/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Му-Му

Пощады не будет никому

Андрей Воронин

Герой романа Андрея Воронина и Максима Гарина профессиональный каскадер Сергей Дорогин безжалостно мстит за смерть своих близких. Он готов на все, ему нечего терять. В последний момент он сбрасывает маску глухонемого Му-му и приводит свой приговор врагам в исполнение…

ru ru Black Jack FB Tools 2005-05-26 OCR LitPortal D2BFA3DA-8389-4DC9-BE3C-9D7F8FE5762F 1.0 Андрей Воронин, Максим Гарин. Му-Му: Пощады не будет никому Харвест Мн. 1999 985-433-193-8

Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН

ПОЩАДЫ НЕ БУДЕТ НИКОМУ

Глава 1

Лев Данилович Бирюковский проснулся на рассвете, в начале седьмого. Шторы на окнах, выходивших в сад, за которым открывалась панорама водохранилища, были плотно задернуты.

«Сколько же сейчас времени?» — подумал Бирюковский и, тяжело пошевелив головой, открыл глаза.

В огромной спальне все еще горел желтоватым светом торшер. Лев Данилович протер глаза и тупо посмотрел на циферблат.

— Черт подери, — пробурчал он, — сколько же я спал?

Выходило, что спал Лев Данилович всего лишь три часа, если можно назвать сном то тяжелое состояние, в котором он пребывал до этого. Да и проснулся Лев Данилович не потому, что выспался, а потому, что его преследовал страх. Он почувствовал — все его тело под шелковой пижамой липкое от холодного пота, а внутренние органы испытывают мелкую дрожь.

— Боже, что это такое со мной? — Лев Данилович повернулся на бок и принялся искать на тумбочке спасительные таблетки.

Наконец он нашел пластиковую четырехгранную бутылку, вытряхнул из нее сразу несколько обтекаемых по форме пилюль на потную ладонь, зажмурился, сунул пилюли в рот и попытался разгрызть. Лекарство на вкус было отвратительным, и Лев Данилович едва сдержался, чтобы не сблевать прямо на толстый ковер. Но адскую пытку стоило выдержать — разжеванное лекарство быстрей усваивается, чем проглоченное целиком, а значит, и помогает быстрее.

«О, проклятье! Знал, знал, сам себе говорил, не надо ехать на эти чертовы поминки, на эти долбаные сорок дней! Знал, что расстроюсь, но не думал, что так напьюсь».

Конечно же, он мог вечером поехать в Москву, в свою огромную квартиру и лечь спать не один, а рядом с женой. Тогда бы она с утра подносила ему стакан с минеральной водой и таблетками. Но после застолья Льву Даниловичу страшно не хотелось ехать к себе домой, видеть кого-либо, а тем более жену, которая начнет расспрашивать, что да как, примется зло шипеть, проклиная покойного Мерзлова, из-за которого ее муж так напился. Поэтому Лев Данилович и приказал водителю, чтобы тот вез его за город.

— Господи, — бормотал банкир Бирюковский, нащупывая ногами теплые комнатные тапки, — ну почему мне так плохо? За что такие мучения?

В камине еще тлели уголья, в большой спальне было довольно-таки тепло, но Бирюковского знобило. Он ежился, тряс лохматой, нечесаной головой. Брился он обычно утром, и сейчас на его щеках была темная густая щетина.

— Будьте вы все неладны, кровопийцы! Все из-за вас, все из-за вас!

«А кто именно — вы?» — внезапно подумал банкир и сообразил, что и мысли теперь ему не подвластны, будто голова живет своей, независимой от всего остального тела жизнью.

И вдруг Льву Даниловичу показалось: то, что с ним происходит сейчас, уже когда-то было и является повторением. Бирюковский напрягся, накинул на плечи пуховое одеяло.

«Было, было.., когда же это со мной уже случалось? О, господи, ничего не могу вспомнить, голова раскалывается. И что же мне такое снилось, что это был за ужас? Ах да, за мной гнались. Но страх, жуткий, чудовищный, возникал не от погони».

Погони Бирюковский не боялся даже во сне. Страх исходил от лабиринта, от серых шершавых стен, над которыми простиралось лишь безоблачное небо, а внизу вместо пола лежало идеальное, без стыков, зеркало, на котором почему-то, как на снегу, оставались вдавленные следы босых ног.

"Мои следы! — вспоминая сон, думал Бирюковский. — Следы, по которым ясно, что у человека сильно развито плоскостопие. Да, лабиринт… Какого черта только я забрался в этот лабиринт? — вполне серьезно, даже забыв о том, что это сон, принялся рассуждать Бирюковский. — Что меня туда загнало или кто? Почему я в него влез?

А ведь лабиринт начинался просто — белой дверью, которую, потянув за ручку, я отворил и, быстро ступив за порог, закрыл. Помню отчетливо, я поворачивал ключ. Дада, я поворачивал ключ… Как же преследователи могли попасть в лабиринт? Стены ведь были высокие, как двенадцатиэтажный дом, без швов, без стыков — крашеный шершавый бетон. И только безоблачное, холодное, далекое небо, по которому даже не пролетали птицы. И я бегу по этому лабиринту, бегу, спотыкаюсь, падаю на колени…"

Рука Льва Даниловича нащупала высокий стакан с минеральной водой, и мужчина пятидесяти лет от роду принялся жадно пить воду, стакан стучал о вставные металлокерамические зубы.

Наконец ему стало немного легче, но страх тут же вернулся, лишь он закончил пить.

— Кто в доме? Кто здесь есть еще? — сам себя спросил мужчина.

Ему показалось, что он один в огромном доме и больше никого нет, ни одной живой души. И те, кто за ним гнался, возможно, уже приближаются, вскоре хлопнет дверь, и он услышит шаги, затем топот, а после этого будет." То, что произойдет после того, как в дом ворвутся преследователи, Лев Данилович даже боялся себе представить. Он вскочил, одеяло упало на ковер.

— Эй, эй! Есть тут кто-нибудь? Вы где, где вы все?

Куда подевалась моя охрана, мать вашу.., вы что, подохли за ночь?

Послышались шаги, топот, и вскоре на пороге возникли двое из охраны Бирюковского. У каждого из вбежавших имелось оружие, но пока еще пистолеты покоились в кобурах.

— Что случилось, Лев Данилович, какие проблемы?

— Мать вашу… — вытирая мокрую испарину со лба, пробормотал Бирюковский, — где вы все бродите?

— Сидели внизу, как положено. Еще двое дежурят на улице.

Лев Данилович, увидев свою охрану, с облегчением вздохнул.

Охранники переглянулись:

«Да, хозяин явно перебрал, давно с ним такого не случалось».

— Может, доктора вызвать? — услужливо осведомился один из охранников.

— На хрен мне нужен доктор! — воскликнул Бирюковский. — Который час? — спросил он, хотя и сам знал, что нет еще и семи. — Откройте шторы, — приказал он.

Охранник подошел и раздвинул тяжелые, почти непроницаемые шторы. Утренний свет хлынул в спальню.

Хозяин с облегчением вздохнул.

— О боже, наверное, я вчера все-таки перебрал.

Да уж, перебрал.

— Бывает, Лев Данилович, с каждым бывает.

— Да, да, бывает… — мимоходом ответил Бирюковский. — Черт подери, что происходит? Во сколько я приехал?

— В начале третьего, Лев Данилович.

— В начале третьего? Не может быть! — тряхнул головой Бирюковский.

Назови ему сейчас самую невероятную цифру и самое невероятное время, он бы с легкостью поверил. Он хорошо помнил начало поминок, помнил огромный зал ресторана. На удивление, там собралось немного людей, и почти всех Лев Данилович знал. Знали, естественно, и его. Там были самые близкие — те, кто с покойным Савелием Мерзловым вел какие-то дела, находился на короткой ноге.

Даже родственников на это скорбное мероприятие не позвали, они собрались в другом месте. Слава Богу, денег хватало, и можно было позволить себе все что угодно.

Огромный зал, масса официантов, бесконечно длинный стол, и за ним всего лишь человек тридцать. Половина стульев, а может чуть больше, оставались свободны. Все собравшиеся на сорок дней сидели рядом друг с другом очень кучно — так, словно это могло их от чего-то спасти. Все были напряжены, всех сковывал страх.

Никто не понимал, что же в действительности произошло с Савелием Мерзловым. За те сорок дней, которые миновали со дня его смерти, друзья, деловые партнеры, родственники старались забыть о происшествии. Но это не удавалось, слишком невероятной казалась его нелепая смерть. Чтобы такой жизнелюб, бабник и оптимист, как Савелий Мерзлов, да бросился сам с моста в реку? В это никто не верил. Да, врагов у Мерзлова было не счесть, не меньше, чем у каждого, сидящего за скорбным столом.

И самое страшное, что враги были общие.

Чтобы расследовать гибель, на ноги были поставлены и ФСБ, и МВД, и частные сыскные структуры. Даже криминальный мир участвовал в расследовании этого странного дела. Но никто ничего пока не мог прояснить и расставить точки над i.

Обычно убивают те, кому смерть принесет ощутимую выгоду. Но самое интересное, что смерть Савелия Мерзлова никому не принесла выгоды и никому не могла принести. С его смертью ушли в песок многие контакты в темных нелегальных сделках, а вместе с контактами, о которых знал только Савелий, ушли и деньги. Если бы его тело не обнаружили, если бы оно не всплыло и не прибилось к берегу, то тогда, скорее всего, сидящие за столом пребывали бы в уверенности, что Савелий Мерзлов убежал — находится сейчас где-нибудь за границей, носит в кармане паспорт с чужим именем и преспокойно тратит их деньги. Но этого не произошло. Можно было строить самые невероятные догадки, но ни одна из них не вела к истине. Слишком уж мало имелось достоверных фактов, вернее, их не было вообще.

Да, вечером Савелий Мерзлов приехал к своей любовнице. В доме случился пожар. Мерзлов решил покинуть квартиру, так поступили жильцы почти всего Дома. Его видели возле дома, видели, как он садился в машину. Единственное, что знали об этой злополучной машине, — иномарка, но ни ее цвета, ни ее номера в сутолоке, в панике никто даже не заметил. Куда уехал Савелий Мерзлов, какого черта оказался ночью на мосту через Волгу и был ли он вообще на мосту? Как он оказался в реке и почему не воспользовался своей машиной, ведь телефон был с ним?

Вопросов набралось намного больше, чем ответов. Одним из самых животрепещущих оставался вопрос о том, куда подевался портфель Мерзлова, с которым он почти никогда не расставался, который он держал возле кровати, когда лез под одеяло к своей любовнице. Может, портфель утонул в речном иле вместе с телефоном и бумагами? Это было бы благом для всех собравшихся в ресторане, тогда можно чувствовать себя спокойно.

Но, с другой стороны, если бы портфель попал в чьи-то посторонние руки, то это было бы несложно вычислить. Слишком уж важные документы находились в портфеле, при помощи которых можно было шантажировать большую часть собравшихся за столом. А собравшиеся являлись предпринимателями далеко не средней руки — банкиры, бизнесмены, владельцы контрольных пакетов акционированных предприятий. Но пока документы не всплывали ни в прямом, ни в переносном смысле. И из этого можно было сделать вывод, — во всяком случае, хотелось сделать: документы исчезли бесследно и уже не всплывут.

Говорили мало, даже дежурных фраз о покойном почти не звучало. Да и кто мог сказать что-нибудь хорошее о Мерзлове? Язык не поворачивался, он был таким же мерзавцем, как и все, присутствовавшие на этом скорбном мероприятии, а может, в чем-то и превосходил собравшихся. Говорили недомолвками:

«…да, был, да знал, много знал, но за это не всегда убивают…»

«…есть же те, кто знает куда больше, и так они ходят…»

«…самоубийство? Бросьте, какое самоубийство, все мы знали Савелия…»

Постепенно все напивались. День был субботний, и завтра работать никто из присутствующих не собирался. У всех имелись шоферы, машины, охрана, так что о доставке домой никто из присутствующих не беспокоился. Как ни пытались отвлечься собравшиеся, это им не удавалось, словно бы труп Мерзлова лежал прямо на столе, на всеобщее обозрение, напоминая каждому, что может случиться с ним самим.

Бирюковский потряс головой, и ему показалось, что его мозг превратился в основательно застывший студень. Но голова понемногу перестала болеть, возможно, это подействовали таблетки, и он почувствовал себя немного лучше, лишь соображать еще не мог — только вспоминать. С трудом поднялся, ощутив босыми ступнями толстый ворс ковра. Он сделал такое движение, будто бы вытирал ноги, придя с грязной улицы в квартиру.

Этот нехитрый массаж немного разогнал кровь в теле, но до головы она еще не дошла.

Бирюковский подошел и выглянул в окно. Знакомый пейзаж показался ему каким-то фантастическим, словно бы кто-то, пока он спал, подменил в нем несколько деталей и словно бы эти детали пришли в пейзаж из его кошмарного сна. А вот какие именно, он сообразить не мог. Огромное водохранилище, другой берег которого утопал в предрассветных сумерках, серый снег, черно-рыжие, словно скрученные из ржавой колючей проволоки деревья, маленькие домики, разбросанные там и сям среди грязного снега, — все это производило гнетущее впечатление. Но и тусклый желтоватый свет торшера, горевший в комнате, тоже не радовал душу, не было в нем уюта, тепла.

Лев Данилович поежился, подумал, что в комнате страшно холодно. Он приблизился к камину, взял в руки кочергу и принялся ворошить еще поблескивающие красным, почти до конца прогоревшие уголья.

Охранники молчали, ожидая, что же им прикажет хозяин. А тот и сам не мог принять решение. С одной стороны, ему хотелось побыть одному, но в то же время он понимал, что, лишь только останется в одиночестве, ему захочется иметь рядом хоть одну живую душу.

«И неважно, кто это — кот, собака, охранник или женщина».

Он все-таки махнул рукой, показывая, чтобы охранники ушли, справедливо рассудив, что не стоит показываться им на глаза в таком неприглядном виде, уважения к нему это не прибавит, хотя охранники видели его во всяких ситуациях.

— Привести себя в порядок, привести себя в порядок, — несколько раз повторил Бирюковский, убеждая себя в очевидном.

«Таблетки — ерунда, только симптомы снимают, а причину болезни не лечат, главное, чтобы отрава вышла из организма. Горячий душ, потом холодный, крепкий чай, прогулка на свежем воздухе.., пусть с потом выйдет вся отрава, и тогда я смогу соображать, тогда мир перестанет казаться таким мрачным и серым». — Но даже двигаться не хотелось. Бирюковскому приходилось заставлять себя переставлять ноги, думать о каждом шаге. И хотя душевая комната находилась прямо за дверью спальни, дорога туда показалась ему очень длинной.

Когда он отдернул шторку душа, то в голову ему пришла абсолютно крамольная для христианина, каковым считал себя банкир Бирюковский, мысль:

«Наверное, так же Христос брел на Голгофу, волоча тяжеленный крест».

Вода, отрегулированная неверной рукой, тут же обожгла кожу, но Бирюковский терпел до последнего, глядя на то, как розовеет, краснеет его жирное, обрюзгшее тело.

В большое зеркало, укрепленное на противоположной от душевой кабинки стене, он старался не смотреть. Уже лет десять, как Бирюковский в зеркале разглядывал лишь свое лицо и пальцы, украшенные перстнями.

«Нужно же что-то делать!» — каждый раз отводя взгляд в сторону и ощупывая свой живот со слоновыми складками, думал он, обещая себе, что завтра же, а то и сегодня вечером спустится в зал на первом этаже, где полно всевозможных тренажеров, к которым его руки не прикасались месяцами.

Единственное, чем он занимался более или менее регулярно, так это гонял шары на бильярде. Он мог играть в одиночестве и в компании, на деньги и просто так. Он мог, навалясь животом на борт бильярда, по четверти часа прилаживаться, нацеливаться, подводя кончик кия, натертый голубоватым мелом, к шару, выточенному из слоновой кости, размышляя, как бы получше нанести удар, в уме прикидывая будущую траекторию. И каждый раз ему казалось, что шар пойдет именно так, как он предвидит. Но следовал удар — и надежды, как правило, оправдывались не полностью. Он забивал шар в лузу, но не тот, на который рассчитывал, надеялся на два, а получался один.

Ванная комната наполнилась паром, похожим на предрассветный туман, и Бирюковский уже не мог разглядеть пальцев на вытянутой руке, не мог разглядеть, как сияет в перстне его любимый, четырнадцати каратов, бриллиант — предмет зависти многих его партнеров и соперников. Бирюковский поднес перстень к глазам, смахнул с камня капли воды, затем лизнул языком теплый камень. Тот вспыхнул всеми своими гранями, и это вызвало улыбку Льва Даниловича.

«Ишь ты, — подумал он, — самый обыкновенный углерод, можно сказать, уголь, графит, который копейки не стоит, а отлежался под землей, в недрах, огранили его, и сияет, меня радует. Нет, не копейки он стоит».

Сумму, которую заплатил Бирюковский за алмаз, он боялся произнести даже в мыслях, потому что перстень с этим камнем стоил раз в десять больше, чем он уплатил государству налогов за всю жизнь и даже собирался заплатить. Немногие люди даже в мире, не то что в Москве, могли похвалиться подобным камнем.

Шумела вода, утробно урчала в трубах. И тут Бирюковский вздрогнул: ему показалось, кто-то расхаживает по комнате. Он бросил беглый взгляд на дверную ручку.

Естественно, ванную он не запирал.

«Кто сунется сюда, дом же полон охраны».

Но так он думал раньше, до того, как услышал шаги.

Теперь же сквозь шум воды ему чудились и чьи-то вздохи, и осторожные шаги. Рука Бирюковского рванулась в вентилю крана и перекрыла воду.

«Ну же… Почему я ничего не слышу?»

Лишь капли, срывавшиеся с сетки душа, нарушали тишину.

«Притаился, гад!» — мелькнула в голове банкира испуганная мысль.

Бирюковский похолодел. Туман медленно рассеивался. Лев Данилович стоял в неудобной позе, поставив одну ногу на бортик душевого лотка, и осторожно тянулся к ванной полочке, где матово поблескивала покрытая испариной опасная бритва «Золинген» с янтарной ручкой.

Бирюковский тянулся к ней, пытаясь одновременно одним глазом смотреть на бритву, другим — на ручку двери, не повернется ли та.

Наконец его пальцы коснулись теплого металла, и Бирюковский неосторожным движением откинул лезвие.

Но в мокрых пальцах скользкая ручка вывернулась, и на большом пальце Льва Даниловича вспыхнула ярко-красная капля крови. Она разбухала у него на глазах, из холмика превратилась в почти правильный шар, затем сорвалась и рассыпалась брызгами на розоватом мраморе, устилавшем пол.

Бирюковский спрятал руку с бритвой за спину и, обходя таявшую на глазах на мраморном полу каплю крови, положил пальцы на дверную ручку, медленно повернул.

Дверь бесшумно приоткрылась. Бирюковский сделал один шаг, затем второй, но так и не рискнув выглянуть в комнату, закричал:

— Кто здесь ходит, выходи! Выходи, я говорю!

И лишь выждав несколько секунд, резко ударил в дверь босой ногой. Та со стуком открылась, и Бирюковский, мокрый, голый, с прилипшими к лицу волосами, пряча за спиной бритву, выскочил на ковер.

— Кто здесь? Кто? — завопил он.

И в это время распахнулась дверь в комнату. Охранник с пистолетом в руке, с напряженным выражением на лице вбежал в спальню.

— Звали, Лев Данилович? — он ошарашенно смотрел на своего хозяина, жирного, неуклюжего, с опасной бритвой в руке, по лезвию которой текла кровь. — Что с вами? — воскликнул охранник, все еще не решаясь сделать шаг к хозяину.

На мгновение охраннику показалось, что Бирюковский сошел с ума и даже может броситься на него и полоснуть бритвой по горлу.

— Показалось, — пробормотал Бирюковский. — Черт подери, палец вот порезал….Мне послышалось, что кто-то ходит.

— Да нет, Лев Данилович, никого нет, все наши на ногах, никто не спит. Я только что сам проверил.

— Это хорошо, — уже привычным, спокойным тоном пробормотал Бирюковский, — еще бы вы спали, такие деньги плачу.

И только тут он почувствовал, что головная боль прошла окончательно.

"Да, я устал, — подумал Бирюковский, — просто нервы расшатались. Ни к черту состояние! Надо ехать отдыхать, тем более что в Москве холод, вот-вот начнутся настоящие морозы, и самым лучшим будет, если я уеду отсюда хотя бы на пару недель. Куда поехать? — тут же спросил сам себя Лев Данилович. И тут же сам себе ответил:

— На Канары, конечно! Ведь у меня там дом, правда, оформленный на фирму. Но я-то знаю, что он мой, а фирма — это лишь прикрытие, фиговый листок, под которым я прячу свои сокровища".

Абсолютно не стесняясь своей наготы, с бритвой в руке, он прошелся по спальне, по мягкому ковру, на который падали капли крови, затем бросил бритву на письменный стол и, сунув большой палец в рот, принялся языком зализывать рану.

— Мне идти? — спросил охранник.

— Иди. Ступай. Приготовь крепкий чай, я сейчас спущусь вниз.

Через четверть часа Бирюковский уже сидел в гостиной. Он был в халате, причесан, выбрит, надушен и жадно пил крепкий, ароматный чай из большой китайской пиалы, В гостиной, где он сидел, не было никого, кроме самого хозяина. И если бы кто-то сейчас посмотрел на Бирюковского, то наверняка подумал бы: вот преуспевающий человек, проснулся на рассвете, принял душ, привел себя в порядок, пьет чай, а сейчас займется делами, примется просматривать бумаги, ставить подписи, прикидывая в уме, выгодная сделка или нет и как ее сделать более выгодной. Да, сейчас, "за столом. Лев Данилович Бирюковский был похож на того, кем он сам себя представлял, — на солидного бизнесмена, владеющего довольно-таки значительным состоянием, большая часть которого вложена во всевозможные ценные бумаги и в недвижимость.

На стеле, рядом с Заварным чайником, лежала трубка сотового телефона. Она выглядела несколько неуместно среди изысканно-вычурной дорогой посуды, словно пришла из другого мира. Но телефонная трубка — это инструмент, при помощи которого Лев Данилович умел делать деньги. А инструменты никогда не делают вычурными, только функциональными.

Правда, за те сорок дней, которые прошли с момента гибели Савелия Мерзлова, Лев Данилович решил, что больше никаких важных переговоров вести по телефону не станет, и неукоснительно придерживался этого правила. Да, приходилось тратить много времени на встречи и переговоры, но личная безопасность того стоила. И Бирюковский понимал, что телефон — вещь опасная. Никогда не знаешь, сколько человек тебя слушает.

И уже допивая вторую чашку крепчайшего чая, ему пришла в голову абсолютно идиотская мысль, но идиотская лишь на первый взгляд:

«А что если прямо сейчас взять телефонную трубку да и набрать номер покойного Савелия Мерзлова — номер, который банкир Бирюковский знал на память, — где-то же должен отозваться пропавший вместе с бумагами телефон Савелия. Аппарат не отключили, не переоформили, за него платит моя фирма, только я знаю, на кого оформлен номер. Проиграл как-то ему в карты право подключения и оплату вперед за два года».

Испарина покрыла лоб Льва Даниловича. Мысль была абсолютно сумасшедшая, даже, можно сказать, опасная.

Левая рука потянулась к трубке и медленно подвинула ее к краю стола. Затем пальцы сомкнулись, перстень сверкнул многочисленными гранями, отразившими красный сполох лампочки-индикатора. На каждый укол толстого пальца с заостренным, идеально отполированным ногтем телефон отзывался жалобным писком, словно ему было больно и неприятно. Лев Данилович даже не прикладывал трубку к уху, в безлюдной гостиной и так можно было бы все услышать..

Наконец оказалась нажата последняя цифра — тройка, и Бирюковский замер. Его сердце сжалось, даже перестав биться. Телефон некоторое время молчал. В это время Бирюковский слышал не сам стук сердца, а лишь удары крови под черепом.

«Куда-то же сейчас идет этот сигнал, где-то же отзывается телефон?»

И действительно, телефон отозвался — словно сирена милицейского автомобиля взвыла над самым ухом. Семь или восемь раз прозвучал длинный гудок.

— Ну, ну, ну, — бормотал Бирюковский.

И тут прозвучал один короткий гудок, и телефон отключился. Бирюковский, как ни пытался, так и не смог вспомнить, автоматически отключается телефон после восьмого гудка или там кто-то нажимал на кнопку. Но тем не менее он вздохнул с облегчением и отодвинул, даже брезгливо оттолкнул телефон на середину стола и поднял чашку. Трубка вертелась, как в детской игре в «бутылочку».

«Куда же? Куда же укажет черный конец антенны?»

Трубка сделала еще пару оборотов и указала черным отростком антенны прямо на Льва Даниловича.

— Будь ты неладен! — буркнул Бирюковский.

«Что-то я стал суеверным. А ведь раньше не верил ни в Бога, ни в черта и даже людям не верил. Правда, а и сейчас им не верю», — успокоил себя Лев Данилович.

Но допить вторую чашку ему не дал все тот же телефон. Он разразился сигналом, настойчивым и противным.

— Будь ты…

Бирюковский взял трубку и включил аппарат. Он не говорил, что он слушает, просто прижал его к левому уху, грея ладонь правой руки о гладкий фарфор заварника с голубоватыми драконами.

— Лева, ты? — услышал он знакомый голос.

— Я, — сказал Бирюковский.

— Как ты жив-здоров?

— Ты имеешь в виду вчерашнее?

— Ну да, вчерашнее или, вернее будет сказать, сегодняшнее.

— Я отлично.

— А у меня башка болит, аж некуда деться.

— Какого черта ты мне звонишь, если у тебя болит башка?

— Знаешь, Лева, мне было бы приятно услышать, что и у тебя болит, что тебе хуже, чем мне.

— Не дождешься, — захохотал Бирюковский, уже окончательно приходя в себя.

— Слушай, Лева, я вот что думаю… В Москве сейчас холод, да и вообще противно. Не дернуть ли нам с тобой в теплые страны?

— Хорошая мысль, — пробурчал Лев Данилович, — а главное, своевременная. Знаешь, я буквально час назад об этом же думал. Посмотрел в окно, как увидел всю эту мерзость, а тем более как вспомнил вчерашний вечер и всю круговерть, так мне сразу же захотелось бросить родину к чертовой матери, уехать и не возвращаться.

— Ну, это ты брось. Куда же ты уедешь от нашего бардака? Там ты никому не нужен, а здесь ты человек.

— Я везде человек, — сказал Бирюковский, — у меня деньги есть.

— Двинем в твой санаторий, я за все плачу.

— За все уже давным-давно заплачено, — уточнил Лев Данилович. — Ас кем ты еще хочешь ехать? — спросил у своего невидимого оппонента.

— Я хочу поехать лишь с тобой, там и дела порешаем, планы на будущее…

Бирюковский скривился. Разговор принимал деловой оборот, чего ему не хотелось.

— Слушай, давай при встрече поговорим о работе, при личной встрече.

— Что, телефону не доверяешь?

— Не доверяю, — признался Бирюковский.

— И правильно делаешь, я тоже не доверяю. А все-таки жаль Савелия, непонятно все это случилось. Я тут с одним генералом из МВД разговаривал, и знаешь что он мне сказал?

— И знать не хочу, — ответил Бирюковский.

— Так вот, генерал сказал, никакое это не самоубийство.

— Ты хочешь меня этим удивить?

— Нет, хочу напугать, — сказал абонент, — хочу подтолкнуть тебя к скорейшему отъезду хотя бы на пару недель.

— Да, скорее всего, поедем только на Новый год вернемся, его надо с елкой и снегом встречать, а не под пальмами на песке.

— Елку мы можем организовать и там.

— Так-то оно так, — вздохнул Лев Данилович Бирюковский и принялся рассматривать свой любимый бриллиант. От этого он чувствовал себя более уверенно и голос его даже потеплел, — елка мохнатая.

— Может, тебя там, Лева, по колену какая-нибудь красотка гладит или чуть выше?

— С чего ты взял?

— Голос у тебя стал нежный и ласковый.

И тут Бирюковский решил испортить настроение своему собеседнику:

— А вот Мерзлова некому сейчас гладить, его черви гложут.

— У тебя и мысли!

— А ты, Альберт, разве не об этом думаешь?

— Конечно, об этом. После вчерашнего вечера у меня Мерзлов из головы не идет, такая дрянь снилась!

— Мне тоже, если быть честным.

— Так, наверное, и голова у тебя болит?

— Сейчас нет, а с утра болела, — и тут на Льва Даниловича напал приступ откровенности. — Был я в душе, и тут мне показалось, что кто-то по спальне ходит. Отчетливо так слышал, испугался, как в детстве.

— Бывает… — по голосу Альберта нетрудно было догадаться, что подобные видения посещали и его. — А мне снилось, знаешь, Лева, даже стыдно признаться…

— Ну-ну, давай, я же не вижу твоей рожи, говори, — бросил в трубку Бирюковский.

— Так вот, мне приснилось, что лежу я живой и целехонький в гробу. Знаешь, ты, наверное, и себе такой присматривал, с прозрачной крышкой. Морду видно, а ноги там, в темноте, в глубине.

— Ну-ну, говори,. — бесстрастным голосом прошептал в трубку Бирюковский, чувствуя, что у него пропадает всякое желание прикасаться к остывшему чаю и что страх вновь расползается от кончиков пальцев на ногах к макушке и волосы, на голове начинают шевелиться.

— Так вот, лежу я в этом гробу, гроб закрыт, защелки закрыты, все винтики золоченые закручены, а ручки, чтобы открыть гроб изнутри и выбраться, нет. Лежу я там, на дне ямы, а яма высоченная, как колодец. Я вижу небо, вороны там кружатся, как положено, а потом начинает земля падать, по пригоршне, все подходят к краю ямы и бросают. И ты, Лева, проходил, тоже бросил.

И звук такой — ш-ш-ш-ш, — будто земля с выпуклого стекла осыпается. Я тебе показываю, кричу, мол, живой, живой я, братцы, вытащите, откройте! А ты язык мне показал и все равно горсть земли бросил, да прямо мне на лицо. А я кричу, кричу, а земли все больше, больше.

А потом темнота и тишина — так тихо, как в гробу. Я от этого и проснулся часов в семь.

— Сон у тебя, Альберт, хороший, — с видом знатока пробормотал Бирюковский, — если себя в гробу увидел, то получится все наоборот, жить ты будешь долго-долго.

— Думаешь? — подобострастно спросил Альберт.

— Думаю, да. Все во сне наоборот получается. Если во сне тебе отдали долг, значит, в жизни не дождешься.

Если я тебе в могилу пригоршню швырнул, значит, не я, а кто-то другой тебе швырнет, а я на твои похороны и приходить не стану.

— Неужели? — мелко засмеялся в трубку Альберт. — Неужели так и не придешь?

— Нет, не приду.

— Тогда и я на твои не пойду.

И мужчины дружно расхохотались, понимая, что кто-то один из них прав.

— Ладно, до встречи, — Бирюковскому вконец стал тягостен этот пространный разговор, и он, нажав кнопку, отключил телефон.

Без аппетита дожевав бутерброды, покрошив печенье и поняв, что чай остыл окончательно, банкир поднялся из-за стола. Ему ничего не хотелось делать, но он понимал, оставаться дома в такую гнусную погоду — только усугублять дурное расположение духа. Нужно поехать в город — туда, где капризы погоды не так заметны, заняться каким-нибудь делом, пусть даже самым бессмысленным. А дел у Бирюковского, как у каждого занятого человека, имелась тьма. Дел всегда накапливалось больше, чем свободного времени, и при желании он мог бы работать даже ночью, приумножая свои бесчисленные капиталы.

"Суббота, — задумался Лев Данилович, — день нерабочий, но поеду в офис, в Москву. Там найду чем заняться.

Другая обстановка, другой воздух, другой коленкор".

Он быстро поднялся наверх и стал одеваться. Ему даже не понадобилось отдавать распоряжение насчет машины, охрана и обслуга были так напуганы его странным сегодняшним поведением, что приготовили все заранее, на всякий случай, зная неровный нрав хозяина. Бирюковский даже насвистывал, глядя на то, как преображается в зеркале.

Живот под добротным костюмом, казалось, исчез, он выглядел подтянутым и сильным, только мешки под глазами напоминали о вчерашнем и о тяжелой ночи. Пальто банкир набросил на плечи, хоть в нем и не было надобности, гараж находился в доме, а преодолеть те пять метров, которые отделяли стоянку от крыльца, можно было бы и нагишом в двадцатиградусный мороз, а не то что в это слякотное утро. Дверца «ягуара» мягко захлопнулась, даже не щелкнув, — такое впечатление, будто она приросла, лишь соприкоснулась с резиной. Охрана заняла свои места в джипе, и, чуть буксуя в мокром снегу, машины двинулись к шоссе.

Мягко покачиваясь, дорогой автомобиль уносил Бирюковского от его загородного дома, но не мог унести от тяжелых мыслей и безысходности. Сидя в салоне, он ощущал, насколько мал мир, в котором он всесилен. Теперь тот ограничивался салоном машины. Только здесь царил уют, только здесь чувствовалась надежность, а весь остальной мир казался враждебным Бирюковскому.

Мокрый снег лепил в стекло, «дворники» едва успевали его счищать.

— Ну и мерзкая же погода! — сказал Бирюковский то ли шоферу, то ли самому себе, да эта его фраза и не требовала ответа. — Включи музыку.

Компакт бесшумно исчез в проигрывателе, и со всех четырех сторон на Льва Даниловича полилась музыка.

Это была классика, Моцарт, которого Лев Данилович любил за прозрачность и ясность — без всякой зауми. Это была музыка, понятная и знатокам, и людям, незнакомым с нотной грамотой. Бирюковский гордился тем, что слушает Моцарта, а не «попсу» и не песни, исполняемые бывшими уголовниками.

Они миновали кольцевую дорогу. Теперь полет «ягуара» стал не таким уж стремительным. Это раньше подобным машинам на улицах Москвы уступали дорогу, понимая, что не простой человек едет в такой машине, а как минимум, сын влиятельного министра. Теперь же, наоборот, водители «москвичей» так и норовили подрезать дорогу перед самым носом «ягуара», завидуя владельцу и понимая, что если тот ударит в бампер, то сумма, содранная на ремонт, наверняка превысит не только расходы, но и стоимость старой машины.

Бирюковский чувствовал, как жизнь постепенно втягивает его. Многорядное движение, толпы пешеходов у светофоров, гул большого города — все это приводило Льва Даниловича в возбуждение. Он прямо-таки чувствовал запах денег, которым была пронизана вся Москва, этот огромный мегаполис.

— Вот же черт, — выругался водитель, — говорят, что на улицах действует система «зеленая волна», а на самом деле знаете, как она называется?

— Нет, — Бирюковский зло посмотрел на красный глаз светофора, вперившийся в его «ягуар».

— Эта система называется «красная стена». Как ни крутись, все равно только на запрещающий сигнал поспеваешь. Одно хорошо — по ночам по Москве можно носиться, когда все мигает только желтым.

— Да уж…

Получилось так, что, резко притормозив, «ягуар» выехал передними колесами на зебру перехода, и какой-то старикашка с клюкой в руке остановился возле машины, пытаясь через грязное лобовое стекло заглянуть вовнутрь.

Затем замахнулся палкой, чтобы ударить по капоту, но тут встретился взглядом с Бирюковским, сидевшим на заднем сиденье. Палка безвольно опустилась на раскисший коричневый снег, и старик лишь для порядка, чтобы сохранить самоуважение, погрозил банкиру неплотно сжатым кулаком в матерчатой перчатке.

— Денег, наверное, хочет, — сказал телохранитель, сидевший на переднем сиденье.

— Если ты такой жалостливый, иди отдай ему свои, Леха, — ответил Лев Данилович.

— Не любят пенсионеры дорогие машины. Нет, чтобы пример с богатых брать, так, наоборот, их ненавидят, — по голосу шофера-телохранителя было понятно, что он и себя причисляет к богатым. — «Совки» долбаные! — с ненавистью добавил он, глядя в спину удаляющемуся старику.

На замечание своего шофера Лев Данилович глубокомысленно заметил:

— Леха, ты профан и полный идиот. Ты не понимаешь главного — все наше богатство за их счет. Если кто-то становится богаче, значит, кто-то становится беднее.

Это закон. Небось в школе изучал?

— Что изучал? — спросил Леха, его лицо сделалось недоуменным.

— Закон сохранения Ломоносова — Лавуазье: сколько убудет где-то, столько где-то и прибудет, не больше и не меньше. Вот и прикинь, Леха, насколько этот старик обеднел, настолько кто-то стал богаче.

— Вы стали, Лев Данилович?

— И ты тоже. Сколько я тебе плачу, на столько я становлюсь беднее, а ты богаче, понял, дебил? — зло сказал Бирюковский и почувствовал, что устал от этой короткой и бессмысленной в своей основе дискуссии.

— Понял, — спокойно ответил Леха, понимая, что спорить и приводить какие-либо доводы в свое оправдание не время и не место, а самое главное, абсолютно бессмысленно.

И может быть, Лев Данилович разразился бы еще какой-нибудь псевдонаучной тирадой насчет того, что Леха не стал умнее, проучившись в школе, и вообще насчет ума, что вот эта-то субстанция вообще никуда не перетекает, и если человек глуп от рождения, то умнее он никогда не станет, сколько бы книг ни прочел, какие бы Оксфорды и Кембриджи ни кончал, но…

…но тут ожил телефон, тот самый, о существовании которого Бирюковский уже забыл. Он взял трубку, отщелкнул микрофон, нажал кнопку, даже не посмотрел на жидкокристаллический экранчик, на номер, с которого его вызывают, прижал трубку к уху.

— Бирюковский? — раздалось из трубки.

— Я, — сказал Лев Данилович.

Обычно его называли по имени-отчеству, а по фамилии к нему почти никто не обращался.

— Слушай, Бирюковский, ты, наверное, знаешь, кто тебе звонит?

И только сейчас Лев Данилович вспомнил, что можно взглянуть на определитель номера. Он взглянул и ахнул: был высвечен номер Мерзлова, но голос был, естественно, не Савелия. Мурашки побежали по спине Льва Даниловича, а лоб тут же покрыла испарина, губы затряслись. Он молчал, не зная, что сказать.

И наконец его прорвало. Он истерично закричал:

— Кто это звонит? Кто? Кто ты? Назовись!

— А ты как думаешь, кто это?

— Сволочь! Сволочь! — закричал в трубку Бирюковский.

— Может быть, — послышался спокойный, чуть равнодушный ответ, — но ты еще хуже, чем я. Ты хуже, чем твой дружок Мерзлов. Сорок дней прошло со дня его кончины, и знаешь что я тебе хочу сказать, Бирюковский?

— Что! Что! Заткнись, сволочь!

— Ну, зачем ты так, — мягко прозвучало из трубки, — ты волен прекратить разговор, однако не делаешь этого. Почему?

— Заткнись! — Лев Данилович посмотрел на свой телефон так, словно бы мог увидеть разговаривавшего с ним человека.

— Я хочу сказать тебе вот что: следующим будешь ты. А со мной встречаются лишь один раз, один-единственный, последний. И ты меня увидишь, возможно, узнаешь, но радости от встречи у тебя не возникнет, поверь.

А вот я обрадуюсь.

Лев Данилович понимал, что этот страшный разговор надо как-то окончить. Но как? Пальцы не слушались, и он даже не мог нажать на кнопку, чтобы отключить телефон. Но тот отключился сам, видимо, говоривший сказал самое главное и уже ничего больше не хотел слышать от Льва Даниловича. Бирюковский швырнул телефон на сиденье так, словно бы это был брусок раскаленного металла, и отодвинулся от него подальше. Затем жадно принялся хватать воздух.

Водитель в зеркало смотрел на искаженное страхом лицо своего хозяина.

— Стой! — вдруг воскликнул Бирюковский. — Гони назад! Назад!

Водитель резко развернулся, затормозил, джип с охраной еле успел вписаться в поворот и не ударить в задний бампер «ягуара». Охранники тут же выскочили из джипа, но пока еще без оружия в руках. Бирюковский сидел на заднем сиденье, закрыв глаза, втянув голову в плечи, и мелко дрожал. Ему казалось, что тот, кто звонил, где-то рядом, возможно, в одной из машин, остановившихся у светофора, возможно, в толпе у остановки. Если бы Бирюковский был верующим, то наверняка бы истово перекрестился.

— Что случилось, Лев Данилович?

— Не знаю, — еле шевеля побелевшими от страха губами, ответил Бирюковский, — не понимаю.

— Куда едем? — минуты через три спросил водитель, — здесь знак, стоять нельзя.

— Назад, за город, — не своим голосом произнес Лев Данилович. Он сказал это так тихо, таким тоном, каким обычно разговаривают в присутствии покойника.

Глава 2

Этой декабрьской ночью Чекану везло, как никогда раньше, словно кто-то невидимый стоял у него за спиной и подсказывал, с какой карты зайти, что сбрасывать, на сколько повышать ставки. Играл Чекан невероятно рискованно, каждый раз ставя на кон почти все, что у него имелось. И как ни удивительно, карта шла та, о которой он мог лишь мечтать.

Если он хотел семерку, приходила именно она, если хотел даму, то получал именно ее. Если бы люди, сидевшие за одним столом с Чеканом, не знали его уже много лет, то наверняка заподозрили бы его в шулерстве, хотя все игроки, сидевшие за столом, играли не хуже его. Просто Чекану везло, есть же такое слово «фортуна», и вот она распростерла над ним свои крылья, а руки положила ему на плечи.

Чекан иногда улыбался и мысленно произносил:

«А сейчас придет дама треф и крестовый король».

Закрывал глаза, брал карты, ставил их в веер и лишь после этого смотрел. Действительно, в его чутких пальцах появлялась нужная комбинация. Всем, кроме Чекана, уже хотелось закончить игру как можно скорее, ведь деньги уплывали, а Чекан лишь подзадоривал, говоря:

— Друзья, вам же надо отыграться. Не могу же я уйти с вашими деньгами? Да и на улице еще темно. Что это за игра, если не встретить солнце за столом с картами в руках?

— Нет, нет, завязываем, — говорили игроки, по своему опыту зная, что если уж кому начинает фартить, то это везение будет продолжаться до первых лучей солнца и остановить это практически невозможно.

И Чекан знал этот великий закон, если уж карта пошла, ничего не надо делать, надо лишь положиться на удачу и не мешать, не делать резких опрометчивых движений, не строить хитроумных комбинаций, а играть как можно проще — так, как на душу ляжет.

Это он и делал. Иногда в самый неожиданный момент, вроде бы и карта у него была на руках хорошая, Чекан делал невероятно маленькую ставку. А когда ситуация складывалась, казалось бы, полностью проигрышная, Чекан вдруг увеличивал ставку, двигая к центру стола все свои деньги, всю ту наличность, с которой приехал и которую успел выиграть. А денег на столе уже лежало немало, в ход пошли даже российские деньги, к которым, как правило, во время игры не прибегали.

Уже и золотые часы, старинные, массивные, с длинной цепочкой и замысловатым брелоком, лежали рядом с Чеканом. Это один из его соперников в надежде отыграться, имея на руках каре из четырех тузов, решил рискнуть. В общем, шансов выиграть у него при таком раскладе имелось девяносто девять из ста. Но вот тот один шанс перевесил все девяносто девять. И этот единственный шанс оказался, как несложно догадаться, на руках у Чекана, у него был флеш-рояль.

— Нет, все, хватит, — бросая карты, которые рассыпались прямо посреди стола, сказал хозяин квартиры, — с тобой, Чекан, я больше играть не буду. Ты можешь обидеться, конечно, но, извини меня, я не самоубийца.

Наличных у меня больше нет, а на мелок, как ты знаешь, мы не играем.

— Это верно, на мелок и я не люблю, — Чекан сгреб все деньги, подвинул их к себе.

Он прикинул, что за сегодняшнюю ночь, за каких-то четыре часа, выиграл двадцать пять тысяч долларов. Выигрыш довольно-таки значительный, если учесть, что за столом сидели хорошие друзья.

— Повезло тебе сегодня в картах, а вот в любви, наверное, не повезет, — сказал хозяин квартиры, вытирая бледное, вспотевшее лицо, а затем жадно припадая к бокалу с уже выдохшимся шампанским.

— Везет в картах, повезет и в любви. Хотя меня это не очень-то интересует. Были бы деньги, а любовь мы купим, — глубокомысленно заметил Чекан и громко позвал своего телохранителя, который находился в соседней комнате. — Эй, Митяй, — крикнул Чекан и тут же опомнился, его Митяя уже не было в живых, а к своему новому шоферу и телохранителю одновременно Чекан еще не привык. — Ладно, Борис, извини, нехорошо живого покойником называть, бес попутал. Собери-ка деньги в мешок.

Себе в карман Чекан сунул пачку полтинников, перехваченных аптечной резинкой ярко-красного цвета. Затем подбросил на ладони золотые часы и пустил их по столу к хозяину.

— Ты же знаешь, я такие вещи не ношу, не люблю излишней старины, роскоши и понта. Оставь их себе. А если в следующий раз у меня не хватит пять — десять косарей, так ты мне подбросишь, идет?

— Идет; — обрадованно сказал мужчина с бледным худым лицом, по всему видно, переболевший туберкулезом, переболевший не в столичной клинике, а где-нибудь на севере, в колымских лагерях.

Чекан знал, что этого игрока даже из тюрьмы выпустили по болезни, считая ее неизлечимой. Но здесь, в Москве, рецидивист пошел на поправку. Конечно, еще не реабилитировался до конца, но уже почти не кашлял за столом и не прикрывал рот платком. Тот обрадовался, вытащил пальцы из пустого кармашка жилета, открыл часы. Они на это движение отозвались мелодичным звоном — маршевой мелодией.

— Эка, — сказал туберкулезный, — время уже немалое, семь утра.

— Семь? — воскликнул Чекан. — Ни хрена себе! Я же должен быть в Шереметьево-2.

— А что такое, бабу встречаешь?

— Да ну, если бы бабу, не спешил бы. Михару встречать еду.

— Быть того не может! Сегодня?

— Вот тебе и не может быть, он телеграмму мне из Магадана отстучал, что сегодня будет. От звонка до звонка оттрубил.

— Сколько же мы его не видели?

— Девять лет, — усмехнулся Чекан, задумчиво посмотрев в потолок на роскошную хрустальную люстру, которая была бы уместна на какой-нибудь станции метрополитена, а не в московской квартире. Но это не резало глаз.

— Хороша? — спросил хозяин. — До этого ты только в карты смотрел.

— Хороша, но не мое.

Ведь и зал, в котором сидели бандиты, был размером под стать подземным дворцам, возведенным в сталинские годы. Комната, в которой они играли, была не меньше шестидесяти квадратных метров и не меньше двухсот кубатуры.

Борис аккуратно собирал деньги. Вначале он их считал, но Чекан махнул ему рукой, мол, лишнее. И дело пошло быстрее.

— А чего же он только тебе телеграммку-то отстучал, мы бы тоже его встретили.

— Михара просил вам не говорить.

— Так ты же сказал.

— Сегодня можно, — Чекан потянулся, пытаясь сбросить сон, провел ладонью по глазам. — Эх, рассвело бы, сон бы как рукой сняло бы, а так — тянет.

— Ничего, пока до аэропорта доедешь, вздремнешь в машине.

Чекан быстро собрался, пожал на прощание всем руки, хозяину сильнее, чем другим.

— В общем, до встречи. Не знаю, буду ли сегодня у вас ночью. Скорее всего на игру не приеду. Да и вам отоспаться следует. А вот через пару дней обязательно дам возможность отыграться. Поверьте, уж я и так пытался проиграть, и так, и эдак. Но судьба, видно, есть судьба. Если уж она ведет прямую линию, то ведет до конца. А если начинает петлять, то делает это так, что никому не распутать, как ни думай, ни гадай.

— Ладно, Чекан, будет тебе оправдываться. Сегодня ты нас обул, завтра мы тебя разденем.

Чекан расхохотался:

— На дорожку выпьем.

— Это дело.

Тут же появились бокалы с шампанским. Чекан осушил свой, вытер тонкие губы идеально чистым носовым платком, сунул в рот сигарету, прикурил и, попыхивая, направился к выходу. Он легко сбежал по лестнице, сел на переднее сиденье.

— Давай-ка, Боря, в Шереметьево, дорогого человека встречать.

Борис, несколько раз моргнув, посмотрел на Чекана.

Ему было интересно, кого это называют дорогим человеком, Ведь как знал Борис, Чекан никого не любит и плюет на все родственные связи. Но когда произносилось слово «дорогой», в голосе Чекана не слышалось презрения, в нем чудилось что-то теплое, почти сыновье. Так, как: правило, говорят о старых родителях, которых давно не видели.

И Чекан пояснил:

— Ты еще молод, Боря, и Михару не знаешь.

— Михару? Слышал, крутой был медвежатник.

— Почему был? — осклабился Чекан. — Медвежатник, если он настоящий медвежатник, то это, браток, до конца, до последнего дня. Медвежатник на покой уходит редко, и если сам ящики не ломает, то это делают за него хорошие ученики. А учеников у Михары… — Чекан задумался, мысленно загибая пальцы, — и на двух руках не сосчитаешь.

Настоящий мужик, спец, одним словом, таких теперь мало, может быть, и вообще нет. Ну, гони, Боря, гони, опоздать на встречу не дело, Михара может обидеться.

— За один миг примчимся.

— Не болтай, а делай.

Боря погнал. И черный «БМВ» полетел по московским улицам к кольцевой, а уж когда выскочил на трассу, то Борис погнал машину не жалея. Стрелка спидометра все время колебалась возле цифры «170». Чекан на этот раз не стал одергивать разошедшегося водителя, а только мечтательно улыбался. Он знал, если уж ему везет, то будет везти до конца, и в аэропорт, что бы ни случилось, он не опоздает, приедет вовремя. И самолет должен сесть, хотя погода была неважная, лепил крупный снег, а стеклоочистители едва успевали сбрасывать хлопья с лобового стекла.

Водитель остался с машиной на стоянке, а Чекан направился к терминалу. Он приехал вовремя. Самолет еще не сел, но о его прибытии уже извещало табло. Минут десять Чекан постоял у мраморной колонны, презрительно поглядывая по сторонам на прохаживающихся и разрезающих толпу милиционеров, на таможенников, крутящихся тут и там, на пограничников, на встречающих с цветами и без цветов.

Наконец громко объявили, что «ИЛ-62» рейсом Магадан — Москва совершил посадку.

«Ну, ну, ну, — нервно потирал ладони Чекан. — Где же ты, Михара?»

Он смотрел на стеклянную дверь, из-за которой должен был появиться его кореш и учитель. В жизни Чекана существовали два человека, которым он был обязан всем, что имел. Одного из них уже не было в живых, Чекан сам похоронил Данилина, чуть-чуть опоздав на его зов, второй вот-вот должен был появиться из-за стеклянных дверей.

Наконец стали появляться пассажиры. Они столпились возле конвейера с лентой, по которой медленно плыли чемоданы и всевозможная кладь.

Михара вышел одним из последних. В правой руке он держал чемоданчик размером с портфель. Стальные уголки тускло поблескивали. С такими чемоданчиками уже давным-давно перестали ходить даже сантехники, а если их еще и можно было где-нибудь увидеть, так это в банях.

Пенсионеры, как правило, приносили в них смену белья, кусок мыла, мочалку и пару бутылок пива, привязывая к чемоданчику бечевкой отменный березовый или дубовый веник, изготовленный, как правило, собственноручно.

Вот с таким же чемоданчиком в правой руке и с шапкой в левой появился Михара. В сером пальто, с траченным молью котиковым воротником. Одной пуговицы на пальто недоставало. Ноги согревали теплые летные сапоги с опушкой, начищенные до блеска.

Когда Михара улыбнулся, сверкнули два золотых зуба в верхней челюсти. Он был выбрит, надушен дешевым одеколоном. Чекан бросился к нему так, как атакующий бросается на амбразуру дзота, зная, что впереди у него бессмертие. Мужчины обнялись.

— Дай-ка взгляну на тебя, — отодвигая Чекана на вытянутую руку, проговорил Михара, и его серые колючие глаза потеплели, на щеках заходили желваки. — Хорош, хорош, нечего сказать! В бизнесмены, кореш, подался, что ли?

— Да нет, Михара, что ты! Живу по понятиям, как ты учил.

— Хвалю, — спокойно сказал Михара. — Ну-ка, дай еще на тебя посмотрю, крутанись.

И Чекан, одного взгляда которого боялись матерые уголовники, как мальчишка, демонстрирующий новый ранец, дважды повернулся на каблуках, придерживая руками полы длинного дорогого пальто.

— Хорош, нечего сказать! А что круги под глазами?

Травкой балуешься или как?

— Да нет, Михара, всю ночь в карты играл.

— На ничего или на интерес?

— На интерес.

— И как? Хотя вижу, выиграл.

От Михары скрыть что-нибудь было невозможно. Несмотря на страшный прикид, казалось, что он отсутствовал всего день-два. Он ничему не удивлялся, ничто не казалось ему новым, и выглядел он почти так же, как девять лет назад на скамье подсудимых, — спокойным, уверенным в себе, непоколебимым в своих убеждениях.

Да и что ему могли сделать все этапы, тюрьмы и лагеря?

Ведь Михара уходил уже не первый раз, он уже был коронован и признан. Так что на шконках ему бояться было нечего, тюрьма для него была домом родным, где он знал каждый угол и каждый гвоздь.

— Ты один? — негромко спросил Михара.

— Как видишь, с машиной и водителем, как ты и просил.

— Это хорошо, видеть мне пока никого не хочется, а с тобой надо будет поговорить серьезно, потолковать как следует. Хотел с Резаным встретиться, но, видать, не судьба, взял его Бог к себе.

— Я не…

Чекан попытался что-то сказать, но Михара лишь похлопал его по плечу, дескать, я все уже знаю, мне доложили, хоть и был я очень далеко, но и там живут люди, и туда по дорогам дошли вести от тех, кто был на похоронах. Если мерить военной иерархией, то Михара был, конечно же, не меньше генерала, а Чекан всего лишь подполковником. Одежда на них сейчас была вопиюще разная. Можно было подумать, что богатый сын встретил отца из деревни.

Чекан попытался схватить маленький чемоданчик Михары, но тот отстранил его руку.

— Негоже, я сам понесу. Моя ноша мне не в тягость.

Каждый должен нести свой крест, сынок, — Михара погладил по плечу Чекана. — Так что ты уж извини меня, я сам понесу.

С чемоданчиком в руке он спокойно направился к выходу, даже не обращая внимания на то, где сейчас Чекан — сзади или сбоку. Он был сейчас самодостаточен, знал свою цену в этом мире, и ничто не могло поколебать его убеждений и уверенности в своих силах. Чекан, как младший, шел чуть сзади.

Борис подогнал машину ко входу, лишь только увидел Чекана, выходившего из терминала.

«Так вот он какой, Михара!» — Борис, опустив стекло, смотрел в решительное, тяжеловатое лицо Михары, который, задрав голову, взглянул на небо, на крупные хлопья снега, похожие на размоченный белый хлеб, брошенный рыбам в аквариум, и поежился. Глаза Михары казались еще более холодными, чем зимнее небо. Таких людей Борис побаивался. Этот убьет не моргнув глазом, убьет не руками, убьет словом. Скажет — и человека не станет, он исчезнет как дым, растворится в пространстве, словно его никогда и не существовало.

Борис выскочил, открыл заднюю дверь.

— Не суетись, сынок, — сказал Михара, отстраняя водителя и бережно ставя свой видавший виды чемоданчик на кожаную обивку сиденья.

Чемоданчик был грязный, и на коже сиденья остались пятна. Но это ничуть не смутило Михару.

— Что это у тебя там? Никак, слитки золота? — задал вопрос Чекан, хотя и понимал, что лучше ничего не спрашивать, а Михара, если сочтет нужным, сам все пояснит.

— Лучше, — сказал Михара, — там хлеб тюремный.

Хочешь, угощу?

Чекан даже не знал, что ответить. Сказать «нет» — обидится, сказать «да» — Михара может рассмеяться или скажет «успеешь еще попробовать». Он неопределенно пожал плечами, дескать, задурил старик.

«Ну да ладно, время все расставит на свои места, и ты, Михара, еще сможешь убедиться, что твоя наука пошла мне впрок, смогу и я быть тебе полезен».

Михара сел, расстегнул пальто, под которым открылся толстый, ручной вязки свитер с высоким, под горло воротником, раздвинул шарф.

— Эх, хорошо, мягко! Ну трогай, малыш, — Михара указательным пальцем, как стволом пистолета, ткнул в плечо Бориса, и тот, словно бы от этого получил сильный толчок, мгновенно сорвал автомобиль с места.

А Михара лишь усмехнулся, сверкнув золотыми зубами. Затем он взял чемоданчик.

— Дай-ка платочек.

Чекан выхватил из кармана дорогого пиджака чистый платок и подал Михаре. Тот придирчиво осмотрел квадратный кусок ткани, понюхал, вытер грязный чемодан и лишь после этого поставил его на колени. Затем опустил стекло в машине и выбросил платок на дорогу.

— Так говоришь, хлеба не хочешь? Сытно, наверное, живешь?

— Да не бедствую, — признался Чекан, — цинги не предвидится.

— Витаминов, значит, получаешь достаточно? — Михара посмотрел на Чекана, затем на водителя.

Чекан кивнул, дескать, это свой человек, надежный и проверенный.

«Свой так свой», — подумал Михара, ловко открыл замочки, простецкие, которые не требовали ни ключа и ни какого-либо усилия.

Поднял крышку. На крышке чемодана с внутренней стороны были наклеены вырезки из старых журналов и фотографии.

— Никого не узнаешь? — кивнув на фотографии, спросил Михара.

— Почему же, узнаю. Вот Резаный, вот ты молодой, а вот я пацан.

— Верно, — похвалил Михара, расстегнул ремешки, толстые, кожаные, старомодные, с металлическими пряжками, сунул руку под одежду и вытащил что-то завернутое в белую ткань. Закрыл чемодан, устроил его перед собой как столик и только после этого развернул белый сатиновый платок в мелкий горошек и крестики. В платке оказались буханка черного, как земля, хлеба и круглая, словно яблоко, луковица.

— Нож? — спросил Чекан.

— Зачем нож, за царским столом хлеб не режут, его ломают, — сказал. Михара, разламывая черную буханку надвое.

Вот здесь и произошло то, ради чего весь этот ритуал Затевался. Внутри буханки находилось что-то величиной с грецкий орех, завернутое в пергаментную бумагу. Михара бережно развернул ее.

— Глянь-ка сюда, — и на ладонь Чекана, гладкую и холеную, лег тяжелый камень, похожий на сгусток застывшего стекла.

Чекан вопросительно взглянул на Михару. Тот краешком губ улыбнулся, затем сдвинул брови, мол, это именно то, о чем ты подумал. Чекан удивленно и восторженно покачал головой.

Михара двумя пальцами взял камень и абсолютно равнодушно положил его в карман пальто — так, как бросают туда одноразовую зажигалку или коробок спичек. После чего у Чекана сложилось впечатление, что этого добра у Михары полный чемоданчик, стоит лишь пошарить рукой под чистой одеждой, под теплыми носками, под шерстяным бельем.

Михара не замедлил воспользоваться папироской. Вытряхнул одну из коробки, постучал мундштуком по косточке указательного пальца, затем дунул, прочищая воздушный фильтр. Замысловато сломал мундштук в двух местах, сунул в рот. Чекан лишь успел услужливо щелкнуть золоченой бензиновой зажигалкой, украшенной гравировкой, поднес пламя к папиросе.

Михара затянулся.

— Ну, что у вас тут новенького? Говори, — голубоватое колечко дыма вылетело из его рта, украшенного двумя золотыми зубами.

— Сам разберешься, — небрежно сказал Чекан. — В общем, все как было. Только денег крутиться стало куда больше.

— Это хорошо, — спокойно заметил Михара, отломив один кусочек хлеба, сунул в рот, пожевал. — Попробуй, вкусный хлеб, специально для меня испекли, вместе с камнем в печку совали.

Чекан тоже отломил немного корки, пожевал, затем слизнул с кончиков пальцев крошки и поежился.

— Что, не любо вспоминать? — задал каверзный вопрос Михара.

— Отвык я уже от такого хлеба.

— Небось икорку трескаешь?

— Не без этого.

— Там икорки поболей будет, и качество получше, свеженькая. Знаешь, иногда бывало, на зоне я ее столько жрал, а вот в туалет сходить было нечем, сразу все усваивается. Знаешь, как у моряков на траулерах, они икру жрут, так по две недели на горшок не ходят.

Чекан рассмеялся. Михара был в своем амплуа, он мог говорить о чем угодно, бесстрастно, без улыбки и в самых обыкновенных вещах всегда находил что-то сверхъестественное.

— Кстати, одну баночку я тебе привез. Смотри какая! — Михара вытащил стеклянную баночку из-под майонеза, закрытую пластмассовой крышкой. Икра была крупная, ни одного лопнувшего зернышка. — Еще, наверное, неделю назад эта рыбина плавала, а сейчас вот, — Михара запустил палец и слизнул пару прилипших к нему шариков-икринок.

Чекан отломал кусочек корки, положил на него горку икры и целиком отправил в рот. Теперь хлеб уже не казался ему пресным, было по-настоящему вкусно.

— Ну вот, видишь, и встретились. Долговато мы не виделись, сколько воды утекло.

— Как тебе там? — спросил Чекан.

— Там не здесь, там всегда плохо, как бы хорошо ни было. Конечно, отказу я ни в чем не знал, но свобода — она и, есть свобода, ее потому и называют сладкой, что слаще ее ничего на свете не существует. И если тебе, Чекан, кто-нибудь скажет, что самое сладкое — это сон, не верь ему. Самое сладкое — это свобода. Сон, конечно, тоже вещь сладкая, но он сладкий лишь в своей постели, на свободе, когда нет колючки, нет конвоя и ты знаешь, что можешь пойти туда, куда захочется твоей левой ноге, а не прапорщику Петрову или майору Сидорову. Вот такие вот дела.

— Выпьешь? — спросил Чекан. — У меня с собой водка, коньяк есть.

— Приедем, выпьем. Не гони лошадей. Куда это он так летит, что, смерти моей желает? — Михара ткнул грязным указательным пальцем в плечо Бориса. — Ты, не гони, озверел, что ли? Куда летишь? Мне каждый миг в радость, а ты мчишься как бешеный.

— Это он по привычке.

Борис убавил скорость и улыбнулся. Он понимал, что этот человек уже давно не сидел в машине на мягком сиденье, уже давно не мчался по подмосковной дороге и даже скорость в сто километров в час кажется ему космической.

— Милиции много, — заметил Михара, разглядывая соседнюю сторону двухрядного шоссе.

Омоновцы в касках, в бронежилетах, с автоматами проверяли машины, выезжающие из города.

— Шмонают, — спокойно заметил Чекан, — но мы их не боимся.

— Да, это точно. Волков бояться — в лес не ходить, — Михара опять улыбнулся, беззлобно и наивно, как большой ребенок, вдруг к месту припомнивший детскую считалку, почти пропел:

— На золотом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич… Это мы с тобой, — сказал Михара, — я король, а ты королевич, а золотое крыльцо будет, только напрячься придется немного. Ты мне поможешь на ноги встать?

— О чем речь, Михара! Ты же мне помог, кто бы я без тебя был?

— Ладно, про это не надо. Мы же люди, должны помогать друг другу, а не спасибо говорить. А то привык: спасибо-пожалуйста, спасибо-пожалуйста… А нет, чтобы помочь.

И Чекан опять подумал, что Михара совсем не изменился, только, может, заматерел, кожа стала грубее на обветренном лице. А думает и смекает Михара по-прежнему быстро, почти молниеносно, хотя кажется, его мозги, мозги человека, не обремененного знанием последних событий, работают, как тяжелая машина, как старинный генератор или как ручная мельница.

— Куда едем? — спросил Михара.

— Ко мне, — ответил Чекан, — Ты своим домом обзавелся?

— Да нет, снимаю квартиру. Ответственный квартиросъемщик.

Михара рассмеялся:

— Надеюсь, бабой не обзавелся?

— Нет, — сказал Чекан.

— Некогда? Делом занят?

— Бывает, занят.

— А больше небось за столом сидишь, картами шуршишь?

— И это случается. Вот сегодня, знаешь, как карта шла! Давно такого не припомню. Ты знаешь, с чем я это связываю?

— С чем же?

— С тем, что ты вернулся.

— Может, оно и так, — Михара, припав к стеклу, рассматривал город.

Он молчал. Видимо, все то, что проплывало за окном, проносилось перед глазами, его просто-напросто ошарашивало, хоть и виду он старался не подавать. И лишь когда машина въехала во двор, Михара выругался:

— Ну и развернулись! Понастроили, понавесили, столько тачек дорогих вертится, не поймешь, кто на самом деле крутой, а кто дерьмо собачье.

— Скоро разберешься. Неделю отдохнешь, отмоешься, приоденешься, и сам все поймешь.

— Конечно, — согласился Михара, — люди-то прежние, да и мысли у них прежние. А знаешь, к какому выводу я пришел там? — Михара прикрыл глаза и лишь после довольно продолжительной паузы сказал:

— Количество способов делать деньги не изменилось, наверное, со времен Адама.

Чекан понял, куда клонит Михара, но на всякий случай кивнул.

— Вот смотри, раньше был ямщик, ездил на лошади, а теперь он летает на самолете или ездит на машине.

Способ делания денег тот же — кого-то надо завезти из одного места в другое. Только везет он теперь побыстрее, а так способ не изменился. И деньги остались деньгами, будь это рыжье или резаная бумага — значения не имеет.

— Рыжье лучше, — сказал Чекан.

— Рыжье — это хорошо, а стекляшки еще лучше.

Они поднялись в квартиру. Стол был накрыт, хотя квартира оказалась пустой. Немного презрительно Михара посмотрел на замки, которыми была оснащена дверь.

— Замки никчемные, я такие голыми руками открою. Сменить надо.

— Так это же ты, — благодушно засмеялся Чекан, — таких талантов мало. Да ты ко мне и не полезешь, для такого человека, как ты, у меня взять нечего. Ты же не позаришься на пару десятков косарей да на пару стекляшек?

— Нет, не позарюсь, — покачал своей крепкой головой Михара, — тут ты прав.

— Да и не полезет ко мне никто, знают, кто здесь живет, хоть на двери и нет таблички.

— А может, зря? Может, табличку и стоит повесить?

Ты же шик полюбил, пока мы не виделись.

— Теперь время другое наступило, сам видишь. Раздевайся, раздевайся. Примешь ванну, в общем, все, что хочешь.

— А я ничего и не хочу, разве что только помыться.

Вспотел в самолете, жарковато было. А окно, как ты понимаешь, там не откроешь.

Михара забрался в ванную комнату, послышался шум воды. А Чекан, еще раз осмотрев стол, устроился в кресле, ожидая, когда же появится дорогой гость.

Наверное, полчаса плескался Михара, наслаждаясь теплой водой, хорошим мылом и острой бритвой. Он появился в теплом белье, босиком. Его ноги были ужасны — красные скрюченные пальцы, на половине которых не было ногтей.

— На зоне обморозил. И что только ни делал, ни хрена не помогает.

Михара сам свинтил пробку с бутылки водки, вылил себе немного на ладонь, растер щеки, шею, затем принялся хлопать по ним ладонями.

— Вот теперь ничего.

Сел на диван, надел толстые шерстяные носки, извлеченные из своего чемодана, такого маленького на вид, вытащил войлочные тапки, отороченные мехом.

— Один кореш подарил. Говорил, будешь ходить по дому, греют не хуже валенок.

В этих тапках он подошел к пальто, сунул в Карман руку и вернулся к столу с тем самым камнем, который показывал Чекану в машине.

— Так ты на самом деле, Чекан, знаешь, что это такое?

— Думаю, алмаз.

— Ишь ты, разбираться начал! Да, алмаз. Якутский алмаз. А как ты думаешь, сколько он стоит?

— Думаю, немало, — сказал Чекан.

— — Немало он стоит вот в таком виде, а если его огранить как следует, он будет стоить в сто раз больше. За такой камень много чего купить можно, хотя с виду сущая стекляшка. Лежала себе под землей, пока ее для меня не выкопали.

— Где взял? — спросил Чекан, хотя понимал, что подобный вопрос неуместен и задавать его не следует.

Но слишком уж доверительными были у них с Михарой взаимные отношения.

— А дал мне его один человек. Сидел со мной, толковый мужичок. Он чуть раньше меня освободился, но в Москву не полетел, хотя я его звал с собой. Он в Якутию вернулся, проводил меня, уже дома, наверное.

— Ну и что? — спросил Чекан, поглаживая камень подушечкой указательного пальца. Камень лежал в центре тарелки. Он выглядел, в общем-то, непрезентабельно, так, кусок стекла, похожий на немного вытянутый, не правильной формы грецкий орех, не крупный и не мелкий.

— Таких камней, Чекан, можно много получить, естественно за деньги. А если их потом вывезти из России в Амстердам или в Штаты, а там огранить и привести в божеский вид, очень большие деньги можно сорвать, С тем мужиком у меня договор хороший, я его от смерти спас, так что он мне обязан. Обещал помочь.

— А кто он?

— Зачем тебе пока это знать? Меньше знаешь, крепче спишь, — присказкой ответил Михара. — Я его знаю, он меня знает. Этого, думаю, хватит. А вот с деньгами тебе придется постараться, и вывезти камни тебе придется или, может, кого наймем. Пока дело не в этом. Но если денег больших нет, то мы достанем, руки-то у Михары пока еще на месте, — и Михара посмотрел на свои огромные ладони, на сильные пальцы, а затем указательным пальцем правой руки постучал себя по лбу. — Да и мозги пока еще работают. Денег, надеюсь, мы сможем взять.

Ломанем какой-нибудь ящик, а, Чекан? Только ящик хороший найти надо, где много денег лежит.

— Ты знаешь, Михара, сейчас по-другому действую.

Денег мы найдем, это не вопрос. Денег под такое дело любой банкир мне даст, тем более ты же знаешь, есть наши банки, есть их банки. Часть мы держим, часть ФСБ, так что мы как бы конкуренты и в то же время партнеры.

Иногда они у нас просят денег, а иногда мы у них берем.

Но ты знаешь, Михара, самое главное — возвращаем: мы им и они нам.

— Это хорошо, вот это я и хотел от тебя услышать.

А теперь давай закусим, выпьем, пусть душу немного отпустит.

— Народ тебя видеть хочет, Михара, — признался Чекан.

— А я пока, кроме тебя, никого не хочу видеть. Понять надо, чем люди теперь дышат.

Михара подвинул к себе тарелку, бросил на нее кусок селедки с луком, налил полную хрустальную рюмку замороженной водки, посмотрел на Чекана немного просветлевшим взглядом, серым и холодным, как осеннее небо в погожий день.

— Ну, поехали. Со свиданьицем, кореш.

Рюмки сошлись.

— А теперь, — без остановки, лишь зажевав колечком лука, сказал Чекан, — давай за Резаного. Он мне ведь тоже не чужой.

— Да и мне Сашка не чужой был, вместе ворочались на соседних нарах не один год. Давай за него, земля ему пухом.

Выпив, мужчины помолчали, и только после этого, задымив папиросой, Михара сказал:

— Знаешь, Чекан, Резаный тут ни при чем. Не мог он замутить с общаком, не тот это человек, чтобы непонятки устраивать, даже под пытками, не тот.

— Я этого и не говорил.

— Признайся, подумал небось, что Резаный азербам выдал общак?

Чекан немного побледнел и, чтобы скрыть это, принялся тереть лицо ладонями.

— Не мог Резаный этого сделать, руку даю на отсечение! — Михара положил широкую ладонь на скатерть стола и ударил по запястью ребром ладони. — Такое не прощают, — тихо, еле слышно проговорил Михара, и тут же его глаза сузились.

Он пристально смотрел на Чекана, а тот чувствовал себя потерянным, так, словно бы он был виноват в том, что общак бесследно исчез.

— До сих пор не могу себе простить, что поздно приехал, — вздохнул Чекан, пытаясь поставить на стол недопитую рюмку.

— Нет, так нельзя, — Михара перехватил его руку, — до дна пить надо. Никто из наших здесь не виноват. Но кто-то же влез.

Взгляды обоих мужчин сошлись на камне, лежавшем в тарелке, и тут же они глянули друг другу в глаза.

— Если за Резаного не отомстим, грош нам цена.

— Если бы ты, Михара, только знал, как мы его искали, азерба долбаного! Даже с ментами пришлось договориться, хоть и западло.

— А может, и не надо было с ними договариваться? — ласково проговорил Михара, разливая водку. — Ты до дна, Чекан, пей, нельзя оставлять.

Постепенно мир перед глазами Чекана затуманивался.

Он знал, что сегодня никуда уже не поедет и можно расслабиться. Как-никак он в своих стенах, к тому же с лучшим другом и учителем, которому он обязан всей своей жизнью. Михара ел мало, лишь закусывал. Хлеб ломал маленькими кусочками, целиком отправляя их в рот, и долго жевал.

— Тяжко зонам будет без денег. Без подогрева — никуда, — перестав жевать, мрачно сказал Михара, — Собрать новый общак — дело серьезное, не простое, — правой рукой он взял стальную вилку, которую несколько секунд тому назад отложил, и пальцы сами согнули толстый металлический черенок, чуть ли не завязав его на узел При этом выражение лица Михары не изменилось — Да, туго будет без денег братве, помогут другие.

Но общак надо найти из принципа и азерба поймать. Другим в науку. На это не надо жалеть ни денег, ни сил, ни времени. Дело святое.

— Сам понимаю, — сказал Чекан, — всех поставили на уши. Даже проститутки ищут Магомедова, у всех его фотография. Не уйдет, если, конечно, он еще жив.

— Да жив, полагаю, — сказал Михара, резким движением двух рук распрямляя вилку.

И тут тишину квартиры разрушил писк сотового телефона. Михара посмотрел по сторонам. Телефон остался в кармане хозяйского пальто Чекан поднялся, с недовольным видом вытащил его из кармана и нажал кнопку Прижав к уху, негромко и недовольно произнес:

— Ну, слушаю. Чего?

Номер этого телефона знали немногие, может, десяток или полтора десятка людей. Он полагал, что звонил кто-то из своих, лишь для того, чтобы передать поклон Михаре, передать пару теплых слов, поприветствовать авторитета на вольняшке.

— Чекан, это ты? — раздался мужской голос.

— А кто спрашивает? — вопросом на вопрос ответил Чекан.

Михара смотрел на Чекана, тот пожал плечами, давая понять, что пока еще не понял, с кем разговаривает, — Так вот, — сказал мужчина, голос которого был совершенно незнаком Чекану, — ты еще пока жив. Радуйся, хотя радоваться тебе осталось совсем недолго, смерть уже наточила косу и подбирается к твоей глотке.

Смерть крадется тихо и достанет тебя, как бы ты от нее ни убегал.

— Заткнись, козел! — закричал в трубку Чекан. — Кто ты такой?

— Я? — послышался короткий уверенный смех. — Я тот, кого ты боишься, я твоя смерть.

— Ты козел и ублюдок! — сказав это, Чекан отключил телефон, даже не догадавшись взглянуть на определитель номера. Этот звонок застал его врасплох.

Михара смотрел на кореша удивленно, косматые брови приподнялись, глаза стального цвета округлились, взгляд был пронзительный.

— Кого это ты так в хвост и в гриву?

— — Не знаю, — грустным голосом произнес Чекан. — Мудак какой-то, пугать меня взялся.

— Тебя пугать? Ты что, свой телефон налево и направо раздаешь?

— Да нет, этот номер только для своих, но голос незнакомый.

— С акцентом?

— Да нет, без акцента, по-русски говорил, мать его.

Я подумал, что тебя кто-то поприветствовать хочет, узнать, как ты жив-здоров, а тут." Видишь, пугать меня взялись!

— И ты что, испугался?

— Как видишь, нет, в штаны не наложил.

Михара грустно улыбнулся:

— Не все и здесь гладко. Видишь, пугают, достают.

Перебежал ты кому-то дорогу, взял, наверное, не свое.

И много?

— Ничего я не брал.

— А что говорят?

— Говорят, смерть за мной по пятам ходит и не спрячусь я от нее никуда.

— Это точно, — заметил Михара, — от смерти никуда не спрячешься, разве только в могилу. Она такая, — о смерти Михара говорил с нескрываемым уважением, так, как могут говорить о матери. — Ни стены, ни броня, ни лекарства, ни молитвы — ничто от нее не защитит.

Она придет. Ты знаешь, приходит она, Чекан, тихо, — и Михара посмотрел на мягкие с опушкой тапки. — Тихо приходит, как дым, и забирает твою жизнь или мою.

С ней, брат, шутки плохи.

— Ладно, хоть ты меня не пугай.

— Я не пугаю, а предостерегаю.

Настроение у Чекана испортилось, и он понял, что полоса везения в его жизни окончилась с этим звонком.

Как человек, который бежал по дороге и вдруг перед ним возник обрыв, причем в том месте, где раньше была прямая дорога. И обрыв глубокий, дна не видно, не перескочить, не обойти. Единственное, что можно сделать, так это развернуться на месте и тихо-тихо двинуться назад, перекроив свои планы.

Михара налил водки, посмотрел на Чекана.

— А ты, вижу, испугался, руки дрожат.

Сказал так, хотя Чекан свои руки держал под столом.

Тот вытащил руку и посмотрел. Пальцы подрагивали.

— Звонок, действительно, идиотский.

— Раз идиот звонил, чего же ты расстроился?

"Вот так, ни с того ни с сего.., ничего не объясняя, за что и почему… Да и не сказали, собственно говоря, ничего по делу, только какая-то странная угроза. Хотя голос говорившего был спокоен, он не нервничал, не волновался, произносил себе слова, нанизывая одно на другое.

И слова все были, в общем-то, обычные — ни ругани, ни проклятий, ни злости".

— Нервы и у меня есть, Михара.

— Они у всех есть, только у одних — из стали, а у других — из дерьма.

— Насчет дерьма, это ты зря.

— Кто ж тебе правду, кроме меня, скажет? Не нравится, а слушай.

— Полоса пошла черная.

— Ерунда, какой ты ее хочешь видеть, такой она и будет.

В общем, Чекан получил абсолютно тихое предупреждение, причем на тему, думать о которой ему не хотелось.

Глава 3

Думаете, мир одинаков для всех? Нет, так не бывает.

Одним его видят жертвы, другим его видят убийцы, и третьим — человек, которому все равно, куда идти. Да, смотрят они на один и тот же мир, но видят его по-разному. Один замечает улыбку на лице человека, другому она кажется гримасой скорби, третий видит в ней издевку. Осенний пейзаж может казаться грустным, мрачным, веселым. Увидев закат, один человек видит в нем завтрашний рассвет, другой увидит в нем наступление долгой ночи, полной страхов и тревог, а для кого-то солнце заходит в последний раз.

Бывший каскадер Сергей Дорогин смотрел на мир по-своему. Он уже знал, как тот выглядит, когда смотришь с высокого моста на далекую, отражающую звезды речную воду, он уже видал и запомнил, как зеркальная гладь приближается, словно летишь не вниз, а взмываешь к небу, к звездам.

Это ощущение глубоко врезалось ему в память и временами возникало вновь, стоило прикрыть глаза, перестать видеть свет. Он помнил, как к нему постепенно возвращалось сознание в больнице у доктора Рычагова, помнил голоса, звучавшие рядом с ним и в тоже время доносившиеся будто бы издалека. Помнил странное ощущение, когда почувствовал, что рядом с ним находится женщина, хотя и не видел ее, не слышал ее голоса, лишь ощущал дыхание, тепло, исходящее от ее тела, прикрытого тонким халатом, белым, накрахмаленным, как знал он, хотя и не видел его.

С тех пор прошло совсем немного времени, но как многое изменилось! Один за другим исчезли с деревьев желтые и красные листья, которым, казалось, не будет конца.

Каждый день по несколько раз Дорогин брал в руки грабли и сгребал опавшую листву в кучи, поджигал и смотрел на тяжелый дым, который никак не мог подняться к небу.

Теперь пейзаж возле дома доктора Рычагова изменился разительно. Выпал глубокий скрипучий снег, из которого торчали черные скелеты деревьев. Единственным зеленым пятном была елка, росшая возле самого дома, чуть тронутая голубизной сибирская ель. Она навевала мысли о близком Новом годе, о Рождестве.

Дорогин пытался уверить себя, что пришедшее к нему в руки богатство не изменило его взглядов на мир. Если бы он захотел, мог бы покинуть дом доктора Рычагова, купить себе квартиру, машину, зажить новой жизнью. Но старая жизнь держала его крепко. Он пока еще не рассчитался по всем долгам. Удавшаяся месть убийцам его жены и детей пьянила его, туманила голову, и он боялся лишь одного — " не суметь остановиться в своем мщении. Ведь тяжело разобраться в том, кто и насколько виновен, всегда найдется кто-то крайний, повинный в твоих прежних бедах. И потому он не позволял себе ничего лишнего, деньги для него словно бы не существовали.

Он просыпался раньше всех в доме, выпивал большую чашку крепкого кофе без сахара и выходил на улицу. Широкая лопата, обитая жестью, легко врезалась в снег. Минут через пять упорной работы кровь по телу бежала быстрее, чем ручей по горному склону, и за полчаса Сергей расчищал дорогу от гаража до ворот. Он уже привык изображать глухонемого из себя, спокойно объяснялся жестами.

С наступлением зимы гостей в доме — званых и незваных — стало меньше. Изредка показывался Чекан, зато раза два-три в неделю приезжала Тамара Солодкина, ассистентка Рычагова. Каждый день приходил из деревни Пантелеич, поставивший на зиму свой велосипед на прикол, помогал расчищать снег, перекладывать дрова. Старик все делал обстоятельно.

Вот и сегодня, уже изрядно потрудившись, Сергей Дорогин подбирался с широкой лопатой для снега к воротам. Метель, бушевавшая всю ночь, словно специально намела снег, закрыв ворота до середины. Потрескивала фанера, когда Дорогин погружал лопату в снег и откидывал его в сторону. Снежный покров доходил ему где-то до пояса, и поэтому приходилось поднимать лопату выше головы.

Солнце еще не взошло, но небо уже немного посерело, звезды стали не такими яркими, словно отдалялись от Земли. За работой Дорогин не услышал, как скрипнул снег под подошвами крепких кирзовых сапог, и когда в следующий раз вознес лопату, сбрасывая с нее снег, то увидел опершегося руками на верх железных ворот Пантелеича. Это было странное зрелище, вроде бы и стоишь рядом, а человек находится на метр выше тебя.

— Здоров, Муму! — крикнул Пантелеич, как большинство людей, разговаривающих с глухими, словно бы оттого, что громко говоришь, лишенный слуха может что-то услышать.

Дорогин, заслышав кличку, которой его одарили еще в больнице у Рычагова, кивнул и подергал замок на воротах, мол, подождите, Пантелеич, сейчас снег расчищу и открою калитку, иначе не влезть.

— Да что я, так не заберусь? — проворчал старик, недовольный тем, что его подозревают в том, будто бы он слаб.

Пантелеич осторожно забросил левую ногу на хлипкие ворота и уселся на створке, похожий на большую замерзшую ворону. Черные, густо намазанные гуталином сапоги пахли даже на морозе. Затем, осторожно нагнувшись, поднял и поставил на колени полотняный мешок с двумя разноцветными латками (внутри явственно просматривались разнокалиберные банки), приспустил материю, заглянул вовнутрь.

— Ну и мороз стоит! Слава Богу, молоко не замерзло.

Уши отморозил, нос, пока шел. То ли дело летом, сел себе на велосипед и поехал, Он подал мешок Дорогину и, кряхтя, стал спускаться.

По колено провалился в рыхлый снег и тут же принялся ругаться, словно кто-то, а не он сам был виноват, что снег забился за отвороты сапог.

— Неси, неси в дом, — махнул рукой Пантелеич, показывая на мешок, — молоко замерзнет! Не понимаешь, что ли?

Наконец-то, выбравшись на твердое место, Пантелеич снял овчинную рукавицу и подал Дорогину руку.

— Здорово, Муму!

Сергей качнул головой и крепко пожал протянутую руку.

— Вот ты какой горячий! Небось кровь бурлит? — подмигнул он Дорогину. — Да баб здесь тебе не найти.

Разве что Тамара, но она с доктором.

Воспользовался тем, что лопата осталась без присмотра, Пантелеич взял ее и яростно принялся разгребать снег.

— Иди в дом, так-то лучше, я согреюсь работой. Где замерз, там и отогреваться надо. Хотя погоди… — догнал он Дорогина на тропинке, запустил руку в мешок и вытащил начатую бутылку водки, аккуратно заткнутую бумажной скруткой, приложил стекло к щеке. — Чуть не забыл. Вот, Муму, даже через бутылку греет. Хочешь?

Сергей отрицательно повертел головой и заспешил к дому.

«Вот они, деревенские люди, — думал Сергей, взбираясь на крыльцо и обмахивая туго зашнурованные ботинки веником, освобождая их от снега, — не умеют тихо говорить. Небось Рычагова и Тамару разбудил!» — он бросил взгляд на окно спальни, в котором вспыхнул свет, не верхний, а нижний, свет настольной лампы, стоявшей на тумбочке возле кровати.

Машинально Дорогин посмотрел на часы. Спать Рычагов мог еще с полчаса, в клинике его ждали к десяти. Он освободил мешок, поставив продукты в холодильник.

— Эй, это ты там? — крикнул доктор Рычагов из двери спальни.

Сергей усмехнулся:

«Вот же, до чего рассеянный человек, никак не может привыкнуть, что для других я глухонемой».

— Он же не слышит тебя, — донесся до Дорогина голос Тамары.

— Ах да, все забываю.

— Конечно, он, Муму, кому же еще быть? Слышишь, холодильник открывает, наверное, Пантелеич пришел с продуктами.

— Да уж, того за версту слышно, полчаса с тобой недоспали. Тебе хорошо, Тамара, умеешь засыпать быстро, а вот я если проснулся, то снова заснуть не смогу.

— Иногда я…

— Ты хочешь, давай…

Не желая подслушивать чужие секреты, зная, что Тамара может сболтнуть что-нибудь очень откровенное, пребывая в уверенности, что он и в самом деле глухой, Дорогин заспешил к двери.

— Нет-нет, не надо, — все-таки услышал он голос Тамары, — мы же не одни.

— Да он же ничего не слышит, — деланно рассмеялся Рычагов.

— Я не могу, не хочу, слышишь? Дай мне уснуть еще на полчаса.

— Тебе же все равно не надо ехать.

Дорогин поймал себя на том, что остановился возле двери, ведущей на улицу, и не спешит ее открывать. Затем он шагнул на мороз, резко отрезав от себя звуки закрывшейся дверью.

Пантелеич упорствовал в своем желании расчистить ворота раньше, чем вернется Сергей. Он что было силы разбрасывал снег, работая, как снегоуборочная хорошая машина.

— А, это ты, Муму, вернулся? А я, видишь, времени зря не терял, почти все закончил. Еще немного, и ворота можно будет открыть. Отогрелся.

Муму положил руку Пантелеичу на плечо и взялся за черенок лопаты. Старик дышал тяжело, прерывисто, было видно, что силы у него на исходе. Но Пантелеич еще хорохорился:

— Ладно, Муму, поработай, а я тут немножко дыхание переведу.

Пока Дорогин расчищал снег, старик продолжал говорить:

— Я вот где-то читал, что с бабой в постели мужик тратит столько же сил, как если бы разгружал пульмановский вагон. Так что можно считать, что ты уже с самого утра вдоволь потрахался, а?

Дорогин прятал от Пантелеича лицо, чтобы тот не заметил улыбку. Об отношениях с женщинами Пантелеич рассуждал с видом знатока, посвятившего этому занятию всю свою жизнь.

— Вот ты, Муму, считаешь, наверное, что лучшая баба — это когда она сладкая, как конфетка. А по мне так — нет. Что это за женщина, если один сахар? В ней и горечь должна быть, и кислота, — говоря это, Пантелеич посматривал на бутылку с недопитой водкой.

Наконец звякнул замок, и Муму отвалил одну створку ворот. Пантелеич тут же бросился ему помогать, запихивая бутылку за ремень брюк, хоть в этом и не было надобности, Дорогин легко справился бы и сам.

Но так уж был устроен старик, любил помогать, даже когда его не просили. Оставалось расчистить небольшой участок у самых ворот, который не смог разгрести грейдер.

— Вот и отлично, вот и хорошо, — приговаривал он, отряхивая рукавицы от налипшего снега. — Пошли, — и потопал по еле заметной после вчерашней метели тропинке к сараю, хоть можно было устроиться и дома, места там хватало.

Странное дело, Дорогин чувствовал себя будто бы чем-то обязанным Пантелеичу, не мог ему отказать.

«Какого черта делать мне там?» — недоумевал Сергей, шагая за стариком к сараю.

Они устроились в импровизированной мастерской, где было холодно, на верстаке лежал перевернутый стакан, до половины заполненный льдом.

— Непорядок, — Пантелеич поставил стакан вертикально и вынул из ящика две маленькие стограммовки.

Из-за пазухи достал завернутые в газету бутерброды, порезанные толсто, так, что укусить можно только до боли в челюстях, раскрыв рот.

— Давай, Муму, по маленькой для сугреву.

Дорогин накрыл стакан ладонью и покачал головой.

— У-у…

— С утра не желаешь.

— Угу.

— Ты чего, Муму, мы же не пьянствовать собрались, а согреться, — старик мягко отстранил руку Дорогина и плеснул в стакан на самое дно.

Он не мог себе позволить пить в одиночестве.

— Ты что, Муму, и я же не алкоголик какой-нибудь, чтобы одному пить!

Себя Пантелеич не обделил, налил ровно до краев — так, что еще бы одна капля, и водка полилась бы через край.

— Сто грамм — это не выпивка, так, баловство, — Пантелеич запрокинул голову, открыл рот и не выпил, а сперва влил водку, а затем сглотнул. Зашуршал бумагой, ломая бутерброд. — Вот не могу я на тебя смотреть, Муму, — подобрел лицом Пантелеич, — как ты водку можешь мелкими глотками пить? Ее сразу, залпом глотать надо. Не научили тебя, что ли, мамка с папкой.

Привстав с табуретки, старик качнул рукой ситцевую занавеску на маленьком окне, за которым уже брезжил рассвет, по-гусиному вытянул шею и посмотрел на оживший дом.

— Не спят уже. Снова небось к нему эта, ассистентка, приехала.

Дорогин сделал вид, что не понимает, и вопросительно посмотрел на Пантелеича, мол, что такое он говорит.

Старик задумался, как бы ему изобразить жестами Тамару и сделать это не оскорбительно для женщины.

Тамару он любил чисто по-отцовски, хотя наверняка бы не одобрил, если бы его дочь жила с кем-то без записи в паспорте. Но для городских у Пантелеича существовали собственные мерки, которыми нельзя было мерить деревенских. Лишь один Муму оставался для него загадкой: в чем-то прост, как деревенский, и в чем-то сложен и непонятен, как городские. Работает лихо, а пьет мелкими глотками, хлеб режет тонко…

Наконец он сообразил и сперва указал заскорузлым пальцем на дом, а затем оттопырил двумя руками на груди свитер.

— Да, она там?

Муму кивнул.

— Красивая баба, — вздохнул Пантелеич, — только тонкая какая-то, взяться не за что, — и он немного смутившись, улыбнулся, понимая, что ни по возрасту, ни по своему положению для Тамары не подходит. — Эх, — вздохнул он, — хороший человек Рычагов! Ему бы еще, жену хорошую. Тамара, она, конечно, так, но в то же время и нет, — не сумел прояснить свою мысль старик, затем махнул рукой. — Эх, все равно ты ни хрена не слышишь, да и сказать не можешь. Пойду я, а то еще Геннадий Федорович подумает, будто я за деньгами приходил, — Пантелеич выглянул за дверь и, опасливо косясь на дом, увязая в снегу, подался к забору.

Довольно ловко для своего возраста он перебрался через него, и вскоре его черный силуэт уже замаячил на дороге, расчищенной грейдером.

Те пару глотков водки, которые проглотил Дорогин, пошли ему на пользу, появился аппетит. У дома он нос к носу столкнулся с доктором Рычаговым. Тот вышел на крыльцо отдохнувший, свежевыбритый, еще пахнущий дорогим одеколоном. Одет он был в джинсы и свитер, стоял, держа на правой ладони блюдечко с кофейной чашкой, и курил. Была такая манера у доктора Рычагова — выходить по утрам на свежий воздух и курить.

— Привет, — Рычагов подмигнул Дорогину и тихо добавил:

— Сегодня у меня дел много в клинике, немцы приезжают, «гуманитарку» привезли, придется с ними вечером в ресторан идти.

— Понятно, — шепотом ответил Дорогин.

— Все еще не могу привыкнуть к тому, что, благодаря тебе, богат, — усмехнулся Рычагов, отпивая такой маленький глоток кофе, будто в чашечку было налито крепкое спиртное.

— К этому никогда не привыкнешь.

— Кое-что насчет моей новой клиники уже выясняет — не удержался от того, чтобы похвастаться, Рычагов — сегодня мне и точный ответ дадут.

— Отлично.

— Не пойму я тебя. Другой бы на твоем месте уже был бы далеко, жил в свое удовольствие, а ты до сих пор снег разгребаешь, дом мой смотришь…

— Что, надоел?

— Да нет, не в этом дело, — заспешил с ответом Рычагов, — живи сколько хочешь. Наоборот, с тобой мне спокойнее, ты единственный человек, с которым я могу поговорить начистоту. Не каждому же скажешь, что мы с тобой воровской общак прихватили. А несказанные слова язык жгут, как кипяток.

— С глухонемым поговорить тянет? — сухо рассмеялся Дорогин.

— Вот так-то парадоксы и получаются. Ты один о моих деньгах знаешь. С тобой одним начистоту говорить могу. Даже с ней, — Рычагов кивнул на дверь, — в последнее время ни о чем не могу говорить, так и подмывает рассказать правду.

Сергей молчал, слушал, хоть доктор и сделал паузу, чтобы дождаться ответа. Вообще, в разговорах они часто касались Тамары. Кое о чем Рычагов догадывался, глядя на то, как временами меняется взгляд его странного постояльца. Он понимал, что этот человек горит местью и многие человеческие радости ему сейчас недоступны. Но были ли среди этих недоступных радостей и женщины, Геннадий Федорович не знал.

— Все, я поехал, — Рычагов хлопнул Дорогина по плечу и зашел в дом.

Собрался он быстро: портфель с бумагами, дорогое пальто. Даже здесь, за городом, Рычагов никогда не одевался тепло, а чисто по-городскому — демисезонное пальто, кепка с козырьком, тонкие перчатки. Выглядел он на фоне сельского пейзажа довольно-таки нелепо. Если раньше Геннадию Федоровичу приходилось искать побольше халтур, чтобы заработать деньги, то теперь он избегал их, брался лишь за те случаи, от которых невозможно было отвертеться, когда в его помощи нуждались или же люди, имевшие власть, или же люди Чекана — бандиты.

— Надеюсь, и сегодня все будет хорошо.

— Счастливо.

Дорогина немного удивило, что Тамара не вышла проводить Рычагова до машины.

«Поссорились они, что ли? Из-за чего? И утром как-то странно она с ним разговаривала…»

Сергей проводил взглядом медленно катившуюся к шоссе машину Рычагова и пошел закрывать ворота.

В доме уже повсюду горел свет, хотя на улице стало вполне светло. Дорогину казалось, что он поднялся давным-давно, хотя с того момента, как он скинул с себя одеяло, прошло всего лишь часа полтора, не больше. Тамара уже была на кухне.

Дорогина удивляло то, как эта женщина умудряется привычно чувствовать себя в любой обстановке. Он тоже прожил в этом доме достаточно времени, но все равно ощущал себя здесь чужим. Она же спокойно ходила в халате, чуть схваченном поясом, в изящных кожаных тапочках на босую ногу и, казалось, совсем не замечала холода.

— Привет, — она взбросила руку, уверенная, что Дорогин не слышит ее.

Тот кивком головы поприветствовал Тамару и принялся сам себе готовить бутерброды.

— Да погоди, — остановила его ассистентка доктора Рычагова, — какая разница, готовить мне на одну себя или на двоих? Все равно сил уходит столько же.

Сергей не сопротивлялся. Он сел за стол и принялся вращать колесико настройки радиоприемника. Волна то и дело уходила в сторону.

Тамара, обернувшись, с недоумением посмотрела на него, мол, как может глухонемой настраивать радиоприемник. Дорогин же знал, что делает. Когда вспыхнул красный индикаторный огонек, он снял пальцы с колесика и улыбнулся Тамаре.

— Хитер ты, однако! — засмеялась женщина. — И станцию хорошую выбрал, хотя рок звучит, а не гнусная попса.

Бутерброды исчезли в тостере, и вскоре тот щелкнул, выбросив из сверкающего нержавейкой нутра четыре ровно поджаренных кусочка хлеба. Масло тут же таяло, соприкасаясь с горячими ломтями, подплавлялся по краям и сыр.

— На работу стоит ходить уже потому, что временами случаются отгулы, — говорила Тамара, разливая кофе и нарезая тонкими дольками лимон.

— Ты кем был раньше? — спросила она Дорогина, склонив голову к плечу.

И тут же пододвинула к себе лист бумаги, нарисовала фломастером здание, поверх которого написала «Больница», рядом циферблат часов со странной цифрой "О", возле которой сошлись обе стрелки. Затем сделала движение пальцем, будто бы откручивала стрелки назад, и затем показала на Дорогина, после нарисовала вопросительный знак.

— Напиши, кем ты был? — она пододвинула Сергею лист и фломастер.

Притворяться, будто он не понял вопроса, было бы бесполезно, Тамара доходчиво объяснила, чего она хочет.

Но Сергей в ответ написал лишь одно слово — «зачем», пристроив его к вопросительному знаку, выведенному рукой женщины.

— Так просто… Интересно, — Тамара пожала плечами. — Мне почему-то кажется, что у тебя была очень интересная профессия, редкая. Ты сам такой человек, каких встречаешь редко, и я не могу понять, чем ты занимался до того, как тебя без документов выловили из реки. Силен, а значит, работа была физическая, и в то же время ты реагируешь на многие вещи как человек, привыкший работать умом, а не руками, — она взяла руку Дорогина и посмотрела на его ладонь. — Вот видишь, кожа сильно загрубевшая, и не сейчас это случилось, а раньше. Нет, не пойму, — она тряхнула еще немного влажными после душа волосами и на какое-то мгновение продержала руку Сергея в своих пальцах дольше, чем следовало бы. Он ощутил тепло ее тела, ласковое прикосновение. — У тебя длинная линия жизни, но только очень странная. Видишь, вот одна, затем она постепенно растворяется, сходит на нет. Но рядом с ней начинается другая, такая же сильная, и тянется долго-долго.

— Угу…

Она ярким, накрашенным вишневым лаком ногтем вела по ладони Дорогина, отчерчивая линию жизни, словно хотела ее продолжить, и тот чувствовал, как странное ощущение пронизывает его тело. Он понимал, попроси его женщина сейчас о любой глупости, он готов будет ее исполнить. Ему стало не по себе. Он не мог позволить себе попасть в зависимость не из дружбы, не из любви, но даже просто оказаться кому-то обязанным.

Он понимал, возле него существует опасное энергетическое поле. Смерть, которая стояла в полушаге от него, далеко не отошла. Он сумел сделать так, что ее острая коса снесла головы его врагам, но опасность не отступила, она лишь приблизилась к нему из-за денег, которыми он сейчас располагал.

Дорогин мягко высвободил ладонь, допил кофе и, уже встав из-за стола, дожевал бутерброд. Затем размашисто написал на листе бумаги:

«Вернусь часа через два-три».

— Ты куда? — естественно, вопрос Тамары остался без ответа.

Дорогин зашел в кладовку и вытащил из-за картонных коробок из-под аппаратуры лыжи, как-то купленные по случаю доктором Рычаговым и ни разу им не надетые.

Широкие, предназначенные для спуска с гор, яркие пластиковые ботинки с мягким наполнением были укреплены в зажимах.

В углу кладовки стояли и лыжные палки, явно не от этой пары, старые, еще бамбуковые, с кожаными ремешками и деревянными колечками. Дорогин уже давно к ним присматривался, но никак не получалось выбраться в лес. То наступала оттепель, то не находилось свободного времени.

Он набросил стеганую куртку на плечи и вышел во двор. Тамара успела увидеть в окно только то, как Дорогин захлопывал калитку.

«Куда его понесло? Зачем я привязалась с расспросами?» — она злилась за себя за то, что совершила за завтраком, сама не зная зачем.

В Дорогине для нее всегда оставалась какая-то тайна, недосказанность. Она чувствовала, как с каждым днем возрастает влияние глухонемого Муму на доктора Рычагова, и не могла подыскать этому объяснение.

Широкие горные лыжи скользили, почти не проваливаясь в снег. Дорогин не мог припомнить, когда в последний раз стоял на лыжах, и лишь доехав до-леса, вспомнил. Да, это было в последний год перед тем, как погибли его жена и дети.

«Нет, не погибли, их убили Бирюковский, Мерзлов, Чекан, Винт и Митяй, а потом меня добил продажный Прошкин, — зло прищурил глаза Сергей, всматриваясь в приближавшийся к нему полусумрак, затаившийся под низкими ветвями елей. — Троих из вас уже нет, а Бог мне оставил жизнь, хоть я тоже должен был умереть. Значит, он сделал это не зря, значит, он хочет, чтобы я отомстил до конца. Всем вам. Иначе зачем тогда жить?»

Пригнувшись, Дорогин нырнул под низкие ветви.

С потревоженных деревьев крупными хлопьями посыпался снег. Сергей остановился, запрокинул лицо, подставляя его снежинкам. Те мягко ложились и тут же таяли. Он ловил их, кристально чистые, губами, словно те могли утолить жажду.

"Странное ощущение, — думал Дорогин, — мне кажется, будто никакая напасть не может взять меня, пока я не отомстил. Я словно бы стал бессмертным на время.

Я знаю, когда-нибудь пробьет час, и заклятье, довлеющее надо мной, вновь станет бессильным. Кем буду я тогда? Простым человеком, простым смертным, никому не нужным", — подумал Сергей.

Свежий морозный воздух, казалось, разрывал легкие, с каждым вздохом его хотелось набрать все больше и больше. Чувство свободы переполняло его, горло сдавил спазм. Ему уже надоело разговаривать шепотом, притворяться глухонемым, делать вид, что он ничего не помнит из своего прошлого.

И даже не успев еще подумать, не успев еще пожелать, Дорогин крикнул так громко, что его хриплый голос, давно не слышанный им самим, эхом раскатился по всему лесу:

— Я жив, слышите? Я жив!

— Жив.., жив.., жив… — возвращалось эхо.

После этого ему стало немного легче. Казалось, сил, которых у него было в избытке, немного поубавилось, и Сергей побежал на лыжах, ловко уворачиваясь от несущихся ему навстречу деревьев. Лес уходил вниз по склону холма.

Спуск легко подхватил лыжника и понес его ко дну ложбины, густо усыпанной рыхлым снегом.

Впервые за последние несколько лет Дорогин чувствовал себя таким легким и свободным. Казалось, еще немного — и он взмоет, полетит среди деревьев. Но это чувство оказалось недолгим.

Сергей заложил резкий вираж на дне долины и остановился, вслушался в звуки зимнего леса. Высоко над ним посвистывал в голых ветвях деревьев несильный ветер, потрескивали стволы. Он оставался один на один с природой, и ничего сделанное руками человека не окружало его. Деревья, кусты, земля, усыпанная снегом, и небо с тускло-желтоватым диском солнца, взбиравшимся на вершину холма.

«Как трудно сейчас поверить в то, что в этом мире существуют подлость, зло, обман, предательство, измена, воровство!» — Дорогину казалось, что он может бесконечно перечислять проявления человеческой слабости и мерзости.

— Сейчас, сейчас я вновь напомню о себе, если вы подзабыли то, что случилось с мерзавцем Мерзловым, — шептал он, втыкая лыжные палки в твердый наст и срывая рукавицы.

Он достал из кармана стеганой куртки телефонную трубку, найденную им в портфеле Мерзлова. Как часто по ней говорили, говорили о том, что кого-то нужно убить, кого-то разорить, подставить. Скорее всего, в этот же микрофон Мерзлов говорил о том, что его, Дорогина, дни сочтены. И, сказав это, ошибся. Сам Мерзлов мертв, а смерть уже крадется к его друзьям-помощникам, к тем, кто виновен в смерти его жены, детей, к тем, кто хотел уничтожить его самого.

«Этот телефон — часть паутины, которой они оплели меня. И вот теперь зло, пущенное ими, вернется. Никто из них не сможет спать спокойно!»

Не торопясь Дорогин набрал номер банкира Бирюковского, который отыскал в записной книжке покойного Мерзлова.

«Небось таскаешь с собой телефон повсюду — в баню, в сортир, кладешь его рядом с кроватью, когда залезаешь на проститутку, потому что думаешь, он принесет тебе известие или о новых деньгах, или о чьей-то смерти».

Длинный зуммер прервался, и на том конце линии послышалось дыхание его смертельного врага.

— Бирюковский, ты? — спокойно спросил Дорогин.

Он проговаривал эти слова тысячу раз в мыслях и теперь даже не думал о разговоре, который вел, смотрел на засыпанные снегом деревья, на следы зверей, птиц. Он, естественно, не называл себя.

— Кто? Кто это говорит? — истерично кричал в трубку Бирюковский.

«Все, пока с него хватит, — решил Дорогин, отключая телефон. — Теперь он понял, что ему не уйти, месть настигнет его. Еще один звонок, но попозже, я сделаю Чекану. Они первыми в моем списке».

Сергей легко въехал на вершину холма, где из-под снега виднелись большие гранитные валуны, словно специально расставленные правильным кругом.

В лесу прозвучал выстрел, жалобный лай, затем все стихло, утонув в зимней тишине.

«Охотник? — подумалось Дорогину. — Значит, я не один в этом лесу. Жизнь идет повсюду», — он съехал с холма, пересек расчищенную трактором дорогу, на которой уже виднелись следы машин.

Ярко-красный «пежо» появился внезапно, словно из-под земли. Машина ехала неровно, ее заносило на частых поворотах, и тогда из-под колес летели комья снега.

Взревев двигателем, автомобиль понесся по скользкой дороге дальше. За задним стеклом мелькнуло зачехленное охотничье ружье. Машина нырнула с горки и исчезла из поля зрения, лишь гул двигателя еще наполнял лес постепенно замирая.

«Куда он несется? Какого черта так рано в лесу появилась машина с московским номером?» — думал Дорогин, скользя вдоль дороги.

Он представлял себе Бирюковского, он мог предположить, что сейчас испытывает этот человек. Вчера было сорок дней по Мерзлову, значит, Бирюковский пил, и пил сильно. Утром, с похмелья, прозвучал странный звонок, когда его предупредили о смерти. А он даже не знает толком, что именно случилось с Мерзловым, какого черта тот ночью оказался на мосту и сиганул вниз головой в холодную ночную воду. И вот смутная догадка о том, что смерть подбирается и к нему самому, материализовалась в звонке.

Страшная вещь — телефон. Ты слышишь голос, но не видишь лица говорящего, словно душа с того света разговаривает с тобой.

Недобрая улыбка появилась на лице Дорогина, которую он бы никогда себе не позволил, смотрясь в зеркало.

Но сейчас он мог позволить себе все что угодно, он был в лесу один. Ему хотелось ехать быстрее. Сергей лихорадочно работал палками. Широкие горные лыжи легко скользили по рыхлому снегу.

Дорога делала поворот, и Сергей выехал на полянку.

Тут он увидел, что машина — скорее всего тот самый красный «пежо» — разворачиваясь, заезжала в снег.

И тут же, на середине поляны, он увидел темное пятно, к которому тянулись две вереницы следов. Затем, присмотревшись, увидел, что к высокому пню привязан поводок. И тут темное пятно сдвинулось, изменило форму, и он услышал жалобное тявканье. Сергей тут же сообразил, что произошло.

«Мерзавцы! Сволочи!» — и он быстро побежал к пню, к которому тянулись следы собачьих лап и сапог с рифлеными подошвами.

К центру поляны шли следы человека и собаки, а оттуда — только человека.

7 — Ну и падла! — прошептал Сергей, быстрее двигаясь по рыхлому снегу.

Над сугробом поднялась голова с настороженно поднятыми ушами, рыжими с белым. Голова пса была похожа на лисью шапку. Дорогин остановился в двух шагах от собаки. Та уже даже не могла ни тявкать, ни рычать, она лежала, положив голову на передние лапы, из-под лопатки текла алая кровь, клочья шерсти валялись на снегу.

«Сука! Такую собаку! Даже второго патрона пожалел или побоялся, может, подойти проверить, пристрелил ли? Да нет, такой гад может и раненого пса бросить. Это же надо, такого кобеля застрелить! Наверное, когда то он была его другом, он ходил с ним на прогулку, может, его дети с псом играли».

И тут Сергей подумал: а может, он бешеный? Взглянул в собачьи глаза. Из них покатились слезы.

— Нет, точно, слезы. Песик, песик, спокойно." — Сергей протянул руку.

Пес жалобно завизжал, повалился на бок и принялся отползать. Но задние лапы не слушались, и это ему не удалось, он лишь глубже зарылся в снег. Пес все время пытался дотянуться языком до раны, словно это была царапина и он мог ее зализать.

— Э нет, братец, сдохнуть я тебе не дам, я тебя не брошу.

Сергей снял шарф, как мог перевязал рану. Шарф мгновенно пропитался кровью. Пес не сопротивлялся,. лишь лапы подрагивали, а уши на голове даже не могли приподняться. Это была колли, досмотренная, с густой гривой, шею стягивал роскошный ошейник.

— Ну давай, — Дорогин упал на колени и взял собаку на руки так, как берут женщину или ребенка, бережно, боясь причинить боль. — Потерпи, потерпи, маленький.., ничего, бог даст, не умрешь. Я тебя занесу к хорошему доктору. Со мной хуже было, и ничего, видишь, жив, здоров, бегаю на лыжах. А ведь лежал, не шевелясь, без чувств…

Дорогин быстро бежал, бросив палки там, на поляне, где хозяин пытался убить собаку. Он бежал и все время приговаривал, словно его слова могли на время отогнать смерть.

— Терпи, терпи. Ничего, я тебя скоро донесу.

Теперь он больше не поднимался на холмы, а шел ложбиной, боясь одного — сбиться с дороги и проплутать по лесу лишние полчаса.

— Вот и дом. Скоро, скоро доберемся, там тебя посмотрят.

Толкнув плечом, Дорогин открыл калитку и прямо возле нее отстегнул лыжи, оставил их в снегу и по расчищенной дорожке побежал к дому.

— Терпи, малыш, терпи, — шептал он.

Он ввалился в дом окровавленный, в снегу, с собакой на руках. Он чуть было не закричал: «Тамара, скорей сюда», лишь в самый последний момент вспомнив, что для нее он глухонемой. Дорогин специально повалил вешалку на гнутых ножках, стоящую в прихожей, и та с грохотом упала на пол.

Из гостиной выбежала Тамара с тонкой сигаретой в пальцах. Она смотрела то на Дорогина, то на огромного пса, перетянутого шарфом с ширящимся большим кровавым пятном.

— Что случилось? — воскликнула она. — Откуда это? Где ты взял?

Сергею страстно хотелось закричать: «Да скорее же ты, чертова кукла, делай что-нибудь, видишь, пес ранен, умирает!». Но так ничего и не сказал, пошел по коридору, ускоряя шаг, в сторону операционной. Хлопнула одна дверь, вторая — Дорогин открывал их ногой.

Он принес и положил раненого пса на операционный стол.

Тамара вбежала следом.

— Ты что, куда? Здесь же людей оперируют! Тебе что здесь, ветеринарная лечебница? Котов, собак здесь не лечат!

Дорогин показал пальцем на перевязанного пса и аккуратно развязал шарф, так аккуратно и бережно, словно бы снимал повязку с собственного ребенка, его глаза умоляли Тамару помочь псу.

И та сдалась, как-то обреченно махнула рукой и распахнула шкаф с инструментами. Затем быстро надела халат, второй бросила Дорогину.

— Надевай, инфекцию занесешь еще!

Сергей сбросил куртку, а затем с трудом натянул узкий халат Геннадия Рычагова. А Тамара уже держала шприц. Тонкая струйка брызнула с иглы, острие сверкнуло.

— Никогда не оперировала собак, никогда.

Иголка скрылась в густой шерсти. Пес несколько раз дернулся, затем его взгляд остановился. Тамара несколько раз махнула рукой, зрачки уже не реагировали на изменение яркости света, использованный шприц полетел в никелированную урну.

Сергею хотелось крикнуть:

— Там в нем пуля, где-то внутри!

Но вместо него это произнесла Тамара:

— Пулевое ранение, черт подери. Это кто же его так?

Придержи, — попросила она, словно бы Сергей мог ее слышать.

Он несколько раз кивнул и стал ей помогать.

Короткими ножницами женщина выстригала шерсть, затем взялась дезинфицировать рану, и лишь после этого в ее руках появился зонд.

— Я никогда не оперировала собак, — сама с собой разговаривала женщина. — Но это какой же надо быть сволочью, чтобы стрелять в такого красавца! А может, он бешеный? Ладно, потом разберемся, а пока надо извлечь пулю. Приедет Рычагов, он разберется, если не выгонит меня отсюда и тебя, — она говорила это, внимательно и осторожно вводя зонд в пулевое отверстие.

Тома нащупала пулю. Та сидела довольно глубоко.

— Придется резать, — сказала женщина, — так до нее не добраться. Да и кость скорее всего раздроблена, пуля застряла.

Операция длилась больше часа. Тамаре пришлось сделать еще один укол, потому что пес понемногу начал приходить в себя.

— Не знаю, выдержит ли он два наркоза, — говорила она, уже зашивая рану и накладывая тугую повязку. — Куда его теперь? — когда была закончена перевязка, спросила Тамара, оглядевшись по сторонам.

Дорогин взял пса, взял осторожно и бережно, а затем перенес на ту кровать, которую занимал когда-то Винт, подстреленный людьми Рафика Магомедова. Тамара хотела уже было закричать на Дорогина, но лишь махнула рукой и участливо покачала головой, дескать, что с него, дурака, возьмешь, какого-то пса, найденного черт знает где, приволок в дом, его пришлось оперировать, штопать, а он еще взял да и положил его на чистую кровать.

— Ты бы его еще одеялом накрыл, — в сердцах произнесла Тамара.

И тут же охнула: Сергей словно бы ее услышал, он накрыл пса одеялом, подложил ему под голову подушку.

Затем подошел к Тамаре, взял ее руки в свои и по очереди поцеловал ладони.

— Ну что ты…

Тамара чуть не прослезилась, не ожидая подобного.

Женщина хоть и злилась на Дорогина, но злость эта была доброй: так сестра может злиться на брата, мать на сына, когда тот напроказничает.

— Конечно, следовало бы сделать рентгеновский снимок, — покачала головой ассистентка доктора Рычагова, — потому что кости мне пришлось составлять на ощупь, — она мельком взглянула на Сергея и дальше говорила уже сама для себя. — По-хорошему следовало бы вставить спицы, но собачья лапа — это не человеческая рука. Еще посмотришь, как потом этот кобель примется грызть бинт с гипсом, прогрызет насквозь, до дыр. Да и шерсть под повязкой заживанию не способствует.

Она уселась на изящный, никелированного железа, стул и, положив правую руку на спинку кровати, стала ждать, когда собака очнется.

Дорогин тоже присел, но в ногах кровати. Тамара то и дело приподнимала псу веко, заглядывала в остекленевший глаз, чуть помутневший оттого, что пересох. Было видно, как на его стеклянную поверхность падают пылинки и остаются, не смытые слезой.

— Жаль, что ты не говоришь, — абсолютно не двигая губами, не смотря на Дорогина, сказала Тома.

«А иначе что?» — хотелось спросить Сергею, но он, естественно, молчал, понимая, что Тамара Солодкина лишь рассуждает вслух, а он, по счастливому стечению обстоятельств, может читать ее мысли.

— Вот и пса притащил. Наверное, из мужской, так сказать, солидарности, такого же, как ты сам. Раненный, неизвестно кем и за что, неизвестно, кем ты был до этого, был ли у тебя хозяин… Ну ничего, теперь у тебя появился, можно сказать, еще один Друг, с которым ты на равных: ни он тебе сказать ничего не может, ни ты. А если ты врешь и все слышишь?

Губы Тамары абсолютно не двигались, она хитро покосилась на Муму и категорично добавила:

— Ты врешь, ты все слышишь и умеешь говорить. — Затем уже абсолютно явно добавила:

— Боже мой, какие глупости лезут в голову! Какого черта ты молчал бы, если бы мог сказать хоть слово? Неужели тебе ничего мне сказать не хочется?

Дорогин склонился к лежащему псу и осторожно стал снимать с него ошейник, тяжелый, из нержавеющей стали, с шипами на обратной стороне. Стальные пластины звякнули в его руке, когда Муму расправил ошейник на руке. Сейчас он разглядел искусно выгравированные на нем готические буквы «Лютер». Ни адреса, ни телефона хозяина.

— Покажи-ка, — попросила Тома и тоже прочла:

— Лютер. Кличка, наверное?

Пес вздрогнул, теперь его глаза открылись сами, но не широко. Наверное, животное испытывало боль, когда веки скользили по пересохшим глазным яблокам.

— Вот так, ты жив, — Тамара потрепала пса по белому горлу, ее пальцы с длинными, ярко накрашенными ногтями исчезали среди шерсти.

«Упрямая женщина, — подумал Сергей, — сколько Рычагов с ней ругается из-за того, что она носит такие длинные ногти. Есть профессии, где это недопустимо: хирург, гитаристка. И как только резиновые перчатки целыми остаются?»

Обычно на подобные претензии Рычагова Тамара отвечала:

— Вот когда перчатки прорвутся, тогда и будем ругаться, а так нечего и разговор заводить.

Жизнь возвращалась к Лютеру толчками, порциями. Сперва открылись глаза, затем на них выступила влага, пес уже вертел мордой. Наверное, впервые ему приходилось лежать на кровати, накрытым одеялом.

А затем скорее всего он почувствовал боль, вздрогнул, дернулся, одеяло упало на пол. Неловко перевернулся на бок и несколько раз зубами испытал на прочность гипс.

— Ну вот, начинается, — Тамара погладила его между глаз, и пес притих.

Затем он неловко поднялся на трех лапах, покачиваясь на мягком матрасе, и тут же завалился на бок.

— Погоди, еще не время.

Но животное оказалось упрямым. Пес вновь поднялся, вновь упал.

— Лежи…

Наконец Лютеру удалось соскочить на пол, и он побрел к двери.

— Видишь, сам понимает, что ему здесь не место.

Выбрав себе уголок возле батареи в прихожей, на ковровой дорожке, Лютер прилег и не отрываясь смотрел на дверь — то ли стерег, то ли ждал, что именно оттуда должен появиться его хозяин.

— Ждет кого-то.

Только тут Тамара спохватилась, что еще не помылась после операции. Забрызганный кровью халат, несколько капель собачьей крови запеклись на ее лице, Да и Дорогин выглядел не лучше.

— Теперь обед придется готовить на троих. Ты хоть представляешь, сколько этот кобель жрать будет? Это сейчас он такой слабенький, а почувствует силу, будет хлебать будь здоров, мяса на него не напасешься, — Тамара говорила так, будто бы ей из своего кармана придется оплачивать проживание в доме нового постояльца — Лютера.

Она сняла зеленоватый халат, заставила то же самое сделать Дорогина, забросила их в стиральную машину и включила ее на кипячение. Дорогина раздражало то, что в доме Рычагова нигде не было задвижек — ни в ванных комнатах, ни в туалетах. Дом ему строили, когда тот жил один, и в этих нехитрых приспособлениях, в общем-то, не было нужды. Теперь хирургу не хотелось портить новые двери, вворачивая в них шурупы.

Тамара знаками показала Дорогину, что будет первой принимать душ, для этого продемонстрировала смену белья и сложенное в аккуратный брикет полотенце.

Сергей остался сидеть в комнате, глядя на закрытую дверь ванной, из-под которой пробивалась узкая полоска света.

— Какого черта я волнуюсь, как мальчишка?

Слышался плеск воды, Тамара напевала без слов. И ему казалось, что сквозь занавеску душевой кабинки он видит окутанную паром обнаженную женщину. И почему-то ему виделось, что у Томы, стоявшей под душем, абсолютно сухие волосы, пышные, такие, какими он их запомнил, когда впервые случайно во время осмотра прикоснулся к ним рукой. Он чувствовал в себе желание встать, подойти к двери, открыть ее и нагло смотреть на то, как моется Тамара.

По-другому случиться и не могло. Он жил в доме Рычагова затворником, единственная женщина, которая находилась рядом, это Тамара, которой он был обязан многим, по большому счету, жизнью. Ведь это она вместе с хирургом вытаскивала его из могилы, возвращала с того света.

— Тамара, — беззвучно проговорил он, словно пробовал это слово на вкус.

И Дорогин стал убеждать себя, что его фантазия, его желания — есть ложный посыл.

"Она единственная женщина, которую я вижу в последние месяцы. Естественно, природа берет свое, и я начинаю думать о ней не так, как следовало бы делать это мне.

Она — любовница Рычагова, значит, мне не стоит приближаться к ней. — Но тут же вспомнились слова, услышанные им от Тамары в больничной палате. — Ну что, что я услышал в них? — допытывался у себя Дорогин. — Ей тоже скучно… Да, да, все это происходит от скуки".

Он даже на какое-то время забыл о том, что в прихожей лежит Лютер, и лишь жалобный лай вернул его к реальности. Явственно виденный им образ обнаженной женщины, окутанный паром, растворился, исчез.

— Ну что? — он говорил тихо, так, чтобы не услышала Солодкина, присев на корточки возле пса. — Болит? Я знаю, что болит, но поверь, мне было не слаще. Тебе еще повезло, что сразу после операции увидел свет, я же ждал этого долгие дни.

Шум воды смолк, и Дорогин, как будто бы был занят чем-то постыдным, заспешил в комнату, чтобы Тамара не застала его возле пса.

Она вышла из ванной в халате, босиком, мокрые волосы прилипли ко лбу.

Тамара тут же зябко поежилась:

— И холодина же у нас!

Она обошла комнату, включив все отопление, какое только было можно, задействовав калориферов киловатт на пять, от перепада напряжения даже мигнула лампочка в ванной.

Дорогин слышал запахи шампуня, дезодоранта, исходившие от Тамары, они туманили ему голову. Ему казалось, что сквозь эти запахи он улавливает еще один, еле различимый, — запах женского тела, ощущает его так, как собака чует след прошедшего по дороге несколько дней тому назад человека.

Он зашел в ванную комнату, плотно прикрыл дверь и стал раздеваться. Мелкие капельки воды на кафельном полу, испарина, выступившая на большом зеркале, женское белье, небрежно повешенное на полотенцесушители.

Лифчик еще хранил форму женской груди, и Сергей Дорогин не удержался, провел пальцами по мягкой розовой стороне внутренней части кружевного конуса. Тут же отдернул руку, будто обжегся. Попытался заставить себя не думать о Тамаре. Но не думать он смог всего лишь секунд десять, повторяя про себя одно-единственное слово, называл вещь, которая первой попалась ему на глаза: занавеска, занавеска, занавеска.

Но за те десять секунд он успел в мыслях, двигаясь вдоль логического ряда, вновь перейти от занавески к женщине.

«Занавеска — она женского рода, за ней совсем недавно, когда я думал о ней, стояла Тамара. Капли воды на ней, они летели с ее обнаженного тела».

Он ступил на поддон душа, сделанного из нержавеющей стали, ощутив подошвами тепло той воды, которая стекала с Тамары, взял в руки губку, еще покрытую пеной, в которой темнел вопросительный знак ее волоска, и долго-долго, сам не ступая под воду, мыл губку в струе горячей воды. Она напитывалась влагой, Дорогин ее сжимал, вновь выступала пена, вновь на белом черным росчерком возникал ее волосок. И на вопрос, который тот ставил, пока еще не существовало ответа. А ведь всегда и повсюду — так устроено — мужчина ставит вопрос, а женщина на него отвечает.

— Проклятье, так и сойти с ума не долго.

Дорогин, сняв усталость под душем, стал возле умывальника и вгляделся в свое отражение. К бороде он никак не мог привыкнуть, она казалась ему чем-то лишним.

Тронул ее рукой.

"Сбрить? Нет, потом. Но подровнять ее не мешало бы.

Да и волосы следовало бы подстричь".

Он огляделся. Никаких инструментов, пригодных для этого, на глаза не попалось, лишь легкий одноразовый станок в упаковке лежал на зеркальной полочке. Только Муму коснулся дверной ручки, как вновь его мыслями завладела Тамара. Он понимал, что лучший выход для них — разойтись по разным комнатам, не видеть друг друга до прихода доктора Рычагова. Он не знал, о чем именно сейчас думает женщина. Но тот факт, что она тоже оставалась в комнате, дожидаясь, пока он помоется и выйдет, говорил о многом.

Тамара сидела в глубоком кожаном кресле, положив ноги на сиденье стула, который был чуть выше кресла. Полы махрового халата разошлись почти полностью, обнажив ее ноги. В комнате было очень тепло, даже жарко, и вместе с тем свежо. Ароматный дым тонкой сигареты, дымившейся в пальцах женщины, усиливал это ощущение.

Солодкина, лишь только открылась дверь ванной, отложила книгу, прикрыв ею самый верх разреза халата.

Лютер уже лежал на ковре возле женщины, преданно поглядывая на Сергея.

— Чего уставился? — засмеялась Тамара. — Даже пес, и тот любит компанию.

Ее волосы еще хранили влагу, она не расчесала их, и от этого выглядела более живописно, более правдиво, как определил это для себя Дорогин. На ее лице не виднелось ни капли косметики, и именно поэтому она выглядела еще более обворожительно.

Дорогин развел два пальца и, изображая ими ножницы, прошелся по своей бороде, по кончикам волос.

— Постричься решил?

Дорогин кивнул.

— Из меня, конечно, парикмахер неважный, но, думаю, окончательно не испорчу, — было видно, что она рада нашедшемуся делу. — Где же я видела ножницы? — Тамара стояла, приложив указательный палец к губам, и чисто по-детски часто моргала. — Где же ножницы? — она повернулась на босых пятках и указала на комод. — Здесь, в верхнем ящике.

И точно, старые ножницы, стальные, потемневшие, нашлись в жестяной коробке из-под леденцов, среди разрозненных старых пуговиц, катушек, наборов ниток с иголками.

— Садись, — предложила Тамара, устраивая стул поудобнее. — Только погоди, халат лучше снять, а то засыплем его волосами.

Сергей распустил пояс и бросил халат на кресло, оставшись в темно-синих плавках. Тут же сел на стул и забросил ногу за ногу.

Тамара придирчиво осмотрела его тело;

— Ну вот, швы у тебя уже в полном порядке. Видишь, как я красиво зашивала, почти следов не оста лось, — она ногтем провела по розовому валику шва. — А вот это какие-то старые грехи, — засмеялась она, проводя подушечкой пальца по шву, сделанному после того, как Дорогин разбился на машине во время постановки трюка. — Однако и бурная же у тебя была жизнь! Давай, — она принялась расческой укладывать Дорогину волосы.

Затем, нагнувшись, как геодезист, выставляющий колышки в одну линию, примерилась и клацнула ножницами, чуть-чуть задев кончиками ножниц мочку уха. Дорогин даже не вздрогнул.

— Нервы-то у тебя железные, — раздался еще один щелчок ножницами.

Короткие пряди волос падали Сергею на плечи. Тамара переходила с одной стороны на другую, что-то измеряла, что-то подправляла, но не оставалась довольной.

— Ладно, это я выправлю чуть позже, а теперь займемся бородой. Вот уж чего мне никогда не приходилось стричь, так это бороду.

Она сильно наклонилась вперед, чтобы удержать равновесие, поставила ногу на край стула, чуть не коснувшись Сергея коленом. Сергей увидел в разрезе халата чуть отклонившуюся к земле грудь.

— Не крутись, — приказала Солодкина, целиком нацеленная на то, чтобы ровно подстричь бороду. — Не двигайся, я тебе сказала, — она положила левую руку на макушку мужчины и чуть прижала его к стулу, — иначе снова промахнусь.

Взгляд Дорогина метался то от груди к ноге, то назад.

А женщина будто бы этого и не замечала, клацала ножницами.

— Ухо отрежу, не дергайся, — она засмеялась так, что сомнения возникли вновь.

Сергей обнял ее за талию и чуть-чуть привлек к себе. Тамара тут же посмотрела ему в глаза строго и настороженно. Но в ее взгляде не было ни укора, ни недоумения.

— Ты что, — спокойно спросила она, — хочешь меня? — это было произнесено тоном доктора, интересующегося самочувствием пациента.

Дорогин, не мигая, глядел в глаза женщине, словно бы сквозь зрачки мог прочесть ее мысли.

— Не знаю, как ты, а я тебя хочу давно, — вернувшись к прежней манере разговора, не двигая губами, произнесла Тома.

Дорогин еще чуть сильнее привлек к себе женщину.

Та, не снимая ноги со стула, подалась к нему. Он чувствовал, как ее колено уперлось ему в грудь, почувствовал, как напряжена ее нога.

— Больно же…

Он подался вперед и поцеловал ее в губы, сперва лишь прикосновением, как бы проверяя ее реакцию. Затем, поняв, что сопротивления не будет, уже долгим поцелуем. После него уже не требовалось никаких слов, так может ответить только женщина, страстно желающая близости.

— Однако…

Дорогин даже не успел заметить, когда пояс на халате Тамары оказался развязанным, как его тела коснулась ее грудь и они оказались стоящими посреди жарко натопленной комнаты.

— Ты все-таки смешной, — приговаривала Тамара, проводя ладонями по его плечам, по бедрам. — Ты, наверное, хочешь сказать, что любишь меня, но даже если бы ты и мог говорить, не стоит бросаться словами. Сейчас, когда нам хочется друг друга, мы можем сказать все что угодно, а потом нам станет стыдно за свои слова. Уж лучше все сотворить молча, так, чтобы словами потом можно было придумать другое объяснение. Ты понимаешь меня, Муму? — и тут же она засмеялась, уткнувшись носом ему в грудь. — Боже мой, я называю тебя Муму, но как мне еще тебя назвать? Тебе хорошо, ты не сможешь мне ничего пообещать. А вот я, слышишь, я могу что-нибудь сболтнуть. Но ты не верь, так бывает.., могу сказать люблю, а завтра отказаться от своих слов. Но ты же и не слышишь меня! Просто чудо какое-то!

Она говорила и говорила, плотнее и плотнее прижимаясь к Дорогину. Тот чувствовал себя предателем, но ничего не смог поделать, желания были сильнее его. К тому, же женщина сама напрашивалась к нему в руки.

«Она могла отказаться, хотя бы для виду», — твердил себе Дорогин.

Ему хотелось сказать что-нибудь Томе, но он понимал, именно сейчас этого делать и не следует, он все испортит, нарушит понимание, которое существует между ними.

Но пообещал себе, что сделать это нужно обязательно, только позже. Когда именно? Кто его знает, всему приходит свое время. Может, чуть раньше, чем придется расстаться с бородой, может, чуть позже.

— Посмотри, посмотри, — смеялась Тома, показывая Дорогину ножницы в руке, — я совсем забыла о них. Ты представляешь себе, заниматься любовью с разведенными ножницами — «клац», и отхватила чего-нибудь!

Они были крайне возбуждены, остановить, вернуть их в прежнее состояние могло только чье-нибудь появление.

Но в пустом доме гулко разносился смех Томы, на дворе мела метель, машины проносились по далекому шоссе, напоминая о себе тихим гулом. Они были одни. Лишь Лютер грустными прищуренными глазами следил за ними, не давая никаких оценок происходящему. Они были люди, и поэтому их дела пса не касались.

— Нет, нет, давай тут, — шептала Тамара, — я не могу идти на кровать в спальню. Ты же понимаешь меня?

У меня там ничего не получится, — она запнулась, понимая, что не стоит сейчас произносить имя доктора Рычагова, что это только все испортит. — Нет, нигде, кроме как здесь, на полу! Пусть это будет только наше место, — она опустилась на колени тут же, возле кожаного кресла.

То же самое сделал и Дорогин. Любили они друг Друга не долго, все произошло быстро, почти мгновенно, как показалось им. Слишком часто каждый из них — и Тома, и Дорогин — представляли себе все случившееся в мыслях, знали, что так непременно произойдет, раньше или позже, но произойдет обязательно. Детали их уже не интересовали, оставалось только зафиксировать придуманную близость в реальности.

— Ничего не хочется говорить, мне просто хорошо, и все тут.

Тамара лежала на ковре, подложив под голову скомканный халат Дорогина, и блаженно улыбалась. Ее лицо раскраснелось, даже немного пошло пятнами. Она одновременно и стыдилась того, что Сергей смотрит на нее обнаженную, и в то же время ей было бы стыдно прикрыться, это бы значило — показать, все, что случилось — ошибка, мол, не удержались, и такое могло произойти с любыми мужчиной и женщиной на их месте.

— Ты думаешь обо мне плохо? — говорила женщина, глядя в потолок, абсолютно не беспокоясь о том, что Дорогин ее не может слышать. — Да, я такая, ну и что? Это же не подлость, не предательство.., и даже не измена.

Изменить можно мужу, от которого имеешь детей, с которым прожила больше половины жизни. И тебе, наверное, стыдно? — она устало приподнялась на локте, заглянула Дорогину в лицо.

Сергей и в самом деле испытывал стыд, но не из-за того, что сделал, а поскольку не имел права ей ответить, из-за того, что делал вид, будто ни одно ее слово не достигает его ушей. Его удручал обман, закравшийся между ними.

— Я же медик и понимала, что так обязательно произойдет, но не думала, что это будет так хорошо, — рассмеялась женщина и, взяв руку Дорогина, положила ее себе на грудь. — Нет-нет, я не хочу больше, — она покачала головой, — мне просто приятно лежать возле тебя и говорить всякие глупости. Не знаю, будет ли мне приятно вспоминать об этом завтра, может, я постараюсь забыть обо всем, а может… — и тут она приложила палец к губам, затем приложила палец к губам Дорогина. — Мы будем молчать, не вздумай признаваться в этом… — она вновь сделала паузу, боясь произнести имя Рычагова.

И тут она вспомнила о Лютере, посмотрела на пса.

— Ты представляешь, он видел все! Единственное, чего я боялась только что, так это случайно увидеть наше отражение где-нибудь в зеркале, в стекле — чувствуешь после этого себя идиоткой, а тут пес преспокойненько наблюдал за нами. Мне будет стыдно смотреть ему в глаза, а? Ну ладно, развлеклись, и хватит, — голос Тамары сделался немного злым.

Она наскоро поцеловала Дорогина и набросила халат, запахнулась, подняла руку, показывая, чтобы Сергей не шел за ней.

— Все. Не знаю, навсегда или на сегодня, но хватит.

Мне нужно подумать, — она приложила ладонь ко лбу, — и поразмыслить, — она поводила ладонью над головой, — а то от всего этого можно свихнуться, — она покрутила пальцем возле виска.

Дорогин показал пальцем себе на грудь, а затем тоже повертел им возле виска, мол, мы оба сошли с ума.

Тамара охотно с этим согласилась, теперь она знала, что не решится выйти к Муму раньше чем вернется Рычагов. Ей и в самом деле стоило побыть одной, подумать, взвесить, как отнестись к сегодняшнему. То ли постараться забыть, то ли запомнить на всю жизнь.

— Ну и дураки же мы с тобой, — сказал Дорогин, когда остался один и потрепал пса по загривку.

Тот тут же лизнул его в ногу мягким, но в то же время шершавым языком.

— Или ты думаешь, мы с ней умные?

Пес отвернул морду и принялся грызть гипсовую повязку, да так, что скрежетали зубы.

— Не в ней дело, Лютер, — сказал Дорогин, — и пес, заслышав свою кличку, тут же поднял голову. — Есть, наверное, хочешь? Но пока тебе не стоит, а вот водички я тебе принесу.

Лютер, на удивление легко, вскочил на три ноги и, волоча четвертую, закутанную в гипс, заковылял следом за Сергеем в ванную и там принялся лакать прямо из-под крана, подхватывая холодную воду сложенным в желобок языком.

— Ловко у тебя, приятель, все получается, главное — держись и выживи. Ты мне чем-то нравишься, я тебе, наверное, тоже?

Напившись, Лютер вернулся уже не в гостиную, а в прихожую, четко зная свое место. Даже больной, он не желал надоедать людям своим присутствием.

— Лежи, я сейчас.

Сергей пошел в операционную, собрал инструменты, помыл их, заложил бюкс и поставил кипеть. Сменил простыни на столе, вымыл пол, аккуратно собрав клочки шерсти, мусор запаковал в мешок. Затем вернулся в палату и полностью сменил белье на кровати, включил кварцевую лампу.

— Порядок.

Первая эйфория от встречи с Лютером прошла, теперь он понимал, что на собаке, в самом деле, могут быть и блохи, и клещи, и какая-нибудь зараза. Но в том, что Лютер не бешеный, он уже не сомневался.

— Может, эта близость — скромная награда мне за жизнь, которую я спас?

Тамара же сидела в спальне на кровати, перед ней лежала раскрытая книжка, в которой она пока не прочла ни строчки. Она пыталась размышлять, осознать, что же такое случилось.

"Почему мне кажется, что жизнь теперь изменилась?

Что значит для жизни то, что мое тело и тело Муму оказались чуть ближе, чем вчера?"

Она вновь закурила.

«Ну да, раньше мы не подходили друг к другу ближе чем на метр. А теперь что, собственно говоря, изменилось? Ничего. Нужно на время забыть об этом, почитать, привести мысли в порядок».

Она повернулась и только сейчас сообразила, что кровать в комнате двуспальная и пустая половина предназначена для доктора Рычагова. Подумала, что сегодня он вернется, как ни в чем не бывало ляжет и ей придется лечь рядом.

«Что тогда говорить? Молчать? Рассказать правду? Просто отказаться? Переспать с ним, как ни в чем не бывало? Но он не так глуп, сразу почует, в чем дело. Да, влипли мы… Сперва сделаешь, потом подумаешь. Да, но так же, без предупреждения, само собой у меня это произошло и с Геннадием Федоровичем! Главное, что у меня хватает ума не называть это любовью».

Она прислушалась. Дорогин ходил по дому, ей даже показалось, что тот о чем-то разговаривает с псом.

«Да нет, кажется, — усмехнулась женщина, — просто он уже научился своему мычанию придавать оттенки чувств — удивления, изумления, раздражения, любви».

И она вспомнила, как во время акта ей казалось, что Муму говорит. Вернее, тогда она понимала, что это не слова, но теперь, когда она вспоминала об этом, ей почему-то слышалось: «ты мне нравишься, я хочу тебя…» и даже, возможно, «я люблю».

Вновь заработала стиральная машина.

«Ах да, простыни.., почему я их сама не собрала сразу и не бросила стирать с халатами?»

И тут она чуть не вскрикнула:

«Бороду-то я ему недостригла! Половину откромсала, а вторую? Да-да, именно тогда, когда я заканчивала стричь левую сторону, он обнял меня, и все понеслось в тартарары. Но чем-то мы же должны были пожертвовать? Пусть это будет половина его бороды».

Глава 4

Доктор Геннадий Федорович Рычагов в это время был по горло занят работой и думать не думал, что в его доме Тамара и Сергей занимаются любовью. Нет, не то, чтобы это предположение происходило из области фантастики, — раньше ему приходилось об этом задумываться, — но, убедившись, что все его подозрения беспочвенны, он больше не возвращался к этому вопросу. Сегодня же он думал только о делах.

Рычагов приехал на службу довольно поздно, в такое время утренний обход уже заканчивался. Но так уж было заведено в больнице, что, если даже Рычагов нарушал распорядок, ему и слова не говорили. Тут ценили его талант и понимали, в случае чего, за Геннадия Федоровича есть кому заступиться, его пациентами были многие влиятельные люди.

О том, что караван с немецкой гуманитарной помощью — три микроавтобуса (два, оборудованных под «Скорую помощь», и один пассажирский) и несколько грузовиков — приехал в Клин, было видно из окна его кабинета. Машины стояли во внутреннем дворике, сами же гости пока отсыпались в гостинице и должны были приехать где-то через час.

Обычно Рычагов очень внимательно просматривал список оборудования и медикаментов, доставленных по линии гуманитарной помощи, теперь же он делал это рассеянно. Он уже решил для себя собственное будущее и ни в коей мере не связывал его с этой больницей, знал: спокойно работать здесь не сможет. Пока его терпения еще хватало на то, чтобы прятать большие деньги, но и так на него многие смотрели косо, понимая, что загородный дом, новая, а не подержанная машина куплены не за зарплату.

И хоть сегодня он еще чувствовал себя в безопасности, знал, вечно так продолжаться не будет, всегда найдется завистник, считающий, что сможет заменить его.

Вот тогда и начнется. Припомнят ему и вылеченных бандитов, и исчезнувшие медикаменты. Вселяла надежду предварительная договоренность с немцами, к которым он ездил полтора месяца тому назад. Тогда в дружеском беседе доктор Рычагов намекнул на то, что у него есть деньги для открытия клиники на Западе.

Сперва это было воспринято как шутка, посмеялись, и Рычагову пришлось задействовать все свое знание немецкого языка, чтобы убедить своих партнеров поверить ему. Пообещали помочь, разведать, слава Богу, попались люди сведущие в российских делах, поэтому никто и не стал задавать главного вопроса, который непременно прозвучал бы на Западе: откуда у скромного заведующего отделением появилось несколько миллионов долларов, достаточных для начала собственного дела?

Наиболее серьезно отнесся к предложению — тоже медик по образованию и призванию — Клаус Фишер, служивший когда-то в вооруженных силах ГДР в военном госпитале. После объединения Германии Фишер на некоторое время остался не у дел, но потом нашел для себя золотую жилу — гуманитарный фонд, благо, знакомых в России у него хватало. Денег больших у него не водилось, но жизнь он себе и своей семье обеспечил вполне приличную, да и социальный статус свой поднял.

Если другие, говорившие с русским хирургом, отделывались дежурными обещаниями, что, мол, поможем, наведем справки, Клаус Фишер после застолья сам вызвался подвезти Геннадия Рычагова на такси в гостиницу.

Они проговорили полночи, обговаривая детали будущего проекта. Сам Фишер в прошлом тоже был неплохим хирургом и хотел возобновить практику, не хватало у него для этого лишь денег. Рычагов справедливо рассудил, что толковый помощник ему не помешает, и согласился вести дела совместно. На том и расстались.

Клаус Фишер обещал через месяц пригнать караван с гуманитарной помощью в Клин и слово свое сдержал. Три новенькие машины, две из которых должны были остаться в распоряжении больницы, стояли во внутреннем дворике, скрашивая серую убогость здания.

«Да, конечно, аппарат искусственная почка — это великое дело, — думал Рычагов, скользя взглядом по принтерной распечатке, — но только без меня он здесь проработает недолго. К нему нужны классные специалисты, не только техники, но и врачи. Хотя, может быть…» — ему и в самом деле, хотелось верить, что больница будет действовать не хуже, чем при нем.

— Геннадий Федорович, — медсестра говорила из-за двери, зная, что Рычагов не любит, когда к нему заглядывают, не получив разрешения.

— Да-да, я знаю, обход… — он надел белый колпак, низкий, с тесемками на затылке, застегнул костяные пуговицы халата и, набросив себе на шею стетоскоп, вышел в коридор.

Его уже поджидали студенты, приехавшие на практику. Обход он совершал быстро. Новых больных за эту ночь не прибыло, а старые случаи ему были известны на память. Даже не заглядывая в медицинские карты, он давал советы, а затем, выйдя в коридор, говорил студентам уже не замаскированную, а полную правду о состоянии больных.

Он помрачнел, оказавшись в палате, где убили Резаного. Ему казалось, он вновь видит окровавленные простыни, кровавую лужу возле батареи и распахнутое окно, через которое выскочил Рафик Магомедов.

Он только успел закончить осмотр, когда его нагнала одна из санитарок:

— Геннадий Федорович, немцы из гостиницы приехали, вас ищут.

— Так в чем дело, веди их.

— Директор думал.., в торжественной обстановке… будет лучше..!

— Они к кому приехали, — ледяным тоном поинтересовался Рычагов, — к нему или ко мне?

Санитарка растерялась.

— Как лучше…

И Рычагов подобрел:

— Пусть, если хочет, встречается с ними в торжественной обстановке, а моим гостям, — он сделал ударение на слово «моим», — передайте, я у себя в кабинете.

— Хорошо.

Несмотря на всю свою независимость, Геннадий Федорович такого раньше себе не позволял. На встречу с немцами приехало и городское начальство, и даже пара чиновников из министерства здравоохранения.

«Зря я, наверное, так, — подумал Рычагов, — но слово вылетело — не поймаешь».

Он наблюдал за церемонией передачи оборудования, медикаментов и автомашин из окна своего кабинета, не подходя к нему близко, через планки жалюзи. Любопытные больные тоже высыпали во двор, жались под козырьки здания, курили, пряча сигареты в кулак. Две новенькие «Скорые помощи» сделали круг по двору под аплодисменты присутствующих, третья же машина должна была отвезти завтра гостей обратно в Германию.

Всех из германской делегации Рычагов знал в лицо, но встретиться ему хотелось с одним только Клаусом Фишером. Высокий, под метр девяносто, с яркой рыжей шевелюрой, Клаус стоял неподалеку от директора больницы и взглядом пытался отыскать среди группы людей в белых халатах, представлявших больницу, Рычагова.

Директор, выступая, немного нервничал и то и дело посматривал на окна кабинета Геннадия Федоровича, ;не понимая, почему тот, организовав доставку помощи, не желает участвовать в церемонии. Наконец Клаус догадался поднять голову, и тогда Рычагов, просунув ладонь между планками жалюзи, помахал ему. Тот тут же кивнул, незаметно сделал пару шагов назад и боком вдоль стены, налево и направо бросая «энтшульдиген зи мир битте», пробрался к черному входу.

Исчезновение Клауса директор больницы обнаружил, лишь когда скрипнула пружина и дверь с грохотом захлопнулась, вырвавшись из пальцев господина Фишера.

Рычагов, наблюдавший за этим из окна, тут же заспешил навстречу своему другу. Тот, хоть и бывал здесь не в первый раз, вполне мог заплутать в хитроумных коридорах больницы, которая строилась на протяжении десятилетий без всякого учета перспективы расширения. Высота этажей в соседних корпусах не совпадала, поэтому повсюду в переходах приходилось сооружать ступеньки, пандусы для каталок.

Рычагов не успел пробежать и лестничного марша, как завидел Фишера. Тот чисто по-русски раскинул руки и обнял Геннадия Федоровича, словно тот, как минимум, приходился ему родным братом. Волнуясь, Клаус говорил на какой-то странной смеси русского и немецкого. Он не пытался отыскать в памяти неизвестные ему русские слова, а вставлял немецкие, приделывая к ним чисто русские окончания. А вот к русским словам умудрялся приделывать артикли.

— Ну, как живешь? Деньги-то твои не уплыли?

— Нет, целехоньки, — отвечал Рычагов шепотом, подталкивая гостя в спину, чтобы скорее оказаться в кабинете, где их никто не подслушает.

Закрылась дверь, щелкнул замок. Клаус Фишер осмотрелся:

— Хороший у тебя кабинет получился, большой.

Впечатляет.

— Не без твоей помощи. Половина оборудования и мебели здесь привезена по линии твоего фонда.

Клаус Фишер махнул рукой:

— И мне от этого тоже кое-что перепадает. Главное, что мы с тобой не воруем у нищих, а заодно и хорошее дело делаем.

Рычагов протянул пачку сигарет. Клаус покачал головой:

— Не курю, или ты забыл?

— Помню. Погоди, лучше не рассказывай, — он поднял руку и остановил Клауса, — я вот сейчас попробую догадаться, хорошую ты мне весть привез или плохую.

— Попробуй, — Фишер напустил на себя непроницаемый вид, сдвинул рыжие брови к переносице и взъерошил жесткие волосы.

— Сразу вижу, нормальные новости, иначе бы ты улыбался, как последняя сволочь.

Клаус явно не понял, что имелось в виду под «последней сволочью», но тут же улыбнулся.

— Средние у меня новости, Геннадий.

— В каком смысле?

— Средние они и для меня, и для тебя. Но в общем хорошие.

— Ты нашел человека, который согласен прикрыть создание моей клиники?

— Таких людей сбежится сто человек, если только выйти на площадь и крикнуть, — рассмеялся Клаус. — Примазаться к чужим деньгам — умение не большое, но только веры у меня к ним нет. Понимаешь, Геннадий, у нас немного другая страна. У нас легче заработать деньги, чем украсть.

— Ты хочешь сказать, что у нас в России все наоборот?

— Конечно. Не зарплату же ты и гонорары откладывал, пока скопил миллионы?

Рычагов только собрался оправдываться, как Клаус даже цыкнул на него:

— Не говори мне ничего, главное, что деньги у тебя есть, и я тебе доверяю. Не получится у тебя организовать клинику в Германии, даже в Восточной.

— А в Австрии?

— Ты еще скажи в Швейцарии, — нервно засмеялся Клаус, косясь на дверь, за которой слышались шаги больных и медперсонала.

Торжественная передача во дворе закончилась, и многие медики спешили в конференц-зал, а больные в столовую, где по поводу приезда делегации бесплатно раздавали соки и фрукты.

— У нас тобой обязательно займутся, я не смогу легализовать деньги чисто. В лучшем случае тебе удастся построить клинику, где будут лечиться курды и турки, на такие заведения у нас еще смотрят сквозь пальцы, но настоящую дорогую клинику тебе никто не даст создать, даже если бы у тебя была куча документов, подтверждающих, что деньги в России тобой заработаны честно. Это бы не помогло, потому что у нас все считают, что любой документ в России можно купить за деньги.

— Они недалеки от истины.

— Вот видишь! Но есть вариант… — Клаус подался вперед, оперся локтями о стол и заговорил еще тише, чем прежде. — Я считаю, у нас есть шансы сделать по-другому. Я обо всем договорился. Ты, как я понимаю, человек не очень прихотливый, и жизнью в Чехии, Словакии, Хорватии тебя после России не испугаешь…

— Вообще-то, я рассчитывал…

— И я тоже, — усмехнулся Клаус, — но предложение создать клинику в Словакии со всех сторон выгоднее, чем пробовать это сделать в Германии.

— Почему?

— Там легко легализовать деньги. Они жаждут инвестиций, и им не интересно докапываться до правды.

К тому же, клиентура у нас давно поделена, тебе придется брать ее с боем. А там рынок подобных услуг только становится на ноги, и без большого труда мы сможем в него вклиниться.

— Ты просто так, для примера говоришь о Словакии?

Или есть варианты?

— Нет, почему же, этот вариант я проработал подробно. Если захочешь, то уже через полгода твоя клиника примет первых пациентов.

— А гражданство?

— Это решается за пару дней, особенно если ты приобретешь в стране недвижимость.

— Словакия." — задумчиво проговорил доктор Рычагов.

Эта страна раньше не значилась в его планах. Но он тут же рассудил, что Клаус, сам того не зная, предлагает ему хороший вариант. Обоснуйся он в Германии, даже в Чехии или в Польше, его раньше или позже вычислили бы русские бандиты, которых там полно. И переубедить их, что деньги у него не из воровского общака, Рычагов не смог бы. А Словакия — тихая, спокойная страна, в которой не крутятся большие деньги, и поэтому она малоинтересна для бандитов.

— По-моему, ты меня убедил.

— Словакия! — воодушевился Клаус Фишер.

— Она самая.

— Я даже знаю дом, в котором можно развернуть клинику. Он и строился под больницу в тридцатые годы, потом, при коммунистах, его переделали в штаб военной части. Теперь он пустует, можно выкупить стены за бесценок.

— Фото есть?

— Естественно!

Клаус из внутреннего кармана пальто достал фотоснимок. На фоне невысоких гор виднелся порядком запущенный дом, судя по архитектуре, возведенный в конце двадцатых — начале тридцатых годов. Никаких излишеств, колонн, капителей, фронтонов.., простые четкие линии конструктивизма.

— Сколько?

— Все удовольствие вместе с ремонтом и обустройством прилегающей территории, но я не включаю сюда стоимость оборудования и мебели, обойдется в семьсот тысяч долларов. Самое смешное, Геннадий, что часть оборудования я смогу поставить через линию своего фонда, словакам мы тоже возим гуманитарную помощь.

— Заманчиво.

— Я постарался.

Рычагов сидел, задумчиво разглядывая монументальное серое здание, притаившееся у подножия Татр.

— Легализация денег, — продолжал говорить Клаус, — обойдется тебе процентов десять от суммы. К тому же учти, все пройдет под моим контролем и практически без риска. Бизнесменам, которые проводят легализацию…

— По-нашему, это называется отмыванием денег,. — напомнил Геннадий Федорович.

— Да-да, так вот, отмывка пройдет безболезненно.

Они связаны с властными структурами, там задействованы капиталы людей, близких к президенту, а свое благосостояние они делают на гуманитарной помощи. Так что гарантия стопроцентная.

— Словакия.., почему бы и нет? — пробормотал доктор Рычагов.

«Всегда получается немного не так, как думал. Влюбляешься в одну женщину, женишься на другой, рассчитываешь на одну страну, попадаешь в другую».

— Идет, — он протянул руку Клаусу.

Тот сильно пожал ее.

— Договорились!

— А теперь нам надо придумать, каким образом переправить деньги.

— Я столько всего вожу, Геннадий, через границу, что несколько десятков килограммов наличности проскочат незаметно.

— Но ты, надеюсь, не забыл о своем обещании работать потом со мной вместе с одним условием?

— С каким?

— Чтобы в нашей клинике не было ни одного пациента из России.

Клаус как-то странно вначале посмотрел на Рычагова, наверное, подумал:

«Наверное, он из каких-то идейных соображений решил перестать быть русским».

Но затем рассмеялся, поняв, что скорее всего такое условие связано с происхождением денег. И не жизнь в России надоела Рычагову, а из-за внезапного богатства ему грозит смерть.

— Я постараюсь сделать это как можно скорее, — сказал Клаус.

Глава 5

Юрий Михайлович Прошкин стоял перед зеркалом в ванной комнате. Затем не спеша, словно бы у него в запасе оставалось очень много времени, взял бритву «Браун», осмотрел ее, щелкнул клавишей и принялся методично выбривать острый подбородок и впалые щеки. Он делал это педантично, и по выражению глаз одного из помощников столичного прокурора было несложно догадаться, что это занятие доставляет ему удовольствие.

Его жена, проходя рядом с дверью в ванную комнату, остановилась, заглянула и негромко спросила:

— Юра, так мы идем в гости?

— В какие еще гости? — отставив бритву и изобразив недовольный вид, спросил Юрий Михайлович.

— Как же, ты что, забыл? Мы же с тобой вчера разговаривали.

— Вчера разговаривали?

— Ну да, вечером я тебе сказала, что мы приглашены в гости.

— О боже мой, — вздохнул Юрий Михайлович, — как же, дорогая, помню. Но, к сожалению…

— Ты еще скажи, что говорил мне, что не можешь, только я забыла.

— Да, я говорил, но, к сожалению…

— Что значит к сожалению? — лицо его супруги мгновенно сделалось предельно напряженным и моментально постарело.

— Дорогая, — это прозвучало фальшиво.

— Я тебе не дорогая.

Если до этого Маргарита Васильевна выглядела довольно-таки респектабельно и моложаво, то сейчас сразу же на ее лице стали видны прожитые годы. В зеркале Юрий Михайлович увидел отражение лица своей супруги, и ему захотелось плюнуть в раковину. Но он сдержался.

— Нет, я никуда не пойду, у меня важная встреча, причем по очень ответственному делу.

— Какая встреча? Ведь сегодня суббота!

— Это тебе суббота. Ты нигде не работаешь уже сколько лет, для тебя все дни — суббота и воскресенье.

А я работаю как проклятый, — помощник прокурора вновь прижал бритву к лицу, но сейчас уже стал заниматься своим любимым делом безо всякого удовольствия, чисто механически, водя бритвой то сверху вниз, то справа налево.

Он занимался бритьем довольно долго — минут десять. Его супруга все это время стояла у него за спиной, недовольно покусывая губы.

— Так ты идешь все-таки или нет?

— Ты еще не поняла?

— Я жду, пока поймешь ты!

Юрий Михайлович вылил в ладонь очень дорогой лосьон, и вылил его так много, что ароматная жидкость начала сочиться сквозь пальцы и капать на серо-голубые кафельные плитки пола.

— Отстань от меня! — в сердцах воскликнул мужчина, растирая лосьон по щекам и подбородку. — Отстань, говорю! Я же сказал, никуда не иду, у меня важное дело!

— Какое может быть дело в субботу?

— Важное, — бросил Юрий Михайлович.

— А, у тебя всегда важные дела. И вообще, мы за последних пару месяцев ни разу в люди не выходили.

А на кой черт мне нужны все твои побрякушки, шубы, сапоги, платья? Ничего мне не нужно. Я думала, подрастут дети, и мы с тобой будем, как люди, выходить в свет, общаться, веселиться. А ты опять со своими бандитами возишься и уделяешь им времени больше, чем мне, — женщина проговорила все это очень быстро, почти на одном дыхании, и даже раскраснелась от такой длинной тирады.

— Не дури.

— Ты еще скажи, что я дура.

— Не я это сказал, а ты.

Лицо мужчины осталось непроницаемым, лишь щеточка усов над верхней губой зашевелилась. Юрий Михайлович Прошкин гордился своими усами. Они у него всегда были аккуратно подстрижены и уложены так, будто бы он народный артист и прямо сейчас должен войти в кадр — изображать какого-нибудь степенного английского лорда с бесконечно длинной величественной родословной.

Юрий Михайлович еще раз взглянул на свое холеное отражение.

— Да если бы я с ними не возился, — сказал он отражению своей жены, — то у тебя бы ничего не было. Ходила бы в рваных колготках и жила бы в хрущевке с совмещенным санузлом и двумя маленькими проходными комнатами. Ютилась бы на кухоньке два на два. А так ты живешь как королева, ни в чем себе не отказывая. Захотела съездить за границу — пожалуйста, путевка, деньги, билеты — все, что хочешь. Захотела новую шубу — пожалуйста, муж дал деньги, поехала и купила. Захотела поменять машину — пожалуйста, поменяла. Что ты меня достаешь, надоело слушать!

— Но ты же обещал, — сменив гнев на милость, прошептала женщина.

— Обещал, но вчера вечером я еще не знал сегодняшнего распорядка, думал, что встреча будет отменена. Но ты же сама слышала, сама подала мне телефон, не могла сказать, что меня дома нет.

— Это что, тот самый звонок?

— Да, тот, — резко бросил Юрий Михайлович Прошкин и принялся хлопать себя по щекам.

— Ну, как знаешь, — бросила женщина и стремительно зашагала по длинному коридору, затем, хлопнув дверью, закрылась в своей комнате.

— Ух как надоела, ух как я от всего этого устал! Дура!

На кухне слышался шум воды и звяканье посуды. Там орудовала домработница, которую жена Юрия Михайловича Прошкина меняла чуть ли не каждый месяц. Молодые женщины долго в семье районного прокурора не задерживались. Жена Юрия Михайловича, ко всему прочему (а недостатков у нее было предостаточно), была ужасно ревнива.

Правда, ревнив был и Юрий Михайлович. Но в последнее время он действительно с женой никуда не выходил, слишком сильно был загружен работой. И, когда жена говорила о бандитах, делами которых занимался ее супруг, она была права лишь отчасти.

Да, Юрий Михайлович Прошкин по долгу службы, по своим обязанностям должен был определять сроки, должен был требовать приговоров. Ведь он, в конце концов, работал обвинителем, а не кем-нибудь, не каким-то там юристом-консультантом или частным адвокатом.

В общем-то, несмотря на должность обвинителя, он выполнял функции негласного адвоката, за деньги он защищал бандитов, естественно за большие деньги. Когда его просили, когда ему намекали, что кто-то, даже и не очень виновный, должен получить большой срок, Юрий Михайлович делал удивленные глаза, его ресницы начинали вздрагивать.

— Как это? За что такие большие сроки?

— Ну, Юрий Михайлович, надо, надо изолировать от дела одного человечка — несговорчивый. Ты уж постарайся, а мы тебя не забудем.

Прошкин умел передавать взятки судьям, его-то они знали — не сдаст.

Правда, чаще он выполнял другую функцию: наказывал неугодных бандитам, причем делал это от имени государства. Юрий Михайлович Прошкин старался. И человек, рассчитывавший за небольшой проступок получить небольшой срок, вдруг получал пять, а то и шесть лет строгого режима с конфискацией всего имущества.

Именно подобные поступки, с максимальными сроками, принесли Юрию Михайловичу Прошкину славу непримиримого борца с преступниками и коррупционерами, неподкупного слуги народа. И ему в ближайшие полгода светило солидное повышение.

Да, что и говорить, Юрий Михайлович Прошкин умел работать, умел изобличать преступников, умел находить даже у честных людей, за что зацепиться, а затем, воспользовавшись слабиной и испугом, раскрутить человека так, что тот сам удивлялся и начинал выдавать компромат на самого себя и своих близких. Было в нем что-то от гипнотизера, от Вольфа Мессинга, умевшего пустую бумажку выдать за банковский билет. И самое главное, по этой пустой бумажке получить деньги.

Деньгами в этом мире Юрий Михайлович все измерял. Они для него были эквивалентом честности и мерилом неподкупности. Да, правду говорят, глаза у Фемиды завязаны, а в руках она держит весы с двумя чашами. И, как зачастую случалось, повязка на глазах прокурора Прошкина оказывалась прозрачной, а на обоих чашах весов лежали тяжелые пачки денег. И кто больше даст, та чаша и перевешивала, хотя случалось и наоборот, и случалось довольно часто. К нему приходили те, кто его хорошо знал, хорошо и душевно с ним разговаривали, как правило, намеками, недомолвками:

— Ну да, Юрий Михайлович, все правильно. Стрелял человек, стрелял. И разрешение на хранение оружия у него нет, и выпивши он был. Но ты же понимаешь, посадить такого человека — это выкопать себе могилу.

А может, лучше устроить так, чтобы получил какой-нибудь Борщев Валерий Васильевич, шестьдесят пятого года рождения, два или три года условно?

А прокурор в интимной обстановке за свои услуги, за свое старание тоже получал пару пачек стодолларовых банкнот. Как он сам говорил заказчику, «каждый год, который я скощу, будет стоить десять тысяч или пять тысяч, в зависимости от сложности дела». И, когда какому-нибудь отъявленному головорезу, на котором клейма негде ставить, светило лет восемь строгого режима, а то и «вышка», Юрий Михайлович старался изо всех сил и подавал дело таким образом, что даже у видавших виды судей краснели лица, а пальцы подрагивали, постукивая карандашом по листу бумаги.

И выходило, что отъявленный бандит, которому светило самое меньшее лет восемь строгого режима, вдруг получал два или три года. А те пять лет, которые Юрий Михайлович вместе с расторопным адвокатом выторговывал у правосудия, оплачивались сторицей — за каждый год пять тысяч адвокату и пять тысяч прокурору. Правда, случалось, перепадало и судьям, не без этого.

Юрий Михайлович Прошкин политических дел не любил. И не потому, что не разбирался в этом. Скорее, наоборот — он слишком все хорошо знал и понимал, что сегодняшний преступник, сидящий в Лефортово в отдельной камере, всеми отвергнут, а завтра или через полгода Дума этого человека оправдает. И тогда бывший преступник вдруг покинет тюрьму, его встретят цветами, а встреча будет транслироваться по всем каналам телевидения. А еще через пару месяцев он обязательно, если был политическим преступником, станет народным депутатом, получит иммунитет неприкосновенности и будет возглавлять в Думе какую-нибудь законодательную комиссию. И тогда прокурору, который вел его дело, может очень сильно не поздоровиться.

Вот именно поэтому Юрий Михайлович Прошкин не любил политических дел, не любил даже с ними связываться и давать консультации своим коллегам по подобным вопросам. Правда, его чутью мог позавидовать даже охотничий пес, самый чистокровный, самых высоких кровей.

Пару раз в своей жизни Прошкин занимался политическими делами, и довольно успешно, но тогда он наверняка знал расклад сил, тайный и явный. Его коллеги и те, кто имел очень высокие должности, морщились от того, с каким рвением и старанием вел дела прокурор Прошкин.

— Ох, смотри, Юрий Михайлович, смотри" И на твою задницу припасена горячая сковородка.

— Может, и припасена. Закон — он для всех закон, — гордо вскинув голову, отвечал злопыхателям Юрий Михайлович Прошкин. — Я закон не нарушаю, действую по букве.

— Знаем мы эти буквы, для одних они большие, для других маленькие, да и сам ты, Юрий Михайлович, прекрасно понимаешь, что такое закон в наше время.

Это — дышло: куда повернул, туда и вышло.

— Нет, закон есть закон. Он для всех одинаков: и для министра, и для простого механика авиамоторного или автомобильного завода, и для торгаша в киоске. Для всех одинаков: и для прокурора, и для генерала.

— Так-то оно так, Юрий Михайлович, но смотри.

Прошкину этого можно было не говорить, он и сам прекрасно все понимал, и, надо сказать, в тех двух делах он вышел победителем. Процессы получились шумные, о них писали и в газетах, говорили по радио, показывали по телевидению. И вот именно после них Юрий Михайлович получил славу неподкупного и честного юриста, борца за справедливость и карающего меча правосудия. И этот меч, надо сказать, не затупился. Юрий Михайлович применял его, применял с толком и знанием дела. Иногда, правда, он им только размахивал, меч сверкал, всех пугал, в итоге дело оказывалось пустяковым и преступник отделывался условным сроком. Тогда Прошкин принимался рассуждать о демократии и новых веяниях.

Юрий Михайлович одевался тщательно. Галстук подбирал в тон рубашке, пиджак и брюки были разного цвета, но тем не менее гармонировали. Очки Юрий Михайлович надевал редко, лишь в зале суда, когда надо было придать своим словам солидность, а глаза спрятать за блестящими стеклами. Даже носки подыскивал в тон галстуку.

— Ну вот и все, — поправив тугой узел, подтянув его под самый ворот, Юрий Михайлович повернул голову вначале влево, потом вправо и осмотрел себя в большом зеркале.

«Вид что надо, на пять с плюсом».

Дорогая, но неброская авторучка, дорогие часы, шикарный портфель. Твердые кейсы Юрий Михайлович не любил, он был приверженец классических портфелей.

Ведь все деловые люди делятся на тех, кто любит портфели из прекрасной кожи, и на тех, кто пользуется твердыми кейсами с хитроумными замочками. Юрий Михайлович относился к первым. Всем чемоданчикам-кейсам он предпочитал дорогие портфели с серебряными застежками, из отлично выделанной кожи. Портфелей у него имелось несколько, каждый был предназначен для определенного случая. Когда Юрий Михайлович надеялся, знал, что получит взятку, он почему-то брал с собой портфель из желтой кожи. В портфеле был потайной отсек, куда можно было положить деньги или очень важные бумаги.

Оружия Юрий Михайлович не носил, хотя имел и пистолет, и разрешение на него. Главным своим оружием, самым сильным, Юрий Михайлович считал свою голову, вернее, свой мозг, серое вещество, которое работало как компьютер. Прошкин помнил наизусть кучу статей и параграфов из Уголовного кодекса, многочисленные приложения к нему и всевозможные дополнения. К тому же он группировал их по принципу взаимоисключения. Если по одной статье за преступление полагалось суровое наказание, то у Прошкина всегда имелась наготове другая статья, предусматривающая другую квалификацию преступления и другой срок. А также он прекрасно знал законодательства других стран и римское право, цитировать выдержки из которого любил по латыни. Хотя при этом он умел говорить и очень просто — так, что его слова становились понятными и профессору, и работяге с того же ЗИЛа.

Оратором он был замечательным, и если бы избрал не прокурорскую деятельность, а стал адвокатом, то, наверное, уже через несколько лет он сделался бы одним из самых известных, может даже скандально известных, защитников и вел бы самые крупные процессы, как уголовные, так и политические. Но он предпочитал находиться в тени, не высовываться. Он понимал, что щука — большой хищник, может, даже царь хищных рыб, но тем не менее, для того чтобы хорошо жить, она не носится по всему водоему от берега до берега, а тихо прячется, легонько шевеля плавниками. Притаится у травы под листами кувшинок и выслеживает свою добычу. А когда та приближается достаточно близко и теряет бдительность, именно в этот момент щука и делает свой бросок, и, как правило, ее бросок успешен.

Такой же тактикой и такой же стратегией пользовался и помощник столичного прокурора Юрий Михайлович Прошкин. И его дела шли прекрасно. Денег он имел иногда даже больше, чем адвокаты, защищающие авторитетов воровского мира. К тому же не платил с них налоги.

Дверь спальни бесшумно отворилась. Жена Юрия Михайловича Прошкина уже облачилась в вечернее платье.

На шее поблескивало дорогое колье, в ушах сверкали сережки с мелкими бриллиантами.

— Ты слишком вызывающе дорого вырядилась, — наклонив голову, произнес Юрий Михайлович. — Интересно, для кого это ты так?

— Для тебя, — сказала женщина.

— Но я же не иду с тобой.

— Хоть сейчас посмотришь.

— Хорошо выглядишь.

В душе жена прокурора была рада, что мужа на вечеринке не будет и, скорее всего, он появится дома в полночь, изрядно выпивший. А сейчас было всего пять часов, и она знала, что побудет на вечеринке недолго, час или два, засвидетельствует свое почтение, пококетничает с хозяйкой, скажет пару слов юбиляру, а затем удалится. Сядет за руль машины, недавно подаренной мужем, и поедет к своему молодому любовнику. Маргарите Васильевне Прошкиной было сорок, она была на шесть лет моложе мужа, а ее любовнику исполнилось всего лишь девятнадцать. Именно к нему Маргарита Васильевна собиралась заехать и с ним провести вечер.

В ее сумочке лежало триста долларов, сто из них она отдаст своему любовнику — высокому, стройному и сильному парню, неудержимому в любовных утехах, которым Маргарита Васильевна привыкла предаваться за последние несколько месяцев. Она вновь почувствовала себя женщиной, сильной и умелой, и иногда у нее даже начало появляться желание бросить мужа, уйти от него. Ведь дети были уже взрослые, жили своей жизнью. Но она прекрасно понимала всю абсурдность своего желания, хотя, возможно, верить до конца не хотела.

— Когда будешь? — спросила она, глядя на аккуратно подстриженный затылок мужа.

Плечи под дорогим пальто дернулись, муж остановился уже в дверях.

— Не знаю, скорее всего поздно.

— Все ясно, — тоном победителя произнесла Маргарита Васильевна, — поздно, всегда поздно. Значит, напьешься в стельку.

— Нет.

— Тогда, может, ты заедешь за мной?

— Нет, — бросил муж, защелкивая дверь.

На лице его жены, когда дверь захлопывалась, появилась улыбка. Она уже предчувствовала, что этот вечер подарит ей много радости. А главное, она получит физическую разрядку, ведь жить с мужем ей уже стало в тягость, она вдохнула воздух свободы.

— Соня, Соня, — позвала она свою домработницу, та появилась с полотенцем в руках, — я уезжаю.

— Да-да, Маргарита Васильевна, — произнесла пятидесятилетняя женщина, — я тоже скоро уйду. Я уже все сделала. Уберу на кухне и уйду.

— Сама закроешь квартиру и сдашь на сигнализацию. Помнишь, как это делается?

— Хорошо, Маргарита Васильевна.

— Деньги на продукты у тебя еще есть?

— Да, есть, вы же вчера мне еще дали.

— Ах да, — Маргарита Васильевна немного виновато улыбнулась.

Она уже начала забывать, как всякая богатая женщина, о тех суммах, которые для ее домработницы казались фантастическими, а для нее являлись мелочью. Она еще минут тридцать прихорашивалась у зеркала, тщательно красила лицо, как это делает немолодая актриса, зная предательскую сущность видеокамеры, зная, что та беспристрастна и покажет малейший изъян, а самая маленькая морщинка в уголке глаз будет выглядеть рытвиной. И Маргарита Васильевна старалась.

— Старею…

Когда все было закончено, она посмотрела на свое отражение, встала в полный рост, взглянула на свою талию, на бедра, на высокую грудь в разрезе бархатного платья, на то, как сверкает, переливается колье, чуть-чуть поправила прическу, а затем накинула короткую норковую шубу и покинула квартиру. Ее машина стояла внизу, прямо у подъезда, на маленькой площадке, специально отхваченной при ремонте от дворового газона.

Юрий Михайлович Прошкин в тот момент, когда его жена садилась в машину, направляясь в гости, поднимался в лифте на четвертый этаж дома на Цветном бульваре. Именно там, в тридцать девятой квартире, он должен был встретиться с одним очень богатым человеком, тесно связанным с преступным миром, — с известным московским адвокатом, ведущим дела самых крупных авторитетов воровского мира.

Позвонив в дверь, Юрий Михайлович прикоснулся к галстуку, словно бы проверяя, плотно ли стянут узел.

Глазок на мгновение погас, затем дверь открылась, открылась широко — так, как встречают дорогого гостя или очень важную персону.

— О, Юрий Михайлович! Ты, как всегда, пунктуален.

Хоть часы сверяй!

— Да, не люблю опаздывать, — пожимая холеную руку адвоката, произнес прокурор.

— Ну проходи, проходи… Я почему позвал тебя домой, думаю, здесь никто нам не помешает обсудить детали и все взвесить.

— Надеюсь, — сказал Юрий Михайлович.

— У меня дома надежно.

В квартире, кроме хозяина, не было никого. Негромко играла музыка, стол был сервирован на двоих. Дорогая посуда, роскошная закуска, шикарные вина.

Раздевшись, повесив пальто на плечики и спрятав его в шкаф из карельской березы, Юрий Михайлович прошел в гостиную.

— Присаживайся, где тебе будет удобнее.

— Найду, где сесть.

Адвокат, маленький, лысый, в очках, без пиджака, в подтяжках на округлых плечах, был суетлив. Юрий Михайлович догадался, что Прохальский волнуется.

«Да, просить будет о многом, если он так расстарался».

— Присаживайся, присаживайся за стол, Юрий Михайлович. Ты что, меня стесняешься?

— Да нет, не стесняюсь, одним же делом занимаемся, — Прошкин держал в руках портфель..

— Давай свою сумку, что ты с ней не расстаешься?

Что у тебя там, магнитофон?

— Конечно, — съязвил прокурор, — Тогда включай.

— Я его еще на лестнице включил, — улыбнулся Прошкин, показывая ровные, белые зубы без единого заметного изъяна.

— Что, Юрий Михайлович, вина или водочки?

— Давай лучше сразу к делу.

— Что ж, к делу так к делу.

Адвокат подошел к секретеру, выдвинул ящик и извлек пухлую папку, которая казалась безобразной в этой изящно оформленной квартире. Папка была из серого картона, потертая, захватанная руками, испещренная всевозможными надписями.

— Вот, собственно говоря, наше дело. Думаю, ты его знаешь не хуже меня, — адвокат положил папку на низкий журнальный столик с изящно выгнутыми ножками, толкнул мягкое кожаное кресло. — Присаживайся, здесь тебе будет удобнее. — Затем включил торшер, свет которого упал точно на стол.

Юрий Михайлович посмотрел вверх на высокий лепной потолок, на бронзовую люстру с холодно искрящимися хрустальными слезками.

— Если желаешь, включу и верхний свет.

— Да нет, света хватает.

— Тогда смотри.

— А что мне смотреть, я это дело наизусть знаю. Мне тебя послушать надо.

— Во время защиты, Юрий Михайлович, я хочу обратить внимание…

— Погоди, — сказал Прошкин, — я знаю, о чем ты будешь говорить. О трудном детстве, о родителях-пьяницах, о детском доме и вообще о всей этой херне, которой ты так любишь пользоваться, чтоб выжать слезу у тех, кто соберется в зале.

— Нет-нет, Юрий Михайлович, ты меня не понял, я хочу, чтобы ты об этом говорил, а не я.

— Ты что, с ума сошел?

— Нет, я не сошел с ума. Слушай…

— Борис Борисович, ты же знаешь, что твой клиент — это сволочь, это отребье, его даже расстрелять мало, если быть честным.

— Ну зачем же ты так? Смертная казнь у нас почти отменена, и стрелять его никто не станет.

— Может, и отменена, но он достоин пули в затылок.

Это еще будет самым малым за все его дела.

— Я понимаю, он сволочь, мерзавец, подонок.., и вообще, от таких людей общество надо освобождать. Таких детей надо убивать еще при рождении, сбрасывать в пропасть.

— Вот именно, — сказал Юрий Михайлович Прошкин, постукивая пальцами по толстой папке.

— Но ты же знаешь, какие люди стоят за ним, знаешь, под кем он ходит.

— Ну, допустим, не знаю, а догадываюсь.

— Если не знаешь или не хочешь знать, тогда и не надо.

— Борис, давай сразу к делу.

— Что ж, давай.

— Сколько пообещали тебе? — сдвинув брови и даже не моргнув своими зеленовато-серыми глазами, посмотрев на адвоката, спросил Юрий Михайлович.

— Мне платят отдельно.

— А мне? — спросил прокурор.

— И тебе тоже.

— Ему светит одиннадцать лет.

— Зачем ты так сурово, Юрий Михайлович? Какие одиннадцать?

— Восемь.

— Тоже много.

— Семь.

— А лучше шесть.

— Я понимаю, шесть лучше, а еще лучше его вообще отпустить.

— Ну, об этом разговор не идет, все-таки два убийства с отягчающими.

— Вот и я говорю — одиннадцать лет, меньше я никак не могу попросить.

— Как это не можешь? Закуривай, закуривай, — Борис Борисович подвинул золоченый портсигар и дорогую зажигалку к прокурору.

— Я эти не курю.

— А ты попробуй, египетские, таких днем с огнем в Москве не найдешь, на ценителя.

— Тебя ими бандиты снабжают?

— Какая разница, кто меня снабжает, вот цепляться любишь!

— Люблю, — признался прокурор.

— Ты попробуй закури. А может, хочешь с травкой попробовать?

— Да пошел ты… Может, ты мне еще в портфель пару пакетиков подбросишь?

— Брось ты, брось ты, Юрий Михайлович, мы же солидные люди.

— Глядя на тебя, сомневаться начинаешь.

Адвокат, к которому приехал Юрий Михайлович Прошкин, был полнейшим мерзавцем, защищал бандитов с таким рвением и с такой яростью, словно бы они все бы ли его кровными детьми, может, правда, незаконнорожденными. Умело принимал от них взятки, чтобы передать прокурору и судьям. И бандиты преданность адвоката ценили, отбоя от всевозможных предложений у Бориса Борисовича не было. Ему оставалось лишь выбирать то дело, за которое больше заплатят.

— Сорок, — вдруг постучав пальцем по рифленой крышке портсигара, сказал Юрий Михайлович Прошкин.

— Да ты что!

— Сорок, — повторил Прошкин.

— Да ты что!

— Сорок, сорок, братец. И скажи своим друзьям-товарищам, братве-товарищам, если они не хотят стать гражданами, то сорок, и лишь за то, что я не попрошу пятнадцать.

И уж поверь, Борис, если я попрошу пятнадцать, одиннадцать судья даст наверняка. И как ты ни старайся, хоть в лепешку разбейся, хоть весь зал пусть рыдает и пол в зале суда станет мокрым от слез, меньше одиннадцати не дадут.

— Да ты что, какие одиннадцать, они хотят пять! Ну, сделай шесть.

— Слушай, Борис Борисович, ты меня не первый год знаешь, и я тебя знаю давным-давно. Так что о пяти-шести даже речи идти не может.

Адвокат наморщил лоб, его большие уши даже покраснели.

— Да ты, Юрий Михайлович, меня без ножа режешь, просто по живому. Ты же мои деньги забираешь, деньги моих детей!

— Ты мне про своих детей брось, у меня у самого двое и жена, которую одевать и обувать надо.

— Да что ты мне свою жену в пример приводишь, — вспылил адвокат, — скажу тебе честно, на все про все сто тысяч выделили, сто, и не больше.

— Ну так вот, давай мне сорок, и тогда я постараюсь, чтобы наш клиент получил восемь, но запрашивать буду одиннадцать.

— Нет, нет и нет! — адвокат вскочил и, словно мячик, запрыгал вокруг круглого сервированного стола. — Каких восемь! Да они же меня застрелят, зарежут в подъезде, машину взорвут! Они же сигареты о мою лысину гасить будут. Ты что, Юрий Михайлович!

— Так о твою же будут гасить, а не о мою. Я на то и прокурор, чтобы сроки заламывать.

Борис Борисович явно не ожидал, что прокурор будет настолько несговорчивым и запросит такую высокую цену. Он был убежден, что двадцати тысяч для того, чтобы уменьшить срок года на три, будет предостаточно. Ведь из ста тысяч — здесь адвокат был откровенен и назвал точную сумму — прокурор может рассчитывать получить двадцать, ну тридцать тысяч, а никак не сорок. И условие было поставлено перед ним — пять лет, шесть, максимум. Но если прокурор говорит, что попросит пятнадцать и докажет…

— Послушай, Борис, — скосив глаза на скачущего по гостиной адвоката, сказал Юрий Михайлович Прошкин, — шесть томов дела. Он столько наворотил, за ним такая дрянь плывет, словно из прорвавшейся канализации, сплошное дерьмо… Да ты сам посуди, как буду выглядеть я? И ты хочешь, чтобы я это сделал почти что даром. Так не бывает.

— Да.., ты всегда выглядишь хорошо, лучше всех.

Ни за что не отвечаешь, просишь — и все. А за все отвечаю я, я! — адвокат оттянул подтяжку и хлопнул себя по объемному животу. — Понимаешь, я! Если они меня убьют, замордуют? У них на меня к тому же досье… Если все это поплывет…

— Да не бойся ты, адвокат долбаный, ну и что их досье? Подтереться им разве что.

Борис Борисович, побегав еще по гостиной, остановился, устало схватил бутылку водки, налил в рюмку и одним глотком выпил всю — до дна. Тут же наполнил ее и снова выпил.

— Тридцать! — выкрикнул он так, словно находился на аукционе и хотел приобрести чрезвычайно дорогую картину и страшно боялся, что она уйдет к другому покупателю. — Тридцать, и ни цента больше!

— Что мы торгуемся как на базаре? Не хочешь — не надо. Я же не набиваюсь, ты сам меня позвал, сам предложил поговорить. Я ставлю свои условия, те, которые мне выгодны, а если тебе не интересно мое предложение, то тогда…

— Погоди, — крикнул адвокат, — погоди. Давай лучше сядем, выпьем и немного подумаем. Юрий Михайлович, войди в мое положение, войди, — и адвокат толстым указательным пальцем стал тыкать себя в солнечное сплетение. — Судье надо дать, и еще кучу денег следует раздать. Одна охрана в СИЗО за передачу записок сколько берет. Мне тогда вообще ничего не остается, а я на это дело полгода убил. Представляешь, полгода каждый день со всеми этими уродами общался. Они же говорить нормально не умеют, ты же знаешь этот контингент — пальцы веером и в глаза наколками тычут: «Ты, адвокат, давай, давай работай. Мы тебе платим, мы тебя наняли, и крутись».

— Это твои проблемы, Борис, я тебя не назначал адвокатом. Ты себе профессию выбрал сам, вот и отвечай за свои дела. Я скромно устроился — прокурором.

— Так я и отвечаю за дело, я и хочу с тобой договориться.

Прошкин тоже понял, что сорок тысяч в данной ситуации он не вырвет из цепких лап адвоката, тот, еще немного, — и начнет биться головой о стену.

— Сколько ты получишь?

— Да нисколько я не получу, нисколько! Если бы я занимался чем-нибудь другим, у меня и без этого Свиридова куча дел, я бы уже в золоте купался.

— Ну так плюнь, отступись.

— Как плюнь? Бросить дело перед самым судом? Да ты что, Юрий Михайлович! Убьют!

— Ладно, уговорил. Тридцать пять.

— Тогда по рукам, — два юриста ударили по рукам, затем сели рядом, как два школьника, и стали листать пухлый том уголовного дела.

И у прокурора даже не возникло вопроса, каким образом уголовное дело оказалось в квартире у адвоката, кто выдал его и как его смогли вынести. Но у каждой профессии есть свои секреты, которые не выдаются. Они сидели, просматривая страницу за страницей, обменивались короткими профессиональными репликами, иногда спорили. Адвокат начинал размахивать руками, брызгать слюной, а Юрий Михайлович Прошкин говорил кратко и называл, как правило, лишь параграфы и номера статей Уголовного кодекса, всевозможные приложения, а также названия всевозможных актов, дополнений к кодексу.

Постепенно, пункт за пунктом, они проиграли все дело от начала до конца. Адвокат рассказал о том, как он будет защищать Павла Ивановича Свиридова, одного из основных в балашихинской группировке, а прокурор объяснял, какие обвинительные статьи будет выдвигать. Иногда они согласовывали ту или иную статью, тот или иной пункт и соглашались. И тогда адвокат принимал сторону прокурора или прокурор сторону защиты.

В общем, через два с половиной часа дело было закончено. Весь процесс почти в мельчайших подробностях был оговорен. Названы имена и фамилии свидетелей как со стороны обвинения, так и со стороны защиты. Папка была закрыта, последняя страница перевернута.

— Сколько получит судья? — усталым голосом произнес прокурор.

— А ты как думаешь, сколько ему дать? Гнусный мужик, я тебе скажу, лучше бы ему вообще не давать, ненадежный он.

— А кто тогда даст? — задал следующий вопрос прокурор.

— Думаю, не ты и не я. Есть человек, двоюродный брат судьи, — и Борис Борисович быстро рассказал о родственной цепи, по которой десять тысяч долларов попадут в карман к судье. — И знаешь, что надо будет сделать потом…

— Естественно, знаю, — сказал Прошкин.

— Да, мой подзащитный подаст апелляцию в следующую инстанцию.

— Правильное дело. Но там тоже берут.

— Там вроде все уже схвачено, — признался адвокат, — но они об этом пока ничего не знают. Ну что, теперь закусим?

— Теперь можно и поужинать, — сказал Прошкин, легко поднимаясь с мягкого кожаного кресла.

— Послушай, ты смотришь телевизор? — вдруг спросил адвокат, разливая по рюмкам водку.

— Смотрю, разумеется. А что ты имеешь в виду, надеюсь, не «Санта-Барбару»?

— Какую Барбару, бывшего генерального видал, как прижали? Я его рожу когда увидел, мне аж не по себе стало. Как ты думаешь, сдаст? — спросил адвокат у Юрия Михайловича.

Тот пожал плечами, пространно улыбнулся:

— Нет, не сдаст.

— Тогда какого черта его держат?

— А он просто-напросто всем надоел, — признался Прошкин, — душу на нем отводят.

— И у нас он всем надоел, лез не в свои дела, все хотел под себя подгрести, вот и подгреб. Ну, давай за нашего клиента.

— Давай выпьем за эту мразь.

— Если бы не эта мразь, Юрий Михайлович, где бы мы с тобой были? Ты вот на чем ездишь?

— А то ты не знаешь — на сто двадцать четвертом «мерседесе».

— Ты его в прошлом году купил?

— Да, в прошлом.

— А до этого на чем ездил?

— До этого на «вольво».

— А я, знаешь ли, Юрий Михайлович…

— Знаю, ездишь на «шевроле».

— Вот видишь! А десять лет назад, представь себе, на чем бы мы ездили? Ты на задрипанных «Жигулях», а я на засранном «Москвиче».

— Думаю, ты ездил бы на «Волге», — сощурив глаза, сказал прокурор.

— Навряд ли, навряд ли, — еще раз повторил Борис Борисович, накалывая на серебряную вилку золотистый ломтик осетрины и неторопливо отправляя его в рот. — Деньги бы на нее были, но купить не решился бы.

— Да, иные времена, иные нравы.

— Хорошие времена, только опасные.

— Надо быть осторожным, осмотрительным и неторопливым.

— Вот здесь, Юрий Михайлович, я с тобой не согласен, в нашем деле следует торопиться.

— Нет, Боря, не надо хватать все подряд, все, что плывет мимо, можешь и на блесну напороться.

— На блесну? Ты это о чем?

— О жизни, дорогой, о жизни. Лучше сидеть тихо, как говорится, в полводы, как щука, и следить, чтобы карась не дремал. И хватать только верную добычу, надежную.

И кусок хватать по зубам — так, чтобы поперек горла не стал, такой, какой или проглотить можешь, или, в крайнем случае, вовремя выплюнуть. А иначе — смерть. Кстати, это я тебе о бывшем генеральном говорю, он ведь кусок не по зубам хватанул, неосмотрительно жил, слишком смелым был, считал себя важной персоной, шестым человеком в государстве. Он однажды в компании ляпнул, кто вы, дескать, такие, вот я — шестой человек в государстве.

Представляешь, шестой человек в России? Где сейчас этот шестой человек?

— По иерархии вроде бы правильно, — заметил адвокат, — его должность как бы шестая.

— Да ну, брось ты! Его должность вообще никакая.

А вот мы с тобой живем правильно, не суетимся, обо всем договариваемся, и поэтому мы здесь, а он в Лефортово, в одиночке сидит. А мы за твоим столом осетринку лопаем. Так что мы правильно живем, и доказательство нашей правоты в том, что мы свободны, а он за решеткой, за железной дверью. Правильно я, Боря, говорю?

— Ты, как всегда, Юрий Михайлович, прав.

— Так, может, все-таки сорок? — захмелев, спросил Юрий Михайлович.

— Нет, что ты, что ты, брось! Мы же обо всем договорились, точки расставили. Если, конечно, они заплатят потом и премию, я тебя не забуду, половина пойдет тебе.

— Если заплатят, ты же не скажешь, я тебя не первый год знаю.

— Я не скажу? — и Борис Борисович расхохотался, да так сильно, что толкнул животом стол и две рюмки на высоких тонких ножках упали и звонко ударились друг о дружку. — Конечно не скажу, если сам не спросишь.

Прошкин бережно поставил рюмки на белоснежную скатерть.

— Не надо так смеяться, ведь дело еще не сделано, а хорошо смеется тот, кто смеется последним.

— Ой, все будет хорошо, — благодушно махнул пухлой ладонью адвокат, — я же тебя знаю, ты не обманешь.

Серо-зеленые глаза прокурора блеснули, и в этом блеске было что-то зловещее. Борису Борисовичу стало не по себе, и он тут же поспешил наполнить рюмки водкой. А когда выпил, весело и бесшабашно, пряча страх за улыбку, произнес:

— А может, в баньку к девочкам, Юрий Михайлович, а?

— К девочкам, говоришь?

— Да. Там такие девчонки — закачаешься! Ноги от ушей растут, безотказные, как твой «мерседес». Нажимаешь, а она едет.

— Надо подумать, — Юрий Михайлович взглянул на циферблат своих часов. — Может быть… — сказал он. — Чекан приглашает?

— Он самый.

— Сделаю я все в лучшем виде, если никто мне больших денег не предложит.

— Ты это, Юрий Михайлович, брось, — смертельно испугался адвокат.

— Шутка.

Глава 6

Почти неделю два бандита: один — вор в законе, другой авторитет — Михара и Чекан — только тем и занимались, что принимали гостей и наносили визиты своим старым знакомым. И на первый взгляд могло показаться, что они вообще не занимаются делом, а только пьют, гуляют, предаются ностальгическим воспоминаниям, рассказывают смешные и скабрезные байки, переезжая с одного места на другое, из одного роскошного ресторана в другой, оттуда на какую-нибудь квартиру или вообще за город. И всегда к их появлению столы уже были накрыты, баня натоплена, и если дорогие гости желали, то тут же появлялись девицы.

В общем, все было как положено, встречали Михару так, словно бы он был героем, вернувшимся с планеты Марс. Естественно, у него спрашивали:

— Ну как оно там, жизнь есть или ее уже нет? А, Михара?

— Все нормально, — спокойно говорил Михара, поблескивая маленькими глазками, бросая быстрые взгляды то направо, то налево.

Казалось, он потерял бдительность и окончательно расслабился. Единственное, чего Михара не делал, так это не употреблял наркотики, хотя и был вором старой закалки и считалось, что такой человек, как он, без наркоты обходиться не должен. Но Михара пренебрег этим законом.

Он даже к алкоголю относился, на первый взгляд, абсолютно равнодушно. Пил немного, ел ровно столько, сколько требовал его организм, то есть не переедал. И даже изрядно выпившим за эту неделю его не видели, и никто не мог похвалиться, что видел Михару пьяным, потерявшим над собой контроль.

Михара впитывал жизнь, впитывал, как качественная губка. И уже через несколько дней, разговаривая с Чеканом, он вставлял такие обороты и словечки, что тот диву давался.

— Ну, ты даешь, Михара! Как это ты так быстро нахватался всего?

— Как это нахватался? — спокойно говорил вор в законе. — Я просто слушаю, Чекан, и запоминаю, мотаю, так сказать, на ус.

— Я столько не знаю.

— Я же твой учитель, учитель всегда должен знать больше, чем его ученик. У тебя впереди жизнь, а моя подходит к концу. Мотай на ус, пока не поздно.

Усов у Михары не было. Короткая стрижка ежиком, большие залысины, седые виски. Михара приоделся, причем в самом дорогом магазине. На экипировку друга-кореша Чекан денег не пожалел. А воры и те, кто был связан с Михарой по прошлым делам, и те, кто с нетерпением ждал его возвращения, сейчас были при деньгах, не бедствовали, скинулись и преподнесли вору в законе солидную сумму денег, такую, что нормальному человеку, какому-нибудь инженеру или преподавателю института, хватило бы до конца жизни. Михара принял подношение как должное. Ни сумма, ни то, как деньги были преподнесены, его ничуть не удивили.

Он даже глазом не моргнул, ведь так было принято, ведь так поступил бы и он, вернись из лагерей кто-нибудь его уровня. Закон есть закон, и коль ты вор в законе, коль ты авторитет преступного мира, значит, ты должен жить по понятиям, значит, ты должен блюсти закон. Иначе как же по-другому? Свои перестанут уважать.

За эти несколько дней Михара дважды выступил судьей, участвовал в разборках между преступными группировками. И, надо сказать, сделал это с блеском — так, как не мог это делать никто другой. Хоть дело и оказалось сложным, хоть уже и пролилось много крови, Михара смог это остановить, смог восстановить справедливость. Естественно, по воровским понятиям. И сделал все это он так лихо, что даже не осталось обиженных, хотя и одной группировке, и другой пришлось-таки сильно уступить друг другу.

— Как же мы без тебя где-то все это решали? — говорили бандиты. — Ты за два часа сделал больше, чем другие за два месяца наворотили. А ведь столько людей положили, столько денег зазря потеряли! Где же ты раньше был?

На это замечание Михара зло блеснул глазами:

— Я был там, где вскоре можете оказаться вы. И поверьте, там вам не будет так сладко, как мне.

Как могли, бандиты извинились, стараясь замять несуразность своего поведения и загладить обиду, нанесенную очень уважаемому человеку.

Вроде бы делом ни Михара, ни Чекан не занимались, лишь оставшись наедине, они время от времени возвращались к тому разговору, который Михара начал, переломив на крышке своего чемодана черную, как земля, буханку тюремного хлеба.

— Он проверенный? — вспомнив имя или фамилию известного бизнесмена, спрашивал Михара у Чекана.

— Да кто его знает, Михара, — говорил, морщась, Чекан. — Пока нигде не замечен, ничего на него плохого нет, Дань отстегивал исправно и собирается продолжить это.

Деньги у него крутятся немалые, мы все его счета и все его дела контролируем. Вроде мимо нас не работает.

— Ты уверен, Чекан?

— Почти уверен.

— Так почти или уверен? — настойчиво спрашивал Михара, развалясь на заднем сиденье и почесывая под белоснежной рубашкой волосатую грудь, испещренную татуировками.

— Только в себе можно быть уверенным.

— Проверь на всякий случай, отследи этого мужичка как следует. Поручи своим ребятам, пусть им займутся, пусть походят за ним, посмотрят, с кем встречается, куда ездит, с кем пьет, каких баб трахает. В общем, мы о нем должны знать все, даже больше, чем он знает о себе сам.

Понял, Чекан?

— Ясное дело, — говорил тот, чувствуя, что власть понемногу от него уходит.

Но в общем-то этому Чекан был рад. Ему давно уже хотелось переложить груз ответственности и разных забот на чьи-то надежные плечи, а самому заняться тем, чем он и любил заниматься: играть в карты, ездить по бабам, участвовать в разборках. Вот такая жизнь Чекану была по душе.

Единственная мысль, которая ему не давала покоя все эти дни, будь он за столом, в дружеской компании, или слушая разудалые блатные песни в каком-нибудь роскошном ресторане, или в гостиной загородного дома, или даже в парилке с длинноногими девицами, которые ласкались и лезли, как пиявки лезут к коже в теплой грязной воде, была мысль о странном телефонном звонке. Да, звонок выбил Чекана из колеи — того, кто смотрел на стволы автоматов в руках конвойных, кто смотрел в желтые глаза разъяренных псов, несущихся по глубокому снегу за беглым зеком в серой рваной телогрейке; того, кто не боялся ни ментов, ни конвойных, ни конкурентов.

Произошло что-то странное, почти невероятное, что-то надломилось в душе Чекана. Иногда бывает так, что одна-единственная капля, капля дождя или даже слеза, случайно выкатившаяся из глаза, переполняет огромную чашу, и ее содержимое переливается через край. Так случилось и с Чеканом. Этот звонок выбил его из привычной колеи, разрушил спокойствие, сломал равновесие, царившее в жизни вора.

И без наркотиков Чекан уже не мог заснуть, не мог сомкнуть глаз. Ему все время было не по себе, казалось, кто-то невидимый в белой длинной одежде стоит в углу комнаты или прячется за колонной в ресторане, или за деревом в саду, или за столбом, когда машина несется по дороге, или смотрит на него из толпы. И когда Чекан вдруг резко оглядывался, тот человек, то существо мгновенно исчезал, словно растворялся в воздухе.

Михара заметил, что с его другом, с его верным корешем происходит что-то неладное. И вечером, когда они вернулись с дружеского застолья, где собрались весьма почтенные и уважаемые в воровском мире люди, на квартиру к Чекану, тот, открыв дверь, вздохнул.

— Что дышишь через раз, сынок? — положив руку на плечо приостановившегося, боящегося шагнуть в темный коридор Чекана, спросил Михара.

— Чего…

— Что дышишь через раз? Иди, иди, ее там нет, поверь.

— Кого нет? — резко обернувшись, спросил Чекан и затем шагнул в теплую темноту квартиры.

— Нет той, которую ты боишься.

— Кого это я боюсь, Михара? — в темноте спросил Михара.

— Ну, я не знаю, наверное, смерти своей.

— Смерти… — пробормотал Чекан.

И в это время сквозняк, открыв форточку, хлопнул ею.

Чекан вздрогнул, прижался к стене и выхватил пистолет, с которым в последнее время не расставался.

Михара расхохотался, и его смех в этих теплых потемках прозвучал зловеще.

— Зажигай свет, сынок.

— Да уж…

Чекан перевел дыхание, чувствуя, что лицо, все тело покрылись липким холодным потом. Так, как сейчас, он не боялся никогда, вернее, так сильно никогда еще не пугался. Пошатываясь, он вошел в кухню, включил холодную воду и принялся жадно ее пить прямо из-под крана, как набегавшийся пес.

Михара стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на своего кореша, на своего, можно сказать, сына или младшего брата.

— Худо тебе, Чекан, худо?

— Худо, — признался тот.

Михара покачал головой:

— Бывает. И со мной такое случалось. Пройдет, не волнуйся.

— Надеюсь, — с хрипом произнес Чекан и не торопясь направился в спальню.

Он вошел, не включая свет, и тут же одним прыжком выскочил из нее.

— Да что с тобой? — воскликнул Михара, отшатываясь от двери и доставая из кармана выкидной нож.

— Там… — пробормотал Чекан, показывая на приоткрытую дверь. — Он там, там… — почти шепотом, едва шевеля губами, смертельно бледный, с вытаращенными от ужаса глазами бормотал Чекан, снимая пистолет с предохранителя.

Михара приложил указательный палец к губам и показал рукой, что должен делать Чекан. Затем, осторожно ступая, подкрался к двери и резко открыл ее.

— Вон он!

— Стой! — закричал Михара.

Но Чекан дважды выстрелил. И лишь после того, как брызнуло разбитое стекло, как смолк раскат двух выстрелов, Чекан расхохотался, расхохотался истерично, как сумасшедший.

Михара заглянул в спальню, но смеяться не стал, лишь его тонкие губы скривились, и из горла вырвался надсадный звук:

— Лечиться тебе надо, Чекан, лечиться, пока не поздно! Ты же в зеркало стрелял, в свое отражение, ты что, спятил?

И действительно, Чекан всадил две пули в большое зеркало, висевшее на стене прямо напротив двери.

— Не знаю, что со мной…

— На душе погано, все от этого.

Через некоторое время авторитет пришел в себя. Они сидели с Михарой за столом, и Чекан, сжимая в руках стакан с крепким чаем, говорил, глядя в глаза Михаре:

— Знаешь, что я думаю?

— Попробую скумекать.

— Я думаю, у меня нервы расшатались после того, как Данилина порешили долбанные азербы и потом еще моего Митяя грохнули. Я сколько ни пытался разобраться, так и не могу понять, кто бы это мог быть? Кто уложил Митяя и за что? Он же в последнее время вообще ни во что не встревал, возил меня, и все.

— А ты? — спросил Михара.

— Да и я вроде бы ни во что такое…

— А может, кто пошутил?

— Пошутил.., хороши себе шутки. Я ночами не сплю, корчусь, смотрю в потолок, глаз сомкнуть не могу. Ты говоришь, пошутил… Я бы этому шутнику яйца вырвал да кишки выпустил, даже рука не дрогнула бы. А ты говоришь, пошутил…

— Так и не выяснили, кто Митяя грохнул?

— Да нет, не выяснили. И менты с этим делом разбираются, и я через наших пытался. Никто ничего не знает, глухо как в танке.

— У-гу, — промычал Михара, отхлебывая крепкий, чай. — Значит, ты не знаешь и не догадываешься? Или, может, сказать не хочешь?

— Сказал бы, если бы знал, а так — ни ухом, ни рылом.

— Верю, верю тебе, Чекан, знаю, что ты не робкого десятка, и если уж тебя так напугали, то дело заварено круто.

— Не то, все не то.

Чекан подошел к окну и поправил плотно задернутые шторы. Он сделал это движение так, словно боялся, опасался, что за шторами может прятаться кто-то неизвестный, кто замыслил его извести. Ему казалось, что кто-то наблюдает за ним даже сейчас, в комнате с плотно закрытыми шторами, где, кроме него и Михары, никого нет и быть не может.

— Забудь, — сказал Михара, — садись к столу. Знаешь, лучшее средство от страха…

— Какое? — спросил Чекан, пристально взглянув на своего наставника.

— Да уж не таблетки, не водка с бабами и не наркотики. Смотрю я на тебя, диву даюсь! Потребляешь ты эту гадость без меры, здоровье совсем не бережешь. Голову свою губишь.

— А на хрена мне здоровье! — в сердцах воскликнул Чекан, хотя понимал, что Михара абсолютно прав.

— Шерудить надо, друг мой, за дело браться. Давай сядем, потолкуем, я тебе расскажу свои планы, а ты состыкуешь их со своими. Самим нам в это дело лезть не стоит, надо найти тех, кто им займется. На хрена голову в петлю совать, ведь петля может задернуться, и тогда маши руками, а из петли не вырвешься. И чем больше машешь, тем сильнее она затягивается.

— Ты, Михара, как всегда, прав, — уже успокоившись, Сказал Чекан, — пусть лучше веревка на чужой шее сойдется, а не на нашей с тобой.

— Слушай…

И Михара на этот раз почти шепотом, спокойным и бесстрастным голосом принялся втолковывать своему корешу о поселке Мирный, где есть завод, куда поступают алмазы с местных рудников.

— Так вот, — говорил Михара, — там этих алмазов видимо-невидимо. Их не стаканами мерят, как семечки, а кастрюлями эмалированными. Мне это верный мужик рассказывал, он сам там и работал.

— За кражу сел?

— Не за кражу он сел, а своей жене ногу прострелил, застав ее с инженером, когда с охоты вернулся. Вот за это он и схлопотал срок. Но по работе у него все чисто.

Отсидел срок и снова назад уехал. Но я-то его уму-разуму научил, на истинный путь наставил. Его бы без меня в лагере пидаром сделали, а так он был при мне, можно сказать, жизнью мне обязан.

— Верю, — произнес Чекан. — Так ты говоришь, целыми кастрюлями…

— Не я говорю, а он мне рассказывал. Он сам их в эти кастрюли ссыпал, а кастрюли ставил в сейф.

Чекану, конечно, слабо верилось, он с трудом мог себе представить горы алмазов, которые, как фасоль или горох, хранят в эмалированных кастрюлях. Но Михара, если что рассказывал, за свои слова отвечал, и верить ему было просто необходимо, иначе какое же дело можно затеять, если не веришь своему подельнику, который и за тебя часть срока оттрубил?

— Так вот, этот мужичок говорил, что пару кастрюль можно прихватить, и с концами. Естественно, туда придется съездить.

— В Якутию? — воскликнул Чекан. — Так там же холод лютый!

— Такой же, как и в Магадане, ну, может, на пару градусов холоднее. Ты же морозов не боишься?

— Боюсь, — сказал Чекан. — Холода не люблю, по мне уж лучше жара.

— Не побыв в холоде, не почувствуешь и тепла. Так что съездить тебе придется. Полетишь до Магадана, а оттуда доберешься до Мирного. Можно, конечно, сразу из Москвы до Мирного, но лучше не светиться.

— А ты? — спросил Чекан.

— Мне там показываться не стоит, я же только что откинулся. Начнут вопросы возникать: кто, откуда, зачем приехал. — А с моим прошлым все люди моего уровня на учете, ты это прекрасно знаешь. Я же, как-никак, медвежатник, мое призвание — шкафы бомбить. А шкафов там хватает. И если я там появлюсь, сразу же на заметку возьмут, догадаются, что Михара приехал сейф брать. Так что мне там лучше не появляться. А ты возьмешь с собой денег.

— Сколько? — спросил Чекан.

— Столько, сколько будет нужно.

— А сколько нужно?

— Думаю, надо будет брать сразу много, никак не меньше миллиона. И на всю эту сумму по дешевке купить краденых алмазов через моего приятеля. Он, конечно, мужик глуповатый, думаю, что, получив куш, он сразу же смоется. На него все и повесят.

— Слушай, Михара, может, не давать ему денег? Пообещать.., или дать, а затем грохнуть? Это же такие деньги, если что, уплывут.

— Плюнь и забудь, — грозно прошептал Михара, — в этом деле жалеть не стоит, деньги сторицей вернутся.

Жаба тебя душит?

— Нет. Я же не денег жалею, а вдруг как его прихватят? Их же там пасут небось не хуже, чем в лагере.

— На каждую хитрую задницу ты знаешь, что есть.

— Знаю, — сказал Чекан, — хер с винтом.

— Вот именно, — ответил Михара. — Так что надо будет денег достать. Никому, кроме тебя, Чекан, я об этом не говорил и не хочу говорить. Ты возьмешь деньги под это дело, но так, чтобы ни одна собака не догадалась. Потому что пасти начнут, свои же станут следить и в случае чего сдадут. А сделать все надо тихо.

— Послушай, Михара, возьмем алмазов кастрюлю, — ухмыльнулся Чекан, — а что с ней потом делать?

— Я и это продумал, — сказал Михара и принялся, вникая во все детали, объяснять, как он и Чекан обойдутся с сырыми алмазами и сколько денег они поднимут по завершении всей этой операции.

— Там ФСБ пасет всех, — не унимался Чекан.

— ФСБ, ФСБ., да хоть сам Господь Бог, нам-то все равно. Но просто оставить этот шанс и не воспользоваться им — грош мне цена, да и тебе тоже. Мы такие деньги упускаем! Я думаю, на этом можно миллионов пятнадцать поднять.

— Пятнадцать лимонов! — воскликнул Чекан.

— Не меньше. Может быть, больше. Алмазы все уже будут отсортированы, мы их купим за миллион, а продадим совсем по другим ценам.

— Что-то не узнаю я тебя, Михара. Я думал, ты вернешься, опять сейфы будешь бомбить, а ты вон как…

Бизнес — это не твое, потому и сомневаюсь.

— Сейфы бомбить, конечно, хорошо, но здесь, когда все само плывет в руки, повернуться спиной к удаче может только сумасшедший. Я об этом деле год думал.

Представляешь, целый год каждый день вставал и ложился с мыслями об алмазах. Они мне уже по ночам начали сниться, я вижу россыпи, вижу, как они сверкают. А ты говоришь, сейфы бомбить… Сейфы и дурак может ломать, слава Богу, инструмента сейчас полно, самого лучшего, любой ящик вспороть можно. А чтоб такое дело прокрутить и сухим выйти, мозги надо иметь.

— Ну, Михара, я тебя действительно не узнаю. Думал, мне тебе помогать придется, а ты вон как замахнулся!

— Трахать, так королеву, — спокойно сказал Михара, допивая чай из стакана.

— Так, значит, сейчас весь вопрос в деньгах? — спросил Чекан.

— Да, в деньгах, — Блин, найти бы общак, — воскликнул Чекан, — мы могли бы им попользоваться.

— Ты это брось, общак — святое! Его в оборот только последняя падла пустить может.

— Так мы бы потом отстегнули.

— Не говори ерунду, Чекан, я поболее тебя на этом свете пожил, не одни башмаки стоптал, не одну ходку сделал. На этапах меня как дорогого гостя встречают, каждая собака знает, и конвойники, и наши.., все, так что дело верное. Не ящики сейчас бомбить надо, время другое настало.

— Когда ты заметить это успел?

— У меня глаз свежий, незамыленный.

— Да, быстро ты разобрался, — восхищенно признался Чекан.

— Разобрался. А что мне еще оставалось, время подумать имелось в избытке.

— Да, зря ты его, смотрю, не тратил.

— И еще, Чекан, есть у меня на заметке пару дел, но это все мелочевка — сто, двести тысяч баксов можно , взять. Но все это с риском, а рисковать по дурости не хочется. Лучше уж алмазами заняться.

Время было уже далеко за полночь, а Чекан с Михарой и не думали ложиться спать. Они возбудились, обсуждая детали, тактику и стратегию будущей операции.

И чем больше Чекан размышлял, чем больше входил в детали, тем более реальным казалось ему осуществление этого грандиозного плана. Но как он ни старался, пока еще не мог представить себе эмалированную кастрюлю, полную алмазов.

— А ну-ка, Михара, еще разок покажи камень, — попросил Чекан.

— Держи.

Михара вытащил из внутреннего кармана нового дорогого пиджака бумажный сверток, развернул его и, держа двумя пальцами, положил на стол, прямо на блюдце крупный неограненный алмаз.

— И сколько эта стекляшка будет стоить? — спросил Чекан, взвешивая камень на ладони, пытаясь получше его рассмотреть.

— Я тебе что, старый еврей-ювелир? Не могу назвать точную цену.

— Насчет еврея это ты точно заметил, кто еще станет камнями заниматься? — рассмеялся Чекан.

И тут же сообразил, что на какое-то время, задумавшись о больших деньгах, забыл об угрозе, которая довлела над ним, и вновь сделался мрачным.

Глава 7

Геннадий Рычагов сегодня окончательно поверил в то, что его жизнь на родине подходит к логическому завершению. Если раньше он старался не замечать облезлых стен в больнице, пятен сырости на потолке, убогого горбатого линолеума, покрывавшего полы коридора, то теперь все эти изъяны прямо-таки бросались ему в глаза.

Он пытался убедить себя:

«Будь у меня возможность вложить деньги в клинику здесь, в России, я бы обязательно это сделал. Какие чудеса я бы здесь творил! Но кому это надо? Бесплатных чудес не бывает. Да, жизнь здесь сделала рывок, но до нормальных условий в России еще очень далеко. Жизни не хватит дотянуть».

Он рассуждал так, будто бы деньги, которыми он располагал, были чистыми, легальными, будто бы его с распростертыми объятиями ждали в Швейцарии или в Германии.

Клаус Фишер исчез на короткое время, дав Рычагову возможность передохнуть и окончательно свыкнуться с тем, что ему в ближайшее время придется перебраться в Словакию, принять новое гражданство. Вернулся он довольный жизнью и самим собой.

— Вечером банкет, Геннадий, пойдешь?

— Нет, — покачал тот головой.

— Да брось ты, у тебя вид такой, будто бы тебя только что вытащили из холодной воды. Надо повеселиться, отдохнуть.

— Веселись, если надо, а я — пас.

— Забывай свои проблемы одну за другой. Я понимаю, конечно, Словакия — это не Цюрих и даже не Берлин, но, поверь, тоже неплохо. Если уж очень прижмет, лет пять поработаешь там и переберешься в Германию, откроешь филиал. С твоими-то руками, деньги потекут к тебе, можешь быть уверен.

— Мне надоело жить не в ладах с законом, — тихо проговорил Рычагов, — а ты мне предлагаешь, Клаус, продолжать начатое.

— Ну что ж поделаешь, — Фишер развел руками, — ко всему надо подходить философски. Ты думаешь, теряешь родину?

— Да.

— А если рассуждать конкретно, то это она теряет тебя.

А если еще углубиться во времени, то стран, где мы с тобой родились, уже нет — ни СССР, ни ГДР. И согласись, потерять то, чего уже не существует в природе, невозможно.

— Софистика сплошная.

— Без нее тоже нельзя, — вздохнул немец.

— Поехали ко мне, а? — предложил Рычагов, понимая, что сегодня он уже не способен к работе. Даже если бы сейчас привезли человека, нуждавшегося в срочной операции, он отказался бы брать в руки скальпель, передав ведение операции хирургам более низкой, чем он, квалификации.

— Да нет, спасибо, Геннадий, но я должен показаться на банкете и хотел бы, чтобы ты показался там вместе со мной.

— Почему?

— Незачем привлекать лишнее внимание, ты ведешь себя так, будто доживаешь здесь последние дни. Лучше всего сделать все неожиданно для других, чтобы опомниться не успели.

— Но меня же, в конце концов, спросят, почему я уезжаю, тайны из этого не сделать!

— Спросят.

— И как я объясню отъезд?

— Скажешь, решил жениться на словачке. Или нет, лучше скажи, на чешке. Уедешь — и с концами. Новую жизнь надо начинать в новом окружении.

Рычагову хотелось спросить, а как же Тамара, к которой он уже привык, но промолчал.

— Ладно, Клаус, иди на банкет, а я вскоре поеду домой.

— Что сказать, если о тебе спросят?

— Скажи, мол, заболела голова. Или передай, что у меня грипп, потому и боюсь появляться на людях, чтобы не заразить.

— А если захотят поехать к тебе?

— Кто? — усмехнулся Рычагов. — Меня здесь ценят, но друзей у меня нет. Все выпьют хоть понемногу, и никто не рискнет сесть за руль.

— Тоже логично. Я тебе позвоню, — пообещал Клаус и в предвкушении скорой выпивки потер руки, успевшие остыть в холодном кабинете доктора Рычагова. — Вот за что люблю Россию, так это за мороз.

— Странное чувство для немца…

— Ты о любви к России?

— О любви к морозу.

И тут же Рычагов вспомнил, как один из Новых годов, лет пять тому, встречал с Тамарой под проливным дождем, стоя возле городской елки под зонтиком.

"Наверное, так же будет и за границей, из года в год.

Хотя нет, дались мне эта Германия, Швейцария. В Словакии, наверное, такой же снег, как и у нас. Вот уж о какой стране не думал и не мечтал, она вроде бы для меня и не существовала".

Хлопнула дверь, и Рычагов, подняв голову, понял, что Клаус ушел, можно ехать домой. Никого предупреждать не надо, дежурные хирурги на месте, они приехали заранее, для них он, Рычагов, на банкете.

Уже стемнело. Геннадий Федорович черным ходом вышел из больницы, стараясь никому не попасться на глаза. Долго сидел в машине, глядя на стрелку датчика температуры, пока мотор не прогрелся. Он чувствовал, как земля уходит у него из-под ног, словно бы он повисает в воздухе, между небом и землей, уже ненужный никому здесь и еще не востребованный там.

Нет, он не сомневался, что со своим умением выживет за границей, только сейчас он впервые задумался: а стоит ли? Может, забыть о деньгах, которые достались ему по воле случая, и жить по-прежнему, так, как живут тысячи на его родине, изворачиваясь, хитря, преступая закон, но не помышляя о бегстве?

На всех этажах больницы ярко горел свет, словно бы уже наступил Новый год. Машина выехала за ворота и, скользя на неубранной после снегопада дороге, покатилась за город. Рычагов не гнал, вслушиваясь в вой ветра, в шуршание снежинок «Странный все-таки человек Дорогин, — думал он о своем постояльце и благодетеле, — он один из немногих знает, зачем живет. Правда, если, конечно, можно назвать целью жизни — месть».

Задумавшись, доктор клиновской больницы чуть было не проехал поворот. О собственном доме ему напомнил огонек, мелькнувший за холмом. Машина мягко нырнула с пологого откоса и, вихляя, покатилась по неширокой, не разминуться двум машинам, дороге, проложенной грейдером. Ветер усилился, снег заносил колею, и Рычагов еле справлялся с управлением.

«Хоть ворота открыты, и то хорошо», — он заехал в гараж, даже предварительно не стряхнув снег с крыши машины.

Его появления в доме, казалось, никто не заметил.

Никто не вышел встречать, в прихожей не зажегся свет.

От этого на душе сделалось еще тоскливее.

— Тепло у вас, — Геннадий Федорович шагнул в гостиную.

Тамара сидела в кресле с раскрытой книгой в руках, Дорогин вышел из своей комнаты, лишь только хлопнула дверь. Женщина, как показалось Рычагову, немного испуганно посмотрела на него, словно боялась его приближения.

— Да, тепло, — рассеянно сказала она, — ветер такой, иногда кажется, что снесет крышу.

И только сейчас Рычагов заметил нового постояльца в своем доме. Рыжий колли лежал возле камина, уткнув голову в шерсть расстеленной перед решеткой овечьей шкуры. Загипсованная лапа в двух местах была уже погрызена. Пес заурчал и покосился на Дорогина, стоит ли начинать лаять, чужой пришел человек или свой?

— Да, забыла тебе сказать, Геннадий, Муму Тут собаку подобрал раненую, ты не против? — Тамара прикидывала в уме, стоит ли сообщать своему шефу, что оперировали они Лютера в операционной.

Но Рычагов развеял все сомнения Солодкиной, махнул рукой:

— Как хотите.

Раньше бы Тамара не услышала в этих словах издевки, теперь же «как хотите» прозвучало для нее с намеком, будто бы Геннадий Федорович подозревал о ее и Дорогина близости. Она быстренько пробежалась взглядом по гостиной, все ли они убрали, не напоминает ли что о происшедшем.

— Ты что, неважно себя чувствуешь? — спросил Рычагов.

— Да, — соврала Тамара, — я хотела бы сегодня поехать домой.

— Я устал и машину не поведу. Ужасно хочется спать, согреться. У меня был тяжелый день.

— А моя машина осталась дома, — вздохнула Тамара.

И тут к столу подошел Дорогин. Он показал на себя пальцем, а затем на Тамару.

— Что он хочет? — забеспокоился Рычагов.

— Не знаю, — растерявшись, произнесла Тамара. Ей казалось, таким образом Муму пытается дать понять Рычагову, что был с ней близок. — Может, он хочет отвезти меня домой? — нашлась она. — Да, Муму? — Тома показала на себя, а затем махнула рукой в сторону города, ухватилась за невидимую баранку автомобиля, затем принялась крутить ее. — Ты говоришь, что хочешь меня завезти?

Муму кивнул.

— У него же прав нет!

Дорогин приложил руку к сердцу, мол, все будет нормально, права, если что, есть у Тамары, мол, до города доедут. А если увидит, что стоит машина ГАИ, то он объедет, возвращаясь домой.

— Как хотите. Мне все равно. Да и права у него есть.

Купили.

— Тогда я собираюсь, — Тамара обрадовалась как девчонка, ей было в тягость оставаться сегодня в чужом доме, врать Рычагову, посматривать на Муму, когда Геннадий Федорович отвернется…

Уже через пять минут она переоделась в джинсы, высокие сапоги, короткую дубленку. В сумочке — самое необходимое: деньги и косметика.

Рычагов, занятый своими мыслями, рассеянно поцеловал Тамару в щеку, даже не заметив, что она попыталась уклониться от поцелуя.

— Езжай…

— Все, до встречи. Завтра увидимся в больнице.

— Если я туда приеду.., если будут спрашивать, скажешь, у меня грипп. За псом сами смотреть будете, — вспомнил о собаке Рычагов, когда попытался устроиться на своем любимом месте возле камина, а Лютер на него недовольно зарычал.

Машина еще не успела остыть, в салоне было тепло.

Тамара пристегнулась ремнем, чего почти никогда не делала, словно боялась, что Муму схватит ее и привлечет к себе. Дорогин с каменным выражением лица сел за руль, выехал во двор, выбежал, чтобы опустить ворота гаража и, ловко виляя по заметенной дороге, повел автомобиль к шоссе.

Тамара Солодкина нервно курила, постоянно не попадая сигаретой в пепельницу, пепел серыми хлопьями падал ей на джинсы, на брюки Дорогина.

"Дура! Последняя дура! — думала Тамара. — Какого черта я мучусь? Ну и что.., ну, переспали мы, раньше, что ли, такого не случалось? Нет, — тут же оборвала она себя, — это первая моя сознательная измена Рычагову, Да-да, именно сознательная. Раньше это бывало, но случайно, по стечению обстоятельств.

Машина неслась к Москве. Тамара напевала, поглядывая на снежную крупу, которая скользила по капоту и взмывала по лобовому стеклу. Она уже согрелась и курила не так нервно.

Дорогин сбавил скорость перед спуском и, не поворачиваясь к женщине, спросил:

— А ты не знаешь, где живет Чекан?

Машинально Тамара ответила:

— Что?

И тут же осеклась, внимательно посмотрела на Дорогина, думая, показалось ли ей это.., плод ли это ее фантазии, или в самом деле Муму заговорил?

— Так знаешь или нет? — усмехнувшись, спросил Дорогин.

Тамара подвинулась, прижалась спиной к дверце, словно собиралась выпрыгнуть из машины на ходу, и уставилась на Муму широко открытыми глазами. Она не смотрела на него так даже в тот момент, когда тот впервые обнял ее.

— Ты что… — только и сказала она.

— Чего ты удивляешься? — Дорогин протянул правую руку, левой продолжая вести машину, и положил ее на колено женщине. — Ты же сама говорила, что сомневаешься во мне.

— Одно дело сомневаться, другое дело — услышать своими ушами.

Тамара осторожно заняла прежнее положение.

— Если бы я сидела за рулем, мы врезались бы в столб.

— Нет, — убежденно произнес Дорогин.

— Почему?

— Ни одного столба здесь нет, мы бы улетели в кювет.

— И скотина же ты! — сказала Тамара. — Так долго меня держать в неведении. Я-то думала, ты глухонемой…

— Иначе ничего бы между нами не было? — усмехнулся Дорогин.

— Честно говоря — да. Я рассчитывала, что ты никому ничего не расскажешь.

— Это несложно показать жестами, — Дорогин опустил обе руки от руля и жестами изобразил, как бы он показал их близость.

Тамара зажмурила глаза, машина неслась с горы, развивая бешеную скорость, а руль в это время крутился сам по себе, лишь изредка Дорогин подправлял его коленом.

— Вы что, дурачили меня с Рычаговым все это время?

— Нет, это сегодня мы с тобой дурачили его.

— Так он знает о тебе?

— Конечно. И знает давным-давно.

— Ну вы и сволочи! Один другого стоите.

— Знаешь, есть такое понятие — мужская солидарность?

— И что же ты ее нарушил?

— Можно подумать, ты меня не соблазняла.

Тамара зло поджала губы.

— Уж лучше бы ты оставался глухонемым, — и она стала смотреть перед собой, делая вид, что одна сидит в машине.

— Так ты знаешь, где живет Чекан?

— А ты что, у него денег одолжил и теперь отдать хочешь?

— Кое-что он мне задолжал и отдавать не собирается.

— А если знаю, то что?

— То скажи. Я тебе буду признателен, по гроб жизни.

— Это звучит мрачно. Где живет — не знаю, — мотнула головой женщина и немного подобрела.

— Ладно, не злись, так было лучше для всех, особенно для тебя.

— Зачем вы меня дурачили?

— Как-нибудь разберемся в другой раз. Ты лучше мне о Чекане расскажи.

— Я знаю, где он бывает довольно часто, раза два-три в неделю, играет в карты.

— Ты мне покажешь этот дом?

— Покажу, и даже квартиру назову. Только ты мне скажи — зачем?

— Надо, — коротко ответил Дорогин.

— Это не ответ.

— Лучше скажи, зачем ты туда ездила? У тебя что, и с Чеканом роман был? Мужик он вроде видный, — чуть брезгливо произнес Дорогин.

— Я никогда не сплю с теми, кто платит мне деньги.

— Ну, ты уж скажешь! А с Рычаговым?

— С ним у меня совсем другое, и деньги я с ним зарабатываю на равных.

— Это понятно, — абсолютно невинным голосом произнес Дорогин. — А чего ты туда ездила?

— Уж не трахаться, поверь. У них какая-то непонятка произошла во время игры в карты. Сказали мне, что один гость с Кавказа перепился и прошел сквозь стеклянную дверь. Короче, располосовал себе всю голову и руки. Пришлось зашивать. Кровищи было… Доктора не было в городе, и Чекан прислал за мной машину. Потом еще пару раз пришлось ездить и делать перевязку.

— Хорошо заплатил? — спросил Дорогин.

— Да, хорошо. Не помню сколько, но много. Денег он не жалеет, такое впечатление, что их у него куры не клюют.

— Это понятно.

Машина пересекла кольцевую.

— Слушай, давай я сяду за руль, а то командовать тебе.., налево, направо…

— Давай.

Машина остановилась, Дорогин поменялся с Тамарой местами. Теперь она вела машину, и Дорогин начал нервничать.

— Слушай, кто тебе дал права? Чекан, что ли, выписал?

— А что такое? — воскликнула Тамара.

— Да ты машину водишь так, как солдат срочной службы, которому не жалко ее угробить. Ты же портишь машину, тем более хорошую. Пожалей!

— Зато она не моя, — улыбнулась Тамара.

Водила машину она, действительно, не очень, хотя и лихо. Особенно это было видно в городе. Она тормозила резко, скорость переключала нервно, иногда забывала включать показатель поворота. И Дорогин сидел, испытывая страх, думая, скорее бы все это кончилось, а то сейчас они могут заехать в зад какой-нибудь иномарке.

Тамара, уже справившись с первым волнением, вела себя спокойно.

Наконец они добрались до той улицы и до того дома, о котором знала женщина. Тамара, пока они ехали, даже не удосужилась сообщить Дорогину, что они въезжают в нужный двор. Когда автомобиль уже остановился, она показала рукой на стоявшую в десяти метрах от них машину.

— Вот видишь, машина Чекана стоит.

— Дура! — только и успел сказать Дорогин. — Нас же сейчас увидят!

— А ты ничего не говорил о том, что тебе надо приехать тихо.

— Ты, можно подумать, не догадывалась?

— Я как-то не подумала…

Тамара уже схватилась за рычаг передачи, как Дорогим остановил ее:

— Ты хоть не рви так резко с места, а то точно проснется, — он посматривал на водителя, дремавшего в кабине.

В дом того не пустили, чтобы время от времени прогревал двигатель.

— Все, тронули, — тихо сказал Дорогин, когда Тамара показала ему на освещенные окна квартиры, где сидел Чекан, играя в карты.

Тамара на этот раз ехала осторожно.

— Вроде бы не заметили, — вздохнул Дорогин, закуривая.

Лицо Тамары было сосредоточенным, она явно решала какую-то сложную задачу.

— О чем думаешь? — спросил Сергей.

— Так вот, я думаю, как мне себя вести с тобой, с Рычаговым. Сволочи вы, мужики, и ты, и Геннадий Федорович, и Чекан. Все одним миром мазаны. Кобели вы! Кстати, — она криво усмехнулась, — как там сейчас Лютер?

— Нажрался и спит.

— Дня еще в доме не пробыл, а всюду его шерсть.

Вычесывать надо. Ладно, — Тамара свернула в слабо освещенный переулок. — Если уж сегодня день открытия тайн, то скажи мне, что собираешься делать после того, как Рычагов свалит за границу?

— А ты откуда знаешь?

— Геннадий Федорович говорил, приглашал с собой.

— Точно, Рычагов сволочь, — проговорил беззлобно Дорогин, — обещал мне никому не говорить, даже тебе.

— И откуда у него только деньги взялись?

— Наверное, нашел у какого-нибудь богатого больного в животе.

— Так я же ему на всех операциях ассистирую, ничего ценного в желудках пациентов он не находил. Пару пуль, осколки и ничего более. Таких больших денег никто ему не заплатит.

— Ты согласилась с ним поехать?

— Нет, не интересно.

— Неужели не интересно?

— Что-то не верится мне, что я там кому-то нужна.

— А здесь ты нужна кому-нибудь? — спросил Дорогин, положив руку на руль.

— Пусти, а то свернуть не сможем, — Тамара пыталась вывернуть руль, но Дорогин держал крепко, и машина проехала поворот.

— Так и будем ехать прямо, пока не упремся или гаишники не остановят.

— Нет, будем ехать, пока бензин не кончится, — Тамара сняла руки с руля и вдавила педаль газа в пол.

Дурачась, они проехали два квартала, пока наконец женщина не затормозила.

— Ну ладно, — Тамара открыла дверцу, — я тут зайду к знакомым, давно их не видела.

— Любовник тут живет?

— А тебе — дело? Я же не спрашиваю про твоих любовниц.

— У меня их нет.

— А я? — обиделась женщина.

— Ты не в счет.

— Так это от скуки?

— Ты же не поверишь, если скажу, что от любви.

— А хотелось бы, — то ли в шутку, то ли всерьез ответила Тамара, резко нагнулась и поцеловала Дорогина в неровно остриженную бороду. — Что-то в тебе есть, не зря я тебя зашивала. Но знала бы, зашивала поаккуратнее, чтобы швы не были видны.

— По-моему, вы с Рычаговым и так отремонтировали меня на славу.

— В клинику сама приеду, скажешь Рычагову… — она махнула рукой, — скажи ему что хочешь. Только про нас ничего не рассказывай.

— А по-моему, будет лучше— взял ее за руку Дорогин, — если у него дома все останется по-прежнему.

— Я тоже так думаю. Ты будешь глухонемым, а я буду делать вид, что в это верю. И даже если я начну кричать «пожар», ты ухом не должен вести.

— Лады, — Дорогин прикрыл дверцу, убедился: Тамара зашла в подъезд.

Сергей поехал назад, боясь, что Чекан может покинуть дом, где играет в карты.

Он оставил машину в соседнем дворе и два часа мерз, ожидая, когда Чекан выйдет из подъезда. Такси, нанятое Сергеем, стояло на улице, счетчик крутился, наматывая тысячи. На автомобиле Рычагова выслеживать Чекана было бы глупо.

— Езжай за «БМВ», только держись подальше, — вскочив в такси и растолкав сонного шофера, сказал Дорогин.

— Тоже мне, догонялки устроил, — пробурчал шофер.

Но счетчик еще даже не перекрыл сумму, заплаченную авансом, так что жаловаться ему было не на что.

Стояла глубокая ночь, светофоры мигали желтым, и поэтому машины неслись по городу как сумасшедшие.

— : Ну и гонит, — говорил водитель, — словно бы сам президент по городу катит или министр внутренних дел.

— Погоди, лучше объедем, а то скоро глаза намозолим, — Дорогин рискнул приказывать водителю свернуть в сторону и проехать квартал параллельной улицей.

Чекана он не потерял, перехватил на повороте. Когда «БМВ» заехал в арку, Дорогин остановил такси:

— Подожди здесь.

— Это можно, счетчик-то щелкает.

Сергей забежал во двор и проследил, в какой квартире загорятся окна. Он дождался, когда «БМВ» выедет и лишь после этого вернулся в такси.

— Теперь завези меня туда, где брал.

— Столько по городу накрутили, что я уже забыл.

Сергей назвал адрес. Водитель таксомотора остался доволен щедрым клиентом, столько чаевых он и за неделю не зарабатывал. Хоть гоняли по городу как угорелые, но проблем никаких не возникло.

— Если что надо, — сказал таксист, — вызывай по телефону. Вот моя карточка. У меня все диспетчеры знакомые, если закажешь, меня и пришлют. А если ночью, то звони по домашнему. У меня своя машина, «мере», еще не старый.

Сергей поблагодарил. Таксист сидел, высчитывая, сколько он заработал, и удивленно посмотрел на то, как Дорогин садится в свою машину.

«Какого черта он меня брал, если у самого колеса есть? Это же столько денег ухлопал! Ну да черт поймет этих богатых, у них свои причуды. Может, любовника жены выслеживал, а может, конкурента. Может, бандит, замочить кого хотел. Хотя рожа у него не бандитская… мне-то все по хрен, лишь бы деньги платили, да проблем не создавали».

Теперь Дорогину было известно, куда ездит Чекан играть в карты и где живет.

— Ну вот, — сам себе сказал Муму, — теперь я скоро до тебя доберусь, и ты от меня не уйдешь, ничто не спасет тебя от мести.

* * *

Лютер встретил Дорогина в прихожей. Пес уже облюбовал себе это место и не собирался его менять. Рычагов спал. Сергей посмотрел на часы: было начало четвертого. Набрал воды в миску, подвинул к собаке. Лютер благодарно лизнул руку Дорогина.

— Ну что, признал меня за хозяина? А что тебе еще остается?

Пес постучал хвостом по коврику и часто заморгал.

— Ну что, хороший ты мой? — Сергей погладил его длинную морду и заглянул в умные глаза. — Смотрю, жить будешь. На улице, я тебе скажу, холод собачий. Хотя В твоей шубе можно и на Северный полюс идти.

Дорогин хоть и понимал, что сразу не заснет, лег в кровать.

Глава 8

Сергей Дорогин проснулся сразу, сон как рукой сняло.

За окном ярко светило солнце, и даже по его золотистым лучам было несложно догадаться, что там, за окном, мороз, звонкий и колючий. Сергей приподнялся на кровати И выглянул в окно. Действительно, снег ослепительно сиял, ярко-голубые тени тянулись от деревьев.

— Зима, зима, — пробормотал он, — крестьянин, торжествуя…

И в самом деле, он услышал стук во дворе. Стук был резкий и звонкий.

«А, старик колет дрова», — догадался Сергей.

Можно было конечно же подняться, быстро одеться, выскочить во двор и помочь Пантелеичу справиться с дровами.

«Зачем он это делает? — подумал Дорогин. — Ведь в доме дров хватит на три зимы, а может, и больше. Привычка к работе?»

Но тут же его мысли переключились. На карниз окна села желтогрудая синица. Она вспыхнула в солнечном луче — яркая, маленькая, крохотная точка.

«Холодно тебе, наверное, — подумал Сергей, — Да, мороз нешуточный».

Он подошел к другому окну, на котором был укреплен градусник.

— Ну и ну! — произнес Сергей.

Ярко-красный столбик застыл у цифры двадцать. Если на улице светло и ясно, то этого нельзя было сказать о внутреннем состоянии Дорогина. У него на душе было смутно и сумеречно, его мысли мгновенно вернулись к тому же, вокруг чего безостановочно крутились все последнее время.

"Это же надо, такая погода, искрится солнце, снег скрипит под ногами, а этот мерзавец Чекан, наверное, радуется!

Ходит себе по улицам, хохочет, пьет водку, а на душе у него праздник. Он живет, живет полноценной жизнью, Наверное, встречается с женщинами, спит с ними, целуется…

Вот я мучусь, несмотря на то что природа так великолепна, а мои дети и моя жена всего этого не видят, для них жизнь, благодаря этому мерзавцу, кончилась. Ну нет, так продолжаться долго не может! И убить этого гада, уничтожить физически — слишком мало, это мизерная плата за те мерзости, которые он сотворил, за то бесконечное горе, которое он принес мне и другим людям. Нет, я не стану его убивать выстрелом в голову или ножом в сердце. Нет, нет, он должен пройти по всем кругам ада, он должен испить чашу мучений до самого конца, до последней капли. И даже этого для подобного мерзавца будет слишком мало", — и Дорогин, тяжело вздохнув, сел на кровать, обнял голову руками и принялся тереть виски.

Он почувствовал, что от тяжелой ночи, от мыслей, которые, как испуганные птицы в тесной клетке, бились у него под черепом, ему стало не по себе.

«Нет, нет, сволочь, подонок, ты не будешь убит сразу! Ты будешь мучиться, корчиться, страдать. И даже если тебе придется страдать сто лет — это ничтожно малая плата за все то, что ты сделал мне. Хотя, скорее всего.., да, да, я в этом убежден, ты меня даже не знал, ты даже не думал о моем существовании. Ради жалких денег, ради каких-то десяти или пятнадцати тысяч ты лишил меня любимых людей, ты лишил меня семьи, ты лишил меня опоры в жизни, лишил смысла жизни. Ох, как мне тяжело, ox!» — Сергей вздохнул, по его щекам текли слезы.

Он, стиснув зубы, подскочил, быстро прошелся по комнате. А затем, чтобы хоть как-то избавиться от навязчивых мыслей, стал отжиматься от пола.

— Раз, два, три, четыре…

Когда он дошел до восьмидесяти и почувствовал боль в суставах и тяжесть в мышцах, он просто-напросто лег на пол. Перевернулся на спину, обессиленно закрыл глаза. И тут же, как и все последнее время в свободные минуты, перед его глазами возникли дети и жена.

— Держись, Сергей, держись, — сказал он сам себе. — Простите, мои любимые, простите, что этот мерзавец все еще жив. Но скоро я до него доберусь, очень скоро!

Быстро позавтракав, приняв душ, Сергей удалился в свою комнату, закрылся и принялся размышлять над тем, какой смертью должен погибнуть Чекан, какие муки он ему уготовит.

«Я слишком мало о нем знаю, чтобы придумать что-то чрезвычайно страшное. Я должен знать о нем все. Я должен знать, чем он дышит, что он ест, с какими женщинами спит, куда ходит, с кем встречается, даже какой бритвой бреется. Только тогда.., только собрав всю информацию, я сделаю свой бросок, смертельный бросок. Я буду наносить удар за ударом, точно и жестоко. Но Чекан — не единственный, есть мерзавцы и кроме него. Мой список длинный, и, если Бог даст, если он не отвернется от меня, я доведу свою месть до конца. И каждый из этого списка выпьет чашу мучений, выпьет до дна».

Дорогин был бледен, руки его подрагивали, губы кривились в судорожной улыбке. И, если бы кто-нибудь сейчас его увидел, он наверняка подумал бы, что этот мужчина болен, что, возможно, он не в себе, что у него с; ное нервное расстройство.

«Успокойся, Сергей, успокойся, — сам себе приказал Дорогин, — все надо делать на трезвую голову, тщательно взвесив, тщательно обдумав, и не пороть горячку. Если ты хочешь довести месть до конца, надо быть осмотрительным, внимательным и хитрым. Быть хитрее и умнее, чем они, чем твои жертвы. Так что успокойся, это самое главное, самое важное. Как это там говорили, по-моему, о Дзержинском или он сам о своих кровавых дружках чекистах говаривал: „У чекиста должно быть горячее сердце, чистые руки и холодная голова“. Вот голова у меня не холодная, она буквально раскалывается, кипит. Но ничего, ничего, я понемногу успокоюсь».

Уже через полчаса Сергей унял эмоции. Его лицо порозовело, а глаза уже не сверкали тем сумасшедшим, зловещим блеском. Он был спокоен, его движения потеряли нервность и суетливость. Каждый шаг, наклон, поворот Рыли выверены и точны, он стал внимателен.

«Ну вот, — сказал он сам себе, — таким ты мне нравишься», — он посмотрел на свое отражение в зеркале:

— Теперь ты похож на спокойного убийцу, на спокойного и бесстрастного мстителя. Сейчас ты соберешься и поедешь в город. И плевать на мороз, плевать на то, что холодно, ты станешь следить за Чеканом.

Попытаешься проникнуть в его квартиру, чтобы как можно больше узнать о нем, ведь вся информация, которую ты соберешь, может оказаться полезной. Денег у тебя, Дорогин, для мщения предостаточно. Вообще, ты сказочно богат, можешь себе позволить все что угодно. Единственное, что ты не можешь, так это оставить в живых своих врагов, ты должен разобраться с каждым из них".

Увидев телефон, Сергей подумал:

«А может, я зря позвонил Чекану? Может, пока не стоило этого делать? — но тут же он сам себя одернул. — Сделанное назад не вернуть, слово — не воробей, выпустил, так уж не жалей. Нет, ты правильно сделал, пусть не спит, пусть мучится. Хотя, может быть, он воспринял твои угрозы как полную ерунду, может, он подумал, что это муж одной из его любовниц или мало ли кого Чекан в своей жизни обидел? Врагов и недоброжелателей, наверное, у него хватает. Ну да что теперь думать, дело сделано».

* * *

Москва поразила Сергея Дорогина. По всему было видно, что скоро Новый год и Рождество. Хоть и до этого, в будние дни, она выглядела ухоженной, но сейчас повсюду чувствовалось приближение праздников. Рекламы, казалось, стало раза в три больше. Повсюду висели плакаты и транспаранты, извещающие о предновогодних распродажах, о скидках от пятнадцати до семидесяти процентов. Вся эта реклама зазывала, предлагала, обещала и сулила всевозможные выгоды тем, кто зайдет в торговые центры и в маленькие магазины. Даже те, кто понимал, что все это сущий обман, стремились в магазины. В общем, насос по откачиванию денег из горожан работал вовсю.

На улицах, несмотря на двадцатиградусный мороз, было многолюдно. Тут и там мелькали люди и с искусственными и настоящими елками. В воздухе, кроме запаха бензина, стоял запах хвои.

«Да, хорошо, — подумал Сергей, и его мысли вновь вернулись к погибшей семье. — Вот если бы они были живы, и я, наверное, как тысячи москвичей, стремился бы в какой-нибудь магазин, топтался бы у прилавков, разглядывая всевозможную пеструю мишуру, и размышлял бы, мечтал, что подарить дочери, а что сыну. И естественно, выбирал бы дорогой подарок для жены. Ведь я всегда к Рождеству ей что-нибудь дарил. Иногда это была мелочь, сущая безделица, а иногда подарок случался и дорогой. В общем, я жил так, как позволяли мне средства. А вот детям неизменно покупал дорогие и хорошие подарки, баловал их так, словно знал, что скоро их у меня не станет. Черт подери, — потряс головой Сергей, — если бы я знал, что все сложится так ужасно и трагично, я баловал бы их еще больше. Я плюнул бы на все — на работу, на друзей, не ездил бы ни в какие командировки, а все время отдавал бы им. Я возился бы с сыном, собирал бы из конструкторов замки и автомобили, разговаривал бы с дочкой, отвечал на все ее бестолковые, а иногда и очень мудрые вопросы и забывал бы обо всем».

И тут он усмехнулся, представив детей в том возрасте, в котором они ушли из жизни. Хотя, останься они в живых, сейчас были бы уже почти взрослые и вряд ли их сейчас интересовали бы игрушки.

«Хотя нет, игрушки мальчиков интересуют почти до армии. Правда, игрушки становятся другими».

На смену игрушечным машинкам приходят велосипеды, мотоциклы, магнитофоны, плейеры, компьютеры.

«Я бы обязательно купил сыну компьютер. Пусть бы он сидел перед экраном, нажимал на клавиши, водил мышкой по коврику, выстраивая на экране хитроумные лабиринты и проводя по ним своих компьютерных героев. Виртуальная реальность… — подумал Дорогин, — слово-то какое! Вообще-то, и у меня такое впечатление, что я нахожусь сейчас в какой-то виртуальной реальности. Весь город живет одной жизнью, а у меня мысли заняты абсолютно другим. Я сам иду по лабиринту, который выстроила для меня жизнь, я сам избрал эту дорогу, сам придумал ее. И, пока не дойду по ней до конца, пока не выберусь из лабиринта, моя жизнь лишена смысла. А будет ли смысл, когда я выберусь, и чем займусь тогда?»

Ответа на вопрос Сергей не нашел. Он не мог представить, чем займется потом, когда не станет у него врагов, Когда месть будет закончена и каждому он сумеет воздать по заслугам.

— Ну, держитесь, гады! Держитесь! — губы Сергея Дорогина подрагивали, а руки в перчатках сами сжимались в кулаки.

Он совершенно не чувствовал холода, происходящее вокруг стало ему безразлично, словно бы все творившееся рядом происходило на экране, а он один находится в огромном зрительном зале, как уже бывало на просмотрах, и лишь следит за передвижением выдуманных режиссером и сценаристом героев. Он словно бы смотрел немую ленту, под которую еще не подложен звук, шумы города, крики, вздохи. Лишь в его голове звучали голоса: смех дочери, нежный голос жены, какой-нибудь непутевый вопрос сына.

«Гады, гады, лишили меня самого дорогого!»

Почему-то именно сейчас, накануне Нового года и Рождества, мысли о семье казались просто невыносимыми. Они причиняли ему острую боль, словно бы его сердце протыкали раскаленной иглой. И о чем он ни начинал думать, мысли снова и снова возвращались к потерянной семье.

"Они погибли из-за меня. Если бы я не связался с кино, если бы я не пожелал.., и не возомнил, что в состоянии сделать фильм, и не набрал этих дурацких кредитов.., если бы меня не подставили в банке.., все эти долбанные бизнесмены, пытавшиеся через меня отмыть свои грязные деньги, все было бы хорошо. Сколько этих «если»! Но назад уже повернуть нельзя, надо идти по лабиринту, спотыкаться, вставать на ноги и снова идти вперед к поставленной цели. Надо исправлять ошибки, сделанные еще тогда, в той жизни, ведь теперь мне хорошо известно, кто подлец, а кто друг. А кто же друг? Из старых — единственный человек, Сан Саныч, мудрый старик, который никогда ничего плохого мне не сделал. Надо бы купить ему подарок, — вдруг мелькнула мысль в голове Дорогина, — ведь он тоже не вечен, он тоже может умереть. А что купить старику? — тут же задал вопрос себе Сергей. — Наверное, ему ничего не надо, но получить что-нибудь от меня ему будет, думаю, приятно. Я обязательно придумаю, принесу ему подарок. Мы выпьем с ним водки, закусим капустой. Ведь Сан Саныч уже лет тридцать сам квасит капусту, ставит ее на балконе, а затем, когда появляются гости, капуста превращается в фирменную закуску. Да, старик это умеет делать, капуста у него — самая вкусная, я ни у кого такой не ел. Сан Саныч говорит, что капусту надо ставить в определенные дни, в мужские. Что это за дни — известно только ему одному, скорее всего, сущая ерунда. Просто этим он прикрывает свои секреты. А секретов у Сан Саныча полным-полно. Никто не может так, как он, пустить дым на съемочной площадке. Кажется, захоти он — и дым поплывет против ветра, а взрывы будут такие, словно сбрасывают атомные бомбы. Да, мастер есть мастер. И самое интересное, столько лет прошло, а он, как ребенок, любит кино, наперечет знает всех актеров.

А еще лучше знает тех, кого никогда не бывает на экране крупным планом, тех, кто это кино делает и без кого ничего не произойдет: камеры работать не будут, свет погаснет, пленка остановится".

И тут, проходя по улице, Дорогина осенило. Он увидел киоск, где, как кирпичи в стене, за стеклом лежали видеокассеты.

"Вот чего у Сан Саныча нет. Накуплю ему видеокассет со всеми советскими фильмами, к которым он имел отношение. А к каким он имел отношение? — задумался Сергей, пытаясь вспомнить. — Да практически ко всем, которые снимались на «Мосфильме». Или работал сам, или помогал советами. Черт побери, это же столько фильмов!

Чудесный подарок!"

И Дорогин решил, что для старого пиротехника придется закупить, по меньшей мере, весь этот киоск. Но лишь подошел к киоску, понял, что его ждало разочарование: фильмов прошлых лет, произведенных на знаменитой киностудии «Мосфильм», почти не было. Все заполняла американская дребедень.

«Нет, эти фильмы старик смотреть не любит». Но на всякий случай он наклонился к окошечку, постучал в заиндевевшее стекло. То мгновенно открылось, словно прикосновение было волшебным, а за окошком появилось лицо молодого небритого парня.

— Чего вам?

— Слушай, друг, — негромко произнес Дорогин, — а что у тебя есть из советских фильмов?

— Из советских? — удивленно заморгал глазами парень. — Не знаю, смотреть надо.

— Глянь, пожалуйста.

Парень принялся листать толстую бухгалтерскую книгу.

— Есть штук десять.

— А «мосфильмовские» есть?

— Хрен их знает, «мосфильмовские» они, или одесской студии, или горьковской? Это же все старье, зачем оно вам?

— Да это не мне, — признался Сергей, словно было что-то стыдное в том, что он интересуется старыми фильмами, — это моему старому другу. Он большой любитель советских лент.

— Наверное, очень старый?

— Да уж, наверное, постарше, чем мы вдвоем.

— У меня мало таких найдется, но я знаю киоск в одном квартале отсюда, там моя подруга сидит, она завернутая на советских фильмах, вот у нее навалом этого дерибаса.

— А ты что, сам не любишь советские фильмы?

— Знаешь, мне нравится только один фильм… Он-то настоящий!

— И какой же? — с интересом посмотрел Дорогин на торговца.

— «Белое солнце пустыни».

— А он у тебя есть?

— Дома есть лазерная копия. А тут поставил, месяц простоял, хоть бы кто спросил. Пришлось снять с нашей витрины.

— Так ты говоришь, в квартале отсюда?

— Да, там такой же железный киоск, на нем сверху рекламная кинопленка из жести, с перфорацией, — с видом знатока произнес торговец.

— Понятно, спасибо, — Сергей на всякий случай подробнее уточнил адрес и даже попытался узнать, как зовут знакомую парня.

Тот на стекле нарисовал план квартала, но имени не назвал.

— Ну спасибо.

— Рад бы помочь, да у меня ничего нет. Вот новый фильм с Клином Иствудом, если хочешь, — классная штука.

— Некогда мне боевики смотреть, спасибо за информацию.

— Она девушка ничего, но немного с приветом, другой человек таким кино интересоваться не станет.

Мысль о подарке для Александра Александровича Важенкова, или для Сан Саныча, или для дяди Саши, Сергея развлекла. И он даже представил себе, как вытянется лицо старого пиротехника. Сперва он начнет отказываться, а затем обрадуется.

Ведь кто же не любит получать подарки!

Через десять минут, все время двигаясь в радостно возбужденной праздничной толпе, настроение которой понемногу передалось и ему, Сергей Дорогин добрался до киоска, на котором действительно была укреплена жестяная пленка с перфорацией. Окошко оказалось, несмотря на мороз, приоткрыто на два пальца.

Сергей толкнул стекло окошечка.

— Добрый день, с праздничком вас, — обратился он к рыжей девице.

Из окошка пахнуло теплом, и Сергей догадался, что где-то внизу, в ногах девушки, стоит калорифер.

— Вас тоже, — ответ прозвучал вежливо, но настороженно.

— Я к вам от вашего друга.

— От какого такого друга? — насторожилась девушка, подумав, что мужчине нужна какая-нибудь кино-клубничка, которую и на витрину-то выставлять стыдно, и ее лицо и веснушчатый нос поморщились, а взгляд стал холодноватым. Этого мужчину она видела впервые, а у таких людей, как она, клиентура постоянная, и всех своих покупателей она знала если не по именам, то в лицо — наверняка.

— Мне надо…

И Сергей принялся объяснять, что именно его интересует.

Девчонка лет двадцати шести от роду схватывала на лету. Она действительно оказалась знатоком или, как сказал ее приятель, завернутой на советских фильмах.

Она, не задумываясь, называла киностудии, где произведен тот или иной фильм, называла год выпуска и даже знала, сколько денег заработал на прокате тот или иной фильм, причем в прежних, советских, рублях.

— Всех кассет у меня с собой нет, держу под отечественное кино одну стенку витрины. Но здесь фильмы последних пяти лет, а все, что вас интересует, у меня в другом месте.

— А можно под заказ записать?

Девчонка чуть-чуть насторожилась:

— Знаете, я могу сделать вам все это, переписать, а вдруг вы не придете? Это два-три дня работы, если считать с ночами, это же столько фильмов перегнать!

— Я оставлю аванс, — словно только сейчас догадался, улыбнулся Сергей.

— Ух ты!

— А как же иначе?

Девушка явно обрадовалась. Сергей вытащил из кармана стодолларовую банкноту и спросил:

— Такими деньгами вы берете?

— В общем-то, беру, — почти шепотом произнесла девица и глянула, нет ли кого за спиной Сергея. На провокатора из налоговой инспекции этот мужчина был явно не похож, да и в кино разбирался так, как никто в «наложке» не разбирается.

— Да берите же, глупо себя чувствую.

— Я могу и без аванса.

— На двести.

Две стодолларовые банкноты исчезли так, словно бы их сдуло теплым ветром.

— Зайдите послезавтра, все будет готово. Вот вам мой телефон. Знаете, может, я заболею или что случится— девушка написала несколько телефонных номеров и сказала:

— Может, трубку снимет моя мама, она тоже любит кино, так скажите, что со мной договорились. Сама я коробку из дому не дотащу, если друзья не помогут, это же под сотню кассет будет.

— Я с машиной подъеду, — благодушно улыбнулся Сергей, — так что не переживайте. Этих денег хватит?

— Хватит, хватит.

— Могу рассчитаться до конца сразу.

— Нет, что вы, не стоит, у меня другие принципы работы.

Сергей распрощался с девушкой. Та посмотрела ему вслед.

«Какой интересный мужчина! Может, он артист? Но что-то лица его я не припомню. Но о фильмах говорит как профессионал. Наверное, связан с кино. Может, критик, которому вдруг понадобился архив старого кино, может, пишет книгу, а может, статьи? Ну да ладно, человек хороший. Денег дал сразу же, не стал ни спорить, ни пререкаться. Наверное, сказала бы, что за все про все надо заплатить пятьсот долларов, он бы и заплатил не моргнув глазом. Вот с таких брать лишние деньги не хочется, слишком он какой-то честный, таких теперь почти не бывает. Сразу видно, что на этом он зарабатывать не собирается».

И она, закрыв свой киоск, повесив табличку, что откроется через два часа, пошла домой, чтобы дать поручение своей матери переписывать фильмы по тому списку, который она согласовала с новым странным покупателем.

А Сергей отправился заниматься делом. Ему надо было следить за Чеканом.

«Пока тот жив, покоя мне не будет», — это Сергей понимал отчетливо, как то, что сейчас зима и приближается Новый год. Принесет ли он радость ему, Сергею Дорогину?

Он остановил такси, и водитель, жалуясь на мороз, на то, что утром еле завел мотор, привез Сергея Дорогина именно к тому месту, куда Сергей и стремился. Дорогин занял выжидательную позицию, устроившись на подоконнике подъезда соседнего дома. Из окна были видны окна квартиры, в которой жил Чекан, был виден вход в подъезд. В том, что Чекан дома, Сергей не сомневался, машина с водителем стояла у подъезда. Легкий дым вился из выхлопной трубы.

«Мотор не глушит, — подумал Дорогин, — либо ждет хозяина, либо просто греет, а может, не хочет глушить, боится, что потом мотор не заведется».

В общем, все эти суждения были хоть и банальными, но не далеки от истины. И минут через сорок — Сергей успел выкурить две сигареты — дверь подъезда распахнулась, и из нее вышли двое. Чекана он узнал сразу, а вот второго видел впервые.

Это был мужчина в дорогой зимней шапке, в отличном пальто. Одет с иголочки, во все абсолютно новое, из самых дорогих магазинов, и было видно, что он еще не привык к подобной одежде.

«Кто же он такой?» — подумал Сергей.

Мужчины сели в машину на заднее сиденье. «БМВ» сдала задом, затем развернулась, завизжав тормозами, и полетела, сорвавшись с места, в темную арку.

«Ну вот и хорошо. Скорее всего в квартире никого нет».

Сергей легко поднялся по ступенькам. У него в кармане лежала универсальная отмычка. Чему-чему, а вот обращаться со всевозможными замками тюрьма Сергея научила. Слава Богу, консультанты и специалисты в лагере были отменные, да и производство еще… Производство на зоне было немного странным — сборка дверных замков. Так что в механике дверных и гаражных запоров Сергей волок, а отмычку купил у старого рецидивиста за пару пачек чая.

Отмычка была самодельная, сделанная там же, в лагере. С виду неприглядная, но сделана, как говорится, с умом и с душой. Сергей ее уже неоднократно проверял на замках в доме доктора Рычагова. Не нашлось ни одного, который бы смог ей противостоять, и в отмычке Дорогин не сомневался. Если она открыла все замки в доме Рычагова, то скорее всего сработает и здесь.

«Лишь бы сигнализации не было. Но когда заберусь вовнутрь — посмотрим. Увижу датчики, всегда успею уйти. Милиция раньше чем через пять минут не приедет».

Сергей остановился на площадке и прислушался к звукам за дверьми соседей. Было около часа дня, и в соседних квартирах царила тишина. Дорогин даже удивился, насколько простецкая дверь у Чекана, какие незамысловатые серийные замки на ней стоят. Точно такие же он своими руками собирал на зоне.

Отмычка тускло блеснула в его руках, и острие скрылось в замочной скважине. Сергей четко представлял, какая деталь сейчас цепляет какую, как двигается ригель. Он не сделал ни одного лишнего движения, верхний замок открылся за две секунды — так, словно Дорогин пользовался фирменным ключом.

— Порядок.

Теперь пришла очередь нижнего. Единственное, чего Дорогин опасался, так это того, что замок разболтан. Он знал и эту конструкцию, она была ненадежная, как-никак порошковая металлургия, и если кулачок износился, то замок даже ключом не откроешь. Минуту или чуть больше Сергей орудовал отмычкой, боясь прикладывать силу. Он то погружал ее в замочную скважину до самых пальцев, то выдвигал, нащупывая выступ.

И вот ригель послушно отошел в сторону, зафиксировался. Сергей плавно опустил ручку и медленно потянул наружную дверь на себя — второй за ней не оказалось.

— И тут все удалось.

Оглядевшись, Дорогин нырнул в квартиру и тут же прикрыл дверь. Глянул на косяк, на телефонный аппарат, стоявший на тумбочке. Коробок сигнализации нигде не было видно. Он забежал в комнату, осмотрел балконную дверь.

— И здесь чисто.

Сергей вернулся в прихожую, закрыл оба замка и заблокировал их на всякий случай. Ему необходимо было иметь в запасе хоть немного времени, если вдруг вернется Чекан. На руках у него были тонкие кожаные перчатки, не мешавшие работе.

Сергей быстро прошелся по комнатам, в кухне он сделал открытие: из старой квартиры существовал и черный выход. Он и тут заблокировал замки и только после этого принялся тщательно осматривать квартиру и те вещи, которые ее заполняли. Он еще сам не знал точно, что ищет, но не сомневался: в квартире такого человека, как Чекан, всегда найдется что-то интересное, то, чем хозяин дорожит.

Сергей остановился возле большого разбитого полуосыпавшегося зеркала напротив входа в спальню. Две пули разбили стекло и застряли в стене.

«Что он, тир тут себе устроил с пьяни? — с недоумением подумал Дорогин. — Может, с головой у Чекана не в порядке, в квартире стрелять?»

Разрушение было недавним. Свежие сколы стекла, еще почти не покрытые пылью, несколько неубранных осколков нашлось у самого плинтуса.

«Интересно, в кого это он палил?» — Сергей сделал несколько шагов и понял, что стрелять можно было только стоя вблизи. Из коридора, ведущего на кухню, зеркала видно не было.

И тут Дорогин усмехнулся, точно восстановив картину происшедшего.

«Да, Чекан открыл дверь в спальню и тут же увидел свое отражение. Врагов у него хватает, но есть, пожалуй, один, очень страшный для него. Так что дверь он открывал с пистолетом в руке. Нет, не себя он увидел, глядя на собственное отражение, а меня. И две пули всадил ровно в грудь, — Дорогин смотрел на свое отражение в осколках зеркала. Пулевые отверстия расположились точно на уровне груди. — В сердце целился — и попал. Но только не мне, а себе».

Это немного позабавило Дорогина, и он перешел в гостиную. На столе стояли остатки закуски, грязная посуда. Лишь одна тарелка была идеально чистая — та, на которую Михара клал алмаз. На парадном месте в большом зале стоял старый, видавший виды чемоданчик, неуместный в современном дорогом интерьере. Создавалось впечатление, что его здесь забыл какой-нибудь сантехник.

«А вот это интересно», — Сергей присел на корточки, точно зафиксировал взглядом, как стоял чемоданчик, и затем, положив его на столе, щелкнул замками.

Те легко отскочили, и Дорогин отбросил крышку. Его взгляд тут же остановился на черно-белых фотографиях, которыми оказалась обклеена внутренняя сторона крышки. Он узнал Чекана, узнал и человека, недавно выходившего с ним из квартиры. Немного брезгливо и осторожно Сергей принялся перебирать вещи. Ничего интересного ему на глаза не попалось.

Содержимое чемоданчика наводило на мысль, что человек, им владевший, собрался в командировку в дальние страны, причем ему запретили брать с собой больше чем килограммов пять багажа. Пара теплого белья, ручной вязки носки, меховые рукавицы, два полотенца, несколько, месячной давности, газет, отпечатанных в неблизком от Москвы Магадане.

«Дружок, наверное, со шконок вернулся», — решил Дорогин, захлопывая крышку, его не интересовали вещи, не принадлежавшие Чекану.

В платяном шкафу он увидел старое драповое пальто с изъеденным молью котиковым воротником, толстый шерстяной шарф ручной вязки, свитер с высоким горлом, теплые штаны и летные сапоги-унты, стоптанные, густо намазанные ваксой, причем такой дешевой, что ее запах перебивал даже запах ароматизаторов, лежавших на полке.

Денег в доме Чекана практически не оказалось, если не считать двухсот долларов, брошенных прямо на журнальном столике. Вообще-то, Чекан жил довольно аскетично, Дорогин ожидал встретить здесь куда большую роскошь.

Но все необходимое в доме было.

Одежды имелось именно столько, сколько нужно холостому мужчине, знающему себе цену. Пара дорогих костюмов, штук шесть рубах и дюжина разнообразных галстуков. Ни украшений из золота, ни книг.

— Не читает он, что ли?

Эта квартира поразила Дорогина, ему никогда раньше не приходилось встречаться с тем, чтобы в доме не было ни одной книги.

«Такого быть не может, — подумал Дорогин, — нужно же хоть иногда прочесть пару строк!»

И действительно, он нашел одну книгу на кухне. Та лежала на холодильнике, сверху стояла сковородка, поэтому она сразу и не бросилась в глаза Сергею.

«Конечно же, — усмехнулся Дорогин, — Уголовный кодекс, последнее издание, вот что он читает. И наверное, выучил на память не хуже, чем солдат выучивает устав строевой и караульной службы».

Он быстро пролистал страницы, чтобы убедиться, не проложено ли между ними записки или документа.

Обнаружил справку об освобождении на фамилию Михарского. Брать ее не стал, затем перешел в гостиную. Он уже осмотрел почти всю имевшуюся в квартире мебель, на это ушло не более получаса.

— Пусто у него, будто предвидел мой визит или предчувствовал…

Неосмотренными остались только большой телевизор, на экране которого головы людей выглядели большими, чем в жизни, и тумба с тонированным стеклом под ним.

Дорогин потянул на себя дверцу, та не поддалась, была закрыта на маленький замочек. Но видеомагнитофон весело подмигивал ему из-за стекла красным огоньком — будто приглашал. Пульт лежал на тумбе.

«Интересно, если он читает только уголовный кодекс, то, может, и смотрит что-нибудь подобное?»

На нижней полке лежал ряд кассет с названиями фильмов. Боевики, порнография — все было куплено в киосках. И лишь одна пустая коробка лежала поближе к стеклу. Дорогин, вооружившись двумя пультами, включил телевизор и видеомагнитофон…

И тут же замер: перед ним на экране возникла не очень-то качественная картинка с тайм-кодом в левом нижнем углу — дата и время. На экране он увидел Чекана, замотанного в простыню, стены, обитые вагонкой, ярко-зеленые листья пластмассовых цветов. Чекан стоял с бокалом в руке и что-то говорил. Звука не было, говорил он, обращаясь к двум голым мужикам, сидевшим на деревянной лавке спиной к камере. По бокам стола восседали голые девицы, которые хохотали при каждом слове Чекана.

«Точно, баня», — решил Дорогин, рассмотрев мокрые спины двух блондинок, сидевших поближе к камере. У одной на плече виднелась тюремная татуировка.

Чекан закончил речь и залпом выпил шампанское.

То же самое сделали девицы и мужчины, поднявшиеся, чтобы «принять» стоя, доски лавки красными полосами отпечатались на их распаренных задницах.

— Горячо там было, и как только можно в бане водку пить…

То, что съемка производится скрытой камерой, Дорогин не сомневался. Камера стояла неподвижно, не совершая ни отъездов, ни наездов, планы не укрупнялись, фокус был постоянным.

"Скорее всего она где-то спрятана за деревянной обшивкой, и объектив смотрит на происходящее в какую-нибудь дырку от сучка, хотя может быть и по-другому.

Но кто же ее поставил?"

Затем в кадре надолго замерла стена с пятнами ярко-зеленых пластмассовых листьев и покинутый всеми стол.

Гости, скорее всего, ушли либо в парилку, либо в бассейн. Но раз камеру не выключали, значит, должно быть и продолжение.

— Перемотать надо.

Дорогин нажал на ускорение. Очень долго на экране телевизора стоял один и тот же план, но затем появились люди. Чекан обнимал за плечи мужчину, словно специально развернув его лицом на камеру.

— Э-э, — воскликнул тут же Дорогин, нажимая кнопку паузы.

Это лицо он узнал сразу же, хоть мужчина и был не причесан, с мокрой шевелюрой, хоть на его лице не поблескивали очки.

— Маска, я тебя знаю!

Вскоре в кадре появились и голые девицы.

— Хорошо, хорошо, — глядя на то, как Чекан и его гость развлекаются с девицами, приговаривал Дорогин, — Ну, ну, давайте, давайте.

Гостем Чекана был небезызвестный в столице человек. Очень хорошо его запомнил и Сергей Дорогин. Это был прокурор Юрий Михайлович Прошкин, который и засадил Дорогина за решетку, хотя наверняка понимал, что тот невиновен.

«Вот ты-то мне, мерзавец, и нужен, к тебе я и подбирался. А тут ты сам приплыл ко мне в руки, — глядя на то, как прокурор пытается разобраться сразу с двумя девицами, бормотал Дорогин. — Ну, ну, давай же. Расшевелил я гнездо гадюк, конечно — рука руку моет. Бандиты — прокуроры — банкиры».

Девицы старались изо всех сил, хотя лица их оставались почти безразличными, может, лишь чуть-чуть брезгливыми. Было абсолютно понятно: все, что они делают и чем занимаются, делают лишь из корыстных побуждений, за деньги, — Не завидую я вам, сами скоты, и женщины ваши — суки потливые!

Чекан стоял, привалясь плечом к стене, и смотрел на происходящее так, как режиссер смотрит на то, что происходит на съемочной площадке. Было ясно, он знает, что камера все фиксирует, что все это останется навсегда запечатленным.

«Вот чем вы держите в своих руках прокурора! Понятно, понятно».

Наконец прокурор Прошкин испытал оргазм и брезгливо оттолкнул от себя одну из девиц, а затем ногой в зад ударил вторую. Чекан расхохотался.

Девицы ничуть не обиделись, устроились на лавке и принялись жадно хлебать шампанское. Затем Чекан, указав пальцем в сторону, отправил проституток прочь.

Он сел рядом с распаренным и довольным Юрием Михайловичем, и они принялись о чем-то оживленно беседовать. Прокурор в чем-то не соглашался, спорил, размахивал руками, корчил недовольные гримасы. Чекан каждое свое движение сопровождал жестом, словно рубил рукой воздух.

Наконец Прошкин кивнул. Сразу было видно, кто здесь хозяин, а кто ему лишь прислуживает. Хозяин — Чекан, а прокурор у него на побегушках. И если ломается, не соглашается, то лишь для вида, лишь для того, чтобы набить себе цену и выторговать пару-тройку тысяч за свои гнусные услуги.

Дальше на кассете следовало пустое место — пауза. Затем тайм-код показал, что идет новая запись, хотя дело происходит в том же интерьере и снято под тем же ракурсом. Опять в кадре был Чекан, но уже с незнакомыми Дорогину людьми, опять голые девицы, только на этот раз уже не две, а три. И незнакомых мужчин было двое. Иногда в кадр кто-то входил, принося бутылки и закуски, удалялся. Пьяная оргия казалась бесконечной.

«Сколько же времени я все это смотрю?»

Дорогин взглянул на часы и понял, что он находится в квартире Чекана уже больше часа.

«Пора уходить», — решил он.

Если бы здесь был второй видеомагнитофон, то Дорогин попытался бы переписать кассету прямо в квартире. Но видеомагнитофон был один. Сергей решил, что это сама судьба послала ему в руки удачу, дала такой козырь.

«Этой кассетой я смогу поставить его на колени. Самое главное, что на ней заснят прокурор, который меня очень интересует, который меня отправил в тюрьму, который мне выдвинул обвинение и пришил статью.., к которой я не имею никакого отношения. Ты у меня еще завертишься, твоя жена будет смотреть эту кассету, и твое начальство ее увидит. Так что держись!»

Видеокассета выехала из видеомагнитофона, Сергей кончиком отмычки открыл несложный замочек, сунул кассету в коробку, затем спрятал ее за пазуху. Он понимал: ничего ценнее этой кассеты он здесь не найдет, хоть перероет квартиру сверху донизу, хоть поднимет все плитки паркета и отдерет плинтусы.

Может, здесь где-то и спрятаны деньги, может, где-то есть тайник, в котором хранится оружие, но все это ерунда, кассета дороже всего.

«Странно, почему это Чекан оставил ее, почти на виду, никуда не спрятал? Он, наверное, точно до конца не понимает, что находится у меня в руках. Не понимает, и хрен с ним, слава Богу, хоть я это понимаю и смогу этим воспользоваться».

Он еще раз внимательно осмотрел квартиру, все вернул на прежние места.

«Пора. Может, оставить записку Чекану, пусть подергается? Нет, лучше я буду последовательным и позвоню ему».

Постояв у двери, прислушиваясь к тому, что делается в подъезде, и убедившись, что там никого нет, Сергей вышел на площадку, вбежал наверх и уже оттуда вызвал лифт, он все-таки опасался с кем-нибудь столкнуться.

А самое главное, ему не хотелось встретиться прямо в подъезде с Чеканом.

Все сложилось именно так, как он и рассчитывал. Незамеченным он покинул подъезд и двор. Кассета, лежащая во внутреннем кармане куртки, грела его так, словно это было письмо от матери.

Глава 9

Фатима Нариманбекова, семидесятипятилетняя старуха, азербайджанка, вдова профессора архитектуры, который заработал себе имя и состояние в советские времена тем, что проектировал постаменты для памятников вождю революции. Имя архитектора знали немногие, лишь фамилии скульпторов были на слуху у народа.

Фатима свято чтила память мужа, и одну комнату в своей квартире она оставила так, как сложилось при жизни архитектора. Это был его рабочий кабинет. Здесь на застекленных полках стояли искусно выполненные из картона, гипса, дерева макеты памятников, многие из которых украшали не только Москву, но и столицы бывших советских республик.

Именно украшали. Многие из них уже не существовали, времена поменялись, и на тех постаментах, где когда-то стояли Владимиры Ильичи, Дзержинские, Фрунзе, Куйбышевы, сейчас стояли другие скульптуры.

Новые времена старуха Нариманбекова ненавидела люто — всей своей душой, всем своим дряблым худым телом. И если бы у нее имелась такая возможность, если бы ее проклятия, которые она еженощно и каждодневно посылала в небо к Аллаху, были услышаны, то в России уже давным-давно не осталось бы демократов. Все они были бы испепелены от макушки до подошв ботинок гневом этой маленькой крючконосой старухи в больших очках с темными стеклами.

Ее муж умер от сердечного приступа прямо в кабинете, созидая очередной шедевр. Умер прямо на кожаном диване с высокой спинкой, так и не дождавшись врача.

А приступ случился вот почему.

Художественный совет, в который уже входили молодые архитекторы, скульпторы и начинающие политики, зарезал его очередной проект, на который профессор Нариманбеков очень рассчитывал, считая его вершиной всего своего творчества и достойным завершением жизни. Достойного завершения не получилось. Старик, услышав неприятные новости, ничего не ответил, а прямо с трубкой в руке медленно опустился на диван, прижал ладонь к груди, а затем повалился с дивана на пол, прямо на ковер, лицом в пол.

Фатима услышала грохот падающего со стола телефона, вбежала в кабинет мужа, хотя и очень боялась потревожить его во время работы. Она втащила профессора на диван, положила под голову подушку, принялась хвататься за многочисленные бутылочки с таблетками и каплями, готовя сердечное лекарство. Ее муж посинел, почернел, глаза закатились, И только тогда она догадалась вызвать «скорую». А когда та приехала, профессор Нариманбеков был уже мертв, и врачу оставалось лишь констатировать смерть от приступа.

Похороны не получились торжественными, хотя людей, учеников и коллег собралось много. Но все стыдились говорить прочувствованные речи. Хотя даже те, кто являлся недоброжелателем профессора Нариманбекова, пришли на эти похороны. Больше всего собралось азербайджанцев, ведь землякам он всегда помогал, ссужая их деньгами, содействуя устроиться в столице.

Профессора Нариманбекова похоронили на Ваганьковском кладбище, сделав скромную надпись: «Профессор архитектуры».

Денег, оставленных мужем, Фатиме, думалось, хватит до конца ее дней. Так казалось не только ей, так казалось многим жителям бывшего Советского Союза. Но начались всевозможные реформы, инфляция, девальвация, деноминация.., и Фатима сама не заметила, как ее деньги превратились в бумагу. Сумма на сберкнижках мужа осталась той же, но если в прежние времена десять рублей были большими деньгами, то через пять лет на них она не могла уже проехать даже в метро.

А за всю свою жизнь Фатима Нариманбекова не проработала ни единого дня. Как она шутила, когда была помоложе:

«Я за свою жизнь тяжелее кошелька ничего не держала», так оно было на самом деле.

И вот сейчас эта старуха, жена известного человека, доживала свои дни, еле сводя концы с концами. Золото и украшения, подаренные мужем, она давным-давно продала, может, поэтому и выжила. Разменять квартиру — а предложения сыпались и справа, и слева — она не желала, давая на все категорический отказ. Квартирантов не пускала, понимая, что не сможет спокойно жить, если в доме появится кто-нибудь посторонний.

Детей у них не было, а вот родственников имелось множество: двоюродные, троюродные, далекие и еще более дальние. О многих из них она знала лишь понаслышке, На родину она не решилась уехать, хотя ей и предлагали поменять роскошную трехкомнатную квартиру в Москве на хорошую квартиру в Баку с астрономической доплатой, причем в любой валюте. Но и на это старуха не пошла, ведь здесь была комната мужа, которую она превратила в музей.

Фатима жила замкнуто, лишь здороваясь с соседями по подъезду, но никого из них не приглашая за порог своей квартиры. Регулярно на праздники, по старой привычке, она посылала поздравительные открытки всем своим дальним родственникам, о существовании которых знала.

Кому старуха завещала свою квартиру, если, конечно, завещание существовало, было загадкой.

Рафик Магомедов, убивший вора в законе Резаного, замучивший его семью, но так и не сумевший выведать, где же спрятан воровской общак, появился в квартире своей троюродной тетки совершенно неожиданно. Она его, естественно, не узнала, и вид мужчины, стоящего за дверью, ее напугал — уж слишком мрачно и страшно выглядел Рафик.

Но она сразу оттаяла, когда тот заговорил по-азербайджански. Цепочка была снята, дверь широко распахнулась, впуская незваного гостя. Рафик тут же достал из кармана фотографию, на которой был изображен с матерью и многочисленными братьями. Старуха вооружилась очками, подошла к окну и принялась рассматривать фотографию. Свою троюродную сестру она тоже не узнала, зато узнала дом, на фоне которого был сделан снимок.

— Так это ты? — она указала твердым ногтем на мальчонку под гранатовым деревом.

— Я, я, тетя Фатима.

— И что ты здесь делаешь?

Естественно, Рафик не стал рассказывать о тех неприятностях, которые свалились на его голову. Единственным, что сказал Рафик, было:

— У меня большие неприятности, я поживу у вас некоторое время, — словно это давным-давно было решено и договорено.

— Но…

— Надо, очень…

Старуха Фатима даже растерялась. Но потом припомнила, какие неприятности возникают в российской столице у лиц кавказской национальности.

«Раньше такого в Москве не было», — подумала она и согласилась.

— Ну ничего, поживи недельку или, может быть, даже две.

— Хорошо, что вы согласились, тетя Фатима.

— Живи.

Рафик согласно кивнул, затем осмотрелся. Вид квартиры, особенно кухни, привел его в уныние. Он понял, что старуха едва сводит концы с концами. Магомедов подозвал ее к себе, достал из кармана толстую пачку российских денег, разделил ее надвое — так, как разламывают толстую лепешку, половину отдал Фатиме. Такой суммы она не видела уже давным-давно, даже ее руки задрожали, а на глаза навернулись слезы и покатились по морщинистым щекам.

— Возьмите, тетя Фатима.

— Рафик, это так мило с твоей стороны, что ты обо мне заботишься! — от волнения старуха снова перешла на русский.

Рафик закивал.

— Тетя Фатима, мы же свои люди, должны помогать друг другу. Мы же не эти." — и он кивнул на окно, — мы же не русские и должны заботиться друг о друге. Кончатся деньги — скажете, я еще дам. Только вот еще одно, тетушка Фатима… Я понимаю, вам тяжело, но я в город выходить не смогу, даже в магазин. И соседям никому не говорите".

— Рафик, Рафичек, что ты, мальчик мой, — запричитала старуха, — я живу одна уже давным-давно, и никто ко мне не ходит. О том, что ты у меня, никто не узнает. Я же понимаю, прописка.., регистрация-.

Больших грехов за Рафиком она не подозревала.

— Это будет хорошо и очень правильно, иначе у меня будут большие неприятности.

— Я все понимаю, так что не волнуйся, никто о тебе не узнает. Вот сейчас я соберусь и пойду в магазин, принесу поесть, а то дома…

— Я понял.

Старуха пересчитала деньги и почти всю пачку спрятала в комод, взяв себе только две верхние купюры. Она понимала, что этих денег хватит с лихвой, чтобы заполнить холодильник, купить коньяка и фруктов. Ведь, наверное, ее дальний родственник ужасно проголодался.

И она пошла в гастроном.

Рафик прошелся по квартире. Первым делом он спрятал свою сумку, с которой пришел, в диван. С пистолетом он не расставался, его Рафик спрятал за брючный ремень и пониже обтянул свитер.

«Вот так-то будет получше. А эта старуха ничего, на нее, наверное, можно положиться. Интересно, может она доехать до Азербайджана и отыскать моих братьев? Ведь без них мне отсюда не выбраться, а полагаться на чужих людей в моем положении рискованно. Только свои могут мне помочь улизнуть из этой чертовой Москвы. Как близок я уже был к тому, чтобы уехать из Москвы! Но, черт подери, так и не получилось. Машина с азербайджанскими номерами, в которую я забрался, сломалась, надо было делать ремонт.. еще хорошо, что я сумел выбраться незамеченным из фургона. Да, меня сейчас, наверное, ищут, ведь я вдобавок пристрелил мента, а этого они не прощают. И надо же было ему подвернуться под руку, придурок! Но ничего, ничего, Аллах милостив, выберусь и из этой передряги. Они еще обо мне вспомнят, вздрогнут, услышав мое имя!»

Вечером Рафик и старуха Фатима сидели за круглым столом. Впервые за многие годы она накрыла стол в гостиной и выставила гостевую посуду.

— Ешьте, тетушка Фатима, мы же с вами одна семья.

Спасибо вам.

— Это тебе спасибо.

Выпив коньяка, вкусно поужинав, уже за чаем Рафик сказал:

— Тетушка Фатима, у меня к вам просьба. Для того чтобы мне отсюда выбраться, вам придется съездить в Азербайджан.

Старуха всплеснула руками:

— Я до магазина чуть дохожу!

— Другого выхода нет. Вам самое большое, придется пешком спуститься из квартиры на улицу, есть же у меня деньги, закажем такси, билеты на самолет доставят домой. На вас никто не обратит внимания.

— Самолетом я не могу, вон они как бьются!

— Ну тогда поезжайте поездом, — Рафик понял, старуху не переубедить.

— Поездом— старуха постаралась припомнить сюжеты новостей, где бы говорилось об авариях на железных дорогах, но авиакатастрофы явно в них преобладали, — тоже страшно.

— Хотите, купим билеты на все купе, там замок есть.., изнутри замкнетесь.

— Боюсь я.

— Надо, очень надо.

В конце концов, после длинного разговора, старуха дала согласие. Скорее всего на Фатиму повлияли не те доводы, которые приводил Рафик, а то, что у нее появилась возможность, может быть, в последний раз побывать на родине. Увидеть родню, пройтись по тем улицам, где когда-то ходила молодой. Вся поездка щедро оплачивалась, и Рафик пообещал дать старухе столько денег, что ей хватит до конца дней. А это был тоже довольно-таки весомый аргумент.

— А ты позвонить не можешь? — сказала она, взглянув на телефон.

— Куда позвонить? — насторожился Рафик.

— Домой, ну, чтобы братья сами смогли приехать.

— Нет, этого нельзя делать, тетушка, возможно, телефон прослушивается.

— А кто прослушивает?

— Есть кому, — почти ласково сказал о своих врагах Рафик.

— Ну, тебе виднее. Я тебе помогу, — и старуха стала собираться.

А через три дня такси, вызванное к подъезду, завезло ее на вокзал. Перед тем как покинуть квартиру, Фатима закрыла дверь в кабинет своего мужа, а ключ положила в кошелек.

Продуктов было закуплено, как на свадьбу, столько, сколько вмещал старый холодильник, и еще килограммов десять мяса лежало на балконе.

«Так что за продуктами в магазин Рафику ходить не придется». — С волнением старая Фатима покинула свою московскую квартиру, из которой не выбиралась уже лет двадцать пять.

Рафик остался один. Дни проходили в унынии и тоске, в бесплодном ожидании. Телефон молчал, словно был обрезан шнур. Рафик время от времени снимал трубку, чтобы убедиться, работает аппарат или нет. Телефон работал, из трубки слышались гудки.

— Хоть бы позвонил кто…

Звонить самому Рафику было не с руки, да он и не собирался это делать, слишком он был осторожен и понимал, что сейчас его ищут так тщательно и настойчиво, как не искали никогда. Рафику было куда позвонить, и телефоны верных людей он знал. Но понимал, что там уже, вероятно, побывали люди Чекана и милиция. И те и другие для него были смертельно опасны: небось предупредили, что если те не скажут им о визите Рафика или его звонке, пощады не жди.

«И как я так вляпался? Захотел больших денег, дернул меня шайтан попытаться взять воровской общак! И, если бы взял, тогда мне дорога была бы открыта в любую сторону. А так ни денег больших, и неприятности такие, что двумя руками не разгребешь. В общем, положение мое хуже некуда, одна надежда на братьев. Инструкции старой карге я дал четкие, думаю, она передаст мой приказ и мою просьбу слово в слово. Ведь три раза перепроверил, повторяла при мне, ни разу не сбилась. Старая-старая, а память почище, чем у меня. Хотя почему память у нее должна быть плохой? Что, у Фатимы жизнь была тяжелая? Жила себе припеваючи, вот и сохранилась».

Подожди Рафик еще неделю, и его положение могло измениться кардинально. Но, наверное, шайтан толкнул его под локоть, и Рафик, уже несколько месяцев не имевший женщину, но даже не задумывавшийся об этом, понемногу здесь, в квартире старой Фатимы, пришел в себя, набрался сил. Нервы успокоил, отъелся, выбрился, отоспался, в общем, выглядел хоть куда. И тут ему под руку попалась старая газета, нашел он ее на холодильнике. Рафик просмотрел ее всю вдоль и поперек. Газета была бесплатная, такие рассовывают по почтовым ящикам. В этой газете имелись объявления на все случаи жизни. Если хочешь что купить или продать, то пожалуйста, найти работу или нанять работника — тоже пожалуйста. Но самые интересные и любопытные для Рафика объявления содержались в разделе «Встречи и знакомства». Здесь в абсолютно не завуалированном виде проститутки предлагали свои услуги. Выглядело это как экзотический массаж на дому. И Рафик выбрал одно из объявлений:

«Высокая длинноногая блондинка выполнит экзотический массаж на дому по вашему желанию».

Что из себя представлял этот массаж, Рафик знал прекрасно. И как-то вечером, когда не хотелось смотреть телевизор, тем более он был старый, черно-белый, а лежать одному на диване, смотреть в потолок и курить одну за другой сигареты стало уже невмоготу, Рафик подошел к телефону, взял его, подтащил к дивану.

«Ну что, позвонить? — спросил он сам себя. — Чем я рискую? Ничем. Называться не обязательною. Деньги у меня есть, за сотку баксов, думаю, девчонка расстарается, и мне будет хорошо».

Указательный палец скользнул в отверстие диска старомодного аппарата, и Магомедов набрал номер. Некоторое время трубку никто не снимал, затем Рафик услышал вкрадчиво-приятный женский голос.

— Алло, вас слушают.

— Длинноногая блондинка? — спросил Рафик.

— Да. Мой рост сто семьдесят два, бедра — девяносто.

— А ты блондинка?

— Блондинка.

— Крашеная? — спросил Рафик.

— А какая разница, могу стать и брюнеткой, надену парик. А вам кто больше нравится — брюнетки или блондинки? — заискивающим голосом спросила начинающая проститутка.

— Мне нравятся блондинки.

— Тогда я блондинка.

— Одна работаешь или с мужиками, с прикрытием?

— Одна, — поняв по тону Рафика, что видеть кого-то, кроме нее, ему не хочется.

— Тогда, может, приедешь?

— Могу приехать. Только давайте договоримся, я дорогая, массажистка.

— Дорогая — это сколько?

— Час работы — сто.

— Что — сто?

— Условных единиц, — сказала проститутка и расхохоталась.

— Меня это устраивает, если ты умеешь работать.

Ты где живешь?

Девица, которой он звонил, услышала восточный акцент в голосе Рафика и немного насторожилась.

— А ты один будешь?

— Один, совсем один, — сказал Рафик.

— Только учти, твой адрес будет записан, и если что случится, с тобой разберутся.

— Ха-ха, — в ответ послышался смех, веселый и беззаботный, так тяжело давшийся Магомедову.

— Не вижу ничего смешного.

— Ты смешная, хотел бы изнасиловать — словил бы тебя в темном переулке, а не вел бы разговор о деньгах и цвете волос.

— Твой адрес я запишу и оставлю записку.

— — Пиши.

Через полтора часа в дверь позвонили. Рафик припал к дверному глазку, держа в руке пистолет. На площадке действительно стояла высокая девушка — блондинка.

Крашеная она или нет, Рафик не понял, да это его и не интересовало. Он открыл дверь, впуская гостью, и тут же захлопнул.

— Я по объявлению.

— Я объявления не давал, — рассмеялся азербайджанец.

— Но.., это вы звонили, заказ на.., массаж?

— Проходи, не бойся, — чуть грубовато сказал он, осматривая девицу с ног до головы. Да, это было то, что нужно изголодавшемуся мужику.

— Сапоги снять?

— И сапоги тоже.

Уже стояли сумерки, но свет в квартире Рафик не зажигал. Он остановил девушку, когда та хотела щелкнуть выключателем.

— Не люблю при свете, — сказал он, — может быть, потом.

— Как знаешь, — привыкшая ко всяким причудам своих клиентов, согласилась проститутка.

— Как тебя зовут?

— Это важно? — спросила девушка. — Кстати, такси тоже за твой счет, — напомнила она.

— Хорошо, — кивнул Рафик, — в этом доме денег не считают.

Девица засмеялась.

— Но я-то считать буду.

— Давно этим занимаешься? — спросил Рафик.

— А тебя что, такие разговоры заводят? — проститутка расстегнула шубу, повернулась к Магомедову спиной, ожидая, что тот ее примет.

Но Рафик лишь толкнул ее ладонью под зад. Та сама разделась, аккуратно повесила шубу, пригладила мех.

Сапоги, правда, не сняла. Затем вошла в гостиную и осмотрелась. Она поняла сразу, что эта квартира не принадлежит кавказцу. Мебель старая, хоть и добротная, никакой аппаратуры: ни видеомагнитофона, ни музыкального центра, лишь старый черно-белый телевизор, добитая радиола и картины с видами гор на стенах.

Она взглянула на часы и сказала:

— Время пошло, мне все равно, чем мы будем заниматься целый час.

— Почему час? Может, ты мне так понравишься, что останешься на всю ночь?

— Тогда тебе будет скидка. Каждый следующий час идет по полтиннику.

— Лады, — сказал Рафик, указывая на диван. — Выпьешь?

— Не откажусь, только сам не напивайся, не люблю с пьяными кувыркаться. Ты бы хоть музыку какую включил. Тишина, как в могиле.

Рафик подошел к старой радиоле и вдавил желтую кнопку в панель, затем принялся вертеть ручку настройки.

Наконец поймал какую-то гнусную, с точки зрения проститутки, восточную мелодию — барабаны с зурной.

— Повеселее ничего нет?

— Главное, чтобы мне нравилось, — буркнул Магомедов и отправился на кухню.

Вернулся он оттуда с двумя хрустальными фужерами и бутылкой коньяка, длинной и узкой. На сгибе локтя он нес тарелку с большим расколотым гранатом.

— А лимона у тебя нет?

— Есть, почему же."

— Неси, если не жаль.

— Тебе — не жаль.

Рафик принес и лимон. Проститутка уже успела налить коньяк и теперь чистила лимон, словно апельсин, ломая его на дольки. От этого у Рафика потекла слюна.

Он несколько секунд смотрел на стакан, на треть наполненный коньяком, а затем вылил все в стакан девушке и налил себе сам столько же, сколько вылил.

— Боишься, что клофелинчику подсыпала? Это не мой стиль, я работаю честно.

— Все работают честно, — засмеялся Рафик и смех его был угрожающим.

— Красть-то тут у тебя нечего.

Наконец-то он переборол страх, возникший после того, как прозвучал звонок в квартиру.

«Если бы баба кого-то привела, — подумал Магомедов, — они бы вломились за ней следом. Значит, чисто», — Одна работаешь? — спросил Рафик.

— А зачем мне с кем-то делиться? Я по голосу могу понять, приличный человек или нет. Но адресок твой записала на календаре.

— И что, часто тебе приличные попадаются?

— Иногда бывает.

— Давай пей, и не будем тянуть время. Время — деньги и для тебя, и для меня.

— Здесь, что ли? — девушка посмотрела на незастеленный старый кожаный диван, украшенный зеркалом на высокой спинке. — Простыню хоть постели.

— А кто тебе сказал, что мы будем лежать? — усмехнулся Магомедов, сбрасывая свитер.

— Можно и стоя.

— По-всякому.

Девушка тоже стала раздеваться, спеша, потому что боялась, что кавказец начнет срывать с нее одежду и еще что-нибудь попортит. По глазам мужчины она видела — изголодался.

«Вот и хорошо — быстрее кончит».

Она успела раздеться раньше, чем Магомедов стянул свитер через голову.

— Погоди, — она выставила вперед ногу в сапоге со шпилькой, когда Рафик уже двинулся к ней, и схватила сумочку.

— Стоять!

— Чего..

Магомедов инстинктивно дернулся, выхватывая из-за спины пистолет. Девица тихо ойкнула и прикрылась сумочкой.

— Ты что, придурок, я же за презервативом в сумку полезла!

— Не надо, — вкрадчиво произнес Рафик, медленно опуская пистолет и вновь ставя его на предохранитель. — Только в другой раз предупреждай, когда дернешься или икнуть захочешь.

— Нервный ты, однако.., но без презерватива обойдется дороже.

— Мне плевать.

— Деньги вперед, — не опуская ногу, сказала девушка, положив сумку на полочку возле дивана.

Рафик из заднего кармана джинсов вытащил две сотки и бросил их на сумку.

— Это для начала, а там посмотрим.

— Согласна.

— А то — нет…

Рафик прямо-таки набросился на проститутку. Такого старый кожаный диван не испытывал от своего создания. Но сработан он был крепко, и черная хромовая кожа выдержала, хотя спинка так стучала о стену, что картины начали раскачиваться. Но это продолжалось недолго. Изголодавшийся Магомедов кончил так быстро и так много, что даже девица, видавшие виды, изумилась. Она извела на себя целых четыре бумажных салфетки вместо одной, как обычно, и посмотрела на Рафика.

— Ты даешь!

Тот тяжело дышал, затем, не одеваясь, подошел к столу и хлебнул полстакана коньяка. Он хлебнул его так, словно это был остывший чай, а затем, запрокинув голову, выжал в рот половину граната. Сок тек по его волосатым рукам, по шее, по груди.

В квартире стоял полумрак.

— Может, все-таки свет включим? — спросила проститутка.

Рафик почесал затылок, затем подошел к настольной лампе, старой, с черным жестяным абажуром, и, включив ее, направил свет на проститутку, приводившую себя в порядок. Девушка от этого вообще перестала что-либо видеть за пределами полосы света.

— Ты что.., как следователь на допросе?

— Посиди, я на тебя посмотрю.

— Женщины голой никогда не видел?

— Давно не видел.

— В тюрьме сидел?

— Если бы! Кто ж меня посадит? — хохотнул Рафик, устраиваясь на стуле и пристально, по-мужски, разглядывая проститутку.

— Чего ты жмешься? Мне ж посмотреть надо.

— Смотри, с меня не убудет.

— Ноги раздвинь, да пошире.

Девушка чувствовала, сейчас наступает самое трудное, и может, самое неприятное для нее. Утолив первый голод, кавказец наверняка станет действовать изобретательнее, растягивать удовольствие.

— Выпей, — к ней из темноты в конус света протянулась волосатая рука в потеках гранатного сока с половиной стакана коньяка.

— Нет, я не буду, уже и так голова кружится, не выспалась.

— Пей, — голос Рафика теперь звучал с хрипотцой, и это напоминало не просьбу, а приказ.

— Ладно, хотя…

— Я сказал.

Двумя руками проститутка взяла стакан и принялась пить коньяк мелкими глотками, давясь, кашляя.

— Не могу больше, — она отставила стакан.

— Пей до конца, за мое здоровье.

— Здоровья у тебя хватает и без моей выпивки.

В конце концов, мы договаривались трахаться, а не наперегонки пить.

— Не твое дело, я плачу.

Пришлось допить, потому что чувствовалось, еще несколько возражений, и ее ударят.

— Становись, — приказал Рафик. — Да не на пол, а на колени, на диван.

— Не надо.., я так не работаю.

— А ну — стала.

Диван оказался неустойчивым, пружины истошно скрипели.

— Слезь на ковер, как-нибудь пристроишься, — Рафик схватил проститутку за волосы и стащил на пол. — На корточки присядь, сука крашеная.

Она особо не упорствовала, понимая, что станет сопротивляться — клок ее крашеных белых волос останется в обросшем шерстью кулаке кавказца. Огромный член покачивался перед ее глазами.

— Чего смотришь, не знаешь, что делать? — член ткнулся в мокрые губы и замер, — Укусишь — голову откручу, ясно?

— Не могу…

— Можешь. Бери!

— Не получится.

— Дело нехитрое.

— Попробую, но. — Все делай нежно.

Проститутка кивнула и закрыла глаза. Она прекрасно понимала, заводить разговор о деньгах бессмысленно, кавказец думает сейчас только об одном — как удовлетворить свою похоть. Да и с членом во рту особо не поговоришь.

— Умеешь же. Что, брезговала?

Рафик стонал, рычал, мычал. Девушка старалась изо всех сил. Внезапно кавказец резко схватил проститутку и чуть не оторвал ей уши, отстраняя от себя.

— Ты что? — только и успела сказать она, как мужчина уже развернул ее спиной и, буквально переломив надвое, как переламывают ствол охотничьего ружья, заставил ее упереться руками в диван. Затем смачно плюнул на ладонь и намазал густой слюной задний проход.

— Нет, — воскликнула проститутка, — мы так не договаривались, я так не работаю! Нельзя!

— Можно!

— Нельзя!!!

Но тут девушка получила резкий короткий удар по почкам, к тому же почувствовала, что удар мог быть раз в пять мощнее, тут же заткнулась и смирилась со своей участью. А Рафик принялся терзать ее, буквально насилуя. Откуда только брались у него силы и желание. Вся скопившаяся злость, собственное унижение и неудовлетворенная похоть выходили наружу. В общем, можно было сказать, что он действовал, как жеребец, абсолютно не обращая внимания на то, что ощущает кобыла. Боль была нестерпимой, кровь капала на ковер, но девица боялась даже заикаться об этом. Любое ее возражение Рафик обрывал ударом или по почкам, или по шее.

— Молчи, сука! А то убью! — сказал он, отталкивая ее от себя.

Затем он схватил девушку за волосы и поволок в ванную. Там царила кромешная темнота. Рафик ругался, заталкивая ее под душ. Затем щелкнул выключателем. Яркий свет залил помещение. Кровь текла у нее по ногам.

Девица плакала, размазывая тушь, она закрывала лицо руками, боясь, что этот страшный кавказец сейчас начнет бить ее по лицу.

— Не надо, я все сделаю…

А Рафик на всю силу включил, затем резко выключил воду.

— А ну, садись, сука!

Девушка присела, прикрыв голову руками, а Рафик принялся мочиться ей на голову, при этом раскатисто хохоча.

— Рот открой, сука!

— Нет! Нет!

— Зубы выбью!

— Нет!!!

И тут Рафик бросил ее на дно ванны, продолжая мочиться. Когда она попыталась подняться, чтобы дотянуться до крана, Рафик ударил ее в живот и хлестнул тыльной стороной ладони по лицу. Верхняя губа треснула, кровь полилась по подбородку.

Внезапно Рафик охладел, посмотрел на себя в зеркало и буркнул:

— Приводи себя в порядок. Назовешь цену, и мы разойдемся.

Девица быстро умылась, прижгла раны одеколоном, завизжала от боли. Остыв, покрутилась по ванной в поисках фена, но не нашла его. Наспех грязным полотенцем вытерлась и на цыпочках двинулась в гостиную, боясь, что кавказец вновь набросится на нее.

— Проходи, не бойся. Ты ничего, мне понравилась.

Может, завтра продолжим?

— Да-да, хорошо, позвонишь, — говорила проститутка, в мыслях осыпая кавказца самыми страшными ругательствами, какие ей были известны. Самым мягким из них было «ишак мусульманский».

— Врешь, падла.

— Я спешу.

Рафик сидел голый, положив на колено черный пистолет. Проститутка оделась так быстро, как не одевается солдат по тревоге.

— И салфетки свои гнусные тоже убери. Может, выпьешь на дорогу?

— Нет-нет, я пойду, меня мама ждет, — как школьница, оправдывалась проститутка.

— А мама у тебя тоже блондинка длинноногая? Замужем или, как ты, по вызову трахается? Вдвоем меня обслужите? А? Что молчишь?

Двести долларов проститутка зажала в кулаке, боясь, что Рафик отберет их, схватила шубу. Даже не стала ее надевать, принялась возиться с замками, от волнения никак не могла их открыть.

— Куда так спешишь? — абсолютно голый мужчина с пистолетом в руке подошел к двери и схватил девушку за запястье, погнув браслет. — Деньги забыла попросить, я же тебя больше чем на двести баксов трахнул. Но мелких у меня нет, чтобы с тобой правильно рассчитаться. Может, на, двадцатку еще что-нибудь сделаешь?

— Деньги? — переспросила девушка. — Нет-нет, не надо, мы в расчете, хватит тех, что есть…

— За работу полностью платить надо, — голос Рафика вновь стал почти нежным.

Но от этого проститутке сделалось лишь страшнее.

Она почувствовала, что ком подступил к горлу и ее вот-вот вырвет.

Рафик с обувной полки достал еще триста баксов и сжал их в пальцах.

— Сколько я тебе дал, я уже забыл?

— Хватит, достаточно.

— Нет, ты покажи сколько я тебе дал, вдруг мало?

И совсем потеряв рассудок от страха, девушка разжала кулак, в котором лежали смятые двести долларов.

Рафик аккуратно взял их, расправил, добавил к тремстам:

— Полштуки за один вечер. Неплохо. Но за деньгами придешь завтра, можешь даже с утра. Я тебя буду ждать.

А если не придешь — пеняй на себя!

И тут Рафик ловко вырвал сумочку из рук девушки, запустил в нее руку и извлек паспорт, пролистал.

— Вот, теперь я знаю, где ты живешь и как тебя зовут. Если кому-нибудь полслова сболтнешь — пеняй на себя, я тебя раздеру, как жабу! Начну с задницы. А теперь — до завтра. Завтра я с тобой буду нежен. И кстати, учти, такси за мой счет.

Он вытолкал проститутку на площадку, бросил вслед ей сумочку и паспорт, захлопнул дверь. Он был уверен, что все произойдет именно так, как он приказал, ведь он привык, что его приказы исполняются. Но события приняли совершенно другой оборот.

Ира Васильева, а именно так звали проститутку, побоялась возвращаться домой и направилась к своей подруге, такой же проститутке, как и она сама. Та оказалась дома. И Ира в слезах и соплях, сидя на диване, рассказала ей обо всем, что произошло, взяв с нее обещание, что та никому не скажет ни слова. Когда она закончила рассказ, ей стало немного легче. Она напилась крепкого чая, кое-как замазала рассеченную губу.

Валентина Меньшова, к которой приехала Ирина, работала, в отличие от своей подруги, с надежным прикрытием, она отстегивала часть денег ментам. Выслушав про кавказца, Валентина насторожилась. Она вытряхнула свою сумку и достала фотографию, перепечатанную на ксероксе.

— Послушай, Ирка, не этот, случайно? — она показала листок.

Ирину начало трясти:

— Этот! Этот, мать его так, только выбритый! А теперь он с бородой.

— Рафик Магомедов, — сказала Валентина.

— Я не знаю, как его зовут.

— Рафик Магомедов. Погоди, подруга, мы ему устроим траханье!

И дело закрутилось. Валентина Меньшова упала на телефон, принялась вызванивать знакомого опера, именно того, кому она платила за то, что тот ее прикрывал и позволял работать. Созвониться со своим сутенером, носившим капитанские погоны, ей удалось сразу.

— Валя, Валя, погоди… — кричал в трубку капитан Панкратов. — Кто на тебя наехал, что ты орешь?

— Да ничего я не ору. Слушай, Олег, тут моя подруга нашла Магомедова.

— Какого такого Магомедова?

— Ну, помнишь, ты мне фотографию сунул, на ксероксе напечатанную.., кавказец какой-то, Рафиком зовут.

Ты еще говорил, что если кто где из моих знакомых или я его увижу.., чтобы сразу тебе. Это было еще с месяц назад или недели три, я уже, честно говоря, забыла…

— Ты или подруга твоя уже кому-нибудь говорили о нем? — мгновенно изменившимся голосом спросил капитан Панкратов, прижимая трубку к своему уху: он в кабинете находился не один.

— Нет, никому, тебе первому. Ты же мой покровитель, правда, берешь много.

— Ну, девчонка, обрадовала! Теперь молчи, сиди, как будто воды в рот набрала. Я сейчас буду. Где ты, откуда звонишь, от себя? Хорошо, сейчас беру машину и еду. Подругу не отпускай. Через полчаса я буду у вас.

— Ждем.

Капитан Панкратов примчался к Вальке Меньшовой так быстро, как не приехал бы на похороны своего лучшего друга, погибшего от пули бандитов. Он появился возбужденный и тут же выложил перед Ириной Васильевой качественно изготовленные фотографии.

— Ну, голубушка, этот? Это он тебя так отделал? Посмотри, только не ошибись.

— Он, он, сука, — уже осмелев, бормотала Ира Васильева.

— Ну ничего. Адрес помнишь?

— Конечно, помню. Но туда больше я ни ногой.

— А тебе и не придется, я сам им займусь.

Записав адрес и дав строгие указания двум проституткам не болтать и ничего никому не рассказывать, он опрометью бросился из квартиры, слава Богу, машина с мигалкой стояла возле дома. Капитан Панкратов потирал вспотевшие ладони, деньги сами плыли в руки. Он знал, Чекан пообещал десять тысяч штук зеленью тому, кто найдет Магомедова. А десять штук — деньги немалые. Можно было, конечно, поторговаться и сорвать побольше, но зачем рисковать?

Полчаса ушло на то, чтобы связаться с Чеканом. Капитан Панкратов помчался в ночное кафе, где всегда дежурили люди из бригады Чекана. Это был своего рода диспетчерский пункт. Там сидел бригадир, вооруженный сотовым телефоном, и пара «быков». Панкратова встретили не очень дружелюбно, ни менты, ни опера в это кафе старались не соваться. Но уже по одному горящему взгляду Панкратова бригадир понял — дело нешуточное.

— Чекана найди! — выпалил Панкратов, еле переводя дыхание после того, как пробежался по маршам высокой лестницы.

— А зачем тебе Чекан?

— Он тебя еще благодарить будет, быстро!

Прикрываясь рукой от опера, бригадир набрал номер Чекана. Тот ответил сразу же.

— Слышь, Чекан, тут тебя мент ищет.

— Кто он?

— Как твоя фамилия?

— Скажи — Панкратов Олег, капитан, оперуполномоченный, — каждым следующим словом придавал себе вес Олег.

— Панкратов, говорит, опер.

— Ладно, дай ему трубу. Чего он от меня хочет?

Панкратов, заполучив трубку, отошел в угол и шепотом сообщил:

— Я Магомедова нашел.

— Да ну! — протянул Чекан. — И где же он?

— А ты уговор помнишь?

— Я свое слово держу, в отличие от вас, ментов.

— Слушай, Чекан, мне нужны бабки — тебе Магомедов. Только у меня одна просьба.

— Какая?

— Скажу при встрече.

— Жду тебя у въезда в Конюшенный переулок. За пятнадцать минут туда успеешь? — рассмеялся Чекан.

— Успею, я с мигалкой.

— Не люблю я ваши мигалки, — буркнул Чекан, — там сядешь ко мне в машину.

Отдав телефон, Панкратов вновь побежал по лестнице. И не успел Олег пробежать и двух маршей, как телефон в руках бригадира ожил.

— Слышь, Леха, людей собирай, человек десять.

На трех машинах, всех, кто под руками.

— У меня всего семеро под руками, других искать придется.

— Бросай пост, подъезжай к Конюшенному. И чтоб у всех стволы были.

«Ни хрена себе мент дело завернул!» — подумал бригадир, бросая на стол карты, и прикрикнул на своих подручных:

— Живо, все кто здесь — по машинам и поехали! Чекан так сказал.

Возражать никто не стал. Некоторые уже догадывались, с чем связана такая поспешность, ведь уже дважды пытались взять Магомедова, и каждый раз поднимался такой же переполох. Чекан боялся упустить Рафика.

Михара, глядя на просветлевшего лицом Чекана, подмигнул ему:

— Что, выгорело?

— Боюсь сглазить, но вроде менты дураки-дураки, а нашли Магомедова.

— И много денег за вето хотят?

— Я десять штук обещал на это.

— Недорого, — усмехнулся Михара. — А десять штук у тебя с собой есть?

— Я их на это дело в отдельный мешочек положил.

Чекан открыл холодильник, из морозилки достал картонную коробку с надписью «Пельмени», разломил ее над умывальником и успел подхватить заиндевелую пачку денег прежде, чем та упала в мойку.

— Порядок, ровно десять штук. Поедешь? — спросил он у Михары.

— Святое дело.

«БМВ» буквально присела на задние колеса, когда Михара и Чекан сели в салон.

— Гони к Конюшенному, и быстрее!

Ничего не спрашивая, Борис погнал «БМВ». А Чекан уже вынул из рукоятки пистолета обойму и проверил, все ли патроны на месте. Затем ловко ударом ладони всадил ее и крутанул пистолет на пальце.

— Ну, азер, Бог даст, мы с тобой поговорим.

Олег Панкратов уже стоял на перекрестке в расстегнутом полушубке и высматривал машину, которая должна будет ему привезти десять тысяч баксов. И машина выскочила из-за поворота, рванув на красный свет, затормозила, обдав снежной пылью оперуполномоченного. Панкратов еле успел отскочить на тротуар. Передняя дверца открылась, капитан влез в машину и повернулся. На заднем, сиденье расположились двое.

То, что рядом с Чеканом матерый уголовник, к тому же недавно освободившийся и только-только облачившийся в дорогую штатскую одежду, Панкратов сразу понял по взгляду Михары.

— Ну что скажешь, Олег Панкратов, оперуполномоченный? — быстро спросил Чекан.

— Уговор в силе, обещание сдержишь?

— Деньги при мне, — Чекан вытащил из внутреннего кармана пачку баксов. — Говори адрес.

— Погоди, Чекан, знаешь что, я же все-таки на государственной службе…

— Короче, что хочешь, говори поскорей!

— Делай с Магомедовым что хочешь, только пообещай, что оставишь его в живых и отдашь мне.

— Два куша решил срубить? — выдавил из себя Михара, сверкнув золотым зубом. — И бабки, и звезду на погоны? Не подавишься?

— Не помешает, — сказал Олег.

— Ладно, может, мы тебя и уважим, хотя живым отдать не обещаю, — сказал Чекан. — Адрес гони!

— Живым надо…

— Я за ребят своих не отвечаю.

Оперуполномоченный отдал бумажку. Чекан расставался с деньгами легко, так, словно это были не баксы, а колода карт, которую можно купить за гроши в любом киоске.

Панкратов хотел пересчитать, но Михара пробурчал:

— Слушай, мы кидать тебя не будем. Иди, иди с богом, дома посчитаешь.

Панкратов выскочил из машины почти на ходу, та тронулась. И он увидел еще три автомобиля с темными стеклами — два джипа и «тойота», которые последовали за «БМВ» Чекана.

Но ни Чекан, ни Михара, ни Борис, сидевший за рулем, даже не заметили, что еще тогда, когда они выскакивали из подъезда и садились в машину, одновременно с ними из другого конца двора тронулся «опель-кадетт», за рулем которого, зажав сигарету в зубах, сидел крепко сбитый мужчина с неровно подстриженной бородой. Сергей Дорогин видел, как в машину к Чекану подсел капитан милиции, видел три автомобиля с бандитами, пристроившиеся по дороге за «БМВ».

«Интересно, куда они? Наверное, что-то нешуточное».

Он выбрался из своей машины, припарковал ее у гастронома, где стояло много легковых машин, и затем почти бегом побежал ко двору на другую сторону улицы, куда заехали машины с бандитами.

— Ну как, будем дело делать? — спросил Михара, глядя на Чекана.

— Брать, живьем надо брать.

— Квартиры в этих домах я знаю, — сказал Михара, — второго выхода в них нет. Когда-то я одну такую квартиру бомбил. Давно дело было, но помню.

— Спасибо за совет.

— Слушай, Чекан, может, мы пойдем вдвоем, может, не будем никого посылать? Вдвоем мы его и заломаем.

— Э нет, Михара, не тот это человек. Во-первых, боксер, чемпион Азербайджана, во-вторых, зверь. Ему терять нечего.

— Людей положим, — заметил Михара.

— А ты что, сам на пулю нарваться хочешь?

— А может, откроем тихо-тихо, войдем и возьмем его тепленьким, гада? Он же наверняка один.

Они переглянулись.

— Дело говоришь, — сказал Чекан, — не нужно лишний шум поднимать. Надо глянуть, что там за дверь, а потом решим, как дальше действовать. Какой там номер? — осведомился Михара.

Чекан назвал номер.

— Сиди здесь. Тебя он знает, меня нет. Пойду гляну, что к чему, а потом подумаем. Не надо пороть горячку, уйти ему некуда. Из подъезда никого не выпускайте.

Михара выбрался из машины, неторопливо перешел дворовый проезд, сверил табличку с номерами квартир, затем постоял, подумал, словно размышляя, здесь ли живет его приятель или нет. Затем открыл дверь подъезда и не спеша начал подниматься, прислушиваясь к звукам.

Он поднялся на третий этаж.

На площадке расположились три квартиры. Если на одной была хорошая дверь и, судя по коробке, двойная, то в нужной ему квартире дверь была лишь хорошая, но старая, а замки оказались вообще никудышными, такие делали лет двадцать — тридцать тому назад. Михара пригнулся, чтобы его нельзя было увидеть в глазок, припал ухом к двери и стал слушать.

Он стоял в такой позе минут пять, даже спина замлела, ловил ухом звуки, доносившиеся из квартиры.

Сперва работал телевизор, затем смолк, послышались шаги, открылась дверь, совсем близко от входной. Михара понял — это туалет или ванная. Затем он услышал шум воды, спускаемой из бачка. После скрипнула следующая дверь, и зашумела вода в ванной. Струя разбивалась о чугунную ванну, и грохот стоял такой, как возле водопада. Вскоре звук воды сменился, вода струей буравила воду.

«Наверное, набирает ванну», — решил Михара, еще пару минут постоял и понял, что человек закрылся в ванной комнате и сейчас будет принимать ванну. Теперь он уже не медленно шел вниз, а почти бежал, перепрыгивая через несколько ступенек.

Михара открыл дверь машины и поманил Чекана:

— Слушай, этот козел сейчас ванную будет принимать, может, уже принимает. Пошли. Дай мне ствол, — Михара обратился к Борису.

Тот посмотрел на Чекана.

— Давай.

Борис из-под сиденья извлек «ТТ» и нехотя подал Михаре. Тот взял пистолет, сунул в глубокий карман пальто, а из другого кармана вытащил отмычку и, не дожидаясь Чекана, двинулся к подъезду. Тот нагнал его на площадке первого этажа.

— Значит, так, Чекан. Заходим тихо, старайся не дышать. Я открою дверь бесшумно, замки пустяшные.

— Понял.

— Ни звука.

— Ясно, Михара.

За этим разговором они оказались на третьем этаже.

Чекан слушал, кивал, полностью соглашаясь с Михарой.

Теперь нашлось и ему дело. Чекан припал к двери, а Михара принялся осторожно, так, как стоматолог возится с воспаленным зубом, нерв которого обнажен, разбираться с верхним замком. На это дело ушло меньше минуты.

Чекан слышал, как ригель сдвинулся в сторону, и показал Михаре большой палец правой руки.

«Один готов».

Михара вспотел, пот катился по его лбу. Он приложил рукав пальто, промокнул лоб и вытер глаза. Затем перекрестился, и отмычка тихо вошла в прорезь нижнего замка.

— Раз, два, три, — шептал Михара так, словно он прислушивался к пульсу умирающего. — Опа, — вдруг сказал он, понимая, что отмычка поймала бородку.

Он еще что-то поколдовал, делая манипуляции с отмычкой, затем вытащил ее из замка. Отмычка скользнула в карман, беззвучно растворившись в нем. Михара надел перчатки, показал Чекану, чтобы тот сделал до же самое.

Из-за двери слышалось журчание воды, довольное фырканье.

— Совсем рядом, — прошептал Чекан на ухо Михаре, — и кажется, дверь в ванную приоткрыта.

Михара согласно кивнул, затем приложил указательный палец к губам, дескать, молчи, ни звука. В его левой руке появился «ТТ», Михара переложил его в правую, снял с предохранителя, перевел затвор. То же самое сделал и Чекан.

Левая рука Михары легла на дверную ручку и медленно опустила ее вниз. Затем, как бы приподнимая дверь, Михара осторожно потянул ее на себя, и та бесшумно отворилась, но тут же пришлось беззвучно выругаться.

Дверь оказалась закрытой на цепочку.

— Бля, — прошептал Чекан.

Михара сунул пистолет в карман, двумя руками взялся за дверное полотно и кивком головы указал место, где должен стоять Чекан. Тот сразу сориентировался.

Михара коленом уперся в косяк и стал медленно тянуть дверь. Михара был силен необычайно, но он боялся пропустить момент, когда шурупы выскочат из дерева и цепочка звякнет.

Все было проделано артистично, шурупы уже держались в древесине самыми кончиками, когда Михара запустил в щель руку, вырвав их из дверного косяка. Затем он махнул головой, открыл дверь, и абсолютно бесшумно они с Чеканом вдвоем оказались в квартире.

Дверь за собой они закрыли. В прихожей царил полумрак, лишь косая полоса из приоткрытой двери в ванную комнату желтела на потертом паркете и на стене с вытертыми обоями.

— Он там, — стволом пистолета указал на ванную Михара.

— Да.

Они подкрались к двери, держа наготове пистолеты.

Рафик Магомедов нежился в горячей ванной, утопая в густой пене. Пузырьки лопались прямо у него перед глазами, и ему казалось, что это шумит море. Его пистолет лежал рядом, протяни руку — и он окажется в пальцах.

Но протянуть руку Рафик не успел. Дверь резко открылась, и в ванную ввалился Михара, ладонью сбрасывая пистолет Магомедова на пол, а ствол его «ТТ» воткнулся прямо в лоб Рафику, почти утопив того в воде.

— Ну что, козел? — первое, что услышал Рафик, открыв глаза, залепленные густой белой пеной. — Если шевельнешься, мозги вышибу, — спокойно произнес счастливо улыбающийся Михара.

— Попался, козел.

В дверном проеме стоял в расстегнутом пальто Чекан, двумя руками сжимая пистолет. Оба ствола были нацелены на Рафика, а он лежал абсолютно голый, безоружный.

Чекан кивнул головой на пистолет азербайджанца.

Михара ботинком отбросил его прямо к ногам Чекана.

Тот, не сводя глаз с Рафика, наклонился, поднял пистолет, сунул себе в карман.

Ситуация для Рафика сложилась хуже некуда. Можно было, конечно, спрятаться, нырнув под пену, но Магомедов понимал, сделай он хоть малейшее движение, шевельни ногой или рукой, и вот этот мужик, стоящий рядом с ванной, не задумываясь, нажмет на спусковой крючок и выпустит ему в голову пулю. А если не в голову, то в живот или в грудь, и тогда кровь начнет вытекать из него, а пена вместо белой станет розовой. А он будет хватать воздух ртом, как рыба со вспоротым брюхом, и захлебнется водой.

Чекан с минуту наслаждался преимуществом своего положения.

— Ну что, Рафик, попался? Давно я тебе искал, и, наверное, Бог услышал мою молитву. А вот твой Аллах твоих молитв не услышал.

— Достали…

Михара указательным пальцем левой руки потянул за цепочку, вытаскивая затычку. Вода со всхлипываниями стала проваливаться в отверстие. Два бандита стояли, глядя на беспомощного Рафика, и ждали, когда же вся вода сойдет. Михара понимал, рисковать не стоит, и рукояткой пистолета нанес удар кавказцу по затылку. Голова Рафика и все его тело дернулись, он погрузился под пену. Вода еще не успела сойти.

— Буль-буль, козел.

Михара, абсолютно не обращая внимания на то, что на нем дорогое пальто, дорогой пиджак, сунул руку под воду, схватил Магомедова за волосы, вытащил из воды и еще дважды, но уже не так сильно ударил по голове рукояткой пистолета.

— Вот так-то, Чекан, будет получше. А то мало ли чего он надумает.

— Правильно.

Они выволокли Рафика из ванной, для начала связали ему ноги, туго стянув ремнем. А когда Рафик пришел в себя, бросили ему шмотки — рубаху и свитер.

— Одевайся, козел.

Затем Чекан вышел и позвал своих людей. Через полчаса, связанный по рукам и ногам, с голой задницей, Рафик Магомедов лежал за задним сиденьем джипа. Ему в рот заткнули грязную тряпку. Чекан ликовал. Его люди остались обыскивать квартиру, а Рафика повезли в Балашиху, в бомбоубежище, именно там решил разобраться с азербайджанцем Чекан.

Михара это желание Чекана поддержал, понимая, что там, пожалуй, самое надежное место, туда никто чужой не сунется.

— Под землю его спрячем, пусть больше дневного света не увидит.

— Я бы его сразу тут и закопал.

— Земля мерзлая. Чекан!

Бандиты были так рады тому, что без жертв и без выстрелов смогли захватить азербайджанца, что потеряли всякую бдительность и не заметили, как за их кортежем следует «опель-кадетт», который Дорогин на время одолжил у Тамары. Дорогин видел, как Чекан, Михара и его люди выгружали из джипа связанного по рукам и ногам азербайджанца и волокли его в бомбоубежище. Теперь ему стало известно еще больше, теперь он знал еще одно место, где можно отыскать Чекана.

Глава 10

Как и было условлено с девушкой, работавшей в киоске видеопроката, Дорогин появился чрез два дня. Он въехал на тротуар и остановил машину у киоска так, словно привез туда какой-то товар. Затем неторопливо выбрался из машины, несильно захлопнул дверь и постучал уже не в окошечко, а во входную дверь. Та словно по мановению волшебной палочки тут же отворилась. Рыжая девица сразу узнала Дорогина и буквально расплылась в улыбке, казалось, что каждая веснушка на ее широком скуластом лице засветилась.

— О, а я думала, вы не приедете или появитесь к вечеру.

— Нет, как договаривались. Вы же сказали, в первой половине дня, вот я и приехал.

— А я все сделала и даже больше, нашла еще несколько фильмов, которые могут вас заинтересовать.

Или зря старалась?

— Большое спасибо, — сказал Сергей, осматривая содержимое киоска.

Внутри в нем все было несколько по-иному, чем казалось, если смотреть через окошечко, — беднее. Внизу стоял чайник, который фыркал, выбрасывая белые густые клубы пара, рядом с ним примостился самодельный калорифер.

— Может, чайку? — спросила девица.

Дорогин задумался.

— Просто чай? — спросил Дорогин.

— Нет, не просто, у меня есть печенье «Твикс». Употребляете?

— Хрустящие палочки?

— Да, хрустящие палочки.

Девушка взяла с полки печенье разломила пачку надвое.

— Проходите, проходите, устраивайтесь вот на этом ящике, он крепкий, не бойтесь, не развалится.

— Спасибо.

Сергей устроился на хлипком ящике и понял, он явно нравится этой рыжеволосой девушке с широким скуластым лицом и пронзительно-голубыми глазами.

— Чай неплох, как и печенье.

— Моя мама, знаете, говорила, что работа впервые доставила ей удовольствие.

О том, что мать девушки любит советские фильмы, Сергей уже знал.

— Я рад за нее.

— А скажите, зачем вам это?

— Я же говорил, хочу сделать подарок одному старому человеку.

— Так это вы все-таки не для себя? — девица недовольно поморщилась, ведь она рассчитывала, что старалась именно для него, для этого симпатичного мужчины, мало ли, что он сперва сказал! Многие врут при первой встрече. А тут вдруг возникает какой-то неизвестный ей старик. — А он кто — режиссер или критик?

— И не режиссер, и не критик. Но без него кино не снимут.

— Оператор, наверное?

— Нет, не оператор, — сказал Сергей.

— Тогда кто же он такой? — задала резонный вопрос девушка.

— Пиротехник, голубушка, классный пиротехник. Он производит всяческие взрывы, дымы, пламя, копоть, огонь — в общем, все то, без чего фильм становится скучным и пресным.

— А я не люблю, когда в кино убивают, и мама тоже не любит.

— Что ж поделаешь, рынок есть рынок. Надо убивать в кадре, — и Сергей задумался, моргнув глазами.

Он подумал, что, может, не стоит быть настолько откровенным с этой малознакомой девушкой, но назад дороги уже не было. Может, не стоит говорить с ней о профессии.

— А вы тоже в кино работаете?

— Нет, что вы, разве я похож на артиста?

— Да если бы вы были артистом, я бы сразу вас узнала. Я помню всех артистов, кого хоть раз видела на экране.

— Похвально.

— Я не специально запоминаю, у меня само собой получается.

— Ясно.

Сергей усмехнулся. Его-то она скорее всего видела много-много раз, но всегда его фигура, его лицо были замаскированы. Он походил то на одну звезду, то на другую, то представал в виде какого-нибудь гнусного убийцы, крадущегося по коньку крыши, цепляющегося за обледенелые антенны, в виде или кувыркающегося в автомобиле гонщика, или падающего на всем скаку с раненой лошади кавалериста.

— Нет, я в кино не работаю.

— А чем вы занимаетесь, если не секрет?

— Нет, не секрет. Работа у меня самая скучная, знаете ли, я бухгалтер.

— Бухгалтер? — губы девушки растянулись в недоверчивой улыбке, и она посмотрела на загрубевшие руки Дорогина.

— Да-да, бухгалтер, — пытаясь выглядеть убедительным, повторил Сергей. — Дебет, кредит, рефинансирование, бюджет — в общем, меня интересуют все эти скучные для других вещи, нахожу в них не только увлекательную прозу жизни, но и высокую поэзию.

— Вот уж никогда не подумала бы, что вы бухгалтер.

По-моему, скучнее работы не бывает.

— Случается и скучнее, — сказал Сергей.

— Какая?

— Во-первых — ассенизатор, во-вторых — наемный убийца.

— Шутите…

Девушка разлила чай, протянула Сергею палочку печенья. Он чувствовал себя внутри жарко натопленного киоска удобно, ему никуда не хотелось уходить. Уже давно он не мог вот так попросту, свободно поговорить, если, конечно, не считать разговора с Сан Санычем, но тогда они общались наспех. Теперь же Дорогин твердо знал, что течение событий он взял в свои руки и все происходящее зависит лишь от его желания, от его расторопности.

«Бывают же на свете хорошие люди», — подумал Сергей, глядя на эту девушку, на ее раскрасневшееся лицо, на ее доверчивые, широко раскрытые голубые глаза.

Она абсолютно не боялась незнакомого ей мужчину, который явно врал, называя себя бухгалтером. Чай был обжигающе горяч, и Дорогин улыбнулся, понимая, что таким образом киоскерша хочет подольше задержать его у себя.

И он уже придумывал предлог, под которым сможет быстро улизнуть. Они сидели, мирно беседуя, попивая ароматный горячий чаек, про погоду, про музыку, про гадания, про Новый год и про всякую дребедень.

— Снег в этом году хороший выпал…

— Плохого снега не бывает.

— Нет, он бывает сухой и мокрый, но я люблю сухой…

И может быть, разговор так и закончился бы ни на чем, если бы в заиндевевшее стекло не постучала рука в коричневой кожаной перчатке, не постучала нагло и вызывающе.

— К вам посетитель, — сказал Сергей.

Лицо девушки сразу же помрачнело.

— Ой, — сказала она.

— Что такое? — спросил Дорогин.

— Сволочь одна пришла, — почти шепотом выдавила девушка, — вы на него не обращайте внимание, сейчас я буду не такая, как всегда.

— Не получится у вас стать другой.

— Лучше молчите.

Она открыла форточку. В окошечко всунулась голова парня в лыжной вязаной шапке, шея вытянулась, словно он собирался весь пролезть в узкое отверстие.

— Ну что, бабки приготовила?

— Ой, еще нет! Выручки никакой за последние две недели не было!

Пришелец покосился на Дорогина так, как смотрят на кота или на собаку, он явно чувствовал свое превосходство и владел ситуацией.

— А меня это не пилит, — глядя на стакан с дымящимся чаем, сказал он. — Ты понимаешь, меня не пилит.

Время прошло, давай бабки, иначе твой киоск разбомбим или он сгорит.

— Ну нет их…

— Это ты своему хозяину скажи.

— Он уехал. Приходи после Нового года.

— Слушай, поосторожней, — сказал Сергей, глядя парню прямо в глаза.

— А тебя не трогают, ты сиди и не рыпайся. Это наши дела, она на моей территории работает.

— Вот оно что! — сказал Сергей, привставая с ящика.

— Сиди! — грозно сказал парень, убрав голову на улицу и чуть отстранившись от окошка. — Давай бабки, и на этом закончим. Жду две минуты. Не хочешь неприятностей — свои заложи.

Девушка принялась копаться в своей сумке, затем открыла кассовый аппарат, выгребая выручку.

— Но у меня не хватает, — крикнула киоскерша.

— Придется свои доложить, — сказал парень, опять всунув голову в окошко.

— Я же уже платила.

— Это ты платила не мне, ты платила ментам. А теперь заплатишь мне лично.

Сергей понял, что не сможет остаться в стороне, как-никак чай и «Твикс» надо отрабатывать, да и услугу девушка ему оказала немалую. Где бы он еще нашел такое количество советских фильмов?

Он протянул левую руку и забрал деньги, которые девушка уже подавала парню, сунул их в поддон кассового аппарата.

— Слушай, иди отсюда, видишь, мы здесь разговоры разговариваем?

— Меня не волнуют ваши разговоры. Я на работе, — сказал парень, явно мрачнея и начиная подзадоривать самого себя.

— Я тебя скоро безработным сделаю. Или ты предпочитаешь пенсию по инвалидности?

— Козел, сядь!

— Ладно, держи, — Сергей выдвинул поддон кассового аппарата и взял деньги.

— Давно бы так…

Парень был крепкий, желваки ходили на щеках, а глаза смотрели нагло и безразлично. И Сергей понял, пришло время действовать. Он схватил парня за нос, когда тот вновь сунул голову в окошко, и так крепко сжал, что тот ударился затылком о раму, рванувшись назад.

Удар был такой сильный, что киоск вздрогнул; зазвенело стекло и несколько кассет упало на пол.

Сергей сжимал пальцы крепче и крепче, пока не почувствовал, что кровь из носа парня течет уже по его руке. Затем он резко дернул и разжал пальцы. Кровь, ярко-красная, залила пластик полки. Сергей быстро выскочил из киоска, и, пока ошарашенный, страдающий от острой боли рэкетир вытирал рукавом раздавленный нос, схватил его за запястье, резким движением завернул руку за спину и прошипел так, как шипит змея, готовящаяся к смертельному укусу:

— Если ты отсюда не смоешься сию же минуту, я не то что разломаю твой нос, я переломаю тебе руки, и ты даже не сможешь пальцами ковыряться в своей заднице, да и в чужой тоже. Ты меня понял?

— Угу…

— Внятно говори!

— Понял…

— Хорошо понял, на забудешь?

Парень кивнул, понимая, что нарвался на какого-то. крутого и самое лучшее — это унести ноги.

— И чтобы возле этого киоска я тебя не видел. А если она мне скажет, что ты или твои дружки приходили, ты будешь разбираться со мной, с майором ФСБ, с замначальником отдела по борьбе с организованной преступностью. Я тебя размажу и разорву, а мои парни прикроют всю вашу банду. С ментами вы, может, договориться и сумели, но с ФСБ тягаться вам не под силу.

Ты понял?

Парень кивал, даже не пытаясь вырваться или оказать сопротивление. Да, Дорогин был силен, причем силен невероятно. Еще на зоне он прославился тем, что мог схватить бегущего рядом с ним человека за плечо или за спину — ив его руке оставался вырванный с ватой кусок телогрейки.

— Так ты все понял? И всем своим скажешь. Если что — из-под земли достану. Усек, урод? Неохота тебя сейчас тащить в отдел, настроение у меня предпраздничное, портить не хочу его себе и лишнюю работу искать.

Так ты понял?

— Понял, пусти…

— Обходи теперь этот киоск по другой стороне улицы. Ясно?

Парень кивал головой, кровь крупными хлопьями падала на снег, мгновенно впитываясь. Прохожие делали вид, что ничего не замечают. Затем Сергей оттолкнул рэкетира от себя.

— Иди отсюда и больше не приходи!

Тот, боязливо оглядываясь, зажимая нос, побежал к стоянке. Возле машины топтался его напарник, который счел за лучшее не ввязываться, понимая, что разборки серьезные.

Сергей вернулся в киоск.

— А я слышала, — сказала рыжеволосая девушка, — никакой вы не бухгалтер. Я сразу поняла, вы либо военный, либо из сыска.

— Да нет, это я ему соврал. Зря смеешься насчет бухгалтера. Разве может майор ФСБ носить такую бороду?

А, подумай!

— Наверное, может, — сказала девушка, желавшая верить, что этот мужчина, сильный и смелый, на самом деле майор ФСБ, а не бухгалтер.

— Главное, что он поверил.

Сергей допил свой чай, рассчитался с девушкой.

Та брать деньги за сделанную работу отказалась наотрез.

— Я возьму только за кассеты. Вы мне и так оказали услугу.

— Я иногда буду подъезжать к твоему киоску, в случае чего, если вернутся, скажешь. Кстати, как тебя зовут? — Сергей уже в уме прикинул, что, похоже, девушку зовут Жанна, ведь ее внешний вид чертовски подходил к этому имени.

Девушка потупила взор и тихо произнесла:

— Меня зовут Анжела.

— Значит, Жанна?

— Мама меня так называет и подруги.

— А друзья? — спросил Сергей.

— У меня нет друзей мужчин.

— А что так, ты же девушка красивая?

— А вот так, — сказала Жанна, пожимая плечами и странно улыбнулась.

Дорогин подумал:

«А может, она лесбиянка? Хотя это меня не касается, это ее личное дело».

Он взял ящик с кассетами, еще раз поблагодарил Жанну, поставил его на заднее сиденье «опеля» и отъехал, помахав девушке рукой. То, что этот парень больше к киоску не подойдет, он не сомневался. С милицией у тех явно договорено, но не с ФСБ, с ФСБ вообще договориться сложно, и если происходит договоренность, то явно Не на таком уровне и не за какой-то там киоск. Делят города, районы, банки, но никак не киоск проката видеокассет, который вряд ли приносит серьезный доход.

Следующий визит Дорогин нанес в магазин, торгующий видеотехникой. Разнообразные магнитофоны, телевизоры, плейеры, микроволновые печи, видеокамеры и прочая дребедень наполняли магазин от пола до потолка. На всех экранах телевизоров, выставленных на продажу, были разные картинки. Торговля шла на удивление бойко. Сергей присмотрел два видеомагнитофона «Sony», затем подозвал парня в сером костюме при галстуке и, показав на товар, спросил:

— Эти продаются?

— Да, продаются.

— Тогда я их и возьму. Только проверьте, чтобы они работали.

— Такого еще не случалось. Прежде чем выставлять на стенд, мы всю технику тестируем и проверяем.

— И что, эти работают?

— Как часы, — сказал парень, — у нас все работает, мы своей репутацией дорожим. Гарантию праздничную даем — два года.

— И торгуете вы очень дорогим товаром, — сказал Дорогин.

— Одна аренда этого магазина чего стоит.

— Небось рэкету тоже отстегиваете?

— Это не ко мне, это к управляющему, — заулыбался парень, немного смутившись.

— Ну ладно, не мое дело, я два видака возьму.

Парень выписал чек.

— И посмотри, чтобы все шнурочки к ним были.

И тут Сергей задумался.

«Черт, для того чтобы осмысленно перегнать с кассеты на кассету, кроме видеомагнитофонов, нужен еще и телевизор». Он опять подозвал к себе парня.

— Слушай, какой здесь телевизор получше и подешевле? Хотя нет, к черту подешевле, самый надежный и самый простой в обращении.

— Раз уж взяли видаки «Sony», так возьмите, вот этот «Супертринитрон».

— На хрена мне «Супер», — сказал Сергей, — я возьму просто «Тринитрон».

— Оно правильно, — согласился парень. — Сам не знаю, в чем это «супер» заключается, но на две сотки дороже стоит, хотя экран такой же.

— Наворотов лишних не люблю.

— Оно и правильно.

Сергей взял видеомагнитофоны. Парень с удивлением посмотрел на то, как легко этот мужчина поднял ящик с телевизором, предварительно поставив на него две коробки с видеомагнитофонами. Парень открыл дверь, Сергей вынес технику к «опель-кадетту» и с трудом затолкал телевизор в салон машины на заднее сиденье, а коробки с видиками положил на переднее.

— Ну ладно, приятель, спасибо. Думаю, твоя техника не подведет.

— Нет, что вы, не подведет. Только сразу не включайте, дайте немного нагреться.

— Она и остыть не успеет, — сказал Сергей, — мне здесь недалеко.

— С наступающим.

— Вас тоже.

Сев в машину, Сергей помчался в район ВДНХ на Мосфильмовскую улицу — туда, где жил Сан Саныч Важенков. Ведь именно для него делались все приобретения, хотя Дорогин, совершая эти покупки, имел и свой интерес. Не доезжая до нужного дома, Сергей остановился, увидев таксофон.

«Все-таки стоит позвонить», — он по памяти набрал номер.

Он несколько секунд ждал, пока не услышал хрипловатое:

— Але, але! — от этого голоса у Сергея на душе потеплело.

— Ну, Сан Саныч, привет!

— Серега, ты? — воскликнул старик в трубку, явно обрадованный неожиданным звонком.

— Я, а то кто же!

— Небось снова из-под самого дома звонишь?

— На этот раз, Сан Саныч, не из-под самого крыльца, но я поблизости нахожусь. И хочу, если можно, к тебе сейчас зайти.

— Тебе, Серега, всегда можно, даже среди ночи. Мог бы и не звонить.

— А капуста, Сан Саныч, у тебя есть? Очень хочется похрумкать.

— О чем разговор, Сергей, целая бочка! Приезжай!

И Сергей подумал, улыбаясь:

«Наверное, Сан Саныч — это единственный человек в Москве, для которого слово „капуста“ — это в первую очередь овощ, а не деньги», — и он рассмеялся.

— Чего хохочешь? — спросил старик.

— Да уже, Сан Саныч, слюнки текут.

— Целую миску сейчас сделаю. В этом году у меня с клюковкой.

— Ну прекрасно, минут через пятнадцать буду. Открой дверь, а то мне тяжело будет до кнопки звонка дотянуться.

— Ты что, елку мне несешь? Так она у меня уже есть. Не стоит.

— Да нет, не елку, лучше — игрушки на елку.

Послышался робкий стариковский смех. Через пятнадцать минут Сан Саныч открыл дверь. Но Сергея он не увидел, из-под коробок виднелись только ноги в ботинках на толстой, рифленой подошве.

— Шире, шире открывай, старый артиллерист.

— Что это? — воскликнул старик.

Теперь уже вместо трех прежних ящиков в руках Дорогина было четыре, верхний, с кассетами, доставал до дверного косяка. Ввалившись в квартиру, Сергей осторожно поставил все это на пол.

— Чего это ты наволок? Ко мне жить перебраться хочешь?

— Подарки принес, Сан Саныч, — и Сергей взглянул на старый телевизор, стоящий на журнальном столике.

— Ты, наверное, головой стронулся.

— Твой кино показывает?

— Да ничего он уже не показывает, сплошной снег идет. Раз в неделю что-то появится, когда погода плохая, а потом дохнет. Трубка села, а заменить никак не соберусь.

— Таких трубок уже не делают. Выбросишь его, — почти приказал Сергей, подошел, снял телевизор и взялся распаковывать ящик.

От растерянности Сан Саныч даже не стал ему помогать. На столике появился шикарный телевизор, абсолютно не гармонировавший со всей обстановкой в квартире.

— Ну, нравится игрушка?

— Красивая штука, — сказал Сан Саныч.

— Красивая — это одно, а как показывает, ты сейчас увидишь.

— Телевизор, он и есть — телевизор.

— Не скажи.

Затем Сергей принялся распаковывать ящики с видаками. Аппаратура заняла весь журнальный столик, даже пришлось сбросить кипу старых газет.

— Ну вот, Сан Саныч, будешь теперь по вечерам кино смотреть.

— Аппарат красивый, но смотреть же по телевизору теперь нечего.

— А я тебе привез все то, что ты любишь. Смотри, — и Сергей поднял крышку ящика от кассет. — Глянь-ка вовнутрь!

Сан Саныч надел очки, присел на корточки и стал извлекать из ящика одну за другой видеокассеты.

— Ух ты! Ничего себе! Это что, на самом деле ты мне приволок, Серега?

— А что ты думаешь, я это буду смотреть, что ли?

Некогда мне! Конечно же, тебе!

— Ну, царский подарок! Ты что, навсегда это притащил?

— Пользуйся до конца моих дней. Думаю, эта техника будет служить долго, меня переживет, так что можешь посмотреть эти фильмы по двадцать раз.

— Давай видак проверим, — сказал старик.

— Погоди, Сан Саныч, все надо подсоединить, сделать, как положено, а потом глянем. Вот тебе пульты, — Сергей разложил на диване три изящных пульта.

— Да тут же кнопок, как в самолете!

— Ничего, разберешься, времени у тебя предостаточно, инструкция написана по-русски.

— Конечно, разберусь, чтобы я не разобрался, такого быть не может!

Изображение на экране телевизора было отменным.

— Ничего себе! — Сан Саныч даже всплеснул в ладони. — Но все равно, не то, что на «простыне».

— Конечно, не то, телевизор — это и есть телевизор, ящик, да и все. А кино — это кино, его в зале надо смотреть, проекцию на большом экране. И звук здесь хороший, — Сергей нажал на клавишу, на экране поползла зеленая полоса. — И телетекст, Сан Саныч, можешь посмотреть, не надо и газет читать. Нажимай себе на кнопки )л читай.

— Вот здорово! — старик был явно счастлив. — Ладно, пойдем, пойдем на кухню. Черт с ней, с этой техникой, с телевизором. Вот если бы по хорошему телевизору новости хорошие показывали, я бы от счастья в пляс пустился бы.

— Нет, погоди, Сан Саныч, ты там накрывай на стол, а я работенку одну должен сделать.

И Сергей, вытащив из внутреннего кармана видеокассету, украденную из квартиры Чекана, вставил ее в верхний видеомагнитофон. Проверил все шнуры.

— Ты, Сан Саныч, пока сюда не заходи, я тут кое-что личное должен переписать, отмонтировать.

— Как знаешь, Серега, ты же помнишь, я свой нос в чужие дела совать не люблю и вообще любопытство считаю пороком.

— Правильно считаешь. Меньше знаешь — крепче спишь, — ввернул тюремную присказку Дорогин.

Старик принялся звенеть посудой, явно стараясь изо всех сил потрафить Сергею и хорошо его накормить.

Дорогин сделал себе две копии, отмонтировав материал с кассеты Чекана. На все про все ушло чуть больше часа. Его интересовали кадры, где появлялся прокурор Прошкин и голые девицы.

«Ну вот и прекрасно!»

Затем он позвал старика.

— Слушай, Сан Саныч, у меня есть одна кассета — рабочая, ты ее лучше не смотри. Ее надо спрятать так, чтобы ни одна собака не нашла. Это бесценная штучка, хотя гадость редкостная. Я тебе рассказываю все откровенно, потому что ты единственный, кому доверяю.

— Да что ты, Серега! — старик возгордился, подобного он услышать не ожидал, хоть надеялся. Он бережно взял кассету. — Смотри, я ее сейчас положу, и вдруг, если со мной что случится, ты будешь знать, где ее взять.

И ключи от квартиры возьми, можешь приходить в любое время, жить, если негде будет, ведь и я тебе доверяю, как самому близкому, как своему сыну, — щека старика, произнесшего эти слова, дернулась, но он удержался и не заплакал.

Сергей подошел и похлопал его по плечу.

— Сан Саныч, кончай, а то мы тут сейчас, как школьники после экзаменов, расплачемся. То ты меня хоронить начинаешь, то я тебя. Я думаю, мы с тобой поживем, может, и кино еще снимем.

— Кино? — глаза старика блеснули. — Вот было бы здорово! Я тут на досуге, знаешь, в последнее время ни хрена не делаю, так таких штучек навыдумывал, что куда там американцам! Дешевле и круче. Такие заморочки, обхохочешься.

— Ладно, потом расскажешь.

Сан Саныч взял нож, подошел к стене, облицованной белой кафельной плиткой в четыре ряда, пошевелил губами, вспоминая, где у него тайник. Затем постучал черенком ножа по стене. Все плитки отзывались одним и тем же звуком.

— Видал, как я устроил? Даже если будешь простукивать, то никогда не догадаешься.

Затем подцепил одну из них острием ножа, сунув его в паз, и выдвинул, как ящик письменного стола.

— А что у тебя внутри лежит?

— Внутри? — старик улыбнулся и вытащил картонную коробку из-под детского пластилина. — А здесь у меня, Серега, как ты думаешь, что?

— Ну, наверное, не деньги, не стал бы ты их так хранить.

— Конечно, не деньги, на кой они мне нужны, старику!

Важенков дрожащими пальцами, явно волнуясь, открыл коробку. В ней лежала какая-то тряпица, сложенная в несколько слоев. Старик ее развернул.

— Конечно не деньги, на кой они мне нужны! Если я не знаю, когда помру. Настоящие… Вот, видишь, что здесь?

Дорогин ахнул:

— Ну, Сан Саныч, чего же это я раньше их никогда не видел?

— Да случая не было, и не люблю я красоваться, выряжаться, как павлин, ходить по улице да бряцать наградами. "

А награды были стоящие, все военные, ни одной юбилейной.

— Вот эту за Берлин получил, вот этот под Москвой, а вот этот орден, — старик погладил пальцами орден Боевого Красного Знамени, — под Курском дали. Дорогого эта железка стоит, тогда всю мою батарею, гады, накрыли, я один атаку отбивал. Представляешь, как танки шли! Ни в каком кино такого и близко не увидишь, ползли, как жабы. Страшные, серые, я их вот так видел. И не в оптику, Серега, а наводил прямо по стволу и бил прямой наводкой. А потом из автомата косил танкистов. А потом… ничего не помню, потом вот, — старик приложил ладонь к раненой шее, — думал, голову оторвало, ан нет, живой остался. Я вообще живучий. Орден уже в госпитале дали, все думали посмертно, а видишь, как оно получилось. Даже похоронку отправили, а я жив.

— Да, Сан Саныч, тебе и позавидуешь и не позавидуешь.

— Ай, ладно, что про это вспоминать, прошлое ворошить! Клади сюда свою кассету, пусть с моими железками лежит.

Сергей почувствовал, что есть в этом что-то кощунственное, положить мерзкую кассету к боевым наградам, заработанным кровью, но он сдержался, ничего не сказал. Лишь заскрежетал зубами.

— В общем, смотри, вторая плитка с краю, третья сверху. Найдешь, если что.

— Да ну, Сан Саныч, брось ты!

На столе уже стояла большая керамическая миска, полная капусты, в которой поблескивали крупные рубиновые ягоды.

— Хороша капуста!

— Ты попробуй, удалась в этом году, как никогда.

Капуста удачная попалась.

— Ладно тебе, Сан Саныч, ты из любой объедение сделаешь, — и Сергей взял пальцами из миски капусту, положил в рот и принялся смачно жевать. Капуста похрустывала, была пронзительно-холодная и нестерпимо вкусная.

— Ну, Сан Саныч, колдун ты, что ли? Ни у кого такой не ел.

— Сейчас картошечка будет готова, — старик взглянул на кастрюлю, подошел к плите, поднял крышку, ткнул острием ножа в золотистую крупную картофелину, та тут же развалилась пополам от одного прикосновения. — Картошка у меня в этом году тоже стоящая. Помнишь, как-то в Беларуси, под Могилевом, кино снимали?

— Ну помню, ты что-то рассказывал.

— Так я там подружился с одним председателем колхоза. Он мне иногда мешок-два подбрасывает, когда его машины картошку в Москву привозят.

— Хорошо тебе…

Старик сцедил картошку, перевалил ее в большую миску, посыпал сверху солью, бросил на картошку кусок масла.

— А сейчас последнее, — Сан Саныч подошел к старому, видавшему виду холодильнику обтекаемых форм, открыл дверцу и поставил на стол бутылку водки. — Тут у меня еще колбаска есть, словно чувствовал, дорогой человек придет.

— Так я же за рулем, Сан Саныч.

— Да ну тебя к черту, вечно ты за рулем!

— Хотя ладно, — Сергей махнул рукой, — как-нибудь доберусь.

Не выпить со стариком он не мог, да и грех было есть такую капусту без водки. Они устроились за столом на кухне, а в комнате работал телевизор.

— Кстати, — сказал Сан Саныч, накалывая на вилку золотистую картофелину и кладя ее себе в тарелку, — дым мой понадобился тебе?

— Что-что? — переспросил Сергей, жуя капусту. — Погоди, Сан Саныч, потом поговорим, дай наесться вволю. Видишь, не могу оторваться!

— Ешь, ешь…

Это было для старика бальзамом на раны. Он смотрел, как Дорогин уплетает за обе щеки, чувствовал себя при этом счастливым, словно помолодел лет на пятьдесят и впереди у него была хорошая светлая жизнь.

Наконец Сергей положил вилку на край тарелки.

— Дым, Сан Саныч, что надо! Пригодился.

— Я знал, что не подведет. Вообще раньше, я тебе скажу, Серега, все делали лучше. И порох был лучше, и дым гуще.

— Ты еще скажешь, что капуста была раньше лучше.

— И капуста раньше была лучше, без нитратов, и картошка лучше. Раньше, как сваришь картошку, запах стоит на весь дом. А сейчас?

Сергей потянул носом, аромат картошки не выветривался.

— Это потому, что картошка не местная, хорошая.

Тем более у них в Беларуси сейчас никаких удобрений не сыплют, бедно живут, одна органика.

— А откуда органику берут?

— Как откуда — из-под скотины. Вот картошка поэтому и вкусная.

— Ты бы, Сан Саныч, как-нибудь надел свои ордена и медали на День Победы, а я бы тебя сфотографировал.

— Не хочу я их надевать. А как помру, так их на похоронах на красных подушечках понесут.

— Сан Саныч, похороны, подушечки." Брось ты все это, давай еще по рюмке. Награды же в твоем тайнике никто не найдет.

— А ты что думаешь, я зря его тебе показал? Вот ты и понесешь, а потом себе забери.

Сергей не нашелся что сказать, но понял, что старик прав и сделал он все это с умыслом. Значит, и кассета правильно легла.

— Чем ты вообще занимаешься, Серега? — спросил Сан Саныч.

— Да вот, — признался Дорогин, — хочу кое-каких гадов проучить. Больно они мне насолили.

— Тех, что ли? — не стал уточнять старый пиротехник.

— Да, тех, — признался Сергей.

— Оно, может, и правильно. На хрен такой падали землю топтать, еще кому-нибудь горе принесут. Но ты себя береги.

— Стараюсь, — сказал Сергей. — Расслабил ты меня, Сан Саныч, делать уже ничего не хочется, а работы выше крыши.

Сергей выбрался из-за стола, вошел в комнату, где работал телевизор.

— Вот кресло, бери кассеты, смотри, получай удовольствие, вспоминай, как работал.

— Да уж насмотрюсь, — обрадованно произнес старик. — Я на экран смотрю, а вижу все, что за кадром происходило, — вся моя жизнь. Ты только не пропадай, Серега, не забывай меня. Капусты у меня, между прочим, еще целая бочка. А кстати… — и Сан Саныч замахал руками, — посиди-ка здесь, — и он вышел на балкон, даже не накинув на плечи меховую жилетку. А вернулся оттуда с трехлитровой банкой, плотно набитой капустой. — Вот тебе мой подарок. Конечно, не сравнится с твоим по цене, но по качеству не хуже «Sony» будет.

— Супер, — сказал Сергей, с благодарностью принимая тяжелую трехлитровую банку.

— В тепле не держи, сразу в холодильник поставь, чтобы мягкой не стала.

Где Дорогин остановился, где его жилище, Сан Саныч специально не спрашивал. Захочет Сергей, сам расскажет, а не рассказывает, значит, так надо.

— Знаешь, Сан Саныч, до холодильника, думаю, дело не дойдет. Как только приеду, я ее сразу съем и хороших людей угощу.

— Съешь эту, я тебе еще банку устрою, так что хоть повод заехать ко мне будет.

— Я к тебе, Сан Саныч, обязательно до Нового года еще наведаюсь.

Они пожали друг другу руки так, словно бы прощались до вечера, и расстались. Сергей хоть и выпил две рюмки водки, но чувствовал себя абсолютно трезвым. Погода стояла и впрямь волшебная. Хмеля в голове не было, Сергей спокойно сел за руль «опель-кадета».

А через час в прокуратуру города Москвы вошел мужчина и оставил видеокассету, заклеенную в плотный белый пакет. На конверте печатными буквами было написано: «Прокурору Москвы». Милиционер, дежуривший у входа, поинтересовался, опасаясь, что в конверте может быть взрывное устройство, его содержимым. Конверт пришлось вскрыть и показать безобидную видеокассету.

— Да, я передам, — кивнул милиционер.

На следующее