никто не знает о том, что произошло, то его вроде и не было вовсе.

Алиса, Маша и Вероника сидели на скамеечке, листали купленный в складчину толстый женский журнал с цветными иллюстрациями.

– Девчонки, жара-то сегодня какая! – услышали они у себя за спиной насмешливый голос подростка.

Если к трем девчонкам подходит один мальчишка, у будущих женщин возникает непреодолимое желание поиздеваться над ним. Алиса демонстративно сдвинула юбку так, чтобы оголить бедро, и, хитро прищурившись, поинтересовалась:

– Тебе, Слава, голову напекло? Посмотри сюда, может, немного охладишься.

Подросток вел себя достаточно нагло, но девчонки привыкли к такому обращению.

– В жару холодненького хочется, а ты, Алиска, я вижу, горячая.

– Тогда предложил бы чего-нибудь холодненького.

– У меня дома мороженое есть, – взглянув на окна квартиры, сказал пятнадцатилетний Слава, – и родителей нет.

Девчонки переглянулись.

– На всех хватит? – поинтересовалась Вероника.

– Десять порций в морозилке лежат.

Деньги у девчонок были, но идти в гастроном, тащиться по жаре… А тут предлагают бесплатно и в пределах досягаемости.

– Пошли, – первой не выдержала Маша, – только смотри, без глупостей.

– Я глупостей не делаю, – многозначительно сказал Слава и двинулся к подъезду.

Он даже не оборачивался, был абсолютно уверен, что девчонки идут за ним следом. В квартире он усадил девочек на диван в гостиной и принес, как обещал, мороженое – три порции. Затем хитро посмотрел на них и сказал:

– Мультики покажу.

– Мы уже из детского возраста вышли, – хохотнула Маша, срывая с мороженого блестящую обертку.

– Мультики всякие бывают, – и Слава присел возле видеомагнитофона.

Кассету он взял не с полки, до предела заставленной коробками, а вытащил из-за видеомагнитофона. Девчонки беспечно ели мороженое, не подозревая подвоха. Славик загадочно произнес:

– Раз, два, три, фигура на месте замри! – и нажал клавишу пульта.

Алиса так и замерла с открытым ртом. Растаявший шоколад, смешанный с молоком, стекал по ее подбородку и капал на короткую юбку. Но это были такие мелочи, на которые в данной ситуации не стоило обращать внимания. Девочки впервые увидели себя на экране – это был тот самый фильм, который снимал Сагалович. Они боялись смотреть друг на друга, боялись смотреть на Славу.

Мальчишка радостно хихикал. Затем, дождавшись, когда разгул на экране пойдет по полной программе, нажал на паузу, остановив кадр. Все три девчонки были на экране в позах одна замысловатее другой.

– Ну как, нравятся мультики? В комнате повисло молчание.

– Вы себя не узнаете, что ли?

– Это не мы, – глухо сказала Вероника, ее мороженое соскользнуло с палочки и плюхнулось на паркет.

– Конечно, не вы. Вы сидите на диване, прилично одетые, ничем таким не занимаетесь, жрете мое мороженое на халяву, порнуху смотрите.

Маша медленно поднялась и пошла в прихожую. Ее пошатывало. Алиса и Вероника последовали за ней.

– Стоять! – крикнул Слава уже не елейно-слащавым голосом, а так, как кричит часовой нарушителю государственной границы.

Девчонки замерли.

– Значит, так, – Слава обошел их и стал в двери, растопырив руки. – Я давно заприметил, что у вас завелись деньжата. С чего бы это вдруг? Проследил за вами. Смотрю, садитесь вы в какой-то микроавтобусик к солидным дядям. Думал, вы с ними трахаетесь за деньги, а оказалось покруче.

– Откуда у тебя кассета?

– Секрет, – сказал Слава, – места нужно знать, по блату достали, – он состроил серьезное лицо. – Только у меня такая есть.

Первый ужас отступил. Что-то надо было делать.

– Чего ты хочешь? – спросила Алиса. Слава задумался:

– За такую вещь многое можно пожелать. Во-первых, – он указал пальцем на Алису, – трахнуться с тобой, потом с ней, а потом с ней. А если захочу, то сразу с тремя, как у вас в фильме.

– Это не мы, – произнесла Алиса упавшим голосом. Зато Вероника оживилась, почувствовав слабину Славика.

– Не слабо тебе будет с нами тремя сразу? Не умрешь от истощения?

– Перед этим вы мне дадите денег, я съезжу отдохну, сил наберусь…

– Деньги? – наморщила лоб Маша, до нее еще не дошло, чего хочет подросток.

– Вы не слабо срубили на этом фильме. С вас пятьсот баксов.

– Пятьсот? – с ужасом переспросила Алиса. – Где мы возьмем такие деньги?

– Ваши проблемы. Если завтра денег не будет, я покажу кассету кому надо.

– Кому?

– Твоему папе, твоей бабушке, – засмеялся Слава. – То-то умора получится! В школе покажу, по рукам пущу.

– У нас нет таких денег, – за всех сказала Вероника, порылась в сумочке и дрожащей рукой вытащила двадцатку. – Вот все, что есть.

– Значит, двадцать отнимаем, осталось четыреста восемьдесят, – Слава заграбастал двадцатку и сунул в карман джинсов. – Если через три дня денег у меня не появится или вы куда-нибудь уедете, то пеняйте на себя.

– Не посмеешь! – выкрикнула Алиса и бросилась к видеомагнитофону. От волнения она путалась в клавишах, кассета никак не хотела выходить наружу.

Слава бросился к девчонке, оттащил ее за волосы и бросил на ковер. Он посмотрел на часы. До прихода родителей оставалось четыре часа.

– Быстренько, ведро, швабру в руки и помыть пол. Ты, Алиса, помой посуду, а Вероника, – он пристально посмотрел на девчонку и поманил ее пальцем, – пойдет со мной.

– Не пойду я с тобой!

– Пойдешь, никуда не денешься.

– Вероника, иди, – взмолились Алиса с Машей, одна из них уже держала в руках ведро, другая – средство для мытья посуды.

Вероника опустила голову. То, что она делала, снимаясь в порнофильме, казалось ей не настоящим, там работали на камеру, и, как уверял режиссер, это было актерским притворством. Теперь у Вероники дрожали колени, она не могла себя заставить сделать шаг. Но настойчивые голоса подруг, а самое главное, страх за свое будущее убедили ее повиноваться приказу одноклассника.

– Куда идти? – пролепетала она.

– Пойдем в родительскую спальню, там кровать большая.

– Девчонки, девчонки." – обернулась к подругам Вероника.

– Чего ты тянешь? Он же, сволочь, кассету может показать.

Кассету подросток уже извлек из видеомагнитофона и куда-то спрятал.

– Ну, давай показывай, чему тебя научили большие дяди.

– Ты чего хочешь? – пролепетала Вероника.

– Я всего хочу, кругосветного путешествия. Вероника начала раздеваться. Она все делала медленно, пальцы не слушались, расстегнуть пуговицы стоило больших усилий.

– Ну скорее же, скорее! – срывая с себя майку и стягивая джинсы, кричал подросток.

Но до полового акта не дошло. Подросток перевозбудился и, даже не сумев войти в девчонку, стал ни на что не годен.

Вероника радовалась:

– Скажешь им, что у нас ничего не было, хорошо? Слава, хорошо? Договорились? Скажи обязательно!

– Пошла ты к черту! Через десять минут еще попробуем.

– Нет! Нет! Хватит, я не могу больше! – слезы текли по щекам, плечи дрожали.

Вероника одевалась, путаясь в одежде, всхлипывала, бормотала нечто вроде молитвы. Подросток сидел на кровати, прикрывшись майкой.

Слава недолго чувствовал себя побежденным. Злость обернулась агрессией. Он оделся и вышел к девчонкам.

– Почему еще не все убрано?

– Мы стараемся.

– И ты, шлюха, иди убирай, – крикнул он Веронике. Слава толкал девчонок, и если бы находился не у себя дома, то наверняка позволил бы себе перевернуть ведро с водой, чтобы они посильнее помучились. Он то и дело поглядывал на часы: времени поиздеваться над девчонками еще хватало.

Наконец с уборкой было покончено, посуда вымыта, а злость не прошла. Возможно, он еще бы издевался над девочками, получив над ними неограниченную власть, но зазвонил телефон.

– Тихо! – крикнул Слава и по определителю выяснил, что звонит мать. – Если кто-нибудь скажет хоть слово, прибью! – он взял трубку и елейным голоском сказал:

– Здравствуй, мамочка.

– Как ты там?

– Я все убрал, посуду помыл. В магазин сходить?

– Я же тебе деньги забыла оставить.

– Я из своих возьму.

– Может, мороженое тебе купить?

– Я еще то, что оставалось, не доел. Женщина предупредила:

– Смотри осторожнее, не то горло застудишь.

– Я буду осторожно, мамочка.

Слава повесил трубку и почувствовал, что существенно упал в глазах девчонок. Еще немного – и те поднимут бунт. Следовало припугнуть их.

– Значит, так, шлюхи, построиться!

Девчонки стали в шеренгу. Славе это не понравилось:

– По росту.

«Рабыни» перестроились. Слава ходил перед ними, заложив руки за спину, не зная, что сказать. Он еще никогда в жизни не имел такой власти над людьми, тем более над девчонками, которых в душе сильно побаивался. Слава был ущербным ребенком, даже сверстники не хотели с ним дружить. Был у него один приятель, старше его на три года, у которого он был на побегушках. Тот работал, и иногда у него водились деньги. Слава ему страшно завидовал и при любой возможности пугал сверстников своим знакомством, мол, нажалуюсь Мишке – он вам голову оторвет.

И это единственное знакомство сыграло со Славой роковую шутку.

– Значит, так, шлюхи, сейчас я звоню Мишке, и мы с ним вас будем трахать до тех пор, пока вы не заплатите деньги.

Эта угроза особого впечатления на строй начинающих порноактрис не произвела, и тогда Славу осенило:

– Если вы не заплатите деньги, я занесу кассету Мишке.

Чем занимается Мишка, девчонкам объяснять было не нужно: тот работал на подхвате в пункте видеопроката, где имелось два видеомагнитофона, на них Мишка по вечерам, проставив бутылку заведующему, переписывал что-нибудь для продажи.

– Если завтра не будет денег, – укоротил срок Слава, – я занесу кассету Мишке, он размножит ее и станет давать напрокат за деньги всем ребятам во дворе. Вы на улицу не сможете выйти, родители вас прикончат, шлюхи. Если завтра до семи вечера не получу деньги, я иду с кассетой к Мишке! – повторил Слава. – Пошли вон!

Дрожащие «рабыни» покинули квартиру., С полчаса ушло на сидение на той же лавочке, откуда их забрал угостить мороженым Слава. Школьницы рыдали.

– Надо что-то делать, – всхлипывая, проговорила Алиса. – Сколько у нас денег?

– Я свои все потратила, – сказала Маша.:

Вероника развела руками:

– Была двадцатка, да и ту Славка забрал.

– У меня полтинник остался, – вздохнула Алиса.

– Мало. Где взять деньги?

– Надо Роману позвонить.

– Куда? На деревню дедушке? – выкрикнула Маша. – Все, девчонки, это конец. Меня папашка убьет!

– И нам не жить.

– А все так хорошо начиналось: денежки, шмоточки, кино…

– Актрисы! – зло сказала Вероника. – Не получилось из нас актрис.

– Со Славкой тебе хоть не противно было? – спросила Алиса.

Вероника зло выкрикнула:

– Он вообще ни на что не способен. Я не успела к нему подойти, как он уже кончил от одного взгляда.

– Вот ублюдок!

Девчонки листали свои тощие записные книжки в попытках отыскать телефон человека с деньгами. Но о таких деньгах и речи не могло идти. Еще сотню-другую баксов они могли бы одолжить, но отдавать было нечем.

– У кого есть сигареты? – спросила Вероника и посмотрела на своих подруг. Те принялись ковыряться в сумочках.

– Вот, есть, как раз три штуки.

– А жвачка?

И жвачка нашлась – две измятые в блестящей фольге пластинки.

Девчонки закурили. Вероника закашлялась:

– Вот жизнь собачья! Надо же так втюхаться! Он, конечно, сволочь. А может, его напугать, попросить каких-нибудь хулиганов, чтобы они ему морду набили, чтобы он от нас отвязался?

– Каких еще хулиганов? – задала вопрос, нервно теребя в пальцах окурок, Алиса.

– Не знаю. Что, у нас нет знакомых хулиганов?

– Никого не надо просить, девчонки, – сказала Маша.

– Ах, не надо?! – взвилась Вероника. – Это ты, ты, Машка, втянула нас в дерьмо!

– Я вас не заставляла, – принялась оправдываться Маша.

Так всегда бывает в компании, что даже из двух человек кто-то является лидером, а уж в компании из трех человек всегда найдется самый слабый. Самой слабой была Маша Соловьева.

– Ты, птичка, – взвизгнула Вероника, вскакивая со скамейки. – Это все из-за тебя, ты понимаешь? Из-за тебя! Ты же говорила, мол, ничего не произойдет, все будет хорошо!

– Да, я так говорила, – призналась Маша, еще не понимая, куда клонит подруга.

– Вот тебе и отдуваться, Машка, ты должна найти деньги.

– Где я их найду? Где?

– Ты сама хвалилась, что у твоих родителей есть деньги, они их на отпуск собирали, тебя обещали с собой в Болгарию взять. Вот ты у них и одолжи.

– Как это я одолжу? Ты что, Вероника, разве такое возможно? Родители спросят, зачем мне такие большие деньги, и сразу догадаются.

– Меня это уже не волнует, сама разбирайся. Ты нас втянула, теперь отвечай.

Еще минут десять девчонки сидели молча и нервно жевали жвачку. Разговор не клеился. Маша Соловьева надула губки. Было понятно, что еще пять-десять минут, и она начнет рыдать.

Вероника поднялась:

– Ну тебя к черту, Машка! Пошли, Алиска, завтра в девять утра встречаемся на этом месте. А еще лучше – во дворе, на детской площадке, ясно? – это прозвучало как приказ.

Плечи Маши Соловьевой дернулись, она закрыла лицо руками и расплакалась. Две жестокосердечные подруги, не оглядываясь, двинулись во двор.

– Найдет, никуда она не денется. Она нас втянула, ей и отвечать. Правильно я рассуждаю, Вероника?

– Правильно.

Подруги успокоились. Как-никак было найдено решение, может, и не совсем хорошее, но пока ничего другого придумать они не смогли.

– Пускай возьмет деньги у своих родителей, а потом мы ей отдадим. Встретим режиссера, расскажем все как есть, он и даст денег.

– Думаешь, даст? – спросила Алиса.

– Даст, куда он денется?

– Думаешь, мы еще будем сниматься? Нет, я больше не стану. Пошли они к черту! Не хочу я больше заниматься дрянью! А Славик все равно – козел!

– Сволочь полнейшая, даже трахаться не умеет!

– Совсем не умеет? – заинтересовалась Мизгулина.

– Не умеет. Я, честно говоря, не хотела с ним трахаться. У него все тело в прыщах, он гнусный, вонючий, мерзкий тип.

– Это точно, мерзкий, – согласилась Алиса. Они жили в соседних подъездах и возле дома расстались.

Маша Соловьева, выплакавшись вволю, медленно побрела к дому, глянула на окна квартиры. В кухне и еще в одной комнате горел свет. «Только бы ничего не спрашивали, только не лезли бы ко мне!»

Она пешком поднялась на третий этаж, постояла у двери, стараясь не шуметь, тихо открыла замок. Проскользнула в прихожую, сняла кроссовки и, прижимаясь к стене, попыталась проскользнуть в свою комнату.

– Доченька, это ты? – услышала она голос матери. Отец в гостиной сидел у телевизора, шуршал газетой и смотрел футбольный матч. Отцу до дочери не было дела, он был поглощен футболом.

– Вот блин горелый, – время от времени слышался его злой бас. Сегодня в четвертьфинале играла его любимая команда, и она проигрывала.

– Дочка, ужинать будешь?

– Не хочу, – стараясь перекричать телевизор, ответила Маша.

Она вошла в ванную, вымыла с мылом руки, принялась чистить зубы. Щетка выпала в раковину умывальника. , – Чтоб ты сдохла! – бросила девчонка.

Подняв щетку и брезгливо повертев ее в руках, она смыла пасту, выдавила новую и принялась яростно тереть зубы, стараясь убить запах табака. Покончив с процедурой, она появилась на кухне. Мать мыла посуду:

– Как успехи? Где была?

Этого вопроса Маша не любила, это был самый скверный, по ее мнению, вопрос: шло прямое родительское посягательство на ее личную жизнь.

– Где надо, там и была, – пробурчала она. Женщина отставила тарелку, обернулась и пристально посмотрела на дочь:

– У тебя что-то случилось? Тебя кто-то обидел?

– Никто не обижал, отвяжись ты от меня! Что ты ко мне лезешь с дурацкими вопросами – с кем была, что делала? Жизни от вас нет, поскорее бы вы убрались в свой отпуск! Не поеду с вами, даже если захотите взять меня с собой.

– Как ты разговариваешь с матерью! Ах ты, мерзавка, тебя чуть из школы не выгнали, я еле директора уговорила! А она еще и грубит! Сергей, ты слышал, как она с матерью разговаривает? А ну, сядь!

– Не хочу сидеть, – Маша бросилась в свою комнату и заперла дверь.

– Сергей, что ты уставился в свой телевизор? Тут дочка мне грубит, а ты ноль внимания?

– Ладно вам, – пробурчал отец, – вечно вы что-то поделить не можете. Что на этот раз?

Объявили перерыв между первым и вторым таймом. Отец выбрался из кресла, втянул живот, пару раз махнул руками.

– Где она?

– Где она! А ты знаешь, где она вообще бывает?

– Мне некогда этим заниматься, у меня от работы голова пухнет. Придешь домой отдохнуть, а тут вы с Машкой начинаете мне нервы крутить! – отец взял в руку сигарету и, чтобы прекратить разговор, вышел на балкон.

Он стоял и курил, глядя во двор на автомобили, на соседей, собирающихся ехать на дачу.

Жена не умолкала. Из кухни она перешла в зал и говорила, заводя сама себя, все громче и громче:

– Все на мне – дом, магазин, уборка. Здоровая девка, но ведь даже пол вымыть не может, вся посуда грязная. Как уйдет с утра из дома, так приходит только ночью.

– Замолчи ты! – истерично выкрикнула из своей комнаты Маша. Она лежала на тахте в одежде и плакала в подушку.

– Вот начнется у меня через три дня отпуск, я тобой займусь. Ни шагу из дома, будешь возле меня. А то таскаешься черт знает где, куришь… В кармане куртки сигареты нашла. Слышишь, отец, твоя дочь курит.

– Ну и что? – стряхивая пепел, произнес отец.

– Как это что? Твой ребенок курит! Может, она и наркотики употребляет, может, она вообще черт знает чем занимается?

– Заткнись, – отец с балкона вошел в зал и сел в кресло. – Заткнись и не мешай телевизор смотреть. А с ней я разберусь. Вот начнется отпуск, она у меня попляшет, будет на даче торчком стоять на грядках, травку вырывать. Я ей покажу сигареты, я ей покажу деньги!

«Чтоб вы провалились!» – подумала Маша. Настроение у нее испортилось окончательно. Она надела наушники и принялась слушать музыку. Но уже через пять минут швырнула их на кресло, разделась, легла на тахту, натянула одеяло на голову. Однако сон не шел.

Ночью, когда отец и мать легли спать, Маша выбралась из своей комнаты, подошла к секции. На последней полке стояла соломенная шкатулка, в которой родители обычно хранили деньги. Она сняла шкатулку, открыла ее. Та оказалась пустой.

Рыдания душили Машу, она чувствовала свое бессилие перед надвигающейся бедой.

– Нет, к черту! Надоело все! – бормотала она, направляясь в кухню.

В шкафчике рядом с умывальником хранилась домашняя аптечка. Мать постоянно жаловалась на бессонницу. Маша знала, что в пластмассовой бутылочке с закручивающейся пробочкой хранятся снотворные таблетки. Она взяла всю бутылочку, зажала ее в кулаке, налила в стакан минералку и, тихо шлепая босыми ногами по паркету, пошла в свою комнату.

Сил писать записку у Маши уже не было, да и что тут напишешь, родителей и подруг она сейчас люто ненавидела. Она едва сдерживала рыдания, плечи вздрагивали.

Маша высыпала таблетки на свой стол и пересчитала их. Было двадцать девять таблеток. Она отделила девять, всыпала их в бутылочку, завернула пробку, а двадцать штук переложила себе на ладонь. Таблетки были маленькие, беленькие с черточками посредине.

– Радиус, нет – диаметр, – глядя на последнюю таблетку, лежащую на ладони, прошептала она, затем отправила ее в рот и запила водой.

Маша легла на тахту и вытянула руки вдоль тела. Кончики пальцев дрожали. Она смотрела в потолок, затем закрыла глаза. По щекам текли горячие слезы, ресницы дрожали. Лицо постепенно бледнело, ресницы перестали вздрагивать, а минут через пятнадцать из уголков рта потекла слюна. Маша несколько раз судорожно дернулась, изогнулась и, уткнувшись головой в стену, замерла.

Она уснула навсегда.

* * *

И Алиса Мизгулина, и Вероника Панина эту ночь провели в страшном смятении. Они вскрикивали во сне, бормотали. Вероника перед рассветом даже покурила в форточку, чтобы хоть как-то успокоиться, и только после выкуренной сигареты смогла уснуть.

В девять утра ее разбудил телефонный звонок.

– Слушаю…

– Вероника, это я. Ты скоро выйдешь?

– Я еще глаза не продрала, я еще сплю.

– Но мы же договорились в девять.

– Хорошо, в девять буду. Сейчас-то сколько?

– Половина девятого.

– Хорошо, Алиска, я встаю.

Но вместо того, чтобы встать, Вероника поправила подушку, уткнулась в нее лицом и тут же уснула.

Алиса сидела во дворе. Ни Маши, ни Вероники не было, и она решила: «Пойду к Паниной. Наверное, спит. Она всегда так: сотворит гадость, а потом спит, как будто бы ничего не происходит».

Она двинулась к подъезду и в это время увидела «скорую помощь», которая, оглушая сиреной и сверкая мигалкой, влетела во двор. «Наверное, от жары какой-нибудь старухе плохо стало», – подумала она.

Звонок Алисы выдернул Веронику Панину из-под простыни. Она подошла к двери и заспанным голосом крикнула:

– Ну кто там?

– Это я, Алиса.

– Заходи.

Через пятнадцать минут девчонки были уже во дворе. Но то, что они там узнали, было для них как гром среди ясного неба.

– Это мы виноваты с тобой! – кричала Алиса и хватала Веронику за рукава куртки.

– Да, мы, – призналась Панина. – Пошли отсюда быстрее!

Возле подъезда Маши Соловьевой стояли «скорая помощь» и милицейская машина.

Без десяти девять мать Маши Соловьевой толкнула дверь в комнату дочери:

– Долго ты еще спать собираешься? – женщина была раздражена. – Вставай, иди в магазин. Всю работу на меня взвалила. Взрослая дочь, а все делать приходится мне, – она в руках держала деньги. Дочь на замечание матери никак не реагировала. – Ты думаешь вставать? Давай быстрее!

Мать окинула взглядом комнату дочери. Ее взгляд остановился на пластмассовой бутылочке, стоящей на краю письменного стола.

– Снотворное… – произнесла она. – Ты что, таблетки мои брала? Кто тебе разрешил, кто позволил? – она потянула за край простыни. – Вставай быстро, я тебе сейчас задам!

Но уже через несколько секунд женщина издала истеричный вопль и, медленно теряя сознание, стала оседать на кровать рядом с мертвым ребенком. Она очнулась быстро, принялась трясти дочь за плечи. Маша не подавала признаков жизни.

– Доченька, доченька, открой глаза! Что с тобой? Что с тобой случилось? Да проснись же, проснись! – еще не веря в то, что произошло, женщина пыталась привести дочь в чувства. – ; Открой глаза, дорогая! Прости, прости, что я на тебя кричу! Просыпайся же, просыпайся!

Тело дочери было холодным, руки уже не гнулись, кончик языка торчал изо рта. Женщина бросилась к телефону, принялась вызывать «скорую», истерично вопя в трубку:

– Моей дочери плохо, она не просыпается! Приезжайте скорее!

– ..?

– Четырнадцать лет.., четырнадцать… Слышите? Выпила таблетки снотворного… Маша Соловьева, – женщина с трудом смогла вспомнить адрес.

– ..?

– Мать, мать звонит вам, вот кто! Скорее! Немедленно!

После звонка женщина бросилась на лестничную площадку, принялась звонить соседям.

Приезд «скорой помощи» Алиса Мизгулина видела: она в это время пересекала двор, направляясь будить Веронику Панину. Через два часа Вероника и Алиса уже сидели на крыше восемнадцатиэтажного дома. Они дрожали, плакали, просили прощения друг у дружки и вместе у мертвой Маши. Они понимали, что обе виноваты в смерти своей подруги. Над двумя сидящими на корыте из-под цемента девочками кружили, рассекая воздух острыми крыльями, ласточки. Они пищали, словно предупреждая девочек, умоляя их одуматься.

– Все, нам уже не жить, – сказала Вероника.

– Почему не жить?

– Нас с тобой посадят в тюрьму.

От всего происшедшего у Вероники мутился рассудок. Ее ум, ее сердце упорно пытались найти виновного, мысли лихорадочно носились по кругу.

– Мы, мы с тобой виноваты, слышишь, Алиска?

– Нет, не мы.

– Нас посадят в тюрьму, все узнают, чем мы с тобой занимались. Ей уже все равно, она уже спаслась, – Вероника вспомнила когда-то давным-давно слышанное, что человек, находящийся под следствием, но покончивший жизнь самоубийством или даже умерший своей смертью, считается невиновным.

Потрясение было сильнейшее. Может быть, попадись сейчас подругам какой-нибудь сердобольный человек, который их внимательно выслушал бы, дал бы им выговориться, выплакаться, нарыдаться вдоволь, на душе у них полегчало бы, возможно, этот человек – неважно, мужчина или женщина, богатый или бомж, – смог бы им дать верный совет и отговорить от страшного шага.

Но к сожалению, на крыше никого не было, а далеко внизу, у подъезда дома, стояли уже две милицейские машины и машина «скорой помощи». Там толпились люди, переговариваясь, обсуждая страшную трагедию, Ведь Машу и ее родителей в доме знали все. Девочки жили тут с рождения и учились в одном классе.

– Пойдем, – Вероника поднялась и дернула Алису за руку.

Та покорно, как робот, встала, запрокинув заплаканное лицо, посмотрела в безоблачное небо на ласточек, вычерчивающих замысловатые фигуры.

– Пойдем, пойдем… – тихо, ласково, но настойчиво позвала Вероника, и они, держась за руки, двинулись к краю крыши.

Они шли по разогретой крыше, под ногами иногда трещало стекло разбитых бутылок, на теплом битуме оставались их следы. Они медленно приближались к краю крыши. У ограждения лежал поддон, сколоченный из грубых досок. Вероника первая стала на поддон, затем забралась на парапет. Алиса медлила.

– Иди сюда, – стоя на парапете, позвала подругу Вероника и протянула обе руки.

Алиса подала ладони, холодные, ледяные, хотя на улице было жарко.

– Ну иди же, иди ко мне!

Алиса взобралась на парапет. Ее качнуло, но она смогла удержать равновесие. Пальцы рук Алисы и Вероники сцепились так же крепко, как на съемках последней сцены порнофильма, но ни одна, ни другая не чувствовали боли. Они смотрели в небо.

– Пойдем, у нас нет выхода, – сказала Вероника и тихонько потянула подругу за руку.

Алиса инстинктивно попыталась выдернуть ладонь из цепких пальцев подруги, но это ей не удалось. Две фигурки на краю крыши восемнадцатиэтажного дома судорожно дернулись, качнулись, попытались обрести равновесие… Но сорвались и полетели вниз. На уровне четвертого этажа их руки разжались.

На землю они упали одновременно.

Удар был резкий, с хрустом. Такой хруст бывает, когда падает на кафельный пол круто сваренное яйцо, – неприятный, сухой хруст, от которого сердце стынет, по спине бегут мурашки и на голове шевелятся волосы.

Мужчина, складывающий в багажник своих «Жигулей» пустые канистры из-под бензина, вздрогнул и оглянулся. На асфальте в десяти шагах от него в неестественных позах лежали две девочки. Кровь медленно растекалась по серому от пыли асфальту и казалась невероятно яркой.

Мужчина окаменел на несколько мгновений, канистра упала из его рук и громко зазвенела.

«Скорая помощь», стоявшая у подъезда соседнего дома, оказалась ненужной. Врачи, а они, как известно, не боги, воскресить человека, упавшего на асфальт с крыши восемнадцатиэтажного дома, естественно, не могут.

Двор, и без того растревоженный, наполнился криками и плачем.

Глава 6

Журналистка газеты «Свободные новости плюс» Варвара Белкина принимала очень дорогого гостя. Для ее карьеры и известности он сделал так много, как никто другой. Сергея Дорогина, бывшего каскадера по кличке Муму, Варвара принимала предельно скромно. На журнальном столике в гостиной не было даже бутылки с алкоголем, а стояли вазочка с засохшим печеньем, окаменевшими конфетами и колба с кофе. В хрустальной пепельнице, большой, как сковородка, дымились два окурка. Фильтр одного был окрашен ярко-пунцовой помадой, и он напоминал крабовую палочку.

Варвара щебетала без умолку, расспрашивая Сергея о том, как тот поживает с Тамарой Солодкиной в своем загородном доме, почему он, человек, в общем-то, не бедный, заставляет ее работать.

– Я бы на месте Тамары в жизни не пошла в больницу, даже в самую распрекрасную.

– А что бы ты, Варвара, делала?

– Ничего.

– Это быстро надоедает, я уже пробовал.

– Тогда почему ты не идешь работать, не снимаешь кино?

– Я не верю в то, что сейчас кино кому-нибудь нужно и что вообще этим стоит заниматься. Острых ощущений хватает и в жизни.

– Пей кофе, Сергей. Если хочешь, я могу тебе водки налить, – заглянув в глаза собеседника, сказала Белкина. У нее в холодильнике стояло полбутылки водки.

– Нет, Варвара, я за рулем.

– А у меня даже машины теперь нет. Нашелся бы какой-нибудь спонсор, – мечтательно произнесла Белкина, – подарил бы мне тачку.

– С твоими данными можно найти десять спонсоров, к тому же у тебя под парами всегда стоит редакционная машина.

– Стояла. Шофер руку сломал. Представляешь, как смешно: опрокинул банку со сметаной, поскользнулся и сломал руку в двух местах. А ведь здоровый парень!

– Бывает, – сказал Сергей. – Можно идти по улице, зацепиться за спичку и разбиться насмерть.

– Ну, это ты загнул, такого не бывает.

– Бывает, – сказал Дорогин, но случалось ли такое с кем-нибудь из его знакомых, уточнять не стал. Варвара посмотрела на часы:

– Погоди-ка, сейчас будут новости, – она включила телевизор и уставилась на экран так, как истово верующий смотрит на икону.

Дорогин на экран не смотрел, телевизор он не любил. Лучше почитать книгу, побродить по лесу, тогда и нервы будут в порядке, и геморрой не заработаешь. Варвара же была завернута на газетах, журналах, на телевизоре – на всем том, из чего можно черпать информацию. Этим и жила.

– Вон смотри, Дорогин, моя знакомая. Видишь, уже выбилась в люди, с микрофоном стоит? И чего это она там щебечет? Нельзя же держать микрофон так, словно собираешься заниматься оральным сексом!

Дорогин посмотрел на миловидную ведущую, чье лицо еще не успело примелькаться на экране. Девушка скорбным голосом, но в то же время бойко, ценя каждую секунду эфирного времени, рассказывала об очередной трагедии.

– Ни хрена себе! – сказала Белкина, жадно затягиваясь, а затем нервно гася окурок в пепельнице. – Как думаешь, что у них там?

Дорогин пожал плечами:

– Я слишком мало знаю, чтобы делать выводы.

– Да, мало! Фактов хватает. Тройное самоубийство: одна школьница снотворных таблеток наглоталась, а две с крыши сиганули. Это не просто так, Дорогин.

– Может, из-за любви? – предположил Муму.

– Хочешь сказать, из-за неразделенной? Это только в старых книгах и фильмах так бывает, что из-за любви молодые девчонки сигают с крыши, бросаются под скорые поезда.

– Почему ты так думаешь? А если они фанатки какого-нибудь певца, который отказал им во встрече? Они писали ему, звонили, просили о свидании, а он послал их подальше. Тогда они начали его шантажировать и говорить, что, если он с ними не встретится, их жизни кончены.

– В записке-то они ничего не сказали, фотографии эстрадного кумира не показывали. Журналисты бы такой момент не упустили. Да и певец тоже… Как-никак скандал, раскрутка…

– Может, они завернутые, сектантки?

– По фотографиям не скажешь.

– Фотографии! Неизвестно, когда эти фотографии сделаны.

– И родители, и соседи, наверное, сразу бы сказали, что девочки были связаны с сатанистами или кришнаитами, свидетелями…

– Иеговы…

– Я в сектах не разбираюсь.

– Я, между прочим, тоже.

– Но религиозных фанатов видел. Они, как зомби, могут вбить себе что-нибудь в голову, а затем обязательно это воплотят в жизни, ничто их не остановит.

Зазвонил телефон. Белкина взяла трубку:

– Да, уже видела. Наши, кстати, туда выезжали?

– Нет. С транспортом проблемы. Ты же знаешь, главный свою машину не дает, так что никто не поехал.

Варвара задумалась. Номер газеты в печать был уже сдан, а следующий выходил только через неделю. Белкиной было понятно, что ее коллеги из ежедневных изданий, с радио и телевидения обсосут эту новость за неделю так, что весь город от одного упоминания о трех девочках-самоубийцах будет тошнить. Но Белкина хорошо усвоила журналистское правило: если что-то случается, ты должен быть там первым. Знала она и другое вульгарное правило, о котором обычно не говорят вслух: будет труп, появятся и черви, не сегодня, так завтра.

– Сергей, – сказала она тоном, не терпящим возражений, – я хочу все видеть своими глазами.

– Вряд ли ты что-нибудь там увидишь, – Дорогин не нашел в себе сил отказаться напрямую.

– Едем, – убежденно повторила Белкина и, не дожидаясь согласия Дорогина, принялась собираться.

Когда это требовалось, Белкина умела собираться очень быстро. Дорогин даже не успел докурить сигарету, а хозяйка квартиры уже теребила его за плечо:

– Расселся! Поехали, дела ждут!

Муму поднялся. Ему не хотелось ехать туда, где произошла трагедия. За свою жизнь он достаточно часто встречался со смертью, и в отличие от Белкиной у него к ней не было профессионального интереса.

Москву Варвара знала отлично. Она подсказывала Дорогину, как можно укоротить путь. Сергей и не подозревал, что они так быстро окажутся на месте. Варвара тут же оценила ситуацию. Машин, принадлежащих ведущим телекомпаниям, уже не было, они свое отработали по свежим следам и успели выдать информацию в эфир. Остались лишь неудачники – те каналы, у которых мало денег на дежурную бригаду, да еще бегали журналисты с диктофонами. Ловили всех подряд, вплоть до стариков-пенсионеров, идущих сдавать бутылки. От журналистов отмахивались, пик нашествия прессы уже прошел, и жители района пресытились славой. Да и боялись говорить что-нибудь конкретное.

– Здесь, – уверенно произнесла Белкина, узнав место, увиденное по телевизору.

Тел, конечно же, уже не было, их давно увезли, даже кровь смыли с асфальта. Но у стены лежали свежие цветы: розы, поздние тюльпаны, сорванные на пустыре ромашки.

– Красивый кадр, – произнесла Белкина, разглядывая полевые цветы в трехлитровой банке на фоне исписанной краской из баллончиков шершавой бетонной стены.

Она задрала голову, посчитала взглядом этажи.

– Восемнадцать. Это ж сколько времени лететь сверху вниз – можно и передумать, даже два раза.

Дорогина немного коробило от цинизма журналистки, но он понимал, профессия требует этого. Он стоял и курил, безучастно глядя на суету.

– Жди меня здесь, – Варвара решительно пошла к подъезду. Она по дороге остановила женщину:

– С вами уже говорили? – даже не уточняя о чем, поинтересовалась она.

– Да, говорили, с телевидения.

– Тогда извините.

Варваре не везло: все, к кому она обращалась, уже были «обработаны» ее коллегами, «выпотрошены», как любят выражаться следователи и журналисты, работающие с человеческим материалом. «Сволочи! – ругалась про себя Белкина. – Почему мне никто не сообщил раньше? Я бы нашла что-нибудь свеженькое. А теперь придется говорить с милиционерами. Может, кто-нибудь из знакомых ментов на месте окажется, узнаю хотя бы официальную версию.»

Она, теперь уже игнорируя обитателей двора, двинулась к темно-синему микроавтобусу с милицейскими номерами и двумя антеннами спецсвязи.

– Привет, ребята, – развязно произнесла она, хотя никого из милиционеров не знала в лицо.

Надежда была на то, что ее кто-нибудь узнает, но и этого не произошло. Тогда она назвала свою фамилию и издание. Газету читали и фамилию слышали, как-никак это ей принадлежала сенсация – голый прокурор с проститутками.

Завязался разговор. Варвара постепенно выуживала служебную информацию. Следователь особо не упирался, дело казалось ему достаточно простым, в том, что это не убийство, он был уверен.

– Девочки сами покончили с собой. Скорее всего тоталитарная секта. Родители не подтверждают, но и не отрицают.

– С одноклассниками говорили? – затаив надежду, поинтересовалась Белкина.

– Говорил. Они-то и подсказали, что девочки в последнее время куда-то исчезали.

– Может, проституцией занимались? – села на своего любимого конька Белкина.

– Нет, они исчезали днем, вечером возвращались. Я говорил с участковым, он-то знает всех, кто мог бы привлечь девочек к занятию проституцией.

«Тоталитарные секты – не моя специальность», – подумала Варвара, тем не менее продолжала расспрашивать следователя.

Тот пытался с ней заигрывать, Белкина особенно не противилась, но между улыбками не забывала задавать вопросы:

– На крыше ничего интересного не нашли?

– Нет, ничего, кроме их следов.

– Может, все-таки была записка?

– Исключено.

– Может быть, ветром сдуло?

– Там полно битого кирпича, они бы обязательно придавили записку. Там уже все осмотрели и проверили, на крыше были только две девчонки, на битуме – их отчетливые следы. Они посидели на корыте из-под цемента, выкурили по сигарете и спрыгнули.

Дорогин присел на капот машины, неторопливо курил и смотрел на скорбную суету людей во дворе.

– Извините…

Сергей медленно повернулся. Перед ним стоял подросток с молодой овчаркой на поводке, парень приятный – лет шестнадцати, и щенок красивый.

– Вы журналист? – спросил подросток.

– Нет, случайно сюда приехал, знакомую одну жду, – сам не зная зачем, соврал Дорогин. Но потом понял, почему это произошло: ему не хотелось иметь никакого отношения к стервятникам-журналистам, слетевшимся на запах смерти.

– Я знал их всех, – сказал подросток, – нормальные девчонки. А по телевизору показали черт знает что. Вы не угостите меня сигаретой?

– Не рановато тебе?

– Родители знают, что я иногда курю. Разволновался просто. Я-то их хорошо знал, во дворе мы часто встречались. Я вот в этом доме живу…

Дорогин с удивлением посмотрел на собственную руку, машинально он уже протягивал парню сигареты.

Парень закурил и спрятался за машину. Сергей понял, что хоть и говорит подросток, будто родители в курсе его пагубной привычки, но все же опасается быть увиденным.

– Бабушка не знает, что я курю, – поняв ход мыслей Дорогина, сказал подросток.

– С чего это они, как ты думаешь? Подросток наклонился, потрепал щенка, посмотрел на Сергея:

– И вы думаете, что они сатанистки?

– Ничего я не думаю. Видел сюжет в новостях, вот и все. Вроде девчонки нормальные…

– Они точно не сатанистки. Всех сектантов в нашем дворе я знаю. Кстати, их мало. Если девчонка ходит в секту, то к ней не подойдешь, гуляет только со своими. Да и курили они все трое, а сектанты не курят.

– А сатанисты?

– И они, наверное, тоже не курят. Сатанисты вообще страшные. Вон в том доме живет один, так он котов вешает, но не пьет и не курит.

– Тебя как зовут?

– Анатолий, – с важностью произнес подросток. Сергею показалось, что сейчас паренек добавит и отчество.

– Щенка твоего как зовут?

– Барсиком зовут.

– Кошачье имя.

– Правильно. У меня был кот, но он выпрыгнул из окна, любил на форточке посидеть, и разбился. Вот я и завел щенка, а в память о коте дал ему имя Барсик. Подрастет, станет Барсом.

– Хороший пес, породистый.

– Чистокровный. Только документов у него нет, потому дешево и достался.

– Так что, ты думаешь, все-таки случилось?

– Я знаю одного урода, скорее всего это из-за него: приставал к ним.

Дорогин понимал, напрямую подростка спрашивать не стоит: из-за подростковой солидарности парень, пожалуй, виновника трагедии не назовет.

И тогда он зашел с другой стороны:

– И что твой урод? Где он сейчас?

– Крутился во дворе, потом куда-то схилял.

– С чего ты взял, что это именно он виновен?

– Приставал он к ним. Может, Славик и ни при чем… Знаете, как-то две недели тому назад, когда дождь шел, сильный дождь, я видел, как девчонки втроем в микроавтобус садились. Там машина стояла, – парень показал на улицу, чуть в сторону от троллейбусной и автобусной остановки.

– Как же ты это мог видеть утром?

– Я щенка вывел, мы с Барсиком гуляли. Дождь пошел такой, что мы сразу к дому побежали, а они мне навстречу. Помню, поздоровались, они смеялись. Я еще обернулся, а они сели в микроавтобус и уехали в сторону города.

– Ну и что из того? – сказал Дорогин.

– Ничего, просто вам рассказал. А Машку я хорошо знал, в одну группу в детский сад ходили. Потом еще в бассейне вместе плавали. Хорошая девчонка, она мне как-то сказала, что мечтает стать актрисой и даже готовится к этому. Вот и сбылась ее мечта, – грустно сказал парень. – Все хотела на экране всему миру показаться, вот ее и показывают. А я еще ей говорил, что мечта обязательно должна сбыться.

Дорогину стало грустно. Почему-то именно эта маленькая деталь, что девчонка хотела стать актрисой, тронула его сердце. Он и сам был человеком кино.

– Вот и ваша знакомая идет, – сказал паренек, завидев спешащую к машине Белкину. – Не буду мешать, спасибо за сигарету, – и подросток побежал с собакой.

Варвара выглядела злой.

– Ничего хорошего. К родителям сейчас лезть бесполезно, всех соседей, всех детей во дворе уже обработали и зомбировали. Рассказывают они с удовольствием, но сразу видно, новости они посмотрели и общественное мнение уже сформировано. Нам с тобой, Дорогин, здесь делать больше нечего. Газета выйдет только через неделю, пусть об этом напишет кто-нибудь из отдела хроники. Маленькая заметочка с дебильным вопросом в конце: «Так кто же виновен в том, что школьницы решили расстаться с жизнью?». Никто не виновен, сами, дуры, и виноваты. Послезавтра похороны, значит, пик вакханалии придется на этот день. А потом случится что-нибудь еще, и о бедных девчонках забудут. Переживать будут только их родные, – Варвара еще раз глянула на высокий дом и, как бы обращаясь к самой себе, сказала:

– А вот мне никогда не приходила в голову мысль о самоубийстве, слишком я люблю жизнь, Дорогин. Да ты, наверное, тоже?

– Меня хотели убить, а вот чтобы самому свести счеты с жизнью, такого не было. Мы с тобой, Варвара, нормальные люди, без всяких комплексов.

* * *

Гаспаров взял в руки кий, сложил на столе пирамидку, быстро ее разбил и принялся топтаться вокруг стола, то и дело поглядывая на шары, прикидывая траектории ударов. Партию доиграть он не успел, появился охранник.

– Что тебе?

– Приехал Яков Павлович.

Если в редакцию «Свободных новостей плюс» главный редактор приезжал с помпой, каждый раз с размахом обставляя свое появление, то в дом к фактическому хозяину газеты, о существовании которого знали лишь посвященные, он приезжал почти инкогнито. Не хватало черных очков, высоко поднятого воротника, а так же шарфа, прикрывающего нижнюю часть лица. Расстояние от машины до двери он преодолел почти бегом, прикрывая лицо ладонью, словно из куста мог выскочить папарацци и, ослепив вспышкой, сделать пару снимков.

Яков Павлович даже запыхался. Здесь ему приходилось бывать не часто, раз-два в месяц, не более. Если его позвали, значит, разговор серьезный. О чем пойдет речь с хозяином, главный редактор обычно узнавал лишь на месте.

– Что запыхался, журналист? – опираясь на кий, произнес Эдуард Гаспаров и мелком аккуратно натер торец кия. Затем потер пальцы, стряхивая кусочки мела.

– Добрый вечер, – вкрадчиво произнес, сверкнув стеклами очков, главный редактор.

– Проходи, рассказывай.

– О чем, Эдуард Таирович?

– О политике, о всяких скандалах. Ты же в этом деле куда более продвинутый, чем я?

– Вы больше меня знаете, – угодливо произнес главный редактор. – Вы знаете правду, я же питаюсь слухами, сплетнями. Что журналисты на кончике пера принесут, то мне и известно.

– Это ты, брат, врешь – насчет перьев и прочей дряни. Компьютеров у тебя полная редакция, и правды в них накопилось не меньше, чем у меня в голове. Она, конечно, сильно разбавлена домыслами и версиями, но правду выловить можно. На бильярде я с тобой играть не стану, потому как ты профан, а я профессионал. Поэтому пойдем в кабинет, поговорим.

Яков Павлович оглядывался по сторонам, видя свое отражение в огромных аквариумах, в которых медленно плавали ленивые экзотические рыбы.

– Нравятся мои красавицы?

– Ничего.., красивые рыбы.

– Не то слово – красивые. Оглянись.., у тебя за спиной.., полосатые.., видишь?

– Как же не видеть, вижу, одна еще пузырьки выпускает, словно тонет.

– С Мадагаскара штучка. В Москве таких нет, все подохли, ухаживать за ними никто не умеет. Пойдем, я тебе еще кое-что покажу, – и, аккуратно поставив намазанный мелом кий, хозяин повел гостя на второй этаж в кабинет, где был всего лишь один небольшой аквариум. – Смотри, вот эти две рыбки, – холеным ногтем Гаспаров постучал по стеклу, маленькие рыбки зашевелились, затем судорожно дернулись, – больше крутой тачки стоят. Могу тебе сказать, в Москве есть еще одна такая рыбка, а у меня две – самец и самка. Видишь, пузатенькая, через две недели икру метать начнет.

– И что, разбогатеть с этого можно?

– Конечно можно, если мелочь выживет. Главный редактор газеты подошел к стеклу аквариума и уставился на две абсолютно неприглядные рыбки. Одна действительно чуть круглее другой, ее брюшко было побольше, а верхний плавник чуть ярче.

– Хорошие мои, – сказал Гаспаров, указывая на кожаное кресло, в котором полчаса тому назад сидел Сергей Самохвалов. – Я тебя зачем пригласил, как ты думаешь?

– Наверное, дело есть, о стратегии и тактике издания хотите поговорить. Может, мы что-нибудь не то опубликовали."

– Нет, это меня не интересует. У тебя чутье журналистское есть – самоцензура, называется. Закуривай сигары.

Главный редактор, куривший трубку, к сигарам был равнодушен. Но он изобразил восхищение, долго обнюхивал сигару ручной работы, вертел ее в пальцах. Хозяин подал машинку для обрезания. Главный редактор, сделав первую затяжку, судорожно закашлялся. Гаспаров засмеялся:

– Продирает табачок?

– Крепкие они для меня. Я люблю более ароматные, хотя и это, надо признать, вкусно.

– Ко всему привычка нужна. Что-то вы в газете политикой увлеклись и всякими мелочами? Я хочу от издания вот чего…

Главный редактор подался вперед, боясь пропустить хоть слово. Гаспаров иногда говорил лишь намеками, но спрашивал затем строго и, не дай бог, его не поймешь. Гаспаров ходил с сигарой, пуская колечки дыма, иногда останавливался над аквариумом, заглядывал в воду, любуясь рыбами.

– Я хочу, чтобы ты со своими писаками развернул вот какую компанию… Кстати, как ты, Яков Павлович, к порнографии относишься?

– Ну как отношусь.., можно сказать, не употребляю. Но если надо…

– Я не это имел в виду, – чеканя каждое слово, произнес Эдуард, – надо, чтобы появилось несколько статей. Статьи должны быть солидные, аналитические. В них надо оправдать существование порнографии, как жанра изо– и видеопродукции.

– Как это? Не понял, – склонив голову набок, произнес главный редактор.

– Свобода слова.., свобода самовыражения.., гарантированы конституцией, нельзя провести четкую грань между порнографией и высокохудожественной эротикой.., да и с медицинской точки зрения порнография полезна. Все это надо взвесить, дозировать, аргументировать, найти психологов, социологов… Не мне тебя учить, ты любую дрянь можешь оправдать, у тебя в газете закоренелые убийцы и маньяки могут выглядеть ангелами, а цианистый калий покажется слаще патоки и полезнее виагры.

– Да-да, это все можно. Я подключу лучшие силы.

– Вот-вот, подключи. Кстати, а почему твоя «прима» поутихла?

– Кого вы имеете в виду?

– У тебя много «прим»? Я имею в виду Белкину.

– Может быть, у нее кризис? – тихо произнес главный редактор. – Случается такое у художников, писателей, не пишется – и все, не идет работа.

– Это плохо, – констатировал Гаспаров, – надо, чтобы работа у нее пошла. Ее и поставишь на этот участок, Пусть сделает пару громких материалов, можно даже с привлечением в суд. Адвокатов оплачу. Так что заводи, Яков Павлович, мотор – и вперед.

– Всякую порнографию оправдывать или только эротику?

– Это ты уж сам реши, насколько наше общественное мнение подготовлено.

– Подготовлено, – быстро произнес главный редактор, – порнографию сейчас купить не проблема, она везде продается.

– Кстати, не надо с этим бороться, не надо агитировать за специализированные магазины. Бери проблему глобально, без конкретики, понял?

– Постараюсь все осмыслить. А если мы не так что-нибудь сделаем, вы уж подкорректируйте.

– Я ничего не буду корректировать, я не писатель, живу не с этого. Задачу я тебе поставил, ты поставишь ее перед своими людьми, пусть выполняют. Если не захотят, найдем новых. Для меня сейчас главное – переключить общественное мнение с политики на животрепещущие темы. Тем более, лето начинается, у школьников и студентов каникулы, самое время о порнографии поговорить. Эта тема вечная. А теперь давай выпьем. Хорошо с тобой поговорили, да, Яков Павлович?

– Хорошо, продуктивно, – произнес главный редактор принадлежащей Гаспарову газеты.

Хозяин налил коньяк, подал бокал гостю, второй взял сам. Пригубил, поводил носом над бокалом.

– Ты пей, коньяк хороший, мне его из Азербайджана привезли. Сам Алиев такой пьет, а он, поверь, Яков Павлович, дрянь употреблять не станет.

Коньяк действительно оказался хорошим. Такой Яков Павлович пил впервые. В прошлый раз его угощали французским, но тот показался редактору резковатым. Этот же был мягкий, ароматный, абсолютно не обжигал пищевод и желудок.

– Может, еще?

– Нет, спасибо.

– Как знаешь, – Эдуард Гаспаров подошел к столу, резко выдернул верхний ящик, извлек оттуда темно-синий конверт и взвесил его на пальцах. Затем подошел к главному редактору и опустил конверт прямо ему на колени.

– Это что?

– Топливо для преодоления кризисных явлений, так сказать, аванс лучшим журналистам, тебе, Яков Павлович. В общем, на твое усмотрение и на организацию работы.

Главному редактору не терпелось посмотреть, сколько же в конверте денег, но он боялся упасть в глазах хозяина, поэтому решил, что конверт разорвет в машине.

– Еще будут какие-нибудь пожелания?

– Ты что, спешишь куда-нибудь? Может, девочки тебя ждут?

– Нет, нет, этим я не балуюсь, ушел из большого секса.

– Я доиграю партию, внизу договорим. Они спустились из кабинета в гостиную, заставленную аквариумами, с огромным ярко освещенным бильярдным столом. В доме стояла такая тишина, что Якову Павловичу показалось, будто дом находится не в центре огромного мегаполиса, а где-то в деревне, на окраине леса.

Хозяин доиграл партию, игрой остался недоволен. На прощание потрепал главного редактора по плечу и указал на дверь:

– Понадобишься, я тебе позвоню. Жду результатов. Для главного редактора Гаспаров был человеком непонятным. Чем занимались браться Гаспаровы раньше, Яков Павлович знал понаслышке. Чем занимается сейчас Гаспаров-младший, единственный уцелевший из трех братьев, оставалось тайной. Разгадывать эту тайну у Якова Павловича не было ни малейшего желания. Явно озадаченный разговором, он сел в машину.

– Домой, – сказал он водителю, который понятия не имел, к кому привозил своего шефа.

Устроившись на заднем сиденье и открыв кейс, Яков Павлович разорвал конверт и заглянул вовнутрь. «Десять тысяч, – прикинул он, ощупывая пачку стодолларовых банкнот. – Не густо, но для начала достаточно. Три возьму себе за старые заслуги, одну дам жене, остальные распределю в коллективе. Всем сестрам, как говорится, по серьгам. Люди будут довольны, на эту премию они никак не рассчитывали.»

Глава 7

Когда начинается лето, мало кто думает о настоящей работе. Все подбирают хвосты, доделывают начатое, а в мыслях уже находятся далеко. Кто-то в мыслях шлепает босыми ногами по мокрому песку Средиземного моря, кто-то видит себя с удочкой на берегу озера, кто-то преодолевает пороги на горной реке, а кто-то пьет водку у костра из простых алюминиевых кружек и, глядя на трепещущие язычки пламени, испытывает чувство неги.

Все журналисты еще в редакции, но о работе говорят мало. И стоит кому-то лишь бросить одну-две фразы о предстоящем отдыхе, как все дружно включаются в обсуждение.

– Бросьте вы, – говорила немолодая корректорша, – какая Турция, какой Кипр? У меня дача, там огурцы, помидоры, цветы, фасоль, бабочки порхают, птички щебечут! Рядом деревня, творог, молоко, яйца…

– Куда тебе яйца? – начинали подтрунивать над немолодой женщиной представители сильного пола.

– Яйца мне, кстати, очень даже не повредят. А вот у вас одно на уме.

– И другое тоже, – хохотали мужчины. Варвара Белкина сидела у своего компьютера. Она приехала с твердым намерением поработать.

– Заткнитесь! Какой отпуск? Денег на отпуск нет. А ехать на дачу и горбатиться на грядках, так это и осенью можно сделать. Меньше посадишь весной, меньше работы осенью.

– Варя, ты куда собираешься? – поинтересовалась корректор.

– Дачи у меня нет, машины тоже, любовника уже нет или пока нет. Вообще, у меня ничего нет, кроме желания работать. А вы галдите, как куры у корыта, работать не даете. Хлопаете крыльями, а лететь никто не может.

– Варя, гениально! Насчет кур у корыта, раньше думал, что это о свиньях так говорят. Сейчас я это запишу.

– Записывай, пока жива. Смысл в том, что ни свиньи, ни куры не летают.

На несколько минут разговоры об отдыхе стихли. Белкина еще щелкала клавишами, но понимала, фонтан вдохновения иссяк. Она задумалась о том, куда бы поехать отдохнуть. Прекрасных мест множество, но повсюду требовались деньги. Даже в долбаную Болгарию, в какой-нибудь Несебр или Созопл, и то без денег не поедешь. Без денег даже бокал вина не выпить, хотя такой человек, как Варвара, мог оказаться в Заполярье без копейки денег, без документов и в течение дня решить все проблемы. И деньги бы появились, и кавалеров – хоть отбавляй. Если бы в пределах видимости оказался хоть один представитель сильного пола, он принадлежал бы ей и обслуживал бы только ее. Но отдых на то и отдых, чтобы побыть одной и ни о чем не думать, не напрягаться, как любила говорить Белкина, запускать руку в кошелек и оплачивать все свои удовольствия. А остальные пусть скрежещут зубами, пусть завидуют.

«Куда же мне хочется? – задумалась Варвара. И перед глазами поплыли картины: белый песок, теплое море, запотевшие бокалы с пивом и минералкой, многочисленные рестораны. В ушах уже гудел кондиционер, слышалась иностранная возбужденная речь. – Черт подери, какая тоска! – Варвара зажала уши ладонями и уткнулась лбом в погасший монитор. – Как все осточертело! Трупы: один на полу, другой у дома, трое неизвестных в автомобиле джип „ниссан“. Будьте вы все неладны! Только и занимаюсь тем, что переписываю милицейские протоколы, перевожу с тупого милицейского на великий и могучий. Хотя иногда тупой милицейский куда выразительнее, чем литературный язык.»

– Варвара, тебя главный вызывает.

Варя не услышала, пришлось толкнуть ее в плечо.

– Чего тебе? – зло оглянулась Варвара.

– Главный тебя вызывает.

«Сейчас материал требовать начнет, а у меня вместо восьми всего три страницы и ни одной мысли в голове.»

– Варвара, он тебя срочно требует. Варвара оттолкнулась от стола, отъехала на кресле пару метров и строго приказала:

– Мою машину не трогать, не выключать, даже пыль с нее не смахивать. Я ее зарядила.

– Чем, Варя?

– Мыслями зарядила.

Она вышла. В голове образовалась абсолютная пустота, ее даже не беспокоил вызов шефа, она даже планов не строила. «Какого черта понадобилось главному в начале дня?»

Главный сидел, закопавшись в бумаги, за огромным столом. На краю стола дымилась чашка с горячим кофе, явно предназначенная для Белкиной.

– Можно? – поинтересовалась Белкина и, войдя, сразу плюхнулась в кресло.

– Ну и жара!

– Что это вы, Яков Павлович, себе хороший кондиционер не поставите? Было бы у вас в кабинете как на курорте. А то от вентилятора вашу физиономию может перекосить. Толку от него никакого, только пыль гоняет да бумаги по столу разбрасывает.

Главный взял тяжелое пресс-папье и прижал им стопку бумаг.

– Угощайся.

– Спасибо. В жару пить горячий кофе… Я бы лучше пивка из холодильника.

– Не держу, – сказал главный, сдвинув брови. Ему самому хотелось думать о пиве, об отдыхе, но только не о работе. – Как настроение, Варя?

– Хреновое настроение. Откуда настроение в таком пекле появится? В жару только у моря хорошо лежать. Волна накатывает, облизывает тебя от натертых пяток до бритых подмышек, и так тебе хорошо, так на душе спокойно!

– Ты свои пораженческие разговорчики брось! Давай поговорим о деле. Как ты, Варвара, к порнографии относишься?

Варвара встрепенулась, как лягушка, к которой прикоснулись оголенным проводом. Вся ее расслабленность и нега мгновенно улетучились.

– Если вы хотите узнать, люблю ли я купаться голой или в купальнике, то отвечу: да, при возможности избежать столпотворения на берегу купаюсь голой.

– Это, Варя, называется нудизмом, а не порнографией.

– Я смотрю, вы немного подкованы, Яков Павлович. А вы сами как относитесь?

– Положительно, – сказал главный, – хотя сам и не употребляю.

– Так уж и не употребляете! Врете небось?

– Не вру. А вот тебе этим вопросом, Белкина, придется заняться вплотную, независимо от твоего к нему отношения. Это редакционное задание.

– Предлагаете мне сняться для газеты?

– Конечно, это поднимет тираж.

– Я, Яков Павлович, согласна, но только вместе с вами, если вы будете моим партнером, – Варвара подкатилась к столу и уперлась в него грудью. – Может, еще всей редакцией устроим оргию? Все заснимем, подписи для фотографий я беру на себя. Напечатаем, займем первую страницу и разворот. Тираж гарантирую.

– Лицензию заберут, – сухо отреагировал на предложение Белкиной главный.

– Наверняка отберут, зато прославимся. Порнография, порнография… – проговорила Белкина, глядя в потолок, где лениво вращался большой вентилятор. – Сезон неподходящий. Жара, все потные, к стульям прилипают голыми задницами. Порнография хорошо зимой идет, а летом ее и так хватает, – Белкина демонстративно закинула ногу за ногу и поправила внушительных размеров бюст, уложив его на стол. Бюст придавил бумаги не хуже мраморного пресс-папье.

Яков Павлович инстинктивно подался вперед и приподнял очки. Он был немного дальнозорок, а посмотреть было на что.

– Эх, Варя, тебя только на первую страницу снимать" Глаза у Варвары заблестели:

– Отлично! Я согласна, Яков Павлович. Пусть наш фотограф меня отщелкает, и ставьте в номер. Газетную площадь я займу, и писать не придется.

– Мы – издание серьезное, – произнес Яков Павлович.

Белкина тут же захихикала, потому как цену газете «Свободные новости плюс» знала не хуже редактора.

– И тебе не хочется про порнографию думать?

– Не хочется, – честно призналась Белкина. – Я люблю живую природу, натюрморт – не поход в ресторан, а порнография – не занятие сексом.

– Полностью с тобой согласен. Варя. Вот эту мысль и проведешь в серии статей.

– В серии? – присвистнула Варвара. – Это уже попахивает социальным заказом или идеологической кампанией – Это и есть твое редакционное задание. Варвара с подозрением посмотрела на главного редактора, не тронулся ли тот: с чего это вдруг ему захотелось освещать проблему порнографии. Вроде такой идеи в воздухе над Москвой не носилось, все идеи Варвара чувствовала нутром.

– От кого заказ исходит? – напрямую спросила она главного.

– Для тебя он исходит от меня, – и главный виновато улыбнулся, давая понять, что дальше раскалываться не намерен.

Варвара не слишком интересовалась тем, кто стоит над главным. Разные слухи ходили в городе, слухи взаимоисключающие. Как понимала Белкина, распускал их сам Яков Павлович. То все пребывали в уверенности, что газету финансирует банк, потом шепотом кто-нибудь из людей, приближенных к власти, сообщал, что на самом деле газета принадлежит нефтяной компании со смешанным капиталом, затем, после серии статей, восхваляющих московское правительство, все решили, что газету тайно финансирует мэрия.

Сам же Яков Павлович никогда напрямую на этот вопрос не отвечал, и для Белкиной он стал настоящим табу. Лучше не знать, кто тебе платит деньги, но знать, сколько тебе заплатят. При этом Белкина считала, что никогда не поступается с совестью, пишет в меру честно.

– Значит, порнография мой удел? – убежденно произнесла она.

– Порнография, – подтвердил главный.

– В каком разрезе? Осудить или превознести?

– Как ты сама к этому относишься? Должен же я знать, можно тебе доверить писать?

Белкина надменно пожала плечами, мол, мне можно доверять любое дело, не завалю.

– Отношусь я к этому индифферентно.

– Правильно, – тут же оживился главный, – значит, ты беспристрастна. Об отпуске уже думала? – вкрадчиво поинтересовался Яков Павлович.

– Что о нем думать, – Белкина с отчаянием махнула рукой, – денег нет.

– Деньги будут, – очень тихо, словно боясь, что его услышат остальные сотрудники, произнес главный.

Белкина знала, такими словами в газете просто так не бросаются, на эту тему не шутят. За дурную шутку можно и в глаз получить, несмотря на ранг.

Рука главного, как у карточного шулера, исчезла под столешницей, хотя он продолжал смотреть в глаза Белкиной. Варвара затаила дыхание: «Сколько даст? – подумала она. – Сто? Двести? Нет, сказал, что хватит на отпуск, а это никак не меньше семисот долларов».

Главный медленно вынимал руку ладонью вниз, и, когда Белкина уже прожгла ладонь глазами, он перевернул руку и распустил купюры веером, как карты. «Семьсот», – быстро сосчитала взглядом Белкина.

– Это аванс, – сказал главный, – в гонорар он не входит. Когда закончишь серию статей, получишь еще столько же. И уматывай к чертовой матери, чтобы мои глаза тебя не видели. И не вздумай звонить оттуда и рассказывать, как тебе там хорошо, потому что я ухожу в отпуск зимой.

Белкина поняла, что отказаться уже не сумеет, рука сама тянулась к деньгам. «Себе оставлю триста, закрою половину долгов. Вот счастье привалило! А по гороскопу у меня сегодня день скверный. Если этот день скверный, то каким же будет счастливый?» – Белкина улыбалась.

– Довольна?

– Довольна ровно на триста долларов.

– Почему на триста?

– Четыреста я должна отдать.

Главный на эту фразу своей сотрудницы не отреагировал:

– Все материалы будешь показывать мне.

– Погодите, я еще не совсем взяла в толк, о чем и как писать.

– Интересно и увлекательно, чтобы оторваться нельзя было.

– Я иначе, Яков Павлович, не умею. Обижаете.

– Верю в тебя. Главные мысли я тебе высказал. Белкина кивнула:

– Угу…

– Дальше работай сама.

– Когда надо?

– Еще вчера, – произнес дежурную фразу главный.

– Значит, две недели впереди у меня есть?

– Да, две недели на все про все. Серия из четырех статей – на месяц, в каждом номере по развороту. Иллюстрации – тридцать процентов площади.

– Для порнографии тридцать процентов маловато, – стала торговаться журналистка.

– Хватит. Печатать порнографию мы не станем, мы должны доказать ее полезность.

– Конечно, вещь полезная! – воскликнула Варвара, улыбаясь и сжимая в кулаке деньги. – Еще какая полезная! Еще ничего написать не успела, а деньги уже срубила.

– Иди.

– Я свой кофе заберу?

– Что, вдохновение появилось?

– Конечно появилось. Деньги, они как наркотик – принял и воспарил.

– Чашку не забудь вернуть. Все из моего кабинета растащили. Кстати, скажи, чтобы собрали тарелки, чашки, фужеры, все вымыли и принесли мне, а то из зарплаты начну вычитать.

– Будет сделано, всех на уши поставлю. Варвара уже держалась за дверную ручку.

– Белкина, у тебя от счастья совсем крыша поехала! Тебе же машина понадобится, чтобы собирать фактический материал.

– Машина есть.

– Шофер-то руку сломал, или ты забыла?

– Яков Павлович, я свои проблемы привыкла решать на три пятнадцать. Шофер у меня уже есть. Если бы я только на вас надеялась, давно бы по миру пошла. Знакомого одного возить себя наняла.

Главный удовлетворенно откинулся на спинку кресла. Ему нравилось рвение Белкиной. Но та тут же поставила главного на место:

– Кстати, я ему за работу обещала сто баксов, на них он меня уже накатал. А теперь, поскольку он мне понадобится постоянно, я вынуждена буду платить ему сто пятьдесят в месяц, не считая бензина.

Главный сунул руку под крышку стола и вынул еще две купюры.

– Для начала тебе хватит, а там посмотрим. Дверь в кабинет главного плавно закрылась, и Яков Павлович посмотрел на блестящую латунную дверную ручку, боясь, что Белкина вернется и придумает еще что-нибудь, требующее денежных расходов. Но ручка осталась неподвижной, и Яков Павлович радостно подумал:

«Ну вот, машина завертелась. Месяц проживем спокойно. Белкина в лепешку расшибется, но деньги отработает. Итак, сколько у меня осталось?» – стал прикидывать в уме главный редактор. Боясь, что вся пачка быстро разойдется, он отсчитал четыре тысячи, затем разделил их на две неравные кучки – жене и себе. Кучка для жены перекочевала во внутренний карман пиджака, свои же деньги Яков Павлович спрятал в задний карман брюк и застегнул пуговицу. «Странная вещь – доллары, – подумал он. – Вроде и денег много, а в кармане, считай, пусто. И расходятся они быстро. Странный человек Эдуард Таирович Гаспаров и странные у него увлечения – рыбки. Какой с них прок? – как всякому журналисту ему хотелось докопаться до сути вещей. – Что его в них привлекает?»

Но как ни напрягал извилины Яков Павлович, не мог найти вразумительного ответа. И понял, что пока не найдет объяснение, никакая работа ему в голову не полезет. Закурив трубку, он отправился к сотрудникам. При появлении начальника разговоры стихли, сотрудники усердно делали вид, что ни о чем другом, кроме работы, и не помышляют. Белкина пила кофе, задумчиво глядя в окно.

Яков Павлович присел на край стола и попытался выпустить дым колечком – так, как это делал Гаспаров. Но вместо колечка вылетело неровных очертаний облачко и тут же растаяло.

– Белкина, что может быть интересного в аквариумных рыбках?

– Это новая тема?

– Нет, это частный вопрос.

Варвара пожала плечами:

– Меня они никогда не интересовали. Но, если это вам интересно, у меня есть знакомый, который разводит ядовитых змей. У него их дома штук сорок, и они периодически сбегают, переползают по дыркам, оставшимся после капитального ремонта, к соседям в ванную…

– Нет, Варвара, это другой случай. Твой знакомый делает на змеях бизнес?

– Конечно! Яд продает. Если хотите, могу по дешевке устроить.

– Не надо, оставь змеиный яд для своих статей. Представь себе огромный дом, дорогую обстановку, и повсюду стоят аквариумы с подсветкой, в которых плавают редкие рыбки. А человек живет один, семья где-то за границей, родственников здесь не осталось.

– Старый человек или молодой?

– Молодой. Богатый.

Белкина прикрыла глаза, ее саму заинтересовало такое увлечение.

– Знаю, – она резко щелкнула пальцами и посмотрела в глаза Якову Павловичу. – Есть две причины. Во-первых, рыбки не разговаривают, они идеальные собеседники, слушают все, что им ни говорят.

– Об этом я уже думал, но это не объясняет странного пристрастия.

– Все дело в том, что, когда сидишь внутри аквариума, стенки кажутся зеркальными и верх воды тоже. Из аквариума никогда не видно комнаты, зато владельцу аквариума видна вся подводная жизнь. Рыбки уверены, что их никто не видит, а потому не прячутся от человека. Они никогда не видят лица того, кто их кормит, кто меняет воду. Зато хозяин, если захочет, может запустить сачок и выловить любую из них, только тогда рыбка увидит своего владельца – того, кто сыпал ей корм.

– Красиво, но, наверное, не правильно, – у Якова Павловича появилось неприятное чувство именно оттого, что Белкина угадала. Он сам был одной из аквариумных рыбок, которых Гаспаров время от времени вылавливал сачком, давая понять, что на воздухе главный редактор долго не протянет, без финансовой подпитки и дня не проживет.

Главный осмотрелся. Редакционное помещение напомнило ему аквариум, сотрудники – рыбок. Стеклянные перегородки… Яркая одежда, беспечность… Людям казалось, что они живут собственной жизнью, что-то в ней решают, хотя на самом деле, стоило Гаспарову перестать сыпать корм…

* * *

Как казалось главному, стоило бы Гаспарову вовремя не подсыпать корм, задержать зарплату на пару недель, как рыбки начали бы задыхаться, а потом и вовсе передохли. – Может, ты и права. Варя, рыбка ты моя золотая. От такого объяснения легче не стало, но зато появилась определенность, которая ясно указывала главному редактору его место в этой жизни. Он ничего в ней не решал, лишь делал вид, что может что-то изменить. «Но и на Гаспарове мир клином не сошелся, кто-то же есть и над ним, – в утешение себе подумал Яков Павлович и мыслями воспарил в заоблачные выси – туда, куда его уже не допускали. – И Гаспарова могут сачком подцепить, бросить прямо на горячий песок. И будет он трепетать, извиваться, жадно хватать воздух. И весь белый свет ему в овчинку показался бы.»

Мысли о горячем песке напомнили главному редактору о существовании моря, о том, что ему до отпуска еще недостижимо далеко.

– Друзья мои, – спрыгнув со стола, звучно крикнул он, – где график отпусков? Завтра же он должен лежать у меня на столе, потому как и летом газета должна выходить регулярно и быть не менее интересной, чем зимой. Люди любят почитать в самолетах, в поездах, в автобусах. А то начали садово-огородными рецептами газету поганить. Вы еще объясните нашим читателям, как огурцы закатывать!

– А что, это хорошая идея, – сказала пожилая женщина-корректор, – хорошо закрутить огурцы не каждая женщина умеет. Это настоящее искусство.

– Мы журналисты, а не кулинары, – усмехнулся главный редактор и вставил себе в рот трубку, как затычку, чтобы больше не произнести ни слова.

Он важно удалился, оставив после себя ароматный запах трубочного табака и озадаченных, притихших сотрудников. Сейчас должно было начаться самое страшное – выяснение, кому и когда идти в отпуск.

Всем хочется летом, всем хочется в удобное для себя время. Много достойных, но мало избранных. Лишь одна Белкина сохраняла спокойствие, она точно знала, что если напишет четыре статьи, закроет четыре недельных номера, то со спокойной душой уйдет в отпуск, и деньги на отдых у нее будут, если, конечно, она не успеет наделать новых долгов.

– Друзья мои, – в тон главному редактору воскликнула Белкина. Все подняли головы. – У кого из вас есть дома порнофильмы?

Воцарилась тишина. Естественно, по паре кассет у каждого имелось, но никто не спешил в этом признаваться, к тому же не с глазу на глаз, а на людях.

– На клубничку потянуло?

– Ну захотелось мне посмотреть порнухи.

– Варя, ты знаешь, что если я дам тебе кассету, то это уже распространение порнографии? Приходи ко мне домой и смотри, это можно.

– Значит, у тебя есть кассета? – Белкина поднялась и направилась к корреспонденту. Тот испуганно отпрянул. – У меня «Калигула», а это не совсем порнография, это искусство.

– Тогда тебя вычеркиваем. Но ты врешь, по глазам вижу, у тебя не только «Калигула» есть, что-нибудь крутое – садо-, мазо-…

– Что тебя интересует?

– Пока меня интересует все, потом я на чем-нибудь остановлю свой выбор.

Наконец Белкиной удалось «расколоть» трех сотрудников, которые пообещали ей принести завтра порнофильмы. Правда, все при этом уверяли, что кассеты не их, достались им случайно и они не досмотрели до конца ни одного фильма, потому что от этого тошнить начинает и в сон клонит.

– Ненормальные вы какие-то, – куражилась Белкина. – Если это такое дерьмо, то почему на него существует спрос? Люди платят деньги лишь за то, что им нужно. Вот я и хочу разобраться в щекотливом вопросе.

Разговор о порнографии постепенно вытеснил разговоры об отпуске. Минут через десять люди потеряли всякий стыд и горячо обсуждали преимущества отечественной порнографии по сравнению со шведской или немецкой.

– Наша круче, – с пеной у рта доказывал корреспондент, вначале заявивший, что у него есть лишь «Калигула».

– Наша порнуха глупая.

– Потому и лучше, потому и забористее. Люди, которые пьют водку и курят сигареты без фильтра, должны смотреть только русскую порнографию.

Пожилая женщина-корректор с отвращением поглядывала на оживившихся сотрудников. Она и предположить не могла, что рядом с ней работают ужасные извращенцы. Медицинский аспект порнографии вообще не обсуждался. Никто не задавался вопросом, полезно ли существование порнофильмов или нет, никто не возносился над самим вопросом, все выступали в роли потребителей.

Белкина поняла, что главный редактор нащупал жилу. «Говорить стесняются, но все этим пользуются. Нет, все-таки нужно меньше иллюстраций для статей о порно, потому что газеты читают в метро, и не каждому удобно держать перед собой газету с голыми мужиками и бабами. А текст читать – вполне прилично. Да и писать надо немного отстраненно, вроде как с позиций психолога, социолога, человека ученого. Нужно препарировать тему, как дохлую лягушку.»

Новая тема, подброшенная Варварой Белкиной, выбила из привычной колеи весь редакционный коллектив. Все перешептывались и обсуждали проблемы порнографии. Но одно дело разговоры, совсем другое – материализация темы в виде газетных полос, колонок, слов, цифр и фотоснимков. Чтобы приготовить суп, надо иметь мясо. «Воды у меня хватает, огня тоже. Если коллеги и принесут с пяток видеокассет, то это будет скорее всего искусство, замаскированное под порнографию. Мне же нужно видеть предмет в истинном свете, журналист должен бежать впереди паровоза. Я должна ощущать тенденции рынка порнобизнеса и рынка производства видеокассет.»

Где продают порно, Белкина представление имела, даже немного предвидела, как это делается, вернее, как это может делаться. Сама же Варвара раньше порнокассет не покупала, хватало личного опыта и собственной буйной фантазии. Порнография ей казалась уделом извращенцев, людей в чем-то ущербных, которым не хватает плотской любви в жизни. Себя же она относила к людям здоровым, здравомыслящим – в общем, к другой категории граждан. Она тут же сделала вывод: «Наверное, весь мир делится ровно надвое. Тут, как с яйцами: одни пьют сырые яйца, у других этот продукт вызывает стойкое отвращение. Так и порнография: одни пользуются, употребляют и жить без нее не могут. Другие старательно обходят, словно она может испачкать. Что ж, придется испачкаться», – решила она.

Глава 8

Варвара не была избалована пунктуальностью редакционных водителей. Те вечно ссылались то на гаишника, который задержал на час, то на редактора, который послал машину по своим нуждам, то на проблему с бензином. Обычно она назначала приезд на час раньше, чем требовалось, и никогда не ошибалась. Дорогин же приехал, как Варвара и просила, ровно в девять утра. Он оставил машину во дворе и принялся трезвонить в дверь.

«Что за чертовщина такая? Потоп, что ли?» – Варвара потерла глаза и в пижаме побрела к двери, растрепанная и заспанная, чем-то напоминающая ведьму, вернувшуюся с шабаша.

– Кто там? – выдавила из себя Варвара, переминаясь с ноги на ногу перед дверью.

– Это я, – услышала она знакомый голос.

– А что, уже десять?

– Нет, девять, – сказал Дорогин, стоя под дверью. – Если не нужен, то уезжаю.

– Погоди, погоди, Сергей! – Варвара принялась поворачивать ключи, снимать цепочку. Затем крикнула:

– Не смотри! – и побежала в ванную.

Дорогин переступил порог, закрыл за собой дверь.

– Ты иди на кухню, Сергей, приготовь кофе. Дорогин понял, что Белкина несколько минут назад вскочила с постели. Он хмыкнул и пошел на кухню.

– Не воспринимай мои слова слишком буквально, – кричала из ванной Белкина. – Если я говорю девять, то это значит десять, а если я говорю десять, то это может быть и двенадцать. Но я рада, Сергей, что ты приехал, что ты такой пунктуальный. Может, и я с тобой исправлюсь?

Шумела вода, слышался хохот и повизгивание. Было такое впечатление, что за дверью женщина не одна, что ее щекочут и щиплют и что это никогда не кончится. Сергей открыл холодильник, нашел хлеб, приготовил бутерброды, сварил кофе.

Белкина появилась через полчаса. Она была хороша, свежа, румяна, волосы от воды вились.

– Ты хороша, Варвара, выглядишь на пятерку!

– А я всегда на пятерку выгляжу, – показав крепкие ровные зубы, заулыбалась Варвара и тут же схватила сигарету. – Сейчас выкурю сигарету, выпью кофе без сахара и буду в форме.

– Смотри, как хочешь.

– А почему кофе холодный?

– Как почему, ты бы еще час плескалась, так он бы вообще остыл.

– Я люблю горячий.

– Сейчас разогрею.

Сергей сунул чашку в микроволновку, та пикнула, он подал горячий кофе.

– Ну как у тебя дела? – спросила Варвара, делая первую затяжку и первые глотки обжигающего кофе.

– У меня нормально.

– Слушай, Сергей, извини, конечно, за нескромный вопрос, за подобным занятием я тебя никогда не заставала, но кто его знает.., как ты относишься к порнографии?

– Я к ней никак не отношусь.

– Я тоже пока не определилась, и до вчерашнего дня так, как ты, думала. Теперь же мы с тобой по уши в этом деле увязли.

– Я что, дал к этому какой-нибудь повод? – засмеялся Сергей.

– Нет, что ты, мне просто дали такое задание, четыре больших материала, а потом могу идти в отпуск.

– Отпуск – это хороший стимул. И кто тебе дал такое задание?

– Кто, кто, дед Пихто. Главный вызвал меня, он мужик не глупый, и иногда бывают проблески, вот как вчера. Оказывается, порнография многих волнует.

– Конечно волнует, – кивнул Дорогин.

– Ты пей кофе.

– А ты, Варвара, ешь бутерброды, для тебя старался.

– Я с утра есть не люблю, но если ты приготовил, то съем, – и Варвара принялась уплетать два больших бутерброда. Сделала это быстро, выпила еще чашку кофе, затем выкурила сигарету. – Вот я и готова. Поедем сейчас к Горбушке.

– Неплохое место, – согласился Дорогин. – Я тебя подвезу и, думаю, полчаса буду свободен.

– Нет уж, – вставила Белкина и отодвинула от себя пустую чашку, – мы должны сегодня затариться кассетами, купить все самое свежее, от чего тащатся и немощные пенсионеры, и подростки, и солидные бизнесмены.

– Ты покупала когда-нибудь порнографию?

– Нет, – тут же, словно ее заподозрили в чем-то постыдном, воскликнула Белкина.

– И я не покупал, – мягко вставил Дорогин.

– Теперь придется, работа есть работа, и ее надо работать. Если кассет будет много, я помогу тебе носить сумку и складывать все это в багажник.

Белкина задумалась.

– Тебя мне сам Бог послал.

– Бог может послать и милицию, – напомнил Сергей. – Если менты тебя прихватят за покупкой порнухи, что станешь делать?

– Если прихватят, это будет прекрасно, – радовалась Белкина. – Ты только сразу не раскрывай карты. Я должна пройти по всем кругам ада, а потом, как всегда, достану волшебную палочку – журналистское удостоверение и произнесу магическое заклинание: редакционное задание. И дам телефон главного редактора. Журналистское удостоверение – это индульгенция, правда, действует не всегда. Одна радость, что с прессой боятся заводиться политики, милиция и ФСБ. Бандиты иногда от этого звереют, наверное, просто завидуют.

Дорогин допил кофе и ждал, когда Белкина соберет вещи. Приходилось сидеть на кухне, потому что Белкина одевалась. Время от времени Дорогин видел, как по коридору пробегала полуодетая журналистка, на ходу прижимая к себе разрозненные части гардероба.

Наконец она появилась при полном параде, приняла позу, уперев руки в бока, и на полном серьезе поинтересовалась:

– Дорогин, почему ты ко мне никогда не пристаешь?

– Что, очень хотелось?

– Вроде мужик ты нормальный, хотя я в этом начинаю сомневаться. Ни один нормальный мужик возле меня спокойно пройти не может: или ущипнет, или гадость какую-нибудь скажет. В крайнем случае, обернется, да так, что начинаешь за него бояться, того и гляди, шею себе свернет. А иногда так мне в спину смотрят, что даже застежка на лифчике расстегивается.

Дорогин усмехнулся:

– Я спокойный человек и далеко не все свои желания отображаю на лице.

– Значит, было желание? – обрадовалась Белкина. – Я не к тому спрашиваю, чтобы ты приставать начал, мне важно знать, в форме я или начинаю ее потихоньку терять?

– Ты в форме, Варвара, а если говорить насчет застежки лифчика, то это происходит из-за твоей комплекции, а не от взглядов.

– Материалист проклятый, – Белкина метнулась в сторону, загремела чем-то в стенном шкафу и прикатила в коридор огромную дорожную сумку на колесиках.

– Полную сумку кассетами набить хочешь?

– Другой у меня нет, – призналась Белкина.

– Поехали, порнографистка, – Дорогин уже вращал ключи на пальце.

До Горбушки добрались благополучно. Дорогин и Белкина напоминали разведчиков, попавших во вражеский лагерь. Они стояли с дурацкой сумкой на колесиках и оглядывались по сторонам. Киоски, лоточники – непонятно было, с какого конца подступаться.

– Пойдем напролом, – выдохнула Белкина и направилась к ближайшему лотку.

Столешницы не было видно из-за разложенных кассет, компактов, журналов. Белкина просматривала надписи на кассетах:

– Фигня всякая, мультики, боевики, страшилки, ничего стоящего.

Она завладела каталогом тех кассет, которые не были выставлены на продажу. Но и тут ее ждало разочарование. Кое-что еще можно было назвать эротикой, но порнухи, особенно отечественного производства, не просматривалось.

Белкина отложила каталог и обворожительно улыбнулась продавцу:

– Простите, у вас чего-нибудь этакого нет?

– Этакого? – парень, стоявший за лотком, не сразу понял, о чем идет речь.

– Вам что-нибудь изысканное?

– Самое изысканное.

– Могу предложить Фасбиндера и Гринуэя. Копии, конечно, не очень, но для настоящего ценителя…

Белкина готова была выругаться матом и плюнуть себе под ноги. «Черт, – подумала она, – интеллигентный вид! Надо было накраситься вульгарно.»

– Извините, а вы, случаем, не Варвара Белкина? – вкрадчиво поинтересовался продавец.

И только сейчас журналистка заметила свежий номер «Свободных новостей плюс», лежащий на пластиковом стуле.

– Я ее сестра.

– Старшая или младшая?

– Мы однояйцевые близнецы, – зло ответила Белкина.

Парнишка засмеялся, и Варвара сообразила, что парень с ней никогда не будет откровенен. Кому ж это хочется подрубить свой бизнес на корню? Журналист – это нечто вроде налогового инспектора или полиции нравов, только еще хуже. Представителей власти еще сдерживают какие-то инструкции и законы, а журналист – это полный отморозок, может позволить себе что угодно. И если информация от налогового инспектора никуда дальше инспекции не пойдет, то для журналиста чем больше шума, тем лучше, он с этого живет.

– Нет, Фасбиндер – это для меня мрачновато, а Гринуэй у меня есть. Спасибо.

– Не за что. Извините, что ничем не мог помочь. Но приходите на следующей неделе, я постараюсь подобрать вам что-нибудь интеллектуальное.

– Слава Богу, что не духовное, – пробормотала сквозь зубы Белкина.

– Заходите, буду рад помочь.

Варвара с тоской во взгляде осмотрелась. Дорогин стоял метрах в двадцати от нее и скучал, он безо всякого интереса рассматривал торцы кассет.

«Вот же черт! Как это я сразу не сообразила, мне тут делать нечего.» Она решительно направилась к Дорогину и скорбно произнесла:

– Сергей, я самая настоящая звезда.

– Я в этом никогда не сомневался.

– Впервые мне не хочется быть звездой, меня здесь узнают. Даже лоточники и те читают газеты, смотрят телевизор, – Белкина глубоко вздохнула, и ее огромная грудь колыхнулась.

Выражение лица Дорогина при этом ничуть не изменилось, хотя другие мужики начинали при этом пускать слюну.

– Застежка, – бесстрастно произнес Дорогин.

– Что? – не поняла Белкина.

– Не вздыхай так глубоко, не набирай столько много воздуха, застежка не выдержит.

– У меня не только застежки нет, даже лифчика не надела, – отшила Дорогина Белкина. – Плохо быть звездой, плохо быть знаменитой.

– Не хрен было писать всякие гадости про известных людей, лепить свою фотографию к каждому материалу.

– Кто ж знал! – вновь вздохнула Белкина, но поостереглась. Лифчик-то на ней был, но застежка не очень надежная.

Она отошла на два шага и смерила Дорогина таким взглядом, каким окидывают приглянувшийся плащ.

– Что ты на меня так смотришь? – забеспокоился Дорогин.

– Не бойся, приставать не буду. Но у тебя лицо самое что ни на есть подходящее.

– В каком смысле?

– В смысле, что тебя никто не знает и на мента ты не похож.

– Это меня радует.

– По-моему, ты самый что ни на есть типичный клиент продавцов порнокассет.

– Вот за это спасибо, – обиделся Сергей.

– Ты попробуй, у тебя получится, – горячо шептала Белкина Дорогину прямо в ухо. Он чувствовал ее горячее влажное дыхание.

– Ладно, помогу, – сказал Дорогин, – деньги давай.

Варвара передала ему пачку денег и сунула в руки огромную сумку на колесиках.

– Нет уж, – Дорогин вернул сумку журналистке, – может, я и похож на покупателя порнокассет, но никак не похож на сумасшедшего. Я, если дело пойдет, стану приносить их небольшими партиями.

Варвара осталась стоять на месте, наблюдая за Дорогиным. Тот вразвалочку подошел к лотку с кассетами и чуть заметно кивнул продавцу, будто его немного знал. У продавца были такие лицо и руки, которые могли принадлежать кому угодно – продавцу картофеля, мяса, свежей рыбы, но никак не продавцу видеопродукции и компакт-дисков.

– Вас что-то интересует? – шепотом спросил продавец.

Дорогин, как хороший актер, выдержал паузу, а затем посмотрел продавцу прямо в глаза.

– Есть?

– А что надо?

– Отечественное и позабористее. Свеженькое, Старье надоело. И чтобы без негров в белых носках.

Последняя фраза развеяла все сомнения продавца.

– Здесь нету, но сейчас организую. Постойте, пожалуйста, на проходе, к вам сейчас подойдут, – продавец исчез, попросив соседа присмотреть за товаром.

Дорогин не простоял и двадцати секунд, как у него за спиной послышался вкрадчивый голос:

– Интересуетесь?

– Интересуюсь, – ответил он и только тогда обернулся.

Ему показалось, что никого за ним нет, и лишь когда опустил глаза, увидел маленького мужчину ростом не более полутора метров. В руках он держал небольшой рюкзак, забитый под завязку кассетами.

– Что и почем?

– Как всегда, по четыре.

Дорогин знал, доверие возникает, когда люди не договаривают – чего четыре? что есть? Мужичонка распустил горловину рюкзака, и Сергей увидел торцы кассет.

– Это что, по-твоему, свежее? – Сергей ткнул пальцем в первую попавшуюся кассету, на которой было написано «Роки. Приключения итальянца». – Мне отечественное надо.

– Подороже будет, – мужичонка тут же запустил руки в рюкзак и очень ловко поменял ряды кассет. – Это все отечественное, все свежее.

– Почему дороже? Ты же говорил, по четыре?

– Потому что отечественное. Свое всегда дороже, да и сложности сейчас с этим возникли.

Дорогин не разбирался в предмете, но не хотел этого показывать. Он прошелся пальцами по торцам кассет, приговаривая:

– Это есть, это я видел, это ерунда.., а вот эти три возьму.

– По пять.

– «Зеленью» или «россией»?

– Как угодно, как тебе удобнее.

– Дам десять зеленью и пять «россией».

– Идет.

Дорогин рассчитался и, вытащив из кармана черный полиэтиленовый пакет для мусора, положил в него кассеты.

– Смотрите на здоровье. Обращайтесь еще.

– А еще что-нибудь есть?

Мужичонка вздохнул и вытащил на божий свет третий слой кассет.

– Эти по шесть, – с придыханием произнес он и огляделся. Чувствовалось, что это самое свежее и самое забористое, за которое, если заметут, мало не будет. – Любительские, – облизываясь, произнес мужичонка и вновь огляделся. – Даже я не все еще смотрел, только вчера привезли. Но ребята говорили, оторваться нельзя.

Дорогину было гадко, хотелось уйти, но Белкина строго смотрела на него. И он понял, дело есть дело, раз назвался груздем, полезай в кузов. Конечно, у Дорогина не было журналистского удостоверения, в шоферах у Варвары он числился лишь условно.

Мужик-недоросток перехватил взгляд Дорогина и приободрил покупателя.

– Не боись, наши здесь фильтруют, а менты купленные.

– Чего ж тогда нервничаешь?

– Недавно разборки были, – признался мужичонка, почувствовав к Дорогину симпатию и предвидя, что тот сейчас купит еще несколько кассет. – Сложности начались.

Но Дорогина эти подробности не интересовали. Главное для него было – купить кассеты.

– Ничего из них не видел. Сколько их тут?

– Восемь.

– Давай-ка все. Только смотри, если это какая-нибудь гадость, приду назад отдавать.

– Эти кассеты, как белье, назад не принимаются, но качество гарантирую, особенно если вы такое любите.

– Люблю, – с отвращением произнес Дорогин и отдал деньги.

Еще восемь кассет исчезли в черном полиэтиленовом мешке. Рюкзак торговца значительно похудел, а лицо просветлело. Половину дневной нормы по продаже он выполнил и теперь мог немного расслабиться. С каждой кассеты ему перепадал доллар.

Белкина с нетерпением ждала Дорогина.

– Получилось?

– Если меня не накололи, то да.

– Людей с твоим лицом не накалывают.

– Неужели я похож на бандита?

– Похож. Ты на кого угодно похож. Тебя можно представлять как артиста, бандита, космонавта и водителя-дальнобойщика. У тебя универсальное лицо, ты «универсальный солдат», – Варвара рассматривала кассеты, названия ей ничего не говорили. – «Детский сад», – прочитала она, – это интересно. «День рождения в Макдональдсе», «Первое причастие». Чушь какая-то Она упаковала кассеты в сумку и толкнула Дорогина в плечо:

– Еще.

– Тебе мало? Тут смотреть больше чем на сутки.

– Я же не идиотка смотреть это на нормальной скорости! Посмотрим на промотке, в ускоренном.

– Нет уж, в зрители и консультанты я тебе не нанимался, хватит того, что я выступаю в роли покупателя.

– Спасибо и на этом. Купи еще чего-нибудь.

– Возвышенного?

– Нет, отечественного.

Дорогин направился в другой конец торгового ряда, И тут все повторилось. Лоточник понимающе кивнул, попросил отойти. Через полминуты в трех метрах от Дорогина в недоумении остановился все тот же мужичонка-недоросток с полным рюкзаком.

– Вы же уже покупали? Дорогин заулыбался:

– В первый раз такой активный покупатель попался?

– Хороший покупатель. Но у меня ничего нового для вас нет.

– Ты что, один на всем рынке?

– Нет, нас человек десять. Придется конкурента подослать, он на других людей работает, у них и фильмы другие.

– Хочешь сказать, твои фильмы лучше?

– По мне все они одинаковые.

Мужичонка был похож на евнуха. Голос у него был тонкий, как рыбья кость. Он тут же исчез в толпе и слово свое сдержал. Появился конкурент – солидный мужчина в костюме, но без галстука. На лацкане пиджака поблескивал значок, похожий на депутатский, кассеты он держал в серебристом кейсе с двумя кодовыми замками.

– Мне сказал Сильвестр, вы интересуетесь?

– Интересуюсь.

– Ну тогда смотрите.

Мужчина поколдовал над замочками, крышка кейса отворилась. Обложки кассет были самые безобидные – от популярных фильмов.

– Не понял… – сказал Дорогин.

Мужчина принялся поворачивать кассеты, предъявляя торцы, на которых клейкой лентой были прикреплены названия. Сергей смотрел на мужчину, тот улыбался бесхитростно и наивно, как продавец гербалайфа: хочешь похудеть, спроси у него как.

– Я возьму все.

– Как все?

– Весь набор.

Мужчина замер. Такого с ним никогда не случалось. Брали, как правило, по одной, изредка две, в крайнем случае, три. А чтобы вот так, десять кассет без разбора, – это впервые.

– Вы что, гражданин, видеосалон собираетесь открыть?

– Нет, у меня крутые гости, их надо обеспечить развлечениями на неделю.

– Понял, не вопрос.

На этот раз пакет был не черный, а в легкомысленные цветочки, поверх которых красовалась надпись «С Рождеством Христовым!». «Экое кощунство, – подумал Дорогин, ухмыляясь про себя, – это ужасные гримасы нашей жизни, как любит писать Белкина.»

Он увидел, как два милиционера в камуфляже подошли к низкорослому Сильвестру. Тот угостил служителей правопорядка сигаретами. Те посмотрели на Сергея с уважением. Сергей рассчитался и быстро зашагал к Белкиной.

– О, вот сейчас нормально, – взвесив пакет, резюмировала Белкина. – Технология отработана, – сказала она, – если надо, мы сможем отфильтровать весь рынок. Никаких лишних вопросов не задавали?

– Спрашивали, для себя я покупаю или нет. Я говорил, что для своей дамы, и показывал на тебя.

– Врешь, никуда ты не показывал, смотрел в землю, стеснялся. Стыдно покупать такую дребедень?

– Стыдно, – согласился Дорогин, – но, слава Богу, смотреть мне ее не придется.

– Почему не придется? Сейчас поедем ко мне и начнем просмотр.

– Без меня, Варвара.

– Но одной же скучно, Дорогин!

– Пригласи кого-нибудь из коллег.

– Они приставать начнут, а ты не пристаешь.

– Знаешь, чего это мне стоит?

– Расслабься и получай удовольствие.

– Белкина, иди к черту!

Но Сергей не только довез Белкину до дома, но и зашел с ней в квартиру. Как каждому нормальному человеку, ему было любопытно изведать неизведанное. Порнографию он смотрел и раньше, но невнимательно, не анализируя ее.

– Ты же, кстати, в кино разбираешься, можешь толковую консультацию дать, что да как снималось. Мне важно знать, кто это снимает, профессионал, любитель, какой техникой. Мы же с тобой, Дорогин, как врачи, нам надо поставить диагноз и написать историю болезни. Перед врачами же пациенты не стесняются раздеваться?

– Смотря перед какими, Варвара.

– Ну ладно тебе, брось! Я сейчас заварю кофе, а ты включай видик.

– Какую ставить?

– Без разницы, классифицировать будем потом. Дорогин абсолютно бесстрастно запустил руку в глубокую черную сумку, вытащил кассету, но даже название не стал читать. Видеомагнитофон с мягким щелчком проглотил кассету, словно причмокнул язычком после вкусной конфеты. Дорогин устроился в кресле, аккуратно сняв брошенную на спинку пижаму в мелкие цветочки. «Еще бы в зайчики и в белочки купила!» – подумал он о Белкиной.

Варвара появилась, держа в руках две чашки. Из одной она уже успела отпить и тут же, глядя на экран, поперхнулась:

– Ничего себе! – вырвалось у нее.

– Варвара, комментарии потом. Минут пять они молча смотрели видео, боясь взглянуть друг на друга.

– Слушай, Дорогин, – с придыханием прошептала Белкина, – тебе, наверное, лучше уйти.

– Может, лучше тебе уйти?.

– Если ты, Дорогин, сейчас не уйдешь, я тебя завалю, Сергей нажал кнопку. Экран погас. Белкина тяжело дышала, ее грудь вздымалась, ноздри трепетали, на глазах, как на очень жирном бульоне, появилась масляная поволока.

– Дорогин, налей сто граммов, иначе я сейчас взорвусь.

– Варвара, успокойся. Ты обещала смотреть беспристрастно.

– Какое, к черту, беспристрастие! Тут покруче Шекспира будет, страсти так и кипят. Я чувствую себя школьницей, попавшей на студенческую вечеринку. Налей сто граммов, – повторила она, отставляя чашку с кофе на край стола.

– Сто граммов чего?

– Покрепче.

– Может, воды и таблетку?

– Это ты себе воду и таблетку возьми, а мне джина без тоника и безо льда.

Дорогин принес джин и лимон. Белкина забрала фрукт и, даже не морщась, принялась грызть его так, как грызут яблоки.

– Дальше будем смотреть?

– Давай так, – сказала Варвара, – нажми кнопку, чтобы шло с ускорением, тогда зрелище не так захватывает, теряется ощущение реальности.

– Мультики будем смотреть?

– Как в старые добрые времена, немое кино.

– Звук убери.

– Звука и так не будет.

– Это хорошо. Тогда тебе придется слышать мое дыхание.

– Варвара, или ты смотришь, или я ухожу. Мне это не очень нравится.

– И тебя забрало?

– Забирает, – признался Дорогин.

– Я боюсь разрушить вашу семью, поэтому тебе, Сергей, лучше уйти. Хочешь, возьми с собой пару кассет домой?

– Нет, не хочу, – сказал Дорогин, обрадованно вставая, понимая, что смотреть крутое порно в женской компании невозможно, надо быть или евнухом, или сумасшедшим. – Фильмов у тебя, Варвара, на трое суток вперед хватит, если не ложиться спать, не есть и не пить. Позвони, когда я тебе понадоблюсь, – Сергей с легким сердцем покинул квартиру Белкиной.

Варвара смотрела телевизор не отрываясь, даже дверь не пошла закрывать. Через час она уже пришла в себя, больше ее не могли взволновать никакие откровения. Эмоции угасли, она словно оцепенела, ей казалось, что о сексе она теперь знает все до последней капли, разве что некрофилия оставалась еще неизведанным пространством. «Быстро ко всему привыкаешь», – подумала Белкина, когда закончила просмотр третьей кассеты. В ее голове понемногу начала складываться общая картина рынка порнопродукции.

Еще четыре кассеты, просмотренные экспресс-методом, и Белкина уже чертила на листе бумаги что-то вроде таблицы Менделеева, классифицируя порнопродукцию. Фильмы попадались всякие: и снятые абсолютно профессионально – на кинопленку, с проходами по городу, с речными пейзажами, если фильм был отечественный, и с морскими, если он снимался в Турции на немецкие деньги. Белкина, хоть и мало фрагментов посмотрела на нормальной скорости, вконец очумела от немецкой речи, которой совсем не понимала. Она сидела закрыв глаза, но перед внутренним взором журналистки, как у грибника, находившегося за день по лесу, – грибы, возникали огромные члены, груди, языки, задницы.

– Мерзость, мерзость… – шептала Белкина. «И это все мне придется оправдывать. Настройся, – обратилась она к себе на мажорный лад, – раз звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно. Ничего себе звезды! Девки еще сносно смотрятся, но где они насобирали таких мерзопакостных мужиков, гнусных и прыщавых? А самая мразь – это, конечно, любительское порно. И как не стыдно оператору залезать со своей камерой в самые укромные уголочки? Какие нужно иметь крепкие нервы, чтобы это снимать? Небось такие же, как и у меня самой. Я журналист, и меня ни от чего не должно коробить, ничто не должно пугать. Обугленные трупы – просто рождественская сказка по сравнению с гадостями, которых я сейчас насмотрелась.»

Варвара, скрежетнув зубами, вставила новую кассету и долго колебалась, нажимать ли на кнопку «пуск». Наверное, такие же колебания испытывает человек, собирающийся с дистанционного пульта взорвать кромешной ночью жилой многоквартирный дом.

– Это будет последняя кассета, на сегодня хватит, – Варвара вдавила кнопку, и на экране появилось изображение.

Первые четыре минуты Варвара смотрела в нормальном режиме, затем включила ускоренный просмотр. На экране действовали двое мужчин, внешность их Варваре была омерзительна – писаные красавцы-гомики, такие, от которых тащатся домохозяйки. А вот их партнершами оказались три девчонки-подростка в ситцевых детских платьицах. И может быть, Варвара промотала бы всю картину до конца, но ей захотелось кофе. Во рту пересохло, пришлось подняться с кресла.

Варвара нажала стоп-кадр и направилась на кухню.

Когда она возвращалась с зажженной сигаретой и чашкой кофе в руках, ставший уже ненавистным телевизор встретил ее чуть подрагивающей картинкой на экране. Варвара замерла: два детских лица показались ей до боли знакомыми. «Боже мой, где я их видела? Что за девчонки?» – Варвара медленно подошла к креслу, чашка на блюдце подпрыгивала, рука немного дрожала. – Где же я видела этих девчонок? Неужели они дети кого-то из моих знакомых? Где? Где?"

Варвара гоняла сюжет с тремя девочками взад и вперед, время от времени фиксируя изображение стоп-кадрами. И тут она вздрогнула, заскрежетала зубами.

«Знаю! Знаю! – она вскочила с кресла и забегала по гостиной. – Не может быть! – она узнала девочку с темными волосами и с короткой стрижкой. На щеке слева, у крыла носа у малолетней порноактрисы темнела маленькая родинка. – Неужели? Не может быть! Ну и ну!»

Варвара бросилась к стопке газет, лежащих на стуле, принялась одну за другой их разворачивать, просматривать, швыряя ненужные прямо на пол. Бумага шуршала, газетные листы шевелились, словно были живые.

– Ну где же, где «Московские новости», «Московский комсомолец»? – издания менялись, менялся шрифт. – Где картинки? Почему долбаные журналисты так не любят печатать фотографии? Мне нужны фотографии, хотя бы один снимок. Я эти снимки видела, будь я проклята, видела! В каком издании, в какой газете? – бумага шуршала. Варвару словно ударило током, она развернула газету. – Вот они! – прочла надпись: «Трагедия».

Под надписью расположились три снимка – обыкновенные домашние фотографии. Снимки явно были выдернуты из семейных альбомов.

– Вот они, – повторила Белкина.

На газете были темные круги – следы от кофейной чашки. «Память у тебя, Белкина, нормальная. А вот и она!» Застенчиво улыбаясь, с фотографии на Белкину смотрела девочка с родинкой на левой щеке. Прическа та же – короткая стрижка. "Вот они – Алиса Мизгулина;

Маша Соловьева, Вероника Панина". Все трое – ученицы восьмого класса, все жили в одном доме. С газетой в руке Варвара уселась в кресло и уставилась на экран телевизора. «Да, это она, сомнений быть не может».

Теперь Белкина воспринимала происходящее на экране совсем по-другому. Ее оценка кардинально изменилась, она уже понимала, что и то, что на экране, и то, что в газете, и то, что ей известно, – журналистская удача. Такое случается не часто, так редко везет.

– Кто ищет, тот находит, – пробормотала Белкина и погладила себя по голове. Затем отчаянно принялась курить, глядя на экран.

Сомнений не оставалось. Три девчонки, снимавшиеся в порнофильме, – те самые, которые спрыгнули с крыши двенадцатиэтажного дома. «Как ужасно! Как все в этом мире страшно и связано одно с другим!»

Варвара извлекла из видика кассету, сунула ее в футляр. Все остальные сгрузила в сумку. «Вот тебе и заказ от главного редактора! Такого он не ждет. Такого не ждет никто, это будет сенсацией. Интересно, что думают менты? Они, наверное, продолжают заниматься этим делом, опрашивают свидетелей, наверное, у них есть версии. Нет, нет, сотрудникам правоохранительных органов пока говорить ничего не надо, они все испортят, загубят на корню.»

Варвара бросилась на кухню, вытащила из шкафчика ножницы, уселась прямо на пол и принялась просматривать газеты, кромсая их ножницами. Она вырезала все материалы, все короткие сообщения, касающиеся самоубийства трех школьниц, и более или менее развернутые статьи.

Наконец газеты были изрезаны. Белкина нашла картонную папочку, аккуратно сложила в нее вырезки, завязала тесемки, затем положила папку на кресло и села на нее. У нее была профессиональная примета: если посидеть на папке с материалами, которые собраны для статьи, то статья наверняка получится. Затем взглянула на часы: было девять вечера.

– Я же ничего не ела! – сказала она так громко, словно в квартире жил слуга, который услышит просьбу хозяйки и тут же накроет стол. – Я хочу есть, – повторила она, но уже не так громко.

Так и не перекусив, она принялась наводить порядок. Всегда перед большой работой, перед тем, как засесть за компьютер и начать писать, квартиру следовало привести если не в идеальное состояние, то в близкое к идеальному. Она сложила разбросанную одежду, обрезки газет смяла в огромный ком. Сумку с кассетами с трудом затолкала в стенной шкаф, снесла на кухню грязную посуду: чашки, бокалы с размокшими лимонными дольками, ложки, которые валялись где ни попадя, пепельницу, полную окурков.

Постепенно в квартире стало немного светлее. Белкина перевела дыхание:

– Есть хочется, – опять произнесла она во весь голос. – Но еще не вечер.

Загудел пылесос, всасывая в себя все, что осталось валяться на полу. Белкина работала рьяно, в голове крутились пока еще путаные мысли о порнографии, о малолетних девочках, втянутых в преступный бизнес. Иногда всплывало лицо главного редактора, его глаза за стеклами очков, вспотевшая лысина, облачко дыма над трубкой.

«Нет, Белкина, ты молодец. Все-таки Бог есть, а у Дорогина легкая рука. Это же надо, из огромного количества кассет купил ту, которая дает ключ, дает тему. Теперь в материале почти ничего не придется выдумывать. Трагедия в микрорайоне еще у всех на устах, еще и сорока дней не прошло с момента гибели девчонок, – Белкина помнила имя и фамилию каждой. – Как это произошло? Как девочек втянули в преступный бизнес? Почему они бросились с крыши? Во всем предстоит разобраться. Неужели никто не знал, чем троица занимается? Я уже это знаю, мне это уже известно. А если знаю я, журналистка Варвара Белкина, то об этом узнает вся Россия. Эх, проклятые гады! А он мне еще предлагал написать положительную статью о порнографии! Нет, положительную статью об этой мерзости я писать не стану. Я наворочу такого, что волосы на голове станут шевелиться, даже чертям станет тошно, даже у людей с железными нервами мурашки побегут по спине, а ладони станут потными. Гады, забыли Белкину. Но ничего, пройдет неделя, как обо мне опять все говорить начнут. А коллеги завидовать станут.»

После того как пылесос очистил квартиру от пыли, Белкина бросилась на кухню. Мытье посуды съело больше часа, и за это время Варвара успокоилась, полностью пришла в себя. Возбуждение исчезло, теперь она находилась в рабочем состоянии. Мучил лишь голод. «Устрою себе солидный ужин.»

Стряпня заняла десять минут. В холодильнике нашлись четыре яйца, кусок засохшей ветчины. Яичница была обильно полита кетчупом. Варвара даже не переложила ее со сковородки на тарелку, она ела, стоя у плиты, уплетала за обе щеки. Спохватилась, лишь когда дно сковородки оказалось чистым и блестящим, в нем можно было видеть даже отражение лампы с абажуром.

«Ну вот, теперь я сыта. Черт подери, клялась, божилась после шести часов вечера не есть. Да ладно, за компьютером калории сгорят до последней. Работа – это здорово, работать я люблю.»

Запив ужин пивом, Белкина схватила телефон.

Дорогин и Тамара сидели в это время в большой гостиной перед телевизором. На коленях Тамары дремал рыжий котенок, Тамара его нежно гладила. Сергей смотрел на экран телевизора.

– Как дела у Варвары? Чем занимается? Как у вас прошел день?

– Скажу, не поверишь.

– Даже если ты скажешь, что вы с Варварой были в центре подготовки космонавтов или еще круче, что вы летали на Луну, я в это поверю.

– Если бы это, – улыбнулся Сергей. – Мы занимались совершенно другими делами.

– Спали?

– Что, похоже? – вопросом на вопрос ответил Дорогин.

– По тебе не видно, на шее у тебя нет синяков от укусов и поцелуев, губы не припухли, глаза не бегают. Дорогин рассмеялся:

– Дорогая, мы были очень близки к тому, что ты предположила.

– Не может быть! Она собиралась затащить тебя в постель?

– Нет, так сложилась ситуация, что мы могли оказаться в постели.

– Ну-ка, ну-ка… – Тамара сбросила котенка, резко повернулась к Сергею. – Рассказывай.

– Допрос с пристрастием?

– Допрос, причем самый строгий.

– Утром мы поехали на Горбушку.

– Горбушку?

– Да, поехали покупать кассеты с порнофильмами.

– Что? – Тамара заулыбалась. – Порнофильмы и ты? Пока у меня все это не укладывается в голове.

– Да. Ей дали такое редакционное задание. Мы приехали на рынок, ее в один момент отшили, уж слишком она известна. Оказывается, ее рожу знает каждый торговец кассетами.

– Я в этом не сомневалась. Такую женщину один раз увидишь и уже никогда не забудешь.

– Так вот, – продолжал Дорогин, – она купить кассеты не смогла, пришлось покупать мне.

– Твоя рожа, – немного зло сказала Тамара, – к этому располагает.

– Вот видишь, ты уже злиться начинаешь. Я же тебе не рассказал до конца.

– Только не вздумай врать, – в глазах Солодкиной читались интерес и легкий испуг.

– Я накупил кучу кассет. С ними мы приехали к Варваре домой. Я хотел уйти, но пришлось смотреть.

– И как просмотр? – издевательски произнесла Тамара.

– Просмотр как просмотр. Ты что, никогда порнуху не смотрела?

– Приходилось, знаешь ли…

– В какой компании ты ее смотрела?

– В одиночестве, – резко произнесла Солодкина.

– А нам пришлось смотреть вдвоем.

– Вы возбудились? Она стала к тебе приставать?

– Нет.

– Ты врешь!

– Нет же, нет, Тамара, успокойся, никаких приставаний не было.

– Ох уж эта Белкина! Я ей все выскажу. Своего мужика нет, так чужим голову крутит.

– Все закончилось чинно и благородно. Я оставил ее в одиночестве с целой сумкой кассет.

– Она их смотрит?

– Работа у нее такая. Ты же читаешь истории болезней, хоть тебе это, может быть, не очень приятно и интересно.

– Я людей спасаю, – не без гордости произнесла Тамара.

– Она тоже думает, что людей спасает. Это ее работа.

– Но ты здесь при чем, Сергей, я этого не могу понять? Ей надо писать какой-то дурацкий материал, вот и пусть сама покупает, сама смотрит. А если бы тебя арестовали?

– Никто же не арестовал. Таких, как я, пруд пруди. И торговцев, кстати, хватает. Даже не думал, что так легко и просто можно купить порнофильм. Подходишь и говоришь: у вас есть что-нибудь покруче? Тебе отвечают: «Конечно, подождите». К тебе подходит человек, и у него есть то, что тебе надо.

– Какой фильм понравился больше других? – спросила Тамара.

– Ты лучше всех.

– Говоришь, лучше? – Тамара, покачивая бедрами, двинулась на Дорогина.

– Лучше, – сказал Сергей.

Тамара села ему на колени, положила руки на плечи, затем сомкнула их на шее и принялась шутливо душить Сергея.

– Ах ты, развратник, порнофильмы с чужими женщинами смотришь?

– Она не чужая, а ничейная. Варвара предлагала взять несколько фильмов с собой, чтобы мы вместе посмотрели.

– Ах ты, гад, старый развратник, гнусный прелюбодей! Ну-ка, давай свои губы! Что отворачиваешься? – Тамара жадно поцеловала Сергея.

В этот момент зазвонил телефон.

– Это меня, наверное, – сказала женщина, – наверное, из больницы. Чтоб они провалились, всегда на самом интересном месте прерывают!

– Давай я возьму, скажу, что тебя нет дома?

– Не надо, я сама.

Тамара взяла трубку и уменьшила звук в телевизоре.

– Алло, слушаю!

– Томочка, добрый вечер! – услышала она бодрый голос Варвары Белкиной.

– Привет, Варвара.

– Извини, я вам не помешала?

– Помешала, – сказала Тамара, – мы с Сергеем сексом занимаемся.

– Извини, я не хотела. Чем сейчас занят Дорогин?

– Дорогин скрежещет зубами и проклинает телефонную связь. Один сексом он заниматься не привык.

– Меня, что ли? – догадался Сергей, протягивая руку к трубке.

Тамара показала ему кулак, дескать, сиди и не вмешивайся.

– Передай ему, что завтра в десять я его жду. Я буду собрана и готова.

– Хорошо, передам. Что еще передать?

– Скажи, я схватила змею за хвост.

– Она говорит, что схватила змею за хвост.

– Скажи ей, чтобы она была осторожна. Змеи иногда очень больно кусаются, случается, смертельно.

Тамара хотела пересказать, но Белкина крикнула в трубку:

– Слышу полезные советы. Скажи Дорогину, что у него легкая рука.

– Он тебя гладил ею? – смеясь, спросила Солодкина.

– Нет, он купил то, что нужно.

– Ты так говоришь, Варвара, словно он тебе купил трусики и пеньюар и они пришлись тебе впору.

– Даже лучше, Тома! Он такое купил, такое…

– Слышала, знаю. Ты еще с ума не сошла?

– Все, я больше порно не смотрю. Что хотела, я уже нашла.

– И что же именно? – задала вопрос Тамара, абсолютно уверенная в том, что разговор пойдет о каком-нибудь сексуальном извращении.

– Я нашла девочек.

– Несовершеннолетних?

– Сергей знает, мы с ним ездили.

– Она говорит, нашла каких-то девочек.

– Все, Тома, извини, что помешала вам заниматься сексом.

– Это не секс, вернее, это не просто секс, а любовь, Варвара.

– Тогда еще одно извинение. В трубке раздались гудки.

– Что она сказала?

– Она сказала, чтобы я тобой овладела прямо в гостиной, на ковре, на кресле. Она сказала, что ты замечательный мужчина, – и Тамара набросилась на Сергея. С кресла они сползли на ковер, на ходу раздеваясь, помогая друг другу избавиться от одежды.

– Скорее, скорее! – торопила Тамара.

– У нас целая ночь впереди, – бормотал Сергей, ища ее губы.

Телеведущий новостей открывал рот, звук в телевизоре был отключен. Мужчина и женщина занимались сексом восторженно и яростно. Казалось, что диктор потерял дар речи.

– Ах ты, развратник, насмотрелся порнофильмов! – иногда бормотала Тамара.

– Да, да, насмотрелся, – не отрицал свою вину Дорогин.

– И надо сказать, это пошло тебе на пользу, – сквозь вздохи и стоны шептала Тамара.

На экране телевизора уже мельтешил электронный снег, за окнами царила ночь. Над лесом всплывала похожая на половинку таблетки аспирина белая луна.

Глава 9

Есть женщины, к которым лучше не попадаться на крючок. И не важно, идет речь о деньгах, о флирте или о дружеских услугах. Они никогда не задумываются над тем, есть ли у человека время, деньги или возможность помогать, они думают лишь о себе, о своих делах, хотя при этом остаются обворожительными, любезными и не забывают благодарить и интересоваться:

– Тебе еще не надоело со мной?

Какой же мужчина сможет признаться в том, что ему надоела женщина, что у него нет сил участвовать в ее безрассудствах!

Журналистка Белкина была довольно бесцеремонной особой. Занятия журналистикой приучили ее вынимать из людей душу, признаваться в том, в чем они даже на исповеди никогда не рассказывали. Дорогину не повезло: Белкина круто взяла его в оборот. Казалось, не протяни он ей руку помощи, или она сама завтра умрет, или мир обрушится в тартарары. Умела Варвара убеждать людей.

Дорогин приехал к ней, как договорились, словно и впрямь состоял у нее на службе и получал за это зарплату.

– Сергей, сегодня у нас напряженный день. Выражение лица у Варвары было точь-в-точь как у ее главного редактора – загадочное и решительное, будто она готовила государственный переворот. Журналистка даже не посчитала нужным угостить Муму кофе.

– Я всегда верила в свою удачу, – загадочно произнесла она, садясь в огромное, словно специально для нее сделанное, кожаное кресло.

Дорогину устроиться было негде, и Варвара без всяких комплексов похлопала ладонью по тугому подлокотнику.

– Устраивайся.

– Я тебя возить приехал или телевизор смотреть? В прошлый раз я с тобой насмотрелся порнографии на десять лет вперед, вряд ли она меня еще когда-нибудь заинтересует.

– Не пробирает? – сочувственно поинтересовалась Белкина.

– У меня от нее, наоборот, всякое возбуждение проходит.

– Удача – главное в нашей профессии. Удача! Белкина подняла вверх указательный палец, словно намекала на то, что удачу ей посылает если не сам Господь, то кто-нибудь, стоящий высоко над простыми смертными.

– Все в этом мире взаимосвязано.

– Пока я не ощущаю связи и в твоих словах.

– Это только кажется, ничего в этом мире не происходит просто так.

Варвара, по мнению Муму, всегда была настроена на философский лад. Она даже в простом дружеском разговоре не любила выкладывать карты на стол. Каждое свое открытие, догадку обставляла так, словно это было всемирной сенсацией.

– Смотри, – она включила телевизор.

– Меня от всего этого уже тошнить начинает.

– Десять минут, Сергей, всего лишь десять минут…

– Неужели ты не насмотрелась вчера?

– Если вчера я сравнивала нас с медиками, то можешь считать, что мы разрезали больного и нашли злокачественную опухоль, которую нужно удалить.

Дорогин досмотрел концовку фильма, его щека нервно дергалась.

– Теперь и до тебя дошло?

– Да, – глухо ответил Дорогин, – пробирает. Вот где, оказывается, собака зарыта! Сатанисты, конечно, мразь, но не всех дохлых собак можно повесить на них. Самое гнусное, что фильм с малолетками снимал профессионал, к тому же неплохой, человек с образованием и с талантом.

– Таланты и порядочность распределяются Богом по двум разным ведомостям, – усмехнулась Белкина.

– Как же тогда пушкинские «гений и злодейство»? Эти две вещи несовместимы?

– Гений – это больше, чем талант, но, согласись, находка гениальная.

– Вот только девчонкам, спрыгнувшим с крыши, легче от этого не станет, – Дорогин взял Белкину за руку. – Они покончили с собой ради того, чтобы об этом никто не узнал, во всяком случае, мне так кажется.

– Предлагаешь оставить все так, как есть? Если не пресечь злодейство сейчас, трагедия непременно повторится. Даже ты готов заплакать, – Белкина, прищурившись, разглядывала Дорогина. – Тебе жаль девчонок до слез, а значит, будут плакать и читатели газеты. Все в жизни связано. Редко выпадает удача сделать хорошее дело и заработать на этом деньги. Альтруизм и деньги – вещи несовместимые, – перефразировала Белкина Пушкина и потерла руки.

Дорогин понял, что ее уже не остановить, Варвара завелась.

– Альтруизма не существует, – убежденно произнес Муму, – это чисто абстрактное понятие.

– Ну не скажи, – рассмеялась Белкина, хотя предмет разговора, в общем-то, не был веселым. – А дядюшка Сорос? Он и альтруист, и деньги делает, даже мне от него иногда перепадает.

– Это то исключение, которое подчеркивает правило.

– Дорогин, ты хоть раз в жизни видел еврея-альтруиста, пусть он даже венгерский и носит фамилию Сорос?

– Не видел. Я и в Венгрии не бывал.

Варвара забарабанила пальцами по столу. По всему выходило, что статью нужно писать немедленно, чтобы успеть поставить ее в номер.

– Хоть я и альтруистка, но, не посоветовавшись с главным, писать не стану. Вдруг я напишу, а он мой материал не поставит? Зря слюнку потрачу. Мчимся в редакцию.

– Телефон для этой цели не подходит?

– Нет, он мне не поверит. Я должна действовать эффектно, как с тобой. Вот фотографии девочек, а вот кассетка. Он умрет на месте, он сползет под стол, как мокрая тряпка.

– Мокрые тряпки сами не ползают.

– Тогда как вареное сало. По-моему, ты мне рассказывал, что вареное сало, если его бросить, прыгает по полу, как теннисный мячик.

– Есть такое явление. Гадко мне в этом участвовать, – попробовал защитить свои права Дорогин, – но с тобой иначе не поступишь. Ты уж если взяла в оборот, то не выпустишь, пока все соки не выжмешь.

– Это точно, – обрадовалась Белкина и прижала кассету с порнографическим фильмом к груди, как будто это было Священное писание.

– Ты даже не узнала, на месте ли главный?

– Когда удача идет в руки, она идет во всем, – от резала Белкина. – Я уверена, он сидит и ждет моего еще не написанного материала.

Дорогин поставил машину на служебной стоянке перед редакцией. Ему не хотелось тусоваться среди журналистов.

– Я подожду.

– Неужели ты не хочешь видеть лицо главного? В конце концов, мы вместе раскопали это дело.

– Нет, не хочу.

– Не хочешь погреться в лучах моей славы?

– Мне этим летом не холодно.

– Я ненадолго, все улажу в считанные секунды.

– Видик у твоего главного есть?

– Он упакован по полной программе, – и Варвара исчезла за дверью.

В кабинете главного в мягком кресле сидел немолодой мужчина, очень смахивающий на налогового инспектора. Белкина поздоровалась, затем состроила главному рожу.

– Что вам, Варвара?

– Шеф, есть серьезный разговор, – таким тоном женщина сообщает женатому любовнику, что она беременна.

Мужчина в кожаном кресле заерзал, он понял, что сейчас его попросят.

– Извините, у нас серьезный разговор, – главный произнес это так, что мужчина, взяв свои бумаги со стола, тут же удалился, даже не поинтересовавшись, стоит ли ждать. – Ты что, забеременела, что с таким лицом ко мне в кабинет входишь?

– Если бы! Не с моим счастьем! Моя удача в другом. Магнитофон работает?

– Конечно.

Белкина подошла к магнитофону, включила телевизор и запустила кассету. Сама стала, спиной прижав дверь.

– Что это?

– То, что вы заказывали, – наша русская порнуха, «Любить по-русски-3» называется. Смотрите внимательно. Очки у главного сползли к кончику носа, он их поправил. Смотрел внимательно, лицо покрылось темными пятнами, стекла запотели, дыхание стало частым, прерывистым. Главный закинул ногу за ногу.

Белкина резко выключила телевизор. Якубовский даже вздрогнул.

– А теперь смотрите сюда, – Белкина, абсолютно не обращая внимание на бумаги, лежавшие на столе у главного, плюхнула сверху папку, эффектно развязала тесемочки – так, словно развязывала купальник. – Узнаете?

Главный заморгал:

– Фу ты! – с облегчением выдохнул он. Белкина абсолютно не ожидала такой реакции.

– Вы чего?

– Я-то смотрю в телевизор и все думаю, где я этих девочек видел? Уж больно лица знакомые…

– Что, с малолетками балуетесь?

– Нет, – решительно произнес главный, – меня и на жену-то не хватает.

– Возьмем на заметку и напомним, – не упустила случая использовать ситуацию Белкина.

– Все, я понял, Варвара, – главный задумался. – Я просил тебя не сенсацию сварганить, а аналитическую статью.

Варвара развела руками.

– Такой уж у меня талант, нюх на сенсации.

– Меня не интересует, где ты взяла эту кассету, кто тебя навел на нее, но я понимаю, работу ты проделала огромную.

Белкина скромно промолчала, но лицо сделала такое, будто это ей стоило не только больших усилий, но и больших денег.

– Писать? Главный кивнул.

– Все бы ничего, – тихо произнес он, – но есть такое правило: о мертвых либо хорошо, либо ничего.

– Можно фамилии изменить, – сперва сказала Белкина, но тут же поняла, что это полная глупость и бомбы из такого материала не получится. Вся его сила была в том, что люди были реальные и доказательства их смерти тоже реальные.

– Так… – главный прикрыл глаза. – Пиши, Белкина, пиши как можно быстрее, чтобы мы успели сдать это в номер до завтрашнего обеда.

– До четырех часов.

– Тогда я не успею вычитать.

– Вы мне не доверяете?

– Я хочу прочитать это сам. Пиши, Белкина, но я еще уточню, посоветуюсь с юристами, как быть с фамилиями. Родители могут подать в суд, нужно найти хорошее юридическое обоснование.

– Какое обоснование?! – всплеснула руками Белкина. – Что, первый суд в нашей жизни?

– Ты сама на суды не ходишь, зато наш юрист оттуда из-за тебя не вылезает.

– Это уж кто на что учился, – махнула рукой Белкина. – Я специалист по изготовлению сенсаций.

– Запускайся, а я поеду уточню, – главный завладел кассетой и папкой с фотографиями. – Ты где писать будешь?

– Конечно дома, у вас тут не сосредоточишься.

– Не у вас, – поднял указательный палец Яков Павлович, – а у нас. Мы – одна семья.

Варвара пулей вылетела от главного и заскочила в большую комнату, где располагалась редакция. Если человек хоть день не появлялся в газете, то его всегда забрасывают множеством вопросов. Но Белкина, предвидя подобное, тут же замахала на коллег руками.

– Все тихо! Я для вас умерла, исчезла до завтрашнего полудня.

– У тебя свадьба или первая брачная ночь?

– Если бы! У меня сенсация.

– Что стряслось?

– Завтра узнаете. Я работаю, – и Варвара, прихватив бумаги из стола, покинула редакцию.

Сотрудники переглянулись:

– Номер же практически сверстан, статья Белкиной уже стоит на полосе.

– Значит, новость сногсшибательная, если Варвара готова пожертвовать готовым материалом. Видела, как у нее глаза горят, словно миллионера сняла?

– Нет, сильнее – будто сотку на асфальте подобрала. Белкина хоть и знала, что ей сейчас в редакции перемывают косточки, но чувствовала себя выше любых пересудов и дрязг.

– Домой, – бросила она, садясь в машину к Муму.

– Утрясла?

– Смотри, – Варвара указала на главного редактора, который с портфелем в руках выскочил на крыльцо и начал озираться, словно за ним гналась свора одичавших собак и он не знал, в какую сторону броситься. – Поехали, а то еще на хвост сядет, – Варвара сделала вид, что не видит главного, хотя на самом деле в зеркальце любовалась смятением собственного шефа. – До завтрашнего обеда я должна выдать десять страниц, – вздохнула Варвара и в приливе нежности поцеловала Доронина в щеку.

– Ну, ну, без приставаний!

– Я по-дружески, от избытка чувств. Никого более подходящего под руками не оказалось. Подвернись мне сейчас собака, я бы и ее в мокрый нос поцеловала.

– А если бы подвернулся мужичонка с Горбушки, торгующий порнографией, – Сильвестр?

Белкина всерьез задумалась, думала до тех пор, пока не подъехали к ее дому, выйдя на тротуар, она выдала:

– Нет, его бы я целовать не стала, хоть он и принес мне счастье. Мерзкий тип! Кстати, Сергей, – Варвара бросилась к машине, когда Муму уже готов был уехать, – подскочил бы ты на Горбушку, отыскал бы того самого Сильвестра? Расспроси у него поаккуратнее, где он кассету взял, на кого работает.

– Так он тебе и скажет!

– Ты же умеешь, – голос Варвары зазвучал ласково и нежно.

– Я умею только выбивать признания. Взять за горло – и головой об стенку. Или приподнять, чтобы ноги над землей болтались.

– Как хочешь, так и узнай. Я по гроб жизни буду тебе благодарна. Сергей, мы этой статьей стольких людей спасем, стольких девочек сбережем!

– Варвара, не заливай, пожалуйста. Прибереги пафос для статьи, он тебе пригодится. Я тебе деньги платить за статью не стану. Спасти их могла бы статья Уголовного кодекса о полном запрете порнографии, но она написана без тебя и, как видишь, не работает.

Белкина всегда находила оправдание любому своему поступку:

– Моя статья послужит предостережением родителям, они будут следить за своими детьми.

Муму был готов заткнуть уши, чтобы не слышать белиберды, предназначенной для газетной публикации. Он махнул на прощание рукой и, злясь в душе на Белкину, отъехал от дома.

«Налево или направо? – подумал Дорогин, выезжая со двора. – Направо – домой, налево – на Горбушку. Какого черта я слушаюсь Варвару? Бывают же такие женщины! Но это в последний раз, больше она мною понукать не будет. Заеду на Горбушку, не окажется Сильвестра, ну и черт с ним! А там – махну к Сан Санычу. Но ехать к старику без подарка нехорошо. Давно не виделись. Подыщу ему кассеты со старыми фильмами, пусть порадуется. Вот теперь и я, как Белкина, любому своему поступку нахожу оправдание.»

* * *

Едва за Белкиной закрылась дверь, как Якубовский сорвал телефонную трубку и дрожащим пальцем принялся тыкать в клавиши. «Хоть бы на месте оказался!»

– Мне Эдуард Таирович нужен, главный редактор «Свободных новостей» беспокоит, очень срочное дело.

– Погодите минутку.

Якубовский слышал в трубке шаги помощника. Шел тот довольно долго. Затем послышался щелчок, который он узнал безошибочно, – удар шара о шар – бильярд.

– Слушаю тебя, – прозвучал характерный голос с едва уловимым восточным акцентом, в голосе было легкое раздражение.

– Извините, Эдуард Таирович, я занялся выполнением вашей просьбы, и, надо сказать, кое-что нашлось, но не в том разрезе…

– Я тебя слушаю.

– Не телефонный разговор.

– Что такое?

– Всплыл один порнофильм…

– Что-что? – насторожился Гаспаров.

– В нем снимались девочки-подростки. Вы слыхали историю о том, как три девочки покончили с собой? Это был газетный хит прошлого месяца.

– Нет, не слышал.

– Материал уже пишется, и если поспешить, то можно успеть поставить в завтрашний номер. Но вы просили осветить проблему несколько в другом ракурсе. Я хотел бы с вами посоветоваться.

– Приезжай, – сказал Гаспаров.

Главный положил трубку. Он не надеялся, что Гаспаров пригласит его к себе, значит, стоило поспешить.

Все было как и в прошлый раз. Гаспаров встретил Якубовского с кием в руках, словно играл дни и ночи напролет.

– Так что ты говорил? – после короткого рукопожатия Гаспаров поставил кий на подставку, вытер о полотенце руки, поправил подтяжки на белой рубахе, застегнул верхнюю пуговицу воротничка. – Что тебя беспокоит?

– Вот кассета, а вот фотография, – Якубовский развернул папку прямо на бильярдном столе. – Три девочки покончили жизнь самоубийством. Милиция и журналисты считают, что тут замешана либо любовь, либо тоталитарная секта, но моей журналистке удалось найти кассету с отечественным порнофильмом и сопоставить… Все три девочки снимались в этом фильме, и в нем есть сцена, где они сняты голые на крыше того же самого дома, с которого спрыгнули.

Гаспаров молчал, в упор глядя на Якубовского. – – Эта статья поднимет тираж газеты, думаю, процентов на сто. Все издания подхватят новость и вынуждены будут ссылаться на «Свободные новости плюс», это бесплатная реклама.

– Что тебя беспокоит? – бесцветным голосом поинтересовался Гаспаров.

– Могут начаться неприятности с родителями. Фамилии же не изменишь? Могут подать в суд. Если фамилии изменить, то это уже не новость.

– Погоди минутку, – Гаспаров завладел кассетой и покинул бильярдную. – Не скучай, понаблюдай за рыбками. Полезное занятие. Можешь коньяка выпить, орешками закуси.

Гаспаров отсутствовал в течение четверти часа и вернулся совсем с другим лицом. Он улыбался, но так неискренне, как только может улыбаться азиат.

– Хорошее дело. Ты сказал, твоя журналистка откопала, Белкина, что ли?

– Она самая.

– К завтрашнему полудню, говоришь, написать статью успеет?

– Да.

– Вовсю работает?

– Дома пишет.

Гаспаров улыбнулся еще шире и, как показалось Якубовскому, на этот раз искренне.

– Сбросишь мне статью по факсу, хочу глянуть. Дело получается очень интересное. Я кое с кем проконсультировался, мы на верном пути. Публику зацепит по первому разряду, а мне только это и надо, чтобы внимание общества переключить на новую проблему.

Якубовского подмывало спросить, с чего именно следует переключить общественное мнение, но хозяина о таких вещах не спрашивают.

– Ты выпил коньяка?

– Нет, за рыбками наблюдал.

– Тогда выпьем, – Гаспаров наливал торопливо, словно его ждало очень важное дело.

Яков Павлович буквально проглотил свой коньяк, не ощутив вкуса. Он ощутил его лишь тогда, когда оказался на улице, словно тот вернулся к нему, как возвращается эхо. Было состояние какой-то раздвоенности. С одной стороны, Гаспаров приветствовал начинание, дал зеленый свет, но, с другой – Якубовский был прожженным журналистом и чувствовал, что случись что-нибудь, вся ответственность ляжет на него. Не подошьешь же к делу личные разговоры в бильярдной? «Юридическое лицо, – подумал Якубовский, – это про меня сказано. И физическое лицо – это тоже я. Если придут бить морду, прибегут разъяренные родители выцарапывать глаза, то это будут мои глаза, а не глаза Гаспарова или Белкиной. Она сдаст материал и до следующего номера уедет. А главному редактору придется сидеть в кабинете и принимать посетителей. Эх, тяжела моя доля, – вздохнул Якубовский, – напиться, что ли? Но нет, только после того, как я возьму в руки свежеотпечатанный номер „Свободных новостей плюс“.»

* * *

«Даже место, где оставлял машину в прошлый раз, не занято, – усмехнулся Дорогин, паркуясь у Горбушки. – Настоящий восточный базар. Здесь можно купить все то, о чем вчера еще говорить боялись.»

Сергей запустил руки в карманы джинсов и неторопливо двинулся вдоль прилавков. Он толкался в толпе таких же праздно шатающихся и любопытных, высматривая Сильвестра. Но тот как сквозь землю провалился. Да и других торговцев незаконным товаром видно не было. «ОМОН, что ли, на них облаву устроил?» – недоумевал Дорогин.

Он пытался отыскать кассеты, которые могли бы приглянуться Сан Санычу. Но старые советские фильмы отыскать было труднее, чем порнографию. Наконец он набрел на то, что искал. «Как я сразу не сообразил?»

Тут толпилось меньше всего народу, не было полноцветных обложек, ярких и блестящих. Пожилая женщина в старомодных очках сидела с книжкой в руках, даже не обращая внимание на сновавших мимо подростков.

Дорогин кашлянул.

Женщина оторвалась от книги, не спеша, аккуратно заложила открыткой страницу и вежливо спросила:

– Вас что-то интересует?

– Меня интересует старое хорошее кино.

– Для коллекции?

– Не совсем. У меня есть друг, лет на сорок старше меня, он работал на «Мосфильме»…

– А, – улыбнулась женщина, – кажется, я понимаю, что вам нужно. Тут кое-что есть на прилавке, но основное я даже не выкладываю. Год может пройти, а кассету так и не купят.

Дорогин завладел каталогом, отпечатанным на машинке, а не на компьютерном принтере. Сергей уже отвык читать подобные тексты. Ему показалось, что время сдвинулось и он читает программу кинотеатров двадцатилетней давности. Некоторые фильмы он не смотрел, хотя знал об их существовании. Можно было покупать все подряд, но Сергей решил, что принести более десяти кассет будет дурным тоном.

– С пятидесятого по пятьдесят девятый. Женщина оживилась:

– Сейчас, секундочку, все вам подберу. Может, вы еще хотите мультфильмы тех лет?

– Я бы хотел купить все, но в другой раз. Сергей, сощурившись, смотрел на женщину. Он понимал, что спроси он ее о Сильвестре, она скорее всего ответит, она знает, куда тот подевался. Но Дорогин не хотел терять лицо, его уже приняли за интеллигентного, разбирающегося в кино человека.

Продавщица выложила кассеты, аккуратно завернула их в грубую оберточную бумагу и перетянула бумажной веревкой. Это выглядело тоже старомодно, но грело душу.

– Бумага на ощупь такая же, как на синеньких билетиках по тридцать и пятьдесят копеек.

– Вы хорошо это помните, часто в кино ходили?

– Приходилось, – Дорогин взял объемный, но легкий сверток и взмахнул на прощание рукой. – Вы всегда здесь торгуете?

– Каждый день. Приходите. У меня постоянные клиенты, но их немного, к сожалению.

Сергей подумал, что теперь он всегда сможет найти то, что ему надо, и, приходя сюда, станет здороваться с этой милой женщиной.

Пройдя шагов пятнадцать, Муму почувствовал, что кто-то прикоснулся к его локтю, словно случайно. Сергей повернул голову. Перед ним стоял Сильвестр и, запрокинув голову, смотрел Дорогину в глаза. На этот раз он был налегке, без рюкзака.

– Интересуетесь? – глядя на сверток в руках, спросил продавец порнухи.

– Интересуюсь, – сказал Дорогин. – Что-то товара не видно.

– Неспокойно сегодня на рынке, два раза с утра ОМОН налетал. Я товар в надежном месте держу, здесь недалеко. Кое-что новенькое появилось. Вы, кажется, больше детским кино интересовались?

– Да, для самых маленьких.

– Подростковое? Тогда пойдемте.

Сильвестр решил, что этот мужчина – его постоянный клиент. И он двинулся вперед, не оглядываясь, будучи уверенным, что Дорогин следует за ним. Он шел, ловко лавируя между людьми, привыкший к тому, что его не замечают. Но, как ни странно, многие с Сильвестром здоровались или смотрели вслед так, как смотрят вслед нужному человеку.

Они выбрались за рынок. Идти пришлось довольно долго, почти квартал. Сильвестр оглянулся, Дорогин поравнялся с ним.

– Здесь, во дворе. Я там машину оставил. «Интересно, он сам водит или у него есть водитель? – Сергей улыбнулся. – Если водит сам, то как он на педали умудряется нажимать? Наверное, ему приходится сползать с сиденья. Он и для гаишника объект интересный, только кепка видна, будто ребенок за руль забрался.»

Миниатюрный автобусик стоял во дворе, рядом с солидными дорогими автомобилями он выглядел игрушечным. На лобовом и заднем стеклах была наклейка: «Слепой за рулем». Сергей едва сдержал улыбку. Внутри, как и ожидал Муму, было грязно – шелуха от семечек, обертки от конфет, бутылочные пробки и просто засохшая глина.

– Проходите, – радушно пригласил Сельвестр, отодвигая дверцу.

Дорогину пришлось согнуться в три погибели, чтобы забраться в грязный салон. Он даже сидел, нагнув голову, боясь зацепиться макушкой за плафон, украшенный бахромой. Сильвестр же чувствовал себя в этом автомобиле как собака в будке, он умудрялся не просто передвигаться, а почти бегать.

– Пивка? – тут же спросил он, протягивая Сергею бутылку, извлеченную неизвестно откуда. – Вот открывалка, – Сильвестр обтер о брюки дешевый консервный нож с деревянной ручкой.

– Спасибо. Может, потом.

– Вас интересуют, значит, подростки? Что у нас здесь по подросткам… – он поднял заднее сиденье, обнажив заполненный кассетами ящик.

«Целое состояние», – подумал Дорогин. Длинные пальцы Сильвестра побежали по торцам запечатанных кассет:

– Вот это интересно… Это так себе, а вот это совсем неинтересно.

– Погоди, – сказал Сергей. – Слушай, я у тебя в прошлый раз купил кассету с тремя девчонками, они там еще по крыше бегают, загорают. Не успел посмотреть ее, как друзья уперли, а я уже обещал ее другой компании показать. Может, еще один фильм у тебя с этими девчонками найдется, больно аппетитные?

Сильвестр сдвинул бейсболку на поросший жесткими волосами затылок, задумался:

– У меня такая одна была. Но, если надо, я могу достать. Обойдется немного дороже. Другого фильма с этими артистками, насколько я знаю, не существует. Во всяком случае, мне на руки не попадалось, это был свежак.

– Времени мало. Ты когда достать сможешь? Может, сведешь с поставщиком? Подскочим? Я на машине…

– Э нет, брат, – Сильвестр насторожился, – так у нас не делается. Ты человек новый, неизвестно откуда пришел, чего от тебя ждать.

– Денег, – сказал Сергей.

– С деньгами иногда и неприятности наживают. У нас так не принято. Если бы ты год на рынке покрутился, если бы я тебя давно знал, знал бы, где живешь, чем занимаешься…

– Ну, ты сказал! Тебе мое личное дело надо или паспорт показать? Так я могу.

– Паспорта не надо.

– Я же не милиционер, или ты думаешь, что я из конторы?

– Нет, я так не думаю, я бы к тебе и в первый раз не подошел. Нюх у меня есть. Могу сказать, что ты в тюрьме сидел.

– Тут ты не ошибся. Еще что можешь сказать?

– Могу сказать, ты человек не бедный.

– Тоже правильно. Но все относительно.

– Так будете покупать или нет, а то я зря время теряю.

– Слушай, Сильвестр, у меня к тебе деловой разговор. Я сам раньше на «Мосфильме» работал, о кино знаю не понаслышке, умею работать. Хотелось бы поучаствовать в съемках.

– Насколько мне известно, тяжелое это дело, и не каждый выдержит. И еще говорят, никакого удовольствия при этом мужчина не испытывает.

– Мне не удовольствие надо, кино – моя профессия, я бы хотел работать по специальности. Если сумею договориться, тебе отстегну.

Сильвестр переместил бейсболку с затылка на лоб, поскреб висок:

– Сводить я тебя ни с кем не стану. Боюсь потерять место, оно, может, не очень хлебное, но мне хватает. Оставь телефон или скажи, где тебя найти. Если люди тобой заинтересуются, то найдут.

– По-другому никак нельзя?

– Можно и по-другому. Я переговорю, а ты денька через два подходи, только скажи, что умеешь.

– Я каскадером работал, умею многое.

– Нужны ли каскадеры в этом деле, я не слышал, но, если ты умеешь кувыркаться, это уже хорошо. Я спрошу. Берешь кассеты?

– Возьму.

– Не зря же ты сюда ходил? Странный ты человек, вижу, что не за деньги работать собираешься.

– По кино истосковался, а после тюрьмы на студию не берут. Тюрьма как клеймо.

– Понимаю.

Сильвестр запаковал три кассеты, получил деньги, спрятал бутылку пива. Второй раз не предлагал.

– Через два дня приходи.

Дорогин на всякий случай запомнил номер микроавтобуса и подумал: «Хорошо, что мешки разные. Получи Сан Саныч в подарок порнуху, он меня человеком перестанет считать».

Дорогин до Горбушки шел вместе с Сильвестром.

– До встречи, – похлопав недоростка по плечу, простился Сергей.

«Ничего не узнал, но время покажет. Сведу его с Белкиной, и пусть сама решает свои проблемы. А то, не ровен час, получу ангажемент и стану полноправным участником порноиндустрии.»

Добравшись до стоянки, Сергей взвесил кассеты на руке и с легким сердцем швырнул пакет в мусорницу. Бумажный сверток он держал бережно.

«Ну что ж, теперь в родные места, к „Мосфильму“. И улица Мосфильмовская, и Сан Саныч будет рад.»

Избавившись от кассет с порнофильмами, Дорогин почувствовал облегчение, словно вымылся под душем после тяжелой и грязной работы.

Глава 10

Белкина никогда бы толком не смогла объяснить, как у нее получаются статьи. Накатывало вдохновение – вот самые вразумительные слова, которые могли объяснить ее внезапную работоспособность. Руки сами летали по клавиатуре, а Варвара с интересом вчитывалась в то, что рождало и ее мысль, и непроизвольные движения пальцев. «Вдохновение чем-то напоминает рвоту, накатывает так же внезапно и стоит под горлом, пока наконец не выплеснется. А потом тебя еще полдня корежит», – думала она.

Продолжая набирать текст одной рукой, второй она дотянулась до стакана с аперитивом и, не жалея ни себя, ни спиртного, отхлебнула.

«Главное, не перебрать», – промелькнула мысль.

Такое уже иногда случалось, и вдохновение улетучивалось, оставалась одна тошнота. Вдохновение нужно подпитывать маленькими глотками, аперитив, как горючее для ракеты, переберешь – взорвется или захлебнется двигатель.

Единственное, за чем следила Варвара внимательно, так это за счетчиком строк. До конца статьи еще далеко, написано чуть больше половины. «Перевалишь за половину, – уговаривала себя Варвара, – и тогда пойдет легче. С горы всегда проще катиться, чем взбираться на вершину.»

Она постепенно подбиралась к сенсации и уже была готова набрать ту фразу, ради которой, собственно, затевалась статья, связать воедино историю скромных школьниц и героинь порнофильма, так сказать, снять маски. «Это голая правда», – подумала Варвара. И тут прямо у нее на глазах изображение на мониторе свернулось в точку. Точка пару раз дернулась и погасла, как звезда на небе.

– Твою мать! – вымолвила Варвара, пытаясь припомнить, сохранила она текст или тот безвозвратно пропал в недрах компьютера.

Как устроены недра и где потом искать пропавший текст, она себе не представляла, разве что погладить компьютер по серому, как мышиная шерсть, пластику и сказать: «Ну, мой хороший, отдай мне то, что взял».

Варвара ожесточенно принялась щелкать кнопкой включения, но компьютер «умер». Белкина ногой подвинула к себе колодку удлинителя и подергала шнур. Снова безрезультатно. И только тогда она догадалась посмотреть на те приборы, которые включала постоянно. Электронные часы погасли, погас и индикатор на телефоне. Красный огонек телевизора тоже превратился в черный кружок.

– Вашу мать! – Варвара пыталась понять, что делают в таких случаях. – Что делают? – проговорила она, и ее рука сама потянулась к стакану.

Журналистка обхватила его пятерней, чувствуя сквозь стекло живительную энергию аперитива, допила все до последней капли. «Это ж надо, и холодильник разморозится, льда не будет! – подумала она, разжевывая остатки ледяного кубика. – Хрен с ним, с холодильником, это ж сколько денег сгорело вместе с пропавшим текстом! Сколько еще ждать, когда дадут свет? – Она посмотрела в окно. В соседних домах свет горел, мерцали экраны телевизоров. – Вот же, сволочи, развлекаются, а я работать не могу!»

В сгущающихся сумерках она закурила сигарету и вдруг услышала за стенкой музыку. "Значит, у соседей свет есть! – она выбежала в коридор, на ходу по привычке щелкнув выключателем. Лампочка, естественно, не загорелась, Варвара увидела светящуюся точку дверного глазка. На площадке свет просто пылал. «Значит, только у меня нет!? Это что за наказание!» – она припала к глазку и увидела на площадке мужика в джинсовой куртке, который, распахнув электрощиток, ковырялся в нем отверткой.

– Урод проклятый! – это Варвара произнесла еще при закрытой двери, а распахнув ее, зло крикнула мужику. – Предупреждать надо, когда свет отключаешь! У меня из-за тебя компьютер отключился!

Мужик медленно повернулся и внимательно посмотрел на Белкину:

– А вы кто такая?

– Кто, кто, конь в пальто!

– Ну отключился у вас компьютер, по второму разу игрушку запустите.

– Я не в бирюльки играю, а статьи пишу. Белкина моя фамилию, слышали о такой журналистке?

– Не-а. Я сейчас вам напряжение включу, вы идите в комнату, посмотрите, включился ли компьютер. Крикните мне.

Он сунул руку в щиток и посмотрел на Варвару. Та, чертыхаясь, поплелась в комнату, оставив дверь открытой. Послышался щелчок, свет в коридоре ярко вспыхнул. Варвара нажала кнопку на компьютере. Монитор загорелся.

– Есть свет! На первый раз вас прощаю, в другой раз убью! – крикнула Варвара. – Дверь хоть закройте, дует!

Щелкнул замок. Варвара дождалась, пока загрузится программа, и обрадовалась тому, что большая часть текста сохранилась, пропала лишь пара последних фраз. Вдруг она почувствовала, что в квартире не одна и резко обернулась.

Двое мужчин стояли на толстом ковре, застилавшем почти всю комнату. Одного она уже знала – это был тот самый гнусный электрик, обрубивший электричество, второй же мало походил на работника коммунальных служб.

Варвара, как всякая журналистка, тут же попыталась додумать ситуацию, сконструировать ее. «Пришел электрик из домоуправления с дружком в конце дня в наш дом и решил кому-нибудь свет отключить, чтобы на бутылку стрясти».

– Есть свет! Видите, есть! – рявкнула Варвара. – Свободны, господа! Какого черта, не снимая ботинки, на ковер стали?

И тут она увидела, что у электрика в руке не отвертка, а шприц, небольшой, одноразовый. «Наркоман!» – успела подумать Белкина. Подняться со стула ей уже не дали. Тот, кого она приняла за приятеля электрика, зажал ей ладонью рот и так придавил к спинке стула, что Варвара даже не могла пошевелиться. Электрик же ловко и привычно воткнул иголку в плечо, быстро сделал инъекцию. Белкина услышала, как электрик считает в обратном порядке:

– Десять, девять, восемь…

Последнее, что она слышала, было четыре. Варвара продолжала сидеть на стуле с открытыми глазами, но уже ничего не видела и не слышала, лишь неглубоко дышала. Мужчина в черной рубашке отпустил руку и отодвинул стул с журналисткой от компьютера. Действовали пришельцы слаженно, быстро, но не торопясь. Мужчина в черной рубашке пробежал глазами текст, переписал его на дискету, спрятал в карман.

Кожух компьютера не был привинчен, он снялся легко, как футляр с портативной пишущей машинки. Особо не утруждая себя, незваный гость вывернул два винта и вместе с проводом вырвал хард диск, лишив компьютер памяти. Эта операция походила на трепанацию черепа и извлечение головного мозга.

– Ну вот, констатируем клиническую смерть, – усмехнулся мужчина в черной рубашке.

Его напарник был настроен не так игриво, он заглянул в глаза журналистке, пощупал пульс, помахал ладонью перед лицом. Чувствовалась медицинская выучка, которой обычно обладают бывшие спецназовцы.

– Тяжелая будет, – усмехнулся электрик, – один я ее не донесу.

– Если бы она была твоей невестой и сказала бы на ступенях загса при всех гостях: «Неси меня к алтарю»?

– В загсе алтарей не бывает, – зло скривился электрик, – алтари – в храмах.

– Все умные к умным пошли, а тебе пакет, – чернорубашечник указал рукой на папку с бумагами. – Собери дискеты и рукописи.

– Нет у нее ни дискет, ни рукописей, все в компьютере было.

– Как мы ее допрем? Проще прямо на стуле спустить по лестнице. Привязать веревкой и спустить.

– Грохота не оберешься. Кто-нибудь из соседей обязательно выглянет. Придется в ковер закатывать. Пусть уж лучше думают, что мы банальные грабители, с ворами ни у кого связываться охоты нет.

* * *

Ничего непредвиденного не случилось. Никто не позвонил по телефону, никто не потревожил дверной замок. Мужчины молча ждали, когда голоса в доме поутихнут, когда стихнет музыка у соседей.

– Пора, – наконец сказал электрик, до этого ковырявший отверткой под ногтями.

Чернорубашечник, дремавший на диване, вздрогнул и подошел к Белкиной. Та еще не пришла в себя.

– Жива хоть? – вяло поинтересовался электрик.

– Дышит. Не через раз, а через два, – отрезал обладатель черной рубашки.

– Шикарная баба, я таких люблю.

– Тебе ее никто не предлагает.

– Я просто так, ради любопытства. Хороший экземпляр, все при ней и всего много.

– Не про тебя баба. Ее сказали пальцем не трогать.

– А как же ее вынесешь, если пальцем не тронуть? – засмеялся чернорубашечник и попытался поднять бесчувственную Белкину, обхватив двумя руками под мышками, но чуть не потерял равновесие. – Она килограммов девяносто весит, и ручек у нее нет, как у чемодана, чтобы нести. Пособил бы, что ли?

Электрик тяжело вздохнул. По его глазам было видно, что на ночь глядя работать ему в лом. Он сдвинул журнальный столик, вытащил края ковра из-под мебели и вдвоем они уложили журналистку на пол. Предусмотрительный чернорубашечник заклеил журналистке рот клейкой лентой, после чего ее стали закатывать в ковер.

– Большой слишком, – электрик достал короткий сапожный нож, которым обычно срезают изоляцию С проводов. Он отчикал кусок дорогого ковра так хладнокровно, что у чернорубашечника даже заняло дыхание. Сам он имел слабоватые нервы, и напарник потешался над ним, когда тот не мог заставить себя разбить полную бутылку водки, испортить мебель, свою или чужую.

Нож прошел в миллиметре от пяток Белкиной.

– Я как классный хирург, – усмехнулся электрик, – могу руку бумагой обернуть и острым ножом ее разрезать, не повредив кожу.

– Заливаешь!

– Хочешь, продемонстрирую? Сейчас рукав твоей рубашки отчикаю, и даже царапинки не получишь.

– Пошел ты к черту! Лучше взваливай ее на плечи. Теперь журналистка стала транспортабельной. Двое бандитов, словно собрались нести бревно, вскинули туго свернутый ковер на плечи.

– Не задохнется? Пыльный ковер, черт. Ни хрена она в доме не убирает, сразу видно, живет одна. Мужик бы ее построил.

Полавировав по квартире и коридору, бандиты добрались до входной двери, и тот, который раньше изображал электрика, чуть не уронил Белкину, когда открывал замок.

Лифтом не воспользовались, с такой поклажей в него не влезешь. Спускались по лестнице.

– Никого не встретили, – радостно улыбнулся чернорубашечник, на ходу закуривая сигарету.

– Ты что, подождать не мог, пока мы ее упакуем?

– Не ее, а его. Ковер несем в химчистку, – засмеялся напарник электрика.

Они ловко затолкали ковер в микроавтобус, уложив его в проход между сиденьями, и поехали.

К своему счастью, Белкина пребывала в глубоком сне, иначе непременно расчихалась бы, столько пыли накопилось в огромном ковре, который она лишь изредка чистила пылесосом, но ни разу не выносила на улицу. Ковер ей не нравился ни расцветкой, ни по фактурой. Но это был подарок мамы, и выкинуть его рука не поднималась, как и передарить кому-нибудь другому.

В городе мужчины не перебросились ни словом, чувствовалось напряжение. Если бы их остановили, то вполне возможно, что милиционер заинтересовался бы, а замаскировать ее было невозможно. Но лишь только переехали пост за кольцевой дорогой, как чернорубашечник тут же стал напевать и прихлопывать ладонями по приборной панели.

– Уймись, – сказал электрик.

– Выпить хочется. Пристроим наш груз, пивка хряпнем. Работа у нас теперь пойдет не пыльная. Одно мне не нравится, что круглосуточная.

Мужчины ездили по этой дороге не в первый раз, знали каждый поворот, каждый столб. Дачный поселок, несмотря на темное время года и близость города, встретил их тишиной. Теперь не те времена, что раньше. С гитарами никто не ходит, молодежь предпочитает для отдыха город. Да если бы и был кто-нибудь в это время на участках, какая беда в том, что двое мужчин привезли на дачу ковер? Многие свозят сюда ненужные вещи в удобное для себя время. Машина подвернулась ночью, значит, ночью и повезут.

Теперь уже ни электрик, ни чернорубашечник не прятались. Они громко переговаривались, выгружая сверток из микроавтобуса. Дом располагался вблизи леса, чуть на отшибе от поселка, на косогоре. С виду он был небольшой, восемь окон, с гаражом, расположенным в цоколе, и мансардой под остроконечной крышей. Гаражные ворота были невысокими, микроавтобус в них не проехал бы, предназначались они лишь для легковых автомашин.

С ковром на плечах двое похитителей зашли в гараж и с лязгом закрыли за собой железные ворота. Ярко горели две стопятидесятки в железных абажурах, светло было так, что можно снимать кино.

– Открывай люк, – осторожно опуская свой конец ковра на бетонный пол, сказал электрик. – В гараже пахло бензином. Двухсотлитровая бочка, заткнутая деревянной пробкой, стояла в углу, возле нее рядком расположились канистры. Чернорубашечник подцепил железное кольцо и вытащил из пола деревянный люк размером метр на метр, подбитый снизу пенопластом. Все на этой даче было сработано на совесть, чувствовалось, что тот, кто ставил дом, имел тьму времени и возможность позаботиться о всяких мелочах.

Железная лестница круто спускалась вниз, и "голоса, мужчин отдавались эхом внутри подвала.

– Давненько я здесь не бывал, – сказал, светя себе газовой зажигалкой, мнимый электрик.

– На хрена зажигалкой светишь, включи лампу.

– Где выключатель?

– Его здесь нет. Поверни лампочку в патроне. Электрик повернул лампу. Большой подвал залил яркий свет. По всему выходило, что у хозяина дома были в наличии лишь лампочки на сто пятьдесят ватт, явно где-то украденные, с большими колбами. Такую в бытовые люстры не вкрутишь – абажур сгорит в три минуты. Одну из стен занимал стеллаж из досок, на нем стояли пузатые трехлитровые банки с солениями, покрытые солидным слоем пыли.

Электрик повернул одну банку к себе. На ней была самодельная этикетка, написанная химическим карандашом: «Огурцы».

– Заносим ее вместе с ковром. Еще какого-нибудь тряпья ей бросим сюда и ведро, чтобы было куда мочиться. И чайник с водой.

– Пошла она на хрен!

– Слушай, крысы ее не сожрут?

– Нет здесь никаких крыс. Бывший хозяин хвалился, что здесь все мышьяком обсыпано, крысы если и придут, то лет через десять.

– Порядок.

Морщась, кривясь и мучаясь, они стащили Белкину, закрученную в ковер, в подвал. Раскатали, содрали пластырь с ее лица, похлопали по щекам. Белкина раскрыла глаза и поморщилась от яркого света. Было видно, что она еще не пришла в себя. Затем принесли в подвал воды и ведро с крышкой.

– Это будет твой унитаз. Коммунальное удобство. Белкина перевернулась на бок. Электрик сбегал наверх и вернулся с двумя телогрейками, грязными, в солярке, и масляным обогревателем. Розетка в подвале была, электрик проверил – на обогревателе загорелась лампочка, яркая, как капля крови.

– Так, порядок. Жрать ей дадим завтра. Что еще? – чернорубашечник огляделся.

– Надо будет сказать, чтобы она консервы не жрала, а то сдохнет или ботулизм какой подхватит, – Чего подхватит?

– Отравится, короче. Эти банки уже лет десять здесь стоят.

– Где я? – вдруг прорезался у Белкиной голос.

– На дне, в очень хорошем месте.

– Вы кто такие? Как я здесь оказалась?

– Не помнишь, и хорошо.

На Белкину нашло озарение, она вспомнила, что произошло.

– Мужики, мне завтра статью сдавать!

– Ага, сдашь, – сказал электрик, глупо хихикая. – Может, тебе еще сюда компьютер принести, к Интернету подключить, телевизор поставить?

Белкина попыталась встать, но это ей не удалось, она была еще слишком слаба.

– Что вы со мной сделали?

– Ничего не делали, хотя хотелось, – усмехнулся чернорубашечник. – Ты нам нравишься, но трогать тебя не ведено.

Лиц похитителей Белкина не видела, светильник висел достаточно низко, а мужчины стояли – жестяной абажур отсекал свет на уровне их груди.

– Поживешь здесь. Вот тебе ведро с крышкой писать и какать, вот чайник с водой. Еды у нас сегодня нет, получишь завтра.

– А выпить найдется?

– Во, бля, – сказал электрик, восхищенно глядя на Белкину, – первый раз у меня такое спрашивают! Ни за что приволокли сюда, ни кто мы, не интересуется, будут убивать или нет, будут пытать или не станут, тоже не знает, а выпить человек захотел! Такое желание я уважаю.

И тут Варваре подумалось, что ее желание сродни последнему желанию приговоренного к смерти – выкурить сигарету, выпить рюмочку водки.

– Надо уважить, – покачал головой электрик, – принесу, – и он побежал наверх по гулкой лестнице. Варвара осталась с одним чернорубашечником.

– Позвонить можно?

– Не в ментовке сидишь, – напомнил похититель. – Там бы тебе выпить никто не налил.

– Погоди, мужик, – Варвара вытянула перед собой ослабевшую руку, – какого хрена вы меня сюда притащили и где мы? – Белкина не видела плеч мужчины, но поняла, что тот ими сейчас пожимает.

– Хрен его знает, – послышался тихий смешок, – сам понятия не имею: ни за что, ни куда. Сказали привезти, я и привез, мне за это деньги платят.

Такое объяснение Белкину устроило. Ему вполне можно было верить.

– Есть же кто-то главный?

– Наверное, есть, – неопределенно ответил мужчина. Появился электрик, он притащил полбутылки водки, полбуханки хлеба и кусок колбасы.

– Без закуси пить водку нельзя, – предупредил он, передавая спиртное и закуску Белкиной. – Не скучай до утра, ты мне понравилась, – и, больше ничего не объясняя, мужчины удалились.

Люк захлопнулся мягко, Варвара осталась в одиночестве. Прислушалась. Ни один звук не проникал в подземелье. Оно могло находиться и в центре Москвы, и далеко за городом. Сколько ее везли, она понятия не имела, на часы не посмотрела, когда врубилось электричество, и теперь не ориентировалась ни в пространстве, ни во времени.

Она осторожно, боясь упасть, поднялась на ноги, обошла довольно просторный подвал, разглядывала огурцы, кабачки, помидоры в трехлитровых банках – так, как разглядывают заспиртованные экспонаты в Кунсткамере. Подивиться было чему, огурцы были такие огромные, что сразу же хотелось понять, как их умудрились запихнуть в узкое горло трехлитровой банки.

«Может, их в банке и растили? – подумала Варвара и своим пытливым журналистским умом тут же дошла, что находится она на какой-нибудь даче. Только на своем участке можно вырастить подобные экспонаты, когда соседи соревнуются друг с другом. – Какого года эти закатки? – стирая пыль с трехлитрового баллона, подумала Белкина. – Почему их до сих пор никто не употребил?» Варвара стояла, пошатываясь, в одной руке держала бутылку с водкой, сжимая горлышко в пальцах так крепко, словно бутылка была ядовитой змеей. «Маловато, – посмотрела она на содержимое. – Чтобы снять подобный стресс, не хватит и бутылки. Спасибо мужикам и за это.»

Странное дело, но журналистка не испытывала к похитившим ее мужчинам абсолютно никакой ненависти. «Почему они мне нравятся? – задумалась Белкина. – Ах да, профессиональный интерес! Будет о чем писать, если, конечно, выберусь отсюда, – она приложилась к бутылке, почувствовала, как сорокаградусная обжигает горло. – Гадость! Давно я водки не пила, все благородные напитки употребляла.» Журналистка откусила колбасу прямо со шкуркой от половины кольца и впилась зубами в хлеб. Аппетит появился зверский. Хотелось пить, есть и опять пить. Колбаса показалась непревзойденно вкусной, хлеб обладал ароматом.

Порыскав по подвалу, Белкина обнаружила пол-литровую банку с томатным соком. «Настоящая школа выживания, – усмехнулась Варвара, разглядывая жестяную крышку. – Ее ногтями не подковырнешь.» Она попыталась открыть банку так, как это делал ее шофер, ударяя локтем по крышке, но ничего не получилось, если не считать содранной кожи. И все-таки ей удалось вытащить гвоздь из стеллажа и сделать им две дырки. «Кровавая Мэри!»

Белкина, можно сказать, блаженствовала, устроившись на собственном ковре. Он напоминал ей о доме. Вместо подушек она использовала телогрейки. Калорифер грел довольно сносно, и Варваре оставалось лишь поворачиваться с боку на бок, чтобы прогреваться равномерно. Да и водка дарила тепло изнутри.

«Жаль, не окончила статью.» Но ни о статье, ни о побеге думать уже не хотелось. Варвара решила отложить это до завтра. Хотя «завтра» оставалось для нее условным понятием, потому что ни один лучик дневного света или ночной темноты не пробивался в подвал.

Электрик с чернорубашечником закатили на захлопнутый люк бочку, до половины налитую бензином.

– Странно, – сказал электрик, – первый раз баб похищать приходится. Раньше мы с тобой только на бизнесменах специализировались. С ними работать привычно, каждый шаг предсказуем. А она выпить попросила.

– Бдительность твою усыпить хотела, – улыбнулся чернорубашечник, поднимаясь по лестнице на первый этаж дачи.

Тут было прохладно, как может быть прохладно только за городом в деревянном доме. В Москве и ночью жара не отпускала.

– Хорошо жить за городом, – рассуждал электрик, сидя в кресле-качалке, накрыв ноги пледом.

Пепел от сигареты он стряхивал себе в ладонь. На столике между двумя бутылками и нехитрой закуской лежал мобильный телефон – главная причина того, что застолье не начиналось. Сперва нужно доложить о том, что сделано, а уж потом можно позволить себе выпить.

– Не люблю неопределенности, – говорил электрик, сдувая пепел с ладони в открытое окно, за которым виднелась зубчатая стена леса и ущербная луна.

– Позвонят, никуда не денутся.

– Скорее бы. Или они думают, что мы так долго копаемся? Почему нам не дали номер? Позвонили бы сами.

– Конспирация, – подняв палец к звездному небу, сказал чернорубашечник.

И тут, словно по сигналу, зазвенел телефон.

– ..

– Да, она у нас.

– ..

– Абсолютно спокойна.

– ..

– Да, как и договаривались. Еды и питья у нас пока хватит, но нужно будет, один из нас подскочит в город. Ничему не удивляться… Мы к этому приучены, – чернорубашечник зло выключил трубку. – Я нутром чую, когда мне не доверяют. Такое чувство, будто из лесу за домом наблюдают.

– Тебе всякая ерунда мерещится. Никому не нужны ни мы, ни баба, нутром это чую, – и он сладко зевнул.

– Выпьем, все дела сделаны, – предложил чернорубашечник, откупоривая бутылку.

Ночь за окном отзывалась то далеким собачьим лаем, то тревожным шумом деревьев. Двое мужчин понемногу пили, не спеша закусывали.

– Все-таки, если ее приказали взять, значит, в этом есть смысл, – после пятиминутного раздумья произнес чернорубашечник.

– Конечно есть. Журналистов просто так не похищают.

– Завтра в новостях наверняка покажут. Электрик пожал плечами:

– Я не тщеславен.

– Врешь, всем хочется быть знаменитыми.

– Хотел бы стать знаменитостью, пошел бы в журналисты или в телеведущие.

– Туда конкурс побольше, чем на нашу специальность.

– Я свою работу люблю, – проговорил электрик. – Иногда, конечно, не сладко приходится, но мы с тобой вроде санитаров, нечестных бизнесменов к рукам прибираем.

– Каждый себе находит оправдание, – сказал чернорубашечник и тут же выпил. – Не буянит, не требует выпустить. Такое впечатление, будто ее каждый месяц похищают.

– Значит, в отличие от нас, знает за что.

Глава 11

Без нескольких минут двенадцать Сергей Дорогин, объехав микроавтобус, ловко зарулил во двор, где находилась квартира Варвары Белкиной. Он сразу увидел две милицейские машины прямо у нужного ему подъезда, увидел входящих и выходящих из подъезда людей в форме. Как всякий человек, находящийся не в ладах с законом, Дорогин сообразил, что будет лучше, если он проедет мимо.

Так и сделал. Доехал до конца двора, остановил машину, вышел из нее. Постоял, покурил, посмотрел на бегающих сотрудников МВД, растоптал окурок. На сердце было неспокойно, но ему казалось, что с Белкиной ничего случиться не может. «Уж очень уверенная в себе эта баба. Может, какие пьяные разборки в подъезде, может, сосед соседа ударил, может, квартиру подставили? Всякое может случиться в большом городе и в доме, где живут далеко не бедные люди. Позвоню из автомата», – решил он и не спеша двинулся к арке, даже не глядя в сторону милиции.

Он умел держаться с достоинством, независимо – так, чтобы не вызывать никаких подозрений. В арке послышалось гудение автомобильного двигателя, негромкое. Дорогин отступил в сторону, чтобы пропустить машину. Это была черная «Волга» с затемненными стеклами и с антенной на крыше. Что-то знакомое почудилось ему в этой машине, где-то он ее уже видел.

«Волга» остановилась прямо напротив Дорогина, он увидел собственное отражение в тонированном стекле. Дверца открылась.

– Какие люди! – услышал он знакомый голос и увидел протянутую для рукопожатия ладонь с обручальным кольцом, – Ба, – произнес он, – полковник Терехов! Полковник вышел из машины и с подозрением посмотрел на Дорогина, словно тот скрывал от него какую-то тайну.

– Вы-то что здесь делаете? – поинтересовался Муму.

– По делу приехал, – Терехов выглядел мрачным и озабоченным. Встречи с Муму не сулили ничего хорошего, раньше после них возникали одни проблемы. – Ты не знаешь, где Белкина? – напрямую спросил полковник, будучи уверенным, что Муму уже в курсе случившегося.

– Дома, наверное, – пожал плечами Сергей и тут же сопоставил виденное с тем, что знал. – С ней что-нибудь случилось?

– Хреновые дела, – все еще подозревая Дорогина в неискренности, сказал полковник и отвел его в сторону. – Ты в самом деле не знаешь или притворяешься?

– Что с ней случилось?

На этот раз полковник поверил Дорогину.

Тот объяснил:

– Я у нее в последние дни – вроде шофера. У них то ли руку редакционный водила сломал, то ли ногу.

– Похитили Белкину, – не очень уверенно сказал Терехов.

– Не понял… Кто?

– «Новый русский порядок», – загадочно произнес Терехов и ждал объяснений от Дорогина. Тот ровным Счетом ничего не понял.

– Какой порядок? Какой он, на хрен, русский?

И тогда полковник быстро объяснил, что его привело сюда:

– Ночью по телефону доверия МВД позвонили и представились «Русским новым порядком». Потребовали отпустить недавно задержанного террориста Ивана Черкизяна, пытавшегося петардами подорвать памятник Петру Первому, обменять на журналистку Белкину, которую его друзья похитили прямо из квартиры.

– Кто такой Черкизян? Никогда не слышал, – сказал Дорогин.

– Псих один, причем конченый. Эксперты, увидев его, даже вопросов не задают. Говорят, он стопроцентный шизофреник, обуреваемый манией величия. Поскольку он все-таки пытался подорвать памятник и раньше на учете нигде не состоял, назначили повторную экспертизу.

– При чем здесь Белкина? – недоумевал Муму. – Не могли кого-нибудь другого украсть?

И тут Дорогин вспомнил, как Варвара ему вскользь рассказывала о террористе-придурке, о звонке, о жидо-масонском заговоре. Он хлопнул себя ладонью по лбу:

– Вспомнил кое-что! Говорила она мне, но и сама, кажется, значения этому не придавала.

– По-моему, Черкизян псих, и никакого «Нового русского порядка» не существует, – признался полковник Терехов. – Организация – миф, но, возможно, у него существует пара друзей, таких же придурков, как и он сам, которые украли Белкину. Что теперь делать, я даже не представляю, психа вычислить трудно.

– Что в квартире? – поинтересовался Муму.

– Компьютер разобран, к тому же знающим человеком. Вынули хард диск.

– Белкина не такая уж простая баба, чтобы ее можно было украсть. Ее обмануть тяжело, она людей насквозь видит, с этого и живет. Как ее украли?

– Прямо из квартиры. Завернули в ковер и унесли. Возможно, дали по голове чем-нибудь тяжелым.

– – Кто-нибудь видел? – спросил Муму.

– Никто. Мы уже всех соседей опросили, собачников, которые поздно собак выгуливают, тоже опросили. Никто ничего не видел.

– Человека, завернутого в ковер, в «Жигули» не затолкаешь. Наверное, большая машина была.

– Я тоже об этом думал, но никто ни маленьких, ни больших машин не видел. Все тихо прошло, никто в двери не ломился, никто не кричал, не звал на помощь, замок не ломали.

– В редакции уже знают?

– Знают. Даже по новостям передали. Эти психи-уроды и на телевидение позвонили, будто специально сами волну гонят.

– Значит, не такие они идиоты, – сказал Муму. – Что думаешь делать, полковник?

Тот потер висок антенной мобильного телефона:

– Я бы с радостью сумасшедшего Черкизяна на Белкину обменял, но это сложное дело, попробуй согласуй! Никто не разрешит опасного для общества психа выпускать, тем более у него сейчас кризис, обострение, раз решил памятники взрывать. Он пообещал, если его выпустят, все памятники работы Церетели в Москве взорвать.

– Да, – проговорил Муму, – сложный случай. Ему сказали, что дружки объявились?

– Нет конечно. На сколько вы договаривались? – Терехов предложил Дорогину сигарету, но тот отказался.

– На двенадцать, – сказал Сергей, – стараюсь не опаздывать.

– Потом куда собирались ехать?

– В редакцию, наверное. Она не сказала. Она над статьей о порнографии работала, вроде сегодня должна была сдавать.

– О порнографии, говоришь? Интересная тема, я бы много чего мог ей рассказать.

– Можете сказать, какое отношение порнография имеет к «Новому русскому порядку»?

– Абсолютно никакого, – Терехов пожал плечами, бросил сигарету, растоптал.

Из-за угла к Терехову поспешил мужчина:

– Товарищ полковник, мы вас уже давно ждем. Эксперты закончили.

– Сейчас иду, Василий. Если что, ты телефон мой знаешь, он не изменился, звони в любое время.

Дорогин пожал руку полковнику Терехову, и тот пошел в квартиру Белкиной.

Сергей вернулся в машину, сел. Закурил. Куда ехать, что делать, он не знал. Он знал повадки бандитов, бизнесменов, но о том, как работают политические террористы, понятия не имел. Не верить полковнику Терехову оснований не было, раз позвонили террористы, значит, они и украли. Только террористы ли они? Может, у них какие-нибудь другие цели? Но они требуют освобождения сумасшедшего товарища. Только сумасшедшему придет в голову взрывать памятники, дома, машины безо всякой для себя выгоды.

Дорогин понимал, если бы им нужна была реклама, то похищение известной журналистки – довольно неплохая идея. Из цеховой солидарности все журналисты начнут писать об этом. Это не бабушку украсть из третьего подъезда и даже не девочку-ангелочка из детского сада. Белкина – это бомба.

«Вот сволочи! Ради известности, ради какого-то отморозка Белкину украли! Хорошо, если не избили до полусмерти. Отморозки, одним словом. Вообще, все, что связано с политикой, все, кто с ней связан, – мерзавцы и мразь, честных людей там быть не может. И не важно, как они называются, – коммунисты, социалисты, сталинисты, анархисты, все они одним миром мазаны, всем нужна власть и известность. Хотя, наверное, точно так же думает обыватель и о киношниках, мол, все они порнографию снимают и общество разлагают, за деньги готовы снимать все. Всегда легко судить других, но ведь делать что-то надо? Я в какой-то мере за нее отвечаю. Но что я могу сделать? Ровным счетом ничего. Если бы им нужны были деньги, вот тогда я бы смог помочь, все равно они лежат у меня мертвым грузом.»

* * *

Яков Павлович Якубовский, узнав о похищении своей сотрудницы Варвары Белкиной красно-коричневыми террористами, поначалу ужасно расстроился. Как всякий подозреваемый в масонстве, Якубовский всех шовинистов люто ненавидел, считая только себя настоящим патриотом России, борцом за демократизацию и либерализацию.

«Они мне сорвали выход номера!»

Но не прошло и пяти минут, как главный успокоился, сообразил, что вместо одной сенсации, причем сомнительной, сулящей неприятности в виде судебного процесса с родителями и выяснения отношений с правоохранительными органами, он получил небитую карту – похищена журналистка его издания. «А если людей газеты „Свободные новости плюс“ крадут, значит, газета стоящая, значит, она несет людям правду. Тираж поднимется, будут ссылки на наше издание.»

Главный рванул в редакцию, озадачил всех – принести фотографии Варвары Белкиной, все, какие есть. Каждый сотрудник обязан был написать о ней какое-нибудь маленькое воспоминание.

– Только писать, – приказал Якубовский, – не, в стиле некролога, а живо, так, как раньше писали о Ленине, так, словно наше издание выдвигает Белкину на Нобелевскую премию.

На столе перед главным лежала стопка фотографий, разглядывая которые он кривился. Почти на всех фотографиях были запечатлены редакционные пьянки и пикники. Повсюду Белкина фигурировала либо с бокалом вина в руке, либо с сигаретой, либо в обнимку, либо на коленях у кого-нибудь из мужчин.

– Вульгарно она выглядит. Как я этого раньше не замечал? Неужели детских фотографий, школьных, институтских ни у кого нет?

Вскоре поиски увенчались успехом. Были найдены фотографии Варвары Белкиной еще студенческих времен. Но узнать на них прожженную и довольно известную журналистку было сложно. За годы творческой деятельности Варвара сильно изменилась. Из робкой, застенчивой девочки, худенькой и стройной, она превратилась в роскошную секс-бомбу с наглым взглядом, с хитрой улыбочкой на полных губах. Главный перебирал фотографии, словно раскладывал на столе пасьянс.

Наконец он выбрал несколько снимков, сгруппировал их. Якубовский решил задержать номер на полдня. С типографией, экспедицией договориться удалось на удивление легко. Все поняли, в каком нелегком положении газета. Самое главное, все – от печатников до директора типографии – сочувствовали Белкиной, были на ее стороне, словно она для них являлась близкой родственницей.

– Да, Яков Павлович, какие проблемы? Если надо, будем печатать ночью двойным составом. Вы не волнуйтесь, люди на работу выйдут и за это даже ничего не попросят сверх положенного. Мы же вам верим на слово, надо так надо.

Тут же у главного появилась мысль дать в номер на то место, где планировалась статья Белкиной, не только информацию о ней, но, возможно, и интервью с террористом Иваном Черкизяном.

Он снял трубку, набрал номер полковника Терехова:

– Товарищ полковник, вы не могли бы сделать одолжение? Мы даем в номер большой материал о Варваре Белкиной, и я хотел бы туда же подверстать интервью с террористом, несколько его фотографий в камере. Фотограф у меня на месте, машина под парами, приедет сразу же, как дадите добро.

Терехов, несмотря на всю серьезность ситуации, захихикал:

– Приезжайте. Но вряд ли снимок украсит вашу газету, не говоря уж об интервью. Черкизян только и делает, что выкрикивает революционные фразы столетней давности, утверждая, что он Бакунин.

– Ну тогда хотя бы несколько фотоснимков в камере на нарах? Это всегда хорошо действует на читателя, бьет по нервам.

– Ой, не знаю! Разве что поясной портрет.

– А что, его…

– Нет, его никто не бил, он просто непрерывно мастурбирует, причем ни на минуту не останавливается. Феномен какой-то. Надзиратели говорят, что такого еще не видели, да и медики с кафедры психиатрии заинтересовались, утверждают, что случай уникальный.

– Нет, нет, извините, полковник, такой снимок нам не нужен. Может, в другой раз, уже в качестве медицинского феномена.

– Можете подъехать. Мы ему руки за спину заведем, наручники защелкнем и штаны подтянем.

– Высылать фотографа?

– Высылайте, я договорюсь. А на интервью не рассчитывайте, ничего интересного он вам не скажет. Больше никакой у вас информации не появилось, Яков Павлович?

– Нет, пока никакой. На меня они не выходили.

– Ну конечно же, Черкизян у нас, зачем вы его дружкам? Рекламную кампанию вы и так ведете на всю катушку, словно Белкина в Госдуму собралась депутатом баллотироваться.

– Знаете, товарищ полковник, захоти Белкина депутатом стать, она бы это сделала на «раз-два-три-пятнадцать».

– Не сомневаюсь, – сказал Терехов, – с ее энергией да с вашей поддержкой она бы и на кресло спикера могла рассчитывать.

Фотографа главный редактор «Свободных новостей» отправил, строго-настрого предупредив, что снимки должны быть приличными и готовы как можно скорее.

– В общем, одна нога там, другая здесь, снимки у меня на столе, пиво попьешь потом.

Уже стоя в коридоре и прощаясь с фотографом, Яков Павлович услышал, как у него в кабинете разрывается телефон. Обычно он никогда не спешил поднимать трубку, но теперь любой звонок был важен.

– Главный редактор слушает, – бросил он в трубку, уже не притворяясь, что он – это не он.

– Яков Павлович Якубовский? – мягко поинтересовался мужчина.

– Да, собственной персоной.

– Я по поводу Белкиной. Надеюсь, вы уже готовите материал, говорили с милицией? У вас есть новая информация?

– Да. Но с кем я говорю? – Яков Павлович смотрел на дисплей определителя номера, там не загорелось ни одной цифры: наверняка у говорившего был подключен прерыватель.

– Я хочу, чтобы этот разговор остался между нами. Я настаиваю на этом. Ни слова милиции, иначе с вашей сотрудницей случится беда.

– Что такое? – насторожился Яков Павлович, сердце у него екнуло – Мы отрежем ей голову, и вы найдете ее на крыльце редакции.

– Вы террорист? Это тот самый «Новый русский порядок»?

Мужчина сухо рассмеялся:

– Как вы наивны! Вы, наверное, напуганы еще Бердичевским погромом девятьсот пятого года. Нам нужны деньги – триста тысяч американских долларов, – и Белкина будет свободна. Освободят ли придурка Черкизяна, нам абсолютно не интересно, это лишь повод, версия для милиции, чтобы сбить их с толку.

Главный редактор тут же поверил, что его не разыгрывают. Раньше произошедшее казалось ему фантасмагорией, но теперь все стало на место: человека украли и требуют деньги за освобождение. Это он понимал прекрасно, нутром чуял жизненную правду.

– Ни слова милиции, ни слова ФСБ, этот разговор только между нами.

– Но где я возьму такие деньги?

– Я и не говорю, что вы возьмете их из редакционной кассы, а там, где вы всегда берете деньги для издания. Есть же человек над вами, вот к нему и обратитесь. Если денег не будет, вините себя в смерти Белкиной. Завтра утром я с вами свяжусь. А в остальном подыгрывайте следствию, будто вы не в курсе, это в ваших же интересах.

Якубовскому показалось, что вместо телефонной трубки он держит в руках ядовитую змею, шипящую, готовую укусить. Он даже не сразу понял, что разговор оборвался. «Срочно звонить Терехову, – подумал он, но тут же одернул сам себя. – Нет, меня предупредили. А может, Терехов поставил все редакционные теле? фоны на прослушивание? Вот было бы хорошо!»

То, что телефоны в редакции не прослушивались ФСБ, не говорил и не утверждал только ленивый. Любой щелчок, любое нарушение связи воспринималось как посягательство, вмешательство спецслужб. «Наверное, точно прослушиваются, – положив трубку, главный подошел к двери, защелкнул замок. Он ждал, что телефон вот-вот зазвонит, и Терехов поинтересуется, почему он до сих пор не обратился к нему. Но телефон молчал, словно провод был обрезан. – Черт подери, что же мне делать?»

Главный заметался по кабинету. Как всегда в критические моменты, он нашел утешение в собственном сейфе, достал початую бутылку коньяка, блюдце с засохшим почти до стеклянного состояния лимоном и с тоской подумал: "Еще вчера этим коньяком я угощал Варвару. Где же она теперь, сыта ли она, дают ли ей воды? – он налил себе полстакана и мысленно произнес:

– Твое здоровье, Варвара, за успех! Триста тысяч долларов… Дорого же ты стоишь. Значит, я тебя не ценил. За меня бы, наверное, триста тысяч ни одна свинья не запросила, максимум, двадцать", – он залпом выпил коньяк и принялся закусывать засушенной долькой. Долька хрустела на зубах, как подсоленный сухарь, но кислота в ней еще сохранилась. Главный подержал бутылку в правой руке, но понял, что пить больше не стоит. Заткнул бутылку, спрятал в сейф.

«Какая сволочь узнала про Гаспарова? Наверное, конкуренты, но не наши – не журналисты, а его конкуренты, по бизнесу. Хотят вытянуть деньги, понимают, что и Гаспаров Белкину ценит. Как же ее не ценить? Она же у меня форвард, все лучшее в газете от нее, – и тут главный поймал себя на мысли, что рассуждает о Варваре так, как рассуждают о человеке, безвременно ушедшем из жизни. – Что это со мной, совсем человеческий облик потерял! Как я их ненавижу – бандитов, революционеров! Уехать бы отсюда…»

Эта мысль точила главного уже много лет подряд. Все его друзья, одноклассники, даже соседи по подъезду уже давно переселились в мир иной, откуда присылали открытки с поздравлениями – по старой памяти на коммунистические праздники: на Седьмое ноября, Первое и Девятое мая, на Новый год. Кто жил в Канаде, кто устроился в Австрии и Германии, кто в Соединенных Штатах. В Израиле из друзей остались одни неудачники – те, кто и в России из себя ничего не представлял. Журналисты работали там печатниками, режиссеры – санитарами, оперные певцы пели в ресторанах, операторы с «Мосфильма» снимали свадьбы и похороны на любительские камеры.

«Нет, нет, уезжать отсюда нельзя. Там пропаду, в течение года превращусь в старого, морщинистого, постоянно брюзжащего еврея. Лучше здесь быть главным, чем там богатым. Здесь я человек уважаемый, даже бизнесмены уровня Гаспарова принимают меня как равного. Здесь у меня есть машина с личным шофером, здесь вся редакция на меня молится. Ведь я для них как раввин – решаю проблемы, вершу суд, разбираю споры и принимаю единственно верное решение… А решение заключается в том, что надо ехать и доложить Гаспарову, пусть у него болит голова. Все-таки хорошо, что похитители – не сумасшедший „Новый русский порядок“, а нормальные бандиты, которым нужны лишь бабки, а мировой порядок их не колышет. К ним-то я уже привык, хотя, может быть, – складывая портфель, подумал главный, – было бы лучше, если бы это действительно были баркашовцы. Скандала куда больше. Но кто мешает разворачивать кампанию именно под таким углом? Тут меня поддержат и на Западе, и на Востоке. Террористов не любят, какой бы национальности они ни были.»

* * *

– Триста тысяч, – сказал Гаспаров Якубовскому, когда тот сидел у него в гостиной, – это большие деньги. У меня таких нет, и твоя Белкина их не стоит.

– Они же ее убьют, – бескровными губами проговорил Яков Павлович, представив себя на месте журналистки.

– А я что могу сделать? Я не касса взаимопомощи, – спокойно ответил Гаспаров. – У меня все деньги в обороте, их нужно выдернуть.

– Все-таки вы их дадите?

– Попробую, – неуверенно пообещал Гаспаров. – Но ты должен с ними поторговаться, сбить цену, тянуть время. К тому же я не уверен, что Белкина жива.

– Не может этого быть, – прошептал Якубовский.

– Какой смысл им ее отпускать? Она же их потом опознать может, навести…

И тут Якубовский не выдержал:

– Что, сильно журналисты НТВ навели на чеченцев, которые их в заложниках держали?

– За них заплатили полтора миллиона. Сбей цену до ста тысяч, эти деньги я потяну.

Якубовский чувствовал себя последней сволочью, которая не может помочь своему человеку.

– Откуда они о вас знают? – наконец, набравшись смелости, спросил Якубовский.

Гаспаров остановился и посмотрел на главного редактора так, как смотрят на непонятливого ребенка.

– И меня это интересует, и я хотел бы получить ответ на этот вопрос. Белкина не подозревала о моем существовании? Журналист она ушлый…

– Нет, что вы, только я один знаю, кто реальный хозяин газеты.

Гаспаров вздохнул:

– Дела не так уж плохи. Чем больше шума будет, тем больше шансов, что Белкина останется жива, тем выше тираж газеты. Все идет нам на руку. Думаю, ты еще сможешь выпить вместе с Варварой. Я пришлю к вам в редакцию коробку хорошего коньяка.

– Что же делать сейчас?

– Ждать, тянуть время, сбивать цену. Я по своим каналам попробую разузнать, что к чему, кто на нас наехал.

«Не на нас, а на вас, на тебя, Эдуард Таирович», – подумал, но не сказал вслух Якубовский.

Гаспаров спокойно, словно ничего не произошло и жизнь по-прежнему безоблачна, подошел к аквариуму, взял на кончик сверкающего ножа немножко корма из стеклянной банки с притертой крышкой, медленно ссыпал его на поверхность воды. Корм медленно начал оседать, рыбки в аквариуме ожили, принялись поглощать набухшие частички корма, которые медленно, как снег, опускались на дно. Продолжалась эта сцена довольно долго – минут пять или семь.

Якубовский сидел на краешке кресла, он чувствовал себя неуютно и потерянно.

– Ты материал подготовил?

– Да, я все сделал. Фотографии, воспоминания, даже запланировал поместить фотографии этого самого террориста.

– Это нормально, такое должно покатить. Не каждый день крадут журналистов – даже в Москве. Если бы где-нибудь в Чечне или на Ближнем Востоке, так это было бы понятно, а то – в центре России. На телевидении ухватились за эту новость?

– Да, она идет первой во всех информационных сообщениях.

– Славно, славно, – потер ладонь о ладонь Гаспаров. – С чего ты взял, что они обо мне знают? Фамилия, насколько я понимаю, не звучала?

– Но говорили о вас довольно уверенно.

– Мало ли что я могу предполагать, мало ли что взбредет в пьяную голову? Наверное, все будет отлично, но надеяться надо на худшее.

На этой оптимистической ноте Гаспаров выпроводил главного редактора, еще раз напомнив, чтобы ни в коем случае не связывался ни с милицией, ни с ФСБ.

Не успела за главным редактором захлопнуться дверь, как в гостиной появился Тимур. Его лицо было мрачно.

– У тебя что, понос?

– С чего ты взял?

– Лица на тебе нет, да и руки дрожат. Тимур вытащил руки из кармана дорогого пиджака, посмотрел на кончики пальцев. Пальцы действительно дрожали, перстень с печатью выдавал дрожь – сверкал, как мигалка «Скорой помощи».

– Уж лучше бы понос, от него хоть таблетки есть.

– Ты не дергайся. Узнал, откуда кассета в Москве появилась?

– Ее не наши люди делали. Самое хреновое, – продолжал Тимур, – что она с лазерного диска переписана. А дисков всего два: один у меня, второй на студии.

– Значит, у кого-то из наших копию либо украли, либо мерзавцу мало показалось, и он решил подзаработать. Это же как он, мерзавец, всех подставил! Если только менты унюхают след, ни тебе, ни мне, ни Мамонту с его работниками несдобровать, всех начнут шерстить.

– Мои продать не могли, я их отбирал как на атомную подводную лодку. Никто из наших на это не пошел бы. , – Думаешь, Петрович устроил подлянку?

– Этот может.., если взять во внимание, как мы с ним обошлись… Ему терять уже нечего.

– Тимур, успокойся, Петрович не тот человек, чтобы так изощренно действовать. Мы его людей положили, он бы наших положил.

– А если ему подсказал кто-нибудь?

– Кто же? Ты? Я? – Гаспаров смотрел на своего компаньона, тот смотрел на Гаспарова. – Нравишься ты мне, с Белкиной хорошо придумал – и статьи нет, и шума много. Пройдет время, может, мы ее и отпустим. Забудут о девчонках, тогда и статья не в дугу станет, сама писать не захочет. Я и главного прижать могу, он нулевой в этом деле. Пока с Белкиной шум стоит, мы разберемся с Петровичем, чтобы на рынке ни одного человека с его товаром не было, и не только в Москве, но и в Питере, и в Ростове. Пошли наших на рынок, на Горбушку, пусть все профильтруют, процедят, как рыбий корм измельчат, и выяснят, откуда у этого дерьма ноги растут. Разобраться надо будет показательно – так, чтобы чужим неповадно стало нашим товаром торговать, даже в руках держать.

– Это, конечно, можно. С утра и займемся.

Глава 12

Сильвестр даже не подозревал, интересы каких людей он затронул. Он знал, что кассета с подростковой порнографией не принадлежит Петровичу, на которого он работал. Инженер, перегонявший кассеты в доме на Медвежьих озерах, предложил ему заработать, предупредив, чтобы держал язык за зубами.

Кто снимал этот фильм, Сильвестр понятия не имел, но, просмотрев, понял, что товар найдет покупателя. Продавал он фильм с героинями-малолетками, развлекающимися на крыше дома, осторожно, когда был уверен, что покупатель надежный. Пока он успел продать всего дюжину кассет. Дома оставался еще ящик. Сильвестр знал, что дом сожгли и что инженер, давший ему на реализацию кассеты, погиб при пожаре. Так что теперь он оставался полновластным хозяином этого фильма. Копии были отличного качества, записаны прямо с диска, поэтому вполне можно было, оставив с пяток кассет на развод, перегонять его самому на бытовых магнитофонах и потихоньку продавать. С каждой кассеты он получал два доллара сверху. Неплохой приработок, и делиться ни с кем не надо. Продашь за месяц шестьдесят кассет, лишний стольник получишь. Поди, плохо?

Сильвестр с самого утра появился на рынке. Как всегда, оставив автобус во дворе, он сновал между любителями видео, неторопливо жуя жвачку.

– Ну что, пока ничего? – взглядом обращался он к лоточником.

Те отрицательно качали головами:

– Покупатель еще не пошел, то ли спит, то ли день сегодня не грибной.

– Ну как дела, малыш? – обратился Сильвестр к рослому мужику лет шестидесяти, торгующему аудиокассетами.

– Вон, глянь, с тебя пиво, кроме всего прочего. Сильвестр мгновенно проследил взглядом туда, куда указывал лоточник. У противоположного развала с ноги на ногу переминался мужчина с длинными волосами в дорогой кожаной куртке. На бандита он не был похож – скорее всего представитель творческой интеллигенции: то ли художник, то ли артист. «Скорее артист, крепко сложен, прикинут неплохо.»

Сильвестр неторопливо приблизился и задал вопрос, состоявший из одного слова:

– Интересуетесь?

По взгляду, каким мужчина посмотрел на него сверху вниз, Сильвестр понял, этот интересуется – его покупатель. Мужчина ему не понравился, что-то презрительное было в его взгляде и в очертаниях рта, словно он других не считал за людей. «Точно, артист! Так со сцены в зал смотрят.»

– Интересуюсь. Что у тебя есть?

– Много чего, все, что пожелаете.

– Чего же я желаю? – мужчина вытащил из кармана руку, сверкнул перстнем.

Даже на глаз Сильвестр определил, что перстень дорогой, с настоящим бриллиантом, да и в мочке уха поблескивал маленький бриллиант.

– Если обычное, то мне его в жизни хватает. Чего-нибудь такого, чего у других нет.

– Негритянки, китаянки, вьетнамки, бомжи… – скороговоркой принялся перечислять товар Сильвестр.

Мужчина движением головы давал понять – «нет», пока не услышал нужное слово.

– Малолетки, старухи…

– Стоп, – сказал мужчина, – малолетки и старухи. Это любопытно. Старухи-то хоть древние, толстые, морщинистые, а малолетки гладенькие, миниатюрные?

– Это раздельно, – пояснил Сильвестр. – Малолетки на одной кассете, старухи – другое кино.

– Не вопрос, – сказал мужчина, вытаскивая из кармана портмоне.

– Что вы, не здесь, я с собой не ношу. У меня в карманах жвачка, ключи и сигареты, а в рюкзаке вполне приличные фильмы: легкая эротика, «Калигула»…

– Короче, полный отстой, – резюмировал мужчина. – Ну что ж, ты поведешь меня в закрома, пощупать, посмотреть золотые россыпи? Монитор у тебя хоть есть?

– Что вы, какой монитор! Я бедный человек.

Мужчина усмехнулся:

– Действительно, был бы ты богатый, то покупал бы, а не продавал.

Такие рассуждения Сильвестру не понравились, и мужчина не нравился ему все больше и больше. Но за сегодняшнее утро он не продал ни одной кассеты. Было похоже, что день сегодня неудачный, не уйдет ничего. Поэтому Сильвестр решил: «На безрыбье и рак рыба. Что я ему в душу буду заглядывать? Мне замуж за него не идти. Мужик как мужик. Нужны ему кассеты, пусть платит. Получит».

– Пойдемте, – вежливо и угодливо произнес Сильвестр и засеменил.

Мужчина смотрел на ботинки Сильвестра. Ботинки наверняка сорок шестого размера, но носки загнуты и переломаны не были, ботинки приходились Сильвестру впору. «Этакий лилипут, а такие гигантские лыжи!» – мужчина неторопливо двинулся вслед за Сильвестром.

Когда выбрались из толпы, мужчина оглянулся и чуть заметно качнул пальцем. От покупателей отделились еще двое широкоплечих, а потому кажущихся не очень высокими парней. Они шли в отдалении, о чем-то беседуя, делая вид, что не имеют отношения ни к Сильвестру, ни к его спутнику.

– Далеко еще шагать?

– Не очень, во дворе.

Добрались до микроавтобуса. Сильвестр сунул ключ в дверцу, посмотрел на спутника. Тот стоял, склонив голову набок. Никого и ничего, что могло вызвать подозрение торговца порнопродукцией, не было. Двое следовавших за ними парней свернули за микроавтобус и вошли в подъезд, даже не оглядываясь.

– Сейчас найду, – сказал Сильвестр, забегая в салон. Мужчина спокойно следил за тем, как Сильвестр откидывает сиденье и роется в ящике.

– Вот, пожалуйста.

Мужчина уже сидел в салоне, держа две кассеты в руках.

– Вот это девочки, а это бабушки. Так сказать, внучки и бабушки.

Мужчина вытащил кассету из футляра, осмотрел ее. Остановился на маркировке. Затем задвинул дверь и вынул из внутреннего кармана куртки еще одну кассету без футляра. Сунул их под нос Сильвестру.

– Посмотри сюда.

– И что я должен увидеть?

– Кассету. Смотри внимательно, они из одной серии. Эту кассету ты продавал?

– Может, и я. Ну и что из того? У меня вон сколько кассет, я торговец, а не производитель, что дадут, то и реализую.

И тут возле микроавтобуса появились те самые крепкие парни, которые заходили в подъезд. Сильвестр похолодел. То, что все они не из милиции, это ясно, на ментов у него был нюх. Если бы у него появилось хоть малейшее подозрение, он бросил бы своего покупателя еще на рынке и, сославшись на какую-нибудь очень вескую причину, исчез бы с глаз долой.

«Это не менты, это бандиты», – понял Сильвестр. Но на кого они работают, чего хотят от него, маленького человека в прямом и переносном смысле, было неясно. Тем временем его уже придавили к сиденью. Он увидел лезвие ножа, длинное и узкое. Такое лезвие пропорет его насквозь, и острие на два пальца выйдет из спины.

– Фильм с малолетками – это три девчонки, забавы на крыше?

Сильвестр кивнул.

– А теперь расскажи, где ты взял эту кассету?

– На рынке купил.

– Ты продавец, а не покупатель, – напомнил обладатель бриллианта.

– Я купил кассету, понемногу переписывал и продавал.

– Много продал?

– Штук пять.

– Точнее!

– Тринадцать.

– Несчастливое число – тринадцать. Еще их у тебя МНОГО?

– Это последняя.

– Ты мне хочешь сказать, что эти кассеты не с лазерного диска перегнали?

Сильвестр хотел соврать, но по блеску глаз обладателя бриллиантов понял, что того не проведешь: в предмете, о котором идет речь, он разбирается лучше Сильвестра.

– Ладно, ребята, я все скажу, только не бейте меня. Я не сам переписывал ее, мне на реализацию один мужик дал…

– На Петровича работаешь?

– Откуда же я знаю, Петрович или Васильевич? Мне дают кассету, я продаю, вечером забирают выручку.

– Красиво говоришь. Сейчас мы к тебе домой поедем, ты нам все отдашь, что тебе не принадлежит. Фильм краденый, ты это знаешь. Штраф заплатишь – штуку баксов для начала.

– Ребята, нет у меня таких денег! Сильвестр человек бедный, двести баксов в заначке, да и те при себе, прямо сейчас отдать могу.

– Погоди, дорогой, мы убедиться должны. Резать тебя без надобности не станем, это бизнес.

Сильвестра немного отпустило, даже щеки у него порозовели. Деньги у него дома лежали в нескольких местах разными суммами. Помнил он, где лежит и штука баксов. Деньги были приклеены скотчем к днищу старой грязной газовой плиты, такой грязной и липкой, что нормальный человек побрезгует ею пользоваться, не то что прикасаться.

– Сядь за руль, а он будет говорить, куда ехать.

Парень, который не проронил ни слова, сложил свой длинный нож, устроился за рулем. Сиденье ему пришлось отодвинуть до самого упора, но все равно коленями он упирался в баранку.

– Как на таких машинах ездят?

Сильвестр решил, что предпринимать какие-либо действия в данной ситуации просто бессмысленно, трое бандитов сделают с ним все, что угодно: порежут на капусту, разорвут на части. «Лучше их не злить. По дороге что-нибудь обязательно придумаю.»

Мысли, словно сорвались, лихорадочно вертелись в голове.

Когда подъехали к дому, Сильвестр уже смирился с тем, что у него заберут все деньги, все кассеты, все мало-мальски ценное. «Сам виноват! Торговал бы своим, законным, все было бы в норме. Позарился на чужое, вот и отвечай по полной программе.»

«Полная программа» могла обернуться пятью тысячами долларов и всяким барахлом, которое при реализации могло дать еще с тысячу.

– Ботинки можете не снимать, – сказал Сильвестр, открывая дверь в свою смердючую однокомнатную конуру.

Мужчина с бриллиантом хмыкнул и вытер ноги о грязный коврик. Сам Сильвестр попытался сесть на стульчик, чтобы развязать шнурки, но его схватили за шиворот и поволокли в комнату.

– Видеопират, – усмехнулся мужчина с бриллиантами, разглядывая Сильвестра в домашней обстановке.

Сильвестр вписывался в нее великолепно. Все в квартире было миниатюрным: низкая кровать, детские стульчики, маленькие рюмочки в серванте, микроскопические подушки, чуть больше тех, в которые втыкают иголки.

– Живешь ты как свинья!

На это замечание Сильвестр в душе немного обиделся. Он был чрезвычайно горд своим телевизором – купил самый крутой, с огромным экраном и стереозвуком.

Сильвестра толкнули в грудь, усадили на диван. Мужчина с бриллиантом брезговал на что-либо сесть, даже стол его не устроил. Он так и остался стоять посреди комнаты, касаясь головой люстры.

Двое парней вытащили на середину комнаты ящики с кассетами.

– Где кассеты с девчонками? – глядя на ящики, поинтересовался мужчина.

– Вот этот, – указал ручонкой на полный ящик Сильвестр.

– Ты же говорил, что их всего пара штук.

– Посмотри, не врет? – предложил обладатель бриллианта одному из своих подручных.

Тот вставил кассету в видеомагнитофон. На огромном экране телевизора появилась голая девчонка. Экран был таким огромным, что девушка оказалась больше своих натуральных размеров. От этого всем в комнате сделалось немного не по себе.

– Я не вру, вот все кассеты, которые у меня есть, – причитал Сильвестр, – а лазерного компакта я не брал! Он у видеоинженера…

– Мишей, кажется, его звали? – спокойно сказал мучитель Сильвестра. – Он еще хвост на затылке стягивал.

Сильвестр понял, что именно эти люди разгромили студию, убили обслуживающий персонал. «Черт дернул меня связаться с краденым фильмом!» – снова с тоской подумал торговец-недоросток.

– Деньги где? – спросил бритоголовый.

– Под выдвижным ящиком в серванте.

– Сколько?

– Там ровно штука и двести еще – в портмоне с собой.

Бандиты переглянулись:

– Это все?

Сильвестр почувствовал, что передерживает паузу для того, чтобы ему поверили.

– Отдавай все, зачем врать?

Сильвестр назвал еще один тайник, в котором лежала штука, тот самый, под плитой.

– Грязь у тебя, однако, братец, – вытирая руки, сказал обладатель бриллианта, выходя из кухни. В руках он держал завернутые в полиэтилен деньги. – Саша, включи духовку и засунь туда кассеты с порнухой, – шепнул он подручному.

Остальные деньги нашли легко, потому как Сильвестр не был готов к налету.

– Пять штук, – подытожил главный из бандитов, – а неприятностей ты доставил нам на большую сумму. Что делать станем?

– Берите все, что найдете, на счетчик ставьте… – шептал Сильвестр, спинным мозгом предчувствуя скорую расправу, но не желая в нее верить.

Из кухни уже доносился гнусный запах плавящейся пластмассы, духовка почти доверху оказалась загруженной кассетами.

– Не выходит у тебя от нас откупиться, а долги нужно отдавать. Или ты не согласен?

– Я согласен на что угодно.

– Тебя за язык никто не тянул.

И тут Сильвестру зажали рот. Он попытался было укусить обидчика за ладонь, но зубы лишь скользили по грязной, потной ладони. Ладонь оказалась такой огромной, что зажимала не только рот, но и нос торговцу порнографией. Он пытался вырваться, тогда его на несколько секунд приподняли над полом, чтобы он почувствовал собственное бессилие.

Сильвестр сучил ногами, будто ехал на невидимом велосипеде.

– Веревку приспособь, – усмехнулся мужчина, проверяя, на месте ли сережка с бриллиантом.

Бритоголовый срезал веревку прямо в ванной, довольно тонкий капроновый шнур, но зато длинный. Было видно, что для него не впервой прилаживать веревку в комнате, в этом деле он не был дилетантом, не искал несуществующих крючьев на потолке. Сложив веревку вдвое, он привязал ее за батарею парового отопления. Выдвинул на середину комнаты секцию стеллажа с антресолями, высокую, почти до самого потолка, и, перекинув через нее веревку, изготовил петлю.

Глаза Сильвестра округлились, он не мог поверить, что ему предстоит прямо сейчас расстаться с жизнью.

Он исхитрился-таки укусить обидчика за руку, впился зубами в запястье что было сил. Но до кости так и не достал, его ударили по затылку.

– Прощай, недоросток, – прошептал ему в самое ухо обладатель бриллиантов, – твоя смерть – хороший урок для остальных.

Сильвестру набросили веревку на шею и вздернули, легко, как кота. Он подергался и затих. Из-под тонкой веревки, глубоко врезавшейся в шею, сочилась кровь.

– По большому счету он ни в чем не виноват, жертва системы, – ухмыльнулся мужчина с бриллиантом. – Но мне его абсолютно не жаль. А вам, ребята?

– Кассеты гореть начинают.

– Значит, уходим.

Мужчина небрежно прихватил со стола пять тысяч долларов, за двумястами в портмоне покойного не полез.

– Говорят, люди после смерти еще несколько часов слышат, – проговорил бритоголовый.

– Кому об этом знать? С того света еще никто не возвращался. Эй, недоросток, ты меня слышишь? Не отвечает, значит, или обиделся, или не слышит.

Бритоголовый все-таки уважал смерть больше, чем его начальник, он даже незаметно перекрестился.

– Дверь не забудь на ключ закрыть.

В кухне уже полыхала плита, расплавленная пластмасса затекла к горелкам духовки, и дышалось в квартире с трудом.

– Дверь в ванную открой, чтобы из вентиляции воздух свежий поступал.

Мужчины покинули квартиру, прихватив из нее только деньги. В замке хрустнул ключ, бритоголовый зажал его в руке. Они прихватили картонный ящик в микроавтобусе и спокойно отправились на остановку троллейбуса. Обладатель бриллианта курил, глядя с остановки на то, как пляшут за кухонным стеклом квартиры Сильвестра веселые языки пламени.

Наконец послышался неуверенный крик:

– Пожар!

Вскоре со звоном раскололось перегревшееся оконное стекло, и языки пламени вырвались наружу.

– Жаль, не досмотрим, – сказал мужчина, потирая щеку бриллиантовым перстнем.

Подошел троллейбус. В него вошли лишь трое стоявших на остановке, остальные пассажиры решили посмотреть пожар, хоть немного, хоть до следующего троллейбуса. Через две остановки мимо троллейбуса пронеслись две пожарные машины. Выли сирены, сверкали мигалки.

Мужчины даже не переглянулись, лишь бритоголовый морщил нос, от него основательно пахло горелой пластмассой. Он опустил руку под сиденье и разжал пальцы. Плоский ключ беззвучно упал на рифленую резину пола. «Каждый человек живет и умирает так, как этого заслужил, – подумал обладатель бриллиантов. – Интересно, какую смерть заслужил я? Вряд ли мне уготовано умереть в своей постели. Убивая, готовься умереть сам», – довольно трезво рассудил он.

И пейзаж за окном показался ему чужим, словно видел он его не в реальности, а на экране.

* * *

Полковник Терехов уже не верил тому, что Белкину украли террористы. Он просматривал касающиеся Черкизяна скупые документы, все, которые только можно было отыскать. Тот никак не тянул на главаря террористической организации, разве что остальными ее членами были такие же сумасшедшие, как и он сам.

Теперь Иван Черкизян в разговорах со следователем не препирался, с радостью брал на себя ответственность за все взрывы, о которых только писали в прессе. На всякий случай следователь поинтересовался, не он ли организовал взрыв Спасской башни Кремля, после которого от нее камня на камне не осталось.

– Это я, – не моргнув глазом гордо заявил Черкизян, а затем с таким же пафосом поинтересовался:

– Теперь я могу идти домой?

– Зачем вам домой? – устало спросил следователь, раздумывая, стоит ли вести допрос дальше.

– Мне кажется, я утюг забыл выключить.

– Мы его выключили, – машинально ответил следователь.

– Тогда я готов ко всему, готов с гордо поднятой головой взойти на эшафот.

– Я не могу больше! – прошептал следователь. «Это какая-то идиотская ошибка, дурацкое совпадение, – думал полковник Терехов, – но тем не менее факт налицо, Белкиной нет. Но и звонок может быть фальсификацией. Однако журналистка исчезла.» В кабинет вбежал помощник.

– Товарищ полковник, дежурному по ноль два сейчас звонят террористы. Ваш телефон подключен. Терехов сорвал трубку.

– Это террористическая организация «Новый русский порядок», – вещал визгливый голос. – Вы держите в застенках нашего товарища Ивана Черкизяна, русского патриота. Предлагаем вам обменять его на похищенную нами журналистку Белкину. Обмен должен произойти сегодня в три часа дня, справа от колоннады ВДНХ. Черкизян должен быть один возле ниши, на которой мелом нарисован солярный знак. Если мы убедимся, что «хвоста» за ним нет и он беспрепятственно сядет в нашу машину, Белкина окажется на этом самом месте.

Полковник Терехов знаками показывал помощнику, чтобы засекали номер. Тот шепотом отвечал:

– Номер уже засечен, это телефон-автомат в пяти кварталах отсюда.

– Бригаду высылайте.

Говоривший явно не спешил обрывать разговор:

– Чтобы вы удостоверились, что Белкина у нас, вот запись ее обращения. «Здравствуйте, это Белкина, – хорошо поставленным голосом говорила журналистка, привыкшая, что ее слышат миллионы людей. Она назвала сегодняшнюю дату. – Меня в самом деле, – продолжала она, – похитили двое из какого-то „Нового русского порядка“. Обращаются со мной довольно сносно, так что грех жаловаться. По-моему, убивать меня никто не собирается. Уж не знаю, что они от вас требуют, но, по-моему, выполнить это стоит, – что-то зашелестело. – Я сама придумала, как сделать, чтобы вы поверили, что я не вру насчет даты записи. У меня в руках свежий номер газеты „Свободные новости плюс“, – и Варвара принялась зачитывать фрагменты статьи о ее собственном похищении, делая по ходу комментарии. – ..Нет, это уж слишком хорошо обо мне, я далеко не ангел, – а затем ее охватило возмущение. – Значит, из-за долбаного психа Черкизяна они меня похитили? Меня хотят обменять на него?» – изумление и негодование были таким искренними, что Терехов уже не сомневался: Белкина видит статью впервые.

Тем временем две патрульные машины уже мчались к телефону-автомату, из которого связались со службой «02». Лейтенант, сидевший рядом с водителем и сержантом, ничего не понимая, посмотрел на две телефонные будки, в которых никого не было, а на стеклянных дверях висело аккуратное, напечатанное на компьютерном принтере объявление: «Ремонт – окрашено».

– Будь здесь, – лейтенант выбрался из машины и подошел к будке, лишенной двух стекол. Он увидел лежащую на аппарате трубку, к микрофону которой было что-то прикручено изоляционной лентой. Проводок шел вниз, а на полочке для перчаток лежала черная коробочка аудиоплеера, в недрах которого не спеша вращалась кассета. Красный огонек индикатора насмешливо подмигивал лейтенанту, а проводок от второго наушника сквозь разбитое стекло тянулся к трубке соседнего телефона-автомата.

– Вот же черт, – выдохнул лейтенант и осторожно, чтобы не стереть отпечатки пальцев, открыл дверцу и, не выключая плеер, крикнул в микрофон:

– Товарищ полковник!

– Кто это? Что? – не поняв, что происходит, отозвался полковник Терехов. Лейтенант доложил обстановку. – Кто на второй линии? – поинтересовался полковник.

– Сейчас узнаем, – сквозь разбитое стекло лейтенант завладел трубкой из соседней кабинки и, выключив плеер, поинтересовался:

– С кем я говорю?

На другом конце провода сначала опешили, затем раздался женский голос:

– Это редакция «Свободных новостей плюс». А вы кто, террорист? Верните нам Белкину.

Лейтенант тихо выругался и повесил трубку.

– Товарищ полковник, из второй кабины звонили в редакцию «Свободных новостей плюс», так что они знают то же, что и мы.

На этот раз матом выругался уже полковник Терехов, только журналистов в момент обмена ему не хватало.

– Пусть в кабинах автоматов поработают эксперты, а ты, лейтенант, попытайся расспросить, не видел ли кто-нибудь звонившего человека.

До назначенного для обмена времени оставалось два часа, за которые следовало решить множество проблем. Правда, полковнику теперь было не так-то легко отмахнуться от мифической, по его мнению, организации «Новый русский порядок». По всему выходило, что Белкину похитили именно они, выходило, что это не дурацкий блеф.

– Берите под мою ответственность Черкизяна, и везем его менять на журналистку, – немного стесняясь того, что говорит, распорядился полковник.

– Вы уверены? – спросил заместитель Терехова.

– Да, черт возьми! Что мне еще остается делать? Если у тебя есть другой план, скажи.

– Нет, другого плана у меня нет, – признался заместитель в звании майора.

– Срочно расставьте там людей, только абсолютно незаметно. Я уверен, ублюдки из «Нового порядка» уже наблюдают за этим местом. Они сумасшедшие, и, если что, могут Белкиной голову отрезать.

Работа в управлении закипела. Тем временем «волна поднялась» и в редакции «Свободных новостей плюс». Незадолго до дурацкого звонка в редакцию приехал Дорогин, он надеялся узнать у журналистов что-нибудь новое о судьбе Белкиной. Он слышал все сообщение от начала до того момента, когда его оборвал лейтенант милиции. Вся редакция сгрудилась у телефона, включенного на громкую связь. Одновременно шипели и три диктофона, записывалось каждое слово.

Полковник Терехов если бы и попытался сейчас дозвониться в редакцию «Свободных новостей плюс», чтобы попросить журналистов держать язык за зубами, то не смог бы этого сделать. Все телефоны были заняты, газетчики звонили своим друзьям на телевидение, на радио. Новость о том, что через несколько часов произойдет обмен террориста на похищенную журналистку, стоила дорого. Ее прелесть заключалась в том, что не нужно никуда далеко ехать, все произойдет почти в самом центре Москвы.

Муму пару раз попытался расспросить коллег Белкиной о том, как они думают координировать действия, но от него лишь отмахивались, как от мухи, залетевшей в редакционное помещение, мол, пользы от тебя никакой, ты человек чужой. Когда же Дорогин отчаялся что-нибудь узнать, о нем забыли напрочь, и он вышел на крыльцо.

Мимо него прошмыгнул главный редактор, но и его Сергею остановить не удалось. Яков Павлович лишь сдержанно кивнул и тут же юркнул в машину.

"Черт побери, хотя бы кто-нибудь подумал о Белкиной! Все озабочены тем, как продать информацию.

– Журналюги продажные! – бурчал Дорогин, садясь в машину. – Твари бездумные, вам бы только на чужой беде наживаться!

И тут он подумал, что Белкина поступила бы точно так же, она не осудит никого из своих друзей. Он вспомнил, как звучал ее голос, воспроизведенный магнитофоном, в нем чувствовался восторг по поводу того, что она стала центром информационного поля.

«Ребята, кажется, я начинаю вас ненавидеть, почти так же, как мерзавцев из „Нового русского порядка“. Если называть порядком подрыв памятников и похищение людей, то вы на правильном пути.»

Глава 13

Лишь человеку ненаблюдательному могло показаться, что возле колоннады ВДНХ жизнь течет по-прежнему. Двое крепко сложенных мужчин с умными глазами и совсем не испитыми лицами в оранжевых жилетах неумело мели мостовую.

Их абсолютно не интересовало, что окурки остаются на тротуарных плитках, что их новенькие березовые метлы лишь поднимают пыль и мешают прохожим. И неудивительно: никто не учил их в высшей школе милиции подметать тротуары. И уж совсем странно выглядели портативные рации в кармашках дворницких жилетов.

– Третий, я второй, – шепотом говорил дворник в рацию, завернутую в газету, – пока все спокойно, продолжаем наблюдение, – из газеты довольно откровенно торчал отросток антенны.

Второй дворник тем временем отыскал в глухой стене, отгораживающей ВДНХ со стороны автобусной станции, неглубокую нишу, в которой была нарисована свастика. Задумался. В сообщении террористов говорилось о солярном знаке. Мифологии и индоевропейской символике в высшей школе милиции тоже не обучали.

– Третий, я четвертый, – сказал он в рацию. – Нашел фашистский крест.

– Свастику?

– Да, свастику.

– Осмотрите все остальные ниши. Пряча рацию в ладони, мнимый дворник, разгоняя метлой пыль, двигался вдоль стены.

– Тут этих ниш с два десятка будет, – сообщал он, – в одной написано непристойное слово.., так.., здесь признание в любви, дальше какой-то рэпперский прикол…

– Солярный знак один?

– Да, свастика одна, – наконец-то доложил он. – Конец связи, – и спрятал рацию.

Дворники сошлись неподалеку от нужной ниши. Один из них вынул сигарету, второй щелкал зажигалкой.

– Лейтенант, ничего не видишь?

– Я этих ребят заметил, за кустами прячутся. Может, они наши клиенты? – и вновь началась связь по рации.

Двое милиционеров в штатском направились к кустам небольшого парка, отгораживающего автостанцию от улицы. В кустах он обнаружил съемочную группу телевидения, те уже успели раскрутить штатив и пристреливали камеру.

– Убирайтесь отсюда! – сказал милиционер в штатском.

– А вы кто такие? – обиделся корреспондент.

– Мы на службе.

Корреспондент смерил его презрительным взглядом:

– На службе ходят в форме или хотя бы с удостоверением. У меня, например, удостоверение есть, – и он показал пластиковую карточку с броской надписью «Пресса».

– Или вы покидаете это место сами, или же вас уведут силой.

И тут корреспондент, повысив голос, стал говорить что-то о свободе прессы, пусть, мол, ему покажут закон, по которому он не имеет права снимать колоннаду ВДНХ.

– Может, вам еще аккредитация нужна? – кричал он. У милиционера было желание заткнуть корреспонденту рот, но он сдерживался, потому что ушлый оператор уже развернул камеру и вовсю снимал сотрудника органов в штатском. Второй же оперативник пытался прикрыть лицо газетой с завернутой в нее рацией, чтобы его не запечатлели для стопятидесятимиллионной аудитории: после этого на сыскной карьере можно было поставить крест.

– Тихо! – цыкнул оперативник и приложил палец к губам. – Вы знаете, зачем мы приехали?

– Мы знаем, что здесь делаем.

– Можно хотя бы не кричать?

– Можно, – согласился корреспондент, – но с одним условием: мы остаемся в кустах и снимаем все – от начала до конца.

И тут он увидел, как под деревьями, пригибаясь, пробирается другая съемочная группа.

– Они что, ошалели все? – и оперативник, засев в кустах, принялся докладывать полковнику Терехову об обстановке на месте предполагаемого обмена террориста на журналистку.

– Всех гнать к чертовой матери! – разъярился Терехов.

– Закона такого нет, – вздохнул оперативник, – шум поднимут, всех спугнем. Они же, сволочи, лишь только мы с претензиями к ним, тут же на камеру снимать начинают.

– Ваше предложение?

– По мне, – вздохнул оперативник, – пусть уж лучше в кустах сидят, но особо не высовываются.

– Хрен с ними. Предупреди об опасности и возьми с них расписку, что за последствия они претензий к нам потом иметь не будут.

– Есть, товарищ полковник! – радостно согласился оперативник и принялся обходить съемочные группы, которых к этому моменту в кустах уже было четыре.

«Дворники» усиленно мели тротуар. К автобусной станции подъехал странный автобус, без указания маршрута. За лобовым стеклом виднелась табличка «Люди», все боковые окна и заднее стекло закрывали занавески в веселенькие цветочки. И все же любопытные могли рассмотреть сквозь лобовое стекло, что в салоне сидит два десятка омоновцев в спортивных костюмах, а их милицейский инвентарь сложен в проходе между сиденьями. Омоновцы, уложив на подлокотники жестяные щиты, играли на них в карты.

Дорогин долго не мог припарковать машину, на всех стоянках вокруг ВДНХ, как на платных, так и на общественных, стояли гаишники и объясняли, что парковаться временно запрещено. Наконец он смог пристроиться возле гостиницы «Золотой колос».